Annotation

В издание вошел широко известный роман Владимира Попова о рабочем классе в годы Великой Отечественной войны — «Сталь и шлак».

Красочно и увлекательно писатель рассказывает о беспримерном подвиге советских металлургов, под бомбежками и обстрелами плавящих металл для победы, о мужестве подпольщиков, оставшихся на оккупированной территории и противодействующих врагу.

- Владимир Попов

- ОТ АВТОРА

- ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

- 6

- 7

- 8

- 9

- 10

- 11

- 12

- 13

- 14

- ЧАСТЬ ВТОРАЯ

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

- 6

- 7

- 8

- 9

- 10

- 11

- 12

- 13

- 14

- 15

- 16

- 17

- ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

- 6

- 7

- 8

- 9

- 10

- 11

- 12

- 13

- 14

- 15

- 16

- 17

- 18

- 19

- 20

- 21

- notes

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

- 6

- 7

- 8

Владимир Попов

СТАЛЬ И ШЛАК

ОТ АВТОРА

Судьбу человека нередко решают впечатления детства. Моя решилась в тот день, когда мне, десятилетнему мальчишке, удалось проникнуть в неведомый мир. Этот мир давно манил меня. И днем и ночью там, за высокой стеной, что-то грохотало, лязгало, шипело, ухало. И днем и ночью стояло над этим таинственным местом облако дыма. Сизое при солнечном свете, в сумерки оно окрашивалось то в розовые, то в багряные цвета, а по ночам, когда на вершинах домен с ревом вспыхивало пламя, окрестности освещались зловещим, как при пожаре, колеблющимся пламенем. Взрослые рассказывали о том, что происходило на заводе, скупо и неохотно, и это еще больше разжигало любопытство. Феерические зрелища, одно красивее другого, одно заманчивее другого, представали передо мною по мере того, как я пробирался из здания в здание. То низвергался поток расплавленного чугуна, стреляющего рвущимися, как у бенгальского огня, искрами, то сверкала слепящая глаза струя жидкой стали, то змееподобно извивались по скользкому металлическому полу раскаленные докрасна прутья. Весь этот сказочный мир и пугал и завораживал. Завораживали и люди. В этом царстве огня и металла они держались уверенно, больше того — залихватски. Языки пламени лизали их одежду, она дымилась и, казалось, вот-вот вспыхнет, но лица их были невозмутимыми, а жесты — исполнены величия. Произошло все это в небольшом промышленном городе Ростовской области — в Сулине.

Потом я жил и учился в Новочеркасске, но о заводе не забывал, больше того, грезил им и во сне, и наяву. Это была любовь с первого взгляда и, как оказалось, навсегда.

Миг превращения мечты в реальность был настолько радостным и впечатляющим, что и по сей день я испытываю волнение, когда прохожу на какой-либо завод и предъявляю вахтеру свой пропуск.

За два десятка лет, ступенька за ступенькой, я прошел всю производственную лестницу — начал с чернорабочего и кончил начальником мартеновского цеха. Много стали было выплавлено за это время, со многими людьми пришлось работать бок о бок, крупных событий свидетелем довелось быть.

Шло становление советской металлургии — входили в строй заводы-гиганты — Кузнецкий и Магнитогорский, реконструировались старые предприятия. На смену убогой дореволюционной технике шла техника современная, мощная, передовая. Уходил в прошлое, сдавая свои позиции механизмам и автоматам, непосильный физический труд; все грамотнее становились рабочие, все взыскательнее к себе — инженеры. Страна, которая ввозила проекты, специалистов и оборудование, постепенно превращалась в страну, импортирующую проекты, специалистов и оборудование.

Но все эти сложные процессы и явления выпадали из поля зрения художественной литературы. Может быть, именно поэтому мне давно, еще до войны, захотелось рассказать о товарищах своих по профессии, о их труде, героическом и романтическом, о том, как этот труд воспитывает специфические характеры. Намерения мои, однако, откладывались с года на год — не просто человеку, работающему в такой сложной отрасли промышленности, взять в руки перо и заняться несвойственной ему деятельностью. Нужен был дополнительный эмоциональный заряд. Такой заряд дала Великая Отечественная война.

Суровым испытаниям подверглись металлурги за этот страшный период. В невиданно короткий срок они освоили производство прославленной затем в боях танковой брони. Под бомбежками и обстрелами не покидали они своих цехов и агрегатов, сохраняя нормальный технологический ритм, под бомбежками и обстрелами демонтировали заводское оборудование и отправляли его на Восток. Те, кто уехал вслед за оборудованием, влились в трудовую армию уральцев и сибиряков, денно и нощно ковавших оружие для Советской Армии, те, кто остались на оккупированной территории, организовали мощное сопротивление врагу. За два года владычества гитлеровцев в Донбассе не был пущен ни один металлургический агрегат, не было выплавлено ни одной тонны стали.

О подвигах этих невозможно было умолчать, и в январе 45-го года, работая на Урале начальником цеха, я принялся писать первый в своей жизни роман. Два чувства владели тогда мною — любовь и ненависть. Любовь к людям, которые отдали все ради победы, и ненависть к тем, кто развязал войну, кто не выдержал испытания ею. Отсюда и название книги — «Сталь и шлак». В 1949 году роман был удостоен Государственной премии СССР. Он много раз переиздавался в нашей стране и за рубежом. Вышел во всех социалистических странах Запада и Востока, из капиталистических — в Швеции, Индии, переведен на немецкий, английский, французский языки.

Кстати сказать, в Индии на Бхилайском металлургическом заводе я встретил моих индийских читателей. Некоторые из них прочитали роман на русском языке, когда проходили практику на наших заводах, другие — на английском, третьи — на своем родном хинди.

Второй роман — «Закипела сталь» является продолжением первого и образует вместе с ним дилогию. И в нем я прослеживаю судьбы своих героев по обе стороны фронта, вплоть до освобождения Донбасса.

Потом неожиданно для самого себя я вдруг переключился на документальную прозу, жанр довольно трудный. Он не только требует скрупулезной исследовательской работы, он сковывает твою фантазию, зажимая в тиски фактажа, потому что ты имеешь дело с живыми людьми со сложившимися характерами, с определившимися судьбами. Тут, как говорится, ни убавить, ни прибавить. И все-таки очень уж соблазнительно, встретив интересного человека, — а такими встречами писательская жизнь богата, — рассказать о нем, не откладывая в долгий ящик, с высокой трибуны. Этим ты не только помогаешь делу, которому служит твой герой, ты еще помогаешь тем, кто ищет, «брать пример с кого».

Страницы моей документальной прозы посвящены людям самых разных профессий. Рабочий, открывший новый метод сварки, фабзавучник, сказавший новое слово в технике, слепой конструктор, создавший первоклассное спортивное оружие, профессор-металловед, сделавший открытие в биологии. Но всех их объединяет одно: они ищут новое, борются за новое, утверждают новое, они из той благородной породы одержимых, которые ускоряют технический прогресс.

«Люди, которых я люблю» — так назвал я сборник, куда вошли документальные повести об искателях.

А теперь, когда читатель знает, каких людей я люблю, он сможет представить себе, как был я рад, обнаружив на одном из шинных заводов целый сонм людей, для которых творческий поиск стал непреодолимой внутренней потребностью. Все они были объединены в своеобразную организацию — общественный институт рабочих-исследователей, который успешно решал серьезные технологические проблемы. Не всегда точка зрения рабочих-исследователей совпадала с выводами официальной науки, не всегда наука оказывалась на высоте, и тогда в споре за истину разгорались серьезные баталии.

И если до сих пор об отдельных интересных творческих людях я писал отдельные повести, то встреча с целым творческим коллективом побудила меня перейти к обобщениям, создать широкое художественное полотно. Так в содружестве с Еленой Поповой-Ленской родился роман «Разорванный круг».

В романе «Обретешь в бою», удостоенном премии Всесоюзного конкурса на лучшее произведение о рабочем классе к 100-летию со дня рождения В. И. Ленина, я вернулся к металлургам. И не под влиянием товарищей моих по огненной профессии, которые упрекали меня в измене. Просто эта среда мне ближе, понятнее и — что греха таить — роднее.

Работе над этим романом, как и над предыдущими, предшествовали длительные поездки по заводам, множество встреч с людьми, тщательный отбор материала. Писать о современниках — значит постоянно держать руку на пульсе жизни, непрерывно общаться с питающей средой, той средой, о которой пишешь, в которой ищешь и находишь своих героев.

Владимир Попов

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

1

Директор завода Дубенко вызвал к себе начальника мартеновского цеха и молча вручил ему толстую тетрадь. Это была инструкция по выплавке и прокатке стали новой марки.

— Будем варить сталь сложнейшего состава, товарищ Крайнев, — сказал Дубенко. — Бронетанковую.

И хотя он говорил тоном, не допускающим возражений, Крайнев все-таки возразил:

— Петр Иванович, но ведь наши сталевары никогда не варили такой стали.

— Теперь будут варить. Война требует.

Телеграмму наркома о выполнении этого специального задания в недельный срок Дубенко намеренно не показал.

— Через три дня, Сергей Петрович, ожидаю от вас первой плавки.

— Что вы, Петр Иванович! Эту инструкцию два дня только читать надо, — заметил начальник цеха, взвешивая в руке объемистую тетрадь.

— Читать будете ночью, а днем — готовиться, — сказал директор. — Итак, через три дня. — Он встал, считая беседу законченной.

Обычно директор соглашался с теми сроками, которые устанавливали для выполнения его заданий сами исполнители, но жестко требовал, чтобы эти сроки в точности соблюдались.

— Я вас за язык не тянул, сами брались, — говорил он в таких случаях.

Сейчас он сам назначил срок, и притом ошеломляюще короткий.

— В три дня не успею, — прямо сказал ему Крайнев.

— Попробуйте не успеть, — сухо ответил директор.

Сергей Петрович не узнавал ни его тона, ни выражения лица. Таким он видел директора впервые.

Вернувшись в цех, Крайнев собрал всех своих помощников, начальников смен, мастеров и ознакомил их с новой инструкцией.

— Так это же все вверх дном надо переворачивать! — с беспокойством сказал огромный, тучный, с трудом умещавшийся на стуле обер-мастер печей Опанасенко.

— А куда слитки девать будем, Сергей Петрович? — спросил мастер по разливке. — Сейчас мы их прямо в прокат даем, а теперь их придется в колодцах сутками выдерживать. Где будем рыть эти колодцы?

Сразу возникло множество затруднений. Крайнев внимательно выслушивал то, что говорили подчиненные, давая им поспорить друг с другом.

Проработка инструкции закончилась поздно вечером. Начальник цеха закрыл тетрадь и внимательно оглядел собравшихся. Лицо обер-мастера, озабоченного сложностью предстоящей работы, выражало явную растерянность. Глядя на него, Крайнев улыбнулся и своими словами коротко разъяснил суть новой технологии.

Опанасенко приободрился.

— Так гораздо понятнее, — сказал он. — Сделаем.

Необходимо было сломать традиции, которые складывались на заводе годами, и буквально в несколько дней совершенно перестроить работу цеха.

До этого времени цех выплавлял сталь для кровли, для балок и швеллеров, а сейчас нужна была сталь, противостоящая бронебойным снарядам. Цех начал готовиться к ее выплавке.

В инструкции говорилось, что в процессе производства эта сталь чрезвычайно чувствительна к влаге. Сталь не выносит резкого охлаждения и, попав на сквозняк, под струю холодного воздуха, «простуживается», давая в изломе мельчайшие трещины. Сталь требует постепенного охлаждения в специальных томильных колодцах.

Люди спешно принялись строить сушила, рыть огромные колодцы, делать для них крыши, выверять весы, производить расчеты, чертить диаграммы и монтировать бункера для не виданных до сих пор в цехе материалов.

Каждый день, утром и вечером, директор обходил цех, задерживался на участках, беседовал с рабочими.

На третий день он подошел к начальнику и спросил, когда будет плавка.

— Даю еще два дня сроку, — мрачно сказал он, выслушав объяснения, и ушел в прокатный.

Но прошло два дня, а к плавке все еще не приступали. Дубенко опять вызвал к себе Крайнева.

— Когда? — резко спросил директор.

— Раньше, чем через три дня, не приступим, — едва сдерживаясь, ответил Крайнев.

Он почти не выходил из цеха и был утомлен до предела.

— Через три дня? — недовольно спросил Дубенко.

Крайнев тяжело поднялся со стула и ушел в цех.

Свободных рук на заводе не было, и люди самых различных квалификаций, оставаясь после своих смен, работали по переводу цеха на оборонный заказ.

Через двое суток директор снова появился в цехе. На этот раз с ним пришел главный инженер завода Макаров, который давно знал Крайнева. Они вместе работали сталеварами, вместе учились и расстались только по окончании института, получив назначения на разные заводы.

Крайнев приступил к работе всего два месяца назад, но его уже никто не считал новым человеком, и Макаров, убедившись, что его друг стал опытным инженером, лишь изредка заглядывал в мартеновский цех и все время проводил на броневом стане, где готовились к прокату стали новой марки.

— Нужно когда-нибудь и начинать, — нервно сказал Дубенко Крайневу.

— Я начну, когда все будет окончательно подготовлено, — твердо ответил Крайнев. — Начну, когда буду уверен, что первую плавку выпустим безупречную. Я не хочу портить ни марку стали, ни марку цеха, ни… свою марку.

— А я предлагаю начинать сегодня же! — вскипел Дубенко.

Макаров отозвал директора в сторону.

— Петр Иванович, начальник цеха прав, — успокаивающе сказал главный инженер. — Первые плавки Крайнев будет пускать сам и на этом учить других. Он не имеет права ошибаться.

Дубенко немного остыл.

— Так когда же все-таки плавка? — спросил он, снова подходя к Крайневу.

— Завтра днем, — коротко ответил Крайнев.

Директор внимательно посмотрел на его утомленное лицо.

— Отдохнуть надо перед плавкой, — уже мягко сказал Дубенко. — Обязательно отдохнуть.

— Почему же плавка будет днем? — удивленно спросил секретарь партийного бюро цеха Матвиенко, когда директор с Макаровым ушли. — Вы говорили, что выпуск будет ночью. Помните, я еще пожалел, что дежурю в парткоме и не смогу прийти.

— Плавка действительно будет ночью, но я хочу избежать присутствия начальства, — признался Крайнев.

Ночью в цех пришел секретарь парткома Гаевой, стал в сторонке, у щита контрольно-измерительной аппаратуры, внимательно рассматривая большую группу людей, собравшихся у печи. Среди них было много рабочих, оставшихся после смены. Гаевой подозвал к себе одного из них.

— Ты что здесь делаешь, Шатилов? — спросил он, всматриваясь в беспокойное лицо с опаленными бровями и шрамом на подбородке.

Гаевому всегда нравился этот молодой мастер, сохранивший после службы в армии выправку, четкость движений и ту особую способность распоряжаться и выполнять распоряжения, которая так характерна для среднего командного состава.

— Ну как же, — удивленно взглянул он на Гаевого. — Остался после смены. Ведь первая плавка такая. Вон даже Лютов пришел, а ему с утра на работу заступать. — Шатилов показал рукой в сторону широкоплечего, кряжистого мастера, стоявшего в стороне от группы. — Посмотреть надо, подучиться, не все же время начальник за нас плавки выпускать будет, — добавил он и торопливо пошел к печи.

Гаевой остался у щита, продолжая наблюдать за всем, что происходило вокруг. Его успокоило поведение начальника цеха, который руководил плавкой с таким видом, будто делал самую будничную работу, хотя все кругом подчеркивало необычность происходящего: печь была заново выбелена, конструкции свежевыкрашены, инструмент разложен в образцовом порядке. На рабочей площадке аккуратными кучками лежали присадочные материалы.

Здесь хозяйничал Опанасенко. Обычно все новые стали он осваивал почти самостоятельно, но эта марка была слишком сложна для него. Крайнев, щадя его самолюбие, подсказывал ему ход операций так, будто советовался с ним. И Опанасенко работал с присущей ему добросовестностью.

Он с гордостью показал Крайневу листок, полученный из лаборатории: фосфора и серы в этой стали было на редкость мало. За всю жизнь он не помнил такого их содержания в металле.

— А не добавить ли нам, Евстигнеич, никеля? — тихо подсказал ему Крайнев.

Все взялись за лопаты. Даже зрители внезапно превратились в помощников. Небольшая куча аккуратных блестящих квадратов начала быстро исчезать в печи. Спадающие с лопат пластинки тонко позванивали на плитах.

Гаевого удивило, что начальник цеха выбрал для освоения новой марки стали комсомольскую печь, где рабочие были гораздо моложе и по возрасту, и по стажу. Но уверенность сталевара Никитенко и слаженная работа всей бригады убедили его, что выбор сделан правильно.

Получив последний анализ из экспресс-лаборатории, Крайнев распорядился взять пробу.

Обычно сверкавшая, как фейерверк, сталь теперь стекла с ложки без единой искорки и спокойно, как масло, тонким слоем разлилась по плите. Налитая в стаканчик, она ровно заполнила его и блеснула на миг зеркальной поверхностью.

Среди присутствующих раздался шепот удивления.

— Как ртуть, — тихо произнес восхищенный Шатилов и хотел что-то спросить у начальника, но Крайнев уже шел к задней стороне печи, где у выпускного желоба нетерпеливо ждали сигнала подручные сталевара.

Остальные гурьбой повалили за ним, приблизились к барьеру и замерли в ожидании.

Сколько бы лет ни проработал человек в мартеновском цехе, сколько бы металла ни выплавил на своем веку, выпуск плавки, миг рождения стали, не может не волновать его. Это всегда напряженный и торжественный момент. Во многих цехах до сих пор сохранился обычай оповещать о предстоящем выпуске ударами в звонкий металлический диск, но не медленными размеренными ударами, а быстрым и радостным перезвоном.

На этот раз никто не прикоснулся к диску: звуковые сигналы были отменены. Но рабочие собирались и на площадке у печи, и на канаве, где готовились к разливке стали.

Крайнев посмотрел на часы, взглянул на стоявшего рядом Опанасенко, выждал несколько секунд и кивнул головой. Подручные быстро схватили длинную металлическую пику и несколько раз ловко и сильно ударили ею в заделанное отверстие.

С глухим рокотом вырвалось из отверстия пламя, мгновенно усилилось, стало ярким, и ослепляющая струя жидкой стали с тяжелым шумом хлынула в ковш.

Разливочный пролет здания словно вспыхнул. Ясно обозначились скрытые до этого в темноте подкрановые балки и стропила крыши. Крайнев увидел напряженные глаза машиниста, который сидел в кабине крана и ожидал сигнала принять ковш, наполненный сталью.

Еще минуту назад плавка находилась во власти человека, ведущего ее. Можно было убавить лишние элементы, добавить недостающие, но сейчас уже выбор был сделан — все решено и кончено. Через двадцать — тридцать минут покорная жидкая сталь начнет затвердевать в чугунных формах — изложницах.

Крайнев поднял голову и, встретив взгляд машиниста, показал ему рукой на ковш. Огромные крюки подхватили ковш, и он, медленно набирая высоту, тяжело поплыл в воздухе к месту разливки.

За ним, переговариваясь между собою на ходу, двинулись канавщики. Их было значительно больше, чем обычно. Работавшие в вечерней смене на подготовке канавы, так же как и сталевары, остались на первую плавку.

— Ну что? Удачно? — спросил Гаевой, только теперь подойдя к начальнику цеха и становясь рядом с ним на площадке лестницы, ведущей в разливочный пролет.

— Считаю, что да. Расчеты выдержал точно, а все же с волнением жду окончательного анализа. Знаешь, Григорий Андреевич, в этом деле, кроме науки, требуется еще и особое мастерство.

— Мастеровать тебе, я вижу, много приходилось.

— Из чего ты это заключаешь?

— Спокоен ты очень.

Крайнев улыбнулся и покачал головой.

— Ты тоже всегда спокоен, только я в твое спокойствие не верю. Спокоен тот, кто равнодушен, а у тебя просто выдержка… — Он взглянул на виски Гаевого, где сквозь смоль волос пробивались серебристые нити седины. — Плавку никто спокойно не пускает, у каждого на душе скребет.

И, как будто смутившись внезапной откровенности, отвернулся в ту сторону, где в симметрично расставленных изложницах медленно поднималась сталь.

Проследив за разливкой до конца, они пошли в лабораторию. Здесь решалась судьба плавки. Гаевой курил, следя за более торопливой, чем обычно, работой лаборантов. Даже заведующая лабораторией, спокойная, медлительная Каревская, заметно нервничала и двигалась быстрее обычного. Крайнев напряженно следил за изменяющимся цветом реактивов. Колба с раствором нежно-лилового цвета на минуту приковала его внимание.

«Почему мало марганца?» — встревожено подумал он. Но раствор постепенно начал превращаться в темно-бордовый, и это его успокоило. Легкая желтизна другого раствора говорила о незначительном содержании фосфора.

— Этого добра чем меньше, тем лучше, — с удовлетворенной улыбкой сказал он Гаевому, показывая пальцем на колбу.

С остальными определениями было сложнее. Зеленый цвет раствора никеля и оранжевый — хрома ничего не говорили ему: он редко имел с ними дело. Приходилось ждать окончательных результатов анализа. Но как медленно тянулись эти томительные минуты!..

— Восемь элементов вместо обычных четырех. Взбеситься можно, пока все сделают, — шепнул он Гаевому, и тот понимающе улыбнулся.

В лабораторию вошел Шатилов, опасливо косясь на Каревскую, которая обычно не выносила вторжения в свое «святая святых» и бесцеремонно выпроваживала любопытствующих. Вслед за мастером протиснулся сталевар Никитенко, просительно и лукаво глядя на хозяйку помещения. Он уселся прямо на пол, у стены, подложив под себя рукавицы. За ним, широко распахнув дверь, появился Луценко с решительным и мрачным видом: попробуй, мол, выгони!

Потом вошли другие сталевары, заинтересованные новой плавкой.

Каревская старалась их не замечать. Она проверяла работу лаборантов, полностью разделяя общее волнение за судьбу плавки. В группе ожидающих завязалась беседа, заметно оживившаяся после того, как стали известны результаты анализа по семи составляющим. Оставалось узнать последний результат — содержание хрома.

Постепенно к едким испарениям реактивов примешивался щекочущий дымок махорки.

Каревская недовольно морщила нос, но терпеливо молчала.

Глаза Крайнева возбужденно блестели, он что-то рассказывал вполголоса и смеялся. Пришли Опанасенко и Лютов, заправлявшие печь после выпуска.

— Сергей Петрович, — взволнованно произнесла Каревская, — плавка по хрому — брак, мало хрома.

Все взоры обратились к Крайневу. Он увидел испуганные глаза Шатилова, укоряющие — Опанасенко, мрачные — Луценко.

— Вот тебе и инструкция, — зло сказал Лютов.

— При чем тут инструкция? — резко оборвал его Крайнев. — Она предусматривает конечный результат, а расчеты присадок делал я. Проверьте анализ сами, — обратился он к Каревской. — Этого не может быть.

— Хорошо, я проверю, — сказала Каревская, направляясь к аналитическим весам, но выражение ее лица говорило, что она больше верит анализу лаборанта, чем расчету инженера.

Снова предстоял целый час ожидания…

— Идем готовить к выпуску вторую плавку на другой печи, — сказал Крайнев, прикоснувшись к плечу Гаевого.

— А почему на другой? — удивился тот. — Тебе приказано выплавлять пока на одной печи.

— Да, на одной, но я задание понимаю иначе. В этой декаде я должен был отлить четырнадцать плавок, но на четыре дня опоздал. На одной печи будет только шесть плавок, а на двух я задание выполню.

— Надо было сказать об этом директору, успокоить его, — с упреком произнес Гаевой. — Ведь у него тоже душа болит.

— Сперва надо сделать, а потом сказать, — холодно ответил Крайнев. — Хоть одну плавку, — добавил он и выжидательно посмотрел в сторону лаборатории.

«Выпустить такую плавку — это не заслуга, — думал он, — но не суметь ее выпустить — это… срам».

— Это позор! — вырвалось у него, и он повернулся так резко, что Гаевой тревожно взглянул на него и, стараясь перевести разговор на другую тему, заговорил о положении на фронте.

«Фронт… — с болью подумал Крайнев. — Фронту броню нужно отлить, а я отлил… пилюлю».

Разговор не клеился. Оба были слишком подавлены неудачей.

«Первая плавка, — мысленно оправдывал начальника Гаевой. — Мало ли что могло произойти? Менее сложные марки и то иногда по неделям осваивали. Только почему он взял всю ответственность на себя? Ведь на заводе есть и главный инженер, и технический отдел, которые могли бы помочь. Что это? Тщеславие? Нет, просто уверенность в себе и в своих людях. А все-таки результат… — И он выругал себя за то, что, придя в цех, не вызвал сразу же Макарова. — Вызову его хоть на вторую плавку». Гаевой направился к ближайшему телефону.

У первой печи показался директор, за ним — главный инженер. Макаров возбужденно жестикулировал и что-то доказывал Дубенко, который, не слушая его, направлялся прямо к Крайневу.

Сергею Петровичу захотелось тут же уйти, но он сделал над собой усилие и остался. «Началось», — подумал он.

Дубенко подошел к нему и остановился. Видно было, что только присутствие рабочих сдерживало взрыв негодования.

Из лаборатории опрометью выскочил Шатилов и помчался по площадке.

— Сергей Петрович! — закричал он еще издали. — Хорошая плавка! Хороший хром! Проверили. Лаборантка ошиблась!

Макаров довольно улыбнулся и взглянул на директора.

Дубенко протянул руку Сергею Петровичу.

— Поздравляю.

— Готовлю к выпуску вторую, — доложил Крайнев, еще не зная, как примет директор его сообщение.

Дубенко усмехнулся и взглянул на Макарова.

— Видели, — сказал он, — не слепые.

По площадке веселой гурьбой шли сталевары. За ними спешила сияющая Каревская, держа в руках паспорт первой плавки.

С этого дня по-иному потекла сталь из мартеновских печей.

Вместо кипящей, шумно брызжущей тысячами искр, той, что шла на рядовые сорта металла, потекла по желобам в ковши густая, спокойная, качественная сталь, предназначенная для танковой брони.

2

Суровая складка в уголках губ появилась у Крайнева, когда он однажды, зайдя рано утром в лабораторию, узнал, что пятая печь дала бракованную плавку. Это была вторая неудача за весь период работы цеха над оборонным заказом.

Не изменяя установившейся привычке, Крайнев неторопливо обошел цех, осмотрел печи, указал одному сталевару на избыток тяги, другому — на кучу неубранного мусора на площадке, проверил записи регистрирующих приборов, сделал несколько заметок в блокноте и только тогда отправился принимать рапорт от ночной смены.

До войны на рапорт никогда не собирались точно по гудку. По установленному порядку приходили на четверть часа позднее, неторопливо сдав свой участок, переодевшись и умывшись. Теперь же не успевал прозвучать гудок, как все спешили в рапортную, чтобы прослушать у репродуктора вести с фронта. На опаздывающих шикали, и они, войдя, застывали у двери, боясь нарушить тишину и пропустить хотя бы одно слово.

Сегодня диктор передавал сообщения о потерях фашистских войск за шесть недель.

— Сколько гадов уложили! Крепко! — с удовлетворением произнес Никитенко, приглаживая рукой опаленный чуб. — А все же прут и прут они на Смоленск, и на Умань, и на Белую Церковь. Когда же их, скаженных, остановят?

— Если начнем такие плавки пускать, как сегодня, — мрачно произнес Луценко, — и останавливать нечем будет.

Никитенко собрался что-то ответить, но дверь отворилась, и вошел начальник.

В комнате стало необычно тихо. Крайнев понял, что о неудачной плавке знают все.

— Дорогой вы у меня мастер, — сурово сказал он Шатилову, сидевшему с понурым видом, — очень дорогой. Больших денег заводу стоите. Снова вашу сталь в переплавку.

— Сергей Петрович… — начал было Шатилов, но Крайнев прервал его.

— Вы же танкист, Шатилов. Нас с вами на фронт не послали, чтобы мы сталь отливали для танков, а мы что делаем? Шесть танков можно было бы одеть броней из этой плавки. Вы понимаете, в чем ваша ошибка?

— Понимаю. Я неудачную плавку от Лютова принял.

— Вторично?

— Вторично, Сергей Петрович.

Крайнев с минуту помолчал, пытаясь подавить в себе вспышку гнева. Он ни себе, ни другим не прощал повторения сделанных ошибок.

— Вы получали от меня указание не принимать от мастера плавку, если он вел ее, нарушая технологию?

— Получал, Сергей Петрович. Виноват.

— Так что же, черт тебя побери, распоряжений не выполняешь? — крикнул Крайнев. — Брак льешь! «Получал, Сергей Петрович, виноват, Сергей Петрович!» Принял плавку — отвечай за нее головой. Почему принял?

— Ну как не принять? Лютов — мастер опытный, и вдруг не принять. Неудобно как-то.

— А-а, так тебе перед Лютовым неудобно, а брак лить удобно? Перед заводом удобно? Перед фронтом удобно? — Крайнев даже задохнулся на последнем слове.

Дверь рапортной слегка скрипнула, вошла девушка в белом берете и задержалась у входа, поправляя каштановую прядку волос, выбившуюся на лоб. По напряженному молчанию присутствующих она поняла, что рапорт сегодня необычный. Взглянула на начальника, затем на мастера, стараясь по выражению их лиц угадать, что здесь происходит.

— Товарищ Теплова, — обратился к ней Крайнев, — подготовьте распоряжение о том, что мастер Шатилов снимается с работы, и скажите художнику, чтобы он написал плакат: «Позор бракоделу Шатилову, выпустившему две плавки не по анализу!»

Крайнев вышел из комнаты и пошел в разливочный пролет. В канаве третьей печи медленно остывали слитки неудачной плавки. Четкие линии слитков, прекрасная, чистая поверхность их граней снова возбудили у него горькое чувство досады. Мелочь — несколько тысячных долей процента фосфора сверх допустимого — сводила на нет результат десятичасового напряженного труда шихтовщиков, печевых, канавных.

Но еще более досадовал он на себя.

— Значит, плохо учил, мало требовал, — сказал он вслух.

Ошибку мастера он переживал как свою собственную.

После ухода начальника цеха в рапортной долго царило молчание. Первым нарушил его Луценко — опытный сталевар, давно вышедший на пенсию и вернувшийся на завод в первые дни войны.

— Сколько раз я тебе твердил, Шатилов, — угрюмо произнес он, — прижимай ты Лютова при приемке смен, а ты все — «Николай Ваныч» да «Николай Ваныч». Вот тебе и Николай Ваныч. Он плавку, что сам выпускать будет, ведет так, что комар носа не подточит, а если видит, что другому эту плавку выпускать, — обязательно свинью подложит. Вот теперь и расхлебывай.

— Хуже нет, как от Лютова смену принимать, — громко сказал молодой, из ремесленников, подручный Сашка и зло посмотрел на мастера своими озорными глазами.

— А ты что понимаешь? — спросил его кто-то из глубины комнаты.

— Я, может, головой и не много понимаю, — огрызнулся Сашка, — зато моя спина понимает: как покидаешь после Лютова в печь известки, так до другого дня не разогнешься.

— Здорово сработали: шесть танков недодали, сто карбованцев премии потеряли, сколько материала извели, когда теперь его переплавят! Сами осрамились, мастера своего потеряли, та ще и в получку грошей недосчитаемось, — сказал Никитенко, грустно глядя в угол.

— Шатилов! — окликнул Матвиенко. — Ты помнишь, как Гаевой на активе говорил: «Иногда одного пожалеешь, а весь коллектив обидишь».

— Да ну вас к чертовой матери! — вскипел молчавший до сих пор Шатилов. — Мало того, что от начальника попало, так и вы все накинулись… — И он вышел из комнаты, сильно хлопнув дверью.

— Слабоват ты на расплату! — крикнул ему вслед Никитенко и выскочил из рапортной.

За ним ушли и остальные.

В опустевшей комнате осталась одна Теплова. Несколько минут она сидела, сосредоточенно о чем-то раздумывая, затем взяла журналы плавок и, торопясь, начала делать из них выборку. Чем больше цифр выписывала она на бумагу, тем серьезнее становилось ее лицо.

Раздался телефонный звонок. Это Крайнев напомнил о необходимости представить ему материалы о работе цеха за истекшие сутки. Когда она, наконец, появилась в кабинете начальника цеха, до общезаводского рапорта у директора завода оставалось не более двадцати минут. Крайнев с укоризненным видом взглянул на часы. Теплова извинилась и добавила, что раньше прийти не могла.

Сергей Петрович занялся просмотром сводок. Каждый раз его приятно удивляла тщательность, с которой они были подготовлены. Сводки содержали не только данные для рапорта, но и ряд других сведений о работе людей и агрегатов: выполнение норм, расход материалов, длительность отдельных операций по бригадам и сменам. Каждый мастер имел свой лицевой счет, в котором значились все плавки, выпущенные им с начала года. На заводе, где Крайнев работал раньше, такой подробный анализ делался один раз в месяц, а здесь благодаря строгой системе учета, заведенной Тепловой, он имел эти данные ежедневно. На рапорте у директора из всех споров с транспортниками, снабженцами и энергетиками начальник мартеновского цеха всегда выходил победителем, так как самые точные оперативные данные имелись только у него. Трудно было понять, как эта девушка успевала все приготовить.

Сегодня сводка была далеко не исчерпывающей. Но времени для ознакомления с ней у Крайнева оставалось мало, и он просматривал материалы наспех.

— Шатилов пострадал зря… — сказала Теплова.

Крайнев посмотрел на нее с удивлением.

— Почему это Шатилов нашел в вашем лице защитника? — резко спросил он.

— Видите ли, Сергей Петрович, Шатилов — молодой мастер, комсомолец и…

— Как секретарь комсомольской организации, вы бы лучше заботились о том, чтобы комсомольцы не становились бракоделами, — прервал ее Крайнев.

— Об этом-то я и забочусь. Сергей Петрович, кого вы считаете лучшим мастером цеха? — спросила она.

— Конечно, Лютова, — нетерпеливо ответил Крайнев, взглянув на часы: ему хотелось поскорее кончить разговор.

— Сегодня, после вашего нагоняя Шатилову, я осталась в рапортной, — торопясь, начала Теплова, — и слышала, что говорили ребята. Своему мастеру они крепко всыпали, но и Лютова сильно ругали за плохую сдачу, смен. Я решила их проверить. Действительно, у Лютова все плавки выпущены по заданию, но обе бракованные плавки выпущены в сменах после Лютова на тех печах, где он начинал вести процесс. И еще я должна сказать… Если плавки и были удачными, то они продолжались на этих печах дольше обычного. Вот цифры. — И она показала колонку цифр, над выборкой которых просидела все утро.

Выводы были неожиданными, и Крайнев задумался. Телефонный звонок напомнил ему об опоздании, он сунул выборку в карман и вышел.

Рапорт уже начался. Пришлось просить разрешения войти. Когда Крайнев явился в кабинет, начальник доменного цеха уже отчитался и спокойно закуривал папиросу. О работе прокатных цехов докладывал Нечаев. Дубенко расхаживал вдоль своего стола, заложив руки за спину. Его сухое, нервное лицо выражало недовольство. Один глаз был прищурен, бровь над другим высоко приподнята, что не предвещало ничего хорошего.

— Опять брак льете, — перебил он Крайнева, когда тот в обычном порядке начал докладывать о работе цеха за истекшие сутки. — Мастера снимите и переведите на другую работу!

Затем последовало длинное нравоучение. Дубенко приводил те же аргументы, что и сам Крайнев в разговоре с Шатиловым, но у директора они были пространнее и резче выражены. Чувство раздражения начало овладевать Крайневым. Он легче перенес бы суровый, но короткий выговор, а эта медленная «распиловка на доски», как он называл директорские нотации, начала его бесить. Наконец он не выдержал:

— Вы меня только не уговаривайте, Петр Иванович, я все сам прекрасно понимаю и сам приму меры, но Шатилова я не сниму.

— Нет, снимете!

— Не сниму, Петр Иванович, потому что…

— Тогда я сниму, — перебил его Дубенко, не слушая объяснений.

— И вы не снимете, когда разберетесь…

Дубенко нажал кнопку звонка и не отпускал ее, пока не вошел секретарь. Быстро продиктовал ему приказ о переводе Шатилова на работу сталевара. И тогда, понимая, что делает не то, что нужно, но не будучи в силах более сдерживать себя, Крайнев встал и вышел из кабинета. Его проводили удивленными взглядами. Гаевой возмущенно пожал плечами. Один Дубенко оставался совершенно спокойным. Он хорошо знал характер своего начальника мартеновского цеха. Сам Дубенко вспыхивал внезапно, как порох, и часто по пустякам. Крайнев же долго сдерживался, кипел, потом взрывался, но быстро брал себя в руки.

Вот и сейчас, возмутившись тем, что директор так безапелляционно решил вопрос, не считаясь с его, Крайнева, мнением, он вышел в приемную, боясь, что наговорит резкостей. В приемной он покурил, позвонил мастеру в цех, успокоился и вернулся в кабинет. Дубенко выразительно посмотрел на Гаевого, как бы говоря: «Ну вот и все». Рапорт продолжался обычным порядком. О количестве вывезенных вагонов броневого листа докладывал начальник транспортного цеха Сенин.

По окончании рапорта Крайнев побывал в цехе и вернулся в свой кабинет. Приказ о Шатилове мог быть вывешен только завтра, и он не спешил идти спорить с Дубенко: тот был упрям, и убедить его можно было только до принятия им решения, а после даже самые разумные аргументы оказывались бесполезными. К тому же Дубенко высоко ценил Лютова как мастера, и доказать ему, что Лютов подвел Шатилова, было трудно, почти невозможно. Да надо было еще и самому тщательно проверить по плавильным журналам правильность вывода Тепловой.

«Вызову-ка я Лютова в кабинет и поговорю с ним начистоту», — подумал Крайнев, откладывая в сторону журналы плавок, но сейчас же отказался от этой мысли. Самонадеянный и заносчивый мастер был лучшим в цехе по выпуску плавок, считал себя безгрешным и никогда не сознавался в ошибках.

И вдруг очень простое решение пришло в голову Сергею Петровичу: надо заставить Лютова принять смену от себя, надо показать ему самому и коллективу цеха, а самое главное — директору, как нечестно он работает.

«А если и этого доказательства для Дубенко будет недостаточно, тогда что?» — спросил он себя и зашагал по комнате. Потом остановился у двери и направился в помещение цеховой парторганизации.

В комнате секретаря взволнованная Теплова что-то убежденно доказывала спокойному, медлительному Матвиенко. Он сидел за столом, углубившись в проверку цифр, написанных на листке из блокнота. Тяжелые, опущенные книзу веки придавали его лицу выражение крайней усталости.

— Вы, товарищ начальник, Шатилова сняли? — спросил Матвиенко, поднимая вдумчивые и строгие глаза.

Крайнев рассказал о заводском рапорте и о распоряжении директора. Матвиенко нахмурился: ему был хорошо знаком директорский нрав.

— Но я все же решил Шатилова не снимать, — заявил Крайнев и рассказал о своих намерениях.

Матвиенко задумался.

— Это вы правильно решили, Сергей Петрович, — проговорил он, вставая из-за стола. — Партийная организация вас поддержит.

— Вот за этим я и пришел к вам, — обрадовано сказал Крайнев.

— Во всем виновата я, — вмешалась Теплова. — Это мои прежние цифры о результатах работы Лютова сориентировали неправильно. Оценивая работу мастера, я не принимала во внимание сдачу смен.

— Нет, Валентина Ивановна, — возразил Крайнев, — я сам должен был раньше разобраться в этом. Но, знаете, до сих нор у нас было мало неудачных плавок, и все это не бросалось в глаза.

Вечером, вернувшись домой, Крайнев нашел квартиру запертой. К двери была прикреплена записка: «Вадимка у Вити». Сергей Петрович поднялся этажом выше.

— На звонок вышла Елена, жена Макарова. Дети бросились к нему, он поднял их обоих и расцеловал.

— Василий не звонил? Скоро придет? Елена отрицательно покачала головой.

— А Ирины опять нет дома…

— Да. — Елена намеренно опустила слово «опять». — В цехе неприятности? — спросила она, переводя разговор на другую тему.

— И откуда вы это узнаете? — сказал Крайнев с легкой досадой. — Васи дома нет, по телефону он не станет рассказывать.

Елена улыбнулась.

— Мы, жены, узнаем о ваших делах сразу, только взглянув на вас, а иногда даже раньше, по звуку шагов. Когда у Васи все хорошо, на нем не сказывается утомление, он возвращается домой легкой походкой, а когда неприятности… он и по лестнице поднимается иначе, и… тембр голоса у него другой, чуть-чуть глуховатый.

Сергей Петрович отвел глаза в сторону. Никто никогда не прислушивался к тембру его голоса, не присматривался к его походке. Елена поняла, о чем он думает.

Наступило неловкое молчание.

— Ну, я пойду, — произнес он и позвал Вадимку.

— Что вы, Сергей Петрович! Сейчас обедать будем, — схватила его за рукав Елена. — Ну, Сергей Петрович! — настойчиво уговаривала она.

— Спасибо, Елена Николаевна, — решительно отказался он. — Пообедаю дома. — И снова отвел глаза в сторону, чтобы она не могла прочесть его мыслей.

— Не вздумайте только Вадимку кормить, — предупредила Елена, убедившись, что он не сердится, — они только сейчас с Виктором соревновались, кто больше съест.

— Кто же победитель? Виктор? — улыбнулся Сергей Петрович.

— Никто, никто! — радостно завопили ребята.

— Я им помешала. Увидела, что едят насильно, — и больше не дала. Они же упрямы, как отцы, — лопнут, но не сдадутся.

«Почему у них все по-иному? — думал Сергей Петрович, спускаясь по лестнице в свою квартиру. — Почему Елена живет жизнью завода, интересами мужа? Ведь у нее есть и свое, личное, находит же она время заниматься английским, много читать. Может быть, я недостаточно энергично вовлекал Ирину в круг своих интересов? — спрашивал он себя. — Нет! Я делал все возможное, но никогда не встречал сочувствия. Я жил ее интересами, но сам ни в чем не находил отклика. Ни в чем. Почему?»

В кухне он нашел давно остывший обед. Хлеба почему-то не оказалось. Съев несколько ломтиков сыра с подвернувшимися под руку ванильными сухарями, Сергей Петрович прилег на диване.

Вадимка сейчас же вскарабкался на диван и улегся рядом. Он всегда ловил эти минуты, чтобы забросать отца бесчисленными вопросами. До войны, как только Сергей Петрович приходил с завода, у них начинался «вечер вопросов и ответов», как называл Крайнев эти часы отдыха, когда он мог повозиться с сыном. Теперь все изменилось.

— Ну-ка, Вадимка, расскажи, во что вы играли сегодня с Виктором? — спросил он.

Слушая болтовню ребенка, Сергей Петрович несколько раз ловил себя на том, что засыпает.

Увидев, что у отца смыкаются глаза, Вадимка умолк, и Сергей Петрович заснул. Мальчик прикорнул рядом.

Их обоих разбудил телефонный звонок. Из цеха звонил Опанасенко. Он спрашивал разрешения вызвать мастера на смену Лютову. Сергей Петрович не разрешил.

Через несколько минут позвонил Лютов и, ссылаясь на усталость, попросил, чтобы его сменили, — ведь он отработал свое время.

— Поработаете еще. В окопах труднее, — резко ответил ему Крайнев и повесил трубку.

Вадимка дремал на диване. Сергей Петрович поднял его на руки и направился в спальню.

Лютов остался в смене. Он сразу же побежал на медпункт, но дежурный врач наотрез отказался освободить его от работы. Лютову пришлось вернуться в цех и приняться за дело. На третьей печи, где скачивание шлака производилось в его смене, как и на пятой, в стали медленно, но неуклонно увеличивалось содержание фосфора. Лютов метался от одной печи к другой, пробовал снова скачать шлак, но момент был упущен, и шлак сходил через порог вместе с металлом.

Сталевар Никитенко внимательно следил за Лютовым. Ему было очень жаль плавку, но он обрадовался, что мастера вывели на чистую воду. Подойдя к растерявшемуся Лютову, он насмешливо посмотрел ему в лицо и спросил:

— Ну что, в собственное дерьмо ткнулся, товарищ мастер?

И когда Лютов начал кричать и ругаться, Никитенко резко оборвал его:

— Но-но, ты не очень ори, ты лучше скажы, що с фосфором робыть будемо? От крика и ругани его не убавится.

Лютов съежился и притих.

— Что ж, товарищ Никитенко, — сказал он заискивающе, — выпустим плавку на кровельное железо.

— Не позволю! — загремел Никитенко. — Вчера из-за тебя, идола, плавку угробили, мастера своего угробили, а сегодня опять брак пускать? Это на комсомольской-то печи! А молибден ты обратно, что ли, выгребешь?

— Какой же это брак, — уговаривал Лютов, — просто плавка пойдет по другому назначению.

— Не позволю! — кричал Никитенко. — Не выпущу брака из печи, сиди здесь хоть до завтрашнего вечера! Ишь что выдумал: «По другому назначению!» — передразнил он Лютова. — Все, что не нужно фронту, — это брак. Доливай чугуна, веди плавку сначала.

— Да ты подумай, Никитенко, что ты говоришь! Печь перегрузим, аварию сделаем. Нас с тобой выгонят с завода.

— Выгонят — туда нам и дорога. Бракоделов не то что гнать — стрелять надо. — И Никитенко побежал упрашивать начальника смены Бондарева, чтобы тот разрешил доливку чугуна.

Печь перегрузили до отказа, начав процесс сначала. После подачи руды шлак пошел через пороги на площадку, залил ее всю. Его убирали вручную, обливаясь потом. Лютов ругался, боясь, что металл проест порог и хлынет вслед за шлаком, а это грозило остановкой печи. Сашка, отдыхая, остановился как бы случайно рядом с Лютовым.

— Плохие пчелы — плохой мед, — громко сказал он, протирая залитые потом глаза.

Лютов стиснул зубы и смолчал.

С пятой печи медленно, не торопясь, пришел Луценко, посмотрел на суетящегося мастера, покачал головой и подошел к нему.

— На моей печи сегодня будем пускать плавку или нет? — спросил он Лютова и за рукав потащил его с собой.

Плавку на пятой печи выпустили на кровельное железо. Никитенко согласился выпустить плавку только тогда, когда выполнение задания было гарантировано. Присмиревший мастер теперь во всем слушался разгневанного сталевара.

Когда Теплова вошла в это утро в рапортную, первым, кого она увидела, был начальник цеха. Он сидел у стола и, не отрываясь, пристально смотрел на Лютова. Казалось, что он видит его впервые. Мастер, красный, как после бани, вытирал пот со лба, и глаза у него бегали виновато и растерянно.

Дверь рапортной открылась, и на пороге появился Дубенко. Узнав от диспетчера завода, что на пятой печи плавка выпущена не по назначению, он помчался в цех.

Начался рапорт. На этом рапорте, незаметно перешедшем в собрание, Лютову вспомнили и подсиживание товарищей, и погоню за показателями работы только своей смены, в ущерб интересам цеха, и подхалимство перед бывшим начальником цеха Вальским.

3

Ночью город растворялся в темноте, сливаясь с землей. Завод был затемнен, но время от времени зарево вставало над ним. Каждый выпуск чугуна, каждый выпуск стали демаскировал завод, а вместе с ним и город.

«Разве можно спрятать солнце?» — подумал Крайнев, подходя к зданию цеха, которое словно вспыхивало изнутри. Каждая щель, каждое отверстие в крыше, даже самое маленькое, бросало в темноту луч, словно прожектор. Крайнев с тоской смотрел на эти лучи. Пока в цехе шли обычные операции, здание тонуло во мраке, но выпуск плавки нельзя было скрыть.

В цехе, зашитом сверху донизу железными листами, стояла духота. Только против печей огромные вентиляторы нагнетали прохладный ночной воздух.

Крайнев пошел в разливочный пролет. В темной канаве ярко алели прямоугольники только что залитых сталью изложниц.

Он стоял на площадке и вспоминал Лютова, которому учинили разгром сталевары, Дубенко, тут же отменившего приказ о снятии Шатилова, и самого Шатилова, смотревшего на него счастливыми глазами. Вспомнил Крайнев и другой взгляд, теплый и дружеский, которым наградила его Валя, и у него стало легко на душе.

Тревожный заводской гудок прервал его мысли, и раньше чем он смог что-либо понять, раздался сильный взрыв, за ним второй, третий. Через минуту новый, еще более сильный взрыв потряс все здание цеха. Сотни осколков грохотали по крыше, рвали железную обшивку стен, звенели на чугунных плитах площадки. Раздался чей-то отчаянный вопль.

Острое чувство страха на миг прижало Крайнева к колонне здания. Но уже в следующее мгновение он оторвался от колонны и побежал к первой печи, где у выхода из цеха столпились рабочие. Прежде чем он подал команду уходить в щели, застучала мелкая многозвучная дробь, словно кто-то высыпал на крышу мешок гороха. Вражеский самолет поливал пулеметным огнем здание цеха. Смертоносные светлячки трассирующих пуль пробивали кровлю, отскакивали от чугунных плит рабочей площадки. Холодно щелкал металл о металл.

— Заходи под площадку! — закричал Крайнев, сообразив, что толстые стены и плиты служат надежным укрытием от пуль и осколков.

У печей остались немногие. Бомбежка прекратилась так же внезапно, как и началась. Через некоторое время заводской гудок и сирены подали сигнал «отбой». Рабочие стали расходиться по местам.

Враг был еще далеко, но война уже ворвалась в город. Недавно она была где-то у порога страны, а сегодня подошла к порогу каждого дома, перешагнула через этот порог. Тревожным стал кратковременный сон, нарушаемый бесконечными налетами; невыносимо трудной стала работа, прерываемая систематическими бомбежками. К нарастающему чувству тревоги за судьбу Родины, за участь тысяч людей в оставляемых врагу городах прибавилось гнетущее беспокойство за свой завод, за своих близких, за свою жизнь.

Особенно напряженной сделалась работа мартеновцев. По нескольку раз за ночь люди покидали цех, уходя в щели. Сокращалась подача газа, плавки застывали в печах, разогревались и снова застывали. Целый день уходил на то, чтобы выправить цех после ночной смены, а ночью все начиналось сначала. Несколько суток цех работал вхолостую.

Всякий раз, когда по сигналу воздушной тревоги Ирина наспех закутывала в одеяло сонного Вадимку и бежала с ним в щель, Крайнев спешил в цех. В цехе было темно и тихо. У печей должны были оставаться лишь начальник смены, мастера, сталевары и на всякий случай два каменщика. Потом являлся неизменно спокойный Матвиенко, приходили Теплова и механик цеха, угрюмый более чем обычно.

Сергей Петрович сердился при появлении каждого из них. Несколько раз он пытался разогнать всех по домам, но потом махнул рукой. В душе он был доволен, что эти трое приходят сюда во время тревоги. За черными шторами рапортной было светло и уютно. Курили все, даже Теплова брала папироску. Матвиенко внес в «вечерницы», как он прозвал эти ночные сборища, атмосферу шутки и дружеского подтрунивания. В минуты непосредственной опасности электростанция выключала подачу энергии, и в темноте комнаты были видны только огоньки папирос.

Крайнева угнетала собственная беспомощность, невозможность активного сопротивления врагу.

Сегодня, когда во время ночной тревоги он вошел в цех, его поразил дружный взрыв хохота на рабочей площадке. Узенькая полоска света, пробивавшаяся сквозь заслонку завалочного окна, слабо освещала группу людей. Подойдя ближе, он узнал бригаду комсомольской печи. Среди молодежи выделялся усатый, огромного роста разливщик. Он смеялся раскатисто и долго, заглушая всех своим басом. Крайнев остановился и прислушался.

— Сижу я и отбоя дожидаюсь, — рассказывал подручный Сашка. — Вдруг слышу — какая-то женщина подошла к щели и кличет: «Ксеня, Ксеня, ты здесь?» Ну ее, конечно, спрашивают, какую она Ксеню потеряла. А она: «Боже мой, Ксенофонт Петрович как из ванны выскочил, так верхнее-то на себя забыл надеть!» Ей невдомек, что этот самый Ксеня верхнее-то на себя надел, а самое что ни есть нижнее забыл и сидит без штанов на мокрой глине.

Общий смех прервал Сашку, смеялся и сам рассказчик.

Крайнев тоже не мог удержаться от смеха.

— Ну, тогда мы поняли все, — рассказывал Сашка, — что эта самая Ксеня — Вальский Ксенофонт Петрович. Тут поднялся в щели хохот, такой хохот, что прямо невмоготу стало, а Петро, что на пятой работает, как застонет: «Ой, не могу, ой, не могу!» — да из щели и полез на карачках, а за ним и все остальные. Известное дело, когда человеку весело, его никакой страх не берет.

— Так вы поэтому и в щель не лезете? — спросил Крайнев, подходя и с трудом сдерживая смех.

— Да разве уйдешь от готовой плавки? — ответил за всех Шатилов. — Плавка на выпуске, мы уже и отверстие начали было разделывать. Может, тревога короткая будет, тогда и выпустим плавку сразу после отбоя, как только подадут напряжение.

— Не остынет она у вас? — спросил Крайнев и, достав синее в алюминиевой оправе стекло, заглянул в печь.

— Нет, Сергей Петрович, не остынет, — повеселев, сказал Никитенко, — мы газ держим хороший. А чтобы пламя как-нибудь заметно на трубе не было, дали избыток воздуха, пламя в печи короткое. У нас и дозорный на крыше сидит, на трубу для верности смотрит.

— А «папаша» что тут у вас делает? — спросил Крайнев, называя усатого разливщика его цеховой кличкой.

— Так у них в бригаде разливщика нет, — ответил «папаша». — До всего вот они дошли: и сталевар у них свой, и мастер — комсомолец, а разливать меня зовут.

Действия Шатилова противоречили уставу ПВО, но такой риск был допустим: ведь объект не демаскировался.

— Ну ладно, попробуем. На выпуск я приду сам, — сказал Крайнев и отправился к другой печи.

К моменту воздушной тревоги плавка на четвертой печи была готова к выпуску, но газ закрыли, и металл быстро остывал.

Ровно через двадцать минут после сигнала «отбой воздушной тревоги» на комсомольской печи выпустили плавку, на остальных плавка задержалась до утра.

Когда после разливки Крайнев зашел в рапортную, он увидел весь «кворум», как назвал Матвиенко группу командного состава.

Сергей Петрович сейчас же сообщил по телефону в штаб о положении в цехе и вызвал свою квартиру. С тревогой ждал он у трубки, пока наконец не услышал голос Вадимки.

— Ну, как там у вас? — обрадовано спросил он.

— Хорошо, папа, опять в нас не попали, — ответил мальчик, твердо убежденный, что немецкие летчики метят именно в их дом.

Сергей Петрович с облегчением повесил трубку.

— Надо сагитировать остальных рабочих поддержать почин комсомольцев — не оставлять цех во время налетов, — сказала Теплова, — а то мы так много не наработаем.

Матвиенко взглянул на Крайнева и едва заметно улыбнулся. Ему понравилось предложение девушки. Но Валентине показалось, что секретарь смеется над ней.

— А почему же нет? — горячо спросила она. — Почему? Ведь на фронте во время бомбежек бойцы не оставляют окопов? Нет! А разве у нас не тот же фронт?

— Рабочих мы сагитируем, — уверенно сказал Матвиенко. — Труднее будет начальство уговорить… Это же против устава ПВО. — Он позвонил в партком и попросил Гаевого прийти в цех.

Вошел Дубенко, имевший обыкновение обходить цехи после каждого налета. Вслед за ним появился Гаевой.

— Уговаривать рабочих оставаться в цехе во время налета мы не можем, — продолжал Матвиенко, вопросительно взглянув на директора. — Однако если они сами пойдут на это, то, пожалуй, можно будет рискнуть. Я считаю, что Петр Иванович даст свое согласие.

Дубенко подумал и одобрил предложение, предупредив только, что он сообщит о принятом решении наркому и попросит утвердить его.

Утром в цехе и у проходных ворот завода появились плакаты:

«Привет патриотам Родины, комсомольцам бригады мастера Шатилова, оставшимся во время налета в цехе и обеспечившим нормальную работу печи!»

В следующую ночь было несколько воздушных тревог, но ни один рабочий не покинул цеха. Даже старик Пахомыч, покряхтев, поворчав и потоптавшись на месте, с азартом продолжал выкладку желоба, лишь изредка поглядывая вверх.

У «шатиловцев» появились последователи и в других цехах. А вскоре работа цехов во время налетов стала правилом для всех металлургических заводов Донбасса.

Чуть притаив дыхание, работали домны и мартены; не снижая скорости, вращались валки прокатных станов.

4

Ранним августовским утром заводской паровоз подавал на эстакады доменного цеха длинный состав четырехосных вагонов, замаскированных срубленными деревьями. Прибитые к бортам с обеих сторон деревья еще не успели потерять своей свежести и создавали впечатление густой аллеи. Проходя мимо, Крайнев остановился в изумлении. Ему вспомнилось детство, праздник троицы, когда зеленью украшались комнаты, дома и даже паровозы на железной дороге.

Но в то же мгновение сердце его тревожно сжалось. Защитит ли эта праздничная зелень от фашистских стервятников, ожесточенно бомбивших все пути к Донбассу?

