Annotation

Книга известного советского писателя В. Тевекеляна посвящена «рыцарям революции — чекистам».

Главный герой романа — Иван Силин, чекист, воспитанный на славных традициях Ф. Э. Дзержинского. Судьба ставит перед ним нелёгкие жизненные испытания, из которых он выходит победителем благодаря своей верности идеям коммунизма, несгибаемой честности, высокой принципиальности.

- В.Тевекелян. Гранит не плавится

- Семья

- Детство кончилось

- По стопам отца

- Боевое задание

- Радости и беды

- Поворот судьбы

- Пришла любовь

- Снова Чека

- Учёба

- Важное задание

- Опять в пути

- В приморском городе

- Дело с картинами

- Все средства хороши…

- Человек ищет счастье

- Жизнь идёт…

- Испытание

- Враги не дремлют

- Родной человек

- Крушение

- Война

- Снова в строю

- notes

- 1

- 2

В.Тевекелян. Гранит не плавится

Варткес Арутюнович Тевекелян

Гранит не плавится

Из записок чекиста

Роман

Посвящается

рыцарям революции —

чекистам

Семья

Так уж повелось начинать воспоминания с рассказа о своей семье. Не буду исключением и я, тем более что моя семья была не совсем обычной.

Я рос единственным сыном и очень горевал, что нет у меня ни братьев, ни сестёр. Родители мои были людьми несхожими — не только по характеру, но и по образованию, по воспитанию.

Мать, Виргиния Михайловна, в совершенстве владела французским языком, хорошо играла на пианино, немного пела. Окончив гимназию в родном городе, Ростове-на-Дону, она поступила на историко-филологический факультет Петербургского университета. По окончании его вернулась домой, работала учительницей в железнодорожной школе. Позже в этой школе учился и я.

Все дети думают, что их мать — самая лучшая, самая красивая на свете. Но, честное слово, моя и вправду была очень красивой, очень хорошей. Высокая, стройная. Кожа белая-белая, на щеках нежный румянец. Чёрные блестящие волосы всегда гладко причёсаны, разделены ровным пробором. Нос маленький, с еле заметной горбинкой. Губы свежие, яркие. А большие карие глаза, в тени длинных, загнутых, как у детей, ресниц, светились ясным, спокойным светом.

Одевалась она строго, со вкусом: дома носила тщательно отглаженные ситцевые платьица, в школу ходила в чёрном костюме, в белой блузке со стоячим кружевным воротничком.

Мамины доброта и отзывчивость граничили порою с сентиментальностью. Она часто была грустна, задумчива, могла плакать без всяких причин. Сколько мне помнится, я никогда не видел её оживлённой, смеющейся.

Мой отец, Егор Васильевич, паровозный машинист, не имел, казалось, с мамой ничего общего. Живой, весёлый, первый городошник в нашем посёлке, с постоянной доброй улыбкой на лице, он так смотрел на мир голубыми, глубоко посаженными глазами, словно хотел сказать: «До чего же, братцы, хорошо жить на свете!» Я любил, когда он, вернувшись из очередной поездки, грязный, измазанный машинным маслом, весь в угольной пыли, умывался летом во дворе, а зимой на кухне. Он кряхтел, охал и ахал, приговаривая: «Хорошо, ох хорошо!» Поливая воду на почерневшую от загара шею, я с восторгом глядел, как под кожей перекатывались его крепкие мускулы.

Надев чистую сорочку и расчесав мягкие, цвета спелой пшеницы волосы, он первым делом выпивал большую кружку домашнего кваса. Потом садился за стол и в ожидании обеда беседовал со мной.

— Ну-с, кавалер, — спрашивал он, — рассказывай, как вы тут жили без меня?

Его возвращение домой всегда было для меня праздником. Всей душой тянулся я к нему, и временами мне даже казалось, что люблю его больше, чем маму, хотя я и стыдился признаться себе в этом.

Наблюдая за родителями, иногда я невольно замечал отчуждение, несогласие между ними.

Внешне, казалось, всё обстояло благополучно. Мама, зная вкусы отца, готовила к его приезду щи или жирный украинский борщ с салом, кашу, жареное мясо с картошкой. Ставила на стол графинчик с водкой, хотя пил отец редко и мало — только когда у нас бывали гости, его товарищи из железнодорожных мастерских.

И отец всегда был очень ласков с мамой, внимателен к ней. Но их отчуждение, их несогласие порою вдруг прорывалось.

В те дни, когда отец бывал дома, он заставлял меня заниматься гимнастикой, поднимать гири.

— Смелей, смелей, — нередко приговаривал он, — развивай мускулы, — рабочему человеку нужна сила. Нам больше нечего продавать!..

— Иван не будет рабочим, — немедленно возразила мать, услышав однажды эти его слова.

— Это ещё как сказать!.. Нашему брату другие пути-дороги заказаны, — ответил отец.

Мама молча вышла в соседнюю комнату, — не хотела, чтобы мы видели, что она плачет…

Как-то отец обратился ко мне, когда мы были с ним вдвоём:

— Ты, брат, без меня не балуйся, маму не обижай! Ей, бедняжке, и так несладко живётся. Понимаешь?

— Папа, а где мамина родня? Почему они к нам не ходят? — ответил я вопросом на вопрос.

Отец нахмурил брови, помолчал.

— Это длинная история, сынок!.. Вырастешь, узнаешь, — наконец ответил он.

Я знал, что у мамы есть родители, братья и сестра. Кто они, где живут, почему не бывают у нас? Этого я не знал. На эту тему в нашем доме никогда не разговаривали…

Мы долго молчали, потом я опять спросил:

— Зачем мама учит меня французскому, музыке? На что мне это? Ты ведь не учился!..

— Мне многому хотелось научиться, да не пришлось вот… Ничего, ты старайся, пригодится. Не вечно мы будем так жить. Настанет и наш черёд, — тогда, брат, задрожит земля и всё будет по-иному!

В ту пору я был ещё слишком мал, чтобы понимать смысл отцовских слов…

Не любила мама, когда отец ходил на рыбалку и особенно когда он брал меня с собой, — считала это занятие опасным и грубым. Она сердилась, если по вечерам он сидел на лавочке у соседей, пел с ними песни. И вообще не одобряла многие папины поступки, хотя он слыл в посёлке умным человеком и все уважали его. Я часто замечал, что мама, стоя у окна, хмурилась, глядя, как папа играл в городки, как он, сбивая трудные фигуры, громко торжествовал: «Знай наших! В городки играть — не люльку сосать!» Особенно тяготило её, когда у нас собирались папины товарищи из мастерских. В такие вечера она запиралась на кухне и сидела там, пока не уходили гости. Папа же, наоборот, в такие дни бывал оживлённым, весёлым. В ожидании прихода гостей сам накрывал на стол, расставлял рюмки, ставил водку. Гости почти не пили. Слесарь, дядя Саша, приносил с собой баян, но ничего не играл на нём.

Когда я немного подрос, отец, улучив минуту, по секрету от мамы шептал:

— Поищи-ка своего дружка Костю и вдвоём покараульте на улице, пока у нас гости… Если кого заметите — ну там городового или просто незнакомого человека, — дайте знать! — И он с таинственным видом прикладывал палец к губам.

Я рос крепким, здоровым, жизнерадостным пареньком. Любил семью, любил свой дом.

В нашем доме, выстроенном отцом из необожжённого кирпича, побелённом известью, было две комнаты, кухня, передняя, — он ничем не отличался от других домов железнодорожного посёлка на окраине Ростова-на-Дону, где жили машинисты, путевые обходчики, стрелочники, весовщики и рабочие мастерских.

Большая комната с низким потолком называлась столовой. В ней в углу, за ситцевой ширмой, стояли моя кровать и маленький столик, где я готовил уроки.

Посреди комнаты стол, покрытый скатертью, над ним керосиновая лампа-«молния». У стен несколько стульев, диван, над которым громко тикали часы-ходики с тяжёлыми гирями на цепочках. Возле дверей, ведущих в спальню родителей, красовалось единственное во всём посёлке пианино — самая большая ценность в нашем доме. В спальне стояли никелированная кровать, кушетка, комод, круглый столик с зеркалом. На окнах белые, подкрахмаленные занавески. Между окнами этажерка с книгами.

Отравляли мне жизнь зубрёжка французских глаголов и бесконечное повторение одних и тех же гамм. Мне это до того надоело, что временами хотелось удрать из дома. Но мама была неумолима и ни на шаг не отступала от составленного ею расписания: один час — французский язык, два часа — музыка, ещё час — родная речь и математика. И только тогда мне разрешалось идти гулять. Потом мама надумала говорить со мной по-французски. На мои вопросы по-русски она не отвечала, и я был вынужден с грехом пополам подбирать французские слова, чтобы попросить её о чём-нибудь. Если мне удавалось построить удачное предложение, мама приходила в восторг:

— У тебя, мой мальчик, ярко выраженные способности к языкам и абсолютный слух! Ты должен серьёзно работать над собой!

Были ли у меня способности к языкам и абсолютный слух или это только казалось любящей матери — не знаю. Могу сказать одно: языки давались мне легко, а музыку я очень любил и без труда подбирал песенки, услышанные на улице. Но мама запрещала мне играть по слуху.

Мамина строгость проявлялась и в другом: она не разрешала мне дружить с поселковыми ребятами, даже когда я начал ходить в школу. «Чему ты у них научишься?» — спрашивала она каждый раз, когда разговор касался этой темы. Учительница, она совершенно не понимала, что её сын не может расти в одиночестве — без друзей, без товарищей.

А товарищи у меня были. Особенно я дружил с Костей по прозвищу «Волчок».

Оборванный, взлохмаченный, драчун и задира, он учился со мной в одном классе. Потом бросил школу и без дела слонялся по посёлку. Был он сиротой, жил у тётки. В школе я с ним не дружил, — наша дружба завязалась позже и при довольно забавных обстоятельствах.

Однажды вечером я сидел дома один. Отец уехал в очередной рейс, мама занималась в школе с хоровым кружком — разучивала новые песни к рождеству. Подогрев ужин, я поел и улёгся на диван с книгой в руках.

Вдруг дверь распахнулась — на пороге стоял, босой, мокрый от моросившего весь день дождя Костя Волчок.

— Ты один? — спросил он, встряхиваясь, как собачонка.

— Один!.. Заходи, — сказал я, радуясь его приходу. Мне было скучно: из-за дождя никто из знакомых ребят на улицу не показывался.

— Ничего живёте, чисто! — проговорил он, осматриваясь по сторонам. Осмелев, он заглянул даже в спальню. — Ух ты, сколько книг!.. Ты их все прочитал?

— Конечно, — с гордостью ответил я, хотя далеко не все книги, стоявшие на этажерке, были прочитаны мною.

— А мне дашь? Только с картинками.

Я взял с этажерки «Робинзона Крузо», обернул в бумагу и протянул Косте.

— Только уговор: книгу не пачкать и вернуть вовремя! — строго сказал я.

— Ладно уж. — Волчок сел на краешек дивана и принялся рассматривать картинки. — Здорово! — то и дело восклицал он.

Потом, положив книгу на диван, он как-то странно поглядел на меня.

— Вань, правду говорят, что ты армянен?

— Чудак!.. Ты же знаешь моего отца.

— Говорят, мамка твоя армяненка… И ещё — фармазонка!

— Фармазонка?! — Я не понимал этого слова, но оно показалось мне очень обидным. Сжав кулаки, я подскочил к нему: — Я покажу тебе фармазонку!..

Он медленно поднялся с дивана.

— Тебе что, драться охота?

— За такие слова я тебе морду набью!

— Ещё посмотрим, кто кому набьёт!..

Я наступил ему на ногу и со всего размаху ударил его головой в подбородок, — этому приёму научил меня отец. Волчок, лязгнув зубами, растянулся на полу. Я навалился на него, стал колотить куда попало.

— Вот тебе фармазонка, вот тебе!..

— Пусти, бешеный, пусти, тебе говорят! — вопил он.

Вдруг над нами послышался мамин голос:

— Это что такое?!

Я поднялся, с трудом переводя дыхание, красный и такой же взлохмаченный, как Волчок.

— Почему вы дрались? И почему этот мальчик у нас? — строго спросила мама.

— Сам пришёл, я его не приглашал… Книгу попросил. Потом стал говорить о тебе нехорошие слова…

— Какие слова?

— Что ты армянка и… и фармазонка.

К моему удивлению, мама на это нисколько не рассердилась.

— Я действительно армянка, и в этом нет ничего плохого, — спокойно сказала она и обратилась к Волчку: — А ты знаешь, что такое фармазон?

— Знаю, это те, которые в бога не верят, — бойко ответил он.

— В старину «фармазонами» называли вольнодумцев, — сказала мама и, вздохнув, добавила: — Но ко мне это не подходит…

Волчок схватил книгу и молча направился к выходу. Мама остановила его:

— Погоди, Костя! Скажи, пожалуйста, почему ты перестал ходить в школу?

— Потому что… потому что… — Он зло посмотрел на маму и выпалил одним духом: — Потому что обувки нет и на книжки денег нет и взять неоткуда!

— Понимаю, — грустно сказала мама и провела рукой по его всклокоченным волосам. — Ты сегодня ел что-нибудь?

— Утром хлеба поел… Тётка Оксана дала, — я ей воды натаскал…

— Подожди. — Мама пошла на кухню и принесла большой ломоть белого хлеба с куском сала. — На, поешь!

Костя, даже не поблагодарив, жадно стал уплетать хлеб.

— Надеюсь, вы больше не будете драться? — спросила мама.

Мы с Костей промолчали.

Уже стоя у дверей, Волчок кивнул головой в мою сторону и сказал:

— А он ничего… молодец! Здорово умеет драться! — Это была высшая похвала.

— Бедный мальчуган! — вздохнула мама, когда Волчок ушёл.

— Да, бедный!.. Я ему ещё покажу! — сказал я не совсем уверенно.

— Что ему показывать, он и так несчастный!.. Тёмные, невежественные люди болтают всякий вздор, а он повторяет. — Мама прижала мою голову к своей груди. — Как я хочу, дорогой, чтобы ты стал настоящим человеком!.. — В глазах у неё блеснули слёзы.

Мама не стала проверять тетради, как делала обычно в эти часы, а села за пианино. Её длинные, тонкие пальцы коснулись клавиш. Я очень любил, когда она играла. А в тот вечер она играла долго и, как мне казалось, особенно хорошо…

Спустя два дня, когда я шёл в школу, меня догнал Костя Волчок.

— Иван, ты что… злишься? — спросил он, шагая рядом.

Я молчал.

— Вот те святой крест, не хотел я её обидеть! — Волчок перекрестился. — Она у тебя хорошая, добрая!.. Много ты понимаешь… Хлебом меня не купишь! Непродажный я, а к голоду привычный!.. Раз говорю — хорошая, значит, и есть хорошая!

— Ладно уж, — примирительно сказал я, понимая, что Волчок говорит искренне. — Я и сам знаю, какая у меня мама!

Некоторое время мы шли молча.

Волчок опять заговорил, на этот раз о другом!

— А в той книге здорово написано! Вот если бы нам с тобой да на такой остров!.. Как ты думаешь, есть ещё такие острова?

— Сколько хочешь. Даже в притоках Дона есть пустынные острова — там одни птицы гнездятся.

— Это ерунда, близко очень! — Волчок задумался. — Хочешь, сорвёмся отсюда и станем искать необитаемый остров, настоящий? Я уже приготовил топор, пилу. Если бы ещё ружьё!..

— Чудак! Кто же добровольно поедет на необитаемый остров? Робинзон ведь попал туда не по своей охоте.

— Мало что… Я всё равно убегу отсюда, подожду до весны и убегу.

Волчок расстался со мной недалеко от школы. Сунув руки в карманы рваных штанов и насвистывая, он зашагал в сторону посёлка.

Обида была забыта. Но окрепла наша дружба после одной драки, в которой Волчок заступился за меня. С некоторых пор ребята стали дразнить меня «артистом». «Артистами» у нас в школе называли всех, кто любил прихвастнуть, кто важничал, «задавался». Началось это со школьного вечера, на котором я сыграл ноктюрн Шопена. Было это, кажется, в третьем или четвёртом классе. Когда учителя и ребята начали мне хлопать, я сделал несколько шагов вперёд и поклонился, — так учила меня мама. Кто-то из зала крикнул: «Ну прямо артист!»

И это слово будто прилипло ко мне. На следующий день, где бы я ни появился — на улице, в школе, вслед раздавались крики: «Артист, артист идёт!»

Возможно, некоторую роль в этом сыграл и мой костюм. Мама наряжала меня, словно барчука. Она купила мне длинные брюки, зелёную бархатную куртку да ещё повязывала мне на шею дурацкий бант. Никто из ребят в нашем посёлке так не одевался.

И вот однажды, когда я шёл из школы домой, за мной увязалось трое ребят. Они шли и орали во всё горло: «Артист, артист!»

Я старался не обращать на них внимания. Вскоре им надоело кричать, они догнали меня, окружили.

— А ну-ка, поклонись нам скорей, как артисты кланяются! — сказал один из них, длиннорукий веснушчатый парень.

Я беспомощно озирался по сторонам. Драка с тремя верзилами ничего хорошего мне не сулила…

— Ребята, гляньте-ка, у него на шее тряпка! Точь-в-точь как у клоуна в цирке! — с этими словами веснушчатый вцепился в мой бант.

Уже не думая о том, что будет, я изо всей силы ударил его кулаком в скулу. Они словно этого и ждали. Все трое, будто по команде, набросились на меня. Я отбивался, но силы были неравные. Я отступал, из носа текла кровь.

И тут вдруг раздался голос Волчка:

— Эй, вы! Не трожьте его!..

Костя вихрем налетел на моих противников. Они кинулись врассыпную.

Я протянул Волчку руку:

— Спасибо…

— Трусы подлые — втроём на одного! — пробормотал он, смущённый моей благодарностью.

Умывшись у колонки, я направился домой. Дома снял бархатную куртку, развязал проклятый бант и, швырнув всё это на пол, крикнул сквозь слёзы:

— Не буду больше носить этот шутовской наряд!

Мама встревоженно смотрела на меня.

— Что случилось?

— Все смеются, дразнят! Артистом называют…

— Ты бы, Груня, и в самом деле одевала его попроще, — мягко сказал отец.

После обеда, когда мама мыла на кухне посуду, он подсел ко мне, обнял за плечи, спросил:

— Ну, выкладывай, что произошло?

Я рассказал о драке и о том, как Костя Волчок выручил меня.

Отец слушал внимательно, потом усмехнулся:

— А ты без драки хотел прожить? Так не бывает, — одни тебя бьют, других ты бьёшь… Жаль только, что нашему брату достаётся больше, — так уж пока устроен мир… А Костя твой, видать, хороший парень, ты отплати ему тем же. Без хороших друзей трудно жить на свете!..

С того дня и началась наша дружба с Костей.

…Вот так мы и жили, пока не грянула война четырнадцатого года.

Я помню этот день. Помню, как шумел город, словно в праздник. Всюду вывешивали трёхцветные флаги. Толпы людей ходили по улицам, несли знамёна, иконы, пели «Боже, царя храни». На площадях до поздней ночи гремели духовые оркестры.

Отец пришёл домой взволнованный. Сел за стол и, подперев голову руками, долго о чём-то думал. Мама молча наблюдала за ним, потом спросила:

— Не понимаю, Егор, почему ты так волнуешься? Ты служишь на железной дороге и мобилизации не подлежишь…

Отец сердито посмотрел на неё.

— Глупости говоришь!.. Разве дело во мне одном? Сколько народу погибнет, сколько детей осиротеет! Ты подумала об этом? И во имя чего? Ну нет, на этот раз не выйдет. — Он стукнул кулаком по столу. — Кашу-то они заварят, а кто будет расхлёбывать, неизвестно!..

— Опять слова, слова…

— Ничего, дай срок, и наши слова превратятся в дело, да ещё какое!

— Не в первый раз я это слышу… Помнишь, о чём мечтали мы с тобой в Петербурге? И что получилось? Боже ты мой!.. Сколько людей погибло! И всё, всё осталось по-прежнему…

— Если рассуждать по-твоему, остаётся одно — завернуться в тулуп и залезть на печку! Тогда действительно ничего не изменится!..

Первый раз в жизни я был свидетелем ссоры между родителями. Забившись в угол, я сидел тихо, не шевелясь. О чём говорил отец, я не понимал, но был твёрдо убеждён, что в чём-то очень важном он прав…

Как и предсказала мама, отца в армию не взяли. Его отправили куда-то на запад перевозить войска и боеприпасы.

Оттуда он не вернулся…

Словно чёрная тень легла на нашу жизнь, на наш дом.

Получив известие о гибели отца, мама целую неделю плакала, таясь от меня. Она стала ещё печальней, ещё ласковее со мной. А я… О своих переживаниях рассказывать не стану. Я любил отца всем сердцем. При одной мысли, что не стало моего папы, этого сильного, весёлого человека, я готов был кричать, биться головой об стену… С этого дня мне стали ненавистны все люди в форменной одежде — офицеры, жандармы, чиновники, пославшие моего отца на смерть.

Без отцовского заработка нам жилось нелегко. К тому же всё дорожало с каждым днём, а жалованья не прибавляли. Мама с трудом сводила концы с концами. Молоко, мясо и белый хлеб исчезли с нашего стола. О новой одежде нечего было и думать. По ночам мама штопала свои старые платья, чтобы иметь «приличный вид, подобающий учительнице», говорила она. Из отцовских вещей перекраивала мне бельё, брюки, куртки. Мечты о консерватории и университете для её единственного сына рухнули, осталась тяжёлая, каждодневная борьба за насущный хлеб, который доставался нам с превеликим трудом.

Костя Волчок никуда, разумеется, не убежал из посёлка. В начале войны он поступил в мастерские — работал смазчиком. Он ушёл от своей тётки, поселился на чердаке у одной солдатки. Волчок менялся на глазах: в нём появилась какая-то степенность. Он любил теперь сказать в разговоре: «Мы, рабочие». А однажды спросил меня:

— А ты знаешь, что означает слово «пролетарий»?

— Ну… это те же рабочие, — неуверенно ответил я.

— Вот видишь, — хоть ты школу кончаешь и много книг прочитал, а ни черта не знаешь! Пролетарии — это те, у которых нет ничего, кроме своих цепей!

— Каких ещё цепей?

— Которыми пролетариев буржуи опутали. Есть ещё такие слова: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» Вот когда они соединятся, тогда буржуям крышка!

Я завидовал Косте и мечтал тоже поступить в железнодорожные мастерские. Но мама и слышать об этом не хотела. Она уговаривала меня не бросать школу, надеясь, что война скоро закончится и всё переменится к лучшему. Хотя, честно-то говоря, у нас не было никаких оснований ждать лучшего. Ей просто трудно было примириться с мыслью, что я стану простым рабочим…

Нужно было решить: или разрушить мамины честолюбивые мечты и пойти работать в мастерские, или потерпеть ещё год и окончить школу. Не желая её огорчать, я выбрал второй путь и начал усердно заниматься.

Детство кончилось

Под Новый год произошло событие, чуть не изменившее всю мою жизнь.

В один из зимних вечеров мы с мамой, напялив на себя всё, что могли, чтобы согреться, сидели за столом. Я готовил уроки, мама проверяла тетради. В комнате было очень холодно — печку топили редко. Мигал тусклый огонёк коптилки — лампу-«молнию» давно не зажигали, она съедала слишком много керосина.

На улице, обычно пустынной в этот час, послышался стук копыт. Я подошёл к окну. Мимо нашего дома проехал экипаж с зажжёнными фонарями — явление редкое в нашем посёлке.

Карета остановилась. Из неё выглянул человек в шляпе и о чём-то спросил проходившую мимо женщину в платке. Она указала рукой на наш дом. Карета развернулась и подкатила к нашим дверям.

— Мама, к нам кто-то приехал! В экипаже! — крикнул я, не отрываясь от окна.

Она встала, подошла ко мне. Вдруг побледнела и, схватившись рукою за грудь, опустилась на диван.

— Что с тобой, мамочка?

— Это… Это мой старший брат, — еле слышно прошептала она дрожащими губами. — Дай мне воды…

Не успел я подать ей воды, как постучали в дверь. Вошёл плотный, богато одетый господин средних лет. Он снял шляпу и, протянув к маме руки, несколько театрально воскликнул:

— Виргиния, неужели ты не узнаёшь меня?

— Гриша, дорогой! — мама бросилась к нему и, рыдая, обняла его.

— Успокойся, успокойся же! — Он бережно усадил маму на диван и, не снимая дорогого пальто, сел рядом. — С большим трудом нашли ваш дом, — улицы не освещаются, нумерации нет! Долго блуждали, — говорил он, вытирая смуглое, красивое лицо белоснежным платком. Взглянув в мою сторону, улыбнулся. — А это, должно быть, Иван! Смотрите, какой большой! Ну-с, здравствуй, давай познакомимся. Я твой дядя, дядя Гриша, — и протянул мне руку.

Мамины плечи всё ещё вздрагивали от сдерживаемых рыданий. Отпив несколько глотков воды, она спросила:

— Как вы живёте, Гриша, как мама, Сусанна?

— Все живы, здоровы! Мама ещё больше пополнела, — врачи объясняют это нарушением обмена веществ… О, у нас теперь большие дела! Взяли подряд — поставляем армии фураж… Сусанна выходит замуж.

— За кого?

— За сына Мелкумовых — Грачика. Ты ведь знала их. Помнишь, на Дворянской улице они держали большой магазин готового платья. Старик разбогател, построил новый трёхэтажный дом. Не дом — дворец! Обставил роскошно, мебель из Петербурга выписал. Грачик единственный сын, всё ему достанется. Да и сам он ловкач, большие деньги делает!..

По-видимому, ни богатство Мелкумовых, ни способности будущего мужа Сусанны, о чём с нескрываемым восхищением говорил дядя, не произвели на маму большого впечатления. Я видел, как тень досады пробежала по её лицу и она поспешила переменить тему разговора.

— Колю я, наверно, и не узнала бы…

— Ещё бы! Он адвокат, открыл собственную контору, даже бороду для солидности отпустил! Выступает в крупных процессах, мелочью не занимается. Его последнюю речь в газетах напечатали, — разве ты не читала?

— Нет, я газет почти не читаю… Что толку узнавать, как люди убивают друг друга?..

— Ну, это ты неправильно рассуждаешь! Конечно, война без жертв не обходится, но на этот раз они оправданы. Уверяю тебя, когда мы победим кайзера, наступит совсем другая жизнь… Кстати, почему ты не ответила на моё письмо? Как только мы узнали о гибели твоего мужа, я тут же написал тебе.

Мама молчала.

— Всё твоя гордость, Виргиния!.. А ведь я приехал по настоянию отца. Он хочет, чтобы ты переехала к нам. Левый флигель свободен, — там вам будет удобно…

— На положении бедных родственников?

— Как тебе не стыдно!.. Разве мы чужие? Всё, что имеем мы, принадлежит и тебе!..

— Не надо, Гриша!.. Разве я могу забыть, как отец выгнал меня из дому?

— Ты же знаешь, Виргиния, у старика крутой характер… Будь великодушна и прости его, как он прощает тебя.

— Я перед ним ни в чём не провинилась, — тихо ответила мама и после короткого раздумья добавила: — Переехать к вам я не могу, — не позволяет память Егора… За нас не беспокойтесь. Я работаю, и мы с Иваном как-нибудь проживём…

— А ты подумала о том, какие перспективы ожидают твоего сына? Уж не думаешь ли ты дать ему хорошее образование и вывести в люди на свои учительские гроши?

Мама ничего не ответила. Дядя Гриша нащупал её слабое место.

— Знаешь, Виргиния, как мы сделаем, — снова начал он после короткого раздумья. — На Новый год привези Ивана к нам на ёлку. Увидишь всех — маму, папу, Колю, Сусанну. И я уверен, сердце твоё смягчится, — тогда и решишь. Зов крови — великая сила, он проснётся в тебе!..

— Хорошо, я подумаю, — сказала мама, и на этом разговор окончился.

Дядя встал. Прощаясь со мной, он потрепал меня по щеке и сказал, что Дед Мороз и меня не забудет: обязательно принесёт подарок.

Я молчал, опустив голову, не глядя на него. Я успел его возненавидеть за то, что он хвастался и. мучил мою маму.

— А ты, кажется, с характером! — сухо проговорил он и, поцеловав маму, ушёл, оставив после себя резкий запах духов.

Мама, кутаясь в старенький пуховый платок, молча сидела на диване. Мне хотелось задать множество вопросов, но, видя, что маме и без того нелегко, я не стал беспокоить её…

В канун Нового года у нас с мамой было много разговоров о предстоящей поездке к её родителям. Она колебалась, мучилась, не зная, на что решиться. Мне совсем не хотелось присутствовать на этой ёлке в качестве «бедного родственника» — эти мамины слова я хорошо запомнил, — и я отговаривал маму, приводя разные доводы: мне они, мол, чужие, я буду чувствовать себя неловко. Уж лучше пойти на школьную ёлку!..

Мама долго раздумывала, вздыхала, перекладывала на столе ученические тетради и наконец сказала:

— Ты думаешь, мне легко? Прошло семнадцать лет, как я не была у них! А повидать их всё же хочется… Если бы ты знал, как я одинока!..

В этих словах была такая тоска, и мне так стало жалко маму, что больше я не отговаривал её.

Начались приготовления. Мама вытащила из комода мою одежду. Ничего лучшего, чем штаны, перешитые из папиных старых брюк, и бархатная куртка, не нашлось. Куртка на локтях потёрлась, рукава стали короткими.

— Она же совсем старая! — сказал я, разглядывая ненавистную куртку.

— Ничего, Ванечка, я её подштопаю, хорошенько почищу! — И, чтобы утешить меня, добавила: — Есть такая поговорка: по одёжке встречают, по уму провожают. Ты сыграешь им что-нибудь — фортепьянный концерт Грига или отрывок из «Шахразады» Римского-Корсакова…

Наконец настал этот памятный для меня день, вернее, вечер. Мама надела свой чёрный костюм. Белая блузка с чёрным бантиком сегодня особенно шла к её бледному, строгому лицу. За последнее время она заметно сдала, возле глаз появились морщинки, в волосах серебрились белые нити. Но для меня она по-прежнему была самой красивой на свете.

К дому подъехал экипаж, присланный дядей Гришей за нами.

Оглядев меня ещё раз, мама сказала:

— Пора, Ванечка. Пошли!

Ни разу в жизни я ещё не ездил в экипаже, мягко покачивающемся на рессорах. Я и оглянуться не успел, как мы пересекли весь Ростов и очутились в примыкающей к нему Нахичевани.

— Вот и приехали! — сказала мама, когда экипаж остановился у ворот большого, двухэтажного особняка за железной оградой. Окна второго этажа ярко сияли, освещая голые ветки высоких деревьев перед домом.

Прежде чем позвонить, мама с минуту постояла у массивных дубовых дверей, часто, прерывисто дыша, словно ей не хватало воздуха. Она была очень бледна…

Никогда не забуду широкую лестницу, застланную ковровой дорожкой, залитый светом длинный коридор, бронзовые статуэтки на высоких подставках и везде, всюду ковры — пёстрые, мягкие, ворсистые, в которых утопали ноги. После нашего дома с низким потолком и скрипучим дощатым полом мне показалось, что я попал в сказочный дворец…

Сопровождавшая нас горничная раскрыла в конце коридора двери, и мы очутились в большом зале. Вдоль стен, под картинами в золотых рамах, были расставлены кресла, обтянутые тёмно-красным шёлком, с потолка свисала огромная люстра, отражаясь, как в оде в натёртом до блеска паркете. В глубине зала возвышалась большущая, богато украшенная ёлка, вся сверкающих огнях бесчисленных свечей. Под ёлкой стоял Дед Мороз в человеческий рост, с посохом в руке и мешком за плечами.

Я крепко держал маму за руку. Мне казалось, что сейчас, сию минуту я проснусь, открою глаза — и весь этот мир, богатый, красивый, но и такой чужой, исчезнет…

Кудрявый, ангелоподобный мальчик, стоя возле ёлки, что-то громко говорил. Он читал стихи на непонятном мне языке. Незнакомые мне люди с улыбкой слушали его.

При нашем появлении мальчик смутился, умолк. Все повернулись к нам.

— Наконец-то ты нашла дорогу в родительский дом!

С этими словами двинулся нам навстречу грузный, седой старик с крючковатым носом и колючими глазами, недобро блестевшими из-под нависших бровей. Я догадался, что это отец мамы, мой дед. За ним семенила, переваливаясь с боку на бок, толстая старуха, увешанная украшениями, как рождественская ёлка. За ней потянулись все остальные. Возле ёлки остались одни притихшие дети.

— Поседела, — нужно полагать, и ума набралась! — Дед поцеловал бледную как смерть маму в лоб. Она заплакала, бросилась в объятия толстой старухи. Старик провёл рукой по моим волосам и, взяв за подбородок, посмотрел мне в глаза.

— Что-то есть в нём от нашей породы! По-армянски говоришь? — спросил он.

Я отрицательно покачал головой.

— Хорошо, что я знаю по-русски! Иначе пришлось бы разговаривать с собственным внуком через переводчика! — довольный своей шуткой, старик расхохотался.

— Хватит тебе мучить мальчика! Иди, Ванечка, ко мне, посмотрю, какой ты! — Бабушка поцеловала меня и тоже погладила по голове.

Все они: и мамин брат Коля, которого я узнал по бороде, и сестра Сусанна, и её жених, высокий бледнолицый Грачик, — все гладили меня по голове. Дядя Гриша довольно улыбался. На правах старого знакомого он подмигнул мне и повёл к ёлке. Показывая на длинную картонную коробку, сказал:

— Я тебе говорил, что Дед Мороз и тебя не забудет. Он принёс тебе подарок. Когда будешь уходить, не забудь взять с собой…

Мама смотрела на меня с какой-то грустной и робкой улыбкой. И у меня сжималось от жалости сердце, когда я видел её бледное лицо, заплаканные глаза…

Тем временем взрослые снова собрались у ёлки, и детский праздник возобновился. Хорошенькая девочка лет семи, с пышными бантами в чёрных волосах, спела тоненьким голоском песенку на армянском языке.

— А что умеет Ваня? — Дед уставился на меня своими колючими глазами.

Мама ободряюще кивнула мне головой. Я сел за рояль, плохо соображая от волнения, что делаю, и заиграл фортепьянный концерт Грига. Но с первыми же звуками я успокоился. Какой это был рояль! Как чудесно звучал он! На таком инструменте мне не приходилось играть. И я весь отдался музыке. Но… скоро я понял, что меня никто не слушает. Взрослые громко разговаривали, дети разглядывали полученные подарки. Чуть не плача от стыда и досады, я кое-как доиграл до конца, встал, поклонился. Мне немного похлопали. Одна Сусанна похвалила мою игру:

— Молодец, ты очень хорошо играешь! Кто научил тебя?

— Мама, — ответил я.

Тут все по приглашению деда направились в столовую.

За роскошно сервированным столом каждый занял место по старшинству. Во главе стола уселись дед и бабушка, по правую руку от них — дядя Гриша, бородатый Николай. По левую — Сусанна, её жених, мама. Меня хотели посадить с детьми в конце стола, но я поспешил занять свободный стул рядом с мамой.

Дед поднялся с бокалом шампанского в руке и долго и скучно говорил о «святая святых» — о семье, о необходимости послушания и почтения к родителям. Закончил он тем, что прошедший год, благодарение богу, был хорошим годом. Слушая отца, мама всё ниже и ниже склоняла голову. Когда же он сказал, что прошедший год был хорошим, она вздрогнула, словно её ударили, и заплакала.

За столом воцарилось неловкое молчание.

Дед сурово спросил:

— Что тут происходит? Почему у всех такие кислые физиономии? Почему ты плачешь, Виргиния? Может быть, я не так сказал?

— Как можно говорить, что прошедший год был хорошим? — тихо сказала мама. — В этом году погиб мой муж, осиротел мой сын. Да не только он один…

— Что поделаешь, такова воля всевышнего! Все смертны. — Дед поставил бокал на стол. — А в своём горе виновата ты сама. Нужно было слушаться родителей. Чего только я не сделал для тебя, думая о твоём будущем! Свидетель бог, — ничего не жалел… В гимназию отдал, лучших учителей музыки нанимал, в Петербург учиться послал. А ты чем ответила на мои заботы? С кем связала свою судьбу? С бунтовщиком, нищим, оборвышем…

Он ещё что-то хотел сказать, но тут я вскочил с места и, не помня себя от обиды, крикнул:

— Не смейте! Не смейте так говорить о моём отце! Мама, мамочка, пойдём отсюда! — И, не дожидаясь её ответа, побежал к двери.

— Истинно сказано: яблоко от яблони недалеко падает! — услышал я за своей спиной разгневанный голос деда.

За мной побежал дядя Гриша.

— Постой, постой, куда ты? — говорил он, но я не слушал его. Схватил в передней своё старенькое пальтишко и выбежал на улицу. В ожидании матери сел на каменные ступеньки подъезда. Я понимал, что по моей вине произошло что-то тяжёлое, неприятное, но иначе поступить не мог…

Вышла мама. Подняла меня, обняла за плечи. Она ничего не сказала мне, но я понял, что она не сердится на меня.

Трамваи уже не ходили. На последние деньги мама наняла извозчика, и мы поехали домой.

На следующий день утром к нам пришёл незнакомый человек. Он передал мне конверт, в котором были деньги и письмо от Дяди Гриши. Письмо мама прочитала, а деньги вложила в конверт и вернула.

— Ответа не будет, — сказала она посланному. Когда он ушёл, я подошёл к маме и, не говоря ни слова, поцеловал её. О маминой родне мы больше никогда не говорили, — она как бы перестала существовать для нас.

Дни текли однообразно. Я готовился к выпускным экзаменам. Мама после школы бегала по урокам.

Плохо у меня было с одеждой, особенно с обувью. Ботинки совсем разваливались, — не ходить же в школу босиком, да ещё сыну учительницы! Помощь пришла совсем неожиданно.

Как-то вечером прибежал ко мне Костя:

— Иван, тебя Матвей Матвеевич Чеботарёв кличет!

— Зачем?

— Там узнаешь…

Схватив шапку, я побежал за Костей. Я был знаком с мастером Чеботарёвым — он дружил, с папой, часто бывал у нас.

Матвей Матвеевич долго расспрашивал меня в своей маленькой конторке про наше житьё-бытьё, про мамино здоровье. Поинтересовался, что я думаю делать после окончания школы.

— Не знаю, — ответил я. — Маме хочется, чтобы я продолжал ученье, но для этого нужны деньги, а у нас их нет.

— Да, об ученье пока что тебе думать нечего! — Посмотрев на мои рваные башмаки, старый мастер покачал головой. — Вставай, пошли со мной!

— Куда?

— Много будешь знать, скоро состаришься!..

Он повёл меня в город и купил недорогие, но крепкие ботинки. Заметив моё смущение, растерянность, погрозил пальцем:

— Ты брось эти штучки — от чистого сердца. Понимаешь?

Странное дело: от своих родственников я не принял бы никакого подарка, а от него принял, хотя мастер Чеботарёв был для меня совершенно чужим человеком…

Настал долгожданный выпускной вечер. Директор наш, добрейший Антон Алексеевич, вручая мне аттестат и грамоту за отличные успехи, даже прослезился.

— Наша школа может гордиться такими учениками как ты, Силин, — сказал он.

Особой радости от того, что окончил школу и что директор похвалил меня, я не испытывал. На душе было тревожно. Передо мной опять вставал проклятый вопрос: как быть дальше, что делать? Оставался единственный выход — работать. Но где? Кому я нужен без профессии, без трудовых навыков? Мои школьные знания и французский язык были ни к чему…

На школьном балу я не остался. Зашёл в свой класс, посидел за партой и мысленно попрощался со школой, где провёл семь лет.

Вышел на улицу. Было ещё совсем светло. В переулке, недалеко от школы, поджидал меня Костя. Это тронуло меня.

— Я знал, что ты на танцы не останешься, — сказал он и протянул мне свёрток.

— Что это?

— Подарок вот… по случаю окончания.

В свёртке оказался однотомник моего любимого поэта, Лермонтова.

— Спасибо, Костя.

— Чего там!..

Мы прошли вдоль железнодорожной насыпи и, поднявшись на холмик, сели. Тихо было кругом, не было видно ни единой живой души. Кто бывал в наших местах, тот знает, какие это унылые места — одни известковые холмы, заросли чертополоха да обрывы.

— Похвальную грамоту дали? — спросил Костя.

— Дали. — Я протянул ему грамоту. — Лучше бы работу дали… Не могу я больше сидеть на маминой шее!

— Подумаешь, работа! Как говорят наши мастеровые, была бы шея, хомут найдётся. Валяй к нам в мастерские!

— Просто у тебя всё получается: захотел — пошёл в мастерские, поступил на работу… А кто меня возьмёт?

— Возьмут, — убеждённо сказал Костя. — Наши заступятся. Они твоего батьку крепко уважают. То и дело слышишь: «Вот если бы Егор Силин», «Егор Силин подсказал бы, как поступить». А намедни мастер Чеботарёв отругал меня: «Что же, говорит, ты не сказал, что дружку твоему, Ване Силину, и его матери туго приходится? Знай мы это, подсобили бы». Обязательно заступятся, вот увидишь!

— Папины друзья, может быть, и захотят помочь мне, но я-то ничего не умею делать!

— Научишься, — уверенно ответил Костя.

Мы замолчали. Перелистывая страницы однотомника, я наткнулся на знакомые ещё с детства строки и прочитал их вслух:

…Краснеют сизые вершины,

Лучом зари освещены,

Давно расселины темны;

Катясь чрез узкие долины,

Туманы сонные легли…

Не знаю уж почему, но эти стихи с удивительной силой отозвались в моей душе.

— Здорово пишет! — негромко сказал Костя. — Если бы я учился, тоже стихи бы писал… Иногда в душе такое делается, что словами не скажешь, а вот стихами можно…

Спускались сумерки. Большой багряный диск солнца, скрывшись наполовину за дальними холмами, окрасил редкие облака в розовый цвет. Подул ветерок. Мы молча следили, как медленно угасал день, как в небе одна за другой зажигались звёзды…

Дома меня ожидал сюрприз. Мама приготовила подарок, да ещё какой! Тёмно-синий шерстяной костюм, белую рубашку, галстук. На столе красовался румяный пирог, бутылка вина.

— Мама, можно Костю позвать? — спросил я, поблагодарив за подарок.

— Ну конечно!

Я сбегал за Костей, затащил его к нам. Мы пили вино, вслух мечтали о будущем, пробовали петь. И мама развеселилась, у неё даже щёки порозовели.

Утром я заметил, что на её пальце нет золотого колечка с крошечным камнем — папиного подарка.

— Ой, мама, зачем ты это? — Я чуть не плакал.

— Мне так хотелось сделать тебе приятное в день окончания школы, — ответила она, улыбаясь сквозь слёзы.

Скорее на работу, на какую угодно, лишь бы хоть немножко помочь ей!..

Я пошёл в железнодорожные мастерские. Разыскав мастера Чеботарёва, начал было объяснять ему цель моего прихода, но он не дал договорить:

— Знаю, работа тебе нужна!

Я кивнул головой.

— Жаль, конечно, что не можешь дальше учиться. Слыхал, способности у тебя большие. Ну ничего, повариться в нашем котле тоже не мешает! Пошли…

Он повёл меня к начальнику мастерских, сказал тому, что я хочу поступить на работу, что меня можно принять учеником токаря, — парень я грамотный, школу железнодорожную с отличием окончил.

Начальник поправил пенсне, внимательно посмотрел на меня, взял карандаш.

— Как зовут?

— Иван Силин.

— Силин?.. Знакомая фамилия! Постойте, это не тот ли машинист Егор Силин, которого после пятого года выслали из Петербурга и отдали под надзор полиции?

— Так точно, это его сын. А год назад Егор Васильевич сложил голову за царя и отечество! — ответил Чеботарёв.

— Это ничего не значит! Была бы его воля, он поступил бы совсем по-другому… Так, так, сын Егора Силина, значит, — начальник ещё раз посмотрел на меня. — Ладно, я приму его. Но, молодой человек, не советую вам идти по стопам отца! — Он написал и протянул мне записку.

Я изо всех сил сдерживался, чтобы не нагрубить ему.

Спускаясь по лестнице, я спросил Чеботарёва:

— За что отца выслали из Петербурга и отдали под надзор полиции?

— Ты про большевиков, про Ленина слыхал?

— Нет.

— Придёт время — услышишь… Твой отец был большевиком-ленинцем.

Большевики-ленинцы, — кто они такие, почему власти боятся их? Всю дорогу домой я думал об этом.

Дома спросил маму: кто такие большевики-ленинцы?

— Кто тебе сказал о них? — встревоженно спросила она.

Я рассказал о разговоре с Чеботарёвым.

— Эго смелые, благородные люди, революционеры, борцы за счастье народа, — сказала мама и, помолчав, добавила: — Да, твой отец был большевиком… Но ты, Ваня, ты… — Она подняла на меня полные слёз глаза, в них я увидел страх, мольбу. Теперь я твёрдо знал одно: раз отец пошёл с ними, — значит, большевики стоящие люди.

На следующий день встал задолго до гудка, надел папину блузу, завернул в бумагу завтрак и зашагал! по направлению к мастерским.

Мама, поёживаясь от утренней прохлады, стояла у порога и долго смотрела мне вслед. Я обернулся и по-» махал ей рукой.

Детство моё кончилось.

По стопам отца

Всё получилось так, как я и предполагал: на первых порах работа у меня не ладилась. То резец неправильно поставлю, то чурку не так закреплю. В результате — брак. Видя, как я огорчаюсь, мой учитель, токарь Алексей Чумак, говорил:

— Ничего, парень! Ты шибко не переживай и хозяйского материала не жалей, — научишься!

Однако научился я не скоро — прошло больше трёх месяцев, прежде чем я сумел затачивать несложные детали.

Принёс я домой первую получку. Мама обняла меня, расплакалась.

Но что бы ни говорила мама, я гордился, что ем хлеб, заработанный своим трудом.

В мастерские ходил с удовольствием. Все рабочие считали меня своим и помогали чем могли. Особенно мастер Чеботарёв. Не проходило дня, чтобы он не подошёл ко мне. Он давал мне множество ценных советов и искренне радовался моим маленьким успехам.

Я был не настолько самонадеян, чтобы приписывать своим достоинствам внимание ко мне товарищей их трогательно-бережное отношение. Здесь не забыли большевика Егора Васильевича Силина. Мне посчастливилось быть его сыном.

Чувствовалось приближение грозы. На заводах и фабриках нашего города часто вспыхивали забастовки, рабочие и солдатские жёны выходили на улицу, требовали мира и хлеба. Казалось, только у нас в мастерских спокойно: ни митингов, ни забастовок. Я недоумевал и однажды спросил у Кости, почему наши стоят в стороне.

— Чудак ты, Ваня, ей-богу, чудак! Ты что, не знаешь, что на железные дороги распространяются законы военного времени? — объяснил он. — Чуть пошевелись, и готово — расстрел! Но ты зря думаешь, что наши сидят сложа руки. Придёт время — они покажут себя!

Вскоре это время пришло. Царя свергли. Большевики вышли из подполья. Они повели за собой народ, организовали Красную гвардию.

После Октябрьской революции и в нашем городе установилась Советская власть. Матвей Матвеевич Чеботарёв был избран председателем первого ревкома.

Наступили бурные дни; После работы, захватив винтовки, мы дежурили возле ревкома, патрулировали улицы. Вместе с солдатами, перешедшими на сторону революции, разоружали офицеров, а однажды остановили целый эшелон, шедший с турецкого фронта, захватили винтовки, пулемёты, несколько пушек.

Мама встретила революцию восторженно.

— Наконец-то! — воскликнула она и, по обыкновению, прослезилась. — Бедный Егор, не дожил до светлого дня…

Но радоваться было рано. Вскоре белые казаки генерала Каледина разгромили ревком и установили в городе кровавую диктатуру.

Из всех щелей повылезли прятавшиеся офицеры, воспрянувшие духом буржуи. К нам со всех концов страны хлынули белогвардейцы, Ростов-на-Дону стал центром контрреволюции на юге.

В городе творилось что-то неописуемое. На каждом шагу — ночные рестораны, казино, кондитерские. Улицы заполнили разряженные барыньки, накрашенные девицы, высокопоставленные царские чиновники при орденах и крестах, спекулянты, искатели лёгкой наживы, уголовники и, конечно, пьяное офицерьё. Драки, перестрелки, грабежи не прекращались ни днём, ни ночью. Шампанское лилось рекой.

А рабочие голодали.

Уцелевшие от разгрома большевики снова начали борьбу в тылу белых. На железной дороге Ростов — Харьков взлетали в воздух мосты, движение поездов надолго останавливалось. В одном только нашем депо подпольщики вывели из строя семь паровозов. Какие-то отчаянные люди разбрасывали на площадях и в кинематографах листовки. На стенах домов появлялись прокламации. А однажды вечером в окна офицерского клуба полетели бомбы. Начались аресты, облавы. Каждую ночь по нашему посёлку рыскали офицеры контрразведки — искали большевиков. Напали на след подпольного комитета и арестовали десять руководителей. В их числе оказались мастер Чеботарёв и мой учитель Алексей Чумак.

Мы с Костей дня три ходили по всем полицейским участкам, разыскивая Матвея Матвеевича и Чумака, но так и не нашли. Решили отправиться в контрразведку.

Усатый офицер, узнав о цели нашего прихода, спросил:

— А вы кто такие?

Костя, боясь, что я невзначай назову свою фамилию, поспешил ответить:

— Я мастеру Чеботарёву племянником прихожусь, а это мой кореш… Вдвоём вроде веселее ходить…

Офицер зло посмотрел на Костю:

— Напрасно вы ищете этого отпетого большевика, не найдёте! Если его ещё не успели расстрелять, то скоро расстреляют…

— За что? — вырвалось у меня.

— Не прикажете ли дать вам объяснение в письменной форме? А ну, убирайтесь отсюда, щенки, пока целы!

На улице Костя выругался:

— Вот гады! Видел, как издеваются! Жаль Матвея Матвеевича, пропадёт он. Погодите, настанет и ваша очередь…

— Тише ты, — остановил я своего не в меру горячего друга.

Он огляделся по сторонам, прохожих вблизи не было.

— Эх, податься бы к своим… Перейдём линию фронта, и всё тут!

— Думаешь, это так просто? Мы с тобой не знаем даже, где фронт.

— Идём, покажу!

Костя потащил меня к магазину, где всю витрину занимала огромная карта, утыканная флажками.

— Видишь, за красным шнурком наши, а за синим, по эту сторону, белые.

— Если верить этой карте, то они давно уже в Москве! — сказал я.

Ничего не понимая, огорчённые, мы отошли от витрины…

На центральной улице мимо нас промчался экипаж. В таких каретах разъезжали генералы и местные тузы.

Вдруг кто-то окликнул меня.

Я обернулся. Кучер с трудом сдерживал разгорячённых коней. Из окна мне махал рукой дядя Гриша.

Нехотя я подошёл к нему.

— Ну как мама, здорова?

— У нас всё в порядке…

Он вышел из экипажа.

— Послушай, Иван, ты уже взрослый и должен понимать, что так продолжаться не может!.. Вы должны переехать к нам. Что за фантазия — жить в нищете, и всё из-за какого-то дурацкого каприза? Я молчал.

— У тебя незаурядные музыкальные способности. Так говорит Сусанна, а она понимает толк в музыке. Хочешь, пошлём тебя в Париж учиться?

— Спасибо, мне и здесь хорошо…

— Пожалуйста, учись здесь, если тебе так нравится. Пойми, мы не можем допустить, чтобы единственный племянник Багдасаровых стал простым рабочим. Это позор для всей нашей семьи!

— Вы забываете, что мой отец тоже был рабочим, — ответил я.

— Ох, до чего же вы с Виргинией упрямые! — Он покачал головой и, садясь в карету, добавил: — Мы ещё встретимся!

— Что за барин разговаривал с тобой? — спросил Костя, когда я вернулся к нему.

— Так, знакомый один… — Мне не хотелось признаваться, что это мой дядя.

— И до чего ты скрытный! Это же родня твоей мамы…

— Хотя бы и так…

— Не горячись! Наши знают, что, когда твоя мама вышла замуж за Егора Васильевича, богатая родня отреклась от неё…

Недалеко от нашего дома, в железнодорожном тупике, разгружался санитарный поезд, битком набитый ранеными.

И Костя, как бы отвечая на свои мысли, сказал:

— Чёрта с два возьмут они Москву! Им самим скоро крышка!

В последующие дни такие поезда зачастили к нам. Раненых разгружали прямо в поле — подальше от людских глаз. Но правду не скроешь: где-то поблизости шли тяжёлые бои, фронт приближался. Понаехавшие к нам помещики и фабриканты начали торопливо перебираться поближе к морю, чтобы успеть удрать за границу. А ещё через несколько дней началось паническое бегство из города тех, кому вольготно жилось при белых.

Вскоре части Красной Армии с боями заняли Ростов.

Белые, удирая, расстреляли в подвалах контрразведки всех узников. В их числе был расстрелян и Матвей Матвеевич Чеботарёв. Уцелели немногие. Алексей Чумак — он лежал в тюремном госпитале — вернулся к нам в мастерские худой, измождённый, кипящий ненавистью к врагам революции. Коммунисты избрали его секретарём партийной ячейки.

Костя не перестал мечтать о том, чтобы уйти на фронт. Да и я теперь разделял его мечты, хотя мне и было очень жалко оставить маму. Я думал о том, что, будь жив отец, он наверняка был бы командиром Красной Армии.

На пустыре, недалеко от нашего посёлка, остановилась какая-то воинская часть. К какому роду войск она принадлежала, мы не могли понять. Там было всё: кони, тачанки с пулемётами, несколько короткоствольных пушек, походные кухни. У красноармейцев на фуражках пятиконечные красные звёздочки, на ногах обмотки, а гимнастёрки совсем полиняли.

Мы с Костей познакомились с бойцами. После работы помогали им чистить коней, таскали воду для походных кухонь. В ответ на наши вопросы — откуда они приехали, в каких боях участвовали, куда направляются — красноармейцы отшучивались. Откуда приехали — там, мол, нас нет, а куда поедем — знает одна сорока. Нам явно не доверяли. Было обидно.

Как-то Костя спросил меня:

— Как думаешь, возьмут нас в отряд?

— Вряд ли. Может, комиссара попросить?

— Лучше написать ему. У тебя хороший почерк, Иван, бери бумагу, пиши. Товарищ комиссар, так, мол, и так, мы, два товарища, я и ты, значит, хотим отомстить белякам за наших погибших друзей, за мастера Чеботарёва и воевать вместе с вами до полной победы всего пролетариата!

Написать письмо комиссару не пришлось, — он сам нашёл нас.

Костя и я сидели вечером у палатки и разговаривали с бойцами, когда к нам подошёл комиссар, чисто выбритый, аккуратный, подтянутый. Волосы светлые, голубые глаза — острые, с хитрецой. На груди перекрещивались ремни новенькой портупеи, на правом боку висел наган. При его появлении бойцы вскочили. Встали и мы.

— Здравствуйте, товарищи! Садитесь и расскажите, чем вы тут занимаетесь? — Он говорил густым басом, хотя на вид ему было не больше двадцати пяти — двадцати шести лет.

— Да так, беседовали… Хлопцы пришли из посёлка, — указал на нас один из красноармейцев, — в мастерских работают. Говорят, натерпелись тут при белых…

Комиссар пригласил нас к себе в палатку, угостил сладким чаем и повёл беседу. Он незаметно выспросил всё: кто мы такие, где учились, есть ли у нас родители, много ли в мастерских коммунистов, о чём думают рабочие.

Перебивая друг друга, мы отвечали на его вопросы и ждали удобного момента, чтобы заговорить с ним о нашей заветной мечте.

Костя опередил меня.

— Возьмите нас в свой отряд, товарищ комиссар! — выпалил он. — Мы с Иваном давно мечтаем об этом. Даже через фронт хотели перемахнуть, когда здесь белые были.

— Вот какие вы отчаянные парни! Так прямо через фронт?

— Не верите — спросите Ивана. Он у нас самый честный, врать не станет!

— Сколько же тебе лет?

— Шестнадцать, — ответил мой друг.

Комиссар повернулся ко мне:

— А тебе сколько, самый честный?

— Около семнадцати.

— Точнее.

— Шестнадцать лет и семь месяцев.

— Да… Многовато вам лет. Ну, а мама твоя? Она ведь не захочет, чтобы единственный сын ушёл воевать.

— Разве революционеры спрашивали матерей, когда шли на виселицу или в Сибирь, на каторгу? — ответил я.

— Толково, ничего не скажешь… Вот что, ребята, вы возьмите у секретаря партийной ячейки рекомендацию, а я подумаю. — Комиссар встал.

Мы шли домой, в посёлок, и ног под собой не чувствовали от радости, считая уже себя красноармейцами. Вдруг Костя остановился.

— Иван, что, если Чумак не даст рекомендацию?

— В Чумаке я уверен!.. С мамой труднее. Начнутся уговоры, слёзы…

— Может, тайком? Раз решили — нечего раздумывать!

Утром мы стояли перед Чумаком.

— Рекомендацию я вам дам. — Партийный секретарь почесал затылок. — Только не рано ли?

— Дядя Чумак, — спросил Костя, сдерживая волнение, — как вы полагаете, мировая революция будет ждать, пока нам стукнет по восемнадцати?

Чумак усмехнулся:

— Опоздать боитесь?

— Факт, опоздаем!

— Правда, Алексей Трифонович, дайте нам рекомендацию! Мы вас не подведём, — вмешался я. — Вот и над вашим столом висит плакат: «Записался ли ты добровольцем в Красную Армию?» Значит, люди там нужны.

— Что ж, вас не удержишь, — сдался наконец Чумак.

Пишущей машинки у нас не было, а секретарь партячейки грамоту знал плохо. Рекомендацию под его диктовку пришлось писать мне. Чумак расписался, поставил круглую печать и закатил нам целую речь о том, как следует себя вести и беречь рабочую честь.

— Запомните, хлопцы: воевать — не в бирюльки играть! В бою всякое бывает. Смотрите, чтобы нам не пришлось краснеть за вас, — заключил он.

С рекомендацией в кармане мы пулей полетели к комиссару. Он прочёл написанное, велел обождать и пошёл к командиру. Вернувшись, сказал:

— Всё в порядке, ребята! Я уговорил командира принять вас в наш полк. Но тебе, Силин, придётся поговорить с матерью.

У меня замерло сердце.

— А если она не даст согласия?

— Постарайся убедить.

Я знал, что мама не согласится. Так и случилось. Рыдая, она повторяла одно и то же:

— Нет, это невозможно! Невозможно!.. Я опять к комиссару.

— Ты твёрдо решил? Непременно хочешь в армию? — спросил он. — Подумай: у нас строгая дисциплина, опасности на каждом шагу. Могут и убить…

— Решил твёрдо, товарищ комиссар! Я поклялся поступать, как отец. Уверен, что, будь он жив, тоже пошёл бы.

— Ну хорошо. А теперь слушай меня внимательно: в ночь со вторника на среду мы погружаемся в эшелон. Об этом никому ни слова. Ты и твой дружок подойдёте к водокачке и там, на запасных путях, найдёте нас. Если сможете, захватите с собой котелки, ложки, лучше деревянные, полотенце, по смене белья.

— Спасибо, товарищ комиссар!

Свои вещи я заранее отнёс к Косте и условился встретиться с ним у водокачки.

В ночь побега я не сомкнул глаз — волновался, боялся проспать. Лёжа с открытыми глазами в постели, я вспоминал отца, школьные годы, новогодний вечер у родителей матери, искажённое от злости лицо деда. Сейчас всё это казалось мне далёким прошлым. Я покидаю дом, где вырос, маму, которую люблю больше всего на свете. Вернусь ли? Свижусь ли с ней?

Стрелки на ходиках показывали три часа, пора было собираться. Я встал, тихонько оделся и на цыпочках подошёл к дверям спальни попрощаться с мамой. Луна освещала её печальное красивое лицо. Тронутые сединой волосы рассыпались по подушке. Она мирно спала, ничего не подозревая.

Признаться, я заколебался. Что будет с ней завтра, когда она узнает о моём уходе? Как она переживёт его? Может быть, остаться?.. Нет, надо быть твёрдым!

Мне хотелось взять с собой что-нибудь на память о маме. Пошарив в коробочке, стоящей на комоде, я нащупал крошечные золотые часы. Мама давно не носила их. Цепь была продана, а механизм испорчен. Сунув часы в карман, я бесшумно распахнул окно и выпрыгнул на улицу. И сразу отлегло от сердца!

Костя издали увидел меня, подошёл, крепко пожал мне руку, и мы, не говоря друг другу ни слова, побрели по запасным путям искать эшелон. Комиссара мы нашли возле паровоза.

— Вот и мы! — весело сказал Костя.

— Отставить! — рассердился комиссар. — Красноармеец Орлов, разве вы не знаете, как нужно докладывать старшему командиру?

К моему удивлению, Костя сразу нашёлся. Он вытянулся, козырнул и, как заправский солдат, отрапортовал:

— Виноват, товарищ комиссар! Красноармейцы Константин Орлов и Иван Силин прибыли в ваше распоряжение.

— Вот это другое дело! Орлов, вам — в четвёртый вагон, к пулемётчикам. А вы, Силин, пойдёте в седьмой — к кашеварам.

К кашеварам! Я не двигался с места.

— Выполнять приказание! — Комиссар повысил голос, и я, понурив голову, пошёл искать вагон с походной кухней.

Рыжий, безбровый, круглолицый кашевар в матросской тельняшке, видимо, был предупреждён о моём приходе.

— Милости прошу к нашему шалашу, — сказал он приветливо и протянул пухлую руку. — Будем знакомы: шеф-повар, а по-нашему, по-морскому, главный кок, Сидор Пахомов.

Я назвал своё имя, фамилию и разочарованно осмотрелся по сторонам. Большой пульмановский вагон был разделён перегородками на три отсека. Слева что-то вроде кладовой, там хранились продукты: крупа в мешках, картошка, лук, масло. Справа, у самой стены, двухъярусные нары. А посредине, вплотную друг к другу, стояли походные котлы на колёсах, железные трубы их выходили на крышу вагона. Котлы дымились, около них хлопотало несколько человек в одних майках.

Разве об этом я мечтал, когда шёл к комиссару проситься в армию? В моём воображении рисовалась совсем иная картина: примут в отряд, дадут форму, будёновку со звездой, лихого коня, винтовку, шашку, а может быть, и наган. Мы в конном строю проезжаем по улицам города. Впереди трубачи. На нас все смотрят восторженно, с завистью… Или, размахивая шашками, мы налетаем на врагов, рубим их, обращаем в бегство… А вместо этого — кухня, щи, каша. Вернёшься домой, ребята спросят: «Расскажи, Иван, как ты воевал?» А ты им в ответ: «Кашу варил…» Стыдно! От огорчения на глаза навёртывались слёзы. Словно угадав мои невесёлые мысли, Пахомов сказал:

— Ты не смущайся, голубь! Кашевар есть самая главная фигура во всякой армии, — об этом даже Суворов говорил. Когда солдат сыт, он веселее, у него и храбрости больше. С пустым брюхом много не навоюешь! Кто кормит солдата? Кашевар. Так-то, голубь. А теперь положи свои вещички на верхнюю нару — и за работу!.. Карпухин, — крикнул он, — дай новичку нож, фартук и покажи, как чистить картошку!

Делать было нечего, я сел на мешок и принялся чистить картошку.

С платформы послышалась протяжная команда:

— По места-а-ам!

Свистнул паровоз, поезд тронулся.

Я в последний раз смотрел на родные края. В низинах стлался утренний туман. Далеко-далеко на горизонте разгоралась заря. В посёлке дымили трубы.

Часа через три поезд остановился. Бойцы с вёдрами в руках спешили к нашему вагону. Пахомов, надев белый колпак и фартук, большой черпалкой помешивал в котлах и с прибаутками отпускал завтрак: в одно ведро щи, в другое — пшённую кашу. Последним подошёл пожилой усатый боец. Шеф-повар и ему наполнил вёдра до краёв.

— Да ты что, Пахомыч, очумел, — лошадей, что ли, буду кормить кашей? — сказал боец.

— На одного берёшь?

— Нет, нас двое при лошадях. Мы в обозе.

— Зачем же, дурья голова, вёдра суёшь? Давай котелок.

— Нет у меня котелка.

— Какой же ты после этого боец?

— Ничего, в первом же бою достану у беляков. У них, говорят, заграничные, с крышкой.

— Пехота! — с презрением в голосе сказал Пахомов и, немного отделив из вёдер, отдал их усатому. — На, бери, знай мою доброту, тут на целый взвод хватит.

— Уж больно ты добрый сегодня, с чего бы это?

— В походе я всегда добрый. Ешьте про запас, ремни затянуть ещё успеете, — ответил повар.

Пока поезд стоял, мы впятером натаскали воды, почистили котлы и снова заправили их — на обед.

— Теперь наша очередь! — Пахомов нарезал буханку хлеба и поставил на стол котелки.

В горло ничего не лезло, я сидел, задумавшись, перед котелком со щами.

Пахомов, заметив это, положил руку мне на плечо.

— Э-э, так не годится, голубь! Есть надо.

— Не хочется…

— А ты через не хочется. Есть такая поговорка: голодный медведь не танцует. Слыхал?

— Он по мамке скучает, — вмешался в разговор тот, которого звали Карпухиным.

— И что же? — Пахомов строго посмотрел на него. — Мы все скучали по матерям.

Поезд тронулся. Я забрался на нары. Только закрыл глаза, как передо мной возник образ матери. Она встала с постели и, не увидев меня, забеспокоилась. Вот она нашла и прочла мою записку…

«Дорогая мама!

Я уехал с отрядом на фронт. Иначе поступить не мог. Прости меня. При первой возможности напишу обо всём подробно. Не грусти и не скучай. Я очень, очень люблю тебя!

Твой Ваня».

Я представлял себе, как слёзы медленно потекут по её бледному печальному лицу, капнут на бумагу, как она долго будет сидеть неподвижно, держа мою записку в руке, слабая, одинокая…

Бедная, бедная мама!..

Стучали на стыках колёса, вагон скрипел, покачивался. Я незаметно уснул.

Проснулся от тишины. Поезд стоял. Смеркалось, в вагоне тускло горела висячая лампа-«летучка». Пахло щами, горелым маслом.

Я спрыгнул с нар и попросил у Пахомова извинения.

— Ничего, голубь, ничего. Мы нарочно дали тебе выспаться. В первый день тяжело бывает, знаю по себе. Потом привыкнешь, наработаешься ещё! — ответил он.

От Пахомова исходила какая-то особая доброта, сердечность, он был мягок, приветлив, но ругался виртуозно, «по-моряцки». Такой многоэтажной ругани, какой при случае щеголял наш шеф-повар, я никогда раньше не слыхивал, хотя и вырос в рабочем посёлке.

К нам в вагон поднялась молоденькая, миловидная девушка с вздёрнутым носиком. По красному кресту на белой нарукавной повязке я догадался, что она медицинская сестра из санчасти.

— Моё вам почтение, Шурочка! — Пахомов церемонно поклонился ей. — Давненько не виделись мы с тобой. Как живёшь, что поделываешь?

Девушка капризно повела плечами, огляделась.

— Ничего вы тут устроились… Не житьё — малина! Ешь сколько влезет, спи — не хочу. Не дует, не каплет. Это про вас сказано — солдат спит, а служба идёт.

— На то мы и кашевары, — отозвался Карпухин.

— То-то и оно, что кашевары, — сердито сказала Шурочка. — Кроме жидких щей да горелой каши, ничего не умеете стряпать!

— Это ты зря, Шурочка, — обиделся Пахомов. — Мои котлеты де-валяй славились на весь флот! О бифштексах и говорить нечего — по-гамбургски или натуральные с кровью. Бывало, позовёт меня к себе капитан первого ранга Евгений Анатольевич Берг и спросит: «Ну-с, кок, чем собираешься угощать нас сегодня?!» — «Чем прикажете». — «Неплохо бы свиные отбивные, но только такие, как в Копенгагене готовят!» — «Есть как в Копенгагене!» И такие отбивные приготовлю, что язык проглотишь!

— Да ну тебя, Пахомыч!.. Дразнишь только отбивными-то!

— Я бы с превеликим удовольствием угостил тебя, Шурочка. Да вот беда — мяса нет. Дают такую дохлятину, что не только жаркое, супа приличного не сваришь!..

— А это новенький? — девушка посмотрела на меня, улыбнулась.

— Доброволец, сегодня пришёл.

— Славненький, молоденький какой! Ты в подкидные умеешь играть?

— Умею…

Я смутился. Впервые в жизни девушка так разговаривала со мной. Она была прехорошенькая. Небольшого росточка, лицо румяное, губы влажные, яркие, на правой щеке тёмная родинка, шелковистые, завитые кудри, светлые, с серебристым отливом, выбивались из-под косынки.

— Приходи, миленький, к нам, в санитарный вагон, — в карты сыграем. Страсть как люблю вашего брата в дураках оставлять! — Она потянулась, как кошка, лениво зевнула.

— Да уж ты не одного оставила в дураках! — усмехнулся Пахомов. — Этого тоже хочешь обдурить?

— Там видно будет! — И опять ко мне: — Ты, миленький, не слушай старого хрыча, это он от ревности!.. Ну, заболталась я тут с вами! — Она повернулась ко мне: — Так ты приходи! — и ловко спрыгнула на землю.

— Хороша, чёртова девка! — Пахомов вздохнул. — А ты, парень, не зевай, видать, ей по душе пришёлся…

В ту ночь в нашем вагоне долго не спали. Пахомов, дымя толстой самокруткой, рассказывал о боевых делах нашего отряда, о комиссаре Власове. Отряд был сформирован в бурные дни Октября из красногвардейцев, матросов Балтики и революционных солдат. Он прошёл от Петрограда до юга страны, участвуя в многочисленных боях. Недавно отряду присвоили наименование 2-го горнострелкового полка и передали в состав Н-ской дивизии.

— Комиссар наш из бывших студентов, — рассказывал Пахомов. — Он сам и сформировал отряд. Шибко образованный человек, ворох книг прочитал! Да и теперь не расстаётся с ними — всюду таскает с собой. О его храбрости и говорить не приходится, — не раз самолично цепь в атаку поднимал. Насчёт дисциплины строг — шалить никому не даёт1.. Зато бойцу как родной отец. Командир — тот суховатый, из бывших офицеров, но военное дело знает назубок…

На рассвете эшелон остановился в открытом поле. Дали команду разгружаться. Бойцы проворно выскакивали из вагонов, выводили по настилам лошадей, спускали пушки, пулемёты, повозки. К нашему вагону тоже подкатили настил, и мы, кашевары, при помощи бойцов хозяйственного отряда быстренько выгрузились.

Не успел пустой состав отойти, как подкатил второй, потом третий. Стало шумно, многолюдно. В предрассветных сумерках командиры, подсвечивая карманными фонариками, покрикивая, собирали своих людей. Кое-где уже начали строиться.

В суматохе промелькнула фигура Кости Волчка, — он с пулемётчиками хлопотал возле тачанок. Я искренне позавидовал ему. Полк построился и зашагал походным маршем — рота за ротой, батальон за батальоном. Походные кухни тащились в хвосте колонны, — мы на марше варили еду.

Издали доносились глухие разрывы артиллерийских снарядов. Фронт был близко…

Солнце уже сияло вовсю, когда мы расположились лагерем недалеко от большой станции.

Пока бойцы завтракали, командир и комиссар сели на коней и в сопровождении двух бойцов куда-то уехали. Они вернулись в полдень. Трубачи затрубили сбор. На митинге комиссар объяснил задачу. Наш полк шёл на замену другому, уходящему в тыл для отдыха и переформирования.

Лишь только стемнело, лагерь поднялся. В ночной темноте, совершив семикилометровый марш, полк вплотную подошёл к передовой. Было страшновато. Стучали пулемёты, порой со свистом пролетали снаряды и с грохотом рвались где-то впереди…

Батальоны без шума сменили уходящих в тыл, заняли их окопы. Артиллеристы подкатили пушки, установили их в заранее намеченных местах. Пулемётчики на время оставили тачанки и замаскировались на высотах. Тыловые части разместились позади фронта, километра за три, в овраге между невысокими холмами.

К рассвету всё было приведено в боевую готовность.

Улучив свободную минуту, я вскарабкался на холм, лёг на живот и стал рассматривать окрестности. Вдали — скалистые горы с редкой растительностью, между ближними холмами — вспаханные поля, а ещё ближе — узкая речка, — словно белая ленточка, разрезая поля, тянулась она с запада на восток. Мостики, перекинутые через речку, местами были разрушены. Высокие тополя, красные маки. Словом, самый мирный пейзаж, если бы не окопы и глубокие извилистые ходы сообщения, тянувшиеся за окопами.

Похоже, на этом участке фронта установилась относительная тишина. Белые зарылись глубоко в землю. Наши части на первых порах тоже особой активности не проявляли. Постреляют белые, ответят наши, постреляют наши, ответят белые. Выпустят десятка два снарядов, дадут несколько пулемётных очередей — и опять тишина.

На второй день после нашего прибытия на фронт новичков вызвали в тыл — получать обмундирование. Собралось человек сто. Коренастые, почерневшие от угольной пыли шахтёры, рабочие с ростовских фабрик и заводов, загорелые крестьянские парни в лаптях с котомками за спинами. Все — добровольцы.

Пришёл и Костя.

Мы сели с ним в сторонку. Костя прямо сиял — шутка ли сказать, сразу попал в пулемётчики!

— Я уже два раза стрелял, командир взвода разрешил. Не так уж трудно, — оживлённо рассказывал он. — Скоро научусь пулемёт разбирать. Первым номером стану, вот увидишь!

Мне нечем было похвастаться, разве тем, что я научился у Карпухина чистить картошку…

Получив обмундирование, я простился с Костей. Началось учение. Новичков выстраивали по утрам на равнине, укрытой за холмом. Инструкторы из бывалых солдат проводили строевые занятия. Кости с нами не было, он осваивал пулемёт у себя в роте.

Утром маршировка и стрельба по движущимся целям, днём — обратно к Пахомову, варить кашу. Так продолжалось дней десять. Я начал было свыкаться со своим положением, когда меня неожиданно откомандировали в стрелковую роту. Прощаясь, Пахомов долго тряс мне руку.

— Чем другим, не знаю, Ваня, но кашей, пока я жив, ты будешь обеспечен! Заходи, котелок твой всегда наполню…

Попал я во вторую роту, где командиром был прославленный своей храбростью шахтёр Кузьменко. После короткой беседы он приказал выдать мне винтовку, лопату и зачислил в первое отделение.

Начались фронтовые будни. Мы лежали в окопах, вели наблюдение за противником, иногда постреливали. Дважды ходили в атаку, но безрезультатно: оба раза с потерями откатывались назад. Позиция белых была хорошо укреплена.

По вечерам, когда мы отходили в тыл, на отдых, а иногда и днём, прямо в окопах, во время затишья, я, по поручению политрука, читал бойцам газеты, книги. Очень нравились моим товарищам стихи Есенина. Нередко кто-нибудь просил:

— Ты бы, Ваня, прочитал чего из Есенина, — больно хорошо пишет! Прямо за сердце хватает…

И я читал:

Зелёная причёска,

Девическая грудь,

О, тонкая берёзка,

Что загляделась в пруд?

Что шепчет тебе ветер?

О чём звенит песок?

Иль хочешь в косы-ветви

Ты лунный гребешок?..

Я был самым молодым не только в нашем отделении, но и во всей роте. Этим, наверно, и объяснялось любовно-бережное отношение товарищей ко мне. Даже суровый и молчаливый Кузьменко и тот говорил бойцам перед боем: «Смотрите, ребята, поберегите Ванюшу». Вот и берегли: в разведку не посылали, опасных поручений не давали…

Нечего греха таить, я порядком трусил в первые дни. Мне казалось, что каждая вражеская пуля непременно заденет меня, каждый снаряд разорвётся именно надо мной. Постепенно я привык, однако страх остался.

Очень скучал по маме, хотя всячески старался скрывать это от товарищей, боясь, что они высмеют меня. По ночам, свернувшись клубком на сырой земле, укрывшись с головой шинелью, я мысленно переносился в наш дом, вспоминал каждую мелочь, и сердце сжималось от тоски.

Во время третьей по счёту атаки, когда мы, таясь в высокой траве, ползли по-пластунски для внезапного броска, случайная пуля задела мне левую руку выше локтя. Рукав гимнастёрки сразу намок; впрочем, особой боли я не чувствовал. Зажав рану правой рукой, я попытался остановить кровь, но она стала просачиваться между пальцев.

Один из бойцов нашего отделения подполз ко мне, осмотрел рану.

— Пустяковина, — сказал он. — Кость не задета. Залезай вон в ту воронку и лежи. Я поищу санитара, пусть перевяжет.

Санитара долго не было. Руку начало жечь огнём. Песок возле неё окрасился в красный цвет. Я огляделся: между воронкой, в которой я сидел, и нашими окопами было метров двадцать — двадцать-пять, не больше. Я выполз из своего убежища, короткими перебежками добежал до своих, свалился на дно окопа.

— Марш в санитарную палатку! — приказал командир пулемётного взвода, прикрывавшего атаку.

Пригнув голову, я по ходам сообщения побежал в тыл, к Шурочке. Она встретила меня улыбкой, как старого знакомого.

— Пришёл-таки ко мне!.. Задело бедненького?

Шурочка сняла с меня гимнастёрку и проворно начала обрабатывать рану. Я корчился от боли, на лбу выступил пот.

— Потерпи, миленький, потерпи немного! Скоро боль совсем утихнет. Хочешь, спиртику дам?

От спирта я отказался.

Забинтовав руку, Шурочка повела меня в свою каморку за холщовой занавеской и велела лечь на койку.

— Тут тебе будет спокойно. — Пощупав мой лоб, она вздохнула. — И чего только берут на войну таких зелёных? Другой с этой царапиной в строю остался бы, а у него жар начинается!

Я заснул и спал долго. Проснулся от прикосновения ко лбу чьей-то шершавой ладони. Это был наш командир Кузьменко.

— Я ведь приказал тебе сидеть в окопе! Зачем полез к чёрту на рога? — сказал он так, словно был виноват в моём ранении.

— Разве я не такой же красноармеец, как все?

— Конечно, такой же! Но… видишь, какое дело получилось. — Этот суровый человек с большими, грубыми руками и добрым сердцем не знал, как выразить мне своё сочувствие. Смущаясь, он вытащил из кармана брюк несколько яблок, положил около моей подушки. — Поправляйся, Ванюша! Я к тебе ещё загляну…

Пришёл ко мне и Пахомов с дымящимся котелком.

— Мясного бульона тебе принёс — лучше всякого лекарства силу даёт. Выпей, сразу поправишься. И как это тебя угораздило? — Пахомов кормил меня с ложки, как маленького, а Шурочка стояла рядом и посмеивалась:

— Гляди-ка, как все балуют его, аж завидки берут! Хоть бы меня кто-нибудь так пожалел…

— Тут особая статья, — строго ответил Пахомов.

Ночью Шурочка, не раздеваясь, легла рядом со мной, прижала мою голову к груди.

— Спи, миленький, спи. У тебя сильный жар, даже губы потрескались. Рассказать тебе сказку?

— Расскажи…

— В некотором царстве, в некотором государстве жил-был царевич, молодой, красивый… Словом, вроде тебя…

За занавеской кто-то прохрипел:

— Пить…

Шурочка нагнулась, крепко поцеловала меня в губы и убежала…

Через три дня я вернулся в свою часть и узнал, что и в тот раз наша атака захлебнулась. Бойцам под сильным кинжальным огнём пулемётов белых пришлось откатиться назад.

Командир полка и комиссар требовали точных данных о противнике. Каждую ночь разведчики отправлялись за «языком» и каждый раз возвращались ни с чем. В конце концов они всё-таки приволокли какого-то высокого, тощего солдата.

В землянке, при свете «летучей мыши», Кузьменко допрашивал его, а я вёл запись.

— Из какой части? — грозно спросил командир роты.

— Пехота мы. — Солдат переступал с ноги на ногу и часто-часто моргал. На нём была новенькая английская шинель, но вид он имел жалкий.

— Ты дурака не валяй, всё равно заговоришь. Отвечай по существу! — Кузьменко стукнул кулаком по столу. — Из какой части, кто командир, сколько у вас пушек, пулемётов, где стоит кавалерия, сколько сабель, откуда и когда прибыли?

— Известно откуда — из деревни Большие Выселки!.. Мобилизовали, дён десять в казарме продержали…

— Не об этом я, дурья башка! Про вашу часть спрашиваю, про войска белых, понимаешь? Отвечай по порядку, а то расстрелять велю!

Солдат затрясся.

— За что, господин-товарищ? Разве мы по доброй воле…

— Тьфу, чёрт!.. Дурак или притворяется. Ваня, попробуй ты, — обратился Кузьменко ко мне. — Может, вытянешь из этого сукина сына хоть одно толковое слово.

— Ты не бойся, — начал я мягко. — Мы зла тебе не хотим. Скажи, кто ваш командир?

— Известно кто, офицер…

— Какого звания, как его фамилия?

— Кто его знает. — И опять: — Вы не думайте, господа-товарищи, мы не по доброй воле… Вот святой крест. — Солдат перекрестился.

Зазвонил полевой телефон. По ответам Кузьменко я понял, что говорит комиссар.

— …Какой-то он недоделанный! Целый час бьюсь — слова не могу вытянуть… Есть отправить к вам в штаб!..

Кузьменко вздохнул и, позвав связного, приказал доставить пленного солдата в штаб полка к комиссару.

Через час и мне было приказано явиться туда.

Боевое задание

Штаб полка — ветхий домик за оврагом. Ночь была тёмная, я не без труда нашёл штаб и доложился дежурному.

Через несколько минут меня позвали к комиссару. Я одёрнул гимнастёрку, поправил ремень и, войдя в комнату, чётко отрапортовал:

— По вашему приказанию красноармеец Силин прибыл!

— Здравствуйте, красноармеец Силин! — Комиссар улыбался. — Садись, Ваня. — Он показал на свободную табуретку.

В комнате с земляным полом и низким потолком за столом, на котором лежала карта, сидели Власов, командир полка и пожилой плотный военный с седеющими висками. Его я раньше не встречал.

— Командир полка и товарищ Овсянников хотели кое-что узнать о тебе. Расскажи коротко, — сказал комиссар.

Я начал рассказывать о своей семье, о себе. Командир полка неожиданно перебил меня, спросил по-французски:

— Говорят, ты и музыке учился?

— Да, с четырёх лет… Мама занималась со мной.

— Отлично! А теперь поговорим о другом, — сказал он опять по-французски и кивнул комиссару.

Будь здесь моя мама, она, наверное, поправила бы его произношение, но мне было не до этого.

— Мы вызвали тебя для серьёзного разговора, — обратился ко мне Власов. — Внимательно выслушай товарища Овсянникова, но д ответом не торопись, сперва хорошенько подумай. Дело, которое мы собираемся поручить тебе, сложное, я бы сказал даже — рискованное. Ты имеешь право отказаться.

Тот, которого называли Овсянниковым, подсел ко мне ближе.

— Вот в чём дело, — сказал он. — О противнике мы почти ничего не знаем. Воевать же вслепую — значит зря губить людей и провалить дело. Ты сам знаешь: наши части трижды пытались лобовой атакой смять врага, но безуспешно. А время не ждёт, зима на носу. Нам во что бы то ни стало нужны точные сведения о противнике. Вот мы и решили забросить тебя в тыл к белым. Походишь, посмотришь, что и как. Вернёшься — доложишь… Как думаешь, справишься?

У меня мурашки пошли по телу: одному в тыл к белым!.. Я готов был целую ночь сидеть в секрете, ходить с бойцами в атаку, охотиться за «языком», но-только не в тыл, да ещё одному! Заметив мою нерешительность, комиссар сказал:

— Видишь ли, Иван, мы тут долго советовались, прежде чем послали за тобой. Решили, что ты больше всего подходишь для выполнения такого задания. Образованный, знаешь французский язык, музыку. В случае чего вполне сойдёшь за мальчика из богатой семьи. Можешь придумать историю, будто отец твой был офицером, ушёл на войну, пропал без вести. Мать умерла с горя, и ты остался один. Пришли большевики, дом реквизировали, тебя выгнали на улицу… Такая история белым понравится, они поверят тебе. В рассказ, будто невзначай, вставь несколько французских фраз. Ты будто знаешь, что в Тифлисе живёт дядя, мамин брат, вот и пробираешься к нему… Разумеется, мы не стали бы рисковать, если б не крайняя нужда. Речь идёт о жизни сотен и тысяч твоих товарищей, об успехе нашего дела.

— Раз нужно, сделаю всё, что прикажете, — собравшись с силами, проговорил я.

— Не приказываем, а просим, — поправил комиссар. — А теперь иди, отдохни. Утром поговорим обо всём более подробно.

Спать я устроился в соседнем доме на полу. Спал тревожно, часто просыпался, всё думал о предстоящем деле. Справлюсь? Не попадусь? Мне вспомнилось злобное лицо капитана из ростовской контрразведки. Попадёшь в руки к такому — жизни рад не будешь, он из тебя все жилы вытянет!.. Запросто может расстрелять. А вдруг не сумеешь выбраться обратно, застрянешь у белых? Об этом и думать не хотелось…

Встал на зорьке, распахнул окно. С гор дул свежий ветер. На листьях блестела ночная роса. Перекликались птицы. Но сегодня всё это не радовало меня… Умылся в речушке ледяной водой, привёл себя в порядок и, присев у подоконника, написал маме письмо, в котором изобразил своё чуть ли не райское житьё — пусть не тревожится! Живу я, мол, хорошо, здоров, кормят прекрасно, все товарищи замечательные люди и опасностей никаких…

Вестовой принёс хлеб, полный котелок каши. Я поел и пошёл к товарищу Овсянникову.

— Я приготовил тебе отличный костюм1 — сказал он, улыбаясь, и показал на кучу тряпья, валявшегося в углу. — Сперва поговорим, потом переоденешься. Посмотрим, как ты будешь выглядеть в этом одеянии.

Он усадил меня рядом с собой и начал подробно излагать свой план:

— Разведчики перебросят тебя километров на пять за линию фронта и укажут, куда идти. Будешь выдавать себя за беспризорника. С собой никаких документов, бумаги, карандашей не брать. Вертись около походных кухонь, — голоден, мол, дайте поесть… Общайся с рядовыми — солдат везде солдат, народ сердобольный, пожалеют бездомного Паренька, поделятся пайком. Офицерам и фельдфебелям на глаза не попадайся. Главное — как можно ближе подойти к передовым. Всё, что увидишь, держи в памяти, ничего не пропускай, даже мелочи. Запомни, например, какие номера на погонах у солдат. На сколько рядов тянутся окопы. Имеются ли другие укрепления. Где расположены пулемёты… Особое внимание обрати на артиллерию: где она установлена, какого калибра, сколько стволов. Где стоит кавалерия и сколько. Подозрительных вопросов никому не задавай, только наблюдай!.. Как я уже говорил, ничего не записывай, тем более не рисуй. Разведчики придут за тобой в ночь на вторые сутки и будут ждать в заранее условленном месте. В случае, если не сумеешь вернуться к этому сроку, они придут на следующую ночь. Обстоятельства могут сложиться и так, что тебе придётся выбираться самостоятельно. Если попадёшь в расположение других наших частей, попроси отвести к начальнику особого отдела. Ему, и никому другому, назовёшь условный номер: «Двадцать шесть». Он всё поймёт и поможет тебе добраться до нас. Ещё раз повторяю: кроме начальника особого отдела, никому ни слова!.. Если тебя задержат белые, держись так, словно чёрт тебе не брат, — никакого страха не показывай. Хорошенько запомни историю, которую рассказал тебе комиссар. Добавь к ней ещё кое-какие подробности: родился где-то на севере, где именно — не помнишь, отца перевели в город Ростов-на-Дону, в каких частях он служил — не знаешь… Ты в Ростове в каких-нибудь богатых домах бывал? — вдруг спросил Овсянников.

— Бывал…

— Тем лучше! Назовёшь улицу, расскажешь, что было по соседству. Смотри, чтобы всё было точно! Среди белых может оказаться кто-нибудь из Ростова, он и поймает тебя на пустяке. Сам говори поменьше, — только на вопросы отвечай… Ну-ка, скажи, как звали твоего отца-подполковника?

— Евгений Константинович Ключинский, — назвал я первое, что пришло мне в голову.

— Стало быть, отныне ты Иван Евгеньевич, запомни!.. А мать?

— Маргарита Петровна.

— Сойдёт! Если, паче чаяния, засадят под замок, не рыпайся. Попытаться улизнуть можно только в том случае, если есть полная гарантия успеха. Не то терпи, жди, пока сами не выпустят. Всё понял?

— Вроде всё…

— А теперь примеряй новый костюм!

Костюмом он назвал грязные лохмотья, валявшиеся в углу, — в таких бродили тогда по всей стране беспризорники. Я с отвращением надел давно не стиранную, чёрную от грязи рубаху, натянул брюки из мешковины, рваный, без подкладки пиджак. На одну ногу надел старый, без шнурков ботинок, на другую — тапочку, она оказалась большой, пришлось привязать шпагатом. Нахлобучил на голову засаленную, потерявшую форму кепку и в таком виде повернулся к Овсянникову.

— Отлично! — сказал он. — Вот только у беспризорников не может быть таким чистым лицо. Придётся тебе что-нибудь предпринять… Деревянными ложками стучать умеешь?

— Нет, не приходилось…

— Жаль! Ну, а песни какие блатные знаешь?

— Знаю…

— Спой!

Я запел хриплым, жалобным голосом:

…И никто не узнаить, где могилка моя!..

— Здорово! Молодец! — похвалил меня Овсянников. — Хватит, отдохни теперь. После обеда мы ещё побеседуем. И вот что: из этого дома никуда не выходи. Не надо, чтобы тебя видели в этом костюме, а переодеваться не имеет смысла: времени у нас в обрез. Ночью в путь-дорогу, а тебе нужно хоть немножко освоиться со своей ролью…

Остаток дня прошёл в бесконечных репетициях. Овсянников, изображая контрразведчика, допрашивал меня по всем правилам и со всей строгостью. Он угрожал, уговаривал, пытался ловить на противоречиях. Убедившись, что сбить меня трудно, протянул мне лист бумаги, карандаш и велел нарисовать по памяти всё, что я видел по дороге от окопов до штаба.

— Так, так… А где кусты? Разве ты не видел их вот здесь?

— Зачем кусты-то рисовать?

— Вот тебе и раз!.. На войне, брат, кусты тоже стреляют. Ничего не пропускай: кусты, овраги, ямы, всё запоминай!

В полночь за мной пришли разведчики. Их было трое, все молодые, отчаянные на вид ребята.

Провожать нас вышли комиссар и Овсянников. Они говорили мне какие-то напутственные слова, но я плохо слушал: мысли мои были поглощены предстоящим.

Вот и последние окопы. Часовые пропустили нас беспрепятственно, и мы тихонько поползли по «ничьей» земле. Впереди — старший группы, парень с длинным чубом, торчащим из-под кубанки. За спиной у него был короткий кавалерийский карабин, за поясом бомбы-лимонки и охотничий нож. За ним полз я, а позади, с интервалами в двадцать шагов, как бы прикрывая нас, ещё двое. Кругом темень, тишина…

Мы благополучно миновали секреты белых и вошли в глубокий овраг. Здесь старший остановился и некоторое время прислушивался. Ни единого шороха, словно всё вымерло вокруг. Он подал знак следовать за ним и взял вправо. Начался подъём. Грунт каменистый, ползти было трудно — больно рукам и коленям. Вдруг послышались отчётливые звуки шагов. Мы прижались к земле, замерли. В нескольких метрах от нас показался солдат с винтовкой. Он немного постоял, прислушиваясь, и, не заметив ничего подозрительного, пошёл по направлению к передовой линии. Я облегчённо вздохнул. Первая опасность миновала…

Разведчик в кубанке повёл нас в горы, остановился под скалой, лёг рядом со мной и зашептал:

— Это место называется Верблюжья гора, запомни. Мы будем ждать тебя здесь послезавтра ночью, в три часа. Если что нам помешает и ты нас не найдёшь, иди к оврагу, где останавливались в первый раз. Видишь эту тропинку? Она приведёт тебя прямо туда. Сигнал — трижды крик совы. Знаешь, как совы-то кричат? А теперь — шагай. Через полверсты, за скалой, увидишь деревню. Туда не заходи — собак не пугай. Возьми влево. Ночь проведи где-нибудь в стоге сена, их здесь много. Утром сам сообразишь, куда идти.

Он пожал мне руку и исчез в темноте.

Последняя нить, связывающая меня с нашими, оборвалась. Я остался один во вражеском стане.

Обойдя стороною деревню, я увидел высокий стог сена. Он как утёс чернел в темноте. Только я собрался было залечь в нём, как вдруг почувствовал запах дыма. В лощине, не видный с поля, горел костёр. Вокруг сидело несколько беспризорников. Удачная встреча!.. Подошёл.

— Здорово, братва!

Никто не ответил.

Курносый, рябой парень, приподняв голову, внимательно оглядел меня и спросил:

— Ты откуда взялся?

— На пуховых перинах спал — жарко стало, решил выйти на холодок!

Беспризорники захихикали.

— Садись, коли пришёл, — предложил рябой. Двое посторонились, освобождая мне место у костра.

— Чем промышляешь? — снова спросил рябой.

— Гуляю в своё удовольствие! Проедаю денежки, которые батька оставил на моё имя в банке! — Я отвечал наугад, но, кажется, сошло.

— Ну, чего пристал, Бугай? Видишь, свой парень! — сказал мой сосед, пацан лет четырнадцати.

— А ты помалкивай!.. Все свои, — заворчал Бугай. — Ну ладно!.. Коли хочешь войти в компанию, знай наши порядки: подчиняться атаману, мне то есть, — раз. Из жратвы или барахла что добудешь — всё в общий котёл, — два. Попадёшься — своих не выдавать, с лягавыми не связываться, — иначе пеняй на себя. Понял?

— Понял!..

— То-то!.. Один работал или дружки были?

— Один.

— По какой части?

— Выпрашивал…

— Тю! Самое поганое дело! — Бугай с презрением сплюнул. — Ничего, коли не дурак, мы тебя научим!

На этом допрос закончился.

Щупленький чумазый паренёк продолжал прерванный моим появлением рассказ о своих приключениях:

— В другой раз дело в Новочеркасске было… Вижу, идёт разодетая барынька с серебряным радикулем в руке. «Барыня, говорю, не пожалейте ребёнку десяти рублей». Говорю деликатно, хотя сам второй день не жрамши — в брюхе черти на барабане играют. «Что ты с ума сошёл? Что ты?» — закудахтала барынька. «Дай, говорю, иначе в рожу плюну, у меня сифилис». Она роется, ищет мелочь, а я цап, и готово — вырвал радикуль и ходу!..

— Много было монет? — поинтересовался Бугай.

— Не, рублей семнадцать. И ещё разное барахло: коробочка с пудрой, платок сопливый, пузырёк с духами. Думал, за сумку дадут прилично, а она оказалась поддельная!..

— С разодетыми всегда так: форсу много, а денег ни шиша, — с видом знатока заявил Бугай. — Я у одного буйвола увидел золотую цепочку на животе. Целый час вертелся около, — наловчился, вытащил. Часов нет, а за цепь полтинник дали: медная, сволочь.

— Вот с офицерами дело швах — бьют больно, — вставил другой.

— Офицеры гады, — подтвердил мой сосед.

— Ничего! Скоро Будённый даст им жару, — сказал Бугай.

Незаметно наступил рассвет. Облака, низко нависшие над головой, начали сереть. Послышались голоса птиц, застрекотали кузнечики. Кое-кто из беспризорников растянулся тут же, возле костра, и задремал.

Я страшно устал, хотелось спать. Но заснуть боялся — мало ли что может случиться? Превозмогая сон, думал: как быть дальше?

До сих пор всё шло на редкость гладко. Я только боялся, не помешает ли моя встреча с беспризорниками выполнению задания? Я ведь проник сюда не для того, чтобы научиться, как вырывать «радикули» из рук барынек!..

Не зря мама говорила, что я «везучий». И на этот раз мне повезло. Мой сосед, потягиваясь, сладко зевнул.

— Жрать охота, — сказал он.

— Не мешало бы, — ответил я.

— Хочешь, попытаем фортуну у солдат?

— Дают?

— Когда как… Бывает, дадут, а то и по шее получишь.

— Пошли! — Более подходящего случая не мог предвидеть даже Овсянников.

— Бугай, мы с новичком прогуляемся до солдат, жратву пошукаем, — обратился мой сосед к атаману.

— Валяйте, — сонным голосом откликнулся тот.