На рапорте Дубенко предупредил собравшихся об ожидаемом увеличении количества грузов. К городу приближалось несколько эшелонов с уральской рудой.

Целый день в глазах у Крайнева стояла аллея молодых зеленых деревьев…

Сегодня за завтраком в деловом клубе было еще менее оживленно, чем в предыдущие дни.

— Я начинаю бояться за Донбасс, — сказал инженер техотдела Вальский, работавший до Крайнева начальником мартеновского цеха.

— И совершенно напрасно, — ответил его сосед по столу Нечаев. — Стратег я плохой, но мне кажется, что на Днепре немцев остановят.

— А я начинаю бояться, — упрямо повторил Вальский. — Донбасс — это ключ к Советскому Союзу, и если его отдадим, то не удержим и остальное.

— Что-то вы чересчур легко подобрали ключ? — язвительно произнес Макаров. — Не знаю, боитесь вы или нет, но мне ясно, что ключ вы подобрали не тот.

Крайнев, не принимавший участия в беседе, молча показал на карту Советского Союза, висевшую на стене.

— Утонет здесь немец, — сказал он.

— Сам немец не утонет, его утопят, — поправил Макаров. — А насчет Донбасса и Советского Союза вы, Ксенофонт Петрович, бросьте, не говорите глупостей.

Крайнев возвращался на завод вместе с главным инженером.

— Мутный какой-то этот Вальский, — сказал Макаров, когда они дошли до проходной. — Действительно, скотина пятая!

— Почему пятая? — недоумевающе спросил Крайнев.

Макаров удивился, что эта кличка еще до сих пор неизвестна Сергею Петровичу, и рассказал о ее происхождении.

Во время подписки на заем Вальский, недавно перешедший в техотдел, решил подписаться на минимальную сумму. Терпеливо высидев до конца собрания, выждав, пока в зале почти никого не осталось, он подошел к столу и попросил подписать его на двухнедельный оклад. Вальский стоял у стола, внимательно слушал, как его стыдили, кивал головой и, казалось, со всем соглашался, но как только дело дошло до оформления подписки, снова стал настаивать на предложенной им сумме.

Уборщица главной конторы Дарья Васильевна, старая работница мартеновского цеха, перешедшая на пенсию, долго и терпеливо наблюдала эту сцену.

В конце концов она не выдержала и подошла к Вельскому:

«Ну как тебе не стыдно, Ксенофонт Петрович? Я подписалась на весь оклад. А у тебя ведь домик свой, скотины в твоем хозяйстве сколько! Корова есть — это раз, телочка — это два, овечка — три, поросенок — четыре, и сам ты — скотина пятая!»

— С тех пор и прозвали его «скотина пятая», — закончил свой рассказ Макаров.

По асфальтированному шоссе прошли бойцы истребительного отряда. Это были рабочие, оставшиеся после ночной смены. Они возвращались со стрельбища. Командир стрелкового взвода, мастер Шатилов, по-военному подтянутый, передал взвод командиру отделения и подошел к Крайневу доложить об отличных, по его мнению, результатах стрельбы. Но Сергей Петрович, в прошлом лучший охотник и стрелок на заставе, где он проходил военную службу, особенного восторга не проявил.

— Хорошо для начала, товарищ командир, но нужно поскорее обучить как можно больше людей, время не терпит, — сказал он, глядя прямо в глаза мастеру.

— Что-нибудь новое с фронта? — тревожно спросил Шатилов.

— Пока ничего, но вон посмотри.

Мимо них двигалась аллея деревьев. Это был второй эшелон за сегодняшнее утро. Он резко отличался от первого. Листья запылены, ветки кое-где срезаны, вагоны повреждены. Сквозь пробоины в бортах тонкими струйками сочилась мелкая криворожская руда. Шатилов закусил губу.

До войны Крайнева частенько раздражали теснота и загроможденность заводской площадки у цеха. Теперь он совсем другими глазами смотрел на территорию завода. Вот здесь, за штабелем слитков, подходящее место для стрелкового отделения, а вон там, где стоит большой чугунный ковш с отбитой кромкой, надежное укрытие для станкового пулемета. Картина боя на заводе явственно вставала перед его глазами.

Он вошел в цех. На третьей и четвертой печах плавки были выпущены одновременно. Бригады заправляли печи, готовясь к следующим плавкам. Сталевары сами взялись за лопаты и работали так, что остальные еле поспевали за ними. Куча заправочного материала у третьей печи быстро уменьшалась.

Крайнев сразу включился в обычный круг забот. В цехе он тотчас забывал обо всем, кроме работы.

Но спокойное настроение вскоре было нарушено. Пришли Теплова и Матвиенко и рассказали о том, что они побывали в больнице, где лежали двое рабочих, раненных при вчерашней бомбежке. Один из них — старый канавщик — был очень плох: осколок бомбы попал ему в кишечник, и после сложной операции больной лежал без сознания. Второй — подручный Сашка из бригады Никитенко — быстро пришел в себя после легкой контузии, и врач разрешил выписать его из больницы.

Глаза у Тепловой были красные. Крайнев внимательно посмотрел на нее.

— Плакала, Сергей Петрович, — просто сказала она, подтверждая его догадку. — Там тяжелее, чем здесь. Там жены, дети — и все плачут. В цехе переносишь все легче. Здесь как на войне, а там…

— Вы все же перестаньте ходить в цех во время бомбежек.

— Благодарю за совет. Я хожу в цех не как ваш секретарь, а как секретарь комсомольской организации. Что же, по-вашему, ребята будут головой рисковать, а я — дома отсиживаться? Хорош был бы секретарь, да еще кандидат партии!

— Вы давно кандидат партии?

— Месяц назад получила кандидатскую карточку.

— А вы почему, Сергей Петрович, до сих пор беспартийный? — неожиданно спросил Матвиенко.

Крайнев нахмурился. Теплова поняла, что затронули его больное место. Сергей Петрович молчал, дымя папиросой, а Матвиенко терпеливо ждал ответа.

«В самом деле, почему он не в партии?» — думал Матвиенко.

Простой в обращении, решительный и прямой, начальник цеха сразу завоевал симпатию и доверие коллектива. Матвиенко помнил, с каким облегчением вздохнули рабочие, когда Крайнев сменил Вальского. С приходом нового начальника прекратились ругань и споры на рабочей площадке, резко уменьшились взыскания. На третий день после приемки цеха он пригласил к себе председателя цехового комитета и секретаря комитета комсомола и высказал им свое удивление по поводу недостаточного размаха социалистического соревнования в цехе. Они быстро договорились о совместной работе. Когда стало известно, что Крайнев — беспартийный, все были очень удивлены.

«Исключили за что-нибудь», — подумал тогда Матвиенко.

— Видите ли, Михаил Трофимович, — после долгого молчания произнес Крайнев, — для того чтобы быть в партии, надо иметь не только большевистские убеждения, но и большевистский характер.

— А каким вы представляете себе этот характер? — спросил Матвиенко.

— Большевистский характер — это твердость и чистота алмаза, — ответил Крайнев. — И мне кажется, коммунисты в массе — все равно что частицы углерода в железе, частицы, которые превращают железо в сталь.

— Так чего же не хватает у вас, Сергей Петрович? — прямо спросил Матвиенко. — Чистоты или твердости?

Вопрос был поставлен так, что на него нужно было или не отвечать, или ответить с такой же прямотой. Крайнев решил ответить.

— Твердости у меня нет, Михаил Трофимович, выдержки маловато.

— У вас нет выдержки? — удивленно спросил Матвиенко. Он сразу вспомнил, как уверенно и четко работает Крайнев и как спокойно он ведет себя во время бомбежек.

— Нет, — со вздохом подтвердил Крайнев, — вспомните мое поведение на рапорте с Шатиловым, в кабинете у директора. Сдерживаюсь, сдерживаюсь, а потом непременно сорвусь. «Шибко взрывчатый», — как говорили про меня ребята в школе. Вот эту «взрывчатость» не вышибли из меня ни армия, ни втуз, ни комсомол. Тянусь я к партии, расту, но мое представление о том, каким должен быть человек, носящий высокое звание коммуниста, растет быстрее, чем я сам, опережает меня. И я чувствую себя недостойным этого высокого звания.

Крайнев задымил папиросой.

— Вы по многим вопросам советуетесь с людьми, — сказал Матвиенко, — а об этом с кем-нибудь говорили?

— Как-то не пришлось, — сознался Крайнев.

— И зря. Со стороны бывает виднее.

«В самом деле, — подумал Крайнев, — как это могло получиться? Обо всем с людьми говорил, а об этом важнейшем деле — ни с кем ни слова…»

5

Фронт приближался к Донбассу. Люди почти не покидали завода. Гудок превратился в простой сигнал, напоминающий о времени. Рабочие приходили задолго до начала смены, толпились у репродукторов, затаив дыхание слушали сводки с фронта. Подолгу задерживались на заводе, отработав свои часы. Сталевары покидали цех только после выпуска плавки, которую они вели, канавщики, разливщики, ковшевые — после разливки, к которой они готовились. Уходили, но ненадолго. Дома было тоскливо.

Снова тянуло в цех, хотя работа становилась с каждым днем все тяжелее. Рабочих было мало: одних призвали в армию, другие вышли из строя во время бомбежек. Грань между фронтом и тылом постепенно стиралась, и, уходя на завод, никто не мог с уверенностью сказать, что вернется домой.

Особенно трудно приходилось работавшим в комсомольских бригадах: призывники ушли на фронт, а оставшиеся отказывались от пополнения.

Однажды, проходя мимо третьей печи, Крайнев увидел, что сталевар Никитенко заправлял печь с одним лишь подручным Сашкой. Остальные закрывали выпускное отверстие и не могли помочь им. Заправочная машина стояла на ремонте. Сергей Петрович сейчас же дал распоряжение мастеру послать в помощь Никитенко и Сашке заправщика от соседней печи, где тоже не хватало рабочих, но люди были постарше и посильнее.

Заправщик пришел, сбросил пиджак прямо на площадку, набрал на лопату доломита и направился к печи.

Сашка загородил ему дорогу.

— Ваш билет?

Заправщик удивленно остановился.

— Какой билет? Что ты мелешь?

— Билет на право работы у этой печи.

— Да какой тебе билет? Меня мастер к вам послал в помощь.

— Этого мало, что мастер. Ты пойди сначала бороду сбрей, в комсомол запишись, а потом уже приходи. Тоже мне кадра!

Заправщик оттолкнул Сашку в сторону, но бросить доломит в печь так и не смог. Ему загородил путь Никитенко.

— Сколько вас человек в бригаде? — спросил он.

— Четверо.

— Ну и нас четверо, — сказал Никитенко, — так что, дядя, валяй-ка в свою бригаду.

Видя замешательство рабочего, который боялся ослушаться приславшего его мастера, Никитенко поднял с плиты пиджак и понес к соседней печи.

Заправщик, ругаясь, побежал за ним следом.

Крайнев, увидев эту сцену издали, хотел было вмешаться, но в это время к печи подвезли заправочную машину. Сашка взялся за рычаги управления, и заправочный материал непрерывной струей полетел в окно.

С некоторых пор Матвиенко удивляли два человека: Пивоваров и Вальский.

Пивоваров, заведующий электрохозяйством цеха, обычно был груб с рабочими, а теперь стал таким тихим и ласковым, словно он никогда и не обладал громовым басом. Изменился и Вальский, который за все время своей работы в цехе никому не сказал доброго слова, а теперь беседовал часами, ахал, охал, сочувствовал.

Лютов, переведенный в сталевары, вел себя безупречно, пока в одно октябрьское утро о нем снова не пришлось вспомнить.

Приняв от Лютова печь, сталевар дневной смены заметил, что посредине ванны сильно бурлит металл. Это было признаком разрушения подины.

Чтобы предотвратить аварию и успеть освободить печь от металла, сталевар распорядился поставить ковш под выпускной желоб, но, раньше чем это успели сделать, струя стали хлынула сквозь подину и начала заливать пространство под печью.

Есть в природе две страшные стихии: огонь и вода. Но что может быть страшнее вырвавшейся на свободу расплавленной стали, которая совмещает в себе могущество этих стихий?

Огненный поток смывал и сжигал все на своем пути. Плавились чугунные плиты, коробились опорные колонны рабочей площадки, как змеи, извивались рельсы. Поток металла попал в канаву с водой: раздался оглушительный взрыв. Посыпалась пыль со стропил здания, подкрановых балок и ферм. Остановились краны. В цехе стало темно и тихо. Люди стояли неподвижно у печей, боясь пошевелиться в кромешной тьме. Начальник смены, обычно спокойный, неторопливый Бондарев, которого взрыв застал на шихтовом дворе, метался от одного входа в цех к другому, но струя горячего насыщенного пылью и паром воздуха не давала ему войти. По его посеревшему, обмякшему лицу катились крупные капли пота.

Прибежавший из заводоуправления Крайнев оттащил его в сторону. К месту происшествия сбегались люди. Крайнев тщетно гнал их прочь.

— Могут быть еще взрывы! — кричал он, но рабочие не расходились.

Прибежали Матвиенко, Гаевой, Дубенко. Самодовольно покручивая короткие усики, явился Вальский, как бы всем своим видом говоря: «А все-таки при мне таких аварий не было». Сергей Петрович и без осмотра печи понимал, что она выведена из строя, по крайней мере, дней на пять, на неделю, но у него не поворачивался язык сказать об этом. Он подозвал к себе начальника смены.

— Вызовите сейчас же в цех сменного мастера и сталевара Лютова: они осматривали печь перед завалкой, — приказал он.

Осмотр печи подтвердил самые худшие предположения. Сто пятьдесят тонн стали покоились под печью безобразным коржом, вобрав в себя все, что встретилось на пути. Большая часть металла очутилась в главном дымоходе и почти закрыла выход в трубу.

Крайнев вылез из-под площадки, весь мокрый от пота. Он никак не мог зажечь папиросу — спички в его кармане отсырели.

На общезаводской рапорт Сергей Петрович не пошел, ожидая прихода Лютова. Рассыльная каждый раз получала ответ, что Лютов еще не приходил домой. Подручный сталевара рассказал, что после пуска плавки на подине была обнаружена яма у отверстия. Лютов не сказал об этом мастеру, сразу после выпуска ушедшему к другой печи, где плавка тоже была готова, а приказал начинать завалку.

На вопросы Крайнева испуганный и смущенный мастер ответил, что подину он не осматривал, доверившись Лютову.

— Лютов — тоже мастер, — говорил он в свое оправдание, — не меньше моего понимает.

Исчезновение Лютова заставило Крайнева и Матвиенко глубоко задуматься.

Положение осложнялось еще тем, что не хватало кислорода, необходимого для резки и удаления из дымохода металлического «козла» по частям. Кислородная установка на азотнотуковом заводе в Горловке была повреждена при бомбежке и работала в половину своей мощности.

— Неужели это умышленно? — вслух подумал Сергей Петрович.

Матвиенко молча протянул ему конверт. Крайнев быстро пробежал глазами ответное письмо райисполкома на запрос о Лютове, сделанный цеховой партийной организацией. Райисполком сообщал, что отец Лютова — кулак; в первые дни коллективизации был осужден вместе с двумя сыновьями за поджог колхозного хлеба, а остальные члены семьи, в числе которых был и Николай Лютов, сосланы на север.

— Когда получил? — резко спросил Сергей Петрович.

— Сегодня с утренней почтой, — хмуро ответил Матвиенко. — Теперь все понятно.

Матвиенко встал из-за стола и быстро зашагал по комнате.

— Одного себе простить не могу, Сергей Петрович: почему я так поздно догадался запросить о нем… — Он с силой ударил кулаком по подоконнику и тяжело опустился на стул.

В комнату вошел высокий, слегка прихрамывающий на одну ногу старик. Видя, что начальство занято беседой, он осторожно присел на стул в углу. Из-под седых, сросшихся над переносицей бровей поблескивали живые, с молодым огоньком глаза. Это был заведующий складом огнеупоров Дмитрюк. Он всю жизнь проработал в этом цехе каменщиком, мастером, обер-мастером каменных работ и состарился здесь.

Вальский, любивший показную распорядительность, уволил его, но оформить расчет не успел, так как сам вынужден был сдать цех. Подписать обходной лист Дмитрюк явился к новому начальнику. Крайнев спросил его, почему он уходит из цеха, и унылый вид старика сказал ему больше, чем короткое, немногословное объяснение. Крайнев оставил старого каменщика в цехе, подобрав ему посильную работу. Он хорошо знал цену мастерам, которые росли вместе с цехом и держали в памяти тысячи нужнейших мелочей, знал цену опыту, накапливаемому годами.

Дмитрюк ожил. Каждое утро, заглянув на склад кирпича и пожурив, порядка ради, кладовщицу, он поднимался на рабочую площадку печного пролета и придирчиво осматривал печи. Потом находил мастера каменщиков и водил его за собой, показывая вскрывавшиеся швы кладки, намечающиеся прогары, засосы. Если ему попадался на глаза обер-мастер, он и его брал с собой в обход и ворчал при этом так, словно тот был в его подчинении. Формально он не имел никаких прав распоряжаться, но старика слушались, потому что привыкли слушаться.

Однажды во время ремонта дед, кряхтя, залез в печь, уселся на пороге завалочного окна и, не поворачивая головы, лишь кося глазами по сторонам, начал присматриваться к работе.

Вскоре он заметил, что один из каменщиков оставляет большие зазоры между кирпичами.

— Слушай, сынок, а кто у вас обер-мастером был? — ласковым голосом спросил дед, подходя к каменщику.

Тот самодовольно улыбнулся:

— Как это кто? Дмитрюк Ананий Михайлович!

— Сукин сын этот Дмитрюк! Ишь как он тебя работать выучил, — внезапно рассвирепел дед и начал разбрасывать кирпич.

Каменщик вспыхнул и попытался помешать, но Дмитрюк грубо отстранил его и продолжал свою работу.

— Ишь сукин сын, Дмитрюк, говорит, учил… Мой, значит, выученик… И в лицо сказать не постеснялся, — приговаривал дед, разбрасывая кирпич. Он побагровел, капли пота выступили у него на лбу. — Да знаешь ли ты: дурака учить — что мертвого лечить!

— А тебе чего надо, черт косогляный? — закричал не на шутку разозлившийся каменщик. — Ты со склада — и иди на склад. Я начальнику пожалуюсь.

Дед взял каменщика за руку.

— Я тебе сейчас покажу, какого я складу, — прошипел он и потянул бракодела от печи прямо на оперативное совещание по ремонту. — Пойдем, пойдем, — приговаривал он, идя рядом с каменщиком. — Там ты на меня вволю нажалишься.

Рассерженный, он был похож на коршуна; большой нос и наклоненная вперед голова увеличивали это сходство.

С оперативки они вернулись в сопровождении обер-мастера. Опанасенко откровенно высказал каменщику свое нелестное мнение о его работе. Каменщик смущенно стал разбирать начатую кладку. Дед Дмитрюк с довольным видом расхаживал по печи и совал свой щуп в швы кладки, проверяя качество работы остальных каменщиков.

Когда ремонта в цехе не было, Дмитрюк принимался за сталеваров. Подойдя к печи, он доставал синее стекло в старенькой деревянной рамке и внимательно осматривал рабочее пространство.

Однажды он заметил, что сталевар поджег свод. Не выдержавший высокой температуры кирпич оплавлялся, и длинные, тонкие потеки — «сосульки», как их называли в цехе, мерно качались под сводом.

Дед молча отошел от окна и остановился рядом со сталеваром, у которого беспокойно забегали глаза: заметил старик или не заметил?..

— Ну, как дела, Бурой? — осведомился Дмитрюк.

— Да так, ничего. А вы на ставок, Ананий Михайлович, в выходной ездили? Много наловили? — спросил сталевар, переводя разговор на излюбленную дедом тему о рыбной ловле.

— Ездили. Хорошие там места, — с умилением произнес Дмитрюк. — Камыш кругом, высокий такой, тонкий, так по ветру и качается: туда-сюда. Красота! — И, повернувшись лицом к сталевару, считавшему, что гроза уже миновала, добавил совсем другим тоном: — Качается, вон как те сосульки, что ты по своду развесил. А ну-ка, Оля, сбегай за начальником смены, позови сюда, — обратился он к девушке, подметавшей рабочую площадку.

Сталевар покраснел.

— И какое тебе, собственно говоря, дело? — миролюбиво сказал он. — Сидел бы я на твоем месте, Ананий Михайлович, на складе и берег кирпичи.

— Как какое? — накинулся на него дед. — Да ты знаешь, кто я? Знаешь? Я — хранитель огнеупоров. — Дмитрюк говорил это таким тоном, будто он был, по крайней мере, директором завода. — Я на складе каждую штуку берегу. Уголок от кирпичей отобьют при разгрузке — десятника неделю поедом ем. У тебя весь свод горит, а мне никакого дела? Семь тысяч кирпича плачут! Да если вы еще так начнете жечь безбожно, где я на вас кирпича наберусь? — И дед сам поковылял искать начальника смены.

Крайнев полюбил этого неугомонного старика, и тот стал у него чем-то вроде внештатного инспектора.

Сейчас Дмитрюк сидел на стуле, терпеливо ожидая, когда же, наконец, начальство поинтересуется, зачем он пришел.

— Вы что зажурились, товарищи начальники? — спросил он, так и не дождавшись, чтобы на него обратили внимание.

— Радоваться нечему, теперь дней десять простоим, — неохотно ответил Крайнев.

Дмитрюк лукаво посмотрел на него.

— Что вы мне скажете, Сергей Петрович, если я завтра печь пущу? — спросил он.

— Ну, это ты, дед, немного того… заговариваешься, — сказал Крайнев с явным недоверием.

— Пущу, Сергей Петрович, выручу. — Дмитрюк вплотную подошел к столу. — Тут у нас еще один дымоход есть, старый, он рядом с новым идет. Печь, когда ее перестраивали, немного в сторону сместили, новый дымоход выложили, а старый так и оставили. Вот мы теперь к нему присоединимся и в два дымохода потянем. Они оба за один хороший сработают.

Сергей Петрович живо вскочил со стула:

— Ананий Михайлович, дорогой, ты не шутишь?

Дмитрюк даже обиделся.

— Время-то не для шуток, — серьезно сказал дед, — сейчас все нити натянуты и каждая из нитей к сердцу привязана. Дело говорю, Сергей Петрович. Дай мне только людей побольше, пойдем дымоход подсоединять. Пока подину подготовят к ремонту, и мы будем готовы.

Ночью в рапортную вошел дежурный электрик и разбудил Крайнева, спавшего тут же за столом.

— Сергей Петрович, — сказал он, — полеземте со мной на крышу.

— Чего я там не видел? — сонно спросил Крайнев.

— Посмотрим на линию фронта.

— Неужели видно?

— Да.

Крайнев мигом вскочил.

По узкой и крутой лестнице они быстро поднялись на подкрановую балку и оттуда на крышу. Небо было темное, без единой звездочки, но горизонт беспрерывно озарялся далекими вспышками. Очевидно, наша дальнобойная артиллерия вела огонь по наступающим немецким войскам.

У Крайнева перехватило дыхание, сердце на миг замерло и потом застучало неровно…

Весь следующий день он провел как во сне. После того, что он видел ночью, ему казалось странным, как могут люди жить и работать по-обычному. Но и он жил и работал, как все. Несколько раз за утро спускался под площадку второй печи, где рабочие во главе с Дмитрюком вскрывали старый дымоход. Дед был возбужден. Он работал уже почти целые сутки без перерыва, но на его лице не заметно было и следа усталости.

После рапорта Крайнева вызвал к себе начальник городского отдела Наркомата государственной безопасности.

Когда Крайнев вошел в кабинет Боенко, у стола в одном из удобных кожаных кресел сидел Гаевой.

— Ну, что будем делать с цехом, товарищ начальник? — спросил Боенко.

— Кислород нужно доставать и резать, — ответил Крайнев, думая, что речь идет о ликвидации аварии на второй печи.

Боенко горько усмехнулся.

— Как будем взрывать цех, товарищ начальник? Вот о чем идет речь, — пояснил он, стараясь казаться спокойным.

И снова, как вчера на крыше, сердце у Крайнева замерло.

— На сколько взрывать? На полгода, на год? — спросил он, овладев собой и даже удивляясь, как спокойно произносит он эти страшные слова.

— Как вы полагаете сами? — спросил Боенко, внимательно разглядывая собеседника.

— Я уверен, что ненадолго… Но на какой срок, сказать не могу.

Боенко понравились определенность первой части ответа и прямота второй.

— Рвать надо не насовсем, но основательно, — твердо сказал он.

— Что ты, Боенко? — вскочил с места Гаевой. — Не позже чем через полгода мы снова будем здесь.

— А если не будем? Если мы далеко уйдем отсюда? Ты представь себе, — продолжал Боенко, хмурясь, — что мы пощадим завод и немцы быстро его восстановят. Значит, тысячи тонн стали с нашего завода обрушатся на наши же головы. Нет, уж лучше мы немного затянем его восстановление.

— А как бы вы взрывали надолго? — спросил Гаевой.

— Это можно сделать так… — с трудом произнося слова, начал Крайнев. — Завалить трубы… Семидесятиметровые кирпичные трубы, падая на цех, ломают здание, подкрановые балки, краны, печи. Цех больше не существует.

Гаевой даже вздрогнул, мгновенно представив себе эту страшную картину разрушения. Боенко встал, оперся руками о стол и в упор посмотрел на Крайнева.

— Не смейте так взрывать, — сказал он тоном приказа. — Никому об этом варианте не рассказывайте. У нас есть люди, которые считают, что все погибло, они сдуру могут осуществить ваш вариант.

Крайнев предложил другой проект взрыва.

— Как же насчет Лютова? — спросил он, когда беседа была закончена.

— Найдем и Лютова, — ответил Боенко.

В цехе Сергей Петрович застал обычное оживление. Бондарев с довольным видом носился по рабочей площадке: плавки на всех печах шли по графику, и он всеми силами старался поддержать взятый темп работы.

Опанасенко тяжело прохаживался у второй печи, поминутно посматривая в гляделку. Он подготавливал подину к ремонту и тщательно следил за температурой. По старой привычке Опанасенко носил очки, прикрепленные к козырьку фуражки, как рядовой сталевар. Рамку со стеклом пришлось бы держать в руке, а он не хотел, чтобы руки были заняты. Но и в этом головном уборе в нем безошибочно угадывали обер-мастера по солидному виду, по властной, хозяйской манере.

Из-под рабочей площадки вылез Дмитрюк, испачканный сажей, потный, с усталым, осунувшимся лицом, но с сияющими глазами. Он радостно доложил, что вскрытый им дымоход в полном порядке.

Его возбуждение передалось и Крайневу, но ненадолго.

«Все равно завтра или послезавтра завод взлетит на воздух», — подумал он и отошел от печи. Уже собравшись домой, он увидел девушку лет пятнадцати, которая с уверенным видом шла по площадке.

Худенькая, беленькая, синеглазая, в нарядном пальто, она светлым пятном выделялась на суровом фоне цеха.

— Вам что здесь нужно? — спросил Крайнев, удивленный ее появлением.

— Это моя дочка, Светлана, — сказал, подойдя к ним, Опанасенко и взял из ее плетеной сумки бутылку молока и сверток. — Завтрак мне принесла.

— Папа, Колю в армию берут, — грустно произнесла девочка, — он вас зовет, хочет попрощаться.

Опанасенко на мгновение задумался.

— Нельзя мне, дочка, уходить отсюда. Не могу. Ни как не могу, Светлана.

Девушка посмотрела на Крайнева с безмолвным укором: как может этот человек в такой момент не отпустить ее отца?

— Папа, немцы Орел взяли. Как же теперь там бабушка? — И глаза у нее сразу наполнились слезами.

— Знаю. Увидимся еще с бабушкой, это ненадолго. Ну, иди. — Опанасенко вернулся к печи.

Крайнев догнал Светлану у выхода.

— Как же ты проходишь на завод? — спросил он ее.

— У меня пропуск есть, — ответила она с гордостью. — Директор разрешил. Папа ведь домой почти не ходит, а он молочное любит. Скоро, наверное, и маме придется пропуск брать, чтобы с ним видеться, — сказала она, вздохнув, и уже с нескрываемым упреком посмотрела на Крайнева.

Сергей Петрович давно не был дома, и, когда он забежал к себе, Вадимка встретил его таким восторженным визгом, что у него посветлело на душе. Но радость его быстро омрачилась. Проходя мимо столовой, он увидел инженера Смаковского, давнишнего приятеля Ирины. Сергей Петрович никогда не испытывал симпатии к этому самодовольному, манерному, холодно-вежливому человеку.

Умывшись и переодевшись, Сергей Петрович вошел в комнату и сел в кресло. Он тотчас же ощутил усталость, большую, чем испытывал в цехе, и ему захотелось спать.

Обменялись несколькими незначительными фразами.

— Сережа, — обратилась к мужу Ирина, — Владислав советует мне уехать в село, пока есть такая возможность, и я думаю, что он прав.

Крайнев с удивлением посмотрел на обоих. Смаковский смутился.

— Вы меня извините, Сергей Петрович, — сказал он, — но мне кажется, вы настолько загружены работой, что у вас нет времени заняться своими делами, даже некогда подумать о семье. Мне хотелось бы помочь вам. Мы с Ириной Владимировной — старые друзья, и мама с удовольствием приютит ее.

— Меня удивляет такая поспешность, — иронически сказал Крайнев. — По-моему, в случае нужды уедут все.

— Пусть так, — согласился Смаковский, — но в деревне Ирина Владимировна и сын будут в полной безопасности. Бомбежек там нет, и уехать сейчас можно без лишней суматохи.

«Пожалуй, он прав», — подумал Крайнев, ясно представив себе, какой тяжелой дополнительной нагрузкой для нервов была беспрестанная тревога за семью.

Ирина бегло взглянула на Смаковского: ей показалось, что муж согласен.

— Нет, — твердо ответил Сергей Петрович, — Ирина уедет вместе со всеми и туда, куда поедут все.

— Почему это обязательно «как все»? — спросила Ирина, не скрывая своего раздражения.

— Потому что семьи рабочих еще никуда не едут, и я не хочу. Я не имею права сеять панику, Ты пойми, Ира, что мы, руководители, на виду. Что скажут о нас рабочие?

— Так тебе что дороже: жизнь жены и сына или мнение твоих рабочих?

Смаковский поднялся с дивана, извинился и ушел, как бы подчеркивая этим, что разговор слишком серьезен, чтобы при нем присутствовал посторонний.

— Я в тебе не терплю одну черту, — сказала Ирина, когда дверь за гостем закрылась. — Почему обязательно нужно поступать «как все»? Почему у тебя все должны быть одинаковые, серые, как доски в заборе?

В словах Ирины слышалось что-то чужое, почти враждебное. Сергей Петрович удивленно взглянул на нее.

— Почему ты сам не беспокоишься о своей семье? — злым голосом продолжала Ирина. — Сутками торчишь в цехе, а когда другие проявляют вместо тебя заботу о нас, ты мешаешь им.

Сергей Петрович вспыхнул:

— Ты скажи мне, кто из ответственных работников отправил свою семью? Скажи, назови хоть одну фамилию!

— Какое мне дело до других!

— Неужели тебе не ясно то, о чем я говорю? — спросил он и с горечью подумал, что никогда у него с Ириной не находилось общего языка, никогда она не понимала его.

В комнату вбежал Вадимка и забрался на колени к отцу. В руках он держал «Мурзилку».

— Папочка, почитай хоть капельку, — попросил он, протягивая журнал отцу.

— Ему не читать, его выпороть надо, — сердито сказала Ирина и пожаловалась на сына, что он с группой ребят постоянно наводит панику на жильцов.

Малыши забираются в подъезд, поближе к чьим-нибудь дверям, и гудят, подражая звуку немецких самолетов. Перепуганные домохозяйки поднимают переполох и, к великой радости затейников, бегут в убежища, а потом пристают к Ирине с жалобами.

Сергей Петрович с деланной суровостью посмотрел на сына. Живые светло-карие, как у отца, глазенки Вадима забегали по сторонам.

— Больше не буду, папочка, не буду. Даже дуделку отдам, только почитай, — взмолился мальчик.

Сергей Петрович не смог отказать ему. Примостившись рядышком на диване и ласково прижавшись к отцу, Вадимка с восторгом слушал рассказ о подвиге красноармейца Спивака.

Ирина поднялась и ушла к Макаровым. Она знала, что при ребенке муж не допускает никаких споров.

В самом занимательном месте рассказа в дверь постучали, и появился Василий Николаевич Макаров. Он успел уже умыться, переодеться и немного отдохнуть.

Взглянув на раскрытый журнал, Макаров кивнул головой:

— Дочитывайте, а я пока посижу, покурю.

Крайнев кончил читать, отдал «Мурзилку» сыну и глазами показал ему на детскую. Мальчик уже скрылся за дверью, когда Сергей Петрович вспомнил:

— А дуделка где?

Вадимка долго возился в своей комнате, гремел какими-то железками, отыскивая тщательно спрятанную игрушку, и, наконец, появился, держа в руке запаянную с одного конца трубку с несколькими отверстиями.

Вытерев трубку платком, Крайнев поднес ее к губам, но как он ни дул, кроме шипения, ничего не получалось. И вдруг все трое услышали нарастающий гул. Макаров тревожно посмотрел в сторону завода.

— Наши, — успокоил его Крайнев, — с востока идут.

— Наши, наши! — подхватил Вадимка. — Немецкие — те воют вот так, — и мальчик, схватив трубку, мгновенно воспроизвел прерывистый звук немецких моторов, — а это наши…

Гул нарастал, давил на уши, казалось, что воздух стал осязаемым, тяжелым.

— Эх, туда бы с ними, на передний край! — с завистью сказал Сергей Петрович. — Не думал я, что командир взвода будет здесь отсиживаться.

— Мы и так на переднем крае и вовсе не отсиживаемся, — возразил ему Макаров.

Помолчали. Вадимка, спрятав в рукав трубку, юркнул в свою комнату.

— Что у вас с Ириной? — спросил Василий Николаевич. — Пришла чернее тучи. Жаловалась Елене, будто ты ее не отпускаешь.

— Союзницу ищет?

— По-видимому, да.

— Ну и как? Нашла?

— Нет, в Елене она, пожалуй, союзницу не найдет. Не получается у них дружба.

— У Ирины она вообще не получается, — вздохнул Крайнев.

Макаров насторожился. Они не виделись больше четырех лет, а встретившись, ни разу не поговорили по душам. Приняв цех, Крайнев целиком ушел в работу, а потом началась война.

— Не получается у нее дружба, — как бы про себя повторил Крайнев.

— Почему? — на этот раз не удержался от вопроса Макаров.

— Воспитали ее глупо. Девочкой она была очень красивой, способной, вот ей и внушили, что она исключительная, особенная, что жизнь у нее будет тоже особенная. Она стала искать легкого успеха. То живописью занималась, то музыкой, начинала и бросала, как только убеждалась, что даже при наличии таланта все это требует труда, а если вместо таланта одно тщеславие… Вот в Москву ее тянет, серенькими кажутся наши будни.

— Ты не пробовал перевестись в Москву?

— Что бы я там делал? — спросил Сергей Петрович. — Идти в аппарат — слишком рано. Видишь ли, Вася, в цехе инженер непрерывно учится, в наркомате же он должен учить других. А для этого надо, чтобы и он сам, и другие чувствовали, что знает больше других и больше умеет. Вот тогда можно и в аппарат. К тому же я до мозга костей цеховик. Пробовали меня переводить из цеха — скучать начинаю по стали, по людям, которые варят сталь. И мне легко работать с ними. В металлургии инженер больше работает с людьми, чем с агрегатами.

— Насколько я помню, — улыбнувшись, сказал Василий Николаевич, — нас с тобой в институте учили технологии, а не психологии. Мне кажется, ты не прав.

— Как же не прав?! — горячо возразил Сергей Петрович. — В этом цехе я за два месяца поднял производство, а до меня почти год план не выполнялся. Что я сделал? С печами еще ничего не успел, я работал только с людьми. А это в первую очередь обеспечивает успех.

Стенные часы мерно пробили девять. Крайнев поднялся с дивана, потушил свет, отдернул штору и долго смотрел в сторону завода.

— Опять Никитенко дает избыток газа в печь, — возмущенно сказал он и сейчас же позвонил диспетчеру цеха: — Уймите там Никитенко, снова у него на трубе факел.

— Ты думаешь, Вальский дела не знал, печей не знал? — продолжал Сергей Петрович, усаживаясь рядом с Макаровым. — Нет, он грамотный инженер, но он людей не знал, и люди знать его не хотели! Он ничьих советов не принимал, и ему ничего не советовали. Вот он и не справился с работой. Руководитель очень часто бывает силен именно своим умением советоваться. А теперь Вальский ежедневно ходит в цех, чаще, чем того требуют обязанности сотрудника техотдела, и я чувствую, не понимает он, что же, собственно, произошло. Внешне никаких перемен, а металла больше. Изменились только взаимоотношения между людьми, отношение к людям.

Телефонный звонок прервал их беседу.

Крайнев взял трубку и сразу же передал ее Макарову.

— Иду, — коротко ответил Макаров, выслушав телефонистку. — Дубенко просит меня быть на заводе и никуда не отлучаться, — сказал он, выходя из комнаты.

6

Поздно вечером Сенин, начальник транспортного цеха, а теперь уполномоченный наркома, вошел к директору и передал ему распоряжение остановить и демонтировать завод. Дубенко это показалось невероятным.

— Ты не в своем уме, — спокойно сказал он. — Об остановке завода нарком позвонил бы лично.

Директор привык относиться к Сенину как к своему подчиненному. Ему было странно, что начальник транспортного цеха передает своему директору приказание, да еще какое приказание!

— Нарком звонил вам, но связаться с заводом не смог, — объяснил Сенин. — Нашел меня в Сталино, приказал немедленно выехать сюда и передать вам его приказание.

— Завода останавливать я не буду, — сказал Дубенко.

Сенин поднялся со стула и посмотрел на директора испытующе и сурово. Потом резко повернулся к Макарову.

— Товарищ главный инженер, если директор не в состоянии понять сложившуюся обстановку, я возлагаю на вас обязанность выполнить приказ наркома.

Дубенко побледнел и встал, с грохотом отодвинув стул.

— Сядьте, товарищ Дубенко, — приказал Сенин, неспуская глаз с директора.

Под этим упорным взглядом широко расставленных немигающих глаз директор пришел в себя и потянулся за спичками, чтобы зажечь потухшую папиросу.

— Ответственность за промедление несете вы, — сказал Сенин, убедившись, что к директору вернулась способность рассуждать, и крупными шагами пошел к двери; у порога он остановился: — Через два часа я вернусь.

Ночью Сенин снова появился в кабинете директора. Вместе с ним пришел Гаевой. Они знали, что завод продолжает работать. По-прежнему мерно дышала воздуходувка, над доменным цехом по-прежнему вспыхивало зарево.

— Что будем делать? — спросил Дубенко.

— Тебе уже было сказано, что делать, — сурово ответил Гаевой.

— Завода я не остановлю, — упрямо заявил директор.

Гаевой повернул голову и молча взглянул на Макарова. Тот понял этот безмолвный приказ.

— Тогда я остановлю завод, — сказал главный инженер, поднимаясь.

Наступило тяжелое молчание.

Сенин медленно, как бы раздумывая, направился к аппарату, но его опередил продолжительный телефонный звонок, резко прозвучавший в тишине.

— Будете говорить с Москвой, — торопливо сказала телефонистка, и Сенин сейчас же услышал голос наркома.

— Кто? — коротко спросил нарком.

— Сенин.

— Остановили завод?

— Нет.

— Почему?

— Директор завода не выполняет приказа, товарищ нарком.

И впервые за свою долгую работу Сенин услышал, как нарком выругался коротко и зло.

— Немедленно остановите завод. Не-ме-длен-но! — приказал он.

— Передать трубку директору? — спросил Сенин.

— Некогда, — ответил нарком и положил трубку.

Дубенко, в ожидании стоявший рядом, опустил глаза. Лицо его посерело.

— Ясно? — спросил уполномоченный, не отходя от телефона.

Директор круто повернулся к Макарову:

— Идите в мартен и лично руководите остановкой печей, лично! — подчеркнул он. — А я займусь остальным. — И он приказал телефонистке вызвать к нему начальников цехов.

Макаров ушел. Сенин сидел и курил, а директор долго ходил по кабинету, не говоря ни слова.

— Не укладывалось это у меня в голове, — наконец сказал он.

— А теперь уложилось? — спросил Сенин, и в голосе его послышалось сочувствие.

— Нет, — откровенно признался Дубенко, — и теперь не укладывается.

Шатилов готовил к выпуску плавку, когда поздно ночью Крайнев вернулся в цех. Выпускающие собрались у желоба, с нетерпением посматривали на большие светящиеся часы. Стрелки их показывали без пяти минут три.

Пришел Бондарев и сообщил, что работы по соединению старого дымохода заканчиваются.

— Дед еще там? — спросил Сергей Петрович и, узнав, что старик не уходил из цеха, распорядился вызвать машину, чтобы немедленно отвезти его домой.

Бондарев начал докладывать о положении на других печах, но его прервала прибежавшая рассыльная.

— Сергей Петрович! — закричала она еще издали. — Вас к телефону просят.

Крайнев мигом очутился в рапортной, у трубки.

— Ни на одной печи больше не выпускайте плавок, — услышал он взволнованный голос Макарова. — Есть у вас плавки на выпуске?

— Пятая готова.

— Задержите выпуск. Сейчас приду сам.

Крайнев опустил трубку прямо на стол, мимо рычага. Он хотел бежать к печи, но не мог перевести дыхание, словно кто-то сильной рукой сжал его сердце и не отпускал. В рапортную быстро вошел Бондарев.

— Задержите выпуск, — приказал ему Крайнев, и тот помчался на площадку, не теряя времени на расспросы.

— Сергей Петрович! — закричал вбежавший Шатилов. — Разрешите выпустить, плавка-то переходит. Пускали же мы во время налета! — уговаривал он, думая, что причина задержки — ожидаемый налет.

— Идите на печь и хорошо заделайте выпускное отверстие. На крышу лазил? Не понимаешь?

Шатилов вдруг присел на табуретку и растерянно замигал глазами:

— Неужели отработались?

— Да идите же и заделайте отверстие! — закричал Крайнев, видя, что Шатилов не двигается с места.

В дверях мастер чуть не сбил с ног главного инженера. Шатилова испугало его лицо, такое оно было бледное.

— Останавливаем завод, — сказал Макаров, с трудом переводя дыхание от волнения и быстрой ходьбы. — Немцы близко… Идем закрывать газ на печах…

Они вышли из рапортной. Навстречу спешил Дмитрюк.

— Работу я закончил, дымоход подключил, — доложил он. — А за машину спасибо, пешком на поселок сегодня я не дойду, устал.

Крайнев хотел сказать старику, что дымоход уже не нужен, но, взглянув на его почерневшее от пыли и усталости Лицо, кивнул головой и прошел мимо.

Это невнимание, непривычное равнодушие Крайнева к делу настолько удивило Дмитрюка, что он так и остался стоять, глядя тому вслед. Он видел, как Макаров и Крайнев подошли к Луценко, отозвали его в сторону и что-то говорили ему, видел, как Луценко слушал их, не глядя, потом поднял глаза, собираясь задать вопрос, но, так и не спросив ничего, махнул рукой и пошел к вентилям. Отсветы пламени на плитах рабочей площадки сразу начали тускнеть. Потом дежурный водопроводчик подвел шланг с водой к завалочному окну и начал лить воду в рабочее пространство, в то самое пространство, которое всегда оберегали от влаги…

Только тогда Дмитрюк понял, что произошло, и, взявшись руками за голову, прислонился к стене.

В течение получаса все печи были остановлены, некоторые из них перегрузили жидким чугуном. Прямо в завалочные окна беспрерывно лили воду. Цех затих. На рабочей площадке, всегда сухой и чистой, под ногами хлюпала вода. Ветер шевелил на крыше сорванные листы железа. Люди постепенно разбрелись по заводу: делать в цехе было нечего.

В затихшем здании, у остывающих печей все говорило о внезапно остановленной кипучей работе: и большие ковши, словно ожидающие у желобов выпуска стали, и неподвижные краны, опустившие свои услужливые крюки, и ложка, принесенная к печи для взятия пробы, и лом, стоявший у выпускного отверстия.

Матвиенко побывал в рапортной, в красном уголке, в ожидалке. Всюду он встречал мрачные, понурые лица. Впервые после января 1924 года он видел так много угрюмо-молчаливых людей.

— Ну что, товарищ секретарь, отработались, значит? — спросили его в ожидалке.

— Да, выходит, в Донбассе пока отработались, — ответил он. — Через две-три недели мы уже станем к другим печам.

— Это где же? — недоверчиво спросил кто-то из угла.

— На востоке. Все, кто хочет помогать Родине, будут работать там.

— Ну, на уральских «самоварах» далеко не уедешь, — пренебрежительно сказал Луценко, — бывал я там.

— И на Урале, и за Уралом созданы мощные индустриальные базы, — поправил его Матвиенко.

— Ты что, Луценко, пятилетки проспал? Про Кузнецк, про Магнитку забыл? — вмешался в разговор стройный, с красивым лицом сталевар. — Там такие «самовары», что по триста тонн стали за одну плавку дают!

— Тебе хорошо, ты за пятилетку все заводы объездил, — съязвил Луценко. — У тебя на каждом заводе по жене осталось. Куда ни подайся, всюду тебе дом.

Никто не улыбнулся его замечанию.

— Ну, хлопцы, вы как хотите, а я уже отъездился. Укатали сивку крутые горки, — усталым голосом произнес Дмитрюк.

Он так и не уехал домой, будучи не в силах остаться наедине со своим горем. Печи, которые он сорок лет строил, перестраивал, ремонтировал, сегодня умирали на его глазах.

Матвиенко подошел к нему и сел рядом на скамью.

— По-моему, Ананий Михайлович, тебе в первую очередь уезжать надо. Ну, как ты здесь жить будешь? Ты же один остался!

Матвиенко знал, что у Дмитрюка совсем недавно умерла жена, а сыновья были в армии.

— А там что я смогу делать? — спросил дед. — Тут меня не забыли, пристроили. Должности мне не было, так выдумали должность, а там?

— И там выдумаем, — мягко сказал Матвиенко. — И там не забудем.

Дмитрюк опустил голову и безнадежно махнул рукой.

— Ты, Михалыч, рукой не маши, ты слушай, что он тебе говорит! — горячо сказал, встав со скамьи в углу и подойдя к старику, пожилой газовщик Гаврилов. — Он тебе как отцу говорит. Уезжай. По мне — так я бы не то что уехал, а до Урала бы пешком шел. Я плена попробовал в пятнадцатом году, на всю жизнь похлебки из картофельной шелухи нахлебался. До сих пор сыт. Хватит.

— Сегодня на станции дело было, — вмешался в разговор Пахомыч. — Задержали одного мужика из Белоруссии. Собрал вокруг себя народ и рассказывает, как он от немцев утек, и так немцев ругает, так ругает, аж охрип. А между прочим, говорит: «Заставили нас эти грабители урожай с половины собирать: один мешок себе, другой — им». Ну, те, кто потемней, — продолжал Пахомыч, — и думают: не такой уж страшный немец, если половину урожая отдает. А Васька Сизов, что на станции весовщиком служит, сын нашего Сизова, каменщика, заметил, что мужичок этот говорил, будто к брату в Красноармейск едет, здесь пешком уже дойти можно, а сам на станции шестые сутки околачивается. Он — в милицию, ну и сгребли того мужичка. Сознался, немцы нарочно его выпустили, пообещали ему за эти разговоры домик, корову и еще разного барахла дать. Вот он и пошел народ мутить.

— Теперь вся нечисть из щелей повылазила, — угрюмо сказал Гаврилов.

Матвиенко поднялся со скамьи и пошел в столовую, где тоже собирались рабочие.

7

Рано утром Дубенко вызвал к себе начальников цехов. В предрассветных сумерках страшным казался мертвый завод, безмолвны были цехи, бездымны трубы.

Крайнев вспомнил плакат с надписью:

«Дым фабрик и заводов — это дыхание Советской республики».

Плакат был старый, видел он его давно, но сейчас вспомнил потому, что дыхание завода прервалось, и он с болью ощутил, как тяжело становилось дышать Родине.

В кабинете у стола нетерпеливо расхаживал Дубенко. Его воспаленные от бессонных ночей глаза встречали нетерпеливым взглядом каждого опоздавшего. Когда, наконец, все собрались, он объяснил положение: за последние часы обстановка несколько изменилась к лучшему, продвижение немцев на этом участке фронта было приостановлено нашим перешедшим в наступление танковым соединением. Таким образом, выгадывалось время для эвакуации заводов Донбасса.

— Будьте готовы в любой момент приступить к минированию цехов и объектов, а пока отгружайте все, что можно, — заключил он.

При выходе из заводоуправления Крайнева остановил главный инженер электростанции Лобачев. Начальник станции был тяжело ранен при бомбежке, и теперь Лобачев исполнял его обязанности.

— Ну, как вам все это нравится? — спросил он Крайнева.

Тяжело, очень тяжело, — ответил тот.

— Немцы берут нас в кольцо, а правительство, вместо того чтобы эвакуировать людей, в первую очередь собирается вывозить оборудование. Вам не кажется, что нам уже никуда не удастся уехать?

— Нет, не кажется.

— Уходить надо, немедленно уходить, — быстро зашептал Лобачев. — Вот увидите, нас тут будут держать до последнего, а потом бросят.

Сергей Петрович на миг с ужасом представил себе, что он не успел уехать и остался у немцев.

Мимо прошел задержавшийся у директора начальник доменного цеха, и Лобачев побежал догонять его.

— Как вам это нравится? — издали услышал Крайнев.

Загудел гудок, странный, ненужный. Завод стоял, но люди шли на завод. Они знали, что в цехах делать нечего, но все-таки шли. Шли рабочие утренней смены, шли рабочие дневной смены и присоединялись к тем, кто оставался здесь с ночи и не уходил домой. Никогда еще завод не видел столько людей, как в это памятное всем утро.

Крайнев заметил свет в своем кабинете и зашел.

На диване необычно оживленный Пивоваров что-то доказывал Шатилову. На составленных стульях звучно похрапывал механик цеха, всю ночь следивший за бесперебойной подачей воды в печи. У стола сидела Теплова и перелистывала ставшую теперь ненужной тетрадь сводок. На последнем заполненном листе стояла надпись: «10 октября 1941 года. 3 часа 30 минут ночи. Цех остановлен».

Узнав у собравшихся, что Матвиенко находится тут же рядом, в столовой, Сергей Петрович послал за ним.

— Вы почему не в цехе? — спросил он, обращаясь ко всем.

— А что там делать? Что там говорить? — огрызнулся Пивоваров. — И слов не найдешь…

— Матвиенко, однако, находит слова…

— Ну, так я и Матвиенко — это же разница!

— Какая? — живо спросила Теплова.

Она не любила Пивоварова за грубость, за крикливые выступления на каждом собрании, по каждому вопросу, за постоянные нескромные напоминания о своем участии в гражданской войне и еще за что-то, в чем она сама не могла разобраться.

— Вы же на всех собраниях твердите, что вы беспартийный большевик, что никакой разницы между вами и членами партии нет.

Пивоваров даже закряхтел, обдумывая, что ответить, но дверь открылась, и вошел Матвиенко, бодрый и еще более спокойный, чем в предыдущие дни. Он ожидал худшего от этой тяжелой ночи. Много разных людей в цехе, в обычной работе не каждого разглядишь внимательно. Коллектив похож на стальной слиток, который даже в разрезе имеет ровную блестящую поверхность. Только травление поверхности металла кислотой вызывает появление темных, редко разбросанных пятен на фоне прочно сросшихся кристаллов. Это шлаковые включения в стали. И случается иногда, что сталь, прошедшая испытания на разрыв и твердость, не выдерживает проверки на однородность структуры.

Суровые испытания выдержали люди, работая под пулеметным огнем и бомбежками, но все же Матвиенко с тревогой думал об остановке цеха. Он опасался момента, когда прекратит свое действие выработанный людьми и, в свою очередь, организующий их ритм напряженной работы: как проявят себя тогда люди? Не разбредутся ли многие из них в разные стороны, как разлетаются пчелы из опустошенного улья?..

Сегодня ночью он успокоился. Организующая сила коллектива действовала по-прежнему, и он, Матвиенко, как и в обычное время, направлял эту силу, руководил ею.

Он никому не сулил многого. Единственно, что он обещал, — обеспечить отъезд всем желающим и работу всем эвакуирующимся. И ему верили.

Когда Матвиенко уселся у стола, Крайнев рассказал о том, что слышал в кабинете директора.

— Начальником штаба по эвакуации цеха назначен я, — заявил Крайнев. — Задача — вывезти все, что можно вывезти. Распорядок работы остается прежний: люди работают по своим сменам, в своих бригадах, но под руководством слесарей и электриков. Понятно?

— Состав бригад немного изменится, Сергей Петрович, — сказал Матвиенко. — Я распределю членов партии так, чтобы они охватили все бригады. А ты что думаешь делать с комсомольцами? — спросил он, обращаясь к Тепловой.

— Бригаду комсомольской печи оставляю в полном составе на демонтаже, — ответила она, заранее решив этот вопрос. — А остальные комсомольцы будут работать во всех бригадах.

— Ну, а теперь в цех, — сказал Сергей Петрович и вышел из кабинета. За ним двинулись остальные.

Бондарев очень обрадовался приходу Крайнева и секретаря. Рабочие, столпившиеся у рапортной, забросали его вопросами, на которые ему трудно было отвечать.

Крайнев объяснил рабочим положение. Деловой тон начальника успокоил и мобилизовал людей. Они поняли смысл своего пребывания в цехе, срочность и важность задания, которое им предстояло выполнить.

Как только был выдан инструмент, закипела работа. Это была страшная работа разрушения того, что созидалось и поддерживалось десятилетиями.

Сталевары, ковшевые, разливщики, мастера, каменщики превратились в слесарей, такелажников, грузчиков. Они снимали с кранов моторы и тележки, приборы и пусковую аппаратуру, выкатывали станки из мастерской, молоты из кузницы и грузили, грузили, грузили.

Комендант цеха, хозяйственный и аккуратный, ярый поборник чистоты и порядка, переключил свою бригаду на отгрузку. Он заполнял все промежутки в вагонах с оборудованием кислородными баллонами, тачками, носилками, кайлами — всем, что попадалось ему иод руку. Даже лопаты, приготовленные на зиму для уборки снега, уютно разместились между ящиками с контрольно-измерительными приборами. Комендант всерьез и надолго собрался хозяйничать на востоке.

— И куда ты все это грузишь? — спрашивали его любопытные. — Все равно растеряешь по дороге.

— А найдет кто? — огрызался он. — Немцы, что ли? Все равно у своих останется.

Обходя цех, Матвиенко увидел бригадира слесарей дневной смены, под руководством которого бригада Никитенко демонтировала кабину завалочной машины.

— Почему нарушаешь порядок? — напустился на него Матвиенко. — Почему не в своей смене?

— А мы — сквозной бригадой, пока не кончим, — ответил за него Никитенко. — Торопиться надо, Михаил Трофимович.

И он отвел в сторону грустные глаза.

По количеству и составу людей в цехе Матвиенко понял, что не одна бригада Никитенко решила работать вне графика.

Почти все бригады работали так же, как и комсомольская, — не по восемь часов, а до выполнения задания, до окончания демонтажа своего объекта. Люди не покидали рабочего места по суткам, уходили вздремнуть на часок-другой и являлись за новым заданием.

Хорошо слаженный коллектив всегда корректирует руководителя. Никто не отменял работы по сменам, никто не обязывал работать до окончания демонтажа, но к концу первого дня такой порядок установился сам собой и строго поддерживался. Люди приходили на кран и уходили тогда, когда от самого крана оставался только скелет железных конструкций.

Это ускоряло дело и упрощало расчеты. Цеховой тарификатор определял стоимость работы, а Крайнев по ее окончании тотчас же выплачивал полагавшуюся сумму.

Вечером, когда Сергей Петрович, изнемогая от усталости, собрался уходить, пришла за расчетом бригада Луценко. Потом явился Никитенко получать новое задание. Неугомонный Дмитрюк топтался в комнате, прося дать ему какую-либо работу. Он отнял много времени, пока Сергей Петрович не уговорил его отправиться домой, поручив подручному довести деда до проходной и подождать там, чтобы убедиться, что старик действительно ушел. Дмитрюк покорно вышел из завода через центральную проходную и тотчас же вернулся через западную. До самого утра приходили и уходили люди. Когда в шесть часов загудел гудок, Крайнев ушел в штаб, помещавшийся в опустевшей экспресс-лаборатории, лег на диван и сразу уснул мертвым сном.

В лабораторию зашла Теплова, тоже едва державшаяся на ногах от усталости. Увидев спавшего на диване начальника цеха, она остановилась, раздумывая, уйти ей или остаться. Струя свежего воздуха из открытой двери обдала Крайнева, он поежился, но не проснулся. Валентина затворила дверь, затем сняла с вешалки плащ, осторожно укрыла спящего и в изнеможении опустилась на стул.

Ей вспомнилась первая встреча с Крайневым, тот день, когда, поднявшись на площадку, она увидела группу сталеваров, собравшихся в ожидании гудка, и среди них Опанасенко, оживленного и даже улыбающегося. Таким обер-мастер бывал очень редко, и это ее удивило. Подойдя ближе, она увидела человека в синей, ладно сшитой спецовке, в кепке, чуть сдвинутой на затылок. Он стоял в центре группы и охотно отвечал на вопросы сталеваров о заводе, где он раньше работал. Валентина подумала тогда, что это один из бывших работников цеха, — его лицо, открытое, приветливое, мужественное, показалось ей знакомым, но, подойдя вплотную к разговаривающим, она поняла, что ошиблась. Хотела спросить о нем у стоявшего рядом с ней сталевара, но подошел Вальский.

— Вы что здесь делаете, молодой человек? — осведомился он.

— Приехал с соседнего завода, — ответил тот, не меняя дружелюбного тона, хотя вопрос был задан с присущим Вальскому высокомерием.

— Зачем?

— Присмотреться. Мне предлагают работу в вашем цехе.

— Кем работали до сих пор?

— Заместителем начальника цеха.

Вальский поднял глаза на Опанасенко.

— Посмотри, обер, у нас, кажется, есть место мастера, — сказал он и пошел прочь.

Опанасенко нахмурился.

Теплова ожидала, что человек в спецовке смутится или вспыхнет, но он только усмехнулся и спокойно спросил:

— Он у вас всегда такой?

— Почти всегда, — со вздохом ответил Опанасенко.

— Ну, тогда мне все понятно, — задумчиво произнес приезжий и как ни в чем не бывало продолжал беседу.

В течение дня Валя не раз встречала его в цехе на печах, на шихтовом дворе, в литейном пролете. Он стоял на борту и внимательно следил за установкой изложниц. Потом он исчез, а неделю спустя Валентину вызвал новый начальник, принимавший цех. Этот новый начальник и был Крайнев.

Вскоре Теплова оценила Крайнева как руководителя. Это был требовательный и чуткий начальник, суровый, когда нужно, веселый, когда можно. При нем она поняла, Что ее труд ценят, и работала с утроенной энергией.

Вальский постоянно ворчал или ругался, а этот умел одним словом, иногда одним жестом и упрекнуть и поблагодарить.

Валентина выросла на заводе. Шесть лет назад, пятнадцатилетней девочкой, она поступила рассыльной в цех. Это произошло после смерти ее отца — обер-мастера. Иван Теплов, проработавший всю жизнь у мартена, фанатически любил свою профессию. Суровый и молчаливый на работе, он был чрезвычайно словоохотлив дома. Валентина с детства привыкла слушать его рассказы о различных случаях и происшествиях в цехе, о людях, с которыми он работал, и в первые же дни все на заводе показались ей знакомыми, так как очень многих она знала по рассказам отца. В цехе полюбили миловидную, ясноглазую девочку за природную сметливость, за открытый, приветливый характер. Зная, что она потеряла отца, каждый старался сказать ей ласковое слово. Так она и росла, окруженная дружеским сочувствием.

Вскоре ее назначили табельщицей, потом счетоводом, помогли окончить вечерний металлургический техникум при заводе. Ей очень хотелось работать у печей, но Вальский категорически воспротивился этому и назначил ее секретарем-экономистом. Долго бунтовала она, но переубедить упрямого Вальского так и не удалось. Пришлось смириться. Постепенно Валя полюбила свое дело, но мысль о работе у печей, хотя бы теплотехником, не оставляла ее.

Каждый раз, когда Валентина видела, как подручный сталевара выливает на плиту пробу жидкой искрящейся стали, она испытывала чувство зависти к нему. Любовь к послушному расплавленному металлу была у нее в крови.

С появлением Крайнева ее надежды воскресли, но началась война, и они снова рухнули. После случая с Лютовым Валентина поняла, что на участке учета она нужнее, чем в цехе. К тому же ей было легче совмещать обязанности секретаря-экономиста с работой секретаря цеховой комсомольской организации.

Первое время, когда Крайнев мало кого знал в цехе, он часто вызывал к себе Валентину. Иногда это был короткий деловой разговор, но порой беседа затягивалась, и тогда ей вспоминался отец, та же любовь к своему делу, та же поглощенность интересами цеха.

Скоро Валентина поняла, что Сергей Петрович, в отличие от покойного отца, словоохотлив на работе, но молчалив дома.

Валентина ничего не знала о семейной жизни Крайнева, но многое поняла, когда впервые увидела Ирину.

С небольшой группой командного состава цеха Валя пришла в клуб послушать доклад о положении на фронте. Мужчины расположились в углу просторного фойе, курили, тихо переговаривались между собой, а она стояла рядом и искала глазами секретаря заводского комитета комсомола, с которым не успела увидеться днем.

— Посмотри, какую барыньку подцепил Смаковский, — произнес за ее спиной Пивоваров.

Теплова оглянулась и увидела пару, резко выделявшуюся среди остальных.

Франтовато одетый инженер технического отдела Смаковский бережно вел под руку высокую, стройную женщину. Валентина внимательно рассмотрела красивое, суховатое лицо с тонкими губами, строгую прическу и модное платье. Женщина склонила голову набок, слушая Смаковского, который что-то оживленно рассказывал, и скользила равнодушными глазами по публике.

Когда Смаковский со своей спутницей поравнялись с их группой, брови у женщины приподнялись от удивления, и она, улыбнувшись, ответила Крайневу на его кивок.

— Что это за особа? — со свойственной ему резкостью спросил Пивоваров. — Вы, кажется, знакомы, Сергей Петрович?

— Кажется, знаком, — ответил он. — Это моя жена.

Пивоваров смутился, а Матвиенко чуть не рассмеялся вслух.

После небольшой паузы, насладившись смущением Пивоварова, рассмеялся и Крайнев. Валентина взглянула на него и, увидев добродушное лицо и глаза, светившиеся неподдельным юмором, расхохоталась.

Крайнев повернулся на диване, и плащ сполз с его плеча. Валя наклонилась над спящим и снова укрыла его.

Дверь распахнулась, и в комнату вошел Матвиенко. Он был необычно мрачен.

— Давно спит? — указывая глазами на Крайнева, спросил он.

Она пожала плечами.

— Мариуполь взят немцами, — как бы нехотя сказал Матвиенко.

— Мариуполь! — воскликнула Валентина так громко, что Крайнев открыл глаза.

— Что случилось? — проснувшись мгновенно, спросил он и вскочил с дивана.

— Мариуполь оставлен нашими, — повторил Матвиенко.

— Это точно?

— Точно.

— По радио?

— Нет.

— А откуда?

— Наши снабженцы ездили за кислородом и еле выскочили.

Крайнев достал портсигар, но не закурил, а долго рассматривал папиросу, словно не зная, что ему с ней делать.

8

С этого дня Дубенко редко появлялся в своем кабинете. Управление заводом перешло к штабу по эвакуации, а директор, не удовлетворяясь телефонными разговорами, целыми сутками находился в цехах.

Дубенко умел подбирать кадры. Он давно понял, что в условиях сложного производства с тихими, покладистыми, услужливыми людьми далеко не уедешь. Начальники крупнейших цехов легкостью характера не отличались. Крайнев был упрям, Сенин слишком требователен, Нечаев резок. Все они не могли ужиться на заводах, где служили раньше: Крайнев не сработался с главным инженером, Сенин — с директором, а Нечаев вообще нигде не задерживался больше года. На этом же заводе он работал уже шестой год.

Когда главк направлял таких людей на «исправление» к Дубенко, тот охотно принимал их и легко прощал им строптивость характера, если они обладали теми основными качествами, которые партия научила его ценить в людях, — идейностью и деловитостью.

На одном из заседаний партийного бюро предшественник Гаевого как-то упрекнул директора в том, что на рапорте у него начальники цехов спорят друг с другом и что порой становится непонятно, кто с кого требует: директор со своих подчиненных или подчиненные — с директора.

— Ты чего бы хотел, — иронически спросил Дубенко, — чтобы они друг перед другом расшаркивались, а передо мной реверансы делали? Они из-за дела спорят. Горячую душу понимать надо. А насчет того, что они и с меня иногда требуют, я тебе одно скажу: значит, хорошие руководители. Если они с директора завода умеют потребовать, так с подчиненных и подавно.

Дубенко поощрял инициативу начальников цехов. Люди срабатывались с ним, а в главке радовались, что, наконец, нашелся директор, сумевший «укротить» строптивых.

В эти тяжелые дни Дубенко еще раз убедился, что он не ошибся при подборе людей.

Инженеры, всю жизнь привыкшие заниматься созиданием и эксплуатацией цехов, сейчас делали свою новую и страшную работу так умело и быстро, словно они всегда только и занимались ею.

Обходя цехи, Дубенко придирчивым глазом хозяина проверял, все ли вывезено.

В прокатном он подозвал к себе помощника начальника и молча указал на мосты кранов, оставшиеся неснятыми.

— Зачем их снимать? — равнодушно спросил тот. — Они вряд ли подойдут по размерам какому-либо заводу на Урале.

— Снимать их надо затем, что они подойдут нашему заводу, когда мы вернемся, — горячо сказал Дубенко. — Это во-первых; во-вторых — чтобы враг никоим образом не мог восстановить цех; а в третьих — легче переделать мост крана, чем изготовлять новый.

— Эх, Петр Иванович, снявши голову, по волосам не плачут, — уныло произнес помощник и махнул рукой.

— Если голова дурная, то по ней и плакать не будут! — вскипел директор. — Сейчас же найдите начальника и доложите, что я приказал к утру мосты снять и отгрузить. За это отвечаете вы!

И он быстрым шагом направился в листопрокатный. Цех был пуст. Только нагревательные печи одиноко стояли, лишенные арматуры.

— Молодцы, — вслух подумал Дубенко и вышел из здания.

Мимо него прошла длинная вереница вагонов с оборудованием. Дубенко внимательно осмотрел ленты транспортеров аглофабрики, раковины мощных насосов цеха водоснабжения, сложные, как огромный часовой механизм, тележки разливочных кранов мартена, клеть броневого стана, подъемники доменного цеха, станки вальцетокарной.

Все заводские цехи, кроме воздуходувной станции, были как бы представлены этим большим эшелоном. Изменив свой маршрут, директор направился в глубь завода.

В высоком здании, рядом с остовами огромных машин, на полу из светлых метлахских плиток лежали аккуратно приготовленные к отгрузке детали: золотники и поршни, кривошипы, напоминающие исполинские, согнутые в локте руки, роторы недавно установленных трубовоздуходувок новейшей конструкции.

Дубенко вышел на воздух и подставил разгоряченный лоб холодному осеннему ветру. Но, дойдя до ближайшего телефона, он тут же позвонил в штаб по эвакуации и потребовал подать вагоны под отгрузку.

На электростанции, куда он зашел проверить ход работы, мощный монтажный кран медленно опускал на железнодорожную платформу гигантский ротор главного генератора тока. Наблюдавшие за погрузкой рабочие замерли в ожидании: правильно ли ляжет вал ротора на приготовленные для него стойки? Мастер, руководивший погрузкой, поднял руку — и ротор передвинулся в указанном направлении. Потом, проверив расположение ротора над платформой, мастер решительно показал вниз — ротор плавно опустился на место.

Тотчас же на платформу взобрались рабочие с топорами, молотками, досками и начали обшивать ее со всех сторон, чтобы укрыть ценный груз от непогоды. Рядом лежали рулоны толя. На платформе быстро вырастал дощатый дом со стрельчатой крышей.

Дубенко с облегчением следил за слаженной работой людей. Торопить их не приходилось.

К нему медленно подошел мастер, вытирая платком пот с не остывшего от напряжения лица.

— А этот? — спросил директор, указывая в сторону мерно гудевшего генератора, который был значительно меньше, чем демонтированный.

— Тот смертник, Петр Иванович, — грустно, как о человеке, сказал мастер. — Он будет работать до последней минуты: цехам ведь и свет нужен, и напряжение для кранов. Его взрывать будем. Главное — вывезти этот генератор, что нам дал в долг товарищ Серго.

Серго Орджоникидзе лично следил за изготовлением этого генератора на одном из ленинградских заводов и, когда агрегат передавали металлургам, сказал: «Смотрите, товарищи, даю в долг! Отдадите, надеюсь, металлом».

Годы третьей пятилетки, полные героического труда, один за другим встают в памяти Дубенко. Коллектив завода сдержал слово, данное наркому, и сполна вернул свой долг стране.

Бесчисленные нити связывали завод со страной, со всеми ее новостройками. Его рельсы укладывались в подземных тоннелях Московского метро, в степях Туркестана, на магистрали Москва — Донбасс. Из его балок воздвигались гигантские корпуса «Магнитки», «Уралмаша», Ново-Тагильского завода, «Амурстали». Его лист шел на изготовление кузовов и кабин автомобилей Московского и Горьковского заводов, тракторов Харьковского, комбайнов «Сельмаша». Его броней одевались танки.

А сейчас оставалась только одна нить, узкая нить рельсов, по которой завод должен был эвакуироваться на восток, да и та грозила оборваться.

Дубенко возвращался к себе через доменный цех. Другие заводы вывозили все, чтобы целиком возродиться на новом месте. Металлурги же вывозили оборудование и оставляли основное — домны, мартены. Чтобы враг не смог их использовать, горны доменных печей наполняли чугуном, а мартеновские печи взрывали.

Дубенко долго смотрел на уходящие вверх кауперы и печи:

«Разве их заберешь с собой? Разве вывезешь?»

9

В конце дня Валя, одетая в синий комбинезон, вся перепачканная и сердитая, вошла в штаб. Она хотела работать наравне со всеми и, взобравшись на уборочный кран, принялась слесарить, но ребята осторожно отобрали у нее гаечный ключ и выпроводили с крана. Работа была опасной, к тому же обнаглевшие немецкие летчики иногда прорывались сквозь заградительный огонь и обстреливали территорию завода из пулеметов.

Матвиенко попросил Теплову показать невостребованные эвакуационные листы и вызвать их владельцев по одному для беседы. Дежурная побежала в цех.

Первым явился Дятлов. Высокий бодрый старик покрутил усы и выжидательно посмотрел на Матвиенко.

— Возьмите эвакуационный документ, — сказал Матвиенко, протягивая ему лист. — Вы что, уезжать не собираетесь, что ли?

— Куда я поеду? Я тут родился, тут жизнь прожил, тут и умирать буду. И кому я нужен? Никому ни тут, ни там.

— Здесь, точно, никому не будете нужны, — подтвердил Крайнев, сидевший рядом с Матвиенко, — а на Урале печей много, но таких мастеров-каменщиков и там немного.

В конце концов Дятлов положил удостоверение в карман и вышел. Трудно было понять: решил он ехать или просто захотел прекратить неприятный для него разговор.

Пришел Опанасенко. Его огромная фигура, казалось, заполнила собой всю комнату.

— Никуда я не поеду, — решительно заявил он. — Здесь у меня домик, обстановка кое-какая. Пианино дочке недавно купил. Всю жизнь наживал — и вдруг бросить! Растащат. Вернешься к разбитому корыту. Да и Светлана здоровьем слаба, куда ей на Урал ехать. Как-нибудь перебьемся.

Никакие увещевания не помогли. Опанасенко, не взяв удостоверения, ушел в цех.

Вошла женщина в платочке и стеганом ватнике. Ее никто не вызывал.

— Я Пахомова, — сказала она, — муж в армию ушел, а я хочу уехать.

Матвиенко объяснил, что удостоверение послано ей домой с нарочным.

Дверь резко распахнулась от удара ногой, и в комнату вошел чернявый парень небольшого роста.

— Ну, чего звали? — вызывающе спросил он.

— Ты почему до сих пор не получил документа? — спросил Матвиенко.

— А на кой он мне сдался? — ответил парень и повернулся к двери.

— Стой! — крикнул на него Крайнев, вскакивая со стула.

— Ну, чего еще? — бросил парень, не меняя тона, но останавливаясь.

— Ты почему не хочешь ехать? — спокойно спросил Матвиенко.

— А что там жрать будем? Тут меня и этот прокормит. — Он хлопнул рукой по гаечному ключу, торчавшему из кармана засаленного комбинезона, усмехнулся и вышел, не закрыв за собой дверь.

— Ишь какой бойкий! — сказал Матвиенко. — Не говорит, а режет. Лютовская порода — его племяш. Хотя Лютов начинал у нас иначе — ягненком прикидывался.

Сергей Петрович ничего не ответил. Он с горечью думал о том, что, проводя целые сутки в цехе, он следил только за демонтажем оборудования и мало разговаривал с людьми об отъезде.

Раздался телефонный звонок. Валя взяла трубку и сейчас же передала ее Матвиенко.

— Понял, приду немедленно, — сказал он, закурил папиросу и ушел.

В штабе воцарилось молчание.

— А вы знаете, Сергей Петрович, — прервала молчание Теплова, — я остаюсь.

— Остаетесь? — спросил Крайнев.

Теплова опустила голову, Сергей Петрович смотрел на нее удивленно и растерянно. Он заметил, что плечи у нее вздрагивают. Не зная, что сказать, он налил стакан воды и подал ей.

— Я не могу ехать. Поймите, не могу… — сказала она, придя в себя. — У меня на руках мама, тяжелобольная, лежит уже второй год. Я у нее одна. Ну, как оставить беспомощную старуху? Я много, очень много думала. Ведь и вы бы не бросили свою мать? Правда?

— Нет, я бы уехал, — твердо сказал Крайнев.

— Да, пожалуй, вы бы уехали. Ну, а если бы оставался ваш сынишка?

Крайнев вздрогнул от этого вопроса: он никогда не задавал его себе.

— Все равно уехал бы, — сказал он, не поднимая глаз.

— Неправда, — возразила Теплова, — я чувствую, что неправда.

— Валя, едемте с нами. Вы же знаете, как немцы расправляются с населением, вы комсомолка… — Он отошел в сторону и посмотрел на нее так, будто впервые видел это простое, милое лицо с большими серыми глазами.

Валя вздохнула и встала.

— Прощайте, Сергей Петрович, — произнесла она и протянула ему руку; Крайнев не шевельнулся.

Теплова медленно направилась к выходу.

— Валя! — крикнул Крайнев ей вдогонку. — Едемте с нами!

Теплова обернулась и с тоской посмотрела ему в глаза. Дверь отворилась, и в штаб вошел Макаров.

— Прощайте, Сергей Петрович, — сказала Валя и быстро вышла из комнаты.

Крайнев сделал было шаг к двери, но Макаров преградил ему дорогу.

— Товарищ начальник мартеновского цеха, — сухо произнес он, — у меня к вам срочное дело.

— Да поймите же! — воскликнул Крайнев так, что Макаров даже попятился от неожиданности. — Поймите, Василий Николаевич, какого человека мы теряем: ведь она остается, не едет!..

Он резко открыл дверь и выскочил на площадку. Макаров последовал за ним.

Крайнев побежал к проходным воротам, но Тепловой нигде не было.

10

Поздно вечером налетели немецкие самолеты, и тотчас же от сильных взрывов задрожала земля.

«Полутонки или даже более крупные», — подумал Крайнев, поворачивая голову в сторону электростанции, откуда доносились взрывы.

Самолеты прошли над цехами и, несмотря на сильный зенитный огонь, обстреляли их из пулеметов. С моста разливочного крана сорвался человек и упал на штабель слитков, К упавшему со всех сторон бежали люди.

— Кто? — спросил Крайнев.

Ему ничего не ответили: узнать убитого было невозможно.

Крайнев поднял голову и посмотрел на кран. Почему люди не спускаются оттуда, живы ли они там? На фоне лунного неба, которое виднелось сквозь сорванные листы крыши, можно было различить группу людей, собравшихся у барьера и спускавших на канате раненого. Он громко стонал. Рабочие бросились принимать этот необычный груз.

По боковой лестнице спустились остальные рабочие бригады. Первым подошел Опанасенко.

— Кого убило? — спросил Крайнев.

— Гаврилова, — хмуро ответил мастер.

Сергей Петрович вспомнил ту ночь, когда останавливали цех, и перед ним возникла крепкая фигура газовщика, быстро и ловко помогавшего сталеварам выключать газ.

— Ну, ребята, пошли. Надо кончать. Не первая бомбежка, — произнес Опанасенко, когда мертвого Гаврилова и продолжавшего стонать раненого унесли на носилках. — А ты, Луценко, сходи на медпункт, узнай, как там…

Обер-мастер, не оборачиваясь, пошел к лестнице. Он знал, что рабочие последуют за ним. Сергей Петрович тоже вместе с другими поднялся на кран, — ему хотелось ободрить людей и заодно выяснить, много ли осталось работы на кранах.

Отсюда был хорошо виден залитый лунным светом город. Обсаженные деревьями улицы выглядели сонно и мирно. Широкие площади поблескивали асфальтом. Казалось, что город спит.

Крайнев с трудом оторвал взгляд от этой обманчиво спокойной картины и перешел на второй разливочный кран. На мосту, у разобранной тележки, молча сидело несколько рабочих.

— Сергей Петрович, не лазь высоко: падать далеко, — заметил один из них.

С запада слышался нарастающий гул самолетов: наши истребители, отогнав врага, возвращались на аэродром.

Электростанция очень долго не подавала тока. Позднее стало известно, что при налете были ранены рабочие и поврежден распределительный щит. Одна бомба угодила в аварийный склад топлива, но, к счастью, не разорвалась. Остальные рвались поодаль.

Здесь, на мосту крана, Сергея Петровича нашел взволнованный Бондарев.

— Я вас целый час ищу. Звонил Дубенко и разрешил вам отправить семью. Эшелон уходит через пятьдесят минут.

Спустившись вниз, Крайнев почти бегом направился домой.

Ирина спокойно читала какую-то книгу.

— Собирайся живее, — тяжело дыша, сказал он, — через час отправляется эшелон.

— Во-первых, здравствуй, — спокойно сказала Ирина, и Сергей Петрович вспомнил, что не был дома двое суток. — А во-вторых, — после некоторой паузы добавила она, — я никуда не еду.

— Как не едешь? — спросил Крайнев, не веря собственным ушам.

— Очень просто. Остаюсь здесь.

— С немцами?

— Почему с немцами? С русскими.

— Ну, знаешь, это для меня новость! Ты же сама хотела уехать.

— А теперь не хочу. Куда я поеду под обстрелом?

— Да, но все остальные едут?

— Ах, опять «все»! — сказала она, поморщившись.

— Слушай, Ира, к черту шутки! — вскипел Крайнев. — Мы можем опоздать на посадку!

— Я никуда не опоздаю, потому что никуда не тороплюсь, — все так же спокойно сказала Ирина. — А ты куда торопишься, Сергей? Ты же не коммунист и не еврей.

Он стоял и смотрел на Ирину непонимающим взглядом.

— А куда ты едешь? — спросила Ирина, и ее голос показался ему новым и совсем чужим.

— Как куда? На Урал.

— А на Урале что? Туда тоже придут немцы. Слушай, Сергей, — сказала она, почему-то понижая голос, — ты уверен в том, что Россия победит Германию?

Перед глазами Крайнева встала картина, которую он видел днем у ворот завода: забрызганные грязью повозки и машины, задымленные, обстрелянные танки, утомленные, но полные решимости лица бойцов.

— Я уверен в том, — горячо заговорил он, — что Германия не победит Россию! Никогда не победит! Пусть сейчас техника всей Европы против нас. Земля под советским флагом будет существовать всегда! Советской власти не может не быть. Пройдет время, сколько — не скажу, не знаю, но мы вернем все, что сейчас теряем. Для того чтобы сократить это время, я и еду. Еду куда угодно, хоть в тайгу.

Он замолчал, задохнувшись от волнения.

— Ну, а я в тайгу не поеду, я остаюсь здесь, — воспользовавшись паузой, сказала Ирина.

— Ты пойми, — продолжал он, не обращая внимания на ее слова, — если бы мне даже плохо жилось здесь до войны, я все равно уехал бы, Я русский, я не могу быть холуем у немцев, ни у кого не могу. У меня есть чувство достоинства советского человека. Неужели у тебя его нет?

— Я тебя понимаю, — снисходительно сказала Ирина. — Тебе эта власть дала очень много. Безграмотного мальчишку она превратила в инженера. А что она дала мне?

— Как что?! — возмутился он. — Нам обоим она дала одно и то же — право на все. Используй это право. Я его использовал, я трудился. А ты? Ты до сих пор представляешь себе жизнь как бонбоньерку с сюрпризами, а в нашем обществе ничего не дают даром, но в нем можно приобрести все упорным трудом. И знай: счастье — это не клад, который можно вдруг найти, счастье — это здание, которое нужно строить.

Он посмотрел на часы: до отхода эшелона оставалось двадцать пять минут.

— Если клад не находят в одном месте, его ищут в другом, — улыбнувшись, сказала Ирина.

— Так ты что думаешь? Искать его у этих людоедов?

— Кто поверит, что немцы — людоеды? — поморщилась она. — Люди, которые дали миру Шиллера, Гете, Вагнера, — людоеды? Смешно! Это обычная военная пропаганда.

Сергей Петрович остановился. Ирина произнесла эти чужие слова с такой убежденностью, что продолжать разговор уже не имело смысла.

Не говоря больше ни слова, Крайнев прошел в детскую и разбудил сына.

Вадимка, привыкший к тому, что его будили во время ночных тревог, не заплакал и дал себя одеть.

Ирина вошла в спальню вслед за мужем.

— Сына я тебе не отдам, — с преувеличенной твердостью сказала она и потянулась к ребенку.

— А я не оставлю его немцам, — резко сказал Крайнев и так взглянул на жену, что та невольно попятилась.

Ирина хорошо знала характер мужа и сейчас впервые в жизни почувствовала, что он может ее ударить. Она опустилась на кровать и закрыла лицо руками.

Завернув сына в одеяло, Крайнев пошел к выходу, вернулся, захватил со стола чертежи и вышел в коридор.

На улице шел дождь. Холодный ветер с силой набросился на Крайнева, то подгоняя, то мешая идти.

По-мужски неумело завернутое одеяло сползало, и Вадимка хныкал. Выйдя из ярко освещенной комнаты, Сергей Петрович ничего не видел, то и дело оступался в лужи, но продолжал идти напрямик.

Вот, наконец, и ворота завода. Часовые не спрашивали пропусков, у эшелона собрались десятки подвод и сотни людей с домашним скарбом.

С большим трудом нашел он в этой суете начальника эшелона и узнал у него, что семья Макарова едет во втором вагоне от паровоза.

Когда Сергей Петрович с Вадимкой на руках взобрался по лестнице в вагон, в нем было еще сравнительно немного людей. При свете железнодорожного фонаря, висевшего на стене, он увидел Елену с сыном. Виктор сидел на нарах и играл большим плюшевым мишкой.

— Елена Николаевна, — быстро заговорил Крайнев, — возьмите с собой Вадимку, будьте ему матерью; знаю, что тяжело, хлопотно, но у меня другого выхода нет.

— А Ирина? — изумленно спросила Елена.

— Она остается, — глухо ответил он.

— Как же так, Сергей Петрович! — вымолвила Елена, придя в себя от неожиданности. — Неужели вы не могли жену уговорить!

— А вас Василий Николаевич долго уговаривал?

Елена молчала. Она знала, что ни она, ни сотни других женщин, грузившихся в этот эшелон, ни в каких уговорах не нуждались.

— Конечно, возьму, возьму, а как же? — заторопилась она, видя, что Сергей Петрович все еще держит ребенка на руках. — Довезу в целости и сохранности. — И добавила тихо: — Если только доедем…

Крайнев опустил глаза. Он знал, что впереди большой железнодорожный узел, ежедневно подвергающийся бомбежке.

— Будем верить во встречу на Урале, Елена Николаевна, — сказал он, опуская Вадимку на нары. — И чертежи довезите. Это тоже мое детище.

— Будем верить. И чертежи довезу…

— Не хочу без мишки, не хочу! — вдруг заплакал Вадимка. — Принеси мишку…

Мальчик во сне не расставался со своим мишкой и просыпался, когда мать или отец пытались забрать у него неразлучного друга.

— Сейчас принесу твоего мишку! — почти весело крикнул Сергей Петрович и выпрыгнул из вагона.

Он ворвался в дом, возбужденный от бега под дождем. Ему казалось, что теперь он уговорит Ирину уехать. Но квартира была пуста. В спальне — следы спешных сборов. На кресле — какое-то старое пальто, посреди комнаты — пустой чемодан. «Уехала все-таки!» — обрадовался он и, схватив мишку, одиноко лежавшего на неубранной детской кроватке, снова побежал на завод.

Уже издали до него донеслись свистки и пыхтенье паровоза. Лязгнули буфера, на миг все стихло, и вагоны медленно поплыли мимо.

У двери вагона стояла Елена с Вадимкой и всматривалась в темноту.

— Ирина здесь?

Елена покачала головой.

Как он был наивен, хоть на минуту поверив, что Ирина способна изменить свое решение!..

— Ловите мишку! — крикнул Сергей Петрович и бросил игрушку в открытую дверь.

Мишка плюхнулся на пол, и Вадимка бросился к нему.

Только проводив взглядом последний вагон, Сергей Петрович вспомнил, что не простился ни с сыном, ни с Еленой. Он тяжело опустился на мокрые от дождя рельсы, достал папиросу и закурил. Как безмерно устал он за эти последние дни!

«Вот и рассыпалось то, что давно дало трещину, — с болью подумал он. — Семьи больше нет. Ирина… Где и с кем сейчас Ирина?.. Вадимка едет на Урал. Доедет ли? А я?.. Кто скажет, где буду я?..» Представить себя в одном эшелоне со стариками и старухами он не мог. «Во что бы то ни стало уйду в армию. А Вадимка? Не пропадет Вадимка!» — Он успокаивал себя, но мысль о том, что его сын будет жить где-то один, без родных, наполнила его тоскливым, щемящим чувством.

Внезапно Крайнев увидел себя как бы со стороны. Вот он сидит ночью, один под дождем, на этих мокрых рельсах… Вдруг он так остро ощутил свое одиночество, что, превозмогая усталость, порывисто встал, бросил папиросу и пошел в цех. Он спешил поскорее очутиться среди людей, с которыми особенно сроднился за последнее время.

11

Когда Гаевой, Матвиенко и вальцовщик прокатного цеха Андрей Сердюк вышли из «газика», у здания городского комитета партии стоял грузовик с затемненными фарами и откинутыми бортами.

В темном подъезде они столкнулись с группой людей, спускавших по лестнице что-то большое и тяжелое.

Сердюк увидел несгораемый шкаф, в котором обычно хранились партийные документы.

Коридоры второго этажа и приемные заместителей секретаря были полны людей. Гаевой поморщился от мысли, что им придется потратить много времени на ожидание. К его удивлению, приемная Кравченко была пуста. Как секретарь крупнейшей в городе партийной организации и как старый товарищ, он, по обыкновению, вошел в кабинет секретаря горкома без доклада. Но Кравченко, занятый беседой с какой-то пожилой женщиной, недовольно взглянул на него и попросил не мешать.

Гаевой вышел, озадаченный необычным приемом. Он был смущен также и тем, что давно не брился, тогда как Кравченко был тщательно выбрит и имел обычный деловой вид.

Ждать все-таки пришлось довольно долго.

Пригласив Гаевого и Матвиенко к себе в кабинет, Кравченко подробно расспросил их о ходе демонтажа и о настроении людей. Только сейчас Гаевой рассмотрел порезы на щеках секретаря и темные круги под глазами. Получив удовлетворившие его ответы, Кравченко обратился к Матвиенко:

— Так вот, Михаил Трофимович, что ты с собой думаешь делать? — Он затянулся и выпустил дым изо рта с таким видом, будто ответ нисколько его не интересовал. — В тыл уедешь или в армию пойдешь?

Матвиенко ответил не сразу.

— Я думаю, мне правильнее пойти в армию, — сказал он. — Рабочая квалификация моя не особенно дефицитна: слесарей-водопроводчиков в тылу найдется достаточно. Пожалуй, от меня в армии будет больше пользы.

— А воинское звание какое имеешь?

— Рядовой, — ответил Матвиенко и, помолчав, добавил: — Пойду в армию.

— Это как — решение сердца или разума?

— Это решение совести, совесть у меня будет спокойнее.

— Да-а, — протянул Кравченко. — Я так и думал. Поэтому и предложил рекомендовать тебя на политработу. Завтра оформим.

Матвиенко встал и собрался выйти. Кравченко посмотрел на него внимательно, стараясь разгадать его настроение.

— Ты не особенно доволен? — спросил он.

— Немного жаль расставаться с коллективом: люди у нас золотые, и работать с ними стало сейчас значительно легче…

— Легче? — удивился Кравченко. — Времена-то сейчас тяжелые…

— Легче, — убежденно подтвердил Матвиенко. — Сейчас люди, как никогда, проявляют патриотические чувства.

— Люди, говоришь, золотые, а печь из строя дали вывести, — заметил Кравченко и иронически взглянул на него.

— А через сутки ее снова ввели в строй, — ответил Матвиенко и рассказал о дымоходе, найденном Дмитрюком, и о своей беседе с ним.

— Ну, как старик, решил все-таки ехать? — заинтересовался секретарь горкома.

— Решил. И других сейчас уговаривает.

Матвиенко распрощался и вышел.

— Что-то я у него особого желания идти в армию не вижу, — сказал Кравченко, косясь на Гаевого.

— Нет, почему? — возразил тот. — Это у него характер такой. Говорит всегда не больше, чем надо.

Гаевой усмехнулся.

— В прошлом году приехал к нам на проведение займа инструктор обкома. Пошли мы с ним в мартен. Там собрание идет. Пришли как раз, когда Матвиенко попросил слова. Вышел он, помолчал, а потом спрашивает: «Так вот, товарищи, кто мне назовет, какие предприятия построены советской властью за последние годы?» Народ ему охотно перечисляет: Кузнецк, Березники, Запорожье и так далее. «А какие курорты?» — спрашивает Матвиенко. Ну, насчет курортов донбассовцы специалисты: путевками нас никогда не обижали. Инструктор заволновался. «Что это такое? — шепчет мне на ухо. — Он же доклад должен сделать!» Признаюсь, и я немного смутился. Мартен по подписке на заем всегда был лучшим цехом, я для начала и хотел его показать как образцовый. А Матвиенко все спрашивает и спрашивает. Потом сам начинает рассказывать, а под конец задает вопрос: «Оказывается, вы хорошо знаете, куда идут деньги, что мы государству взаймы даем?» Отвечают: «Знаем!» — «А для чего сегодня собрались, тоже знаете?» — «Тоже знаем». — «Ну, тогда давайте начнем проводить подписку». Берет листок и подписывается на двухмесячный заработок, а за ним и все остальные. Так что ты за него не беспокойся. Он всегда умеет найти простые, доходчивые слова. Политрук из него выйдет дельный.

— Ну, а каков Сердюк? — спросил Кравченко. — Я его совсем не знаю.

— Тот и вовсе красноречием не обладает. Замкнут, суров, последнее время мрачен, но я его знаю с детства: кристальной чистоты парень.

— Парень кристальный, а от работы на границе его все-таки освободили, — заметил Кравченко и снова покосился на Гаевого. — Ну ладно, раз, говоришь, замкнут, то уходи: с такими беседа втроем не получается.

Гаевой вызвал Сердюка, а сам остался ждать в приемной.

Пока вальцовщик шел к столу, здоровался и усаживался в кресле, секретарь горкома рассматривал его большую, крепко сколоченную фигуру, сильные, привыкшие к клещам руки, лицо с крупными, грубоватыми чертами.

Сердюк не спеша достал папироску, закурил и, неожиданно повернув голову, поймал на себе изучающий взгляд Кравченко.

— Впервые видимся, — как бы оправдываясь, пояснил тот. — На заводе долго не работал?

— Четыре года.

— После перерыва сколько времени работаешь?

— Полгода.

— С прежней работы за что сняли?

Сердюк помрачнел и отвел глаза в сторону.

— Оставим это. Старо, — сказал он.

— Партийная организация хочет доверить тебе, товарищ Сердюк, почетное, но опасное дело, — сказал Кравченко, и Сердюк сразу насторожился. — Партийная организация должна знать, можно ли тебе его поручить. Заводской партийный комитет говорит — можно, а я хочу иметь собственное суждение. За что тебя сняли с работы?

— За допрос, — угрюмо ответил Сердюк, но глаза его заметно оживились.

— Застрелил кого?

— Нет, за это бы посадили. Ударил один раз, лапа у меня сами видите какая. — Сердюк положил на стол свою огромную пятерню.

Кравченко невольно улыбнулся.

— Ты скажи: что ты предпочитаешь, — спросил он, — в армию идти или в тылу остаться?

— Ну, чего я в тыл поеду? — обиженно произнес Сердюк. — Ясное дело — в армию.

— Не ехать в тыл, а остаться в тылу у немцев, — пояснил секретарь.

Сердюк повернулся на стуле и взглянул на Кравченко с живейшим интересом.

— Партизанить? — спросил он.

— Да, руководить подпольной группой.

— Это дело подходящее, — живо ответил Сердюк, — только одна беда: в какое я подполье влезу? — И он развел руками, как бы показывая на свою могучую фигуру.

— Это верно, — улыбаясь, сказал Кравченко, — парень ты заметный. А все-таки расскажи подробно, за что тебя с работы сняли.

— Да почти ни за что, — ответил Сердюк. — Порядки у нас на границе строгие: пока ловишь — убить можешь, а задержал — пальцем не тронь. Я ночи напролет сидел, допрашивал, всякую ересь слушал, а один раз грех случился. Привели одного свеженького, прямо из леса. Длинный такой, худющий. Затянут в комбинезон из камуфляжа, весь желто-зеленый, вымазанный, мокрый, голова маленькая, глазки крохотные. Представил я себе, как он на нашу землю через границу переползал, извивался, прижимался к земле, высовывал свою длинную шею из травы, как гадюка, — затрясло меня всего. Не люблю я с детства ничего такого, что по земле ползает: ни змей, ни ящериц. Есть у меня струнка такая — придавить. И что бы вы думали, товарищ секретарь? Подходит этот гад к моему столу, садится этак с вывертом, берет грязными пальцами папироску, закуривает, а потом поворачивается ко мне и спрашивает — вы понимаете! — он меня спрашивает: «Ну, что вы хотите сказать?»

При одном воспоминании об этом у Сердюка сжались кулаки.

— Ну, я ему и сказал! — продолжал он. — Дней десять его выхаживали, челюсть ремонтировали, через трубку питали. Спасибо врачу — выходил. Меня это время под арестом держали, потом из-под ареста освободили, дали литер и выпроводили. Но следствие я все-таки до конца довел.

— А это как же? — удивился Кравченко.

— А так. Допрашивал его один мой товарищ. Ну, я и упросил его пустить меня на допрос. Часа два просил, даже божился, что не трону. И как только я в комнату вошел, этот змей на меня посмотрел и начал давать показания.

— М-да, — неопределенно протянул Кравченко, и Сердюк посмотрел на него с нескрываемой тревогой. — Ну, не беда, — заключил он неожиданно, — бывают ошибки. А больше ошибок не было?

— Больше не было.

— Так вот, товарищ Сердюк, я все же считаю, что ты человек подходящий. В городе тебя малость подзабыли. На заводе ты рядовой член партии, к тому же малозаметный за последнее время. — В голосе Кравченко послышался упрек. — Одно заруби на носу: выдержки тебе надо побольше. Там тебя одна змея из терпения вывела, и здесь ты в змеином гнезде оказаться можешь. Сумей зубы в десны вдавливать, но сдерживаться. Сумеешь?

— Сумею, товарищ секретарь горкома.

— Участок твоей работы особый, для тебя подобран. Вернее, тебя для него подбирали, — поправился Кравченко. — Это гестапо. Парализуй его работу сколько возможно, не давай ему развернуться. Опасный у тебя враг, и борьба с ним будет тяжелая. Но чем тяжелее задание, тем почетнее выполнение. Вот люди, которыми ты будешь руководить.

Кравченко протянул ему листок бумаги с именами и фамилиями.

Братьев Прасоловых — Петра и Павла, прозванных «апостолами», — Сердюк знал давно. Это были веселые, боевые ребята, еще недавно наводившие страх на весь поселок. Это они, оберегая поселковых девушек от городских парней, ловили незадачливых ухажеров и заставляли их либо лезть на забор и кукарекать там до хрипоты, либо плавать в уличной луже, либо мерить спичкой ширину поселковых улиц.

Прасоловых принимали в комсомольскую ячейку механического цеха, когда Сердюк был прикреплен к ней от парторганизации, и он умело переключил буйную энергию «апостолов», устроив обоих в группу содействия милиции — «Осодмил».

Постепенно братья Прасоловы превратились в инициативных комсомольцев, любимцев заводской молодежи. Сердюк немного сомневался в их серьезности, но в смелости и находчивости им отказать было нельзя.

Третий участник группы вызвал у него чувство недовольства. Мария Гревцова, счетовод расчетного отдела, ничем не выделялась среди своих подруг, и Сердюк с трудом вспомнил даже, как она выглядит. Против ее кандидатуры он упорно возражал, но секретарь горкома настоял на своем.

— Ты о ней поверхностно судишь, — говорил Кравченко. — Ты в сердце ее загляни, сколько у нее ненависти к врагу. Брата ее на заводе при бомбежке убило, отец на рытье окопов погиб. Она все пороги пообивала — в армию просилась. Ее не взяли, и она решила остаться, мстить. Ты пойми, какой она благодарный человеческий материал! Тебе остается только руководить. На вид она тихая, в этом ты прав, но это и хорошо: такую можно на любом задании использовать, она хоть куда проберется. Таких ты еще вербовать будешь.

— Вербовать? — удивился Сердюк. — Среди оставшихся?

— А ты думаешь, что все, кто останется, чужие?

Сердюк задумался.

— Это и все мои люди? — спросил он.

— Да, пока все. Вопрос пока не решен в отношении Тепловой. Убеждаем ее уехать. Если не убедим, то свяжем с тобой. Выясним — сообщим. Если нужна будет помощь, посоветуешься вот с этим товарищем. — Кравченко протянул ему листок бумаги, дал прочесть фамилию и место явки, затем взял его обратно и не спеша начал излагать свои мысли о методах работы по специальному заданию.

Гаевой долго ждал в приемной, но когда наконец дождался, то не узнал Сердюка: тот вышел из кабинета взволнованный и какой-то по-особому серьезный.

— Ну, спасибо, Григорий Андреевич, что веришь, — сказал он Гаевому и крепко сжал его руку. — Спасибо, Не подведу.

12

Эшелоны уходили один за другим. Цехи, закончившие демонтаж и отгрузку оборудования, приступили к эвакуации рабочих, задержавшихся для выполнения этих работ. Семьи их были отправлены в первую очередь. Крытых вагонов не хватало. В мартеновском цехе несколько бригад круглые сутки занимались переоборудованием открытых четырехосных вагонов-гондол: делали крыши, вставляли стекла, прикрывали стены войлоком, устанавливали скамьи. Посадка в вагоны производилась здесь же. Странно было видеть, как в разливочном пролете мартеновского цеха толпятся десятки людей с детьми, с узлами, чемоданами и сундуками.

Седобородый Пахомыч притащил бочку с солеными огурцами и, несмотря на брань эвакуирующихся женщин, пытался втащить ее в вагон.

Звук далекого, по очень сильного взрыва заставил женщин замолчать.

— Та дурни ж вы! — закричал Пахомыч, используя минуту затишья. — Я ж не для себя хлопочу, в дорози вси исты будемо, не кидать же их тут!

Перебранка более не возобновлялась, и бочка была погружена в вагон.

— Такое могло присниться в страшную ночь… — сказал Макаров Крайневу; они стояли на площадке за печью, откуда разливочный пролет был виден как на ладони.

— Знаешь, что произошло со мной вчера? Мне и не приснилось бы, — ответил Крайнев и рассказал о своем разговоре с Ириной.

— Она одумается, поедет вдогонку, — успокаивающе произнес Макаров.

— Нет, она не из тех, что делают глупости наполовину, — со злостью ответил Крайнев.

— Если Ирина поедет, — сказал Макаров, — то знай, что наш эшелон стоит на разъезде «Новый». Это всего в семи километрах от завода. За ночь эшелон не смог продвинуться дальше, потому что узловая станция забита составами. Можешь подвезти ее на машине и посадить прямо в вагон.

Он кивнул Крайневу и вышел из штаба.

Сергей Петрович слушал его с тяжелым чувством. Он знал, что Ирина не поедет, но все же вызвал по телефону свою квартиру и долго ждал ответа. Телефон упорно молчал.

Едва он успел положить трубку, как снова раздался звонок.

— Кто у телефона? — кричал чей-то голос и, не ожидая ответа, быстро продолжал: — Наш эшелон на разъезде попал под бомбежку, вагоны горят…

Дальше Крайнев не слушал.

Через несколько минут он уже мчался на стареньком заводском «газике». Шофера не нужно было торопить: он сам отправил семью с этим эшелоном. «Газик» бешено прыгал по камням мостовой. Сергей Петрович упирался ногами в пол, чтобы не вылететь из машины.

Не меняя скорости, шофер вывел машину на пригорок, и они увидели разъезд. Все пути были заставлены эшелонами. Передние вагоны у одного из них горели. С пригорка «газик» помчался по хорошо укатанной дороге. Все яснее был виден разъезд, мечущиеся у вагонов люди, лежащие вдоль эшелона трупы.

Шофер остановил машину.

— Не наш эшелон, — произнес он, вытирая рукавом пот, выступивший на лбу. — В нашем классный вагон для больных есть, а в этих нет ни одного такого вагона.

С разъезда доносились крики и плач. Казалось, что кричали и плакали все без исключения. Шофер завел машину и подъехал к разъезду. Навстречу бежали люди.

Молодая женщина с перебитой рукой и перекошенным лицом, вся залитая кровью, здоровой рукой прижимала к себе раненую девочку. У самой машины силы оставили женщину, и она уронила свою ношу прямо в придорожную пыль. Крайнев выскочил, поднял девочку и усадил ее в машину на колени матери.

Рядом усадили еще одного ребенка с пробитым горлом. Двое мужчин подвели мальчика лет десяти в синем матросском костюме. У него была начисто оторвана, словно срезана, правая кисть.

Сергей Петрович смотрел по сторонам, отыскивая эшелон, где ехала Елена с детьми. Эшелона не было. По-видимому, проскочил.

На путях лежали убитые и раненые: дети, старики, женщины. Десятки людей бежали к машине.

— Товарищ Крайнев, уезжаю! — крикнул шофер.

Обернувшись, Сергей Петрович увидел, что его место рядом с шофером занято каким-то мужчиной, прижавшим к себе ребенка. Мальчик был мертв, но мужчина кричал на шофера, торопя его в больницу.

— Езжай, — махнул рукой Крайнев.

В последний момент он все-таки вскочил на подножку и поехал стоя.

Навстречу «газику» мчались санитарные, легковые и грузовые машины.

В городе на первом повороте Крайнев спрыгнул с подножки. Он чувствовал слабость в ногах.

«Неудобно ехал», — подумал он, присев на первую попавшуюся скамейку, и достал папиросу. Когда он подносил папиросу ко рту, пальцы его дрожали.

«Люди, которые дали миру Шиллера, Гете…» Злоба против Ирины вспыхнула в нем с внезапной силой. Привезти бы ее на этот разъезд! Он подумал о Вадимке, и тревога за сына охватила его. Кто знает, может быть, на следующем разъезде то же самое случится и с тем эшелоном!..

Вернувшись на завод и узнав о том, что весь командный состав переведен на казарменное положение, Крайнев усмехнулся: он и так сутками не выходил из своего цеха.

Сергей Петрович остановился на площадке лестницы, ведущей из печного в литейный пролет, и долго наблюдал за группой людей, работавших на мосту последнего уборочного крана. Внезапно от крана что-то отделилось и упало вниз с мягким, но тяжелым стуком. Крайнев быстро спустился по лестнице и подбежал к людям, собравшимся в кружок. Они расступились. На большой куче опилок лежал мотор с разбитым корпусом.

Бондарев горько улыбнулся.

— Вы, наверное, подумали, что кто-нибудь сорвался с крана? — спросил он. — Нет, это последний мотор, его уже спускать нечем. Мы с его помощью грузили все, а его пришлось столкнуть. Ребята опилок наносили: думали, авось уцелеет, но слишком он тяжел…

— Теперь можно и уезжать? — спросил бригадир.

Крайнев ответил утвердительно и стал прощаться. Последним подошел Опанасенко. Отказавшись эвакуироваться, он работал в цехе до последней минуты.

— Ехал бы ты с нами, Евстигнеич, — сказал ему Сергей Петрович.

— Нет, уж решил и перерешать не буду, — упрямо ответил тот, — дождусь всех вас здесь.

Поздно вечером в помещении проектного отдела, наспех приготовленного для ночлега, Крайнева отыскал Матвиенко.

— Ну, товарищ начальник, желаю тебе всего доброго, — сказал он.

— А ты куда собрался?

— На передовую ухожу.

— Ну, это не так далеко, — невесело усмехнувшись, сказал Крайнев и посмотрел на Матвиенко с завистью.

— У меня к тебе просьба есть, — сказал Матвиенко. — Во-первых, не забудь на Урале о Дмитрюке. Я ему обещал помочь, хороший он старик. Во-вторых, — он немного замялся, — если сможешь, помоги моей семье. Жинка едет с тремя детьми, круто ей придется. И, в-третьих, оформи свое вступление в партию, а то у меня перед тобой совесть нечиста. Выполнишь?

— Выполню, Михаил Трофимович.

— Все просьбы выполнишь?

— Все.

— И третью?

— И третью выполню.

— Ну вот и хорошо. А расставаться жаль, — с грустью сказал Матвиенко. — Хотелось бы вместе. Думается мне, рядом с тобой воевать можно так же хорошо, как и работать.

И он крепко сжал Крайневу руку.

13

Рано утром всех «казарменников» вызвали к директору. Дубенко сидел за столом с неизменной папиросой в зубах и внимательно слушал какого-то человека в запыленной кожанке. Когда все собрались, незнакомец обвел их взглядом, который не выражал ничего, кроме усталости.

— Я вызвал вас на техминимум, его прочтет вам товарищ Бровин, — сказал Дубенко.

«Какой тут еще техминимум под боком у немцев!» — с раздражением подумал Крайнев.

Человек в кожанке, не вставая со стула, ровным, тихим голосом изложил элементарные правила обращения со взрывчатыми веществами.

— Приказ о взрыве завода может поступить в последнюю минуту, и мне одному не справиться.

Бровин рассказал о случае, который недавно с ним произошел. Положившись исключительно на себя, он не успел подорвать все минированные точки. Немцы были уже у ворот завода, а он все еще метался от одного цеха к другому и поджигал шнуры. Последним он взорвал углепомольное отделение парокотельной установки, и это его спасло. Десятки тонн мельчайшей угольной пыли поднялись в воздух, и на заводе стало темнее ночи. Он сам потерял ориентировку и долго двигался ощупью вдоль какой-то стены, пока, наконец, не свалился в отверстие для стока воды. В бетонной канаве было сухо, и он отлежался в ней до наступления сумерек. Черный как угольщик, он перешел линию фронта. В штабе нашего соединения ему долго пришлось отмывать лицо — настолько он не был похож на свою фотографию в документе.

Бровин поставил перед начальниками цехов задачу — знать все минированные точки своего цеха, чтобы в случае необходимости взорвать их самостоятельно. Он указал, как нужно минировать и какое количество взрывчатки употреблять для разных объектов. Предупреждая напрашивающийся у всех вопрос, он пояснил, что это не разрушает завод полностью, но делает его восстановление трудным и требующим много времени.

— Вернемся — восстановим, — заключил он и улыбнулся одними губами. Глаза его не изменили своего выражения: они слишком много видели за последние месяцы.

— Я попрошу меня от этой работы освободить, — вставая с места, сказал главный механик завода Хмельнов, — я взрывать завод не буду.

— Как не будете? — возмутился Дубенко.

— Не могу.

— Вы что, Хмельнов, останетесь здесь? — спросил Дубенко и слегка прищурил левый глаз.

— Нет, я уезжаю со всеми, товарищ директор.

— Что же, приказ ничего не оставлять врагу вас не касается?

— Нет, касается, но только… я не могу. Вы поймите меня, Петр Иванович, — умоляюще говорил он, — я двадцать лет на этом заводе. Все, что здесь построено за эти годы, построено мной, при моем участии. Ведь не может же отец уничтожать свое детище, ведь можно же обойтись без меня? Это слишком тяжело: построить, взорвать и опять строить все сначала…

— Вы напрасно думаете, что только вам тяжело, — сухо сказал Дубенко. — Ну, хорошо. Освобождаю, — неожиданно произнес он, и было неясно: понял ли он Хмельнова, перестал ли ему верить или просто почувствовал, что заставить его взорвать завод все равно не удастся.

Хмельнов опустил седую голову и с тяжелым чувством сел на место.

К минированию приступили сразу же после совещания.

На заводе стояла гнетущая тишина. Кроме группы командного состава и охраны, уже никого не было.

Гулко раздавались шаги в опустевших цехах. Только галки кричали весело и неугомонно. Они перелетали с одной трубы на другую и спокойно усаживались на свечи доменных печей.

Аммонит грузили на машину из склада, расположенного за высокой стеной, которая отделяла завод от степи.

Мимо склада беспрерывно шли люди с мешочками, рюкзаками, сумками. Они опускались в балку, переходили ручей, поднимались на пригорок и уходили в побуревшую степь.

Последний эшелон, составленный из крытых вагонов, ушел на рассвете, и все не успевшие уехать пешком уходили ему вслед.

Ящики с аммонитом аккуратными штабелями укладывались под мартеновскими печами. Уложив с двумя помощниками пять штабелей, Крайнев почувствовал полное изнеможение. Пришел Бровин, проверил работу, заложил взрыватели, провел бикфордов шнур. У штабелей выставили охрану. Затем обошли все минированные точки завода. Осмотр закончили на электростанции — самом дальнем объекте.

— А вы почему до сих пор не заминировали? — набросился Бровин на Лобачева.

— Станция заминирована в первый день остановки завода, — спокойно ответил Лобачев.

— Как? Где? Чем?

— Под генератором имеется бетонный канал, по которому проходят кабели, — кабельный канал, — вот туда мы и заложили аммонит.

— Сколько заложили?

— Две тонны.

— Можно проверить?

— Можно, но канал замурован кирпичной стеной и забетонирован.

— Для чего? — удивился Бровин, и что-то неуловимое блеснуло в его усталых глазах.

— Для того чтобы направить взрыв вверх, увеличить его силу.

— А взрывать как?

— К рубильнику, установленному в заводоуправлении, сейчас подводят провода.

Бровин внимательно посмотрел на Лобачева.

— Вы здесь что-то перемудрили, — сказал он. — Возьмите-ка да сложите вот здесь по тонне аммонита. — И он мелом поставил два крестика у ниши в бетонном фундаменте генератора. — Проводку сейчас же снимите. Это опасное дело: произойдет на вашей линии короткое замыкание, и полетят на воздух и станция и люди.

Пришлось снова вызывать машину и ехать на склад.

После того как были уложены штабеля и заложен взрыватель со шнуром, начальник охраны завода, высокий, мрачный Полынов, подошел к вахтеру.

— Допуск к заряду имеют товарищи Лобачев и Бровин, — сказал он.

— Или лицо, сообщившее пароль, — добавил Бровин.

— А это для чего? — удивленно спросил Полынов.

— Так нужно. На всякий случай…

Полынов отозвал вахтера в сторону и сообщил ему пароль.

14

В просторной диспетчерской было накурено и, несмотря на большое количество людей, тихо. Расставленные на столах керосиновые фонари «летучая мышь» бросали на стены желтый, неровный, непривычный для глаза свет. В одном углу возвышалась гора полушубков, в другом — стояли винтовки.

Рядом с диспетчером, который бессменно дежурил вторые сутки, сидел дремлющий Макаров. За отдельным столом Хмельнов со своим помощником приводил в порядок списки эвакуированного оборудования. У стены, рядом с мешком, набитым деньгами, спал старший кассир завода. Он еще утром закончил окончательные расчеты с рабочими и, не выдержав одиночества, перебрался сюда. Остальные расположились как попало: одни — у стола, другие — прямо на полу, хотя в соседней комнате стояли койки. Длинный стол, кое-как втиснутый меж коек, был завален булками и кругами колбасы, к которым никто не прикасался.

Люди толпились в диспетчерской. Это был единственный действующий пункт на заводе — сердце без тела. Отсюда поддерживалась связь с постами. Отсюда через потухшую степь протянулись телефонные провода к соседним заводам, к областному центру. Давно в Донбассе не было ночи чернее этой. К отсутствию огней в степи уже привыкли, но зарево заводов не угасало до последних дней. Сегодня все потонуло во мраке.

Всем было ясно, что это последняя ночь на территории завода. Стрелки на стенных часах показывали без четверти десять. Время тянулось до тошноты медленно.

Вошел Дубенко, бледный, осунувшийся, небритый.

— Проверьте связь, — сказал он начальнику телефонной станции. — Не могу вызвать замнаркома. Он на соседнем заводе.

Директор оглядел присутствующих, проверяя, все ли в сборе, хотел что-то сказать, но вместо этого закурил очередную папиросу и стал просматривать ведомость отправления эшелонов.

— Сколько же техперсонала уехало? — спросил он диспетчера.

— Шестьсот восемьдесят из семисот двух, — ответил тот, не заглядывая в список.

— Вальский уехал?

— Уезжал, но уже в Дебальцево его в эшелоне, говорят, не оказалось.

Вошел начальник станции и доложил, что связь с заводами прервана из-за повреждения линии.

После короткого раздумья Дубенко приказал Макарову немедленно выехать машиной к заместителю наркома для получения инструкций.