Пошли по вспаханному полю. Уже совсем рассвело.

— Как тебя зовут? — спросил мой спутник, когда мы отошли на порядочное расстояние от костра.

— Иваном.

— А меня Миша… Только все меня Телёнком называют.

— Почему же тебе дали такое прозвище?

— За ласковость мою. У меня характер такой: лаской я беру. У одной старухи за будь здоров целый месяц прожил. Не жизнь, а лафа была. Ешь, пей — не хочу. Яичница в масле плавает, в борще жиру с палец толщиной, каша, парное молоко, хлеб пшеничный. Спал на мягких перинах. Потом тягу дал, — от сытой жизни такая тоска взяла, что хоть удавись. Старухе записку оставил: мол, так и так, благодарим за угощение. Можете не сомневаться, я у вас ничего не стащил и своим дружкам не велю вас и пальцем трогать…

— Разве дружки послушаются?

— Ещё как! Ты что, законов наших не знаешь? Братва решит — значит, амба. За нарушение смертным боем забьют.

— У меня был дружок, его Костей звали, — сказал я, чтобы переменить тему разговора.

— Куда ж он делся?

— Не знаю, кажется, к красным подался…

— Я и сам махнул бы к ним! Боюсь, не возьмут. Годы мои малые, да и ростом не вышел. — Телёнок вздохнул.

Вышли к лощине. Там расположилась войсковая часть. Кони, палатки, походные кухни, тачанки. По красным лампасам на шароварах и по высоким шапкам я догадался, что это казаки. А сколько их — полк, бригада, — не мог определить. Думал, подойдём поближе, я на глазок посчитаю лошадей, но Телёнок потянул меня в сторону.

— Ну их, казаков! Они злые как собаки — ничего не дадут, да ещё нагайками огреть могут, — сказал он.

— И что это казаки сюда сунулись, фронт-то далеко? — спросил я, надеясь выведать что-нибудь полезное.

— От красных прячутся!

— А много их?

— Целый полк! Вот там, — Телёнок показал рукой на юг, — в трёх верстах, ещё одна кавалерийская часть стоит… Вань, ты броневики видел?

— Нет!..

— Хочешь, покажу?

— Далеко?

— Совсем рядом! — Телёнок зашагал по высохшему руслу речки.

Показалась зелёная полянка, обнесённая изгородью из прутьев. У прохода стоял часовой. В конце полянки белела палатка, рядом громоздились бочки, ящики. Подальше, под скалой, стояло три броневика, выкрашенных в защитный цвет. Издали они казались игрушечными. Если бы не резиновые колёса и не стволы пулемётов, их можно было принять за ящики, в которых развозят хлеб.

Часовой преградил нам путь:

— Куда?!

— Дяденька, хлебца, — жалобно заныл Телёнок.

— Проходите!

Из палатки вышел человек в синем комбинезоне.

— Что там у тебя, Карасёв?

— Оборванцы тут, хлеба просят, — ответил часовой.

— Погоди! — Человек в комбинезоне вернулся в палатку и вынес нам полбуханки хлеба, коробку мясных консервов и два куска сахара.

— Спасибо, дяденька! — пропел Телёнок.

— Ладно, а теперь убирайтесь!

Отойдя шагов пятьдесят, мой напарник остановился и испытующе посмотрел на меня.

— Консервы съедим, а хлеб и сахар ребятам отнесём, — предложил я, поняв его мысль.

День складывался для меня удачно. Я узнал, где расположилась белая кавалерия, видел три броневика, о существовании которых наши и не подозревали. Если бы мне удалось подойти к передовым линиям и узнать расположение окопов, укреплений и артиллерийские позиции, я считал бы свою задачу выполненной. Но как подойти?

— Хлеба этого ребятам на один зуб, — сказал я Телёнку, когда мы расправились с консервами. — Давай попробуем ещё достать?

— Давай! — с готовностью согласился он.

Пошли по высохшему руслу ручья. Чем ближе к передовым, тем больше встречалось людей — одиноких солдат, ездовых. Попадались подводы, гружённые продовольствием и боеприпасами. На нас никто не обращал внимания.

Добрались до какого-то лагеря. У сколоченных на скорую руку длинных складских помещений, похожих на железнодорожные пакгаузы, суетились солдаты — грузили и разгружали подводы. Подошли к складу, — к нему только что привезли тёплые, пахучие буханки хлеба.

— Дяденька!.. Мы голодные… дайте хлебца, — начал Телёнок.

На беду, из склада вышел офицер.

— Это ещё что за явление? — крикнул он, указывая на нас.

— Говорят, голодные, — ответил солдат на подводе.

— Гони их в шею! — приказал офицер, повернулся и ушёл.

Солдат подмигнул нам и бросил буханку. Я поймал её на лету и сунул в бездонную торбу Телёнка.

— Пошли, — заторопился он.

Мне очень хотелось ещё побродить в этих местах, подойти как можно ближе к передовой. Но пришлось возвращаться обратно: Телёнок был смышлёным пареньком, — достаточно одной моей неосторожной фразы, чтобы он начал подозревать меня.

Беспризорники кипятили в большой закопчённой кастрюле воду и с нетерпением ждали нашего возвращения. Бугай молча взял у Телёнка хлеб, разделил его на восемь равных частей, достал коробочку с сахарином и дал каждому из нас по таблетке. Два куска сахара он спрятал себе в карман. К моему удивлению, никто не роптал. Мы съели хлеб. Потом из двух жестяных кружек по очереди пили сладкий кипяток.

Атаман встал, потянулся.

— Скучно здесь! — сказал он. — Айда на работу. Запасёмся жратвой на дорогу и — в город… Тюфяк, ты с Гвоздём пошукаешь в деревне, — может, попадётся чего из барахла — полушубки овчинные, шапки-ушанки, сапоги какие. Скоро зима, пригодятся. Да и на толкучке можно загнать, — цену дадут стоящую. Ты, Косой и Артемка промышляйте по части живности: куры, утки, индюшки. Давно мясного не ели!.. Телёнок пойдёт с новичком. Доставайте у солдат побольше хлеба. Соберёмся здесь, как стемнеет, покимаем и — ходу!..

Беспризорники послушно поднялись и разошлись. Ушёл и Бугай со своим напарником. Мы с Телёнком остались вдвоём.

Я был в нерешительности: идти с Телёнком или как-нибудь отделаться от него? Конечно, вдвоём было удобнее. Но пойдёт ли Телёнок, куда я захочу? Вот если бы сагитировать его, но я понимал, что это слишком рискованно. Решил до вечера побыть с ним, а к ночи улизнуть. В моём распоряжении был ещё целый день.

Ходить по местам, где мы побывали утром, не было смысла — нас просто прогнали бы. Это понимал и Телёнок. Он сам предложил выбрать новый маршрут. Мы взяли левее и попали на ту тропинку, по которой я добирался сюда ночью. Вот и Верблюжья гора. У меня от радости забилось сердце. Ещё день — и под той скалой я встречусь со своими!..

Расчёт Овсянникова оправдался полностью. На нас, оборванцев, никто не обращал внимания. Иногда прогоняли, иногда кормили, давали хлеб, сухари и даже сахар. Скучающие от безделья артиллеристы долго расспрашивали: откуда мы, куда путь держим, есть ли у нас родители? Пока Телёнок рассказывал им всякие небылицы, я считал количество стволов.

Орудия были хорошо замаскированы — в тридцати шагах их трудно было отличить от окружающих скал и кустарников. С артиллерийских позиций были видны три ряда окопов, соединённых между собой ходами сообщения.

Моё внимание привлекло одно странное обстоятельство: к передовым позициям беспрерывно подъезжали подводы, гружённые боеприпасами. Обратно они возвращались порожняком. Но ведь ни боёв, ни даже перестрелок не было. Белые к чему-то готовились…

В самый разгар нашей беседы с артиллеристами неожиданно подъехал на коне полковник в сопровождении двух офицеров и солдата. Увидев нас, он остановил коня.

— Где ваш офицер? — спросил он у вытянувшихся перед ним солдат.

— Поручик Никольский уехали в штаб, — ответил высокий артиллерист с двумя нашивками на погонах.

— А эти как попали сюда? — полковник хлыстом указал на нас.

— Сами пришли…

— Разумеется, сами, не с неба же свалились! — Он обратился к сопровождающему его пожилому офицеру: — Видите, капитан, что творится? В двух шагах от передовой свободно разгуливают переодетые большевистские лазутчики, а наши доблестные воины, вместо того чтобы задержать их и немедленно отправить в штаб, делятся с ними пайком… Взять немедленно!

Молодой офицер и солдат спешились, подошли к нам.

— Дяденька, вы зря на нас думаете! Мы мирные!.. Хлебушка собираем на дорогу, — захныкал Телёнок.

— Молчать! — грозно прикрикнул молодой офицер и указал на землянку: — Марш сюда!

— Обыскать и допросить, — сказал полковник по-французски.

Неужели попался? Страха я не чувствовал, — не расстреляют же нас без всяких причин. Но задержать могли, а это хуже всего.

Нас втолкнули в полутёмную, пахнувшую сыростью землянку. Солдат с карабином встал у дверей. Я шепнул Телёнку:

— Не говори, если спросят, что мы встретились недавно. Сюда пришли вместе потому, что слыхали, будто около солдат кормиться легче…

В ответ он хитровато подмигнул нечего, мол, учить, сам знаю. Вошёл офицер.

— Ну-с, господа путешественники, покажите, что у вас есть?

Телёнок молча вытащил из сумки хлеб, сухари, несколько кусков сахара, разложил всё это на столе перед офицером.

— А ещё что?

— Ничего больше нет, — ответил Телёнок.

— Обыскать!

Стоявший у дверей солдат подошёл, пошарил по нашим карманам и протянул офицеру нож Телёнка.

— Больше ничего нет, ваше благородие!

— Рассказывайте по очереди, откуда, куда держите путь, и главное, что делали здесь? Только правду. — Офицер повысил голос. — Предупреждаю, солжёте — расстреляем!

— Из Таганрога я, батька ушёл на фронт, не вернулся… Мамка померла, остался один… Мы вольные, — куда хотим, туда и идём!..

Пока говорил Телёнок, я обдумывал свой ответ.

— Родился в Ростове-на-Дону… Сирота… Знаю, что в Тифлисе живёт брат мамы… Пробираюсь туда, — сказал я, когда офицер обратился ко мне.

— Да… Хорошо выучили урок, отлично!.. А теперь не скажешь ли, почему выбрали для ваших увеселительных прогулок именно прифронтовую полосу, и в частности расположение артиллерии?

— Около солдат кормиться легче, — они добрые, хлеб дают, — сказал я.

— Опытный комиссар вас проинструктировал! Как его фамилия?

— Кого?

— Не понимаешь? Ничего, поставят вас к стенке как большевистских шпионов, тогда поймёте!

— Вы нас не пужайте, господин офицер. Мы давно напужанные. — Телёнок дерзко посмотрел на офицера.

— Молчать! — рявкнул тот и опять обратился ко мне: — Вижу, ты разумный парень. Расскажи мне всю правду. В награду получишь хорошую одежду и двести рублей денег.

— Мне бы хоть пару ботинок, ходить больно, — я показал на свои ноги.

— Дадим тебе настоящие английские ботинки, им сносу нет. Итак, рассказывай.

— О чём, господин офицер?

— Кто вас подослал, с какой целью?

— Я же говорил, мы сами по себе.

— Врёшь!

— Зачем мне врать? Нас никто не предупредил, что сюда нельзя…

— Что ж, раз вы не цените хорошего отношения, чёрт с вами! Отправим в контрразведку, там заговорите, голубчики, заставят, — офицер повернулся и вышел.

Мы с Телёнком переглянулись: первая гроза миновала. Когда совсем стемнело, к нам в землянку вошёл солдат. Он молча зажёг коптилку, поставил на стол два котелка с дымящимися щами, положил большой кусок хлеба и ложки.

— Вот это жизнь! — воскликнул Телёнок. — Как в ресторане, — шамовку доставать не нужно, сами подают! — Он потянул к себе котелок и с жадностью стал хлебать щи.

Мне есть не хотелось. В голову лезли мрачные мысли. Завтра ночью наши придут в назначенное место, будут ждать меня. Не дождавшись, вернутся обратно. Потеряв связь со своими, я надолго застряну у белых. Комиссар решит: «Подвёл нас Ваня, не сумел выполнить задание!..» Убежать? По дороге в контрразведку убегу, решил я. А там будь что будет!.. Голос Телёнка вывел меня из этих размышлений.

— Ты поешь и не бойся! Выкрутимся, вот увидишь…

Я заставил себя проглотить несколько ложек щей и лёг на земляной пол. Телёнок растянулся рядом.

— Оно конечно, хорошо жить на готовых харчах, но страсть как не люблю сидеть взаперти!.. У старухи на что лафа была, и то не выдержал, — говорил он задумчиво. — А однажды со второго этажа сиганул. Дело было в Грозном, — облавку устроили, ну и посадили нас, беспризорников, в участок. День сидим, второй сидим — тоска заела. Мы с корешом залезли на окно и со второго этажа — р-раз! И — ходу! Ногу малость повредил. Месяц целый хромал — ничего, обошлось…

Лёжа рядом, мы тихо разговаривали. Телёнок рассказывал про своё детство, как жил у самого моря, помогал отцу рыбачить. Потом отца забрали на войну…

— Мамка пошла раз со стариками сети тянуть, простудилась, слегла и через три дня померла. Взяла меня к себе тётка, мамкина сестра, злющая-презлющая, каждым куском попрекала, дармоедом называла. Рассердился я, ушёл от неё. Про папку ничего не знаю, — пропал он у нас ещё в первый год войны, не пишет. Может, в плен попал, вернётся ещё. — Телёнок вздохнул и умолк.

Незаметно заснули, прижавшись друг к другу. Утром солдат вывел нас на прогулку, дал воды умыться, принёс еду и опять оставил одних. Меня охватило уныние. Лучше бы уж повели в контрразведку, — может, по дороге удалось бы убежать…

После обеда в землянку вошёл новый офицер. Он был молод, высокого роста, в очках. По двум золотым пушкам на его погонах я догадался, что это и есть тот самый поручик Никольский, про которого спрашивал полковник.

— Здравствуйте, орлы! — весело поздоровался он с нами и сел на табуретку. — Как отдохнули?

— Ничего… — Телёнок поднялся с земли. Офицер достал из серебряного портсигара папиросу, закурил.

— Давно пожаловали в наши края?

— Вчера… На хуторе помогали кукурузу убирать, за это нас кормили. Работа кончилась — прогнали. Решили добыть на дорогу хлеба — и обратно в город, — уверенно говорил Телёнок.

— Чем же думаете в городе промышлять?

— Известное дело, чем бог пошлёт…

— Воровать, значит?

— Зачем воровать? Мы этим не занимаемся. Где дадут…

Офицер со смехом перебил Телёнка:

— Где и сами возьмём!

— Бывает… Не с голоду же подыхать…

— Всё ясно! Блохин, накормите пацанов, дайте им буханку хлеба и отпустите на все четыре стороны, — обратился поручик к солдату с нашивками.

— Приказано отправить их в штаб и сдать контрразведке, — ответил тот.

— Выполняйте мой приказ! Они и без того достаточно намытарились. Нашему полковнику везде шпионы да лазутчики мерещатся. По-моему, он не доверяет даже собственной жене. — Офицер встал. — Поешьте и поскорее убирайтесь, иначе нарвётесь на неприятности…

Я ликовал в душе — не ждал, что так легко отделаемся!

И вот мы снова шли полем. Я всё думал, как бы уйти от Телёнка, не вызывая подозрений. Он оказался догадливее, чем я предполагал.

— Когда ты попросил у офицера ботинки, я хотел дать тебе по морде, — вдруг заговорил он.

— За что?

— Думал, продажный ты, сболтнёшь лишнее…

— Что же, по-твоему, я мог сболтнуть? У меня ведь секретов никаких нет!

— Ладно, это не моё дело… Как мы решим: пойдёшь со мной или останешься?

— Не знаю…

— Хочешь, иди своей дорогой. Я братве скажу, что тебя задержали.

— Пожалуй, так будет лучше…

— Ну, будь здоров! Желаю тебе хорошей фортуны…

— Спасибо, Миша! Ты настоящий парень, мы с тобой ещё встретимся!

— Может, и встретимся. — Телёнок достал из сумки буханку, отломил большой кусок, протянул мне и, не сказав больше ни слова и не оглядываясь, зашагал к своими.

Мне стало жаль его. Парню снова предстояло скитаться по белу свету в поисках куска хлеба. Что-то ждёт его? Скажи я ему слово, и он с готовностью пошёл бы к нам, — я в этом был почти убеждён. Но в данных обстоятельствах «почти» было мало. В тот день я колебался, но потом на опыте убедился, что поступил правильно. Разведчику нельзя давать волю чувствам, иначе он погубит себя и провалит дело. Враги ведь тоже не простачки!

Долго размышлять было некогда: нужно было спрятаться и дождаться ночи. Недолго думая, забрался в стог сена, замаскировался и вскоре заснул. Проснулся от страшного зуда — блохи! Высунул голову и ахнул: на небе уже мерцали звёзды.

Вылез из своего тайника и пошёл к Верблюжьей горе. Примерно через час был на месте. Залёг между скал, затаился.

Время тянулось нестерпимо медленно, и, чтобы хоть чем-нибудь занять себя, я стал спрягать сложные французские глаголы. Вспомнил маму, наш чистенький домик, свою кровать за ширмой, этажерку с книгами. Сейчас всё это казалось далёким сном…

Небо затянуло облаками, поднялся ветер, луна скрылась. Это хорошо, — в темноте нам легче будет добраться до своих.

Наконец раздался троекратный крик совы и еле уловимый шорох. От радости у меня сильнее забилось сердце. Наши!..

— Ванюша, ты здесь? — От неожиданности я вздрогнул. Рядом со мной лежал разведчик, парень с длинным чубом.

— Здесь! Я давно вас дожидаюсь.

— Пошли!..

На этот раз их было двое.

Минут сорок, может быть час, мы ползли никем не замеченные. В ту войну не было осветительных ракет, а о мощных прожекторах и понятия не имели. Добрались до «ничейной» земли и вздохнули, — отсюда до наших окопов рукой подать, метров пятьдесят, не больше. Вдруг выглянула луна, стало светло как днём. Произошло это так неожиданно, что мы инстинктивно прижались к земле, замерли. Положение наше осложнялось ещё тем, что кругом не было ни кустов, ни ям — всё как на ладони. Наблюдатели белых, если, конечно, они не спали, легко заметили бы нас.

Ветер гнал облака на запад. Небо совсем очистилось, и луна, словно нам назло, залила ярким безжизненным светом всю долину. Время шло. Оставаться дольше на этой ничем не прикрытой местности становилось опасным.

Старший подал сигнал двигаться. Но не успели мы проползти и десяти метров, как застрекотали пулемёты. Пули со свистом ложились совсем близко. Мы снова замерли.

Заговорили и наши пулемёты. Завязалась перестрелка.

— Попробуем короткими перебежками, — громко сказал старший. — Федя, пошли!

Разведчик, лежавший метрах в пяти от меня, не отозвался. Старший подполз ко мне.

— В чём дело, почему не побежали? Я показал на Фёдора.

— Федя, а Федя?

Никакого ответа. Старший сказал:

— Придётся тебе одному… Я Фёдора подберу, — видать, ранило его. Как смолкнет пулемёт, пробеги метров пять и ложись. Смотри во время стрельбы не двигайся!..

Как я перебежал это короткое расстояние, показавшееся мне бесконечным, не знаю. Помню только, что, свалившись в первый попавшийся окоп, долго не мог выговорить ни слова. Через несколько минут спрыгнул в окоп и старшина. Лицо и руки его были в крови. Он нёс на себе Фёдора.

— Что, Вася, зацепило? — спросил пожилой боец, и я наконец узнал, как зовут моего чубатого спутника.

— Нет, ничего. Фёдора, кажись, убило!..

Пожилой боец расстегнул Фёдору гимнастёрку, послушал сердце и сказал:

— Готов…

Присутствующие красноармейцы обнажили головы. Вася сидел на дне окопа, жадно затягивался табачным дымом. Потом, как бы отвечая на свои мысли, вслух произнёс:

— Ничего, гады! Вы у меня за Федю ещё получите. — Он поднялся. — Пошли в штаб.

В штабе нас ждали. Комиссар вышел навстречу. Выслушав доклад разведчика, он поблагодарил его за успешное выполнение задания, сказал, что похоронят Фёдора завтра с воинскими почестями, и, отпустив Васю, повёл меня в комнату. Там сидели командир полка и Овсянников.

— Рассказывай о своих приключениях! — Овсянников хлопнул меня по плечу.

Я передал все подробности встречи с беспризорниками, рассказал, как мы были задержаны с Мишей Телёнком.

Потом попросил лист бумаги, карандаш, сел за стол и сперва нарисовал «ничью» землю, отделяющую наши позиции от белых, начертил три ряда окопов, соединённых между собой ходами сообщений, кружками обвёл места примерной стоянки кавалерийских частей, нарисовал склад и позиции артиллеристов, рассказал, как они замаскированы, и под конец добавил, что под скалой стоят три броневика.

— Какие ещё броневики? — командир полка так заинтересовался моим сообщением, что даже привстал и нагнулся над моим рисунком.

Я объяснил и сказал:

— По-моему, белые к чему-то готовятся. Они всё время подвозят к передовым боеприпасы. Подводы возвращаются оттуда порожняком.

Мои собеседники переглянулись, но промолчали.

Мне задавали бесчисленные вопросы, даже о внешности задержавшего нас полковника спросили. Я отвечал как мог. По оживлённым, улыбающимся лицам комиссара, командира и Овсянникова я понял, что они остались довольны.

— Молодец, Иван! Ты сообразительный парень. Запомни мои слова — быть тебе разведчиком, — сказал Овсянников.

А комиссар расстегнул ремень и протянул мне наган с кобурой.

— Спасибо, ты хорошо выполнил задание! Дарю тебе револьвер. Носи его с честью! — Комиссар нагнулся и неожиданно поцеловал меня. — Иди переоденься и хорошенько отдохни. Скажешь политруку, что я даю тебе отпуск на три дня.

Я был так рад подарку, что забыл поблагодарить комиссара. Схватив наган, побежал в соседний дом, где оставил своё обмундирование, переоделся и пошёл к себе в часть.

Радости и беды

По ночам к расположению нашего полка подтягивали артиллерию с других участков фронта, подвозили боеприпасы. Пушек было не так много, но по тем временам и три-четыре батареи считались грозной силой.

На третьи сутки после моего возвращения, на рассвете, артиллеристы открыли ураганный огонь по окопам белых. Когда огонь перенесли вглубь, чтобы подавить тылы, поднялась пехота. С криком «Смерть белым гадам!» мы выскочили из окопов, бросились вперёд. Белые, основательно потрёпанные артиллерийским налётом, не выдержали натиска и дрогнули.

Пробегая вдоль цепи, я увидел около пулемёта Костю Волчка и помахал ему винтовкой. Костя что-то крикнул в ответ, но из-за шума я не расслышал. Мы заняли первые ряды окопов, взяли пленных и готовились к новому броску, как вдруг показались казаки. Крутя шашками над головой, подбадривая себя дикими криками, они скакали прямо на нас. Наше командование предвидело этот манёвр и заранее подготовилось к нему, разместив на предполагаемых местах атаки кавалерию и пулемёты.

Пули в упор косили всадников и коней. Оставив много убитых и раненых, казаки повернули обратно.

Воспользовавшись замешательством противника, не давая ему опомниться, наши части сделали ещё один бросок и заняли вторые и третьи линии окопов. Отступление белых превратилось в паническое бегство.

Преследуя врага, наша рота подходила к тем складам, где три дня назад солдат бросил мне и Телёнку буханку хлеба. Растерявшиеся белые не успели поджечь склады.

Политрук с наганом в руке бежал впереди и кричал:

— Жми, ребята, жми! Надо захватить склады — в них продовольствие, боеприпасы!

И вдруг показались броневики. Стреляя на ходу, они медленно двигались нам навстречу и преградили путь к складам.

Бойцы залегли. Винтовочные пули не причиняли никакого вреда броневикам. Они подходили к нам всё ближе, ближе. Кое-кто из бойцов не выдержал, попятился назад. Наше наступление на этом участке приостановилось.

И тогда из рядов вышел вперёд боец со связкой гранат в правой руке. По чубу волос, выбившемуся из-под чёрной его кубанки, я узнал разведчика Васю. Прижавшись к земле, он полз наперерез броневикам. Затаив дыхание, мы следили за его быстрыми, ловкими движениями. Он был в пятнадцати шагах от первого броневика, когда кто-то не выдержал и крикнул:

— Васька, хватит! Бросай!..

Но разведчик не обратил внимания на крик, а может быть, не услышал его. Он продолжал ползти. Приблизившись к первому броневику, он приподнялся и швырнул связку гранат прямо под колёса. Раздался взрыв, броневик, окутавшись дымом, повалился набок.

Бойцы, наблюдавшие за единоборством человека с машиной, огрызающейся огнём, в едином порыве закричали «ура». Забыв об опасности, поднялись и бросились вперёд. Вскоре подбили ещё один броневик, а третий трусливо повернул назад.

Охрана складов бежала, и мы без боя захватили большие и очень нужные нам трофеи. Чего только не было в этих забитых до отказа бревенчатых коробках! Сгущённое молоко, белая мука, крупа, консервы, табак, даже вино. В вещевых складах — новенькие английские шинели, ботинки, подбитые гвоздями, обмотки, бельё. В складах за проволочным заграждением — штабеля снарядов, винтовки, ящики с патронами и гранатами. Словом, несметные богатства! К вечеру бой стих…

Я уже говорил, что наш полк назывался горнострелковым. Соответственно этому названию нас перебросили для преследования врага в горах.

В последующие дни крупных боёв не было — только мелкие стычки. Бывало, снимем боевое охранение белых в ущельях или других труднопроходимых местах и снова двигаемся вперёд. Одно плохо: по ночам в горах было холодно, и мы мёрзли. Обозы тоже не успевали за нами, — дорог никаких, узкие тропинки, а на лошадях много не подвезёшь. Часто приходилось довольствоваться чёрными сухарями. Зато настроение у всех было приподнятое: впереди Кавказ, с его теплом, богатыми садами. А там, глядишь, и войне конец!..

На стоянках я по-прежнему читал бойцам газеты и книги. Порой мне казалось, что мои товарищи гордились мной. Слух о моём пребывании в тылу у белых распространился среди бойцов, а наган, полученный от комиссара, свидетельствовал, что побывал я там не зря.

Как-то вечером, у костра, я рассказывал бойцам о французской революции. Подошёл комиссар, все вскочили.

— Садитесь, садитесь, товарищи! Послушаем Силина, — сказал он и сел рядом со мной.

— Всем, кто шёл против революции, особенно был ненавистен друг народа Марат, — продолжал я пересказывать книжку, которую дал мне политрук. — Вот они и подослали к нему одну девицу, звали её Шарлотта. И она заколола Марата в ванне…

— Вот стерва! — воскликнул комиссар нашего отделения, бывший шахтёр Акимов. — Что же, у них Чека не было? За одной девкой не смогли уследить!

— Дело, конечно, не в одной Шарлотте Кордэ, — вмешался комиссар. — Монархисты организовали заговор, а у революционеров не было опыта, они не знали, как бороться с врагами.

Так завязался разговор. Комиссар наш много знал и рассказал немало интересных эпизодов из эпохи французской революции.

Уходя, он позвал меня и, когда мы отошли от костра, спросил:

— Скажи, Силин, ты никогда не думал о вступлении в партию?

Это было неожиданно, — и я не знал, что и ответить.

Между тем комиссар продолжал:

— Отец твой был большевиком. Сам ты — рабочий, хорошо воюешь. Кого же принимать, как не таких, как ты!

— А дед?.. Вы же знаете, он настоящий буржуй…

— Но ведь ты с ним не жил!

— Вступить в партию… Не знаю, — растерянно сказал я. — Это было бы для меня счастьем… А кто захочет поручиться за меня?..

— Поручимся за тебя я, Акимов или Кузьменко. Думаю, товарищ Овсянников тоже не откажет. Вот анкета, — заполняй, напиши заявление, краткую автобиографию и принеси мне. Об остальном позабочусь я. В анкете не было трудных вопросов, и я легко заполнил её. Автобиографию тоже написал — жалел только, что получилась она очень уж короткой. А вот над заявлением долго корпел — никак не мог найти нужных слов. Слова попадались всё простые, будничные, а мне хотелось найти такие, которые хотя бы в известной мере выражали моё волнение, радость, гордость… Пошёл к Акимову за советом.

— Заявление написать? Бери бумагу, пиши, — он начал диктовать: — «Я, боец второй роты, первого батальона горно-стрелкового полка Рабоче-Крестьянской Красной Армии, Иван Силин, желая бороться за полную и окончательную победу мировой революции, прошу принять меня в ряды РКП(б)»… Написал?

— Написал.

— Добавь ещё: «Смерть буржуазии! Да здравствует мировая революция и наш вождь Ленин!»

Так я и написал.

Во время очередного привала в горах состоялось открытое партийное собрание. Кроме коммунистов пришло много беспартийных бойцов. Обсуждали и моё заявление. Вначале всё шло гладко, но, когда я рассказал о своём деде-буржуе, получилась заминка. В роте был у нас один красноармеец, Чижом его звали, зловредный такой, всем-то он был недоволен, всё критиковал. Он поднялся и заявил:

— Товарищи, что это у нас получается! Мне, потомственному пролетарию, отказывают, а буржуйских родичей в партию принимают. Я против!

— Тоже мне потомственный пролетарий нашёлся, — обрезал его Акимов. — Два года с анархистами путался!..

Слово взял политрук роты:

— Факт, что наша партия классовая, — чужакам и примазавшимся элементам двери в неё закрыты. Только Силин не чужой. С дедом-буржуем не жил — раз; хлеб его, добытый эксплуатацией, не ел — два; и три — он свою преданность революции доказал делом, добровольцем пришёл к нам и хорошо воюет.

— Молод ещё! — крикнул кто-то с места.

— Хорошенькое дело, воевать не молод, а в партию вступать молод! Нескладно получается. Я предлагаю голосовать, — сказал наш командир Кузьменко.

Все коммунисты голосовали «за».

Отныне я принадлежал той партии, в рядах которой боролся мой отец. Можно ли было ожидать большего счастья! Будь жив отец, он, без сомнения, сказал бы: «Молодец, сынок». Я был так взволнован, что не знал, как унять нахлынувшие на меня чувства. Ушёл в горы, долго карабкался по кручам, долго сидел на скале в полном одиночестве, мысленно беседуя с отцом…

Наконец-то мы спустились с гор в долину и заняли большой город. Первые дни обстановка в нём была более чем сложная. Белогвардейцы, не успевшие удрать, творили всякие бесчинства: убивали ходивших в одиночку красноармейцев и командиров, поджигали продовольственные склады. Бандиты, воспользовавшись общей неразберихой, грабили магазины, лавки. Кем-то была взорвана водокачка. Школы и больницы не работали. По ночам город погружался в темноту. Хлеба не хватало. Около походных кухонь с утра толпились голодные.

Был организован ревком. На фасаде большого здания на одной из главных улиц появилась вывеска «Городской комитет РКП(б)».

Ревком ввёл осадное положение. После восьми часов вечера хождение по улицам воспрещалось. На стенах расклеили первый декрет ревкома, предлагавший населению сдать оружие и предупреждавший бандитов, что они будут расстреливаться на месте. Однако порядок восстановить не удалось, грабежи и убийства продолжались.

Меня и Акимова вызвал к себе комиссар.

— Вы, как коммунисты, временно командируетесь в распоряжение Чека, — сказал он. — Помогите чекистам ликвидировать контрреволюционные заговоры, саботаж и бандитизм. Действуйте решительно, но с умом — умейте отличать врагов от друзей. Мы сюда пришли не на один день, — вот нам и нужно освободиться от всей нечисти!

Пошли мы в Чека, к председателю товарищу Васину.

Средних лет человек, с усталым лицом, опухшими от бессонницы глазами, прочитав направление, выданное нам комиссаром, пытливо оглядел нас, усмехнулся. Вид у нас был неважный. Оборванные, грязные, словно только что вышли из кочегарки. В горах, около ночных костров, обмундирование наше основательно потрепалось. Хуже всего было с сапогами. Ботинки, в которых я ушёл из дома, давно износились. Я получил сапоги, но скоро подошвы отлетели, и мне пришлось подвязать их бечёвками, — фактически я ходил босиком. Но главное — нас мучили вши, от них не было никакого спасения. Раз в неделю ходили в камеры, раздевались догола, всю одежду отдавали дезинфицировать, а через день проклятые вши опять заводились, и всё тело начинало зудеть от их укусов.

— Рад вашему приходу, садитесь, — сказал товарищ Васин и показал на кожаные кресла, стоявшие перед его письменным столом. — Людей у меня совсем мало, а работы хоть отбавляй. Белогвардейцы давно свили гнездо в этом городе — целых два года отсиживались — и, удирая, оставили хорошо законспирированную организацию. Теперь они стараются гадить нам, чем только могут. Бандиты и грабители заодно с ними. Мало этого, ещё дашнаки-меньшевики и эсеры шевелятся. Скоро, конечно, мы всех их скрутим, они и пикнуть не посмеют!.. На сегодня вам задание. Возьмите с собой двух красноармейцев, садитесь в фаэтон и поезжайте по городу, — будете следить за порядком. Держитесь поближе к базару. Увидите, где бандиты грабят, задерживайте их. Будут сопротивляться — расстреливайте на месте!.. Вечером старший комендант даст вам ордера на арест, — тут мы нащупали несколько главарей, нужно изъять их. При обыске ищите оружие, золото. Задержанных доставите сюда. Вопросы есть?

Мы молча переглянулись. О чём тут спрашивать? Нужно идти — выполнять приказ. Мы встали.

— Нам бы помыться, — смущённо проговорил Акимов.

— Да, помыться вам необходимо! — согласился Васин. — Но придётся потерпеть. Свою душевую сооружаем — завтра-послезавтра будет готова. Тогда и помоетесь… В общежитии вам дадут койки. Паёк тоже получите.

Мы вышли. На улице, у дверей Чека, день и ночь дежурили по наряду городские извозчики. Взяв с собой выделенных комендантом красноармейцев, мы сели в первый попавшийся фаэтон и поехали по городу.

— Хороша работёнка!.. Целый день катайся на извозчике и получай паёк, — пошутил Акимов.

На улицах мы ничего особенного не заметили и только к вечеру, когда уже собрались возвращаться, увидели какую-то подозрительную возню около мануфактурного магазина. Подъехали. Два не внушающих доверия парня торопливо грузили на подводу мануфактуру.

Акимов велел извозчику остановиться. Мы вышли из фаэтона.

— Что тут происходит? — грозно спросил Акимов.

— Ты что за цаца? — Один из парней, с перебитым носом и наглым лицом, не торопясь, подошёл к Акимову.

Подозревая неладное, я направил на него наган.

— Руки вверх, стрелять буду!

— Полегче! — Он быстро сунул руку в карман.

Акимов вовремя заметил это и, не давая бандиту выхватить оружие, ударом кулака свалил его на мостовую. Второй попытался удрать и, убегая, крикнул:

— Сенька, полундра! Чекисты!..

Акимов выстрелил, и тот растянулся на земле.

Бандита, лежавшего у ног Акимова, красноармейцы обыскали, забрали у него кольт, нож, связали руки и вместе с раненым посадили в фаэтон. Мы с Акимовым вошли в магазин. Никого. Чёрный ход, ведущий в узенький дворик, открыт настежь. Остальные грабители успели скрыться.

Разгрузили подводу. Всю мануфактуру внесли обратно в магазин — и стали в тупик: что делать? Замки на дверях сломаны, вокруг ни души.

Акимов разыскал дворника и велел ему заколотить двери магазина досками. Дворник заколебался.

— Давай, давай быстро! И чтобы без разговоров у меня!.. — Акимов поднёс к носу дворника кулак. — Всю ночь дежурить будешь. Пропадёт хоть метр ситца — кишки выпущу! Понял?

— Хорошенькое дело! Что же мне, с бандитами воевать? — дворник пожал плечами.

— Служил ты верой-правдой хозяину, послужи немного и народу, ничего с тобой не сделается.

Вернулись в Чека, сдали арестованных бандитов коменданту, составили подробный акт о происшедшем. Закусили на скорую руку и, получив ордера на арест, поехали по указанным адресам…

Так началась наша работа в Чека.

Последующие дни спали урывками. По ночам я ходил с Акимовым на операции, днём допрашивал задержанных по подозрению — серьёзных дел мне пока не поручали. Составлял протоколы допроса, писал короткие заключения: «Освободить» или «Провести дополнительное следствие».

Среди допрашиваемых мною оказался благообразного вида старичок с седой, коротко остриженной головой. Когда красноармеец ввёл его ко мне в комнату, я поморщился: нашли кого задержать! Александру Николаевичу Золотарёву, по его словам, было 62 года, женат, детей не имеет. По социальному происхождению — мещанин, по специальности — инженер-механик, служил в сапёрных частях в чине капитана. В политических партиях не состоял. Верующий.

Я заглянул в список задержанных и, не найдя против фамилии Золотарёва особых отметок, спросил его:

— За что вас задержали?

— Вам виднее… Впрочем, в наши дни беззакония человеческая личность подобна червяку: раз — и задавили. — Он поднял голову, и наши взгляды встретились. В его поблёкших глазах было столько ненависти, что я невольно насторожился.

— Отвечайте коротко и по существу: за что вас задержали?

— Не знаю!..

— Как вы очутились в этом городе?

— Случайно… застрял…

— Не успели удрать?

— Не понимаю.

— Посидите в подвале недельки две, тогда, может быть, поймёте!

Подвала у нас не было, мне просто хотелось попугать его. Но из этой моей наивной затеи ничего не вышло.

Старичок вскочил на ноги.

— Вы слишком молоды, чтобы пугать меня! — выкрикнул он. — Можете даже живым закопать в землю, — больше ни единого слова от меня не услышите!

Красноармеец увёл Золотарёва, а я сидел, не зная, что мне делать. Кто он, враг или всего лишь обозлённый интеллигент? Как доискаться истины? Ни опыта, ни знаний, чтобы разобраться в этом, у меня не было. Пошёл к председателю, рассказал ему о своих сомнениях. Васин внимательно выслушал меня.

— Отложим до завтра, — сказал он. — Соберём агентурные данные о твоём Золотарёве, тогда и решим.

Утром он послал за мной.

— Ты прав в своих подозрениях: Золотарёв не тот, за кого выдаёт себя. Он птица высокого полёта. На, почитай.

«Золотарёв А. Н., дворянин, кадровый офицер царской армии. Служил в частях Каледина. В наш город приехал недавно, общался с белогвардейской верхушкой. Есть основания предполагать, что оставлен по специальному заданию. Накануне прихода Красной Армии переоделся в гражданскую одежду и переехал на новую квартиру. Задержан был недалеко от водокачки в день взрыва. При обыске ничего подозрительного не найдено», — было написано в справке.

Васин позвонил и приказал ввести старика.

— Поговорим с ним по душам!.. Ты побудь здесь, послушай. — Улыбка Васина как бы говорила: учись.

— Господин Золотарёв, вы, кажется, сказали нашему следователю, что больше ни единого слова не произнесёте. Не так ли?

— Он угрожал мне.

— Понятно! Вы рассердились и в сердцах сказали это необдуманно.

— Допустим…

— Но сейчас, я надеюсь, вы ответите на некоторые вопросы?

— Пожалуйста, я готов.

— Вы утверждаете, что ваша специальность — инженер-механик?

— Да.

— Какой институт окончили?

— Петербургский политехнический.

— А не кадетский корпус? Может быть, просто запамятовали? Времени прошло немало…

Молчание.

— Хорошо, оставим это. Скажите, кто ещё, кроме вас, принимал участие в подготовке взрыва водокачки?

— Это ложь! — крикнул Золотарёв.

— Не горячитесь, будем говорить спокойно. Один из непосредственных участников взрыва, Лёшка Кривой, нами задержан. Он назвал вашу фамилию. Хотите, устроим вам с ним очную ставку? Снова молчание.

— Ну что же, можем избавить вас от этой неприятной встречи… Мы сохраним вам жизнь при одном непременном условии: вы подробно расскажете о полученных вами заданиях, перечислите своих сообщников, покажете места, где хранится оружие и взрывчатка. Не тороплю вас! Возвращайтесь в камеру, обдумайте и, когда захотите поговорить со мной, дайте знать дежурному. До вечера времени много. Считаю необходимым предупредить вас: если не исполните мою просьбу, то сегодня, не позднее двух часов ночи, вы будете расстреляны. Идите.

Мы остались вдвоём, и я спросил Васина, правда ли, что существует человек по имени Лёшка Кривой и действительно ли он называл Золотарёва?

— Допрашиваемого иногда следует поставить в тупик, но говорить ему явную ложь не дело, — ответил Васин. — Лёшка Кривой — уголовник. Его арестовали. Имеются веские улики его участия во взрыве, но он пока упирается, язык не развязывает. Ничего, теперь дело пойдёт гладко. Золотарёву не хочется умирать…

И верно: Лёшка Кривой развязал язык, и под давлением его показаний Золотарёв вынужден был признаться в своих связях с белогвардейским подпольем.

Дня через два мы с Акимовым получили задание произвести обыск в комиссионном магазине.

— Холодное оружие, изделия из золота и серебра заактируйте и возьмите с собой. Магазин опечатайте сургучной печатью, — проинструктировал нас комендант и выдал ордер на обыск.

Войдя в магазин, мы ахнули: тьма всякого барахла!

Обыск затянулся.

Все эти колечки, брошки, серебряные портсигары, кинжалы, старинные пистолеты нужно было подсчитать и составить на них подробную опись.

Работу закончили поздно вечером. Золотые и серебряные безделушки ссыпали в наволочку. Кинжалы и пистолеты положили в мешок. Я достал спички, чтобы развести сургуч.

— Погоди, — сказал Акимов. Не отрываясь смотрел он на висящие под потолком хромовые сапоги, офицерские френчи, брюки галифе из добротного сукна. Потом перевёл взгляд к полкам, на которых было разложено мужское и дамское бельё. Я сделал вид, будто не понимаю, о чём он думает, и отвернулся.

— Может, рискнём? — шёпотом спросил он. Я молчал.

— Возьмём по паре сапог, по смене белья, брюки, френч… Помоемся, переоденемся во всё чистое. Надо же нам когда-нибудь избавиться от проклятущих вшей! — убеждал меня Акимов.

И я согласился…

Одежду и бельё мы подобрали по размеру, примерили сапоги и завернули всё в клеёнку, боясь, как бы вши не переползли на чистую одежду.

Сдав мешок с оружием коменданту, а золото и серебро кассиру Чека, мы пошли в парикмахерскую — остриглись наголо. Спустились в душевую и долго мылись. Переоделись во всё чистое, а грязные, вшивые лохмотья бросили в топку.

У тёти Паши, коменданта нашего общежития, попросили свежие простыни, наволочки, одеяла и наконец-то легли в чистую постель.

Утром сотрудники по всякому поводу заходили ко мне. Разговаривая, они как-то странно косились на мою новую одежду. Я делал вид, будто ничего не замечаю, но чувствовал себя прескверно. Постепенно до моего сознания дошла вся ошибочность, вся непоправимость нашего поступка. В двенадцать часов меня вызвали к председателю. В приёмной уже сидел Акимов. Высокий, плечистый, он выглядел молодцом в хромовых сапогах и френче. Но вид у него был озабоченный.

Мы ничего не сказали друг другу. Сидели молча, стараясь не встречаться взглядом.

Васин принял нас в кабинете стоя. Сурово спросил:

— Где были вчера?

— В комиссионном магазине, — ответил я. — Произвели там обыск…

— А заодно решили и принарядиться? Скажите, вы кто такие — чекисты или бандиты?

Акимов не стерпел обиды. Шагнув вперёд, он проговорил звенящим голосом:

— Товарищ председатель! Оскорблять нас, Называть бандитами вы не имеете права!.. Я с семнадцатого года в партии большевиков и третий год проливаю кровь за советскую власть!

— По-видимому, — сказал Васин, — вы рассуждаете так: раз я проливаю кровь за советскую власть, значит, мне всё дозволено! Захочу — сошью себе соболью шубу, золото и серебро добуду, реквизирую буржуйскую квартиру и буду жить припеваючи. Благо, прав много и чёрт мне не брат!.. Не так ли?

— Нет, не так! — сказал я. — Кроме одежды, которую вы видите на нас, мы ничего не тронули — ни серебра, ни золота. А переоделись потому, что нас вши заели, — полтора месяца в горах воевали…

— Проверим, тронули вы что-нибудь или нет, — уже немного мягче проговорил Васин. — Если взяли только одежду, строго накажем. Если обнаружим, что к вашим рукам прилипло ещё что-нибудь, расстреляем, как грабителей. — Он позвал коменданта и приказал ему посадить нас под арест до выяснения дела.

Комендант отобрал у нас личное оружие и, запирая дверь камеры, проворчал:

— Доигрались… Не ожидал от вас таких художеств…

Акимов никак не мог успокоиться. Шагая по тесной камере между нар, он ругал коменданта:

— Тоже мне, честный нашёлся!.. Буржуйского добра ему жалко, пошёл ябедничать. Подумаешь, какое преступление — двое бойцов героической Рабоче-Крестьянской Красной Армии переоделись в чистое! Дайте им обмундирование, — они тряпки не тронут! А тут сразу — под арест. Нет, как хочешь, Силин, я жаловаться буду!

— Кому ты будешь жаловаться? Да ведь Васин и прав, хотя малость погорячился… Надо было ему сперва выяснить дело, а затем уж принимать решение. Не кипятись к вечеру всё выяснится…

Так беседовали мы с Акимовым, скрывая за словами горечь и обиду.

Особенно тревожиться, казалось бы, не было причин. Кроме одежды, мы ничего не тронули. И всё же стыдно было перед товарищами-чекистами. Одни нам сочувствовали, — проходя мимо камеры, они останавливались, передавали через решётку несколько папирос, кусок хлеба. Другие явно нас презирали.

Ночью, когда мы лежали на голых нарах, я вдруг с ужасом подумал: что, если хозяин комиссионного магазина, перед тем как покинуть город, присвоил себе кое-что ценное и увёз с собой?

Я разбудил Акимова и поделился с ним своими опасениями.

— Могло и такое быть, — сказал он. — Не с пустыми же руками удрал он!.. Как мы об этом раньше не подумали? Сверят с книгами — бац, чего-то не хватает!.. Вот тогда уж нам никакого доверия не будет… Может, комиссару, сообщить? Он-то знает нас как облупленных, заступится.

— Не хватало, чтобы в полку узнали о нашем позоре, — запротестовал я.

Ревизия магазина затянулась на три дня. С каждым днём, с каждым часом наша тревога усиливалась. На вопросы нам отвечали односложно: «Проверяют»…

Акимов побледнел, осунулся, не спал. По целым дням расхаживал по камере, о чём-то думая. Иногда останавливался передо мной, говорил:

— Если обнаружат недостачу, факт, шлёпнут нас с тобой — и правильно сделают… Не шали, имя чекиста не пачкай! Умереть в бою за трудовой народ — совсем другое дело. А тут — как последний ворюга!

Я пытался успокоить его, но и сам места себе не находил.

Напишут маме: «Ваш сын расстрелян, как грабитель»… Она умрёт с горя, а друзья в мастерских отрекутся от меня…

Эти думы не покидали меня ни днём, ни ночью. На новые сапоги, френч и галифе я и смотреть не мог. Я бы их выбросил, если б было во что одеться…

На третий день, вечером нас повели к Васину. Мы стояли перед ним, низко опустив головы, ждали приговора.

— Ваше счастье, что по книгам всё сошлось!

Не успел он произнести эти слова, как Акимов схватил меня в свои могучие объятия и стал кружить по кабинету.

— Живём, Ванюшка! Мы ещё докажем…

— Отставить! — сердито крикнул Васин, но я заметил в его глазах затаённую улыбку. — Даю вам за ваши художества десять суток ареста. Днём будете работать, ночью сидеть в камере. Одежду и сапоги, что взяли в магазине, отнесёте обратно, положите на место. Можете идти!

Мы не двигались.

— В чём дело?

— Товарищ председатель!.. Товарищ Васин!.. Не можем мы выполнить ваш приказ, — смущённо пробормотал Акимов, сразу утратив всю свою весёлость.

— Как это не можете?

— Да ведь мы всю свою одежду сожгли в топке, — объяснил я.

— Ничего не знаю и знать не хочу! Сумели взять чужое, сумейте и возвратить.

И всё-таки он сжалился над нами — велел дежурному позвать завхоза.

— Выдайте этим орлам по паре белья, гимнастёрки, брюки и, какие найдутся, сапоги, — приказал он завхозу.

Часа не прошло, как мы переоделись и всё взятое отнесли обратно в магазин. У меня словно гора с плеч свалилась: снова человеком стал себя чувствовать!..

А ещё через несколько дней нас отозвали в часть, которая готовилась к выступлению.

Поворот судьбы

Выступили на рассвете. Бойцы хорошо отдохнули, почистились, привели себя в порядок и шагали весело. У нас появились горные пушки и новые «максимки». Обозы пополнились санитарными повозками, палатками. Полк наш выглядел внушительно.

На пригорке Акимов повернулся и, в последний раз взглянув на окутанный утренним туманом город, вздохнул.

— Что, расставаться жалко? — пошутил я.

— Пропади он пропадом!.. Нигде я таких бед не терпел, как в этом проклятущем городе!.. — Он махнул рукой, отвернулся.

На этот раз наш путь оказался ещё труднее. Скалистые горы, леса, ручьи, узкие, труднопроходимые дороги. Подталкивая пушки и повозки, мы медленно поднимались всё выше. На пятые сутки догнали нашу дивизию и заняли отведённый для нас участок фронта. Белые, умело используя рельеф местности, надёжно закрепились. Казалось, нет на свете такой силы, которая могла бы выбить их с неприступных позиций. Наши попытки смять противника, отбросить назад прямой атакой успехом не увенчались. Пулемётным огнём и винтовочными залпами он преграждал нам путь, прижимал к земле.

Командование решило совершить обходный манёвр. Нашему и четвёртому батальонам приказали углубиться в тыл противника и внезапно атаковать его.

Разведчики нашли в горах незащищённые тропинки. Совершив за ночь двадцатикилометровый марш, мы вышли к утру на условленное место, но внезапная атака сорвалась: часовые белых подняли. тревогу. Бой завязался раньше намеченного времени. Положение осложнялось ещё тем, что четвёртый батальон застрял где-то в горах. Вместо того чтобы самим атаковать, мы вынуждены были обороняться. Наша рота несла большие потери: убили политрука, Акимова тяжело ранили.

К двенадцати часам подошёл четвёртый батальон. В небо взвились три красные ракеты — сигнал к атаке. Противник, зажатый в тиски с двух сторон, на этот раз не выдержал и начал медленно отступать. К вечеру его позиции оказались в наших руках. Путь на Закавказье был открыт.

Санитары устроили для тяжелораненых носилки из брезента, похожие на детские люльки, — их отправляли в тыл. Я разыскал Акимова, подошёл к нему. За ночь лицо шахтёра осунулось, глаза потухли, он тяжело дышал. Держа его руку и шагая рядом, я старался успокоить его:

— Не унывай, Аким Нестерович! Поправишься — вернёшься к нам. Мы ещё повоюем!..

— Нет, Ваня… Был конь, да изъездился. Я, кажись, отвоевался… Боюсь, как бы не повезли в тот город, где мы с тобой отличились. — Утомившись, он закрыл глаза, замолчал.

Я сунул ему под подушку две банки сгущённого молока, найденные в окопах белых, пачку махорки и отошёл в сторону.

На душе было скверно, хоть плачь. Нет ничего тяжелее, чем прощание на фронте с раненым другом…

Возвращаясь, встретил Шурочку. Свежая, раскрасневшаяся от утреннего холода, она покрикивала на санитаров, торопила их.

— Копошатся, как старые бабы! Пошевеливайтесь…

Увидев меня, Шурочка всплеснула руками:

— Ваня, и ты здесь!.. Уж не ранило ли тебя опять? — Она подошла, обеспокоенно, ласково заглянула в глаза.

— Нет, друга провожал…

— Ты меня забыл совсем!

— Времени нет, Шурочка. Бои всё…

— Вот и плохо, что бои! Сегодня жив, а завтра… Видишь, сколько народу покалечило, — она указала на палатки, около которых лежали раненые. — Ты, миленький, приходи! Вином угощу, шоколадом, — разведчики столько натаскали — жуть!

— Спасибо, приду!..

Через несколько дней со мной случилось то, чего я никак не ожидал.

Во время привала, когда бойцы, пообедав, отдыхали в защищённой от ветра лощине, к ним подъехали комиссар и начальник политотдела. Слезли с коней, подсели к нам. Завязалась обычная в таких случаях беседа. Красноармейцы интересовались положением на других фронтах, спрашивали, скоро ли конец войне, как насчёт мировой революции. Комиссар отвечал, а потом сказал:

— Нужно, товарищи, подумать о политруке. Ваш погиб в бою за рабоче-крестьянское дело, как настоящий большевик. Хороший был товарищ, скромный. Но его не воскресишь…

— Да, мёртвых не воскресишь, — сказал пожилой коммунист Семёнов, назначенный командиром нашего отделения вместо Акимова.

— Кого выберем политруком? Какие есть на этот счёт соображения? — комиссар ждал ответа бойцов.

— Силина, — раздались голоса.

Я не верил своим ушам. Но поднялся Семёнов и сказал:

— Правильно! Иван подходящий парень, не подкачает. Грамотный, политически подкованный и в бою не подведёт.

— Что ж, я с вами согласен, — поддержал Семёнова комиссар. — Товарищ Силин хоть и молодой и в партии недавно, но успел на деле показать, чего он стоит. Будем надеяться, со временем из него получится хороший политработник. Есть другие кандидатуры?

— Нет, — ответили бойцы. — Силина давай!

— Будем голосовать. Кто за то, чтобы члена Российской Коммунистической партии большевиков Ивана Силина избрать политруком второй роты, прошу..

Я вскочил на ноги, стал отказываться:

— Подумайте, товарищи, какой из меня политрук?! Лучше выберем другого, вон сколько хороших партийцев!..

Бойцы засмеялись. Раздались голоса:

— Хватит, всё ясно!.. Голосовать, голосовать!..

— Итак, самоотвод Силина не принимается. Кто «за», прошу поднять руки!..

Я никак не мог опомниться. Неужели я на самом деле — политрук целой роты? От страха и волнения меня даже в жар бросило.

— Поздравляю тебя, товарищ Силин! — Начальник политотдела пожал мне руку. — Вечерком зайдёшь ко мне, потолкуем…

Хлопот и забот у меня стало так много, что трудно и перечислить. Следи, чтобы кашевары вовремя приготовили обед и ужин. Заботься о сапогах и портянках, чтобы на марше никто не натёр ноги и не отстал. Ругайся с начпродом, думай о ночлеге и топливе. Организуй политбеседы во всех отделениях, снабжай политбойцов и агитаторов свежими газетами, литературой. Кончился день, наступила ночь, бойцы поели и спят себе спокойно, а ты проверяй посты, занимайся кучей всяких дел: напоены ли, накормлены ли кони, получены ли боеприпасы, как с фуражом. Обеспечь, чтобы утром, к подъёму, были хлеб и кипяток. Поздно ночью с командиром уточняешь по карте маршрут роты на завтра. Пишешь политдонесение. Отмечаешь в дневнике дела на завтра…

Единственным утешением было то, что политруку полагался конь. Что греха таить, я гордился этой привилегией. Приятно молодому парню проезжать по деревне или городу верхом на коне во главе колонны, рядом с командиром, и ловить на себе восторженные взгляды детворы, парней и в особенности девушек!..

С моим другом Костей Волчком встречался я редко. На марше или во время отдыха увидимся, перекинемся несколькими словами и разойдёмся. После собрания, на котором меня выбрали политруком, он сам пришёл ко мне, и мы проговорили до самого рассвета.

— Молодец ты, Иван! Здорово, что тебя избрали политруком! — сказал он.

— Хлопот много, — пожаловался я.

— Ничего, зато на коне ездишь! Везёт тебе. Комиссар наган подарил, а теперь — конь. Ещё немного, глядишь, комиссаром станешь!.. А меня назначили командиром пулемётного расчёта. Кончится война, поеду в военную школу. Давай вместе махнём!

— Нет, я военным быть не хочу… Вот консерваторию окончить — это дело. Или университет. И писать статьи, как комиссар. Умная башка! Скажу тебе по секрету — я по музыке скучаю. Лежу по ночам и в уме всё играю… Костя, ты письма из дому получаешь?

— Чудак, кто станет мне писать, разве тётка? Да она неграмотная и особенно горевать не будет, если я не вернусь.

— Мама мне не пишет… Скоро семь месяцев, как мы уехали из дома, и — ни одной строчки…

— Письма застревают!.. Один наш боец получил от жены письмо, написанное в прошлом году. — Костя поднялся. — Мне пора, пойду…

Я долго не мог уснуть. Почему не пишет мама, что случилось? Не заболела ли она? Решил запросить Ростовский военкомат, — пусть узнают, что с мамой, и напишут. Ведь. пишем же мы в другие военкоматы по делам наших бойцов…

Осень вступила в свои права. Вершины гор побелели. Дул пронзительный ветер. За ночь земля покрывалась тонким слоем инея. Холод донимал нас.

Фронта, по существу, не было. Армия белых разлагалась, таяла. С каждым днём увеличивалось количество перебежчиков. Обманутые солдаты переходили к нам в одиночку и целыми группами. И всё же мы продвигались медленно. Враг, сколотив небольшие силы из офицеров, националистов и кулаков, избрал новую тактику — нападал на части Красной Армии из-за угла. Во время похода — чаще по ночам, на стоянках, — отряды конных головорезов делали неожиданные наскоки, разрушали мосты, устраивали завалы, поливали из пулемётов по колонне, рубили спящих бойцов, сеяли панику и бесследно исчезали в горах. Нам приходилось всё время быть начеку.

Однажды, в яркий солнечный день, я ехал рядом с Кузьменко во главе колонны. Неожиданно где-то впереди нас началась беспорядочная стрельба. Пришпорив коня, я поскакал, чтобы выяснить, в чём дело. Вдруг чувствую — что-то ударило меня в правую ногу, повыше колена. Не обращая внимания, догнал идущих впереди разведчиков, спросил, почему стреляли.

Ко мне подошёл разведчик Вася.

— Налетели, сволочи, вон с той горы! Одного нашего убили, другого ранили — и исчезли… Разве их догонишь? — Увидел кровь на моих брюках и сказал: — Да вы ранены, товарищ политрук!

Особой боли я не чувствовал — ногу жгло, кровь обильно просачивалась сквозь сукно.

— Обойдётся! — Мне не хотелось показаться неженкой разведчикам, в особенности Васе.

— А всё же перевязать не мешает. Ребята, нет ли у кого бинта? — спросил он у товарищей.

Бинта не оказалось. Не слезая с коня, я ножом разрезал брюки, достал из кисета табак, смешанный с махоркой, насыпал на рану, оторвал рукав сорочки, и туго завязал. О таком своеобразном способе лечения мне рассказывал в своё время Пахомов.

— Обследуйте тропинки, чтобы колонна случайно не попала под огонь! — приказал я разведчикам и повернул обратно — доложить командиру.

Решили послать на помощь разведчикам одно отделение с пулемётом и сделать короткий привал.

— А ты отправляйся к санитарам, — посоветовал Кузьменко.

— Ерунда, — я махнул рукой. — Из-за каждой царапины обращаться к санитарам! Хороший пример для бойцов…

— Напрасно! Загрязнишь рану, хуже будет…

Я не послушался Кузьменко и жестоко поплатился за это. Нога начала нестерпимо болеть. Знобило, кружилась голова, я с трудом держался в седле.

Кузьменко, заметив моё состояние, приказал двум бойцам снять меня с коня, уложить на носилки и отнести в санитарную повозку.

Увидев меня на носилках в полуобморочном состоянии, Шурочка разволновалась. Нога сильно распухла, сапог снять не удалось, — его разрезали ножом. Обрабатывая рану, Шурочка сердилась:

— Сумасшедший! Ну можно ли насыпать в открытую рану махорку да ещё завязать грязной тряпкой? Это же форменное самоубийство!..

Забинтовав ногу, она напоила меня и решительно сказала:

— Дело дрянь, пуля застряла, а рана загрязнилась! Придётся отправить тебя в госпиталь!

— Что ты, зачем в госпиталь!.. У нас в полку есть свой доктор, позови его. Полежу у тебя в повозке дня три и встану. — Я говорил с трудом — начинался жар.

Шурочка покачала головой.

— Ладно уж, пошлю за врачом, посмотрим, что он скажет!..

Ночь я провёл в бреду, часто терял сознание. Шурочка не отходила от меня, вытирала пот с лица, поила водой, поправляла подушку, давала какие-то капли. А врача всё не было. Он пришёл на следующий день утром, осмотрел рану и пробурчал себе под нос:

— Да… — и приказал немедленно отправить меня в госпиталь.

Шурочка успокаивала меня:

— Ничего, миленький, ты не волнуйся! В госпитале опытные врачи, они быстро вылечат. И вернёшься обратно к нам!

— Не хочу в госпиталь!..

— Мало ли что, — надо! Доктор и так отругал меня, — почему не отправила ещё вчера.

Ногу будто сверлили острым железом. От боли замирало сердце. Я кусал губы, чтобы не кричать, и покорно ждал своей участи — госпиталь так госпиталь, лишь бы скорее конец!..

Меня положили в такую же люльку, как недавно Акимова. Впереди лошадь, сзади лошадь, а между ними укреплённый на палках брезент. От каждого толчка я стонал. К вечеру потерял сознание. Очнулся в госпитале на операционном столе.

Около меня хлопотали люди в белых халатах. Доносились обрывки фраз: «Гангрена… загрязнение… Ампутация неизбежна… Пулю извлёк… ставьте тампон… Подождём до утра…»

Утром мне стало чуточку легче, но нога горела, а голова была такой тяжёлой, что я не мог даже приподнять её.

Ко мне подсел врач в белом халате, с чёрной бородкой. Достал часы, пощупал пульс и, посмотрев табличку с записями температуры, спросил: — Ну-с, как мы себя чувствуем?

— Плохо, — ответил я. — Жарко, нога сильно болит…

— Рана ваша сама по себе пустяковая, но вы загрязнили её. Началась гангрена. Надеюсь, понимаете, что это означает?

Я кивнул головой.

— Хотя это и неприятно, но я обязан сообщить вам, что ногу придётся ампутировать выше колена.

Я вздрогнул, закрыл глаза. Почему-то вдруг вспомнилось: у церквей, на перекрёстках улиц оборванные, обрюзгшие, потерявшие человеческий облик инвалиды на костылях с протянутой рукой… Губы мои невольно зашевелились, и я повторил часто слышанные слова: «Подайте, Христа ради, инвалиду на пропитание…»

— Что вы сказали? — спросил доктор.

— Ничего, я так…

— Вот и договорились… Через час начнём. Не бойтесь, мы вас усыпим, и вы ничего не почувствуете.

— Нет, я не дам! — крикнул я не своим голосом.

— Успокойтесь, вам нельзя волноваться. — Доктор погладил меня по голове.

— Не дам! — повторил я и отбросил его руку.

Дружочек, иначе нельзя. Лучше остаться без ноги, чем умереть. Со временем сделают вам искусственную ногу, вы и хромать не будете…

— Не дам!

Доктор встал.

— Советую хорошенько подумать!.. Дорог каждый час. Если гангрена распространится на брюшную полость, ампутация не поможет, — сказал он и ушёл.

Мою койку обступили выздоравливающие. У кого забинтованная голова, у кого рукав пустой, а кто ковыляет на костылях.

— Ты, друг, не упрямься!..

— Жить без ноги лучше, чем умереть…

Я молчал.

Пожилой человек, не беря костыли, допрыгал на одной ноге до моей койки, сел рядом со мной.

— Ты молод, тебе жить надо, — заговорил он ласково. — У меня жена, трое детей, и то дал ногу отрезать. Без ноги в крестьянском хозяйстве совсем не годится, однако согласился!.. Кому польза, если помру? А так хоть на божий свет погляжу, детишек своих увижу. Да и бабе пособить смогу.

Инвалид, похоже, утешал сам себя.

— Лучше умереть, чем у церкви милостыню просить! — сказал я охрипшим голосом.

— Зачем милостыню? Говорят, есть такие мастерские, где инвалидов к ремеслу приспосабливают.

— Говорят, кур доят! — вставил человек без руки. — Одни разговоры… Скажите на милость, какому ремеслу можно научиться без правой руки?

— Что рука? Главное — голову иметь на плечах, всё остальное приложится, — сказал другой.

Разговоры утомили меня, я задремал.

Проснулся от прикосновения чьей-то руки. Полная пожилая сестра, нагнувшись, марлей вытирала пот с моего лица.

— Проснулся! — обрадовалась она. — Сейчас измерим температуру, посмотрим, как у нас дела.

Пока я держал термометр под мышкой, сестра завела со мной дипломатический разговор.

— Мать-то есть у тебя?

— Есть…

— И конечно, она тебя любит. А ты хочешь причинить ей горе!

— Не понимаю…

— Ты же умный, не упрямься, согласись!

— Хватит говорить об этом! Не хочу быть инвалидом!..

Сестра покачала головой, достала термометр.

— Держится… Тридцать девять и восемь!.. Ты понимаешь, что это значит?

Я молчал. На меня напало такое безразличие, что ни о чём не хотелось думать, ничего не хотелось слышать. Санитары подкатили к моей койке узенькую тележку, положили меня на неё и отвезли в операционную.

На столе ногу разбинтовали.

— Посмотрите, — сказал мне бородатый врач и, видя, что я этого сделать не в силах, велел сестре приподнять подушку.

Я взглянул и ужаснулся: не нога, а толстое бревно, похожее по цвету на сырую говядину.

— Видели? Долг обязывает меня предупредить вас ещё раз. Положение крайне опасное, почти безнадёжное, — решайте.

— Нет, нет и ещё раз нет!

— В таком случае подпишите эту бумагу. Здесь написано, что вы категорически отказываетесь от ампутации. Тем самым я снимаю с себя всякую ответственность… — Врач помялся и решительно добавил: — Всякую ответственность за вашу жизнь. Это, конечно, не значит, что для вашего спасения мы не предпримем всего, что в человеческих силах. Но за благополучный исход не ручаюсь.

Дрожащей рукой я кое-как расписался. А вдруг и вправду подписываю себе смертный приговор?

С этого дня началась борьба за мою жизнь. Врачи, сёстры, санитары почти не отходили от моей койки и делали всё, чтобы облегчить мои страдания. Сочувственно относились ко мне и соседи по палате, — достаточно было мне попросить пить, как несколько человек бросались за водой.

Три раза в день возили меня в операционную, и врачи подолгу колдовали надо мной, ножницами резали разлагающиеся, но ещё живые ткани, рану заливали чем-то таким, что сердце замирало и круги шли перед глазами. Боль была невыносимая, я часто терял сознание. Нервы у меня были в таком состояний, что от одного вида тележки меня бросало в жар, тело покрывалось испариной. Временами хотелось умереть, лишь бы избавиться от непрекращающейся боли. Однажды даже попросил у пожилой сестры яд, за что она отругала меня последними словами:

— Не командир ты Красной Армии, а жалкий трус! Ему умереть хочется! И как у тебя язык поворачивается говорить такое? Стыдись!..

Высокая температура начала спадать только на шестой день. По глазам окружающих я понял, что дело идёт на поправку, хотя никто ничего определённого не говорил. Боль тоже понемногу утихала — я мог уже шевелить пальцами раненой ноги.

Жизнь постепенно возвращалась ко мне. Первым признаком этого были воспоминания. Всё недавно пережитое с мельчайшими подробностями воскресало в памяти. Хотелось поскорее возвратиться к товарищам, к Шурочке. Она представлялась мне сейчас красивой, доброй, необыкновенно привлекательной. А вот посёлок, милый моему сердцу домик наш и даже мама — странное дело! — вставали в памяти словно в каком-то тумане…

И ещё я любил представлять себе, как, закончив войну, поеду в Москву, отправлюсь в консерваторию и скажу: «Мои пальцы одеревенели потому, что долго держали винтовку. Мой слух притупился потому, что вместо музыки я слушал орудийную канонаду. Прошу вас, примите меня в консерваторию!» Потом рисовал себе картину: я стал музыкантом, выступаю в лучших концертных залах страны. Слушать меня придут комиссар, Овсянников, Костя и непременно Шурочка, — все они будут восторгаться моим талантом. Акимов покачает головой, прищурит глаза и скажет: «Вот, оказывается, ты какой! И такого парня чуть не расстреляли из-за паршивой пары сапог…»

Во время очередной перевязки врач наконец сказал:

— Вы родились под счастливой звездой, опасность миновала, рана затягивается.

Я поблагодарил его и спросил:

— Помните, доктор, как вы уговаривали меня согласиться ампутировать ногу?

— И правильно уговаривал!.. На моей практике из сотен случаев гангрены выздоравливали единицы. Не думайте, победило не ваше упрямство, — хотя и в нём вам отказать нельзя, — а молодость и сильный организм. Вы долго будете жить!..

Рана моя затягивалась, но на правую ногу ступить было нельзя. Дали мне костыли, и я тихонько ковылял по палате.

В госпитале кормили скудно — четыреста граммов чёрного хлеба, по две тарелки так называемого супа и вдоволь кипятку. Зато было тепло. Печки-буржуйки топились круглые сутки. Железнодорожная станция находилась поблизости, и те, кто мог ходить, собирали на путях каменный уголь.

От нечего делать мы с азартом забивали козла, а по вечерам собирались около печки и слушали рассказы бывалых бойцов. В особенности увлекательны были воспоминания питерского рабочего Севастьянова, который участвовал во взятии Зимнего и однажды видел Ленина.

Стояла южная зима с холодными ветрами, мокрым снегом и надоедливым дождём. Я часто садился у окна, подолгу смотрел на голые деревья в саду, на свинцово-серые облака и с тоской думал: когда же наконец вырвусь отсюда и догоню свой полк?…

Этот день наступил скорее, чем я предполагал. В госпиталь непрерывным потоком поступали больные тифом, и, чтобы освободить для них место, выписывали всех выздоравливающих. Выписали и меня.

Надев помятую, пахнущую дезинфекционной камерой одежду, нацепив наган, я взял документы, полагающиеся четыреста граммов хлеба, попрощался со всеми и вышел на улицу.

День был тёплый, солнечный. От свежего воздуха закружилась голова, пришлось сесть на ступеньки госпитального крыльца. Куда идти? Чужой город, ни родных, ни знакомых. В кармане — ни гроша…

Однако на что-то нужно было решиться. Не сидеть же до вечера на ступеньках госпиталя и чего-то ждать. Собравшись с силами, я спустился на дорогу, что вела в город. В палате я сравнительно легко орудовал костылями, но здесь, на мощённой булыжником дороге, которая была вся в ямах и рытвинах, передвигаться было трудно. А до города целых два километра. К счастью, скоро меня догнала подвода. Возчик придержал коня и предложил сесть.

Кое-как взобравшись на подводу, я положил костыли и разлёгся на сене, но тут же пожалел об этом: подвода тряслась и подпрыгивала, каждый толчок отдавался в ноге, причиняя нестерпимую боль.

— Останови, пожалуйста! Лучше я сойду, — попросил я старика возчика.

— Почему сойдёшь?

— Не могу, нога болит.

— Ай-ай-ай, нехорошо! Пешком совсем трудно. — Старик цокнул языком, покачал головой. Положив около своего сиденья охапку сена, он накрыл его мешком и предложил мне сесть. — Держись за доску, больной нога пусть висит, — посоветовал он.

Я пересел. Нога хотя и болела при толчках, но не так сильно — можно было терпеть.

Въехали в город. Он показался мне пыльным, грязным. По обеим сторонам узких улиц и кривых переулков тянулись высокие заборы, за ними, как за крепостной стеной, глинобитные одноэтажные дома с плоскими крышами. Навстречу нам медленно шагали нагружённые до отказа ослики; поднимая облака пыли, проезжали фаэтоны. Шумели дети, кричали уличные торговцы.

Миновали окраины. Возчик остановил коня и спросил:

— Куда пойдёшь?

— Сам не знаю…

— Первый раз приехал?

— Из госпиталя я.

Старик задумался.

— Гостя уважать надо, — наконец проговорил он. — Пойдём домой. Еды мало, вино есть, пить будем!

— Спасибо! Лучше в военкомат пойду. Скажи, как туда добраться?

— Прямой пойдёшь, налево пойдёшь, спросить будешь.

Я слез и, мало что поняв из его объяснений, медленно заковылял по мостовой.

В центре города улицы были шире, дома — двух-, трёхэтажные, с балконами. Нижние этажи из гранита, верхние из серого и розового туфа.

Рассматривая их, я увидел стеклянную вывеску красного цвета — «Городской комитет РКП(б)». «Почему бы не зайти? — мелькнуло в голове, и я зашёл. В большой комнате сидели две девушки. Одна, совсем молоденькая, двумя пальцами стучала на пишущей машинке. Другая, чуть постарше, в красной косынке, писала за столом.

— Вам кого, товарищ? — спросила она, взглянув на меня.

От этого простого слова — «товарищ», а главное, от того, как оно было произнесено, сразу потеплело на душе.

— Откровенно говоря, сам не знаю. Я коммунист, сегодня выписался из госпиталя. В этом городе никого не знаю, вот и зашёл…

— И правильно сделали! Лучше всего вам поговорить с секретарём горкома, товарищем Брутенцём… Садитесь, он скоро освободится.

Не прошло и трёх минут, как мы непринуждённо беседовали. Я рассказал девушкам, как был ранен, как мне хотели отнять ногу.

Машинистка принесла чайник, разостлала на столе газету, поставила три жестяные банки из-под сгущённого молока. Секретарша вынула из ящика стола коробочку с сахарином и пригласила меня пить кипяток.

— Извините, товарищ, чая и сахара у нас нет!

Я, в свою очередь, вытащил из кармана шинели завёрнутый в бумагу хлеб, разделил его на три доли.

— Не нужно! Мы дома, паёк получаем, — запротестовала машинистка. — Ешьте, пожалуйста, сами!

— Пировать, так всем вместе! Если бы ещё соли…

— Есть и соль.

Хлеб, посыпанный солью, запивали горьковатым от сахарина кипятком.

Из кабинета секретаря горкома вышел посетитель. Я вошёл.

— Выписанный из госпиталя после ранения политрук второй роты горнострелкового Красной Армии полка Иван Силин!

Тщательно проверив мои документы, секретарь дружески пожал мне руку и указал на стул:

— Садись, товарищ Силин! Чем могу быть тебе полезен?

Рассказывая вкратце о себе, я разглядывал секретаря. Красивый, молодой — лет двадцати пяти. Немного усталое, смуглое лицо. Чёрные непокорные волосы падали на широкий лоб, и, разговаривая, он часто откидывал их рукой назад.

— Всё нормально! Куда же обращаться коммунисту в твоём положении, если не в партийную организацию? — сказал он, выслушав мой рассказ. — Давай подумаем вместе, как быть дальше. Ехать тебе на фронт, по-моему, рановато. Только обузой будешь. Не лучше ли задержаться у нас? Поправишься, научишься ходить без костылей, — догонишь свой полк. А мы за это время узнаем, где он находится.

Я молчал. Мне очень хотелось поскорее добраться до своих, но секретарь был прав: действительно, что я буду делать на фронте с такой ногой? Отлёживаться у Шурочки в санитарной повозке?

— Так и сделаем! — Он задумался и добавил: — Устроим тебя в лучшем виде, не беспокойся!

Снял телефонную трубку, куда-то позвонил.

— Говорит Брутенц! Имею просьбу: пришли, пожалуйста, ко мне проворного парня из твоих сотрудников… Нет, совсем не то! Нужно устроить одного фронтового товарища… Совершенно верно; думаю, ничего особенного не случится, если буржуи подкормят его… Хорошо, жду.

В ожидании «проворного парня» Брутенц познакомил меня с обстановкой в городе.

— У нас здесь, как, впрочем, во всём Закавказье, скопление контрреволюции всех видов и оттенков, — начал он. — Дашнаки, меньшевики, бывшие офицеры, даже анархисты. Царские чиновники, люди так называемых свободных профессий — адвокаты, журналисты, врачи с солидной практикой. Первые никак не хотят примириться со своим банкротством, откровенно ненавидят нас, сопротивляются, вредят на каждом шагу. Вторые считают себя солью земли и не хотят, чтобы ими управляли малограмотные рабочие и солдаты. На днях был у меня один такой журналист. Длинные волосы до плеч, пенсне с золотой цепочкой. «Я, говорит, в Европе учился, тремя языками владею, сотрудничал в солидных газетах и журналах. Моими статьями зачитывались, а теперь малограмотный редактор, не державший в руках даже Вольтера, бракует мои статьи и фельетоны, да ещё грозится выгнать из редакции». — «По всей вероятности, вы пишете не то, что нужно», — говорю ему. Он на дыбы: «Что значит не то, что нужно? Где священные права личности, где свобода слова? Неужели вы так наивны и думаете, что я стану писать по вашему заказу?» Вот какими типами мы окружены, не говоря уже о буржуазии, о торговцах. Этим легче расстаться с жизнью, чем со своим добром. А тут ещё национальные особенности, религиозные предрассудки… Всё, всё нужно перестроить заново, а людей грамотных, проверенных — раз, два, и обчёлся!..

В кабинет вошёл молодой человек в кожаной куртке и отрапортовал по-военному:

— По приказанию председателя явился в ваше распоряжение!

— А, Левон!.. Хорошо, что прислали именно тебя. Ты ведь знаешь всех местных богатеев наперечёт.

— Конечно, знаю!

— Познакомься с товарищем Силиным. Он — фронтовик, ранен, выписался из госпиталя. Ему нужно отдохнуть, поправиться. Можешь устроить его в богатый дом, где бы его сытно кормили?

— Ещё бы! — Молодой человек пожал мне руку.

— Отлично! Предупреди хозяев, чтобы они ухаживали за нашим товарищем как следует. Впрочем, тебя учить не надо!

— Всё понятно! — Левон хитровато подмигнул мне. — Можно идти?

— Да, идите. — Секретарь горкома, прощаясь со мной, сказал: — Дней через десять — пятнадцать зайдёшь ко мне, тогда решим, как быть дальше. Не спеши, тебе прежде всего нужно поправиться.

Вышли на улицу. Левон был мой ровесник, может быть, года на два старше. Родился и вырос он в этом городе, участвовал в подпольной работе молодёжной организации, сидел при белых в тюрьме. Сейчас он работал в Чека, оперативным уполномоченным. По его словам, работа хоть и хлопотливая, но интересная.

— Знаю я богатый дом, где все мужчины удрали, остались одни женщины, — сказал он, приноравливаясь к моим шагам. — Шесть комнат, обстановочка — лучше не надо! Продуктов тоже припрятали достаточно хватит надолго. А главное — все говорят по-русски. Когда-то это считалось здесь признаком образованности, культурности. Ты будешь жить у них как у Христа за пазухой!

— Что ты!.. Неудобно! — Весь этот план с «буржуйским домом» мне решительно не нравился. Я не представлял себе, как это я ворвусь в чужой дом, стану в нём жить. Как меня встретят? Как я себя буду чувствовать среди чужих, заведомо враждебных людей. Невольно вспомнился роскошный дом моего деда в Ростове… Что было бы, если б в нём вот так же появился какой-то ненавистный «красный»?..

— Неудобно? — усмехнувшись, переспросил Левон. — Они разбогатели на нашем труде. Мы в подвалах ютились, а они во дворцах роскошествовали! Теперь пусть немного потеснятся. Очень даже удобно!

Поднялись на второй этаж большого дома с балконами, выходящими на центральную улицу, Левон громко позвонил. Я стоял рядом как обречённый…

Дверь открыла благообразная седая женщина в чёрном шерстяном платье.

— Вам кого? — Лицо старухи выражало страх и растерянность.

— Вас! — Левон, не дожидаясь приглашения, вошёл. Я последовал за ним.

Миновав переднюю, где стояли большие зеркала, мы очутились в просторной комнате. Тяжёлые шторы на высоких окнах были опущены. На полу большой ковёр, вдоль стен мягкие кресла под чехлами, диван, сервант, полный хрусталя, посредине круглый стол, застланный плющевой скатертью, на стенах картины. В дальнем углу я увидел концертный рояль, при виде которого у меня забилось сердце.

— Я из Чека, вот мой мандат! — Левон протянул старухе документ, но она даже не взглянула на него. — Привёл к вам командира Красной Армии. Он ранен и будет жить у вас до полного выздоровления.

— Не понимаю, почему именно у нас?.. Для раненых есть госпиталь! — старуха говорила срывающимся от волнения голосом.

— Всё это мы знаем без вас! — оборвал её Левон. — Наш товарищ нуждается в усиленном питании, и ничего страшного не случится, если вы немного потеснитесь и поделитесь с ним продуктами, которых у вас и без того слишком много. Это даже справедливо, — ведь ранили-то его ваши друзья!

Поняв, что возражать бесполезно, старуха молча опустила глаза, как бы показывая, что покоряется грубой силе. Только лёгкий румянец, выступивший на бледных щеках, выдавал её волнение.

Опираясь на костыли, я стоял около дверей, готовый немедленно уйти, и проклинал себя за то, что согласился пойти с Левоном. Между тем мой спутник становился всё настойчивее.

— Покажите, где он будет жить?

— Зачем вы спрашиваете меня? Выбирайте сами, вы ведь хозяева…

Левон пропустил мимо ушей слова хозяйки. Он бесцеремонно ходил по квартире, открывал двери комнат.

— Вот здесь ему будет хорошо! — услышал я его голос. — Иван, иди сюда, взгляни на эту комнату.

Я нехотя пошёл. Комната, которую выбрал для меня чекист, казалась очень уютной, хотя обставлена была скромно. Никелированная кровать под тюлевым покрывалом. У окна маленький письменный столик, два удобных кресла, зеркальный шкаф, тумбочка, на полу коврик.

— Ну как, нравится?

— Может, не надо? — шепнул я ему на ухо. — Может, лучше нам уйти?

Левон свирепо посмотрел на меня и скорее для старухи, чем для меня, громко сказал:

— Решено, обоснуешься здесь! — Повернувшись к хозяйке, добавил: — Думаю, обойдёмся без недоразумений. Вы понимаете меня?

— Ещё бы!..

— Ну, бывай здоров. Устраивайся, а я буду каждый день навещать тебя. Да, запиши мой телефон. До свидания! — Он кивнул хозяйке и ушёл.

Мы со старухой стояли и молчали. Она не смотрела на меня. Я боялся поднять глаза на неё. Я представлял себе, каким жалким кажусь ей — худой, обросший, на костылях, в измятой шинели, провонявшей дезинфекцией…

— Разрешите прежде всего узнать ваше имя и отчество, — спросил я наконец у неё.

— Сусанна Христофоровна.

— Не обращайте внимания на моего товарища, — продолжал я. — Стеснять вас не собираюсь и комнату эту не займу. Побуду у вас несколько дней, где вам будет удобно, — и уеду на фронт. Не стал бы вовсе тревожить, но, к сожалению, положение у меня безвыходное: город чужой, знакомых нет…

Моя речь произвела впечатление, черты лица у старухи смягчились.

— Здесь живёт моя старшая дочь. Она привыкла к этой комнате. Если не возражаете, то рядом есть другая…

— Пожалуйста, мне всё равно!..

Комната оказалась чуть поменьше, но такая же уютная и светлая.

— Нравится?

— Право, мне совестно, что стесняю вас, — ответил я.

— Ах, боже мой!.. Весь мир перевернулся вверх дном! Я давно перестала чему-либо удивляться!..

Появилась ещё одна полная пожилая женщина.

— Ашхен, затопи ванну, пусть молодой человек выкупается. Он некоторое время будет жить у нас, — распорядилась старуха и ушла.

Из разговора с Ашхен я узнал, что она младшая сестра хозяйки, потеряла мужа и, видимо, живёт в этом доме на положении бедной родственницы.

— Принесу тебе покушать, подкрепись, пока вода согреется, — сказала Ашхен. Она показалась мне доброй, отзывчивой.

На столе появились румяные булочки, сливочное масло, сыр, горячее молоко, сахар. Я давно не ел таких вкусных вещей и вмиг проглотил всё без остатка.

Ашхен дала мне бельё, лохматое полотенце и позвала в ванную. Размером с большую комнату ванная была выложена кафельными плитками. На подставке губка, душистое мыло. Я влез в ванну и долго нежился в тёплой воде.

Позже, лёжа в мягкой постели, под тёплым одеялом, я подумал, что буржуям жилось, да и теперь ещё живётся, неплохо!..

Пришла любовь

Тишина и покой… Они пробуждали мечты, смутные желания.

За окном погасли последние лучи солнца, и сразу наступили сумерки. В мою комнату не доходили никакие звуки. Казалось, в этом большом, просторном доме всё умерло. Лёжа в полудремотном состоянии, я неторопливо перебирал в памяти события дня и приходил к выводу, что ни при каких обстоятельствах не следует отчаиваться. В самом деле, ещё сегодня утром, затерянный в чужом городе, одинокий, я готов был утратить мужество. А к вечеру всё уладилось. Встретил хороших, отзывчивых людей, которые помогли мне, вселился в тёплую, уютную комнату, лежу на белоснежных, тонких простынях, наслаждаюсь покоем, — и всё это после окопов, после опасностей, грязи, тошнотворного запаха госпиталя! Недаром мама называла меня «везучим»!.. Ах, мама, милая мама!.. Если бы хоть разок взглянуть на тебя…

Нога почти не болела, на душе было тихо, спокойно, как бывает, когда ждёшь чего-то хорошего.

Но было и обидно. Мои товарищи, оборванные, полуголодные, мёрзли в горах, ежеминутно подвергались смертельной опасности в бесконечных боях, а здесь, в тылу, буржуи жили с комфортом, в роскошных квартирах, словно ничего на свете не изменилось. «Неужели так всегда и будет? — думал я. — Зачем же тогда столько жертв, столько крови?..»

Взять, к примеру, дом, в который меня так неожиданно забросила судьба. По словам сопровождавшего меня чекиста, мужчины, жившие в нём, сбежали, — следовательно, у. них были основания ждать возмездия. Иначе ведь не бросишь имущество, семью, не станешь скитаться по белу свету, как бездомная собака. Граница недалеко — рядом Иран, Турция. Туда не так уж трудно перебраться и избежать заслуженной кары. А их женщины как ни в чём не бывало продолжают пользоваться всеми благами обеспеченной и сытой жизни!.. Разве это справедливо?..

Старуха говорила о старшей дочери, — стало быть, есть и младшая. Интересно, какие они? Впрочем, что думать о них, — обыкновенные буржуйские дочки, чопорные, самодовольные. Вряд ли они удостоят вниманием какого-то большевистского комиссара, к тому же на костылях… Ну и чёрт с ними! Я и не нуждаюсь в их внимании…

За дверью послышались приглушённые голоса. Я напряг слух.

«Неудобно, придётся пригласить…» — говорила хозяйка. «Не хочу сидеть с ним за одним столом, пусть ест у себя», — возражал незнакомый женский голос. Ашхен сказала: «Не дури, он такой же человек, как и все, не кусается…» — «По манерам он производит впечатление воспитанного молодого человека», — подтвердила хозяйка. Голоса стихли…

Через несколько минут в дверь постучали. Ашхен принесла мне домашние туфли, куртку, лёгкие брюки и пригласила в столовую обедать.

— Лучше я здесь поем, — сказал я. Мне тоже не очень-то хотелось сидеть с ними за одним столом.

— Глупости! Ты же можешь ходить. Вставай, одевайся и приходи. Твою одежду я отдала в стирку.

Всё это было сказано таким решительным тоном, что пришлось покориться. Ашхен всё больше казалась мне простой и доброй. Во всяком случае, в ней не было ничего «буржуазного» — ни высокомерия, ни чванливости.

Проходя мимо зеркала, посмотрел на себя. В одежде с чужого плеча я выглядел неуклюжим, смешным и совсем не был похож на боевого комиссара. Посмотрели бы на меня сейчас Акимов, Шурочка!..

Все уже сидели за столом — в центре мать, справа от неё одна дочь, слева другая. Поодаль Ашхен.

— Это мои дочери — Белла и Маро, — сказала хозяйка.

Я молча поклонился и занял место напротив старухи, перед свободным прибором, так и не поняв, которая из дочерей Белла, а которая Маро. Обе они, избегая моего взгляда, низко склонились над тарелками, делая вид, будто заняты едой.

Первое смущение прошло, и я снова украдкой посмотрел на девушек. Черноволосые, черноглазые, скромно, но со вкусом одетые, обе казались симпатичными.

Слева сидела младшая, юная, стройная, лет семнадцати, не больше. Она подняла голову, и на секунду наши взгляды встретились. Девушка была очень хороша, а может, мне так показалось, не знаю. Одно могу сказать: девушек с таким нежным, милым лицом, с такими большими, светящимися, немного грустными глазами раньше я не встречал.

— Выпей стакан вина, — предложила Ашхен, — это полезно, ты много крови потерял.

Я поблагодарил и отказался — мне было совсем не до вина. Меня тяготило молчание за столом. Добрая Ашхен поняла это. Желая хоть как-нибудь завязать разговор, она спросила меня, нравится ли мне еда.

— Очень. Я давно не ел таких вкусных вещей, — ответил я, хотя от смущения даже не разобрал, что именно я ел. — Моя мама тоже большая мастерица вкусно готовить…

— У вас есть мама? — вырвалось у младшей девушки.

— Зачем задаёшь глупые вопросы, Маро? У каждого есть мать и отец, — рассердилась Ашхен. Так я наконец узнал, кто из девушек Маро.

— Я хотела спросить, жива ли она, — девушка смутилась, покраснела и показалась мне ещё привлекательнее.

— Мама моя живёт в Ростове-на-Дону, она учительница, — сказал я, обращаясь к Маро.

Обе девушки одновременно подняли головы и удивлённо посмотрели на меня. Должно быть, по их понятиям мать большевика не могла быть учительницей.

Разговор не клеился, обед проходил в полном молчании. Покончив с десертом, я поднялся, поблагодарил и, ни к кому прямо не обращаясь, спросил:

— Не могли бы вы дать мне какую-нибудь книгу?

— Библиотека по коридору направо. Шкафы не запираются… Ашхен, покажи, пожалуйста, — сказала старуха.

Когда мы вошли в библиотеку и Ашхен включила свет, у меня глаза разбежались. Большие застеклённые шкафы красного дерева были набиты книгами в дорогих, красивых переплётах. Почти все русские классики — Пушкин, Гоголь, Толстой, Достоевский, Гончаров, Тургенев, Короленко, Герцен. Столько книг не было даже в нашей школьной библиотеке. Разглядывая шкафы, я увидел полки с книгами на французском языке: Стендаль, Бальзак, Мопассан, Доде, Мериме, Золя. От радости задрожали руки, — такого счастья я никак не ожидал!..

Взяв томики Стендаля и Мопассана, я вернулся к себе. Сел в кресло, зажёг настольную лампу, раскрыл книгу. Я по нескольку раз перечитывал фразы — и ни слова не, понимал!.. Мысли мои были заняты Маро. Что она делает? Наверно, тоже читает… Интересно, какие книги ей нравятся?..

Я старался не думать о Маро, — напрасно. Закрыв книгу, я ругал себя: мальчишка, слюнтяй! Увидел смазливую девчонку и сразу потерял голову, даже не подумал, кто она и кто ты? Нечего сказать, хорош боец Красной Армии, политрук, влюблённый в дочь классового врага!.. Разве я влюблён? Нет, конечно! К чёрту всё это!..

Я взял книгу и лёг в постель. Постепенно судьба Жюльена Сореля увлекла меня, и я забыл обо всём остальном.

Читал до поздней ночи, а утром дал себе слово не думать о Маро, даже не смотреть на неё!

Погода испортилась, моросил дождик. Струи воды медленно стекали по запотевшим стёклам. В доме было тепло, тихо, пахло чем-то приятным…

Такая погода вызывает грусть, и мне было грустно. Меня охватило острое, мучительное желание бросить проклятые костыли, поскорее вернуться в полк, к товарищам. В этом доме я чувствовал себя не в своей тарелке, — противно, совестно было есть буржуйский хлеб, общаться с чужими, враждебными людьми. Вспомнил Шурочку и улыбнулся, — милая, хорошая Шурочка!.. Скорее, скорее в полк!..

Прислонив костыли к стене, попытался обойтись без них, — увы! Не сделал и трёх шагов. От долгого лежания мускулы ног ослабли и плохо подчинялись, да и ступить на правую ногу было больно.

Позвали завтракать. У дверей столовой столкнулся с Маро.

— Здравствуйте, — она заговорила первой. — Вы знаете французский язык?

— Почему вы спрашиваете? — Я старался не смотреть на неё.

— Вы взяли из шкафа французские книги, я заметила. Даже могу сказать какие…

— Взял. Разве нельзя было?

— Что вы!.. Я совсем о другом. Взяли, — значит, умеете читать по-французски.

— Умею.

Маро, слегка путая падежи, заговорила со мной по-французски. Я ответил.

— О-о, вы говорите великолепно! Я буду разговаривать с вами только по-французски!

— Очень рад, практика нужна нам обоим.

За завтраком удостоила меня внимания и Белла. Она поинтересовалась, где я учился и откуда знаю французский. Я рассказал.

— У нас в гимназии преподавали немецкий и французский, — сказала Белла. — Но, в отличие от Маро, у меня к языкам нет никаких способностей.

— Зато ты отличная математичка, — возразила та.

— Ты всегда склонна преувеличивать! Ну какая я математичка?..

Вечером в доме было тихо. Заглянул в столовую, библиотеку, — никого. Решив, что все ушли, подошёл к роялю, поднял крышку. Сел, начал тихонько наигрывать. Пальцы утратили гибкость, трудно было брать аккорды. Но постепенно всё наладилось, и, забыв о своём намерении играть приглушённо, я нажал педали. Рояль звучал великолепно. Давно уже Шопен и Лист не доставляли мне такого наслаждения!..

Окончив играть, я долго сидел за открытым инструментом в каком-то оцепенении. Очнулся от тихого шороха. Поднял голову, оглянулся. Никого…

После ужина вся семья собралась в гостиной. Пригласили и меня. За кофе возник довольно любопытный разговор. Белла, внимательно глядя на меня, спросила:

— Скажите, вы в самом деле убеждённый большевик?

— Самый натуральный…

— Непостижимо!

— Что непостижимо?

— Вы знаете языки, любите музыку… Словом, вполне интеллигентный человек — и вдруг…

— До знакомства с вами я представляла себе большевиков грубыми, неотёсанными, — сказала старуха.

— Это потому, что вы судили о них по словам наших врагов.

— Возможно, — согласилась старуха, но Белла возмущённо перебила её:

— Ничего подобного! Разве не правда, что большевики уничтожают духовные ценности, разрушают цивилизацию? — Щёки её раскраснелись, глаза горели.

— Смотря какую цивилизацию, — ответил я. — Если она заключается в том, чтобы одни люди, силой подчинив себе других, жили за их счёт в роскоши, то такую цивилизацию необходимо разрушить!.. Впрочем, спорить на эту тему нам бесполезно: мы говорим на разных языках и не поймём друг друга…

— По-вашему, грабить чужое добро тоже справедливо?

— Всякое добро принадлежит тому, чьими руками оно создано. Грабят бандиты. Народ по справедливости берёт то, что принадлежит ему.

— Это не ваши мысли, я не верю! Вы их заимствовали из агитационных лозунгов…

— Белла, почему ты не допускаешь, что у него могут быть свои убеждения? — робко проговорила Маро.

— Могут, конечно! Но не такие чудовищные…

— Чудовищные? Вы говорите так потому, что совершенно не знаете жизни, — сказал я. — Что видели вы, кроме уютного, полного всякого добра дома, гимназии и общества обеспеченных подруг?.. Я вырос в посёлке, в котором люди трудились по десять-двенадцать часов и ютились в саманных хибарках, не всегда сытно ели, а их дети зимой и летом бегали по улицам босиком, полуголые… Это не кажется вам чудовищным?

— Хватит, хватит спорить о политике! — вмешалась старуха. — Я прошу вас! Лучше бы вы сыграли нам!..

Я сел за рояль и сыграл мазурку Шопена. По тому, с каким вниманием эти женщины слушали меня, можно было не сомневаться, что музыку они понимали.

Возвращаясь к себе, я поскользнулся на паркете. Потерял равновесие, грохнулся и повредил раненую ногу. От сильной боли я застонал и никак не мог подняться сам. На помощь бросились Ашхен и старуха хозяйка, — девушки только что куда-то ушли.