— Только возвращайтесь скорее, — сказал он, выходя вслед за ним, — а то мы здесь досидимся до немцев.

В диспетчерской снова стало тихо. Даже Хмельнов прекратил возню с бумагами и сидел задумавшись. Мерно тикали часы, шипели перед боем и снова тикали. Бой был выключен — людей раздражал всякий лишний шум.

Но и мертвая тишина тоже нервировала. Крайнев хотел встать и пройтись по комнате, но у него ныло все тело. Полгода напряженной работы, последние дни, проведенные без сна, бесчисленные ящики аммонита, перенесенные сегодня на плечах, — все это давало себя знать.

«Отоспаться бы, отдохнуть». Но сон не шел к нему, он лежал, глядя в потолок, слушая мерное тиканье часов и тихое посапывание Бровина, спавшего рядом.

Зазвонил телефон прямой связи с постами. Диспетчер взял трубку.

— Сергей Петрович! — окликнул он Крайнева. — Твой завэлектрочастью просит пропустить его на завод.

— Он разве не уехал? — удивился Крайнев. — Пропусти.

Пивоваров долго и пространно рассказывал, как он опоздал на последний эшелон и не смог уехать.

— А пешком? — спросил диспетчер, которому надоело это длинное повествование.

— Сколько я пройду пешком? — укоризненно ответил Пивоваров. — У меня нога еще в гражданскую прострелена и до сих пор дурит.

— Ну, ладно, — смягчился диспетчер, — одно место в машине как-нибудь найдется.

Пивоваров ушел, а диспетчер снова задремал у стола.

Вошел начальник связи и рассказал, что посланные им монтеры обнаружили за городом несколько столбов с разбитыми изоляторами и снятыми проводами.

— Дубенко знает? — спросил диспетчер, у которого сон как рукой сняло.

— Знает. Он приказал найти Гаевого и вызвать уехавшего в город Боенко.

Резкий телефонный звонок разбудил всех, кроме Бровина.

— Пропустите вместе с машиной, — сказал в трубку диспетчер, меняясь в лице. — Нарочный от замнаркома, — объяснил он собравшимся вокруг стола.

Нечаев многозначительно взглянул на Хмельнова.

Было слышно, как прошумела машина, резко тормозя у подъезда, как кто-то пробежал вверх по лестнице и хлопнул дверью директорского кабинета. Торопливые шаги в коридоре подняли на ноги почти всех.

Вошел Дубенко.

— Немедленно приступайте к взрыву завода, — сказал он, и голос его сорвался. — Приказ немного запоздал. Связаться с нами по телефону не удалось, прислали нарочного.

Снова раздался звонок. Телефонистка разыскивала директора, но он только отмахнулся. Диспетчер включил динамик…

Начальник заградительного отряда сообщил, что танки я мотопехота противника движутся в обход, с юга, и приказал взорвать завод.

— Скорее же, скорее! — торопил Дубенко. — Где подрывник?

Бровина разбудили. Несколько секунд, в течение которых он протирал глаза, показались вечностью.

— Я в мартен — там пять точек, — коротко сказал он на ходу, — остальные — по своим цехам. Лобачеву дайте кого-нибудь в помощь.

Вместе с Крайневым он побежал в цех. Лучи электрических фонарей прыгали по шпалам, рельсам, слиткам, скользили по лужам.

— Три дальних шнура зажигаю я, два — ты! — крикнул Бровин, не останавливаясь.

В цехе они разошлись. Некоторое время Крайнев ждал у второй печи, пока Бровин доберется до пятой.

— За-жи-гай! — донесся до него из глубины цеха хриплый голос, и Крайнев поднос зажженную спичку к шнуру.

Тонкая струнка пламени со свистом вырвалась из плотной оболочки. Спотыкаясь, он побежал к первой печи, зажег шнур и, вобрав голову в плечи, каждую секунду ожидая взрыва, бросился в заводоуправление.

Мартеновский цех был расположен ближе остальных, и Крайнев прибежал первым. В диспетчерской Дубенко, Хмельнов и работники аппарата в молчании ожидали взрыва. Сергей Петрович ответил кивком на вопросительный взгляд директора, заметив, как у того выступили желваки на скулах. Хмельнов сидел, опустив голову.

Два взрыва почти одновременно потрясли воздух, и пол задрожал под ногами. Посыпались стекла. Шторы надулись, как паруса; одна из них оборвалась и упала на пол.

— Вторая и пятая, — догадался Крайнев.

Через несколько мгновений взрывы начали раздаваться один за другим. Со столов полетели бумаги. Замигали огни фонарей.

Запыленные, мрачные, возвращались начальники цехов, пришли Гаевой и Полынов. Внесли стонущего сквозь сжатые зубы Бровина — он оступился на переезде и вывихнул себе ногу. Его положили на пол.

Последним явился Нечаев, посланный вместе с Лобачевым на электростанцию.

— Зажгли шнуры? — спросил у него Дубенко.

— Ну конечно.

— Оба шнура зажгли? — осведомился Бровин.

— Да, зажгли оба.

— Кто зажигал?

— Один — я, другой — Лобачев.

— Где же Лобачев? — удивился Дубенко.

— Не знаю, он убежал первым.

Прошли томительные пять минут. Около Бровина суетился заводской врач, бинтуя ему ногу.

— Товарищ директор, — произнес Бровин, приподнимаясь на локтях, — шнуры на станции не зажжены. Взрыватели не могли отказать.

Все головы повернулись в сторону Нечаева.

— Почему не зажег? — закричал на него директор.

— Петр Иванович, я зажег, и Лобачев зажег, мы оба зажгли, — бледнея, ответил Нечаев: он чувствовал, что ему не верят.

— На станцию идут Полынов, Крайнев и… — Дубенко сделал паузу, подыскивая третьего.

— И я, — отозвался Гаевой.

— Возьмите на всякий случай взрыватели, — сказал Бровин и протянул свернутые в моток шнуры с детонаторами.

Крайнев, стоявший ближе всех к Бровину, взял шнуры и вместе с Гаевым и Полыновым выбежал из комнаты.

Снова лучи фонарей запрыгали по шпалам и рельсам. Вот и станция, ступеньки, дверь, коридор, ниши в фундаменте. Бикфордовы шпуры лежали целые, без всяких следов зажигания.

— Сволочи, — сквозь зубы проговорил Гаевой и поднес спичку к шнуру.

Шнур мгновенно воспламенился. Крайнев побежал ко второй нише и тоже зажег шнур.

Все вместе они выбежали из здания, но Сергей Петрович вскоре отстал: он выбился из сил, сердце его стучало с перебоями.

Звук открываемой и затем захлопнутой двери донесся до его ушей.

«Кто это? — подумал он. — Неужели Дубенко послал еще кого-нибудь им в помощь? А может быть, это он сам или Боенко?» Страх за человека, который взлетит в воздух вместе со станцией, заставил его вернуться. Он побежал к станции, соображая, хватит ли у него сил и времени на обратный путь. Ведь шнуры рассчитаны всего лишь на десять минут!..

У ниши с ножницами в руках стоял Пивоваров. Куски обрезанного, дымящегося шнура лежали на полу у его ног. Увидев Крайнева, Пивоваров вздрогнул. Несколько мгновений они молча смотрели друг на друга. Потом Сергей Петрович быстро нагнулся и поднял лежавший на полу большой гаечный ключ.

— С ума сошли, Сергей Петрович! — испуганно закричал Пивоваров. — Станцию приказано не взрывать.

— Кто приказал? — не веря своим ушам, спросил Крайнев.

— Дубенко. Ошибка произошла, Сергей Петрович, — овладев собой, заговорил Пивоваров. — К городу подошли наши. Вот записка. — И он протянул листок из директорского блокнота.

На нем было три слова:

«Не взрывать. Дубенко».

Крайнев не один год знал эту подпись.

Ему стало не по себе, и он прислонился к штабелю ящиков с аммонитом.

«Хороша ошибка — зря взорвать весь завод!» — подумал он, и перед его глазами встали красавцы мартены.

— Ну, пошли, — произнес он, с трудом приходя в себя.

— Нет, я побуду здесь, постерегу, — ответил Пивоваров, — сейчас должны прийти вахтеры, надо же выставить караул. — В голосе его прозвучала радость.

«Наши. Но чем мы их встретим? — думал Крайнев, ступая со шпалы на шпалу. — Ошибка! Стрелять надо за такие ошибки!» — Он прибавил шаг. Злоба придала ему силы.

Вдруг пулеметная очередь расколола темноту.

«Странно! Наши… и стрельба», — подумал он, и внезапное подозрение зародилось у него.

Он собрал все силы и побежал к заводоуправлению. Здесь все было тихо. У подъезда — ни одного человека, ни одной машины. Несколько секунд он стоял в растерянности. Фонарь выпал из его рук и погас. Страшное подозрение возникло у него с новой силой, но он машинально покачал головой. Он не мог позволить себе думать об этом.

Автоматная очередь раздалась совсем близко. Крайнев поднял голову и увидел, как в открытые ворота въехала колонна машин. Передние, не останавливаясь, промчались по асфальтированному шоссе в глубь завода, задние затормозили на площади перед заводоуправлением. Только теперь Крайнев понял, что это немцы.

Он стоял потрясенный, не в силах двинуться с места, прижавшись к углу здания. Потом побежал в темноту, тяжело прыгая по шпалам, спотыкаясь, задыхаясь от быстрого бега, от усталости, от охватившего его бешенства.

— Идиот! — вырвалось у него. — Обманули, как ребенка. А записка Дубенко? Как же это могло получиться? — Он остановился. — Врете, все равно взорву! — крикнул он и снова побежал, напрягая последние силы.

По освещенному колеблющимся пламенем коридору стлался полупрозрачный желтоватый дымок. Это удивило Крайнева, но он, не теряя времени на догадки, побежал к нишам. Ящики с аммонитом горели. В первый момент он не мог понять, что аммонит взрывается только от детонации. Он полез в карман, достал шнур со взрывателем и услышал, как несколько раз хлопнула входная дверь.

Не медля ни секунды, он бросил шнур в огонь. Детонатор мгновенно взорвался на горящей крышке ящика, и этим все кончилось. Он полез в карман за вторым шнуром, сознавая уже, что это бесполезно, но, услышав за спиной топот ног, пробежал мимо ящиков, обдавших его жаром, добрался до первого окна с выбитыми стеклами и вывалился наружу.

Не будучи в силах подняться, ощущая острую боль в колене, ушибленном при падении, он пополз в темноте наугад, лишь бы дальше уйти от станции, от немцев. Его не преследовали. «Очевидно, солдаты замешкались», — решил он, но пополз еще быстрее. Так он добрался до заводской стены, нашел пролом, образовавшийся во время последней бомбежки, и вылез на улицу.

Полное изнеможение овладело им. Он сидел на тротуаре, опершись спиной о тумбу, и смотрел на пролом, ожидая погони.

Внезапно луч света скользнул по мостовой, по стенам домов. Крайнев повернул голову и увидел силуэты танков, показавшихся в конце улицы. С этой стороны он их никак не ожидал.

Крайнев быстро переполз улицу, проскользнул в чью-то калитку и остался лежать на земле у ворот.

Танки, лязгая гусеницами по мостовой, давно уже прошли мимо, а он все еще лежал и не мог заставить себя подняться.

Наконец он встал, прошел в глубь двора и через отверстие в заборе проник в парк. Здесь он вспомнил, что дом, в котором он живет, тоже примыкает к парку, и направился в свою квартиру.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

1

Бесконечными вереницами двигались эшелоны. Одни из них — со станками, турбинами, комбайнами, моторами, тракторами, подъемными кранами, сеялками, частями огромнейших машин, железными конструкциями, с понурыми и притихшими людьми — шли на восток. Другие — с орудиями, самолетами, машинами, зарядными ящиками, танками, походными кухнями и с шумливыми бойцами — на запад.

Эшелоны, двигавшиеся на запад со скоростью курьерских поездов, неслись мимо запруженных вагонами станций, мимо всегда сонных, а теперь разбуженных полустанков. Порой они двигались одновременно по обоим путям, и встречное движение замирало.

Тогда люди, направлявшиеся на восток, располагались биваками, готовили пищу, и станции тонули в дыму костров, словно огромные таборы.

Железнодорожные пути обрастали золой, нечистотами, разбитыми вагонами и паровозами. Около станционных зданий вырастали наспех насыпанные могильные холмики, но с каждым днем все больше эшелонов проходило на восток.

Люди ехали в классных вагонах, теплушках, в наскоро оборудованных «пульманах» и «хопперах», на платформах под защитой навесов и шалашей из железнодорожных щитов и досок, накрытых иногда одеялами, а чаще соломой. Многие ехали просто под открытым небом на крышах вагонов, на тендерах, на ящиках с грузами.

Большинство людей двигалось организованно, зная, что их ждет работа на заводах, в лесных поселках Урала, в степях Казахстана, в тундре; другие ехали в одиночку, не зная, куда едут, но не сомневаясь в том, что они понадобятся.

Шло небывалое гигантское переселение сел, заводов, городов. Казалось, что весь Советский Союз поднялся на колеса и двигался — одна часть на восток, другая — на запад.

Сначала Елена думала, что только воинские эшелоны идут по строго определенному, продуманному графику, но уже через несколько дней она поняла, что и движение на восток управляется чьей-то единой волей. В первую очередь пропускались эшелоны с людьми, во вторую — все остальные. Порой ей даже становилось совестно: их состав, заполненный стариками, женщинами, детьми, оставлял далеко позади эшелоны с оборудованием, в котором остро нуждались заводы на востоке. И в эти суровые дни оставался незыблемым основной принцип советского строя — прежде всего забота о человеке.

В вагонах становилось все теснее и теснее: ежедневно появлялись мужчины, догнавшие свои семьи. Каждый раз, слыша радостные восклицания, которыми их встречали, Елена замирала в ожидании: не Василий ли? Но его не было, как не было и всех тех, кто остался взрывать завод.

Вновь прибывшие сообщали тревожные вести о внезапном захвате города, и Елена заметно погрустнела. Притихли и малыши. Виктор все реже спрашивал, скоро ли они вернутся в свою квартиру. Вадимка все меньше приставал с расспросами об отце.

Постепенно в эшелоне налаживался своеобразный дорожный быт. Отцы семейств с утра исчезали в поисках продуктов и возвращались нагруженные всякой снедью. Одинокие — как больно стало Елене, когда ее занесли в этот список, — снабжались из запасов провизии при эшелоне.

Порой в вагоне вспыхивали ссоры, и Елене казалось странным, что люди, столько потерявшие, могли вздорить из-за мелочей, из-за кастрюльки, из-за очереди на приготовление пищи.

Люди собирались в дорогу по-разному: одни взяли лишь самое необходимое, другие приволокли в вагон все, что успели захватить. В зависимости от этого они устраивали теперь свой быт.

Макарова собиралась в дорогу без чьей-либо помощи, у мужа едва хватило времени усадить семью в вагон и наскоро с ней проститься. Теперь Елена понемногу начала понимать, что значат те мелочи, которых она не захватила. Не было посуды, и ребята оставались без молока. Наблюдая за жизнью вагона, она заметила, что таких, как она, оказалось немало. Мария Матвиенко, скромная молодая женщина, испытывала те же затруднения, и Пахомовой было не легче.

На одной из остановок, — а эшелон больше стоял, чем двигался, — Елена предложила пустить в общественное пользование все топоры, кружки, бутылки, кастрюли. Без ворчания и споров не обошлось, но в конце концов меньшинство подчинилось большинству, и этот вопрос был улажен.

Дальше стало еще легче. На стоянке, когда Елена вышла с ребятами из вагона, к ней подошел суровый на вид старик в овчинном тулупе.

— Ваши дети? — спросил он, насупив седые брови.

— Мои, — удивленно и немного встревоженно ответила Елена, не понимая, что ему надо.

— И этот ваш? — Старик кивнул на Вадимку.

— И этот мой!

— А не Сергей Петровича это сынок?

Елена смутилась:

— Да, Сергея Петровича.

— Ну то-то же! — Старик усмехнулся и ушел, оставив Елену в состоянии смутной тревоги.

На другой день он появился снова, кряхтя, залез в вагон по подвесной железной лестнице и поставил на нары литр молока и небольшую корзину с яблоками.

— Кто вы? — растроганно спросила Макарова.

— Дед, — улыбнувшись, ответил Дмитрюк. — Вы ему матерью теперь приходитесь, ну, а я дедушкой придусь.

— Мама, а это не дед-мороз, только без бороды? — громко спросил Виктор после того, как Дмитрюк ушел.

В вагоне рассмеялись, а Дмитрюка с тех пор стали звать дедом-морозом.

Старик появлялся ежедневно. Где и как он добывал молоко — никто не знал, но было ясно, что доставалось оно ему нелегко.

Однажды он появился уже вечером, сконфуженный и злой.

Молоко в бутылке створожилось, и Дмитрюк вынужден был рассказать, что купил его рано утром в далеком селе, опоздал на станцию и отстал от эшелона. Ему удалось кое-как догнать своих, забравшись на паровоз санитарного поезда.

У Марии Матвиенко тоже нашелся свой дед-мороз. Правда, у этого «деда» не было ни бороды, ни усов, и глаза его глядели молодо, почти по-мальчишески, но свои обязанности он выполнял не хуже Дмитрюка. Это был Шатилов. Увидев Марию на одной из остановок, он всерьез взялся ей помогать и даже перебрался в вагон, к величайшему неудовольствию остальных. Шатилов быстро расширил круг своей деятельности, взяв под опеку и детей Пахомовой. В вагоне сразу успокоились.

Дмитрюк сердито сопел, когда видел, что проворный Шатилов возвращается с более богатой добычей, чем он, и мастер вынужден был делиться с дедом, чтобы не обижать его.

На небольшом полустанке, где, по всем признакам, предстояло задержаться надолго — воинские поезда шли опять по обоим путям, — начальник эшелона, бывший работник заводского профессионального комитета, однорукий, пожилой, по юношески бодрый человек, собрал у паровоза всех мужчин-одиночек. Их оказалось около семидесяти, и, чтобы всем было слышно, начальник взобрался на лестницу паровозной будки.

— Дмитрюка вы все знаете? — спросил он, держась рукой за поручни.

— Знаем, — ответили некоторые.

— А Шатилова?

— Знаем, — ответили все. Кто на заводе не знал Шатилова, если не в лицо, то понаслышке!

— Почему их обоих во втором вагоне зовут дедами-морозами, знаете?

Этого никто не знал, и начальник рассказал, почему Дмитрюка и Шатилова зовут дедами-морозами. Потом, упершись плечом в поручни лестницы, он достал список женщин с детьми, ехавших без мужей, прочитал его и предложил взять шефство над этими женщинами.

— Ты придумаешь, однокрылый! — крикнул кто-то из собравшихся. — Мало того, что холостякам из нашей лавки, кроме хлеба, ничего не дают, так еще и других корми?

На него зашикали.

Начальник поднял вверх руку, державшую список.

— Вы Васю Бурого все знаете? — весело спросил он.

— Все, — хором ответили мужчины.

— Ну так чего же ругаетесь, если знаете? Ругаться нечего. Вася поворчит, покричит, но сделает. Правда, Вася?

— Мы с тобой разве когда неправду говорили? — в тон ему откликнулся Бурой.

Все засмеялись так же дружно, как минуту назад шикали и ругались.

— Начальником отряда дедов-морозов назначаю Дмитрюка, комиссаром… — однорукий пытливо осмотрел собравшихся, — комиссаром у каждого будет собственная совесть.

И он спрыгнул вниз.

В тот же день члены отряда дедов-морозов приступили к делу, кто как мог и кто как умел.

Дни проходили спокойно, но по ночам прилетали немцы, бомбили, обстреливали из пулеметов. На больших станциях наши зенитные батареи не давали им развернуться, но на полустанках и в пути они разбойничали смелее. Порой казалось, что эшелон уже вышел из опасной зоны. Две-три ночи проходили спокойно, но потом самолеты появлялись снова.

В одну из ночей от зажигательных бомб загорелось несколько вагонов в хвосте эшелона, в том числе и вагон с чертежами заводского архива. Это случилось на перегоне, в степи. Воды нигде не было, и пламя быстро охватывало ящики с чертежами.

Обезумевшие, обгоревшие люди ломали борта вагона, вытаскивали огромные ящики, тушили пламя землей, одеялами, одеждой. Бесценный груз неминуемо погиб бы почти весь, но машинист того эшелона, который шел следом, отцепив свой паровоз, примчался на выручку. Поливая ящики водой из пожарного насоса, он сумел спасти большую их часть.

На другой день во втором вагоне наступило уныние.

Шатилов не появлялся совсем: с обгоревшими руками и лицом он лежал в вагоне для больных и, испытывая мучительную боль, с тоской думал о том, сохранится ли у него зрение, или он навек останется слепым.

Дмитрюк подошел к вагону и вызвал Елену. Руки у него были в волдырях, он беспомощно держал их, широко растопырив пальцы. Бровей у деда не было, один ус обгорел, а другой хотя и побурел, но по-прежнему торчал кверху.

— Остались ребята без молока, — сокрушенно сказал он. — А это?.. Это обрастет, — успокоил он Елену, испуганно смотревшую на его обезображенные усы. — Может, еще черные отрастут или хотя бы рыжие… — Когда она взглянула на его пальцы, он помахал рукой: — И это заживет. До Урала не так далеко, но долго. — Он ушел к своему вагону, раньше чем Елена смогла сказать ему хоть одно слово.

Дмитрюк огорчался напрасно. Его обязанности исполнял теперь Василий Бурой. У Бурого тоже было обожжено лицо, но руки не пострадали.

2

Восемь суток подряд, держа курс на Сталинград и останавливаясь лишь ночью во время сильных дождей, делавших проселочные дороги непроезжими, шли машины с командным составом завода. В пути они обгоняли вереницы подвод, отары овец, табуны лошадей и стада рогатого скота.

Первое время Дубенко беспробудно спал. Его будили только отдаленные разрывы бомб: с ними было связано острое чувство тревоги за завод. Но, открыв глаза и оглядев степь, Дубенко снова засыпал. Даже когда немецкий самолет снизился и обстрелял машины, не проснулся. Его сонного вытащили из кузова и уложили на землю.

В передней машине рядом с шофером ехал Гаевой. Он по-прежнему не спал ни днем, ни ночью. Электростанция не давала ему покоя. Он никак не мог понять, что же произошло, куда девался Крайнев, не мог себе простить, что потерял товарища. Но ждать Крайнева они не могли. В конце улицы уже появилась немецкая мотопехота, и заводским машинам едва удалось проскочить с потушенными фарами в переулок и вырваться в степь.

До Сталинграда доехать не удалось. В Морозовской, большой казачьей станице с широкими улицами и каменными домами, потонувшими в зелени садов, воинские части отобрали у них машины, винтовки, ящики с гранатами. Из багажа остались только два мешка с деньгами и бутыль с остатками спирта, который выдавался во время степных ночевок под дождем. Деньги сдали в банк, а спирт выпили у железнодорожного пакгауза, где остановились на привал.

Здесь же было решено, что Дубенко едет в Свердловск, куда эвакуировался наркомат, Гаевой — в Москву, в ЦК партии, а остальные — либо остаются в станице ожидать эшелоны с семьями, либо выезжают им навстречу.

* * *

«Что же сказать наркому об электростанции?»

Только об этом думал Дубенко, пока ехал в Свердловск. А ехал он быстро. За Сталинградом, в Гумраке, разыскав начальника санитарного поезда, директор узнал в нем бывшего начальника госпиталя, которому немало помогал всем, чем только мог. Теперь военврач выручил Дубенко из беды, устроив его в своем купе.

«Что же сказать наркому?» — думал директор, когда вошел в приемную, заполненную людьми.

Дубенко хорошо знал наркома. Чуткое и бережное отношение к людям совмещалось у него с беспощадной требовательностью к ним. Нарком не любил наказывать, всячески избегал снимать руководителей с ответственных постов, старался всячески помочь им, поддерживал их до последней возможности. Но, убедившись, что работник больше не заслуживает поддержки, он выносил свой суровый приговор. Снятые им уже никогда не допускались к ответственной работе такого же масштаба.

Секретарь быстро вернулся и попросил директора войти.

Нарком поднялся навстречу Дубенко и радостно протянул ему руку:

— Ну, молодец! Один из первых донецких. Нам сейчас до зарезу нужен твой броневой стан. Вот так! — Нарком, обычно очень скупой на жесты, провел рукой по горлу. — До зарезу. Его сейчас же начнут устанавливать у Ротова. Здание, фундаменты почти готовы. В каком он эшелоне? В третьем?

— Кажется… в третьем.

— Как это — кажется? — удивился нарком. — Казаться может мне: у меня сейчас вся металлургия юга на колесах. — И он открыл папку со сводками. — Да, в третьем. Где сейчас эшелон? На подходе?

Дубенко похолодел:

— Не знаю…

— Как не знаешь?

— Я уехал из Морозовской, когда ни один эшелон еще не проходил.

Нарком был спокоен, очень спокоен, но директор видел, с каким трудом он сдерживается.

— Зачем ты сюда приехал? — спросил нарком. — Доложить, что явился? Очень мне нужен твой доклад.

Дубенко молчал. Ему показалось, что глаза у наркома стали еще чернее.

— Мне завод твой нужен, люди твои нужны, оборудование. Не говорю уже о броневом стане. Генератор ждут в Тагиле, кран — в Златоусте, моторы нужны всем уральским заводам. О чем ты приехал докладывать? О том, что ничего не делаешь и ничего не знаешь? О чем, я спрашиваю?

— Товарищ нарком…

— Товарищ директор! Капитан сходит с корабля, когда приведет его в порт, а ты?..

Дубенко вздрогнул. Сколько бы он отдал сейчас, чтобы нарком закричал! Он знал, что такие вспышки быстро проходили и в эти минуты нарком никогда не принимал важных решений. Он решал всегда спокойно, обдуманно, раз и навсегда.

Нарком резко нажал пальцем кнопку звонка. Вошел секретарь и остановился у стола.

— Немедленно мой самолет — и в Морозовскую его… Нет, в Сталинград. И не пускайте его сюда, прежде чем он не доложит, что все семь эшелонов дошли до станции назначения.

Не взглянув на директора, нарком снял телефонную трубку.

— Мне наркома путей сообщения, — услышал Дубенко, выходя из кабинета.

На узловых станциях то здесь, то там появлялся небольшого роста сухой человек с резкой морщиной между бровями, одетый в кожаную, всегда распахнутую тужурку, из-под которой виднелся орден. Скоро все стали узнавать его в лицо. Он никогда не называл своей должности. В эти дни самый скромный дежурный самого маленького полустанка ежедневно видел у себя особых уполномоченных из Москвы, которые наперебой убеждали его пропустить в первую очередь именно их эшелон, как имеющий особо важное значение.

В этих условиях звание директора несуществующего завода вряд ли могло произвести впечатление.

Дубенко никогда не уговаривал и не убеждал. Он требовал еще более категорически и безапелляционно, чем даже у себя на заводе.

— Я Дубенко, — заявлял он дежурному таким тоном, словно тот со дня своего рождения должен был знать эту фамилию.

В результате заводские эшелоны пошли быстрее.

Директор был несказанно обрадован тем, что третий эшелон опередил остальные. Он сразу узнал мощные станины броневого стана, огромные гладкие валки, густо смазанные маслом, высокий плоский мотор, обшитый досками. Выбежав от дежурного, он натолкнулся на Макарова, обнял его и расцеловал.

Директор был искренне рад встрече с главным инженером, судьба которого его сильно беспокоила. Но о приеме у наркома он рассказал ему далеко не все.

Дубенко плохо представлял себе свою дальнейшую судьбу. В глазах наркома он прочитал свой приговор и теперь вовсе не был уверен, что быстрота продвижения эшелонов будет способствовать отмене или даже смягчению этого приговора. Тем не менее он продолжал носиться от станции к станции, требовать, ругаться и посылать телеграммы во все концы.

— «Бесноватый» поехал к вам, — сообщал один дежурный другому.

Получив предупреждение и стараясь избавить себя от разговоров с Дубенко, дежурный пропускал заводской эшелон, несмотря на мольбы десятка уполномоченных, потрясавших своими мандатами.

Нетерпеливо выслушав директора, Макаров прошел к дежурному и предъявил ему телеграмму наркома путей сообщения о продвижении третьего эшелона Н-ского завода на правах санитарного поезда. Такая телеграмма была дана по всей линии, начиная от Дебальцево и кончая станциями назначения.

Дубенко нахмурился. Теперь было ясно, почему третий эшелон продвигался с такой быстротой: его двигал нарком. К Дубенко это не имело никакого отношения.

«Не беда, у меня еще шесть эшелонов, есть где развернуться», — подумал Дубенко и, выйдя на перрон, попросил Макарова отдать ему телеграмму.

Тот охотно согласился.

— У меня еще одна есть, захватил на всякий случай, когда дежурный зазевался.

— Вот это хорошо! Теперь у меня каждый эшелон будет третьим. Пусть сначала пропускают, а потом разбираются. Ну, рассказывай, как выбрался.

Макаров коротко рассказал, что заместителя наркома он видел и от него узнал о внезапном захвате завода. Пожаловался на то, что с семьей он так и не встретился. Третий эшелон, продвижение которого главный инженер сразу взял на себя, промчался мимо разъезда, где застрял первый.

О семье он узнал кое-что от одного рабочего, рассказавшего ему обо всем, включая происшествие с архивом.

Этот рабочий был Василий Бурой.

По мере продвижения на восток эшелоны шли все быстрее, и деды-морозы все чаще отставали. Поэтому, по инициативе Бурого, в отряде была изменена тактика. Если деды ничего не находили на станции, то выезжали вперед первым попавшимся поездом, доставали продукты в селах и затем либо дожидались своего эшелона, либо ехали назад.

Разговаривая с Макаровым, Бурой умолчал только об одном: Виктор заболел брюшным тифом и ехал в классном вагоне вместе с Еленой. Вадимка остался на попечении Дмитрюка, который теперь никуда не ездил, а руководил на месте, ежедневно выслушивая отчеты членов отряда и тут же проверяя их.

Беседа директора с главным инженером продолжалась недолго. Прозвучал сигнал, лязгнули буфера, и эшелон тронулся. Заговорившийся Макаров вприпрыжку бросился его догонять, даже не успев попрощаться с директором.

С этого дня эшелоны пошли еще быстрее. На каждом из них появилась надпись: «Третий эшелон Н-ского завода», каждый начальник немедленно предъявлял удостоверение, что он является начальником третьего эшелона (заводскую печать и бланки директор возил с собой), и каждый раз осмелевший Дубенко кричал, что именно этот эшелон и есть третий…

Пенза пропустила уже четыре «третьих» эшелона. Начальник станции в отчаянии хватался за голову, не в силах угадать, сколько же их еще будет.

В конце концов начальник дороги разозлился и приказал своему помощнику привести к нему на расправу «бесноватого», как только тот снова появится.

Дубенко отнесся к предстоящей встрече с начальником дороги без особого энтузиазма, но уклоняться все-таки не стал.

Когда в кабинет вошел невысокий худой человек с нервным лицом и упрямым, немигающим взглядом, все негодование начальника испарилось.

Он долго рассматривал Дубенко и потом неожиданно спросил:

— В ЧК работал?

У Дубенко поднялась одна бровь.

— Работал.

— В Саратове?

— В Саратове.

— Меня не помнишь?

У Дубенко поднялась другая бровь.

— Начальник?! Ну, тебя угадать трудно. Разжирел ты, брат, даже глаза заплыли. Я-то думал, что у начальника дороги беспокойная жизнь.

— А тебя подтянуло.

Дубенко махнул рукой и опустился в кресло.

— Всегда такой тощий, как фараонова корова. Разве что тогда на двадцать лет моложе был.

— Да, двадцать лет… Много за это время воды утекло, много поездов прошумело…

Помощник, пришедший с Дубенко, был разочарован. Он ожидал совсем другого приема. «Бесноватый» надоел ему больше, чем все уполномоченные, вместе взятые.

— Сколько же у тебя третьих эшелонов? — спросил начальник дороги.

— Еще немного — всего три.

— Слушай, Дубенко: ты же чекист!

— Ну так что?

— Не знаю, как ты, а я на всю жизнь запомнил слова Дзержинского: «Чтобы быть чекистом, нужно иметь горячее сердце, холодную голову и чистые руки». А у тебя что? Сердце горячее, голова сумасшедшая, а руки? Руки грязные! Передергиваешь! Семь третьих эшелонов! Ты же не один клиент у дороги.

Дубенко вскипел и забегал по кабинету.

— Каждый борется за себя, а в общем это получается — за всех. Кто решает участь войны? Металлургия.

— А транспорт? Транспорт, по-твоему, не решает?

— Ты по каким рельсам ездишь? По деревянным? Кому я везу станки для обточки бандажей, рельсобалочный стан? Кому? Себе, что ли?

— Где ты остановился? — внезапно спросил начальник дороги, заметив в глазах Дубенко лихорадочный огонек, так пугавший дежурных.

— Между четырьмя Пензами, — зло ответил Дубенко. — Это самый сумасшедший город: четыре станции! Сбегаешь с Пензы-первой на Пензу-четвертую, прибежишь обратно — вот день и прошел.

— Выспаться хочешь?

— А ты эшелоны пропустишь?

— Пропущу. Но обоим наркомам, и своему и твоему, телеграммы дам: пусть знают, что ты здесь творишь.

Начальник дороги встал и открыл дверь в соседнюю комнату:

— Койка там, водка в ящике стола — пол-литра. Третий месяц стоит. Иногда нюхаю — помогает. Раздевайся, спи. — И, втолкнув Дубенко в комнату, закрыл за ним дверь.

— Что же делать с эшелонами? — спросил помощник, с интересом прислушивавшийся к разговору.

— Черт с ними, пропустите по «зеленой улице», с ходу. Как ты разберешь, который из них третий? Он сам хозяин — сам номера ставит. А наркомам приготовьте телеграммы, пусть там разбираются.

Две недели спустя директор и главный инженер вместе вошли к наркому. Тот разговаривал по телефону. Две трубки, снятые с рычагов лежали на столе, ожидая очереди.

Как Дубенко ни старался придать своей походке твердость, его пошатывало от усталости и волнения.

Безжизненные глаза Макарова встревожили наркома.

— Что у вас случилось, товарищ Макаров? — спросил он, кладя трубку на стол.

— У меня умер сын и очень болен второй. — Не ожидая приглашения, главный инженер тяжело опустился в кресло.

— Что со вторым?

— Воспаление легких.

— Простите, товарищ Макаров, но ведь у вас один ребенок!

Макаров с удивлением посмотрел на наркома: откуда ему известен состав его семьи? Ах да, был такой разговор, коротко, мимоходом. Пришлось рассказать о Вадимке и о Крайневе.

Нарком потребовал к себе референта и поднял одну из лежавших на столе трубок.

Дубенко дремал в кресле. Макаров сидел неподвижно, уставившись в угол.

Василий Николаевич не был на глухом степном разъезде и не видел нового могильного холмика, выросшего неподалеку от станции. Но этот холмик все время стоял теперь перед его глазами.

Вошел референт. Закончив разговор по телефону, нарком повернулся к нему:

— Выясните, кто лучший педиатр в городе, усадите его на самолет и отправьте вместе с товарищем Макаровым. Сульфидин нужен?

— Очень нужен! — оживился Макаров. — Нигде не можем достать.

— Тридцать граммов получите из моего фонда. Вылетайте сегодня же. Ко мне явитесь, как только ребенок будет вне опасности.

Нарком взглянул на Дубенко:

— А ты — в гостиницу. Пять суток отдыхай. Разговаривать будем после.

Зазвонил телефон, и взволнованный секретарь, быстро войдя в кабинет, громко сказал:

— Товарищ нарком, Кремль на линии.

3

Мертвая тишина, казалось, ползла из покинутых цехов в город. Прервалось ритмичное дыхание воздуходувок — это биение пульса завода. Даже воздух стал пахнуть иначе. Исчез легкий запах газа, который раньше казался таким неприятным и о котором теперь вспоминали как о чем-то родном, необходимом.

Город родился и рос вместе с заводом. Монтировались домны — и вырастали дома в поселке. Строились красные уголки и столовые в цехах — воздвигались дворцы культуры и фабрики-кухни в городе. Замащивались заводские проезды и дороги — покрывались асфальтом городские площади и улицы. На заводских пустырях радовали глаз газоны и клумбы — в городе возникали цветники и парки.

Город жил заводом и для завода. Он был тылом, завод — фронтом, где ежедневно, ежесменно шли непрерывные горячие бои за металл. Каждые восемь часов армия, давшая короткое, но напряженное сражение, сменялась другой, освеженной отдыхом, и результаты борьбы и успехов этих армий так же волновали город, как волнуют тыл успехи и неудачи фронта. Почетные труженики цехов были почетными гражданами города — их портреты украшали улицы наряду с портретами вождей.

Это был типичный донецкий город, жизнь которого без завода бессмысленна и невозможна. Умер завод — замер и город.

Ночи стали чернее, дни — пасмурнее. Словно шлаком залило улицы, и ходить по ним было опасно, как по застывшей шлаковой корке, — того и гляди, провалишься.

Тихо стало в городе. Даже собаки и те притаились, попрятались и только жалобно повизгивали, будто чуяли волчью стаю. Далеко разносились в тишине и больно отдавались в сердцах каждый одиночный сухой выстрел, каждая короткая очередь.

Страшно было днем, но еще страшнее ночью.

В одну из таких темных ночей по окраинной улице неслышно пробиралась вдоль домов и заборов худенькая девушка. Она ежеминутно останавливалась и прислушивалась. У невысокого деревянного крыльца она осмотрелась и тихо постучала. Дверь приоткрылась, и девушка скользнула внутрь домика.

В маленькой низкой комнате, слабо освещенной коптилкой, лежала на кровати старая женщина с отечным лицом. Больная встревоженно вскинула на пришедшую полуприкрытые опухшими веками глаза:

— Это вы, Мариечка? Как же вы не побоялись? Случилось что?

— Нет, особенного пока ничего не случилось. Нужно с Валентиной поговорить, — успокаивающе произнесла Гревцова и резко переменила тему разговора: — На кого же свой дом бросили?

— Дарья Васильевна теперь там живет, сторожит. Лишь бы Вальский ее не выдал. Зол он на нее за «скотину пятую».

Валя заперла на засов наружную дверь и провела девушку в смежную комнату.

— Валентина, — тотчас же зашептала Мария, — ты знаешь, что Крайнев остался в городе, выдает немцам людей и собственноручно их расстреливает?

Теплова отшатнулась:

— Ложь! Не может этого быть! — Но голос у нее сорвался и дрогнул.

Мария рассказала, что в первый же день прихода гитлеровцев, — а с этого дня начался иной, страшный счет времени, — Крайнев появился в заводском поселке с немецкими автоматчиками и учинил там расправу над оставшимися заводскими работниками.

Валентина медленно опустилась на стул.

Слишком много боли причинило это сообщение, а ей и без того было очень тяжело: мать, единственный родной человек, быстро угасала. И вот теперь еще новый удар.

Гревцова пристально посмотрела на подругу:

— Я пришла специально предупредить тебя, чтобы ты не вздумала попадаться на глаза Крайневу, а то он и тебя в расход пустит. Говорят, у него это очень ловко получается. С Лобачевым-то он как расправился!

— С Лобачевым? Почему же именно с Лобачевым?

Мария раздраженно передернула плечами:

— Почему да почему! Пойди у него и спроси, если есть желание повисеть на столбе у базара. Там сегодня пятерых повесили.

Теплова, подавленная всем услышанным, молчала.

Ей отчетливо вспомнился голос Крайнева, когда он убеждал ее уехать, ночи, проведенные в цехе во время бомбежек…

— Валя, — снова зашептала Мария, — ты можешь помочь нашим: напиши ему записку, попроси прийти к тебе. Его встретят и…

— Почему именно я должна писать?

— Ты же сама рассказывала мне, как он уговаривал тебя уехать. Напиши, что ты нуждаешься в его помощи.

— Нет, — глухо ответила Валентина и упрямо покачала головой.

— Как нет? — переспросила Мария.

Валентина не отвечала.

— Я сама должна разобраться в этом, — наконец вымолвила она и сжала руками голову.

— В чем же разбираться, Валя? — спросила Мария, обнимая подругу. — Все совершенно ясно, до ужаса ясно. Я понимаю, ты доверяла ему, он был тебе чем-то близок, но надо преодолеть это чувство. Садись и напиши записку.

— Нет, — снова ответила Валентина, — не напишу, не могу.

— Не напишешь? — возмутилась Мария. — Так, значит, ты будешь сидеть и ждать, пока всех нас повесят на столбах?

Валя молчала.

— Не могу, — через силу вымолвила она.

— Это твое последнее слово?

— Последнее…

— Эх ты, подпольщица! Ну, смотри, Валентина! Смотри! — Голос Марии прозвучал угрожающе; она повернулась и вышла из комнаты.

— Мариечка, — окликнула ее старуха, — Мариечка! Куда же вы в ночь-то? Переночуйте у нас.

Но в коридоре уже загремел отодвигаемый засов, хлопнула входная дверь.

Валентина продолжала сидеть, низко опустив голову.

Коптилка на столе несколько раз мигнула и погасла. Мать больше не стонала. Слышала ли она? Поняла ли?

— Валюта, — тихо позвала старуха.

Теплова подошла к матери и присела у изголовья.

— Записку-то надо написать, дочка, — медленно произнесла старуха. — Ведь через него одного столько народу пропасть может. Зажми сердце и напиши. Может, начальник твой и не собирался остаться, а пришлось, вот он и спасает свою шкуру.

«Неужели это так?» — с отчаянием подумала Валя.

— Я… еще посмотрю, мама, — сказала она, с трудом произнося слова.

Валя хорошо знала, как добра и доверчива мать. Но сейчас ее слова прозвучали жестко и беспощадно.

Она отошла от постели и накинула на себя платок: ее знобило.

— Валюша! — снова позвала мать. — Прошу тебя, — заговорила тихо, когда дочь склонилась над ней, — не заставляй ты меня брать грех на душу. Уходи из города. Мне все равно помирать — днем раньше, днем позже, меня и Дарья Васильевна как-нибудь похоронит, а тебе, доченька, жить и жить. Немца все равно прогонят. Но этого времени дождаться надо. В городе тебя непременно выдадут — либо Вальский, либо начальник твой, а уйдешь — кто тебя в чужом месте знать будет?

Валентина поправила подушку под головой матери и, глотая слезы, с трудом сдерживаясь, чтобы не разрыдаться, ушла в свою комнату. Девушка ясно сознавала, что дни матери сочтены и скоро она останется совсем одна: ведь товарищи теперь отвернутся от нее. Что сделать, чтобы вернуть их доверие? Как оправдаться перед ними? Выполнить требование Марии? Нет, этого она не сделает. Крайнев не мог стать предателем, в этом Валентина была твердо убеждена.

4

Возвратясь с электростанции в свою квартиру, Крайнев долго лежал в состоянии полного изнеможения.

Постепенно силы вернулись к нему, но вместе с ними пришло и сознание ужаса всего случившегося: станция не взорвана, он у немцев.

Крайнев поднялся с дивана, пошарил в карманах, нашел спички, зажег лампу, огляделся. Все было на своем месте: и шкаф с книгами, любовно собранными в течение многих лет, и стол, на котором лежал незаконченный проект. На диване валялся халат Ирины. На миг вспыхнула мысль о жене и тут же погасла. Это был его кабинет. Но каким жутким показалось ему пребывание в этой ставшей ему чужой комнате! Жизнь, складывавшаяся годами, сломалась в одно мгновение.

Его взгляд остановился на большой, очень удачной фотографии Вадимки. Глаза ребенка смотрели ласково и доверчиво.

«Никогда больше не увижу его, — с болью подумал Сергей Петрович. — Никогда! А сын? Что будет знать сын о своем отце? Что тот не выполнил задания и остался у немцев».

— Сын предателя Родины, — подумал Крайнев вслух. — Предатель Родины, — повторил он, прислушиваясь к тому, как страшно звучат эти слова.

Ему вспомнились Дубенко, Макаров, Гаевой. Они верили ему, а теперь… Что думают они? И что о нем можно думать?

В его воображении встала степь, по которой мчались на восток товарищи на своих машинах. Они были на своей земле, среди своих людей. А он?

— Что же делать дальше? — спросил он себя и не нашел ответа; желание исчезнуть, сгинуть навсегда охватило его. — Будь у меня пистолет… — пробормотал он и судорожно сжал руку в кулак.

Внезапно звуки веселой музыки донеслись до его ушей. Он прислушался:

«Что это? Откуда? Радио?»

Ничего не понимая, Сергей Петрович поднялся, вышел в переднюю, потом в коридор. Музыка доносилась из квартиры Лобачева. В напряженной тишине притаившегося дома громко раздавались голоса и знакомый басистый смех Пивоварова.

Бешенство овладело Крайневым.

— Пистолет бы! — снова прошептал он, но уже совершенно с иным чувством, чем минуту назад.

Некоторое время он стоял в коридоре, не зная, что предпринять, как вдруг услышал грохот, доносившийся с улицы.

Сергей Петрович вернулся в кабинет, погасил лампу и осторожно отодвинул штору окна.

По мостовой шли танки. Он машинально начал считать их. За танками на грузовиках следовала пехота.

— Какая мишень! Эх, если б гранату!

Внезапно один из солдат, сидящих у борта машины, вскинул автомат и выпустил длинную очередь по первому этажу. Посыпались стекла. Пронзительный женский крик вырвался из окна наружу.

— Началось, — сказал Крайнев и отошел в глубь комнаты. Со всей ясностью он сознавал трагичность своего положения, и снова перед ним встал вопрос: «Что же делать дальше? Дождаться ночи и уйти? Но куда, к кому? К своим через линию фронта?»

Сергей Петрович представил себе, как он встречается с заводскими работниками, как они обступают его, забрасывают вопросами. Но что он им скажет? Что его провели, как ребенка, и он оставил врагу главный объект целехоньким, на ходу? Его, конечно, поймут, ему поверят, но разве будет легче от этого? Люди выполнили свои задания. А он? Он оказался хуже всех на заводе.

— Нет, хуже всех в Донбассе! — вырвалось у него, и он снова зашагал по комнате.

Ему было хорошо известно, что в приднепровской группе заводов все ценное увезено или взорвано, а в «Запорожстали» сумели вывезти даже конструкции зданий, демонтировав их под обстрелом.

Дождаться ночи? А дадут ли ему прожить день? Его немедленно выдадут Пивоваров и Лобачев.

«Как же это могло случиться?» — снова и снова спрашивал он себя.

Крайнев перебирал в памяти все, что произошло на станции. Достав из кармана записку директора, он подошел к лампе, зажег ее и стал рассматривать подпись. В том, что это подпись Дубенко, не могло быть сомнений, но текст был поддельный. Пивоваров использовал старую служебную записку директора, заменив текст и дату.

Теперь ему стало понятно, что и в первый раз аммонит не взорвался потому, что Пивоваров обрезал шнуры. Ведь у него и ножницы были припасены специально для того, чтобы не потерять ни секунды времени. Во второй раз, оставшись один, Пивоваров извлек детонаторы и поджег аммонит.

Эта расчетливая предусмотрительность предателя наполнила Сергея Петровича бешеной злобой.

Он снова зашагал по комнате, закуривая одну папиросу за другой, но ни одно реально осуществимое решение не приходило на ум.

И вдруг ему пришла в голову мысль, такая простая, отчаянная и яркая, что он даже зажмурился, словно неожиданно взглянул на струю жидкой, расплавленной стали.

Ранним утром Крайнев вышел из дому и направился в город. Он был первым советским гражданином, показавшимся на улице в этот день. Немецкие патрули несколько раз задерживали его, но беспрепятственно пропускали после того, как Сергей Петрович показывал им пакет, адресованный господину коменданту.

Перейдя площадь, запруженную танками, Крайнев остановился у подъезда горсовета.

Множество легковых машин и мотоциклов, выстроившихся в ряд у тротуара, подтверждало его предположение, что комендатура находится именно здесь.

— Ich will Herr Komendant sehen[1], — сказал он двум автоматчикам, преградившим ему дорогу.

Солдаты задали несколько вопросов. Не отвечая, он упорно повторял одну и ту же фразу: ему необходимо немедленно видеть господина коменданта.

Молодой щеголеватый немецкий офицер вышел из здания и остановился на верхней ступеньке, внимательно наблюдая за этой сценой. Прислушавшись, он спустился с крыльца и сказал несколько слов солдатам. Те неохотно расступились. Офицер тоже стал задавать вопросы, но в ответ слышал только упрямо повторяемые два слова: «Sehr notig»[2].

В конце концов Крайнев все же вынужден был отдать свой пакет. Офицер, бегло ознакомившись с содержанием пакета, приказал солдатам обыскать пришедшего. Гитлеровцы обнаружили в его карманах шнуры с детонаторами и вручили находку офицеру. Тот осторожно, двумя пальцами, взял шнуры и жестом приказал Крайневу следовать за собой.

Как ни старался Сергей Петрович держать себя в руках, но ему удалось только внешне сохранить спокойный вид; сердце участило удары, когда он вошел в приемную и стал ожидать вызова. У него терялось ощущение реальности происходящего, будто сам он был зрителем, а не участником событий.

Он не успел опомниться, как дверь кабинета распахнулась и тот же офицер предложил ему войти.

Сидевший за столом пожилой немец несколько мгновений смотрел на вошедшего усталыми глазами. Его лицо миролюбивого обывателя и мешковатая фигура штатского человека, надевшего военную форму, поразили Крайнева. Не таким он представлял себе матерого фашистского волка.

— Was wunschen Sie?[3] — спросил немец, первым нарушая молчание.

— Ich weib die Adressen Aktivisten und Kommumisten, und ich will ihnen schieben[4], — ответил Крайнев затверженной еще дома фразой.

Лицо немца выразило живейший интерес, он задал какой-то вопрос, но Крайнев в ответ лишь недоуменно покачал головой. Тогда комендант обратился к нему по-русски, отчаянно коверкая слова:

— Ви можете мне говорить руссиш. Кто есть ви?

Крайнев назвал свою фамилию, должность, рассказал, что ему было поручено взорвать электростанцию, но он сохранил ее и теперь передает немецкому командованию. Для большей убедительности он показал рукой на шнуры с детонаторами, лежавшими на столе. Немец с опаской покосился на них:

— Почему я должен верить?

— Я пришел к вам — и этого достаточно, — сказал Крайнев с видом оскорбленного достоинства.

Сергей Петрович объяснил коменданту, что ему известны адреса активистов и коммунистов, оставшихся партизанить и совершать диверсии в городе, и он хочет уничтожить их сегодня же, немедленно, раньше, чем они успеют что-либо предпринять.

— Nein, Nein![5] — замахал руками немец. — Не уничтожать, а поймать. Надо поймать верьевочка, развьязывать клубок.

Сергей Петрович нахмурился. Задерживать Лобачева и Пивоварова нисколько не входило в его планы.

— Поймать — это интересно, — оживленно продолжал немец. — Мы будем им немного делать массаж, они будут много рассказывать. Сколько?

— Двое.

— Сколько марок хотите вы за каждый голова?

Крайнева передернуло.

— Ничего. Я хочу мстить, — ответил он с неподдельной злобой.

Комендант взглянул на него удивленно, но доброжелательно.

— Что нужно вам для поймать партизан?

— Два автоматчика и пистолет.

— Nichts mehr?[6] Это все? — удивился немец.

— Да, все.

Комендант посмотрел на него непонимающе, потом хитро улыбнулся:

— Вы будете их поймать по один и неожиданно?

— Да, в одиночку и внезапно.

— Гм! Ви хорошо понял немецкая школа войны: по один и неожиданно. — Полковник сказал несколько слов офицеру, который следил за беседой. — Ви можете ехать, — снова обратился он к Крайневу.

— Пистолет, — сказал Крайнев.

Он вам не нужен, вам будет помогать офицер и зольдат.

— Без пистолета я не поеду, — упрямо возразил Крайнев. — Я свою голову подставлять не желаю.

Немцы обменялись несколькими фразами.

— Хорошо, пистолет вам будет дан там.

Через несколько минут Сергей Петрович в сопровождении трех солдат и офицера мчался по направлению к заводскому поселку.

Стоял теплый солнечный день. Город был необычайно тих. Под баллонами машины мягко шуршали опавшие листья.

«Знает ли офицер русский язык? Наверное, немного знает, — думал Крайнев, вспоминая выражение глаз, с которым тот следил за разговором с комендантом. — Во всяком случае, стрелять нужно самому, раньше, чем Лобачев успеет открыть рот и сказать хоть одно слово. Тем более что этот мерзавец, наверное, недурно знает немецкий: он был в длительной заграничной командировке».

Поселок был пуст, словно вымер. Люди прятались за прикрытыми ставнями окон. Они следили за тем, что делается на улице, сквозь щели, не рискуя выходить из дому.

Сергей Петрович остановил машину возле своего дома, выпрыгнул на тротуар и поднялся по лестнице. Немцы следовали за ним.

— Пистолет, — сказал он вполголоса офицеру.

Тот с видимой неохотой протянул ему оружие.

Солдаты с опаской поглядывали то на дверь, то на проводника. Офицер расстегнул свою кобуру.

Дверь слегка приоткрылась, и в узкой щели показалось заспанное лицо Лобачева с близоруко мигающими глазами. Увидев немцев, он любезно заулыбался, сбросил никелированную цепочку и распахнул дверь. Из-за его спины выглядывал обрюзгший от ночной попойки Пивоваров.

Крайнев шагнул вперед. Улыбка исчезла с лица Лобачева, брови у него удивленно приподнялись, и глаза округлились от страха. Лобачев раскрыл рот, намереваясь что-то сказать, но язык не повиновался ему. Он только схватился за ручку, пытаясь закрыть дверь.

Крайнев вскинул пистолет и выстрелил ему прямо в лицо. Лобачев раскинул руки, словно хотел уцепиться за стены передней, и рухнул на спину.

Пивоваров опрометью бросился бежать в глубь квартиры. Выстрелить в него Сергею Петровичу не удалось: офицер схватил его за руку и отобрал пистолет. В коридор выскочила высокая полная женщина, и ее вопль оглушил сильнее, чем звук выстрела.

— Geschwind nachjagen![7] — крикнул офицер.

Солдаты бросились в коридор, но у входа в комнату замешкались, опасаясь засады.

«Уйдет, сволочь!» — со злобой подумал Сергей Петрович, не зная, радоваться или огорчаться такому обороту дела.

И действительно, Пивоваров как сквозь землю провалился. Все поиски в доме, во дворе, на улице оказались напрасными.

Офицер был вне себя. Он осыпал бранью солдат и, схватив Крайнева за рукав, потащил его в машину.

5

Беседа с комендантом города не состоялась. Когда Крайнев ожидал в приемной вызова в кабинет, над городом показались советские самолеты. Захлопали зенитки. Гитлеровцы выбежали во двор здания и расползлись по щелям.

Комендант больше в кабинет не возвращался. У Сергея Петровича взяли адрес и отпустили домой.

Крайнев вернулся в свою квартиру, испытывая одно желание — спать, и нырнул, как в воду, в холодную постель.

Утром за ним заехал тот же офицер и отвез его в комендатуру.

Быстрая езда и осенний воздух освежили Крайнева, но чувство тревоги не оставляло его. Он с трепетом вошел в комендатуру, не зная, что его там ждет.

Комендант города полковник Пфауль встретил Крайнева как старого знакомого, усадил в кресло и угостил сигареткой.

«Пивоваров еще не успел побывать здесь», — с облегчением подумал Крайнев.

Но полковник как будто забыл о том, что произошло вчера.

— Ви нужен мне, — сказал он, без обиняков приступая к делу. — Городской радио установлен, и ви должны сегодня, в шесть часов вечера, рассказать в микрофон, как ви спасал станцию, как поймал партизан. Ви попросит, даст совет населению помогать нам, как ви.

— Но я очень плохо говорю, — ответил Сергей Петрович, не зная, как вывернуться.

Во взгляде полковника промелькнуло недоверие.

— Я очень хорошо знаю, что ви не Цицерон и не фюрер, — сказал он холодно. — Такой оратор в мире больше нет, но рассказать руссиш ви знает. Я не прошу вас рассказывать дейч, это будет позже: побежденный должен знать язык свой победитель. Мы, немцы, не можем знать язык всех побежденный: тогда нам надо знать все языки мира. Я не понимать ваше нехотение.

— Хорошо, я выступлю, — помолчав, произнес Крайнев.

— В шесть вечера вас будут повезти на радиостанция, — довольным голосом сказал полковник и встал, давая понять, что аудиенция окончена.

Сергей Петрович вышел на улицу в полной растерянности. Он совершенно не знал, как ему поступить. Еще вчера, когда он проезжал с немцами по заводскому поселку, он с ужасом думал о том, что его действия, смысл которых понятен ему одному, могут завести его слишком далеко. Кончится тем, что свои уничтожат его, прежде чем он успеет выполнить задуманное — взорвать станцию.

«Что же делать? Бежать? Но куда убежишь среди бела дня? Кто знает, может быть, Пивоваров, хотя он и трус, уже набрался храбрости, вылез из своей норы и донес обо всем коменданту? Может быть, сейчас, пока он, Крайнев, идет по этой улице, за ним следит не одна пара глаз».

Крайнев инстинктивно ускорил шаг.

«Не выступить… Но это значит расписаться в своем неблагожелательном отношении к немцам. Стало быть, все-таки нужно бежать. Но куда?»