К вечеру боль усилилась, начался жар. Ашхен, не зная, как облегчить мои страдания, без толку вертелась около меня. Старуха оказалась более разумной — послала за врачом.

В это время пришёл Левон.

— Что такое, что случилось? — Левон бросил суровый взгляд на женщин, как будто они были виноваты в случившемся.

— Поскользнулся, упал, повредил ногу, — объяснил я.

— Сейчас сбегаю за врачом!

Старуха сказала, что послала за доктором.

— Не надо нам их доктора! Своего приведу! — ответил Левон и убежал.

Примерно через час у моего изголовья состоялась словесная и довольно смешная баталия между двумя корифеями медицинской науки.

Домашний врач хозяйки пришёл на десять минут раньше. Круглолицый, пузатенький, в очках с золотой оправой, с аккуратно подстриженной бородкой, он имел вид сытого, благообразного буржуа средней руки. Не успел он осмотреть мою ногу и задать несколько вопросов, как в сопровождении Левона вошёл второй врач — высокий, костлявый, в сапогах и гимнастёрке военного образца.

— Ничего страшного, — сказал домашний врач. — Ушиб и лёгкое кровоизлияние. Положите холодный компресс, а завтра делайте ванны и массаж. Опухоль рассосётся, и температура спадёт.

— Разрешите взглянуть, — попросил высокий. — Вы, коллега, не хирург, и ваш диагноз вряд ли может оказаться решающим!

— Возможно, но помощь хирурга в данном случае может скорее осложнить, чем ускорить выздоровление!

Высокий, не обращая внимания на эти обидные слова, внимательно осмотрел мою ногу и с осуждением взглянул на домашнего врача.

— К вашему сведению, этот молодой человек недавно перенёс на почве ранения гангрену! Кожа на ноге не успела загрубеть, а вы рекомендуете ванны и массаж! Ему нужен покой, хорошее питание и свинцовые примочки.

Бородач схватил свой саквояж и с оскорблённым видом удалился. Прописав жаропонижающее, ушёл и высокий.

Левон задержался. Он расспрашивал, как ко мне здесь относятся, хорошо ли кормят, не нужно ли мне чего?

— Всё в порядке!.. Если не трудно, принеси свежие газеты. Я тут как в клетке — не знаю, что творится на белом свете. И достань, пожалуйста, бритву.

— Газеты принесу. А вот зачем тебе бритва — не понимаю! Кому хочешь понравиться?

— Самому себе!.. Видишь, как оброс.

— Ладно, достану, наводи красоту. Смотри, на этих краль не заглядывайся! — Он показал глазами на двери. — Им дай только повод, вмиг сядут на голову. Для нашего брата совсем неподходящее занятие водиться с ними!..

— Перестань! Никто и не собирается с ними водиться. Каждый день для меня здесь в тягость!.. Кстати, Левон, по-моему, старшая, Белла, порядочная язва!..

— Сказал тоже — язва!.. Она не только язва, а настоящая контра. В организации националистской молодёжи состояла!

Эти слова Левона не на шутку озадачили меня. Конечно, тот факт, что дочь богатых родителей связалась с контрреволюцией, удивления не вызывал. Неприятность для меня заключалась в ином — она была сестрой Маро.

После ухода чекиста я долго думал об этом.

Ночью возле меня дежурила Ашхен. Никакие уговоры не подействовали. Она просидела в моей комнате до утра. Свинцовые примочки помогли — боль в ноге утихла, но температура держалась.

Утром Ашхен заменила Маро. Она принесла завтрак и потом, убрав тарелки, села с книжкой в кресло.

— Хотите, я вам почитаю?

— Спасибо, лучше поговорим, — ответил я.

— Хорошо, но с условием, что рассказывать будете вы. Я ведь так мало видела, никуда не выезжала. Дом, школа, мама, папа, книги!.. — Маро говорила искренне.

— О чём же вам рассказать? — Я украдкой любовался ею.

— Уж вам-то грешно задавать такие вопросы! Вы так много успели увидеть…

Не знаю почему, но мне вдруг захотелось рассказать о своей жизни. Может быть, это было естественное желание излить перед кем-нибудь душу, — я ведь так много пережил за последние десять месяцев!..

Подробно описал я наш посёлок на голом известковом холме, недалеко от железной дороги. Вспомнил, как по ночам меня будили гудки паровозов и я мечтал в один прекрасный день сесть в поезд и уехать в далёкие страны. Рассказал о своём отце, о том, каким он был для меня замечательным другом, товарищем.

Странно, чем больше отдаляло меня от отца время, тем лучше, казалось мне, я узнавал его. В воспоминаниях моих он воскресал сильным человеком с железной волей и непоколебимыми убеждениями. Поколение отца — рабочая гвардия великого Ленина — поистине было удивительным!..

Рассказал я и о школьных годах, — как ребята дразнили меня «артистом», а однажды чуть не избили, не будь моего дружка Кости Волчка, который воюет сейчас где-то в горах первым номером пулемётного расчёта. В моих воспоминаниях особое место занимала мама, но мне трудно было находить слова, чтобы передать мои чувства к ней.

— Мама у меня стройная, как девушка, красивая, умная, образованная, а главное — очень, очень добрая!

— Вы любите маму? — тихо спросила Маро.

— Ещё бы!.. Мне кажется, — нет, не только кажется, я в этом убеждён, — что такой, как она, больше нет на свете!.. Она из богатой семьи, но с родителями порвала, оставила привычную среду и соединила свою судьбу с моим отцом — революционером…

Мой рассказ произвёл впечатление. Маро слушала не шевелясь, глаза её стали ещё задумчивее. Она умела слушать.

Воодушевлённый её вниманием, я описал всё, что случилось со мной после бегства из дома, умолчал только о своих приключениях в тылу у белых и о позорном случае с сапогами. Подробности моего решения, борьба с врачами за спасение ноги от ампутации заставили Маро побледнеть.

— Сколько вы пережили! — Она торопливо поднялась и вышла. Мне показалось, что на глазах у неё блеснули слёзы.

Со временем у нас установились дружеские отношения. По вечерам Маро приходила ко мне, садилась у окна, и мы разговаривали, главным образом о прочитанных книгах. Выяснилось, что мы любим одних и тех же писателей, что нас одинаково сильно волнуют судьбы героев Стендаля и Толстого. Мы вслух читали стихи. Маро помнила их гораздо больше, чем я. Особенно хорошо она читала моего любимого Лермонтова.

…Гляжу в окно: уж гаснет небосклон,

Прощальный луч на вышине колонн,

На куполах, на трубах и крестах

Блестит, горит в обманутых очах…

Как печально, как задушевно звучали эти стихи, прочитанные ею!..

Маро избегала говорить о себе, но всё же кое-что я узнал о ней. У её отца был винный завод — он поставлял вино во многие города России. Человек деспотичный, скупой, он для дочерей не жалел ничего, хотя и сокрушался, что не имеет сына, которому мог бы оставить наследство. Честолюбивый по натуре, он связался после революции с националистами, занимал какие-то важные посты в их марионеточном правительстве. Мать Маро тоже родилась в богатой, потом разорившейся семье. Отец женился на ней, пленившись её красотой и не взяв приданого. У тёти Ашхен судьба сложилась по-иному: муж её убил жандармского офицера за то, что тот слишком притеснял местное население. Ему удалось скрыться. Не найдя иных средств для жизни, он занялся контрабандой и погиб, застигнутый в горах снежным бураном. Тело его нашли только весною.

— Тётя Ашхен до сих пор свято хранит память о муже. Она любила его самоотверженной любовью, на которую способны только женщины Востока, — сказала Маро.

— Почему же только женщины Востока? — спросил я.

— Не знаю, — тихо ответила она.

Поправляя подушки, Маро наклонилась, её мягкие душистые волосы коснулись моего лица. Потеряв над собою власть, я схватил маленькую, тёплую руку девушки и поцеловал. Руки она не отняла, только печально посмотрела на меня. Губы у неё дрожали. Ничего не сказав, она выскользнула из комнаты.

Какие чувства и мысли терзали меня после этого случая — трудно передать. Теперь в ожидании прихода Маро я с замирающим сердцем прислушивался к каждому шороху в доме. И если она немного запаздывала, я не находил себе места, метался в постели как сумасшедший. И во сне и наяву мысли мои были поглощены только ею. Я даже перестал читать, — книги не доставляли мне такой радости, как бывало. Иногда во мне пробуждался разум. В такие минуты я старался внушить себе, что поступаю глупо. Полюбить меня Маро не может. Да и я не должен любить её!.. Но стоило ей появиться, стоило мне увидеть её милое лицо, услышать её тихий голос, как разумные доводы мои улетучивались и я опять терял голову.

Теперь Маро держалась настороже, старалась не приближаться к моей постели, хотя по-прежнему была приветлива и ласкова.

Здоровье моё улучшалось с каждым днём, опухоль на ноге рассосалась, температура давно была нормальной. Появился аппетит, и я поглощал всё, что приносили Маро и Ашхен. Наконец врач разрешил встать с постели. Опираясь на костыли, я раза два прошёлся по комнате — ничего, только слегка кружилась голова.

Левон часто навещал меня. Принёс он и обещанную бритву.

— Наводи красоту, чтобы явиться в горком молодцом! Тамошние девушки часто справляются о твоём здоровье, а товарищ Брутенц ждёт тебя, — сказал он.

— Уж и ждёт!.. Зачем я ему?

— Значит, нужен. Он связался с твоим полком, и комиссар дал тебе великолепную рекомендацию. Иван Силин и такой и сякой!..

— Чепуху мелешь!

— Сам читал… Оказывается, ты тоже работал в Чека. Почему ничего не говорил об этом?

— Не о чем было рассказывать…

— А что случилось?

Выслушав мою исповедь, Левон покрутил головой.

— Здорово!.. Говоришь, чуть в расход не пустили? Бывает!.. Нашему брату нужно держать себя особенно аккуратно, чтобы пылинка не пристала. На то мы и стражи революции. Ничего, говорят, за одного битого двух небитых дают! Ты уже имеешь опыт и впредь не ошибёшься.

— К счастью, работа в Чека мне не угрожает!

— Это ещё как сказать! Пошлют — будешь работать.

— Сперва поеду в полк. Как там скажут, так тому и быть.

— Как партия скажет, так и будет…

Я был уверен, что меня никто не задержит, но после ухода Левона невольно задумался, — он чего-то не договаривал.

Первый раз после болезни я вышел в столовую и сразу заметил, что отношение ко мне изменилось. В ответ на приветствие старуха едва кивнула, а Белла и вовсе не ответила. Я решил, что просто надоел им и что надо мне как можно скорее выбираться отсюда.

Вечером, когда Маро заглянула ко мне, я спросил:

— Почему ваша мать и сестра встретили меня сегодня так холодно?

— Вам показалось. — Она смутилась, опустила глаза.

— Нет, не показалось! Впрочем, понятно — я надоел.

— Нет, совсем не то!

— Что же тогда?

— Мама запретила мне ходить к вам, а я… я не послушалась… Вы не должны сердиться на неё, она так воспитана!..

— Ответьте мне, Маро, на один вопрос… Почему вы не послушались мамы?

Она некоторое время сидела молча.

— Мне так было интересно слушать вас! — ответила она наконец. — Вы совсем не похожи на тех молодых людей, которые окружали нас…

— Но ведь я большевик!

Она молчала ещё дольше, прежде чем ответила:

— У вас есть цель в жизни, вы знаете, чего хотите… А у меня — ни цели, ни убеждений, ничего!..

— Маро, милая Маро!

Я обнял её, привлёк к себе. Она задрожала, прошептала: «Не надо, не надо…» Но я не хотел ничего слушать. Губы наши встретились.

Все последующие дни я был счастлив — бездумно, самозабвенно счастлив. Чего стоили все мои мудрствования по сравнению с тем счастьем, какое я испытывал теперь! Я радовался каждой мелочи, строил радужные планы на будущее, не думая о том, что на пути к моему счастью могут возникнуть препятствия. Между тем их оказалось даже больше, чем можно было предполагать…

Началось с того, что старуха и Белла перестали разговаривать со мной. Это было полбеды, — мне самому опостылело пребывание у них, и, если бы не Маро, я ушёл бы немедленно. Главное заключалось в другом: мать и сестра преследовали бедную, девушку. Она часто приходила ко мне с красными от слёз глазами, и, хотя ничего не рассказывала, я сам догадывался о причинах её слёз.

Случайно подслушанный семейный разговор моих хозяев окончательно подтвердил мои подозрения.

— Скажи, пожалуйста, Белла, почему ты отравляешь жизнь Маро? Что тебе от неё нужно? — гневно спрашивала Ашхен.

— Вы ничего не понимаете, тётя! Она просто бессовестная — забыла о нашем несчастном отце и кокетничает с этим хромым большевиком! — отвечала Белла.

— Ну конечно, где мне понять! Ты же умнее всех! Я об одном прошу вас — оставьте Маро в покое. Это относится и к тебе, сестра!

— А я прошу не вмешиваться в дела, которые тебя не касаются! — сказала старуха.

— Я вообще могу уйти от вас, мне всё равно, где быть прислугой! — Ашхен хлопнула дверью и вышла.

— Вот и Ашхен начала дерзить! Боже мой, боже мой, что творится на свете! — сокрушалась хозяйка. По-моему, лучше всего отослать Маро в деревню к дяде, там она забудет о своём большевистском рыцаре! — предложила Белла.

— Не знаю, ничего не знаю, — со слезами в голосе ответила мать.

Мне стало невыносимо оставаться в этом доме. В тот же день я бросил костыли, взял палку и прошёлся по комнате. Ступать на раненую ногу было больно, но всё-таки я сумел пройти несколько раз из угла в угол и так обрадовался, что решил уйти сейчас же, не откладывая.

Нашёл Маро одну в библиотеке и шепнул ей:

— Нам нужно поговорить.

Она молча кивнула, и я ушёл к себе.

После ужина в доме, как всегда, стало тихо. Я взял книгу, сел в кресло, но читать не мог. Сидел, думал. Маро полюбила меня — это правда. Такая искренняя и чистая девушка, как она, не может притворяться, да зачем, ради чего? Однако она не ребёнок и должна отдавать себе отчёт в том, что её любовь ко мне связана со множеством осложнений и жертв. Хватит ли у неё решимости, воли претерпеть из-за меня всё, что встретится ей в жизни? Или я уйду — и она забудет меня?.. Такой конец больше всего страшил меня.

Но где-то в глубине души шевелилась и другая мысль: что скажут мои товарищи по партии, узнав о моей любви к дочери врага? Ведь Левон уже однажды предостерегал меня…

Маро пришла поздно. Она была сильно взволнована, бледна.

— Что случилось? — спросил я.

— Ничего, просто устала. — Она избегала моего взгляда.

Мы проговорили почти до рассвета. Вернее, говорил я, а она слушала. Прежде всего я рассказал всё, что слышал днём.

— В этом нет ничего неожиданного, — говорил я как можно мягче. — В их глазах я бездомный босяк, к тому же большевик, враг, и, конечно, недостоин тебя! — Я и не заметил, что стал говорить ей «ты». — Но раз мы любим друг друга, то сможем преодолеть любые препятствия. Завтра я ухожу. Без меня твоя мать, а в особенности Белла будут внушать, что я тебе не пара, что, полюбив меня, ты загубишь свою жизнь. Сможешь ли ты отстоять нашу любовь? Будешь ждать меня?

Вместо ответа Маро обняла меня, прижалась ко мне. Я целовал её волосы, глаза, губы.

— Помни обо мне, — сказал я, всматриваясь в её бледное, осунувшееся лицо, — где бы я ни был, что бы со мной ни случилось, я всегда буду с тобой!

— Верю, верю! Только возвращайся скорее, — прошептала она. И от этих её слов сердце моё наполнилось теплотой, нежностью.

Мы долго сидели, прижавшись друг к другу, тихонько мечтая о нашем будущем. Как только кончится война, мы поедем в Ростов, к маме. Будем работать, учиться, заниматься музыкой. Я говорил Маро, что моя мама много поработала на своём веку, много пережила и заслуживает отдыха. Мы должны обеспечить ей спокойную старость. Маро во всём соглашалась со мной.

Приближался рассвет. В открытое окно дохнул свежий утренний ветерок. Пора было расставаться…

И вот я один стоял у окна. Спать не хотелось. Я смотрел, как вершины высоких гор медленно окрашивались в нежный розовый цвет. Рождался новый день.

Снова Чека

Я вышел на улицу и полной грудью вдохнул свежий воздух. Я был счастлив: наконец-то покинул дом, пребывание в котором так тяготило меня. В нём я оставил свои костыли: шагал, опираясь на палку, чуть прихрамывая.

Было тёплое солнечное утро. На деревьях набухли почки, кое-где зеленела трава. В арыках, вдоль узких тротуаров из каменных плит, весело журчала вода. Над головой, в голых ещё ветках деревьев не прекращался гомон птиц. Весна чувствовалась во всём.

Город тоже изменился и уже не казался мне таким запущенным, пустынным, как тогда, когда я добирался до него из госпиталя. На улицах много прохожих, оживлённые, улыбающиеся лица, визг и крик детворы. Жизнь, судя по всему, постепенно налаживалась.

В горкоме партии девушки обрадовались моему приходу, но поговорить нам не пришлось. Открылась дверь кабинета секретаря, и товарищ Брутенц пригласил меня к себе.

— Заходи, заходи! Дай взглянуть, как ты выглядишь. Молодец, ну просто молодец! — он похлопал меня по плечу. — Поправился, в глазах задор. Видно, буржуйские харчи пошли тебе на пользу! — Он сел за стол, достал из ящика какую-то бумагу. — Полк твой разыскали, связались с комиссаром. Он о тебе хорошо отзывается и не возражает, если ты останешься здесь у нас.

— Не понимаю…

— Сейчас объясню. Война, брат, кончилась! Кое-кому из националистов и белогвардейцев удалось переправиться через персидскую границу, — англичане там приголубят их. Остальные сдались. Теперь нужно нам поскорее покончить с внутренней контрреволюцией, наладить мирную жизнь. Понял?

— Не совсем… Почему же я должен остаться здесь?

— Работать будешь! Армия демобилизуется, зачем же, спрашивается, тебе ехать в полк? Чтобы вернуться обратно?

— Я и не собирался возвращаться сюда… Поеду к себе, вернусь в мастерские. У меня в Ростове мать осталась.

— Коммунист, друг мой, обязан работать там, где он больше всего нужен, — таков железный закон нашей партии. Ты перестал быть бойцом Красной Армии, но остался солдатом партии и обязан подчиняться её решениям!

Я, понурив голову, напряжённо думал. Понимал, конечно, что секретарь прав. Если каждый коммунист будет поступать по-своему — что же получится? С другой стороны, очень уж не хотелось оставаться здесь. «Раз нельзя в полк, лучше ехать домой, чем оставаться в незнакомом городе… Об этом мы и с Маро договорились!» — думал я.

— Что я смогу здесь делать? Ведь я ничего не умею, кроме как точить болты да стрелять из винтовки…

— Будешь работать в Чека! — был ответ.

От неожиданности я даже привскочил.

— Ну уж нет! Где угодно, только не в Чека!..

— Что так?

— Однажды я там уже осрамился, хватит с меня…

Строгое лицо секретаря посветлело.

— Краем уха я слышал о твоих приключениях. Ничего. Кто не ошибается? Важно не повторять ошибки. Комиссар ваш, товарищ Власов, пишет, что ты сообразительный парень, хорошо выполнил важное задание и вообще прирождённый разведчик. К тому же ты знаешь французский язык, а у нас — граница, перебежчики, шпионы. Кому же работать в Чека, как не тебе? Я уже говорил с председателем Чека, он ждёт тебя.

Я был в затруднительном положении: не пристало мне, молодому коммунисту, упираться, а секретарю уговаривать меня, словно красную девицу.

— Товарищ Брутенц, буду с вами совершенно откровенным, — сказал я. — Если вы спрашиваете, согласен ли я остаться здесь и работать в Чека, я отвечу: нет, не согласен. Но если это приказ партии, то ответ у меня один: распоряжайтесь мной, как найдёте нужным.

— Вот это ответ коммуниста! — Секретарь улыбнулся и перешёл на дружеский тон. — Пойми, Иван, ты нам очень нужен. В Чека собрались хорошие боевые ребята, они помогут тебе. Не сомневаюсь, что ты станешь настоящим чекистом.

Судьба моя решилась.

Брутенц позвонил председателю Чека и попросил его прислать за мной Левона.

— Прежде всего устройте Силина с жильём, а решение об откомандировании его в ваше распоряжение пришлю завтра, — сказал он и повесил трубку.

Дальше всё пошло очень просто. Явился Левон, повёл меня в Чека, к председателю.

Товарищ Амирджанов, высокий, худой, бледный, с острыми, пронизывающими глазами, показался мне сухим, чёрствым.

Ещё больше я уверился в этом, когда он начал говорить. Коротко, отрывисто.

— На первых порах приглядывайтесь, знакомьтесь с делами. Следите за иностранной прессой, — там иногда бывают любопытные сообщения. У старшего коменданта получите мандат и карточки на паёк. Место, где будете жить, покажет вам Левон. Всё. Вопросы есть?

Вопросов не было. Признаться, я был ошеломлён таким приёмом.

Он даже не пригласил меня сесть…

— Можете идти. Да, есть у вас оружие? — спросил он.

— Есть наган, полученный лично от комиссара полка, — не без гордости сказал я.

— Чекисту одним наганом не обойтись. Попросите у коменданта браунинг и держите его всегда в заднем кармане. Идите.

Моё невинное хвастовство не произвело на председателя никакого впечатления, он даже не поинтересовался, за что я получил наган «лично от комиссара».

Старший комендант, молодой человек атлетического сложения, встретил меня приветливо, с детски доверчивой улыбкой на лице, совершенно не вязавшейся с его ростом и шириной плеч. Он тут же приказал машинистке напечатать мандат, отнёс его на подпись председателю и, возвратясь, выдал мне ещё удостоверение, карточки, талоны на обед и маленький, хорошо смазанный браунинг.

— Сегодня отдохни, а завтра в девять часов приходи на работу. Снимешься у нашего фотографа, — наклеим карточку на удостоверение. Возникнут вопросы — обращайся прямо ко мне без стеснения, — сказал он и спросил: — В шахматы играешь?

— Нет.

— Научу! По ночам, во время дежурства, неплохо сыграть партию-другую. Время быстрее летит!..

Выйдя из кабинета, я не удержался и тут же, в приёмной, заглянул в выданный мне мандат. Заглянул и ахнул — какие только права не предоставлялись мне! Беспрепятственно пользоваться всеми видами транспорта и связи, в том числе прямым проводом; задерживать людей, подозреваемых в контрреволюции, спекуляции, бандитизме; беспрепятственно посещать все правительственные учреждения и пограничные посты; изымать из советских учреждений необходимые документы; носить любые виды оружия и, в случае необходимости, производить обыск без специального на то ордера. В конце мандата — обращение ко всем советским, партийным, военным и иным органам власти оказывать мне полное содействие при исполнении мною служебных обязанностей… Словом, ничем не ограниченные права!..

На улице Левон, шагая рядом, весело болтал:

— Сведу тебя к одной симпатичной пожилой женщине. Она хотя и не в партии, но вполне своя; во время подполья скрывала наших товарищей, не одного спасла от верной смерти. У неё домик из двух комнат, тебе там будет хорошо. Конечно, это не хоромы, где ты обитал, зато чисто, уютно. И садик есть, а в нём шелковицы, виноград, персики!..

— С какой радости она сдаст мне комнату? Мне ведь и платить-то ей нечем!..

— Чудак! Сказано, тётушка Майрам мировая женщина. Мы уже уговорились с ней…

— Как, разве ты знал, что я останусь здесь, буду работать у вас?

— Конечно, знал! — самоуверенно ответил Левон. — Какой же я чекист, если не буду знать таких простых вещей?

— А всё-таки, как ты узнал?

— Очень просто — путём логического мышления! У нас создан новый отдел. Но в нём нет ни одного сотрудника, знающего иностранные языки. Даже для допроса шпионов приглашают людей со стороны. Это раз. Ты имел отношение к разведке, что видно по письму вашего комиссара, и знаешь французский язык. Два. А в-третьих, я и сам немного постарался — рассказал про тебя товарищу Амирджанову, а он договорился с секретарём горкома.

— Мне остаётся только поблагодарить тебя за такую услугу. Подложил свинью и доволен…

— Не стоит благодарности! Свои люди — сочтёмся.

— А председатель ваш не понравился мне, — он сухарь!..

— Не торопись с выводами! Товарищ Амирджанов замечательный человек. Умница, чекистскую работу назубок знает — недаром был руководителем большевистского подполья. Познакомишься с ним поближе — увидишь!

Миновав узкие, пыльные улочки, мы вышли к бурной речке. Здесь начиналось царство садов и огородов.

Домик тётушки Майрам с плоской земляной крышей, как и все дома по соседству, стоял в глубине сада, за глинобитным забором, и издали казался игрушечным — так он был мал и низок. Открыв скрипучую калитку, мы с Левоном вошли в сад. На пороге домика показалась полная, краснощёкая женщина лет сорока пяти, с необыкновенно живыми глазами и приветливым лицом.

— Тётушка Майрам, вот я и привёл к тебе моего друга Ивана, о котором рассказывал! — Левон указал на меня. — Он парень что надо, — надеюсь, будешь любить его так же, как меня!

— Баловник ты, Левон! Откуда знаешь, что я люблю тебя? — К моему удивлению, моя будущая хозяйка неплохо говорила по-русски.

— Сердцем чую, а сердце, как тебе известно, никогда не обманывает.

— Хорошо, пусть так… Заходите, заходите в дом!

Комнатки с земляным полом оказались крошечными, но очень чистыми. Одно удивило меня: в них не было ни кроватей, ни столов, ни стульев — вообще никакой мебели. Как же тут спят, обедают? В первой комнате, размером чуть побольше, вдоль двух стен тянулось нечто вроде тахты с длинными набитыми шерстью подушками.

— Садитесь, отдохните, — предложила хозяйка, — я вина принесу.

— Спасибо, тётушка Майрам, как-нибудь в другой раз!

— Что так?

— Мне ещё на работу. Нехорошо, когда пахнет вином. Председатель этого терпеть не может… Будь здоров, Ваня! Надеюсь, завтра ты найдёшь дорогу. До свидания, тётушка Майрам.

— До свидания, сынок, приходи, не забывай!..

Левон вышел. Я нагнал его в саду.

— Послушай, может, мне пойти с тобой? Я очень голоден, с утра ничего не ел, — признался я.

— Не беспокойся! Тётушка Майрам накормит. — Он помахал мне рукой и скрылся за калиткой.

Хозяйка дала мне воды умыться, накрыла на низеньком столике ужин, состоявший из тонких, как бумага, лепёшек, брынзы и кувшина красного вина.

— Ешь, сынок, ешь! — угощала она.

Пока я уплетал лепёшки с брынзой, тётушка Майрам рассказывала о себе.

Муж её был знаменитым каменотёсом — умел не только обрабатывать гладкие плиты для строительства домов, но и высекать на них затейливый орнамент — виноградные лозы, оленей, орлов. Слава о его мастерстве распространилась по всей округе, и от заказчиков не было отбоя. Человек он был тихий, скромный и вдруг, неожиданно для всех, принял участие в Александропольском восстании. Дашнаки расстреляли его. Детей у тётушки Майрам не было.

— Вот и живу одна. В саду, в огороде сама работаю. Две овцы имею. Зимой платки вяжу, продаю. Жить надо! — Она вздохнула. — Спасибо товарищам мужа, — часто навещают…

Мы беседовали до поздней ночи. Одиночество угнетало тётушку Майрам, и, по-видимому, она была рада, что я поселился у неё. Узнав, что моя мать тоже армянка, она воскликнула:

— Вижу, вижу, в тебе есть что-то наше! Волосы светлые, глаза серые, а лицо смуглое, русские редко смуглые бывают!

Она постелила мне прямо на полу, принесла кувшин воды и, пожелав спокойной ночи, ушла.

Моя постель состояла из двух толстых тюфяков, длинной подушки и шерстяного одеяла. Простыню заменял цветной ситец. Прежде чем заснуть на этом мягком и жарком ложе, я долго думал о Маро, строил планы встречи с нею и, не найдя ничего лучшего, решил написать письмо до востребования, хотя и знал, что она не скоро пойдёт на почту. Ведь она уверена, что я уехал на фронт. В конце письма сообщил ей свой адрес.

Нужно ли говорить, что у тётушки Майрам, этой простой, приветливой женщины, я чувствовал себя куда лучше, чем в богатом, полном достатка, но чужом и враждебном доме?

Утром, выпив кружку горячего молока, я отправился на работу. Мне отвели небольшую комнату. Начальник отдела Челноков подвёл меня к железному шкафу, наполненному папками, и посоветовал для начала ознакомиться с делами.

— Газеты, издаваемые на французском языке, — сказал он, — мы получаем с большим опозданием, но просматривать их всё же стоит. Если найдёшь что-либо интересное, переводи. Ещё один совет: надеюсь, ты понимаешь, что всё, что здесь увидишь, прочтёшь и узнаешь, — строжайшая тайна!

До сих пор я не имел ни малейшего понятия о методах работы иностранных разведчиков — даже приключенческих романов не читал, разве только о похождениях Шерлока Холмса. Но они не шли ни в какое сравнение с тем, с чем я столкнулся. Со страниц запылённых документов — показаний задержанных, опросных листов — вырисовывались зловещие фигуры матёрых шпионов, диверсантов, вредителей, нарушителей границ, контрабандистов. Удивительные, порою фантастические дела! На каждом шагу хитрость и коварство. Английский разведчик, выдающий себя за учёного этнографа; сотрудник АРА (американская организация помощи голодающим) — профессиональный шпион; магометанский мулла в роли организатора диверсии; учитель — террорист; инженер, завербованный французской разведкой; портниха — связная; парикмахер — «почтовый ящик»; настоятель монастыря — хранитель оружия. Секретные адреса, специальные явки, разные средства тайнописи. Подкуп, обман… Я и подозревать не мог, что в человеческом обществе столько грязи!..

Дела, которыми занимались мы с Акимовым, казались мне теперь сущими пустяками. Подумаешь, много ли ума нужно, чтобы произвести обыск по ордеру или задержать грабителя? А вот попробуй разоблачи опытного шпиона, владеющего солидными документами или прикрывающегося иностранным паспортом! Докажи неопровержимыми фактами виновность, прежде чем получишь разрешение его задержать. Позволяй шпиону разгуливать на свободе, пока не узнаешь его сообщников и явок, но сумей обезвредить его и не дать исчезнуть бесследно…

Чем больше читал я документов, тем сильнее убеждался, что здесь требуется тонкая, «ювелирная» работа, изворотливость и смекалка…

Выдали мне паёк: два килограмма мяса, вернее, костей с мясом, пять селёдок, коробку сахарина, полкилограмма сыра, десять коробок спичек, четыре пачки махорки, четыре коробки папирос и два куска тяжёлого, мокрого мыла. Завернув всё это в бумагу, я шёл домой расстроенный: ну как прожить мне целый месяц? Правда, раз в день мы бесплатно обедали в столовой (денег нам вообще не выдавали), получали четыреста граммов ржаного хлеба, а во время ночных дежурств ещё и ужин.

Голодным я не ходил, — тётушка Майрам делилась со мною всем, что имела. Я надеялся, что сумею расплатиться с нею своим пайком. Как же быть теперь?

Я отдал ей свёрток и вышел в сад. В нём было хорошо. Всё зеленело. На фруктовых деревьях лопались бутоны. Гудели пчёлы. Слышалось журчание реки. Небо было голубое-голубое… Но я ничего этого не замечал, настроение у меня было скверное. «Скоро восемнадцать лет, а ты даже прокормить себя не можешь!.. Мама не пишет. Маро не ответила на письмо, да, наверно, и не ответит… На работе тоже ничего светлого, — копаешься в грязных делах шпионов, читаешь старые французские газеты, в которых нас, большевиков, ругают дикарями, варварами, предсказывают скорую гибель Советской власти…» Беседуя таким образом сам с собой, я вышел к реке, сел на камень и долго смотрел на мутную, пенившуюся воду…

— Ваня, Ваня, где ты? — раздался голос тётушки Майрам за моей спиной.

Я нехотя встал и пошёл домой.

— Почему есть не идёшь? Садись, поешь. Вина налью.

В моей комнате, на подносе, уже лежали лепёшки и брынза.

— Спасибо, тётушка Майрам! Не смогу я больше есть у вас…

— Голодный ходить будешь? Или лепёшки плохие, брынза надоела? Другое б подала, да весна, запасы кончились, — сокрушалась добрая женщина.

— Что вы! Лепёшки у вас замечательные и брынза отменная, но… видели, какой паёк получил? Не могу неё я объедать вас!

— Нехорошо говоришь, очень нехорошо! Мука есть, овцы есть. Дотянем, пока поспеют овощи, фрукты. Скоро паёк станет больше, не всегда так будет. Садись, сынок, поешь. Обидные слова не говори! — Тётушка Майрам погладила меня по голове, и я покорился.

В конце ужина она вспомнила:

— Совсем забыла! Тебе письмо пришло!

Я нетерпеливо схватил письмо, распечатал конверт. Маро писала по-французски:

«Дорогой Ваня!

У меня нет слов, чтобы выразить свою радость! Как хорошо, что ты остался в нашем городе.

После того как ты ушёл, мир для меня стал необитаемым. От тоски не знаю, куда деваться.

Ты спрашиваешь: можем ли мы встретиться? Что за вопрос? Конечно! Напиши, когда и где.

Дома у нас всё по-прежнему.

Почему пишу по-французски, ты знаешь. За ошибки извини. Поверь, я старалась.

Напиши поскорее!

Маро».

— Мать пишет? — поинтересовалась наблюдавшая за мною и видевшая моё взволнованное, радостное лицо тётушка Майрам.

— Нет… Это от одной хорошей девушки. До выздоровления я жил у них в доме…

— Кто же они? Пришлось объяснить.

— Знаю! — Тётушка Майрам сразу помрачнела и добавила: — Нехорошие люди, совсем плохие люди!..

Утром, по дороге на работу, зашёл в городской сад и решил, что лучше всего встретиться с Маро на скамейке против фонтана. Так и написал ей…

Прошло больше трёх недель, прежде чем меня допустили к оперативной работе, да и то мелкой.

В середине дня вызвал меня Челноков, начальник отдела, и сказал:

— В три часа к тебе придёт один гражданин из ресторана «Европа». Человек он свой, вполне можешь доверять ему. Зовут его Маркар. Он сильно пострадал: отец его погиб во время войны с турками, брата расстреляли дашнаки. Сам тоже сидел у них в тюрьме, хотя и не был большевиком. Теперь он помогает нам — сообщает полезные сведения. Будь с ним помягче. Выслушай его внимательно и запиши всё, что он расскажет, даже мелочи. Потом доложишь.

Вскоре ко мне пришёл человек средних лет в потёртом чёрном костюме.

— Садитесь, — пригласил я его и протянул пачку папирос. — Закуривайте!..

— Спасибо, — человек затянулся табачным дымом и, как бы изучая меня, некоторое время смотрел мне в глаза. — Вчера Пижон опять заказал ужин на троих, — без всяких предисловий начал он. — Кизиловую водку и шесть бутылок вина!.. Ужин подавал я, но гостей увидеть не удалось. Пижон встретил меня в передней, отдал деньги и велел за посудой не приходить. «Я сам пришлю», — сказал. А сегодня укатил в Т…

Он замолчал, следя за дымом папиросы.

— Всё? — разочарованно спросил я. Я-то надеялся узнать что-то важное, а тут какой-то Пижон заказал ужин и шесть бутылок вина. Подумаешь, событие!

— Нет, не всё… Третьего дня был у нас в ресторане господин Погос с компанией. Вы, конечно, слыхали про него? Ну, тот длинноволосый журналист в пенсне! Он был изрядно выпивши и вслух болтал всякую ерунду.

— Например?

— Что большевики — наивные люди, думают, что им удастся долго продержаться у власти без помощи интеллигенции. Одно дело захватить власть, другое — управлять страной. «Подумайте, — говорил он, — бывший кузнец — председатель ревкома, городской голова, значит, а малограмотный наборщик — редактор газеты! Он, этот невежа, осмеливается учить меня, старого газетного волка, как нужно писать. Шалишь, я под его дудку плясать не стану».

— А как на это реагировали его собеседники?

— Молчали.

— Сколько их было, вы всех знаете?

— Кроме господина Погоса, ещё трое. Одного знаю, Шаварш, артист… И последнее: в городе появилась известная эсерка, по кличке «Искра». Настоящего имени её никто не знает. Вчера она была у нас. Села в самый дальний угол, спиной к двери, пообедала на скорую руку и ушла… Вот теперь всё!

Я поблагодарил и отпустил его.

Сверх всякого ожидания, Челноков отнёсся к моим сообщениям очень серьёзно и, когда я кончил, объяснил:

— Пижон — условная кличка резидента английской разведки. Ловкий, сукин сын!.. Его настоящая фамилия Мансари, Гасан Мансари, запомни. Он персидский подданный, выдаёт себя за коммерсанта. Говоришь, заказал ужин на троих? Значит, к нему опять пожаловали гости, а мы прозевали!..

— Почему же мы не задержим его, если известно, что он английский шпион? — спросил я.

— И не просто шпион, а резидент — руководитель всей шпионской сети! Тут большая разница. Подумай сам — чего мы добьёмся, если засадим этого господина?

— Как чего? Обезвредим его!

— И потеряем все нити!.. Нет, Силин. Посадить его легче лёгкого, а вот знать каждый его шаг, знать всех его агентов — это посложнее! Ты скоро займёшься им и убедишься в этом. А теперь отправь через шифровальный отдел телеграмму в Т. — предупреди, что Пижон выехал туда.

Пока я составлял текст телеграммы, Челноков куда-то позвонил и спросил, что известно об эсерке Искре. Полученный ответ, по-видимому, не удовлетворил его.

— На то она и Искра, чтобы умело заметать следы! — отвечал он в трубку. — Недаром царские охранники годами гонялись за нею и так и не поймали… А вы не спите, нужно взять её… Нет, на улице неудобно!

Подписывая телеграмму, он дал мне дополнительные разъяснения:

— Искра — кличка Ольги Шульц. Она была членом Закавказского центра партии эсеров. Сейчас эсеры тесно связаны с английской разведкой в Персии. Вот её нужно изолировать!

Я был удивлён осведомлённостью своего начальника и в душе завидовал ему: ведь он был старше меня всего лет на семь-восемь!

— А что будем делать с тем, журналистом Погосом?

— Пока ничего, это просто пустозвон!.. Придёт время, предупредим его. Не поможет — тогда и решим.

Отпуская меня, Челноков дал новое задание:

— Разыщи в архиве дело Искры — Ольги Шульц и хорошенько изучи его. Если память не изменяет, в нём должна быть и её фотокарточка. Как только сотрудники секретно-оперативной части установят местопребывание эсерки, выпишем ордер, и ты поедешь за ней. Арест этой зловредной бабы нельзя откладывать в долгий ящик, — вряд ли она приехала к нам просто так. Одному идти за нею опасно. Попроси у старшего коменданта выделить тебе в помощь опытного оперативника. Будьте осторожны: Ольга Шульц отличный стрелок!..

Он долго и терпеливо инструктировал меня, как лучше взять Ольгу Шульц, как произвести обыск, на что обратить особое внимание.

Остаток дня я провёл за изучением дела эсерки Искры.

По документам охранки и коротким донесениям какого-то провокатора я ясно представил себе её подлинный облик. Фанатичка, морфинистка, любительница острых ощущений, террористка с мужеподобной внешностью. Вот в нескольких словах её характеристика. Маленькая пожелтевшая фотокарточка, хранившаяся в деле, подтверждала эту характеристику. Продолговатое волевое лицо, коротко подстриженные волосы, жёсткие глаза.

Вечером идти домой не пришлось. От нечего делать зашёл в красный уголок — он помещался в бывшей столовой богатого особняка, занятого сейчас Чека. Там стояло пианино.

Красный уголок был пуст. Я сел за пианино, стал тихонько наигрывать. Старый, расстроенный инструмент нельзя было и сравнить с великолепным концертным роялем в доме моих недавних «хозяев».

Играл долго. Мысли унесли меня далеко-далеко — домой. Вспомнилось, как мама, сидя рядом, отбивала обычно такт рукой: «раз-два, раз-два, раз-два…» Оглянулся, услышав негромкий шум у дверей, — там толпилось человек десять сотрудников.

— Играй, играй! Складно у тебя получается, — сказал пожилой чекист, входя в красный уголок. За ним последовали другие. Одни брали стулья, садились подле меня, другие пристроились на подоконниках. Пришёл и мой учитель по шахматам, старший комендант. Я сыграл им мазурку Шопена.

— Молодец! — похвалил меня пожилой чекист. — Жаль, пока ты один владеешь у нас этим инструментом!.. Ничего, скоро и другие научатся! Не мы, так наши дети, — добавил он.

— Товарища Силина к дежурному коменданту! — крикнул от дверей курьер.

Я закрыл пианино и побежал вниз.

— Всё готово, — сказал комендант, протягивая мне две бумажки. — Вот адрес и ордер. Извозчик ждёт у дверей. Кого хочешь взять с собой?

— Да мне всё равно…

— Возьми Левона. Кажется, вы с ним дружки, — веселее будет. К тому же он знает здесь все переулки и тупики. — Он вызвал Левона по телефону.

— Есть участвовать в операции с товарищем Силиным! — весело отрапортовал Левон, входя в комендатуру.

— Проверьте оружие, — приказал комендант, отпуская нас.

Мы молча сели в фаэтон, поехали. Я немного волновался. Левон, забившись в угол, о чём-то сосредоточенно думал. Фаэтон, мягко покачиваясь на рессорах, вёз нас по тёмным улицам спящего города.

Около церкви Левон велел извозчику остановиться. Зажёг спичку и ещё раз посмотрел адрес.

— Чертовщина какая-то!..

— В чём дело?

— Да, понимаешь, здесь других домов, кроме дома священника церкви Святой богородицы, нет!.. Не обосновалась же твоя эсерка у него?

— А почему бы и нет?

— Всё может быть! Пошли…

Мы тихонько вошли во двор церкви и обошли двухэтажный дом священника.

— Окна низкие, выпрыгнуть ничего не стоит, — прошептал Левон.

— Оставайся здесь, а я пойду один, — предложил я.

— Рискованно! — Левон задумался. — Тут, на заднем дворе, живёт сторож. Возьмём его с собой.

Подняли спавшего сторожа. Левон объяснил ему цель нашего прихода. Пожилой сторож, что-то испуганно бормоча, оделся и нехотя пошёл за нами. Мы встали по сторонам двери, и Левон приказал сторожу постучать.

Долго не отвечали. Наконец за дверью послышался хриплый голос. Я хотя и не понимал слов, но догадался, что спрашивают: «Кто там?»

Сторож что-то ответил. Дверь раскрылась, на пороге стоял седой священник. Не давая ему опомниться, мы быстро вошли и закрыли за собой дверь.

— Проверка документов! Нет ли у вас посторонних? — спросил Левон.

— Женщина одна попросила у меня приют дня на два… Кто она такая, как её зовут, не знаю, — ответил священник.

— Где она?

— Вот здесь… — Он повёл нас по коридору и показал на последнюю дверь.

Я без стука вошёл первым, держа в кармане наготове наган. Высокая худая женщина приподнялась на тахте и молча уставилась на меня. Луна освещала её костлявые плечи, короткие растрёпанные волосы.

— Прошу встать! — Левон в одну секунду оказался у её изголовья.

— В чём дело? — Тихий, спокойный голос Ольги Шульц плохо вязался с её грубоватой внешностью.

— Прошу встать! — повторил Левон.

Она накинула на себя платье, встала и, подойдя ко мне, сказала:

— Револьвер под подушкой…

— Нет, он уже у меня! — ответил Левон.

Поднялись на второй этаж. В просторной столовой, обставленной массивной дубовой мебелью, при свете керосиновой лампы я предъявил Ольге Шульц ордер на арест.

Она молча пожала плечами.

— После обыска поедете с нами!

Меня смущало спокойствие, даже равнодушие эсерки. Я всё время был настороже, ожидая какой-нибудь неожиданной выходки с её стороны. Но она неподвижно сидела на стуле возле стола, накинув на плечи пальто.

Во время обыска появилась толстая попадья в тёмном капоте. Прикрывая пышную грудь шалью, она взялась светить нам. Не переставая бормотала на ломаном русском языке:

— Зачем такой большой безобразий?.. Здесь «святой церковь! Батюшка уважать надо! Ночь спать надо…

Перебирая в шкафчике старинные книги в кожаных переплётах, должно быть духовного содержания, я заметил, что одна из них очень уж тяжела. Снял её с полки. Под переплётом, в аккуратно пригнанном ящичке, оказалась иностранная валюта. Деньги высыпали на стол, подсчитали: сорок английских фунтов, шестьдесят четыре доллара!

— Гражданин священник, — я не знал, как обращаться к попу, — почему не сдали иностранную валюту?

— Давно положил, забыл совсем, — ответил он, избегая смотреть мне в глаза.

Пришлось взять себя в руки, чтобы не нагрубить ему.

— Удивительно! — сказал я. — Пришла незнакомая женщина, вы её приютили, даже фамилии не спросили. Валюту спрятали под переплётом Евангелия — и забыли. Знаете ведь, что есть декрет о сдаче валюты и золота. В стране голод, дети умирают, нужно спасать их, а вы… Скажите, есть у вас золото? Может, тоже забыли?

— Нет у меня никакого золота!

— Не заставляйте нас переворачивать всё вверх дном, всё равно ведь найдём! — тоже с трудом сдерживая себя, сказал Левон.

— Ищите! — ответил священник.

Золота мы не нашли. В вещах Ольги Шульц тоже ничего особенного не оказалось, если не считать шприца и десятка ампул с морфием.

Составили акт, собрались уходить. Попадья, увидев, что мы уносим деньги, вцепилась в рукав моей гимнастёрки.

— Не дам, не дам! — истерично кричала она. — Деньги наши, надо бога бояться!

— Успокойте же её! — сказал я священнику, высвобождаясь из цепких рук попадьи.

Я не знал, как поступить с ним. Конечно, его можно было задержать за сокрытие валюты, не говоря уже о том, что он приютил у себя опасную террористку. Но имели ли мы право арестовать его без ордера? Как-никак духовное лицо… Я предложил священнику дать подписку о невыезде.

Он молча подписал бумагу.

Взяв с собой Ольгу Шульц, вышли во двор. Близился рассвет. Звёзды в безоблачном небе поблекли. Сели в фаэтон и отправились в Чека.

По дороге Ольга Шульц молчала, потом закурила. Как бы про себя сказала:

— Теперь, значит, они пришли на смену царским жандармам…

Я ничего не ответил, не желая вступать с нею в разговор.

Комендант, приняв арестованную, акт об обыске и валюту, предложил нам зайти в дежурку, отдохнуть.

Левон отказался, — попрощавшись со мной, он пошёл домой. Я остался — уж очень далеко было мне идти.

В дежурке стояли три койки, покрытые солдатскими одеялами. Я снял сапоги и завалился на одну из них. Нервы были напряжены, я долго не мог заснуть. Отправляясь за эсеркой, я думал, что меня ждёт «настоящее» приключение — сопротивление, перестрелка, может быть даже ранение. А на деле всё вышло до обидного буднично. Арестовал немолодую, усталую женщину и спокойно вернулся обратно… «Когда же наконец начнётся настоящая чекистская работа?» — думал я…

Проснулся от шума голосов. В комендатуру привели спекулянтов — скупщиков мыла. Они шумели, кричали, перебивая друг друга, доказывали свою невиновность.

— Подумаешь, мыло! — кричал один из них. — Это же не хлеб и не сахар!

— Какая же коммерция без купли и продажи? — доказывал другой.

— Что же, по-вашему, я должна торговать себе в убыток? — визжала толстая пожилая женщина.

— У меня жена, дети! Должен же я их прокормить! Не краду, не убиваю, занимаюсь честной торговлей, — говорил тощий человек в соломенной шляпе.

— Хватит галдеть! — прикрикнул на них комендант. — Коммерция, честная торговля! Посидите в подвале — будете знать, как скупать всё мыло и продавать из-под полы втридорога! Севчук, проводите коммерсантов в подвал, — приказал он дежурному.

Спекулянтов увели, и я пошёл получать паёк. Со вчерашнего дня во рту не было ни крошки.

В один присест съел все четыреста граммов тяжёлого, как глина, ржаного хлеба, выпил кружку кипятка и принялся за своё нудное занятие — перевод с французского ругательных статей и фантастических, высосанных из пальца сообщений. В то время я не понимал, что и моя скромная работа переводчика может принести пользу, что опытный разведчик из маленького, на первый взгляд ничего не значащего сообщения может сделать нужные выводы, а иногда и разгадать замыслы противника. Работа шла медленно, мысли мои блуждали вокруг вчерашних событий: как узнать, зачем приехала в наш город эсерка Шульц? Допросом ничего не добьёшься. У такой хитрой, озлобленной женщины, как она, признание клещами не вырвешь. Тут нужно что-то другое, а что?.. Поп тоже хорош: он, конечно, знал, кто такая Искра, всё было обусловлено заранее, ведь лучшее укрытие, чем дом священника в церковном дворе, трудно придумать. У попа и золото есть, но где? Попробуй найди. Мы с Левоном, кажется, всё перерыли — и напрасно.

Телефонный звонок прервал мои размышления. Комендант сказал, что какой-то военный, по фамилии Орлов, хочет видеть меня.

— Пропустите! — У меня даже сердце ёкнуло: неужели Костя Волчок?

— Разрешите, товарищ начальник? — раздался весёлый голос, и в комнату вошёл стройный военный в новенькой шинели — Костя!

Я вскочил со стула, мы крепко обнялись.

— Вот неожиданность! Садись, Костя, рассказывай, какими судьбами? Где наш полк, как товарищи — Кузьменко, комиссар, Шурочка, Пахомов?

— Как прикажешь, сразу отвечать или по порядку?

— Отвечай как хочешь! Не томи только!..

— Значит, так, — начал Костя. — Прежде всего, я тебе не Костя, даже не Костя Волчок, а командир пулемётной роты товарищ Орлов! Сюда заехал по дороге в Москву. Полк наш стоит у персидской границы. Все товарищи живы, здоровы и шлют тебе привет, особливо Шурочка. Она утверждает, что ты завладел её сердцем. Правильность такого утверждения установить, конечно, не легко, хотя улики против тебя есть!.. Будут ещё вопросы?

— Не дури ты!.. Скажи толком, зачем в Москву?

— Что значит — не дури? Я человек серьёзный. Еду учиться на курсах красных командиров при ВЦИК. Ты про такие курсы слыхал? То-то!..

— Поздравляю! Это, конечно, лучше, чем искать необитаемый остров!..

— С необитаемыми островами покончено, ищу настоящую жизнь. Знаешь, говорят, курсанты несут караульную службу в Кремле и чуть ли не каждый день встречают Ленина.

— Завидую тебе!

— Не один ты, многие позавидовали, когда узнали, что еду в Москву учиться. Не шутка, — была одна путёвка на всю дивизию. Вызывает меня комиссар и говорит: «Товарищ Орлов, ты храбро воевал с врагами советской власти и отличался дисциплинированностью. Мы решили рекомендовать тебя на учёбу. Поедешь в Москву на курсы при ВЦИК, станешь образованным красным командиром. Надеюсь, не уронишь честь нашего славного полка и всей дивизии». — «Есть не уронить честь нашего славного полка и всей дивизии», — отвечаю. Посмотрел комиссар на меня, покачал головой. «Вид у тебя, скажу прямо, никуда не годится». Позвал старшину и приказывает: «Одеть товарища Орлова как следует! Выдать новую шинель, сапоги, непременно хромовые, брюки, гимнастёрку. Он едет в Москву учиться». Старшина переступил с ноги на ногу, почесал в затылке. Откуда, мол, возьму всё это? «Ничего знать не хочу, — говорит комиссар, — достаньте хоть из-под земли, но чтобы всё было, как я сказал. Мы не можем допустить, чтобы один из наших лучших командиров появился в столице в таком виде!» Ну и вот, сам видишь, как я выгляжу. Хоть в рамочку вставь и на стене повесь!

— Когда едешь?

— Не знаю, ещё не был у коменданта вокзала. Приехал в город — и прямо сюда. У комиссара узнал, где тебя найти.

— Может, останешься на денёк? Освобожусь от работы, пойдём ко мне, посидим, поговорим. Когда-то ещё увидимся?

— Предложение принимается! Ты же знаешь, я для друга на всё готов. — Костя встал. — Побегу до коменданта, выправлю литер — и обратно.

— Постой, ты из дома писем не получал?

— Нет, не получал… Ты же знаешь, что у меня никого нет! — И он торопливо вышел.

Оставшись один, я долго сидел задумавшись. Мама не писала по-прежнему. Ростовский военкомат не ответил на мой запрос… Почему Костя так быстро ушёл, когда я спросил его о доме? Или мне показалось? Неужели он что-то знает и скрывает?

Отложив французские газеты, я тут же написал ещё один запрос в Ростов и для верности отнёс на подпись Челнокову.

— Ты не тревожься, Силин, почта работает плохо, письма часто теряются, — сказал он, подписывая бумагу, и спросил: — Ты Шульц ещё не допрашивал?

— Нет ещё, не знаю, как подступиться. Она ведь всё равно ничего не скажет!.. Чуть было попа вчера не забрал. Ну и тип! Строит из себя святого, а я убеждён, что он контра, да ещё валюту утаил!

— Забрать его успеем! Дело не в этом, важно установить, кто рекомендовал ему Ольгу Шульц. Что она пришла к нему с соответствующим письмом, сомнений не вызывает, и вот кто стоит за этим, нам нужно узнать во что бы то ни стало. Завтра пригласи попа и осторожненько прощупай его. С допросом эсерки повремени, пусть посидит…

Ну и задача!.. А ведь от решения её зависит многое — может быть, и моя дальнейшая судьба: стану я настоящим чекистом или так и останусь переводчиком…

Однако пора подумать и о другом: скоро вечер, придёт ко мне друг детства, Костя Волчок, — нужно накормить его. А у меня ничего нет. Как быть? Пошёл посоветоваться с Левоном.

Он оживился:

— Не беспокойся, сообразим! Не допустим, чтобы в нашем городе чекисту пришлось краснеть перед другом. Говоришь, он хороший парень?

— Отличный!

— В таком случае нужно бутылки две вина, пару селёдок, банку консервов и хлеба. Хватит?

— Ещё бы! Но где всё это достать?..

— Не твоя забота, достанем! Я как-никак местный. Иди занимайся своим делом… Ваня, а всё-таки земля вертится и у попа есть золото!

— Конечно, есть.

— Прижать бы его, длинногривого!

— Прижму! Завтра он будет у меня…

— Учти такое обстоятельство: сын попа был белым офицером. Одно время ходили слухи, что он удрал с Врангелем в Турцию. А теперь есть сведения, что застрял где-то у нас. Он написал одной здешней барышне и просил ответить в один приморский город до востребования.

— Это же очень важно! Что же ты молчал?

— Не знал, только утром выяснил через одного верного человека.

— Левон, нельзя ли без загадок? Ты хоть фамилию и адрес этой барышни скажи.

— Ты её знаешь.

— Знаю? Откуда?

— Очень просто! Офицерик написал дочери твоей бывшей хозяйки — Белле!

Я ушёл от Левона в подавленном настроении. Неужели придётся вызывать в Чека и допрашивать сестру Маро? Только этого не хватало!..

Дело эсерки Шульц приобретало для меня особое значение. Сообщение Левона давало некоторую надежду на разгадку обстоятельств, связанных с её приездом. Белый офицер, без сомнения, связан с какой-то контрреволюционной организацией, он и рекомендовал Искру своему отцу, — думал я. Однако священник мог быть всего лишь посредником. Значит, есть другие люди, с которыми эсерка должна была установить здесь связь, — не могла же она действовать в одиночку. А вдруг… Вдруг это Белла и её друзья из молодёжной организации националистов!..

Зашёл в секретно-оперативную часть и попросил подготовить к завтрашнему дню подробные сведения о священнике церкви Святой богородицы и о его сыне. Там я застал старшего коменданта.

— Силин, чем объяснить, что ты вдруг заинтересовался делами эсеров и попов? — спросил он. — Они вроде не имеют отношения к твоему отделу!

— К сожалению, на ваш вопрос ответить не могу, спросите моего начальника.

— Чего спрашивать? Раз поручили, значит, так надо… А ты хорошо ответил, как настоящий чекист!

Часа через два пришёл Левон и положил на стол большой пакет.

— Тут имеется всё необходимое для царского угощения, — сказал он.

— Не знаю, как тебя и благодарить!

— Чего там! Всегда готов помочь товарищу.

— Приходи вечерком к тётушке Майрам. Познакомлю с другом, он едет в Москву учиться.

— Если не помешаю, приду.

Костя позвонил из комендатуры в самом конце рабочего дня. Я взял пакет с едой и спустился вниз.

— Всё в порядке. Литер выправил — еду утром. — Костя был радостно возбуждён.

— Вот и отлично, пошли ко мне!

И мы зашагали с ним по залитым солнцем, пыльным улочкам города.

Вечер прошёл дружно, весело. Тётушка Майрам красиво разложила на подносе закуску, принесла бокалы, вскипятила чай.

Пришёл Левон. Мы болтали, вспоминали детство, фронт, пели песни и пили красное, как кровь, густое, терпкое вино.

Поздно ночью, лёжа на полу рядом с Костей, я рассказал ему о своей любви к Маро.

Он выслушал мой сбивчивый рассказ молча, с большим вниманием и крепко сжал в темноте мою руку.

— Везёт же людям!.. Шурочка души не чает в тебе, здесь армянка влюбляется. Хорошо! А вот я не встретил ещё ни одной девчонки.

— Встретишь ещё!

— Когда это будет, — Костя вздохнул. — Красивая, говоришь?

— Очень.

— Жаль, что у вас ничего не получится…

— Почему это не получится? — я даже голос повысил.

— Не станешь же ты жениться на дочери буржуя, а так что за любовь.

— Возьму да женюсь! Что мне её родители, была бы она хорошая, честная…

— Смотри, Ваня, все ребята отвернутся от тебя!

Мы замолчали. Я не нашёл, что возразить ему.

Весь вечер мне хотелось расспросить Костю о доме, но почему-то не решался. Вдруг он знает что-то нехорошее? Всё же не выдержал:

— Костя, скажи честно, ты действительно ничего не имеешь из дома?

— Вот чудак, знал бы, так сказал бы…

— Удивительно, за всё время ни одного письма от мамы. Не пойму, в чём дело?

Костя не ответил.

Учёба

Священник церкви Святой богородицы явился ко мне в полной парадной форме — в чёрной рясе, с серебряным крестом на груди. Он тяжело опустился на стул, вытащил из кармана большой клетчатый платок и, пыхтя и отдуваясь, стал вытирать лицо и шею. Он явно волновался.

После обычных вопросов о фамилии, возрасте, социальном происхождении и образовании я как можно мягче сказал ему:

— Надеюсь, что наша беседа с вами будет корректной и откровенной. Нам известно, что в тех делах, которые мы стараемся сейчас распутать, вы лично случайный участник. Не желая вам никакого зла, прошу об одном: отвечать на мои вопросы обстоятельно и правдиво.

— Мой сан не позволяет говорить неправду, — ответил он с достоинством.

— Скажите, кто рекомендовал вам эсерку Ольгу Шульц? Надеюсь, вы понимаете, что мы не настолько наивны, чтобы поверить версии, будто она явилась в ваш дом случайно.

Молчание.

— Хотите, я вам скажу?

— Пожалуйста… Если вы знаете больше меня, скажите.

— Ваш сын. Кстати, где он сейчас?

— Не знаю…

— Разве в письме он не указал своего адреса?

— Нет… Это было не письмо, а записка, в которой он просил принять на несколько дней свою знакомую…

— Где эта записка?

— Я её уничтожил.

— Зачем же?

— Признаться, побоялся… Видите ли, сын мой — офицер, не кадровый, конечно. В тысяча девятьсот пятнадцатом году он окончил казённую гимназию, его забрали в школу прапорщиков, и он стал офицером. От политики он был далёк, но ему нравились погоны, мундир, беспечная жизнь… После отречения царя от престола я настоятельно просил сына оставить армию и вернуться домой. Но он не послушал меня… Мы с матушкой были уверены, что он уехал за границу, — от него давно не было сведений. И вдруг — записка.

— Шульц ничего не говорила вам о сыне?

— Разумеется, я спрашивал её… Но она ответила, что познакомилась с моим сыном случайно и знает его мало.

— Странно! Просить приют для малознакомой женщины у отца… А что, Ольга Шульц по приезде сюда не интересовалась местными жителями? Ну, скажем, не спрашивала чьи-либо адреса или что-нибудь ещё?

Священник задумался. Я поспешил ему на помощь:

— Хочу предупредить: ваша судьба всецело зависит от вас — или вы расскажете всю правду и тогда уйдёте домой, или…

— Вы арестуете меня?

— Вы угадали.

— Понимаете ли вы, в какое трудное положение ставите меня?

— В какое же?

— Вы делаете меня… Ну, как это?.. Доносчиком! — с трудом выдавил он из себя. — По моей вине могут пострадать невинные люди…

— Не беспокойтесь, невинные не пострадают. А виновных и без вас накажем. Так кем же интересовалась Ольга Шульц?

— Здесь есть одна девица, знакомая сына. Дочь весьма почтенных родителей…

— И её зовут Беллой, не так ли?

Он поднял голову, быстро взглянул на меня и снова опустил глаза.

— Да, её зовут Беллой, — ответил он.

Мои догадки оправдывались. И я был этому рад, — значит, ход событий представлялся мне правильно. Но ведь Белла сестра Маро, а Маро сегодня придёт в парк, к скамейке у фонтана…

— Что же спрашивала про неё Шульц?

— Где она живёт, нет ли у них дома посторонних…

— Шульц виделась с Беллой?

— Не могу сказать, не знаю.

— Допустим… Скажите, при каких обстоятельствах вы познакомились с Гасаном Мансари и когда?

Снова быстрый, насторожённый взгляд…

— Я хотел купить у него ящик кишмиша. Он, как вам, вероятно, известно, коммерсант. Сахара нет, и сейчас многие пьют чай с кишмишем…

— Купили?

— Нет, господин Мансари обещал прислать, как только получит.

— Когда это было?

— Недавно.

— Точнее?

— Ну, дня три тому назад…

— А не по просьбе ли Шульц вы отправились к Мансари?

— Она тоже хотела купить немного кишмиша…

— Ясно! Вы, конечно, передали эту просьбу Шульц Мансари?

— Да, передал.

— И они встретились, чтобы поговорить о… ценах на кишмиш?

— Кажется, да…

Я не удержался и немного поиздевался над ним:

— Забавная история, не правда ли?.. Некая безобидная женщина, всего лишь член бывшего эсеровского центра и известная террористка, приезжает к вам с запиской от малознакомого ей офицера с единственной целью — купить немного кишмиша. Но она не знакома с коммерсантом господином Мансари и по этой причине выбирает в посредники вас. Этого мало, — бедная госпожа Шульц боится, как бы на обратном пути грабители не отняли у неё кишмиш, и на всякий случай кладёт себе в карман небольшой десятизарядный револьвер системы Кольт. Будь вы на моём месте, поверили бы такой сказке?

Поп молчал, опустив глаза.

— Хорошо, — продолжал я. — Готов отнести всю эту историю за счёт вашей неискушённости в такого рода делах. Благодарю за приятную беседу!.. У меня вопросов к вам больше нет. Учтите: о нашем разговоре никому ни слова. Считаю долгом предупредить вас: за оглашение содержания нашей беседы вы получите пять лет ссылки. Попрошу дать на этот счёт письменное обязательство.

Я продиктовал ему текст. Он писал медленно, часто-часто макал перо в чернильницу.

— Подпишитесь, поставьте дату и можете идти домой.

Он ещё раз прочитал написанное, вздохнул и, подписывая, заискивающе спросил:

— Не могу ли я получить обратно ту небольшую сумму, которую вы… изъяли у меня?

— Не можете, — ответил я, сдерживаясь. — Я уже объяснял вам: вся иностранная валюта и золото принадлежат государству. Да и доходы, нужно полагать, у вас достаточные, и вы сможете прожить без этих денег…

Он больше ничего не сказал, взял подписанный мною пропуск и поспешно ушёл.

Достав из ящика тетрадь, я сделал подробную запись о результатах допроса, записал свои выводы и предположения, наметил план дальнейших действий и в приподнятом настроении пошёл докладывать Челнокову. Я был убеждён, что ловко разгадал попа, нащупал основные нити дела и со временем раскрою целый заговор.

По мере того, как я передавал начальнику все подробности допроса, лицо его всё больше приобретало какое-то странное, как бы отсутствующее выражение. Наконец он сказал:

— Судя по твоему докладу, ты доволен результатами проделанной работы!

— Доволен, — ответил я без колебаний.

— А я нет!.. Говорю это не в порядке упрёка. Я хочу, чтобы ты понял свои промахи, в будущем был более осмотрительным и научился работать.

— Не понимаю…

— С первого раза трудно понять!.. Представь, то же самое было со мной, когда года два назад меня направили работать в Вечека, к товарищу Дзержинскому. Ты слыхал про него? Большой души человек, вот у кого следует учиться! Бывало, проведёшь сложную операцию, и кажется тебе — сработано как нельзя лучше. А он вызовет и начнёт указывать на твои ошибки, без крика и обидных слов. Сначала досадно станет. Потом останешься один, поразмыслишь и видишь: всё правильно сказал Феликс Эдмундович!.. Ну, давай думать вместе. Ты знал, что Мансари английский резидент и что мы по особым соображениям не трогаем его. Так?

— Знал…

— Зачем же в таком случае называть попу его фамилию?

— Я хотел установить, связана ли с ним Шульц.

— Разве для этого нет других путей? Мансари до сих пор не подозревал, что мы напали на его след, и действовал смело, временами, я бы сказал, даже неосмотрительно. И это было нам на руку. Теперь, после того как ты назвал его фамилию, он будет вынужден или скрыться, или вести себя более осторожно. И то и другое плохо.

— Я же взял с попа подписку!

— Подумаешь, подписка!.. Или ты веришь тому, что его сан не позволяет ему говорить неправду? Чем ты докажешь, что он не разболтал о твоём с ним разговоре? Даже если и докажешь и мы арестуем его, какая от этого польза? Дело-то провалится! Учти, о встрече Шульц с Мансари мы уже знали. Вот первый твой промах. Дальше: зачем ты сам назвал имя этой девицы? Похвастался своей осведомлённостью? И перед кем? Смотрите, мол, гражданин поп, какой я молодец — всё знаю, вижу сквозь землю! Пусть бы сам поп назвал её.

— Какая разница? — спросил я, чувствуя, как с каждым его словом улетучивается моя уверенность.

— Большая! Раз ты назвал имя Беллы, значит, можно предположить, что в Чека известно о её деятельности, допустим не всё, а кое-что. Этого достаточно, чтобы её дружки насторожились и, если, конечно, они хоть немножко смыслят в конспирации, немедленно перестроились. В первую очередь они отстранят эту самую девицу от всякого участия в работе организации. Может быть, и сами на время скроются. Таким образом, мы потеряем ещё один след. Наконец, последнее: не следует говорить допрашиваемым такие цветистые и пустые фразы, как те, что ты сказал попу: «Я готов отнести всю эту историю за счёт вашей неискушённости…», «Благодарю за приятную беседу» и прочее… Какая, к чёрту, приятная беседа, когда обстоятельства заставляют тебя вызывать человека в Чека и брать его, что называется, за горло?! Нет, Силин, так не годится!..

— Разве нельзя исправить мои ошибки? — подавленно спросил я. — Скажем, понаблюдать за той же Беллой и её дружками по организации, если таковая действительно существует?

— Ты хоть и сообразительный парень, но наивный ещё… Организация этих молодчиков существует, в этом можешь не сомневаться. — Другое дело, что они молокососы и большого вреда пока причинить не могут. Наша задача — не давать им окрепнуть, опериться. Заблуждающихся — отколоть и наставить на правильный путь, заядлых — изолировать. Но для этого нужно время, — сам знаешь, неспелые плоды не срывают. Полагаю, что госпожа Шульц, вероятно, пожаловала сюда, чтобы поставить работу этой организации на более солидные рельсы и заодно заручиться поддержкой англичан через Мансари. Учти, эсеры не одиноки! Ещё в тысяча девятьсот девятнадцатом году монархисты, меньшевики, эсеры, белогвардейцы, позабыв о партийных и прочих разногласиях, объединились и стали действовать сообща, лишь бы свалить ненавистную им Советскую власть… Что ж, придётся теперь усилить контроль.

По моему расстроенному виду Челноков понял, что я кажусь себе круглым дураком. Он похлопал меня по плечу и, улыбаясь, добавил:

— Веселее, Силин, веселее!.. Носа не вешай. Ещё ничего не потеряно, никуда они от нас не уйдут, не с такими справлялись!..

Модесту Ивановичу Челнокову было года двадцать три — двадцать четыре. Высокий, худощавый, с задумчивыми серыми глазами и большими жилистыми руками, он во всём был образцом аккуратности. Всегда чисто выбритый, сапоги начищены до блеска, гимнастёрка выглажена. Бывший питерский рабочий, активный участник Октябрьской революции, он попал в Чека по партийной мобилизации. И здесь нашёл своё призвание, — у него оказались незаурядные способности разведчика.

— Человек окончил всего четыре класса, а любому интеллигенту фору даст, самого опытного шпиона вокруг пальца обведёт, недаром ученик Дзержинского! — с восторгом говорил о нём старший комендант.

Да, мне было чему поучиться у Модеста Ивановича!..

После всего случившегося нетрудно представить, в каком настроении я отправился вечером на свидание с Маро.

В городской сад я пришёл значительно раньше назначенного срока. Раза два прошёлся по зелёным аллеям. Здесь было очень хорошо — тихо, прохладно. Зелёные кроны вековых деревьев купались в лучах заходящего солнца…

Ещё издали увидел я Маро и побежал к ней навстречу. И всё, что мучило, томило меня, вмиг куда-то исчезло.

— Как я рад, что ты пришла!

— И я рада!

Мы сели на скамейку и молча глядели друг на друга. Оба были слишком взволнованы, чтобы разговаривать.

— Расскажи, как ты жила всё это время, что у тебя нового, как дома? — наконец спросил я.

— Всё по-старому, — ответила Маро, опуская глаза. Опять молчание.

Маро вдруг поднялась со скамьи.

— Пойдём, здесь нехорошо — кругом люди… Город маленький, почти все знают меня…

— Ну и что?

— Ничего, конечно, но…

Мы направились в самые далёкие уголки сада и молча бродили там, держась за руки. Разговор не клеился…

За горами погасли лучи солнца, подул ветер, зашелестели листья. Быстро темнело.

Маро прижалась ко мне, словно искала у меня защиты.

— Трудно мне, — прошептала она. — Так трудно, что и сказать не могу!..

— Что трудно?

— Ах, не спрашивай!.. Не думала я, что всё это так сложно…

— Не терзай себя, дорогая, всё уладится! — Я не знал, как утешить её, успокоить.

— Я всерьёз занялась музыкой, много читаю, главным образом по-французски, — переменила она тему разговора. — Ты много ошибок нашёл в моём письме?

— Нет, всего три…

— Я думала, больше, боялась, что ты будешь смеяться надо мной… Пойдём, поздно уже…

— Как поздно? Вечер только-только начинается! Побудь ещё немного со мной.

— Нет, не могу, меня ждут…

Чтобы не встретить знакомых, мы пошли переулками. Остановились недалеко от её дома.

— Дальше не ходи! — сказала Маро.

Я обнял её, хотел поцеловать, но она отстранилась от меня.

— Не надо, милый! — грустно сказала она и посмотрела по сторонам.

— Когда мы встретимся?

— Когда хочешь!.. Но только не в саду, а где-нибудь в другом месте.

— Где угодно, только бы встретиться.

Мы условились о встрече на берегу реки, и Маро, стуча каблучками по тротуару, быстро-быстро зашагала, почти побежала по направлению к дому. Я стоял и смотрел ей вслед. Сердце моё разрывалось от жалости к ней, и по дороге домой я думал, что никакая сила на свете не может отнять у меня Маро!..

После этого первого свидания мы стали встречаться чаще. Больше всего нам нравилось гулять на берегу речки, недалеко от развалин крепости, построенной ещё во времена персидского владычества. Здесь было тихо, пустынно, никто нам не мешал. Посылать письма по почте было долго и неудобно. Мы придумали другой способ: я писал записки по-французски и клал их в дупло большого тутового дерева на берегу реки. Она приходила туда на прогулку, брала моё письмо и оставляла ответ. Такой способ переписки нас очень забавлял: совсем как в пушкинском «Дубровском»!

Чем больше я узнавал Маро, тем больше привязывался к ней. Глубоко трогала её доверчивость, стремление понять меня, быть мне во всём близкой. И я просто не представлял себе жизни без неё…

…Дело эсерки Шульц Челноков поручил мне.

— Держи меня в курсе, в случае нужды советуйся. Но старайся действовать самостоятельно, — сказал он.

Легко сказать — действовать самостоятельно, когда Шульц на допросах явно издевалась надо мной!

На мои вопросы она отвечала примерно так: «Неужели это вас интересует?» или: «Дело было давно, я всё забыла».

Однажды, потеряв самообладание, я повысил голос:

— Будете вы отвечать или нет?

— Разве я не отвечаю? Ни одного вашего вопроса я не оставила без ответа, — она засмеялась и попросила закурить…

Между тем события, связанные с националистской молодёжью, разворачивались с непостижимой быстротой.

Началось с того, что из города исчезла Белла. Предположения Челнокова оправдались: поп, по-видимому, сболтнул. Конечно, я мог спросить Маро, куда делась её сестра, но мне не хотелось путать в наши отношения служебные дела.

Несколько дней спустя я получил анонимку такого содержания:

«Подлец!

Оставь наших девушек в покое и для своих любовных прогулок выбирай подальше закоулок. Иначе…

Мститель».

А ещё через два дня было произведено покушение на председателя Чека товарища Амирджанова. Рано утром он шёл на работу. В центре города, недалеко от кондитерского магазина, какой-то человек выскочил из переулка, два раза выстрелил и скрылся. Террорист промахнулся — Амирджанов остался невредим. Пострадал мальчик — чистильщик сапог, — он был ранен в плечо.

Мы обыскали все прилегающие к месту происшествия переулки, заходили в каждый двор, каждый дом, но на след напасть не смогли.

Молодчики из националистской организации явно активизировались. Однако они допустили один промах и до некоторой степени облегчили мою работу.

Как-то утром молодой оборванец остановил меня у парадных дверей Чека и протянул конверт:

— Гражданин начальник, письмо!..

Он хотел убежать, но я успел схватить его за шиворот и затащил в комендатуру. Внимательно присмотревшись, я узнал в оборванце… Мишку Телёнка! Он вырос, на левой щеке у него появился глубокий, синеватый шрам, но был он такой же худой, оборванный, жалкий.

— А, старый знакомый! Не узнаёшь меня? — спросил я его.

— Сперва не узнал, а теперь узнал… Значит, в начальниках ходишь? Здорово! Думаешь, я тогда не догадался, какой ты беспризорник? Помнишь, у белых?

— Помню, как же!.. Рассказывай, как ты попал сюда, как живёшь?

— Сам понимаешь, рыба ищет где глубже, человек где лучше… Здесь тепло, но жратвы мало…

— А где твои друзья?

— Двое со мной, остальные разбрелись кто куда. Бугая, атамана нашего, порешили.

— Кто?

— Свои пацаны. Я тогда не был с ними…

— Так и будешь шататься по улицам?

— Нет, к царю в зятья пойду!.. Я, может, в Москву подамся. Говорят, в Москве хорошо, только мильтоны тамошние больно уж прытки — хватают нашего брата и отправляют в какую-то коммуну.

— Ну, ладно, пошли со мной! Поговорим о деле, — предложил я ему.

— В коммуну не отправишь?

— Что ты, за кого меня принимаешь?

Старший комендант, следивший за нашей беседой, остановил меня.

— Тут одна любопытная записка, она заинтересует тебя, — сказал он и дал мне узкий клочок папиросной бумаги. — Мы нашли её в передаче к твоей приятельнице Ольге Шульц. Передачи приносит одна старуха, но установлено, что они от сердобольной попадьи. Она это делает якобы из чисто гуманных соображений.

— Спасибо!

Я прочитал записку. Мелким, чётким почерком написана всего одна строчка: «Оснований для большой тревоги нет».

Новая загадка — кто автор записки?

Я спрятал записку в карман гимнастёрки и повёл Телёнка через внутренний двор к себе. В кабинете посадил его около письменного стола и вскрыл конверт. Там была новая анонимка такого же содержания, как и предыдущая.

«Подлец!

Я тебя предупреждал, но ты не захотел внять голосу разума. Предупреждаю в последний раз: оставь девушку в покое, иначе расправимся с тобой.

Мститель».

Сличил обе анонимки, — почерк один и тот же.

— Давай, приятель, поговорим по душам! — сказал я Телёнку, спрятав анонимки в стол.

— Давай, — с готовностью согласился он.

— Помнишь, в тылу у белых ты говорил, что подался бы к красным, да боишься, что не возьмут? И ещё: ты догадался, кто я, и не выдал. Значит, и тогда ты был за нас.

— Факт! Я же не буржуй какой…

— Правильно, и батька твой не буржуй, — рыбак, трудовой человек. Его, как и моего отца, погнали на бойню буржуи. Был бы твой батька жив, обязательно пошёл бы с нами.

— Факт!

— Вот видишь, — значит, ты свой!

— В этом можешь не сомневаться!.. Я только мильтонов не люблю, а в остальном — свой в доску…

— Скажи, хочешь помочь нам?

— Смотря в чём… Я лягавым не буду, корешей не выдам.

— Никто не собирается трогать твоих друзей! Тут дело посерьёзнее… Ты знаешь содержание письма, которое принёс?

— Нет, оно ж было запечатано.

— Хочешь, прочту?

— Прочти! — Он пожал плечами, как бы говоря: «Меня это не очень-то интересует».

Я прочёл ему анонимку.

— Это пишет один из заядлых врагов Советской власти. На днях они хотели убить нашего председателя. Не думай, девушка тут ни при чём.

— Про председателя слыхал, что его пришить хотели…

— Хотели, да не вышло, — сказал я. — Руки оказались коротки. Вот это письмо тоже написал один из них.

— Нет… Не может этого быть! — Телёнок беспокойно заёрзал на стуле.

— Не не может быть, а факт! Кто дал тебе это письмо?

— Один парень… Одет форсисто, курит дорогие папиросы… А вот имени его я не знаю.

— Где вы встретились с ним, что он сказал?

— Утром, на базаре… Подошёл и спрашивает: «Парень, хочешь заработать?» — «Хочу, — отвечаю я, — если, конечно, работа не очень пыльная». — «Совсем не пыльная», — говорит. Повёл меня в сторонку и по секрету сказал: «Одному человеку нужно вручить письмецо, — он, подлец, ударяет за моей девушкой, хочу его предупредить. Получишь сто тысяч советскими. Половину сейчас, половину после. Не бойся, не обману». Я сразу согласился передать письмо, — дело-то плёвое, а сто тысяч хоть и небольшие деньги, но всё же на них дня три с братвой жить можно.

— Дальше, дальше рассказывай, — торопил я его.

— Дал он, как мы условились, полёта. Вот они. — Телёнок вытащил из кармана пачку кредиток и сейчас же спрятал обратно. — Повёл на эту улицу. Встали мы с ним за углом, ждали. Издали показался ты, — в этом костюме я тебя не узнал. Он говорит: «Это он, вручи ему письмо и — ходу». Остальное ты знаешь. Закурить можно?

— Кури. — Я протянул ему пачку.

— Дешёвые куришь, а ещё начальник!.. Хочешь, достану хороших?

— Нет, спасибо. Я к этим привык… Послушай, Миша, буду говорить с тобой по-честному. Захочешь помочь нам — скажи. Нет так нет, насиловать не стану.

— Давай говори…

— Я уже сказал тебе, что письмо это написал один из буржуйских сынков. Они, понимаешь, не хотят, чтобы была Советская власть…

— Вот сволочь! А говорил про девушку…

— Девушка здесь только ширма!.. Понимаешь? Когда пойдёшь за остальной половиной денег, попроси прибавки — скажи, что тебя забрали в Чека, чуть не посадили. Знай, мол, такое дело, не согласился бы и за миллион!.. О знакомстве со мной ни слова. Понятно?

— Ещё как!

— Он, конечно, поинтересуется, кто и о чём спрашивал тебя в Чека. Отвечай: человек, которого ты не знаешь. Мытарил долго, но ты ничего не сказал, потом заплакал, и тебя выпустили. Если он поверит, — ты увидишь это по его лицу, — закинь удочку: не будет ли ещё работёнки? Самое главное — узнай, где он живёт. Сам за ним не ходи — уговори одного из своих друзей незаметно проследить за ним.

— Я и сам могу!

— Нет, так не годится, — он знает тебя в лицо и сразу догадается, что дело нечисто. Не думай, они тоже не дураки. Ну как, сумеешь наладить дружка?

— Запросто даже!

— Я дам тебе один адрес, — завтра, в четыре часа, придёшь туда и всё мне расскажешь. Сюда ходить тебе нельзя. Договорились?

— Вполне!

— А теперь иди. За помощь наградим тебя.

— Я не из-за денег, — хмуро сказал Телёнок.

— Ладно, знаю, что ты не такой парень!

Я объяснил, по какому адресу он найдёт меня, и отпустил его.

Чтобы оградить себя от возможных случайностей, я тут же договорился с товарищами не выпускать из виду Мишку Телёнка.

Пошёл с докладом к Челнокову. Выслушав меня, он поморщился.

— Мальчишки, сопляки!.. Анонимками балуются, своих девушек от чекистов оберегают… Несерьёзно всё это, но вредить могут, если дать им волю. А твой Телёнок не подведёт, не станет двойником?

— Нет, он парень хороший! Его можно наставить на путь истинный, и я займусь этим, — заверил я своего начальника.

— Ты прав, — продолжал Челноков развивать свои мысли. — Этот молодой, что прислал письмо, — мелкая сошка, вроде связного у них. Ты пока его не тронь… В остальном план твой одобряю. Нужно взять их всех вместе, отсортировать — одних приструнить и выпустить, а наиболее заядлых врагов изолировать… Есть тут ещё одно обстоятельство: как бы не пришлось выпустить твою эсерку!..

Я опешил.

— Ольгу Шульц?! Не может быть!

— Из центра получена директива провести соответствующую работу среди бывших меньшевиков, эсеров, анархистов, дашнаков и членов прочих политических партий. Если они осознают свои заблуждения и подпишут декларацию, оставить их в покое. Арестованных на тех же условиях выпустить.

— Неправильно это! — вырвалось у меня.

— Партия и Ленин лучше нас с тобой знают, что правильно, что нет, — сухо сказал Челноков.

В тот же день вечером я уже имел некоторые сведения об авторе анонимок: бывший гимназист, сын пекаря, зовут Жоржем, фамилия Зурабов. Родители имеют собственный дом и сад. Проживает недалеко от базара. Бильярдист и танцор. До установления Советской власти в националистской организации молодёжи формально не состоял. Узнал также, что Белла действительно исчезла из города, — кажется, уехала в деревню к дяде…

В условленный час Телёнок явился по нужному адресу и сияя подтвердил уже известные мне сведения. Он добавил:

— Всё сработано на большой! Мой форсистый парень отсчитал деньги до копеечки, от добавки отказался. Обещал подумать насчёт новой работёнки. По вечерам он пропадает в бильярдной, играет здорово — шары кладёт без промаха, сам видел. А живёт он у базара… — Телёнок сказал адрес Зурабова.

Я протянул ему десять тысяч рублей.

— Распишись и получай деньги! Пока ничего не предпринимай, нужен будешь — дам знать.

От денег он отказался наотрез, даже обиделся.

— Сказал же, не за ради денег!..

Никакие уговоры не помогли.

— Спасибо! Ты настоящий парень, только не знаю, как будешь жить дальше?

— Сам не знаю… В коммуну не пойду!

— Давай так: сперва покончим с буржуйскими сынками, потом подумаем, — может, работу настоящую подберём тебе или учиться куда устроим. Нужен буду — письмо напишешь и бросишь в ящик. Адрес такой: Чека, Силину.

— Ладно!

Телёнок не спеша направился к выходу.

В последующие дни, кроме основной работы, на меня навалилось ещё много хлопот с арестованными меньшевиками, эсерами, дашнаками. Челноков дал мне список и поручил вызвать каждого в отдельности, поговорить с ними и предложить подписать декларацию о выходе из партии. Сделавших это тут же освободить.

Разные люди прошли передо мной. Бородатые, очкастые, старые и молодые. И вели они себя тоже по-разному — одни тут же соглашались, подписывали Декларацию и, радостные, уходили домой. Другие для пущей важности просили дать им время для обдумывания и в конце концов ставили свою подпись? Были и «идейные», — они отказывались. Их было мало.

Страницы газет запестрели заявлениями и декларациями о ликвидации, самороспуске различных политических партий, о выходе из них.

Очередь дошла и до Ольги Шульц. Я попросил привести её ко мне. Шульц села без приглашения, закинула ногу на ногу, закурила.

— Не надоело сидеть? — начал я издалека.

— Ничего!.. В камере довольно уютно, в еде я не особенно прихотлива. Не будете же вы меня держать вечно — рано или поздно выпустите!

— Это как сказать. Впрочем, всё зависит от вас.

Как всегда, она говорила мне дерзости, издевалась надо мной. Памятуя о наказе Челнокова, я сдерживал себя. Наконец, решив кончить эту игру в прятки, протянул ей декларацию и сказал:

— Надеюсь, вы понимаете, что партии эсеров больше нечего делать. Она изжила себя. Власть рабочих и крестьян установилась окончательно и бесповоротно, — какой смысл вам утешать себя несбыточными надеждами? Подпишите декларацию о выходе из партии, и я вас освобожу. Очень советую вам это сделать, вы ведь остались в одиночестве: ваши руководители объявили о самороспуске партии эсеров.

Ольга Шульц смертельно побледнела. Она смотрела на меня, как бы не понимая, что от неё требуют.

— Вы… вы понимаете, что осмеливаетесь предлагать мне? — проговорила она наконец, задыхаясь. — Мальчишка, мерзавец!.. Я покажу тебе декларацию! — Она плюнула мне в лицо и, вскочив со стула, как кошка вцепилась мне в волосы.

Я схватил её за плечи и оттолкнул от себя. Падая, она задела маленький столик, на котором стоял графин с водой. Графин упал на пол, разбился вдребезги. Шульц сидела в луже воды, продолжая ругать меня.

Двери моего кабинета раскрылись. На пороге стоял Челноков. Должно быть, он услышал шум и пришёл.

— Что здесь происходит?

— Она плюнула мне в лицо, вцепилась в волосы… Я вынужден был её оттолкнуть и…

— Увести арестованную! — приказал Челноков, не дослушав меня до конца. А когда её увели, укоризненно покачал головой и перешёл на официальный тон. — Не ожидал я этого от вас, товарищ Силин!

Он повернулся и вышел. Я долго сидел за своим столом и ругал себя последними словами: какой из тебя чекист, когда не можешь справиться даже с истеричной бабой? Позор!.. Уж лучше бы Челноков обругал, а так…

Мои размышления прервал телефонный звонок. Помощник председателя просил срочно явиться к товарищу Амирджанову.

У него в кабинете я застал Челнокова. Оба они молча курили.

— Где это ты научился бить арестованных? — не глядя на меня, спросил председатель.

Я объяснил, как было дело.

— Это не меняет положения. Здесь у нас не жандармское управление, а Чрезвычайная комиссия для охраны революции и революционного порядка. Ты это понимаешь?

— Понимаю…

— Ты можешь требовать для арестованного самого сурового наказания, если, конечно, он заслужил. Даже в карцер можешь сажать, но не имеешь права и пальцем тронуть его!

Я молчал.

— Парень сообразительный, грамотный, а делаешь глупости. Что будем делать с ним? — обратился Амирджанов к Челнокову.

— На первый раз можно простить. Силин хорошо работает, старается, учтёт на будущее, — ответил мой начальник.

— Нет, оставить совсем без наказания нельзя — плохой пример для других. Учитывая неопытность товарища Силина, ограничимся арестом на трое суток. Можешь идти. Скажи старшему коменданту Бархударяну, что я тебя арестовал на трое суток. Днём работать, а ночью сидеть в камере под замком.

Ничего не ответив, я повернулся и направился к выходу.

— Постой-ка, Силин! — остановил меня Амирджанов. — Скажи, пожалуйста, чем ты занимаешься по вечерам?

— У меня свободных вечеров почти не бывает…

— А всё-таки?

— Сижу дома, иногда читаю…

— Романы?

— Да.

— Тебе обязательно нужно читать политическую литературу, Ленина читать нужно, а лучше всего записаться в кружок. Иди!

И я пошёл докладывать старшему коменданту о своём аресте.

Важное задание

Было около одиннадцати часов вечера. Устав за день от разных дел, я уже лежал в постели и при свете керосиновой лампы читал «Утраченные иллюзии» Бальзака.

Вдруг постучали в окно. Достав наган из-под подушки, встал, подошёл к двери.

— Кто там?

— Товарищ Силин, это я!.. Приказано немедленно явиться к товарищу Челнокову. — По голосу я узнал нашего связного Сашу.

— Ты приехал или пришёл?

— Фаэтон в переулке дожидается.

Быстренько оделся, разбудил тётушку Майрам, чтобы она заперла за мной дверь, и вышел. Сели в фаэтон, поехали.

Ночь была тихая. Светила луна. Где-то в садах пели соловьи, пахло влажной землёй, цветами.

В кабинете Челнокова уже сидели Левон и бывший матрос Михайлов, которого я знал мало.

— Все в сборе, можно начинать, — сказал Челноков. — Задание, которое вам предстоит выполнить, очень важное. Слушайте внимательно. Вчера ночью двое неизвестных нарушили государственную границу вот в этом пункте, — Челноков показал на карте, лежавшей перед ним на столе. — Они направились в деревню X. Один парень, местный комсомолец, видел, как двое крадучись вошли в дом зажиточного крестьянина Акберова. Парень немедленно дал знать погранотряду. Начальник отряда Киселёв оказался человеком сообразительным и нарушителей не взял. Установив за домом Акберова наблюдение, он связался с нами и сообщил о происшествии. Товарищ Амирджанов одобрил действия Киселёва и дал ему команду усилить наблюдение и, если нарушители покинут деревню X., установить, куда они направляются…

Далее Челноков сообщил нам, что только что получены новые сведения. Вечером, когда стемнело, в дом Акберова пришли трое неизвестных, в их числе одна женщина. Они пробыли там минут пятнадцать — двадцать и ушли. По-видимому, о чём-то совещались с нарушителями. Личность женщины удалось установить: это была дочь крупного виноторговца, член националистской организации молодёжи — Белла. С некоторых пор она живёт у своего дяди, недалеко от деревни X. Судя по всему, нарушители затевают что-то важное. А что именно, мы и должны выяснить.

Нам поручалось немедленно отправиться к начальнику погранотряда Киселёву, куда прибудет и наш районный уполномоченный. Челноков предложил следующий план действий: нарушителей задержать только в том случае, если они попытаются переправиться обратно; следовать за ними, куда бы они ни направились, не обнаруживая при этом своего присутствия, — пусть действуют свободно. Комсомольца, который увидел нарушителей, под каким-нибудь благовидным предлогом отослать куда-нибудь из деревни на время операции, чтобы он не проболтался…

— Старшим по группе назначается Силин, — сказал в заключение Челноков. — Райуполномоченный со своими людьми тоже поступает в его распоряжение. Действовать осторожно, незваные гости могут оказать вооружённое сопротивление. Зря голову под пули не подставлять! Информация через каждый час по телефону. Вопросы есть?

Вопросов не было.

— В таком случае действуйте! — Челноков встал. — Желаю удачи.

Мы вышли. Настроение у меня было приподнятое: наконец-то поручили настоящее дело! То, что назначили старшим по группе, тоже льстило самолюбию, — значит, доверяют мне, значит, история с трёхсуточным арестом забыта!..

В конюшне лошадей не оказалось. Фаэтона, на котором я приехал с Сашей, тоже не было. Тащиться семнадцать километров пешком не имело смысла, — мы пришли бы на место не раньше рассвета.

Позвонил из комендатуры Челнокову, объяснил положение и попросил совета.

— Достань хоть из-под земли лошадь, фаэтон, телегу, автомобиль — всё, что угодно! Но чтобы через час вы были на месте, — закричал он в трубку.

Пошли на центральную улицу — стали ждать, не появится ли какой-нибудь транспорт. Удача!.. Вдали показался яркий свет фар, а через минуту и автомобиль.

Я встал посреди дороги, поднял руку. Шофёр резко затормозил, и автомобиль со скрежетом остановился в двух шагах от меня. Пассажир, немолодой грузный человек, высунул голову в окно и недовольным голосом спросил:

— В чём дело?

— Извините, но для выполнения срочного и важного задания нам нужен ваш автомобиль! — Я показал ему мандат.

— Что, другого транспорта нет у вас?

— Если б был, не стали бы вас беспокоить.

— Безобразие! Не имеете права. Я комиссар рабоче-крестьянской инспекции и автомобиля своего вам не дам. — Он протянул мне красную книжку. — Можете удостовериться!

— Товарищ комиссар, мы не на прогулке! Если хотите, отвезём вас домой или куда вам нужно. Садитесь, ребята! — крикнул я своим товарищам.

Они проворно открыли дверцы, влезли в автомобиль.

— Это произвол, анархия! — возмущался комиссар.

— Ничего, товарищ комиссар, после разберёмся!.. Для нас интересы дела прежде всего, — сказал Михайлов. Левон молчал.

— Другого выхода у нас нет, — снова, начал я уговаривать комиссара. — Хотите, поезжайте с нами. Доставите нас на место и вернётесь обратно.

— Далеко ехать? — уже мягче спросил он.

— Всего семнадцать километров.

Вмешался шофёр.

— У меня бензина не хватит, — сказал он.

Я ему не поверил.

— Повезёте, на сколько хватит!

— А потом под луной загорать?

— Прекратите разговоры! — строго сказал я шофёру. — Ну, как вы решили, товарищ комиссар?

Он ворча, что не оставит так это дело, вылез из машины. Я сел рядом с шофёром и сказал ему, куда ехать.

Левон нагнулся ко мне, зашептал на ухо:

— Ваня, он и вправду комиссар и старый большевик! Я знаю его… Теперь неприятностей не оберёшься!

— Ничего, — если он старый большевик, то поймёт!

Доехали до погранотряда в час ночи. Киселёв с папироской в зубах сидел у полевого телефона.

— Пока ничего нового, — сказал он.

Минут через двадцать пришёл райуполномоченный, молодой, цветущий здоровяк, с двумя своими сотрудниками. Время тянулось медленно. Все немного нервничали, никому не хотелось разговаривать.

— Друзья, может, поспите? В казарме есть свободные койки. В случае чего разбудим, — предложил Киселёв.

Никто не двинулся с места.

В два часа с минутами позвонил телефон. Киселёв несколько раз покрутил ручку, поднял трубку. Мы напряжённо следили за выражением его лица…

— …Непонятно, что именно?.. Я спрашиваю, какая возня? Если попытаются перейти к нам, препятствий не чините! Продолжайте наблюдение, скоро буду сам…

— Что случилось? — в один голос спросили сразу несколько человек.

— Докладывает командир отделения из пункта пять. На той стороне Аракса наблюдается какая-то возня. Видимо, персы что-то затевают.

— Персы? — удивился Михайлов.

— Вернее, не сами персы, а орудующие там англичане, — уточнил Киселёв. — Предлагаю пойти на место.

Я позвонил к себе, чтобы передать информацию. К телефону подошёл Челноков.

— Правильно, — сказал он, выслушав меня. — К нам — пожалуйста, сколько угодно, милости просим! Обратно — никого. Сопротивляться будут — откройте огонь, расстреливайте на месте, но чтобы никто не ушёл!..

В командном пункте погранотряда оставили Михайлова для связи. Чтобы не привлекать внимания, разбились на две группы и направились к границе.

На каменистом берегу тихого Аракса пограничники соорудили хорошо замаскированные наблюдательные пункты. Обзор был великолепный — противоположный берег как на ладони.

Тишина, покой. Только изредка кричала какая-то ночная птица да ветер с лёгким шелестом раскачивал камыши в низине.

Ждать пришлось недолго.

— Кажется, начинается, — сказал стоявший рядом со мной Киселёв. — Вот бандиты!.. Орудуют, как у себя дома… Смотрите, спускают лодку, — он протянул мне полевой бинокль.

На том берегу двое возились около спущенной на воду лодки. Я хорошо видел, как они положили в лодку четыре ящика и отчалили.

— Сейчас главное — не обнаружить себя, не спугнуть их, — прошептал начальник погранотряда.

Признаюсь, у меня сильнее обычного билось сердце. Надо же — в такую светлую ночь так нахально орудовать у чужой границы!.. Лодка бесшумно скользила по серебристой ленте реки. Вот она причалила к нашему берегу. Сидевшие в ней выпрыгнули, привязали лодку. Вытащив ящики, спрятали их в зарослях камыша и отправились обратно.

— Они же уйдут! — заволновался я.

— Не беспокойтесь — ещё приедут! — Киселёв был совершенно спокоен.

— Контрабанда?

— Вряд ли, скорей оружие…

Лодка дважды пересекала реку, и ещё восемь ящиков были спрятаны в камышах. Мы видели, как после этого лодку вытащили на берег. Подошли ещё двое и, подняв её, унесли.

— Ушли, — сказал я.

— Они нам не нужны, — ответил Киселёв. — Первое действие кончилось! Скоро начнётся самое интересное. Работают, подлецы, как по нотам — всё у них рассчитано!

И действительно, вскоре началось «второе действие».

На дороге, в километре от границы, появился фургон, запряжённый тройкой лошадей. Кони ступали бесшумно, — должно быть, копыта были обёрнуты чем-то мягким.

Фургон остановился в тополевой роще. Из неё вышли четверо здоровенных парней. Озираясь по сторонам, они крадучись вошли в камыши. Скоро появились снова, неся на спине по ящику.

К рассвету всё было кончено: ящики нагружены, фургон тронулся по направлению к городу.

На границе больше делать было нечего. Мы вернулись на командный пункт. Узнали, что двое нарушителей поехали с фургоном, а правит лошадьми Акберов.

Послав двух сотрудников райотделения проследить за фургоном и передав очередную информацию, я, Левон и Михайлов попрощались с Киселёвым, райуполномоченным, взяли у них лошадей и поехали.

Фургон догнали недалеко от города и не поверили глазам: он вёз гору овощей! Ящиков не было видно, — их надёжно укрывали пучки редиски, лука, петрушки, салата.

— Ловко! — воскликнул Левон, когда мы, не обращая никакого внимания на фургон, миновали его. — Люди едут на базар торговать овощами!

— Наторгуются они у нас! — проворчал Михайлов.

Левон сошёл у городского сада — он остался для связи с управлением. Сам я, прихватив его лошадь, поскакал вместе с Михайловым к себе.

Через час явился Левон и сообщил:

— Ящики разгрузили во дворе винного подвала и убрали. Фургон с овощами отправили на базар. Нарушители зашли в дом пекаря Зурабова — отца Жоржа.

— Какие они из себя? — поинтересовался я.

— Один пожилой, но ещё крепкий. Одет бедно, по виду — армянин. Второй — высокий, голубоглазый блондин. На нём опрятный серый костюм. Его можно принять и за русского и за англичанина.

Скоро меня позвали к председателю. Состоялось короткое совещание. Решили готовиться к разгрому националистской контрреволюционной организации молодёжи.

Амирджанов приказал нам не спускать глаз с винного подвала и дома Зурабова. Челнокову было поручено ещё раз проверить список членов организации и уточнить их адреса.

— Силин назначается вашим помощником, — сказал Амирджанов.

— Пижона, Гасана Мансари, тоже будем брать? — спросил Челноков.

— Да, пора с ними покончить! Погуляли — и хватит… После такого провала английская разведка всё равно сменит Мансари.

Вечером поступили новые сведения: Гасан Мансари долго крутился на базаре, беседовал со своими клиентами и, улучив удобный момент, юркнул в дом Зурабова. Оттуда вышел часа через полтора и пошёл в ресторан «Европа». За обедом беседовал с журналистом Погосом. В винном подвале всё спокойно. Через верного человека — рабочего винного подвала — установлено, что в ящиках пистолеты и патроны. Один ящик длиннее других, можно предполагать, что в нём винтовки. Хозяин подвала в отъезде, — действует его сын, член организации. Наблюдение продолжается…

В полночь меня отпустили домой немного поспать. Утром, только я пришёл на работу, как позвонил дежурный комендант.

— Силин, тут какой-то гражданин Погос хочет видеть кого-нибудь, — говорит, по важному делу.

— Выдай пропуск, пусть придёт!

Что могло привести этого болтуна к нам?

Робко открыв дверь, вошёл господин Погос в сером, хорошо выглаженном костюме, в соломенной шляпе с чёрной ленточкой, с галстуком-бабочкой.

— Садитесь, — предложил я ему, — чем могу быть вам полезен?

— Лично мне ничего не нужно. Но… понимаете, возникли странные обстоятельства. Всю ночь глаз не сомкнул, — начал он. — Вот и решил прийти к вам. — Он снял пенсне и долго, старательно протирал стёкла платком.

— Очень правильно сделали!

— Несколько слов о себе. — Я журналист, печатался в крупных газетах. По характеру я человек независимый… Скажу вам прямо, не всё мне нравится, что делает ваша власть. В частности, не согласен с тем, что образованных людей оттирают на задний план, а на высокие посты назначают заведомо малограмотных. Конечно, всё это мелочи! Главное в том, что в тысяча девятьсот двадцатом году, когда турки взяли нас за горло, большевики, Советская Россия поспешила на помощь и спасли мой народ от окончательного физического уничтожения… Что греха таить, может быть, иногда я болтаю лишнее, и это, по всей вероятности, дало основание какому-то иностранному торгашу сделать мне гнусное предложение.

— Простите, какому торгашу? — перебил я его.

— Персидскому подданному Гасану Мансари. В городе его зовут «Пижоном» за экстравагантный костюм. Никакого вкуса у человека — одевается, как опереточный герой!.. Вчера в ресторане «Европа» он подсел к моему столику. Мы пили вино, беседовали о том о сём. Вдруг господин Мансари говорит: «Мне известны ваши политические взгляды, но имейте в виду, господин Погос, в наше время быть только недовольным Советской властью мало, очень мало! Чтобы избавиться от господства большевиков, нужно действовать, и действовать активно. Одними разговорами их не свалить». Я прикинулся простачком и спросил, что может сделать такой маленький человек, как я. «Не прибедняйтесь! Вы с вашим талантом журналиста можете сделать очень многое и принести большую пользу». — «Чем именно?» — спрашиваю. «Сотрудничайте с нами», — ответил он. «Не понимаю, с кем сотрудничать?» — «Это вы узнаете позже… Для первого раза попрошу вас об одном маленьком одолжении: напишите статью против большевиков. Разумеется, ваше имя не будет фигурировать, а труд будет хорошо оплачен». — «Вы чудак, господин Мансари, говорю, кто станет печатать такую статью, да ещё платить гонорар?» — «Это не ваша забота. Не здесь, так в другом месте напечатают». Я обещал ему подумать и, как видите, пришёл к вам… Это возмутительно! Иностранец вмешивается во внутренние дела страны, в которой он является гостем, и делает её гражданам гнусные предложения!.. Пусть господин Мансари торгует своим кишмишем или убирается к себе домой и позволит нам самим разбираться, что у нас хорошо, что плохо, — горячился журналист.

— Спасибо за сообщение! Рассуждаете вы правильно. Мы постараемся выяснить, кто такой этот господин Мансари и чего он добивается. Поскольку пришлось к слову, разрешите дать вам совет: не говорите то, чего не следует говорить. Видите, к каким печальным результатам это приводит!

— Да, да, вы правы! Ещё у древних была поговорка: язык мой — враг мой. Нужно быть сдержанным! До свидания.

— До свидания! — Подписывая ему пропуск, я невзначай сказал: — Думаю, лучше молчать о том, что вы были у нас…

— Конечно, конечно, разумеется! — Погос приподнял шляпу, поклонился и вышел.

Чтобы ничего не пропустить из сообщения журналиста, я тут же всё подробно записал и пошёл доложить начальнику.

Челноков, внимательно прочитав написанное, так и просиял.

— Это только начало! В недалёком будущем к нам придут все колеблющиеся, сомневающиеся и вместе с нами будут строить новую жизнь, потому что наше дело правое, справедливое. — Он встал из-за письменного стола, прошёлся по кабинету. — Одни придут сами, — таких будет большинство. Других, не желающих понять нашу правду и упорствующих, мы вырвем с корнем, как сорную траву. Очистим страну от всякой нечисти, чтобы народ наш работал, трудился спокойно, не боясь козней врагов. Вот тогда мы скажем, Ванюша, что недаром проводили здесь бессонные ночи и отдали революции всё без остатка: сердце, кровь, мозг. Потомки поймут и не осудят нас, если мы иногда и ошибались!..

Я слушал его и удивлялся — вот, оказывается, какой наш Модест Иванович, бывший питерский рабочий!

Вечером Амирджанов собрал всех начальников отделов и некоторых оперативных работников. Он сообщил нам, что в одном горном селе кулаки при поддержке бывших офицеров, дашнаков и просто вооружённых бандитов, скрывающихся в горах, повесили председателя комбеда на глазах у его жены и трёх малолетних детей, убили милиционера, а молодую учительницу, сочувствующую Советской власти и проводившую её политику, раздели догола, привязали к хвосту мула и погнали его по каменистым тропинкам. У кулаков, кроме винтовок и большого количества патронов, оказалось и два пулемёта.

— Есть все основания думать, что между этим кулацким мятежом и переброской к нам через границу оружия есть прямая связь. Можно также предположить, что подрывная работа ведётся по единому, заранее разработанному плану, — сказал Амирджанов. — Поэтому нет никакого смысла оттягивать дальше разгром местных контрреволюционных групп, тем более что они действуют по указке английской разведки. На этот счёт у нас имеются неоспоримые доказательства. При таких обстоятельствах рискованно оставлять дольше оружие в винном подвале. Вчера, поздно вечером, трое молодых людей спустились туда, сделали вид, что пьют вино, и, уходя, захватили с собой кое-что из ящиков. Их задержали на улице. Арест этих молодчиков, без сомнения, встревожил всех остальных. Чтобы не дать им времени опомниться, предлагаю начать операцию сегодня ночью, с таким расчётом, чтобы захватить всех причастных к этому делу лиц, в том числе двух перебежчиков, попа и сторожа церкви Святой богородицы. Кстати, сын попа пожаловал к нам в город, а наши работники прозевали это!.. Подробный план операции разработал товарищ Челноков, он и доложит его сейчас.

После доклада Челнокова Амирджанов отпустил нас. Сбор назначили в одиннадцать часов.

Времени до начала операции оставалось ещё много, и мы с Бархударяном сели за шахматы.

В одиннадцать собрались все. Получили ордера на арест, разошлись во все концы города.

К рассвету всё было кончено — арестовано около восьмидесяти активных контрреволюционеров, захвачены ящики с оружием и много документов в квартирах. Операция повсеместно прошла гладко, только в доме Зурабова перебежчики оказали вооружённое сопротивление и тяжело ранили Михайлова.

Началась интересная, захватывающая работа: допросы, очные ставки, сличение документов. Мы узнали много нового о делах и планах местных националистов, открыли явки и связи, о которых не подозревали. В частности, узнали о связях и Согласованных действиях с грузинскими меньшевиками. Об этом незамедлительно сообщили товарищам Грузчека. Тут и выяснилась роль эсерки Искры как посредницы. Дней через пять к нам доставили участников и руководителей кулацкого мятежа. Клубок постепенно разматывался — нити вели к Мансари, а через него к английской разведке в Персии.

По ходу следствия выяснилось, что мой попик не такой уж наивный, каким он старался казаться. Дом его был главной явкой для перебежчиков, а из-под клироса церкви мы изъяли десять винтовок, два ящика патронов и много револьверов.

Белла исчезла бесследно.

Занятый по горло, я не успевал думать о своих личных делах. С Маро встречался урывками, но всё же встречался.

Неожиданно пришло письмо от Шурочки, очень обрадовавшее меня. Шурочка писала:

«Многоуважаемый Иван Егорович!

Что же ты, миленький, забыл меня, даже адреса своего не прислал. Я его узнала из письма Кости Орлова. Он сейчас учится в Москве. Пишет, что в столице очень хорошо, только голодновато. Знаешь, Костя два раза видел Ленина. Бывает же счастье людям!

У нас в полку всё по-старому, многие из бойцов демобилизовались и разошлись по домам. Уехал к себе в Питер и наш главный кашевар Пахомов. Перед его отъездом мы с ним долго разговаривали о тебе и сошлись на том, что ты далеко пойдёшь. Только не зазнавайся, миленький, и не забывай своих старых друзей!

Поговаривают, что комиссар наш, Пётр Савельевич Власов, собирается на учёбу. Жаль его, хороший товарищ. Не знаю, как мы будем без него?

Я тоже подумываю о демобилизации. Что же, война, слава богу, кончилась, не торчать же мне век в армии, — этак незаметно состарюсь и ничего не увижу. Вот беда, не знаю, куда деваться, у меня ведь родных нет. Ладно уж, как-нибудь устроюсь.

Пиши, миленький! Может быть, по дороге в Россию проеду через ваш город и, если захочешь, увидимся. Я, например, очень даже хочу повидаться, как ты — не знаю.

Да, совсем забыла, — говорят, что десять человек бойцов и командиров нашего полка представлены к награде, в том числе Пётр Савельевич, Кузьменко и ты.

Ну, будь здоров, миленький. Желаю тебе много, много счастья!

Медицинская сестра 2-го горнострелкового полка Рабоче-Крестьянской Красной Армии, твоя знакомая Шурочка Астахова.

Апрель 1921 года».

Чем-то уж очень далёким, но неизменно родным и милым сердцу повеяло на меня от этого письма. Я два раза перечитал его и, хотя был очень занят, сразу написал ответ. Просил Шурочку приехать и, если она захочет, остаться. Обещал помочь ей всем, чем только смогу…

Последующие дни были отмечены для меня полосой всяческих неприятностей. Недаром говорится в пословице: «Пришла беда — отворяй ворота»…

Началось с того, что нас, Левона и меня, вызвали в горком партии. Почему-то с нами пошёл и Челноков. Михайлов лежал в госпитале. Увидев в приёмной комиссара рабоче-крестьянской инспекции, я догадался о причине вызова.

В начале заседания секретарь горкома Брутенц обратился к нам с гневной речью:

— Это безобразие, товарищи чекисты! На улице останавливаете по своему усмотрению автомобиль, высаживаете ответственного работника и сами куда-то уезжаете. В общем поступаете так, словно для вас закон не писан! Призванные соблюдать революционный порядок, сами грубо нарушаете его. Так не пойдёт, мы этого не допустим! — Всё это говорил тот самый симпатичный Брутенц, который проявил столько чуткости в отношении меня и так помог мне…

— Совершенно правильно! Такие анархические поступки нельзя оставлять без последствий, — подал голос комиссар.

— Что же вы молчите, Силин? Дайте объяснение!

Я очень волновался, говорил сбивчиво, но всё же кое-как изложил, как было дело, и обратился к пострадавшему:

— Товарищ комиссар, вы не можете отрицать, что мы обращались с вами корректно и вежливо…

— Ещё не хватало, чтобы грубили! — перебил он меня.

— Больше того, я предложил довезти вас до дома или, если бы вы захотели, поехать с нами. Вы не захотели ни того, ни другого — вышли из машины и пошли пешком. У нас не было другого выхода, — нужно было выполнить важное задание. А в нашем деле иногда минуты имеют значение!

— «В нашем деле, в нашем деле»! — передразнил меня Брутенц и обратился к Левону: — Что же ты скажешь, кавалер?

— Силин сказал всё так, как было. Мне нечего добавить к его словам, — ответил Левон.

Слово взял Челноков:

— Я с вами вполне согласен, товарищ Брутенц, произвола ни в чём допускать нельзя, тем более нам, чекистам, — начал он спокойно. — Однако считаю своим долгом дать некоторые разъяснения. Прежде всего, это я приказал Силину достать транспорт хоть из-под земли и через час быть на месте. Не думайте, не для того говорю, чтобы оградить своих сотрудников. Хочу, чтобы вы знали все обстоятельства. Вы, товарищ комиссар, напрасно говорите такие громкие слова — «анархия, анархисты». Я бы на вашем месте не стал поднимать большого шума. Вам достаточно было поднять трубку, позвонить нам, узнать суть дела, и, не сомневаюсь, вы оправдали бы поступок наших ребят. В заключение прошу бюро горкома ограничиться обсуждением вопроса. Мы же, со своей стороны, постараемся не допускать подобных явлений, если, конечно, не сложатся чрезвычайные обстоятельства!..

— Хорошо, примем предложение товарища Челнокова и ограничимся обсуждением вопроса, — согласился Брутенц. — Но предупреждаю, Силин, если подобное повторится, то мы накажем вас строго и поставим вопрос о целесообразности вашего дальнейшего использования в органах!

На этом обсуждение вопроса закончилось, и нас отпустили.

Левон, понурив голову, шагал рядом.

— Помнишь, говорил я тебе, что неприятностей не оберёшься! Так и вышло, — сказал он.

— Ничего, друг, ты не огорчайся, в жизни всякое бывает!.. Мы сделали что могли, и совесть наша чиста, а всё остальное пустяки, — успокаивал я его, хотя на душе кошки скребли. Я и сам не понимал, почему в горкоме партии так сурово отнеслись к нам…

На углу мы попрощались. Левон пошёл домой, а я на работу.

Вдруг откуда ни возьмись — Миша Телёнок.

— Я же просил, чтобы ты на улице не подходил ко мне! — рассердился я.

— А я нарочно! — ответил он.

— Что значит нарочно?

— Пусть знают, что мы с тобой заодно! Житья не стало от братвы… После того как меня видели с тем форсистым парнем, которого потом арестовали, братва говорит, что я контре продался… Из компании выгоняют!

— Это плохо, конечно, что ребята не доверяют тебе. Но, с другой стороны, не вечно же ты будешь с ними! Пора и за ум взяться, подумать о будущем. Скажи, Миша, кем бы ты хотел быть?

— Кочегаром! — ответил он не задумываясь.

— На паровозе?

— Всё равно. На паровозе, конечно, лучше…

— Хорошо, помогу тебе устроиться на работу, будешь учиться на кочегара. Но чтобы без баловства. Я за тебя поручусь, понимаешь?

— Ещё бы!

— Значит, договорились. Можешь передать своим друзьям о нашем знакомстве, чтобы они не приставали к тебе с разными глупостями, а дня через два придёшь ко мне. Из комендатуры позвонят, и я закажу пропуск.

— Вот это дело! — И Миша пошёл по направлению к базару…

Обещание-то я дал, но устроить Мишу на работу оказалось делом куда более сложным, чем я предполагал. Никто не хотел связываться с бывшим беспризорником, да ещё предоставлять ему общежитие.

Пришлось поехать к начальнику паровозного депо. Долго уговаривал его, объяснил все обстоятельства и наконец вырвал согласие. Поначалу Мишу приняли подсобным рабочим.

Тут на меня обрушился новый удар. Ростовский военный комиссар ответил Челнокову: «По адресу, указанному в вашем запросе, гражданка Силина не проживает»… Что это могло означать? Маме некуда было уехать, разве что перебраться в дом родителей. Вряд ли она пошла на это… Так в чём же дело? Я терялся в догадках. Что бы ни делал, чем бы ни занимался, всё думал о маме. Утешал себя тем, что работники Ростовского военкомата перепутали адрес или недобросовестно отнеслись к поручению комиссара.

И всё-таки не утерпел, пошёл к Челнокову просить отпуск для поездки домой хотя бы на неделю.

Он отказал мне.

— Не могу, — сказал он. — Пока не разрешится один вопрос, связанный с тобой, не могу!

— Какой вопрос, Модест Иванович?

— Из центра запросили сведения о всех сотрудниках, знающих иностранные языки. Таких оказалось у нас двое, ты да Бархударян — он кумекает немного по-немецки. Послали на вас характеристики и анкеты, ждём распоряжения.

— Но запрос может поступить не скоро. За это время я успею вернуться. Поймите, Модест Иванович, речь идёт о родной матери!..

— Не проси, Ванюша, не могу. Вдруг сегодня ночью поступит телеграмма: откомандировать Ивана Силина в распоряжение центра. Это очень даже возможно: наше государство устанавливает связи со многими иностранными державами, и проверенные работники, знающие языки, нужны до зарезу. Что я отвечу? Извините, мол, виноват, отпустил Силина в отпуск!.. Будь ты на моём месте, как бы поступил?

— Отпустил бы!

— Значит, ты ещё не дорос до настоящего чекиста и своё личное ставишь выше дела! Молод ещё, со временем всё поймёшь!

Челноков был упрямый человек — уговаривать его не имело смысла.

Время шло, запрос из центра не поступал. Я не знал, что предпринять. И вдруг — новая беда!..

Очередное партийное собрание, на котором мы слушали доклад о текущем моменте, подходило к концу. Докладчик ответил на все вопросы, собрал свои бумаги в портфель, покинул трибуну. Тут поднялся председательствующий, секретарь ячейки, и попросил задержаться для разбора персонального дела.

Занятый своими невесёлыми мыслями, я сидел в задних рядах и, безразличный ко всему, плохо слушал… Что это? Отчётливо прозвучала моя фамилия! Я не сразу понял, о чём идёт речь. Между тем секретарь, держа перед глазами листок бумаги читал:

— «…мало того, помощник начальника отдела Иван Силин продолжал систематически встречаться с дочерью буржуя. Его видели с этой барышней в разных местах: в городском саду, на берегу реки, около развалин крепости. Зная, что её сестра Белла замешана в дело контрреволюционной организации, Силин не прекращал эту связь. Как известно, Беллу не удалось задержать, — кем-то предупреждённая, она скрылась и замела следы. Прямых фактов, что в этом виноват Силин, нет, но он мог проболтаться своей барышне, и та предупредила сестру.

Считаю поступок Ивана Силина недостойным звания чекиста и члена партии. Прошу партийную ячейку разобрать это дело. Позор, что наши сотрудники и члены партии связываются с классово чуждыми элементами, как будто нельзя познакомиться с хорошей комсомолкой или девушкой из трудовой среды…»

Не успел секретарь дочитать до конца, как кто-то с места крикнул:

— Кто написал это заявление?

— Автор не желает, чтобы огласили его фамилию. Какие ещё будут вопросы?

По красному уголку прокатился гул, и, чтобы успокоить собрание, председатель постучал карандашом по графину с водой.

Раздались голоса:

— Пусть Силин расскажет!.. Дайте слово Силину!

— Давай, товарищ Силин, поднимись сюда и расскажи, — предложил секретарь.

Я шёл на сцену, точно на казнь. Всё было таким неожиданным, а в голове вертелись слова Кости: «Все ребята отвернутся от тебя… все ребята отвернутся от тебя…»

Поднялся на трибуну, долго молчал, стараясь побороть волнение, собраться с мыслями.

Видя моё состояние, кто-то из президиума поставил около меня стакан воды, кто-то сказал:

— Ты не волнуйся, Силин! Здесь все свои, разберутся!..

Я подробно рассказал, при каких обстоятельствах познакомился и потом сдружился с Маро. Подтвердил, что, не видя в этом ничего предосудительного, я встречался с нею. В заключение сказал:

— Ещё ничего не значит, что она дочь богатых родителей и сестра её контра!.. Разве не известны многочисленные случаи, когда брат воевал в наших рядах против родного брата — белогвардейца? Маро честная девушка, она сочувствует нам. Может быть, ещё не совсем сознательная, но сочувствует. Что же касается подозрения, что я проговорился насчёт её сестры, то это ложь! Мы никогда не разговаривали с нею о Белле. Я скорее согласился бы лишиться правой руки, чем выдать кому бы то ни было, даже родной матери, наши секреты. В этом можете не сомневаться!

Не знаю, насколько убедительно прозвучали мои слова, хотя под конец я овладел собой и говорил горячо, уверенно. Некоторые товарищи из зала улыбались мне, другие кивали головой.

Посыпались вопросы — как, почему?

Кто-то крикнул с места:

— Пусть Силин расскажет, кто его дед, бабушка и вообще все родичи матери!..

После меня говорили многие. Одни в самых резких выражениях осуждали мой поступок, другие находили смягчающие мою вину обстоятельства. Но общий тон был товарищеский, доброжелательный. Все сходились на том, чтобы потребовать от меня прекращения всякой связи с Маро. Только один из оперативных работников пытался доказать, что мне не место в партии.

— По-моему, в Силине заговорила кровь, — он сам выходец из чужой среды, и его потянуло к чужакам! Внук буржуев влюбляется в дочь буржуя, тут ничего удивительного нет, так и должно быть! — оказал он, и я узнал голос того, кто спрашивал о моих богатых родственниках. — Я предлагаю исключить Силина из рядов партии, как примазавшийся элемент, и освободить его от работы у нас. Таким, как Силин, нет места ни в партии, ни в органах Чека! Нечего с ним церемониться, — заключил он.

Слушал я его и не верил своим ушам, — выходит, я чуждый, примазавшийся элемент?.. Пот градом катился по моему лицу, и от горечи, от стыда я не решался поднять глаза.

Левон сказал, что познакомился со мной в первый день моего выхода из госпиталя в кабинете секретаря горкома Брутенца, что считает меня хорошим товарищем, стойким большевиком, но и он не мог простить мне любовь к Маро.

— Я Ваню Силина информировал о Белле и вообще предупреждал о буржуйских дочерях — посоветовал быть осторожным. Но он не прислушался к моим словам и допустил ошибку. Сейчас для него может быть один выход: или мы, его верные друзья, или дочь заводчика. Пусть выбирает!..

Челноков дал высокую оценку моей работе и отчитал оратора, назвавшего меня чуждым элементом.

— Как это у тебя язык повернулся сказать такое — исключить, выгнать? Кого ты собираешься выгонять из партии? — спросил он. — Вот, оказывается, какой ты прыткий! Правду говоря, не знаю, сможешь ли ты сам работать у нас с таким характером. В самом деле, если, не разобравшись, допускаешь такую чёрствость и бездушное отношение к товарищу, то как же поступаешь ты с теми, судьба которых всецело в твоих руках? Нет, брат! Мы, чекисты, не каратели и прежде всего должны проявлять чуткость во всём, конечно, в сочетании с непримиримостью к действительным врагам. А ты — «исключить, выгнать»!.. Я уверен, что сидящие здесь никому не позволят так легко бросаться нашим товарищем. Предположим, Силин допустил ошибку, — так давайте поможем ему осознать её и исправить!..

Последние слова Челнокова зал встретил дружными аплодисментами. Покидая трибуну, он добавил:

— Не понимаю, что за поганая манера скрывать свою фамилию? Написал заявление, так имей мужество подписать его!

На трибуну поднялся Амирджанов. Зал притих, а я и вовсе пал духом, думая, что от этого сурового человека ждать пощады нечего…

— Товарищи, я за то, чтобы мы воспитывали в себе чувство непримиримости к врагам революции, — начал Амирджанов, — развивать классовую сознательность и непременно быть чуткими и гуманными. Последнее особенно важно для нас, чекистов. Впрочем, это общие положения, а теперь я перейду к вопросу, который мы здесь обсуждаем. Кто такой Иван Силин? Юноша новой, зарождающейся социалистической формации, юноша, которому суждено построить коммунизм. Его мать действительно происходит из буржуазной среды, но она порвала с ней и вышла за рабочего, большевика, стала учительницей и все свои силы, знания отдала воспитанию нового поколения. Так было, так будет с лучшей частью интеллигенции в грядущих революциях. Несовершеннолетний Силин пошёл добровольцем в Красную Армию и проявил себя с самой лучшей стороны. Скажу вам больше: командование представило его, в числе других, к ордену боевого Красного Знамени, и недавно президиум ВЦИК запросил у нас характеристику о нём. Мы с Модестом Ивановичем и секретарём партийной ячейки обсудили этот вопрос и послали хороший отзыв о работе Силина у нас. Как же после этого можно сделать в его адрес такое безответственное и оскорбительное заявление? Тот, кто сделал это, обязан извиниться не только перед Силиным, но и перед всеми нами.

В чём обвиняется Силин? В том, что он увлёкся девушкой. Явление вполне естественное в его возрасте! Но, на беду Силина, девушка оказалась дочерью богатого человека и, что ещё хуже, сестра её замешана в разгромленной нами контрреволюционной организации? Так что же, казнить его за это? Прежде чем ответить на этот вопрос, необходимо дать одну справку. Сестра этой девушки, по имени Белла, узнала о том, что мы напали на её след после ареста эсерки Ольги Шульц, по кличке Искра. Шульц искала встречи с нею — об этом говорил на допросе священник церкви Святой богородицы. Это подтверждается перехваченным нами письмом Беллы, адресованным к одному её другу. Вот что она пишет: «Ты спрашиваешь, почему я уехала так поспешно, не предупредив и не простившись с тобой? Извини, обстоятельства сложились так, что иначе поступить не могла. Вечером следующего дня после ареста И. ко мне пришла попадья и передала записку от священника. В этой записке он сообщал, что они интересовались мною, знают, что И. хотела встретиться со мной. Медлить было нельзя. Я могла не только попасть к ним в лапы, но и подвести друзей. Дело И. ведёт тот хромой фанатик, о котором я тебе рассказывала. Хитрый, начитанный интеллигент, — такие очень опасны. Живя у нас в доме, он вскружил голову моей сестре и до сих пор встречается с нею. Вместо того чтобы убрать его, наши предпочли писать ему глупые письма. Мальчишество, и только, за эту глупость мы ещё будем наказаны…»

Как видите, здесь всё сказано с предельной откровенностью, и всякие разговоры о том, что Силин мог проболтаться, отпадают. Однако мне кажется, что правы те товарищи, которые рекомендуют Силину не связывать свою судьбу с девушкой чуждой ему среды. Пусть это будет для него испытанием воли и характера, тем более что для женитьбы он ещё слишком молод и на жизненном пути встретит ещё не одну хорошую девушку. Ну как, товарищ Силин, что ты скажешь на это? — Амирджанов неожиданно обратился ко мне.

— Я люблю её! Она хорошая, но если надо… — У меня не хватило духа произнести последнее слово.

— Во всяком случае, целесообразно и для тебя полезно, — сказал Амирджанов.

— Разрешите встретиться с Маро и объясниться с нею, — попросил я.

В ответ тот же злой голос крикнул с места:

— Сантименты!.. Интеллигентщина!

— Чепуха! — Амирджанов повысил голос. — Почему мы должны допускать, чтобы о нашем товарище плохо думали даже люди из другого лагеря? Правильно, Силин, повидайся и объясни ей всё как сумеешь. Такой поступок будет куда честнее, чем бежать от неё как трусу!

Все согласились с Амирджановым, и собрание на этом закончилось.

…Шёл домой шатаясь, знобило. Понимал я, конечно, что обязан выполнить волю партийного собрания, — иначе и думать не мог. Но что-то протестовало во мне… Как я объясню ей?..

Тётушка Майрам, думая, что я заболел, напоила меня горячим чаем и, ворча, что мы совсем не умеем беречь себя, уложила спать…

Миновал не один день, прежде чем набрался я храбрости и написал Маро.

Она пришла в назначенный час, радостная, с улыбкой на лице. А я стоял перед ней как истукан и не знал, с чего начать, что сказать. Накануне приготовил целую речь, но сейчас всё вылетело из головы. Наконец заговорил. Сказал не то, что нужно было, — сказал, что скоро уезжаю, может, быть, надолго. Пообещал написать при первой возможности. Протянул ей руку на прощание…

Маро встревоженно смотрела на меня. Она не поверила моим словам, а может быть, мне так показалось, не знаю…

— Хорошо, я буду ждать, — тихо сказала она и, чтобы я не видел её слёз, отвернулась.

А я и сам с трудом удерживал слёзы.

Прощай, радость моя!..

Опять в пути

Вагон битком набит мешочниками и спекулянтами. Я лежу на верхней полке, смотрю в открытое окно и вспоминаю события последних дней.

Год жизни — интересной, трудной, насыщенной столькими переживаниями, впечатлениями. Жаль уезжать из города — ведь в нём прожит этот год! Сколько хороших людей я встретил! Стал чекистом… Во всяком случае, сейчас я не тот зелёный юнец, который два года назад покинул родной дом.

Спустя несколько дней после партийного собрания я получил назначение не за границу, как предполагал Челноков, а всего-навсего помощником коменданта порта в один крупный город на Черноморском побережье.

Амирджанов разрешил мне заехать домой, узнать, что с мамой, и оттуда проследовать к месту новой работы. Потом сказал:

— Пиши почаще о своих делах и запомни: в трудную минуту можешь рассчитывать на нашу помощь и поддержку. Желаю тебе удачи. Прощай.

Взволнованный сердечными словами председателя, пошёл прощаться с Челноковым. Модест Иванович молча обнял меня, трижды поцеловал.

— Сам знаешь, говорить я не мастер, да и слова тут ни к чему!.. Одно скажу: жаль, очень жаль расставаться с тобой, ты настоящий парень! — В устах Челнокова это была высшая похвала: он делил людей на «настоящих» и «ненастоящих».

Левон и Бархударян заявили, что так просто меня не отпустят. Вечером состоялся прощальный ужин по всем правилам восточного гостеприимства — с вином, тостами. Не скажу, что ужин был очень обильным, однако вина и сердечности было вдоволь.

Накануне отъезда случилось событие, поставившее меня в тупик. Нежданно и негаданно заявилась Шурочка в новенькой военной форме. Она зашла ко мне в кабинет, когда я собирал последние бумаги, чтобы сдать их в архив, и, немного смущаясь, что совсем не вязалось с её характером, сказала:

— Вот и я, миленький! Послушалась твоего совета — демобилизовалась и прямо сюда прикатила!

Что греха таить, кроме простой дружбы, меня влекло к Шурочке смутное, неосознанное чувство, в её присутствии я краснел, волновался. Она была первой девушкой, поцеловавшей меня. Я часто вспоминал этот поцелуй. И нужно же было ей приехать именно тогда, когда мои вещи уложены и железнодорожный литер лежит в кармане гимнастёрки! Признаться, я немного растерялся. Что делать? Отложить отъезд нельзя, я и так немного опаздывал на место новой работы: ведь нужно было заехать домой. Но не оставлять же Шурочку одну в незнакомом городе!

Я раздумывал об этом, пока она, сидя около моего стола и подавшись немного вперёд, без умолку рассказывала о делах в нашем полку, о друзьях и знакомых. Наконец меня осенило: нужно пойти к Челнокову.

Модест Иванович всё понял, как говорится, с полуслова и предложил Шурочке работать у него в отделе.

— Что же, фронтовичка, оставайся у нас! Попробуем сделать из тебя чекистку. Для работы нам до зарезу нужны женщины, да и рекомендация Силина тоже ведь чего-то стоит. Получится — хорошо, нет — подыщешь другую работу, — сказал он и тем самым снял с моих плеч большую тяжесть.

Тётушка Майрам с готовностью согласилась приютить Шурочку.

Итак, я мог уехать со спокойной совестью.

В день отъезда долго мучился, — хотелось повидаться с Маро ещё хоть разок. Целый час слонялся по её улице, но она не показывалась. Так и уехал, не повидав её. У меня было такое чувство, словно оставляю здесь половину сердца. Голос внутри нашёптывал: «Ты её больше никогда не увидишь, никогда!..»

Шурочка пришла на вокзал проводить меня.

— До чего же странно получается в жизни! — задумчиво проговорила она, когда до отхода поезда осталось несколько минут.

— Ты о чём, Шурочка?

— Всё о том же!.. Подумай сам, миленький, — разве не странно: вокруг увиваются десятки молодцов, ты их не замечаешь, тянешься к одному, далёкому… А он от тебя удирает! — Шурочка усмехнулась. — Ничего не поделаешь, не судьба, значит!

Я взял её руки в свои.

— Ты не должна сердиться на меня, Шурочка! Я ведь не волен в своей судьбе… Подожди немного, — приеду на место, устроюсь и напишу тебе!

— Я-то подожду… А вот подождёшь ли ты — не знаю…

Прозвучал третий звонок, и я поспешил к своему вагону.

Поезд набирал скорость, а на платформе, под качающимся на высоком столбе фонарём, ещё долго стояла девушка в военной форме…

К вечеру подул из степи свежий ветерок и дышать в вагоне стало легче. Позвякивали жестяные чайники и кружки, переговаривались пассажиры. Обросший рыжей щетиной старик с повязанной щекой ходил по вагону и предлагал по сходной цене самогон: «Чистый, как слезинка». У какой-то бабки украли из корзины гуся, и она обливалась слезами, как по погибшему родному сыну. На лавке подо мной дородная, краснощёкая женщина средних лет, в платке, жаловалась соседке:

— Мужик-то мой вернулся, да что толку? Целые дни шатается по селу, агитирует народ за коммуну. Где уж тут хозяйство налаживать и о будущем думать! Он всё добро, что я за войну накопила, пустил по ветру. «Мы, говорит, с товарищем Будённым не за то воевали, чтобы терпеть новых мироедов». Вроде тронутый стал!.. Вот и приходится мне мотаться. Детишек-то кормить надо, одеть, обуть надо? Да и самой — не голой же ходить.

Четверо мужчин поставили чемодан между лавок в проходе и начали играть в очко. Они то и дело прикладывались к бутылке с самогоном, громко матерились, отчаянно дымили самосадом…

Всё это было так противно, что я повернулся лицом к стене и стал думать о своём.

«Как же так? — думал я. — Разве могут нравиться одновременно две девушки?» Из романов — я их прочёл множество — явствовало точно и определённо: для влюблённого героя переставали существовать все другие девушки. А мне нравились и Маро и Шурочка. Маро, без сомнения, была красивее, образованнее. Но с Шурочкой мне было легче, проще. Мы с нею лучше понимали друг друга, во многом наши взгляды и интересы совпадали.

Впервые в душу вкралось сомнение: была ли любовь к Маро настоящей или это только увлечение? Я обвинял себя во множестве грехов: нет во мне постоянства, не развито чувство благородства, я дрянной, распущенный человек!..

Медленно покачивался вагон, стучали колёса. Под этот монотонный стук я задремал. Проснулся от прикосновения чьей-то руки. Уже была ночь. Сотрудники транспортного Чека, светя фонарями «летучая мышь», ходили по вагонам, проверяли документы.

Прочитав мой мандат, чекист в кожаной куртке предложил мне перейти в служебное купе. Я не заставил упрашивать себя.

В Ростов прибыли на рассвете. Попрощался с товарищами, и когда поезд замедлил ход у нашего посёлка, сбросил шинель, вещевой мешок, и спрыгнул.

Следовало пойти к водокачке — умыться, привести себя хоть немного в порядок. Но хотелось скорее узнать, что с мамой. И я, закинув за спину вещевой мешок, прямиком зашагал к нашему домику. В этот ранний час улицы посёлка были пустынными, и я никого не встретил.

Каждый камень, каждый кустик напоминал о детстве. По этой улице ходил я в школу, здесь подрался с ребятами. На этой площадке отец играл в городки… Уже совсем рассвело. На самом краю посёлка показался наш домик. Но почему все окна заколочены? С сильно бьющимся сердцем побежал я к дому.

Не знаю зачем, раза три я обошёл вокруг дома. Потом сорвал доски и полез в окно столовой. Полное запустение — пыль и паутина по углам. В спальне на полу пустой флакон из-под маминых духов. Я нагнулся, поднял и долго смотрел на него, как будто он мог рассказать, что же здесь произошло.

Где мама, где моя мама? Я бросил флакон. Я задыхался. Вышел на воздух, сел на пороге, закурил. В голове не было никаких мыслей. Я, конечно, понимал, что случилось что-то страшное, непоправимое, и всё-таки не хотел этому верить. «Ушла к родным, уехала?..» Но куда, куда она могла уехать?

Нужно было немедля расспросить кого-нибудь. Я поднялся, взял камень и неизвестно зачем снова заколотил досками окно. Потом пошёл в школу, — там-то наверняка должны знать, что случилось с учительницей Силиной.

В школе был только сторож Егорыч. Он ещё больше состарился, почти оглох и не узнал меня.

— Это я, Егорыч, Ваня Силин, учительницы Виргинии Михайловны сын. Неужели не узнаёшь меня? — кричал я ему в ухо. Но старик только моргал водянистыми глазами и качал головой.

— Много вас прошло здесь, а я один, разве всех упомнишь?

— Учительница Виргиния Михайловна, красивая такая, вспомни, прошу тебя, Егорыч! Скажи, что с ней?

— Учительница, говоришь?.. — Он поднял голову, долго думал и опять покачал головой. — Нет, не помню…

Я не знал, что же мне теперь делать, но старик неожиданно пришёл на помощь.

— Посиди здесь, — сказал он. — Скоро директор придёт, у него и спросишь!..

Как это я раньше не додумался! Ведь директор живёт совсем рядом. Схватив вещевой мешок и шинель, я поспешил к нему. Дверь открыла жена директора, Елена Никитична, полная, немного эксцентричная особа.

— Вам кого? — спросила она, преграждая мне дорогу в дом. Моя внешность, по-видимому, не внушала ей доверия.

— Елена Никитична! Неужели вы не узнаёте меня? Силин, Ваня.

— Ах, боже мой!.. Ты так вырос, возмужал, что даже твоя покойница мать не узнала бы! Заходи, заходи!..

Покойница мать… Я молчал, опустив голову, сразу потеряв всякий интерес к тому, что окружало меня. Я не плакал, нет, но внутри словно что-то оборвалось.

Антон Алексеевич долго и ласково говорил какие-то утешительные слова, но я не понимал, что он говорит, и не хотел слушать его.

— Когда это случилось? — перебил я его.

— Давно… Вскоре после твоего отъезда она заболела и дней через пять скончалась… Какие-то родственники хотели похоронить её на городском кладбище, говорили, что у них там чуть ли не фамильный склеп имеется, но рабочие из мастерских запротестовали. Твоя мать покоится на нашем кладбище. Вещи увезли родственники, а дом пустует до сих пор. Мы все надеялись, что ты рано или поздно приедешь…

— Могилу найду?

— Конечно! Там сторож, он покажет…

Я поднялся. Антон Алексеевич попытался удержать меня:

— Куда ты в такую рань? Отдохни с дороги, потом пойдёшь.

Поблагодарив его, я побрёл на кладбище. Разбудил сторожа. Он спросонок не сразу вспомнил.

— Виргиния Михайловна Силина… Силина… Говоришь, учителка была?

— Да, учительница местной школы! Жена паровозного машиниста Егора Васильевича Силина.

— Так бы и сказал! Пошли, покажу…

Сторож привёл меня к запущенной могиле с почерневшим от времени деревянным крестом.

— Вот здесь! Можешь не сумлеваться, надпись тоже имеется…

Буквы на могильном камне кое-где стёрлись, но всё же можно было разобрать написанные чьей-то заботливой рукой слова: «Здесь покоится скончавшаяся с горя учительница Виргиния Михайловна Силина». Скончавшаяся с горя…

Я долго сидел у маминой могилы… Никаких мыслей, никаких ощущений… Поднялся, когда солнце стало сильно припекать.

В посёлке мне нечего было делать. Хотелось заглянуть в мастерские и отыскать старых знакомых.

В мастерские меня не пустили, добиваться же пропуска не было охоты. Вахтёр сказал мне, что моего учителя, секретаря партийной ячейки Чумака, перевели на работу в ревком. Так и не повидав никого, пошёл на станцию выправлять литер у военного коменданта…

Путь мой лежал через Тифлис. Приехал я туда рано утром. Оставив вещи в помещении транспортной Чека, пошёл побродить по городу. Мой поезд отправлялся поздно вечером.

Странное впечатление произвёл на меня Тифлис!.. Если бы не красные флаги на крышах правительственных зданий, не агитационные лозунги, наклеенные кое-где на заборах, можно было бы подумать, что ни война, ни революция не коснулись этого старинного города. На каждом шагу мануфактурные и галантерейные магазины, полные товаров; в витринах продовольственных магазинов мясо, дичь, масло, сало, окорока, даже халва, настоящая халва, которую в детстве покупала мне по праздникам мама!.. Рестораны и харчевни, из которых, несмотря на ранний час, доносилась тягучая восточная музыка, работали с полной нагрузкой. Крики уличных торговцев зеленью, фруктами и мацони дополняли картину благоденствия и изобилия…

Я шагал по красивым, утопающим в зелени улицам, смотрел на пухлые, поджаристые чуреки и глотал слюну. У меня не было ни копейки, и купить я ничего не мог. Продукты, выданные на дорогу, кончились, — второй день я ходил голодный.

Незаметно очутился на обширной площади, окружённой со всех сторон многоэтажными домами. Здесь скрещивалось несколько улиц. Одна из них вела в гору, другая, узкая, вниз, к магометанской мечети, а чуть правее начинался мощённый плитками широкий проспект.

Чтобы убить время, я шёл медленно, подолгу простаивал у витрин. Мимо меня прошла молодая женщина в лёгкой изящной накидке. Она показалась мне чем-то знакомой, хотя лица её разглядеть я не успел. Посмотрел вслед — и сердце замерло. Неужели она? Да, это Белла!.. Я узнал её по походке, по манере держаться надменно и независимо.

Должно быть, и она узнала меня, потому что ускорила шаг, желая, по-видимому, скрыться в лабиринте запутанных улочек и переулков возле мечети. Я быстро пошёл за ней и, когда она свернула в безлюдный переулок, тихонько окликнул её:

— Белла!

Она повернула голову, наши взгляды встретились. Длилось это одну секунду. Белла вздрогнула и пустилась бежать.

Догнал я её у калитки большого двора, взял под руку.

С ненавистью взглянув на меня, Белла отдёрнула руку:

— Пустите!..

— Спокойно! Лучше давайте по-хорошему, без шума. Оружие у вас есть? — спросил я, не выпуская её.

— Нет…

— Вот и хорошо! Пойдёмте…

Она как-то сразу поникла и молча, покорно пошла со мной.

Я не знал, где помещается Чека, — пришлось спросить у постового милиционера. Шагая под руку с Беллой, я не удержался, заговорил:

— Помните, когда-то у вас дома, за обеденным столом, вы разглагольствовали о гибнущей цивилизации, о гуманизме, попранном большевиками? Отчего же ваше представление о гуманности не помешало вам посоветовать своим друзьям убрать меня — попросту говоря, убить?

Она молчала.

— Вы молчите, потому что вам нечего ответить? Требуя гуманности от других, вы готовы уничтожить всех, кто мешает восстанавливать ваши былые привилегии…

— Очень жалею, что вас не уничтожили! Одним философствующим неучем-большевиком стало бы меньше, — сказала она.

— Руки оказались коротки!

— Не злорадствуйте, придёт и наше время.

— Это ваше серьёзное заблуждение. Ваше время никогда больше не придёт!

В Чека я показал дежурному коменданту свой мандат, объяснил ему суть дела.

— Вот эта? — спросил он, показывая на Беллу.

— Да, она.

— Придётся тебе написать рапорт, иначе старший комендант не даст санкцию на арест, — сказал дежурный и предложил Белле зайти за барьер.

Я сел за стол и коротко написал о причинах задержания Беллы.

Комендант пробежал глазами написанное мною, покачал головой.

— Тут дело серьёзное! Подымись, пожалуйста, на второй этаж к товарищу Гогоберидзе и поговори с ним.

Меня встретил молодой, красивый брюнет. Внимательно прочитав рапорт, он спросил:

— На улице, говоришь, взял?

— Да, случайно встретил.

— Член центра националистской организации молодёжи… Высокого полёта птичка! Постой, это не та организация, которая установила связь с нашими меньшевиками? Об этом вы нам писали.

— Та самая.

— Теперь всё понятно! — Гогоберидзе протянул мне пачку сигарет. — Закуривай.

Я отказался.

— Не куришь?

— Курю, но… боюсь, голова закружится.

Он внимательно посмотрел на меня.

— Голодный?

— Малость не рассчитал с продуктами…

— Подожди. Сейчас что-нибудь сообразим. — Он вышел и вскоре вернулся с куском чёрствого кукурузного хлеба и стаканом простокваши.

— На, поешь! Только не спеши, жуй хорошенько, — посоветовал он.

Какой там «не спеши»!.. Вмиг я проглотил хлеб, запил простоквашей и затянулся табачным дымом.

— Ну что же, задержим твою барышню дня на три-четыре. Попытаемся выяснить её связи и отправим к вам, — сказал Гогоберизде.

— Не к нам, а к ним. Я там больше не работаю, получил назначение в приморский город.

— Помощником коменданта порта?

— Совершенно верно. Откуда вы знаете?

— Знаем! — он хитровато подмигнул. — Что же сразу не сказал? Тебя, брат, уже разыскивают. Ещё вчера звонили, — не знаете ли, мол, где запропал вновь назначенный помощник коменданта порта? Ну скажи, пожалуйста, откуда нам знать, когда мы его в глаза не видали? Между прочим, про тебя неплохая слава идёт… Почему запоздал?

Я объяснил ему.

— Ясно!.. Раз ты здесь, задержись ещё на пару дней. Познакомишься с материалами, связанными с твоей новой работой, и, кстати, примешь участие в допросе этой барышни, поможешь нам разобраться.

— А там, в порту не будут возражать?

— Мы поставим их в известность.

Он позвонил старшему коменданту, дал ему распоряжение оформить арест Беллы, устроить меня в общежитие и позаботиться о питании.

— Сегодня отдохни, — сказал он мне, — придёшь утром.

Съездил на вокзал за вещами, там же написал телеграмму Челнокову о том, что задержал Беллу. Начальник транспортной Чека разрешил зашифровать её.

В общежитии собрались славные ребята. Двое взялись показать мне достопримечательности города. Сперва поднялись на гору Давида. Погода стояла солнечная, и отсюда Тифлис и Кура были как на ладони. Вечером мои новые друзья повели меня в театр, там на русском языке давали «Отелло». До этого я, кроме цирка, нигде не бывал, и спектакль произвёл на меня ошеломляющее впечатление. Ночью не мог заснуть, всё думал: как много, оказывается, на свете удивительных вещей, о которых я и понятия не имею! Сколько же нужно учиться, чтобы всё познать?..

На следующий день принялся знакомиться с материалами, имеющими отношение к предстоящей работе. Всё это мало походило на то, чем я занимался до сих пор. Мне предстояло столкнуться с особым миром — миром людей, над которыми властвовала страсть к наживе. Они не останавливались ни перед чем — ни перед обманом, подлогом, даже убийством. В папках хранились дела импортёров, занимающихся контрабандой, вывозом золота, драгоценных камней и предметов искусства; валютчиков, орудующих миллионами; международных аферистов, взломщиков, налётчиков и просто воров, стекающихся в южный порт со всех концов страны. И, наконец, белых офицеров и всех мастей контрреволюционеров, стремящихся любыми путями удрать за границу. В одиннадцать часов вечера меня вызвал Гогоберидзе.

— Садись вон там, в тени, — он показал рукой на угол кабинета, куда не доходил свет настольной лампы, — и помалкивай! Буду допрашивать твою барышню. Когда понадобится твоя помощь, скажу! — Он приказал привести арестованную.

Вошла Белла в нарядном шёлковом платье, гладко причёсанная. Она вежливо поздоровалась и села на стул спиной ко мне.

— Ваше имя, отчество, фамилию и всё прочее я знаю, — начал Гогоберидзе. — На формальности не будем тратить время, тем более что пока я ничего записывать не буду. Лучше приступим сразу к делу. Скажите, за что вас задержали?

Белла пожала плечами.

— Откуда мне знать. Задержали на улице, словно я преступница!..

— Товарищ, задержавший вас, был у нас проездом. Он оставил объяснительную записку. — Гогоберидзе достал из ящика стола мой рапорт и сделал вид, что читает его. — Тут написано, что вы являетесь членом какой-то контрреволюционной организации. Правда ли это?

— Понятия не имею! — Белла держалась непринуждённо, отвечала без тени смущения.

— Выходит, — он оклеветал вас?

— По-моему, это совершенно ясно!

— Странно, очень странно… Не может же ответственный сотрудник Чека обвинять человека в тяжёлых грехах без всяких на то оснований!

— Основания были.

— Какие?

— Видите ли, этот человек — Иван Силин, так зовут его, — некоторое время жил у нас в доме. Он пытался соблазнить мою младшую сестру. Естественно, я и мама вмешались. Вот Силин и старается отомстить. Подумайте сами: он задержал меня именно здесь. В нашем городе он не осмелился бы на это, — там многие знали его историю.

Я даже вспотел от негодования. Мне стоило большого труда сидеть и молчать.

Гогоберидзе, делая вид, что колеблется, опять заглянул в мой рапорт и спокойно сказал:

— Товарищ Силин мотивирует свой поступок тем, что вы скрылись после разгрома организации.

— Это неправда!.. Я ездила в деревню к дяде. Знаете, как трудно теперь в городе с продуктами?.. Потом приехала сюда, погостить у друзей.

— Ваши объяснения кажутся мне правдоподобными… Жаль, что не могу устроить очную ставку с Силиным. Мы отправим вас в родной город, — там разберутся во всём.

— Не отправляйте, прошу вас!

— Почему?

— Там у Силина друзья, они пойдут на всё, чтобы его обелить!.. Отпустите меня, вы же опытный человек, вы сразу поняли, что я ни в чём не виновата!

— Гм… — Гогоберидзе забарабанил пальцами по столу. — А может быть, Силин не успел уехать? — Гогоберидзе позвонил коменданту и попросил разыскать меня.

Зачем он разыгрывал всю эту комедию? Я недоумевал, злился, хотя и отдавал должное его хладнокровию и умению вести допрос.

Минуты через три явился комендант и доложил, что Силина в общежитии не оказалось, хотя вещи его там.

— Как только явится, немедленно пришлите ко мне! — приказал Гогоберидзе и отпустил коменданта. Было ясно, что они обо всём условились заранее.

— Вам повезло! Придёт Силин, и вы можете высказать ему всё, — сказал Гогоберидзе.

— Мне не хотелось бы встречаться с ним, — ответила та.

— Что-то я не понимаю вас!.. На родину ехать не желаете, встречаться с Силиным тоже. Как же в таком случае мы установим истину?

Белла молчала.

— Сколько вам лет? — неожиданно спросил Гогоберидзе.

— Двадцать три.

— Жаль мне вас!

— Не понимаю…

— Роль свою плохо играете! Образованная, воспитанная девушка, а говорите неправду… Товарищ Силин, вы всё слышали? — обратился он ко мне.

Я подошёл к столу. Увидя меня, Белла вздрогнула, побледнела.

— Да, всё слышал…

— Итак, вы продолжаете утверждать, что он вас оклеветал?

Молчание.

— Ну, а теперь расскажите нам, с кем вы здесь встречались и какие планы намечали на будущее?

— Я вам ничего не скажу!

— Вот как! То прикидывались смирной овечкой, то ничего не скажете… Ладно, на сегодня хватит, поговорим завтра. Можете идти.

Когда часовой увёл Беллу, я спросил Гогоберидзе:

— Почему вы так долго возились с ней?

— Очень просто, — чтобы обезоружить её, дать понять, что игра в прятки бесполезна. Поверь мне, завтра она заговорит по-другому!

Было очень поздно, когда я вышел от Гогоберидзе.

Тишина, безлюдные улицы. Звёзды начали бледнеть, приближался рассвет. Зашёл в парк, долго бродил по пустынным аллеям. Белла не выходила из головы. Сколько коварства, сколько лжи, — и всё для того, чтобы жить за чужой счёт! Я-то знал, что у Беллы и её друзей нет никаких идей, никаких убеждений… И почему именно на мою долю выпала неблагодарная задача копаться в этой грязи? Как было бы хорошо в тех же железнодорожных мастерских, учиться, заниматься музыкой. Музыка… сколько времени я не садился за рояль!..

Однако кому-то нужно ведь заниматься и всем этим, чтобы честным людям жилось спокойно и счастливо! Так, кажется, говорил Челноков?..

В приморском городе

Шагая под моросящим дождём по чистеньким улицам портового города, я думал: что ожидает меня на новом месте, каких встречу людей?..

Неожиданно вышел на набережную. Вот оно, море!.. Я ещё ни разу не видел его, и, глядя сейчас в туманную даль, в которой серое небо сливалось с зеленоватым морским простором, на бегущие одна за другой, пенящиеся волны, наблюдая за полётом чаек, я испытывал непередаваемое волнение.

Возле причалов стояло множество пароходов, баркасов, шаланд, а между ними сновали катера и ялики.

Протяжный гудок большого парохода под иностранным флагом вернул меня к действительности. Нужно было доложить начальству о своём прибытии.

Вошёл я в кабинет коменданта, протянул круглолицему, с бритой головой человеку свои документы, отрапортовал:

— Иван Силин явился в ваше распоряжение.

— Наконец-то! — Комендант встал из-за стола и, вразвалку подойдя ко мне, протянул большую сильную руку: — Здорово, тёзка! Меня тоже зовут Иваном! Иван Мефодьевич Яблочко. Слыхал такую фамилию? То-то, не слыхал, — единственный в своём роде! — Он был небольшого роста, кряжистый, в суконных брюках клёш, в чёрной куртке, из-под которой виднелась тельняшка, в чёрных ботинках, начищенных до блеска, на боку, на длинных ремнях, висел маузер. Яблочко хлопнул меня по плечу и предложил сесть. — Ну, рассказывай, откуда родом, в каких местах побывал, чем промышлял?

Внимательно слушая меня, он время от времени кивал головой.

— А языки? Ты по-иностранному хорошо балакаешь?

— Только по-французски.

— Кроме французов, ну, скажем, турки, итальянцы, англичане поймут тебя?

— Итальянцы ещё может быть, остальные нет.

Яблочко задумался.

— Понимаешь, нехорошо получается! Они бормочут на своём языке, а ты — дурак дураком, хлопаешь ушами и ни черта не понимаешь! Да ладно, как-нибудь… Сейчас я представлю тебя нашим хлопцам. — Он приоткрыл дверь и крикнул: — Васька, свистать всех ко мне!

В кабинет один за другим вошли человек пятнадцать молодых, загорелых парней и четыре девушки. Когда все расселись, Яблочко поднял руку, чтобы прекратить шум.

— Митинг… Тьфу ты чёрт, собрание, значит, считаю открытым, — начал он, стоя за столом. — К нам приехал новый товарищ, Иван Силин. — Жест в мою сторону. — В отличие от вас, чертей, он знает иностранные языки, — стало быть, отныне работать нам будет легче. Приказываю ввести товарища Силина в курс дела и соблюдать железную революционную дисциплину, работать так, чтобы ни один сукин сын не околпачил нас и не вывез за границу народное достояние в виде золота, бриллиантов и других ценностей, чтобы ни одна контра не ускользнула от нас! Ясно?

— Ясно, — дружным хором ответили собравшиеся.

— Завтра отплывает большой итальянский пароход. Смотрите в оба, подготовиться как следует!

Отпустив сотрудников, Яблочко повёл меня в город.

— Здесь живёт наша братва, — сказал он, останавливаясь у двухэтажного каменного дома. — Я приготовил твой кубрик, пойдём покажу.

То, что он называл кубриком, действительно походило на пароходную каюту. Узкая прямоугольная комнатка, железная кровать, две табуретки, вешалка и крошечный столик.

— Я живу тут, за стеной, — Яблочко ударил рукой по стене. — Тихо тут, спокойно, посторонних не бывает. Оставь вещи — и марш в Чека! Представлю тебя начальству.

Мы побывали с ним у председателя Чека, у двух его заместителей. Заходили к начальникам отделов. Яблочко везде держался непринуждённо, ко всем обращался на «ты», шутил, балагурил. Видно было, что здесь его любят и давно привыкли к его чудачествам. Меня же руководители Чека встречали с плохо скрываемым разочарованием. Они, как и Гогоберидзе, ожидали, наверное, встретить солидного, опытного работника, а вместо этого перед ними стоял худой девятнадцатилетний мальчишка.

Яблочко повёл меня и в финчасть, познакомил с главным бухгалтером, приговаривая, что «Сидор Яковлевич — светлая голова и самая главная фигура во всём Чека». А с начхозом у него вышла маленькая перебранка.

Зайдя к нему, он ещё с порога закричал:

— Эй ты, скупердяй! Выдай моему помощнику такую робу, чтобы все барышни заглядывались. Лучше, конечно, морскую.

— Опять ты за своё! Что, по-твоему, здесь: Чека или Управление военно-морского флота? Откуда я возьму морскую одежду? — досадливо морщась, огрызнулся тот.

— Управление не управление, а хорошую робу подавай! Иначе душу из тебя вытряхну.

— Морской волк нашёлся, не испугаешь! Нет у меня ничего.

— Открой кладовку, сам посмотрю, — не отставал Яблочко.

— Не могу.

— Почему?

— Не положено!

— Значит, мой помощник должен ходить в обносках? Пойми ты, дурья голова, не для форсу прошу, — он с иностранцами будет разговаривать на их языке, со всякими там капитанами, импортёрами и офицерами!

Последние слова Яблочко произвели впечатление, и начхоз, чертыхаясь, повёл нас в кладовую. Морской формы там действительно не оказалось, зато нашлись замечательные синие галифе, шерстяная гимнастёрка, кожаная куртка, мягкие шевровые сапоги и тонкое бельё. Завязав всё это в узелок, я расписался в получении и вслед за Яблочко вышел на улицу.

Проходя мимо ресторана под золотой, во всю длину фасада вывеской «Италия», Яблочко предложил зайти туда и пообедать. Сели за стол. Мой начальник широким жестом завсегдатая заказал два борща по-украински, натуральный бифштекс с жареной картошкой и спросил, буду ли я пить водку.

От водки я отказался. Он попросил подать бутылку красного вина и заказал себе двести граммов водки. Поймав мой недоуменный взгляд, подмигнул:

— Хочешь, угадаю твои мысли? Ты сейчас подумал: «Откуда у этого чёрта деньги на такое угощение?» Ну как, угадал?

Я невольно рассмеялся.

— Я, брат, богат, как Ротшильд! Тридцать миллионов получил. Порядок есть такой: за пойманную контрабанду Сидор Яковлевич нам проценты начисляет. Дело-то, конечно, не в деньгах, — разъяснил Яблочко, намазал на ломтик чёрного хлеба горчицу, посыпал солью и положил перед собой.

Официант принёс маленький графин водки, открыл бутылку вина и бесшумно исчез. Яблочко наполнил мой бокал вином, себе налил полную рюмку водки и, выпив и закусив хлебом с горчицей, сказал:

— Будем здоровы!

Борщ подали в металлических мисках, от него шёл пар, сверху плавал жир в палец толщиной. Я давно не ел горячего. Не дожидаясь, пока официант перельёт борщ в тарелку, я взял ложку и начал хлебать прямо из миски.

Когда мы принялись за сочный бифштекс, к нашему столику подошёл прекрасно одетый человек лет тридцати пяти, высокий, стройный, с тонкими чертами лица.

— Моё вам почтение, Иван Мефодьевич! — Он низко поклонился. — Никак не ожидал встретить вас здесь…

— А… Граф, здравствуйте! Вот зашли с помощником пообедать. Нужно же как-нибудь отметить его приезд.

Граф оценивающе оглядел меня и протянул руку.

— Яков Иосифович, — отрекомендовался он, — очень рад познакомиться с новым помощником уважаемого коменданта.

— Зря радуетесь, Граф! Он хоть и молод, но крови вам ещё попортит, — сказал Яблочко.

— Ай, зачем портить кровь, и так не сладко живётся! — ответил тот и, не дожидаясь приглашения, сел на свободный стул.

— Кому-кому, а вам грешно жаловаться на жизнь, — сказал Яблочко. — Говорят, провели удачную комбинацию с шёлковыми чулками и взяли хороший куш.

— Тоже мне куш — мешок бумажек! За них и тысячи турецких лир не дадут.

— Ладно уж, не прибедняйтесь. — Яблочко взялся за графин. — Водки налить?

— С удовольствием выпью с вами, но тут же нечего пить. Эй, человек, бутылку рома! — крикнул Граф на весь зал.

— Нет уж, спасибо! — отказался Яблочко. — Если хотите рома, то пейте за своим столиком!

— А что, вам запрещается раздавить бутылочку с хорошим человеком?

— Ничего не запрещается. Днём у меня норма — один стакан, и ни капельки больше!

— У нас в Одессе воробьи и те побольше пьют.

— Положим, флотские дали бы вашим одесситам очков сто форы, но всему своё время. Мне ещё на работу.

— Не говорите, был у нас один драгал с Молдаванки. Во детина! Плечом гружёную подводу поднимал. По утрам этот самый драгал останавливал лошадку у казёнки, брал литровку, взбалтывал — и с ходу в горло. И вы можете себе представить, чем закусывал?.. Так я вам скажу: в один присест съедал целую ставриду горячего копчения, три головки лука, фунт сала и буханку пшеничного хлеба.

— То драгал, а вот вы как?

— Было время, и я не отставал. Теперь не то…

— Стары становитесь?

— А что вы думаете? Износился, с девяти лет тружусь, — Граф вздохнул.

— Понимаю! Работёнка у вас больно пыльная была, поневоле износишься.

Яблочко допил водку. Мы закончили обед и встали. Бутылка рома так и осталась на столе нетронутой. На улице я спросил:

— Иван Мефодьевич, кто этот Граф? По виду вроде интеллигент, а язык какой-то блатной.

— Блатной и есть. Гроза морей и океанов, царь и бог «малины», по кличке Яшка Граф!.. В прошлом одесский аферист. Мелкими афёрами не занимался, поэтому уголовники и дали ему титул графа. Теперь Яшка сделался частным комиссионером, вертится около импортёров, делает деньги. Валютой промышляет, контрабандой тоже не гнушается. Ты ещё не раз столкнёшься с ним. Ловкий, подлец, — его голыми руками не возьмёшь!

— Зачем голыми руками? Его ведь можно упрятать за одну валюту, — возразил я.

— Так можно половину города посадить!.. Здесь, брат, многие промышляют этим. Наши советские деньги никто всерьёз не принимает, вся торговля идёт на турецкие лиры, американские доллары и английские фунты.

— А почему не запрещают?

— Нельзя! Тут, понимаешь, хитрая механика… Разруха, голод. Нужно восстанавливать хозяйство, людей спасать от голодной смерти, иначе конец революции… Без торговли с заграницей не обойтись: нам нужны семена, рогатый скот, мука, сахар и, конечно, мануфактура, обувь… Капиталисты хотят нас измором взять. Но запретить частным лицам торговать с нами они не могут. Вот нам и приходится терпеть всяких спекулянтов. С одной стороны, нужно действовать так, чтобы не отпугнуть их, с другой — смотреть в оба, чтобы они наши ценности не выкачивали, контрабандой не занимались. Для этого мы с тобой и поставлены. Однако на сегодня хватит. Поживёшь у нас малость — сам всё поймёшь… Лучше сходи в баню, помойся, постригись, переоденься, отдохни. — Яблочко протянул мне пачку денег. — На, бери! Вечером увидимся…

Мой новый начальник повернулся и зашагал вниз, к пристани, а я пошёл искать баню. «Меня считают образованным парнем, чуть ли не интеллигентом за то, что пишу грамотно и владею французским, — думал я. — А я не знаю и половины того, что знают вот эти, простые на вид, люди. Удивительно, откуда они берутся? Вот Челноков Модест Иванович… На первый взгляд простак, а каким оказался умницей. Рядовой матрос, грубоватый, неотёсанный, а голова золотая, всё понимает. Такого ни один Граф, ни один ловкач вокруг пальца не обведёт!»

После бани я переоделся во всё новое и посмотрел в зеркало. В кожанке я выглядел совсем как настоящий комиссар, если бы не чрезмерная моя худоба, Не торчащие скулы, обтянутые загорелой кожей…

Решив, что в такой шикарной одежде грешно сидеть дома, пошёл побродить по городу. К счастью, дождь перестал, хотя небо по-прежнему хмурилось.

Очутился на людной улице. По обеим сторонам — лавки, магазины, кофейни, закусочные. Какие-то юркие люди, прохаживаясь по тротуару, тихо, но так, чтоб было слышно, говорили: «Беру доллары, беру доллары» или: «Лиры, кому турецкие лиры?» Словом, биржа. Позже я узнал, что эта улица называлась Михайловской и была ареной деятельности валютных спекулянтов.

На углу крашеная девица с большой мушкой на щеке подмигивала мне и делала какие-то непонятные знаки. Я подошёл и спросил, в чём дело.

— Пойдём со мной, красавчик! Тут недалеко…

Я отскочил как ошпаренный. Она расхохоталась мне вдогонку и закричала на всю улицу:

— Сосунок, а ещё наган нацепил!..

На другой улице, в кофейне, за мраморными столиками сидели степенные люди в красных фесках. Некоторые играли в кости, другие неторопливо пили кофе из крошечных чашечек. Рядом, в духане, шумно кутили матросы.

Я вернулся к себе и, сняв сапоги, бросился на кровать. Всё виденное в городе встало перед глазами — спекулянты, открыто торгующие валютой, проститутки, пьянство, кутёж… Вот тебе и новая жизнь!.. Усталость дала себя знать — я задремал.

— Проснись, проснись же! — кто-то тормошил меня.

Я вскочил. Передо мной стоял Иван Мефодьевич.

— Крепко спишь!.. Надевай сапоги, пойдём в интернациональный клуб моряков.

— А пустят?

— Ещё бы! Нам, брат, везде дорога… — Он выпятил свою могучую грудь. — Куда не пустят, сами войдём! Пошли.

В клубе было шумно. В вестибюле группа иностранных матросов окружила Ивана Мефодьевича.

— Камрад Яблочко! — воскликнул один из них, хлопая его по плечу.

— Поговори с ними, Ванюша! — предложил мой начальник. — Спроси, как им у нас нравится?

Матросы оказались итальянцами, но двое хорошо говорили по-французски. Яблочко стоял рядом и сиял, слушая, как я изъясняюсь по-французски. Весь его вид говорил: «Знайте наших! Мы тоже не лыком шиты».

Пошли в ресторан. Сели за свободный столик. Яблочко заказал сыр, хлеб и две кружки пива. Играл оркестр, между столиками танцевали полупьяные матросы с девицами в коротких юбках.

— Что насупился, не нравится? — спросил Иван Мефодьевич. — Во всём мире так. Поплавает матрос по морю месяц-другой, намучается на тяжёлой работе. А как дорвётся до берега — прямо в кабак. Спустит за день-два всю получку и опять зубы на полку. Несознательный народ, другой жизни не знает! — Он задумался. — Сагитировать бы эту братву, — глядишь, поймут, что к чему, перестанут жить по-скотски!..

Допив пиво, поднялись в бильярдную. Там играли на деньги. У Яблочко загорелись глаза.

— Показал бы я им класс, да нельзя нашему брату! — прошептал он мне на ухо. Оказывается, он был заядлым бильярдистом. — Ванюша, сослужи службу, — попросил он, отведя меня в сторонку.

— С удовольствием, если только смогу!

— Нужно смочь!.. Есть тут один матрос, я его тебе покажу. Он нам сочувствует, хотя по-русски ни бум-бум. Завяжи с ним разговор, только аккуратненько. Нам очень важно узнать, что представляет собою второй помощник капитана его парохода. Понимаешь, этот молодчик в каждый приезд заводит здесь подозрительные связи. Не знаю, то ли золото и бриллианты покупает, то ли чем похуже занимается.

Минут через двадцать Яблочко показал мне худощавого матроса. Тот разглядывал репродукцию левитановской картины «Над вечным покоем».

Я подошёл к нему и спросил по-французски:

— Вам нравится картина?

— О-о, великолепная! Представляю, каким шедевром должен быть подлинник!

Знакомство состоялось. Из его слов я понял, что имею дело если не с образованным, то, во всяком случае, с начитанным человеком.

Помня совет Ивана Мефодьевича, я не говорил о политике. Мы беседовали о музыке, о литературе. Прощаясь, я попросил Марио — так звали моего нового знакомого — зайти в свободное время ко мне в комендатуру поболтать.

— Придёт, как думаешь? — поинтересовался Яблочко.

— Обязательно придёт! Он славный парень. Мы, кажется, понравились друг другу.

На следующее утро, позавтракав на скорую руку в комнате Ивана Мефодьевича, мы отправились в порт.

— Пойдём, покажу твой кабинет! — и он привёл меня в большую, хорошо обставленную комнату, окнами на море. Чего только не было в ней! Мягкая мебель под чехлами, диван, кресла, книжный шкаф и громадных размеров письменный стол из красного дерева. На столе — чернильный прибор с морским якорем. На окнах — шёлковые шторы.

— Нравится? — спросил Яблочко с самодовольной улыбкой.

— Шикарно, но зачем всё это? Такого кабинета я не видел даже у самых ответственных работников.

— Чудак! Уж конечно не для твоего удовольствия. Здесь ты будешь разговаривать с иностранцами — с капитанами пароходов, офицерами и всякими там коммерсантами. Нужно, чтобы солидно было!

— Вы тоже принимаете их, однако у вас в кабинете ничего подобного нет, — не отступал я.

— То я, а то ты, разница! Я просто комендант, а ты вроде представителя Советской власти, на их языке будешь разговаривать. Гляди, вот здесь кнопка от звонка, — Яблочко показал на чёрную кнопку на столе. — Нажмёшь — и явится Васька, наш рассыльный. Попробуй нажми.

Я нажал кнопку, и действительно — явился веснушчатый паренёк лет шестнадцати в матросской форме.

— Васька, сукин ты сын! Опять у тебя роба измята и ботинки не чищены! — закричал на него Яблочко.

— Виноват, Иван Мефодьевич, не успел! — Парень смущённо переступал с ноги на ногу.

— Не успел!.. Смотри у меня. Пойди скажи Гугуше, пусть принесёт товарищу Силину список уезжающих сегодня пассажиров. — Когда посыльный вышел, Яблочко сказал мне: — Обрати внимание на фамилии, против которых поставлены галочки.

Пришёл молодой грузин с тонкой, как у девушки, талией и, поздоровавшись, положил папку на стол.

— Ну как, Гугуша, всё в порядке? — спросил его комендант.

— Какой порядок? Нет порядка!.. Понимаешь, начальник, Петроград совсем ленивый стал — на одного подозрительного гражданина дополнительный материал не прислал.

— На того старичка?

— Да, на него! Видно, что он белый, совсем белый, — полковник или царский генерал. Говорит, был мещанин, мастерскую имел, а руки, как у женщины, мягкие, мозолей нет. Едет к брату в Канаду. Есть такая страна, далеко очень…

— Как ты думаешь поступить с ним?

— Сам не понимаю. Задержать нельзя, — документ имеет. Отпускать жалко. Может, он против Советской власти воевал.

— Ничего не поделаешь!.. Раз нет материала, придётся разрешить отъезд. — Яблочко встал. — Ну, я пошёл к себе. Пароход отходит в три часа, нужно ещё кое-что проверить. Гугуша, дай Силину имеющиеся у тебя материалы. — Он вышел.

Список отъезжающих был большой. «Дополнительных» сведений тоже немало…

Из Одессы сообщали:

«Гражданин Кац Ю. П., 1866 года рождения, владелец двухэтажного каменного дома. До революции занимался лесной торговлей, ворочал большими делами. В 1920 году у него было изъято два фунта золота в слитках, тысяча золотых рублей царской чеканки и пятьсот английских фунтов стерлингов. Есть подозрение, что припрятал драгоценные камни…»

Малограмотный комиссар писал из Воронежа:

«На ваш запрос сообщаю. Маслобойников Леонид Арсентьевич зловредная личность. Хотя его участие в вооружённой борьбе против Советской власти не установлено, всё равно — контра. Имел мясную лавку. В 1919 году сидел за спекуляцию. Жену извёл побоями, был церковным старостой и жил богато».

Из Козлова писали:

«Бывший мещанин Александр Александрович Садовников имел в Козлове фабрику по производству фруктовых вод и эксплуатировал чужой труд. Состоял в партии кадетов. Неоднократно избирался гласным городской думы. Советской власти не сочувствовал».

И всё в таком роде. Было ясно: уезжали за границу люди, имеющие все основания быть недовольными новым социальным строем. Но что могли мы сделать на основании таких «дополнительных» сведений, если все эти люди имели разрешение наркомата иностранных дел на выезд?

К двум часам дня охрана порта оцепила все проходы. Пассажиры после таможенного осмотра проходили через комендатуру. Здесь оперативные работники проверяли документы. Того или иного пассажира они изредка приглашали для дополнительного осмотра, а иногда и для личного обыска.

Я стоял в сторонке, наблюдая за всем этим. Вот подошёл старик Кац из Одессы. Молодой грузин пригласил его с женой и взрослой дочерью в комнату. Я последовал за ними и присутствовал при следующем диалоге.

Гугуша: — Гражданин Кац, вы хотите ехать к брату в Аргентину?

Кац: — Что за вопрос, конечно хочу!.. Если вы думаете, что я приехал сюда просто прогуляться, то глубоко ошибаетесь.

Гугуша: — Тогда сдайте бриллианты. Нельзя, понимаете, увозить!

Кац: — Ах боже мой, какие бриллианты? Я бедный человек. Даже деньги на дорогу прислал брат…

В разговор вступает жена Каца:

— Молодой человек, вы ошибаетесь! Мы никогда не имели бриллиантов!..

Гугуша: — Зачем такой большой неправду говорите? Вы золото тоже не имели?

Кац: — Золото? Спрашивается, откуда у меня могло быть золото?

Гугуша: — Лес торговал, много богатства имел: золото и валюта Чека забрал.

Кац: — Так это когда было! Тогда всё и забрали, ничего не оставили…

Гугуша: — Добровольно не дадите, силой заберём. Обыск будем делать.

Кац: — Пожалуйста, сделайте ваше одолжение! Почему бы нет, если у вас есть свободное время?

— Катя, — позвал Гугуша сотрудницу. — Проверь, пожалуйста, этих дам. — Когда та увела женщин, он обратился к Кацу: — Не надо так упрямиться, всё равно найдём! Покажите каблуки.

Бриллиантов Гугуша не обнаружил, хотя и перерыл все вещи и продукты. Проверил, нет ли в ботинках каблуков с тайником, а в чемоданах двойного дна.

Вернулась Катя и протянула ему горсть золотых колец, серёг и других украшений.

— Больше ничего нет, — сказала она.

— Вернуть надо! — Гугуша с досадой махнул рукой.

Когда Кац и его семейство, забрав все свои чемоданы, направились к пароходу, он, глядя ему вслед, огорчённо вздохнул:

— Такой маленький камень, что и с собаками не найдёшь!..

Пассажиры взошли на палубу; подняли трапы, посадка кончилась. Яблочко дал команду охране открыть проходы. На пристань хлынули провожающие и толпа праздношатающейся публики.

Кое-кто из них беспрепятственно протягивал уезжающим кульки с фруктами, папиросы, свёртки с едой. Нетрудно было понять, что это сводило на нет усилия оперативных работников комендатуры воспрепятствовать утечке золота и драгоценных камней…

Своими соображениями я ни с кем не поделился, считая, что мне, новичку, рано делать такие заключения.

Лоцман поднялся на капитанский мостик, пароход дал третий гудок, и буксир оттянул его в открытое море. Провожающие разошлись. Пристань опустела.

Марио пришёл ко мне вечером. Мы сидели с ним, курили и, не зажигая света, вели беседу. Он много плавал, побывал в дальних странах, ему было о чём рассказать.

Я осторожно спросил:

— Скажите, Марио, как вам нравится наша страна, революция?

— Очень нравится! Я же матрос, бедняк. Мне кажется, что революция в России и нам поможет лучше жить.

— Каким же образом?

— Очень просто! Хозяева, страшась вашего примера, будут более сговорчивыми.

— К сожалению, не все так думают, как вы… Среди иностранцев, приезжающих к нам, многие пользуются нашими временными затруднениями и обогащаются за наш счёт. Например, ваш второй помощник капитана, — вставил я как бы невзначай. — Кстати, Марио, что он из себя представляет?

— Сын очень богатых родителей. Его отец — владелец большого универсального магазина в Милане. Вы правы, синьор Эрнесто ненавидит большевиков и революцию, он не скрывает своих убеждений. Что касается другой стороны дела, то, признаюсь, мы все грешны!.. Например, я в прошлый приезд тоже провёл выгодную операцию — за дюжину шёлковых чулок и десять плиток шоколада получил золотое колечко с бриллиантом в полкарата и подарил своей девушке. Вы бы видели, как она обрадовалась!.. Разумеется, при других обстоятельствах я никогда не сумел бы сделать ей такой дорогой подарок. Ну, остальные ребята тоже промышляют кое-чем. Такова жизнь, ничего не поделаешь!

— Это пустяки. Я имел в виду обогащение в прямом смысле. Взять того же синьора Эрнесто, — не станет же он заниматься такой мелочью?

— Конечно, у него капитал! Он закупает много ходкого товара и меняет здесь. Недавно синьор Эрнесто хвастался на корабле, что почти за бесценок — за один килограмм камней для зажигалок — заполучил подлинное полотно Айвазовского.

— Вот видите, это же грабёж среди бела дня! Вожди революции говорят, что творения великих художников должны принадлежать народу, а не украшать дома богачей!

— Это правильно. Я очень люблю живопись и восторгался картинами Айвазовского, когда мы стояли в порту Феодосия. Там есть галерея его картин…

Марио посмотрел на часы и поднялся. Я спросил, не боится ли он гнева пароходного начальства за то, что пришёл ко мне.

— Правду сказать, им незачем знать об этом!.. А впрочем, мне всё равно, я давно у них на подозрении, — ответил он и на прощание подарил мне коробку английских сигарет.

Из открытого окна кабинета я видел, как он, сунув руки в карманы брюк и насвистывая весёлую песенку, исчез в темноте…

Яблочко, выслушав рассказ о моей беседе с итальянским матросом, оживился.

— Интересно получается, очень интересно!.. Приезжая к нам, морячки, с одной стороны, меняют чулки на колечки с бриллиантами, а с другой стороны, заражаются нашей правдой. Ничего, придёт время, и они тоже начнут мозгами шевелить!

Так кончился первый день моей работы в порту, и, конечно, мне не приходилось жаловаться на отсутствие впечатлений.

На новом месте работа оказалась куда сложнее, чем я себе представлял, когда знакомился в Тифлисе с материалами. Ежедневно, ежечасно возникали передо мной труднейшие задачи, решение которых требовало осторожности и смекалки. На самом деле: попробуй арестуй валютчика и не напугай импортёров. Найди точную грань между разрешённой торговлей и спекуляцией, когда цены на товары устанавливаются произвольно самими торговцами. Лови контрабандиста только на месте преступления — иначе к нему не подступишься. Высадился он на берег, отвёз товар куда следует, — всё пропало: товар забрать нельзя, иначе поползут по городу слухи: «Большевикам нельзя верить, они одной рукой разрешают частную торговлю, импорт, а другой, под видом контрабанды, реквизируют у коммерсантов товар…» Староста импортёров, греческий или турецкий консул, заявит властям протест по всей форме и будет требовать возмещения убытков… Команды кораблей, начиная с капитана и кончая последним коком, занимаются незаконными операциями: выкачивают понемногу золото, бриллианты, предметы искусства. Знаешь, но сделать ничего не можешь. Если задержишь члена команды и при обыске ничего не обнаружишь, разразится скандал. По всем данным, имеешь дело с явным врагом, но он неведомо как добыл себе разрешение на выезд за границу. Дополнительные сведения о нём ещё не поступили, а разрешение и виза обусловлены определёнными сроками. Как же задержать его отъезд без представления веских документальных доказательств его враждебной деятельности? Уехал человек, а через неделю-другую получаешь сведения из Москвы, Петрограда или Тамбова, что гражданин такой-то, о ком вы запрашивали, бывший офицер, работал в белой контрразведке, что он разыскивается для привлечения к ответственности. С досады можешь кусать себе руки сколько угодно, — врага не вернёшь!.. Один неосторожный шаг — и ты нанёс вред политике, проводимой в данный момент государством, или упустил врага… Как-то зашла ко мне отметиться некая гражданка Зельдина Софья Марковна, элегантная толстушка лет сорока, зубной врач по профессии. Документы у неё были в полном порядке, она уезжала в Америку, к родному дяде.

Я попросил её зайти на следующий день — хотел ознакомиться с дополнительными материалами, если они имелись.

У Гугуши оказалась тоненькая папка с несколькими листами исписанной бумаги. Оперативный уполномоченный по борьбе с контрабандой писал из Николаева, что гражданка Зельдина С. М. покупала на золото бриллианты. С этой целью она ездила в Одессу и Крым. Дважды задерживалась, дома у неё производился обыск, но безрезультатно: бриллианты обнаружены не были. В конце своего письма уполномоченный добавлял: «Нет сомнения в том, что Зельдина С. М. заготовила большое количество драгоценных камней с целью вывоза их за границу. Просим обратить на неё особое внимание и учесть, что она весьма ловкая и упрямая особа».

Я решил сам заняться Зельдиной и за час до отплытия парохода попросил её к себе в кабинет со всеми вещами.

Вслед за носильщиком с тремя большими чемоданами вошла Софья Марковна, держа в руке саквояж. Она устало опустилась на стул, достала из сумочки серебряную пудреницу и, рассматривая себя в зеркальце, с подчёркнутым равнодушием принялась подкрашивать губы.

— Итак, вы едете в Америку к дяде? — спросил я.

— Вы это прекрасно знаете.

— Он, ваш дядя, очень богатый человек, если приглашает к себе племянницу?

— Не понимаю, какое вам до этого дело? Он ведь не в Советской России живёт!..

— Правильно, это нас не касается. Меня интересует другой вопрос: зачем вам рисковать и увозить с собой бриллианты, когда богатый дядя и так обеспечит вас?

— Ах, боже мой, опять!.. Ваши умные сотрудники в Николаеве уже раз двадцать спрашивали меня о каких-то бриллиантах. Арестовывали, в подвал сажали, на квартире обыск делали и, разумеется, ничего не нашли. Нет у меня никаких бриллиантов! Понятно это наконец вам или нет? — закричала Зельдина.

— Прежде всего не нужно повышать голоса! — осадил я её. — А говорите вы неправду. Сдайте бриллианты и спокойно уезжайте. Если их обнаружим мы, то, предупреждаю, не только задержим, но и привлечём вас к ответственности.

— Знаете что, молодой человек, вы меня не пугайте! Я давно пуганая, и вообще всё это мне надоело… Сперва найдите, потом будете угрожать.

Тратить время на разговоры с ней не было никакого смысла. Я попросил одну из наших сотрудниц тщательно проверить все вещи Зельдиной, прощупать каждый шов её платьев, произвести личный обыск и о результатах сообщить мне. Уходя, я шепнул сотруднице на ухо: «Ищите бриллианты! Они у неё есть…»

Минут через двадцать вышла расстроенная сотрудница.

— Ничего не нашла! — сказала она.

Что-то подсказывало мне, что у Зельдиной есть эти самые проклятые бриллианты. Даже в ушах звенело: «Есть, есть!..» Инстинкт или интуиция — не знаю, как это назвать, — но они часто безошибочно подсказывают то, чего не видишь глазами и не можешь пощупать руками. Так было и на этот раз. Убеждение моё подкреплялось и письмом оперуполномоченного из Николаева. Бриллианты есть, но где, как их найти? До отхода парохода оставалось не больше получаса. Нужно было на что-то решиться.

Я вошёл к себе в кабинет и, не обращая внимания на торжествующую Зельдину, решил сам всё проверить. В её вещах действительно ничего не было. Взял простыню, завесил ею угол комнаты и предложил Зельдиной зайти туда, раздеться и одежду свою передать мне.

— Раздеваться здесь, при вас? Это издевательство, вы не имеете права! Я буду жаловаться, — зашипела она.

— Можете жаловаться, а пока не теряйте времени! Иначе пароход уйдёт без вас.

Зельдина покорилась. Из-за простыни полетели то блузка, то юбка, а потом и другие предметы дамского туалета.

— Нате, проверяйте!.. Не люди, а изверги, мучители…

В одежде тоже ничего не оказалось. Я вернул ей всё, сел в кресло, закурил. «Прав Гугуша, — подумал я, — здесь и собачий нюх не поможет».

— Ну что, успокоились? — Зельдина зло, издевательски смотрела на меня, чуть не язык показала.

И вдруг… «Шляпа!» — мелькнуло в голове.

— Снимите, пожалуйста, вашу шляпу!

— Шляпу?.. Зачем она вам? — что-то дрогнуло в лице Зельдиной.

— Поторопитесь, прошу вас!

Она сняла широкополую шляпу с цветами, передала мне и уже не сводила глаз с моих рук. Бриллианты были спрятаны где-то здесь, в этом сомневаться не приходилось, однако нужно было их найти. Внешний осмотр ничего не дал, я перевернул шляпу и сорвал шёлковую подкладку. Нервы Зельдиной сдали, она вскрикнула, схватилась за голову и без сил упала на диван.

Наконец-то! Вокруг тоненькой стальной проволоки, натянутой по всей окружности шляпы, был намотан спиралью мешочек с мизинец толщиной. Я осторожно освободил мешочек от проволоки, распорол шов, и на стол посыпались блестящие камешки разной величины. Нашёл-таки! Моему восторгу не было границ. Завернув бриллианты в бумагу, побежал к Яблочко.

— Вот они, Иван Мефодьевич! Нашёл в шляпе Зельдиной. Что с ними делать?

Перебирая их пальцами и хмурясь, Яблочко задумчиво произнёс:

— Чертовщина какая-то!.. Из-за такой ерунды люди бьются насмерть… Что делать, спрашиваешь? Заактируй, а врачиху задержи.

— Как записать в акте? Величина камушков неодинаковая.

— Ты, брат, так спрашиваешь, будто матрос Иван Яблочко всю жизнь тем и занимался, что копил бриллианты! Так и запиши: столько-то штук разной величины…

По дороге в Чека, сидя рядом со мной в фаэтоне, Зельдина молчала. За короткое время она как-то поблекла, даже постарела. Вдруг повернулась ко мне и тихо, чтобы не слышал извозчик, сказала:

— В этих камнях — целое состояние. Возьмите половину себе, порвите акт, отпустите меня!..

— Задержанным разговаривать не полагается! — оборвал я её.

Когда до Чека оставалось несколько кварталов, она опять зашептала:

— Возьмите всё, только не везите в Чека! Поверьте, никто ничего не узнает…

Я не ответил.

Недалеко от серого здания Чека она сделала последнюю попытку уговорить меня:

— Отпустите, умоляю… Возьмите всё, всё… Хотите, я осчастливлю вас, — бессвязно бормотала она.

Дежурный комендант принял Зельдину, выдал мне расписку, и бухгалтер Сидор Яковлевич, рассматривая через лупу бриллианты, свистнул.

— Тут каратов семьдесят, и всё чистой воды! Богатый улов у тебя, Силин, поздравляю, — сказал он.

Шагая по набережной, я всей грудью вдыхал влажный морской воздух и радовался всему: солнцу, наполовину спрятавшемуся за горизонтом, пурпурной дорожке на широкой глади моря, редким облакам причудливой формы, окрашенным в яркие цвета, белым парусам рыбачьих лодок и лёгкому ветерку. Всё это было чистым, прекрасным — таким далёким от жалких и тёмных человеческих страстей!..

Дело с картинами

— Что ж ты молчал до сих пор? — с этими словами Яблочко вошёл в мой кабинет.

— О чём вы, Иван Мефодьевич?

— Посмотрите на него, будто ничего не знает! — Яблочко сел в кресло, развернул газету. — Газету читал?

— Не успел ещё.

— Напрасно! Скажи-ка, как тебя зовут?

— Вы же знаете!

— Нет, ты повтори.

— Иван Егорович Силин.

— Во втором горнострелковом полку воевал?

— Воевал.

— Политруком роты был?

— Ну, был.

— Значит, ты! Послушай.

Иван Мефодьевич торжественно начал читать:

— «Постановление Президиума ВЦИК.

За храбрость и отвагу, проявленные в борьбе с врагами революции, наградить боевым орденом Красного Знамени командиров и красноармейцев Рабоче-Крестьянской Красной Армии.

…Силина Ивана Егоровича — бывшего политрука роты второго горнострелкового полка…» А теперь признавайся, ты это или не ты?

— Похоже, я. — От волнения у меня пересохло во рту и пропал голос.

— Ну, брат, с тебя причитается!

— С удовольствием, Иван Мефодьевич!

— Шучу, брат, шучу!.. Поздравляю от всей души и горжусь тобой. Знай наших! Помощником у Ивана Яблочко не кто-нибудь, а боевой политработник. Молодец! На, почитай, — он протянул мне газету.

Строчки прыгали и сливались, я с трудом отыскивал в большом списке знакомые фамилии. Вот они:

…Акимова Акима Нестеровича — командира отделения,

Власова Петра Савельевича — комиссара полка,

Кузьменко Михаила Ивановича — командира роты.

И наконец — Силина Ивана Егоровича — бывшего политрука роты.

Ошибки не было!

Сидел, вспоминал дорогих мне людей. Где они теперь? Всегда подтянутый, обходительный комиссар с красивым волевым лицом; коренастый, неуклюжий, в короткой шинели Акимов, мой наставник и учитель. И, наконец, бесстрашный командир Кузьменко, положивший у моего изголовья яблоки, когда я, раненый, лежал в палатке у Шурочки…

Прочитав газету, и они вспомнят обо мне. Как обрадуется Шурочка! Образ Маро как-то поблек за последнее время в моей памяти, а вот Шурочка не выходила из головы. Как она устроилась у Челнокова, не забыла ли меня?

— Ванюша, радость радостью, а дело делом. Сегодня вечером нам нужно сходить с тобой в клуб моряков! — Голос Яблочко вернул меня к действительности.

— Хорошо, Иван Мефодьевич!

Меня поздравляли все сотрудники комендатуры — жали руку, говорили хорошие слова. Особенно радовался Гугуша. Он произнёс целую речь:

— Посмотри, пожалуйста, как хорошо написано — за храбрость и отвагу! Молодец, кацо, — такой молодой и уже герой. Воевать успел, беляков бил, орден получил. Сам Калинин подписал. А мы сидим здесь, барахло проверяем, контрабандистов ловим!..

Порывистый, не в меру горячий, Гугуша оказался отзывчивым товарищем, готовым отдать другу последнюю рубашку. Он любил пофорсить, следил за своей внешностью и одевался по тем временам прекрасно. Тёмно-синие галифе и гимнастёрка из тонкой шерсти, до блеска начищенные мягкие сапоги и кожанка составляли его обычный костюм. С особым шиком Гугуша носил каракулевую кубанку с белым верхом. Сотрудники комендатуры порта, за исключением Ивана Мефодьевича, не расстающегося с маузером, как правило, прятали оружие в заднем кармане брюк. Гугуша же носил свой пистолет так, словно хотел выставить его напоказ. Наган в изящной мягкой кобуре, прикреплённый к плетённому из кожи шнурку, всегда висел у него на боку.

Яблочко иногда ворчал на него: «Гугуша, ты бы спрятал как-нибудь свою пушку». В ответ Гугуша только пожимал плечами.

Сотрудники разошлись по своим делам, один Гугуша задержался у меня.

— Ваня, ты обязательно должен прийти к нам. Знаешь, какая моя мама — мировая женщина! Такой мамы во всей Грузии не найдёшь. Что в Грузии, — в России, даже во всём мире не найдёшь! Она будет рада видеть такого героя, как ты. А ещё… — Гугуша улыбнулся. — А ещё познакомлю тебя с моей девушкой. Очень красивая, очень!

— Спасибо, Гугуша, как-нибудь обязательно приду к вам! И с твоей девушкой познакомлюсь с удовольствием, — сказал я.

— Зачем — как-нибудь? Завтра приходи! Вино будем пить, чехомбили кушать, танцевать будем.

— Хорошо, если не помешают дела.

Я сказал так не ради красного словца. Никто из нас не мог свободно располагать собой, особенно по вечерам. Работников комендатуры часто использовали для оперативной работы. Город кишмя кишел подозрительными личностями — кроме импортёров и спекулянтов, в него нахлынули шпионы, перебежчики и любители лёгкой наживы. Да и местных меньшевиков, дашнаков, эсеров тоже хватало.

День прошёл незаметно. К вечеру погода снова испортилась. Дождь лил не переставая. О здешнем дожде ходили анекдоты. Капитан английского парохода через десять лет встретил другого капитана, только что возвратившегося из нашего города, и спросил его: «Скажите, там дождь перестал?» На что тот ответил: «Нет ещё, сэр! За весь месяц нашей стоянки не было ни одного ясного дня…»

К семи часам Яблочко зашёл за мной, и мы отправились в клуб.

В бильярдной Марио, проходя мимо, негромко сказал мне:

— Нужно поговорить. Буду ждать на улице…

Минут пять я повертелся в бильярдной и, предупредив Ивана Мефодьевича, пошёл за итальянцем.

Поджидая меня, он медленно шёл по освещённой улице. Разговаривать с ним здесь было рискованно — могли заметить; поэтому, поравнявшись с ним, я свернул в тёмный переулок. Он последовал за мной.

— Если встретится кто-нибудь из ваших, скажете, что шли к девушкам. Понятно? — сказал я. — А теперь говорите, только тихо.