Круг мыслей на этом замыкался, и положение казалось безвыходным.

Незаметно он дошел до заводского поселка и посмотрел в сторону завода. Над одной из труб электростанции слегка дрожал, словно миражил, воздух. Крайнев понял, что немцы пытаются разогреть паровые котлы.

«Нашлись же все-таки люди, которые с первого дня работают на немцев, — подумал Крайнев. — Кто они?» На мгновение он представил себе, как из репродуктора раздается его голос, призывающий к содействию гитлеровцам, содрогнулся и снова взглянул в сторону станции. Над трубой робко показался дымок и растаял в прозрачном воздухе, затем снова появился и, уже не исчезая, увеличивался с каждой минутой.

Крайнев снова вспомнил о заряде аммонита, замурованном в кабельном канале.

«Как же проникнуть на станцию и взорвать ее? Ведь я один знаю про аммонит. Заряд замурован так, что немцы не должны его найти. Но как проникнуть и как взорвать?»

Машинально он зашагал к своему дому.

Потянулись часы тяжелого раздумья. Сергей Петрович бродил по квартире из комнаты в комнату, то и дело натыкаясь на мебель, и ни на что не мог решиться. Он пробовал убедить себя выступить, чтобы заслужить доверие немцев, но чувствовал, что как только его пустят к микрофону, он начнет говорить совсем не то, что от него требуют. Одно было ясно: не успеет сказать и две-три фразы, призвать к борьбе с фашизмом, как его уничтожат, а электростанция будет работать по-прежнему. «Нет, надо во что бы то ни стало сохранить свою жизнь, чтобы закончить дело со станцией».

Репродуктор на тумбочке вдруг захрипел: передавалась очередная сводка немецкого командования.

Крайнев слушал ее, взвешивая каждое слово, пытаясь отличить вымысел от правды. Потом перестал слушать. Да, он очутился по другую сторону черты. Там, за этой чертой, называемой линией фронта, боролись и работали его товарищи, защищая Родину. Желание быть с ними вспыхнуло в нем с невероятной силой, но сейчас он уже знал, что не уйдет к ним, не выполнив задания.

Вдруг он услышал фамилию Смаковского и вслед за тем… свою собственную.

— Черта с два вы добьетесь от меня хоть слова! — пробормотал Крайнев, обращаясь к репродуктору.

Одна и та же мысль приходила ему на ум; он морщился, мотал головой, но не мог придумать ничего более путного.

За полчаса до назначенного срока Сергей Петрович достал из буфета бутылку коньяку и две бутылки портвейна, случайно уцелевшие еще с довоенного времени, поставил их на стол и усмехнулся.

Он выпил стакан коньяку, запил вином, потом повторил дозу еще раз и еще.

Сначала он с ужасом почувствовал, что не пьянеет, но постепенно коньяк сделал свое дело.

Около шести часов у подъезда дома остановился автомобиль: немец-водитель поднялся по лестнице, долго стучал, но, не дождавшись ответа, рванул ручку и, опасливо озираясь, вошел в квартиру.

Он пытался разбудить Крайнева, спавшего на диване, но тот мычал что-то непонятное.

Убедившись, что Крайнев мертвецки пьян, немец с грустью посмотрел на пустые бутылки, взглянул на часы, выругался и ушел.

6

К восьми часам вечера у Сердюка иссякло терпение, и он, устав шагать по комнате, улегся на кровать. По его расчетам, Прасоловы должны были уже давно возвратиться. Несколько раз Сердюку казалось, что он слышит скрип калитки, шаги на крыльце; он привставал и настораживался. Вот так и на границе он с волнением ожидал возвращения бойцов из ночного наряда. Казалось, пора бы привыкнуть, но он так и не привык. Гораздо легче было самому мерзнуть где-нибудь в лесу, чем в теплом помещении заставы с тревогой ожидать товарищей. И все же на границе было легче: в дозор уходили опытные бойцы, видавшие виды, а здесь…

В окно, выходящее во двор, тихо постучали. Наконец! Сердюк одним прыжком вскочил с кровати, торопливо открыл дверь. Пришел Петр Прасолов.

— Ну, как? Говори скорей!

— Крайнев не выступал, и я его не видел, — с трудом переводя дыхание, говорил Петр, — но у дома Смаковского я слышал выстрел. Потом поднялась стрельба из автоматов, промчались мотоциклисты, и все стихло. Наверное, схватили Павла, а?

Сердюк молча выслушал это сообщение. Петр пробовал заговорить с ним о том, что могло задержать брата, но, не добившись ответа, присел на стул в углу комнаты, повернулся к окну и замер в ожидании. Небольшого роста, плотный, с крепкой шеей, он казался спокойным. Даже когда на улице раздавались шаги, на его широкоскулом, крупном лице не вздрагивал ни один мускул. Только глаза блестели сильнее.

«Где этот парнишка прошел такую школу выдержки? — думал Сердюк, невольно вспоминая его проделки до вступления в комсомол. — Неужели в «Осодмиле»? Но ведь и Павел был вместе с ним, а вот остался таким же порывистым и несдержанным».

Сердюк взглянул на часы, положил в пепельницу потухшую папиросу и встал.

— Теперь уходи. Но только осторожнее пробирайся дворами.

Петр неохотно направился к двери, но, как Сердюк и ожидал, остановился на пороге:

— Андрей Васильевич, брат раньше всего придет к вам, может быть, даже ночью придет. Разрешите остаться.

Сердюку и самому не хотелось, чтобы он уходил. В такую ночь тяжело оставаться одному.

— Нет, уходи, — произнес он после мгновенного колебания. — Где это видано, чтобы подпольщики без крайней необходимости ночевали вдвоем. За одним придут, а двух схватят. Торопись.

— Я все равно со двора никуда не уйду, — упрямо ответил Петр, — под крыльцом ночевать буду, но брата дождусь.

— Даже если я прикажу, не уйдешь? — нахмурившись, спросил Сердюк.

— Даже если прикажете.

— Ну, хорошо, оставайся, — неожиданно согласился Сердюк, снова ложась на кровать, и Петра удивила равнодушная интонация, с которой были сказаны эти слова. — Только, пожалуйста, сиди, не топчись: тетка моя не любит, когда по комнатам бегают, и полы к тому же только что вымыты.

«Мальчишки! — зло думал Сердюк. — Одному приказано стрелять только с минимальным риском, так он, вероятно, не утерпел и впутался в переделку, другого домой не прогонишь. Ну ладно, пусть сидит. Вернется Павел, поговорю с ними как следует… А что, если не вернется?» — Он покосился на Петра: тот сидел на краешке стула в позе человека, каждую минуту готового сорваться с места.

— Иди ложись, — позвал его Сердюк и подвинулся к стене. — Ждать придется долго, теперь уже не вернется раньше утра.

Петр отрицательно покачал головой и остался сидеть.

Стенные часы пробили одиннадцать, когда раздался осторожный стук в окно. Прасолов бросился отворять дверь. Сердюк сунул руку под подушку, где у него лежал пистолет.

В сенях послышался шепот…

Первым вошел в комнату Петр, за ним Мария Гревцова.

— Вы где собираетесь ночевать, Мария? — спросил Сердюк, ответив на ее приветствие мрачным кивком головы.

— Как где? Дома.

— А почему вы пришли так поздно?

— У меня важное сообщение.

— Все равно вы не имеете права рисковать.

Гревцова беспечно махнула рукой.

Петр ожидал, что Сердюк вспылит, но тот молча показал ей на стул.

Мария осмотрела большой старомодный буфет, с трудом умещавшийся в простенке между окнами, широкую двуспальную кровать полированного ореха, стол на толстых фигурных ножках и киот, перед которым горела лампада.

— Хорошая комната, удобная, да только оставить ее придется, — сказала она.

Сердюк покосился в ее сторону.

— Теплову вы здесь принимали?

Он кивнул.

— Надо менять квартиру. Она отказалась написать записку.

— Может быть, она и права, — задумчиво произнес Сердюк. — Я не хотел ждать, пока Валентина вызовет Крайнева, раз подвернулся случай уничтожить его после выступления. Но он не выступил. В этом есть что-то непонятное. Придется его пока не трогать.

— Как не трогать! — воскликнула Мария.

Сердюк молчал. Не так просто было вызвать его на беседу. Он ждал Павла и ни о чем другом не хотел говорить. Молчал он еще и потому, что злился. Постепенно в нем закипало раздражение: собрались втроем в одной квартире, а вдруг облава? Он был в относительно большей безопасности, чем другие: на руках паспорт, справка об отбытии тюремного заключения, «белый билет» — документ об освобождении от воинской повинности по состоянию здоровья. Если не какая-нибудь случайность, все обойдется благополучно. Но как объяснить пребывание здесь этих двоих?

Стекла вздрогнули от выстрела на улице. Прасолов бросился к двери, но Сердюк преградил ему путь.

— Пусти, Андрей Васильевич, пусти! — яростно шептал Прасолов, пытаясь открыть дверь. — Может быть, это в Павла…

— А если это в Павла, так ты хочешь, чтобы и в Петра?… Чем ты можешь помочь? — И он решительно отстранил Петра от двери.

Только спустя полчаса Сердюк позволил парию выйти на улицу. Петр осторожно выглянул за калитку и сначала ничего не увидел, но постепенно глаза его привыкли к темноте, и он различил какое-то темное пятно посреди мостовой. Прасолов быстро перебежал улицу — перед ним лежал человек, одетый в такую же ватную куртку, какую носил брат. Петр опустился на колени и перевернул человека на спину. Борода, усы, большая рваная рана под глазом…

Вдали послышались мерные шаги патруля. Пригибаясь к земле, Прасолов вернулся во двор и в сенях столкнулся с Гревцовой и Сердюком.

— Ну? — спросили они в один голос.

Петр рассказал о том, что видел.

— А вы собирались идти домой, Мария, — сказал Сердюк, когда они вернулись в комнату.

Мария пренебрежительно пожала плечами и снова уселась в углу. Петр примостился рядом. Он очень любил брата, но хорошо знал его слабости. Большой мастер на разные выдумки, Павел не знал меры, и его часто приходилось сдерживать.

Сердюк снова улегся на кровать и закрыл глаза. Теперь он почти не сомневался в том, что Павел погиб, и его мучило собственное бессилие.

«Что это, выдержка или просто черствость? — думала Мария. — Разлегся себе и лежит, будто не о жизни товарища идет речь».

— Андрей Васильевич, — тихо позвала она, но Сердюк не откликнулся. — Андрей Васильевич, — снова повторила Мария, но он взглянул на нее так, что желание спрашивать пропало.

В комнате долго стояла полная тишина. Когда на улице раздавались шаги, все затаив дыхание прислушивались, но у дома никто не останавливался, калитка не скрипела, и шаги замирали вдали.

— Что нового в городе? — наконец заговорил Сердюк: видно, и ему молчание становилось невтерпеж. — Какие новые распоряжения изданы комендатурой?

— Распоряжений не много, — ответила Мария. — Всем коммунистам приказано пройти регистрацию, организована городская управа, комендант города назначил бургомистра, а тот — десятских и сотских по кварталам. Приказано организовать еврейскую общину. Вот пока все.

— И этого достаточно, — угрюмо отозвался Сердюк.

В окно со двора кто-то постучал осторожно, но настойчиво. Петр мгновенно выскочил из комнаты.

Вошел Павел, мокрый, измазанный, но сияющий. Сердюк радостно бросился ему навстречу, протянул руку и, чего никак не могла ждать от него Мария, порывисто прижал к себе.

— Ну, как?

— Феерия, сказка! — захлебываясь от восторга, заговорил Павел. — Только машина подъехала, Смаковский — из нее и бегом к парадному: чует кошка, чье сало съела, — а машина, как на грех, не отъезжает. Смаковскому уже дверь отворяют, а машина стоит, ну я и дунул два раза по Смаковскому, а остальную обойму по машине, по машине! А сам в ворота и дворами. Одно обидно, не знаю, кому сколько досталось. — И вдруг, переходя на официальный тон, спросил: — Какие будут еще задания, Андрей Васильевич?

— Заданий больше не будет никаких, — сухо отрезал Сердюк.

— Что, повременим?

— Нет, вам вообще не будет.

Все трое удивленно уставились на Сердюка. Он был явно недоволен, но никто не решился спросить почему.

Сердюк не спеша уселся за стол и подождал, пока разместились остальные. Павел не сел, боясь вымазать стул и скатерть.

— Повторите задание, которое вы получили.

Павел понял.

— Как можно было уйти без выстрела? — взмолился он.

— Приказано было уйти в случае явной опасности. Значит, нужно было уйти. Разве можно стрелять на виду у немцев? Вы не вольны распоряжаться своей жизнью: она принадлежит не вам, а Родине. Почему долго не приходил? В облаву попал?

— Да, немцы оцепили квартал. Рыскали по дворам. Но я от них улизнул.

— Вот полюбуйся, что получается. Сам ты мог погибнуть ни за грош. Гревцова рисковала собой, придя позже положенного часа. Братец твой отказался домой уйти. Вот и собрались вчетвером. Представь себе: сейчас облава — и всем нам сразу каюк. Людьми мы еще не обросли, — значит, почти вся организация провалилась бы, и из-за чего? А потом, что за настроения в группе? Вот Гревцова рассуждает так: «Убьют меня — одной меньше». Скажи пожалуйста, какая героиня! Жизни своей не жалеет. А одна — это двадцать процентов организации. Вы что: умирать остались или бороться?

— Бороться, — тихо ответила Мария.

— Если бороться — будем бороться, но только умно, хитро, тонко. Наше дело — уничтожать немцев, но самим выжить. Гореть, но не сгореть. Если уж умереть, так не зря. Вот и договоримся: либо железная дисциплина, либо я с вами не работаю. Других найду. Выбирайте.

Сердюк отошел от стола и снова уселся на кровать, подчеркивая этим, что он не торопит с ответом.

Павел еще не остыл после проведенной операции. Он так стремился поделиться своей радостью, и вдруг вместо похвалы — выговор.

— В подпольной организации дисциплина более необходима, чем где-либо. От нее зависят твоя жизнь, жизнь товарища, успех дела, — продолжал Сердюк. — А вы вносите отсебятину, глупо рискуете. А мне, а нам легко было сидеть и ждать, особенно после этого? — Сердюк показал рукой в направлении улицы. — Расскажи ему, Петр.

Тот рассказал брату, как около их дома только что застрелили человека. Павел слушал, опустив глаза.

«Дошло до него, — думал Сердюк. — Только надолго ли он поумнеет?»

— Больше так не будет, Андрей Васильевич, — твердо сказал Павел и поднял глаза на Сердюка, — ошибся малость.

— Какие новые задания? — спросил Петр, считая разговор законченным.

— Пока никаких. Позже вам всем придется устраиваться на работу. Где — договоримся потом. Там, где будет нужно организации: на заводе, в полиции и, возможно, в гестапо. Это будет лучшей конспирацией. Мария — не комсомолка. Ее можно послать в любое немецкое учреждение. И приучайте себя к мысли, что в подполье романтики не так много. Подполье — это тяжелая работа, будничная, требующая выдержки и терпенья. Зубы в десны вдавливать, но сдерживаться.

В комнате стало тихо. Опершись локтем о стол, задумалась Гревцова. То, что сказал Сердюк, явно не соответствовало ее представлению о борьбе в тылу у немцев. Ждать, терпеть, работать… Не терпелось ей. Она уже сейчас чувствовала себя обойденной. Петр и Павел получили задания, ее же берегли.

У другого края стола в спокойной позе человека, отдыхающего после рабочего дня, сидел Петр и уголком глаза следил за Павлом.

«Ребята, зеленые ребята! — думал Сердюк. — Сидеть бы им сейчас и обсуждать вопросы комсомольской работы, организации молодежных бригад, а они…» И он посмотрел на них с нежностью старшего брата.

— Вы поймите, товарищи вы мои, — сказал он, подходя к столу, и Мария удивилась неожиданной задушевности его голоса. — Поймите. Я сейчас делаю то же, что делал раньше. Я охранял Родину нашу, людей наших от гадов, переползавших границу, уничтожал их и теперь буду уничтожать тех, кто переполз границу, поднял голову. А вы? Вы и понятия не имели об этой работе. Вот Мария. Она собиралась этой осенью ехать учиться в Москву, ее очень интересует астрономия. Так ведь?

— Так, — ответила Гревцова, еще более удивленная тем, что Сердюк знает о ее планах.

— А теперешнее ваше занятие так же далеко от астрономии, как небо от земли. Петр — это будущий партийный работник.

— Вовсе нет, — возразил тот. — Никогда об этом не думал.

— Но за тебя думали другие. Было решено послать тебя на курсы комсомольского актива. Павел еще не решил, кем он будет, и просто увлекался своей работой. Вы все жили мирной жизнью, строили ее, а теперь вам надо бороться за эту жизнь. Это не так легко, но на ошибках тут учиться нельзя: за ошибку вас не на собрании пожурят, не выговор вам объявят, а наденут петлю на шею. Вот почему нам нужна железная дисциплина.

Они проговорили до утра. Когда рассвело, Сердюк подошел к окну и раскрыл ставни. На мостовой лежал мужчина в ватной куртке, перевернутый на спину. Большая лужа запекшейся крови чернела рядом.

7

Выступив по радио, Смаковский успешно начал свою карьеру. Немало способствовало этому и неудачное покушение на него. Он сразу стал заметной персоной. Его назначили управляющим заводом. Назначение было временное, до приезда «владельца завода» барона фон Вехтера, но Смаковский рьяно принялся за дело. Рабочих-электриков, не успевших эвакуироваться, привели на электростанцию и содержали там под стражей. Основные работы выполняла немецкая военно-хозяйственная команда. Вместо четырех котлов был пущен пока один, но для освещения домов поселка и города этого хватало.

Пустив станцию, немцы приступили к восстановлению механического цеха, предназначая его для ремонта танков и машин.

На другой день после своего назначения Смаковский занял большую, хорошо обставленную квартиру, помещавшуюся в особняке, который находился у самых ворот завода.

Здесь было гораздо безопаснее, чем где-либо: у проходной всегда дежурил патруль, и не надо было ходить по поселку.

Покушение очень напугало управляющего, и он не задерживался на заводе до наступления темноты. Но и дома его никогда не оставляло ощущение опасности, особенно по ночам. Смаковский запер половину комнат, забаррикадировал дверь в кухню, но каждый шорох заставлял его вздрагивать.

Ирина, связавшая с ним свою судьбу, постепенно заразилась этим чувством страха, и оно стало обычным состоянием молодых супругов. К тому же Ирина знала, что Крайнев остался в городе, и с трепетом думала о возможной встрече с ним. Она никогда не понимала мужа и теперь не могла попять, почему он вдруг перешел на сторону немцев. Она терялась в догадках. Как будет вести себя Крайнев, когда встретится с ней или со Смаковским? Ну да ничего, обойдется, ведь они теперь одного поля ягоды. Что касается Смаковского, то он всегда был понятен ей до конца.

Сын крупного акционера, члена правления Общества Брянских паровозостроительных заводов Георгия Аполлоновича Стоковского, Владислав с детских лет привык к беспечной жизни. Девятьсот семнадцатый год резко изменил быт его семьи. Рабочие вывезли папашу с завода на тачке и вывалили в канаву с грязной водой. Приняв холодную ванну и стремясь избегнуть повторения подобных процедур, Георгий Аполлонович уехал со всеми чадами и домочадцами в «столицу» Донской области, твердо убежденный в том, что на Дону революции не будет.

Но вот и Дон стал советским. Вслед за армией белых семейство Стоковских выехало в Крым. Пытались удрать за границу, но не успели сесть на пароход. Пришлось обосноваться на юге. На семейном совете было решено, чтобы папаша «принял» революцию и пошел на работу. Решение оказалось тактически правильным: он был одним из первых специалистов, перешедших на сторону советской власти.

Георгий Аполлонович, еще так недавно не знавший других забот, кроме редких заседаний правления акционерного общества и получения дивидендов, с большим трудом осваивал трудовую жизнь. Дома он непрестанно брюзжал и злился.

Славика родители не пустили в школу, и он занимался с отцом. Его старший брат, Дмитрий, учился в школе и, к ужасу родителей, с необыкновенной быстротой усваивал «плебейские» манеры и взгляды. Родители решили спасти от этого хоть младшего сына. Только в восемнадцать лет он сдал экстерном экзамены и поступил в последний класс девятилетки.

В классе Владислав держался особняком. Он был старше всех и обеспеченнее всех. Отец его работал уже главным инженером металлургического завода на Урале, и Славик кичился этим.

Чванство, унаследованное от отца, отталкивало от него товарищей. Он дружил только с маленькой Ириной.

Рано овдовев, мать Ирины нашла приют в семье Стоковских, выполняя роль не то экономки, не то приживалки. Она была согласна на любую роль, лишь бы ее Ирочка получила воспитание в хорошем доме. Злые языки поговаривали, что во время отъезда мадам Стоковской на курорты экономке приходилось значительно расширять круг своих обязанностей. Но чего только не говорят злые языки!

Владиславу всегда нравилась красивая, немного заносчивая девочка.

В доме царила атмосфера слезливых воспоминаний о прошлом и смутных надежд на будущее. Настоящего не существовало.

Девятнадцати лет, окончив, наконец, школу, Владислав уехал учиться в Томский технологический институт.

Довести учение до конца не удалось: Георгий Аполлонович, командированный в Германию закупать оборудование для металлургических заводов, остался там, прекратив всякие сношения с семьей. Через полгода Владислав бросил институт и уехал из Томска.

За несколько лет он переменил много мест и специальностей. Ему всегда казалось, что его используют на меньших должностях, чем он того заслуживает. Хотелось командовать, распоряжаться людьми.

С Ириной они встретились уже в Донбассе, когда Владислав возобновил учебу в металлургическом институте, где Ирина работала секретарем.

Он слегка изменил свою фамилию и отчество, но Ирина об этом молчала. Они сблизились.

Владислав защищал дипломный проект в один день с Крайневым, учившимся на вечернем факультете без отрыва от производства. Ирина присутствовала при защите. С Крайневым она была знакома, и он нравился ей. Владислав был обозлен, всегда насторожен, порой мрачен; Крайнев прост, жизнерадостен, приветлив. Ирине было легче с ним.

Смаковский докладывал блестяще. Зная немецкий и английский языки в совершенстве, он выступил с большим компилятивным трудом по малоизвестному вопросу. Своих немногочисленных оппонентов он разбивал с легкостью, умело подбирая материалы, ссылаясь на имена западноевропейских ученых, щеголяя своей эрудицией. Его защита произвела впечатление на комиссию и еще большее — на аудиторию.

После Смаковского вышел Крайнев. Спокойный, лаконичный, он защищал собственную конструкцию головки мартеновской печи, не прибегая к ссылкам на мировые имена. Его идея была нова и оригинальна, он вынашивал ее в течение последних лет, работая на заводе.

Оппонентов у Крайнева было множество, так как вопрос о головках был не нов, он только по-новому решался. И, как бы нарочно, желая подчеркнуть свое отличие от Смаковского, Сергей Петрович ни разу не сослался на иностранные источники.

Глубокое внутреннее убеждение, точный теплотехнический расчет, собственный опыт, помноженный на опыт рабочих завода, помогли ему убедить комиссию в целесообразности его идеи.

Когда он сошел с кафедры, все поняли, что Смаковский — это всего лишь инженер-переводчик, а Крайнев — инженер-творец.

Поняла это и Ирина. Ей стало ясно, что будущее за Крайневым, и ее потянуло к этому спокойному, уверенному в себе человеку.

Крайневу предложили остаться при институте, но он наотрез отказался и ушел работать на завод, потому что сжился с ним и полюбил свою кипучую работу сталеплавильщика.

Смаковский об аспирантуре не думал, работа преподавателя не утоляла его тщеславия. Он ушел на завод делать «металлургическую» карьеру.

Это время было началом расцвета советской металлургии, когда имена лучших доменщиков, сталеплавильщиков, прокатчиков, опрокидывавших установленные нормы, становились известными всей стране.

Но карьеры Смаковскому сделать не удалось: знания у него были, но умение работать отсутствовало, учиться у других мешало самолюбие. Срабатываться с коллективом он так и не научился.

Почувствовав свое одиночество, он вспомнил об Ирине, попытался разыскать ее, но узнал, что она вышла замуж и уехала с мужем на завод.

Когда Крайнева назначили начальником цеха, где Смаковский до сих пор работал сменным инженером, Владислав, сославшись на состояние здоровья, перевелся в технический отдел.

С Ириной они встретились как старые друзья, у них было о чем поговорить и что вспомнить.

Сергей Петрович много работал, стремясь как можно скорее освоить цех и добиться выполнения плана. Во время войны работа поглотила его целиком. Смаковский после занятий был совершенно свободен. Даже освоение новой марки стали не заставило его и Вальского изменить распорядок рабочего дня. «Гудошники, поденщики! У вас не техотдел, а отдел тех!» — кричал на них Дубенко, но они, отработав служебное время, не задерживались ни на минуту, Вальский шел к себе домой, а Смаковский — к Крайневым.

Ирина всегда радовалась его приходу, тем более что друзей у нее не было. С Еленой Макаровой она не сдружилась. Та всегда была занята либо сыном, либо учебой, а во время войны регулярно дежурила в госпитале. К тому же Елена пользовалась общей любовью, а Ирина не выносила чьего-либо превосходства над собой.

Дружить со Смаковским было приятно: он ничего не порицал в Ирине. Уже одно это являлось крупным достоинством в ее глазах.

К тому времени Ирина успела разочароваться в браке. Любовь представлялась ей вечным медовым месяцем, и она не мирилась с тем, что называла «прозой будней».

Теперь Ирине казалось, что Смаковский мог сделать ее более счастливой. Она верила ему во всем. Убедить ее в том, что Советский Союз проиграет войну Германии, было для него нетрудным делом. К тому же события последних месяцев, казалось, полностью подтверждали выводы Владислава.

И когда Смаковский поставил перед ней вопрос: что же лучше — двигаться на восток, чтобы в конце концов оказаться пленницей, или остаться с ним и начать новую жизнь, — она выбрала последнее. Немцы ее не пугали. Она верила, что при них Владислав сделает себе карьеру. У него были для этого все данные.

8

Покушение на Смаковского и ранение одного из сопровождавших его солдат не на шутку взбесили немцев. Это показывало, что в городе есть подпольная организация, действующая оперативно и смело. Начались повальные обыски и аресты среди мирного населения.

На несколько дней Крайнев был забыт. Он сидел дома, ел консервы, жевал ванильные сухари, в изобилии припасенные еще его бывшей супругой, и изнывал от безделья и неопределенности положения.

Кабельный канал с замурованным зарядом аммонита грезился ему во сне и наяву. Иногда он думал, что, может быть, ему все-таки следовало выступить по радио. Это приблизило бы выполнение главной задачи — взрыв электростанции. Теперь же немцы, естественно, охладели к его особе, и это расстраивало все планы. К тому же Пивоваров был на свободе и в любую минуту мог разоблачить его. Крайнев с горечью ощущал свою полную беспомощность.

Только на четвертый день после выступления Смаковского по радио Крайнева вызвали в комендатуру. Шагая по улицам рядом с вестовым, он никак не мог понять: охраняют его или конвоируют? За дни вынужденного безделья он окончательно решил сделать все, что только возможно, для взрыва электростанции. В этом решении его укрепляло и то, что в городе уже зажегся свет и что немцы передавали по радио хвастливые посулы — в кратчайший срок восстановить завод. Полковник принял его холодно.

— Вы сегодня не пьян? — спросил он, и его толстые губы сложились в презрительную усмешку.

Комендант был не один. У стола сидел стриженный ежиком немец, которого Крайнев видел впервые. В его лице с большим узким, как прорезь, ртом и тонким длинным носом было что-то щучье.

— Вы знаете, что сделалось после радиопередача? — спросил полковник, не дождавшись ответа на свой первый вопрос.

Крайнев утвердительно кивнул головой.

— Мы решили сразу покончить эти штучки. Сегодня на базарной площадь мы будем расстрелять десять арестованный. Потом будет расстрелять за каждый немецкий зольдат двадцать русски. Ви хорошо стреляет, и я хочу доставить вам удовольствие. Вас будут фотографировать на кинопленка. Эта будет ошень эффективный кино. Ви придете?

Сергей Петрович похолодел. Он твердо решил принять любое предложение, которое помогло бы ему осуществить его цель, но это… это превосходило все, что он ожидал.

Пфауль пытливо посмотрел на Крайнева, но тот твердо выдержал его взгляд.

— Ну, конечно, приду, — ответил он, желая выиграть хотя бы час на обдумывание.

Полковник с удовлетворением взглянул на узкоротого и достал из кармана массивные золотые часы с русской монограммой.

— Теперь два час. В четыре час вам быть здесь без опоздания и без пьяный.

Пфауль был далеко не так прост, каким казался. Кое-какие подозрения у него, видимо, возникли. Теперь он решил проверить Крайнева, устроить ему окончательный экзамен на благонадежность.

Сергей Петрович вышел на площадь и медленно побрел по городу, решив больше сюда не возвращаться. Но потом он передумал. Нет, он пойдет в комендатуру. Он пойдет на площадь. Он будет стрелять. Но только стрелять он будет в фашистскую сволочь. Обойму из пистолета он все равно сумеет выпустить раньше, чем его убьют. Электростанция останется невзорванной, но он сделает все, что сможет…

«Иначе и быть не могло, — с горечью думал Крайнев. — Гибель бессмысленная, бесполезная гибель — таков удел всех, кто пытается бороться с немцами в одиночку». Конечно, в городе существовало подполье. Нужно было с самого начала связаться с ним. Но каким способом? Как бы он нашел подпольщиков?

Сейчас размышлять об этом было поздно.

Сергей Петрович посмотрел на часы — половина третьего. В четыре он явится в комендатуру, а в пять его уже не будет в живых.

Он с жадностью вдохнул свежий осенний воздух. Пахло сыростью и прелыми кленовыми листьями.

Какое-то странное спокойствие овладело им. Все разрешилось само собой, обдумывать больше нечего, спешить некуда. Как бессмысленно обрывалась жизнь! Еще так недавно все у него было впереди. Бесконечно большой показалась Крайневу жизнь, предстоявшая ему раньше, по сравнению с теми короткими часами, которые теперь оставались.

Он отчетливо представил себе то, что произойдет сегодня на площади.

Группа расстреливаемых и группа расстреливающих. Каменные ряды гитлеровцев. Согнанная на площадь толпа советских граждан. Кучка заправил, и среди них пузатый Пфауль и сухопарый немец со щелками вместо глаз и с прорезью вместо рта. В эту группу он выпустит очередь из пистолета, — нет, из автомата, надо непременно попросить автомат. Он им устроит эффектный кинокадр.

Живым его, конечно, не схватят. Лишь бы не застрелили раньше, чем он выпустит очередь.

— Не успеют, — произнес он вслух, — ошалеют от неожиданности.

О дальнейшем думать не хотелось. Мысли его сами приняли другое направление.

Сергей Петрович вспомнил о Вадимке, и сердце его дрогнуло от нежности и боли. Он уже никогда не увидит сына. Воспитывать его будут, конечно, Макаровы. Пройдут годы, Вадимка вырастет, его будут звать уже не Вадимка, а Вадим Сергеевич…

По крайней мере, никто не скажет сыну, что его отец — предатель.

Сергей Петрович снова посмотрел на часы — до назначенного времени оставалось час пятнадцать минут. Он рассеянно посмотрел на табличку с названием улицы и вдруг остановился. Первомайская! Сергей Петрович хорошо помнил, что на этой улице жила Теплова.

«Она поняла бы меня. Почему я раньше не нашел ее? — с тоской подумал Крайнев. — Возможно, что она осталась вовсе не из-за больной матери, а уже тогда решила бороться с немцами в подполье. Только бы увидеть ее, рассказать ей о заряде аммонита. Она сумеет сообщить об этом людям, которые выполнят то, что не удалось сделать мне, людям, которые действуют сообща, а не в одиночку, как пытался действовать я».

Он ускорил шаги и подошел к дому, в котором жила Валя. Окна были закрыты ставнями. На стук никто не ответил. Сергей Петрович вошел во двор. Дверь черного хода была наперекрест забита досками. Крайневу стало ясно, что Валя здесь больше не живет.

Несколько минут стоял он у двери, как будто не зная, куда ему идти дальше. Потом, резко повернувшись, вышел на улицу и быстро направился к центру города.

На площади Крайнев прошел мимо сидевшего на крылечке дома человека и не заметил, как тот последовал за ним на небольшом расстоянии, не ускоряя и не замедляя шага.

У подъезда комендатуры он увидел большую группу немцев. Впереди стоял Пфауль, рядом с ним узкоротый. Вдоль тротуара вытянулись легковые машины. Из двора с глухим рокотом выехал грузовик, облепленный автоматчиками. В кузове стояли обреченные: старик с длинными усами и седой бородой, молодая женщина в шерстяной блузе с грудным ребенком на руках, двое рабочих в засаленных комбинезонах, с мрачными, сосредоточенными лицами. Остальных не было видно: должно быть, обессилев, они лежали на дне кузова.

Грузовик выехал на мостовую и остановился. Увидев приближавшегося Крайнева, Пфауль махнул ему рукой. Тот ускорил шаг. Человек, следовавший за ним, сделал то же и внезапно окликнул его по имени и отчеству. Сергей Петрович остановился и удивленно посмотрел на него, стараясь понять, что нужно этому человеку в такую минуту, и силясь вспомнить, где он видел эту высокую нескладную фигуру, это немолодое лицо с решительно сжатыми губами и упрямым выпуклым лбом.

Незнакомец на ходу достал папиросу и похлопал себя по карманам, словно отыскивая спички. Потом он подошел к Крайневу и, выхватив пистолет, выстрелил в него.

9

Настал день, когда они снова собрались вместе. Осунувшийся, но по-прежнему задорный Сашка, более мрачный, чем всегда, Опанасенко, высохший, как скелет, Луценко, притихший Дятлов. Разными путями пришли они в цех. За Опанасенко послал полицаев Вальский — начальник цеха, которого немцы называли просто «майстер», а русские еще проще — «холуй». Он же притянул за рукав Луценко, встретив его на улице. Дятлова поймали при облаве на базаре. Только один Сашка явился сюда добровольно, зарегистрировавшись на бирже. Сашка был на особом положении. Он считался «добровольцем» и поэтому с самого начала жил дома. Остальных немцы неделю держали в цехе под охраной, пока наконец не убедились в том, что те не сбегут.

Цех стал неузнаваемым. Крыша его была сорвана, и на сером, безрадостном фоне осеннего неба голые конструкции кранов и стропильных ферм казались необычайно высокими. Вместо печей возвышались груды кирпича в железных остовах.

Целый день копошились люди около разрушенной кладки первого мартена. За это им выдавали порцию болтушки и триста граммов хлеба, неизвестно из чего выпеченного, тяжелого, как глина, и колючего, как жмых.

Сегодня посещение начальства было особенно неприятным.

Зондерфюрер Гайс, высокий узкоплечий немец, пинком опрокинул прямо на Сашку небольшую железную печку, возле которой грелись рабочие. На Сашке загорелась спецовка, и ее с трудом удалось потушить. Гайс обругал всех «большевиками» и долго кричал и на рабочих и на «майстера». Когда он устал, его сменил Вальский. Люди поняли только одно: сидеть не разрешается, курить не разрешается, плохо работающие будут лишены хлеба.

После того как начальство удалилось, все, как по уговору, закурили, благо курева было достаточно: Сашка каждый день приносил с собой на завод целый котелок сухого конского навоза, из которого крутили цигарки, прозванные «коньей ножкой».

— Эх, идиоты! — зло произнес Опанасенко, затягиваясь густым, едким дымом.

— Идиот — ты, — раздельно ответил ему Дятлов, сворачивая очередную «конью ножку». — Я уже совсем было собрался уехать, так ты все: куды да куды. Вот и докудыкались.

В бригаде невесело рассмеялись.

— Вот ты, собственно, что потерял, Евстигнеич? — ехидно спросил Луценко. — Домишко у тебя цел, барахлишко — тоже. Ты же имущество остался беречь, ну и береги себе на здоровье.

— Как что потерял?! — накинулся на него Опанасенко. — Я марку свою потерял, сортность свою потерял! Я теперь как слиток, отставший от плавки. Кто его потом разберет: какой он, не брак ли? Придут наши, спросят: «А ты, товарищ обер-мастер, почему остался?» Даже и так не спросят и товарищем не назовут. «Какой, — скажут, — ты нам товарищ? Мы цех из строя выводили, а ты его восстанавливал. Мы немца били — кто штыком, кто молотком, а ты ему помогал». — И он с досадой бросил окурок на землю.

— Да, некрасиво получилось, — уныло подтвердил Дятлов. — Ведь Дмитрюк, которому три дня до могилы осталось, уехал. Васька Бурой уехал. А какой он был? Чуть что — бузит. Нормы пересматривают — орет: нормы велики. Зарплату получает — опять орет: полторы тысячи ему, видишь ли, мало. В столовую явится — опять кричит: то борщ не слишком жирный, то хлеб какой-то не такой, корочка не хрустит. Когда в эшелон садился, и то бузил: почему ему места около печки не досталось! А вот уехал!.. А мы остались…

— Он и там будет бузить, — мрачно вставил Сашка, ощупывая обожженные ноги.

— Это точно, будет, — уверенно сказал Луценко. — А ты сейчас попробуй побузи. Вчера Стеблев Гансу на пояс показал: харчи, мол, плохие, живот подтянуло — а сегодня его уже нету, говорят, в лагерь посадили, за проволоку, под голое небо…

Высоко над их головами, запутавшись в стропилах, засвистел ветер, застучал редкими уцелевшими листами кровли. Заморосил дождь. Дятлов поежился.

— Огонек бы развести, — сказал он.

— Тебе тут разведут огонька — живо согреешься, — ответил Луценко. — Слышал, что холуй кричал? Греться надо работой, мерзнут только лодыри.

— Все равно все бы уехать не смогли, — отвечая на свои мысли, задумчиво произнес Опанасенко.

— Да, все не смогли бы, — отозвался Дятлов, — но кто хотел, тот уехал, а нас как черт попутал. Это ты все, старый хрен, виноват! — снова накинулся он на Опанасенко. — Вот теперь и работай на немца!

— Чудак ты, Иван, право, чудак! Век прожил, а ума не нажил, — заметил Луценко. — Работаешь и мучаешься, а я работаю и радуюсь. Да разве мы на немца работаем?

— А то на кого?

— На своих и работаем. Пока мы цех очистим, наши придут, если еще не раньше. Тогда мы и начнем восстанавливать. Немец все это разве восстановит? Да еще с нами? Ни в жисть! На нас он далеко не уедет.

— Не уедет, говоришь? — оживился Опанасенко.

— Нет. Где влезет, там и слезет.

— Противно не только возить, но и в узде ходить, а взнуздали нас крепко. Теперь жди, пока наши придут и узду снимут. Снимут и спросят: «А почему же ты остался, обер?»

— Важно не то, кто остался, а кто как себя вел, — философски заметил Сашка.

— Ты хорошо себя вел! — огрызнулся на него Опанасенко. — Нам деваться было некуда, нас привели, а ты первый на биржу поскакал, комса липовая.

Сашка обиженно засопел, но ничего не ответил.

Дождь постепенно усиливался. Струйка воды, сбежав с кепки, попала Опанасенко за воротник. Он вздрогнул.

— Урала испугался, морозы там, — бичуя себя, сказал он. — У мартенов и на Урале тепло. — А ведь там работают и сталь плавят! — мечтательно произнес он. — Вспомню я о пробе, как выносят ложку из печи, выливают ее на плиту… Может, смешно, а у меня слюнки текут, будто про кашу вспомнил. Работают там, а нам вот… — И он кивнул головой в сторону кучи мусора. — Хоть бы весточку оттуда, с фронта. Какую-либо весточку, как там у наших дела. Болтают много, да разве поймешь, где правда!

Сашка поднял голову и с неожиданной пытливостью взглянул на Опанасенко. Тот поймал его взгляд и нахмурился.

— Ты, щелкопер, смотри помалкивай, что слышишь. Понял?

10

Ко всему приготовилась Валя Теплова, оставаясь в городе: и к аресту, и к лагерям, и к смерти, — только к одному она не была готова — к пытке одиночеством и бездельем.

Мать умерла. Ее похоронили во дворе, неумело сколотив гроб из трухлявых досок забора. Дарья Васильевна несколько дней не отходила от Вали. Долгие часы они просиживали вместе, плакали и утешали друг друга. Старушка всю свою жизнь о ком-нибудь заботилась: о муже, о детях, о Валиной матери. Валю она давно полюбила, как дочь. Оставшись теперь с ней вдвоем, она отдала ей всю теплоту своего беспокойного материнского сердца.

Порой Вале казалось, что одной ей было бы легче.

Дарья Васильевна слишком напоминала мать: те же добрые глаза, такие же заботливые, ласковые руки. И говорила она так же, как мать, за годы совместной жизни бессознательно переняв у нее многие интонации и характерные словечки.

Но вскоре Дарья Васильевна ушла жить в дом Тепловых, который до сих пор стоял пустой. В сарае при доме оставалось много угля, до которого у немцев еще не дошли руки. Старушка развозила уголь по ближайшим селам, получая взамен то ведро картошки, то котелок кукурузы. Валю она категорически отказывалась брать с собой, опасаясь, как бы ее не схватили немцы.

Теперь Валя редко виделась с Дарьей Васильевной. Впервые пришлось ей узнать, что такое одиночество и голод, голод, от которого слабеет тело, дрожат колени и кружится голова. Но если бы только это мучило ее, она чувствовала бы себя счастливой. Хуже всего было то, что Мария больше не показывалась, а ей самой Сердюк еще на первом свидании строго запретил являться к нему на квартиру.

Происшествие у комендатуры еще больше надломило ее. В предательство Крайнева она по-прежнему не верила, считала его жертвой какого-то страшного недоразумения. Но порой она начинала сомневаться в своей правоте, и ужас охватывал ее. Перед глазами возникало лицо неизвестного ей товарища, который выстрелил в Крайнева и бросил гранату в немцев. Немцы повесили его на площади. Виновницей смерти этого человека Валя считала себя: напиши она записку — все было бы иначе.

Постепенно она пришла к выводу, что ей нужно перейти линию фронта. Это был единственный правильный выход из положения, в которое она попала.

Однажды вечером, возвращаясь домой с ведром воды, Валя почувствовала, что кто-то осторожно дотронулся до ее плеча. Она оглянулась и оторопела: это был Сашка. Худой и оборванный, он выглядел тем не менее довольно бодро.

— Здравствуй, Валя, — сказал Сашка, протягивая ей руку, а другой отбирая у нее ведро.

Они молча дошли до ворот и вошли в дом.

Сашка присел к столу, осмотрел убогую, пустую комнату и, видимо, остался доволен.

— Ты не работаешь, Валя?

— Нет, что ты!

Он внимательно посмотрел на ее измученное лицо с темными кругами под глазами.

— А что же ты ешь?

— Почти ничего.

Сашка достал кусок хлеба, завернутый в грязную газету, и положил на стол.

— Ешь, — сказал он.

У Вали второй день ничего не было во рту. Дарья Васильевна задержалась дольше обычного. Взяв хлеб, Валя разломила его пополам и подвинула кусок Сашке.

— А ты работаешь, Саша?

Он утвердительно кивнул головой. Валя положила хлеб на стол.

— Поймали при облаве?

— Нет, сам на биржу пошел. Не пойдешь на работу — с голоду сдохнешь еще раньше, чем на работе. Ведь помирать нельзя, можно еще кое-что полезное сделать. — Он многозначительно посмотрел на Валю. — Ведь правда, можно?

— Можно, Саша, но как?

— Валя, помоги мне советом, я не знаю, что мне делать.

— И я не знаю, — просто ответила она.

— Я не знаю, ты не знаешь, он не знает, — начал спрягать Сашка. — В единственном числе это плохо получается. Перейдем ко множественному: мы не знаем, вы не знаете, они знают. Вот это уже лучше. Они знают, Валя?

Валя поняла его. Сашка не допускал мысли, что она осталась в городе только из-за болезни матери, и был уверен, что секретарь комсомольской организации должен быть связан с подпольем. Взбалмошный, никогда не признававший никаких авторитетов, теперь он тянулся за помощью, ждал совета, руководства.

Ей было очень больно, но она ничего не могла рассказать ему о случившемся, не имела права. Пожалуй, если бы даже и могла, все равно не рассказала бы.

Валя сделала вид, что не поняла его.

— Ты сводки с фронта знаешь? — коротко спросил Сашка.

— Наши сводки?! А ты знаешь?

Сашка начал пересказывать ей последние сводки, стараясь сохранить стиль радиопередачи. Он говорил и видел, как глаза Вали изменяются, светлеют.

И когда в заключение Сашка торжественным тоном произнес: «Совинформбюро», — Валя вскочила, обняла его и поцеловала прямо в губы. Он сидел растерянный и смущенный, неуклюже расставив руки, чтобы не запачкать ее блузку.

— Откуда ты знаешь?

— От одного паренька…

— А паренек?

— Еще от одного паренька…

Валя закусила губу.

— Саша, ты мне веришь? — спросила она.

Верил ли он ей? Ну конечно же! Не только верил ей, но и любил ее. Любил, как старшую сестру, которая немало повозилась с ним, любил, как старшего товарища, заботливого и строгого. Много раз Валя журила его за мальчишеские выходки. Одно время совсем махнула на него рукой и даже подняла вопрос об исключении его из комсомола. А потом, когда Сашка чистосердечно раскаялся в своих проступках, сама пошла в горком комсомола и отстояла его.

— Верю, больше, чем себе, верю, но слово дал комсомольское, — понимаешь? Не обижаешься?

— Понимаю, — улыбнулась она. — Не обижаюсь.

— Ну так вот, Валя. Приемник у ребят есть, плохонький, самодельный, дефекторный, что ли?

— Детекторный, — нетерпеливо поправила она.

— А вот как листовки распространять, чтобы не всыпаться, это уж ты посоветуй. Клеить их нет смысла, пробовали. Утром полицаи обходят улицы, все листовки сдирают, а увидят, кто читает, — задерживают. Немцы и того хуже: стреляют. Вот разве в почтовые ящики бросать?

— Кто в них сейчас заглядывает?

Сашка смущенно понурился.

— Через три дня седьмое ноября, Саша, — сказала Валя после долгого раздумья. — Вот этот день и надо отметить листовками, но разбрасывать их по дворам — это не то. Это можно после. А седьмого нужно что-то массовое, демонстративное, чтобы этот день запомнили и наши и немцы. Думай, Сашок, думай!

Но сколько Сашка ни думал, ничего не приходило ему в голову. Валя покусывала губу и иногда чуть морщила брови. И вдруг она улыбнулась.

— Придумала? — обрадованно спросил паренек.

— Нет, Саша, нет, — покачала она головой. — Приходи завтра в это же время, может, что-нибудь придумаю.

Открыв Тепловой дверь, Сердюк некоторое время стоял на пороге, загораживая вход, но потом, словно спохватившись, резко отодвинулся и дал ей войти. Валя поняла, что у Сердюка не было никакого желания видеть ее.

— Я с новостями, Андрей Васильевич, — сказала Валя, без приглашения усаживаясь за стол. — У группы молодежи есть приемник. Один парень пришел ко мне посоветоваться, как лучше наладить выпуск листовок. Я попросила сутки на размышление — и… к вам. Сегодня должна дать ответ.

Сердюк расспросил о Сашке и как бы мимоходом поинтересовался, рассказала ли ему Теплова о своей связи с подпольной группой.

— Ну что вы, Андрей Васильевич! За кого вы меня принимаете? — возмутилась Валя.

— А за кого же я могу вас принимать после того, как вы отказались помочь нам уничтожить предателя? — спросил Сердюк, решив действовать напрямик.

— Я знаю Сергея Петровича и не верю, что он предатель…

— Вы хорошо относились к Крайневу? — спросил Сердюк.

— Очень хорошо. И как к руководителю, и… как к человеку.

Ее прямота подкупила Сердюка:

— Может быть, поэтому вы и…

— Может быть, — перебила Валентина, краснея. — Я много думала об этом, проверяла себя и… не изменила своего мнения. Оставаться он не собирался, отправил сына на восток… Меня убеждал уехать… Искренне убеждал, а сам… остался. Тут я чего-то не понимаю. Должен был выступить по радио, но не выступил. По-моему, вы поторопились.

Сердюка смутил ее прямой, открыто осуждающий взгляд.

— Торопились не мы, — ответил он, — это акт индивидуального террора — и именно поэтому неудачный. Жизнь за жизнь — слишком дорогая цена. Гитлеровцев граната только немного пощипала. Ну, давайте оставим этот вопрос. Жизнь покажет, кто из нас был прав. — Он помолчал. — Вы хотите нам помогать?

Валя развела руками:

— Как вам не стыдно, Андрей Васильевич, сомневаться во мне? С того дня, когда Кравченко связал меня с вами, я целиком принадлежу подпольной организации. Что же, однако, мы будем делать с листовками? У меня есть такой план действий. — И она рассказала Сердюку о том, что придумала.

— Вы уверены, что это технически возможно? — спросил Сердюк.

— Совершенно уверена, Андрей Васильевич.

— Ну, действуйте, только осторожнее. Если этот способ не удастся, приходите, посоветуемся.

Оставшись один, Сердюк задумался. По совести говоря, ему и самому далеко не все было ясно в этой таинственной истории с Крайневым.

Седьмого ноября немцы усилили охрану. По городу расхаживали патрули, в воздухе сновали истребители.

Около двенадцати часов дня в кабинет Пфауля вбежал дежурный офицер.

— В городе листовки! — закричал он, даже не попросив разрешения обратиться.

Пфауль хмуро взглянул на его испуганное лицо и недоуменно пожал плечами. Это было не ново: листовки появлялись в каждом оккупированном русском городе, и он относился к ним как к неизбежному злу.

— Где они обнаружены? — спокойно спросил Пфауль, не без иронии посматривая на офицера.

— Они появились в воздухе, валятся прямо с неба!

Пфауль удивленно приподнял брови.

— Что за глупые сказки! — грубо сказал он, но все же встал и вышел из здания.

Офицер был прав.

Среди бела дня над городом появились листовки. Сначала на них никто не обратил внимания. Они неслись по ясному, безоблачному небу, похожие на стаю голубей. Потом некоторые из них стали медленно опускаться, а другие продолжали путь, и невозможно было угадать, где они опустятся.

Пфауль бросился к телефону и приказал вывести на улицу всех солдат гарнизона. Потом вызвал начальника русской полиции и долго кричал на него, отчаянно ругаясь при этом.

По улицам заметались мотоциклисты, забегали полицаи. Но листовки опускались во дворы, на крыши домов, и сотни глаз внимательно следили за ними. Мальчишки гурьбой набрасывались на них и мигом растаскивали по домам.

Пфауль приказал немедленно доставить ему хотя бы одну листовку. Вскоре на столе перед ним лежала целая стопка листков, вырванных из обыкновенных ученических тетрадей и с обеих сторон исписанных неуверенным детским почерком. Над текстом была нарисована маленькая красная звездочка, а внизу стояли две буквы — «ГК».

Пфауль смотрел на эти листки и испытывал почти суеверный страх перед ними. Кто мог сбросить их над городом? Откуда они взялись?

Советские самолеты над городом не появлялись. Листовки словно родились из струи воздуха, из ветра, который дул с востока.

Одна из листовок опустилась прямо во двор Опанасенко. Светлана быстро сунула ее в рукав, а дома с бьющимся от радости сердцем несколько раз прочитала ее, как будто не она этой ночью переписала добрый десяток точно таких же листовок. Потом Светлана долго сидела у окна и старалась понять, каким же образом эти листовки могли оказаться на небе…

Опанасенко вернулся с работы вечером, в одно время с женой. Светлана молча отдала листовку отцу, и он торопливо надел очки.

«Дорогие товарищи! — так начиналось это неизвестно откуда взявшееся послание. — Поздравляем вас с 24-й годовщиной Великой Октябрьской социалистической революции. Тяжело нам приходится сейчас, но мы знаем, что «Донбасс никто не ставил на колени и никому поставить не дано…».

Опанасенко прочел эти строки три раза подряд, хотя ему было понятно каждое слово.

— Хорошо сказано, аж за сердце берет, — взволнованно произнес он и дочитал листовку до конца. — Покажу ее завтра в цеху. Лишь бы Сашка не увидел. Парень будто хороший был, а на биржу сам пошел, добровольцем. Ну, с праздничком! — вдруг повернулся он к жене и трижды расцеловал ее, растроганную такой неожиданной нежностью.

Три дня специальные дозорные до боли в глазах следили за небом. На четвертый день листовки снова поплыли над городом. Ветер по-прежнему дул с востока. Дозорные получили нагоняй. Но и после того, как листовки появились еще раз, никто из дозорных не мог объяснить, откуда они взялись.

Пфауль был вне себя от злобы. Он ничего не мог ответить на вопросы областного коменданта и только мычал в трубку, выслушивая его изощренные ругательства.

Наконец в комендатуру явился один из дозорных и доложил, что листовки летят из крайней дымовой трубы мартеновского цеха. Пфауль вплотную подошел к солдату, но тот был совершенно трезв.

Комендант приказал устроить в трубе засаду. Несколько дней солдаты, проклиная все на свете, просидели в дымоходе, на пронизывающем сквозняке. Но листовки снова появились. На этот раз было видно, как они летели из трубы третьей мартеновской печи. Комендант приказал поставить посты во всех трубах. Но на следующее утро листовки опять вылетели. Перепуганные солдаты рассказывали, что они пролетали мимо них прямо из темноты дымохода, как стая летучих мышей.

Пфауль вызвал к себе Смаковского и Вальского, вместе с ними отправился в мартеновский цех. Сообразив наконец, в чем дело, и взяв листок бумаги, Вальский сунул ее в щель у дымовой заслонки. Через несколько секунд листок стремительно вылетел из трубы. Тайна была разгадана. Дозоры установили и с наружной стороны, у шиберов. Тогда листовки полетели из трубы аглофабрики.

Взбешенный Пфауль приказал установить посты во всех заводских трубах и заложить дымоходы кирпичом.

Сашка пришел к Вале расстроенный.

— Ну, Валя, отработался, — мрачно сказал он. — Во всех трубах гитлеровцы сидят, проветриваются.

— Этого следовало ожидать, — ответила Валя. — Теперь придется расклеивать. Главное достигнуто: наши листовки стали популярными. И ты знаешь, Саша, необходимо, чтобы они появлялись ежедневно. Расклеивать их будем на внутренней стороне заборов и в коридорах многоэтажных домов.

— А все-таки воздушную почту жаль, — с досадой отозвался Сашка, — особенно трубу аглофабрики! Хорошая труба, выше всех остальных. Правда, добираться туда тяжело, но зато тяга такая, что кепку с головы снимает, того и гляди, сам вылетишь. И как только гитлеры терпят? — добавил он со смехом. — Там за три минуты так пронижет, что потом зубами клацаешь, все равно как Вальский в щели.

— Учти одно, — сказала Валя, — расклеивать листовки гораздо опаснее. Придется из наших переписчиков выбрать самых надежных, таких, которые могли бы все выдержать, если их поймают.

— Найдутся такие, у меня ребята дисциплинированные.

— Ты их не переоцениваешь?

— Что ты, Валя! Возьми Юру: для него приёмник теперь дороже жизни, а он без всяких разговоров отдал его тебе.

«Дороже жизни»! — усмехнулась Валя. — Красивые фразы научился говорить.

— А разве не дороже? — возмутился Сашка. — За приемник немцы что делают? Расстреливают на месте. А Юра им его не отдал и не уничтожил. Ну, а в крайнем случае, если кто не выдержит, страшного ничего не произойдет. Они друг друга не знают, так что меня одного схватят.

Валя пристально посмотрела на Сашку.

— Ты мне все-таки оставь их адреса, — сказала она. — Если что и произойдет, я заменю тебя.

— А ты все выдержишь, Валя? — серьезно спросил Сашка, пытливо заглядывая ей в глаза; и Валя поняла, как возмужал он за эти трудные дни.

— Я все выдержу, Саша, все, даже больше, — просто ответила она.

11

В середине дня в мартеновский цех пригнали задержанных на базаре при облаве. Вглядываясь в их истощенные лица, Луценко узнал колхозника из своего села и окликнул его. Тот угрюмо осмотрел рабочих, среди которых стоял Луценко, и, узнав земляка, радостно бросился к нему.

— Петро, ты?

— К сожалению, я, — подтвердил Луценко.

— Сроду бы не угадал. Здорово тебя подтянуло!

— Подтянет еще не так. Ведь всего два месяца прошло, а сколько еще наших ждать! Ну, как там, в селе?

— Нет больше села. Спалили, падлюки, дочиста.

— Брат где?

— Брата угнали неведомо куда. Всех нас растасовали.

— И братний дом сгорел?

— Говорю тебе, дочиста спалили. Одни трубы торчат, как кресты на кладбище. И баб с ребятами угнали.

Луценко потупился. Каждый год во время отпуска он отказывался от путевки на курорт и ездил к брату. «Никогда не поверю, чтобы на курортах жилось лучше, чем в братнем колхозе», — говорил он.

Земляков обступили рабочие.

— Так что у вас там такое вышло? — спросил Луценко, не поднимая головы.

— Вышло вот что. Дней через пять, как отошли наши, заявился офицер с конвоем. Назначили старосту. Помнишь Федор Прокопыча, того, который дольше всех в колхоз не вступал?

Луценко утвердительно кивнул головой.

— Началось как будто по-хорошему. Разделили землю, досталось нам гектаров по десять.

— Ты и обрадовался, земляная твоя душа? — с неожиданной злобой спросил Луценко, смотря на односельчанина в упор. — Ты помнишь, как все говаривал: «Эх, землицы бы мне гектаров пять-шесть! Вгрызся бы я в землю!»

Колхозник с досадой сплюнул:

— Злая у тебя память, Петро. Когда это было, сам уж давно забыл. А насчет того, что обрадовался, я тебе такое скажу… Чему радоваться-то? Тракторов немец не дал. Лошадей всех позабирал. Только коровы пооставались, кто попрятал. Хоть на кобелях паши, да и тех постреляли. И скажи ты: чего это кобели так ихнюю форму не любят? Как завидят, рвутся с цепи, кидаются, как на зверя. Или они нутром чуют, что немец — вор?

— Ты короче, — перебил его Луценко. — Дальше что?

— А дальше… вот что. Неделя не прошла, как в субботу валит в село целая колонна машин. Приезжает в легковой майор, ростом поменьше, в плечах пошире…

— Да короче ты! — закричал Луценко. — Нужно мне, кто поменьше, кто пошире! Ты дело рассказывай.

— Ну и спалили село, — обиженно оборвал свой рассказ колхозник и начал внимательно разглядывать огромную дыру в своем сапоге.

Луценко обозлился пуще прежнего.

— Не перебивай ты его, — вмешался в разговор Опанасенко, как и другие, прислушивавшийся к разговору. — Пусть человек выскажется, наболело ж у него на душе.

— Рассказывай по порядку, — смягчился Луценко, — только толком.

— Может, присядем? — спросил земляк, поглядывая на груду кирпича. — Веришь, ноги гудят, не держат.

— Хочешь по заду сапогом получить — садись, а я не хочу, — усмехнулся Луценко.

— Да неужели и у вас бьют?

— А ты думал, мил человек, что тут другая власть? — спросил Дятлов. — Немец — он везде немец. Одно слово, фриц.

Сашка, не спускавший глаз с колхозника, довольно хмыкнул себе под нос.

— Так вот этот самый майор встал в машине, — продолжал тот, — и пояснил, что приехал он хлеб получать, чтобы мы ему хлеб, значит, сдали. А Федор Прокопыч, как староста, его и спрашивает: «Позвольте, ваше благородие. Землю мы от вас получили, правда она наша и была, ну, спасибо, хоть не отобрали, а насчет хлебушка, так он же не на вашей земле вырос, а на нашей, общественной. Вот уж как на вашей земле хлеб вырастим, тогда, пожалуйста, с полным удовольствием отдадим, что будет положено, а до этого хлебушка вы касательства никакого не имеете. Когда его сеяли да собирали, вас тут и близко не было». Как будто староста ничего такого и не сказал, только майор как из машины выскочит да и перетянул Федор Прокопыча плетью по лицу. У того аж кровь выступила. Ну, Федор Прокопыча ты знаешь — мужик он с норовом, он и в колхоз больше из-за норова не вступал. Он — из норова, а я — из дурости… Два нас таких было. Тут ему кровь в голову ударила — он майору этому как поднесет по уху! Тот и с копыт долой. Ну и заварилась каша! Федор Прокопыча на месте застрелили, люди — бежать, а фрицы по ним из автоматов. Потом всех нас с села выгнали, зажгли его со всех сторон, а нас — кого куда. Мне удрать удалось, а остальных…

Сашка внезапно дернул Луценко за рукав. Тот поднял голову.

— Бери, кайлуй, — скомандовал он земляку и сам поспешно принялся за работу.

Колхозник удивленно огляделся кругом.

К рабочим приближался Смаковский. Вокруг него егозил Лютов.

Управляющий сдвинул шляпу на затылок и осмотрел всех с недовольно-брезгливым видом.

— Плохо работаете! — громко сказал он.

— Как кормят, так и работаем, — ответил кто-то, не отрываясь от лопаты.

— Разве плохо кормят? — осведомился управляющий.

— А вы бы попробовали, — ответил тот же голос.

Лютов кинулся вперед, стараясь узнать говорившего.

— За такую работу совсем кормить не буду, — ответил управляющий, — а за такие разговоры — в лагерь. Пора забыть про старые порядки, наступил новый порядок.

К нему подбежал Лютов.

— Это Луценко огрызался, — зашептал он, хотя рабочие были далеко. — Тут все дело Опанасенко портит. — И он одними глазами показал в сторону обер-мастера, который с явно преувеличенным напряжением переносил два небольших кирпича. — По своей воле остался, никто его не просил, а теперь и сам не работает, и других мутит.

Лютов давно решил расчистить себе путь в обер-мастера на тот случай, если завод будет пущен. Из всех мастеров-сталеплавильщиков не уехали лишь он и Опанасенко.

Только одна бригада порадовала хозяйский глаз управляющего, но в ней было всего пять человек. Держались они обособленно и лезли из кожи вон, чтобы заслужить одобрение начальства. Это были рабочие, явившиеся на биржу добровольно. Вальский сначала назначил их бригадирами, но на третий день одному из них, особенно усердному, якобы невзначай свалили слиток на ногу, другому просто пригрозили — и они, не долго раздумывая, предпочли перейти на менее почетную работу.

Полюбовавшись на них, Смаковский зашел в столовую. Запах помойной ямы ударил ему в нос, и он поспешил удалиться, едва успев бросить взгляд на кучи гнилой картофельной шелухи, которая заполняла полки для продуктов.

В казарме, где жили рабочие, стекла были выбиты и свободно разгуливал ветер. В углу неизвестно зачем топилась печь. Какой-то оборванный подросток забивал проемы окон старым, дырявым железом.

Смаковский хотел зайти на электростанцию, но это ему не удалось. Станцию охранял специальный отряд эсэсовцев, и управляющего туда просто не пустили. Напрасно он совал свои документы дежурному офицеру, напрасно просил и ругался. Дверь захлопнулась перед его носом…

Едва Смаковский, сопровождаемый Лютовым, удалился, рабочие прекратили работу и расселись кто на кирпичах, кто на носилках.

— Почитаем, что ли? — спросил Сашка, закурив цигарку.

— Так что читать будем? — спросил Опанасенко.

— «Донецкий вестник».

Опанасенко настороженно посмотрел на Сашку.

В этом парнишке ему нравились лихость в работе, сообразительность, даже его беспокойный характер. У обер-мастера не было сына, и он посматривал на Сашку с чувством, похожим на зависть. «Вот такого бы мне, все бы передал, что знаю, в два года мастером бы сделал, а дурь бы выбил. Дурь потому, что без отца растет, разве мать с таким справится?» Когда пришли немцы, Опанасенко стал недружелюбно относиться к «добровольцу». Только убедившись в том, что Сашка сохранял в тайне все разговоры, которые вели рабочие, он сменил гнев на милость.

— Читай, парень, читай, — произнес Дятлов. — Если за куревом застанут, опять нагоняют, а за газету неудобно будет: ихняя она газета.

«Подлинная свобода личности», — прочитал Сашка и закашлялся.

Рабочие переглянулись.

— Ну-ну, — ободрил его Дятлов, — это даже интересно!

— «Великая германская армия принесла украинскому народу подлинное освобождение, — громко читал Сашка, — наконец-таки мы можем принадлежать самим себе, заниматься тем, чем хотим. Каждый может открыть собственную мастерскую, фабрику, завод. Налоги отменены, и о них можно забыть навсегда. В основу нового порядка положен принцип нерушимости частной собственности. Это дает полный простор личной инициативе. Смелей развивайте коммерческую деятельность! Торговец или промышленник потому и имеет право на богатый доход, что он не рядовой обыватель, а передовик, активист. Скажем больше: в наших условиях это великий человек, это проводник культуры и цивилизации. Он выполняет благороднейшую миссию. Мы уже имеем несколько частных лавочек, но что думают остальные господа предприниматели? Правда, с товарами очень большие затруднения, но их нужно добыть, хоть со дна морского…»

— Довольно, — прервал Сашку Опанасенко, — тут водолазов нету, тут все рядовые обыватели. — Он усмехнулся. — «Со дна морского»…

— Ладно, — охотно согласился Сашка и взял другую газету, — перейдем к объявлениям. «Всеобщая трудовая повинность гражданского населения», — прочел он заголовок и принялся за текст, с трудом разбирая мелкий шрифт в полумраке цеха.

— «Я приказываю следующее, — читал Сашка. — Первое — все жители на территории обер-фельдкомендатуры «Донец» подлежат трудовой повинности, начиная с четырнадцатилетнего возраста. Второе — на основании этого житель обязан исполнить любое распоряжение по работе, издаваемое биржей труда. Если будет приказано, то он обязан работать и вне места жительства. Третье — действия наперекор этому распоряжению наказываются денежным штрафом, тюрьмой, конфискацией имущества или несколькими из этих наказаний одновременно».

— Как же это одновременно? — спросил колхозник, уже начавший было дремать на кирпичах. — Ведь с одного вола двух шкур не дерут.

— «Может последовать смертная казнь. Обер-фельдкомендант фон Клер, генерал пехоты», — дочитал Сашка и, сложив газету, достал другую.

— Светлане шестнадцатый… — задумчиво произнес Опанасенко. — Так ведь это еще ребенок! А в четырнадцать?.. Вот здорово: на первой странице, значит, свобода личности, а на второй…

Остальные промолчали, и Сашка начал читать новую статью:

— «В связи с приездом господина земельного руководителя в село Петровку дом старосты был украшен украинским гербом — трезубцем…»

— Постой, постой, я про другой украинский герб знаю, — прервал его Луценко.

— Так это ж украинских националистов герб, — пояснил Опанасенко.

— Так пусть и пишут: националистов. А то — украинский… Наш украинский — с серпом и молотом.

— «…украинским гербом — трезубцем, и портретом фюрера, — невозмутимо продолжал Сашка. — Перед гербом на особом возвышении стояла деревянная свастика, свидетельствующая о том, что украинская нация принадлежит к великой арийской расе…»

Опанасенко вдруг сорвался с места:

— К арийской? Украинцы — к арийской?! Тоже нашли земляка!..

— «Господин земельный руководитель, — читал Сашка, — объяснил разницу между новым и старым порядком в деревне…»

— Довольно! Вот сидит разница с оборванной задницей. — Луценко ткнул пальцем в сторону своего земляка, сладко задремавшего на кирпичах.

Сашка прекратил чтение. Эта статья помечена к читке не была. Он сам, на свой страх и риск, решил прочесть ее, увидев в «земляке» хорошее наглядное пособие к изучению новых порядков в деревне.

Статьи и объявления были размечены с таким расчетом, чтобы одно опровергало другое. Валя говорила, что статьи и объявления она размечала сама, но Сашка ясно видел, что это был не ее почерк. Валя писала мелко и аккуратно, а тот, кто размечал газеты, — размашисто и крупно. Сашка ни о чем не спрашивал, понимая, что он работает по заданию подпольной партийной организации, и это придавало ему уверенность и силу.

— Читай, сынок, читай, — попросил его осторожный Дятлов. — Застанут без дела — опять хлеба лишат.

— Да дайте же, ради бога, передохнуть! — взмолился Опанасенко. — Это же отрава, хуже — дерьмо!

Но неумолимый Сашка снова принялся за чтение:

— «В лагере для военнопленных красноармейцев образцовый порядок и чистота. Несмотря на затруднения с продовольствием, администрация лагеря питает раненых выше существующих норм».

— Хорошо питают, — подтвердил Луценко. — Вчера трое от хорошего питания прыгнули вниз головой с третьего этажа.

— Я знаю, откуда им питание возят, — сказал пожилой рабочий в изодранной спецовке, до сих пор не проронивший ни слова. — У нас на поселке салотопку устроили и таскают туда дохлятину всякую — лошадей, собак, что попадется. Смердит так, что вокруг жить стало невозможно. Уже и в управу ходили, чтобы закрыть эту салотопку или перенести в другое место. Нельзя, говорят, частную инициативу подавлять. Так вот с котла этого в лагерь и возят. За сто сажен подойти невозможно, не то что есть. — Он брезгливо сплюнул.

Сашка не знал этого. После статьи о порядке в лагере он собирался прочесть сообщение о расстреле военнопленных за побег из лагеря, но теперь в этом не было никакой нужды.

Дятлов издали увидел возвращающегося Лютова и дернул Сашку за рукав:

— Читай, сынок, читай.

Пока Сашка доставал и развертывал газету, Лютов подошел и замер в ожидании: не листовка ли?

Отыскивать порядковый номер статьи было некогда, и Сашка начал читать первую попавшуюся:

«Юзовская городская управа обязывает всех плательщиков бывших государственных налогов — земельной ренты, налога со скота, подоходного налога, культурного сбора — немедленно погасить оставшуюся задолженность».

— Ты что тут провокацию разводишь? — подскочил к нему Лютов и, схватив газету, разорвал ее на части. — Я сам читал, что налоги отменены навсегда. Это еще в пятом номере пропечатано.

— Так то в пятом, а это десятый, — отпарировал Сашка.

— Быть этого не может, чтобы старые налоги сейчас платить. К чему мутишь парод, сукин сын?

Опанасенко положил Лютову на плечо свою тяжелую руку.

— Ты, майстер, — он так и выговорил по-немецки: «майстер», — газету не рви. Это германская газета, новой власти. Я тебе сейчас морду набью и отвечать не буду, а ты ответишь в гестапо. Мы тут беседу по-новому проводим, а ты срываешь.

— Так это же вранье, — не унимался Лютов, но, заметно присмирев, начал собирать клочки газеты.

— Какое тебе вранье? — совсем осмелел Сашка. — На, читай другую, только не рви. — Он ткнул пальцем в объявление. — Тут и про новые налоги есть.

— Читай, читай вслух, — зашумели рабочие.

— «Различные учреждения и частные лица, — быстро читал Лютов, — стоят на той точке зрения, что будто теперь не следует платить налогов. Это мнение неправильно и сурово наказуемо. Штандарткомендант».

Кругом громко засмеялись. Обескураженный «майстер» присел и снова прочитал объявление, на этот раз про себя.

— Давай дальше, Саша! — скомандовал Опанасенко. — Надо же знать, какие есть еще распоряжения власти.

Сашка, с явным торжеством поглядывая на Лютова, прочитал приказ военной комендатуры о сдаче для германской армии теплых вещей, а также ручных и карманных часов, приказ коменданта об изъятии повозок и распоряжение городской управы о сдаче мягкой мебели.

— Вот на этом можно заработать, — сказал он и огласил приказ командующего тыловым округом «Юг» о сдаче порожних бочек в обмен на сто граммов проса. — И еще приказ хозяйственной комендатуры, — не унимался Сашка, — о сдаче для автотранспорта старых шин, покрышек, камер, резины, калош, жиров и масел.

— А конских хвостов там не просят? — съязвил Луценко.

— Ну, ну, без глупостей! — одернул его Лютов. — Еще что скажешь?

— А что? И конские хвосты нужны, — не растерялся Сашка и, порывшись в газетах, нашел то, что ему нужно.

— «Приказываю, — прочел он, — всем спецуполномоченным обойти дворы и подрезать хвосты и гривы лошадям. Хвосты следует подрезать на ширину ладони от последнего позвонка, гривы оставлять не более пяти сантиметров. Земельное управление при окружном земельном командовании».

Опанасенко, прищурив глаза, внимательно следил, как у Лютова вытягивалось лицо.

Сашка решил добить «майстера».

— У тебя корова есть? — спросил он, прекрасно зная, что в первый же день прихода немцев Лютов приволок откуда-то корову с теленком.

— Есть, да что с нее толку: кормить нечем, скоро сдохнет, — ища сочувствия, ответил Лютов.

— Смотри, чтобы не сдохла, — заботливым тоном предупредил Сашка. — Здесь и про коров предписание есть: всякий, кто допустит падеж скота, будет сурово наказан.

— Плохи твои дела, майстер! — не скрывая злорадства, произнес Луценко. — Хвост корове подрежут, а сдохнет — и с нее шкуру спустят, и с тебя тоже.

Лютов вскочил с кирпичей.

— Давай, давай начинай работать! Начитались уже досыта, хорошего ничего вычитать не можете.

Рабочие нехотя поднялись и взялись за носилки.

Вечером Сашку, который обычно ходил домой один, догнал за воротами Опанасенко.

— Приноси еще газеты, сынок, — сказал он. — Хорошо ты читаешь, с умом. И ко мне заходи. Светлана все одна и одна. Скучно девочке. Поговорим, чайку напьемся.

12

Алексей Иванович Пырин был замкнутым и неразговорчивым человеком. Его флегматичное лицо со светлыми, невыразительными глазами и тихий, монотонный голос никто не мог запомнить. Познакомившись с Пыриным, люди тотчас же забывали его и в следующий раз знакомились с ним заново.

Пырин работал мастером теплобюро, круг его интересов ограничивался контрольно-измерительной аппаратурой. Восьмой год он нес профсоюзную нагрузку сборщика членских взносов. Все попытки шире вовлечь его в общественную жизнь не увенчались успехом. Собрания Пырин посещал аккуратно, но никто ни разу не слышал, чтобы он выступил по какому-нибудь вопросу.

Дело свое он знал в совершенстве и легко устранял неполадки в самых сложных приборах. От отца, часового мастера, он унаследовал любовь к мелкой, кропотливой работе и частенько задерживался в мастерских, заканчивая ремонт какого-нибудь сложного аппарата. С особым удовольствием чинил он часы. Элементарные поломки его не интересовали, но над сложными он способен был просидеть ночь напролет.

В свободные минуты Пырин шел в цехи и молчаливо наблюдал работу приборов. Чаще всего его внимание привлекала новая установка автоматического регулирования теплового режима мартеновской печи. Стоя в сторонке, он со снисходительной усмешкой наблюдал за сталеваром, важно расхаживающим у печи. Добрую половину его работы делали автоматические приборы. Посматривая на сталевара, Пырин говорил про себя: «Думаешь, это ты управляешь печью? Нет, ею управляю я: это мои глаза — ардометры — смотрят в самые сокровенные участки; это мой нос — газоанализатор — проверяет дым; это мои руки убавляют количество воздуха, переводят аппараты. Пусть-ка выйдет из строя хоть один прибор. Куда денется тогда твоя важность?» Но приборы выходили из строя очень редко, и так же редко люди вспоминали о Пырине.

Алексей Иванович с давних пор жил в одной квартире с семьей Замбергов и давно считался у них своим человеком.

В первые дни войны Замберг был призван в армию. Прощаясь с соседом, он по-дружески попросил его помогать жене и детям.

Пырин молча кивнул головой.

В начале эвакуации Алексей Иванович и Фаина Соломоновна Замберг твердо решили уехать. Они не изменили своего решения, даже когда заболела скарлатиной трехлетняя Ниночка. Но когда вслед за ней слегла старшая дочь, Лида, Фаина Соломоновна заколебалась. Пока врачи устанавливали диагноз, эшелоны, в которых имелись специальные вагоны для больных, ушли. Последний формировался из одних теплушек. Фаина Соломоновна поплакала и решила остаться. Решил остаться и Пырин, Напрасно Лида уговаривала, умоляла, плакала.

— Значит, Лидочка, не судьба, — утешал свою любимицу Пырин. — Как-нибудь перебьемся: часовой мастер сам никогда не пропадет и другим поможет.

О главном они молчали. Об этом не только говорить, но и думать было страшно.

После того как гитлеровцы заняли город, Пырин поступил на работу в частную часовую мастерскую. Только теперь он почувствовал, как привык к людям, с которыми столько лет работал вместе, как не хватает ему привычного сознания полезности и необходимости его труда. Однако возвращаться на завод он и не думал. Он не желал работать на немцев.

Вскоре по городу были расклеены объявления организованной немцами еврейской общины. Община призывала всех евреев немедленно зарегистрироваться. Пырина это встревожило гораздо больше, чем Фаину Соломоновну. Алексей Иванович тщетно убеждал ее не ходить на регистрацию, но женщина упорно стояла на своем:

— Раз приказано — надо подчиняться. Я не хочу, чтобы из-за этого были какие-нибудь неприятности. Все идут, а чем я лучше других? Во главе общины стоит почтенный человек — Гольцман, тот, у которого когда-то был свой магазин. Умный старик, все знает. Он не подведет.

Потихоньку от всех Фаина Соломоновна зарегистрировалась и, успокоенная, пришла домой.

Однажды, вернувшись домой с работы, Пырин нашел комнату пустой. Соседка по квартире рассказала, что Фаину Соломоновну и Ниночку забрали немцы. Лиду удалось спасти: светловолосая и светлоглазая, она не была похожа на еврейку, и соседи убедили немцев, что это домработница Пырина.

Алексей Иванович опрометью бросился в город. Квартал больших трехэтажных домов, сильно пострадавших от бомбежек, за одну ночь был обнесен колючей проволокой. Единственные ворота охранялись сильным нарядом полевой жандармерии в черных шинелях с большими металлическими бляхами. Грузовые машины, переполненные женщинами, детьми, стариками, то и дело въезжали на территорию гетто.

Алексей Иванович смешался с толпой, стоявшей на противоположной стороне улицы. Ждать было нечего, но уйти он не мог и простоял так до темноты, пока жандарм не разогнал толпу очередью из автомата.

Дома Пырин пролежал до утра, не раздеваясь. Лида осталась у соседей, и он был даже рад этому: у него не хватило бы сил смотреть ей в глаза.

Каждый день, отработав в мастерской положенное время, Алексей Иванович шел в город и до наступления темноты стоял в толпе, прислушиваясь к разговорам и разделяя все опасения, надежды и страхи. Находились и оптимисты, утверждавшие, что немцы отвели евреям целую область и переселяют их туда.

В субботу хозяин мастерской задержал Пырина дольше обычного. Когда запыхавшийся Алексей Иванович пришел из поселка в город, уже совсем стемнело. Но и в темноте он отлично разглядел, что гетто больше не было. Не было ни толпы на улице, ни часовых у ворот, ни людей в полуразрушенных домах.

Потрясенный Алексей Иванович долго стоял у открытых настежь ворот.

Подошел патруль, окликнул Пырина, но он не слышал. Его могли убить: появляться на улице в такой поздний час было запрещено под угрозой расстрела. Но на этот раз солдаты были настроены миролюбиво и ограничились ударом приклада по спине.

Пырин побрел по направлению к огромной каменоломне, где немцы производили массовые расстрелы. Но с полдороги он повернул и пошел домой. Он шел еще медленнее, содрогаясь при мысли о Лиде, которой нужно было рассказать правду. А что он скажет Замбергу, когда тот вернется?

Войдя в комнату соседей, он остановился на пороге и обмер.

На диване, прижав к себе Лиду, лежала Фаина Соломоновна. Ниночка спокойно спала в своей кроватке.

Фаина Соломоновна рассказала ему о том, что ей пришлось пережить. Им повезло: в единственной комнате с уцелевшими стеклами матери устроили лазарет и собрали туда всех больных детей. Только это и спасло Ниночку. К тому же режим в гетто за последние дни улучшился, появилась даже горячая пища.

— Ну вот и окончились все беды! — облегченно вздохнул Алексей Иванович и осекся, встретив укоряющий взгляд Лиды.

— Ничего не окончилось, Алексей Иванович, — грустно ответила Фаина Соломоновна, не глядя ему в глаза. — Через пять дней нужно снова явиться туда. Немцы объявили, что они всех нас отправят в Палестину. Но я к ним больше не пойду. — И, достав спрятанный на груди листок бумаги с красной звездочкой над текстом, она отдала его Пырину. — Вот, посмотрите.

Пырин много слышал об этих листовках, но ни разу их не видел.

— «Товарищи! — прочитал он вслух, и голос его дрогнул: таким родным показалось ему это еще недавно привычное, а теперь столь редкое слово. — Организация общины была подлой провокацией. Многие из вас пошли на регистрацию, потому что гитлеровцам помогли буржуазно-националистические элементы, которые еще имеются среди вас. Этих прихвостней буржуазии соблазнило обещание отправить их в Палестину, капиталистическую страну, куда они всегда стремились.

Роспуск гетто явился второй гнусной провокацией гестапо. Почему немцы распустили гетто? Потому что на регистрацию явились далеко не все. Немцы хотят, чтобы все евреи добровольно полезли в петлю.

Не верьте фашистским палачам и буржуазно-националистическим элементам!

ГК».

— Что означают эти буквы внизу? — спросил Пырин.

Фаина Соломоновна пожала плечами.

— Это городской комитет, мама, — слабым голосом, но вполне уверенно ответила Лида, — это советская власть, которая осталась в городе. Надо верить ей, как мы верили всегда. Ты права, что не хочешь возвращаться в гетто.

К утру было решено, что Фаина Соломоновна с Ниночкой переедет к знакомым, Лида останется у соседей — ей еще нужен уход, — Пырин будет жить дома.

Когда Лида уснула, Фаина Соломоновна тихо сказала:

— Помните, Алексей Иванович: что бы со мной ни случилось, вы должны спасти Лиду. Это моя просьба, может быть, последняя. Обещаете?

В ответ он безмолвно склонил поседевшую за эти дни голову.

Начальник гестапо господин фон Штаммер просчитался: в гетто вернулись немногие. На следующий же день по городу был расклеен новый приказ, написанный на трех языках: русском, украинском и еврейском.

Всем евреям, проживавшим в городе и окрестностях, приказано было немедленно явиться в гетто, имея при себе ценные вещи и ключи от квартир с указанным на бирке адресом. Тот, кто не явится, будет расстрелян. Тот, кто будет укрывать у себя евреев, будет расстрелян.

Приказ был подписан комендантом города полковником Пфаулем.

Фаина Соломоновна прожила несколько дней у знакомых. Мучась тревогой и за себя, и за скрывавших ее людей, она не вытерпела и вернулась домой. Там ее схватили и бросили в гетто.

И снова Алексей Иванович бежал из мастерской в город и до наступления темноты простаивал в толпе. Вечером соседи отпускали Лиду к нему, днем за ней приходилось следить, чтобы она не ушла к матери в гетто. Лида, не по годам развитая пятнадцатилетняя девочка, не плакала и никого ни в чем не упрекала. Только один раз, когда Пырин, измученный, вернулся домой после очередного бесплодного дежурства у ворот в гетто, Лида сказала:

— Я же просила увезти нас на восток. Лучше было бы нам с Ниночкой умереть в дороге, чем так мучиться. И мама была бы в безопасности.

Алексей Иванович промолчал. Что он мог ответить ей?

В воскресенье Лида настояла, чтобы Пырин взял ее с собой в город.

В это утро перед гетто собралось особенно много народу. Жандармов также было больше, чем обычно. У ворот стояла легковая машина коменданта города. Пырин понял, что немцы к чему-то готовятся.

Около десяти часов утра жандармы очистили мостовую от людей, оттеснив их на тротуар. Ровно в десять распахнулись ворота, показался конвой, а за ним…

Если до этой минуты в душе Пырина еще теплилась какая-то смутная надежда, то, взглянув на несчастных, он сразу понял, что их гонят на смерть.

Одетые во что попало, шли женщины с детьми, женщины без детей, одни дети, старики, старухи.

В глазах у Алексея Ивановича потемнело. Он вглядывался в каждую женщину, надеясь и в то же время боясь узнать в ней Фаину Соломоновну.

Не она ли шлепает в одних чулках по талому снегу, не она ли несет почти раздетого ребенка, не ее ли поддерживают две старухи, сами спотыкающиеся на каждом шагу? Подгоняемые конвоирами, женщины смотрели в толпу, надеясь в последний раз увидеть родных и близких. Одной из них, дрожавшей от холода в рваном ночном халате, из толпы бросили ватник. Она кинулась к нему, но конвоир ткнул ей в спину ствол автомата, и ватник остался лежать на снегу.

— Лида! — вдруг доносится до Пырина слабый голос.

Фаина Соломоновна идет с краю, прижимая к себе Ниночку. Он узнает только ее глаза, большие, черные, но лицо… изможденное, сморщенное, лицо глубокой старухи.

— Фаина Соломоновна! — кричит Пырин и, не выпуская руки Лиды, идет вдоль тротуара, стараясь услышать хоть одно слово.

— Прощайте, — шепчет Фаина Соломоновна и останавливается, не в силах оторвать взгляда от лица дочери.

Конвоир взмахивает автоматом и ударяет Фаину Соломоновну прикладом.

Голова ее откидывается, руки разжимаются, и ребенок падает на снег. Она опускается на колени, чтобы поднять дочь, но конвоир пинком ноги отшвыривает Ниночку в сторону.

— Мамочка! — кричит Лида; с неожиданной силой подняв мать, она идет с ней рядом.

Пырин бросается к Ниночке, но что-то оглушительно гремит, и он валится лицом на мостовую.

Когда Алексей Иванович приходит в себя, колонны уже нет. Это первое, что он видит. Лиды тоже нет. Его поддерживают под руки незнакомые люди. Ниночку, завернутую в пальто, держит на руках какая-то девушка, одетая в легкое платье. Кто-то протягивает ему носовой платок. Он не может понять, к чему это, но потом ощущает боль и трогает ухо — оно в крови.

— Вы можете идти? — спрашивает девушка; лицо ее бледно и сурово.

Пырин кивает головой. Они идут узкой незнакомой улицей. Девушка с Ниночкой на руках идет впереди. Она идет медленно, а он спешит, спешит и никак не может догнать ее, чтобы взглянуть на Ниночку. Ему кажется, что они идут очень долго, но, оглянувшись, он видит, что они прошли всего два квартала.

В чьей-то комнате Ниночку раздевают и укладывают в постель, а он с ужасом смотрит на прозрачное, начинающее синеть тельце.

Эту сцену застал Сердюк, зашедший к Гревцовой. Встретив постороннего человека, он хотел было уйти, но то, что он увидел, заставило его остаться.

Подойдя к Ниночке, он взял маленькую, холодную руку, пытаясь нащупать пульс, бережно опустил ее и снял кепку.

Когда спустя несколько дней Сердюк опять зашел к Марии, он снова увидел Пырина.

Пырин рассказал Сердюку все, что он пережил за последнее время. Он рассказывал ровным, спокойным голосом, таким ровным и спокойным, что Сердюку стало страшно.

И Сердюк поверил в него.

13

Сознание с трудом возвращалось к Крайневу.

— Что со мной? — спрашивает он, пытаясь подняться, но голова словно приросла к подушке.

Санитарка, немка с рыжими бровями, жестом приказывает ему лежать, вливает в рот ложку какой-то жидкости и выходит из комнаты. Пытаясь повернуть голову, Крайнев ощущает боль в виске, с трудом поднимает руки и нащупывает бинт на лбу. Откуда-то издалека приходит воспоминание о том, что в него стреляли, и в памяти возникают события последних дней.

Кто же был тот человек, приговоривший его к смерти? Подпольщик, выполнявший волю организации, или советский патриот, действовавший на свой страх и риск? И как этот человек должен был ненавидеть его! Но сознание меркнет, и Крайнев снова погружается в забытье.

Очнувшись, он пробует пошевелиться. Действуют руки и одна нога. Другая — неподвижна. Неподвижна и голова, будто вся тяжесть тела сосредоточилась в ней.

Сегодня его кормят. Он с удовольствием глотает мясной бульон.

В середине дня та же молчаливая санитарка подает ему молоко с булкой. Он выпивает молоко, но не может разжевать булку: болит височная кость.

Входит врач. Сергей Петрович знает его. Это старейший врач в городе, он лечит от всех болезней. Его всегда приглашала Ирина к Вадимке, к нему обращались во всех случаях, включая и те, которые требовали хирургического вмешательства.

Врач не отвечает ни на один вопрос Крайнева, словно ничего не слышит. По-прежнему молчит и санитарка. За стеной врач разговаривает и по-русски и по-немецки, но, войдя к Крайневу, как будто теряет дар речи.

Так проходит много дней. Врач появляется несколько раз в сутки, пробует пульс, выслушивает сердце, сам делает перевязку, но по-прежнему не отвечает ни на какие вопросы. Крайнев начинает кричать и ругаться, стараясь вывести его из себя. Но во взгляде врача нельзя ничего прочесть, кроме холодного безразличия.

Однажды Крайнев посмотрел на рецепт — он был помечен двадцатым ноября.

Это был день рождения сына. Вадимке шесть лет! К этому дню он обещал подарить ему детский педальный автомобиль. Сергей Петрович представил себе комнату сына, полную игрушек, и вспомнил свое детство. А какими игрушками играл он, когда ему было шесть лет? Пустые спичечные коробки, тряпичный мяч, бабки… Единственной настоящей игрушкой был деревянный, нелепо раскрашенный конь с выеденным молью хвостом и непомерно большой головой. Прошло уже много лет, но Сергей Петрович хорошо помнил, какой восторг обуял его, когда он почувствовал себя обладателем этого сокровища.

Своему сыну Крайнев старался предоставить все то, о чем сам мечтал в детстве и чего был лишен. Каждый выходной день, забрав с собой Вадимку, он отправлялся в детский магазин и разрешал сыну выбрать любую игрушку. При этом Сергею Петровичу каждый раз вспоминался тот день, когда жандармы схватили дядю Григория и он пристал к отцу с расспросами, за что арестовали дядю. Отец, погладив его по голове, сказал:

«Твой дядя хотел добиться такой жизни, чтобы я мог каждое воскресенье покупать тебе игрушку».

Отец так и не дождался этой жизни, позволившей осуществить все самые лучшие, самые сокровенные мечты. Активный участник забастовок, Петр Крайнев был вынужден скрываться от белых банд, свирепствовавших в городе. Засунув за пазуху каравай хлеба, Сережа каждый вечер уходил из поселка на отдаленную шахту. Он долго шел степью, добирался до штольни, зажигал свечу и двигался до первого разветвления. Здесь нужно было остановиться и долго свистеть. Эхо бесчисленное количество раз повторяло звук, и, когда, наконец, умолкало, Сережа слышал ответный свист. Потом издали доносились тяжелые шаги, показывался свет шахтерской лампочки и появлялся отец. Мальчик передавал ему хлеб и рассказывал все, что знал о событиях в городе. В тринадцать лет он уже многое понимал.

Чаще всего Сережа тотчас же возвращался домой, но иногда отец разрешал ему остаться в шахте на ночь.

В отдаленном забое, на соломе, принесенной из подземной конюшни, они располагались на ночлег и подолгу разговаривали в темноте.

Никогда они так много не беседовали, никогда Сережа не испытывал такой глубокой привязанности к отцу, как в эти суровые и опасные дни. Мать его умерла, когда ему было восемь лет. Отец обычно приходил с шахты вечером такой усталый, что ему было не до разговоров, и мальчик привык ценить каждую минуту, которую они проводили вместе.

Однажды, спустившись в шахту, Сережа не услышал ответного сигнала. Он свистнул еще несколько раз. Эхо повторило звук и затихло вдали. Мальчик пошел вперед, он уже научился ориентироваться в шахте, по каким длинным показался ему этот путь!

Миновав пустую подземную конюшню, Сережа свистнул еще несколько раз, но ответа не было.

«Заснул батя», — решил он и ускорил шаги, чтобы успеть дойти до забоя раньше, чем догорит огарок свечи. Расплавленный стеарин стекал ему на пальцы, обжигая их.

Отец спал. Сережа бросил огарок на землю и уселся на солому.

«Разбудить или нет?» — подумал он и решил не будить, надеясь на то, что отец проснется поздно, оставит его у себя и они снова будут разговаривать всю ночь.

Мальчик улегся на соломе и размечтался о том счастливом времени, когда они покинут землянку на Собачевке и перейдут в один из светлых городских домов и отец будет работать в шахте не с утра до вечера, а только половину дня, а вечером они станут вместе читать книги и ходить в кинематограф.

«Крепко спит батя», — подумал Сережа. Его начинала угнетать тишина, и он окликнул отца. Тот не шевелился. Мальчик тронул его за руку. Она была холодна как лед. Такая холодная рука была у матери, когда ее привезли из мертвецкой.

— Батя! — крикнул Сережа и дрожащими пальцами зажег спичку.

Лицо отца было залито кровью, над бровью зияла пулевая рана. Сережа как подкошенный свалился на солому и зарыдал. Устав от слез, он так и остался лежать на соломе.

Временами он начинал думать, что все это ему просто померещилось, что стоит окликнуть отца — и он глубоко вздохнет, приподнимется, погладит Сережу по голове своей шершавой, сильной ладонью.

— Батя! — окликнул мальчик и, затаив дыхание, ждал ответа.

Сколько времени прошло, Сережа не знал. В конце концов решив уйти, он в последний раз прижался мокрой от слез щекой к холодной руке отца и побрел к выходу.

Долго бродил он по подземным ходам, пока не потерял всякую надежду выбраться из шахты и, обессиленный, опустился на землю с твердым решением умереть.

Он и в самом деле был близок к смерти, когда его нашел один из товарищей отца, встревоженный долгим отсутствием Петра Крайнева и пришедший сообщить ему о том, что город очищен от белых.

Обессилевшего мальчика он унес с собой и принял его в свою семью.

Вернувшись из ссылки, дядя взял племянника к себе, и с тех пор жизнь Сережи Крайнева пошла по прямой линии: школа, завод, армия, снова завод и учеба. И вдруг эта линия повернула неизвестно куда…

…Крайнев поправляется медленно, сил еще мало, но он напряженно думает о том, что делать дальше. Если он поступит на службу к фашистам, найдутся люди, которые расправятся с ним раньше, чем ему удастся нанести врагу хоть какой-нибудь ущерб. Но разве он может не поступить на службу?

И Крайневу становится окончательно ясно — ему надо добиться, чтобы фашисты послали его на завод, и немедленно искать связи с подпольем.

Приняв это решение, Крайнев начинает чувствовать себя бодрее. Он перестает отказываться от пищи, просит добавки.

Как-то под вечер к нему входит Пфауль. У него рука на перевязи. Сергей Петрович довольно улыбается: «Ага, попало и тебе, жаль, что мало!» Комендант отвечает ему улыбкой, закуривает, угощает сигаретой.

— Врач говорит, что больной уже здоровый, скоро может работать, — произносит Пфауль, выпуская кольцо дыма и следя, как оно медленно расплывается в воздухе.

Сергей Петрович утвердительно кивает головой.

— Я думаю, ви не будете испугаться помогать Германии и будете хорошо работать в полицайуправление.

— Буду помогать, — решительно отвечает Крайнев, — но только на заводе.

— У вас твердая рука, такой, как ви, должен работать в полицайуправление, продолжать ловить партизан. Там меньше опасно. Вас будут охранять. В заводе вас будут опять убивать.

— Нет, только на заводе. Я же инженер! — возражает Крайнев и даже приподнимается на локте.

Комендант выпускает кольцо дыма, но уже не следит за ним.

— Вам нужно подумать, — многозначительно говорит он, — вас больше не любят, чем нас. У комендатур стоял я и начальник гестапо фон Штаммер. (Сергей Петрович вспоминает узкоротого, стриженного ежиком.) Партизан стреляет первый вас, второй — нас. Доктор не хотел вас лечить. Я грозил доктору, много грозил, показывал пистолет, говорил: «Или вы живой, или он мертвый». Я назначил фельдшер. — Пфауль кивнул в сторону санитарки, стоявшей у окна. — Она следила за доктор, потому ви живой. В заводе вас сделают мертвый.

— В полицию я не пойду, — упрямо повторяет Крайнев, — я инженер и буду работать на заводе.

Комендант молчит. Он недоволен. Русский жив — выполнен приказ Штаммера, который опасался, что его смерть отпугнет местных людей, работающих во вспомогательном аппарате. Городская власть доказала, что она умеет заботиться о тех, кто помогает Германии. Это хорошо.

Плохо то, что этот русский не идет в полицию. Но на заводе тоже нужна твердая рука, — вспоминая листовки, успокаивает себя Пфауль и встает.

— Хорошо, — произносит он, — я буду вас рекомендовать владельцу завода барону фон Вехтер.

14

Наркомат по-прежнему был похож на огромный муравейник. В вестибюле, в коридорах, в кабинетах — всюду толпились люди. У наркома было совещание, и Макаров спустился вниз. Возле отдела кадров, как всегда, было особенно людно. Здесь делились впечатлениями, договаривались о работе, спорили или просто расхаживали по коридору в ожидании путевок.

Макаров слышал то и дело повторявшиеся названия уральских заводов, Магнитки, Петровск-Забайкальского, «Амурстали».

Проходя мимо одной группы, где беседовали особенно оживленно, Макаров уловил, что речь идет об Алчевском заводе. Он остановился в сторонке, закурил и прислушался.

Алчевцы возвращались в Донбасс. Эшелон, успевший разгрузиться в Чусовой, снова стоял под погрузкой. Остальные возвращались с тех станций, где их застал приказ. Наступление немцев на Донецком фронте было остановлено.

До этого Макарову было совершенно безразлично, куда ехать. Порой ему хотелось попасть на маленький уральский заводик, в глушь. Порой, наоборот, его тянуло на большой завод вроде Тагильского, Кузнецкого и Магнитогорского. В конце концов он решил ехать туда, куда пошлют. Но теперь ему захотелось куда-нибудь поближе к Донбассу.

Увидеть наркома ему удалось только под утро.

За последнее время нарком резко изменился. Его смуглая кожа приобрела желтоватый оттенок, глаза ввалились, но выражение их осталось прежним.

— Извините, что задержал, но у меня тут такое… Ну, как ребенок?

— Спасибо, жив.

— Это я знаю, мне докладывали, а общее состояние?

— Поправляется.

— Очень хорошо. А как вас приняли?

— Удивительно! Столько эшелонов прибывает на этот завод, столько людей — всем находится жилье. Через три-четыре часа люди уже под крышей.

— Кое-где хуже. По нескольку дней в вагонах живут. Работать уже можете?

— Могу.

— Ты меня прости, товарищ Макаров, — неожиданно переходя на «ты», сказал нарком, — но мне думается, лучшее лекарство от горя — это работа. Правда?

Макаров кивнул головой.

— Я решил послать тебя на большой завод и на большую работу. Поедешь начальником второго мартеновского цеха к Ротову.

Макаров задумался. Большая работа — и вдруг начальником цеха. Его, главного инженера! К тому же его семья живет сейчас на квартире у начальника именно этого цеха, Григорьева, и тот так тепло и сердечно ее принял.

— Разочарован? — спросил нарком.

Макаров замялся.

— Удивлен?

— Цех, наверное, в прорыве?

— Нет, план он выполняет. Но что такое сейчас план? Ведь юга нет. Остался один восток. Производство в два раза уменьшилось, а потребность возросла безгранично. План — это закон, невыполнение его — преступление. Самое страшное в этом цехе то, что начальник его считает, будто он достиг предела, дальше которого шагнуть не может. Он очень доволен собой и своей работой, а для инженера это же смерть. Я его спрашиваю: «Как дела?» Отвечает: «Превосходно, сто два процента». — «А больше можете дать?» — «Нет, не могу». Сейчас цех дает шестьсот пятьдесят тысяч тонн, а нужно взять с него миллион тонн стали в год. Это большая и продолжительная работа.

— Я понимаю, товарищ нарком, — негромко отозвался Макаров.

— И далеко не всякому под силу. К тому же придется срабатываться с директором, а это тоже задача не из простых.

— Почему?

Нарком ответил не сразу.

— Видишь ли, Ротов — очень крупный директор, хороший хозяин, для завода сделал много. У него там все свое, включая первое в Союзе подсобное хозяйство. Он построил и маслозавод и мясокомбинат, ну, короче, — все, что надо. Но характер у него крутой, воля железная, а ты самолюбив. Сработаться вам будет трудновато. Хотя с Дубенко вы же сработались?

— Где теперь Дубенко? — заинтересовался Василий Николаевич.

— В Наркомате обороны, собирает железный лом на полях сражений.

— Ну, это слишком жестоко! — невольно вырвалось у Макарова.

Нарком помрачнел.

— Жестоко? Нет, это мягко. Там его научат, как нужно выполнять приказы. И людей беречь научат. Что это такое? Главного инженера за связного послать, начальника цеха потерять… Куда это годится! А потом эти семь третьих эшелонов! Тоже оказал услугу! Я теперь не могу в НКПС звонить. Пробовал говорить о нескольких эшелонах, а мне отвечают: «Опять у вас семь третьих будет…» Насчет электростанции я уж молчу: ума человеку добавить трудно, враги оказались умнее, — но хоть приказы бы выполнял.

Нарком сердился, и Макаров пожалел о том, что вступился за директора. Это было уже бесполезно.

— Ну, желаю удачи, — неожиданно закончил беседу, нарком и протянул руку. — Помни: в перспективе миллион тонн. В случае чего звони лично.

Макаров уже взялся за ручку двери, когда нарком снова окликнул его:

— Ты так и путешествуешь в сапогах? А верхнее у тебя что? Пальто?

Макаров смущенно кивнул головой.

— Тоже руководители, одеться не смогли! Рабочих вы хоть одели?

— Одели.

— Ну, это уже лучше. — Нарком позвонил к секретарю: — Оденьте Макарова в валенки, полушубок, шапку. — Положив трубку, он повернулся к Макарову: — Так помни: миллион тонн.

После езды в тамбурах и на платформах Макарову было странно ехать в мягком вагоне. Он с наслаждением отсыпался. Даже сон приснился ему какой-то спокойный, радостный, и он проснулся, улыбаясь. Но, открыв глаза, тотчас же вспомнил о могиле на степном полустанке. Василий Николаевич повернулся на другой бок, пытаясь заснуть. Кто-то нетерпеливо тронул его за плечо. Пассажиры уже укладывали вещи, поезд замедлял ход.

От вокзала Макаров поднялся вверх и вышел на улицу, вдоль которой тянулись коттеджи инженерно-технического поселка. Елене с Вадимкой была предоставлена комната в одном из этих коттеджей, принадлежавшем начальнику цеха Григорьеву.

Было рано, и в коттедже все еще спали. Макаров остановился у дверей, поднес руку к звонку и задумался. Не хотелось будить Елену, а особенно хозяев. Он, пожалуй, рискнул бы позвонить, если бы в кармане у него не лежал приказ наркома о назначении его начальником цеха, в котором столько лет распоряжался Григорьев.

Макаров огляделся. Длинная прямая улица была с обеих сторон застроена нарядными двухэтажными коттеджами.

Когда-то в этих коттеджах жили иностранцы, представители фирм, поставляющих заводу оборудование, шеф-монтеры, консультанты.

Коттедж, в котором жил Григорьев, до сих пор назывался «сайловским», по имени иностранного инженера, в свое время занимавшего его.

Англичанин по происхождению, американец по подданству инженер Сайл большую часть своей жизни провел в Америке и считался крупнейшим знатоком мощных мартеновских печей. Типичный рыцарь наживы, он менял свое местожительство в зависимости от того, где больше платили. В тридцатых годах в Европе мартеновских печей не строили, в Америке хватало своих специалистов, и Сайл охотно поехал в Россию, где платили всего щедрее. После окончания строительства первой очереди его оставили консультантом по освоению МП эксплуатации цеха.

Сайл не спеша двигался, не спеша разговаривал, но спеша работал. Плавки в печах сидели подолгу, печи перед завалкой остуживались якобы с целью увеличения стойкости подин. Две плавки с печи — двести пятьдесят тонн стали в сутки, — эту цифру Сайл считал более чем достаточной.

В Америке Сайл жил во время длительной депрессии, когда печи работали наполовину своей мощности, воскресные дни простаивали на «дежурном газе» и в понедельник неторопливо разогревались. Ни американский, пи международный рынок не испытывали никакой нужды в металле.

Этот стиль работы Сайл упрямо прививал и здесь, беспощадно расправляясь с теми, кто пытался ему возражать. Ни нарушение технологии, ни авария не вызывали у него такого бешенства, как скоростная плавка.

— Азиаты! — кричал он. Вынув изо рта плоскую английскую трубку, гнал скоростников от печей и требовал, чтобы их больше не допускали к работе.

Страна послала в этот цех лучших сталеваров с лучших заводов, но, сдерживаемые окриками и угрозами Сайла, они топтались у первоклассных печей и не могли показать тот класс работы, на который были способны.

Сайла удерживал здесь не только большой заработок, но и тщеславие: главный инженер завода Георгий Аполлонович Стоковский очень считался с консультантом.

В цехе действовало уже шесть печей, но американская школа была явно не по душе русским рабочим. То тут, то там пускалась скоростная плавка. Между Сайлом и начальником цеха Григорьевым то и дело происходили резкие столкновения. Начальника цеха поддерживал директор завода, американского консультанта — главный инженер.

Однажды в цехе разразился настоящий скандал. Донецкому сталевару Павлу Цыганкову надоели лютые морозы, короткое лето, не совсем удобное жилье в большом, многоквартирном доме, но больше всего, до отвращения, то тошноты, надоел ему Сайл. Американец дважды отстранял Цыганкова от работы, и Григорьев дважды восстанавливал его в должности. В конце концов сталевара потянуло домой, в Мариуполь, к небольшим, горячо идущим печам, где нужно было варить сталь так быстро, как он умел. Там он считался лучшим, а здесь… здесь его ругали именно за то, что нравилось там…

Цыганков собрался в Мариуполь, но, уходя, решил как следует «хлопнуть дверью».

В ночной смене, когда Сайл мирно спал, уже не в первый раз убедившись, что русская водка гораздо лучше виски, Цыганков сварил плавку вместо положенных двенадцати часов за восемь часов тридцать минут. Он сделал это сравнительно легко, без особого напряжения, и сам испугался: сколько же стали можно взять с этих печей, если поработать с душой, если рискнуть держать свод на верхнем пределе допустимой температуры?

Утром явился Сайл, надел специальный плащ, наколенники, взял принесенное рассыльным огромное, как оконная форточка, синее стекло и начал осматривать печи. Все было в порядке. Сайл подошел к доске, где отмечалась продолжительность операций, и… трубка сама выпала у него изо рта. Но ни кричать, ни ругаться он не смог: как только он замахал руками на Цыганкова, тот усмехнулся, плюнул и ушел, чтобы больше не возвращаться.

Григорьев встретил сталевара на широкой мраморной лестнице. Цыганков шел, сдвинув шапку на затылок, заложив руки в карманы, и пел: «Здравствуй, степь донецкая!» — но глаза его блестели возбужденно и зло.

Когда он коротко рассказал Григорьеву обо всем, что произошло, начальник цеха взял его под руку и повел назад.

Сайл продолжал стоять у доски, красный от негодования. Он не мог допустить, чтобы какой-то Цыганков ниспровергал самые основы американской школы…

Бледный от гнева, Григорьев подошел к нему и спросил, в порядке ли печь.

— В порядке, — ответил Сайл, не поворачивая головы.

— В таком случае Цыганков остается на работе.

— Тогда я уйду! — вдруг закричал консультант. — Совсем уйду к… — И он довольно точно указал один популярный русский адрес.

— Ну и уходи! — крикнул Григорьев, показав рукой на выход.

Сайл с силой бросил на площадку свое стекло — оно разлетелось мелкими синими брызгами, — выбежал из цеха, сел в машину и уехал.

Григорьев позвонил директору. Случай был не совсем обычный, и директор немедленно явился в цех. Он выслушал Григорьева, осмотрел печь и вызвал главного инженера, не сообщая ему, в чем дело.

Стоковский неохотно подошел к печи. Должен ли он заниматься такими мелочами? Его дело — руководить вообще. То ли дело за границей! Там и начальник цеха не станет осматривать печь — это с успехом сделает обер-мастер…

Только после того, как главный инженер все-таки осмотрел печь и нашел ее в полном порядке, Григорьев сообщил ему об уходе консультанта.

— Это дело серьезное, — сказал Стоковский, многозначительно глядя на директора. — Вам, молодой человек, — обратился он к Григорьеву, — учиться надо у Сайла, для этого мы его и держим. У него за плечами двадцать лет заграничной практики, солидный опыт, богатое прошлое, а что у вас?

— А у меня… — задыхаясь, ответил Григорьев, — у меня будущее советского инженера в Советской стране.

Главный инженер холодно улыбнулся и поехал к Сайлу — уговаривать его вернуться в цех. Консультант был непреклонен.

— Или я, или Григорьев, — упорно твердил он в ответ на все уговоры.

Он уже успел заехать на телеграф и дать протестующие телеграммы в Иностранный отдел Наркомата тяжелой промышленности и в Наркомат иностранных дел.

Стоковский явился к директору в очень нервном состоянии.

— Дело принимает плохой оборот, — сказал он, хмуро глядя в сторону. — Нам придется расстаться с Григорьевым.

— Нет, не придется, — усмехнулся директор.

— Что вы, Иван Сергеевич! Неустойку золотом платить, с НКИД дело иметь? Забросают телеграммами, затреплют телефонными разговорами. Стоит ли нам терять Сайла?

— Плавки маринуются, — раздраженно сказал директор, — печи не дают столько металла, сколько надо, а у вашего Сайла все хорошо.

— Ускорить плавки — значит ухудшить стойкость печей, ухудшить качество стали. Есть нормы, выработанные людьми, которые, простите, пожалуйста, умнее, чем мы с вами. В Америке…

Директор сердито махнул рукой.

Посыпались телеграммы, начались бесконечные разговоры по телефону. Директор не выдержал и выехал в Москву.

Прямо с поезда он отправился на прием к наркому.

Орджоникидзе был настроен весело, расспросил о ходе строительства, узнал, какая требуется помощь, и тут же дал указания выделить заводу завалочную машину и разливочный кран.

— Пока даю американские, но это последний раз. Следующие получишь уже наши, отечественные.

Когда разговор о заводе был закопчен, нарком как бы невзначай спросил:

— Так ты что, уральский медведь, говорят, грызанул британского льва?

— Грызанул немного, — смутился директор.

— Вот это плохо. Очень плохо, — сказал нарком. — Если уж грызть, так основательно.

— Это можно! — обрадовался директор.

— Я знаю, ты рад, но грызть надо с умом. Я тоже убежден, что цех при Григорьеве будет работать лучше, если избавить его от Сайла. Вот ты и докажи это делом.

Директор посмотрел вопросительно.

— Не люблю я соломоновых решений, — как бы про себя сказал нарком, — но на этот раз придется решить именно так. Раздели цех пополам: три печи — Григорьеву, три — Сайлу. Только не забывай: Григорьев ведь наш человек, — Орджоникидзе погрозил пальцем, — а там увидим. Сейчас по цеху какой съем стали с одного квадратного метра пода? Немного более трех тонн?

— Три и пятнадцать сотых.

— Вот и дай шесть на «русской» половине. — Нарком улыбнулся. — Сделаешь?

— Товарищ Серго, — взмолился директор, — американцы снимают четыре!

— А лозунг: «Догнать и перегнать капиталистические страны»? И перегнать, понимаешь? А ты под Америку подравниваться вздумал. Главный инженер у тебя Сайла поддерживает?

— Сайла, — вздохнул директор.

— Ты помогай Григорьеву. Помни, вопрос принципиальный: американская школа или русская школа…

Шесть тонн с одного квадратного метра пода! Услышав эту цифру, Григорьев нахмурился, но сразу горячо взялся за дело. Подины, наваренные Сайлом до метровой толщины, стравливались, становились тоньше сначала на одну четверть, потом на треть, потом на половину. Вместимость печей увеличивалась со 125 до 150, потом до 175 и, наконец, до 200 тонн.

Стоковский уговаривал, спорил, ругался. Он писал докладные записки — подробные, объемистые, с точными математическими и теплотехническими расчетами, со ссылками на научные статьи в немецких, английских и американских журналах. Докладные были бы совсем похожи на научные рефераты, если бы не заключительные фразы о том, что главный инженер снимает с себя ответственность за состояние печей и оборудования, за качество выплавленной стали, за жизнь людей.

Директор сначала внимательно просматривал эти «труды», а потом, сразу заглянув в конец и прочитав неизменные заключительные фразы, писал резолюцию: «В дело переписки с главинжем». Секретарь завел уже третью папку и не переставал удивляться, когда главный инженер успевает исписывать столько бумаги.

Только в одном Стоковский не ошибался: дело было действительно рискованное. Краны, рассчитанные на подъем груза весом в двести тонн, поднимали теперь двести пятьдесят.

Половина заводского проектного отдела работала на Григорьева, пересчитывая мост крана, тележку, канаты, крюки, цапфы ковшей. Запас прочности оставался еще большой. Механики осматривали краны до и после каждой плавки.

Сайл работал по-своему, твердо уверенный, что «азиаты» выведут из строя печи и крапы. Но месяц проходил за месяцем, а ничего страшного не случилось. На четвертом месяце соревнования двух школ цех Григорьева дал стали в два раза больше, чем цех Сайла.

«Американцы», как прозвали сталеваров, работавших в цехе Сайла, с завистью поглядывали на своих «русских» соседей, где на каждой печи каждые девять-десять часов вспыхивало зарево скоростной большегрузной плавки. И стойкость печей не стала меньше, и качество стали не ухудшилось.

Над американским консультантом сначала подшучивали, а потом начали смеяться прямо в глаза. Особенно неприятными для Сайла были встречи с Цыганковым — лучшим сталеваром «русского» цеха. Завидев консультанта, Цыганков каждый раз почтительно снимал шапку, но провожал его таким насмешливым взглядом, что Сайла мутило.

В тот день, когда цех Григорьева добился съема шести тонн стали, директор объявил консультанту, что он больше не нужен.

Григорьев получил в наследство от консультанта цех и коттедж, который до сих пор, по старой памяти, назывался не пятнадцатым и не «григорьевским», а «сайловским».