— У меня для вас интересные новости, — начал Марио. — Синьор Эрнесто закупил большую партию картин известных русских художников — Саврасова, Перова, редкую икону какого-то Рублёва. По его словам, ей цены нет. Завтра он собирается переправить их на корабль.

— Каким путём?

— Точно не знаю. Но синьор Эрнесто едва ли будет прибегать к особым хитростям. Проще всего свернуть холст в трубочку и спрятать под плащом. Членов команды ведь не обыскивают!

— Может быть, вы слышали, у кого он купил эти картины?

— Нет, не слышал.

— Жаль!..

— Погодите, это не всё. Второй помощник собирается тайком увезти какого-то человека. Делает ли он это, чтобы получить большой куш, или по другим соображениям, не знаю.

Это было уже посерьёзнее контрабанды!

— Как же он проведёт чужого человека на корабль? — спросил я.

— Очень просто. Этот человек, оказывается, очень похож на нашего белобрысого кочегара. Есть у нас такой редкий экземпляр — Сандрино его зовут. Завтра синьор Эрнесто переоденет незнакомца матросом, снабдит его пропуском Сандрино и вечером проведёт на корабль. Сандрино в курсе этого плана, он сам мне рассказал.

— Спасибо, Марио! — В темноте я крепко пожал ему руку.

— Ерунда!.. Пусть будет мне вознаграждением сознание, что и я был чем-то полезен вам!.. Противно думать, что этому заносчивому субъекту удастся вас перехитрить…

Мы расстались. Марио повернул обратно, к освещённой улице, а я тёмными переулками добрался до клуба и сообщил обо всём Ивану Мефодьевичу.

— Дело серьёзное, нужно хорошенько обмозговать! — сказал он. — Выпьем по кружке пива и айда отсюда!..

В комнате Ивана Мефодьевича мы до поздней ночи обсуждали разные варианты предстоящей операции.

— Зная имя кочегара, перебежчика мы застукаем, это факт! — говорил Яблочко, затягиваясь табачным дымом. — При проверке документов задержим — и конец. Поручи Гугуше, пусть займётся. Он парень расторопный, не прозевает. Хуже обстоит дело с картинами. Этот сукин сын, Эрнесто, сам не будет таскать их, а поручит другим, и не одному. Не станешь же подвергать обыску всю команду корабля? Нет, так не годится! Нужно придумать что-то другое… А что, если затеять пьяную драку с матросами, когда они будут возвращаться на корабль?

— Драку можно затеять с двумя, ну с тремя. А остальные тем временем проскочат, — возразил я.

— И то правда!.. Лучше всего узнать продавца картин и накрыть его на месте. Но как узнать — вот в чём задача! Постой! — Яблочко хлопнул себя по лбу. — Знаешь, кто может помочь? Граф!

— Не понимаю, чего ради этот жулик станет помогать нам?

— Мы малость нажмём на него, ему и не захочется портить с нами отношения. Расскажет, если только сам не замешан в эту афёру с картинами! Граф ведь ничем не брезгует… Придётся рискнуть. Сейчас я пошлю за ним. Лучше всего поговорить с Графом здесь.

Яблочко позвал одного из наших сотрудников, живших тут же, на первом этаже, велел ему найти Яшку Графа и привести его к нам.

— Вежливенько попроси, скажи, товарищ Яблочко, мол, желает побеседовать с вами по одному неотложному делу.

— Где же его, чёрта, найдёшь в такой поздний час? — сотрудник недовольно пожал плечами.

— Где хочешь, но найди! Поищи в ресторане «Италия», в духанах. Сходи к нему домой. Ищи хоть до утра, а сюда доставь.

Сотрудник ушёл. Иван Мефодьевич, дымя папироской, ходил из угла в угол, о чём-то думал. Лицо у него было усталое, хмурое.

Я часто сравнивал его с Челноковым. Модест Иванович был прирождённый разведчик и, обладая гибким умом, работал тоньше. У Яблочко, при всей его честности и преданности делу, приёмы часто были грубыми и примитивными, да и работа у него была более сложной.

— Иди отдохни малость! А то мы набегались сегодня, — сказал мне Яблочко.

От усталости у меня гудели ноги, но спать не хотелось. Взял книгу о восстании Спартака и лёг на кровать. За последнее время я натаскал из библиотеки к себе в комнату много хороших книг, главным образом исторических. Времени у меня было мало, но всё же перед сном урывал часок-другой для чтения. Особенно понравилась мне «Саламбо» Флобера. С не меньшим удовольствием прочитал историю древнего Рима, четыре похода Юлия Цезаря, биографию Наполеона.

Была уже полночь, когда Яблочко постучал в стену.

— Садись, — сказал он, когда я вошёл. — Графа нашли, сейчас явится.

Не прошло и десяти минут, как постучали в дверь. Пришёл Граф. Он был немного навеселе, но держался уверенно.

— Наше вам, Иван Мефодьевич! — весело приветствовал он Яблочко. — А-а, ваш юный помощник тоже здесь? Здравствуйте, товарищ Силин.

— Вы уже успели узнать его фамилию, — усмехнулся Яблочко.

— Как говорят французы, положение обязывает! Граф должен всё знать.

— Садитесь. — Иван Мефодьевич показал на табуретку. — К сожалению, угощать нечем, мы здесь на холостом положении.

— Спасибо, я, кажется, наугощался сегодня! — Граф достал коробку «интеллигентных», закурил. — Интересно знать, чему я обязан таким вниманием с вашей стороны?

— Есть разговор!.. Граф, по делу с шёлковыми чулками мы вас не трогали, хотя могли. Закупая их у капитана моторной лодки Гасана-эфенди, вы отлично знали, что чулки контрабандные. А теперь, говорят, занялись картинами…

— Какими картинами? — всполошился наш гость.

— Самыми обыкновенными — живописью, предметами искусства.

— Клевета! Правда, в молодости я любил собирать картинки с голыми бабами, но потом это прошло. Живые лучше!

— Кто же у вас этим промышляет?

— Иван Мефодьевич! Зачем берёте меня на пушку? Не лучше ли говорить начистоту, мы ведь не дети…

— Пожалуйста, давайте начистоту.

— Тогда ответьте на один нескромный вопрос: для чего вам нужно знать, кто продаёт картины?

— Если я скажу, что мы с Силиным думаем собирать коллекцию картин выдающихся художников, вы же не поверите! — ответил Иван Мефодьевич в тон Графу, чем привёл того в восторг.

— Золотые слова! — расхохотался он. — Лучшего ответа не мог бы дать сам одесский раввин. А теперь насколько я понимаю в медицине, вам что-то от меня нужно.

— Угадали. Нам известно, что какие-то бессовестные люди помогают иностранцам растаскивать народное добро, продают им за бесценок картины выдающихся мастеров. Сами понимаете, этого допускать нельзя!..

— Вот подлецы! Никакого патриотизма у людей!.. — воскликнул Граф с наигранным возмущением. — Так я вам скажу, кто занимается этим, — Федотов и Шехман. Не знаете их? Владельцы комиссионного магазина на углу Михайловской и Лермонтова. Я вас спрашиваю: мало им иметь хороший профит на законной торговле? Нет, нужно ещё путаться с какими-то картинами, продавать их — и кому? — иностранцам! Тёмные люди, лозунгов не знают: «Искусство — народу». Так, кажется, Иван Мефодьевич?

— Так, — машинально ответил Яблочко. Он думал о чём-то своём.

— Вот видите, Граф не только умеет делать деньги, но и в политике разбирается! — самодовольно сказал аферист и встал. — Вообще-то, если разобраться, деньги тоже ерунда. Величайшее зло нашей жизни! Недаром поётся: «Люди гибнут за металл». Ещё как гибнут! А вот как обойтись без них, тоже никто не знает. Однако хватит болтать! Не смею вас больше задерживать, джентльмены. Желаю приятных сновидений, — добавил он и, тихонько напевая: «Люди гибнут за металл», ушёл.

— Фигура!.. Герой в своём роде, — бросил ему вслед Яблочко.

Граф действительно был фигурой, но фигурой особого рода. Иногда он казался мне типичным уголовником своими развязными манерами, своим разговором, приправленным жаргонными, блатными словечками. А то вдруг превращался в мыслящего человека. Порою в нём появлялись какие-то намёки на искренность, но они исчезали так же быстро, как появлялись.

Иван Мефодьевич встал, сладко зевнул.

— Поспать бы часика два, — сказал он.

— Ложитесь! — Я собрался уходить.

— Нет, брат, сегодня нам спать не придётся. — Он надел куртку. — Сходим в Чека. Нужно взять ордер на обыск комиссионного магазина и нагрянуть туда к открытию. И договориться нужно, чтобы не упускали из виду Федотова и Шехмана. Чего доброго, они успеют припрятать картины и оставят нас с носом.

— Думаете, этот тип может предупредить их?

— Всякое бывает!.. В нашем деле предусмотрительность не мешает. — Яблочко застегнул куртку.

На улице было тепло, хотя небо хмурилось по-прежнему и капли редкого дождя падали на мокрые камни мостовой.

Ответственный дежурный по Чека выслушал сообщение Яблочко и без лишних разговоров дал указание наблюдать за комиссионным магазином и оформить ордер на обыск. Яблочко почему-то не уходил.

— Ну, чего тебе ещё, гроза морей? — спросил дежурный.

— Видишь ли ты, есть одна загвоздка…

— Какая ещё загвоздка?

— В той лавке может быть много картин. Откуда, к чёрту, мы с Силиным поймём, какие из них ценные, какие нет? Ещё икона! По мне, все иконы одинаковы…

— Да-а… — Дежурный задумался. — Специалиста бы найти и взять с собой… Есть тут старичок, учитель рисования. Бывший эсер, на каторге был. Может, его?

— Пойдёт с нами?

— Пойти-то пойдёт, но разберётся ли, вот в чём вопрос.

— Если учитель рисования, непременно разберётся! — вставил я.

— Ладно, добуду сейчас его адрес, а вы сходите к нему.

Иван Мефодьевич посмотрел на свои огромные часы с крышкой.

— Магазины открываются в восемь, старик нам нужен в семь, ну, скажем, в полвосьмого. Удобно к нему в такую рань?

— Удобно или нет, а надо! — Дежурный вышел и скоро вернулся с адресом учителя. — Возьмите извозчика и поезжайте.

Открыл нам старичок с длинными, как у дьячка, седыми волосами. Увидев нас, он испуганно спросил:

— Вы именно ко мне, не ошибаетесь?

— Извините, пожалуйста, за беспокойство, — начал я до приторности вежливо, — нам нужна ваша помощь. Необходимо опознать картины, принадлежащие кисти известных русских мастеров — Саврасова, Перова и Рублёва. Надеюсь, вы разбираетесь в картинах?

— Разбираюсь ли я в картинах? — Старик гордо вскинул седую голову и с негодованием посмотрел на меня. — Милый мой, в Петербургской академии художеств, где я имел честь учиться, во мне видели будущего крупного мастера! К несчастью, я был оттуда изгнан за свои политические убеждения… Впрочем, это к делу не относится. Где эти картины?

— В комиссионном магазине. Если их теперь же не изъять, они могут стать добычей иностранцев и навсегда будут потеряны для нашей страны, — объяснил я.

— Нельзя, ни в коем случае нельзя этого допускать! — Старичок заторопился. — Пойдёмте.

— Вы бы хоть голову накрыли, на улице дождик, — сказал Яблочко.

Учитель надел широкополую шляпу и поехал с нами.

Успели как раз к открытию магазина. Яблочко предъявил ордер. Я запер двери чёрного хода на замок и ключи положил в карман.

— Нас интересуют картины русских художников и икона одного богомаза, по фамилии Рублёв. Покажите-ка, да поживей! — сказал Иван Мефодьевич пузатому, благообразного вида пожилому человеку, одному из владельцев магазина.

Я заметил, что при слове «богомаз» учитель страдальчески поморщился.

— Вот они, картины! — пузатый широким жестом показал на картины, висящие на стенах.

Старик мельком взглянул на них и отрицательно покачал головой.

— Ерунда! Это копии картин классиков, сделанные к тому же руками бездарных ремесленников! — возмущённо произнёс он.

Иван Мефодьевич рассвирепел.

— Издеваться вздумали над нами? — закричал он. — Давайте настоящие картины!

— Зачем сердитесь, гражданин начальник? Мы же не художники. Откуда нам понимать в картинах? Продаём, что приносят, — вмешался другой компаньон, по-видимому, Шехман.

— Не валяйте дурака, понимали же, что продаёте иностранцам! — Яблочко стукнул кулаком по стойке.

— Торговать с иностранцами не запрещается, — сказал Федотов. Компаньоны переглянулись.

— Ладно, потом разберёмся, что запрещается, что нет. Тащите сюда картины!

Шехман обратился к приказчику:

— Посмотри в кладовой, нет ли там чего…

— Товарищ Силин, идите с ним и следите, чтобы принесли всё! — приказал Яблочко, обращаясь ко мне на «вы».

В полутёмной кладовой из-под груды всякого барахла приказчик извлёк четыре полотна без рам.

— Это всё? — спросил я.

— Кажется, всё…

— Точнее!

— Есть ли у них дома что ещё — не знаю…

Наш старичок осторожно поднимал картину за картиной, ставил на прилавок и дрожащими руками стирал пыль.

— Безбожники, варвары! Смотрите, как они обращаются с драгоценными творениями человеческого духа! — бормотал он себе под нос.

Иконы Рублёва среди картин не оказалось.

— Где она? — спросил Яблочко.

— Мы икон на комиссию не принимаем, — ответил Федотов. — Можете искать сколько угодно, икон здесь нет!

Я подошёл к Ивану Мефодьевичу и передал ему слова приказчика.

— Похоже, что так! — согласился он. — Шабаш! Собирайтесь, пойдёте с нами, — обратился он к хозяевам.

Двери магазина опечатали. Иван Мефодьевич взял с собой учителя рисования и поехал с ним на квартиру к Федотову. Мне же велел идти к Шехману и подождать его там. Шехман жил недалеко, в квартире из трёх комнат. Дома у него оказались жена, дочь лет пятнадцати и прислуга.

— Что, обыск будете делать? — поинтересовался Шехман, когда мы вошли в столовую.

— Пока нет, — успокоил я его. — Прошу всех собраться здесь и никуда не выходить. — С этими словами я сел за стол.

Жена Шехмана, ещё не старая, со следами былой красоты женщина, очень волновалась. Она вставала, снова садилась и то и дело поправляла скатерть. Перед моими глазами всё время мелькали её толстые, короткие пальцы, унизанные дорогими кольцами.

— Это же кошмар! — говорила она. — Живём как на вулкане… Разве это жизнь?

Я молчал. У меня слипались глаза. Безумно хотелось спать.

Минут через сорок приехали Яблочко и Федотов. Учителя с ними не было.

— Всё в порядке! — весело сказал Иван Мефодьевич. — Нашлась и драгоценная икона, — она в фаэтоне!.. Я не подозревал, что гражданин Федотов такой богомольный. Он повесил эту икону, зажёг перед ней лампаду — всё как полагается.

— Молиться богу законом не запрещено! — спокойно проговорил Федотов.

— Что и говорить, чем дороже икона, тем быстрее молитва дойдёт до бога!.. Скажите-ка, купцы дорогие, откуда у вас эти картины?

— Люди принесли на комиссию, — ответил Шехман.

— Вы, конечно, назовёте их.

— Пожалуйста, фамилии всех клиентов записаны в книге.

— И адреса есть?

— Мы адресами не интересуемся…

— Понятно! — Яблочко усмехнулся. — Адресов владельцев картин вы не знаете, а эту икону гражданин Федотов купил для собственной надобности. Не так ли?

Ответа не последовало.

— Не хотите разговаривать — не надо! Одевайтесь. — Иван Мефодьевич направился к дверям.

Произошла тяжёлая сцена. Жена Шехмана вцепилась в мужа, закричала:

— Не пущу… Не пущу… Вы не имеете права!

Она поносила нас последними словами, сыпала на наши головы страшные проклятия.

В Чека дежурный комендант не хотел принимать Федотова и Шехмана.

— Вы объясните мне, какое обвинение собираетесь им предъявить? Торговали картинами? Ну и что же, на то они и хозяева магазина, чтобы торговать. Патент у них есть? Есть. Налог платят? Платят. Так в чём дело?

— Пойми ты, дурья голова, картины эти редкостные! Их нельзя увозить за границу, а они проданы иностранцу. Нам нужно выяснить: откуда эти картины появились здесь, кто промышляет ими? — убеждал Яблочко.

— Где у вас факты? Если Федотов и Шехман начнут отрицать, чем вы докажете? — упорствовал комендант.

Ивану Мефодьевичу пришлось подняться к заместителю председателя и просить у него санкцию на временный арест Федотова и Шехмана.

Дожидаясь Ивана Мефодьевича, я прохаживался по коридору. Навстречу мне попался секретарь партийной ячейки Нестеров, тоже, как и Яблочко, бывший матрос.

— Здорово, Силин! Хорошо, что ты здесь. Зайди, пожалуйста, на минутку ко мне.

— У тебя золото есть? — спросил он минутой позже, садясь за свой стол.

— Золото? Какое золото? — Я ничего не понимал. После бессонной ночи трещала голова, а тут такой нелепый вопрос.

— Ну, колечко там золотое, брошь и тому подобное барахло. Понимаешь, есть решение ЦК партии: всем коммунистам сдать золотые вещи в пользу голодающих, — разъяснил Нестеров.

— Так бы и сказал. А то — золото!.. Откуда у меня золото?

Вдруг я вспомнил про мамины золотые часики, которые я взял на память в день бегства из дома.

— Виноват, товарищ Нестеров!.. Есть у меня золотые часики без механизма. Память матери. Вот они! — Я достал часики из кармана и протянул на ладони Нестерову.

— Видишь, нашлось-таки! Сейчас напишу расписку…

— Может, оставите?.. Единственная память о матери. К тому же они стоят гроши…

— Сказано, есть решение ЦК! — Нестеров открыл ящик стола и бросил в него часики.

— Может, я стоимость внесу? — сделал я последнюю попытку, хотя денег у меня не было ни копейки.

— Не болтай глупости и сантименты не разводи! — сурово оборвал меня Нестеров. — Лучше скажи, в каком кружке политграмоты занимаешься?

— Ни в каком.

— Вот тебе и раз! Что ты, Устав не знаешь? Давай запишу. — Он достал тетрадь. — Запишу тебя в свой кружок. Занятия по пятницам, в шесть вечера. Смотри не запаздывай!

— Ладно…

— Постой! Возьми квитанцию.

Я молча сунул бумажку в карман и вышел. Яблочко дожидался меня у выхода.

— Где ты запропастился? — рассердился он. — Уже полдень, а мы с тобой ещё не были в порту!..

Я рассказал ему про мамины часы.

— Память о матери нужно держать в сердце, а не таскать в кармане, — сказал Иван Мефодьевич. Его слова показались мне убедительными. Но ведь сердце не всегда подчиняется разуму — оно ноет и болит само по себе…

Разве я не носил память о маме в сердце? После того как я побывал дома и узнал о её смерти, я всегда думал о ней. Во сне она часто приходила ко мне, садилась рядом и гладила по голове, как когда-то в детстве. Слёзы медленно катились по её бледным щекам… Я просыпался и долго не мог уснуть. Мысль о том, что я повинен в маминой смерти, никогда не выходила у меня из головы…

Понурив голову, я молча шагал рядом с Яблочко. Он искоса посматривал на меня, но ничего не говорил. Несмотря на кажущуюся грубость, Иван Мефодьевич был чутким человеком и понимал, что сейчас лучше не утешать меня…

В порту меня ждала куча телеграмм. Поздравляли все друзья: Власов, Кузьменко, Амирджанов, Левон, Бархударян и даже Костя из Москвы. Шурочка писала: «Миленького поздравляю, желаю большого счастья, целую» — и, видимо, считая последние слова нескромными, добавила: «как сестра». От одного Акимова не было ни слова.

Я написал всем ответы. Комиссара и командира поздравил с высокой наградой, просил сообщить об Акимове, остальных поблагодарил и с пачкой ответных телеграмм в руке пошёл к Яблочко.

— Иван Мефодьевич, одолжите денег или разрешите отправить эти телеграммы за счёт порта, — попросил я и положил их перед ним.

Он пробежал глазами написанное мною и протянул мне сто тысяч рублей.

— Почему у тебя нет денег, разве ты не получил? — спросил он.

— Откуда?

— Вот скряга, без скандала никогда ни копейки не даст!

Иван Мефодьевич долго крутил ручку телефонного аппарата, пока дозвонился.

— Сидор Яковлевич, дорогой! Есть у тебя хоть капелька совести? — кричал он в трубку. — «Что, что»! Будто сам не знаешь! У парня большая радость, его орденом наградили, а ты ему денег не даёшь… Ай-ай-ай, не понимаешь, о ком речь? Так я тебе напомню: об Иване Силине, моём помощнике… Сам мог догадаться… Ладно, я пришлю его, только смотри не обижай… Ну, будь здоров. — Он повернулся ко мне и сказал: — Отправь свои телеграммы и зайди к Сидору Яковлевичу, он обещал выдать тебе всё, что полагается.

— За что?

— За бриллианты, — забыл?

— Устал очень, Иван Мефодьевич, разрешите взять дежурного извозчика, — попросил я. Идти в третий раз в Чека пешком после бессонной ночи было невмоготу.

— Валяй!

По дороге заехал на почту, отправил телеграммы и получил ворох сдачи: целых сорок семь тысяч рублей мелкими деньгами.

Главный бухгалтер, дымя папиросой, долго щёлкал косточками счётов.

— Нет, столько не дам! — сказал он наконец. — Этак можно совратить самых стойких работников!.. Получай два миллиона и уходи. Полагается больше, гораздо больше, но ты их не получишь. Между прочим, речь идёт только о контрабанде, о бриллиантах ничего не сказано…

Сидор Яковлевич извлёк из железного ящика гору дензнаков, дважды пересчитал их и разложил передо мной пачками. Я не знал, куда их деть. Видя моё затруднительное положение, он одолжил мне мешочек.

— Бери, — сказал он. — Потом принесёшь.

На обратном пути ещё раз зашёл на почту — послал Шурочке вторую телеграмму: «Приезжай гости, очень хочу видеть. Закажу номер гостинице».

Со вчерашнего вечера мы с Яблочко ничего не ели. От голода у меня сосало под ложечкой, но идти в столовую было некогда. Сбегал на соседний базар, купил помидоров, овечьего сыра, свежих кукурузных лепёшек, вскипятил чайник, и мы с Иваном Мефодьевичем поели на славу.

— Когда желудок полный, то и голова вроде лучше работает, — сказал Яблочко, закуривая. — Самое время обмозговать положение. Тот синьор наверняка осведомлён о сегодняшних событиях. Интересно, как он поступит теперь? Должен бы отступиться… С другой стороны, картины уплыли, барыша нет, — вернуться же домой с пустыми руками для него хуже смерти. Стало быть, рискнёт переправить человека за деньги. Как думаешь, Ваня, рискнёт или нет?

— Зачем гадать, Иван Мефодьевич? Давайте примем меры предосторожности…

— Это само собой! Но интересно ведь разгадать планы противника. Сам знаешь, в нашей работе часто бывает так, что не за что ухватиться — никаких тебе материалов, никаких зацепок, — а довести дело до конца надо. Вот и приходится залезать в шкуру противника и думать за него.

— По-моему, рискнёт. Подумает, что мы охотились только за картинами, а об остальном ничего не знаем.

— Правильно! — Яблочко встал. — А теперь за дело. Темнеет уже. Пусть Гугуша возьмёт фонарь и заменит дежурного у проходной. Скажи ему, чтобы был осторожен, — иначе недолго и дров наломать…

Гугуша, как всегда, был в хорошем настроении, в чёрных глазах лукавая улыбка. Выслушав мой приказ, он откозырял по-военному:

— Есть быть очень осторожным и дров не ломать! — Немного подумав, добавил — Зачем дрова ломать? Жарко, печку топить не надо!..

После его ухода я сел у открытого окна и ещё раз перелистал дела пассажиров, уезжающих утром на итальянском пароходе.

Нас смущал один из них, по фамилии Григорян, белолицый человек, с маленькими усиками, лет тридцати пяти. В анкете на вопрос о профессии ответил коротко: «Пекарь». Однако его холёный вид и складная русская речь не укладывались в этот ответ. Он меньше всего походил на рабочего человека. Никаких дополнительных материалов о нём у нас не было.

Вдруг за окном послышался крик и вслед за ним выстрел.

Я сунул бумаги в сейф, выскочил в открытое окно и побежал к пристани. Кажется, успел вовремя. У проходной, вцепившись друг в друга, катались по мокрому асфальту двое: Гугуша и человек в одежде итальянского матроса.

— Отставить! — крикнул я, и это подействовало. Матрос и Гугуша одновременно вскочили на ноги.

— Сволочь! Я его вежливо спрашиваю, откуда у него такой пропуск? А он бьёт меня по лицу! — задыхаясь, объяснял Гугуша. — Понимаешь, кацо, пьяного изображал — свистит и нарочно качается! Удара не ждал, на землю упал, но успел за ноги удержать. Он тоже упал, тогда я выстрел дал!

Подошёл Яблочко. Я коротко доложил ему о происшедшем.

— Ведите к нам, разберёмся! — приказал он.

В ответ на предложение последовать за мной (я отлично знал, что никакой он не итальянец, но говорил с ним всё-таки по-французски) матрос, продолжая играть роль пьяного, пролепетал какие-то невнятные слова — смесь итальянского с французским — и показал рукой на выход.

— Не кривляйтесь! — оборвал я его, и он молча пошёл за мной.

Придя к себе, я приказал дежурному по комендатуре сменить Гугушу. Потом занялся задержанным. Спросил, есть ли у него оружие. Он отрицательно покачал головой. Я проверил и извлёк из заднего кармана его брюк маленький никелированный браунинг.

— На каком языке предпочитаете разговаривать — на русском или на французском? — спросил я его.

— Я русского языка не знаю! — Он говорил на хорошем французском языке.

— Скажите, зачем вам понадобилось рядиться в матросскую одежду?

— Я и есть матрос… Кочегар, понимаете?

— Как не понимать! У вас на лице написано, что вы всю жизнь топили котлы, а в часы отдыха изучали французский язык!.. Будете продолжать играть комедию или ответите по существу?

Он пропустил мои слова мимо ушей и, сладко зевнув, сказал:

— Спать хочется!.. Сегодня мы с друзьями изрядно выпили, и голова соображает плохо. Пойду к себе, высплюсь, а утром — к вашим услугам! Отвечу на все вопросы…

— Нет уж, спать вам придётся у нас.

Матрос пожал плечами.

Иван Мефодьевич сидел на диване, покуривал и внимательно слушал наш разговор, хотя ни слова не понимал.

— Ничего, заговорите… — Не успел я закончить фразу, как дверь распахнулась и в кабинет влетел второй помощник капитана, синьор Эрнесто.

— На каком основании вы задерживаете итальянских матросов? — закричал он.

— Прежде всего не кричите! И, если можно, говорите со мной по-французски, — предложил я. — И потом, мы итальянского матроса не задерживали.

— А этот?

— Он не итальянский матрос.

— Это мне лучше знать! Отпустите его.

Я перевёл слова помощника капитана Ивану Мефодьевичу.

— Передай этому господину, что он находится не где-нибудь в колонии, а в Советской России! Мы никому не позволим так разговаривать с нами. Пусть господин помощник капитана командует у себя на пароходе и не вмешивается в наши дела!

Выслушав ответ коменданта порта, синьор Эрнесто так и вскипел от злости. Он грозил пожаловаться итальянскому консулу. Если мы, говорил он, сейчас же не отпустим матроса, то завтра он не возьмёт ни одного пассажира. Он подымет скандал во всём мире, все итальянские пароходы перестанут заходить в русские порты.

— Прежде чем упорствовать, подумайте о последствиях! — пригрозил итальянец.

Я не стал переводить его слова Ивану Мефодьевичу, а ответил сам:

— Вы говорите очень горячо, синьор капитан, но при этом упускаете из виду одно пустяковое обстоятельство. Человек, которого вы хотите выдать за кочегара вашего парохода, не итальянец и никогда не был ни матросом, ни кочегаром. Он — русский. Нужно полагать, что подлинный кочегар находится сейчас у себя в кубрике и пьёт вино на те деньги, что получил от вас. Если вы будете настаивать, мы легко докажем всё это в присутствии господина итальянского консула. И, кстати, попросим господина консула выяснить, по какой причине была сделана попытка незаконно увезти этого гражданина.

— Вы заблуждаетесь! — сказал синьор Эрнесто. И хотя на этот раз голос его звучал не так уверенно, сдаваться он не хотел. — Я это дело так не оставлю! — выкрикнул он напоследок и выбежал из кабинета.

— Ты объяснил ему? — спросил Яблочко, улыбаясь.

Я нагнулся и тихо рассказал план, который только что пришёл мне в голову.

Иван Мефодьевич кивнул в знак согласия, вышел и скоро вернулся.

Мы, все трое, сидели молча. Иван Мефодьевич продолжал курить, задержанный делал вид, что дремлет, а я подготавливал протокол допроса.

Минут через десять вошёл Вася и положил на стол гражданскую одежду: брюки, пиджак.

— Переодевайтесь, — сказал я по-русски.

Мнимый матрос на миг растерялся.

— Переодеваться? — по-русски спросил он.

Мы с Иваном Мефодьевичем расхохотались.

— Оказывается, по-русски вы разговариваете так же свободно, как по-французски! Не стесняйтесь, надевайте гражданскую одежду.

Руки его дрожали. Куда только девалась его бравая осанка! Сейчас, с открытой грудью, в поношенном пиджаке, он имел довольно жалкий вид.

Я не сомневался, что документы, если только они у него были, зашиты под подкладкой, — к этому нехитрому приёму прибегали в то время многие. Я распорол подкладку матросской куртки и — о радость! — извлёк оттуда два лоскута, исписанные химическим карандашом. Первый документ был рекомендательным письмом, по-видимому, адресованным кому-то из руководителей эмигрантского центра за границей, — ещё одно свидетельство того, что у нас продолжает действовать хорошо организованное контрреволюционное подполье.

Документ гласил:

«Ваше высокопревосходительство.

Податель сего, господин Потаржинский Евгений Борисович, направляется к вам для информации и связи, как об этом вы изволили просить.

Многолетние и неоспоримые заслуги господина Потаржинского перед отечеством дают нам основание рекомендовать его вашему высокопревосходительству как заслуживающего полного доверия сотрудника.

Остаюсь преданный вам С. X.

P. S. Евгения Борисовича знают Н. С. и К. В. 26 июля 1921 года».

Второе письмо было адресовано некоему господину Альфреду во Флоренции с просьбой выдать двадцать фунтов стерлингов синьору Эрнесто Сенини и тридцать фунтов Потаржинскому Е. Б. В конце вместо подписи стояли какие-то условные знаки.

— Да!.. Дело поставлено широко! — воскликнул Яблочко, прочитав оба письма. — Теперь, когда ваши карты биты, — обратился он к Потаржинскому, — надеюсь, вы не будете отпираться? Скажите, кто дал вам письмо и через кого вы связались с синьором Эрнесто здесь?

— Я вам ничего не скажу, — нервно зашипел он. — Хоть расстреляйте, всё равно не скажу!

— Что вы, как это можно — расстреливать человека, имеющего такие большие заслуги перед отечеством! — съехидничал Иван Мефодьевич. — Будьте благоразумны, выкладывайте всё!..

Молчал он с удивительным упрямством. Мы с Иваном Мефодьевичем бились целых два часа, но не сумели вытянуть из него ничего путного. Пришлось отправить его в камеру.

— Поезжай-ка, Ваня, в Чека, сдай эти документы и через шифровальный отдел передай в центр подробную информацию, — приказал Яблочко и добавил: — Мешкать нельзя, тут, брат, дело нешуточное!..

Наутро получили директиву: немедленно доставить арестованного Потаржинского в Москву…

Посадка на итальянский пароход заканчивалась. Подняли трапы, пароход дал третий гудок. Наши сотрудники пропустили на пристань толпу провожающих, разносчиков и праздношатающуюся публику.

Я без особой цели прохаживался по пристани. Около парохода шла бойкая торговля. Мальчишки-разносчики предлагали пассажирам фрукты, папиросы. Подсчитав брошенные им деньги, они привязывали к верёвкам маленькие плетёные корзиночки с покупками, а пассажиры преспокойно поднимали их на пароход. И снова, как в первый день, я подумал о том, что при таких порядках все наши усилия и старания не пропускать контрабанду сводились на нет. Через несколько минут эти мои предположения подтвердились. Я увидел, как «пекарь» Григорян, о котором я уже упоминал, бросил на асфальт причала деньги и громко попросил у мальчика с лотком пачку папирос «Сальве». Корзиночка с папиросами только было поднялась в воздух, как я схватил её, взял коробку и сунул в карман.

— Дай этому господину другую пачку! — сказал я растерявшемуся мальчику. Он бросился бежать и мгновенно исчез в толпе.

— Что вы делаете? — неистово завопил Григорян. — Отдайте мои папиросы!

Я поднял голову, наши взгляды встретились.

— Что, господин Григорян, номер не прошёл? — спросил я.

— Какой номер?.. Вы не имеете права! Отдайте мои папиросы! — бледный как полотно, он протягивал ко мне руки…

Я вскрыл пачку, высыпал папиросы на ладонь. Некоторые мундштуки были заполнены чем-то завёрнутым в папиросную бумагу.

В папиросных мундштуках оказалось двенадцать бриллиантов, — правда, большинство были мелкие, но всё же, по определению нашего главного бухгалтера, и эти камешки стоили большие деньги.

Много лет спустя мне пригодилась хитрость Григоряна при совершенно других обстоятельствах, о чём расскажу в своё время…

Все средства хороши…

На стене у парадных дверей каменного дома висела табличка: «Учительница музыки». Из открытого окна второго этажа порой доносились звуки рояля.

Каждое утро, по дороге в порт, я замедлял шаги возле этого дома, вслушивался то в бравурные, громкие, то в тихие и грустные звуки музыки. Как мне хотелось заняться музыкой, брать уроки! Но было как-то неловко. Там, наверно, учились дети или девушки, и вдруг появится этакий верзила в кожанке, с наганом на боку!.. Да и с временем было туговато. И всё же в один прекрасный день я решился; с бьющимся сердцем поднялся на второй этаж, позвонил.

Дверь открыла худощавая, скромно одетая пожилая женщина с пышными седыми волосами.

— Что вам угодно? — спросила она с лёгким грузинским акцентом.

— Я хотел видеть учительницу музыки…

— Это я. Заходите, пожалуйста, — пригласила она. Большая, скромно обставленная комната. Красивая девушка лет восемнадцати играла на рояле, а ещё четыре девушки сидели вокруг стола и, склонив головы, что-то старательно записывали в тетради.

— Чем могу служить? — Учительница с приветливым любопытством смотрела на меня.

— Мне… мне хотелось бы брать уроки! — Под взглядом девушек, переставших писать и смотревших на меня, я смешался, покраснел.

— Раньше вы занимались музыкой?

— Немного…

— И ноты знаете?

— Знаю!

— Может быть, вы сыграете нам что-нибудь? Ниночка, уступите место молодому человеку, — обратилась она к красивой девушке.

Я сел за рояль. Сердце бешено колотилось. Решил сыграть Шопена.

Взял первый аккорд и испугался: не пальцы, а деревяшки! Потом, как всегда, музыка увлекла меня, — стало легче, скованность прошла.

— Неплохо, совсем неплохо! — сказала учительница. Её чёрные глаза светились добротой, когда она смотрела на меня. — Я с удовольствием займусь вами!

Мы условились, что я буду ходить к ней два раза в неделю утром, перед работой. О плате не было сказано ни слова.

Под любопытными взглядами пяти девушек я неловко откланялся и не помню как выбрался из комнаты.

Давно не чувствовал я себя таким счастливым! «Буду заниматься музыкой, буду», — повторил я, чуть не танцуя. Эх, бросить бы всё, учиться по-настоящему! Да куда там!.. Пока об этом можно было только мечтать…

Пришёл к себе, и меня сразу вызвал Яблочко.

— Позвонил начхоз, велел зайти, — сказал он и почему-то улыбнулся.

— Чего вы улыбаетесь, Иван Мефодьевич? И зачем я понадобился начхозу?

— Значит, нужен, раз приглашает! — Яблочко поднялся, подошёл и положил тяжёлую жилистую руку мне на плечо. — Эх, Ванюша, Ванюша! Молод ты, брат, ещё, многого не понимаешь!.. У людей типа нашего начхоза собачий нюх — они всё чуют! Видать, на этот раз ветер подул в твою сторону, вот он и хочет угодить тебе. Сходи узнай, ничего не потеряешь!..

После затяжного дождя впервые за много дней выглянуло солнце, и всё вокруг: дома, улицы, деревья — всё казалось светлым, каким-то золотистым. В такой день грешно было сидеть в кабинете. Я пошёл по берегу.

У причалов покачивались баркасы, рыбачьи шаланды, моторные и парусные лодки. В зеленоватой воде плавало множество медуз. Дельфины, радуясь солнечному дню, затеяли свою обычную игру — высоко взлетали над водой, ныряли в вихре брызг, гонялись друг за другом. Я долго стоял у самого прибоя, «пёк блины» — швырял в море отполированные камни. Словом, вёл себя, как беззаботный мальчишка, для которого не было на свете ни контрреволюционеров, ни контрабандистов!

Потом пошёл к начхозу.

На этот раз он встретил меня весьма радушно.

— Что ж не заглянешь ко мне, Иван Егорыч? — начал он, усадив меня в кресло.

— Вроде надобности не было! — Я никак не мог понять его любезности.

— Разве обязательно по надобности? Можно и так, запросто. К тому же я перед тобой в долгу. Ты морскую форму просил? Просил!..

— Положим, просил не я, а товарищ Яблочко…

— Это всё равно! Неудобно такому работнику, как ты, имеющему дело с иностранными моряками, ходить в гимнастёрке да в сапогах. Ну, брат, я достал тебе такую форму — закачаешься! Довоенную, офицерскую! Добыл на складах морского ведомства. Пойдём, покажу. — Начхоз повёл меня в тёмный закоулок, битком набитый всяким барахлом.

Он достал брюки из тонкого чёрного сукна, такой же пиджак с позолоченными пуговицами, белую сорочку, галстук и чёрные шевровые ботинки. Роскошнее всего была капитанская фуражка с лакированным блестящим козырьком и морским гербом с маленькой красной звёздочкой посредине.

— Примеряй! Не бойся, всё по размеру! — сказал щедрый начхоз, стирая рукавом гимнастёрки пыль с козырька фуражки.

Я быстро нарядился в морскую форму и при тусклом свете лампочки посмотрел на себя в зеркало.

— Ну как? — Начхоз самодовольно ухмыльнулся.

— Спасибо, очень хорошо!

— То-то! Евлампий Фёдорович знает своё дело!.. Вот тебе ещё одну сорочку — для смены. Носи на здоровье! — Он быстро уложил снятую мною одежду в коробку. — Форму не снимай, так и иди!..

Было как-то неловко, но и до чего же здорово!.. Кто в молодости не мечтал пощеголять в морской форме!

Сотрудники комендатуры встретили меня восторженно. Все щупали мою новую одежду, примеряли капитанскую фуражку и в один голос утверждали, что новая форма очень мне к лицу. Особенно радовался Гугуша.

— Ва, кацо! Теперь ты действительно похож на настоящего капитана! — сказал он, пожимая мне руку. — Тебе бы командовать большим кораблём!

— Брось! Я и на пароходе-то никогда не плавал!..

Иван Мефодьевич тоже был доволен. Когда мы остались с ним одни, он похвалил начхоза:

— Евлампий хотя и сукин сын, но проныра, каких свет не видал! Дело своё знает. Смотри, как нарядил тебя!..

Жизнь моя постепенно входила в нормальную колею. Питались мы артельно — каждый день по очереди готовили обед. Это обходилось дешевле и, главное, было вкуснее и лучше, чем в столовой. Я поправился, вытянулся, повзрослел, отпустил длинные волосы. Бриться теперь мне приходилось через день. Заметил, что на улице на меня заглядываются девушки, и это тешило моё самолюбие. Да и в делах стал разбираться лучше. Меня считали опытным чекистом. Этой моей «славе» немало способствовал Яблочко: он на каждом шагу хвалил меня, ставил в пример другим.

Начал я читать политическую литературу, — этим я был обязан Нестерову: он оказался отличным руководителем политкружка. Главное, он сам глубоко верил в то, что говорил нам, своим слушателям. Занятия музыкой тоже наладились и доставляли мне много радости. Моя учительница, Нина Георгиевна Нинашвили, оказалась на редкость добрым и чутким человеком. Она предложила мне заходить к ней по вечерам, когда у меня выдавалось свободное время, — практиковаться на рояле. «Побольше практики», — повторяла она. Иногда мы вдвоём пили чай и подолгу беседовали. Она окончила Московскую консерваторию, встречалась со многими знаменитыми музыкантами, побывала в Италии.

Казалось, всё шло отлично. И вдруг случилась беда с нашим товарищем, и это тяжело подействовало на всех нас, работников комендатуры.

Однажды поздно вечером меня вызвал Яблочко и приказал сейчас же поехать к Гугуше, произвести у него обыск, а самого его арестовать.

— Что вы, Иван Мефодьевич! Что за шутки? — невольно вырвалось у меня.

— Какие, к чёрту, шутки, когда он, подлец, опозорил нас всех!

— Что же он сделал? — спросил я с замиранием сердца.

— Дней десять тому назад, по поручению старшего коменданта Чека, он произвёл обыск в доме одного бывшего грузинского князя. Нашёл кое-какие ценности, заактировал, но утаил одну безделушку — маленькую серебряную корзиночку с принадлежностями для вязания. На следующий день подарил эту проклятую корзиночку своей девушке. Она, дура, похвасталась подарком перед подружками. И — пошла писать губерния!.. Короче, это стало известно работникам секретно-оперативной части. Те поинтересовались — откуда у Гугуши такая вещь? Проверили, ну и добрались до истины. Говорят, когда председатель узнал об этом, он страшно рассердился, тут же приказал арестовать Гугушу и наказать его со всей строгостью. Вот тебе и весь сказ!..

Некоторое время мы оба молчали. Мне ли, пережившему нечто подобное, не понять всей серьёзности случившегося?..

— Иван Мефодьевич! Вы же сами сказали, что Гугуша, кроме той злосчастной безделушки, ничего не тронул. Зачем же производить у него обыск? — наконец спросил я.

— Мало ли что!.. — был короткий ответ.

Я не представлял себе, как это я появлюсь в доме, где бывал не раз на правах близкого друга, и произведу обыск. Как буду смотреть в глаза старухе матери Гугуши, — она принимала меня с таким радушием, не знала, куда посадить… Но спорить с Яблочко было бесполезно. Нужно было хоть немного смягчить его гнев.

— Всем известно, что Гугуша хороший парень, настоящий товарищ и преданный работник! Ну, ошибся человек, не казнить же его за это? Потом — мать, она старенькая, души не чает в единственном сыне… Явлюсь я туда с обыском, — старуха помрёт от горя…

— Что ты предлагаешь? — хмурясь, перебил меня Яблочко.

— Пошлём за Гугушей Васю, — пусть явится сюда. Поговорим с ним и, если нужно, здесь и арестуем.

— Ладно, пошли Васю! — Яблочко махнул рукой. — Но его, подлеца, придётся арестовать и доставить в Чека, ясно?

Возражать я не стал и, боясь, что он передумает, тут же приказал Васе отправиться за Гугушей.

Гугуша явился ко мне притихший, растерянный, — видимо, он догадывался, зачем его позвали.

— Сдавай оружие, — сказал я, не глядя на него.

Он молча расстегнул кобуру и положил револьвер на стол.

— Теперь садись и рассказывай всё без утайки!..

— Нехорошо получилось, ох как нехорошо!.. Тамару ты знаешь, — очень красивая, такая красивая, что слов не хватает передать… — Волнуясь, Гугуша коверкал русские слова больше, чем обычно. — Скоро год, как мы встретились, — за такой время ничего не подарил ей, даже маленькой иголочка!.. Хотел, понимаешь, очень хотел, но у меня ничего не было. Обычай есть: когда любишь девушку, нужно подарить. А тут в доме старого князя вязальный инструмент видел — маленький, хороший. Думаю, зачем такой инструмент старой карге — жене князя? Положил в карман и подарил Тамаре.

— Больше ничего не тронул?

Гугуша вскочил на ноги, глаза его блеснули.

— Зачем такой кислий вопрос задал? Что я — бандит?

— Ну ладно, слушай! Поступил ты скверно, об этом говорить нечего. Я должен арестовать тебя. В Чека у следователя расскажи всю правду. И что бы ни решила коллегия, принимай как мужчина. В жизни всякое бывает: меня самого чуть не расстреляли из-за пары сапог!..

— Ваня, прошу как друга, как брата, — скажи маме и Тамаре, что меня послали в командировку! — У него дрожали губы.

До боли в сердце мне было жаль Гугушу, и я обещал выполнить его просьбу.

В последующие дни мы были заняты разработкой плана важной операции. Но всё же я выбрал минутку забежать в Чека — отнёс Гугуше передачу: табак, буханку хлеба, брынзу, фунт сахара.

На мой вопрос, что его ожидает, старший комендант ответил неопределённо:

— Нашкодил парень… Дело-то ясное, но ведётся следствие. Должно быть, его будет судить коллегия…

Операция, о которой я упомянул, была сложная и опасная. К нашим берегам часто наведывался на моторной лодке «Юлдыз»[1] контрабандист капитан Исмаил. Команда моторки была подобрана из отъявленных головорезов, готовых на всё ради наживы и лёгкой жизни. Они дважды оказывали вооружённое сопротивление пограничникам и уходили в нейтральные воды. Капитан Исмаил ни разу не попадался, хотя все спекулянты города торговали его товаром. Он ухитрялся выгружать контрабанду в укромном месте, а в порту появлялся с разрешённым грузом. В течение двух-трёх недель команда «Юлдыза» кутила, дебоширила в духанах и, распродав товар, снималась с якоря, чтобы через некоторое время снова появиться.

Стало известно, что в ближайшие дни капитан Исмаил пожалует к нам. Знали мы и место выгрузки контрабанды. Яблочко получил приказ во что бы то ни стало поймать капитана Исмаила с поличным, и у нас в порту закипела подготовительная работа. Кроме детальной разработки плана операции, мы установили связь с пограничниками.

Приближалась осень, погода испортилась. Серые облака нависли над морем, дожди не переставая шли днём и ночью, видимость ограничивалась десятью — пятнадцатью метрами. Самое подходящее время для контрабандистов!

В течение четырёх ночей мы дежурили у пустынного скалистого берега. Отчаянно мёрзли, мокли, что называется, до нитки — и никакого толку! Проклятая моторная лодка не показывалась. Возвращались на рассвете, усталые, злые. Боялись, что и на этот раз Исмаилу удастся перехитрить нас. Спали урывками, — дела в порту шли своим чередом и тоже требовали внимания.

На пятую ночь погода стала совсем невыносимой. Завеса дождя заслонила всё — море, скалы. В двух шагах не видно ни зги. Мутные ручьи, сливаясь, образовывали на наших глазах целые реки, уносили в море доски, стволы деревьев, большие камни.

Сырость пронизывала тело. Мы прятались под скалами, сидели молча, дрожа от сырости и холода. Время тянулось медленно, — казалось, никогда не наступит рассвет.

В полночь послышался плеск вёсел. Показались смутные очертания судна. На моторке огней не зажигали.

Яблочко дал команду приготовиться. Каждый из нас бесшумно занял своё место.

На берегу, под скалой, отчётливо слышались гортанные голоса. Началась выгрузка контрабанды.

Пограничник, дежуривший с нами, побежал предупредить заставу, чтобы они задержали отход моторной лодки с моря. А мы ждали, пока команда выгрузит на берег весь товар.

— Кажется, пора! — сказал сидевший рядом со мной Яблочко и, поднявшись во весь рост, крикнул: — Капитан Исмаил, вы окружены! Сопротивление бесполезно. Сдавайтесь!

В ответ раздались выстрелы.

Яблочко спрятался за скалой и громко, чтобы слышали внизу, приказал:

— Пали, ребята, по контрабандистам без разбору! Пусть пеняют на себя…

Завязалась перестрелка. Одни контрабандисты пытались задержать нас огнём. Другие перетаскивали тюки обратно в моторку.

Большинство наших людей, во главе с Иваном Мефодьевичем, ползком спустились вниз, продолжая стрелять на ходу. Послышались крики раненых. Капитан Исмаил, убедившись, что товар не спасти, торопил своих подручных поскорее перебраться на лодку.

По приказу Яблочко я и двое сотрудников остались на скале — обезопасить тыл. Мы понимали: у Исмаила есть в городе сообщники и они должны приехать за товаром. Однако никто не показывался: должно быть, испугались выстрелов.

На море показались огоньки, это приближался наш сторожевой катер. Рассекая полосы дождя, заиграл яркий свет, то вспыхивая, то снова угасая. Хоть я и не знал азбуки морских сигналов, но догадался, что с катера предлагают контрабандистам сдаться.

Темнота мешала мне видеть, что происходило внизу. Блеснул огонь, раздались два пушечных выстрела. В ответ что-то просигналили с моторной лодки — и всё стихло.

На катере зажгли прожектор, и я увидел, как контрабандисты один за другим прыгают на берег. Капитан Исмаил настаивал через своего переводчика, чтобы им разрешили перетащить на лодку товар. Яблочко возражал.

— Знаем мы эти фокусы! — сказал он. — В порту вы подымете хай и будете доказывать, что на вас напали в открытом море!.. Нет, уважаемый капитан Исмаил, ничего не выйдет! Погуляли вдоволь, и хватит. Парадом командую я, а вы соблаговолите подчиняться!..

Более пятидесяти тюков и ящиков, беспорядочно разбросанных на мокром песке, оставили под охраной пограничников. Контрабандистов выстроили и повели в город. Всю дорогу Исмаил что-то бормотал, — наверное, проклинал свою судьбу, да и нас в придачу.

Наутро ящики и тюки привезли и сдали в таможню, моторную лодку привели в порт на буксире.

Председатель Чека объявил благодарность всем участникам операции.

Пришло письмо от Шурочки, она обещала скоро приехать.

Не знаю почему, но на этот раз её письмо как-то особенно взволновало меня.

Я был очень одинок. После смерти мамы у меня не осталось на всём белом свете ни одного близкого человека. Этим я и старался объяснить своё нетерпение поскорее увидеть Шурочку. Но, конечно, я обманывал самого себя. Не скучал же я так сильно по другим друзьям, даже по самым близким, как, скажем, Костя!..

В доме учительницы музыки я иногда встречал девушек. Одна из них, Мария, нравилась мне. Она была красива. Глядя на неё, я начинал понимать, почему восточные поэты часто сравнивали девушку с чинарой. Высокая, тоненькая, лёгкая, Мария и впрямь напоминала молодую стройную чинару. Волосы у неё были светлые, золотистые, а глаза, длинные ресницы и брови — чёрные. Лёгкий румянец на загорелых щеках придавал ей особое очарование.

Когда мы оставались одни, Мария охотно и непринуждённо разговаривала со мной, шутила, смеялась. Но стоило появиться кому-нибудь из её подруг, как она замыкалась, нехотя отвечала на мои вопросы.

Как-то я встретил её на улице, хотел заговорить с ней, но она холодно кивнула мне головой и ускорила шаги. Озадаченный этим, я спросил у Нины Георгиевны, почему Мария избегает меня при людях.

Старая учительница некоторое время молчала, как бы подыскивая ответ.

— Не знаю, поймёте ли вы правильно… Вы — русский, к тому же из совсем другой среды. Да, да, не удивляйтесь и не качайте головой! К сожалению, некоторые уродливые национальные традиции очень живучи. Родители Марии хорошие, образованные люди, но они в плену устарелых традиций и ни за что не согласятся, чтобы их дочь встречалась с русским парнем.

— А если молодые люди полюбят друг друга?

— Бывали и такие случаи. Правда, редко, но бывали… Обычно это кончалось печально. Родители проклинали свою дочь, отрекались от неё…

— Как всё это дико! — невольно вырвалось у меня. — Нечто подобное случилось с моей матерью, и она очень страдала… Я ещё могу понять, когда люди делятся по классовому признаку, но по национальности — это кажется мне диким! Неужели этому никогда не придёт конец?

— Придёт, конечно! Но для этого нужно немало времени… Мария очень нравится вам? — спросила она вдруг.

— Не знаю… Она добрая, хорошая девушка. Хотелось бы узнать её поближе…

— Понимаю… Скажу вам по секрету, что мне никогда не нравились люди, отступающие перед трудностями! — неожиданно добавила она.

Следствие по делу Гугуши закончилось. Коллегия Чека приговорила нашего товарища к трём годам тюремного заключения. Три года за безделушку стоимостью в три рубля!..

Дня два я ходил сам не свой — всё думал о судьбе Гугуши. И как объяснить старой матери причину исчезновения её сына?.. Что-то нужно было предпринять для спасения парня, но что? Пошёл за советом к Яблочко.

— Вообще-то немножко переборщили, — сказал он. — Впрочем, подошли так строго, чтобы другим неповадно было. Да ведь дело не в сроке, а в самом факте осуждения. Посидит он с полгода — и выпустят, пятно же останется на всю жизнь… Недаром в народе говорят: «Береги честь смолоду».

— Иван Мефодьевич, а если нам поручиться за Гугушу? — предложил я.

— Не знаю… Не знаю, — проворчал он и закурил.

— Мой бывший начальник, Модест Иванович, часто повторял, что мы работаем в органах не только для того, чтобы карать. И он был прав. Неужели такой коллектив, как наш, не сумеет воспитать одного парня, к тому же парня хорошего? Гугуша ведь не враг, не пропащий человек. Опять же — подумайте о его матери, что будет с нею?

— Слушай, Иван, ты чудной какой-то, ей-богу! Зачем агитируешь, зачем бьёшь на жалость? Кто я, по-твоему, председатель Чека, чтобы отменить решение коллегии, или председатель ВЦИК Калинин?

— Рассуждая так, можно от всего отмахнуться!.. Я же знаю, вы сами хотите помочь Гугуше. Пойдёмте к председателю, поговорим с ним, — авось поймёт. В конце концов Гугуша работал с нами, и мы в ответе за него!

— А если не захочет слушать? — Яблочко начал сдаваться.

— Захочет! У нас же есть язык, — объясним!

— Ладно уж, пошли…

Председателем Чека в то время работал у нас старый большевик Цинбадзе. Человек строгий, крутого нрава, он прошёл большую школу революционной борьбы и конспиративной работы, сидел в тюрьмах, не раз совершал побеги из ссылки. Рассказывали, что он подверг домашнему аресту собственную жену за то, что она приняла от какого-то земляка курицу в подарок.

Сразу, по-видимому, догадавшись, о чём пойдёт речь, он принял меня и Яблочко холодно.

— Слушаю, — коротко сказал он, даже не предложив сесть.

— Мы пришли просить вас за одного нашего сотрудника, — начал было Яблочко, но, поймав на себе суровый взгляд Цинбадзе, осёкся и замолчал.

— Лучше бы вы смотрели, чтобы ваши сотрудники не совершали преступлений! — Цинбадзе сердито переставил пресс-папье.

— Мы понимаем, что поступок Гугуши не имеет оправдания, — сказал я. — Но, учитывая его безукоризненную работу и молодость, решили просить вас, товарищ Цинбадзе, разрешить нам взять парня на поруки. Работники комендатуры порта сумеют воспитать Гугушу!.. А так он погибнет…

Председатель не перебивал меня и, кажется, внимательно слушал.

— Любопытно!.. Выходит, вы решили организовать у себя в порту школу по перевоспитанию молодых преступников! — сказал он с чуть заметной усмешкой.

— Нет, мы просто будем примером и советом удерживать его от необдуманных поступков. А он, в свою очередь, постоянно будет чувствовать ответственность перед поручившимися за него товарищами. Я не считаю Гугушу неисправимым преступником. Конечно, пример плохой, но…

— Что «но»? Договаривай!

— Скажу! Парень влюбился в девушку… И то, что он сделал, скорее неразумный душевный порыв, чем преступление! Не взял же он ничего более ценного, — взял грошовую безделушку…

— Смотри, пожалуйста, какими словами он оперирует: «любовь, душевный порыв»!.. Этак можно всё оправдать! — Цинбадзе некоторое время молчал, внимательно глядя на меня. — Впрочем, в твоих словах есть какая-то логика… Садитесь! Сейчас позовём сюда товарища Лордкипанидзе.

Он позвонил своему заместителю и попросил его зайти.

— Эти орлы пришли ходатайствовать за того парня, который стащил вязальные принадлежности в княжеском доме! — начал Цинбадзе, когда в кабинет к нему вошёл Лордкипанидзе. — Хотят взять его на поруки. Что ты скажешь на это?.. Во всём этом деле есть одна правильная мысль: парень будет чувствовать ответственность перед своими товарищами и, надо полагать, исправится.

— За одного битого двух небитых дают, — согласился Лордкипанидзе. — После этого урока Гугуша скорее руку себе отрубит, чем сделает новую глупость.

У меня отлегло от души — дело шло на лад!..

— А что, в самом деле, Алексей, если приговор считать условным и выдать парня на поруки работникам комендатуры? — спросил Цинбадзе. — Ну, а если не справятся с ним, вдвойне с них взыщем!

— Согласен! — сказал Лордкипанидзе.

— Большое вам спасибо! Мы уж постараемся! — Я не хотел скрывать радость. — Можно взять Гугушу с собой?

— Видал, какой прыткий? Нет, вы сперва соберите всех сотрудников, вынесите постановление, пришлите его нам, — тогда мы пересмотрим решение.

— Хорошо! Сегодня же пришлём вам постановление общего собрания! — Считая разговор законченным, мы поднялись, но Лордкипанидзе задержал нас.

— У меня тоже есть одно дело к вам, — сказал он и спросил: — Силин, ты когда-нибудь бывал в Красных казармах?

— Нет! Слыхать слыхал, но бывать не пришлось…

— В казармах человек четыреста армянских беженцев — женщины, дети, старики. Они, спасаясь от турецкой резни, ещё в тысяча девятьсот девятнадцатом году бежали из Карса, Ардагана и застряли здесь, а сейчас форменным образом голодают. Началась эпидемия тифа… Нужно этих несчастных во что бы то ни стало спасти. У нас пока нет никаких средств. Москва обещала помочь, но только месяца через полтора. Что, если эту задачу возложить на вас?

Мы с Иваном Мефодьевичем переглянулись и одновременно пожали плечами, не понимая, чем мы можем помочь голодающим беженцам.

— Не дошло? — спросил Цинбадзе.

— Нет…

— Сейчас объясню. Вы постоянно имеете дело с импортёрами, спекулянтами, валютчиками, знаете их всех наперечёт, так? Соберите всю эту компанию, потолкуйте. Вежливенько нажмите на них, — пусть раскошелятся малость и помогут голодным людям, хотя бы во имя спасения своих чёрных душ! Чего-чего, а грехов у них хоть отбавляй! Надеюсь, теперь поняли?

— Более или менее, — нерешительно ответил Яблочко. — Понять, конечно, поняли, но ведь скряги они, за копейку чёрту душу отдадут! Могут и отказаться…

— А вы сделайте так, чтобы не отказались! Речь идёт о спасении четырёхсот человек. Кому, как не нам, чекистам, позаботиться о них? — сказал Цинбадзе.

— Сделаем всё, что в наших силах! — Яблочко поднялся. Встал и я…

На улице, прежде чем заговорить, Яблочко долго молчал. Видно, задание пришлось ему не по душе…

— Что молчишь? — наконец закричал он на меня.

— Думаю, — ответил я.

— «Думаю, думаю»! — передразнил Яблочко. — Твоими думами голодных не накормишь… Чёрт те что получается! На четвёртом году революции идти кланяться всякой сволочи: так, мол, и так, выручайте, пожалуйста… Да мне легче десять суток на вахте простоять в штормовую погоду!..

— Едва ли после этого голодные почувствовали бы себя сытыми!

— Чем зубы скалить, лучше скажи, с чего начать?

— По-моему, прежде всего надо сагитировать хотя бы несколько денежных тузов, пользующихся влиянием на чёрном рынке, и действовать через них.

— Я тоже так считаю!.. Но знаешь, начальство за дорогую цену отдало нам Гугушу! Такую тяжесть взвалили…

— Гугуша тут ни при чём… Иван Мефодьевич, возьмём извозчика и поедем в Красные казармы. Посмотрим, что там творится…

— Поехали! — согласился Яблочко.

На окраине города высились мрачные стены казарм, выложенные из красного, потемневшего от времени кирпича. Отсюда, наверно, и название — Красные. Дорога к воротам превратилась в болото, и мы с трудом пробрались в обширный грязный двор, где в куче мусора копошились босые, исхудавшие детишки в лохмотьях.

Вошли в первые попавшиеся двери, и то, что предстало перед нашими глазами, было ужасно.

В огромном, сыром и грязном помещении, прямо на каменном полу, ютилось десятка два семей. По углам, укрытые тряпьём, стонали больные. На руках высохших, как мумии, желтолицых женщин плакали грудные дети. И этот негромкий, безнадёжный, жалобный плач немыслимо было слушать — он терзал сердце…

Обитатели казарм окружили нас.

— Неужели Советская власть допустит, чтобы люди сгнили здесь заживо? — спросила плоскогрудая женщина, возраст которой трудно было определить. Судя по глазам, она была молодой, но измождённое, всё в морщинах лицо и космы седеющих волос превращали её в старуху.

— Больных увезите, больных! — визгливо кричала из своего угла седая старуха, протягивая к нам руки.

— Спасите детей!.. Смотрите, на кого он похож! — мать с лихорадочно блестевшими от голода глазами показала нам своего ребёнка — в жалком тряпье копошился маленький скелетик, обтянутый бледной кожей.

— Хватит! — громко крикнул Яблочко. Он был очень бледен. — Честью клянусь, мы поможем вам! И больных заберём, и детей накормим! — Он повернулся и быстро вышел. Никогда ещё я не видел его таким взволнованным.

Молча обошёл он все казармы, — везде та же картина. И только когда мы уже подъезжали к порту, он негромко сказал мне:

— Одно дело слышать, и совсем другое — видеть своими глазами… Цинбадзе прав: для спасения этих несчастных все средства хороши! Я готов идти на поклон не только к паршивым спекулянтам, а к самому чёрту-дьяволу!..

В тот же вечер в отдельном кабинете ресторана «Италия», за двумя бутылками вина, мы вели дипломатические переговоры с тремя воротилами чёрного рынка: со старым нашим знакомым Графом, невероятно толстым импортёром Неврузом, национальность которого никто не мог определить, и известным валютчиком и игроком в рулетку Чернышёвым.

Иван Мефодьевич сделал несколько глотков вина, откашлялся и, не глядя на своих слушателей, произнёс довольно длинную речь о необходимости сострадания к ближним своим.

— Все мы смертны, — философствовал он, — и на тот свет ни черта с собой не унесёшь!.. Всё — слава, богатство, красота, молодость — исчезнет как дым. И только добрые дела человека в памяти потомства…

Граф слушал с чуть приметной насмешливой улыбкой, флегматичный Невруз катал хлебные шарики, а Чернышёв откровенно зевал от скуки.

— Мы с Силиным были сегодня в Красных казармах. И то, что увидели там, не поддаётся описанию! — продолжал Яблочко. — Дети превратились в живые скелеты, женщины высохли — одни кости да кожа. О стариках и старухах говорить нечего — мрут как мухи. Ко всем их бедам прибавился ещё тиф… Мы и подумали, неужели нельзя спасти этих несчастных? — Он стукнул по столу кулаком так, что звякнули стаканы, и тяжёлым взглядом обвёл собравшихся.

Некоторое время все молчали.

— Правильно, нужно, чтобы местные власти оказали им немедленную помощь! Иначе эпидемия тифа распространится на весь город, — сказал Чернышёв.

— Можно собрать пожертвования тоже! — вставил Невруз.

Мы с Яблочко переглянулись.

— Нет, такими полумерами не обойдёшься! — Иван Мефодьевич ещё раз внимательно посмотрел на сидящих за столом и решил раскрыть карты. — Вот что, господа хорошие! Вы пользуетесь большим влиянием среди торговцев, и мы обращаемся к вам с просьбой, — да, чёрт возьми, с просьбой! — подчеркнул он: — Используйте ваше влияние, сагитируйте денежных людей города, — пусть раскошелятся малость ради такого благого дела, с таким расчётом, чтобы хватило месяца на два! Потом уж мы сами позаботимся о беженцах…

Наступило тягостное молчание. Чтобы как-нибудь нарушить его, Граф подозвал официанта и заказал ещё вина, хотя на столе стояли недопитые бутылки.

— Мы с Иваном Мефодьевичем надеялись, — сказал я, — что вы возьмёте на себя инициативу в деле спасения голодающих. Было бы хорошо хоть примерно подсчитать, что потребуется для этого. Если разрешите, подумаем вместе: в день два раза горячая пища, хлеб, ну, скажем, по четыреста граммов на человека, кое-какая одежда, обувь… Окна в казармах нужно забить хотя бы фанерой, нужно поставить железные печи. И прежде всего нужно свести обитателей казарм в баню, хорошенько продезинфицировать одежду и помещение. Заботу об этом мы возьмём на себя: договоримся, чтобы бани дня два обслуживали только жителей казарм. Дезинфекционные камеры тоже пригоним и, конечно, предоставим несколько походных кухонь, не говоря уже о том, что разместим больных в больнице…

— Только и всего? — воскликнул Чернышёв.

— Что же ещё? — спросил я.

— Допустим на минуту, что необходимые средства будут собраны, — сказал Чернышёв. — Мне просто непонятно — кто, по-вашему, будет заготовлять продукты, готовить пищу и, наконец, выдавать её?

— Мне трудно давать советы, — ответил я, — но если вы спросите моё скромное мнение, то я, с вашего разрешения, кое-что скажу… Я на вашем месте собрал бы всех нужных людей и, разъяснив им задачу, избрал бы инициативную тройку — председателя, казначея и секретаря. Эта тройка и должна руководить всей практической работой. Может быть, придётся нанять завхоза, счетовода и поваров… Впрочем, в этих делах вы куда лучше разбираетесь, чем мы с Иваном Мефодьевичем. К слову сказать, можно привлечь на общественных началах и обитателей казарм.

— Знаете, что я вам скажу, друзья? — заговорил Граф. — Мне лично эта идея нравится! Если захотим, то с божьей помощью и деньги соберём, и голодных накормим!.. Пусть Советская власть не думает, что мы, дельцы, ни на что больше не способны, кроме как делать деньги!.. Иван Мефодьевич, товарищ Силин, я ставлю перед вами одно единственное условие: предоставьте нам полную свободу и не вмешивайтесь в наши дела!

— Согласны! — не сговариваясь, в один голос ответили мы.

— Порядок! — оживился Граф. — Завтра же соберём всю биржу, — пусть благородные деловые люди пошарят в кошельках, а их добрые жёны и прелестные дочки покопаются в гардеробах… У первых найдутся гроши, у вторых ненужное барахло — всё пригодится. Людей тоже найдём, не беспокойтесь. Граф трепаться не любит, сказано — сделано. А теперь ша — об этом больше ни слова! Давайте выпьем!..

У этого афериста оказались незаурядные организаторские способности. Я присутствовал на собрании дельцов и до сих пор не могу без улыбки вспоминать его горячую речь — удивительную смесь высокопарных фраз и блатных словечек.

«…Мы уже сделали выкладки, и сейчас наш достопочтенный друг Чернышёв, которого я рекомендую избрать казначеем, прочитает, сколько с кого следует. Извиняюсь, если кто вздумает мухлевать, то могут произойти огорчительные недоразумения, и тогда, как поётся в одной известной песне, ему не поможет ни бог, ни царь и не герой. Это говорю вам я — небезызвестный Яков Граф…»

На этом собрании он единогласно был избран председателем инициативной группы, а Чернышёв казначеем. Секретаря не избрали. По этому поводу Граф изрёк глубокомысленно: «Граждане, кто-кто, а вы знаете: когда в деле больше двух компаньонов, начинается шухер. Мы с Чернышёвым и так справимся!..» И все согласились с этим его доводом…

Работа закипела. В одной секции специально арендованного Чернышёвым склада росли груды поношенной одежды и обуви, в другой кладовщик аккуратно складывал мешки с мукой, крупой, сахаром, ящики со сгущённым молоком.

Ивану Мефодьевичу с превеликим трудом удалось разместить больных в городские больницы, а я, при содействии нашего всемогущего начхоза, достал у военного комиссара походные кухни и дезинфекционные камеры.

Пока жители казармы мылись в бане, специальная команда дезинфицировала помещение, забивала окна, устанавливала железные печки-буржуйки. После бани всем нуждающимся выдавали одежду, обувь.

По строгому графику, два раза в день, в восемь утра и в пять часов вечера, во двор казарм въезжали походные кухни с дымящейся похлёбкой и тележки с хлебом. Детям сверх того выдавали ещё по кружке сладкого кофе.

Женщины, обитательницы казарм, принимали, живейшее участие во всём — помогали поварам раздавать еду, резали хлеб, мыли посуду.

Граф частенько приезжал в казармы и вёл себя как полновластный хозяин — вникал во все мелочи, давал распоряжения, а иногда и покрикивал. По всему видно было, что ему нравилась роль «попечителя».

Как-то мы встретились с ним во дворе, при раздаче еды.

— Ну что скажете, уважаемый товарищ Силин, на Графа можно положиться? — самодовольно спросил он.

— Без сомнения! — ответил я и, чтобы сделать ему приятное, добавил: — Вы с вашими способностями не с такими бы ещё делами справились…

— А что вы себе думаете? Иди я в революции за большевиками, большим комиссаром стал бы!.. Мой кореш, Гриша Бык, — он теперь начальник одесской милиции, — говорил: «Яша, не будь дураком. Подумай сам, кто мы? Так себе, ирония судьбы, пыль на сапоге последнего урядника. Теперь захоти — и можешь стать всем…» Не слова, а чистое золото! Не послушался… Характер такой — люблю шикарную жизнь, баб люблю. Мой принцип: решил заводить кралю, заводи такую, чтобы все завидовали! Обедать — так в лучшем ресторане. Не можешь — сиди у себя в конуре, грызи корку сухого хлеба…

Однажды Яблочко втолкнул ко мне в кабинет двух верзил — грузчиков. Они были в традиционных парусиновых шароварах, в широченных блузах из мешковины, доходящих до колен.

— Полюбуйся на них! Рабочими называются, а сами бандиты чистейшей пробы, — сказал Яблочко. Он был очень расстроен.

— Полегче, начальник, говори, да не заговаривайся! — огрызнулся один из грузчиков с опухшим лицом завзятого пьяницы. — Ты не имеешь никакого права оскорблять красного кавалериста! Я два года с Будённым беляков бил. Перекоп брал, понял?

— А теперь решил воровством заниматься? Нечего сказать, подходящее занятие для будённовца! — Яблочко подошёл к нему, поднял блузу и показал мне длинный мешочек, набитый сахарным песком.

— Ну взял, не отрицаю… Тебе что, буржуйского добра жалко?

— Вот направлю в особую тройку — будешь знать, чего жалко, чего не жалко!.. Совсем распустились — из каждого мешка крадёте килограмм, а то и два. Пьянствуете, хулиганите, Советскую власть позорите!

— Испугал!.. Плевали мы на ваши тройки! — и, сказав так, второй грузчик плюнул на пол.

— Ну, погоди!.. Попляшешь ты у меня! — Яблочко вызвал дежурного и приказал арестовать грузчиков.

Когда их увели, Яблочко рассказал мне:

— Иду и вижу: за забором, недалеко от проходной, собралась толпа скупщиков. Сразу смекнул, в чём дело: сегодня разгружают греческий пароход, — значит, братва опять примется за своё!.. Так и есть, — не прошло и десяти минут, как пятеро грузчиков вышли из порта и прямо к скупщикам — продавать сахарный песок. Я — за ними. Трое убежали, этих удалось задержать. Нет, пока мы не очистим порт от ворюг, порядка не будет!

По городу давно уже ходили слухи о безобразиях, творимых портовыми грузчиками. Мы тоже знали о них немало. Нам было известно, что среди грузчиков попадались бывшие анархисты, махновцы и даже участники кронштадтского восстания. Прикрываясь почётным в нашей стране званием рабочего, они занимались воровством, пьянствовали, устраивали дебоши. Эти подонки проявляли много изобретательности: изготовляли из жести трубочки с острым концом, с помощью которых при переноске сыпучих грузов заполняли свои мешочки, спрятанные под блузами. «Нечаянно» разбивали ящики, уронив их на пол, — таскали банки со сгущённым молоком и консервы. Всё это ловко пряталось и тут же продавалось спекулянтам.

Совсем недавно грузчики устроили грандиозную драку с матросами турецкого парохода. В ней участвовало с обеих сторон более шестидесяти человек и победителями вышли грузчики. Трёх матросов, получивших тяжёлые увечья, пришлось отправить в больницу, ещё несколько человек отлёживалось в пароходном лазарете.

В тот же день турецкий консул посетил местный ревком и выразил резкий протест против бесчинства портовых рабочих, а капитан парохода потребовал от начальника порта возмещения убытков. В другой раз грузчики отказались разгружать иностранный пароход по той лишь причине, что весь груз был в тюках и украсть что-либо было невозможно. Иногда мы задерживали одного-другого вора или хулигана, судили их, но это ничего не меняло.

Пока мы обсуждали, как поступить с двумя задержанными грузчиками, случилось нечто совсем уж нетерпимое. Один за другим прогремели два выстрела. Мы кинулись к проходной будке. На земле лежал часовой, а человек пятьдесят грузчиков неторопливо удалялись, шагая по причалу.

Часового подняли, перевязали рану. Когда он пришёл в себя, выяснили следующее: толпа полупьяных грузчиков с криками и руганью направлялась к нам в комендатуру, с явной целью выручить своих дружков. Часовой дал два предупредительных выстрела. В тот же момент на него посыпался град камней. Он упал — это отрезвило хулиганов, и они отступили.

Терпеть больше было нельзя. Дикая выходка хулиганов приобретала политический оттенок. Она была на руку некоторым иностранцам, которые не замедлили бы сочинить всякие небылицы «о крупных волнениях в советском порту», «о кровавых столкновениях между бастующими рабочими и вооружённой охраной». Это часто делалось в то время, как делается и до сих пор. Нужны были срочные меры.

Мы отправились в Чека и рассказали о случившемся. Цинбадзе пришёл в ярость. Он стучал кулаком по столу и требовал немедленно положить конец безобразиям. Возмутился и Лордкипанидзе, сторонник мягких мер, считавший в своё время неудобным производить массовые аресты «хотя и разложившихся, но всё же рабочих»…

Решено было арестовать зачинщиков и главарей воровской шайки. Операция была закончена к утру, мы арестовали сорок три человека. Следствие выявило много новых фактов, о которых мы даже не подозревали. Некоторые из «грузчиков», завербованные иностранными разведками, передавали шпионские материалы через специальных лиц из команд иностранных пароходов.

Семеро главарей были приговорены к расстрелу за саботаж и подрыв экономической политики Советской власти. Приговор был опубликован во всех газетах.

Горком партии направил для работы в порту тридцать коммунистов и комсомольцев.

Зима вступила в свои права. Дни стояли серые, ненастные. По утрам над морем стлался густой туман. Дул холодный ветер. День и ночь не переставая лил дождь. И на душе было тоскливо, — как никогда, я ощущал своё одиночество. Хотелось тепла, уюта, душевного сочувствия, что хоть немного скрасило бы однообразные дни, заполненные тяжёлой работой… Иногда я уходил на пустынный берег моря, садился на скалы, следя за полётом чаек… «В чём счастье?» — думал я. То, что мы, как говорил мой отец, перевернули мир вверх дном, — разве это не величайшее счастье? Я прекрасно понимал это, но на душе всё равно было тоскливо…

Единственным моим утешением были книги и музыка. Читал я много, жадно, до одури, а в положенные дни ходил на уроки музыки. На скорую руку повторял гаммы, потом играл для себя всё, что вздумается. Добрейшая Нина Георгиевна, кутаясь в шаль, садилась в кресло и слушала…

Однажды, придя на урок, я застал Марию. Давно уж я не видел её. Увлёкшись игрой, она не заметила моего прихода. Я стоял за её спиной и смотрел, как длинные, тонкие пальцы девушки бегали по клавишам. Мария тонко чувствовала музыку. Она кончила играть, повернула голову и, увидев меня, смутилась.

— Играйте, не буду вам мешать! — сказал я и отошёл в сторону.

Мария молчала, опустив руки на колени. Тогда я спросил:

— Почему вы избегаете меня?

— Я не избегаю… Увидят меня с вами — пойдут ненужные разговоры…

— Не понимаю! Неужели в наше время человек может быть рабом устарелых взглядов?

— Может быть, вы и правы… Но что поделаешь, не все ведь понимают это… Мне, например, очень хотелось бы поехать в Москву, поступить в консерваторию, стать пианисткой…

— За чем же остановка?

— Во-первых, говорят, там очень голодно… Впрочем, главное не в этом. Мои родители ни за что не согласятся отпустить меня…

Пришла Нина Георгиевна, и разговор оборвался. Старая учительница сияла.

— Я прямо из театра! — Капельки дождя, как жемчужины, блестели в её седых волосах. — Сегодня у меня большая радость!

— Что ж случилось, Нина Георгиевна? — спросил я.

— Вызвали в театр и предложили работать концертмейстером. С завтрашнего дня приступаю…

— А как же мы? — спросила Мария.

— Самых способных не оставлю. Их наберётся человека четыре-пять, не больше. С остальными придётся распрощаться, — стара стала, сил на всё не хватит!

— Кто же они, эти счастливцы? — спросила Мария и даже слегка побледнела от волнения.

Старая учительница подумала, прежде чем ответить.

— Ну, скажем, ты, Иван, Сусанна Кантария и Тамара Гобиашвили, — сказала она и попросила: — Достань, пожалуйста, чашки, накрой на стол. Будем пить чай…

За чаем Нина Георгиевна предалась воспоминаниям. Она рассказала нам, как после её первого публичного концерта знакомые и даже родня отвернулась от неё, считая неприличным для девушки из хорошей семьи, да ещё грузинки, выступать на сцене. Кумушки сочиняли о ней всякие сплетни, а богатые купцы наперебой приглашали в ресторан.

— Тяжело было… Даже вспоминать не хочется! — вздохнула она. — Актрис считали чуть ли не за падших женщин, не пускали в «порядочные» дома.

После чая Нина Георгиевна под благовидным предлогом ушла на кухню и оставила нас одних.

Мы сидели на диване и, перескакивая с одного предмета на другой, говорили о музыке, о прочитанных за последнее время книгах.

Мария много читала, любила стихи, хорошо знала историю музыки. Со мною в этот вечер она держалась просто, непринуждённо. Но когда я пригласил её в театр, она сразу переменилась.

— Нет, нет, с вами я не могу пойти! — поспешно сказала она.

— Почему?

Она ничего не ответила, встала, прошлась по комнате. Потом села за рояль и тихонько начала подбирать незнакомую мне грустную мелодию.

В тот вечер я ушёл от Нины Георгиевны с тяжёлым сердцем…

Человек ищет счастье

Бушевал ураган. От сильных порывов ветра дрожали оконные рамы, крупные капли дождя стекали по запотевшим стёклам. В комнате было сыро, холодно и как-то особенно неуютно. Закутавшись в солдатское одеяло, я до поздней ночи читал Блока…

На улице — дождик и слякоть.

Не знаешь, о чём горевать,

И скучно, и хочется плакать,

И некуда силы девать…

Эти строки как нельзя лучше подходили к моему настроению.

Я отложил книгу и долго лежал, ни о чём не думая, прислушиваясь к завыванию ветра за окном, к шуму дождя. Потом, обжигая пальцы, открутил электрическую лампу, привязанную к спинке кровати. Лучше всего — спать!..

Проснулся от сильного стука в дверь. На пороге комнаты стоял Гугуша.

— Понимаешь, Ваня, срочное дело! Звонил ответственный дежурный Чека, приказал тебе немедленно явиться. Надо на границу ехать, — говорил он.

— На какую ещё границу? — недовольно спросил я.

— На турецкую! Другой у нас нет!

На улице, под дождём, прощаясь со мной, Гугуша как бы извинился:

— Проводить не могу, я дежурный! — и зашагал по направлению к порту.

Бедный Гугуша!.. После трёхнедельной отсидки его словно подменили. Он осунулся, стал вялый, неразговорчивый. Как-то зашёл ко мне и тихо сказал:

— Надо ехать в другое место… Людям стыдно в глаза смотреть. И Тамару не вижу… Помоги, Ваня!

Я с трудом уговорил его выкинуть из головы глупости и остаться здесь, хотя сам хорошо понимал его…

Улицы города превратились в полноводные реки, — приходилось скорее плыть, чем идти.

Ответственный дежурный ждал меня в комендатуре.

— Здорово, Силин, — сказал он. — Случилось «чепе»: из двенадцатого погранпоста сообщили, что поймали перебежчика. По-русски — ни слова. Лепечет: «Франсе, франсе», и никто ни черта не разберёт. Нужен переводчик, — сам понимаешь, хорошая птица в такую погоду не прилетит. Они выслали лошадей, поезжай, пожалуйста, разберись, в чём дело. А пока зайди посушись.

Не могу сказать, что мне очень хотелось тащиться в такую погоду куда-то к чёрту на кулички и допрашивать перебежчика. Но что поделаешь, дело есть дело. Я молча зашёл в дежурку и, сняв полные воды ботинки, стал сушить их у раскалённой печки.

Примерно через полчаса к воротам с грохотом подкатил старый тарантас, запряжённый двумя лошадьми. Я сел рядом с пограничником, и мы поехали. Дорога была ужасной, или, вернее, дороги вообще не было. Мы ныряли из одной ямы в другую. В тарантасе укачивало, словно в лодке. Невдалеке бушевало море, не переставая сверкала молния, дождь лил как из ведра.

— Видать, отчаянный парень, — кричал мой спутник, стараясь перекричать грохот близкого прибоя. — Нужно же в такой шторм пуститься вплавь!.. Совсем молодой ещё…

Усталые, измученные, промокшие, мы наконец доехали до погранпоста, расположенного в пустынной местности, недалеко от берега. Начальник поста, молодой, краснощёкий командир, коротко рассказал о происшествии:

— В ноль сорок минут красноармеец Малютин, стоявший в секрете у берега, начал давать световые сигналы: «Вижу в море лодку». Решили, что он что-то путает: в такую ночь на лодке — это же форменное самоубийство!.. Правда, погода для нарушителей в самый раз, но сухопутным путём, а тут — море! Побежали, смотрим, — действительно лодка. Из неё выпрыгнул молодой парень, втащил лодку на песок и зашагал не таясь прямо к свету. Тут мы его и задержали. Оружия при нём не оказалось. В лодке нашли полкаравая хлеба, кувшин с пресной водой. По-нашему — ни слова. Мы его накормили, сейчас сидит у меня, сушится. Поговорите с ним, — интересно, что заставило его пойти на такой риск?..

В маленькой комнатке с низким потолком, у печки, прямо на полу сидел молодой человек в трусах и рубашке. При нашем появлении он вскочил на ноги.

— Садитесь, — предложил я ему, показывая на табуретку. Услышав французскую речь, он радостно улыбнулся. При неярком свете лампы, висящей под потолком, я успел заметить, что у парня смуглое, волевое лицо, широкая грудь, хорошо развитая мускулатура.

— Спасибо, товарищ! — сказал он и, накинув на плечи потрёпанный, ещё не просохший пиджак, сел на табуретку.

Командир погранпоста ушёл, оставив нас одних.

— Мне поручено выяснить обстоятельства вашего незаконного перехода советской морской границы, — сказал я, устраиваясь за столиком командира. — Расскажите подробно: кто вы, чем занимались и с какой целью перешли к нам?

— Меня зовут Микаэл Каспарян, я рыбак!.. — Он превосходно говорил по-французски, без малейшего акцента.

Кто он, француз? Едва ли: явно выраженный восточный тип — жгучий брюнет со смуглой кожей. Глаза карие, большие, измученные. Нос с горбинкой. И как мог француз очутиться в глухой турецкой провинции Риза, откуда, без сомнения, он перебрался к нам? Турок? Не похож. Кто же он?..

— Кто вы по национальности?

— Армянин.

— Откуда вы знаете французский язык?

Он на минуту задумался и, словно принимая важное для себя решение, тряхнул головой.

— Чтобы понять всё связанное со мной, — негромко проговорил он, — в том числе причины, побудившие меня перейти к вам, вы должны знать историю моей жизни. Она довольно длинная и печальная, — добавил он с невесёлой улыбкой. — Если располагаете временем, я расскажу…

— Пожалуйста! — Я достал бумагу и приготовился писать.

— Если можно, пока не пишите!.. Мне труднее будет говорить, — попросил он меня. — Потом я охотно отвечу на все ваши вопросы!..

Меня озадачило его поведение. Приходилось допрашивать сотни людей, все они вели себя по-разному. Но такого ещё не было. Что это — тонкая игра или искренность человека, которому нечего бояться?

— Хорошо, — согласился я и отложил ручку.

Вот история, рассказанная им мне в бурную ночь, в помещении пограничного поста.

…Родился я недалеко от турецкого города Орду. Нашу местность называли Золотой бухтой. Она и впрямь будто золотая: на несколько километров тянется чистый жёлтый песок. Море мелкое — в пятидесяти шагах от берега только до пояса. Невысокие холмы, покрытые орешником, окружали бухту, защищая её от ветров. У нас редко бывали штормы. У подножия холмов, на берегу небольшой речки с холодной прозрачной водой, где водилась мелкая форель, расположился наш посёлок — всего семь домиков. У каждой семьи кроме лодки имелись ещё корова, огород.

Мой отец слыл смелым человеком и опытным рыбаком, с его мнением считались все, даже седоволосые старики. Семья наша была немногочисленной, всего семь человек: отец, мать, бабушка, два брата и две сестры. Я был первенцем, старшим, и поэтому пользовался некоторыми привилегиями. Жили мы тихо, мирно, нужды не знали. Свежую рыбу продавали в городе через скупщиков, а что оставалось — сушили или солили. Была ещё у нас маленькая коптильня, которой пользовались все. На вырученные деньги покупали муку, сахар, керосин, сети и паруса, изредка одежду, обувь. Рыба стоила дёшево, выручали за неё немного. Но и потребности были у нас небольшие. Трудились все, — женщины наши замечательно вязали и чинили сети, мужчины ловили рыбу, старики занимались огородами, а дети собирали орехи, ягоды.

Отец хотя и часто брал меня с собой в море, почему-то не хотел, чтобы я стал рыбаком. Может быть, потому, что мой дед и мой дядя — брат отца не вернулись с ловли, погибли. Он мечтал дать мне образование. Школы у нас, разумеется, не было, детей учил грамоте бывший матрос-самоучка.

В тысяча девятьсот восьмом году французы открыли в городе Орду школу с интернатом. Отец решил во что бы то ни стало отдать меня туда: «Пусть хоть он станет человеком». Бабушка плакала — боялась, что французы сделают меня католиком. Соседи тоже отговаривали отца, доказывая, что рыбаку образование ни к чему, да и плата была большая. Отец никого не послушался и повёл меня, восьмилетнего мальчишку, к французам. К счастью, директор согласился брать плату натурой — шестьдесят килограммов отборной рыбы в месяц…

Французы установили в своей школе строгий порядок: со второго класса ученикам запрещалось разговаривать на родном языке не только в классах, но и между собой. Нам это казалось обидным, но волей-неволей мы быстро овладевали чужим языком и уже в третьем классе знали его прилично.

В течение пяти лет осенью я уезжал в школу, а летом возвращался домой, помогал отцу рыбачить. Так продолжалось до четырнадцатого года.

Накануне войны французы спешно распустили учеников и уехали к себе на родину.

Хотя мы и жили в заброшенном уголке, вдали от больших событий, всё же и на нас война обрушилась всей своей тяжестью. Молодёжь забрали в армию, налоги так выросли, что платить их стало не под силу. За недоимки жандармы забирали у нас всё: уводили коров, отнимали запасы рыбы, даже домашнюю утварь. И всё-таки мы не голодали: у нас было море, а в нём — кефаль, скумбрия, камбала, хамса.

Из школы я привёз с собой учебники и всю зиму усердно занимался, надеясь, что война скоро кончится и я опять примусь за учение. Оно давалось мне легко, особенно языки. Кроме французского, мы изучали ещё турецкий и немецкий. Учителя постоянно ставили меня в пример, а директор, месье Лертон, не раз говорил, что добьётся для меня стипендии в Сорбонне. Разумеется, меня радовала такая заманчивая перспектива…

Прошёл почти год с начала войны. Но мы так и не знали толком, кто с кем воюет, кто кого побеждает. Газет в нашем посёлке никто никогда не читал, а новости, которые приносили рыбаки с базара, были очень противоречивы. Выходило, что турки потопили на подступах к Чанах-Кале весь английский флот, а на другом фронте доблестные аскеры султана заняли крепость Каре. Они давно покорили бы всю Россию, если бы не морозы. В то же время в наших краях неожиданно появились оборванные, голодные беженцы из Эрзерума…

Однажды — было это, кажется, в начале августа — к нам в посёлок прискакал на взмыленном коне друг отца, турок Турсун-ага. Он поговорил о чём-то с отцом и тотчас уехал обратно. Отец кликнул меня и младшего брата, Грачика, и велел нам созвать соседей.

— Скажите им, что дело важное-важное, — пусть бросают все дела и сейчас же идут сюда!

Когда наконец собралось человек тридцать, отец поднялся на наше крыльцо и начал говорить.

— Дорогие братья и сёстры, лучше бы высохли мои губы, чем передать вам эту страшную весть! — сказал он, и все притихли, не сводя с него встревоженных глаз. — По приказу стамбульского правительства Талята и Энвера, — продолжал он охрипшим от волнения голосом, — турки начали резню армян по всей стране! — Из толпы, собравшейся у крыльца, послышался стон. — Жандармы и башибузуки хватают мужчин, мальчиков, убивают их, а женщин и маленьких детей выгоняют с насиженных мест, — говорил отец. — Вчера в нашем городе Орду убили всех мужчин, выселили всех женщин — не оставили никого, ни одного армянина!.. Говорят, то же самое произошло в городах Самсуне и Карасуне. Завтра жандармы придут сюда… Нужно решить, как нам быть.

Прошло более шести лет с того злосчастного дня, но я до сих пор отчётливо помню всё: бледное, взволнованное лицо отца, его хриплый, дрожащий голос, плач женщин, растерянность стариков…

— Враки, не может этого быть, чтобы всех, — неуверенно, скорее для собственного утешения сказал седобородый рыбак, дядя Нишан. — Нас не тронут — мы политикой не занимаемся, живём тихо, нас не видно и не слышно!..

— Конечно, не тронут, — подхватил дед Левон. Он считался у нас начитанным человеком — у него хранилось десятка полтора старинных книг. — В Турции живёт более трёх миллионов армян. Они пашут землю, ловят рыбу, занимаются ремёслами, торговлей, платят налоги… Какое государство станет рубить сук, на котором сидит? Перережут армян — вся жизнь остановится!

Другие спрашивали отца:

— Скажи, Оганес, посоветуй, что делать?..

Отец предложил добраться на лодках до русских берегов — с наступлением темноты погрузиться и поплыть.

В ответ поднялся невообразимый шум. Одни кричали, что отец просто сошёл с ума. Другие — что лучше, привязать на шею камень и броситься в воду. Но обвинить этих людей, не раз смотревших в глаза смерти, в трусости или в малодушии было нельзя. Они хорошо понимали, что означает пересечь Чёрное море на лёгких парусниках, да ещё с женщинами и детьми. А сторожевые лодки? Что, если наскочишь на полицейских, охраняющих побережье?

Никто не согласился идти на такой риск. Только бывший матрос решил последовать за отцом…

Площадка перед нашим домом опустела. Люди расходились понурив головы…

Отец не мешкая приступил к выполнению задуманного. Велел женщинам собрать самое необходимое, запастись пресной водой, съестным на шесть-семь дней, а сам пошёл на берег — налаживать лодку. Я побежал следом за ним. Мы вдвоём тщательно осмотрели лодку, развели костёр, просмолили днище заново, подготовили паруса, натянули на случай дождя тент. Готовился к отплытию и бывший матрос…

Летом рассвет наступает рано. Не успели мы опомниться, как небо на востоке порозовело и туман, застилавший горизонт, начал таять. Нужно было спешить.

Погрузились, детей и женщин посадили на вещи. Бабушка громко зарыдала, мать украдкой вытирала слёзы. Дети, прижавшись друг к другу, сидели тихо-тихо, — тревога старших передалась и им. Ветра не было, паруса висели, как тряпки. Отец в последний раз посмотрел на посёлок, перекрестился, и мы с ним взялись за вёсла. За нашей лодкой следовал матрос.

Берег медленно удалялся. Вот и маяк, а там — открытое море и, может быть, спасение! Но что это? Вдали показалась лодка: полицейские шныряли у наших берегов.

— Назад! Скорее назад! — в отчаянии закричал отец и подал знак матросу.

Мы гребли изо всех сил, сердце готово было разорваться, пот заливал глаза. Но силы были неравны, — восьмивесельная сторожевая лодка догоняла нас. До берега оставалось ещё метров триста, когда позади нас отчётливо послышался плеск воды и грубый окрик.

— Раздевайся, доберись до берега вплавь! — приказал мне отец.

Я заплакал: какой человек может оставить на произвол судьбы родителей, братьев, сестёр и думать о своём спасении? Однако отец был непоколебим.

— Что я сказал? — крикнул он. — Скорее, дорога каждая минута! Одежду свяжи в узел и держи над головой. В посёлок не ходи, спрячься в орешнике. Потом сам сообразишь, как быть…

Торопливо поцеловав мать, бабушку, я схватил узелок и соскользнул с лодки в воду. Я, рыбак и сын рыбака, умел хорошо плавать и без труда добрался до берега. В кустах натянул на себя одежду и стал наблюдать. Отец грёб до последней минуты, хотя знал, что это бесполезно. Я видел, как полицейские подошли вплотную к нашей лодке, взяли её на буксир и повели к пограничному посту. Лодку матроса, успевшего завернуть в бухточку, преследовать почему-то не стали… Когда прошло оцепенение первых минут, я побежал было по направлению к посту, но, поднявшись на холм, опомнился. Чем я мог помочь своим?

Вернулся в заросли орешника, лёг на спину. На синем небе — ни облачка. Над морем кружились белые чайки. А у подножия холма, в ожидании неотвратимой беды, затаился посёлок. Никогда ещё я не чувствовал себя таким одиноким, беспомощным…

Дым очагов манил меня к себе, хотелось есть. Но, помня наказ отца, я боялся спуститься.

Усталость от всего пережитого взяла своё — я заснул и, видимо, спал долго. Проснулся от шума и криков, доносившихся из посёлка. Там орудовали жандармы. Всё было именно так, как предсказывал мой отец. Они вытаскивали людей из домов и на площади сортировали их: мужчин и мальчиков — направо, женщин и детей — налево. Дети плакали, кричали женщины. Их душераздирающие крики ещё долго звучали в моих ушах…

Жандармы повели мужчин к оврагу, за холмами, и вскоре там загремели выстрелы. От страха кровь стыла в моих жилах, путались мысли. Я снова повалился на песок, зажал ладонями уши… В каждом кусте мне мерещились жандармы, я боялся шевельнуться… Потом я видел, как, вернувшись, жандармы построили в ряд женщин с детьми, сели на своих коней, навьюченных награбленным, и погнали несчастных пленников по направлению к городу… И всё стихло, в посёлке не осталось ни души…

Прошёл день, ночь и ещё один день. Меня мучил голод, тошнило, кружилась голова. Я решился…

Под покровом темноты, осторожно, как затравленный зверь, прокрался я в посёлок. В нашем доме нашёл несколько чёрствых лепёшек, вяленую рыбу, горшок с топлёным маслом. Схватив всё это и жуя на ходу, побежал обратно в свой тайник…

А на следующее утро, чуть свет, я отважился заглянуть в страшный овраг, в котором были убиты мои односельчане. Нет, я не плакал, глядя на неподвижные тела людей, повинных только в том, что они родились армянами. Я думал о произволе и несправедливости, царящих на земле, и дал себе клятву бороться с ними до конца моей жизни. И ещё думал, что, может быть, в другом овраге вот так же лежит мой отец, братья мои… Нет, я не плакал в то утро…

Прошло ещё два-три дня. Я осмелел и, сообразив, что в любой день могут прийти турки и унести из посёлка всё, что ещё осталось, в течение двух ночей, заходя в каждый дом, перетащил к себе всё, что попадалось под руку: хлеб, муку, соль, овощи, вяленую рыбу, масло, даже одежду и постель. Не забыл и об огниве. Прихватил топор, лопату, нож, рыболовные крючки, даже несколько книг.