Василий Николаевич нерешительно потоптался у двери. Стоять было холодно, и он пошел вверх по улице. В конце ее начинался отлогий, но высокий холм. Макаров закурил и медленно пошел по тропинке, предполагая, что с вершины холма он увидит панораму завода и всего города.

Он не ошибся. Холм обрывался отвесно, образуя большой карьер. Внизу виднелись эшелоны с рудой для аглофабрики, расположенной поодаль. Сразу за карьером начинались улицы города. Они поднимались вверх и заканчивались на пологом холме живописным амфитеатром больших четырехэтажных домов.

Широкий асфальтированный проспект, по которому бежали трамваи и, обгоняя друг друга, мчались машины, отделял город от завода.

В центре завода, раскинувшегося на огромной площади, вплоть до запруженной плотиной реки, возвышался огнедышащий остров доменных печей. Чуть дальше поднимались к небу стройные трубы мартенов. Из этих труб словно только что выстрелили: легкий дымок поднимался над ними и таял в морозном воздухе. За ними темнели здания нагревательных колодцев, обнесенные частоколом тонких черных труб, а за блюмингами, во все стороны, куда ни глянь, поблескивали плоские застекленные крыши цехов, напоминавшие отсюда исполинские парниковые рамы.

От этой величественной картины у Макарова захватило дыхание. Он долго смотрел на колоссальные цилиндры газгольдеров, связанные тонкой нитью газопроводов с коксохимическим заводом, на железнодорожную станцию, на степь, ровную, как донецкая, и простиравшуюся до самого горизонта, где синел высокий горный хребет.

Десять лет назад, во время экскурсии, Макаров видел эту панораму, но тогда здесь была строительная площадка, а сейчас перед ним раскинулся огромный завод, работающий в полную силу и в то же время продолжающий строиться и расти.

К домнам подходили эшелоны с коксом, рудой, известняком, от домен шли ковши с чугуном, из мартеновского цеха двигались целые поезда красных, налитых сталью изложниц, а оттуда, где прокатные цехи завершались отделочными пролетами, выходили вагоны с продукцией.

И гордость за партию, по воле которой возникла в безлюдной степи эта крепость обороны, за народ, воздвигший гигант, равного которому не было в мире, за себя — частицу этого великого и могучего народа — вспыхнула в душе Макарова.

15

Макаров подходил к комнате на цыпочках, чтобы не разбудить Елену, но она уже не спала и встретила его на пороге.

— Ну, как Вадимка? — поцеловав жену, спросил Василий Николаевич.

— Хорошо, почти здоров. — Глаза Елены наполнились слезами. Муж задал этот вопрос с такой же тревогой, как некогда спрашивал о сынишке. Это было и радостно и тяжело.

Елене не хотелось подвергать опасности ребенка, поэтому она очень обрадовалась, узнав, что им не придется уезжать из этого города.

— Одно плохо, — сокрушенно вздохнул Василий Николаевич; он кивнул в сторону двери, за которой жили хозяева: — На его место назначили.

Елена очень огорчилась:

— Это так неприятно! Они оба милые люди, тепло нас встретили — и вдруг… нехорошо это получилось.

— Ты знаешь, мне не хочется встречаться с Григорьевым дома сегодня утром. Не сказать — неудобно, сказать — неприятно.

— Ну, тогда сиди тут тихонько и никому не показывайся. Уйдет на работу, тогда будешь умываться.

Но встретиться все же пришлось.

Григорьев постучал в дверь и вошел осторожно, бочком, косясь в сторону детской кроватки — не разбудить бы.

— Спит крепко, — успокоила Елена, подвигая хозяину его собственный стул.

Григорьев сел и поднял на Макарова живые, но уже в легкой сетке морщин глаза.

— Куда назначены? — спросил он без обиняков, будучи твердо уверен, что Василий Николаевич, раз его вызвал сам нарком, поедет на какой-нибудь другой завод; всех прибывших на местный завод Ротов назначал сам.

Григорьевы уже успели привыкнуть к Макаровым и проявляли самое сердечное внимание к этим людям, только что пережившим такое страшное горе.

— До весны никуда вас с Вадимкой не отпустим, — говорила гостеприимная хозяйка квартиры Елене, опасавшейся тягот нового путешествия, — судьбу два раза не испытывают. Вот потеплеет, тогда поедете к мужу в какой-нибудь Закамск или Уфалей.

Встретив любопытный и даже немного сочувственный взгляд Григорьева, Василий Николаевич смутился, хотел что-то рассказать, но кончил тем, что достал приказ и положил на стол.

Григорьев прочел его и побледнел. Рука, державшая листок бумаги, не опускалась, но глаза смотрели мимо написанного. Потом он положил приказ и удалился осторожно, бочком, так же как и вошел.

Василий Николаевич беспомощно развел руками.

Главного инженера завода в кабинете не оказалось — он обычно целый день проводил в цехах и появлялся у себя только к вечеру.

Макаров прошел в приемную директора и протянул секретарю приказ о своем назначении.

— Не примет вас директор, — сказал секретарь, возвращая приказ.

— А вы доложите.

— И докладывать не буду.

— У него кто-нибудь есть?

— Нет никого, но сейчас он вас не примет.

Это было неожиданно: всюду вновь назначенного начальника цеха сразу же принимали и директор и главный инженер.

Макаров спустился в первый этаж. В вестибюле к нему радостно бросился какой-то хромой старик в огромном тулупе, с нелепыми рукавами, свисавшими ниже кончиков пальцев. Вглядевшись в его безбровое и безусое лицо, Василий Николаевич с трудом узнал Дмитрюка. Вслед за Дмитрюком подошли веселый, как всегда, Никитенко и Василий Бурой с опаленным чубом, выбившимся из-под лихо надвинутой кепки.

Поздоровались. Макаров начал расспрашивать, как они устроились.

Дмитрюк только махнул рукавом тулупа:

— Меня, Василий Николаевич, совсем на завод не пускают. Стар, говорят, стал. Сторожем хотят устроить, склады с картошкой караулить. Шатилова за первого подручного взяли, Никитенко и Бурого хотели за вторых поставить. Вот и ходим. Начальства нашего нет. Прокатчики, доменщики, те кое-как поустроились, а мы… мы вас ждем.

— Я же все-таки сталевар, — с обидой в голосе сказал Никитенко, — и вдруг за второго подручного. Чего это я на две ступеньки ниже буду спускаться?

Макаров улыбнулся, что еще больше обидело Никитенко.

— А я — главный инженер — тоже, по-твоему, не должен идти работать начальником цеха?

Никитенко промолчал.

— Ну вот что, хлопцы, время сейчас не такое, чтобы его терять зря, — укоризненно сказал Макаров, — идите в отдел кадров и поступайте во второй мартен. И работать начинайте, где поставят. Я цех приму, разберусь. Много не обещаю, продвигать буду сообразно тому, кто как себя покажет. Лучше сработаете, чем здешние, — буду вас ставить на их места, хуже — на меня не пеняйте. Ясно?

— Это правильно, нельзя же всех здешних побоку, мы это понимаем, — согласился Бурой, — а бездельничать, и правда, совестно.

— Оно верно, что совестно. Ты, Вася, потоптался часа три в очереди за пивом, вот и замучили тебя не то совесть, не то мороз. — Никитенко, как всегда, язвил, но к этому привыкли и не обижались.

Дмитрюк стоял по-прежнему скучный.

— Ты, дед, подожди денек-другой, на тебя требование особо придется выписать. А чтобы не скучал, заходи к внучку, — успокоил его Макаров.

Василий Николаевич вошел в цех и остановился на пороге. Он работал на таких же печах в Макеевке, и его не удивили ни печи, огромные, как дома, ни завалочные машины, тяжелые и такие же быстрые, как паровозы, пи огромная высота здания. Но в макеевском цехе было шесть печей, а здесь тринадцать, и растянулись они на полкилометра. Такого грандиозного зрелища ему не доводилось видеть на юге. Впрочем, цех отличался от южного не только размерами. Порядка здесь было меньше. Василий Николаевич прошел за печи и взглянул на разливочный пролет.

«Было так или стало так? Если стало, то полбеды; если всегда было, то это хуже». Макаров по опыту знал, с каким трудом ломаются старые традиции. Можно снести старый цех, построить новый, но люди, как правило, норовят перенести и в новый традиции старого.

Цех № 2, который начинался с седьмой печи, произвел на него гораздо лучшее впечатление. Григорьев был хорошим хозяином, и на рабочей площадке поддерживалась безупречная чистота. Но второй цех работал хуже, чем первый.

Григорьева нигде не было видно. Макаров в душе был рад этому: можно осматривать печи без стеснения. Сталевары охотно вступали в беседу с ним, — они уже привыкли к тому, что цех постоянно посещают новые люди. Многие эвакуированные инженеры-производственники, получив работу в отделах заводоуправления, очень часто появлялись в цехе. Все они испытывали одно и то же непреодолимое чувство — тоску по металлу.

Первые три печи работали горячо, десятая — хуже, последние три — совсем плохо. Макаров понял это, не посмотрев в гляделку. Тускло-розовый отблеск на плитах площадки свидетельствовал о том, что печи идут холодно.

— Почему мало газа держите? — спросил Макаров у сталевара тринадцатой печи.

Тот усмехнулся с видом превосходства:

— А вы попробуйте, дайте больше. Задвижка открыта до отказа. Мало газа, живем на голодном пайке.

Василий Николаевич заглянул в печь. Газ вяло поступал из пролета. Плохо организованный факел пламени болтался в рабочем пространстве и рассеивался во все стороны.

Макаров одну за другой осмотрел доски с записями и нахмурился: начиная с девятой печи, продолжительность плавок недопустимо возрастала. В Свердловске и по дороге сюда он думал, что для увеличения выплавки стали на первых порах придется взяться за организацию производства, за мобилизацию людей и сразу на этом получить дополнительные сотни тонн. На всю жизнь запомнились однажды слышанные слова: «Порой бывает нужно сделать немногое, чтобы получить большие результаты», — и он всегда в первую очередь пытался найти это важное и решающее «немногое». А тут сразу вставал серьезнейший технический вопрос — недостаток коксовального газа в общем балансе завода. Немногого мог добиться Григорьев при таком положении вещей.

Дать миллион тонн металла! Впервые услышав эту цифру, Макаров понял, как трудно этого достигнуть. Но там, в кабинете наркома, задача все-таки казалась ему менее сложной, чем здесь, на месте. Не задерживаясь больше в цехе, он пошел к коксохимическому заводу, расположение которого заметил еще утром, любуясь с холма открывшейся перед ним панорамой.

Завод в Донбассе, где работал Макаров, был построен в старые времена акционерным обществом не так, как было нужно, а так, как это было выгодно акционерам. Впоследствии, разумеется, достраивались многочисленные цехи. Но все это не шло ни в какое сравнение с тем, что представлял собой новый грандиозный завод — детище первых пятилеток. Макарова восхищали простор и разумная планировка. Между цехами были большие площади, усаженные деревьями, обнесенные затейливыми оградами. Сквозь снег проступали очертания цветочных клумб. «Завод-парк», — подумал Макаров, когда представил себе, как будут выглядеть эти площадки через несколько лет.

То, что он увидел на коксохимическом заводе, мало его обрадовало. Строящаяся батарея новых печей была далека от завершения.

«Значит, долго еще сидеть на голодном пайке», — с досадой подумал он. Настроение было испорчено, но Макаров знал, что это скоро пройдет. В такие минуты он старался «выключиться», заняться чем-нибудь, думать о другом и, самое главное, никому не показывать своего настроения. Вот и теперь он сразу же решил переключиться — не пошел в мартен, а повернул в сторону прокатных цехов.

«Эх, если бы нас взять с Крайневым, смешать и потом разделить пополам, получились бы два хороших инженера. Его горячности и моей выдержки хватило бы как раз на обоих. Где же теперь Сергей? Жив ли он?» — И Василий Николаевич сейчас же вспомнил о Вадимке.

Будто почувствовав безмолвный уговор взрослых (Макаров и Елена, встретившись после разлуки, поплакали молча и больше ни разу не произнесли имени погибшего сынишки), Вадимка тоже никогда не произносил имени своего маленького друга. Он даже не просил поиграть его игрушками, и они, как реликвии, вместе с остальными вещами Виктора покоились в небольшом черном, похожем на гробик чемодане.

На блюминге Василий Николаевич задержался. Вместо небольших квадратных заготовок для остальных прокатных станов блюминг раскатывал большой семитонный слиток на лист.

«Броня, — догадался Макаров. — Вот до чего они додумались! Это уже новшество».

Чтобы лучше рассмотреть процесс, он поднялся на мостик, ведущий в будку оператора. Там стоял невысокий рыжеватый человек в роговых очках, не отрываясь, смотрел на часы.

Окончив свои наблюдения, рыжеватый повернулся к Макарову.

— Вам что угодно? — не очень любезно спросил он.

Василий Николаевич признался, что в ожидании главного инженера решил осмотреть завод.

— Пропуск, — потребовал человек в очках и, взглянув на бланк с печатью завода, вернул его Макарову. — Главный инженер бывает у себя после семнадцати часов, — коротко сказал он и снова принялся за сбои наблюдения.

«Хронометражист? — подумал Василий Николаевич, оглядывая его невзрачную фигуру в поношенном пальто, со следами масляных пятен на плечах. — Да нет, староват. Наверное, сотрудник техотдела».

Василий Николаевич вошел в цех, где катали круглое железо.

«Снарядики», — решил он, с удовольствием глядя, как легко и быстро, направляясь в другие валки, выбегала из валков большая штука металла.

Рабочих нигде не было видно, только в будке управления две молодые девушки, одна в пестрой цветастой косынке, другая в красном, кокетливо сдвинутом набок берете передвигали рукоятки контроллеров.

В отделочном пролете блюминга, большом здании с целым рядом кранов, к Макарову бросился какой-то высокий человек и расцеловал, прежде чем Василий Николаевич узнал его. Это был Нечаев. На юге они особой нежности друг к другу не питали, но здесь… здесь встретились как близкие друзья.

— А ты чем занимаешься?

— Начальником пролета поставили, — довольным тоном отвечал Нечаев.

Макаров недоуменно взглянул на него. Должность начальника пролета была большим понижением для такого первоклассного прокатчика, каким Нечаев считался в Донбассе. Чему же он радуется?

— Удивляться нечему, — отвечал Нечаев, — много нас здесь. Командных должностей на всех не хватит. Мне еще повезло, а вообще начальников цехов выше начальников смен не ставят. Никогда этот завод не имел таких кадров, как сейчас, а встретил, ой-ой, как неласково, особенно директор — к нему не подойдешь. Бывает в цехах ежедневно, ругнет на ходу и уйдет, не выслушав объяснений. Завод большой, за день не обойдешь. Вот главный инженер Мокшин здесь хорош. Он иначе работает: пока не расспросит обо всем, не посоветует, из цеха не уйдет. Это вот его предложение. — Нечаев показал рукой в сторону вагонов с толстыми бортами и съемными крышками. — Раньше броневой лист остуживали и в термический цех направляли холодным, там его опять разогревали, а главный — вагоны-термоса предложил, идет броня без задержки, красненькая.

О семьях они не говорили. Нечаев боялся затрагивать эту больную для Макарова тему.

Ровно в семнадцать часов Василий Николаевич явился в приемную главного инженера и немедленно был приглашен в кабинет.

За столом он увидел рыжеватого человека, которого принял за хронометражиста.

Главный инженер встал, крепко пожал руку Василию Николаевичу и с приветливой улыбкой хозяйским баском пригласил сесть.

— Прошу извинить, что не уделил вам внимания на блюминге: там я считал секунды, и у самого секунды были считанные. Маловато дает наш импровизированный броневой стан. Вот скоро установим ваш — и дело пойдет быстрее.

— Как скоро? Ведь он только недавно, дней двадцать, как прибыл сюда.

— Разве это называется недавно? Для военного времени двадцать дней — большой срок. Здание начали строить еще в первые месяцы войны.

Макаров вспомнил, что по приказу наркома чертежи стана со специальным нарочным были отправлены на восток незадолго до остановки завода.

— Стан уже на фундаменте. Одновременно закапчиваем здание и монтаж вспомогательных механизмов. А вы говорите — недавно. — Главный инженер с упреком поглядел на Макарова и взял в руки приказ о его назначении.

— Это несколько неожиданно, — откровенно признался Мокшин, — Григорьев — сильный начальник цеха и был на хорошем счету в наркомате. Правда, инженер он без колета, эмпирик. До войны цех топтался на месте и ни на шаг не сдвинулся вперед даже сейчас. В первом мартене дела лучше. Там начальник цеха считает, что учеба инженера должна прекращаться только со смертью, сам учится и других учит, сам растет — и люди у него растут.

— При том положении с газом, какое у вас здесь, большего добиться трудно, — заметил Макаров.

— Не спешите заранее расписываться в своей несостоятельности, — твердо сказал Мокшин, — газа скоро прибавится.

— Откуда? — не унимался Макаров. — Откуда? Батарею на химзаводе окончат не скоро.

— Вы уже и там успели побывать, в тылу? Положение с газом улучшится, это я вам говорю. — Мокшин, взяв приказ, отправился к директору.

Ротов по-прежнему никого не принимал и довольно хмуро взглянул на приказ.

— Скажите ему, пусть не спешит. Я еще буду говорить с наркомом, — произнес он.

— Вы думаете, это изменит ход событий?

— Нет, приказ отменен не будет, — сознался Ротов, — но я хочу, чтобы нарком понял: я не люблю назначений через мою голову. За завод отвечаю я, и людей назначаю я.

— Я вас не понимаю, — холодно сказал Мокшин. — К нам приезжают первоклассные инженеры, многие из них лучше наших работников знают свое дело, а мы их ставим черт знает куда. Вот, например, Нечаев…

— Вашего хваленого Нечаева я и с отделочного пролета выгоню, — зло сказал Ротов, глядя в окно. — Приезжают большие люди, — усмехнулся он, — приехали и уедут. Они, как залетные птицы, укрылись от бури, от военной стужи. Буря стихнет — и опять потянутся на юг, как журавли. А нам с вами работать с кем? Опять с маленькими? Ну как вы тогда будете назначать Григорьева на старое место? Пойдет он? Нет, у него самолюбие есть. Вот мы и останемся и без больших, и без маленьких. Надо беречь свои кадры, они здесь выросли, их отсюда помидорами не выманишь. Уж лучше маленькие, но свои. По крайней мере, знаешь, кто чего стоит, кто что может, на кого и как нажать.

— Не согласен, — пробасил Мокшин, — совершенно не согласен. Война может затянуться…

Ротов даже встал из-за стола. Как они были не похожи друг на друга — большой, немного грузный директор и щупленький, узкий в плечах главный инженер.

— Вы что, пять лет воевать собрались, что ли? Хорошие настроения у технического руководителя такого завода, как наш!

— Война может затянуться, — не обращая внимания на обидную реплику, басил Мокшин, — и мы обязаны использовать людей в меру их сил и возможностей. А Нечаев? Он работал на заводе с таким же оборудованием, как и наше, и знает не меньше, чем любой из наших начальников блюминга…

— А завалил работу. Знать и уметь — это разные вещи. Ну, хорошо, скажите новому начальнику: пусть день-два подождет приступать к работе, надо же Григорьеву подобрать должность. Я назначу его главным сталеплавильщиком. И он будет доволен, и нарком меня поймет.

— Вы забываете одно, — тем же спокойным баском отчеканил Мокшин, — я отвечаю за работу завода наравне с вами, даже больше. Больше, — повторил он. — Главный инженер отвечает за технические кадры. Я сегодня же буду писать наркому о вашем отношении к приезжим. — Он повернулся и неторопливо вышел.

Мокшин часто покидал этот кабинет с неприятным осадком в душе, но он всегда умел сдерживать себя. Только однажды за год совместной работы, узнав, что директор отменил распоряжение о чистке газопровода, даже не поставив его, Мокшина, в известность, он влетел в кабинет и в присутствии командиров производства, пришедших на совещание, спросил в упор:

— Я главный инженер на заводе?

— Что-о? — удивился Ротов.

— Я спрашиваю вас: я главный инженер?

— Да, вы главный инженер.

— Если это так, то вы в мои дела не вмешивайтесь. — И ушел, чтобы не наговорить больше.

После этого эпизода работать с директором стало немного легче. Но все же приходилось вести постоянную борьбу, отстаивать свои взгляды, убеждать, и Мокшин никогда не мог понять, чего больше у Ротова — воли или упрямства.

«Что же так быстро избаловало его? Неужели успехи завода за эти короткие месяцы войны? — размышлял Мокшин, возвращаясь к себе в кабинет. — Да и только ли завода? Он фактически и хозяин города. Ведь все, что построено в городе, принадлежит заводу. Трамвай подчинен специальному цеху, улицы асфальтировал цех благоустройства, аллеи и парки насаждал цех озеленения. И председатель горсовета обычно приходит к директору завода не как хозяин — требовать, а просить».

— Директор предлагает вам дня два отдохнуть, — сказал Мокшин дожидавшемуся его Макарову. — Как вы устроились? Семья здесь?

— Здесь, — сдержанно ответил Василий Николаевич, уловивший по настроению Мокшина, что назначение его на место Григорьева принято с неохотой.

— Вот это хорошо, — обрадовался Мокшин, — я сам прожил здесь без семьи полгода, жена не захотела уезжать из Свердловска, свердловчане мы оба… Тяжело, когда голова здесь, сердце там, а душа пополам. — И он улыбнулся доброй улыбкой.

— Если я здесь не нужен, я не настаиваю, — со свойственной ему прямотой заявил Василий Николаевич, поднимаясь с кресла.

— Вы очень нужны, — неожиданно сурово произнес Мокшин, — и будете работать здесь.

16

Вадимка быстро поправлялся, розовел, и когда Макаров вглядывался в лицо жены, измученное и желтое, ему казалось, что болен не мальчуган, а она — и притом неизлечимо…

Прошло два дня после разговора с Мокшиным, но никто не вызывал Макарова на завод. Елена нервничала, а Василий Николаевич в сотый раз бранил себя за привычку обо всем ей рассказывать.

Вечером у парадного позвонили, и через минуту в дверь комнаты осторожно просунулась голова Дмитрюка.

— Вы еще цех не приняли, Василий Николаевич?

— Пока нет.

— Ну, пока, значит, можно к вам зайти. — И Дмитрюк вошел в комнату, обрадовав Вадимку, который давно не видел своего любимого деда-мороза.

Мальчуган откровенно уставился на оттопыренный карман старика. Тот, поймав его взгляд, достал большое яблоко.

— Почему это «пока можно»? — спросил Василий Николаевич. — И тогда, когда приступлю к работе, будет можно.

— Можно, да не совсем, — произнес Дмитрюк, отдавая яблоко ребенку. — К начальству на дом ходить не рекомендуется, еще решат, что подлизывается дед.

— Это вы бросьте, мы же земляки, а по Вадимке даже родственники.

И снова глаза у Елены наполнились слезами, — это он, Дмитрюк, на разъезде укрепил кирпичами холмик над могилой сына, вкладывая в столь печальное занятие всю свою душу и умение каменщика.

Старик начал играть с Вадимкой в «ладошки». Мальчуган заливался таким озорным смехом, что Елена не могла не рассмеяться. Как благодарен был Макаров старику за ее первую улыбку!

В дверь постучали. Вошел Григорьев. Увидев постороннего, он неумного смутился, но, разглядев добродушное лицо старика, успокоился и уселся у стола.

— Вы меня извините, Василий Николаевич, за мое поведение третьего дня, но такое пережить надо. Сегодня уже легче, хотя, признаюсь, первую ночь заснуть не мог, много передумал. Я пришел спросить вас: вы не будете возражать, если я останусь вашим заместителем?

— Но почему бы я стал возражать? — ответил несколько удивленный Макаров.

— Видите ли, не всякий на вашем месте согласится. Для этого нужно хорошо знать человека, верить ему. Все мы люди. Случается, снятый с работы не прочь позлорадствовать, если видит, что в цехе после его ухода дело не идет лучше. Это нехорошо, но это… понятно, каждому хочется оправдаться хотя бы в собственных глазах.

Макаров кивнул головой.

— Вы, пожалуйста, не думайте, что мне некуда деться, — продолжал Григорьев. — Сегодня директор уговаривал меня принять должность главного сталеплавильщика. Я отказался наотрез — многолетняя привычка к цеху, понятно вам?

— Очень понятно.

— Так вот, если вы мне верите, будем работать вместе. — И он протянул руку. Макаров крепко пожал ее.

После ухода Григорьева Дмитрюк, все время возившийся с ребенком и, казалось, не слышавший разговора, отошел от кроватки и сел рядом с Макаровым.

— С этого редко когда хорошее получается. Большую душу надо иметь человеку, чтобы в таком положении честно работать, — сказал старик, с сомнением покачав головой.

— Ничего, дед, получится, — успокоил его Макаров. — Души у людей пошире стали, чем в твое время. Сейчас война из маленьких душ большие делает.

Впоследствии Василий Николаевич ни разу не пожалел о принятом им решении, хотя на первых порах ему было нелегко. Люди привыкли к Григорьеву и за всеми указаниями обращались только к нему. Работа в цехе шла без участия Макарова, и он первое время чувствовал, что уйди он сегодня — ничего не изменится, как не изменилось от его прихода. Цех продолжал работать на том же уровне.

Постепенно Василий Николаевич все больше убеждался в том, что в цехе далеко не все идет так, как следует.

После плавки выпускные отверстия заделывали при закрытом газе, пристуживали подину, чтобы остатки металла и шлака не смешивались с заделкой и не «заморозили» отверстия. Печи теряли много тепла.

— Надо закрывать отверстия при открытом газе, — сказал однажды Макаров Григорьеву.

Григорьев пожал плечами:

— Знаю я это, но не умеют здесь, да и учить некому. Способ рискованный.

— Вся работа в мартене рискованная, и вы при Сайле рисковали, перегружая краны на двадцать пять процентов против проектной грузоподъемности. А если показать некому… я сам покажу.

После смены все сталевары и подручные собрались на одной из печей, где выпускалась плавка. Макаров надел кепку с очками, сняв с головы первого подручного, облачился в фартук, рукавицы и, немного нервничая, — давно уже не приходилось ему работать у печи, — мастерски закрыл отверстие на газу.

Григорьев, стоя в стороне и наблюдая за внимательными лицами окружающих, впервые в жизни пожалел, что ему никогда не приходилось работать сталеваром.

Макаров снял спецодежду и повел всех в рапортную.

— Видели? — спросил он, когда рабочие расселись на скамьях.

— Видели, — ответил один из сталеваров, — видели и другое: как печи стоят по три-четыре часа, если подручный «поймает ворону» и заморозит отверстие.

— Видели и как плавки в отверстие уходят, — заметил моложавый для своих пятидесяти лет, с легкой проседью на висках, сталевар Пермяков. — Показать — не шутка, когда умеешь, а вот научить как? Попробуй вот этого увальня Лапенко выучи, — ткнул он пальцем рыхлого, мешковатого парня, — он же ворочается, как слон, а тут спешка нужна, сноровка, его и лешак не выучит, — таким мать родила.

— А попроворнее у вас есть кто? — спросил Макаров, невольно улыбнувшись.

— Да вот второй подручный, Иван, — тот, пожалуй, сможет. Не парень — огонь!

— Ну и поставьте его за первого.

— Это как же так? — вдруг с неожиданной запальчивостью спросил Лапенко и даже привстал со скамьи. — Я четыре года работаю, а Иван всего два — и вдруг он за первого?

У Макарова блеснули глаза.

— Позвольте, позвольте, товарищи. У вас какой порядок в цехе? На высших разрядах здесь кто: тот, кто работает дольше или кто лучше?

— Ну, ясно, кто дольше, — ответил за всех Пермяков.

— Тут хоть как работай, — горячо сказал Иван, и его веселые, быстрые глаза почти просительно уставились на Макарова, — пока первый подручный не проштрафится или не уйдет — не передвинешься. Одна радость, когда он выходной или когда в отпуск уйдет, — хоть наработаешься всласть.

— Это так? — спросил Макаров, повернувшись к Григорьеву.

— Ну, конечно, так, вековая традиция мартеновцев. А как же иначе? Работает человек десять лет — и вдруг его сменить, а другого поставить… Какое основание?

— Так у вас молодежь никогда расти не будет.

— И не растет, товарищ начальник, — твердо отчеканивая каждое слово, произнес кто-то из угла, — как секретарь комсомольской организации заявляю — не растет.

— Товарищ Лапенко! Вы беретесь перекрывать отверстие на газу? — спросил Макаров.

Тот удивленно вскинул простодушные, со светлыми ресницами глаза: «Черт, а не начальник, две недели работает — и уже фамилию запомнил!» Не торопясь с ответом, парень почесал у себя за ухом.

— Не, не берусь.

— А вы, товарищ Смирнов?

— Я перекрываю, когда сталевар разрешает, но только редко.

— Это так? — Макаров смотрел на Пермякова.

— Умеет.

— За первого его поставите?

Сталевар замялся.

— Сможет, сработает, — уклончиво ответил он, боясь обидеть Лапенко.

— С завтрашнего дня ставьте Ваню первым, а Лапенко пусть у него поучится. Но смотри, Смирнов, не подведи, посмотрю, как работаешь. Справишься — инструктором поставлю. Будешь ходить с печи на печь и других учить, вроде как стахановскую школу откроем.

— Не подкачаю, товарищ начальник, — задорно ответил повеселевший Иван.

— Так это что выходит? — возмущенно спросил Пермяков. — Я тридцать лет работаю, а завтра, может, и до меня очередь дойдет?

— Может быть, — спокойно ответил Макаров. Он заметил, что этот несуетливый сталевар исключительно бережно ухаживает за печью и умеет без лишнего крика поддерживать в бригаде твердую дисциплину. — Даже наверняка дойдет. У нас среди мастеров есть и такие, что работают плохо. Почему бы им не посторониться и не уступить вам свое место мастера?

Пермяков силился подавить улыбку, невольно разжавшую его плотно сжатые губы.

Макаров позвал с собой заместителя, и они долго стояли молча у барьера площадки, следя за разливкой плавки.

— Я только одно прошу, — произнес Григорьев, когда ковш съехал с последней изложницы, — перемещения будете делать вы.

— Вы хотите быть хорошим, никого не обижать? — насмешливо спросил Макаров.

— Нет, я просто не согласен с вами; может, и не прав, но не согласен. И с закрыванием отверстия на газу тоже…

— Ну хорошо, согласитесь позже. А насчет отверстий — это же экономит двадцать — тридцать минут на каждой плавке. Ну, не без того, постоим иногда, проиграем во времени, но конечный выигрыш все перекроет.

17

В работе сталеваров есть одна особенность, резко отличающая их от рабочих многих других профессий. Труд токаря, фрезеровщика, сверловщика индивидуален, и каждый из них знает, что итоги работы в первую очередь зависят от него самого. Плавка в мартеновской печи является результатом сложного труда целого коллектива. Из одной смены она переходит в другую и порой заканчивается в третьей. Какой-нибудь час недобросовестной работы в начале процесса обрекает все остальные бригады на неуспех; пятиминутным промедлением на выпуске можно свести на нет результат труда предыдущих бригад. Настоящий сталевар должен обладать сильно развитым чувством товарищества, уметь, если надо, отрешаться от своих личных интересов.

Руководитель цеха часто затрачивает много времени и внимания, чтобы разобраться, по чьей вине плавка отклонилась от графика.

Расставить людей сообразно их способностям и притом в кратчайший срок — вот первая задача, которую поставил перед собой Макаров.

В этом деле Григорьев был плохим помощником. Основным критерием оценки работника для него являлись годы, проведенные у печи. Макаров знал другое — сталевары-скоростники, рекордисты очень часто вырастали именно из молодежи. В другое время Василий Николаевич неторопливо изучил бы людей и постепенно их расставил, но сейчас нужно было торопиться, и он решил устроить сталеварам своеобразную проверку, временно переводя их со сменной работы на работу от выпуска до выпуска. Сталевар сам начинал плавку и сам заканчивал ее выпуском в ковш. При таком методе уже нельзя было оправдываться в неудаче, ссылаясь на других.

Большинство приняло это предложение с восторгом, но те, кто привык прятаться за спины товарищей, заволновались.

— Это что же, если плавка будет сидеть в печи шестнадцать часов, — спросил один рабочий на собрании, — то и ты сиди в цехе две смены?

— А ты не сиди. Кто тебе мешает сварить за десять часов? — улыбнувшись, спросил Макаров. — Работа урочная, кончил плавку — иди отдыхай.

Сталевар Пермяков, спокойный и величественный, — хоть лепи с него статую, — никогда не выходивший из себя при задержках в работе, вдруг стал таким подвижным, будто с его плеч сняли добрых два десятка лет.

— Не узнаю старика, — говорил главный инженер Григорьеву, услышав, как сталевар яростно ругает машиниста за минутное промедление. — А кстати, почему он не в своей смене?

— Зашевелился старик. Его козырем всегда была тридцатилетняя работа у печи, а сейчас требуется козырь другой масти. — Григорьев подробно и с искренним удовольствием рассказал обо всех новшествах Макарова.

— Так ничего все же новый начальник? — спросил главный инженер, радуясь, что в интонации заместителя не чувствуется ни зависти, ни злобы.

— Хорош. У него диапазон большой — от заправщика до главного инженера.

После плавки Пермяков теперь уже никогда не высиживал дома положенное для отдыха время. Поспав немного, снова являлся в цех и с нескрываемой ревностью следил за работой других. В выходные для сталеваров дни к печам ставились подручные. В один из таких дней, сравнивая свои показатели с показателями Вани, Пермяков долго стоял у новой доски, где против фамилий сталеваров проставлялись цифры продолжительности плавок и съема стали.

— Неужели старею? Ну нет, я еще им покажу, — бормотал он про себя.

В этот день на комсомольской печи впервые работал сталевар Шатилов. Он пришел еще до выпуска и вместе с бригадой начал заправлять печь. Пермяков невольно залюбовался: сталевар с такой быстротой подбегал к печи, будто хотел прыгнуть в окно. Затем он на миг замирал, весь освещенный пламенем, и, отвернув в сторону обожженное лицо, сильно и метко бросал заправочный материал… И снова бежал, обгоняя остальных, задорно покрикивая. После выпуска Шатилов сразу начал завалку, не закрывая отверстия, и только после этого побежал назад помочь подручному.

Такой прием был для старика новостью.

— Десять минут сразу выгадал. — Пермяков сам не понимал хорошенько, огорчаться ли ему, что он до сих пор не знал о таком способе, или радоваться, что удалось его подсмотреть.

Он не отходил от печи. Здесь увидел его Григорьев.

— Учишься, Пермяков?

— Век живи, век учись и… дураком помрешь, — грустно ответил сталевар.

— Ну что ж, учиться и любить никогда не поздно, — усмехнувшись, сказал Григорьев. — Насчет того, чтобы любить, ты в свое время был не промах, — поддел он сталевара, — а вот насчет того, чтобы учиться… тут мы, кажется, оба дали маху.

К ним подбежал Шатилов.

— Газку бы, товарищ Григорьев, — взмолился он, — ну, хоть немного! Момент такой — печь сама просит.

«Газку бы», — повторил про себя Григорьев.

Газ был его больным местом. В соседнем цехе положение было несравненно лучше. Газопровод начинался в первом мартене, и основную массу газа поглощали его печи, а на долю второго оставалось очень мало.

— Газу! — просили сталевары, прокатчики, термисты.

— Газу! — требовали начальники цехов.

О газе говорили на рапортах, собраниях, слетах, но его не прибавлялось.

Григорьев с досадой пожал плечами.

Закончив завалку известкового камня и руды, машинист, по указанию Шатилова, надел на хобот крана большую, согнутую крюком лопату и начал разравнивать бугры в печи.

Пермяков не выдержал.

— Зря время теряешь, — шепнул он Шатилову, — и время и тепло.

Сталевар искоса взглянул на старика, стараясь угадать, дело ли он советует или просто хочет сбить с толку.

— А вы попробуйте сами, — ответил он простодушно, — или, еще лучше, оставайтесь на плавку, посмотрите, поможете. Я ведь эти печи еще не особенно хорошо знаю.

Пермякова подкупила эта прямота.

«Посмотрю, интересно работает парень, может, и помогу», — решил он. Азартная работа сталевара захватила и его.

Шатилов ежеминутно заглядывал в печь. Закрывая локтем лицо, обожженное при тушении горевшего вагона и нестерпимо болевшее от жара, он непрерывно следил за факелом пламени. Уменьшалось количество газа, и Шатилов — он все делал бегом — бежал к шиберам снижать количество воздуха.

«Нет, не угнаться мне за ним, — вздохнул Пермяков, видя, как сталевар перепрыгивает через вагонетки с шихтой, преградившие ему путь. — Отпрыгался я уже, а перед ним вся жизнь. Ну, сколько этому парню? Лет двадцать пять — двадцать шесть, а он уже сталевар — и какой! Говорят, на юге даже мастером работал. Учили его не так, как нас, не за водку».

И в памяти встал первый мастер, у которого Пермяков работал. Давно это было, лет тридцать назад, но Пермяков до сих пор не мог забыть, сколько водки пришлось перетаскать «учителю» только за то, чтобы из бригады чернорабочих перейти в катали. Никто тогда ничего не объяснял, ничего не показывал. И то, что молодежь теперь узнает за год в ремесленных училищах и школах ФЗО, можно было не узнать за всю жизнь. «Мастера умирали, так и не выдав своих секретов, а этот, — он снова взглянул на Шатилова, — этот ничего не скрывает, потому что и от него не скрывали ничего».

После заливки чугуна Шатилов уже ни на минуту не отрывался от заслонок — от первой до пятой, от пятой до первой, как часовой, двадцать шагов туда, двадцать шагов обратно.

«Зеленоват немного, слишком часто в печь заглядывает», — подумал Пермяков, но, посмотрев в оконце, понял, почему тот беспокоится: даже сквозь синее стекло свод выглядел белым, вот-вот оплавится и потечет.

Пермяков покачал головой:

— Смотри, парень, до греха недалеко.

Но парень смотрел и без предупреждения, он то и дело стремглав бежал от печи к рукояткам управления. И тогда встревоженный Пермяков сам смотрел в гляделку и вздрагивал, когда ему казалось, что свод слегка подожжен.

Пока все было в порядке. Шатилов своевременно успевал остудить перегретый участок.

В середине плавки Пермяков уже суетился вместе с Шатиловым, не переставая следить за перегретыми участками свода, иногда покрикивал на подручных, торопя их, словно он, Пермяков, вел эту плавку.

Шатилов спешил сам и торопил всех — и подчиненных и начальников.

Мастер смены замешкался и, увидев, что без его разрешения начали давать руду, прибежал взволнованный.

— Ждать не можем, — решительно заявил Шатилов, — некогда, скоростную ведем. Да ты не бойсь, варил не такие, танковую бронь варил, а снарядную… У нас ее и подручный сварит, — не удержался он, чтобы не уколоть медлительного мастера.

Задолго до выпуска сталевар начал торопить начальника смены с подготовкой шихты к следующей плавке.

«Другая школа, совсем другая, — оценил Пермяков, — в старое время сталевар сталевару волк был. Случалось, сделает завалку на застуженную подину — и танцуй потом, за всю смену не расплавишь».

Плавка пошла на двадцать минут раньше, чем последняя рекордная Пермякова, по странно, сам Пермяков не испытал чувства зависти, хотя и не на шутку встревожился. Он понял, что никаких особых секретов у Шатилова нет. Была только неуемная жажда работы, умение точно определять температуру свода и все время держать ее на крайнем верхнем пределе. Это требовало большой смелости и напряженного внимания, и Пермяков знал, чего это стоило.

Он шел домой, заранее переживая горечь поражения в предстоящем соревновании. Подручный, с которым ему придется работать, не умел еще закрывать отверстие на газу.

«Оставайтесь, посмотрите, поможете, — повторил он фразу Шатилова. — А вот кто поможет мне?»

К большому своему удивлению и радости, выйдя на плавку, он увидел Шатилова. Тот сдержанно улыбнулся — кожа у рта до сих пор была стянута от ожогов.

— Пришел помогать, закрою на газу, — шепнул он Пермякову, и у того сразу отлегло от сердца.

Шатилов не ушел до самого выпуска.

Плавка пошла на пять минут раньше шатиловской. Пермяков рассчитывал «сыграть вничью», и победа его даже смутила. Но «соперник» был искренне рад.

— Вот это хорошо. Я на двадцать минут сократил плавку, вы — еще на пять, кто-нибудь другой — на двадцать, тридцать — так и собьем продолжительность плавки на целый час, а это уже целый вагон снарядов.

Домой они шли вместе. Шатилов был радостно возбужден, а Пермяков пошатывался от усталости. Годы все же давали себя чувствовать.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

1

Пырин оказался очень полезен подпольщикам. В городской управе он получил разрешение на открытие собственной ремонтной мастерской и занял для этой цели пустующий домик на одной из окраинных улиц. В жилой половине участники группы встречались с Сердюком, который был зарегистрирован как сотрудник по скупке и сбыту домашней утвари. Зайти в мастерскую было всегда удобно, тем более что в этой глухой части города клиенты не часто беспокоили Пырина. Постепенно в работе группы создалась определенная система.

Петр Прасолов поступил на завод. Этому участку Сердюк уделял особое внимание. На окружающих город шахтах патриоты не давали немцам выдать на-гора ни одной тонны угля, выводили из строя восстановленные клети и насосы, откачивающие воду; на одной из шахт умудрились взорвать копер. В этот район, как и в большинство районов Донбасса, гитлеровцы вынуждены были ввозить уголь из Германии. Активнее всего работали подпольщики на транспорте — взрывали эшелоны с боеприпасами, засыпали песок в буксы вагонов, проводили ремонт так, что паровозы останавливались на перегонах, едва выйдя из депо. А на заводе все было тихо. Товарищ, оставленный для этой работы, то ли провалился, не успев ничего сделать, то ли отсиживался, неизвестно чего выжидая. Это и заставило Сердюка заняться заводскими делами. В мартеновском цехе работал Сашка, каждую неделю проводивший читку «Донецкого вестника» по сделанной ему Сердюком разметке. Такую же читку проводил в механическом цехе молодой слесарь Семен Воробьев по заданию Прасолова, который успел уже обзавестись собственным активом.

Валентина Теплова нигде не работала, заручившись у знакомого врача справкой, что она больна туберкулезом. Это не могло вызывать особых сомнений, девушка так исхудала за последнее время, что на нее страшно было смотреть. На ее обязанности лежал выпуск листовок о положении на фронтах, с призывами к населению, и Сердюк совершенно серьезно называл Валю своим агитпропом. Он ухитрился раздобыть старенькую пишущую машинку, доставлявшую немало хлопот Пырину, которому чуть не через день приходилось ремонтировать ее. Сашкины «личные кадры» уже не занимались переписыванием — они только распространяли напечатанные листовки. Не работал и Павел. Он целыми днями шатался по городу, по базару и всегда возвращался с какими-нибудь новостями. Сердюк держал его в «горячем резерве» и не особенно о нем беспокоился: этот из любого положения выйдет — и от облавы ускользнет, и от мобилизации в Германию. Зато Гревцова доставляла немало беспокойства. По мнению Марии, подпольная группа сделала очень мало, а ей хотелось мстить непрестанно, действенно. Сердюк о многом ей не рассказывал, и она часто жаловалась Пырину:

— Остыл наш начальник, отсиживается. Так он до ста лет спокойно проживет, а что толку!

Пырин все больше молчал и, казалось, сочувственно слушал горячие слова Гревцовой.

Однажды, идя по городу мимо полицейского управления, Мария встретила свою подругу по школе — Норину. Когда-то они очень дружили, но потом охладели друг к другу. Романтической душе Марии был чужд практицизм Нориной. Девушки сошлись в свое время именно вследствие несходства характеров и по этой же причине разошлись. Теперь Норина встретила Гревцову так же дружески, как в лучшую пору их знакомства, расспросила ее и посоветовала устраиваться на работу.

— У нас в полицейском управлении ищут сотрудника в паспортный стол. — И добавила шепотом: — Доходное это дело, Муся, пошли, надо сегодня же зачисляться.

Гревцова подумала и согласилась.

Узнав от Павла, что Мария поступила на службу в полицию, Сердюк был несколько озадачен. Его рассердило нарушение элементарной дисциплины группы. Он приказал Павлу вызвать Гревцову, но Мария не явилась ни на другой день, ни на третий. Это еще больше озадачило Сердюка.

Наконец она все-таки пришла и, не говоря ни слова, положила на стол подписанные бланки пропусков для ночного хождения по городу. Все стало ясным.

— За это спасибо! — обрадованно сказал Сердюк. — Но вы забываете, товарищ Гревцова (он всегда принимал официальный тон, когда был недоволен кем-нибудь), что являетесь членом подпольной группы и…

— Бездействующей подпольной группы, — ядовито поправила Мария.

— Вы откуда знаете, действующей или бездействующей?

Она зло посмотрела на него.

— Ну, мне это все равно, я, во всяком случае, — бездействующий член группы, а мне хочется действовать. Если мне пока не позволяют стрелять фашистов, то я хоть буду спасать жизнь нашим советским людям. За это тоже стоит отдать жизнь. Вы, Андрей Васильевич, все больше дома отсиживаетесь, а если бы вы своими глазами посмотрели, что эти гады с народом делают, то у вас бы терпение лопнуло.

Сердюк с трудом сдерживал себя.

— Что вы делаете в полицейском управлении? — спросил он, резко меняя тему разговора.

— Пока еще немного, — смущенно отвечала Мария, — работаю в паспортном отделе. Интересное это учреждение — полиция. Там все продается и покупается: и штамп о перерегистрации, и освобождение от мобилизации, и даже освобождение из-под ареста. Оплата по соглашению в зависимости от жадности берущего и состоятельности дающего. Для группы полезна моя работа, я буду держать вас в курсе проводимых и намечаемых мероприятий.

— Вы еще не успели узнать, какой штат полицейских намечается в управлении? — заинтересовался Сердюк.

— Ну, как же не успела, знаю. Четыреста человек.

— А вы не ошиблись, Мария? Ведь это очень много.

— Это совершенно точно. Только такого количества они никак не наберут. Пока у них около сотни.

— Из кого вербуются полицаи?

— Охотнее всего принимают кулаков, репрессированных за контрреволюцию, не отказывают уголовникам.

— Какие отделы имеются в полиции?

— Отделов три: уголовный, политический, паспортный. Политический — непосредственно в ведения гестапо. Кстати, это здание напротив — страшное здание, Андрей Васильевич. Вчера один заключенный из окна ухитрился выпрыгнуть, с третьего этажа прямо на тротуар — пыток не выдержал. — Она вздрогнула. — Вы знаете, труп его целый день не убирали.

— И все же вопрос о своей работе вы должны были согласовать со мной, — прервал ее Сердюк. — Я предполагал использовать вас лучше — переводчиком в гестапо.

— Должна была, — согласилась Мария, — но тут нужно было сразу ответить: да или нет. Я поразмыслила и сказала «да».

Сердюк молчал, и Мария снова заговорила о своем:

— А все-таки обидно, Андрей Васильевич. Люди работают, эшелоны рвут, склады, а мы?

— Мы будем рвать паутину, которая оплела город, Маша. — И Сердюк осторожно, не до конца, рассказал ей, какая работа предстоит группе.

Мария несколько успокоилась.

— Работайте осторожнее, не зарывайтесь, — сказал он ей на прощание, и она кивнула головой.

Но чувство тревоги за нее еще более возросло. Сердюк опасался, что такая жгучая ненависть к врагу может не вовремя выплеснуться наружу.

Еще больше тревожила Сердюка неуверенность в том, правильно ли он поступает, давая участникам группы поручения, не соответствующие основной задаче их пятерки. Товарища Варьянова, о котором говорил Кравченко, не удалось найти ни по одному адресу, и это ощущение оторванности от организации угнетало Сердюка — советоваться было не с кем, помощи, если она потребуется, просить неоткуда, и он действовал так, как подсказывали ему обстоятельства.

Не успевало немецкое командование вывесить какой-нибудь приказ, как тотчас же рядом с ним появлялось обращение к населению с призывом не выполнять этого приказа.

Первая листовка, вылетевшая из трубы мартеновской печи седьмого ноября, была подписана буквами «ГК», что должно было означать: «Группа комсомольцев». Эту подпись население истолковало по-своему: городской комитет. Листовка сразу завоевала доверие. В дальнейшем Сердюк так и обращался к населению от имени городского комитета.

Порой листовки носили не агитационный характер, а были написаны в форме приказа. Так, после распоряжения комендатуры о сдаче теплых вещей германской армии появилась листовка, в которой городской комитет большевистского подполья запрещал населению сдавать теплые вещи.

«Пусть замерзают фашисты на нашей земле, пусть их греет вьюга — это поможет Красной Армии громить захватчиков».

Теплова рассказала Сердюку, что Опанасенко, окончательно подружившийся с Сашкой, говорил ему:

— Не ушла, значит, наша власть из города, с нами она. И советует, и просит, и приказывает. Так какой власти я буду подчиняться — ихнему коменданту, чтоб ему за шею с ковша плеснуло, или нашей?

В один из воскресных дней к Сердюку пришел Петр. Он был встревожен и не пытался скрыть этого.

— Андрей Васильевич, сегодня утром к нам пришла женщина, пожилая такая, лет за сорок. Говорит, что она из штаба партизанского движения, хочет связаться с вами.

— Ты говоришь — утром, а сейчас два, — сказал Сердюк, взглянув на буфет, где было выставлено несколько будильников.

— Я же не напрямик шел — так можно и шпиков сюда привести, — по городу петлял.

— Ты ее проверил хорошо? — спросил Сердюк.

— Хорошо. Действует она осторожно: вчера еще отыскала дом Гревцовой, но, узнав, что та работает в полиции, не рискнула с ней говорить, нашла меня, беседу повела осторожно, издалека начала. Весь состав нашей группы знает, характер задания тоже. Одно меня смущает — документов у нее никаких, ни одного.

— Вот это как раз и успокаивает, — сказал Сердюк, вставая, и стал поспешно натягивать полушубок. — Если без документов, похоже, что наша: у провокатора документов было бы больше, чем нужно. Гестаповцы без фальшивок ни шагу, они на это мастера.

Сердюк взял с буфета будильник и ушел. Спустя несколько минут за ним последовал и Петр.

Когда Сердюк появился у Прасоловых, связная дремала, но будить ее не пришлось. Услышав шаги, она быстро приподнялась и взглянула на вошедшего ясными, словно и не спала, глазами.

«Жизнь ведет тревожную, — отметил Сердюк, — а лицо спокойное».

— Я Сердюк, — сказал он.

— Паспорт, — потребовала связная и, надев простенькие, в железной оправе очки, тщательно рассмотрела документ, дважды сличив фотографию с оригиналом.

— Здесь вы моложе лет на десять, — сказала она, возвращая паспорт.

— Не мудрено, еще при наших снимался.

— Так вот что, Андрей Васильевич, — сказала связная, присаживаясь к столу, — документов у меня нет, записей тоже нет. У меня все тут, — показала пальцем на лоб. — Слушайте: Центральный Комитет КП(б)У и штаб партизанского движения поручают вам принять все меры, чтобы помешать пуску механического цеха.

— Я сам действую, как могу, — ответил Сердюк, оживившись: он был рад, что указания штаба совпадают с его собственными намерениями.

— Сейчас надо действовать еще активнее. Штаб считает, что лучше всего было бы взорвать электростанцию. — И она, со слов Кравченко, рассказала о заряде аммонита, замурованном в кабельном канале, рассказала подробно, словно сама там была и его видела.

— Где находится штаб? — спросил Сердюк.

Она насторожилась, глаза ее посуровели.

— Вам, пожалуй, следовало бы знать, что таких вопросов не задают, потому что на них не отвечают.

— Я и рассчитывал получить такой ответ, — усмехнулся Сердюк.

— Проверяете?

— Проверяю, — спокойно подтвердил он.

— Это неплохо.

— Вы мне вот что скажите, — сказал Сердюк, — разве это задание моего профиля? Почему бы его не выполнить группе, которая работает на заводе?

— Вы рассуждаете, как прокатчик, а не как подпольщик, — насмешливо сказала она, — хотя это, наверное, опять проверочный вопрос?

— Опять!

— Штабу неизвестно о существовании заводской группы. Товарищ Варьянов, оставленный для этой работы, — вы должны были держать с ним связь, — расстрелян в гестапо за незаконное ношение оружия. Кстати, ваши товарищи оружие с собой носят?

— Почему это вас интересует?

— Видите ли почему… Оружие часто способствует разоблачению подпольщика и редко спасает его. Вот возьмите Варьянова: его задержали случайно, по легкому подозрению, а нашли пистолет, и… он погиб. Оружие позволяет только дорого продать свою жизнь и спастись от пыток. Отсюда следует, что высшая храбрость для подпольщика — это брать с собой пистолет, лишь идя на операцию.

Выражение недоверия окончательно исчезло с лица Сердюка, и он подробно рассказал связной о Крайневе, Лобачеве, Пивоварове.

— Лобачев не наш, есть предположение, что он помешал взрыву станции. В истории с Крайневым не все ясно. — Она помолчала, раздумывая над тем, что услышала. — А как же все-таки насчет оружия?

Сердюк рассказал ей, что оружие он выдает участникам группы только тогда, когда они идут на оперативное задание.

— Ну, а теперь отчитывайтесь о работе, — потребовала связная, и интонация учительницы, спрашивающей урок у своего ученика, проскользнула в ее голосе.

Он рассказал ей все, что сделала группа.

— А какие у вас планы на дальнейшее? — осведомилась она.

— О планах я привык докладывать только после их выполнения, — замялся Сердюк.

— Теперь вам придется отказаться от этой привычки. ЦК и штаб не только дают задания и спрашивают отчет — они руководят работой групп и организаций, предупреждают ошибки и даже способствуют обмену опытом. Вот, например, обращается особое ваше внимание на людей, отпущенных гестапо на свободу. Ведь, как правило, гестаповцы освобождают только тех, кого удалось спровоцировать на работу в качестве агентов-осведомителей.

Сердюк, уже не таясь, рассказал ей все.

— Задумано очень хорошо, но пока сделано не очень много, — заключила она, внимательно его выслушав. — Вы еще не оправдываете название городского комитета, которое вам присвоили люди, но оно вас ко многому обязывает. Будьте пока хоть заводским комитетом — займитесь заводом, механическим цехом, лучше всего — выведите из строя станцию: ведь без электростанции завод не может работать ни одного дня. Если у вас мало людей, свяжитесь с другими группами, — она назвала фамилии и явки трех руководителей групп, — вам помогут и шахтеры. Эти люди привыкли отказываться от света, чтобы давать свет другим, а сейчас они отдают свои жизни, чтобы дать жизнь другим. Они очень самоотверженно работают в подполье.

Перед уходом связная договорилась с Сердюком о месте встреч — мастерская Пырина — и о пароле. Она сообщила, что устройству на работу и освобождению от мобилизации может содействовать один товарищ, служащий на бирже труда.

Только когда она надела старенькое пальто и закуталась в платок, Сердюк вспомнил ее: эта женщина вышла из кабинета Кравченко в тот вечер, когда Сердюк дожидался приема у секретаря. Она быстро прошла мимо, и он тогда не заметил ее лица.

«Вот это связная! — с восхищением думал Сердюк, возвращаясь домой. — Не связная, а настоящий инструктор, да еще какой — будто всю жизнь только этим и занималась! Да, не забыли нас, помогают, инструктируют, спрашивают, задание расширили. Значит, правильно, что я сам размахнулся широко. Теперь остается ударить». И в первый раз за все это время он радостно улыбнулся.

2

Очередная читка «Донецкого вестника», проводимая Сашкой во время обеденного часа, была прервана неожиданным происшествием.

В цех вошел офицер в форме СД с пятью солдатами и переводчиком. Рабочие встали.

— Кто здесь Лютов? — спросил переводчик.

— Я Лютов, — откликнулся мастер и, подбежав к группе, вытянулся в струнку.

Гитлеровец молча показал на него пальцем, и тотчас двое солдат скрутили Лютову руки и надели наручники. Остальные солдаты следили за рабочими, держа автоматы наготове.

Немцы ушли, уведя с собой мастера, который всем своим видом выражал горестное недоумение. Он решительно не понимал, откуда на него свалилась такая напасть.

— Догавкался, собака, в гестапо потащили! — злорадно произнес Луценко и, усевшись на кирпичи, полез в карман за бумагой. — Вот теперь накуримся, ребята.

Но курить пришлось еще меньше, чем раньше. Непосредственное наблюдение за бригадой взял на себя Вальский, которому немцы пообещали отдать имение в Орловской губернии, некогда принадлежавшее его отцу. Лютов кричал, ругался, но все-таки побаивался рабочих. Вальский же выслуживался, как только мог. Он по нескольку раз в день проверял работу, причем всегда появлялся оттуда, откуда его не ждали, — то из-за развалин соседней печи, то с верхней площадки, где, притаившись за колонной, наблюдал за рабочими.

Пять-шесть человек ежедневно лишались хлеба в результате его наблюдений.

Нередко появлялся Смаковский и по собственному усмотрению расправлялся с людьми. Приходил Гайс и тоже для острастки кого-нибудь наказывал.

Легче всего жилось тем, кто был занят на перестилке крыши цеха. Кровельщики с утра забирались наверх, захватив с собой несколько ведер кокса, разжигали камельки и отлеживались, попеременно отогревая бока.