Скоро мои опасения оправдались. Турки на трёх больших баркасах приплыли на Золотой берег и очистили все дома. Ничего не оставили — ни тряпки.

Я нашёл на берегу небольшую пещеру, перетаскал в неё всё своё добро, замаскировал вход и жил, как герои прочитанных мною романов, очутившиеся на необитаемом острове после кораблекрушения, с той лишь разницей, что они ждали спасения от людей, я же больше всего боялся встречи с людьми. Выходил из своего тайника я только по ночам.

Попав в безвыходное положение, люди, даже осуждённые на смерть, продолжают на что-то надеяться. Такова уж человеческая натура!.. Надеялся и я, сам не зная на что…

Проходили похожие друг на друга дни, недели. Я оброс, одичал. Изредка читал книги, разговаривал сам с собой. Много думал… В моей голове никак не укладывалось — почему люди убивают себе подобных только из-за того, что те говорят на другом языке и поклоняются другому богу?..

Наступила осень, с моря подули холодные ветры, зачастили дожди. Зимовать в пещере было немыслимо, да и одиночество и тоска по родным угнетали меня. Временами я приходил в отчаяние и готов был на всё — даже умереть, лишь бы избавиться от тоски…

Наконец решился. Постирал бельё, переоделся, уложил в торбу десятка полтора вяленой рыбы — всё, что у меня осталось из еды, — и ранним октябрьским утром, когда над холмами расстилался туман, пошёл по направлению к городу Орду, где пять лет проучился во французской школе.

В городе прежде всего направился к нашей школе, но, ещё издали увидев возле неё аскеров, свернул в переулок. Никто не обращал на меня никакого внимания. Причину этого я понял позже, встретив на базаре множество таких же бездомных, оборванных подростков, как и я…

Наступали сумерки, нужно было подумать о ночлеге. Из опасения выдать себя я боялся не то что попросить приюта, даже заговорить с людьми. Моя пещера, устланная сухой травой, казалась мне сущим раем, и я даже подумывал — не вернуться ли в неё? Однако идти ночью по пустынным прибрежным тропинкам было опасно, — можно наскочить на пограничную охрану.

Не найдя ничего лучшего, пошёл на берег моря. Моё внимание привлекла привязанная к пристани, покачивающаяся на волнах красивая белая лодка. Как только стемнело, я забрался в лодку, свернулся калачиком на обитом красным плюшем сиденье и заснул…

Проснулся оттого, что кто-то тряс меня за плечо. Ярко светило солнце. Надо мной склонилось морщинистое лицо пожилого турка. Он в последний раз встряхнул меня и строго спросил:

— Эй, ты! Зачем забрался в чужую лодку?

— Спать было негде…

— Ай-ай-ай, как нехорошо, — качал он головой. — Спать в чужой лодке! Скажи, Осман, что нам делать с этим оборвышем? — спросил он своего спутника, молодого турка.

— Гони его в шею, и делу конец! — ответил тот.

— Нет, так не годится!.. Сегодня прогонишь, а завтра он опять заявится, — плюш попортит, а ты отвечай… Отведём его к господину.

Как ни упрашивал, как ни умолял я старика отпустить меня, ничего не помогло. Крепко держа меня за руку, он отвёл меня в большой, богатый дом, окружённый садом, и я предстал перед господином. Человек средних лет, худощавый, с бледным красивым лицом, лежал на кушетке, курил длинный чубук и читал книгу. Старый слуга доложил ему о моём дерзком поступке.

Вместо того чтобы рассердиться, закричать, как я ожидал, господин спросил, насмешливо щуря глаза:

— Хорошо было спать в лодке?

— Хорошо… Как в люльке, — море тихонько укачивает, — ответил я на литературном турецком языке, который хорошо знал.

— Забавно! Садись вот сюда, рассказывай, — оживился господин. — А ты можешь идти, — сказал он слуге.

— О чём рассказывать?

— О чём хочешь!.. Кто ты, откуда, где твои родители и почему ты избрал местом ночлега именно мою лодку? Словом, обо всём! — Должно быть, он скучал и был рад случаю немного позабавиться.

Словно по наитию, я без страха спросил:

— Если я расскажу вам всю правду, вы не отдадите меня жандармам?

— А у тебя имеются причины бояться их? — он слегка нахмурил брови.

— Особых причин нет… Но я армянин!

— Армянин?

— Да, господин.

— Интересно, очень интересно! — Он приподнялся, опершись на локоть, и отложил чубук. — Не бойся! Я один из тех турок, которые не одобряют всю эту печальную историю с армянами…

Ободрённый его словами, я рассказал без утайки всё, что случилось со мной. Когда я упомянул, что пять лет учился в здешней французской школе, он обрадовался.

— Вот удача, наконец-то нашёлся собеседник! — воскликнул он и перешёл на французский язык. — Милый мой, мы с женой долго жили в благословенном Париже, я учился в Сорбонне, а она занималась живописью — брала уроки у знаменитых французских художников… Париж, Париж! Сколько счастливых лет мы там провели! — На его бледном лице появилась задумчивая улыбка, глаза погрустнели. — Театры, опера, кабаре, бульвары… Проклятая война — вот почему мы снова очутились в этой дыре!.. Однако мы отвлеклись, рассказывай же, рассказывай!

Я тоже перешёл на французский язык, подробно описал свою пещеру в зарослях орешника, рассказал, как три месяца жил там в полном одиночестве.

— Да!.. Много испытаний выпало на твою долю! — Он взял с низенького столика серебряный колокольчик, позвонил.

Вошла полная пожилая негритянка в белом переднике.

— Попроси ханум!..

Шурша шёлковым платьем, появилась молодая, хрупкая женщина с необыкновенно большими глазами, похожая на принцессу из сказки. Такую красивую женщину я видел впервые…

— Ты спрашивал меня, мой друг? — Голос у неё был тихий, певучий.

— Взгляни на этого мальчика и послушай, как он говорит по-французски!

— По-французски? — Она удивлённо посмотрела на меня.

— Да, дорогая, я потом всё тебе объясню… Нам нужно позаботиться о его судьбе. Дело в том, что он армянин…

— Ты всегда был великодушен!.. Конечно, нужно позаботиться о несчастном мальчике. Я уверена, что никто не осмелится тронуть его пальцем, раз он находится под твоим покровительством.

— Ну, это как сказать!.. За время войны люди утратили чувство гуманности. — Он задумался, потом поднял голову и сказал мне: — Вот что, мой юный друг! До поры до времени не говори никому, и особенно нашей прислуге, что ты армянин. Ты — турок из восточных вилайетов, оккупированных русскими. Скажем, из Трапезунда. Ты очутился в этих краях, спасаясь от русских… Мединэ, ему нужно дать турецкое имя, — посоветуй, пожалуйста!

— Назовём его Нури! Красивое имя, не правда ли? А по-французски пусть он будет Жаком. Помнишь того разбитного гамэна в Париже, который приносил нам по утрам свежие булочки?.. Его звали Жаком!

— Отлично! — Хозяин снова позвонил и приказал негритянке: — Этот мальчик будет жить у нас, его зовут Нури. Запомни, он будет нашим воспитанником, а не слугой. Передай эконому, чтобы его постригли, вымыли, одели. Приготовь ему угловую комнату в нижнем этаже… Иди, мой друг, приведи себя в порядок и приходи ко второму завтраку!

Я молча последовал за негритянкой. Мне не верилось, что всё это происходит наяву, я даже ущипнул себя, чтобы убедиться, не сплю ли я? Но и в этой бочке с мёдом была своя ложка дёгтя… Отныне меня должны были называть турецким именем — Нури. Что-то во мне протестовало против этого… Вы скажете: не такое уж это большое горе!.. Согласен. Но когда носишь имя другой нации ради спасения своей жизни, поневоле начинаешь презирать себя. Поймите меня правильно, я никогда не был фанатиком, националистом, никогда не отличался религиозностью. Церковные обряды исполнялись у нас в посёлке редко, и то по необходимости — когда рождался ребёнок, когда была свадьба или кто-нибудь умирал. В этих случаях приглашали из города священника, он крестил, венчал, отпевал покойника и уезжал обратно. Наше национальное чувство заключалось в том, что мы говорили на родном языке, пели свои песни и твёрдо знали одно: раз мы родились армянами, армянами и умрём! Впрочем, оставим в стороне мои тогдашние переживания, — их может понять только тот, кому пришлось испытать хотя бы частицу того, что испытал я…

После долгого голодного существования жить в этом просторном белом доме, обставленном с восточной роскошью, в обществе воспитанных, образованных людей, гулять в большом парке с вечнозелёными кустами и редкими деревьями было поначалу приятно.

Казалось, всё шло хорошо. Я пользовался полной свободой, брал любые книги из библиотеки, ел за одним столом с хозяевами, домашняя прислуга относилась ко мне почтительно. И всё же я не чувствовал себя счастливым. Часто, лёжа в своей комнате на мягкой постели, под сеткой от москитов, я задумывался над своим положением: кто я в этом доме — нахлебник, просто забава для скучающих хозяев? Лучше было бы выполнять самую тяжёлую работу и знать своё место, чем играть унизительную роль живой игрушки… Но положение у меня было безвыходное, и я терпел. Много читал, часами бродил по парку, а в хорошую погоду брал лодку и уходил в открытое море. Там, далеко от людей, я давал волю своим чувствам и не столько ловил рыбу, сколько думал о своей горькой одинокой судьбе, вспоминал наш дом, родных, товарищей, детство. Ныло сердце, и, чтобы отогнать тоску, я тихонько напевал армянские песни. Ни сытая жизнь, ни хорошее отношение хозяев не приносили душевного успокоения. Белый дом со всей его роскошью превратился для меня в клетку. Сломать же эту клетку и вырваться на свободу я не решался. Так продолжалось до весны…

Однажды вечером Шевкет-бей — так звали молодого господина — позвал меня к себе в кабинет, усадил на тахту и сообщил страшную новость.

— Нури, властям всё известно о тебе, — сказал он. — Только что у меня был начальник городской полиции и потребовал твоей выдачи… Ценой большого бакшиша я добился у него отсрочки на два дня, чтобы иметь возможность решить, как быть дальше. Если тебе небезынтересно знать моё мнение, то скажу: по-моему, для тебя остаётся единственный выход — принять ислам. Ты знаешь, я человек свободомыслящий, и всё же я нахожу, что это даже к лучшему. Пойми, армяне как народ фактически исчезли с лица земли. Может быть, есть ещё кое-какие остатки, но и они в скором времени ассимилируются среди турок. Ты мальчик способный и при желании далеко пойдёшь. Захочешь учиться — учись! В нашем городе есть военное училище, в нём готовят морских офицеров. Достаточно моей записки, чтобы тебя зачислили туда, — подумай. Разумеется, насиловать тебя никто не будет. Не захочешь прислушаться к моим словам, — поступай как знаешь. Тогда… — Шевкет-бей отвёл глаза. — Тогда нам придётся расстаться…

— Благодарю вас за совет, я подумаю, — ответил я, чтобы выиграть время, а в душе поднялась буря… Отказаться от своей нации, предать отца — на это я не пошёл бы ни за какие блага на свете!..

— Как знаешь, — сухо проговорил Шевкет-бей и отпустил меня. Я вышел в сад. Я задыхался от возмущения. Как он мог предложить мне такое?.. Отказаться от своего народа, отречься от отца и матери! Прохаживаясь по апельсиновой роще, я обдумывал своё положение. Твёрдо знал одно: нужно уходить из этого дома, но куда?.. Куда глаза глядят, — решил я наконец и пошёл к себе в комнату взять кое-какие вещи.

Там меня и застала негритянка Фатьма. У этой чёрной женщины было доброе сердце, и она, пожалуй, единственная во всём доме относилась ко мне с искренним сочувствием.

— Зачем собираешь вещи? Или уходишь от нас? — спросила она, не сводя с меня чёрных, похожих на маслины глаз.

Я молчал. Мне не хотелось огорчать добрую женщину.

— Когда человек делится с другим своим горем, оно наполовину становится меньше!.. Скажи, что случилось?

Тихо, чтобы никто не подслушал, я сказал:

— Прежде всего ты должна знать, что я никакой не Нури! Я армянин…

— Это я знала, вернее, догадывалась, — перебила меня она. — Знаю и всё остальное… На что же ты решился?

— Уйти!

— Куда?

— Мир велик, не пропаду!.. Завтра рано утром уйду…

— Нури! Послушай моего совета — не жди утра, уходи сегодня ночью!.. Я давно живу в этом доме и хорошо знаю хозяев…

Её слова поразили меня. Я не обольщался, — я знал, что для Шевкет-бея и его жены я не более как забава, которая рано или поздно может прискучить, но что они способны на подлость — этого я не ожидал.

— Спрячься в Топрак-Кале, я ночью приду туда! — шепнула она и бесшумно, как тень, выскользнула из моей комнаты.

Я не мог найти себе места, ожидая, когда стемнеет. Ложился, вставал, брался за книгу. Часов в десять вышел в сад. Вечер был тёплый. Кроны высоких чинар купались в мягком лунном свете, тень от них падала на дорожки.

У круглой беседки я неожиданно столкнулся с Мединэ-ханум.

— Вышел погулять? — спросила она.

— Да, ханум!.. В комнатах душно, захотелось подышать свежим воздухом…

Она молчала, пристально всматриваясь в моё лицо своими огромными, прекрасными глазами, которые, как мне казалось, светились в темноте.

— Нури, ты успел подумать о предложении Шевкет-бея? — неожиданно спросила она.

— Думаю всё время…

— И что же ты решил?

— Остаться тем, кем родился! — ответил я.

Она вздрогнула.

— Неблагодарный!.. Армянин! — прошипела она, вкладывая в это последнее слово столько злобы и ненависти, что я невольно сделал шаг назад. Повернувшись ко мне спиной, она быстро пошла к дому.

Фатьма была права: эти образованные, приветливые господа, очевидно, способны на всё… Нужно уходить, и как можно скорее!..

И я, не заходя в дом, перемахнул через забор и побежал к развалинам крепости Топрак-Кале. Там целый лабиринт глубоких ям, туннелей, ниш, — в них легко спрятаться.

Я спрыгнул в первую попавшуюся яму, сел на камень и стал думать — как быть дальше, куда идти? Где-то здесь, на побережье, недалеко от маленького городка, рыбачил друг моего отца турок Турсун-ага, который предупредил нас о грозящей опасности. Он помог бы мне. Но как его найти?.. «На рыбном базаре!» — ответил я сам себе. Где же ещё рыбак может продавать свой улов?..

Время шло, приближался рассвет, а Фатьма всё ещё не приходила. Боясь, что не сумею выбраться из этих мест затемно, я решил не дожидаться её, вылез из ямы и тут же увидел одинокую фигуру женщины, закутанной в чадру. Это была Фатьма! Она подошла ко мне, достала из-под чадры узелок и молча протянула мне.

— Я думал, ты не придёшь, — сказал я ей.

— Если б ты знал, что творилось в доме! Еле выбралась…

— Что ещё случилось?

— Не прошло и часа после твоего ухода, как нагрянули жандармы. За тобой… Господин с госпожой заперлись у себя и не выходили, а жандармы рыскали по всему дому, шарили под каждым кустом. Один из них, с нашивками, клялся пророком, что найдёт тебя хоть на дне моря. Уходи, дорогой, скорее!

— Спасибо, Фатьма, за всё! — Я обнял её, поцеловал в щёки. Они были мокры от слёз…

…Мой собеседник взял папиросу, жадно закурил. За окном начинался тусклый рассвет. Я устал, хотелось спать. Пора было ехать в город и там решать, как быть с перебежчиком. Для меня было совершенно ясно одно: к нам пришёл обездоленный человек искать счастье.

Красноармеец принёс две кружки кипятку и по куску ржаного хлеба. Мы поели на скорую руку.

Выполнив необходимые формальности, я попрощался с пограничниками, посадил Каспаряна рядом с собой в тарантас, и мы покатили в город.

— Не огорчайтесь, что не дослушал вас до конца, — сказал я Каспаряну. — В городе у меня срочные дела. Приедем туда, отдохнёте и доскажете мне свою историю.

Над морем по-прежнему низко висели свинцовые тучи, по-прежнему гудел и бесновался ветер. Волны с грохотом ударялись о прибрежные скалы. Хлестал косой дождь…

— Ты что, Силин, в своём уме? Что здесь — Чека или благотворительное общество по оказанию помощи нарушителям границ? — возмутился старший комендант, когда я попросил его поместить задержанного перебежчика в гостиницу.

— Нарушители границ бывают разные, — пытался я объяснить ему. — Человек пришёл к нам за правдой, а мы его — в тюремную камеру!..

— Не знаю, не знаю, — комендант недоверчиво покачал головой. — Обратитесь к руководству, пусть решает. Дадут команду — помещу хоть во дворце Манташёва!..

Пришлось идти к председателю. Цинбадзе долго расспрашивал о подробностях и наконец сказал:

— Видно, отчаянный парень этот твой перебежчик! — И после короткого раздумья добавил: — В гостинице ему всё-таки не место. Возьми-ка ты его к себе в общежитие, накорми, узнай до конца его удивительную историю, напиши рапорт, а завтра решим, как с ним быть дальше… Учти, Силин, осторожность прежде всего! Сам понимаешь, — в такого рода делах всякое бывает…

Я повёл Каспаряна в общежитие, а сам думал: «Не тот ли это случай, когда чекисты, поддавшись добрым чувствам, совершают ошибку?» Нет! Открытое, честное лицо Каспаряна, его взволнованная искренность — всё убеждало меня в том, что он говорит правду. Не хотелось верить, что он шпион…

Ивана Мефодьевича я не застал дома — он ушёл в порт. Пришлось всё решать самому. Попросил у коменданта общежития койку, устроил Микаэла у себя в комнате, посоветовал ему поспать, а сам поспешил на работу.

— Правильно поступил! — сказал Яблочко, когда я, торопясь и волнуясь, рассказал ему о перебежчике. — Революцию, брат, мы делали не только для себя, а для всего мирового пролетариата. Это понимать надо! Конечно, со временем люди из всех стран потянутся к нам, — куда же им, голодным, измордованным, деваться? Терпи, гни спину перед всякой сволочью — или поезжай в Советскую Россию, учись, возвращайся на родину и борись за справедливый строй, — другого пути нет!

И как же был мне мил и дорог простой и честный Иван Мефодьевич, когда я слушал эти его слова!..

Я так устал после бессонной ночи, что, просматривая у себя в кабинете срочные бумаги, незаметно уснул, положив голову на стол. Разбудил меня телефонный звонок. Говорил наш всемогущий начхоз. Он сообщил, что по распоряжению товарища Цинбадзе выделено триста тысяч рублей «на кормёжку» моего гостя. В данном случае деньги особого значения не имели, — они были у меня, — важно было то, что председатель Чека принимал участие в судьбе перебежчика, за которого я как бы поручился.

Стрелки часов на стене показывали два, пора было кормить моего подопечного. Я пригласил Яблочко пообедать с нами. Вместе с ним зашли за Каспаряном, разбудили его и втроём отправились в интернациональный клуб моряков. За обедом Иван Мефодьевич задавал гостю множество вопросов о том, как живут моряки за границей, знает ли народ правду о нашей революции. Кончил он тем, что поднял рюмку за обездоленных людей на всём земном шаре, за мировую революцию.

Гость вначале немного дичился Яблочко, но, видя, что он сочувствует ему, стал держаться более непринуждённо. По его ответам мы поняли, что имеем дело с вдумчивым, толковым парнем, хотя в политике он плохо разбирался и рассуждал порою на редкость наивно.

Вечером мы опять сидели с ним вдвоём, на этот раз у меня в комнате. Он продолжил свой рассказ.

…Распрощавшись с Фатьмой у развалин старой крепости, я пошёл вдоль берега моря. Ночь была светлая, море спокойное. К утру без всяких приключений добрался до маленького городка. И тут мне сразу повезло: на рыбном базаре я встретил друга моего отца, Турсун-агу. Лет пятидесяти, с седеющими висками, коренастый, с обветренным, загорелым лицом, он был типичным рыбаком.

Увидев меня ещё издали, Турсун-ага дал мне знак, чтобы я не подходил к нему. Встревоженный этим, я отошёл в сторонку и стал ждать. Ждать пришлось долго — пока он не продал свою рыбу. Уходя с базара, он прошёл мимо меня и на ходу бросил: «Иди за мной…»

В пустынном переулке Турсун-ага остановился, посмотрел по сторонам и, убедившись, что поблизости никого нет, обратился ко мне:

— О том, как ты спасся и добрался сюда, расскажешь потом. Сейчас ответь только на один вопрос: тебя здесь никто не знает?

— Нет, я пришёл сегодня утром…

— Очень хорошо! Пойдём со мной к моей тётке, поживёшь у неё дня два-три, а после я отведу тебя к нам в посёлок.

И мы пошли по кривым, пыльным улицам сонного городка. Навстречу нам изредка попадались одинокие прохожие — оборванные старики, босые мальчишки, женщины, закутанные в чёрную чадру. Наконец добрались до окраины. Турсун-ага постучал в дверь низенького глинобитного домика с плоской крышей. Открыла нам приветливая старуха лет шестидесяти. Тётка и племянник вышли во двор и о чём-то долго шептались. Вернувшись, Турсун-ага сказал мне:

— Слушай меня внимательно и хорошенько запоминай, что скажу. Ты — мой племянник, сын родной сестры, приехал из города Сиваса, зовут тебя…

— Нури, — подсказал я ему.

— Нури так Нури, если это имя тебе нравится!.. Отец твой погиб на фронте, мать живёт с дочерью… За те несколько дней, что будешь жить здесь, из дома не выходи, никому на глаза не попадайся. Тётушка Аише позаботиться о тебе. Понял?

— Понял! Спасибо, Турсун-ага!..

Он молча махнул рукой, отвернулся.

Старуха поставила перед нами деревянный поднос с жареной рыбой и лепёшками. После завтрака Турсун-ага, свёртывая самокрутку, попросил меня рассказать обо всём, что приключилось со мной.

Слушая мой рассказ, тётушка Аише украдкой вытирала слёзы, а Турсун-ага, нахмурив брови, жадно затягивался табачным дымом.

— Думаешь, они истребляют только армян? — сказал он, когда я умолк. — Туркам они тоже устроили кровавую бойню — ежедневно посылают тысячи людей на бессмысленную смерть!.. Ну, тебе нужно думать об одном: как уцелеть и дождаться конца войны. Порыбачишь пока с нами. Мои друзья-рыбаки — народ простой, они тебе зла не сделают. Держи язык за зубами, лишнего не болтай. В наше время и у рыб уши есть!..

С этими словами Турсун-ага поднялся, положил через плечо хурджин[2] и ушёл.

У тётушки Аише я прожил три дня. Добрая, словоохотливая старушка ухаживала за мною, как за малым ребёнком, кормила чем могла и, чтобы не было мне скучно сидеть взаперти, рассказывала разные истории и сказки.

На отлогом берегу, за мысом, километрах в двенадцати от городка, в посёлке турецких рыбаков началась для меня новая жизнь — тяжёлая, порою голодноватая, но зато спокойная. Я радовался, что зарабатываю хлеб своим трудом. Работал наравне со всеми и никому не был в тягость.

Рыбаки — их было двенадцать человек — встретили меня дружелюбно, как племянника Турсун-аги. Добрые люди, они ни о чём меня не спрашивали, хотя, возможно, кое о чём догадывались. Думая, что я никогда в жизни не держал в руках вёсла, они старались учить меня и удивлялись, как быстро я постигал навыки рыбацкой жизни.

— Клянусь аллахом! Твой племянник рождён быть знаменитым рыбаком, — говорил Турсун-аге старшина артели. — Такого проворного парня я ещё не встречал! Война истощила страну, с базаров исчезли многие продукты, и горожане охотно покупали нашу рыбу. Мы могли прилично зарабатывать, жить сносно, даже делать запасы на зиму, если бы не береговая охрана и не налоги. Жандармы не разрешали нам выходить далеко в открытое море, а чиновники часто забирали весь наш улов в счёт каких-то недоимок, а то и просто для нужд армии. Впрочем, у нас не было особых оснований гневить бога. Несмотря на то, что сети у нас были латаные и перелатанные, а новых взять было негде, и на то, что мы промышляли в прибрежных водах, где рыбы водилось мало, всё же по сравнению со многими жили мы сносно, во всяком случае уху и лепёшки ели каждый день. Море, лодка, сети, смола, рыба — вот и весь круг интересов рыбаков. Отзвуки больших событий доходили до нас с большим опозданием и не очень-то волновали. Все жаждали одного — конца войны.

Жил я среди рыбаков два с половиной года. Изучил до тонкости тайны моря. Повзрослел, окреп физически. Мускулы мои стали как железные, я не боялся никакой работы.

Как-то вернулся из города старшина артели и сообщил, что война кончилась. Наконец-то! Рыбаки смеялись, кричали, обнимали друг друга, целовались.

— Погодите радоваться! — прикрикнул на них старшина и рассказал, что в Стамбул вступили войска Антанты, что итальянцы углубились в Анатолу, а греки оккупировали Измир.

Рыбаки сразу притихли, молча достали кисеты, закурили.

— Дождались! — нарушил наконец молчание Турсун-ага. — Теперь победители разорвут на части нашу землю…

— Этого допускать нельзя, — сказал пожилой рыбак, ранее служивший в армии.

— Хотел бы я знать, как это ты не допустишь? — спросил старшина с горькой усмешкой.

— Защищаться буду! Не воевать, а защищаться. В этом большая разница, — уточнил бывший солдат. — Народу нашему чужого не надо, но и своё не отдаст… Да что говорить, ради такого дела хоть сегодня пойду!

— Правильно, всем придётся идти! Не сидеть же сложа руки и смотреть, как иноземцы грабят твой дом и разрушают твой очаг, — согласился старшина.

— Все пойдём! — дружно ответили рыбаки.

Я не узнавал своих товарищей, с которыми жил бок о бок столько времени. Ещё вчера они проклинали войну, последними словами ругали правителей — Талята, Энвера и Джамала. А сегодня готовы были воевать сами.

Честно говоря, я мечтал только об одном: найти такое место, где не нужно было бы скрывать свою национальность, бояться каждого жандарма и полицейского.

Через несколько дней Турсун-ага предложил мне поехать в Стамбул. Там уже высадились оккупационные войска Антанты, и армян никто не трогал. Я согласился.

Старшина артели, вручая заработанные мною деньги, сказал много добрых напутственных слов, хвалил моё трудолюбие и пожелал удачи. Турсун-ага взялся проводить меня до Самсуна и там посадить на пароход.

Нет надобности описывать подробности моего путешествия. Не думайте, что я ехал как праздный пассажир. Работал всю дорогу — зарабатывал на проезд. Чтобы не тратиться на билет, Турсун-ага устроил меня матросом на маленький грузовой пароход, курсирующий вдоль черноморских берегов Турции. Через восемь дней я ступил на землю атаманских султанов.

После тихого рыбацкого посёлка, где кроме шума волн и крика чаек, не слышны были никакие другие звуки, Стамбул показался мне настоящим адом. В Босфоре, на открытом рейде, стояли военные корабли Антанты. В Галатском порту скрежетали железные краны, горланили сотни полуголых, чумазых амалов — грузчиков с сёдлами за плечами. Суетились пассажиры в пёстрых одеждах. Громко расхваливали свой товар бесчисленные лоточники и мелкие торговцы. Около бревенчатых, сколоченных на скорую руку харчевен слонялись пьяные матросы всех стран и наций, там же прогуливались накрашенные девицы. Справа, по так называемому Галатскому мосту, соединяющему европейскую часть города с азиатской, мчались грузовые автомашины, со звоном катились трамваи, проезжали нарядные кареты. Против моста блестели в лучах солнца позолоченные купола и высокие минареты знаменитого византийского собора Айя-София, превращённого завоевателями в магометанскую мечеть. У подножия собора, на самом берегу Босфора, раскинулся тенистый сад с вековыми деревьями. Я знал по книгам, что когда-то в нём собиралась византийская знать, философы и учёные.

Растерянный, ошеломлённый гулом огромного многоязыкого города, стоял я с узелком в руке на перекрёстке двух шумных улиц и не знал, куда идти.

Пошёл было к мосту, но здесь мне преградили дорогу и потребовали плату за проход. Отдав целых десять пиастров, я прошёл в азиатскую часть и очутился в лабиринте узких грязных улочек, напомнивших мне наш уездный город Орду.

Пройдя по торговым рядам, где продавали всё — от пёстрых ковров до живых кур и гусей, я добрался до сада и сел на скамейку.

Стемнело. Где-то заиграл духовой оркестр, сад наполнился гуляющими. Турок среди них почти не было — всё иностранцы, большинство военных. До полуночи я толкался среди этих господ и, когда сад опустел, растянулся на скамейке, положил под голову узелок и моментально заснул… Разбудил меня полицейский.

— Ты что, не знаешь, что здесь спать нельзя? — грозно спросил он.

Спорить с ним не имело смысла. Я схватил свой узелок и направился к выходу. Спустился к морю, нашёл укромное местечко под выступом скалы, лёг на песок и проспал до утра.

Со следующего дня начались мои мытарства. Где я только не был в поисках работы! Заходил в какие-то армянские благотворительные общества и землячества, говорил с разодетыми господами. Принимали меня вежливо, но никто никакого интереса к моей судьбе не проявлял. Просили оставить адрес и обещали известить, если подвернётся что-нибудь. Я стеснялся признаться, что ночую на берегу, и молча уходил…

Деньги подходили к концу, хотя я и питался одним хлебом. Ещё несколько таких дней, и пришлось бы голодать.

Однажды рано утром пошёл я на рыбный базар. В маленькой бухточке Балат, похожей на грязную лужу, теснились десятки фелюг, до бортов наполненных свежей рыбой. Полуголые рыбаки спешили сбыть улов перекупщикам. Они кричали, бранились, клялись, что продавать рыбу за такую цену всё равно что уступить даром, но перекупщики были неумолимы. При виде этой знакомой картины у меня ёкнуло сердце, даже запах рыбы показался родным!..

Долго толкался я на дощатой пристани, спрашивал каждого рыбака — не нужен ли работник? В ответ они качали головой, а один даже прикрикнул на меня: «Самому нечего есть!..» И всё-таки счастье мне улыбнулось. Морщинистый старик, услышав мой вопрос, поднял голову и внимательно посмотрел на меня.

— Раньше рыбачить приходилось? — спросил он. По его выговору я догадался, что старик — лаз, из района Риза. В его лодке сидел ещё парень, примерно моего возраста.

— Ещё бы! Сын рыбака и сам рыбак!

— Откуда родом? Я сказал.

— Погоди, кончится базар, потолкуем!..

Базар кончился скоро. Мой старик продал всю рыбу и позвал меня в лодку.

— Рассказывай, в каких краях побывал, где рыбачил и как очутился в Стамбуле.

Я коротко рассказал ему о себе то, что считал возможным, и, когда кончил, он сочувственно покачал головой.

— Всё в руках аллаха! — Старик подумал, потом сказал: — Стар я стал, все кости болят!.. Тяжело мне грести, тянуть сети… Нужен помощник. Если сойдёмся, то вы, вдвоём с моим сыном Ахметом, будете рыбачить. — Он кивнул в сторону парня. — А я доставлю на базаре столик — буду торговать. Поможет аллах — мы избавимся от собак-перекупщиков, они всю кровь нашу высосали! Лодка у меня ещё крепкая, сети надёжные, а рыбы в море много, нужно только уметь взять её!..

— Сумеем, отец, не сомневайтесь! — сказал я.

— Условия такие, — продолжал он, оставив мои слова без внимания, — кормиться будем вместе; если захочешь, можешь и жить с нами — места хватит. Барыш, за вычетом расходов на харчи, будем делить на шесть частей: две части — за лодку, одну часть — за снасти, остальное поровну, каждому по одной части. Сыты будем!

Условия были кабальные. Получалось, что придётся работать за одну еду. Однако в моём положении рассуждать не приходилось, и я согласился.

— Значит, договорились!.. Поможет аллах, и дела наши пойдут лучше. Подожди с Ахметом, пока я куплю еду, и поедем домой. — Он выбрался из лодки и, покряхтывая, направился к лавкам.

Ахмет показался мне симпатичным парнем, и я не ошибся. Мы с ним сдружились и жили потом, как братья.

— Тебе будет хорошо у нас! — заговорил Ахмет, когда я подсел к нему. — Отец мой, Шукру-ага, добрый, он и мухи не обидит!

— А как улов?

— Неважно… Отец быстро устаёт, вот нам и приходится промышлять в прибрежных водах. Если выйти в открытое море, можно ловить больше, — там много крупной рыбы.

— Почему не поставите парус?

— Денег не хватает: налоги совсем задушили. Кое-что ведь и домой посылать нужно. В деревне осталась мать с двумя моими сёстрами…

Вернулся с покупками старик, сел за руль, мы с Ахметом налегли на вёсла и скоро причалили к берегу, недалеко от старого моста.

Жили мои новые хозяева в такой же глинобитной лачуге, как и Турсун-ага. Вся обстановка этой полутёмной конуры, напоминавшей скорее сырую яму, чем человеческое жильё, состояла из двух деревянных топчанов с матрацами, набитыми морской травой, грубо сколоченного стола, двух табуреток и кованого сундука в углу.

— Сперва поедим, потом сколотим тебе кровать, — сказал Шукру-ага.

Так началась моя жизнь в Стамбуле…

Из затеи старика самому торговать на базаре ничего не вышло. Чиновники стали обкладывать его таким налогом, что всего нашего улова не хватало на его уплату. От торговли пришлось отказаться. Шукру-ага был набожным человеком и все беды приписывал воле аллаха, — он даже не подозревал, что чиновники из налогового управления действуют заодно с перекупщиками.

Я предложил попробовать доставлять свежую рыбу небольшим ресторанам и харчевням дешевле, чем это делали перекупщики. Обошёл десятка два ресторанов и портовых харчевен. Хозяева готовы были покупать рыбу у кого угодно, лишь бы она была дешевле. Затруднение заключалось в том, что они ставили условие: рыба должна быть определённых сортов — кефаль, скумбрия, барабулька — и обязательно крупная. А разве рыбак может знать заранее, какая рыба попадёт к нему в сеть? Всё же мы попробовали и добились заметного успеха — мы стали зарабатывать в два раза больше, чем раньше, хотя мелкую рыбёшку приходилось уступать за бесценок или выбрасывать в море.

На первые же деньги, заработанные таким образом, поставили мачту, купили парус. Теперь мы с Ахметом смело выходили в открытое море и возвращались с богатым уловом.

Мы уже имели постоянную клиентуру, дела наши пошли хорошо.

Шукру-ага и вправду оказался добрым человеком. Считая, что я принёс ему удачу, он заботливо относился ко мне, старался не делать никакой разницы между мною и родным сыном, не говоря уже о том, что в срок и полностью выдавал мою долю заработка.

Когда ты сыт и у тебя есть работа, хорошо жить и в шумном Стамбуле!.. Там всегда ясное небо, яркое солнце и воздух насыщен каким-то особым ароматом. Как бы ни было тяжело на душе, — выйдешь на берег Босфора, растянешься на зелёной лужайке под тенью высоких башен древних византийских крепостей, взглянешь на голубую гладь моря — и сразу станет легче. Не зря ведь большинство стамбульцев мечтатели!..

Политикой я не интересовался и на многие явления жизни ответа не находил, хотя много думал, особенно по ночам. Бывало, забросишь сети, устроишься поудобнее на корме, смотришь в звёздное небо и думаешь, думаешь… Чаще всего я думал о несправедливости, существующей на земле… Вам, верно, известно, что все рыбаки немного мечтатели. Это оттого, что они часто остаются по ночам один на один с морем…

В свободное время я опять стал заниматься чтением. Началось с того, что я нашёл маленькую библиотечку во дворе армянской церкви, где за небольшую плату выдавали книги.

Вскоре я познакомился с человеком, сыгравшим в моей жизни большую роль. Дело было так. Около библиотеки, во дворе церкви, нередко собирались люди, главным образом молодёжь, спорили, говорили о самых разных вещах. Как-то вечером молодой человек с длинными волосами доказывал, что армяне обязаны отомстить — вырезать всех турок до единого! Даже процитировал стихи какого-то поэта о том, что потомки не простят нам, если мы забудем причинённое нам зло…

Обычно я молчал, слушая других, но тут не утерпел и вмешался в разговор.

— Если последовать вашему совету, — сказал я, — то на земле всегда будет литься человеческая кровь и никогда не наступит мир. И при чём тут турецкий народ? Одни турки убили моих родителей, а другие спасли мне жизнь. Сейчас я работаю тоже у турка. Если бы не он, пришлось бы подыхать с голоду. Нет, убийством многого не добьёшься!.. Нужно придумать что-то другое…

— Что же ты предлагаешь? — насмешливо спросил он.

— Вот этого я и не знаю, — тихо ответил я.

— Раз не знаешь, так и не лезь! — Он скорчил презрительную гримасу. — Тоже мне мыслитель нашёлся!..

Заговорил ещё один человек — средних лет, в скромной, опрятной одежде.

— Вы напрасно так грубо оборвали парня. Он ведь толково говорит. Мстя и убивая друг друга, люди действительно станут хуже диких зверей…

— Должно быть, вы придумали новый способ усовершенствовать человеческую натуру и установить мир между ягнятами и кровожадными волками! Расскажите, интересно послушать! — И молодой человек рассмеялся.

В ответ мой заступник заговорил о таких сложных материях, как социальные противоречия, классовый антагонизм, демократические права. Я ничего не понял.

Спор разгорелся, но мне было неинтересно слушать, и я вскоре ушёл.

На улице этот человек нагнал меня.

— Ашот, наборщик, — назвал он себя и протянул руку. — Ты молодец, правильно рассуждаешь! Нам не по пути с этими молодчиками-националистами, у нас другие интересы, — сказал он.

Тогда я не понимал, кто такие «мы» и какие могут быть у «нас» особые интересы. Но скоро, несмотря на разницу лет (он был лет на семь-восемь старше меня), мы сошлись очень близко, и при его помощи я понял многое. Ашот давал мне читать запрещённую литературу, много рассказывал, терпеливо разъяснял непонятное. От него я узнал и правду о вашей революции.

Хотелось немедленно поехать в Россию, увидеть всё своими глазами. Но я не знал русского языка, боялся, что будет трудно в чужой стране. И всё-таки стал хлопотать о паспорте. В полицейском участке, куда я обратился за разрешением на выезд, мне учинили форменный допрос — интересовались, не большевик ли я. А когда я сказал, что ни одного большевика и в глаза не видел, спросили — зачем же мне тогда ехать в большевистское царство, где люди умирают от голода и чуть ли не пожирают друг друга? В паспорте мне отказали. Но ведь за время своих скитаний я научился быть настойчивым. И на этот раз тоже решил идти наперекор судьбе и добраться до советской земли любым способом. Помог случай…

Наша лодка нуждалась в основательной починке. Ахмет решил воспользоваться этим и, пока её будут чинить, съездить домой — повидать мать и сестёр. Шукру-ага не возражал.

— Возьми меня с собой, — попросил я и поделился с ним своим планом добраться до советских берегов.

Он сразу согласился, только сказал, что ему жаль расставаться со мной.

— От нашей деревни до границы рукой подать! — говорил он. — В бурную погоду полицейские обычно носа не высовывают. Достанешь надёжную лодку — доберёшься!..

Мы с Ахметом сели на пароход и поехали к ним в деревню. Там никто не знал, что я армянин, иначе бы мне несдобровать. Ждать непогоды пришлось долго — десять дней. Шёл мелкий дождик, а шторма не было. И только позавчера, когда наконец разыгрался шторм, я сел в лодку и добрался к вам…

— Вот и всё! Теперь, если нужно, берите бумагу, пишите, я готов ответить на все ваши вопросы!..

— Вопросов у меня нет, — сказал я ему. — Хочу только сказать, что вы пошли на большой риск, ведь вы могли погибнуть…

— Нет! Я не для того так отчаянно боролся за жизнь, чтобы утонуть, когда цель была уже близка!

Мне нравился этот энергичный, уверенный в своих силах парень. И я не сомневался, что у нас он найдёт своё место в жизни.

Утром я пошёл к Цинбадзе и подробно рассказал ему о Микаэле Каспаряне.

— Что ты предлагаешь? — спросил председатель Чека.

— Дать ему провожатого и с вашим письмом отправить в Армению, — ответил я. — После стольких скитаний, унижений и борьбы за кусок хлеба он приехал к нам за правдой, — пусть же он увидит эту правду!»

Цинбадзе долго испытующе смотрел на меня.

— Пожалуй, ты прав… Пусть увидит нашу правду!

Он вызвал секретаря и продиктовал проект решения коллегии Чека, в котором говорилось, что Микаэл Каспарян — трудящийся и приехал к нам с добрыми намерениями; в порядке исключения освободить его от наказания за нарушение морских границ Грузинской Советской Социалистической Республики; учитывая, что он не знает русского языка, отправить его в Советскую Армению с провожатым…

— Ну как, Силин, доволен за своего подопечного? — Суровое лицо Цинбадзе озарилось доброй улыбкой.

— Очень доволен, и за Микаэла Каспаряна, и за нашу Советскую власть! — Я встал.

— Одну минуту, — остановил он меня. — Военкому поручено вручить тебе орден. Мы посоветовались с секретарём партячейки Нестеровым и приняли такое решение: просить военкомат сделать это в пятницу у нас, в красном уголке, на торжественном собрании сотрудников. Возражать не будешь?

От радости и смущения я покраснел.

— Вам виднее, как лучше…

Через день я провожал Микаэла на станцию. Пожелал ему счастья, посадил в вагон. Он до слёз был тронут нашим вниманием. Долго тряс мою руку, уверял, что в долгу не останется.

— В первый раз в жизни я чувствую себя человеком! — Эти слова ещё долго звучали у меня в ушах…

Жизнь идёт…

После получения награды я несколько дней ходил как именинник. Ежеминутно косился себе на грудь, где поблёскивал боевой орден…

Занятый повседневными делами, я как-то даже не заметил наступления весны. К тому же здесь всё было не так, как на моей родине. Не было таяния снегов. Серые облака поднялись, посветлели, в разрывах между ними показалось жаркое солнце. Море, словно устав бушевать, катило свои волны лениво, как бы нехотя. Зато неистовствовали белые чайки. С утра и до позднего вечера целые тучи их, радуясь весне, с весёлыми криками кружились над морем…

В эти весенние дни пришла телеграмма от Шурочки: она сообщала о дне приезда. Накануне я особенно тщательно почистил свою великолепную морскую форму, выгладил брюки, до ослепительного блеска надраил позолоту на капитанской фуражке. Комнату тоже убрал, даже полы вымыл. Купил цветы, поставил на стол. Вот только скатерти у меня не было!..

Заметив мои приготовления, Яблочко не преминул поиздеваться.

— Уж не собираешься ли ты жениться, друг? — спросил он, смеясь.

— Что вы, Иван Мефодьевич! Приезжает мой фронтовой товарищ — медсестра нашего полка Шурочка. Нужно же встретить её как следует!

— Ещё бы! Не Егор или Митрофан какой-нибудь, а Шурочка! Не шутка!..

За час до прибытия поезда я уже торчал на вокзале. Прохаживался по платформе, вспоминал первое знакомство с Шурочкой — в вагоне кашеваров во главе с Пахомовым. Мне казалось, что всё это было очень-очень давно — чуть ли не сто лет тому назад. А ведь на самом деле с того дня прошло немногим больше двух лет. Сколько перемен в моей жизни!.. В те годы люди взрослели быстро, — повзрослел и я…

Вдруг, словно из-под земли, вырос передо мной Гугуша с большим букетом цветов.

— Здравствуй, Гугуша! Ты тоже кого встречаешь? — спросил я, пожимая ему руку.

— Зачем встречать? Никого не встречаю! Узнал, что к тебе барышня приезжает, — Яблочко говорил. Принёс цветы из нашего сада. Подари, пожалуйста, — барышне приятно будет!

— Спасибо, друг, у тебя доброе сердце!

— Скажи, Ваня, очень она красивая?

— Как тебе сказать? Не знаю… Просто — человек хороший, настоящий товарищ. Мы с нею в одном полку воевали…

— Правильно, красота проходит, а человек остаётся. Главное, чтобы хорошая была! — Гугуша вздохнул.

Послышался паровозный гудок. Я побежал навстречу поезду. В дверях вагона показалась Шурочка. В шёлковом платье, в маленьких, изящных туфельках, она выглядела совсем по-другому, чем в гимнастёрке и сапогах. Если бы не золотистые волосы, развевающиеся по ветру, вздёрнутый нос и смеющиеся знакомые глаза, я бы её не узнал!

Она спрыгнула с подножки и очутилась около меня. Я молча протянул ей цветы.

— Скажите пожалуйста, какой галантный стал!.. И красивый какой!.. Знаешь, миленький, орден очень тебе к лицу! Кто мог подумать, что ты станешь таким бравым… сухопутным моряком!

Я взял её чемодан, повёл к выходу. А где же Гугуша? Исчез!..

В фаэтоне, по дороге в общежитие, Шурочка болтала без умолку.

— Рассказывай же, миленький, как живёшь, что поделываешь? Да, товарищи велели передать тебе поклон. В особенности Модест Иванович. Я так и осталась работать у него, — не думай, не секретаршей какой-нибудь. Я — оперуполномоченный, — не шутка. Челноков редкой доброты человек. Он тебя очень любит, огорчается, что редко пишешь… Что молчишь? Или не рад моему приезду?

— Что ты, я так ждал тебя!.. Странно как-то, привык видеть тебя в гимнастёрке, в сапогах, а тут…

— По-твоему, мне всю жизнь так и ходить в солдатской одежде? Не думай, нужно будет — опять надену, я не белоручка. Совсем забыла, — видела на улице твою зазнобу. Левон показывал. Красивая, ничего не скажешь. Говорят, ушла из дома, поступила на учительские курсы…

Мне было неприятно, что она говорила о Маро, и я обрадовался, что наш фаэтон остановился у дверей общежития.

Войдя в мою комнату, Шурочка огляделась.

— Ничего, живёшь чисто! Вот прибрать бы твою комнату, совсем бы хорошо было…

— Не понимаю, что тут ещё прибирать, — обиделся я. Мои старания, как видно, пропали даром.

— Неуютно у тебя… Впрочем, вы, мужчины, в этом плохо разбираетесь. Ладно уж, женишься — поймёшь… Покажи, где можно умыться?

Умывшись, Шурочка села за стол, достала маленькое зеркало и, старательно причёсывая волосы, спросила:

— Признайся, миленький, ты очень любил ту красивую армянку?

— Как тебе сказать, тогда казалось, что люблю…

— А здесь нашёл другую?

— Нет…

— Удивительно! Такой видный парень, а в любовных делах робкий. Не пойму, как это здешние девушки оставили тебя в покое?

— По-твоему, они сами должны были лезть ко мне?

— А что им делать, если ты сам такой недогадливый? — Шурочка, улыбаясь, посмотрела на меня. В её смеющихся глазах я уловил насмешку.

Мне пора было на работу. Я предложил Шурочке зайти по дороге в порт в кондитерскую — позавтракать. В коридоре общежития через полуоткрытые двери нас провожало несколько пар любопытных глаз…

Допив чай, Шурочка поднялась.

— А теперь покажи, миленький, где помещается Чека и горком партии.

— Зачем тебе?

— Дело есть, — она понизила голос. — Модест Иванович поручил выяснить здешние связи сына священника. Ты его знаешь, — бывший офицер, белогвардеец. Тот, который послал своему отцу эсерку Шульц.

— Неужели это дело ещё не закончили?

— Не совсем… После того как ты задержал Беллу в Тифлисе и её отправили к нам, молодчики раскололись — начали давать новые показания. Шульц взбесилась, назвала их молокососами и выложила всё начистоту. Оказывается, офицерик этот поддерживал связь с каким-то заграничным центром дашнаков, получал от них директивы, деньги и передавал националистской организации молодёжи. Понятно, действовал он не один, а вот кто помогал ему здесь — не говорит.

— Не представляю, как тебе удастся установить его связи? Времени ведь много прошло…

— Конечно, не легко, но можно… Жил же он здесь у кого-то на квартире, имел знакомых, друзей, встречался с ними… Попытаюсь! Да и местные — товарищи помогут. — Шурочка говорила как заправский разведчик.

Я проводил её до дверей Чека. Мы условились встретиться после работы в общежитии. Я пошёл в порт.

По дороге казнил себя за то, что был к ней недостаточно внимателен — больше молчал, а если говорил, то о пустяках. На работе тоже всё думал о Шурочке… С трудом дождался конца рабочего дня, побежал в общежитие. Комната моя преобразилась: книги были аккуратно разложены по полкам, кровать переехала в угол, а на столе была постлана белая бумага. У окна сидела улыбающаяся Шурочка, очень довольная впечатлением, которое на меня произвела убранная ею комната.

— Вот теперь я понял, что означает домашний уют! — воскликнул я, протягивая ей руки.

— Какой же это уют!.. У тебя же нет ничего! Столько времени живёшь здесь и даже занавесок не мог купить.

— Ладно! Это всё дело наживное!.. Пойдём лучше обедать.

— Может, дома поедим? Я хлеб купила, сыр есть…

— Нет, пойдём в ресторан! Отпразднуем твой приезд. Мы ведь теперь богатые, на жалованье. За контрабанду тоже кое-что перепадает. — Я достал из кармана пачку денег и показал ей. — Пошли!

— Сказать правду, не люблю ресторанов… Но раз ты хочешь… — Она поправила волосы, и мы вышли на улицу.

В ресторане «Италия» я заказал закуску, обед, бутылку сухого вина.

— Может, ты предпочитаешь сладкое? — спросил я.

— Всё равно! — Шурочка покачала головой. — Избаловался ты здесь… Тётушка Майрам хотела послать со мной вина, я отговорила: Ваня, мол, вина не пьёт. А ты…

— Как она там?

— Ничего, живёт себе. Всё тебя вспоминает. Не понимаю, почему люди так хорошо к тебе относятся?

— Потому, должно быть, что я хороший! Одна ты не понимаешь этого…

— Хвались! Может, кто и поверит…

Мы весело болтали, вспоминали минувшие дни. Прошлое ведь всегда кажется необыкновенным!.. Шурочка рассказала, что комиссар наш наконец осуществил свою давнишнюю мечту — уехал учиться. Остальные разбрелись кто куда: на завод, на шахты, в деревню. Об Акимове она ничего не знала. Слышала, будто он выписался из госпиталя полуинвалидом. Даже в наградном отделе ВЦИК не могли его разыскать, чтобы вручить орден.

После обеда пошли побродить по городу. Вечер был тёплый, и, на наше счастье, дождя не было. Шурочка, шагая рядом по зелёным улицам, по омытым дождём, отполированным белым камням мостовой, восторгалась:

— Какой чистенький, какой красивый городок!

В парке, куда мы зашли, играл оркестр. На эстраде какие-то артисты в поношенных цилиндрах пели пошлые куплеты, лихо отбивали чечётку. Нам стало скучно смотреть на их кривлянье, и мы ушли.

В кинотеатре «Фантазия» смотрели картину с участием знаменитого Дугласа Фербенкса и вернулись домой поздно ночью, усталые. Шурочка настежь распахнула окно. В комнату хлынул влажный свежий воздух. Она долго стояла у окна.

— Что ты там увидела интересного? — спросил я.

— Ничего. Просто люблю смотреть на освещённые окна, — там люди, у каждого своя судьба, своя жизнь…

— Философствовать глядя на ночь вредно! Пора спать… Ты устраивайся здесь, а я пойду к Ивану Мефодьевичу.

Шурочка быстро повернулась ко мне.

— Неудобно тревожить людей в полночь… Выйди на минутку, я разденусь. Потом ложись на свою кровать и спи себе на здоровье!

Я закурил папиросу и вышел в коридор. Кажется, никогда в жизни я так не волновался, как сейчас, даже папироса дрожала в пальцах. Первой мыслью было: зайти к Яблочко или вообще убежать из общежития. На худой конец, можно было пойти в порт, в свой кабинет, и устроиться на диване…

За дверью раздался голос Шурочки:

— Можешь войти.

Свет в комнате был потушен. Она, укрывшись одеялом, лежала на кровати.

Стоя у двери, я чувствовал на себе взгляд Шурочки.

— Иди ко мне! — прошептала она…

Утром мы избегали смотреть друг на друга и после чая сейчас же разошлись по своим делам. Встретились вечером. Пообедав в духане, пошли на берег моря, сели на камни. Долго смотрели, как огромное тёмно-красное солнце медленно погружается в воду.

Первым нарушил молчание я.

— Ты ведь не уедешь? — спросил я шёпотом, будто в этом пустынном месте нас могли подслушать.

— Как это — не уеду? — удивилась она.

— Останешься со мной… Станешь моей женой, — с трудом выдавил я из себя слова, которые целый час вертелись у меня на языке.

— Нет, этого никогда не будет.

— Почему?

— Я слишком хорошо к тебе отношусь, чтобы портить твою жизнь.

— Не понимаю…

— Мал ещё, потому и не понимаешь!.. Я знаю жизнь, — я старше тебя на целых шесть лет…

— Подумаешь, дело какое!

— Вот и подумай! Сейчас это кажется пустяками. Но пройдут годы, и ты пожалеешь. — Она говорила спокойно, не поворачивая ко мне лица.

— Не может быть, чтобы ты ушла!.. Подумай, что я буду делать без тебя?

— Ничего, дорогой. Погорюешь немного и позабудешь.

«Дорогой»… Впервые за всё время нашего знакомства!..

— Останься! Дороже тебя у меня никого нет!..

— Сейчас может быть. — Она встала. — Не будем больше говорить об этом… Пошли домой, свежо становится.

Думая каждый о своём, мы некоторое время шли молча. Она заговорила первой:

— Знаешь, миленький, плоховато вы работаете здесь. Жил у вас белый офицер, поддерживал связь с заграницей, а вы даже не поинтересовались его сообщниками!

— Это меня не касается, — ответил я, удивляясь, как она может говорить сейчас о делах.

— Как это не касается? Ты чекист… А вот я узнала любопытные подробности.

— Какие?

— Установила, где наш офицер квартировал, собрала кое-какие сведения и о квартирной хозяйке. Оказалось, что она вдова рабочего с нефтеочистительного завода. Муж её погиб на фронте. По всему видно, что офицер выбрал дом вдовы погибшего командира Красной Армии, чтобы отвести от себя лишние подозрения. Разыскала дом — и к хозяйке. «Скажите, пожалуйста, жил у вас такой-то?» — спрашиваю. Она оказалась женщиной приветливой, пригласила в комнату и полюбопытствовала: «Вы кем приходитесь ему, родственница или, извиняюсь, может, невеста?» — «Нет, говорю, ни то и ни другое. Я просто сотрудница Чека, и мне хотелось бы собрать о нём некоторые сведения». — «Разве он натворил что-нибудь? По виду такой тихий, воспитанный…» — «В тихом омуте черти водятся, говорю, он белый офицер, дослужился до чина штабс-капитана и застрял здесь, чтобы пакостить советской власти. Вы не знали, что он офицер?» — «Нет, что вы!.. Разве я пустила бы такого к себе домой? Он говорил, что советский служащий». Хозяйка обстоятельно ответила на все мои вопросы, в частности сообщила, что её жилец очень дружил с помощником начальника городской милиции, — как выяснилось, тоже бывшим офицером…

— Что думаешь предпринимать дальше? — спросил я. Во мне заговорил чекист.

— Ничего! Здешние товарищи сами доведут дело до конца!..

На следующий день Шурочка уехала.

В середине лета Цинбадзе буквально огорошил сообщением: центр предлагает перебросить меня на новое место — заместителем начальника губернского управления в один из важных экономических центров Юга.

— Лично я против, — сказал он. — Не потому, что сомневаюсь в твоих способностях, нет, — просто ты ещё нужен здесь. Было у нас предположение назначить тебя комендантом порта…

Я мог только растерянно пробормотать:

— А Иван Мефодьевич?.. Он ведь замечательный комендант!..

— Знаю! Но мы решили направить его в городскую милицию, начальником. Там аппарат малость засорён, нужна твёрдая рука, чтобы навести порядок.

— Согласится ли Иван Мефодьевич?.. Он прирождённый чекист и не захочет работать в милиции. Да и я вряд ли справлюсь… Лучше оставьте меня помощником!

— Не ожидал услышать от тебя такие рассуждения, — рассердился Цинбадзе. — Что значит — не захочет? По-твоему, милиция не орган Советской власти? Кто сказал, что там должны работать люди второго сорта?

— Но всё-таки…

— Никаких «но»! Все мы солдаты партии и обязаны работать там, где прикажут. Наша сила была, есть и будет в железной дисциплине. Впрочем, вопрос о работе Яблочко решён, поговорим о тебе. Насколько я понимаю, ты с работой в порту освоился, накопил опыт, парень ты грамотный, языки знаешь. Спрашивается, кому, как не тебе, быть комендантом? Тут имеется ещё одно соображение: дав тебе это назначение, мы сумеем удержать тебя здесь, — поставим центр перед совершившимся фактом. В ином случае тебя у нас заберут. Решай, товарищ Силин!

— Поступайте так, как найдёте целесообразным… Прошу об одном: если действительно захотите поручить мне работу коменданта, то, пожалуйста, сделайте это спустя некоторое время после ухода Ивана Мефодьевича! Иначе будет неудобно перед ним: человек принял меня, как брата, научил, а я…

— Добро, так и сделаем, — перебил Цинбадзе и отпустил меня.

Яблочко, узнав о своём новом назначении, дня три ходил сам не свой. Чертыхался, грозился, что скорее вернётся обратно на флот рядовым матросом, чем согласится работать в милиции. Даже письмо написал командующему Черноморским флотом, с которым воевал под Новороссийском. Но в конце концов покорился и принял дела городской милиции. Меня назначили исполняющим обязанности коменданта.

В порту дел было по-прежнему много. Без конца прибывали иностранные пароходы под флагами разных государств, продолжали уезжать от нас разные люди, однако прежней остроты в нашей работе уже не было. Нэп многое изменил в жизни страны, да и порядка и законности стало больше. Сейчас работники таможни и паспортных столов сами справлялись с делами, — нам оставалось контролировать и вмешиваться в их работу только в исключительных случаях.

Я остро переживал разлуку с Шурочкой — никак не мог заставить себя забыть её, хотя, хорошо зная её характер, понимал, что она ни за что не вернётся ко мне.

Особенно невыносимо тоскливо бывало по вечерам, когда я оставался в полном одиночестве в своём служебном кабинете или дома. Вокруг кипела жизнь, молодёжь веселилась, а я не знал, чем занять себя. В интернациональном клубе моряков было скучно, наш красный уголок обычно пустовал, в кинотеатрах показывали похожие одна на другую дурацкие ковбойские картины. Единственной моей отрадой было море. В свободные вечера я брал лодку, далеко уплывал и там, под звёздным небом, думал, мечтал… Казалось бы, жаловаться на судьбу я не имел никаких оснований, до сих пор всё складывалось как нельзя удачно. Будущее тоже не тревожило меня, и всё же в моей жизни чего-то не хватало. И я знал, чего не хватало: семьи, любви, дружеского участия в моей судьбе. И я страшно тосковал обо всём этом, — тосковал с той неодолимой силой, как это бывает только в молодости. Иной раз эту свою душевную тоску мне хотелось излить в музыке. Я шёл к Нине Георгиевне и по целым часам импровизировал на рояле, вернее, даже не импровизировал, а просто наигрывал знакомые мелодии. Но и это не помогало, я возвращался домой с ещё более растревоженной душой…

В августе неожиданно получил телеграмму из центра с предложением немедленно выехать в Москву.

Доложил по начальству, выправил документы и на следующий день уехал.

Поезд прибыл на Курский вокзал рано утром. Пассажиры, мои попутчики, быстро разошлись в разные стороны, а я, с маленьким чемоданом в руке, стоял на привокзальной площади, растерянный, оглушённый.

Мимо меня сновали тысячи людей, все куда-то спешили. С криком «посторонись» мчались извозчики-лихачи, проезжали нагружённые подводы, звенели трамваи. В ожидании случайной наживы с независимым видом прохаживались оборванцы, толкались беспризорники.

После нашего тихого и уютного приморского городка Москва ошеломила меня.

Взял извозчика и поехал на Лубянскую площадь. Дежурный по управлению приветливо встретил меня и, просмотрев мои документы, сказал, что в гостинице «Савой» для меня забронирован номер.

— Приведите себя в порядок и возвращайтесь сюда, — сказал он. — Времени у вас достаточно, товарищ Менжинский примет вас в двенадцать часов.

Неужели это правда? Меня примет сам товарищ Менжинский!

Номер мне отвели замечательный — с ванной, зеркалами, мягкой мебелью. Из латунного крана шла холодная и горячая вода. Не долго думая, я принял ванну, побрился и почувствовал себя другим человеком. Дорожной усталости как не бывало.

Без десяти двенадцать я сидел в приёмной одного из ближайших соратников «железного Феликса», руководителя советских разведчиков Менжинского. Ровно в двенадцать часов раскрылись массивные дубовые двери, и я с сильно бьющимся сердцем вошёл в небольшой, скромно обставленный кабинет. Менжинский встал из-за письменного стола и, пожимая руку, сказал:

— Здравствуйте, товарищ Силин! Вот вы, оказывается, какой! Признаться, я представлял себе вас значительно старше. — Он указал на кожаное кресло и сам сел напротив. — Рассказывайте, как вы там работаете в окружении импортёров, спекулянтов, валютчиков и отъявленных контрабандистов? Я читал донесение о том, как вы, использовав эту публику, спасли от голода большую группу беженцев. Здорово! — Менжинский от души, весело, по-молодому расхохотался. — Правильно, нажили деньги на мучениях людей, не грех и поделиться с ними!.. И за картины, которые сумели сохранить для народа, спасибо вам.

— Идея использовать спекулянтов принадлежит не мне, это товарищ Цинбадзе предложил, — сказал я, удивляясь его осведомлённости.

— Недостатка в хороших идеях не бывает, важно суметь их осуществить!

Мягкая улыбка и приветливость Менжинского успокоили меня. Я перестал волноваться и чувствовал себя совершенно свободно. Забывая, что у него на учёте каждая минута, долго и обстоятельно рассказывал о наших делах, упомянул и о том, что жизнь с каждым днём изменяется к лучшему и, значит, меняется и характер нашей работы.

— Хорошо, что вы замечаете, чувствуете перемены, которые происходят у нас в стране чуть ли не ежедневно!.. К сожалению, не все это понимают и продолжают работать по старинке. — Тень досады мелькнула на его усталом, чуть желтоватом лице. — Сейчас для нас, чекистов, самое важное, самое главное — не отставать от жизни страны, уметь работать в новых условиях и соответственно им изменять методы и приёмы нашей работы.

Я сидел не двигаясь, жадно впитывая в себя каждое его слово. А он говорил, словно думал вслух, о том, что гражданская война и военный коммунизм стали достоянием истории, началось главное — хозяйственное строительство, и от его успехов зависит всё: будущность революции, свобода и счастье грядущих поколений. Враги тоже понимают это, и теперь им нет смысла вступать в открытую борьбу с нами — это безнадёжное дело. Они будут всячески мешать нам, тормозить ход строительства, саботировать, а может быть, и вредить. У нас мало технически подготовленных работников, поэтому нам трудно вовремя разгадывать замыслы врагов и обезвреживать их. Мы должны, не создавая атмосферу недоверия к технической интеллигенции, не сковывая их инициативу, уметь отличать врагов от друзей.

Он замолчал, пристально глядя на меня, улыбнулся и сказал:

— Вот так-то, товарищ Силин! Нелёгкое дело быть чекистом… Мы вызвали вас сюда, чтобы поручить новую работу. Вы поедете в Донбасс заместителем начальника губернского управления. В Донбассе восстанавливаются старые шахты, заводы, скоро будем строить новые. Одним словом, работы непочатый край! Нужны вдумчивые работники. Обязан вас предупредить, Силин, — начальник ваш, Медведев, человек крутого нрава и не очень расторопный… Он, думаю, честен, но теперь отстал, не всё понимает и порой допускает ошибки. Постарайтесь поладить с ним, тактично и умело поправляйте его, когда это потребуется. Более подробно на эту тему с вами поговорит начальник отдела товарищ Митрофанов. Вернитесь к себе, сдайте дела и, не теряя времени, направляйтесь в Донбасс. Желаю успеха!

Менжинский встал, протянул руку. Я смотрел на него, не зная, что сказать. Об отказе не могло быть и речи. Но что я понимал в хозяйственных делах? Как мог я справиться с такой сложной работой, да ещё под руководством начальника, которого нужно поправлять?..

— Извините меня… Я готов выполнить любое ваше приказание, но ведь в хозяйственных делах я ничего не смыслю, — отважился я сказать.

— Научитесь. Побольше читайте, советуйтесь со знающими людьми, не принимайте непродуманных решений.

Разговор был окончен. Я вышел из кабинета с неспокойным сердцем.

Начальник отдела Митрофанов, пожилой, с седеющими висками, беседовал со мной больше часа. Познакомил с обстановкой в Донбассе и предложил задержаться в Москве дня на два, на три — посмотреть кое-какие дела, имеющие отношение к моей будущей работе.

Когда я уходил, тот же дежурный остановил меня и спросил:

— Ну, как, Силин, довольны номером?

— Ещё бы!.. До сих пор мне не приходилось жить в таких апартаментах.

— Оно и понятно, — насколько мне известно, вы не знатного происхождения, — пошутил он и протянул мне несколько билетов: — Берите, два билета в Большой театр на сегодня, один в Художественный, один к Мейерхольду!.. — и добавил — Вам разрешено пробыть в Москве три дня. По истечении этого срока зайдите ко мне, отметите командировочное удостоверение и получите бронь на обратный проезд.

Я спросил, не поможет ли он мне связаться с курсами при ВЦИК. Мне очень хотелось повидаться с Костей.

— Это проще простого! — Дежурный позвонил по телефону, протянул мне трубку: — Говорите!

Костя оказался на занятиях, я оставил свой адрес и просил передать ему, что я здесь проездом и через три дня уезжаю.

На улице душно, пыльно. Беспощадно палило солнце. Я медленно шёл по Кузнецкому мосту, глазея по сторонам. Сколько же магазинов: мануфактурных, галантерейных, гастрономических! На вывесках крупными буквами обозначены фамилии владельцев. Нэп в полном разгаре. «Неужели эта чертовщина будет долго продолжаться?» — думал я с досадой. Противно было смотреть на сытые рожи торгашей.

Вернувшись в гостиницу, я с наслаждением встал под душ, а потом лёг на мягкую постель. Столько было сегодня волнений, что я чувствовал себя разбитым.

Проснулся от стука в дверь.

— Войдите! — крикнул я, ещё не совсем очнувшись от сна.

Вошёл статный, одетый во всё новенькое, с иголочки, военный. Костя!

— Здорово, Иван, дружище! Я уж подумал: не умер ли ты? Стучу полчаса!

Я вскочил с постели, обнял его.

И вот мы сидим у открытого окна. Мы не виделись давно, нам есть о чём рассказать друг другу. Солнце зашло, но на улице по-прежнему душно. За день асфальт и каменные дома так нагрелись, что от них пышет жаром, словно из горячей печи.

Волчок доволен своей судьбой. Им продлили срок учёбы до двух лет, в программу ввели много общеобразовательных предметов, и выпуск будет только в конце года.

— Вот когда пришлось пожалеть, что бросил школу! С русским языком и математикой туговато, но ничего, тянусь, — рассказывал он.

Мы перескакивали с одного предмета на другой. Костя был рад моим успехам, — он считал, что быть заместителем начальника губернского управления ОГПУ — дело большое и ответственное.

— Не то что наш брат, кадровый военный, — пошлют куда-нибудь в захудалый гарнизон — и тяни лямку!

А я в свою очередь завидовал ему: он несёт караульную службу в Кремле и чуть ли не каждый день видит Ленина.

Разговор переходит на «сердечные» дела. У Кости есть «мировая» девушка — красивая, умная, комсомольская активистка. Окончила пять классов и теперь работает на табачной фабрике Моссельпрома, — другой такой девушки в целом мире не сыскать!

О своих отношениях с Шурочкой я ничего не сказал ему…

Смотрю на часы, — пора собираться в театр, там сегодня «Лебединое озеро». Говорю Косте:

— Пойдём со мной, у меня два билета, послушаем музыку!

— Не могу! У меня увольнение до девятнадцати ноль-ноль.

Пока я одевался, он посмеивался над моим «пижонским» видом. Незадолго до отъезда я сшил себе тёмно-синий костюм, купил жёлтые полуботинки. На собственные деньги.

Разговаривая, дошли до Большого театра. Нас то и дело останавливали, спрашивали: «Нет ли лишнего билета?» Условились встретиться завтра после обеда у меня в номере. Костя зашагал по направлению к Красной площади, а я, предвкушая удовольствие, не спеша стал подниматься по широким каменным ступеням.

Пьянящее чувство радости охватило меня. Не похоже ли всё это на сказку? Я в Москве, иду в Большой театр!..

Под колоннами меня остановила девушка лет двадцати.

— Нет ли у вас лишнего билета? — спросила она. Я молча оторвал второй билет и протянул ей. Даже не поблагодарив, она пошла рядом со мной.

— Вы надолго в Москву? — спросила она, когда мы заняли свои места.

— Почему вы решили, что я приезжий?

— Хотя бы потому, что москвич пригласил бы в театр свою девушку, на худой конец — знакомого, — смеясь, ответила она.

Логика железная, ничего не скажешь!.. Оказывается, в каждом здравомыслящем человеке сидит скрытый разведчик, умеющий из сопоставления фактов сделать правильные умозаключения…

Только теперь я разглядел свою соседку. Подбритые брови, подклеенные ресницы, ярко накрашенные губы…

— Я живу совсем рядом, — шептала она, наклоняясь ко мне, — мама работает в ночной смене…

Яснее не скажешь! Стало до тошноты противно. Настроение, с которым я шёл в Большой театр, мгновенно улетучилось.

— Не имею привычки ходить в гости к незнакомым! — резко оборвал я её.

— Никто тебя и не приглашал! — Она бросила на меня уничтожающий взгляд. — Молокосос! Только время у людей отнимает! — поднялась и ушла…

Медленно гаснет свет. Начинается увертюра. Через несколько минут забываю обо всём на свете, и, уж конечно, о существовании своей недавней соседки…

После спектакля долго бродил по Тверской. Ночная прохлада привлекла на улицу множество людей, два встречных потока их медленно, без дневной суеты, текли вверх и вниз по улице.

Устав, я сел на скамейку, недалеко от памятника Пушкину. Чья-то заботливая рука положила букет свежих цветов у ног поэта. Полная луна освещала деревья бульвара, тень от них падала на посыпанные красным песком дорожки, вдоль которых, на скамейках, сидят, прижавшись друг к другу, влюблённые пары.

А я снова был один, и снова тоска сжала сердце. Не пойму, то ли от усталости, то ли от одиночества. Последние два года я работал очень много, напряжённо. И совсем, совсем у меня не было времени для личной жизни… Издалека доносится звон курантов Спасской башни. Полночь.

Утром в отделе, просматривая папки, я натолкнулся на дело известного инженера-металлурга, обвиняемого в экономической контрреволюции. Читая страницы, заполненные чётким почерком, я мысленно представлял себе этого человека — полного, с седеющей бородой, уверенного в себе.

На вопрос следователя: чего он добивался своей контрреволюционной деятельностью — инженер отвечал цинично откровенно:

«Я и мои друзья убеждены, что в гражданской войне победят большевики, поскольку за ними поголовное большинство народа, а у белогвардейцев не было идей и сколько-нибудь стройной программы. Но, не располагая инженерно-техническими кадрами, большевики неизбежно столкнутся с непреодолимыми трудностями, как только встанет вопрос о восстановлении хозяйства. Победа Советской власти в области экономики была бы для нас катастрофой и имела бы далеко идущее значение не только для дальнейших судеб революции, но, если хотите, для всего человечества. На практике подтвердилось бы учение Маркса. Разумеется, мы не могли допустить этого и решили помешать».

Ответ инженера лучше всякой инструкции помог мне понять свою главную задачу на новой работе. С таким убеждением я и уехал из Москвы.

Пока я сдавал дела вновь назначенному коменданту порта, Гугуша вертелся около меня. Наконец, улучив подходящую минуту, выложил свою просьбу:

— Послушай, Ваня, сделай, пожалуйста, милость — возьми меня с собой! Мне здесь трудно, понимаешь… Даю слово джигита — жалеть не будешь, не подведу, — сказал он.

— А как с Тамарой, она поедет с тобой?

— В другой город поедет. Как мама — не знаю.

Я обещал поговорить с Цинбадзе. Если он даст своё согласие, то я, приехав на место и осмотревшись, вызову Гугушу.

Зашёл проститься к Нине Георгиевне. На счастье, у неё оказалась Мария. Узнав, что я уезжаю, девушка побледнела. Пока я жил здесь, Мария избегала встреч со мной, а узнав, что уезжаю, разволновалась до слёз…

— Мария, вам жаль, что я уезжаю? — спросил я её, когда Нина Георгиевна вышла на минуту.

— Жаль, — ответила она, не поднимая глаз.

— Обещайте, что ответите, если я вам напишу!

— Обещаю, — тихо сказала она и добавила: — Пишите на адрес Нины Георгиевны.

На прощание старая учительница обняла меня, поцеловала в лоб.

— Желаю вам успеха, Иван! Будьте счастливы и послушайте моего совета: не бросайте музыку, — сказала она.

В духане толстяка Марганишвили сегодня вечером было особенно многолюдно: товарищи устроили прощальный ужин в мою честь. Столы составили вместе. На почётном месте восседал располневший за последнее время Яблочко в белом как снег кителе. Поначалу всё шло чинно, благородно, ребята вели себя сдержанно, мало пили. Один Иван Мефодьевич завладел вспотевшим графинчиком и с мрачным лицом глушил водку. Каждый раз, перед тем как выпить, произносились тосты. Особенно изощрялся Гугуша, — он мастер по части самых цветистых тостов. Если бы я мог хоть на минуту поверить словам моих друзей-сослуживцев, то я зазнался бы и потерял голову! Оказывается, я отличаюсь такими добродетелями, о которых и сам не подозревал!

Запахло жареной бараниной, на столе появились шампуры с дымящимся шашлыком. Духанщик притащил целый бурдюк отличного вина.

Веселье продолжалось до поздней ночи. И я пил вино, смеялся и шутил со всеми, но на душе было неспокойно. Открывалась новая страница жизни, а что напишется на ней — кто знает?..

Мой поезд отходил в девять тридцать, и ложиться спать не имело смысла. Всей компанией отправились на берег моря, искупались. Холодная вода — лучшее отрезвляющее средство. Яблочко продемонстрировал нам высший класс ныряния и заплыва на дальние дистанции.

Зашли в общежитие, захватили мой чемодан и пошли на вокзал. На перроне Иван Мефодьевич расчувствовался.

— Ты хоть и не моряк, Силин, но из нашей породы, не пропадёшь! — сказал он, обнимая меня.

Черноглазый мальчик лет четырнадцати принёс мне букет алых роз и тотчас убежал. Я догадался, что их прислала Мария, — кроме неё, в этом городе некому было сделать мне такой прощальный подарок, от которого у меня дрогнуло и заныло сердце.

Поезд тронулся, увозя меня навстречу новым делам и заботам, а может быть, и новым радостям…

Мои друзья, стоя на перроне, долго махали мне.

Испытание

Над городом — чёрный дым, пахнет гарью. Несмотря на ранний час, душно. Я стою у открытого окна отведённой мне квартиры, смотрю на улицу и думаю. Впервые в жизни я чувствую, что попал к совершенно чужим людям. До сих пор мне встречались добрые, отзывчивые товарищи, готовые всячески помочь новичку, научить его, облегчить ему первые шаги на новом месте. А здесь встретили меня недружелюбно, даже, можно сказать, враждебно.

Начальник управления, атлетического телосложения человек, всей своей неуклюжей фигурой оправдывающей свою фамилию Медведев, принял меня сухо.

— Говорят, ты из образованных, — сказал он. — Что ж, это неплохо. Теперь нас, старых вояк, не особенно жалуют. Мы ведь институты не кончали, грамоте учились на медные гроши.

— Я тоже институтов не кончал, — отпарировал я. Тон его не понравился мне.

— Как же, тут в характеристике сказано, что ты шибко грамотный, знаешь языки! — Он достал из ящика письменного стола мою анкету и ещё раз заглянул в неё.

— Для этого не обязательно кончать институт!

— Ладно, это к делу не относится. Давай с самого начала определим наши взаимоотношения, чтобы потом не вышло недоразумений. Я подчиню тебе три ведущих отдела. Но ты не воображай, что прислан сюда комиссаром. Начальник здесь я, и ты не должен принимать никаких важных решений без моего согласия. Понял?

— Не совсем. Не понимаю, при чём тут комиссар? Я прислан сюда, чтобы вместе с вами охранять интересы рабоче-крестьянской власти, и, разумеется, знаю, что вы мой начальник.

— Говоришь ты складно, посмотрим, что дело покажет! — Медведев отпустил меня, даже не познакомив с общей обстановкой в области.

Очень скоро я убедился, что Менжинский имел все основания не слишком лестно отзываться о Медведеве. Резкий, грубый, он вообразил себя диктатором и не допускал возражений. О том, чтобы поговорить с работниками по-товарищески, выслушать их совет, не могло быть и речи. Все вопросы он решал единолично, то и дело слышен был его бас: «Я знаю, я приказал, я так считаю». Он из всего делал величайшую тайну и неохотно информировал даже губернские партийные организации о наших делах. Любимыми его изречениями были: «Чекистом быть — это тебе не щи лаптями хлебать» или «Мы тоже не лыком шиты! Хоть в школах и не учились, но знаем, что к чему».

Вторым заместителем у него был Зеликман, выходец из мелкобуржуазной среды. Он знал литературу, любил музыку, сам немного играл на флейте. В противоположность Медведеву, Зеликман был мягок и обходителен. Страдая язвой желудка, соблюдал строжайшую диету, тщательно следил за своим здоровьем и старался ни во что не вмешиваться. Такой заместитель вполне устраивал властолюбивого Медведева. Про моего предшественника рассказывали, что он терпел-терпел грубости начальника, потом стало ему невмоготу, — он разругался с Медведевым и уехал.

Среди начальников отделов и сотрудников были хорошие, знающие дело люди, но, задёрганные Медведевым, работали они вяло, особой инициативы не проявляли.

Помня наказ Менжинского постараться найти с Медведевым общий язык, я на первых порах молчал. Нужно было вникнуть в обстановку. В этом неоценимую помощь оказал мне начальник одного из отделов, бывший студент Свирский. Мы с ним просиживали до поздней ночи, читали донесения с мест и знакомились с оперативными сводками.

По сводкам и донесениям выходило, что в губернии всё благополучно. На её обширной территории, на которой сосредоточены важнейшие экономические объекты страны, нет ни тайных организаций, ни контрреволюционных групп. Одно из двух: или их нет в действительности, что маловероятно, или враги так замаскировались, что мы не можем напасть на их след…

И сколько-нибудь крупных происшествий тоже нет — только мелкие диверсии. Начальник станции Дружковка, некий Козлов, отправил на переплавку большую партию остродефицитных железнодорожных костылей и этим затормозил ремонт дороги. Козлова арестовали… На шахте «Глория» заактировали двадцать вагонов крепёжного материала, полученных из далёкой Архангельской губернии, и раздали рабочим как топливо. Проверкой на месте было установлено, что крепёж вполне пригоден, хотя и не первого сорта. Тут угадывалась хитро продуманная комбинация: с одной стороны, «облагодетельствовать» рабочих, снабдив их дровами, в которых была большая нужда, с другой — приостановить на некоторое время работу шахты…

По этому делу арестовали несколько человек. Но следствие затянулось: обвиняемые доказывали, что это неоправданный риск — пускать в дело сомнительный крепёж. Экспертиза, проводимая с помощью местных специалистов, давала противоречивые заключения, но большинство высказывалось в пользу обвиняемых. Таким образом, не были вскрыты полностью все обстоятельства и факт умышленного вредительства остался недоказанным.

Спекуляция у нас процветала. При большом количестве всяких частных предпринимателей: булочников, кустарей, лавочников, разносчиков и маклеров, — продающих всё, в том числе воздух и дым, иначе и быть не могло!

Я имел любопытный разговор с одним маклером.

— Скажите, чем вы торгуете? — спросил я его.

— Всем! — был невозмутимый ответ.

— Нельзя ли конкретнее?

— Пожалуйста! Покупаю и продаю скот, уголь, хлеб, металл, мануфактуру, даже музыкальные инструменты. Одним словом, всё, на чём можно заработать.

— У вас, должно быть, есть контора, склады, перевалочные пункты?

— Ничего подобного. Я только посредник и товар в глаза не вижу. Узнаю, что такому-то требуется, скажем, лес или уголь, подыскиваю продавца, свожу их и получаю с обоих свой куртаж. Так называется вознаграждение за труды.

— Где же вы берёте уголь, металл? Ведь частных заводов и шахт в стране нет?

— Наивный вы человек, гражданин начальник! — усмехнулся мой собеседник. — Там, где пахнет наживой, всё можно купить. Были бы у меня большие деньги, я мог бы купить персидскую шахиню!..

— Это как раз не так уж трудно, а вот где берут ваши клиенты уголь и металл, вы не ответили.

— Везде найдутся люди, мечтающие красиво пожить, — они комбинируют и продают. Понятно, я вам их не назову, — честь коммерсанта не позволяет мне это!

— Какая, к чёрту, честь! — не вытерпел я. — На простом языке это называется спекуляцией, продажей краденого!

— Ах, гражданин начальник!.. Весь мир держится на таких комбинациях. Почему я должен быть исключением? За идеи обед и вино не подают!..

Чтобы лучше ознакомиться с делами на местах, я побывал на заводах, на шахтах, беседовал с множеством людей. Меня поразило удивительное благодушие, царившее всюду. Даже среди партийных работников существовало мнение, что враги революции окончательно разгромлены и сейчас никто не осмелится выступить против Советской власти.

Мои взаимоотношения с Медведевым складывались поначалу не плохо. Я старался не противоречить ему, а он терпел меня, хотя и не испытывал ко мне особой симпатии. Однако вскоре начались открытые столкновения с ним.

На крупной шахте «Южная-бис» произошёл сильный взрыв.

К счастью, обошлось без человеческих жертв, но шахта надолго вышла из строя. Виновником взрыва оказался молодой техник по фамилии Осетров.

Во время допроса он признался, что во всём виноват. Экспериментировал — хотел ускорить проходку, но ошибся в расчётах.

Следователю дело Осетрова показалось предельно ясным, и он не стал больше утруждать себя. Так и появилось заключение, в котором следователь обвинял Осетрова в умышленном вредительстве и требовал для него пятилетнего тюремного заключения.

При рассмотрении дела я усомнился в правильности заключения следователя, попросил отложить решение и дать возможность провести доследование.

— Брось мудрить, Силин, — хмурясь сказал Медведев. — Чего тут ещё доследовать? Человек сам признался, что взрыв произошёл по его вине.

— А почему вы не допускаете, что он действительно хотел ускорить проходку и ошибся в расчётах?

— Допустить всё можно!.. Вопрос совершенно ясен, и нечего разводить канитель. У нас и так до черта незаконченных дел!

Я сказал, что буду вынужден написать особое мнение. Тут-то Медведев и показал свой характер. Швырнув мне папку с делом Осетрова, он заорал:

— На, займись, если тебе больше нечего делать! Начинаются интеллигентские штучки!

— При чём здесь интеллигентские штучки? Нужно установить истину. Неужели вы не понимаете, что, осудив Осетрова неправильно, мы оттолкнём от себя всех честных инженерно-технических работников, лишим их инициативы? — спросил я.

— Куда уж нам понимать такие тонкости, мы в институтах не учились! — Медведев оседлал своего любимого конька.

На этом вопрос был исчерпан, мы перешли к рассмотрению других дел.

Голоса говорящих доходили до меня словно издали, и я никак не мог сосредоточиться и понять, о чём идёт речь. Меня занимал другой вопрос: как дошёл до такой жизни этот человек, каменной глыбой восседающий за столом председательствующего, облечённый большой властью над людьми? Ему важнее всего на свете собственная карьера и благополучие. Пусть будет всё спокойно и тихо, пусть не останется незаконченных дел, а что в спешке могут быть осуждены невинные люди — не важно. Логика простая: лес рубят, щепки летят!.. Хорошо, что Медведевых единицы. А что будет, если со временем их станет больше? От одной этой мысли сжималось сердце… Ради установления истины Модест Иванович Челноков не спал ночей, он скорее дал бы отрубить себе руку, чем осудить невинного. А Яблочко — простой, не очень дальновидный человек — лучше всякого ясновидца умел отличать Друзей от врагов. Они оба и тысячи им подобных без позы, без громких слов посвятили жизнь служению народу, не требуя ничего для себя. Откуда же берётся эта сорная трава?..

Дело Осетрова приобрело для меня принципиальное значение. Одно из двух: или я никудышный чекист, или в этом деле есть нечто такое, в чем сразу не разберёшься. Если отбросить версию, что Осетров честный человек и только ошибся, тогда остаётся другое: он действовал не один, но не хочет выдавать сообщников. Одному с организацией взрыва в шахте не справиться!..

Прежде чем вызвать Осетрова для допроса, я поехал на шахту «Южная-бис». Катастрофа оказалась серьёзнее, чем я предполагал. Передо мной была мёртвая, залитая водой шахта. Сотни людей, вместо того чтобы добывать уголь, откачивали воду.

Глядя на эту картину, я ещё и ещё раз осознал всю меру ответственности, возложенной партией на нас, чекистов. Известно ведь, что один человек коробкой спичек и бидоном керосина может свести на нет труд тысячи людей. Чтобы этого не случилось, мы обязаны быть во сто крат бдительнее. Наши промахи и ошибки слишком дорого обходятся стране. Мы не можем, не имеем права ошибаться.

Рабочие, с которыми я беседовал, отзывались об Осетрове как о толковом специалисте, честном, скромном человеке. А пожилой шахтёр, участник гражданской войны, на мой прямой вопрос, что он думает о случившемся, пожал плечами.

— Трудно сказать, — ответил он. — Осетров вроде был наш человек, работал честно, старался, и с людьми обращался обходительно, не то что другие спецы… А вот видите, что получилось? — Он показал рукой на шахту.

— Неужели он сознательно пошёл на такое дело?

— Вряд ли, не похоже… Впрочем, разве в чужую душу влезешь? Другой так замаскируется, что его не скоро раскусишь. В гражданку был у нас один офицер, ротой командовал. Год с лишним воевал с нами, дважды ранен был, а под конец перебежал к своим… Так что всякое бывает!..

…Ночь, ветер колышет занавески на окнах моего кабинета. Тихо, город давно спит. Разошлись по домам и сотрудники. А я сижу за письменным столом и до боли в глазах ещё и ещё раз перечитываю дело Осетрова, — как будто мёртвые строчки на белой бумаге могут заговорить и сказать правду. Об этом человеке я знаю всё, хотя ещё и не разговаривал с ним. Самая обыкновенная биография. Сын луганского телеграфиста, учился в реальном училище, любил природу, мечтал стать специалистом по лесному делу. Не удалось. Вместо этого перед самой революцией окончил Луганский горный техникум, работал в разных шахтах по специальности. Год назад его перевели сюда, на шахту «Южная-бис». Холост, в армиях не служил. Особых склонностей ни к чему не имеет, любит читать книги, главным образом про путешествия. В бога не верует, Советской власти сочувствует. От общественной работы отлынивает, на собраниях выступает редко…

Жизнь как у многих, — что можно извлечь из этих данных? Как угадать, что у человека в душе?..

Устав от чтения, беру телефонную трубку и прошу дежурного коменданта прислать ко мне арестованного Осетрова для допроса.

Минут через десять в кабинет входит длиннолицый, высокий молодой человек. Он смущённо озирается по сторонам, выжидательно смотрит на меня. Я предлагаю Осетрову сесть.

Предупреждаю его, что это не допрос, а скорее знакомство. Для убедительности убираю со стола бумаги. После этого начинается обычная в таких случаях беседа.

Лоб у Осетрова высокий, глаза голубые, вдумчивые. Прежде чем ответить на вопрос, он молчит, собирается с мыслями, говорит медленно. Но вот в какой-то момент теряет самообладание.

— Я же сто раз повторял, что во всём виноват один я! — устало и раздражённо говорит он. — Чего же вы хотите от меня?

— Установить обстоятельства и причину взрыва. Поймите, нам ничего не стоит осудить вас, — мягко замечаю я. — Нам важно узнать истину.

— Осудите! Я заслуживаю самого сурового наказания, даже…

— Что — даже?

— Расстрела!

— Неужели вы так дёшево цените свою жизнь?

— Устал я, понимаете?.. Чем сидеть в клетке, как затравленный зверь, отвечать на бесконечные вопросы, лучше уж сразу пулю в затылок и покончить со всем!.. Думаете, мне легко? Хотел сделать лучше, а получилось чёрт-те что — надолго вывел шахту из строя! Говорят, её даже водой залило…

— Залило, — подтверждаю я.

— Ну вот!.. Наверно, правы старики, когда говорят, что не нужно быть слишком самонадеянным…

Нет, Осетров на вредителя не похож. Но чего-то он не договаривает…

— Скажите, как вы проводили свободное время? — Мне хочется отвлечь его, успокоить, прежде чем перейти к главному вопросу.

— Не понимаю, какое это имеет отношение к делу?

— Хочу иметь более полное представление о вашей жизни!

— Ну… читал книги, иногда катался на велосипеде… Случалось, выпивал. Больше от скуки…

— Вы сказали, что хотели сделать лучше. Не поделитесь ли со мной своими замыслами?

— Не хотелось бы мне говорить на эту тему…

— Напрасно!

— Мало ли какие замыслы зарождаются в голове у людей? Важен результат!.. Раз он никчёмный, то и говорить не о чем…

— Люди, занимающиеся исследованиями, нередко ошибаются, терпят неудачу. Нельзя же за это их казнить! Без дерзания остановился бы всякий прогресс, движение вперёд. Разве не так?

— Так, конечно, — кивает он головой и задумывается. — Видите ли, при проходах обычно применяется взрывной метод, но на очень короткое расстояние. Работа замедляется. Я задумался над вопросом: нельзя ли расширить фронт взрыва?

— И что же?

— Организовал взрыв одновременно в трёх местах. Результат вам известен: получился обвал, да ещё шахту водой залило… Может быть, ошибся в расчётах или недостаточно хорошо изучил породу…

— Скажите, Евгений Петрович, прежде чем осуществить свой эксперимент, вы консультировались с кем-нибудь?

— В том-то и дело, что консультировался с крупными специалистами горного дела и они в основном одобрили мою идею. Но, знаете… не хочется впутывать в это дело других людей, — они ещё могут пострадать за мои ошибки!

Маленький проблеск, нащупывается новая нить!.. В самом деле, разве нельзя допустить, что Осетров всего лишь орудие в чьих-то умелых руках? Разумеется, можно!.. Но, как часто повторял Челноков, грош цена самому блестящему умозаключению, если за ним не последует доказательство.

— Ну что вы, где это видано, чтобы специалистов привлекали к ответственности за консультацию! — сказал я, пожимая плечами.

Осетров провёл рукой по лбу, как бы отгоняя мучившие его мысли.

— В такого рода делах я плохо разбираюсь, не знаю, кто за что отвечает, — сказал он. — К тому же мои консультанты ничего определённого не советовали — они одобрили мою идею в принципе…

— Они действительно знающие специалисты?

— Ещё бы, старые горняки!.. Главный инженер шахты и его помощник по технике безопасности. Тоже инженер…

Чтобы не испугать Осетрова, я не стал задавать ему новые вопросы. Всё нужно было распутывать самому, причём начинать приходилось совсем с другого конца.

— На сегодня хватит! Мы с вами ещё увидимся, Евгений Петрович, — сказал я и позвал часового.

— Можно обратиться к вам с просьбой? — неожиданно спросил Осетров.

— Пожалуйста.

— Прикажите, чтобы мне дали, если, конечно, это можно, книгу под названием «Подземные проходки в шахтах». Её можно найти в любой технической библиотеке… Хочу ещё раз кое-что проверить…

— Завтра вам доставят эту книгу, — обещаю ему, а сам думаю: «Не плохо бы и мне прочесть её, хотя вряд ли я что-нибудь. пойму»…

Светает. Нужно хоть немного поспать. Утром меня ждёт множество неотложных дел. Выхожу на улицу, медленно бреду домой.

Не знаю почему, мне, одинокому человеку, отвели трёхкомнатную квартиру на центральной улице, недалеко от управления. Занимал я одну комнату, с балконом, — остальные пустовали. Квартира обставлена казённой мебелью, довольно уютная. Убирает её молчаливая тётя Валя. Она же по утрам приносит мне свежие булочки, варит кофе. Обедаю я в ресторане, а об ужине говорить не приходится, — схвачу что-нибудь в нашем буфете, благо он работает до одиннадцати часов. Сегодня совсем забыл про ужин, и сейчас хочется есть. На кухне нахожу чёрствую булку, отламываю кусок и жую. Зажечь керосинку, вскипятить чай — лень…

Только к вечеру следующего дня я смог вернуться к делу о катастрофе на шахте «Южная-бис».

На столе передо мной лежали личные дела главного инженера этой шахты Преображенского и его помощника Сетеева, а также кое-какие дополнительные сведения о них.

Преображенский — типичный инженер дореволюционной формации. Сын священника, он окончил горный институт, работал по найму. Хорошо зарабатывал, жил в собственном доме на широкую ногу. Сетеев учился в Бельгии, был акционером угольной компании. Во время войны служил в царской армии в чине подполковника инженерных войск. О службе в белой армии сведений не было. Кроме акций, Сетеев потерял в годы революции крупную сумму денег, вложенную им в Русско-Азовский банк. Словом, у него есть все основания быть недовольным Советской властью.

Оба инженера дали довольно туманные объяснения о причинах катастрофы. Между строк обвинили в этом техника Осетрова, но тут же добавили, что с его стороны это был не более как производственный риск.

Вызывать их для допроса нельзя — напугаешь. На первых порах приказываю установить за ними наблюдение.

Хорошо бы освободить Осетрова и проследить, как на это отреагируют Преображенский и Сетеев. Но, к сожалению, это не в моей власти!..

Пошёл к Медведеву, — он со своими секретарями и помощниками занимает весь четвёртый этаж. Канцелярия его охранялась тремя дополнительными постами, хотя в этом не было никакой надобности: проникнуть к нам в здание без пропуска нельзя.

Я доложил ему о ходе следствия по делу Осетрова, высказал некоторые свои соображения и попросил разрешения освободить техника из-под ареста.

— Ты что, в своём уме? — Медведев с таким удивлением уставился на меня, словно перед ним сидел сумасшедший.

— В своём, — спокойно ответил я.

— Здорово живёшь! — Медведев расхохотался. — Интересно, как же ты думаешь отчитываться? Произошла большая авария, шахту вывели из строя, а виновных обнаружить не удалось. Один признался, да и того мы отпустили. Так, что ли, напишешь?

— Мы же не для отчёта тут сидим!.. Придёт время, обнаружим виновников или вдохновителей Осетрова, тогда и доложим.

— Не фантазируй, Силин! И не дури голову православным людям. Никаких подлинных виновников или вдохновителей ты не обнаружишь, потому что их нет. Может быть, этому сопляку технику действительно захотелось блеснуть. Посмотрите, мол, какой я — всех инженеров за пояс заткнул!.. Ну и чёрт с ним, шахту-то он вывел из строя!.. Давай заканчивай следствие и представь заключение.

— Но ведь тем самым мы дадим возможность подлинным врагам водить нас за нос! — пытался я возражать.

— Вижу, начитался ты всяких книг про умных разведчиков и взлетел за облака!.. Спустись на грешную землю и пойми, что нам Шерлоки Холмсы ни к чему. Так-то!.. Потом учти, Силин, начальник здесь я, и ты будешь делать то, что я тебе прикажу.»

Я смолчал и на этот раз. К сожалению, у меня не было фактов, которые я мог бы противопоставить мнению этого самонадеянного человека.

Через несколько дней произошли важные события, которые дали следствию совершенно новое направление.

Началось с пустяков. Позвонил мне начальник губернской милиции и сообщил: на каком-то полустанке с пассажирского поезда спрыгнул человек с портфелем в руке. Путевому обходчику удалось задержать его и доставить в дорожное отделение милиции. Задержанный оказался известным ростовским вором-рецидивистом Григорьевым, по кличке Шустрый. В портфеле обнаружили значительную сумму денег, иностранную валюту, паспорт, удостоверение сотрудника ВСНХ Воробьёва и какие-то письма.

— Можно сказать, обычное железнодорожное воровство. Я не стал бы тебя тревожить, если бы не валюта. Может, поинтересуетесь? — спросил начальник милиции.

— Безусловно! Очень прошу прислать ко мне задержанного и портфель со всем содержимым, — попросил я. — Хорошо бы сделать так, чтобы никто здесь не знал об аресте вора! — Эта мысль пришла мне в голову в последнюю минуту.

…Большая сумма денег и иностранная валюта в портфеле сотрудника ВСНХ, едущего, по-видимому, в служебную командировку! Что бы это могло означать?

Связной принёс новенький объёмистый портфель, запечатанный сургучной печатью, и сообщил, что Григорьев-Шустрый сдан коменданту.

Отпустив связного, я сорвал печать и выложил на стол содержимое портфеля… В нём оказались тысяча новеньких червонцев, семь тысяч американских долларов, два письма, удостоверение личности на имя старшего экономиста ВСНХ Воробьёва Николая Александровича и его паспорт. С фотокарточки, наклеенной на удостоверение личности, на меня смотрел круглолицый, с обвисшими щеками пожилой человек в пенсне.

Спрятав деньги и документы в несгораемый шкаф, взялся за изучение писем.

Первое письмо:

«Уважаемый Валерий Юрьевич!

Пользуясь случаем приезда к вам Н. А., посылаю часть своего долга. Прошу извинить великодушно, что немного задержался, — не было оказии. Я и наши друзья опечалены тем обстоятельством, что лекарство действует медленно. Не кажется ли вам, что необходимо применять более действенные средства? В вашем возрасте так относиться к собственному здоровью по меньшей мере недопустимо. Мы полны решимости помочь вам во всём. Рад буду получить от вас обнадёживающую весточку.

Ваш И.».

Второе письмо было напечатано на пишущей машинке и адресовано некоему Альфреду Оскаровичу:

«Рад известить вас, что Александра Петровна наконец-то избавилась от своих недугов и снова всерьёз взялась за дело. Нефть и уголь объединились, и это сулит большие перспективы. Наша договорённость с вами остаётся в силе, — теперь весь вопрос заключается в масштабах.

Воздействуйте, пожалуйста, на В. Ю. Он, как видно, растерялся и на всё махнул рукой. Между тем сейчас нет ничего важнее, чем здоровье. В затратах не стесняйтесь, поддержим всячески.

Надеюсь, скоро увидимся, о времени извещу дополнительно.

Дорогой друг, вся надежда на вас, желаю вам больших успехов!

Остаюсь ваш Ю.».

В том, что оба письма зашифрованы, я не сомневался. Ясно было и то, что они принадлежали одному и тому же автору, — это доказывала одна и та же манера излагать свои мысли. Но почему первое письмо написано рукой и подписано «И.», а второе напечатано на пишущей машинке и под ним стоит буква «Ю.»? О чьём здоровье так печалятся таинственные «И.» и «Ю.»? Кто такая Александра Петровна и от какого недуга она избавилась? Где объединялись нефть и уголь и кому это сулит большие перспективы? Кто такие Валерий Юрьевич и Альфред Оскарович, чем они занимаются, где живут? Наконец, что за долги и откуда берутся такие большие деньги, в том числе иностранная валюта, для их покрытия? Ясно, что долги — это миф, но для каких целей предназначены деньги?

Такие и десятки других вопросов вихрем проносились в голове. Я не мог сидеть на месте, встал, зашагал по кабинету. Помощи ждать было не от кого, — нужно рассчитывать на собственные силы.

Я наметил предварительный план действий: найти старшего экономиста ВСНХ Воробьёва, установить, куда он ехал, с кем встретился. Выяснить, кто такие Валерий Юрьевич и Альфред Оскарович. А там видно будет, — как говорится, «на деле и разум явится»…

Приказал привести Григорьева-Шустрого. Вошёл высокий, стройный, загорелый человек средних лет, с тонкими чертами лица, маленькими, аккуратно подстриженными усиками, в модном сером костюме. Он был похож на кого угодно, только не на вора.

— Садитесь!

Шустрый развалился в кресле, положил ногу на ногу, попросил:

— Разрешите закурить?

— Курите. — Я подвинул к нему коробку «Казбека».

— Благодарю вас! — Он закурил.

— Надеюсь, вы не откажетесь ответить на некоторые интересующие меня вопросы? — обратился я к нему.

— Всегда готов! — ответил он с улыбкой хорошо воспитанного человека.

— Расскажите коротко о себе и подробно о том, каким образом очутился у вас этот портфель. — Я кивнул в сторону портфеля, лежавшего на столе. — Едва ли следует напоминать вам, что находитесь вы не в уголовном розыске.

— О, разумеется!.. Зовут меня Василий Павлович Григорьев. В определённом кругу больше известен как Васька Шустрый. Тридцать два года, холост, родился в Ростове-папа, — простите, хотел сказать — в Ростове-на-Дону!.. Из мещан. Окончил пять классов коммерческого училища, родители мои хотели, чтобы я стал честным коммерсантом, но злодейка судьба определила иначе. Промышляю главным образом на железных дорогах, мелочами не занимаюсь. Имею три судимости и два побега. Прошу заметить, что всё это было при старом режиме!.. Полагаю, эти данные дают вам достаточно полное представление о моей скромной личности… Теперь по второму пункту… Купил билет на поезд Москва — Баку, разумеется, в международном вагоне. Форс в нашем деле имеет большое значение. Определённого плана не имел, — так, решил испытать счастье… Признаться, особой необходимости в этом не было. За последнее время, с появлением денежных тузов — нэпманов, дела наши идут отлично, и в средствах нужды не испытываем. Но — работа есть работа!.. Занял своё место. Вечером пошёл в вагон-ресторан — для наблюдения. Знаете, за рюмкой водки или бокалом вина люди лучше познаются… Сижу за столиком, пью пиво, посматриваю по сторонам — жду своего счастья. Входит толстенький солидный человек с портфелем в руке. Ставит портфель на стол и спиной упирается в него…

У меня слегка стучит сердце, как у охотника, когда тот замечает дичь. Займусь, думаю, толстяком, — у него в портфеле находится именно то, что может меня интересовать. Иначе за каким чёртом тащить портфель с собой в ресторан?

После ужина узнаю, в каком купе едет толстяк, даю проводнику трёшку и перехожу в купе по соседству. Вагон пустой, проводнику совершенно безразлично, кто какое место занимает!..

Вы, верно, знаете, что в международных вагонах один умывальник на два купе. Очень удобно, знаете, — мне этим приходилось пользоваться не раз!.. На рассвете, когда сон у людей особенно крепок, тихонько захожу в умывальник, своим ключом открываю соседнее купе… Толстяк развалился, сопит, портфель под подушкой. Аккуратненько беру его, — в этом у меня большая сноровка, — закрываю двери и ухожу к себе. Портфель полон денег, но считать некогда. Оставаться в поезде опасно: толстяк может проснуться в любую минуту и, конечно, первым делом хватится портфеля…

Недалеко от какого-то полустанка поезд делает крутой поворот и замедляет ход. Спрыгнул я удачно, но напоролся на путевого обходчика. Он оказался опытным — дал мне подножку и, когда я упал, навалился на меня, скрутил руки, связал и доставил в милицию. Вот вам и вся эта грустная история. Обидно, конечно, что операция, проведённая с таким блеском, завершилась так глупо!.. Ничего не поделаешь, в жизни ведь всякое бывает…

— Вы случайно не узнали, куда ехал ваш толстяк?

— Почему — случайно? Знаю определённо, он ехал к вам сюда!

— Если увидите его на улице, узнаете?

— Случись встретиться с ним через пять лет, и то узнаю. У меня отличная память на лица…

— Ещё один вопрос: скажите, что вы делаете с документами, которые попадают вам в руки?

— Обычно мы их подбрасываем.

— Каким образом?

— По-разному, смотря по обстоятельствам. Иногда посылаем хозяину по почте, чаще опускаем в почтовый ящик — в адрес бюро находок. Бывает, что просто бросаем на улице…

— Отлично! А теперь выслушайте меня. Надеясь на вашу добросовестность, хочу обратиться к вам с просьбой…

При моих последних словах он оживился.

— Можете надеяться как на каменную гору!

— Возможно, я вас выпущу. В конечном итоге вы не прикарманили чужих денег…

— Приятно слышать умные речи, — перебил он меня.

— Но с условием, что вы в точности выполните всё, что я скажу. Пойдите в гостиницу — у нас в городе она одна — и установите, остановился ли там ваш толстяк. Если его там не окажется, походите по улицам, — может быть, встретите его. Необходимо узнать его адрес!.. Второе: документы и письма, которые я вам вручу, подбросьте так, чтобы они непременно попали ему в руки. И — никому ни слова о том, что вас задержали с портфелем! Ясно?

— Как дважды два!

— Деньги у вас есть?

— К сожалению… в милиции вместе с портфелем отобрали и мои личные деньги. Их было около двухсот семидесяти целковых.

— Вам их вернут. А теперь подождите немного! — Я запер его в смежной с моим кабинетом комнате.

Вызвал работника лаборатории, попросил сфотографировать документы Воробьёва, снять копии с двух писем, увеличить его фотокарточку и размножить в нескольких экземплярах. Пока лаборант занимался всем этим, я вместе с бухгалтером заактировал найденные в портфеле деньги и сдал в кассу.

Начальник губернской милиции отнёсся не очень сочувственно к моему предложению: вернуть Григорьеву деньги и самого его не трогать.

— Так надо! — коротко сказал я ему и добавил: — Дайте, пожалуйста, указание, чтобы на время забыли о Шустром. Хочу сказать — до совершения им нового преступления!..

Начальник милиции потребовал письменного распоряжения, и я вынужден был послать ему такую бумагу.

Григорьев, получив конверт с документами, отправился выполнять моё поручение. Не ограничиваясь этим, я вручил начальнику пять увеличенных фотокарточек Воробьёва с приказом установить местопребывание экономиста.

Поздно ночью Григорьев пришёл ко мне домой и сообщил: Воробьёв остановился в гостинице, занимает сорок восьмую комнату на третьем этаже. Конверт был подброшен в вестибюле, его тут же нашёл портье и лично вручил Воробьёву.

Наутро эти сведения подтвердились и через наши источники. Сверх того мы узнали, что Воробьёв получил по телеграфу три тысячи рублей.

Получив документы, он, видимо, успокоился, решив, что был жертвой простого ограбления. Он встретился со своими друзьями, что дало нам возможность легко установить, кто был адресатами писем. Владимиром Юрьевичем оказался наш старый знакомый Сетеев, а Альфред Оскарович работал главным геологом угольного треста.

Запросили Москву, — оттуда нам сообщили, что Воробьёв Николай Александрович действительно работает старшим экономистом угольного отдела ВСНХ.

Теперь обо всём этом деле у меня сложилось определённое представление. В Москве действует хорошо законспирированная контрреволюционная организация, делающая ставку главным образом на специалистов. Весьма возможно, что она связана с заграницей, — на это указывают, в частности, и американские доллары, найденные в портфеле. «Александра Петровна» — не что иное, как условное название заграничного центра. Организация стремится создать надёжные группы в промышленных районах и преследует цель всячески помешать экономическому возрождению страны. Сетеев и Альфред Оскарович представители Москвы в нашем городе, а Воробьёв один из агентов. Пользуясь своим служебным положением, он выполняет функции связного.

Сомнений в том, что мы случайно нащупали нить, ведущую к разветвлённой подпольной организации врагов, не оставалось. В этом согласен был со мной и Свирский. Наша задача заключалась в том, чтобы не спешить, не допустить ошибок и не оборвать эту нить преждевременно.

Пришлось снова докладывать начальнику. На этот раз Медведев не перебивал меня и выслушал доклад с большим вниманием. На его самодовольном лице появилось даже некое подобие улыбки.

— Что ж медлишь? Выпиши ордера и арестуй всех троих! У нас-то они заговорят, выложат всё, мы их заставим, — сказал он.

Это было как раз то, чего я больше всего боялся!

— Ни в коем случае!

— Ну, тогда скажи своё мнение.

— Арестовав их, мы порвём единственную нить, которую держим в руках. Допустим, что они заговорят и выдадут ещё кое-кого, в чём я сомневаюсь. Но можно ли предположить, что они знают всех? Там, в Москве, тоже не дураки сидят и, нужно полагать, приняли меры против полного провала всей организации. Таким образом, мы задержим пешек, а главари останутся, чтобы продолжать своё подлое дело. Нет, нужно вырвать их с корнем!

— Удивительно, до чего у тебя развита фантазия! Учти, в молодости всегда так — всюду мерещится грандиозная контрреволюционная организация в мировом масштабе. Раскрою, мол, я её и прославлюсь на всю страну! Со мной, признаться, тоже так бывало, но со временем, слава богу, прошло. Почему ты не допускаешь мысли, что деньги двум инженерам прислало бывшее акционерное общество угля? Кстати, оно перебралось в Париж.

— А письма?

— Письма тоже ведь можно толковать по-разному. Возможно, что в них речь идёт о совершенно безобидных вещах, а мы думаем чёрт-те что!.. В нашей практике всякое бывало, — думаешь, держишь в руках зашифрованное письмо, а там действительно бабушка заболела. — Медведев настаивал на своём, и я не мог не признать, что в его словах была некоторая логика. Может, я действительно придумал всякие небылицы? Но факты-то говорят о другом!..

— Допустим на минуту, что вы правы. В таком случае не лучше ли проверить всё до конца и убедиться, что никакой опасности нет? — сказал я ему.

— Вот я и предлагаю: посадить Воробьёва и тех двух специалистов и проверить! — подхватил Медведев.

Во мне всё кипело. Нужно же быть таким упрямым ослом!

— Повторяю: этим мы ничего не достигнем, скорее, испортим всё дело!

Терпение у Медведева иссякло.

— Послушай, Силин, спустись ты, ради всех святых, на грешную землю и не мути воду! — резко сказал он. — Давай прекратим этот разговор. Пока что я отвечаю за свою губернию и не допущу, чтобы здесь фокусничали.

— А разве другие губернии, вся страна не наши?

— Демагогией не занимайся. — У Медведева злобно сузились глаза.

Я встал. Наступил решительный момент. Или я должен уступить ему и потом всю жизнь раскаиваться и презирать себя, или продолжать наступление без особой надежды на успех.

— Товарищ Медведев, демагогией я не занимаюсь и разговариваю с вами об очень серьёзных вещах, — проговорил я. Голос у меня дрожал. — Больше того, я решительно настаиваю на своём и прошу разрешения вести это дело по намеченному мною плану. Если вы не согласитесь со мной, я буду вынужден уехать.

— Ну и уезжай, скатертью дорога! — заорал он. Так ни до чего и не договорились. Страшно болела голова, на сердце было муторно… Чёрт возьми, бывает же такая ситуация, когда приходится плавать с завязанными руками и ногами! А может быть, я переоцениваю свои силы?

Сел и написал письмо в Москву знакомому начальнику отдела. Я и раньше писал ему, но это были обычные донесения о наших делах. На этот раз, излагая подробности моего столкновения с Медведевым, я просил совета.

Зашёл Зеликман. Он устало опустился в кресло.

— Что у вас опять произошло с Медведевым? — спросил он после непродолжительной паузы.

— Ничего особенного! Очередное несогласие в вопросе о методах и приёмах ведения дел, — ответил я, понимая, что Зеликман пришёл ко мне не случайно.

— Послушай, Силин, вот тебе мой дружеский совет: не связывайся ты с ним!.. Медведев человек мстительный и ни перед чем не остановится, чтобы насолить тебе.

— За совет спасибо. Но, к сожалению, воспользоваться им не могу и Медведева не боюсь!.. Вы что, хотите, чтобы я стал Ванькой-встанькой? Меня хотя и зовут Иваном, однако для такой роли я не гожусь. Нашему начальнику важнее всего на свете тишина и спокойствие в губернии, где он работает. А на то, что мы можем провалить дело большой государственной важности, ему наплевать! — Я внимательно смотрел на Зеликмана, чтобы понять, какое впечатление произведут на него мои слова. Он отвёл глаза.

— А что ты думаешь? Каждый руководитель обязан прежде всего заботиться о своём участке работы, иначе чепуха получится! И если хочешь знать, дела у Медведева идут не так уж плохо. Во всяком случае, больших происшествий во всей губернии не наблюдается…

— Это смотря что называть большими происшествиями! — Я вытащил из папки несколько донесений за последние дни. — А это как назвать? Вот послушайте: на металлургическом заводе отгрузили в адрес частного владельца метизного завода два вагона дефицитной мелкосортной стали. В то же время наряды на отгрузку металла этих профилей государственным предприятиям не выполняются… На шахте «Светоч» продали какому-то дельцу, по фамилии Аникеев, десять вагонов отборного антрацита марки АК, а начальник железнодорожной станции Хохлов предоставил под погрузку внеплановый порожняк. Это не первый случай, когда на шахте «Светоч» продают частным лицам уголь без наряда!.. В районе Макеевки в течение двух месяцев сотни людей работали на закладке новой шахты. Потом выяснилось, что геологи ошиблись: угля там не оказалось и шахту нужно было закладывать совсем в другом месте… На разъезде Дальняя разгрузили большое количество шахтного оборудования, купленного в Германии. Полгода оно валяется под открытым небом, ржавеет и портится. Довольно или ещё читать? — спросил я у Зеликмана. — Нас обманывают, обкрадывают, заставляют пускать на ветер народные деньги, умышленно портят импортное оборудование, а вы говорите, что больших происшествий не наблюдается!.. Сейчас не двадцатый год, и врагам не под силу выступать против нас с оружием в руках и организовывать перевороты. Но то, что они делают под сурдинку, может быть похуже открытой борьбы! Неужели это так трудно понять?

— Я своё мнение высказал, а там смотрите сами, — уклонился Зеликман от прямого разговора. Он встал, налил в стакан воды из графина и запил какой-то порошок.

— Вместо того чтобы высказывать мнение, вы лучше заняли бы определённую позицию! — сердито сказал я.

— Куда мне! — Он махнул рукой и вышел.

Разговор с Зеликманом был в какой-то мере сигналом, что борьба с Медведевым начинается не на шутку. Конечно, я тоже мог махнуть на всё рукой — подать рапорт и уехать. Не сработался с начальником — и всё тут. Однако чем ещё, кроме малодушия, можно было бы объяснить такой поступок?

Нет, не для того я стал чекистом, чтобы отступить перед первым препятствием. Борьба так борьба!

Враги не дремлют

И вот снова осень… С порывами ветра в окна бьют крупные капли дождя, будто кто-то стучит пальцем по стёклам. Настоящий потоп — вода залила все улицы. У меня в комнате тепло, тихо, только сухие дрова весело потрескивают в печи.

Сегодня суббота. Я освободился пораньше, сходил в баню и сейчас сижу, смотрю на огонь. На столе шумит самовар, — это уж постаралась тётя Валя.

Мне немного грустно, одиноко… Музыку я давно забросил, — куда там! Даже читать некогда. Если и удаётся изредка выкроить час-другой перед сном, то стараюсь читать техническую литературу — о шахтном строительстве, о добыче угля, о доменных печах. Это необходимо для моей работы. Нельзя же во всём довериться специалистам, нужно и самому хоть немного разбираться. Как жаль, что я не инженер!..

Только что прочитал два письма. В одном Гугуша пишет, что в комендатуре стало совсем тихо, идут разговоры о ликвидации её. «Нашему бывшему начальнику приходится туго, — сообщает Гугуша. — Он всё воюет со всякими примазавшимися типами, но не унывает. При встречах Яблочко часто вспоминает тебя и говорит, что хоть сегодня пошёл бы на любую чекистскую работу. По секрету: он, кажется, скоро женится, хотя всячески скрывает это от всех. Мне случайно удалось увидеть его избранницу, — она по всем статьям подходит к нашему начальнику: здоровая, краснощёкая украинка. Послушай, дорогой, неужели ты забыл своё обещание, почему до сих пор не берёшь к себе? Здесь мне дышать нечем, понимаешь?»

Так кончал Гугуша своё письмо.

С превеликим удовольствием добился бы я его перевода к нам, но Медведев не согласится. Он и так подозревает, что я подкапываюсь под него, а тут ещё приглашаю на работу «своего» человека!

Вчера Медведев вызвал меня к себе и потряс в воздухе только что полученной шифровкой. Из Москвы предписывали: «Ни в коем случае не подвергать аресту Воробьёва и остальных. Усилить наблюдение. Доносить ежедневно. К вам выезжает сотрудник центрального управления Астапов. Окажите ему содействие».

— Твоя работа? — спросил он.

— Моя! — с чистой совестью ответил я. — Хотя какая же это «работа»? Просто информировал Москву…

— Ловко работаешь, молодец!.. Ничего, ничего, мы ещё постоим за себя… Не туда замахнулся! Когда ты без штанов под стол ходил, мы революцию делали, понял? — Он был в ярости и, кажется, если бы имел малейшую возможность, посадил бы меня за. решётку.

Наши сотрудники тоже взбудоражены. Спаянного коллектива у нас нет. Одни поддерживают Медведева, стараются не заходить ко мне, а когда я их вызываю, держатся отчуждённо. Другие выжидают — чья возьмёт? Есть и такие, которые верят мне, но, к сожалению, их немного и они ведут себя осторожно. Секретарь нашей партячейки давнишний друг Медведева, от него мне помощи ждать не приходится. Один Свирский по-прежнему держится твёрдо, открыто осуждает поступки начальника, но он собирается уехать от нас. Больше всего меня возмущает Зеликман, — непонятно, как такой бесхребетный человек стал чекистом?

Всё это мешает аппарату нормально работать. Не исключена возможность, что из-за наших внутренних неурядиц мы упускаем что-то важное. Все понимают: так долго продолжаться не может, однако никто не знает, чем это кончится.

Пришло письмо от Марии. Она честно выполняет своё обещание и аккуратно отвечает на мои послания. Странная девушка, — даже в письмах она верна себе! Вот и сейчас пишет: «Мы с Ниной Георгиевной читали ваше письмо». Почему с Ниной Георгиевной?! Будто одна она не может читать мои письма!.. И дальше: «Приятно слышать, что вы здоровы и на новом месте чувствуете себя хорошо. Рады будем видеть вас, если когда-нибудь соберётесь к нам…» Опять — во множественном числе!

Нет, не везёт мне с девушками!.. Встретил Шурочку и не заметил её, а когда заметил, оценил, она ушла от меня. Маро замечательная девушка, и я женился бы на ней, если бы не обстоятельства… Мария тоже нравится мне, но попробуй найди с ней общий язык! Была бы Мария попроще, я не задумываясь поехал бы за нею. Нужно же когда-нибудь обзавестись семьёй! Мало радости жить одному…

Здесь тоже есть девушка, которая нравится мне. Зовут её Еленой. У неё густые тёмно-каштановые волосы, голубые глаза. Она дочь шахтёра, работает в горкоме комсомола. Начитанная, приветливая и простая. Мы познакомились на городском собрании актива комсомола, где я делал доклад. После собрания мы как-то случайно пошли вместе. Я проводил её до дома, — у них свой домик на окраине города.

Елена рассказала мне о себе. Отец у неё коммунист, работает на шахте забойщиком. Мать малограмотная, занимается домашним хозяйством. Семья большая: у Елены три сестры, два брата, оба шахтёры. Сёстры маленькие, учатся в школе. Она сама окончила пять классов, потом пошла работать в шахту откатчицей, была секретарём комсомольской ячейки, а недавно её перевели в горком. Думает учиться — хочет стать врачом.

Мы встречались ещё дважды. Елена пригласила меня домой, хочет познакомить с родителями.

Завтра пойду к ним. Почему не завести знакомство с хорошими людьми? К тому же интересно побеседовать с шахтёрами в домашней обстановке, узнать, что делается у них на шахте…

Налил себе чаю. На тарелке, под салфеткой, лежат бутерброды с колбасой и сыром, но есть не хочется. Колбаса и сыр надоели мне до смерти. С удовольствием поел бы чего-нибудь домашнего!..

Телефонный звонок. Дежурный по управлению просит срочно прийти.

Всегда так: выкроишь свободный вечерок, думаешь отдохнуть или почитать — обязательно что-нибудь да стрясётся! А то и среди ночи поднимут… Выходных дней у нас тоже нет. Если хочешь куда-нибудь пойти, обязан оставить адрес.

Эти правила не распространялись на одного Медведева. Он заядлый охотник и рыболов. По субботам берёт машину, нагружает её провизией, напитками и уезжает с друзьями на два дня. Пьёт он зверски, — говорят, для него пол-литра водки — что слону дробинка. Нужно отдать ему справедливость: он ни разу не появлялся на работе нетрезвым.

Быстренько одеваюсь, натягиваю сапоги, кладу в карман револьвер, беру непромокаемый плащ и выхожу на улицу. Дождь ещё не перестал, но вызывать машину нет смысла — до управления всего три квартала.

Дежурный докладывает: на металлургическом заводе серьёзная авария. В результате неисправности трубовоздуходувки шихта запеклась и домна номер три надолго вышла из строя.

Это большое несчастье. Я уже знаю, что означает запекание шихты в доменной печи. Простой на месяц, а то и больше…

Вызываю машину и отправляюсь на завод. Ночь тёмная, дорога плохая, дождь хлещет не переставая. Машина качается, как лодка в семибалльный шторм, и я невольно вспоминаю свою поездку в погранпункт, на допрос перебежчика… Ночь была такая же, но времена другие, да и дела попроще — не то что теперь!..

Наш уполномоченный уже допрашивал механика трубовоздуходувки в кабинете начальника цеха.

Долговязый парень лет двадцати трёх волнуется, часто глотает слюну. Заступая на дежурство, он всё проверил, — механизмы были в полном порядке, воздуходувка работала нормально, термометры показывали нужную температуру. Есть запись, можно проверить. Вдруг из домны поступает сигнал: нет воздуха. Кинулись к запасной машине, а она оказалась в неисправности, хотя в журнале об этом ничего не было записано. Пока бегали, искали причину, домна вышла из строя…

— Нашли причину? — спрашиваю я.

Парень качает головой.

— Нет, — отвечает он сокрушённо. — Видать, где-то трубы закупорились. А может быть… — он умолкает и испуганно смотрит на меня.

— Что — может быть? — переспрашиваю его.

— Может, ремонтники забыли чего… Или какая-то сволочь нарочно сунула…

Мастер воздуходувки подтверждает слова механика. Ничего нового он добавить не может.

Собрался весь командный состав завода во главе с директором и главным металлургом.

Я предлагаю директору немедленно проверить всю систему. Где нужно — разобрать трубы и установить причину прекращения подачи воздуха. Он соглашается со мной и даёт необходимые приказания. Отзываю в сторону нашего уполномоченного и приказываю: установить, кто работал во второй смене, записать фамилии ремонтников, слесарей и всех, кто имел отношение к воздуходувке, не исключая инженеров…

В ожидании результатов проверки мы сидели в жарко натопленном кабинете и курили. Никому не хотелось говорить.

Наконец пришёл начальник цеха и сообщил: в основном канале обнаружена целая ватная телогрейка. Она была потрёпанная, засаленная. Видать, подача воздуха не сразу прекратилась, вата постепенно набухала и закупоривала весь канал.

— Скажите, как долго могла оставаться эта телогрейка в трубе? — спросил я его.

— Трудно сказать! Во всяком случае, не более двух-трёх суток.

— Могли бы слесаря случайно или по небрежности забыть в канале эти концы?

— Нет. Такой вариант исключается.

— Почему телогрейку не выдуло? В трубах ведь сильный напор воздуха!

— Она была зажата соединительной муфтой…

— Ещё один вопрос: какую неисправность обнаружили во второй, запасной машине?

— В разных местах было отвинчены трубы…

Диверсия! Сомневаться в этом не приходилось. Нужно найти виновника или виновников, но как? Около воздуходувки в три смены работали десятки людей, — попробуй установи, кто из них сделал такую подлость!

Вместе с нашим уполномоченным я пошёл в главный административный корпус. У начальника стола найма и увольнения перебрал все карточки работающих в воздуходувном цехе. Всё напрасно, — что можно узнать из сухих, ничего не говорящих записей? Сидоркин, из деревни Н., слесарь; Мотов — разнорабочий, тоже из деревни, на заводе работает четвёртый месяц…

Вызвали начальника цеха. Он указал на двух подозрительных рабочих. Один из них, Агапов, имеет вид вполне интеллигентного человека, но почему-то работает простым слесарем. Другой, Наседкин, из бригады ремонтников, угрюмый, малоразговорчивый, держится особняком, ни с кем не общается. Приехал из деревни, — похоже, из кулаков…

Разумеется, арестовать людей только за то, что у одного интеллигентная внешность, а второй малоразговорчив и угрюм, по меньшей мере смешно. Но нужно было зацепиться хоть за что-нибудь, и я приказал уполномоченному задержать Агапова и Наседкина и доставить их в управление…

Договорившись с директором завода, что он пришлёт нам подробный акт о причинах аварии, я вернулся в город.

Начинался тусклый, сырой, скучный рассвет — такие часто бывают на юге поздней осенью.

Приехав к себе, решил хоть немного поспать. Снял сапоги, лёг на диван… Нет, не спится! Допустим, мы найдём виновников аварии и накажем их. Но как сберечь другие заводы, фабрики, шахты от подобных актов умышленного вредительства? Нельзя же прикреплять ко всем ремонтным бригадам наших сотрудников, нельзя охранять каждую машину!.. Очевидно, нужны другие, более действенные меры. Прежде всего необходимо опираться на местные партийные организации. Необходимо поднять массы, пробудить в них чувство бдительности. Мобилизовать комсомол, молодёжь, профсоюзы, — иначе нам не справиться!..

Позвонили из управления и сообщили, что привели двух задержанных на заводе людей. Пришлось идти.

Агапов действительно имел вид интеллигентного человека.

— Кто вы такой? — спросил я его довольно сурово.

— Был семинаристом, теперь научился слесарному делу, — ответил он, не задумываясь.

— Странно! Семинарист — и вдруг слесарь!

— Не попом же мне быть!

— Могли бы и подыскать себе более чистую работу.

— Делопроизводителем? Подшивать никому не нужные бумаги? Избави бог! Меня интересует механика, надеюсь со временем стать инженером.

Держался он свободно, на вопросы отвечал без запинки. Признался, что был семинаристом, хотя мог легко скрыть это.

— Об аварии на заводе слышали?

— Слышал!

— Что вы думаете по этому поводу?

— Вы, вероятно, подозреваете меня, поэтому и арестовали. Напрасно. Я хоть и сын священника, но сочувствую Советской власти. Если хотите знать, горжусь тем, что нам, русским, выпало на долю заложить основы нового общества, о чём веками мечтали лучшие умы человечества!

— Как, по-вашему, могла произойти авария?

— Какой-то мерзавец напакостил. А кто именно, не могу себе и представить… Знаете, на что это похоже? Огромный локомотив везёт по рельсам большой состав, а кто-то цепляется за последний вагон, хочет остановить поезд!.. Тупицы! Не понимают, что история имеет свои законы. Они могут что-то испортить, вывести из строя машину, даже целый завод. Но как им остановить ход истории? Напрасные потуги!

Задерживать Агапова дольше не имело смысла, и я приказал отпустить его.

Наседкин был совсем другим. Обросший, неряшливо одетый, грязный, он тупо смотрел в одну точку и молчал. Чтобы получить от него сколько-нибудь внятный ответ, приходилось затрачивать много сил.

— Ну, крестьянин… ну, приехал на заработки… Земли мало и лошадки нету… Авария? Не знаю, не слыхал… Посадите? Ну и что ж такое, какая разница, где спать? — вот, примерно, его ответы.

Скрепя сердце пришлось отправить его в камеру, хотя не было никакой уверенности, что он причастен к диверсии.

Свирский принёс новые данные по делу Воробьёва.

— Вчера, под видом вечеринки, у Сетеева собрался весь технический цвет города и кое-кто из районов. Кроме самого хозяина были Воробьёв, Альфред Оскарович, Преображенский, некий Маслов. В общем, человек десять. Список у меня. Сидели недолго — в десять часов разошлись. О чём шла у них речь, к сожалению, установить не удалось. Единственный человек, кто мог бы помочь нам в этом, — домработница. Но Сетеев отпустил её на вечер домой.

— Ещё что?

— Ничего особенного. Воробьёв, судя по всему, собирается уезжать. Вчера отметил командировочное удостоверение в тресте и заказал билет на Москву… Иван Егорович, неужели мы так и выпустим его? — спросил Свирский.

— Вы же читали распоряжение центра!

— Мало ли что!.. Я уверен, что Воробьёв увезёт с собой ответ на те письма, а мы ничего и знать не будем!..

— Не мудрите, Свирский, как любит выражаться наш начальник, — ответил я ему. — Лучше сообщите в Москву о предполагаемом отъезде Воробьёва. Узнайте, в каком вагоне он едет, и сообщите мне… В Москве без нас разберутся!..

День прошёл в хлопотах. На металлургическом заводе ничего нового не произошло. Только к вечеру вспомнил, что обещал Елене зайти сегодня к ним.

Забежал домой, побрился, переоделся в штатский костюм.

Дом нашёл без труда, хотя был там всего один раз: у меня была развита зрительная память, а с некоторых пор выработалась и профессиональная наблюдательность.

Толкнул калитку и очутился в палисаднике, полном астр и георгинов. Сады и цветники — «болезнь» шахтёров. У каждого шахтёрского дома обязательно есть хоть маленький садик и много цветов.

Пройдя под ветвистыми фруктовыми деревьями, очутился возле увитого диким виноградом крыльца. Навстречу мне вышла Елена, в простеньком ситцевом платьице, гладко причёсанная.

— Пойдёмте, пойдёмте, наши давно ждут вас!

Меня действительно ждали. Стол накрыт — на нём бутылка водки, закуска, солёные огурцы, помидоры…

Навстречу мне поднялся коренастый, с проседью человек, протянул большую жёсткую руку.

— Кузнецов Степан Владимирович! Очень приятно с вами познакомиться. А это моя хозяйка, Настасья Петровна. — Он показал на пожилую женщину в переднике. — Вот и сыновья, Владимир и Емельян.

Дюжие молодцы, похожие друг на друга, как близнецы, поздоровались со мной. Из-за занавески выглядывали три белоголовые, голубоглазые девочки.

— Садитесь, пожалуйста! — Степан Владимирович показал мне место. — Давно ждём вас, проголодались даже!

— Задержали дела…

— Понимаю, делов у вас много! Говорят, на металлургическом вредительство, — говорил хозяин, наливая в гранёные стаканы водку.

— И до вас слух дошёл? — Я с ужасом смотрел на стакан с водкой, стоящий передо мной.

— У нас беспроволочный телеграф действует! Чуть что — вся округа знает. За ваше здоровье! — Он поднял стакан, чокнулся со мной, с сыновьями и выпил до дна.

Я с трудом сделал несколько глотков.

— Что так, или нездоровится? — удивился Степан Владимирович.

— Нет, просто не пью!..

— В первый раз в жизни вижу непьющего мужчину! У нас не пьют одни больные.

— Степан, ты не насилуй человека, — вмешалась хозяйка и поставила на стол знаменитый украинский борщ — острый, жирный, душистый и необыкновенно вкусный.

За столом разговаривали мало. Сыновья пили наравне с отцом. Маленькие девочки так и не вышли к столу. Елена сидела против, меня и время от времени украдкой улыбалась мне. Её глаза как бы говорили: «Видишь, как славно у нас!..»

— Скажи, Иван Егорович, ты, верно, лучше знаешь, когда будет конец вредительству? — спросил Степан Владимирович после обеда, переходя со мной на «ты». — Инженеры опять за старое взялись — покрикивают на нашего брата, рабочих за людей не считают! — Он свернул толстую самокрутку, задымил.

— Это отчасти от нас зависит, от нашей бдительности, — ответил я и добавил: —Думается, что не все же инженеры одинаковые!

— Верно, есть среди них и порядочные. Но большинство — старорежимные. Им до революции и Советской власти дела нет!

— Что поделаешь? Своих пока нет, приходится использовать старых специалистов, без них не обойтись. Лучших надо переманить на свою сторону, с плохих глаз не спускать. Иного выхода не вижу!..

— Умная речь, — оживился он. — С плохих глаз не спускать! Вы тоже почаще прислушивайтесь к голосу рабочего класса, он не подведёт!..

Братья, сославшись на дела, поднялись и ушли. Глава семьи подмигнул мне:

— Молодые, ничего не поделаешь!..

Беседа наша затянулась допоздна. Особенно интересовали Степана Владимировича международные дела. Он сокрушался, что рабочие Англии, Франции и Германии не поднимаются по нашему примеру.

— Охота им лямку тянуть? Разве можно променять нашу власть на капиталистическую похлёбку? — спрашивал старый шахтёр. — Года два назад у нас форменный голод был, люди мёрли как мухи. Спроси тогда шахтёров: хотели бы они вернуться к старым порядкам и быть сытыми? Каждый ответил бы: нет!.. Про теперешнюю жизнь и говорить нечего. Нам бы поскорее безработицу ликвидировать, — тогда всё будет в порядке!

Когда я собрался уходить, Елена сказала, что проводит меня. Мы вышли за калитку.

— Хорошая у вас семья, Лена! — сказал я. — Мне было очень приятно провести вечер в семейной обстановке!..

— Папка у нас молодец, — ответила она, — умница, хоть и малограмотный… Владимир, старший брат, тоже хороший. Один Емельяшка иногда дурит — напьётся пьяный и такое натворит, что потом самому стыдно людям в глаза смотреть… А так добрый…

— Спасибо, Лена, дальше я один пойду! — остановился я. — Созвонимся и, если выпадет свободный вечер, сходим куда-нибудь. Хорошо?

— С удовольствием, — просто ответила она.

В понедельник, часам к одиннадцати, приехал с рыбалки Медведев и сразу вызвал меня к себе. Не то с перепоя, не то из-за неприятных событий, случившихся в его отсутствие, он был мрачнее обычного.

— Докладывай, что стряслось на заводе!..

Я рассказал все подробности, показал акт, составленный дирекцией завода, и заключение технической экспертизы.

— Задержали кого?

— По подозрению задержали двоих. Один, по фамилии Агапов, сын попа и бывший семинарист. Но его, за полным отсутствием улик, пришлось отпустить. Второй — Наседкин — держится, странно. Или валяет дурака, или на самом деле дурак. Проверяем. Думаю, что и его придётся выпустить…

— Кто же будет отвечать за вредительство?

— Виновные, когда мы их найдём!

— Когда найдём… Когда найдём! — передразнил меня Медведев. — Удивляюсь я тебе, вроде не новичок в нашем деле, а поступаешь хуже, чем новичок. Был на месте и никого из специалистов не арестовал. Задержал одного сына попа и выпустил. Теперь возишься с каким-то идиотом…

— Нельзя же хватать ни в чём не повинных людей!

— Сегодня неповинны, завтра будут повинны!.. Ясно, что это дело рук специалистов, — рабочий человек не станет сам себе вредить. Потом, подумал ли ты о нашем авторитете, что люди о нас скажут? Ожирели, мол, чекисты на казённых харчах. У них под носом вредители домны выводят из строя, а они ушами хлопают… Если хочешь знать, дело не только в нас, а в авторитете всей Советской власти! Посадим большую группу бывших людей, заведём дело, — там видно будет…

Я не верил тому, что слышал. Так просто говорить такие чудовищные вещи!

— Не думаю, что Советская власть нуждается в авторитете, построенном на обмане, — только и мог я сказать.

— Опять громкие фразы! — Медведев поморщился, как от зубной боли. — Ладно, передай мне весь материал и больше не вмешивайся в это дело. Сам разберусь.

— Могу не вмешиваться, но считаю своим долгом заявить, что не согласен с вами…

— А я твоего согласия не спрашиваю, — грубо оборвал меня Медведев.

Я ушёл от него совершенно подавленный. Арестовать невинных людей, создать дутое дело ради поддержания своего авторитета!..

Медведев не замедлил привести в исполнение свой план. По его приказу в тот же день была арестована группа специалистов завода — инженеры, мастера, во главе с главным металлургом, опытным, уважаемым в научных кругах человеком. Снова арестовали и Агапова.

На следующее утро на страницах областной газеты появилась заметка с сенсационным заголовком:

Вредителей к суровой ответственности!

Как стало известно, губернскими органами государственной безопасности раскрыта крупная подпольная контрреволюционная организация. Враги революции, потерпев сокрушительное поражение от Рабоче-Крестьянской Красной Армии в открытом бою на фронтах гражданской войны, решили вредить нам исподтишка, вредительством и диверсиями затормозить могучее движение нашей страны к социализму. В результате их преступной деятельности недавно затопило водой шахту «Южная-бис», а в субботу, под покровом ночи, они вывели из строя домну номер три на металлургическом заводе.

Арестована большая группа преступников. Следствие продолжается.

Общественность требует сурового наказания контрреволюционерам.

Потуги врагов напрасны. Сусликам, зарывшимся глубоко в землю, не повернуть вспять колесо истории.

На происки врагов трудящиеся нашей губернии ответят новым мощным подъёмом производительности труда…»

Я долго сидел, задумавшись, над газетным листом.

Верно, что враг или враги, в своей животной ненависти к нам, вывели из строя доменную печь. Но при чём же здесь люди, посаженные за решётку по прихоти Медведева? Поступая так, легко ввести в заблуждение народ. Не значит ли это — стрелять по своим и оставить безнаказанными подлинных преступников?..

Я понимал, что дело принимает серьёзный оборот, что молчать нельзя. Но что предпринять? Этого я не знал.

К несчастью, представитель центрального управления почему-то запаздывал. Будь он здесь, можно было бы посоветоваться с ним или через него информировать Москву. Конечно, это можно сделать и самому. Но не подумают ли в Москве, что у нас началась склока? Начальник управления занят серьёзным делом — он раскрыл крупную контрреволюционную организацию, и об этом сообщили в газетах, — а его заместитель, молодой, неопытный парень, придирается к мелочам. Может быть, он просто подкапывается под своего начальника в надежде занять его место?.. Медведев, без сомнения, успел дать мне такого рода характеристику…

Донесение в Москву я всё же написал и, не ограничиваясь этим, поехал к секретарю губернского комитета партии.

С секретарём губкома мы уже встречались несколько раз на пленумах. Он оставлял впечатление умного, энергичного человека, однако мне ни разу не привелось побывать у него. Медведев самолично представлял всё наше управление перед губкомом, он же был кандидатом в члены бюро и не допускал, чтобы работники аппарата, минуя его, общались с местными партийными организациями.

Доложил помощнику, что у меня неотложное дело, и немедленно был принят секретарём. Рассказал ему о событиях на шахте и на заводе, коротко остановился на методах работы Медведева и добавил, что подлинных преступников нам пока обнаружить не удалось и что Медведев, ради поддержания собственного престижа, арестовал ни в чём не повинных людей.

— Говоришь, обманом пытается заработать авторитет? — спросил секретарь.

— В том-то и беда!..

— Да, на опасный путь встал человек… очень опасный! — секретарь губкома покачал головой. — Хорошо, я свяжусь с товарищем Менжинским. Может быть, обсудим вопрос на бюро губкома. А ты напиши нам — ну хотя бы докладную записку.

На этом наш разговор и закончился.

Медведев, конечно, тотчас же узнал о моём посещении секретаря губкома. Догадался он и о содержании нашей беседы. Но я не боялся его, — в конце концов, я пошёл не куда-нибудь, а в свою партийную организацию.

Хотя Медведев и отстранил меня от ведения дела по заводу, я был в курсе всех событий. Мне было известно, что все без исключения арестованные категорически отрицали какое бы то ни было причастие к аварии. Агапов к тому же оскорбил Медведева во время допроса: сказал ему, что никакой он не коммунист, а недалёкий человек, не умеющий отличить белое от чёрного.

Прошло ещё несколько тревожных дней. Медведев не замечал меня, даже на оперативки не приглашал.

Наконец приехал долгожданный сотрудник центра — Астапов. Лет тридцати пяти, худощавый блондин, с рябинками на лице, он показался мне довольно странным. Держался он так, будто его ничто не интересует, будто он приехал к нам так просто, прогуляться. По целым дням бродил он по управлению со скучающим видом, никого ни о чём не спрашивал. Дважды заглянул ко мне, но ни о делах, ни о Медведеве — ни слова. И я молчал. Зачем? Пусть не думает, что собираюсь плакаться ему в жилетку, пусть сам разберётся во всём.

При первой нашей встрече Астапов пожаловался на сырую погоду, сказал, что здоровее русской зимы ничего не найдёшь. В другой раз он пришёл ко мне вечером, часов в семь, и как бы невзначай поинтересовался, женат ли я, есть ли у меня родители.

Во время нашего разговора позвонили из комендатуры и сообщили, что молодой парень хочет непременно увидеть меня.

— Выпишите пропуск, пусть заходит, — сказал я коменданту и спросил у Астапова, не возражает ли он.

Астапов пожал плечами:

— Отчего же? Работайте, будто меня здесь и нет вовсе!..

Вошёл юноша лет восемнадцати, в спецовке, — видно, пришёл прямо с работы. Прежде чем заговорить, покосился на Астапова.

— При этом товарище можешь говорить всё, — успокоил я, видя его смущение.

— Я вас знаю! — сказал он, улыбаясь. — Помните, на городском собрании актива комсомола вы нам доклад делали?

— Помню, конечно!.. Садись вот сюда, в кресло, и рассказывай.

— Сначала говорить о себе?

— Ну, давай о себе!

— Фамилия моя Савченко, комсомолец с тысяча девятьсот двадцать первого года. Работаю на заводе в формовочном. — Он говорил с лёгким украинским выговором. — Работа у нас грязная, пыльная. Иной раз после работы приходится промочить горло. Наши все так делают. Не думайте, водку не пью, только пиво!.. Выпьешь кружку, вроде легче делается. Сегодня тоже после смены, по дороге домой, зашёл в шалман-ку, — наши так прозвали забегаловку, ну, вроде балагана, — её построил какой-то кавказец, Ибрагимом зовут. У стойки выпил кружку, показалось мало. Попросил вторую, взял сушек и сел за стол. Рядом сидели трое, по виду блатные, — выпивали. Один из них, высокий, чумазый такой, говорит: «Ну, братва, в последний раз пью с вами. Завтра получу получку и смотаюсь отсюда». — «Чего так?» — спросил его сосед. «Разве не заметили? Гепеушники рыщут по всему заводу, везде нос суют, разнюхивают. Это вам не милиция, — заметут!» — «А монет у тебя много осталось?» — спросил третий, сидевший ко мне спиной. «Хватит! Мало будет, — Маслов подкинет. Его теперь долго можно сосать, — он весь у меня в лапах. Заартачится — душу вымотаю!..» — «Смотри, цыган! Сам же говорил: Маслов — страшный человек!» Цыган встал, подошёл к стойке, купил пол-литра водки, три бутылки пива и, возвращаясь на своё место, как-то странно посмотрел на меня. Боясь, что они привяжутся ко мне, я быстренько допил своё пиво — и прямо сюда!..

— Правильно поступил. Молодец, товарищ Савченко, — похвалил я его. — Скажи, раньше ты не встречал цыгана на заводе?

— Нет!

— А зарплату получаете в одном месте?

— Нет, кассир разносит по цехам, — у каждого цеха свой график.

— Ты не знаешь, в каком цехе завтра выдают зарплату?

— Не знаю! — Он с удивлением смотрел на меня, не понимая, к чему эти, не относящиеся, как ему казалось, к делу вопросы.

Я позвонил Свирскому — приказал немедленно связаться с металлургическим заводом и установить, в каком цехе завтра выдают зарплату.

— Мы с тобой сделаем так, — сказал я Савченко. — Завтра, после смены, пойдёшь в цех, где будут выдавать зарплату, а где — мы это сейчас узнаем. Как увидишь в очереди к кассиру цыгана, поравняйся с ним и поправь кепку. Так же сделай и когда заметишь его дружков. От тебя больше ничего не требуется, остальное довершат наши люди. Понял? Смотри не запаздывай, — шпана народ нахальный, полезут без очереди, и мы их упустим.

Позвал оперативника, познакомил его с Савченко и объяснил задачу.

Свирский сообщил по телефону, что завтра будут выдавать зарплату в механическом цехе. Когда Савченко ушёл, я спросил Свирского — нет ли сведений о Маслове?

— Никаких! Боюсь, что он работает под другой фамилией. Его фотографии тоже нет у нас, — ответил он.

— Опять всплывает его фамилия!.. На этот раз — по очень серьёзному поводу. Его нужно найти во что бы то ни стало. Займитесь, — предложил я Свирскому и положил трубку.

Среди ночи разбудил меня телефонный звонок. Дежурный доложил о новом «чепе». Совершено убийство. Возле деревянного моста, у Сухого оврага, недалеко от металлургического завода, нашли труп. Убийство совершено ударом кастета в висок. В кармане убитого найден заводской пропуск на имя Евдокимова А. П. и около тысячи рублей. Труп доставлен в морг для вскрытия.

Почему-то я был уверен, что убитый — цыган.

Оделся, вызвал машину, поехал в морг.

На столе лежал труп молодого, высокого, смуглого парня. На левом виске запеклась кровь… Похоже, пророчество дружка цыгана сбылось…

Домой я не пошёл. В голову лезли мрачные мысли. Что, если друзья цыгана в механическом цехе не работают и за получкой не придут? Где тогда искать их? Что, если Маслов исчезнет из наших краёв? Тогда все нити оборвутся… Да и вообще — искать какого-то Мас-лова, не имея его фотокарточки, не зная даже его инициалов, равносильно тому, чтобы искать иголку в стоге сена!..

Днём, в ожидании сообщений с завода, совещался с оперативниками. И всё о том же: как найти Маслова. Свирский предложил нехитрый план: послать к Альфреду Оскаровичу или Сетееву нашего сотрудника с письмом на имя Маслова — якобы из Москвы. Остановились на Сетееве. Мы все понимали, что идём на большой риск: если Сетеев заподозрит неладное, то, без сомнения, даст Маслову сигнал тревоги. Решили прибегнуть к этому в крайнем случае, если не найдём более приемлемого варианта.

Стрелки часов показывали два часа, смена на заводе кончилась. Я не мог усидеть на месте, встал, начал ходить по кабинету. Наш работник позвонил в двадцать пять минут третьего.

Я схватил трубку:

— Ну что?

— Взял! — ответил он и одним этим словом осчастливил меня.

— Найдите автомашину — возьмите у директора, словом, достаньте где угодно — и немедленно доставьте его сюда! — волнуясь кричал я в трубку.

Через час оперативник втолкнул ко мне в кабинет типичного молодого уголовника. Из-под грязной, разорванной матросской тельняшки виднелась на груди у него татуировка. На руках тоже были наколоты какие-то русалки с рыбьими хвостами и пронзённое стрелой сердце. Звали его Колькой.

Как принято выражаться в уголовном мире, Колька быстро «раскололся» — признался в своём знакомстве с цыганом, назвал третьего — Пашку Ковальчука.

— Вы не думайте, гражданин начальник, мы с Пашкой не виноватые, — захныкал Колька. — Мы только караулили, пока цыган отвинчивал трубы. За это он дал нам по сто рублей…

— Ты знаешь, что цыгана убили? — спросил я.

— Слыхал… Я так и знал, что его убьют…

— Почему?

— Получил за дело сполна, а потом опять полез за деньгами к Маслову.

— Кто такой Маслов?

— Ну, тот, кто поручил цыгану это дельце на заводе. Сам я его не видел…

— И ничего не знаешь о нём?

— Ничего. Цыган сказывал, что Маслов страшный человек…

Больше от него ничего нельзя было добиться.

Наступил тот критический момент, когда медлительность, нерешительность неизбежно должны были привести к провалу. И мы решили действовать: послать своего человека к Сетееву.

Поздно вечером у меня на квартире мы сидели с Свирским за чайным столом, пили чай, закусывали и подводили итоги дня.

Свирский рассказывал:

— Заявляется наш сотрудник к Сетееву, — так, мол, и так, имею письмо для товарища Маслова (именно для товарища). «Не можете ли вы сказать, где бы мне его найти?» Сетеев на минуту заколебался. «От кого письмо?» — спрашивает он. Сотрудник, не моргнув глазом, отвечает: «Из Москвы». «Нет, — говорит Сетеев. — Никакого Маслова я не знаю». — «Странно, товарищ Воробьёв назвал именно вас. Явитесь, сказал, на шахту «Южная-бис», спросите инженера Сетеева, Владимира Юрьевича, узнаете у него, где найти товарища Маслова, и вручите тому письмо в его собственные руки». «А вы кто?» — интересуется Сетеев. «Техник, работаю в отделе капитального строительства ВСНХ, приехал в командировку». — «Нет, никакого Маслова я не знаю», — повторяет Сетеев. «Ну что ж, извините за беспокойство. Мне-то что, верну письмо товарищу Воробьёву»… С этими словами сотрудник уходит. Ясно, что Сетеев чего-то опасается и не хочет указать местопребывание Маслова…

Тут Сетеев допустил одну оплошность, что и дало нам возможность найти Маслова. Не успел мнимый техник удалиться, как Сетеев запирается у себя в кабинете, пишет записку, запечатывает её, вызывает мальчика-курьера и велит ему срочно отправиться в посёлок металлургического завода и там, по адресу, написанному на конверте, найти Петра Петровича Косарева и вручить письмо лично ему, в собственные руки. Сетеев описывает внешность Петра Петровича и повторяет: «Лично ему, понимаешь! Если его не окажется дома, жди».

Об остальном нетрудно догадаться. Наши люди перехватывают курьера по дороге, часа на три изолируют его, отбирают письмо и снаряжают к Косареву собственного курьера.

В записке всего несколько торопливо написанных строк:

«Аким Петрович!

Ко мне приходил какой-то тип с письмом для вас, якобы от Воробьёва. Он назвал фамилию «Маслов». Боюсь, что здесь что-то неладно. По-моему, вам следовало бы на время уехать. Впрочем, решайте сами.

Ваш В. Ю.».

К счастью, Маслов оказался дома. Он берёт письмо, читает. Благодарит курьера и даёт ему полтинник на чай. Тут наши и задерживают его. При обыске обнаружено: кольт с большим запасом патронов, хорошо наточенный финский нож, около двух тысяч рублей, фотоаппарат «зеркалка», несколько чистых заводских бланков, удостоверение личности на имя Маслова Акима Петровича и заводской пропуск на имя техника бюро рационализации Косарева П. П. Кастета найти не удалось.

— Странно, почему он назвал цыгану свою настоящую фамилию? — спросил я у Свирского.

— Очень просто, чтобы цыган не мог отыскать его на заводе. Обычный приём: так легче замести следы и спутать карты следственных органов. Чего до некоторой степени Маслов и достиг.

Допили чай и отправились в управление допрашивать Маслова.

Вот он сидит передо мной, грузный, лысый человек. Не торопясь, даёт он показания. На вопрос, почему у него два документа на разные фамилии, спокойно отвечает:

— Так, на всякий случай.

— Непонятно, на какой такой случай?

— Не будем углубляться. Для этого у меня были некоторые основания.

— Какие?

— Этого я вам не скажу…

Пришлось долго повозиться с ним. В течение трёх ночей, с небольшими перерывами, я допрашивал его. Это был поединок нервов — кто-то из нас двоих должен был в конце концов сдаться. Сдался Маслов — он не выдержал такого нервного напряжения и перед лицом неопровержимых фактов заговорил. Рассказал о том, как Преображенский и Сетеев использовали неопытность молодого техника Осетрова и его руками организовали аварию на шахте «Южная-бис». Как была выведена из строя воздуходувка на заводе. В то же время Маслов упорно отрицал своё участие в убийстве цыгана — Евдокимова и наотрез отказался назвать фамилию руководителя организации, в которой, без сомнения, состоял. О Воробьёве сказал: в гостях у Сетеева он познакомился с московским гостем, но кто он и чем занимается — не знает.

Связались с Москвой, получили санкцию арестовать Альфреда Оскаровича, Сетеева, Преображенского и вместе с Масловым отправить в Москву.

Дело закончилось, настоящие вредители разоблачены и пойманы. Между тем люди, задержанные по приказу Медведева, продолжали сидеть за решёткой.

Я вынужден был обратиться по этому поводу к Медведеву и спросить его о дальнейших намерениях. Он сделал вид, что доволен проделанной работой и не прочь был приписать и себе некоторые заслуги.

— Вот видишь, мы хорошо поработали, — начал он миролюбиво, — и врагов всё же посадили. Я всегда говорил: не надо поднимать панику!

— Панику никто не поднимал, — ответил я ему. — Дело сейчас не в этом. Меня интересует, как вы думаете поступить с арестованными специалистами завода.

— Ах, с этими? По одному, по двое будем освобождать. Так лучше, шума не будет… Всех сразу — неудобно! В конечном итоге все поймут, что иначе нельзя, — ответил он без тени смущения.

«Почему арестовать сразу — можно, а освободить — нельзя? Неужели нам всё дозволено?» Эти и другие вопросы вертелись у меня на языке, но не Медведеву же их задавать!.. Хорошо хоть то, что он для собственного оправдания не придумывает для них несуществующих грехов и собирается освободить «по одному, по двое»!..

Неужели такие, как Медведев, никогда не испытывают угрызений совести, да и есть ли у них совесть? Вот он придёт домой, — с каким сердцем будет целовать своих детей, обнимать жену, есть, спать?..

Нет, дело здесь не только в совести! Власть — штука опасная, особенно если ею наделён человек не очень умный, а следовательно, и самодовольный. Власть кружит голову. Властолюбивый человек теряет способность объективно мыслить, легко верит в свою непогрешимость…

Родной человек

Астапов уехал, так ничем и не проявив своего отношения к нашим делам. Прощаясь со мной, он сказал: «Молодец, Силин, толково работаешь». Только и всего! Как будто мне стало легче от этого… Молчал и секретарь губкома. Неужели у нас всё останется по-старому? Трудно работать, когда не уважаешь своего начальника, а он, в свою очередь, ждёт не дождётся малейшего промаха с твоей стороны, чтобы убрать тебя со своей дороги, а если подвернётся подходящий случай, то и расправиться с тобой!..

Свирский всё ждал каких-то перемен. Но дней через десять после отъезда Астапова, потеряв всякую надежду, подал рапорт об уходе. Не помогли никакие уговоры. «Нет уж, с меня хватит. Работать с такой дубиной в образе человека?! Уеду!» — твердил он. И уехал…

Я тоже начал всерьёз подумывать об уходе. Пойду на завод токарем. Правда, токарь из меня никакой, — подумаешь, третий разряд, и то со времён царя Гороха! Всё давно забыто. Ну что ж, научусь… Конечно, придётся туговато, особенно на первых порах: ни тебе квартиры, ни хорошей зарплаты. Сто семьдесят пять рублей — целое состояние!.. Можно рассчитывать в лучшем случае на тридцать — сорок целковых. И — общежитие… Ничего, выдержу, мне не привыкать!.. В мечтах я уносился ещё дальше: на заводе будет много свободного времени, поступлю на вечерний рабфак, заработаю путёвку в вуз. А вдруг примут в консерваторию?..

Что, если и правда по-настоящему взяться за учёбу? Хожу я теперь в ответственных работниках, но ведь этому скоро придёт конец. Построим социализм, классы исчезнут, — стало быть, не будет и врагов. Зачем тогда чекисты, с кем бороться? Разве со шпионами, которых зашлют к нам империалисты? Для этого достаточно нескольких сот человек, может быть тысячи. Что же ты будешь делать тогда — без серьёзных знаний, без профессии? При нашей работе думать об учёбе не приходится, — даже часа свободного не выберешь, газеты и те приходится читать урывками. Другое дело на заводе: отработал свои восемь часов — и полная свобода!..

Когда на душе скверно и одолевают сомнения, хочется с кем-нибудь поделиться. Но с кем? Конечно же с Еленой, — она чуткая, поймёт!

После того как я побывал у неё, мы ещё ни разу не виделись. А прошло больше двух недель. Просто не было времени. Каждый раз, ложась спать, давал себе слово, что завтра непременно позвоню ей. А наутро наваливалось столько дел, что, как говорится, вздохнуть было некогда!..

Сегодня более или менее свободный день. Позвонил в горком комсомола, к телефону подошла она сама. Договорились встретиться в парке.

Только собрался было уходить, как заявился Зеликман. За последнее время он как-то обрюзг, в лице — ни кровинки.

— Вы бы поехали куда полечиться, Арон Яковлевич, — сказал я.

— Что, плохо выгляжу? — насторожился он.

— Да нет, просто у вас усталый вид…

— Не успокаивайте! Я знаю, что вид у меня неважный. Язва замучила, а тут врачи ещё диабет нашли…

— Вот видите!

— Будем надеяться, что когда-нибудь отдохну, подлечусь!.. — Он вздохнул. — Силин, я к вам за советом. Вы знаете, что мне предложил Медведев? Возьмите, говорит, руководство отделом вместо Свирского.

— За чем же остановка? Берите, раз предлагает начальник! — ответил я немножко резко, понимая, что это очередной фокус со стороны Медведева. Так ему легче будет изолировать меня.

— Но я ведь тоже заместитель! Разве может быть, чтобы один заместитель подчинялся другому?

— В вопросах субординации я не силён, спросите у Медведева. Одно могу сказать: с этим отделом вам не справиться, там нужен человек с железным здоровьем, ведь работать придётся день и ночь! Подумайте…

— Вы правы… Лучше я возьму отпуск и поеду лечиться, а там видно будет, — согласился Зеликман.

Я запер бумаги в несгораемый шкаф, предупредил дежурного, что ухожу часа на два, и вышел на улицу. Вечер был тёплый. На севере, наверно, уже настоящая зима, а у нас только листья пожелтели…

Елена ждала меня.

— А я уж думала, вы не придёте! — сказала она без тени упрёка в голосе.

— Не сердитесь, Леночка! В последнюю минуту меня задержали. — Я взял её под руку.

— Я и не думала сердиться, — знаю, что у вас много дел!..

Мы побродили по тенистым аллеям парка. Елена рассказывала о доме, о своей работе. Она говорила обо всём этом с такой светлой радостью, что мне не хотелось огорчать её своими неурядицами, — зачем? Вдруг она сказала:

— Мне бы очень хотелось узнать побольше о вашей жизни! Отец говорил в тот день, когда вы были у нас: «Видать, серьёзный парень, самостоятельный, много пережил…»

И я с какой-то удивительной душевной свободой стал рассказывать ей о своей жизни, даже о Маро рассказал!

Она слушала меня очень внимательно, ни разу не перебила. Потом сказала:

— Вы так много успели сделать!.. Терпеть не могу безвольных, бездеятельных людей! По-моему, человек должен быть сильным, настойчивым и обязательно добиваться своей цели. Я вот решила стать врачом и обязательно буду им!..

— Ну конечно, будете, Леночка, — ответил я и робко обнял её за плечи. Она доверчиво прижалась ко мне.

В парке погасли фонари, а нам не хотелось расставаться. Мне давно не было так хорошо.

Я проводил её до дому и потом долго шёл в темноте через весь город. Я думал о девушке, с которой только что расстался. Такая будет надёжным другом!.. Но согласится ли она стать спутницей жизни человека, у которого нет ничего определённого впереди? Да и не рано ли думать об этом? Ведь мы ещё так мало знаем друг друга!..

В управлении меня встретил дежурный.

— Товарищ начальник! Мы с ног сбились, искали вас весь вечер и нигде не могли найти, — сказал он.

— Что случилось?

— Секретарь губкома велел срочно найти вас и передать, чтобы вы позвонили ему.

Я посмотрел на часы. Начало второго. Поздновато, конечно… Всё-таки позвонил. Секретарь оказался на месте.

— А, товарищ Силин! У меня есть для вас приятная новость. Приезжайте… Погодите, — кажется, поздно уже. Да, лучше завтра с утра! Прямо из дома заходите ко мне, — сказал он и положил трубку.

Теряясь в догадках, я спал плохо. Рано утром поехал в губком партии.

— Доброе утро! — дружески приветствовал меня секретарь. — Поздравляю, приказом товарища Менжинского вы назначены начальником губернского управления ОГПУ. Губком партии полностью согласен с этим назначением! — Он достал из ящика письменного стола приказ и протянул мне: — Читайте!

В приказе было всего два пункта. В первом говорилось, что Медведев Кузьма Харитонович освобождается от занимаемой должности и отзывается в распоряжение управления кадров. Во втором пункте было написано: «Назначить начальником губернского управления ОГПУ товарища Силина Ивана Егоровича». Под приказом стояла подпись самого Менжинского.

Я не знал, что и сказать. Обычные слова, произносимые в таких случаях, вроде «благодарю за доверие» или «боюсь, не справлюсь», были неуместны, тем более что я и в самом деле боялся не справиться. Начальник управления — не шутка!

Секретарь, видя моё смятение, сказал:

— Не волнуйтесь, поможем!..

Медведев, сдавая мне дела, держался спокойно, даже вежливо и только в самом конце сказал, глядя мне в глаза:

— Добился-таки своего!.. Ничего, ничего, мы с тобой ещё встретимся на узенькой дорожке. Этот номер — на чужих костях карьеру делать — даром не пройдёт! — И в прищуренных глазах его блеснула такая холодная злоба, что мне стало не по себе.

— Зря вы мерите всех на свой аршин! — сказал я.

Через несколько дней из Москвы прислали показания Воробьёва, Преображенского, Сетеева и Альфреда Оскаровича. Последний сообщил интересные сведения. В частности, он рассказал, что организация под названием «Экономическое возрождение России» возникла в 1919 году, когда стало ясно, что белогвардейцы и интервенты потерпят поражение. Успевшие удрать за границу хозяева нефтяных промыслов, заводов, фабрик и шахт создали центры по борьбе с большевиками, выделили денежные средства и установили связь с оставшимися в России специалистами. На первых порах связь эта поддерживалась через дипломатические миссии Англии, Франции и Америки, позднее появились и другие каналы. В двадцатом году многие специалисты перешли на сторону Советской власти, кое-кто был арестован, и работа организации свернулась. Продолжали действовать на свой собственный страх и риск только разрозненные группы на местах, однако должного размаха в их действиях не было, а провалы принимали катастрофические размеры. Стало ясно, что нужен хорошо законспирированный центр для руководства и координации работы этих групп.

В конце 1923 года в Москве Альфред Оскарович встретился со своими друзьями из организации «Экономическое возрождение России». От них он узнал, что за границей создан новый центр под названием «Нефть и уголь», располагающий значительными денежными средствами, и что налажена надёжная связь с этим центром. У московских руководителей не было единого мнения о будущности страны. Некоторые считали, что России нужно правительство, состоящее исключительно из специалистов, — так называемое «инженерное правительство», намечались даже будущие министры. Другие требовали смешанного правительства из специалистов и промышленников, но без аграрной партии. Крестьянские массы в счёт не принимались. Эсерам отводилась роль лояльной оппозиции. Спорившие группы сходились в одном пункте: «Нужно прежде всего свергнуть Советскую власть путём создания в стране экономических затруднений. Средства — неправильное планирование, скрытие природных богатств, диверсии и вредительства».

В нашей губернии и прилегающих районах организацию формально возглавлял Сетеев, но фактически всем руководил Альфред Оскарович — особо доверенное лицо московского центра. Он назвал и некоторые фамилии своих сообщников, но они уже были изолированы органами безопасности. Показания остальных особого интереса не представляли. Все в один голос утверждали, что не имеют никакого отношения к Маслову. Последний якобы действовал самостоятельно. Сетеев по поводу своей записки к Маслову говорил, что ему было известно а враждебном отношении Маслова к Советской власти и он, Сетеев, просто хотел предупредить Маслова о грозящей ему опасности.

Альфред Оскарович, опытный конспиратор, обязан был учесть возможность провала и заранее подготовить другую, более тщательно замаскированную группу, а может быть, и несколько групп. Возможно, параллельно действовала другая организация, о которой не знал и сам Альфред Оскарович…

Итак, нужно было приступать к своим новым обязанностям. Необходимо было прежде всего укрепить аппарат управления более квалифицированными работниками и вытравить из нашей среды дух угодничества и подхалимства, оставшийся после Медведева. Хорошо было бы, думал я, пригласить в качестве первого заместителя Ивана Мефодьевича Яблочко — честнейшего человека и отличного чекиста, а Гугуша вполне справился бы с работой начальника ведущего отдела. Стоял вопрос и о втором заместителе. На Зеликмана надежды были плохие.

Не откладывая, связался по телефону с Цинбадзе. Он уже слышал о моём новом назначении и от души поздравил меня. Цинбадзе не возражал против перевода к нам Гугуши и обещал оформить перевод в ближайшие дни. Но о Яблочко и слышать не хотел. «Что ты, дорогой, стал на широкую дорогу бандитизма, что ли? Хочешь совсем ограбить нас?» — шутя прокричал он в трубку.

У нас уже стояла настоящая южная зима — с холодными ветрами, мокрым снегом. Встречаться с Еленой в парке или на улице было трудно. А мне всё больше не хватало её. Пригласил её в театр, — у нас гастролировала столичная опереточная труппа.

В фойе, во время первого антракта, решился.

— Леночка!.. Красивых слов говорить не умею, как это делается — тоже не знаю, просто хочу… — И на этом месте я растерянно замолк, словно язык прилип к нёбу, а она спокойно смотрела на меня. — Одним словом, я люблю вас и прошу стать моей женой! — выпалил я наконец одним духом.

Она опустила глаза, молчала. Лёгкий румянец окрасил её щёки.

— Почему вы молчите? — спросил я. — Сказать вам, что моя жизнь в ваших руках, что судьба моя всецело зависит от вашего единого слова, как пишут в романах?.. Сказочного царства обещать не могу, но быть вам надёжным другом на всю жизнь обещаю!

— Так неожиданно… Потом, мои родители… — тихо ответила она, не поднимая головы.

— А вы… вы-то как?

— Я… я согласна! — прошептала она.

В тот вечер я не слышал ни музыки, ни острот артистов, над которыми хохотала публика. Украдкой, чтобы не смущать её, я смотрел на Елену. Она сидела взволнованная, задумчивая и, как и я, почти не смотрела на сцену.

До чего же удивительно устроена человеческая жизнь!.. Полчаса назад эта девушка была для меня чужой, — милой, желанной, но чужой, — а сейчас стала вдруг близким и родным человеком! Мне с трудом верилось что она, такая красивая, добрая, станет моей женой!..

Последующие дни я чувствовал себя так, словно вокруг всё изменилось, словно всё было освещено ярким, радостным светом. Работалось с необыкновенной лёгкостью, — казалось, я горы мог бы свернуть! Я покупал какие-то вещи, смешные и ненужные подарки, без конца переставлял мебель в квартире, всё время думая о Елене…

Приехали Гугуша с Тамарой. Отведённая им квартира ремонтировалась. Я был рад, — пусть пока поживут у меня, веселее будет! Тамара стеснялась, держалась как-то скованно, но порядок в квартире всё же навела. Комнаты прямо преобразились — стали чистыми, светлыми, уютными. Гугуша был веселее обычного; сверкая чёрными своими глазами, без умолку рассказывал всякие новости. Оказывается, Яблочко каким-то образом узнал о моём желании пригласить его к нам работать и несколько дней ходил как петух, с гордо поднятой головой, всем рассказывал, что его ученик пошёл в гору и не забыл учителя. «Я же говорил, что Силин хотя и не моряк, но нашей породы», — без конца повторял он. Яблочко обивал пороги у Цинбадзе, кричал, что уедет самовольно. Утихомирился только тогда, когда ему пригрозили партийным взысканием. Нина Григорьевна, узнав о моих служебных успехах, сокрушалась, что ради каких-то никому не нужных дел загубили талант, — она даже намеревалась написать об этом куда следует. Мария при встречах с Тамарой робко, но неизменно интересовалась мной…

Я решил повеселее отпраздновать приезд Гугуши и пригласить к себе Елену с родителями.

Тамара оказалась отличной хозяйкой — она приготовила богатейший стол по всем правилам грузинского гостеприимства.

Вечер удался на славу: Гугушу избрали тамадой, он произносил бесконечные тосты, шутил и до слёз смешил всех. Степан Владимирович был в хорошем настроении. Анастасия Петровна о чём-то таинственно шепталась с Тамарой. Одна Елена была грустна…

Предлагая очередной тост за здоровье её родителей, Гугуша обратился к ним с речью, полной весьма прозрачных намёков. Он оказался куда догадливее, чем я мог предположить.

— Дорогие Степан Владимирович и Анастасия Петровна! — начал Гугуша, стоя с полным бокалом в руке. — Вы вырастили на этой пропитанной угольной пылью земле замечательный цветок, — честь и хвала вам за это! Спрашивается, для чего цветы? Они даны на радость людям, и я завидую тому человеку, которому удастся с благодарностью взять у вас этот цветок!.. Моего лучшего друга, Ивана Силина, тоже бог не обидел. Он хоть и не цветок, а скорее могучий чинар, но дерево, какое бы оно ни было крепкое, в одиночестве чахнет и погибает. Выпьем же за ваше здоровье, за то, чтобы было на свете много красивых и благоуханных цветов, чтобы они доставались на радость хорошим людям! Выпьем и за то, чтобы деревья не чахли в одиночестве!..

— Аминь! — сказал старый шахтёр. — Золотые слова! — Он залпом выпил свою рюмку.

Более подходящего случая для заветного разговора глупо было бы ждать. Я набрался храбрости и сказал:

— Степан Владимирович и вы, дорогая Анастасия Петровна! Раз уж речь зашла о цветах и деревьях, знайте: я — самое одинокое дерево на свете! И я очень люблю Елену…

— Ох и хитёр же ты, Иван Егорыч! — расхохотался шахтёр. — Думаешь, я не догадывался, куда дело клонится? Не успел ты зайти к нам в дом, как я всё понял. Ну как, мать, благословим?

— Не рано ли? — ответила Анастасия Петровна, утирая неизбежные в таких случаях слёзы.

— Ничего, поздно ли, рано ли — путь один!.. Признаться, лучшего мужа для Елены я и не пожелал бы, — заключил Степан Владимирович.

Гугуша с Тамарой стали поздравлять нас.

Смущённая Елена робко, как-то по-детски улыбалась, слушая всё это. Но когда наши взгляды встретились, я увидел в её глазах столько радости, столько любви, что я сам чуть не разревелся от охватившего меня счастья!..

Через неделю вместо свадьбы устроили скромную вечеринку. Хозяйственные заботы опять взяла на себя Тамара, а Гугуша, как истинный кавказец, купил целого барана и настоял на том, чтобы жарили шашлык. «Что ты, дорогой, какая свадьба без шашлыка?» — убеждал он меня.

В гости к нам, кроме родни Елены, пришли ещё Зеликман с женой. Бедный Арон Яковлевич жадно вдыхал запах шашлыка, но, поймав на себе грозный взгляд жены, огорчённо сказал:

— До чего несправедливо устроен мир! Одни едят шашлык, другие только нюхают. Правильно сказано у Иосифа Уткина: «Мотеле мечтает о курице, а урядник её ест»…

Мы веселились до самого утра. Анастасия Петровна замечательно пела старинные народные песни, а Елена танцевала с Гугушей лезгинку.

Вскоре Гугуша с Тамарой переехали на свою квартиру. Мы остались с Еленой вдвоём. Я не ошибся: добрее, заботливее жены, чем моя Алёнушка, невозможно было найти. Даже квартира стала будто светлее. Алёнушка всегда радостно встречала меня, и не было для меня большего удовольствия, чем провести с нею вечер, когда это удавалось. Она продолжала работать в горкоме комсомола, училась на рабфаке и успевала вести наше несложное хозяйство.

Дела мои в управлении тоже постепенно налаживались. Губком партии выделил группу коммунистов для работы у нас, в их числе одного старого шахтёра, прекраснейшего человека, Добрынина, — на должность первого моего заместителя. Гугуша оказался отличным руководителем. На самостоятельной работе раскрылись его незаурядные способности разведчика. Через некоторое время Зеликмана перевели на хозяйственную работу, и Гугуша занял его место.

Губернии были реорганизованы в области, возникли новые административные деления, и я сперва стал уполномоченным представителем ОГПУ по Донбассу, потом начальником областного управления. К десятой годовщине революции получил вторую правительственную награду.

Года через два после моей женитьбы неожиданно получил письмо от Модеста Ивановича Челнокова. Он писал, что уезжает в Москву на учёбу и по дороге хочет повидаться со мной. В тот же день я телеграфировал ему, что буду рад видеть его у себя.

Мы с Еленой готовились к этой встрече, как к большому празднику.

Поздно вечером, накануне приезда Челнокова, мы сидели вдвоём и каждый занимался своим делом. Я просматривал служебные дела. Елена шила распашонки: мы ждали ребёнка.

Топилась печь, красный отблеск огня ложился узкой полоской на крашеный пол. Свет от розового абажура, висящего над столом, падал на Елену, освещал её густые тёмно-каштановые волосы и половину лица. Я украдкой смотрел на неё. Как она дорога мне!.. Она немного располнела, черты лица стали ещё мягче, а в глазах появилось то особое выражение доброты, которое так красит молодую женщину, ждущую ребёнка.

Отложив папки с почтой, я подсел к ней.

— Знаешь, Алёнушка, два года назад, в такой же дождливый вечер, я сидел в одиночестве вот здесь, за этим столом, томился от тоски. В печке так же трещали дрова, но всё было другим!.. Тогда я и подумать не мог, что такая девушка, как ты, станет моей женой… — Я привлёк её к себе. Елена улыбнулась своей милой, доверчивой улыбкой.

— Не я, так другая стала бы твоей женой…

— Не говори так! Лучше тебя всё равно никого нет!.. Я, знаешь, о чём думаю? Если у нас родится сын, назовём его Егором, в честь моего отца, а если дочь — Виргинией. Второго сына назовём Степаном, в честь твоего старика.

— По-твоему, у нас будет полдюжины сыновей?

— Конечно! Без детей скучно на земле!..

Утром я попросил её поехать со мной на вокзал встречать Челнокова. Она стала отказываться.

— У меня такой вид…

— Ну, знаешь! Будь я женщиной в твоём положении, честное слово, ходил бы с гордо поднятой головой! Смотрите, мол, на меня, — скоро произведу на свет нового человека. Может быть, это будет второй Ломоносов или Максим Горький. Поехали!

На вокзале, в ожидании поезда, я уже, наверное, в десятый раз рассказывал Елене о том, какой хороший человек Модест Иванович.

— Он был для меня не только заботливым учителем, но и старшим братом, даже отцом, хотя он старше меня всего на несколько лет.

Подошёл поезд. В дверях вагона показался высокий, сухощавый человек с чемоданом в руке. Я бросился к нему, мы обнялись. Не знаю, испытал бы я большую радость, если бы действительно встречал родного брата.

Я познакомил Челнокова с Еленой, и мы поехали домой.

За завтраком он рассказал о переменах, которые произошли у них после моего отъезда.

— Амирджанов стал наркомом республики, а Левона назначили начальником отдела. Вырос парень. Хорошо работает! Шурочка вполне оправдала наши надежды — стала настоящей чекисткой. В общем, хорошая дивчина… Да, Иван, помнишь того перебежчика, которого прислали к нам? Оказался замечательным парнем — умный, расторопный. Ты бы видел его радость, когда его приняли в советское подданство!.. «Вот теперь у меня есть настоящая родина!» — говорил он всем. Скоро вступит в партию, — я дал ему рекомендацию. Работает прекрасно. Хорошо, хоть и с акцентом, говорит по-русски. Поступил в вечерний университет, историком хочет стать. Понимает, что в наше время без основательных знаний далеко не пойдёшь!.. Это я испытал на себе, — ежедневно возникают десятки сложных экономических и технических вопросов, а ты хлопаешь глазами или разводишь руками — не понимаешь, с какого бока подойти к ним. Нет, брат, теперь на ощупь работать нельзя. Чтобы руководить, нужно знать, причём знать много!

— Да вы ешьте, ешьте! — Елена подвинула к нему тарелку с оладьями.

— Спасибо! Оладьи у вас, Елена Степановна, знаменитые, давно не ел таких!

— Значит, ивы решили взяться за учёбу? — спросил я.

— Решил, и твёрдо решил! Долго колебался, трудно ведь в моём возрасте сесть за парту. Но что поделаешь? Нужно! В один прекрасный день проснёшься и увидишь, отстал, отстал безнадёжно! И никому-то ты не нужен. Обижаться тоже будет не на кого, — сам виноват!

Модест Иванович остался таким же простым, искренним, каким был раньше. Да и внешне он мало изменился, — жилистый, подтянутый, только морщинки залегли под глазами.

— Не женились? — поинтересовался я.

— Нет, брат, как-то некогда было… Вот смотрю на тебя и завидую. Между прочим, Иван, почему ты обращаешься ко мне на «вы»? Давай-ка попроще, хотя ты теперь и большой начальник!

— Вы для меня были и останетесь на всю жизнь учителем и человеком, которому нужно подражать! — ответил я.

— Если б вы знали, Модест Иванович, как Иван любит вас, — добавила Елена.

— Это у нас взаимно…

— Отдыхайте, а я пойду на работу. К обеду вернусь! — Я поднялся.

— Какой отдых! Я и так все бока отлежал в вагоне. Пойду поброжу по городу. Ещё лучше, если б ты дал мне провожатого, поехал бы с ним на шахты, на металлургические заводы…

— Зачем провожатого? Постараюсь освободиться через час-полтора — поедем вместе. Всё покажу — спущу в самую глубокую шахту! — предложил я.

Модест Иванович гостил у нас три дня. За это время мы побывали с ним во многих местах. Он интересовался всем, подолгу стоял у забоев, присутствовал при разливе чугуна, расспрашивал рабочих, мастеров, беседовал со специалистами.

— Да, брат, край у вас богатый, — не переставал повторять он. — Недаром называется всесоюзной кочегаркой!..

Челноков уехал, а его слова о том, что без знаний в наше время руководить нельзя, крепко засели у меня в голове. В самом деле, строились новые гигантские предприятия, старые заводы и шахты реконструировались, оснащались новейшей техникой, а мы продолжали работать по старинке…

Каждую осень в начале учебного года я подавал рапорт с просьбой направить меня на учёбу. И каждый раз получал один и тот же ответ: «В просьбе тов. Силина И. Е. об откомандировании на учёбу отказать»…

Не знаю, победило ли моё упорство или в центре тоже стали понимать, что без серьёзных знаний мы, старые работники, выдохнемся и в скором времени выйдем из строя, но разрешение на учёбу я получил в 1930 году. Меня направляли в Промышленную академию. Не теряя времени, сдал дела моему преемнику, взял Елену с сыном и укатил в Москву — за три недели до начала учебного года.

Мы поселились в общежитии академии, в маленькой, светлой комнате. Егора устроили в детский сад, а сами с Еленой, особенно первое время, ходили по музеям и чуть не каждый вечер бывали в театре.

С гражданской войны я ни разу не пользовался отпуском — был только в командировках в Москве, Харькове — и теперь, неожиданно обретя полную свободу, чувствовал себя как-то даже неловко и скучал по работе. Постепенно привык, втянулся в учёбу, жизнь наладилась. Осуществилась и давнишняя мечта Елены — её приняли в медицинский институт.

Крушение

Сегодня выпускной вечер. Все возбуждены, волнуются, как дети. В конференц-зале идут последние приготовления.

Подумать только — пронеслось четыре года!

Правду сказать, на первых порах было трудно, очень трудно. Отвыкли мы все от учёбы, да и позабыли многое из того, что знали. Временами опускались руки, казалось, ничего у нас не получится и мы с позором вернёмся на те места, откуда нас послали в академию. Это ведь не шутка — за четыре года без подготовки пройти полный курс вуза и защитить диплом инженера!

Мне было легче, чем многим моим товарищам. Я как-никак окончил железнодорожную школу, имел неплохую домашнюю подготовку, а большинство пришло в академию с четырёх-пятиклассным образованием. Были среди нас и такие, которые впервые сели за парту после революции. Впрочем, народ был упорный, настойчивый, с большим жизненным опытом, и все работали не жалея сил. Нам очень помогали преподаватели академии. Эти самоотверженные люди делали всё, чтобы передать нам свои знания, приучить нас к самостоятельной работе с книгами.

Наконец настал долгожданный вечер. Зал набит битком. На сцене, за столом президиума, — руководители академии, профессора, преподаватели, представители наркоматов. Нам, выпускникам, отвели первые ряды. Сидим как именинники — смущённые, счастливые. Учёный секретарь зачитывает фамилии. Один за другим мы поднимаемся на сцену, принимаем поздравления директора, под аплодисменты всего зала получаем диплом и, не в силах сдержать улыбку, возвращаемся на место.

Очередь доходит до меня. Я слышу, словно через стену, как учёный секретарь называет мою фамилию, и не двигаюсь с места. Сосед толкает локтем: «Идите».

Стою на сцене весь красный, волнуюсь. Жарко. Секретарь читает:

«…Прошёл полный курс Промышленной академии, защитил диплом на «отлично». Решением учёного совета Силину Ивану Егоровичу присваивается звание инженера-механика и вручается диплом с отличием…»

Я бормочу невнятные слова благодарности и под аплодисменты возвращаюсь на место.

На концерт не остаюсь — спешу в общежитие к Елене. Она не смогла прийти на вечер, — не с кем было оставить нашего младшего сынка, Степана. Ему всего семь месяцев.

Дома, на празднично убранном столе, бутылка моего любимого красного вина «Шамхор», — Елена купила.

Она бросается мне на шею и молчит, глаза у неё влажные.

Егор не спит, он, протягивает мне подарок — справочник Ньютона в коленкоровом переплёте — и говорит:

— Поздравляю, папа!

Я хватаю его в охапку и кружусь по комнате.

— Тише вы, Стёпку разбудите! — останавливает нас Елена.

Садимся за стол, пьём за наши успехи и счастье на всей земле.

До чего же всё хорошо! Мне кажется, что счастливее меня нет сейчас человека на свете…

Через три дня вызывают в Наркомат среднего машиностроения. Заместитель наркома по кадрам ведёт со мной долгую беседу. Он интересуется всем: где родился, кто родители, есть ли жена, дети, чем занимался до учёбы… Под конец говорит:

— Мы направим вас на Урал, директором машиностроительного завода. В городе есть медицинский институт — ваша жена сможет продолжать учёбу. Не возражаете?

Это — как снег на голову. Директор завода!.. Понимаю, что возражать бесполезно, но очень уж боязно. Молчу, соображаю, что бы такое ответить поубедительнее. Заместитель наркома продолжает:

— Центральным Комитетом партии вы направлены в наше распоряжение для использования на руководящей работе. У вас большой опыт организационной работы плюс теоретические знания, полученные в академии. Справитесь! Директорами не рождаются…

Веских доводов для отказа у меня нет. Нехотя даю согласие и через несколько дней получаю приказ о назначении.

Опять дорога. Ехать одному, потом возвращаться за Еленой с детьми не имеет смысла — это ненужная трата времени. К тому же я так соскучился по практической работе, что хочется поскорее, не мешкая, взяться за дело.

Вещей у нас очень мало. Самое необходимое сдали в багаж, купили билеты и простились с Москвой.

Я, наверное, и вправду родился в сорочке, и недаром мама в детстве называла меня «везучим». Повезло мне и на этот раз. Попал я на молодой, недавно пущенный машиностроительный завод с очень хорошим коллективом. На первом же техническом совещании я честно признался, что никогда не был на хозяйственной работе, тем более не руководил предприятием, и сказал, что рассчитываю на помощь и поддержку специалистов и всего коллектива. Моя откровенность понравилась заводскому народу, и уже с первых же дней моей работы каждый старался подсказать мне, как нужно действовать, помочь, поделиться своим опытом.

В течение первых четырёх месяцев по вечерам, после работы, я запирался в своём директорском кабинете часа на два с кем-нибудь из специалистов — главным технологом, плановиком, главным механиком, бухгалтером — и, как ученик, проходил с ними то, чему не учат ни в одном вузе, ни в одной академии, — специфику производства. Вопросы, связанные с организацией производства, давались мне более или менее легко, а вот с бухгалтерией не ладилось. Целые простыни форм учёта и отчётности, тысячи норм и расценок, десятки разнообразных проводок!.. Бедный главный бухгалтер часами вдалбливал в мою голову всё это и успокоился только тогда, когда я научился самостоятельно читать баланс.

Жили мы с Еленой на окраине города, в маленьком директорском домике, недалеко от завода. Мой предшественник, энтузиаст-садовод, развёл вокруг дома фруктовый сад, огород, посадил много цветов. У него была даже небольшая пасека. И вот мне, горожанину, пришлось заниматься всем этим: не мог же я допустить, чтобы погибли деревья, в выращивание которых было вложено столько труда и любви!..

Мы с Еленой вставали чуть свет и, вооружившись лопатами и тяпками, рыхлили землю под деревьями, пололи огород, поливали цветы. Пасеку ликвидировали — на неё не хватало времени. Елена с детства умела ухаживать за цветами и делала это с любовью. Да и я полюбил копаться в земле — это заменяло мне утреннюю гимнастику. Возясь на огороде, я разговаривал сам с собой, задавал себе вопросы, как постороннему, и тут же отвечал на них. Это были длинные и не всегда приятные для меня беседы.

«Ты, товарищ директор, почти полгода руководишь заводом, выполняешь производственную программу на сто два, сто три процента. Это неплохо. Но скажи по совести, хоть раз ты задумался над тем — предел ли это возможностей, пущены ли в ход все резервы?»

«Нет, конечно!» — с огорчением отвечал я сам себе.

«Так в чём же дело, почему топчешься на месте? Выполнять государственный план — обязанность. Где ж твоя творческая инициатива?»

«Трудно мне! Да и народ у нас молодой, — хороший народ, честный, но не хватает нам технической культуры».

«Разумеется, трудно! Кто говорил тебе, что руководить большим современным предприятием легко? Но разве ты всерьёз брался за создание спаянного коллектива, за повышение технической культуры? Найди ключ к сердцу каждого, поставь перед людьми большие задачи, зарази энтузиазмом!»

«Верно, всерьёз я за это не взялся…»

«Вот видишь! Так недолго превратиться и в чиновника… Неужели ты не замечаешь, что у каждого человека свой характер, свои запросы и к каждому требуется особый подход? Мастера сборки Лютова, например, нужно дважды в месяц вызывать на серьёзный разговор, — тогда он подтягивается, работает лучше. А молодого технолога Коновалова обязательно нужно похвалить — найти пустяковый повод и похвалить. Это даёт ему веру в свои силы… Всех стричь под одну гребёнку не годится! Помнишь, токарь Сашин в прошлом месяце не выполнил норму. Его проработали, грозились снять со станка, и никто не поинтересовался, почему случилось такое с хорошим рабочим. А у парня мать была при смерти, он ночами сидел у её постели, недосыпал. Нужно было помочь человеку!»

«И это верно! Мы плохо знаем людей, не хватает у нас умения подойти к каждому. Буду почаще бывать в общежитиях, в домах рабочих, специалистов, больше заботиться об их быте. То же самое попрошу сделать секретаря парткома, председателя завкома…»

«Хорошо! Но имей в виду — и этого мало! Техника и технология на заводе не прогрессируют, отстаёт и организация производства. Инженеры, техники завязли в текучке и не думают о перспективах. Путём внедрения мелких рационализаторских предложений далеко не уедешь!.. Слов нет, они нужны. Но нужно и Другое: постоянная забота о техническом прогрессе, — иначе отстанешь. Почему, например, ты не думаешь о поточных линиях?»

«Очень просто: для этого нужны деньги, дополнительные станки, приспособления!»

«Понятно, что нужны. Но ты палец о палец не ударил, чтобы достать их. Даже задачу такую перед собой не поставил. Известно ведь, что под лежачий камень вода не течёт…»

«Гм!.. Нужно подумать, посоветоваться со специалистами, подсчитать… Такие дела с бухты-барахты не делаются…»

«Думать и строить планы на будущее никогда не мешает. Однако запомни: в хороших замыслах недостатка ни у кого не бывает. Главное — конкретные дела. Говорят, благими намерениями ад вымощен!.. Ещё одно: увлёкшись работой, ты совсем забросил семью. Все заботы по дому переложил на плечи жены, забыл, что она учится на пятом курсе и что у неё скоро государственные экзамены. Елена разрывается на части — и обед готовит, и стирает, и убирает. Утром и вечером бегает в ясли за маленьким Степаном. Сам ты ни разу не заглянул ни в ясли, ни в детский сад, — забыл, что там воспитываются дети рабочих. Твой старший сын, Егор, вернувшись из школы, остаётся один без присмотра. Смотри, так недолго и до беды!»

«Правильно! Нехорошо получается…»

Нашли старуху, — Елене стало полегче. Вообще-то, воспитанная в трудовой семье, она никогда не унывала и никакой работы не боялась. Наблюдая за нею, я часто удивлялся, откуда у неё берётся столько энергии и выдержки.

Наступила зима, суровая, морозная, со снежными метелями. Иной раз за ночь выпадало столько снега, что утром с трудом выбирались из дома. Но было много и солнечных дней, когда воздух становился удивительно лёгким, а под лучами холодного солнца ослепительно блестел и искрился чистый голубоватый снег. Купили валенки, лыжи, и по воскресеньям, если выпадал хороший денёк, мы с Еленой, прихватив с собой Егора, совершали далёкие прогулки по окрестностям. Возвращались домой, надышавшись морозным воздухом, приятно усталые, голодные. Варёная картошка с луком и подсолнечным маслом казалась вкуснее самых изысканных блюд.

К новому году нам увеличили программу, включили в план новые модели станков. Задела у нас не было — отставали инструментальный цех, штамповка, и завод начало лихорадить. Вот тут-то с новой силой и встал вопрос о потоке.

От споров и разговоров перешли к делу. Началась спешная работа — сперва в кабинетах, за чертёжными столами, у арифмометров. Подсчёты неопровержимо доказывали эффективность и экономичность поточного метода.

Предварительные итоги наших поисков обсудили на заседании парткома, вынесли на собрание партийно-хозяйственного актива. Нас поддержали, — нашлось много энтузиастов среди рабочих, инженерно-технических работников. Посыпалось множество предложений, интересных идей.

У нас не было опыта, и дело не обошлось без серьёзных ошибок. Ежедневно возникало множество больших и малых трудностей. Но мы сравнительно легко их преодолели и к весне пустили первую поточную линию.

Результат превзошёл наши самые лучшие ожидания. Шутка сказать, производительность труда и оборудования поднялась на двадцать два процента и резко сократился брак!..

Собрали необходимый материал, и я с главным технологом поехал в Москву — отстаивать идею перевода всего завода на поток. В наркомате и главке отнеслись к нашим предложениям сочувственно. После недолгих споров и уточнений отпустили необходимые средства, разместили заказы на нужное нам оборудование. По расчётам специалистов главка, после перевода всего завода на поток мы должны были увеличить выпуск продукции процентов на двадцать — двадцать пять. Что и говорить, перспектива заманчивая: при незначительных затратах дать стране такое количество металлорежущих автоматов и полуавтоматов!..

Домой вернулись окрылённые, как бывает всегда, когда есть большая цель и работа спорится.

Во второй половине 1936 года завершили все подготовительные работы и производство перевели на поток. Выпуск продукции увеличился почти на одну треть.

Дела на производстве шли хорошо. Но душевного покоя, полной удовлетворённости жизнью не было… Вокруг творилось что-то странное, в чём невозможно было разобраться… Откуда вдруг взялось столько врагов, особенно среди почтенных, пользующихся уважением людей и хороших, знающих специалистов?

Бывало, пойдёшь к кому-нибудь из руководящих работников города поговорить о неотложных делах, а наутро узнаешь: его арестовали как врага народа.

То же самое, хотя и в меньших масштабах, происходило у нас на заводе. Прикреплённый к нам оперуполномоченный не выходил из кабинета начальника спецотдела, требовал всё новые и новые сведения о наших работниках, интересовался их характеристиками. Подпишешь деловую, объективную характеристику работнику, которого знаешь хорошо, а через день-другой услышишь, что его арестовали. За что? Ответ тот же: враг народа!..

Как-то горком партии рекомендовал нам секретарём заводской партийной организации одного инженера. Коммунисты, доверяя горкому, единогласно избрали его. Человек он оказался деловой, всем пришёлся по душе, но через два месяца после выборов он был арестован. Инженеру этому было тридцать три года. Выходец из рабочей семьи, он рос и воспитывался при нашем советском строе, — как же он мог стать врагом?..

Работал у нас крупный конструктор Гончаров. Учёный, энтузиаст своего дела. Скромный, честный до предела, не раз и не два отмеченный правительственными наградами. Словом, гордость нашего завода. Мы ставили Гончарова в пример другим, особенно молодым специалистам: учитесь, мол, у него, будьте такими, как он. И вдруг Гончарова арестовали. Я тотчас отправился в городской отдел НКВД. Принял меня заместитель начальника и вместо прямого и ясного ответа на вопрос, почему арестовали крупного специалиста Гончарова, грубо оборвал меня:

— Значит, нужно было!..

— Это не ответ. У нас забрали десяток специалистов, — коллектив должен знать, за что.

— Нужно будет — заберём ещё! Вас спрашивать не будем. Уж не вздумали ли вы заступаться за врагов народа? — грозно спросил он.

Ушёл я от него подавленный. Сколько я себя помню, никто ещё так не разговаривал со мной.

Своими тревожными мыслями я поделился с секретарём горкома партии, с которым дружил. Кстати сказать, я тоже был членом бюро горкома. От прямого разговора он уклонился.

Удивительное дело!.. Кажется, действительно никто не решается думать самостоятельно и уж тем более давать объяснение происходящему. Ждут директив, указаний?..

Люди на глазах менялись — теряли друг к другу доверие, замыкались в себе. И это было страшнее всего.

Обходя цехи, я часто ловил на себе насторожённые взгляды рабочих. Они словно спрашивали: «Ты наш руководитель и обязан сказать нам, что происходит, почему сажают наших товарищей?» А что я мог им ответить?..

Днём я был перегружен работой и думать о посторонних вещах было некогда, но по ночам я не знал покоя. Случалось, до самого рассвета я не мог заснуть. Впервые в жизни с сомнением подумал: справедлива ли теория о том, что по мере нашего приближения к социализму классовая борьба будет обостряться? Где же тут жизненная логика? Ведь девяносто девять и девять десятых всех советских людей делами своими доказали преданность партии, социализму, — в чём же дело? Может быть, я чего-то недопонимаю по своей неосведомлённости или из-за недостаточной теоретической подготовки?

Елена замечала моё состояние и часто спрашивала, что со мной.

— Не спрашивай, Алёнушка! Не тревожь душу себе и мне, — отвечал я, с тоской думая о том, что не решаюсь поделиться мыслями даже с самым близким мне человеком — с Еленой, от которой у меня никогда не было тайн…

Получили новое задание от наркома — запроектировать строительство двух больших цехов, расширить литейный цех с тем, чтобы к тридцать девятому году удвоить выпуск станков. Задание было не из лёгких: за два с половиной года построить огромное здание, подготовить кадры, смонтировать оборудование, не говоря уж о расширении культурно-бытовых учреждений для обслуживания нового притока рабочих и специалистов.

Однажды, после совещания, на котором рассмотрели и утвердили техническое задание проектному институту, ко мне подошёл заместитель главного технолога завода, молодой инженер Русин, и попросил выслушать его.

— Иван Егорович, — начал он, — не нужно нам строить новые цеха, мы и без этого в состоянии удвоить выпуск продукции!

— Как это так? — Грешным делом я подумал, уж не свихнулся ли человек.

— Очень просто. Мы можем всего достигнуть на существующих площадях, при условии, что перейдём на штамповку большинства деталей вместо их обработки на токарных и револьверных станках. — Русин раскрыл толстую тетрадь, заполненную расчётами и схемами, и протянул мне. — Я всё подсчитал и нашёл, что при штамповке4 освобождается более ста двадцати станков и на их месте легко размещается недостающее нам оборудование. Конечно, придётся опять перестроить цеха и организовать поток на новых принципах, но это уже детали!

Чем больше я углублялся в расчёты Русина, тем больше убеждался, что выводы его правильны. Переход на штамповку не только резко увеличивал общую производительность, но и давал большую экономию в расходе металла: мы ежедневно отгружали металлургическим заводам целые составы стружки. Я знал, что в стране большая нехватка в кузнечно-прессовом оборудовании. Тяжёлые прессы ценились на вес золота, да и никто из машиностроителей не перешёл ещё полностью на штамповку. Дадут ли нам нужное оборудование? Вот в чём заключался вопрос. Сама же идея Русина никаких сомнений не вызывала, — с нею согласились бы самые осторожные и консервативные специалисты.

По логике вещей, оборудование нам должны были дать: мы ведь освобождали государство от необходимости сооружать громадные здания, отказывались от металлорежущих станков и других наименований и, наконец, брали на себя обязательство в течение трёх лет окупить все расходы по расширению завода за счёт экономии металла.

Снова пришлось ехать в Москву.

На этот раз нас встретили по-другому. Начальник главка, выслушав меня, замахал руками.

— Не мудрите, Силин, и выполняйте то, что вам поручено! — сказал он, и я сразу вспомнил Медведева. — Вишь какие умники нашлись, — откуда я возьму вам такое количество кузнечно-прессового оборудования?

Получив отказ, мы с Русиным не отступили. В течение двух недель подолгу высиживали в приёмных разных начальников. Побывали в промышленном отделе ЦК партии, дошли до наркома и добились своего.

Нарком загорелся нашей идеей и сказал начальнику главка и другим руководителям:

— На самом деле, почему бы нам, в порядке опыта, не создать такой завод? Ведь со временем все заводы перейдут на штамповку. Дадим возможность Силину и его коллективу экспериментировать. Пусть накопляют опыт!..

Уезжая в столицу, я твёрдо решил разыскать Челнокова и поговорить с ним по душам. Уж кто-кто, а Модест Иванович должен знать и понимать многое. Он один мог ответить на мучающие меня вопросы и рассеять мои сомнения. Мне было известно, что после учёбы он остался в Москве и продолжает работать в органах.

Закончив дела, нашёл его телефон, позвонил. Странно, Модест Иванович разговаривал со мной без обычной теплоты в голосе, но всё же пригласил зайти к нему вечерком домой. Жил он в маленькой двухкомнатной квартире на Арбате.

Встретил он меня как-то отчуждённо. Он неважно выглядел, — осунулся, казался больным.

— Давай, Иван, выпьем, — предложил он, ставя на стол бутылку, рюмки, хлеб, закуски.

Мне стало не по себе — я ведь знал Челнокова убеждённым трезвенником.

— Да, брат, творится нечто непонятное, — заговорил он после второй рюмки. — То, что когда-то для нас с тобой было святая святых, позабыто. Кого-то устраивают карьеристы и подхалимы. Они ведь не думают и не хотят думать, они с радостью выполняют любое приказание сверху. Нет теперь ни Ленина, ни Дзержинского… Они таких на пушечный выстрел к органам не подпускали. Ты счастливец, что перешёл на хозяйственную работу. Я тоже удрал бы куда глаза глядят, да не знаю, как это сделать!

— Вы просто устали, — сказал я, с тревогой глядя на него.

— Какая, к чёрту, усталость! Пойми, жить стало противно. Иногда хочется пулю пустить в лоб. — Модест Иванович снова наполнил рюмки и быстро осушил свою.

— И это говорите вы? — воскликнул я. — Нет, вам непременно нужно отдохнуть! Хотите, поедем со мной на Урал, там великолепная охота, новые люди. А как Елена будет рада вам!

Он долго смотрел на меня отсутствующим взглядом, словно не видел меня. Наконец сказал:

— Эх, Иван, Иван, чистая ты душа, ничего не знаешь! Впрочем, хорошо, что не знаешь…

Он был прав: я многого не знал. Но сейчас, слушая Челнокова, я почувствовал ещё большее беспокойство — не такой он человек, чтобы преувеличивать.

— Я уже говорил вам, что творится у нас в городе и на заводе, — ответил ему. — Может быть, всё это чем-то оправдано. Уж в очень сложную эпоху мы живём, — война стучится в двери, нужно, чтобы в тылу был порядок. Ведь с горы виднее…

— Дай бог, как говорится, чтобы было так!.. Нет, — он тряхнул головой, — что-то не то, Иван, не то!..

Разговор не клеился, к тому же Челноков быстро захмелел. Посидев ещё немного, я поднялся, и тут произошло то, чего я меньше всего мог ожидать. Модест Иванович обнял меня, поцеловал. Он плакал. Слёзы так и текли по его бледному, осунувшемуся лицу.

— Береги себя, Иван! — говорил он хриплым, срывающимся голосом. — В наше время всякое может случиться! Если со мной стрясётся неладное, не поминай лихом… Знай, я был верным большевиком и останусь им, что бы ни случилось!..

— Модест Иванович, вы чего-то не договариваете!

— Иди, иди!.. Больше ничего не скажу — и так наболтал лишнее, смутил твою душу! — Он почти силой вытолкнул меня на лестничную площадку и захлопнул дверь.

Шагая по полутёмным переулкам Арбата, я никак не мог прийти в себя. Если уж такой человек, как Челноков, опустил руки, значит, действительно в стране происходило что-то очень сложное, несправедливое, непонятное…

Челноков заплакал! И сердце моё сжалось, когда я вспоминал об этом… И почему он сказал, что и с ним может что-то случиться?..

Дома Елена сразу заметила моё подавленное настроение. Стала допытываться: не случилось ли чего со мной? Я смолчал — сослался на трудности в работе.

Перевод завода на новую технологию тоже шёл не так гладко, как хотелось бы. Многие поставщики, словно сговорившись, отделывались одними обещаниями. Пришлось направлять «толкачей» во все концы страны, но часто без толку — они возвращались с пустыми руками.

Наступила затяжная весна 1937 года. Уральское небо часто хмурилось, шли бесконечные дожди вперемежку с мокрым снегом. Потом за какие-нибудь два дня небо очистилось от туч, и жаркое солнце засияло, как на юге. Горы освободились от снежного покрова, зазеленели поля…

Особенно задерживали нашу работу бакинцы — от них мы должны были получить большое количество разнообразного кузнечного оборудования. Руководители завода-поставщика играли с нами в кошки-мышки. То сообщали, что скоро отгружают оборудование, то опять засыпали нас ненужными запросами.

Убедившись, что без серьёзных мер мы из Баку ничего не получим, я поехал туда сам.

Пришлось затратить много сил и энергии, прежде чем удалось убедить директора завода и главного инженера в необходимости выполнения приказа наркома. Однако это было полдела, — нужны были станки, а не обещания.

На шестой день моего пребывания в этом знойном городе, после очередного спора с руководителями завода, усталый и сердитый, я вернулся в гостиницу. Уселся перед раскрытым, выходившим на море окном, долго смотрел в лазурную даль. Что ни говори, красивее моря, кажется, ничего нет на свете!..

В дверь постучали.

— Войдите, — сказал я, не поворачивая головы, уверенный, что пришли убирать номер.

— Иван Егорович! — послышался знакомый голос. Шурочка! Я не верил своим глазам. Она пополнела, около глаз появились морщинки, в волосах серебрилась чуть приметная седина.

— Шурочка, милая, какими судьбами!

— Да я ведь давно работаю здесь… Только сегодня узнала о вашем приезде. — Она говорила мне «вы», голос у неё был какой-то тусклый, усталый. Нет, это не прежняя живая, весёлая Шурочка.

— Ну, садись, садись, рассказывай, как живёшь? Мы ведь так давно не виделись — почти четырнадцать лет! Это же целая вечность.

— Вот именно — целая вечность… Сколько воды утекло за это время! Живу я так себе, но живу. А вот что будет со мной завтра — не знаю…

Она упорно смотрела себе под ноги, как бы боясь встретиться со мной взглядом.

И не столько от её слов, сколько именно от этого мне стало тоскливо, неспокойно. Я пересилил себя и бодрым тоном спросил:

— Рассказывай, в чём дело! Верно, неудачная любовь или, может, даже замужество?

— Ни то, ни другое!.. Речь идёт о более серьёзных вещах… С вашей лёгкой руки я стала чекисткой и до сих пор работаю в органах. Лет семь тому назад перевели меня сюда, побывала на разных должностях, а теперь работаю заместителем начальника райотдела Шаумяновского района…

— Чем же это плохо?

— Иван Егорович! Если бы вы знали, чем мы занимаемся, не говорили бы так!.. Как будто здесь нет ни партийной организации, ни Советской власти, а есть один Багиров, — он царь и бог. Его слово — закон для всех. И не думай возражать — голову снесут… Поэтому-то я и пришла сюда. Пожалуйста, взгляните на этот документ, — Шурочка достала из кармана бумажку и протянула мне.

Я прочитал:

«Совершенно секретно

Начальнику райотдела Шаумяновского района г. Баку тов. Садыкову И. А.

Вы действуете слишком медленно и нерешительно. Примите меры для усиления работы вверенного вам участка. Организуйте немедленный арест по прилагаемому при сём списку так называемых «старых большевиков», проживающих на территории вашего района. Они слишком шумят. Проследите лично, чтобы никто из них не ускользнул.

Исполнение доложите немедленно.

Медведев».

Я, как в полусне, читал длинный список. Может ли это быть?

— Имейте в виду, что многие из этих людей работали с бакинскими комиссарами — Шаумяном, Джапаридзе, Азизбековым, подолгу сидели в царских тюрьмах и в мусаватйстских застенках! — сказала Шурочка.

— Кто такой Медведев? — спросил я.

— Заместитель нашего наркома.

— Кузьма Харитонович?

— Он самый… По-моему, вы его должны знать по Донбассу.

— Знаю!..

— Страшный человек — верный пёс Багирова. Ради карьеры родную мать и отца продаст! — Шурочка замолчала, долго о чём-то думала. Потом сказала: — Понимаете, я изъяла эти документы с намерением поехать в Москву и там показать кому следует, — пусть знают в центре, что творится у нас! Модест Иванович Челноков обязательно бы помог, но случилось несчастье — недавно его арестовали. Я об этом узнала вчера вечером… Что же это такое, Ваня? — Она с трудом сдерживалась, чтобы не разрыдаться.

Я молчал. Как же так? Медведев — заместитель наркома, а Челноков за решёткой?!.

— Вы сами понимаете, что арест Челнокова меняет положение. Здесь знают, что я его ученица, и горжусь этим. Теперь мне не добраться до Москвы. Прошу вас, Иван Егорович, возьмите эти документы с собой!.. Вы ведь будете в столице, — найдите способ и передайте их кому-нибудь из членов Политбюро ЦК. Знаю — это риск, но что делать? Если мы все будем сидеть сложа руки, к чему это приведёт?

— Я сделаю всё, что смогу, — сказал я.

— Я знала, что вы не откажете!.. Старая гвардия не сдаётся! — Шурочка слабо улыбнулась, встала.

Мы оба были слишком взволнованы, чтобы продолжать разговор. Пожимая на прощание мою руку, она сказала:

— Будьте здоровы, миленький! Желаю вам удачи во всём, желаю большого счастья! — и торопливо добавила, понизив голос — Послушайте моего совета: уезжайте отсюда как можно скорее! Здесь всякое может случиться.

— Хорошо, я вас понимаю.

Я долго ходил по номеру из угла в угол. Мысли мои путались. Увидел лежащие на столе документы — и сразу заработал мозг чекиста. Свернул документы в тонкую трубочку, аккуратно сунул в гильзу папиросы. На гильзе сделал карандашом незаметную отметку, чтобы случайно не спутать с остальными папиросами. Шурочка была права: нужно выбираться отсюда как можно скорее, иначе не миновать беды.

Городская железнодорожная станция была уже закрыта. Не теряя времени, я тотчас поехал на вокзал — взял билет на следующий день.

Ночь провёл ужасную, никогда ещё не было так тяжело на душе… Раздумывая над последними событиями, сопоставляя факты, я приходил к выводу — несчастье надвигается и на меня… Не нужно было быть особенно прозорливым, чтобы понять: о приходе Шурочки ко мне могли знать. Могли обнаружить и исчезновение важного документа, а этого достаточно для привлечения её к строгой ответственности. Медведев, человек хотя и самонадеянный, но не такой уж дурак, чтобы не понять, какое впечатление может произвести подписанное им лично это ужасное распоряжение. Попади оно в нужные руки, немедленно начнётся разбирательство, и местное начальство не простит ему такую оплошность. Понятно, он примет все меры и не допустит провала. А если заподозрит, что мне известно о существовании этого документа, изолирует, и меня.

Уже рассвело. Тёмные просторы Каспия посветлели на востоке. В бухте сновали труженики буксиры, над ними кружились чайки. Я всё лежал с открытыми глазами и думал…

Потом встал, принял холодный душ, расплатился за номер, — решил больше не возвращаться в гостиницу, — взял чемодан и отправился на завод. Объяснив свой поспешный отъезд неотложными делами, попросил директора не подводить нас и вовремя отгрузить оборудование.

Московский поезд отходил в два часа дня. В моём распоряжении было ещё много свободного времени. Оставив чемодан в проходной завода, пошёл побродить по городу. Позавтракал в маленьком кафе, потом зашёл в какой-то музей — здесь было меньше риска попасть на глаза сотрудникам Медведева.

На вокзал приехал за десять минут до отхода поезда. Вышел на платформу, направился к своему вагону. Сердце сильно билось, но внешне я был спокоен.

Шагах в пятнадцати от вагона путь мне преградил молодой человек в штатском.

— Вы Силин? — спросил он.

— Да, я Силин.

— Пройдёмте, пожалуйста, со мной.

— В чём дело? — спросил я, хотя и понимал бессмысленность моего вопроса.

— Там узнаете.

— Но до отхода моего поезда осталось несколько минут!

— Ничего, вы ещё успеете! В крайнем случае поедете следующим поездом.

— Но поймите, я спешу на завод, меня ждут, — говорил я, делая вид, что нервничаю, достал из кармана коробку «Казбека», взял отмеченную карандашом папиросу и попытался закурить. Естественно, она не курилась, я смял её, бросил в урну и достал другую.

Молодой человек внимательно следил за каждым моим движением, но, по-видимому, ничего подозрительного в них не нашёл. Будь у него побольше опыта, он бы не дал мне бросить папиросу или, на худой конец, достал бы её из урны. Во всяком случае, я без труда избавился от документа, который был так необходим Медведеву, и вздохнул свободнее.

Пришли в помещение транспортного ГПУ. Там нас ждали трое. Они предложили мне пройти в следующую комнату, молча произвели обыск, забрали всё, что было в моих карманах, потом посадили в легковую машину и повезли в республиканское управление.

Ещё утром я был человеком — ходил, действовал — и вдруг стал ничем. Человек может перенести всё, даже самые страшные муки, может просидеть годы в тесной, как каменный мешок, камере, но только если он знает, за что, если страдает и терпит во имя большой идеи. Революционеры сознательно шли на всё — теряли свободу, рисковали жизнью, но им, наверно, было легче, чем мне. Свои, свои арестовали!.. Сознание этого было невыносимо. Там, на Урале, остался большой коллектив людей, — они верили мне. А теперь? Мои сыновья, — неужели им суждено расти в убеждении, что их отец преступник? Может быть, они отрекутся от отца — врага народа? А Елена, что подумает она? Я до крови кусал губы…

Меня никуда не вызывали, ни о чём не спрашивали, словно забыли о моём существовании. Наконец на пятые сутки, вечером, повели на допрос.

Средних лет человек с двумя шпалами в петлицах гимнастёрки велел мне сесть на стул так, чтобы на меня падал яркий свет от настольной лампы, и начал задавать самые нелепые вопросы: какой иностранной разведкой я завербован? Для выполнения какого конкретного задания приехал в Баку? От кого получил задание? Кто мои сообщники?..

Я отвечал сдержанно, коротко. Но под конец терпение моё иссякло, и я спросил его:

— Зачем напрасно тратить время? Вы же сами не верите тому, о чём спрашиваете меня!

— Молчать! — закричал он. — Не прикидывайтесь наивным младенцем! Нам всё известно. Отвечайте: вы встречались с английской шпионкой Александрой Астаховой?

Мои догадки подтверждались.

— Не с английской шпионкой, а с сотрудницей органов Астаховой встречался.

— Где, о чём вы говорили с ней?

— Мы фронтовые товарищи, вместе воевали в одном полку. Она навестила меня в гостинице. Разговаривали о разном — вспоминали старое…

— Только и всего?

— Только и всего.

— С какой целью она передала вам совершенно секретные документы, имеющие важное государственное значение?

— Вы ошибаетесь. Астахова никаких документов мне не передавала. У нас даже разговора не было о таких вещах.

— Астахова призналась, что украла из райотдела, куда она попала обманным путём, секретные документы и передала вам, чтобы через вас переправить их за границу!

— Не знаю, что вам говорила Астахова, но я ни о каких документах, секретных и не секретных, понятия не имею. Вы меня с кем-то путаете.

— Послушайте, Силин, вы были когда-то чекистом, у вас есть некоторый опыт. Вы должны понять: в вашем положении единственный выход — чистосердечное признание! Иначе мы с вами церемониться не станем. Как вы попали в своё время в Чека и что там делали — вопрос особый. Им мы тоже займёмся!.. Скажите, где документы? Верните их, и я обещаю облегчить ваше положение.

— Да, я был чекистом, — сказал я, — и у меня за плечами не «некоторый», а более чем десятилетний опыт в борьбе с врагами революции. Выясняйте всё, что вам угодно, но не угрожайте мне. Я не из трусливых. Имейте в виду, больше я не скажу ни слова, если будете разговаривать со мной в таком тоне! — Кровь у меня кипела, и в эту минуту я меньше всего думал о последствиях.

— Ничего, заговорите!.. Не таких ещё героев обламывали. — Следователь усмехнулся и, закуривая папиросу, добавил: — Вы ответите ещё за ваши прошлые преступления. В Донбассе, будучи заместителем начальника управления, вы ограждали вредителей и контрреволюционеров.

Это уже была работа Медведева…

После допроса меня отвели в общую камеру. Не знаю, что было лучше — одиночка или битком набитая камера, в которой трудно было дышать.

Говорят, в заключении люди быстро мужают. Может быть, в этом и есть доля истины. Но, глядя на моих соседей по камере, я бы сказал иначе: в заключении люди быстрее познаются. До чего же было противно смотреть на некоторых бывших ответственных работников!.. Они без конца хныкали, пускали слезу, поносили всех и вся. Были, конечно, и стойкие люди, мужественно переносившие своё несчастье.

Наступила осень. В камере стало холодно, по ночам мы мёрзли. На мне был лёгкий летний костюм, на ногах полуботинки, — ничего тёплого у меня не было. Я с ужасом думал о том, что же будет со мной, если придётся ехать на север? А в том, что ехать придётся, я почти не сомневался…

За три месяца меня допросили ещё три раза и всё в том же духе. Наконец повели к самому Медведеву.

Он сидел за письменным столом, важный, надутый. Крупная, чисто выбритая голова, под лохматыми бровями — маленькие злые глазки, дряблые щёки ещё больше обвисли.

— Ну-с, Силин, помнишь, я говорил при нашем прощании, что мы с тобой ещё встретимся?.. Вот и встретились! Садись, рассказывай, как ты дошёл до такой жизни? — широким жестом он указал рукой на стул.

Я молчал и думал: до чего же ничтожен этот человек, — не удержался от удовольствия поиздеваться надо мной!

— Игра в молчанку тебе не поможет. Лучше признавайся во всём, и я облегчу твою участь.

— Вы же не хуже меня знаете, что признаваться мне не в чем.

— Ты уговорил английскую шпионку Астахову украсть секретные документы и передать тебе. Хотел дискредитировать руководство, но силёнок у тебя оказалось мало. Твоё время давно прошло. Говори, где документы?.. — вдруг заорал он, стукнув кулаком по столу.

— Я помню, голос у вас громкий… Но вы напрасно напрягаете его. Хотите свести со мной старые счёты, — сводите. Зачем же приплетать ещё всякие небылицы?

Я понимал: терять мне нечего. Пусть он хоть напоследок поймёт, что он слабее, — сломить меня ему не удастся.

— Погоди, я так ошпарю кипятком твои копыта, что ты у меня заговоришь!.. Думаешь, я ещё в Донбассе не разгадал, что ты за фрукт? Говори, где документы, иначе, клянусь честью, сотру тебя в порошок.

— Чести у вас никакой нет, и вас я ни капельки не боюсь!.. Уверен, что придёт время и вы за всё ответите! — сказал я и встал.

Медведев с бешеной злобой молча смотрел на меня. Потом позвонил и, когда вошёл сопровождавший меня человек, сказал:

— Уберите эту сволочь!

На следующий день меня вызвали в канцелярию и сообщили:

— За враждебную деятельность против Советской власти вы, решением особой тройки, осуждены, как враг народа, на десять лет лагеря, без права переписки. — И предложили расписаться в том, что мне известен приговор.

Враждебная деятельность против Советской власти! Враг своего народа!.. Десять лет — целая вечность. И, всё-таки эту весть я выслушал спокойно, потому что внутренне был подготовлен к ней. От Медведева ничего лучшего я не ожидал. И всё-таки носить позорную кличку врага Советской власти было невыносимо…

Вернувшись в камеру, я всю ночь вспоминал свою жизнь — день за днём. Ни разу не приходилось мне вступать в сделку с совестью. Я шёл прямой дорогой, честно служил партии и народу. В чём же дело? Под конец пришёл к заключению, что в стране происходят какие-то очень сложные процессы, о которых я ничего не знаю, а может быть, просто не понимаю их…

Посадили нас, группу осуждённых, в теплушку, оборудованную нарами, с железной печуркой и решётками на маленьких окнах, и поехали мы в неизвестном направлении.

Война

Специальность инженера пригодилась мне, как никогда; через год я работал в механических мастерских и пользовался правом свободного хождения по лагерю.

Мы, лишённые права переписки, были оторваны от внешнего мира. Но всё же иногда к нам просачивались, правда, с большим опозданием, кое-какие слухи с Большой земли. Мы, например, знали, что немцы оккупировали Чехословакию, Польшу и в Европе началась большая война.

Летом 1941 года мы узнали о нападении фашистов на нашу страну.

Лагерь гудел, как встревоженный улей. Люди, ещё вчера безразличные ко всему, кроме своей собственной горькой судьбы, вдруг словно проснулись и, позабыв о личных обидах, стали думать о судьбе Родины. Они сетовали на то, что сидят взаперти, даром едят казённый хлеб, тогда как народ кровью поливает родную землю. Посыпались заявления, просьбы — особенно от бывших военных и молодёжи — об отправке на фронт.

Я, конечно, тоже подал заявление, но проходили дни, недели, а ответа не было. Мы узнавали о тяжёлых боях на фронте, об оккупации фашистами жизненно важных районов страны, и все эти горестные вести камнем ложились на душу.

Я часто ходил в канцелярию лагеря, просил разрешения написать заявление. Писал в Верховный Совет, писал Сталину. Всё напрасно! То ли заявления не доходили по адресу, то ли мне не хотели доверить винтовку?..

Наступила зима — суровая зима Крайнего Севера. На земле лежал мёртвый покров снега, морозы доходили до пятидесяти градусов. Закрылись все дороги, и лагерь приуныл: теперь не выберешься отсюда, даже если разрешат…

И тут счастье снова улыбнулось мне: весной 1942 года я попал в первую партию из тридцати человек, получивших разрешение отправиться на фронт.

На собачьих упряжках добрались мы до маленького заснеженного аэродрома, а оттуда на самолётах — до «Большой земли».

Трудно описать мою радость: я опять был свободным человеком! Возможность погибнуть на фронте не страшила меня. Умереть, зная, что борешься за Родину, — это ведь счастье!

Прежде всего написал письмо Елене. Карандаш дрожал в пальцах, на глаза навёртывались слёзы. Без малого пять лет — долгих, нескончаемых пять лет — не видел я своих, днём и ночью беспрестанно думал о них. Сыновья мои, верно, стали совсем большими. Егору уже двенадцать, Степану — восемь. Какие они теперь, не забыли ли меня? А Елена? Замучилась, бедняжка, — шутка сказать, жена врага народа, с двумя мальчишками на руках! Впрочем, я надеялся на её выдержку и твёрдый характер, — не такой человек моя Елена, чтобы пасть духом. Получить бы хоть весточку из дома!.. Но это пока невозможно: я ведь не мог сообщить Елене своего обратного адреса. Да и живут ли они в заводском посёлке?..

Недели две маршировали в учебном батальоне. Потом нас, лагерников, рассортировали по разным частям и отправили на фронт.

Эшелон, в котором находился я, двигался медленно, с большими остановками. Только в апреле прибыли мы на место назначения.

Последние дни нашего длительного путешествия дорога проходила по недавно освобождённым районам. Глядя в открытые двери товарного вагона на поруганную, опустошённую родную землю, бойцы становились молчаливыми, в глазах у них загоралась ярость. Разрушенные города, сожжённые дотла деревни, железнодорожные станции без единого уцелевшего здания — вот что оставили фашисты, отступая. Я ведь газет не читал, многого не знал, но сейчас, увидев картины страшных разрушений, понял, что война идёт особенная, — недаром её назвали Великой Отечественной!..

Разгрузились быстро, бесшумно в пустынной местности под покровом ночной темноты. Прошагав километров пятнадцать по лесу, на рассвете вышли к передовым. Грохот артиллерии, трескотня пулемётов, выстрелы из автоматов лавиной обрушились на нас.

Лица у необстрелянных бойцов посерели. Люди невольно съёживались, поджимались, готовые при выстреле припасть к спасительной земле. В первые дни на фронте всем кажется, что каждая пуля ищет именно его и каждый снаряд обязательно разорвётся над ним. Потом привыкаешь…

Пополнение встретили командир полка, молодой подполковник и пожилой комиссар. После короткого митинга нас накормили и распределили по ротам. Только здесь, в глубоко вырытых траншеях, я узнал, что нахожусь на Брянском фронте и что командует нами генерал Рокоссовский.

Я не был новичком — ведь ещё совсем мальчишкой побывал под огнём, не раз ходил в атаку, дважды был ранен. Однако то, что я увидел здесь, совсем не походило на войну, участником которой мне довелось быть. Тогда всё было проще: винтовка, шашка, десяток пулемётов на целый полк, несколько короткоствольных пушек — вот и всё вооружение. Запас патронов и боеприпасов, которых раньше хватало на месяц, теперь расходовался за считанные минуты. День и ночь шла пальба из всех видов оружия. Над нами кружились немецкие самолёты-корректировщики, их сменяли большие чёрные бомбардировщики. Окопы наши беспрерывно обстреливались крупнокалиберной артиллерией. Перед нами с треском шлёпались мины, не говоря уже о несмолкаемых пулемётных и автоматных очередях. Пули свистели по всем направлениям, сыпались на землю, словно горох из порванного мешка. Казалось, стоит поднять голову — и будешь немедленно убит. Нужны были крепкие нервы, чтобы выдержать всё это.

Между тем жизнь шла своим чередом. В положенные часы кашевары приносили горячую пищу, раздавали свежий хлеб. Старшина выдавал махорку и заветные сто граммов водки. Мы ели, пили, курили. В перерывах между боями вели сердечные беседы о совершенно посторонних вещах. Главной темой наших бесед были дом, семья, дети и мирная жизнь, казавшаяся сейчас полузабытой сказкой…

Дня через три наша рота участвовала в тяжёлых боях за деревню Маклаки. Деревня эта раскинулась на возвышенности, и немцы, закрепившись в ней, контролировали всю окрестность. Ведя прицельный огонь, они препятствовали нашему продвижению вперёд. Мы трижды поднимались в атаку, но каждый раз, неся большие потери, откатывались назад.

Наступили сумерки. Усталые, возбуждённые бойцы сидели в траншеях и, покуривая, толковали о том, что сегодня атаки, видимо, больше не будет. Вдруг позади нас послышался нарастающий свист, и вслед за тем небо, как молнии, прочертили огненные шары. Они падали на немецкие позиции, сжигая все — дома, деревья, даже влажную траву. Шквал невиданного огня продолжался недолго, может быть минут десять, — и всё было кончено. Огневые точки противника умолкли, наступила непривычная тишина. Мы в четвёртый раз поднялись в атаку и, не встречая никакого сопротивления, заняли не только деревню, но и несколько безымянных высот, расположенных за нею. Нам досталось много трофеев. Оставшиеся в живых, видимо, в панике побросали всё.

Я впервые увидел трупы «непобедимых» немецких солдат. Их было много. В коротких грязновато-зелёного цвета шинелях, в подкованных стальными гвоздями сапогах, они лежали всюду — у орудий и пулемётов, в блиндажах, оврагах и лощинах, где ещё не успел стаять снег. Пленные брели в тыл под охраной наших автоматчиков.

Укрепившись на новых позициях, мы легли отдохнуть. Не успели заснуть, как к нам, в полуразрушенную хату, пришёл политрук и спросил: нет ли среди нас знающих испанский язык?

Я поднялся и ответил: испанского языка не знаю, но свободно говорю по-французски и, думаю, пойму испанца.

Политрук записал мою фамилию и ушёл. Через час он пришёл за мной и повёл в штаб полка. По дороге рассказывал, что среди пленных оказался один испанец из Голубой дивизии, его нужно было допросить.

— Из разведотдела полка позвонили по всем батальонам с просьбой найти человека, знающего испанский язык, но такого не оказалось. Хорошо, хоть ты нашёлся. Может, в самом деле сумеешь объясниться с ним, — сказал он.

Разведотдел полка помещался в уцелевшем домике на окраине соседней деревни. Принял меня худощавый майор с усталым лицом, красными от бессонницы глазами. Я отрапортовал по всей форме:

— Товарищ майор, боец Силин по вашему приказанию прибыл!

— Садитесь, — он указал рукой на табуретку. — Сейчас приведут пленного испанца, попробуйте поговорить с ним, — может, поймёт… А то я долго бился — и по-немецки, и по-английски, — никакого толка!..

В комнату в сопровождении автоматчика вошёл маленького роста солдат, заросший чёрной щетиной. Он пугливо озирался по сторонам и встал перед майором навытяжку.

— Скажите этому бравому фашисту, что может стоять вольно, — поморщился майор.

Я заговорил с испанцем по-французски, и его испуганное, туповатое лицо сразу оживилось.

— Да, я вас понимаю! — ответил он.

Из дальнейшего допроса выяснилось: по профессии он официант, долгое время был безработным, а тут предложили заманчивые условия… Конечно, в Мадриде никто им не говорил, что придётся воевать на русском фронте, — иначе он ни за что не согласился бы вступить в Голубую дивизию!..

— Выходит, не для войны, а ради увеселительной прогулки он стал солдатом и пожаловал к нам сюда, — сказал майор, когда я перевёл слова пленного.

Испанец заморгал глазами и вдруг заплакал.

— Не убивайте меня, ради святой Марии! Я расскажу вам всё, что знаю. Дома осталась старуха мать, она с голоду помрёт без меня. Прошу вас, не убивайте, — бормотал он, всхлипывая.

Он рассказал, что так называемая Голубая дивизия, насчитывающая в своих рядах около тысячи двухсот солдат и офицеров, первоначально находилась где-то в районе Ленинграда. Недавно батальон, в котором он служил, перебросили сюда. Испанец утверждал, что большинство солдат его батальона погибло в последних боях, уцелели немногие. Ему война надоела, — он затаился в овраге и добровольно сдался в плен.

— Врёт, сукин сын! — Майор махнул рукой. — Впрочем, чёрт с ним, больше из него ничего не выжмешь…

Записав фамилию командира батальона и ещё некоторые сведения, майор приказал автоматчику отвести пленного и заговорил со мной. Он поинтересовался, кто я, где научился французскому языку?

Я коротко рассказал ему о себе, и, когда сообщил, что был осуждён на десять лет и недавно вышел из лагеря, он испытующе посмотрел на меня.

— Добровольцем, говорите, приехали на фронт? — переспросил он.

— Да, с первой партией.

— И чего только не бывает в жизни!.. Хочу надеяться, что вы вернёте всё, что потеряли! Не обижайтесь на судьбу!

— Мне ничего не нужно, хочу лишь одного — дожить до победы и вернуться к своей семье… Что касается обиды, так ведь не могу я обижаться на свою власть! — ответил я.

— Ну, знаете… Человек остаётся человеком!

— Вот именно! — подхватил я. — Человек всегда остаётся человеком, даже в лагере!

Так состоялось моё первое знакомство с начальником разведотдела полка, майором Титовым.

Спустя три месяца мы встретились опять, на этот раз при совершенно других обстоятельствах.

За это время мы с боями продвигались вперёд, на запад. Медленно, но продвигались. В июле наш корпус в составе трёх стрелковых дивизий, нескольких артиллерийских частей и двух танковых полков, специально приданных нашему корпусу, сделал сильный бросок, разгромил немецкую группировку войск и, пройдя километров шесть-десять за двое суток, вышел в пересечённую холмами долину. Здесь противник, используя удобный рельеф местности, создал крепкую оборону.

Отбросить врага лобовой атакой было немыслимо. Мы остановились, зарылись в землю. Бои приняли позиционный характер. Наступило время работы разведчиков.

Каждую ночь из своего окопчика я наблюдал, как с наступлением темноты маленькие группы отправлялись в тыл врага за «языком». На рассвете некоторые возвращались обратно, но с пустыми руками. Другие погибали, попадая в засаду или подрывались на минных полях. Достать «языка» долго не удавалось.

Я был разведчиком и не мог равнодушно наблюдать за неудачами моих товарищей. День и ночь думал об этом, в голове рождались десятки планов. Но что мог сделать я — рядовой боец первой роты третьего батальона двести тридцать шестого стрелкового полка?

Однажды днём, во время затишья, ко мне в окопчик спрыгнул политрук Головков. Совсем молоденький, он только перед войной окончил институт имени Баумана и, зная, что я тоже инженер, часто беседовал со мной.

— Ну, как воюем, товарищ инженер, как самочувствие? — спросил он и протянул кисет с табаком.

— Воюем неплохо, самочувствие у меня тоже нормальное, а вот разведку ведём плохо, товарищ политрук, — ответил я.

— Как это так — плохо?

— Очень просто: зря губим людей, а «языка» взять не можем!.. Не знаю, говорили ли вам, что до академии я был чекистом. Правда, в военном деле мало что смыслю, однако разведчики отличаются особым складом ума, это у них профессионально. Мне, например, кажется, что неправильно каждую ночь засылать людей в тыл врага…

— Как же иначе? «Язык»-то нужен!

— Но ведь «язык» не самоцель! Важны сведения, которые он даст. Не так ли?

— Разумеется…

— В таком случае я бы всё организовал по-другому.

— Как же?

— Мне думается, что следовало бы сколотить крепкую группу, снабдить её рацией, дать ей человека, хорошо знающего немецкий язык, и перебросить в тыл с заданием: обратно не спешить. Поймали немецкого солдата или, ещё лучше, офицера, допросили его на месте — и нужные сведения передайте по радио. Да и сами ведите наблюдение — узнавайте номера частей, их количество, уточняйте по возможности месторасположение огневых точек. Берите под контроль дороги, наблюдайте за движением вражеских частей, техники, обозов. И — держитесь в тылу до последнего! Ну, а возвращаясь, можно захватить с собой и «языка»…

Головков задумался.

— Интересно, — сказал он немного погодя. — Но… знаете, вероятно, командование нашло целесообразнее организовать разведку именно так!.. В штабах ведь целые разведывательные отделы с квалифицированными кадрами… Впрочем, хотите, я доложу командованию о вашем предложении?

— Доложите.

Головков оставил мне свежую газету и ушёл.

Я лежал на дне окопчика и, чем больше думал о своём разговоре с политруком, тем сильнее загорался желанием организовать разведку в ближайшем тылу у немцев. Будь я начальником разведотдела дивизии или даже полка, непременно попробовал бы! Конечно, успех такого дела решали люди. Любого не пошлёшь, тут ведь требовались смекалка, находчивость, опыт. Риск был большой — группа могла погибнуть или попасть в лапы фашистов. Но ведь на войне без оправданного риска не обойтись!..

На следующий день утром меня вторично вызвали в штаб полка. Уже знакомый мне майор Титов дожидался меня у дверей хаты. Недалеко стояла наготове «эмка».

— Здравствуйте, Силин! Садитесь в машину, поедем в штаб корпуса. Нас ждут, — сказал он.

По дороге он рассказал, что доложил о моём предложении в разведотделе дивизии, а те в свою очередь сообщили в корпус. Там заинтересовались и приказали ему явиться вместе со мной.

— Пожалуй, стоит попробовать… Рискуем же мы каждый день жизнью десятков лучших бойцов, отправляя их к немцам… При удаче можем сделать большие дела! — Титов говорил, словно рассуждал сам с собою.

Было тёплое солнечное утро. Мы проезжали через густой лес. У маленького ручейка майор приказал водителю остановить машину и вышел напиться. Перекликались птицы. Титов долго стоял, прислушиваясь к их звонким голосам, потом вернулся, сердито хлопнул дверцей, и мы опять тронулись…

Как я понимал Титова!.. Всегда так: сидишь на передовой под огнём неприятеля и всё забываешь. Но стоит отойти чуть подальше, посмотреть на зелёную траву, ощутить медовый запах цветов, услышать птиц, как внутри что-то подымается, протестуя. Человек рождён для мирной жизни, для радости, для созидания, а не для истребления себе подобных!!.

Начальником разведотдела корпуса оказался полковник средних лет, напомнивший мне своей подтянутостью нашего комиссара Власова. Он пригласил нас сесть.

— Изложите, товарищ Силин, ваш план поподробнее, — предложил он мне.

По мере того как я развивал свои мысли, полковник кивал головой в знак одобрения, а когда кончил, неожиданно предложил:

— План продуман хорошо. Вот мы и поручим вам его осуществление. Согласны?

— Разве вам не докладывали, что я недавно из лагеря? — спросил я.

— Докладывали!.. Но сейчас вы — солдат, к тому же в прошлом опытный разведчик. Уверен, что вы честно исполните свой долг. О некоторых деталях мы ещё поговорим. Людей тоже подберём вам стоящих, а майор Титов обеспечит переход линии фронта.

— Спасибо за доверие!.. Можете не сомневаться, сделаю всё, что в моих силах, — испытывая сильнейшее волнение, ответил я.

— В этом мы уверены! — полковник улыбнулся.. — Есть у вас какие-нибудь просьбы?

— Есть, — ответил я. — Помогите, пожалуйста, отыскать семью. Перед моим арестом моя женя с двумя сыновьями осталась на Урале. Жили мы в заводском посёлке. Я написал три письма — и никакого ответа…

— Добро, попробуем! — Полковник записал сведения о Елене.

Обратно в часть я не вернулся. Остаток дня с помощником начальника разведотдела корпуса капитаном Мосляковым отрабатывали детали предстоящей операции. Капитан оказался знающим фронтовую обстановку офицером и дал много дельных советов. Вечером он представил мне моих спутников.

Их было шесть человек: молодой радист Замаренов, долговязый переводчик в очках Левин и четверо боевых, загорелых ребят из разведроты — Шумаков, Сажин, Агафонов и Костенко, не раз побывавших в тылу у немцев. Старшим среди них был Шумаков.

Вооружение наше состояло из автоматов, финских ножей и гранат. В вещевые мешки уложили запас боеприпасов, сухой спирт, необходимые медикаменты, концентраты и сухари на пять дней.

— В случае, если придётся задержаться дольше, еду придётся доставать на месте, — сказал капитан, проверяя наше снаряжение.

Взяли мы ещё сигнальные фонари, ракеты, маскировочные плащ-палатки и в сопровождении капитана поехали в штаб полка.

Титов приказал нам поесть и лечь отдохнуть.

— Переход в два ноль-ноль. Мы вас разбудим, — сказал он и оставил нас в хате одних.

Спать я не мог, хотя не испытывал ни страха, ни особого волнения. Спутники мои дружно храпели, а я думал о Елене, о семье. Почему-то теперь я был уверен, что скоро узнаю о них. Я и не заметил, как подошло положенное время.

На наше счастье, небо затянуло облаками, луна скрылась. Нужно было спешить. Оделись, пошли к передовой. Майор Титов шёл с нами. По дороге он отстегнул свой парабеллум и протянул мне с двумя обоймами:

— Берите, Силин, пригодится!..

Короткое рукопожатие, пожелание успеха — и мы спустились к оврагу. Впереди полз Шумаков. За ним Сажин, радист, переводчик и я. Замыкали Агафонов и Костенко.

Немцы время от времени пускали в небо осветительные ракеты. Мы прижимались к земле, следя за их полётом, потом снова ползли. Так продолжалось минут сорок, показавшихся мне бесконечными. Наконец Шумаков приподнялся и дал условный знак: линия фронта осталась позади. Некоторое время прислушивались, — тишина, если не считать отдалённой трескотни пулемётов. Вошли в кустарник, залегли в зарослях, перевели дух…

Прикрыв фонарь плащ-палаткой, я по карте уточнил наше местопребывание и приказал радисту сообщить в штаб о нашем благополучном переходе, а кстати проверить работу рации.

В штабе нашу шифровку приняли и в ответ пожелали успехов. Рация работала надёжно.

На рассвете начался мелкий дождь. Где-то впереди послышался рокот моторов. Карта моя не врала, — шоссейная дорога была близко.

Втроём — я, Шумаков и Агафонов — подползли ближе к дороге, залегли на дне оврага и стали наблюдать. На шоссе шла обычная прифронтовая жизнь. И в том и в другом направлении двигались легковые и грузовые автомашины, мотоциклы, одиночные танки и самоходные орудия. У себя в тылу немцы вели себя беспечно, — никакой охраны вдоль дороги мы не заметили.

Прошёл час — и на некоторое время шоссе опустело. Вдруг недалеко от нас, словно из-под земли, выросла фигура немецкого солдата. Френч расстёгнут, за спиной болтается автомат. Он шёл, посвистывая, остановился, посмотрел по сторонам, положил автомат на землю и зашёл за кусты.

Мы молча переглянулись. Лучшего случая ждать не приходилось: немец сам пришёл к нам! Шумаков вопросительно посмотрел на меня. Я кивнул.

Он вместе с Агафоновым пополз к немцу.

Удар, глухой стон, недолгая возня — и немец лежал связанный, с паклей во рту.

Втроём притащили его в лес, к нашей стоянке, вынули паклю изо рта и с помощью Левина стали допрашивать.

Немец оказался сговорчивым — он с готовностью отвечал на все мои вопросы. Выяснилось, что дивизию, в которой он служил, недавно перебросили на наш фронт с юга Франции. Вообще за последнее время сюда перебрасывают всё новые и новые части из Франции, Венгрии и даже из Северной Африки. Третьего дня прямо из Африки к ним прибыли новая танковая бригада и сапёрный полк. Спешно строится вторая линия обороны… Наш пленник сообщил немало интересного.

Радист Замаренов зашифровал наиболее важные сведения, настроил передатчик и передал в штаб.

— Полковник благодарит нас и спрашивает о настроении. Что передать? — Замаренов, улыбаясь, снял наушники.

— Передай, — сказал я, — что настроение у нас отличное, всё идёт хорошо! Уверены, что задание выполним успешно…

Оставаться на месте было опасно: нас могли обнаружить радиоперехватчики. Пропавшего солдата тоже начали бы искать. Решили отойти подальше от передовой линии. К тому же мне казалось, что чем дальше от передовой, тем меньше опасность, да и действовать будет легче.

Ну, а как быть с немцем? Убивать безоружного человека не поднималась рука. После короткого совещания решили взять его с собой. Я приказал Костенко не спускать с него глаз и через Левина предупредил пленного, что он будет убит, если хоть пикнет или сделает попытку к бегству.

Наше новое место стоянки, куда мы добрались поодиночке, оказалось очень удобным: расположились мы у подножия невысокого холма, в густом кустарнике. Отсюда мы могли заметить приближение немцев за двести-триста метров и в случае необходимости отступить по оврагу. Ввязываться в бой не входило в наши расчёты.

На третью ночь, на рассвете, я только задремал, как меня разбудил какой-то шум. Костенко, стоя на коленях, вытирал о траву нож…

— В чём дело, что случилось? — спросил я, подняв голову.

Ответил Агафонов:

— Хотел удрать, сволочь!.. Развязал ноги и отполз шагов десять. Хорошо, Костенко настиг его вовремя! Иначе пришлось бы прикончить очередью из автомата — подняли бы шум…

Шагах в десяти, под кустом, лежал мёртвый немец…

«Вот к чему приводит жалость! — подумал я. — Доберись он к своим, немцы бы нас не пожалели!..»

Сон не шёл ко мне, хотя я и очень устал: всю ночь мы с Шумаковым ползали на животе вокруг немецких укреплений и вернулись совсем недавно. Продукты подходят к концу, пора было думать о возвращении. Но как вернёшься с пустыми руками? Я всё надеялся, что нам попадётся штабной офицер или, на худой конец, ефрейтор. Нужно было на что-то решиться. Позвал к себе Шумакова, самого толкового и бесстрашного из моих товарищей, и сказал ему:

— Задание мы полностью не выполнили, а пора возвращаться… В нашем положении есть два выхода: сделать на дороге засаду и попытаться взять офицера или напасть на штаб части, который мы обнаружили сегодня ночью, захватить документы; если удастся, в придачу к ним офицера — и вернуться. Как посоветуешь?

— Я за засаду! — ответил Шумаков не задумываясь. — Конечно, можно напасть и на штаб. Сами видели, охрана у них хреновая… Но поднимется шум, немцы станут охотиться за нами и не дадут перейти линию фронта. Если засада ничего не даст, тогда другое дело, можно рискнуть!..

Ответ был разумный. Созвал всех и наметил план засады.

Вечером Левина нарядили в немецкую форму, дали ему трофейный автомат и изготовили для него флажок наподобие тех, с которыми немецкие регулировщики стоят на перекрёстках дорог и у контрольных постов. С наступлением темноты пошли.

Нас чуть было не постигла неудача, и, если бы не бдительность Шумакова, всё могло кончиться печально.

Метрах в трёхстах от шоссейной дороги мы наскочили на немцев. Третьего дня на этом месте никого не было, поэтому шагали мы во весь рост.

Услышав впереди немецкую речь, Шумаков отскочил назад и дал знак залечь. Пришлось отползти и менять направление.

Ползти!.. Значение этого слова поймёт только тот, кому пришлось хоть раз в жизни ползти на животе по камням, кочкам и колючкам!..

Двигались медленно, осторожно и только к трём часам утра вышли на дорогу. Летом рассвет наступает рано, — нужно было спешить выбрать удобное место, чтобы иметь обзор и в случае необходимости угнать машину или мотоциклет подальше от шоссе.

Целый день лежали в канавке. Было жарко, немилосердно палило солнце, но мы боялись пошевельнуться. По дороге по-прежнему двигались колонны машин, танки, но ничего подходящего не попадалось.

Вечерело. Мы уж собрались было отойти, как вдруг вдали показалась легковая автомашина.

Я толкнул локтем лежащего рядом Левина. Взяв флажок, он выскочил на середину дороги и дал знак машине остановиться. Долговязый, в очках, с трофейным автоматом за спиной, он и впрямь был похож на фрица.

Водитель резко затормозил, машина остановилась… Левин козырнул, взялся за ручку дверцы. Один из сидевших в машине офицеров что-то возмущённо кричал, должно быть, ругался. Ещё секунда — и четверо разведчиков, с автоматами наготове, выскочили на дорогу. Дверцы машины распахнулись с двух сторон. Я видел, как Костенко прикладом автомата оглушил водителя, сам сел за руль, а трое его товарищей влезли в машину. Раздался выстрел, и Сажин, схватившись руками за живот, упал…

По плану я и Замаренов должны были прикрывать отход основной группы с офицером, если бы удалось его захватить. Но сейчас, видя, как корчится, истекая кровью, Сажин, я крикнул Замаренову «за мной» и выскочил на дорогу. Мы вдвоём отнесли Сажина в канаву и попытались остановить кровь. Замаренов достал индивидуальный пакет и стал бинтовать живот раненому. Это мало помогло, кровь обильно просачивалась сквозь марлю. Сажин, закрыв глаза, стонал.

Легковая машина, подпрыгивая на буграх, промчалась на большой скорости мимо нас и исчезла в овраге. Нам тоже нужно было отходить — каждую минуту на дороге могли появиться немцы.

Замаренов взвалил Сажина на спину и пополз по направлению к оврагу. Я подождал ещё немного, осмотрел дорогу и последовал за ним.

Добрались до своих. В машине оказалось два немецких офицера: пожилой полковник в пенсне, с крестом на шее, и его адъютант, молодой, краснощёкий обер-лейтенант. Они лежали на траве связанные. У лейтенанта лицо было окровавлено. Шофёр умер.

Левин протянул мне туго набитый портфель и сказал:

— Попалась, кажется, крупная птица!.. Полковник Шмит — начальник штаба дивизии, а в портфеле важные оперативные документы и карты.

Сажин застонал.

— Сука, загубил такого парня! — Шумаков в сердцах пнул ногой обер-лейтенанта.

В багажнике машины оказалась еда: консервы, жареная курица, ветчина, хлеб, несколько бутылок вина и французский коньяк. В большом термосе — сладкий чай.

Продукты пришлись нам кстати: мы с утра ничего не ели, да и вообще, кроме нескольких сухарей, у нас ничего не оставалось. Раскупорили коньяк, сделали по глотку, поужинали и стали собираться идти к нашей стоянке.

— Как хотите, а я таскать этого подлеца не намерен, — сказал Шумаков, показывая на обер-лейтенанта. — Хватит с нас одного полковника!..

Я кивнул головой в знак согласия и отвернулся…

Обер-лейтенанта и шофёра закопали, прихватили остаток продуктов, оружие и пустились в путь. Шли медленно, полуживого Сажина несли по очереди.

Переводить документы и передавать их содержание в штаб по радио было нецелесообразно. Тем более что живой полковник был у нас в руках. Главное сейчас — доставить его к нам живым и невредимым.

Я приказал Замаренову передать в штаб: захватили полковника и портфель с документами, просим разрешения вернуться обратно. Получили согласие.

В эту ночь перейти линию фронта не удалось. Когда мы подошли к передовым, уже рассветало. Пришлось отойти, залечь в кустарнике, замаскироваться.

Провели тревожный день. До кустов, где мы спрятались, то и дело доносился топот солдатских сапог, немецкая речь. Должно быть, недалеко проходила тропинка, которую в предутренней мгле мы не заметили. Наше положение было тем более опасным, что Сажин, не переставая, стонал, да и полковник мог закричать каждую минуту. Правда, рядом с ним лежал Агафонов, держа наготове финский нож, и Левин предупредил полковника, что он будет убит, если даже пошевелится. Но где гарантия, что Шмит не рискнёт?

Всё обошлось: немцы не услышали стонов Сажина, а Шмит не закричал. Мы дождались полночи и поползли к передовым.

Я передал портфель Шумакову, приказал ему ползти впереди, во что бы то ни стало добраться до наших и вручить документы майору Титову в собственные руки.

— Не оглядывайся, не обращай на нас внимания, проберись любой ценой! — прошептал я ему на ухо.

Шумаков понимающе кивнул головой и растворился в темноте. Место ведущего занял Костенко, за ним полз Агафонов, толкая перед собой связанного полковника Шмита. Замаренов и Левин тащили на плащ-палатке Сажина. Я двигался последним, чтобы в случае надобности прикрыть отход группы.

Никем не замеченные спустились к нейтральной зоне. Здесь было светло как днём, — немцы, не переставая, пускали осветительные ракеты и прочёсывали узкую ничейную полосу перекрёстным пулемётным и миномётным огнём. Казалось невозможным пробраться живыми сквозь огневую завесу. Возвращаться обратно было ещё хуже, — мы непременно попали бы в лапы к фашистам. Оставалось одно — рискнуть. Это, кажется, поняли все. Костенко быстро пополз вперёд, за ним остальные. Шумакова не было видно.

Неожиданно с нашей стороны открыли ураганный огонь по немцам. Должно быть, Шумаков добрался до своих и сообщил командованию о нашем положении. Ещё несколько минут — и мы у своих окопов. Чьи-то сильные руки схватили меня и потащили вниз, в траншею.

— Как остальные? — спросил я, с трудом переводя дух.

Титов обнял меня, крепко поцеловал.

— Молодцы, задание выполнили отлично! От имени командования объявляю вам благодарность.

— Служу Советскому Союзу! — ответил я.

На дне глубокой траншеи лежал бездыханный Сажин — он умер по дороге. Санитарка перевязывала раненного в ногу Агафонова. Костенко, Замаренов и Левин, полулёжа, жадно затягивались табачным дымом. Полковника Шмита не было — его уже увезли.

Ко мне подошёл Шумаков и молча пожал мою руку.

— А теперь айда ко мне в штаб! — приказал Титов. — Ты как, Агафонов, пойдёшь с нами или отправить тебя в санбат?

— С вами, товарищ майор! — Агафонов попытался встать, но это ему не удалось.

— Э-э, брат! Придётся тебе малость полежать в санбате! — И Титов приказал лейтенанту отправить Агафонова в санбат.

У себя в хате начальник разведотдела полка накормил нас. Он велел ординарцу подать всё, что есть у него съедобного. На столе появились свиная тушёнка с картофелем, консервы, колбаса, водка.

— Ешьте, ребята, не стесняйтесь! — приговаривал Титов и сам подливал нам водку. А мы, голодные, и без того уплетали за обе щеки.

Утром, после долгой беседы, Титов объявил, что нам всем предоставляется шестидневный отдых.

— Поедете в Лунную долину, — есть тут недалеко такое сказочное место!.. Отдохнёте, приведёте себя в порядок, — сказал он.

Впятером, на попутной автомашине, мы поехали километров за сорок, в тыл. На перекрёстке двух дорог шофёр остановил машину и объяснил нам, как добраться до дома отдыха «Лунная долина».

После часа ходьбы вышли к утопающей в полевых цветах широкой долине. На невысоком холме, за деревьями, увидели каким-то чудом уцелевшее белое здание.

В доме отдыха нас приняли как дорогих гостей. Дали чистое бельё, пижамы, посоветовали принять душ, побриться и постричься. После всех этих приятных процедур повели в столовую.

Столы накрыты белыми скатертями, на них — салфетки, тарелки, вилки, ножи. На завтрак подали свежие булочки, сливочное масло, салат, какао. Даже не верилось, что поблизости от фронта может быть такое!..

И комната наша оказалась чудесной: мягкие постели, чистое бельё. Словом, всё как в сказке!

Позже мы узнали, что эту сказку сделал былью генерал, командир корпуса. По его приказу интенданты подыскали в ближайшем тылу подходящее помещение и во время недолгого затишья на фронте развернули дом отдыха. В него направляли офицеров и солдат после выполнения особо трудных заданий и тех, у кого по тем или иным причинам начинали сдавать нервы. На фронте бывает такое: самый храбрый, самый выдержанный вдруг начинает дурить, — в шутку это называют «фронтовой лихорадкой»…

Короткая передышка! Как много значит она для фронтовика!

В «Лунной долине» отдыхало человек тридцать. Форму никто не носил, все ходили в пижамах, и трудно было разобраться, кто они такие. Все развлекались как могли.

Костенко, Замаренов и Левин по целым дням «забивали козла». А мы с Шумаковым предпочитали прогулки по долине, своей красотой и какой-то особой тишиной вполне оправдывающей своё название — Лунная.

Молчаливый, сосредоточенный тридцатипятилетний охотник из Сибири, Шумаков оказался задушевным товарищем, и мы подружились. Как-то он сказал мне:

— Хочу поведать тебе одну вещь… Может, и не стоило бы, но иначе не могу. Отправляя нас в тыл врага, майор Титов позвал меня к себе. Позвал и говорит: «Шумаков, старшим у вас будет Силин. Он хоть и рядовой, но имеет большой опыт — в прошлом был разведчиком. Знай: Силин пять лет отсидел в лагере и только недавно вышел оттуда…» Чего греха таить, не понравилось мне это. Сам знаешь, в тылу врага всякое бывает!.. А тут старшим по группе назначают человека, только что вышедшего из лагеря… Но уже на второй день я понял, что приглядывать за тобой нечего!..

Признаться, мне приятно было слышать эти слова от прославленного разведчика.

На третий или четвёртый день нашего пребывания в доме отдыха приехал полковник Садовский, начальник разведотдела корпуса. Он пригласил всех нас в вестибюль, поздоровался с нами, каждому пожал руку.

— Молодцы! — сказал он. — Документы, которые вы захватили, оказались чрезвычайной важности. Да и полковник Шмит — находка! Я приехал порадовать вас…

По его просьбе все отдыхающие собрались в столовой, и Садовский прочитал приказ командования о нашем награждении. Мне, Шумакову и Сажину (посмертно) дали Красную Звезду, остальным — медали за отвагу.

Прощаясь со мной, полковник Садовский приказал после отдыха явиться к нему.

Я дважды был награждён в своё время, но именно эта награда заставила меня понять и почувствовать, что я снова в строю!

Снова в строю

Садовский оставил меня работать в разведотделе корпуса. Это было большое доверие. Я, рядовой солдат, занимал офицерскую должность, руководил одним из участков разведки в тылу врага. Товарищи по работе в шутку так и величали меня — «неаттестованный офицер Силин». Относились они ко мне очень бережно, помогали советами. Обстановка в разведотделе была приятной и деловой.

Работа моя оказалась на редкость интересной. Из разных источников ко мне поступали донесения обо всём, что творилось у немцев. Командиры партизанских отрядов, подпольщики и специальные работники, переброшенные в тыл к немцам, информировали нас о передвижении вражеских войск, о прибытии новых частей на наш участок фронта, о грузах, перевозимых по железным дорогам, и о многом другом. Ценные сведения о враге сообщали и простые советские граждане. Бывали случаи, когда люди с риском для жизни переходили линию фронта и доставляли нам важные материалы.

Я раньше не представлял себе, что работа нашей разведки по ту сторону поставлена так хорошо. Спросил как-то Садовского: почему, имея такие надёжные источники информации, он принял моё предложение как что-то новое и послал меня к немцам во главе группы?

— Видите ли, на фронте очень важно использовать самые разнообразные формы разведки и непременно дублировать поступающие к нам сведения. Так вернее! К тому же связь часто прерывается. Ваше предложение подвернулось как раз в такой момент… Потом, как было отказать рядовому солдату в такой инициативе? — добавил он.

Среди сведений, поступающих к нам, особенно интересными и ценными были донесения разведчика под номером двадцатым — они всегда отличались обстоятельностью и точностью.

Однажды, докладывая начальнику об очередных сообщениях «двадцатого», я поинтересовался — кто этот разведчик, так хорошо информированный о делах и замыслах немцев?

— О, это замечательный человек, умный, расторопный, бесстрашный! Не раз и не два водил он немцев за нос — организовывал очень рискованные операции и ни разу не попадался. «Двадцатый» — разведчик высокого класса. Вы ещё познакомитесь с ним, — ответил Садовский…

Немцы тоже не дремали — делали, в свою очередь, всё, чтобы организовать надёжную разведку в нашем тылу. Они охотились за «языками», перебрасывали под видом перебежчиков или бежавших из лагерей агентов к нам, иногда даже целыми группами. Но, имея о нашем народе весьма поверхностные представления, они частенько проваливались. Завербованные ими люди нередко являлись к нам с повинной или быстро разоблачались нашей контрразведкой. К сожалению, предатели всё же встречались.

Как-то привели ко мне обросшего, давно не бритого человека средних лет в потрёпанной одежде. Он назвал себя Костюковым и рассказал довольно складную историю своих злоключений. Во время весеннего наступления, раненный в ногу, он попал в плен к немцам. Пленных погнали в тыл. Ему удалось бежать. Ночью добрался до деревни, и там одна колхозница приютила его, выдавая за своего брата. Но его не покидала мысль о том, чтобы перебраться к своим. Как только рана подзажила, он ушёл. Фронт был близко, вчера ночью ему удалось доползти до наших окопов. «До чего же хорошо опять очутиться среди своих!» — закончил он свой рассказ.

Костюков назвал часть, в которой служил, вспомнил фамилии командиров и точное место, где попал в плен. Говорил уверенно, приводил множество подробностей.

Проверили, — показания Костюкова подтвердились. Правда, командиры, на которых он ссылался, выбыли из части, но помполит сообщил, что у них действительно служил рядовой Костюков Сидор Корнеевич, числившийся в списках пропавших без вести.

И всё-таки я решил задержать Костюкова ещё на несколько дней и попытаться собрать о нём дополнительные сведения. В это самое время поступило очередное донесение от «двадцатого». В конце своей радиограммы он, между прочим, сообщал об агенте, переброшенном к нам немцами под видом бежавшего из плена солдата.

«Предатель этот из бывших кулаков, очень опасен, разыщите его», — сообщал «двадцатый».

Конечно, это мог быть Костюков, но мог быть и другой. Нужно было ещё раз побеседовать с ним.

— Ну, может быть, на этот раз расскажешь всю правду, — обратился я к нему, когда его привели ко мне. — Нам уже известно, кто ты и чем занимался у немцев. Скажи, что стало с тем Костюковым, фамилию которого ты присвоил?

И тут произошло то, что случается не так уж часто: нервы у него сдали.

Он рассказал, что настоящая его фамилия Макаров. Из Красной Армии он дезертировал, а когда пришли немцы, поступил к ним на службу, был полицаем. Потом его повысили — направили работать в гестапо. Солдат по фамилии Костюков действительно попал в плен раненый. Он был немного похож на Макарова, и немцы решили использовать это обстоятельство. Однако солдат держался на допросе твёрдо и никаких сведений ни о себе, ни о части, где служил, не сообщил, хотя его зверски избивали, грозили расстрелом. Тогда Макарова посадили в лагерь, в котором содержался Костюков. Выдавая себя за пленного комиссара, Макаров выудил у Костюкова всё, что было нужно. Немцы, во избежание возможных провалов, уничтожили Костюкова, а Макарова заслали к нам в тыл для шпионской работы.

Я взял подписанный Макаровым допросный лист и пошёл к капитану Мослякову, моему непосредственному начальнику, — тому самому, который снаряжал нас в тыл к немцам.

— Признался! — доложил я, протягивая капитану опросный лист. — Молодец «двадцатый»! Если бы не он, то мы вряд ли сумели бы разоблачить этого негодяя.

— Ну, для «двадцатого» это мелочь! Такие сведения он собирает между делом, — ответил мой начальник. — Силён человек, ничего не скажешь! Рождён, чтобы быть разведчиком, — это его истинное призвание. Такому позавидуешь!..

Мне очень хотелось познакомиться с «двадцатым», но тут произошли события, которые заслонили собой на некоторое время для меня всё остальное.

В один прекрасный день почтальон протянул мне конверт. Первое письмо за пять с лишним лет! Я держал его трясущимися руками и боялся вскрыть. Почерк Елены, — я не забыл его. Но что в письме?..

«Дорогой, родной!

Какими словами передать наше счастье, когда товарищ из военкомата разыскал нас, передал твой адрес и просил писать. Значит, ты жив и здоров!..

Мы теперь живём в городе, — из посёлка пришлось выехать по известным тебе причинам. Я работаю в госпитале, Егор и Степан учатся в школе. Они уже совсем большие, ты не узнаешь их. У нас всё хорошо. Напишу более подробно по получении твоего письма. Береги себя, родной! Мы с нетерпением будем ждать твоего письма, а ещё больше — тебя.

Я так взволнована, что не знаю — о чём ещё писать? Мальчики напишут тебе сами.

Пиши почаще, хоть открыточку каждый день!

Целую тебя тысячу раз.

Твоя Елена.

Береги себя! Мы так соскучились по тебе!»

Написал длинный ответ и в течение дня то и дело доставал письмо Елены из кармана гимнастёрки. Не скрою — не раз мои слёзы капали на листок, на котором оно было написано.

Сколько им пришлось пережить, моим родным, любимым!.. Теперь я спокоен: если мне суждено погибнуть, мои сыновья будут гордиться отцом, отдавшим жизнь за Родину!..

Пошёл к Садовскому, рассказал, что получил от жены письмо, и от души поблагодарил.

— Большего счастья вы не могли дать человеку, товарищ полковник! — сказал я ему.

— Рад за вас!.. При первой возможности предоставим вам краткосрочный отпуск, чтобы вы могли навестить семью, — ответил он и тут же добавил: — Только боюсь, что это будет не так скоро… Немцы начали шевелиться на нашем участке. Попрошу вас особенно тщательно изучать и сопоставлять поступающие к нам сведения, собирать новые данные и докладывать мне обо всём в любое время дня и ночи!..

Немцы за последнее время действительно «зашевелились». В их ближайшем тылу было замечено движение танков и больших колонн автомашин. Всё как будто говорило о том, что они подтягивают новые подкрепления.

О нашем непосредственном противнике мы знали многое — знали номера дивизий, стоящих против нас, количество артиллерийских стволов, танков и самоходных орудий, знали даже фамилии высших офицеров. Во всяком случае, знали достаточно, чтобы вовремя разгадать их намерения.

Создавалось впечатление, будто немецкое командование стремится убедить нас в том, что готовится наступление. Иначе зачем было передвигать танки и автоколонны днём или с зажжёнными фарами по ночам? Зачем повторять артиллерийские налёты и разведку боем?

Захваченные нашими разведчиками «языки» в один голос заявляли, что к ним прибывают новые подкрепления и что офицеры поговаривают о предстоящем в скором времени мощном наступлении. Неужели наступление готовится так открыто, что о нём знали все солдаты? Что немцы торопятся, в этом сомнений не было. По захваченным из ставки фюрера шифрограммам и из материалов, поступающих по другим каналам, было известно, что Гитлер требует от своих генералов начать наступление до холодов. Но нельзя же готовить наступление так открыто!..

В эти дни разведчики Шумакова привели «языка» из не известной нам до сих пор дивизии. На допросе немец утверждал, что эту дивизию недавно перебросили к нам из Франции. Обстоятельства, при которых он попал в руки разведчиков, вызывали сомнения. Шумаков рассказал, что немец сидел в кустах, мог уйти незамеченным или оказать сопротивление. Но он не сделал ни того и ни другого. При появлении разведчиков бросил автомат, поднял руки и, крича «Гитлер капут!», сдался в плен… Уж не подкинули ли его к нам сами немцы?

Я спросил немецкого солдата:

— Сколько времени вы жили во Франции?

— Почти три года. Нас перебросили туда в начале сорокового года.

— Нужно полагать, за это время вы хоть немного изучили французский язык?

— Нет!

— Даже отдельных слов не запомнили?

— Нет! Это нам ни к чему. Французы должны были говорить по-немецки.

— Расскажите, в каких городах Франции вы стояли, опишите эти города, — потребовал я.

Немец назвал Канн, Ниццу и, рассказывая о них, городил такую чушь, что я окончательно утвердился в мнении, что во Франции он не был. Однако заставить признаться, что его нарочно подбросили к нам, мне так и не удалось.

В разведотделе корпуса считали, что немцы готовят прорыв именно на нашем участке. Это подтверждалось ещё и тем, что за последние дни немецкие самолёты-разведчики беспрерывно кружили над нашими позициями.

Во время очередного доклада я сказал полковнику Садовскому, что, по всей вероятности, немцы делают всё, чтобы ввести нас в заблуждение и начать наступление на другом участке. Своё мнение я постарался подкрепить фактами.

Садовский внимательно посмотрел на меня, покачал головой.

— А у меня есть все основания полагать, что вы ошибаетесь, товарищ Силин, — сказал он и протянул мне только что расшифрованную немецкую радиограмму, в которой недвусмысленно намекалось на готовившийся прорыв именно на нашем участке.

Но радиограмма не убедила меня.

— Подумайте сами, товарищ полковник, — сказал я, — зачем немцам вдруг понадобилось передавать такие важные сообщения по радио? Неужели у них нет других, более надёжных форм связи?

— Вы новичок на фронте, Силин, и не знаете, что самонадеянные немецкие генералы всегда недооценивали своих противников и за это не раз жестоко расплачивались… Между прочим, командующий франтом генерал-полковник Беккер — тоже образец самонадеянности и педантизма. Вы обратили внимание, что немецкие самолёты поднимаются в воздух всегда в определённое время, артиллерия открывает огонь ровно в восемь ноль-ноль, ни на минуту раньше и ни на минуту позже. Педантизм у них в крови, а самонадеянность стала вторым характером. Недаром они кричат о превосходстве немецкой расы над остальными народами. Впрочем, оставим это. В ваших соображениях есть определённая логика, хотя штаб корпуса держится другого мнения. На войне всё может быть, иногда даже вопреки простейшей логике! — Садовский задумался. — Если вы настаиваете на своём, я могу доложить об этом командиру корпуса.

— Я бы попросил вас об этом, — ответил я.

— В таком случае берите лист бумаги и коротко обоснуйте свои соображения. Спешите, через полчаса я буду у генерала с докладом!

Садовский аккуратно положил мою докладную записку в свою папку и отправился к генералу, а я ещё долго сидел за письменным столом и, перелистывая многочисленные сводки, донесения, показания пленных, думал: неужели я заблуждаюсь? Опытные специалисты, окончившие Академию генерального штаба, все работники разведотдела придерживались иного мнения. Я же, ничего не понимающий в военной стратегии, упорствовал. Не слишком ли это самонадеянно с моей стороны? Генерал высмеет меня, и на этом дело кончится… Но ведь я был разведчиком и привык делать выводы на основании сопоставления фактов, находить в фактах логическую последовательность. В данном случае факты говорили в мою пользу…

Было уже очень поздно. Садовский всё не возвращался. Потеряв надежду дождаться его, я пошёл спать. Рано утром мне предстояла поездка в один из полков, занимающих оборону на левом фланге.

Ютились мы с капитаном Мосляковым в узенькой комнатке. Капитан спал на топчане, а я на скамейке. Мосляков, любитель поэзии, при свете свечки читал маленькую книжечку стихов.

— Что так поздно? — спросил он, не отрываясь от книги.

Я рассказал ему о своём разговоре с Садовским.

— Вот видишь, какой человек наш полковник! Другой на его месте даже внимания не обратил бы на твои соображения, а Садовский честно доложит генералу и при этом будет ещё хвалить тебя. Между нами будь сказано, полковник в душе тоже сомневается, — немцы ведут себя слишком уж нахально! Но давай спать, утро вечера мудренее! — Капитан сладко зевнул, задул свечку и повернулся на другой бок.

Среди ночи меня разбудили. Дежурный, приоткрыв дверь, громко крикнул:

— Силина немедленно к командиру корпуса!

Я вскочил, натянул сапоги, — мы спали в одежде, — пригладил волосы и, надев пилотку, побежал к зданию бывшей школы, где разместился штаб корпуса.

Вдогонку Мосляков пожелал:

— Ни пуха ни пера!

На приём к генералу собралось человек десять офицеров. Дежурный майор велел мне подождать и пошёл докладывать.

Он тут же вернулся и предложил зайти.

Словно школьник, идущий на экзамен, я подошёл к двери, остановился, перевёл дух, одёрнул гимнастёрку, поправил ремень и вошёл.

У меня аж сердце ёкнуло, — в глубине довольно просторной комнаты, с зашторенными окнами, сидел за письменным столом моложавый генерал — точная копия Кости Волчка, когда он учился на курсах красных кавалеристов при ВЦИК. Такие же непокорные волосы цвета выгоревшей соломы, такая же смуглая кожа, тонкий нос и весёлые, озорные глаза. Если бы не седина на висках и не широкие генеральские погоны с двумя звёздочками, я, наверно, крикнул бы: «Костя, друг, ты?»

Вместо этого я доложил:

— Товарищ генерал-лейтенант, рядовой Силин по вашему приказанию прибыл!

Генерал поднялся со своего места, подошёл ко мне:

— Здравствуй, Иван Силин! Узнаёшь?

Звонкий, с детства знакомый голос Кости! Сомнения не оставалось, это он. Я не знал, как вести себя, — ведь передо мной, рядовым солдатом, стоял командир корпуса.

— Узнаю, товарищ генерал, — наконец выдавил я из себя.

— «Генерал, генерал»! — улыбаясь, передразнил Костя. — Погоны смущают тебя, что ли? — Он снял с гвоздя телогрейку и накинул на плечи. — Ещё раз — здорово, Ваня! Рад видеть тебя живым и невредимым! — Он обнял меня, мы поцеловались. — Ну вот, так-то лучше! — сказал Костя. — А теперь садись, рассказывай, что и как?

Я коротко рассказал ему о всех своих злоключениях.

— Я слышал о твоём аресте. Значит, и тебя не миновала чаша сия! — На минуту он задумался. — Об этом более подробно мы поговорим в другой раз, а сейчас нужно думать о деле!.. Неужели генерал Беккер решил перехитрить нас? Знаешь, на это похоже! — Он взял со стола мою докладную записку и ещё раз пробежал её глазами. — Ты думаешь, что того фрица, из Франции, тоже нарочно подкинули нам немцы?

— В этом я уверен! Он знает о Франции столько же, сколько я о Луне!

— Значит, так: создавая видимость наступления на нашем участке, ударить на другом… не очень-то сложная хитрость! Видно, генерал Беккер и за людей нас не считает. Ну ничего, дадим ему раза два по шее и заставим считаться с нами! Ты молодец, Ваня, — жизнь не сломила тебя, ты остался таким, каким был. Человек с мелкой душонкой не стал бы идти против мнения начальства, тем более в твоём положении. Ничего, ничего, дружище, будет всё хорошо! Приходи-ка ко мне завтра к обеду, часам к трём. Пообедаем и вместе подумаем, как быть с тобой дальше.

— К сожалению, завтра не могу — рано утром уезжаю в полк.

— Что ж, служба есть служба!.. Приходи, когда вернёшься.

Я был до крайности взволнован: мой дружок, Костя Орлов, — генерал-лейтенант и командир корпуса. Кто подума-гь мог бы!.. В прошлом чуть ли не беспризорник, он командовал большим войсковым соединением и собирался состязаться в умении воевать с немецким генерал-полковником! А я? Разве не интересную жизнь прожил? О том, что выпало на долю нашего поколения, люди будущего будут вспоминать как о чём-то прекрасном и величественном!.. Так думал я, шагая к себе в разведотдел.

Ложиться не имело смысла, — близился рассвет. Оседлал коня и поехал в полк, в котором недавно служил.

День прошёл в хлопотах. Собирая данные разведывательного характера, я ходил по траншеям, беседовал с наблюдателями, командирами частей и политработниками. Немцы вели себя спокойно, — кроме редких артиллерийских налётов, ничего не предпринимали. Не появлялись и самолёты-корректировщики. Командир полка, молодой человек, был обеспокоен. По его мнению, эта тишина ничего хорошего не предвещала…

Утром следующего дня ураганный огонь немецкой артиллерии застал меня в командном пункте полка. Мы беседовали с майором Титовым, как вдруг застонала, задрожала земля и сотни снарядов разорвались на наших передовых линиях.

Зазвонил телефон.

— Понятно, товарищ первый! — ответил командир полка и, передав трубку связисту, обратился к начальнику штаба: — Ничего не понимаю, командир дивизии приказал ответный огонь не открывать!

Мы с Титовым переглянулись.

Огонь бушевал с нарастающей силой. Всё вокруг затянулось облаками пыли. Немцы методически обрабатывали нашу оборону, то перенося огонь артиллерии в ближайшие тылы, то снова обстреливая передний край. Казалось, после такого интенсивного артналёта всё будет сметено с земли, никто не останется в живых.

Затаив дыхание, я ждал. Неужели немцы сейчас предпримут мощное наступление? Неужели я ошибся?..

Спустя полчаса огонь прекратился так же внезапно, как и начался. Командир полка приказал телефонистам связаться с батальонами и уточнить потери. К удивлению, они оказались незначительными.

В тревожном ожидании прошло минут сорок. В командном пункте все молчали.

Снова позвонил командир дивизии. Он передал, что противник предпринял наступление на соседнем участке, и приказал открыть огонь по немцам всей артиллерией, а в десять пятнадцать, при поддержке танков, самим перейти в наступление и выйти в тыл наступающей группировке немецких войск.

Заговорила наша артиллерия. Невооружённым глазом можно было видеть, как рушится немецкая оборона.

Майор Титов приказал мне вместе с людьми Шумакова проследовать за наступающими частями.

— Задача — захват штабных документов, карт. Зря не рисковать, на мелочи не размениваться, — добавил он.

Я нашёл Шумакова в глубоком блиндаже. Разведчики встретили меня как старого знакомого.

— Ребята, нашего полку прибыло! Значит, будет дело!..

Вот и танки. Их было не меньше пятидесяти. Выйдя из укрытия и стреляя на ходу, они двинулись по направлению к немецким позициям. За танками поднялась пехота.

— Пошли! — Шумаков помахал разведчикам автоматом, поправил на поясе гранаты и направился к выходу. Мы последовали за ним.

Артиллерия перенесла огонь в глубь немецких укреплений, танки утюжили пулемётные гнёзда и миномёты на переднем крае, а пехота, завязав рукопашный бой, выбивала немцев из укрытий.

Противник не выдержал нашего натиска и дрогнул. Пехотинцы, выбив ошалевших немцев из третьей линии обороны, повернули влево и начали медленно заходить в тыл наступающих частей.

Вслед за Шумаковым мы спрыгнули в траншею и только тут перевели дух.

Следить за ходом сражения нам было некогда, да и невозможно. Весь фронт пришёл в движение. Вправо от нас наступали другие полки и дивизии. В небе то и дело завязывались воздушные схватки, в которых одновременно участвовало до сотни самолётов.

Мы занимались своим делом: отыскав штабные блиндажи, собирали документы, карты, письма и распихивали всё это по трофейным портфелям.

К вечеру, когда бой стих, нас разыскал майор Титов. Передавая ему захваченные нами документы, Шумаков спросил:

— Ну как, товарищ майор?

— Здорово! — Титов сиял. — Наступающих на соседнем участке окружили. Им теперь не вырваться из наших клещей!..

Оставив в тылу окружённую группировку немцев, части нашего корпуса пошли вперёд. Сметая всё на своём пути, они прошли за десять дней более шестидесяти километров и вышли на новые рубежи.

Вернулся я в разведотдел корпуса через две недели. Здесь меня встретил полковник Садовский с приятной новостью.

— Поздравляю, Силин! Вам присвоено звание младшего лейтенанта, — сказал он, пожимая мне руку. — Кстати, вами интересовался командир корпуса. Он несколько раз звонил и спрашивал: где вы? Сходите к нему и доложитесь.

Я поблагодарил Садовского, но пойти к Косте постеснялся, — не хотелось быть навязчивым. Через несколько дней он сам позвал меня.

Костя казался утомлённым, лицо его побледнело, осунулось, под глазами легли синие тени. Нетрудно было догадаться, что он провёл много бессонных ночей.

— Здорово, Иван, наконец-то отыскался! — встретил он меня. — Побили-таки надменного Беккера, долго будет помнить. Дорого обошлась фашистам самонадеянность старого пруссака — пятнадцать тысяч пленных, ещё больше убитых и раненых. Лиха беда начало, скоро добьём его совсем, если, конечно, разгневанный фюрер не сместит своего незадачливого генерала!..

Мы пили чай и беседовали по душам. Костя был оживлён, вспоминал интересные подробности своей жизни. Он рассказал о том, как однажды, командуя ротой, отличился во время больших манёвров в степях Астрахани. Его заметил командующий и направил в Академию генерального штаба — учиться. В боях у Халхин-Гола он уже командовал полком и получил высокую правительственную награду — орден Ленина. Отечественная война застала его на Украине командиром стрелковой дивизии.

— Научились-таки воевать! — весело говорил Костя. — В тысяча девятьсот сорок первом году стоило немцам вклиниться в нашу оборону, как всё у нас разваливалось. А теперь — лезь, пожалуйста, если охота! Но шалишь, обратно не уйдёшь!.. Я мечтаю об одном: участвовать в боях за Берлин. Мы ещё рассчитаемся с фашистами сполна!

— Ты ещё не женился? — спросил я его.

— Как же! Похитил-таки из Москвы Настю с фабрики Моссельпрома. У меня дочь растёт, красавица! — Костя достал из кармана фотокарточку девочки с косичками и протянул мне. — Гляди, точная моя копия!

На прощание, держа мою руку в своей, он сказал:

— Ты не переживай, что тебе, носившему в петлицах ромб, присвоили звание всего лишь младшего лейтенанта! Не беспокойся, со временем всё станет на своё место!..

— Ну что ты, Костя! Какая разница — в каком звании защищать Родину?

— Оно-то так, но всё-таки… Ещё один совет: подай заявление о приёме тебя в кандидаты партии.

— В кандидаты?

— Да. Так нужно, понимаешь? Я дам рекомендацию.

Через неделю меня приняли в кандидаты партии. Кроме генерала Орлова, моими рекомендателями были полковник Садовский и Шумаков.

Признаться, я был немного огорчён. Вступить в партию в 1920 году на фронте гражданской войны и снова стать кандидатом не очень-то было приятно. Но, получив кандидатскую книжечку с надписью: «Всесоюзная Коммунистическая партия (большевиков)», я пережил необыкновенное чувство радости. Я опять был в рядах великой партии Ленина!

Костя был прав: мы действительно научились воевать. Соединения нашего ударного корпуса совместно со всей Советской Армией ломали сооружённые немцами укрепления, преодолевали большие водные преграды, шагали по колена в грязи и неустанно, зимой и летом, в любую погоду, двигались вперёд на запад. Окружали и уничтожали уже не отдельные группировки противника, а целые армии. Пленные немцы, как побитые собаки, нескончаемыми шеренгами двигались мимо нас в тыл. Наконец-то настал и наш час: фашисты поняли, почувствовали на своей шкуре, что их противник — социалистический строй.

Вот и немецкая земля! Она простиралась перед нашими глазами, пока ещё не опалённая дыханием войны. Отсюда три года назад фашистские орды хлынули к нашим рубежам, чтобы завоевать себе жизненное пространство. Ну что же!.. Постараемся дать им наглядный урок благоразумия на будущее…

К этому времени я уже был членом партии, старшим лейтенантом и занимал должность помощника начальника разведотдела корпуса. Работать с умным, знающим Садовским было одно удовольствие. Он предоставлял нам полную свободу проявления инициативы и всегда чутко прислушивался к мнению своих подчинённых.

У границ Германии началась лихорадочная работа разведки. Туго приходилось нам, разведчикам: ведь по ту сторону границы жили немцы, и там не на кого было нам опереться. Правда, немец уже был не тот — битый и перебитый, но всё же он защищал свою землю, свой дом. Все наши попытки перебросить в тыл к немцам людей проваливались одна за другой. Единственным источником информации оставались пленные и «языки», — их было много, но они путались, давали противоречивые сведения.

— Попытаемся перебросить «двадцатого». Уж он-то сумеет перехитрить немцев, — сказал мне Садовский во время очередного обсуждения положения наших дел.

— Разве он здесь? — Я был удивлён, за последнее время о «двадцатом» ничего не было слышно.

— Завтра явится, — ответил Садовский. — Вы с ним разработайте подробный план операции. Предусмотрите всё, даже мелочи. «Двадцатый» немного бесшабашный и думает, что такому, как он, всё нипочём! Не давайте ему зарываться. Будет очень обидно, если с ним что-нибудь стрясётся именно сейчас, накануне нашей победы.

Я с нетерпением ждал появления завоевавшего себе почти легендарную славу разведчика. Придумывал разные варианты переброски его в тыл к немцам.

И вот утром ко мне в блиндаж вошёл человек высокого роста, плотный, в кожаном пальто.

— Я «двадцатый»… — начал было он, осёкся на полуслове и уставился на меня своими чёрными живыми глазами. — Мне кажется, мы с вами встречались, товарищ старший лейтенант! — сказал он с еле уловимым мягким акцентом.

Передо мной стоял мой давнишний знакомый — перебежчик Микаэл Каспарян. Я сразу узнал его. Он пополнел, возмужал, в густых волосах появилась седина, но черты лица почти не изменились.

Я встал и сделал шаг ему навстречу.

— Помните штормовую ночь? В эту ночь один бесстрашный юноша в маленькой лодке причалил к советским берегам…

— Маленькая комната погранпоста с низким потолком… В углу топится железная печка, и молодой чекист, говорящий по-французски, снимает допрос с перебежчика! — в тон мне продолжил Каспарян. — Здравствуйте, дорогой! Наконец-то я встретился с вами, и где! Недаром говорят, что мир тесен. За эти годы я часто думал о вас. Вы ведь были первым человеком нового, незнакомого тогда мне мира, протянувшим руку помощи. Я просто счастлив, что нашёл вас!

— Садитесь же! — Я пододвинул табуретку. — Рассказывайте, как жили в эти годы.

— Да разве всё расскажешь? И недосуг сейчас… Помните, на вокзале, когда вы провожали меня, я сказал: «Сделаю всё, что в моих силах, чтобы служить революции». И я сдержал слово! Вот доказательства… — Он распахнул кожанку, и я увидел ордена на его широкой груди.

— Что и говорить, о вас легенды слагают! Он досадливо поморщился:

— Просто я делал и делаю всё, что могу!

Мы приступили к делу. Намечали и тут же отбрасывали различные варианты его перехода через линию фронта. Во всех наших намётках был один общий порок: мы прибегали к привычным, ставшими уже стандартными методам, без учёта сложившейся обстановки. Как говорится, танцевали от печки. Между тем обстановка обязывала нас придумать что-то новое, оригинальное. Но что? Долго ломали голову и ничего толкового найти не смогли.

— Знал бы я немецкий язык так же хорошо, как французский, дело было бы в шляпе! — сказал Каспарян. — Не даётся мне этот язык, да и времени у меня не было всерьёз заниматься им.

Эти его слова дали новый толчок мыслям. Каспарян отлично знал французский язык, — надо было использовать этот козырь…

— У меня возникла одна идея, — сказал я ему.

Каспарян оживился:

— Так выкладывайте её!

— Недавно к нам в плен попал француз, он оказался корреспондентом парижской газеты, сейчас не помню какой. Что, если вы явитесь к немцам под видом корреспондента профашистской французской газеты? При ваших способностях не так-то трудно сыграть эту роль.

— Чёрт его знает, я ведь даже живого корреспондента не видел в глаза. Потом, кто знает, какие профашистские газеты издаются там, во Франции? Нужны настоящие документы, где их возьмёшь?

— Не беспокойтесь, позаботимся и о документах. Сведём вас с французом — он расскажет вам всё, что нужно.

— Действительно, идея! Проникнуть в глубокий тыл и оттуда, под видом корреспондента, жаждущего увидеть своими глазами подвиги доблестных солдат фюрера, перебраться поближе к передовым! — рассуждал вслух Каспарян. — Думаю, что удастся. Остаётся ещё один неразрешённый вопрос — связь. Не могу же я таскать с собой радиопередатчик!..

— Нет, конечно! Придётся воспользоваться передатчиками самих немцев. Вы же корреспондент и приехали на фронт, чтобы радовать французов успехами немецких войск!.. Получив разрешение передавать свои корреспонденции французскому телеграфному агентству через немецкие радиостанции, постарайтесь организовать передачи в определённое время, и, разумеется, открытыми текстами, с тем чтобы мы здесь могли их перехватить. Придумать нехитрую шифровку не так уж трудно. Разумеется, передавать таким путём многое вы не сможете, но сообщать нам о самом главном и важном, думаю, удастся!..

— Что же, план вполне приемлем. Он пригоден на короткое время — дня на два, на три, пока немецкая разведка во Франции не поймёт, в чём дело. Сведите меня с вашим французом, и давайте готовиться. Скажите, много вещей было с собой у того корреспондента?

— Небольшой саквояж с бельём и туалетными принадлежностями, несколько исписанных блокнотов и портативная пишущая машинка с французским шрифтом.

— Замечательно! — Каспарян радостно потёр руки. Садовский одобрил план и дал сутки на подготовку.

— Знаю, что мало, но время не ждёт! — сказал он.

«Двадцатого» перебросили в глубокий тыл немцев на самолёте, и уже через два дня мы перехватили на условной волне его первую передачу для французского телеграфного агентства. А на четвёртый день «двадцатый» умолк, и все наши попытки узнать что-либо о его судьбе ни к чему не привели. Он исчез, словно в воду канул…

Настал час возмездия!

Вот и первый немецкий город. В окнах, на всех балконах домов — белые флаги. Людей не видно — многие бежали, а те, кто не успел, попрятались в подвалах.

Мы с капитаном Мосляковым облюбовали просторный особняк на окраине города и разместили в нём разведотдел корпуса. Полковник Садовский пришёл к нам поздно вечером. Несмотря на усталость, он был оживлён, весел.

— Я принёс вам кое-какие новости, — начал он, опускаясь в мягкое кожаное кресло в кабинете бывшего владельца особняка. — Прежде всего это касается вас, Силин. Парткомиссия нашла возможным восстановить ваш стаж с тысяча девятьсот двадцатого года. — Он протянул мне решение. — Завтра можете получить новый партийный билет. Второе… нет, о втором без вина не расскажешь!

— За этим остановки не будет, товарищ полковник!

Мосляков позвал старшину и что-то шепнул ему.

Через несколько минут на массивном письменном столе из красного дерева стояли бутылки с вином, шампанское, разные закуски и хрустальные бокалы.

— Совсем другой разговор! — Садовский наполнил бокалы пенящимся шампанским. — Второе: решено вернуть Силину ордена, полученные им до войны, и присвоить ему звание майора.

— Ура! — закричали одновременно Мосляков и старшина. Я же молчал, не зная, что сказать от охватившего меня волнения.

— Вы, капитан Мосляков, назначаетесь первым комендантом первого занятого нами немецкого города. — Садовский поднял бокал. — Выпьем же за нашу близкую и окончательную победу!..

Оставив в этом городе Мослякова, мы на рассвете двинулись дальше — вслед за наступающими частями корпуса. Мечта генерала Орлова осуществилась. Во главе корпуса, ставшего гвардейским, он участвовал в боях за взятие Берлина. В День Победы ему было присвоено звание генерала армии.

Обещанный краткосрочный отпуск мне не дали — не до того было. Я так соскучился по своим, что каждую ночь видел их во сне. Разумеется, мы с Еленой переписывались, но разве могли короткие строки письма умалить тоску по жене и сыновьям?

Я знал о них все подробности, знал, что на далёком Урале им живётся не сладко. Мой денежный аттестат не мог существенно облегчить их положение. Алёнушка была молодцом — не склонилась перед трудностями, сохранила мужество, верность и сберегла детей. За всё время ни в одном письме ни единым словом она не пожаловалась, — наоборот, уверяла, что у них всё хорошо.

Я подумывал о демобилизации, — всё соображал, удобно ли подавать рапорт. Костя вызвал меня к себе и сам заговорил об этом.

— Ну-с, дружище, мы, кажется, завершили свой тяжкий труд! Скажи, что думаешь делать дальше? — спросил он.

— Демобилизоваться — и домой! — ответил я не задумываясь.

— Может, останешься в армии? Для разведки работы хватит!.. Семью можно вызвать сюда.

— Нет, Костя, не останусь! Сам знаешь, у нас непочатый край работы, — кому же, как не мне, инженеру, восстанавливать всё разрушенное войной?

— Пожалуй, ты прав… Хотя и жалко расставаться с тобой, но ничего не поделаешь!.. Пиши рапорт… А вот это возьми как память, — он снял с руки золотые часы и протянул мне.

Мы оба были взволнованы. Наша дружба ничем не была омрачена за все эти годы, и нам обоим было чем гордиться.

Приказ о моей демобилизации был подписан. Перед отъездом зашёл к Садовскому попрощаться. Он уже носил генеральские погоны.

— Прощай, Иван Егорович! — Садовский перешёл на «ты». — Желаю тебе большого счастья, ты его заслужил вполне. Глядя на тебя, я часто думал: наш строй породил нового, несгибаемого человека, и в этом главная сила наша, — сказал он. Потом добавил: — Чуть не забыл: от «двадцатого» тебе сердечный привет!..

— Он жив?!

— Жив и здоров! Опасаясь провала, он пробрался в оккупированную Францию. Там тоже не сидел сложа руки — установил связь с руководителями движения Сопротивления. Да иначе и быть не могло: он ведь настоящий чекист!..

После этого радостного известия у меня словно гора с плеч свалилась.

С Мосляковым, ставшим майором, и старшиной Шумаковым проститься не довелось. Мосляков был назначен военным комендантом полуразрушенного американской авиацией Дрездена, а Шумаков лежал в госпитале после ранения.

По дороге домой остановился в Москве, зашёл в бывший свой наркомат. Все эти годы я вынашивал мечту: вернуться на свой завод, к своему коллективу и сказать: «Дорогие друзья, товарищи, я не обманул вашего доверия — был тем, за кого вы меня принимали, и, как видите, вернулся к вам незапятнанным. Давайте снова работать вместе». Однако в министерстве не пошли навстречу моим желаниям. Заместитель министра по кадрам принял меня очень радушно и, выслушав мои доводы, сказал:

— Нет, товарищ Силин, нецелесообразно направлять вас туда, хотя по-человечески мне и понятны ваши стремления. Завод работает хорошо, там толковый, знающий директор. Сейчас в нашей системе много прорывных предприятий. Возьмите одно из них. Дадим вам двухмесячный отпуск, поезжайте к своим. Отдохните и, кстати, загляните на завод. Люди там не забыли вас и вспоминают добрым словом!..

Возражать я не стал — он был прав. Получив назначение, послал Елене телеграмму и в тот же день выехал домой.

Я рассказал о самом главном в моей судьбе.

Вы думаете, это повесть? Нет, это жизнь.

И она продолжается!

notes

Примечания

1

Юлдыз — звезда (турецк.).

2

Хурджин — сума из плотной домотканой материи.

Table of Contents

Варткес Арутюнович Тевекелян Гранит не плавится Из записок чекиста Роман

Семья

Детство кончилось

По стопам отца

Боевое задание

Радости и беды

Поворот судьбы

Пришла любовь

Снова Чека

Учёба

Важное задание

Опять в пути

В приморском городе

Дело с картинами

Все средства хороши…

Человек ищет счастье

Жизнь идёт…

Испытание

Враги не дремлют

Родной человек

Крушение

Война

Снова в строю

Примечания

1

2