Вальский на крышу лазить боялся, а придя в цех ровно в девять утра и не слыша стука инструментов, бесновался на площадке, задирая короткую, как у свиньи, шею, грозил кулаками и визжал.

«Работа» на крыше оживлялась. Кровельщики начинали энергично стучать молотками, каблуками, а кое-кто просто кулаком. Вальский успокаивался и уходил.

Своими ежедневными ябедами Вальский окончательно надоел Гайсу.

— Я не могу всех сажать в лагерь, — однажды сказал Гайс не в меру ретивому «майстеру», — должен же кто-то работать.

Вальский помчался к фон Вехтеру и пожаловался на Гайса: Гайс не поддерживает его авторитет, Гайс либеральничает с русскими рабочими.

На этот раз он переусердствовал.

Какая сцена произошла у владельца завода с зондерфюрером, неизвестно, но только Гайс прилетел в цех красный, потный, взбешенный.

— Где есть своличь Вальски?

Опанасенко молча пожал плечами.

— Вальски нихт майстер! Ти есть майстер. — Гайс ткнул его пальцем в грудь.

— Ну какой я начальник! — возразил Опанасенко и замотал головой.

— Молтшать! Ти есть нашальник! — закричал Гайс и так дико посмотрел на Опанасенко, что тот пожалел об отсутствии Вальского: будь он тут, ему бы здорово влетело от немца.

— Майстер гнать на шея! — крикнул Гайс и выбежал из цеха.

Бригада собралась вокруг новоиспеченного начальника. Тот сконфуженно ворчал:

— Дожил-таки до чести, начальником стал у немцев! Тьфу ты, господи, сто чертей твоей матери!

В этот момент из-за печи неожиданно появился ничего не подозревавший Вальский.

— Опять, голубчики, стоите! Заморю! Перестреляю! — завопил он.

Несколько секунд все стояли молча. Сашка затаил дыхание, с интересом ожидая, чем все это кончится.

— Ты на кого кричишь? — неожиданно суровым тоном спросил Опанасенко. — Я здесь начальник! Гайс сказал, чтобы тебя отсюда гнали поганой метлой. Да уходи же ты, гад! — И он нагнулся за лопатой.

Вальский, спотыкаясь о разбросанные кирпичи, побежал из цеха. Сашка бросил ему вслед кусок кирпича, но второпях промахнулся.

Новый начальник избрал своим кабинетом комнату экспресс-лаборатории. Отсюда была хорошо видна дорога, по которой ходили в цех Гайс и Смаковский. Возле Опанасенко всегда дежурил рабочий, который своевременно предупреждал бригаду о появлении начальства. По сигналу дежурного бригада дружно принималась за работу — и все были довольны.

3

Характер зондерфюрера и его тяжелый кулак были хорошо известны Вальскому, и он боялся появляться не только на заводе, но и на улице. Несколько дней незадачливый «майстер» скрывал свои злоключения от жены, но в конце концов вынужден был признаться, что «потерял службу». Дни проходили невесело. Жена плакала и ходила на базар продавать вещи, Вальский сидел дома, размышляя о своей плачевной судьбе, и предавался любимому занятию — рассматривал старые фотографии. Далекое прошлое вставало в памяти во всей своей неповторимой прелести. Вот он, держась за руку матери, величественной дамы с высокой прической, стоит у огромной цветочной клумбы. Вот с пожелтевшей фотографии смотрит дородное, холеное лицо отца. Он снят на фоне длинной кленовой аллеи, ведущей к дому с колоннами.

А вот он, Вальский, в щегольской студенческой форме с однокурсниками возле стола у серебряной чаши для пунша. Спирт, горящий в чаше, оплавляет сахарную голову, водруженную на скрещенных шпагах. Эта последняя фотография помечена 1917 годом — годом окончания Рижского политехнического института и конца беззаботной жизни.

Более поздние фотографии Вальский рассматривание любил. Они лежали совершенно отдельно, плотно связанные черной тесьмой, — это была уже другая жизнь, лишенная надежд на возврат к милому прошлому.

И вдруг снова возродились эти надежды. Вспыхнула война, и то, что казалось безвозвратно потерянным, вдруг снова воскресло в мечтах. Теперь все заботы Вальского свелись к одному: сохранить жизнь (никто не сидел в щели столько, сколько он) и… купчую крепость, дававшую ему право вступить во владение имением. Документы, уложенные в железный ящик, были закопаны в погребе, — если даже дом сгорит, они уцелеют.

Пришли гитлеровцы, и надежды Вальского как будто близились к осуществлению. Фон Вехтер обещал ему всяческое содействие, если он будет стараться. Он старался, как мог, и все шло хорошо, но упрямство этих проклятых рабочих, не желавших честно трудиться, и сумасшедший характер Гайса испортили все дело.

Зондерфюреру Вальский прощал его поведение, даже в глубине души боясь злиться на него.

Убедившись, что на заводе ему оставаться нельзя, Вальский подал в орткомендатуру заявление с просьбой разрешить ему выезд в Орловскую губернию, чтобы принять принадлежавшее ему по праву наследства имение.

Пфауль откладывал выдачу визы на выезд со дня на день и, когда Вальский зашел к нему лично, направил его к начальнику СД — оберштурмфюреру фон Штаммеру. Не без дрожи подходил Вальский к мрачному зданию гестапо.

Фон Штаммер был занят. Вальский долго сидел в приемной. Из кабинета доносились душераздирающие женские крики.

Наконец дверь распахнулась, и двое молодчиков выволокли из комнаты пожилую женщину с растрепанными седыми волосами. Глаза ее были закрыты. Когда Вальского позвали в кабинет, он не сразу смог подняться с дивана.

Оберштурмфюрер принял его сурово.

— Я думал, что вы остались помогать Германии в осуществлении ее великой миссии, а вы работали очень плохо, — сказал он, и переводчик перевел Вальскому эту фразу.

Вальский стал оправдываться. Он довольно бойко говорил по-немецки, и фон Штаммер заметно смягчился.

— Я понял, что вы хотите помогать нам и работать. Я правильно понял? — милостиво проговорил он.

— Конечно, конечно, правильно, я очень хочу помогать, очень! — обрадовался Вальский и от полноты чувств прижал руку к груди.

— Что же было в вашем имении при большевиках? — спросил Штаммер.

— Совхоз был.

— Вам нет смысла туда ехать. Совхозы немецкое хозяйственное командование пока превращает в государственное хозяйство. Они будут снабжать нашу армию. Мы дадим вам здесь хорошее место. А все же почему вы плохо работали на заводе?

Вальский начал жаловаться на рабочих — ленивы, не хотят трудиться. О Гайсе он не сказал ни слова.

— Будут добросовестно трудиться, когда мы уничтожим всех коммунистов и партизан, которые до сих пор руководят ими. Вы должны помочь нам в этом.

Вальский съежился от страха. Партизан он боялся больше всего на свете.

Фон Штаммер понял его:

— О, это совершенно безопасно! Вас назначат нашим старшим осведомителем, резидентом. К вам на дом будут приходить агенты-осведомители, приносить донесения, а раз в неделю наш связной будет их забирать и передавать политическому инспектору. Ходить сюда осведомителям нельзя — их тогда узнает весь город, а так все сохранится в тайне. Согласны?

Вальский хотел попросить время на размышление, посоветоваться с супругой, но, взглянув на Штаммера, взял перо и дрожащими пальцами подписал обязательство о неразглашении тайны и активном содействии СД.

— Помните, нас интересует все, что касается настроения жителей, — инструктировал фон Штаммер. — Тут важно всякое, казалось бы, незначительное высказывание, даже выражение лица. Например, хоронят погибших немецких солдат — житель улыбается. Достаточно. Сегодня он улыбается, завтра смеется, послезавтра убивает сам. Надо уничтожать не только партизан, но и тех, кто может стать партизаном. Вы поняли?

Покидая кабинет, Вальский все же упросил оберштурмфюрера дать жене визу на выезд. Судьба имения его по-прежнему беспокоила: не сгорел ли дом, не вырублен ли парк?

Начиная со следующего дня квартиру вновь испеченного резидента начали посещать осведомители. В субботу явился связной и забрал пачку доносов на людей, высказывавших недовольство немцами.

К концу второй недели Вальский вполне освоился со своей новой ролью, тем более что круг осведомителей был невелик. К Вальскому изо дня в день приходили четыре потрепанных субъекта, чем-то похожих друг на друга. Он покрикивал на них, когда они являлись с пустыми руками, хвалил успевающих, выплачивал им гонорар по установленной таксе, когда они приходили с добычей.

Они были сродни ему, эти люди, так долго и глубоко скрывавшие свою злобу и даже сейчас не вставшие на путь открытой борьбы. Он им даже завидовал, — в случае чего они так и останутся незамеченными. Вальский восторгался теми, кто действовал открыто в городской управе и полиции, но не одобрял их — мало ли что могло произойти на фронте. Даже временный захват города частями Красной Армии сулил большие неприятности, а эти, осторожные и тишайшие, останутся в стороне.

Постепенно у резидента установились дружеские отношения с осведомителями. Никогда еще Вальский так много и охотно не разглагольствовал. На заводе он не имел круга знакомых, его интересы слишком отличались от интересов окружающих, а эти высланные кулаки, осужденные за контрреволюцию, белогвардейцы, скрывающие свое прошлое, были понятны и близки ему.

Записка, переданная связным, несколько испортила настроение Вальского. Штаммер писал коротко: «Вы ловите мелкую рыбку. Нужны коммунисты и в первую очередь партизаны».

Прошла неделя. Осведомители обнаружили нескольких коммунистов, укрывавшихся от регистрации, но выявить партизан по-прежнему не удавалось. «Резиденту» наполовину снизили паек.

Прошла еще неделя, и Вальского вызвали в гестапо. Фон Штаммер принял его суровее, чем при первом свидании, и даже не предложил сесть. Резидент так и остался стоять перед столом, переминаясь с ноги на ногу.

— Плохо работаете. Сеть у вас хорошая, а ловите мелкую рыбешку, — медленно цедил фон Штаммер, не вынимая изо рта папиросы. — Пора и за крупную приниматься. Надо понять: если мы не уничтожим партизан, они могут уничтожить нас. Эти бандиты с каждым днем все больше наглеют, регулярно выпускают листовки, клевещут на доблестную германскую армию. — Штаммер протянул Вальскому листок с красной звездочкой, в котором подробно сообщалось о потерях немецких войск на фронтах.

Вальский невольно съежился, когда понял, что сообщение о разгроме не вымысел. Еще ни разу листовки со звездочкой и таинственной подписью «ГК» не сообщали лжи. Это было известно и Штаммеру — он сам точнее узнавал о положении на фронтах из этих листовок, чем из сводок личной квартиры фюрера.

— Так, как вы ищете партизан, вы их вообще не найдете, — продолжал Штаммер, когда Вальский осторожно положил листок на край стола. — Надо переходить к другим, более тонким методам. Надо самим создать партизанский отряд.

Лицо Вальского изобразило полное недоумение.

— Да, создать самим. Ловить рыбу на приманку, — подтвердил фон Штаммер. — Подберите подходящего человека из числа своих осведомителей или знакомых. Пусть он собирает вокруг себя недовольных, а чтобы у них не было никаких подозрений, натравить их на итальянцев. В городе стоит итальянский гарнизон. Итальянцы очень плохие союзники. Еще Наполеон, предшественник фюрера, говорил: «Чтобы Италию держать в страхе, нужна одна дивизия, чтобы оккупировать ее, нужно три, а чтобы воевать в союзе с Италией, нужно десять дивизий — затыкать бреши итальянского фронта». Вы знаете, что говорят итальянцы? Три города в России невозможно взять: Москву, Ленинград и Ольховатку… Как вам это нравится — город Оль-хо-ватка.

Штаммер усмехнулся. Угодливо осклабился и Вальский, хотя внутри у него что-то заныло. Значит, правда, что наступление немцев задержано и фронт недалеко. Вот почему осведомители охотнее брали советские деньги, нежели немецкие марки.

— Итальянцев необходимо позлить, они будут лучше воевать. Пусть наш партизанский отряд нападет на итальянский гарнизон и убьет несколько итальянцев. Если вы подберете хитрого руководителя, он сможет связаться с партизанским штабом, с другими партизанскими отрядами, он обрастет, как снежный ком. А потом мы их… — Штаммер загреб руками по столу. — Но руководителю дадим возможность бежать через линию фронта к красным, он и там будет работать на нас. Вы меня поняли?

— Понял… — поспешно согласился Вальский, мысленно проклиная тот день и час, когда он связался с гестапо.

— Вот и хорошо, — заключил Штаммер. — Выполните это задание — будете награждены знаком фашистской чести, — он с гордостью ткнул себя пальцем в грудь, украшенную значком с изображением черного страусового пера, — если не выполните, ну, тогда…

— Выполню, все выполню… — пролепетал испуганный Вальский. — Мне бы вот имение возвратить.

— За успешную работу возвратим и имение, — пообещал оберштурмфюрер.

4

Немецкое командование решило полностью восстановить большой механический цех, который до войны обслуживал не только все цехи металлургического завода, но и многие другие предприятия района. Гитлеровцы везли оборудование откуда только могли. Из Германии прибывали новые станки. Рабочие собирались вокруг них и уходили, посмеиваясь: «Барахло, а не станки, с ременным приводом! У нас о таких уже давно забыли».

Порой прибывали и новейшие станки советских заводов, каждый с индивидуальным приводом и мотором. Немцы захватывали их на запасных путях, куда выставлялись «заболевшие» в дороге вагоны. Таких станков в цехе работало всего два, остальные были выведены из строя чьими-то искусными и бесстрашными руками. Поломка обычно происходила при первой же попытке опробовать станок.

Станки старого типа не могли быть пущены в ход до тех пор, пока не будет закончен монтаж главной трансмиссии, а трансмиссия восстанавливалась черепашьими темпами. В довершение ко всему из цеха начали исчезать приводные ремни. Их умудрялись похищать даже из запертой кладовой.

Гитлеровцы неистовствовали. Они арестовывали слесарей, токарей, монтажников, нескольких человек для острастки расстреляли, но хищения и поломки продолжались. Можно ли было чем-нибудь запугать людей, для которых цех был тюрьмой, а жизнь — медленным умиранием?

Двух женщин, продававших на базаре куски старых ремней, немцы арестовали и бросили в лагерь. Ремни перестали появляться на рынке, но из цеха исчезали по-прежнему.

Даже мастера-немца, взятого Вехтером из хозяйственной команды, гитлеровцы не пощадили и за недосмотр послали на передовую.

На пуск нового сверлильного станка, предназначенного для сверловки броневых листов одновременно в нескольких местах, явились владелец завода барон фон Вехтер и начальник гестапо фон Штаммер. Их сопровождала группа офицеров. Несколько поодаль шел Смаковский. В присутствии немцев его обычное высокомерие сменялось беспокойной услужливостью.

Фон Вехтер вошел в цех, глядя поверх толпы, и, увидев огромный станок, сверкавший полированными частями, удовлетворенно улыбнулся.

Такое же выражение было на лице мастера Воробьева, худенького старика с небольшой козлиной бородкой. С трудом передвигая ноги, обутые в высокие валенки, Воробьев обошел станок, тщательно протер металлическую дощечку с маркой ленинградского завода и остановился у кнопок управления.

Фон Вехтер залюбовался герметически закрытой редукторной коробкой. Сквозь толстое смотровое стекло были видны купающиеся в масле шестерни, освещенные специальными лампочками. Такой редуктор мог работать годами без смены деталей.

Воробьев продолжал смахивать пыль даже там, где ее не было, — с рукояток управления, со шпинделей, даже со сверл.

— Выслуживается, старый хрен, — шепнул Петру Прасолову стоявший рядом рабочий. — При нашей власти первым мастером был и сейчас из кожи вон лезет.

Осмотрев станок, фон Вехтер взглянул на мастера и небрежно кивнул головой.

Не медля ни секунды, Воробьев нажал пусковую кнопку… Загудел, набирая обороты, мотор, начали вращаться шестерни, и вдруг в редукторной коробке что-то треснуло. Свет сразу погас. Сквозь разбитое стекло вылетели обломки зубьев и брызги масла. Мотор взревел, освободясь от нагрузки и мгновенно набрав скорость. Шестерни замерли.

Воробьев отошел со смущенным видом и вытер лоб большим цветным платком.

Фон Вехтер бешено выругался и вплотную подошел к мастеру. Долго стояли они так друг против друга, немецкий барон и русский рабочий. Потом рука барона медленно опустилась в карман. Это увидели все, кроме Смаковского, который по-прежнему держался поодаль. Управляющий подался вперед и, схватив старика за бороду, пригнул его к земле. Воробьев присел, сморщившись от боли, но тотчас рванулся и выпрямился. И тут произошло то, чего уже никто не мог ожидать: мастер плюнул управляющему в лицо.

Двое гитлеровцев набросились на старика и начали его избивать.

Петр вздрагивал от каждого удара, словно били не мастера, а его самого.

Из задних рядов протискивался молодой широкоплечий рабочий, лицо его было перекошено от злобы. Прасолов заметил, что рабочий сжимает в руке тяжелый молоток.

— Брось, Гудович, опомнись, — зашептал Петр, — все равно этим не поможешь.

Но тот упрямо шел вперед. Это был любимый ученик Воробьева. Прасолов сильным движением вырвал у него молоток.

Гитлеровцы заметили какое-то волнение в толпе и подали команду разойтись, но рабочие только отступили назад.

Фон Штаммер приказал прекратить избиение Воробьева и направился к выходу. За ним поспешили остальные. Потерявшего сознание мастера немцы волокли за собой по цементному полу.

Откуда-то сверху донесся женский плач. Прасолов поднял голову — в кабине крапа, склонившись на борт, рыдала крановщица. Он стиснул зубы и направился к своему станку.

«Зубы в десны вдавливать, но сдерживаться», — повторил он про себя запомнившуюся фразу.

Рабочие разошлись по цеху.

Спустя полчаса взвод автоматчиков оцепил место, где стоял станок. Только после этого в цехе появились фон Штаммер, Гайс и Смаковский. Управляющий приказал Гудовичу собрать слесарей и демонтировать редукторную коробку, чтобы установить причину аварии. В бригаду вошел и Прасолов. Его никто не звал, он явился сам. Гудович понимающе взглянул на него и ничего не сказал.

Возле станка на полу уложили лист кровельного железа, и один из слесарей, просунувшись в отверстие, вылавливал на дне масляной ванны обломки шестерен и выбрасывал их наружу.

— Все, — коротко произнес он, выбравшись из отверстия и вытирая ветошью руки, до плеч вымазанные маслом.

— Ищи ты, — приказал Смаковский Гудовичу, и тот начал шарить по дну редукторной коробки.

Его пальцы нащупали небольшую зазубренную гайку. Гудович осторожно взял ее и отодвинул в самый дальний угол коробки.

— Больше ничего нет, — доложил он.

— Попробуй-ка ты, — кивнул Смаковский другому слесарю.

Тот сразу коснулся гайки пальцами, железо царапнуло о железо.

Прасолов похолодел.

Гайс рванулся к редуктору.

— Ни черта там нету, — хмуро сказал слесарь.

Гайс, прищурившись, расстегивал пальто.

Прасолов, как был в ватнике, с трудом протиснулся в отверстие и начал шарить по дну. И снова по железу царапнуло железо. Все замерли в ожидании. Гудович побелел. Начальник гестапо оглянулся на своих солдат и подошел ближе.

— Стервецы, сукины дети! — закричал Прасолов, с трудом выбираясь обратно. Ватник на нем задрался, он застрял в отверстии, но никто не думал ему помочь. — Искали, говорите, а это что? — И он торжественно положил на лист еще один осколок зуба.

Гайс начал было застегиваться, но, передумав, быстро сбросил пальто и сам полез в отверстие.

Гудович испуганно взглянул на Прасолова.

Зондерфюрер долго шарил по дну коробки, но ничего не нашел. Выбравшись из отверстия, он подошел к Штаммеру и недоумевающе развел руками.

Причину поломки так и не удалось выяснить.

Вернувшись из цеха, фон Штаммер освободил Воробьева, и тот с трудом доплелся в цех. К нему подошел Гудович, и оба уселись у станка. Мастер долго любовался кусками шестерен и обломками зубьев.

— Чистая работа, Коля, а? — спросил он.

Зубья шестерен были идеально отшлифованы.

— Чистая, — отозвался Гудович, — куда им до нас! — И он показал рукой в сторону немецких станков.

Воробьев хитро улыбнулся.

— Я не о той работе говорю, а об этой. — Он набрал полную руку мелких обломков. — Чистая, а?

Они долго сидели, складывая обломки шестерен и разговаривая вполголоса.

Старик почувствовал себя плохо. Гудович отвел его в контору и уложил на скамью.

Петр Прасолов очень обрадовался, когда увидел, что Воробьев вернулся. Он чувствовал себя ответственным за его жизнь.

Месяц назад в поселке поблизости от разъезда Новый Петр отыскал небольшой домик, где жил мастер Воробьев с женой и внуком. В городе строиться было негде, и старик облюбовал себе место здесь. «На вольном воздухе и к кладбищу ближе», — так полушутя-полусерьезно объяснил он свой выбор.

Прасолов и Воробьев долго разговаривали о новых порядках, о зверствах гитлеровцев, о положении на фронтах, о голоде, о заводе. Старик особенно интересовался механическим цехом, где он не был с того дня, когда немцы вступили в город. Петр болтал о том о сем, но мастер, сразу понял, что парень явился к нему неспроста. Как только жена вышла из комнаты, он прямо спросил:

— Говори, зачем пришел? Время сейчас не такое, чтобы по гостям ходить.

Петр взглянул старику в глаза и решился:

— Я к вам, Федор Пафнутьевич, с просьбой от подпольного городского комитета.

— От городского комитета? — оживился Воробьев, но в то же время посмотрел на Прасолова с некоторым разочарованием: ему представлялось, что в комитете должны быть взрослые, солидные люди, такие, как Гаевой, Кравченко, — а тут вдруг явился его ученик, мальчишка, буян…

Мастер с недоверием посмотрел на Петра, но заметил жесткую складку в уголках его губ и незнакомое, суровое выражение глаз. «Скажи на милость, — с удивлением подумал старик, — до чего же парень повзрослел за это время»!

— От городского комитета большевистского подполья.

— На что же понадобились комитету мои мощи?

— Нас в цехе станки-автоматы замучили, — сокрушенно признался Петр. — Со старыми станками сами справляемся, ломаем помаленьку, детали растаскиваем, ремни режем. А вот пришли два фрезерных с одесского завода — ничего с ними сделать не можем. В цехе к ним и подступиться нельзя: немцы сейчас же караульного ставят и устанавливают эти станки в особом пролете, тоже под охраной. Ну что тут сделаешь?

Старик беспомощно пожал плечами:

— Что я могу сделать, Петя? Я и до завода не дойду.

— Вы и не ходите, Федор Пафнутьевич. Сами знаете, составы теперь по неделям на разъезде стоят. Уголь на паровозах — немецкий, не по нутру им, вроде как нам фашистская власть…

Воробьев хитро усмехнулся.

— Понял я тебя, Петя, — сказал он, — хорошо понял. Умные головы в городском комитете! Очень умные и знают, к кому прийти. — Он добавил совсем растроганным голосом: — Спасибо, родные, что не забыли старика. Как же это я сам не додумался, что станочки-то неделями простаивают… можно сказать, под самым носом… Эх, дурак старый…

— Инструмент какой нужен? — спросил Петр.

— Инструмент? — переспросил старик таким тоном, словно хотел выбраниться. — Да где ты такого мастерового видел, чтобы он у себя инструмента не имел? Пойди глянь: вся кладовая завалена, больше, чем сейчас в инструментальной.

С тех пор Прасолов знал: если в цех поступает новый станок и на нем начерчен мелом крестик — это покойник, о нем можно не беспокоиться.

Сверлильный многошпиндельный станок прибыл в цех с пометкой Воробьева, но устанавливать и пускать этот станок гитлеровцы заставили самого Воробьева, узнав от кого-то об этом квалифицированном мастере.

Теперь тревога за старика несколько улеглась. Немцы избили его, но жить он будет. А вот что делать, если в цех поступят новые станки? Ходить по ночам на разъезд Воробьеву больше не придется: за ним начнут следить, для того и выпустили…

Услышав за спиной чьи-то шаги, Прасолов взялся за ключ. Рядом с ним стоял Гудович.

— Завидую! — восхищенно сказал он. — Искусные руки и умная голова! Ведь ночью работал, а правильно определил и направление вращения, и место, где можно вызвать наибольшую поломку. Я себя уже знатоком считал, а далеко мне еще до старика. Хороший мастер! Сколько людей вырастил. Не зря живет.

— Ты это о ком? — спросил Петр, не отрываясь от работы.

Он никогда не считал Гудовича хорошим товарищем и недолюбливал его. Гудович был знающим наладчиком станков, неплохо учился в вечернем техникуме, но слыл в цехе заносчивым и хвастливым парнем.

— Брось, Петя, ты знаешь, о ком я говорю, — не обижаясь, ответил Гудович. — Меня сегодня Федор Пафнутьевич полностью проинструктировал, чувствует, что ему уже не придется этим заниматься, побили его крепко. «Передал, говорит, я тебе свои знания, передаю и задание. Временно меняй квалификацию, из наладчика делайся разладчиком». Одно мне досадно — почему я сам до этого не додумался! Только я бы не гайку, а гранату там пристроил, вот бы она оттуда брызнула!

Петр обернулся. В глазах Гудовича светилось такое искреннее чувство, что ему нельзя было не поверить.

— Ну, а теперь показывай гайку, — хитро подмигнув, сказал Гудович.

Прасолов огляделся и достал гайку из-за пазухи.

Гудович долго рассматривал зазубренный кусок металла, при помощи которого удалось вывести из строя огромный станок.

5

Врач тщательно осмотрел рану и, отвернувшись, сказал:

— Можете продолжать вашу деятельность.

Это была единственная фраза, которую он произнес за все время лечения.

После того как врач ушел, Сергей Петрович позвонил Пфаулю, оделся и вышел из квартиры. Голова у него кружилась — и от волнения, и от слабости, и от свежего воздуха. Его поразила белизна снега, сверкавшего на солнце. Когда завод работал, снег никогда не был таким чистым. Теперь на всей территории завода стояла непривычная тишина. Только издалека, со стороны механического цеха, доносилось громыхание мостового крана.

Постепенно ускоряя шаги, Крайнев дошел до главной улицы поселка. В огромных коробках разрушенных и сожженных домов из-под груд мусора торчали заржавевшие спинки кроватей. Страшно было смотреть на сохранившиеся кое-где обои — синие, голубые, розовые…

Но еще страшнее было смотреть на уцелевшие дома. Они пестрели вывесками: «Мануфактурная торговля господина Галактионова», «Бар-ресторан Семенихина», «Кинотеатр «Германия», «Районная полиция»… Рядом с полицией было увеселительное заведение, у входа в которое покачивался на ветру самый настоящий красный фонарь.

Сергей Петрович снова ускорил шаги и дошел до перекрестка. Отсюда были видны трубы электростанции. Они дымили! Крайнев замер на месте и долго смотрел, как ветер подхватывал дым и уносил его в сторону города.

Грохот, раздавшийся за поворотом, вывел Сергея Петровича из оцепенения. Мимо него прошли тягачи, тащившие на буксире два танка. У первого танка была пробита, словно высверлена, толстая боковая броня, у второго была разворочена башня.

«Повезли на ремонт», — с горечью подумал Крайнев.

Над заводскими воротами, где раньше красовалась надпись «Государственный металлургический завод», теперь висела маленькая, наспех сделанная вывеска: «Железоделательный завод барона фон Вехтера». У ворот расхаживали автоматчики в шинелях мышиного цвета.

Когда Крайнев назвал свою фамилию дежурному полицаю с повязкой на руке, тот с изумлением посмотрел на него и молча пропустил на завод.

«Слышал обо мне, — с усмешкой подумал Сергей Петрович, миновав проходную, — считал, что я уже покойник».

Он быстро шел по асфальтированной дорожке, которая вела к заводоуправлению. Сколько раз он ходил по ней, то торопясь в цех, то возвращаясь домой, с тем особым чувством удовлетворения работой, которое снимает любую усталость.

Вот и знакомая площадь перед заводоуправлением. Здесь он впервые увидел немцев. С сильно бьющимся сердцем Крайнев поднялся на второй этаж, задыхаясь то ли от слабости, то ли от волнения. По коридору он пошел медленно, стараясь отдышаться. В бывшей приемной директора дежурил немецкий офицер. Назвав ему свою фамилию, Сергей Петрович решительно распахнул дверь кабинета.

За столом, развалясь в директорском кресле, сидел фон Вехтер. Против него стоял подросток в рваном засаленном комбинезоне и без шапки.

— Двадцать раз плеть, — сказал Вехтер, обращаясь к солдату, стоявшему у двери.

— За зажигалку? — В голосе мальчика послышались слезы. — Я же ее не украл, а сам сделал. Мать просила — дома плитку разжечь нечем.

— Убрать! — коротко приказал Вехтер, и солдат молча вытолкал подростка за дверь.

— Я инженер Крайнев, — сказал Сергей Петрович, когда Вехтер уставился на вошедшего вопросительным взглядом. — Хочу работать на заводе.

Вехтер посмотрел на него с интересом.

— Я очень много слышал об вас. Ви спас нам станция, ви наш друг. Мне говорил о вас господин Пфауль. Но ви был начальник мартеновский цех. Почему он так сильно разорвался?

— Мартеновский цех взрывал не я. Но то, что я сделал, гораздо важнее. Станция — ключ ко всему заводу.

Вехтер размышлял недолго.

— Ви назначены начальником механический цех.

— Я же металлург, а не механик, — возразил Сергей Петрович.

— Металлург мне не нужно. Мне нужно твердая рука — уничтожить бацилла большевизма. Я думал: русский рабочий — лодырь, но я понял: он саботажник. Нужно заставить работать вот так. — Вехтер взял со стола небольшую бронзовую фигуру сталевара и зажал ее в кулаке. — Вот так держать и не выпускать. Ви — начальник механический цех. За хороший работа ви получит хороший деньги, повышение и орден для восточной народ. Ви потом может иметь свой небольшой фабрик.

Крайнев вышел от Вехтера, испытывая одновременно и радость и разочарование. Его радовало, что он получит доступ на завод, сможет связаться с подпольщиками и с их помощью сумеет взорвать станцию. Но в то же время он был разочарован тем, что станция оказывалась вне сферы его влияния. Он еще не знал, что даже управляющий заводом не имеет права распоряжаться на станции.

Несколько дней Сергей Петрович сидел в конторе механического цеха, уточняя списки рабочих. Покончив с этим, он собрал людей возле инструментальной, где раньше всегда проводились митинги.

За последнее время Крайнев начал уже привыкать к тому, что тот или иной рабочий провожает его откровенно враждебным взглядом. Но сейчас все глаза открыто смотрели на него с одним и тем же выражением ненависти и злобы. Казалось, легче стоять перед дулами вражеских винтовок, чем чувствовать на себе эти пронизывающие, уничтожающие взгляды.

Крайнев долго стоял молча.

— Ну что, ты будешь молчать, а мы слушать? — спросил из толпы чей-то насмешливый голос.

Как начать? Как обратиться к этим людям? Крайневу неудержимо хотелось назвать их привычным словом «товарищи», но разве это было возможно?

— Граждане рабочие… — наконец выговорил он и тотчас заметил, что даже и эти слова вызвали невольное удивление.

Сергей Петрович закурил сигарету. Рабочие внимательно следили за каждым его движением. Ему показалось, что все обратили внимание на то, как дрожала спичка в его руках.

— Я хочу навести в цехе порядок, — продолжал он. — С сегодняшнего дня, с этого часа отвечать за поломку станка будет тот, кто действительно виновен.

— А как его сыщешь? — крикнул кто-то из толпы.

— После собрания объясню каждому в отдельности. Будете заходить в мой кабинет в порядке табельных номеров.

— Начал вроде как за здравие, а кончил за упокой, — донеслось из другого конца помещения.

Весь день Крайнев принимал рабочих в своем кабинете. Спросив номер и сверив его с фамилией по списку, он говорил коротко и твердо:

— Про спаренную езду на транспорте знаешь? Вот так будет и у нас. Ты прикреплен к станку номер двадцать три. Со своим напарником работаете в две смены. В чьей смене сломают станок, того сейчас же в гестапо. Распишись.

Роль жестокого начальника ему удавалась: он чувствовал это по тем ненавидящим взглядам, которые бросали на него рабочие.

Расписавшись в списке против номера своего станка, они уходили, а Крайнев с восхищением смотрел им вслед. Он гордился ими. Он ясно видел, что это свои, советские люди, которых врагу не удалось и не удастся сломить.

Окончив прием, Сергей Петрович свернул список и бросил в печь, — если его и убьют, то этим списком никто не воспользуется.

Крайнев долго сидел за столом, сжав голову руками, потом он решительно поднялся и пошел в мартеновский цех. Он должен наконец найти людей, которые помогли бы ему встретиться с Тепловой.

На рабочей площадке печного пролета он невольно остановился, увидев мрачную картину разрушения.

На мосте печей виднелась лишь арматура, покосившаяся, ржавая, засыпанная битым кирпичом. Из развалин третьей печи торчала огромная глыба металла застывшей плавки. У пятой все было так, как в последнюю ночь. Ложка для взятия пробы валялась у окна, куча доломита высилась на площадке. Заправочный материал от сырости превратился в легкий, пушистый порошок.

Сергей Петрович услышал голоса, доносившиеся из открытой двери экспресс-лаборатории. Он заглянул туда.

У окна сидели Опанасенко и Сашка; услышав шаги, они испуганно вскочили, словно их поймали на месте преступления.

— Сергей Петрович… — растерянно пробормотал обер-мастер и даже улыбнулся, но тут же насупился.

Сашка хотел было проскользнуть в дверь, но Крайнев загородил ему дорогу.

Наступило неловкое молчание. Первым нарушил его Крайнев.

— Выйди отсюда на минутку, Ипполит Евстигнеевич, — попросил он обер-мастера тем тоном, каким обычно говорил с ним.

— Не выйду, — решительно заявил обер-мастер, — здесь я начальник, а вы в механическом, там и распоряжайтесь. Сейчас мы оба равноправны, вы надо мной уже откомандовались.

«Так вот ты какой! — подумал Крайнев. — Значит, не только хотелось тебе домик сберечь, но и покомандовать. Власти захотелось».

— Мне нужно с Сашей поговорить, — объяснил он обер-мастеру. — Хочу его к себе в цех взять, нужен мне расторопный парнишка.

— А чего я там не видал! — зло огрызнулся Сашка, пытаясь протиснуться в дверь.

— Об этом надо было сначала меня спросить, — солидно заметил Опанасенко. — Такой уж порядок — начальник с начальником договариваются, а рабочих переманивать неудобно как-то. Расторопный парнишка и мне нужен.

— Ипполит Евстигнеевич, я прошу вас, дайте мне самому с ним поговорить, — как можно мягче произнес Крайнев.

Опанасенко, тревожно поглядев на Сашку, вышел из комнаты.

Оставшись наедине с Сашкой, Крайнев пытливо посмотрел ему в глаза. Сашка спокойно выдержал его взгляд.

— Записку эту передай Вале Тепловой, — сказал Сергей Петрович, протягивая ему конверт.

Сашка побледнел.

— Никакой Тепловой я не знаю, — не задумываясь ответил он.

Сергей Петрович невольно усмехнулся, сунул конверт Сашке в карман и поспешно вышел, не давая парню опомниться. Но Сашка выскочил за ним вслед.

— Возьми свою записку! — крикнул он, на бегу бросая конверт. — Какую-то Теплову выдумал. Тю! — И исчез за печью.

6

С того времени, как Вальского последний раз вызвали в гестапо, он не находил себе покоя ни днем ни ночью. Он мечтал заслужить расположение и благодарность немецких властей, но в то же время страшился мести советских патриотов. С фронта поступали тревожные известия: немцев громили то здесь, то там и остановили в Донбассе, неподалеку от Ольховатки.

Поздней ночью, закончив прием осведомителей и оставшись один (супруга выехала осмотреть имение), Вальский испытывал такую тревогу, что не мог уснуть до самого утра.

Прошла неделя. Осведомители, боясь провала, не соглашались на создание провокационного отряда. Напрасно Вальский упрашивал, сулил награды, поил водкой.

В субботу явился связной. Забрав очередную пачку доносов, он вскоре вернулся и принес от Штаммера лаконичную записку: «Даю еще неделю срока».

Вальский окончательно струсил. Он даже перестал бриться. Руки у него так дрожали, что он не мог держать бритву.

И вдруг ему показалось, что его звезда снова начинает восходить.

Вечером, за несколько минут до «комендантского» часа, неожиданно явился Пивоваров, о котором столько времени не было ни слуху ни духу. Он был худой, обросший, обтрепанный.

Вальский принял его как родного, накормил, угостил водкой. Во время совместной работы в цехе они не были слишком дружны, хотя Пивоваров и пытался заслужить доверие своего начальника. В разговорах с ним он, не стесняясь, издевался над тем, чем восторгался на собраниях.

На этот раз Пивоваров начал разговор издалека, но постепенно разоткровенничался.

— Я к вам за советом, Ксенофонт Петрович. Вы единственный человек, с которым я могу говорить откровенно.

Пивоваров рассказал, как они с Лобачевым договорились сохранить станцию для немцев. После того как шнуры были подожжены, Нечаев убежал в заводоуправление, а Лобачев — домой, он, Пивоваров, проник в помещение станции и обрезал шнуры. Эту операцию ему удалось повторить после второго запала. Крайнев застиг его врасплох, но он обманул его, показав подделанную записку. Когда Крайнев ушел, он извлек детонаторы и зажег ящики с аммонитом, чтобы их уже нельзя было взорвать. Все шло хорошо. Как только немцы вступили в город, Пивоваров с Лобановым выпили на радостях. Но утром явился Крайнев с немецкими солдатами. Он убил Лобачева, а Пивоваров едва спасся, убежал черным ходом. С перепугу он скрылся из города и все время прятался в селе.

Что ему еще оставалось делать? Не мог же он явиться к немцам, которые за ним охотились! Нужно было донести на Крайнева, но кто бы ему поверил? Ведь тот опередил их с Лобачевым и сумел втереть немцам очки. Услышав о смерти Крайнева, Пивоваров вернулся в город, но теперь узнал, что этот опасный человек жив, и окончательно растерялся.

— Теперь я уже не знаю, что и делать. К немцам идти боюсь, с Крайневым встретиться боюсь, жить не на что. Совсем погибаю, Ксенофонт Петрович.

Пивоваров быстро пьянел и не замечал, что хозяин слушает его с заблестевшими глазами.

Как только гость захрапел на диване, Вальский забегал по комнате, не в силах сдержать овладевшее им возбуждение.

— Вот это находка! — шептал Вальский. — Теперь мы с вами рассчитаемся, товарищ Крайнев!

Не было человека, которого бы Вальский ненавидел больше, чем Крайнева. Это он в течение месяца выправил работу цеха и доказал всем, что Вальский был никуда не годным руководителем. Это он с первой плавки освоил сложнейшую бронетанковую сталь и завоевал на заводе огромный авторитет.

Вальский и раньше не верил в то, что Крайнев может искренне служить немцам. Но до сих пор у него не было никаких доказательств этого. Теперь, после разговора с Пивоваровым, все стало ясно: Крайневу удалось обмануть немцев.

Вальский испытывал неудержимое желание побывать на допросе Крайнева, самому допрашивать, любой ценой вырвать у него признание.

«К нему не так легко будет подступиться, — размышлял Вальский, — он спас станцию, подготовил к пуску механический цех. Но все это ничто по сравнению с вещественным доказательством, которое лежит у меня на диване. — Он с нежностью посмотрел на громко храпевшего Пивоварова. Сама судьба приготовила ему этот подарок. И вдруг еще одна счастливая мысль осенила Вальского: — Вот кого нужно сделать начальником «партизанского» отряда! Лучшего не найти! Прикидывался общественником, немцы его преследовали…»

Вальский подошел к столу и выпил рюмку водки. Жизнь возвращалась к нему. Теперь немцы вознаградят его по заслугам. Они вернут ему имение.

— Оно мое, мое! — шептал Вальский, страстно сжимая руки.

Плохо только, что жизнь возвращалась с таким опозданием.

Он подошел к зеркалу и долго рассматривал свое морщинистое, одутловатое лицо, на котором торчали короткие седеющие усики.

Утром Вальский заставил Пивоварова повторить рассказ и подробно записал все — слово в слово. Только после этого он отпустил гостя, дав ему опохмелиться и назначив день следующей встречи.

7

У директора завода Ротова никогда не было такого главного инженера, который удовлетворял бы его требованиям и с которым он мог бы сработаться. Директор каждого мерил своей меркой, и ни к кому эта мерка не подходила. Ему требовался помощник талантливый и покорный. Обычно эти качества редко совмещаются в людях. Покорностью и уступчивостью отличались лишь малоодаренные инженеры, а талантливые неизменно оказывались несговорчивыми и строптивыми. Конфликт был неизбежен в обоих случаях: послушные инженеры не удовлетворяли директора потому, что плохо работали, талантливые — потому, что отказывались безоговорочно слушаться.

Прежде чем стать директором крупного завода, Ротов и сам долгое время был рядовым инженером.

Блестяще окончив институт, где он успешно совмещал учебу с руководящей партийной работой, Ротов неожиданно заявил, что хочет пойти в доменный цех в качестве подручного горнового.

— Да почему же к горну? — недоумевали члены комиссии по распределению молодых специалистов.

Особенно удивлялся маститый профессор, убеждавший Ротова остаться при институте.

— Вы же мартеновец, на что вам дался доменный цех?

— Именно потому, что я мартеновец, мне и нужно попрактиковаться в доменном. Сталеплавильное дело я знаю, мастером сработаю, плавку пущу. Я хочу и доменное дело знать до тонкостей.

Это решение созрело у Ротова после одного случая, свидетелем которого он был во время производственной практики.

На завод приехал начальник главка, впоследствии нарком черной металлургии. Вместе с начальником цеха, истеричным и крикливым Вальским, он осматривал печи, подолгу задерживаясь у каждой из них. Когда начальник главка подошел к печи, где Ротов работал подручным сталевара, Вальский посмотрел на пробу и, демонстрируя свою требовательность, грубо сказал мастеру:

— Чего маринуешь плавку? Она давно готова.

Мастер был самолюбивый старик. Он с давних пор терпеть не мог начальника цеха за то, что тот чуждался технологии, никогда на своем веку не выпускал плавок и лишь ретиво администрировал. Усмехнувшись в усы, старик отдал начальнику палку, которой снимал с пробы корочку шлака, и сказал:

— А если готова, Ксенофонт Петрович, то пускайте сами на здоровье. — И пошел прочь.

Растерявшийся Вальский так и остался стоять с палкой в руке.

Начальник главка смотрел на него, чуть заметно улыбаясь.

Чтобы как-нибудь выйти из положения, Вальский приказал послать за другим мастером.

Начальник главка взял у Вальского палку и распорядился достать пробу. Умелым и точным движением он смахнул корочку шлака, поморщился, велел добавить газу, чтобы подогреть металл, и только через полчаса приказал выпустить плавку.

Позже Ротов узнал, что начальник главка, уже будучи инженером, поднялся по всем ступеням производственной лестницы, начиная от рядового канавного. Ротов понял, что именно таким и должен быть инженер новой школы, и во время практики пи одной минуты не потерял зря. Еще до окончания института он работал мастером в небольшом мартеновском цехе, а получив звание инженера-сталеплавильщика, твердо решил так же глубоко, до самых тонкостей, изучить и другие металлургические специальности. Он был уверен, что ему предстоит большая руководящая работа, и, как капитан корабля, обстоятельно и неторопливо готовился к дальнему плаванию.

Окружающие с удивлением смотрели, как этот еще молодой, но уже грузный человек, созданный, казалось, для того, чтобы руководить и распоряжаться, таскает носилки с песком в паре с низкорослым и щуплым подростком. Впрочем, Ротов носил песок недолго. Вскоре он стал горновым, а затем мастером. Его смена быстро завоевала первенство и, не выпуская, держала переходящее Красное знамя. От назначения его помощником начальника цеха Ротов упорно отказывался — ему нужен был досуг. Наскоро пообедав после смены в цеховой столовой, он шел в другие цехи и проводил там по пять-шесть часов за углубленным изучением технологии. Особенно углубленно исследовал он причины неполадок и аварий и изыскивал способы их предотвращения. Узнав о затянувшейся плавке в мартене или о поломке валков в прокате, он спешил туда и внимательно наблюдал за тем, как восстанавливается процесс производства. Ротов не разбрасывался и, наметив себе какой-нибудь цех, ежедневно посещал его. Так было удобнее. Люди привыкали к нему, он привыкал к людям. Его считали студентом-практикантом, и он никого не разубеждал.

— Шел бы ты в техотдел, Леня, инспектором по авариям, — шутливо сказал ему однажды его однокурсник, работавший уже начальником блюминга, — очень уж ты авариями интересуешься. Или ты себя на главного инженера готовишь?

Ротов совершенно серьезно ответил:

— Ты угадал. Готовлю. И знаю, что из меня главный инженер получится, а вот из тебя… Из тебя, кажется, и начальник цеха не получится.

Однокурсник покраснел. Блюминг работал неважно, часто останавливался, давал много брака.

В отместку однокурсник прозвал Ротова «практикантом на главного инженера». Кличка привилась и долго сопутствовала Ротову. Но это не смущало и не сердило его.

Шли годы. Ротов не торопился, и его никто не торопил. Он работал, по-прежнему бывал во всех цехах и много читал. Родные его не обременяли. Отец — лекальщик завода «Красный путиловец» — зарабатывал достаточно и в случае необходимости мог еще помочь и сыну.

Девушки льнули к Ротову, хотя его никак нельзя было назвать красивым. Большой выпуклый лоб, широко расставленные глаза, упрямый туповатый нос, крупные, с решительной складкой губы, коротко остриженные, жесткие и непослушные волосы — во всем этом, казалось, не было ничего привлекательного. Но в его походке, спокойной и твердой, в манере говорить, неторопливой и уверенной, во всем его облике чувствовалась такая внутренняя сила, которая невольно покоряла и влекла к себе.

У него были увлечения, но все они оказывались кратковременными. Кому нужен был молодой человек, уделяющий своей девушке только вечер выходного дня? От него уходили к другим, менее занятым, более внимательным.

И все же нашлась одна, которая полюбила его и не ушла, как остальные.

От общественной работы Ротов тщательно уклонялся, считая, что она отнимает время, которого ему и так не хватало. В конце концов его вызвали в партийный комитет, и ему пришлось объясниться начистоту.

Секретарь парткома Гаевой — тоже однокурсник Ротова — внимательно выслушал его, но не одобрил.

— Ты — Плюшкин. Самый настоящий гоголевский Плюшкин. Копишь и складываешь в копилку. А по-моему, ты накопил уже достаточно, чтобы поделиться и с другими. Так, дружок, можно и привыкнуть брать без отдачи. Пойдем на компромисс. Я дам тебе такую нагрузку, которая придется тебе по душе. Пиши в газету. Об отстающих цехах, о передовых. Давай анализ их работы. Для начала возьми под обстрел блюминг, потом мартен.

Предложение Гаевого действительно пришлось Ротову по душе. Теперь, кроме вопросов эксплуатации, он занимался и экономикой. В связи с этим ему часто приходилось бывать в плановом отделе, где работала девушка по имени Людмила. Так они познакомились.

Первая написанная Ротовым статья была посвящена неиспользованным резервам блюминга. Блюмингом по-прежнему руководил однокурсник, давший Ротову кличку «практикант». Статья была обсуждена на партийно-хозяйственном активе. Ее пытались опровергать. Главный инженер завода Стоковский всячески шельмовал автора за безграмотность и всезнайство. Ротов отбивался репликами, хотел выступить с резкой речью, но по ходу собрания понял, что это излишне: статья была признана верной. Ротова прикрепили к партийной организации блюминга.

Через месяц появилась другая его статья, на этот раз посвященная мартену. Сайл бесился, Стоковский перестал замечать Ротова, Гаевой торжествовал.

После очередного собрания актива, на котором Стоковский квалифицировал предложения автора статьи как хулиганство в технике, а автор статьи обозвал главного инженера консерватором и трусом, Людмила, ставшая к тому времени женой Ротова, спросила его:

— Леня, если бы тебя назначили главным инженером, ты бы пошел?

— Что ты, Людмила! — испугался он. — Я еще слишком мало знаю! У меня еще пробел в энергетике. Думаю пойти в ремонтную бригаду на электростанцию.

Ротов уже несколько раз отказывался от должности помощника начальника доменного цеха. Когда нажим усилился и возникла опасность, что его могут назначить, не спрашивая согласия, он пошел в партком.

— Хочешь, чтобы блюминг увеличил производительность? — без обиняков спросил он Гаевого.

— Странный вопрос! — усмехнулся Гаевой. — Ведь блюминг — наше узкое место.

— Тогда помоги мне перейти на работу мастером нагревательных колодцев.

— Надумал что-нибудь?

— Надумал.

— Выкладывай.

Ротов коротко рассказал.

Прокатка опережает нагрев слитков. Операторы могли бы значительно, раза в полтора, превысить проектную мощность стана, но колодцы не успевают нагревать такое количество металла. По американскому проекту, в каждый колодец помещают четыре слитка стоймя, а он, Ротов, предлагает класть еще два сверху.

— В чем же дело? — спросил Гаевой.

— Все отказываются. И начальник цеха, и технический отдел, и главный инженер.

— А что говорят?

— Многое говорят, а еще больше пишут. — Ротов вытащил из кармана ворох бумажек с резолюциями.

Начальник цеха, ссылаясь на опыт американской школы, предупреждал, что подовые балки не выдержат такой нагрузки, что изменится направление газа в колодцах, что сместится усадочная раковина в слитках, посаженных горячими. Стоковский написал коротко: «Технический бандитизм!» — и перечеркнул всю страницу.

— Ты, я смотрю, с американцами не в ладу, — сказал Гаевой, прочитав резолюцию; он был механик и по металлургическим вопросам высказывался с осторожностью.

— Я со всеми не в ладу, кто говорит, что можно делать только так, как делали до сих пор, — ответил Ротов. — Я всегда думаю: а как бы сделать иначе?

— Так ты и домну скоро предложишь задрать вверх горном, — пошутил Гаевой, выгадывая время для размышления.

— Ты, Гриша, не крути, я от тебя многого не прошу. Помоги мне перейти на блюминг.

— Что ты там будешь делать?

— Это уж мое дело.

— Нет, расскажи.

— Ночью, когда буду дежурить, посажу в несколько колодцев по шесть слитков, прослежу за их нагревом, за прокатом, отберу образцы для испытаний и, если все будет хорошо, на следующую ночь посажу столько же во все колодцы.

— А если сорвешься? Если действительно балки полопаются? — спросил Гаевой.

— Ну, подумаешь, балки! Может, какая и лопнет — отремонтируют. А если не сорвусь?! — горячо воскликнул Ротов. — Это же значит: вместо двух тысяч семисот — четыре тысячи тонн. Сейчас, когда каждая тонна стали на учете…

Гаевой долго думал.

— Ну, решил? — нетерпеливо спросил Ротов.

— Нет, я думаю о другом. Что из тебя получится? Для того чтобы расти, нужно работать в одном цехе. Вот в доменном тебя давно выдвигают в помощники, проверят на этой работе — начальником назначат. А тут ты опять начинаешь с начала, с нагревальщика. Тебе давно пора быть на руководящей работе, ты переросток.

Ротов разозлился. Это слово надоело ему еще в школе. Он был выше всех в классе, учился лучше всех; в его летах всегда сомневались и не раз требовали метрику.

— А ты недоучка! — закричал он. — Я к тебе как к инженеру, как к коммунисту пришел за помощью. Ведь по твоему же предложению меня к блюмингу прикрепили. Вот результат моей работы. Решай. Идти мне здесь больше не к кому. Директор в отъезде, он бы поддержал. Поможешь или нет?

— Помогу, — сказал Гаевой, чувствуя, что Ротов сейчас хлопнет дверью и уйдет. — Черт с ним, отвечать будем вместе. От административного взыскания тебе не уйти. Стоковский беспартийный и такого случая не упустит. А от партийной ответственности избавим, возьму все на себя. Я только одного не могу понять — то ли ты в самом деле много знаешь, то ли ни черта…

— А если и ни черта, то это тоже неплохо, — вызывающе ответил Ротов. — Ты вспомни Бессемера: он говорил, что открыть новый процесс производства стали ему помогло полное незнание металлургии. Он был свободен от всяких догм и канонов. Плохо другое — блюмингу теперь не будет хватать слитков: мартен не обеспечит.

У Гаевого загорелись глаза.

— Вот это и хорошо. Это очень хорошо, Леня. Сейчас Стоковский носится с проклятым Сайлом, как с писаной торбой. Ему торопиться некуда, металла достаточно. А если блюминг прижмет, придется распрощаться с Сайлом, а может быть, и со Стоковским. Они же, мерзавцы, всю работу тормозят! Ну, а насчет незнания — это парадокс.

Гаевой ненавидел главного инженера за барские манеры, за апломб, за консерватизм. Всем существом он чувствовал в нем чужака, но доказать это было трудно.

— Надо сегодня же испробовать нагрев в двух-трех колодцах, — все так же горячо продолжал Гаевой. — Только сделаем иначе, чем ты предлагаешь. Возьмем в оборот начальника блюминга. Расставим людей в смене: на стан — лучшего оператора, к колодцам — лучших нагревальщиков, на уборочные краны — лучших машинистов. Всех коммунистов-руководителей — в цех. Пусть потом разбираются, кто прав, кто виноват. Игра крупная. Выигрыш — тысяча тонн металла, старые нормы вверх тормашками. Проигрыш… — Гаевой помолчал. — Проигрыш — мы с тобой вверх тормашками…

Ротов смотрел на него с восхищением. Именно таким, увлекающимся, горячим, смело идущим на риск, он знал Гаевого по партийной работе в институте.

— Медлить нельзя, — продолжал между тем Гаевой, — директор уехал в Москву защищать Григорьева, избавляться от Сайла. Если все будет хорошо, дадим ему вдогонку телеграмму. Понимаешь, как она ему там поможет? Хочешь не хочешь, а придется форсировать печи. Гаевой снял трубку и позвонил в отдел кадров:

— Ротова переводи на блюминг. Сегодня же. Сейчас же. Сейчас же. Ни с кем не согласовывай, с начальниками я договорюсь сам.

Он вызвал доменный цех и, закрыв мембрану рукой, весело сказал:

— Началось самоуправство. А ты давай уходи, я буду с блюминга людей вызывать.

Бережно сложив бумажки с резолюциями, он запер их в сейф.

— Можете идти, товарищ Ротов, — официально сказал Гаевой, — ваше предложение принято. — И улыбнулся одними глазами.

За четыре часа до начала смены Ротов явился на колодцы и застал всех в сборе. Возле оживленного Гаевого с унылым видом стоял начальник блюминга. Он понимал, что Стоковский в любом случае наложит на него взыскание, и знал, что оно будет особенно строгим, если эксперимент окажется удачным…

Ротов принялся командовать. Гаевой не узнавал его. Куда делась спокойная тяжелая походка, неторопливая речь? Он метался по площадке, наблюдая за посадкой каждого дополнительного слитка, кричал на машинистов и ругался, как никогда в жизни. К началу ночной смены все тридцать два колодца были заполнены слитками. Начали прокатку, и Ротов побежал к стану. Оператор ни на секунду не отрывался от рукоятки управления. Когда он хотел курить, ему вставляли в рот зажженную папиросу. Семитонные слитки быстро мчались по рольгангу к стану, втягивались валками в одну сторону, потом в другую, становились тоньше и длиннее. Ротов побежал на колодцы, потом опять вернулся к стану. Выдав тысячу двести тонн вместо восьмисот, уставший от беготни, от нервного возбуждения, он ушел домой спать, но долго лежал с открытыми глазами, ни о чем не думая, испытывая одно чувство, заполнившее его всего, — радость.

Вечером приехал Гаевой. Он быстро вошел в комнату, еще более возбужденный, чем во время беседы в парткоме.

«Седые виски, а какие молодые глаза! — успела подумать Людмила. — Седеет, но не старится».

— Победа и разгром! — сказал Гаевой, бросая кепку на диван. — Начальника блюминга Стоковский снял и перевел старшим мастером на колодцы, чтобы впредь и другим неповадно было.

А его? — встревожилась за мужа Людмила.

— Он уволен с завода, — спокойно сказал Гаевой.

Ротов побледнел. Он всего ожидал, но только не этого.

— Все хорошо, Леня, очень хорошо, — говорил Гаевой, не обращая внимания на испуганные глаза Людмилы. — Стоковский перегибает палку и тем самым разоблачает себя. Посиди дома, отдохни, с жинкой в театр сходи — ведь ты ее не особенно балуешь.

Два человека сидели дома и с нетерпением ждали директора — Ротов и Григорьев. Третий — начальник блюминга — безотлучно дежурил на колодцах, боясь, что примеру Ротова последует кто-нибудь еще.

Как только вернулся директор, новый режим нагрева слитков был проведен приказом по заводу. После разгрома американской школы Сайла Стоковского перевели на рядовую работу, в отдел оборудования наркомата.

Вскоре после ухода Стоковского Ротова назначили начальником доменного цеха, но и ему, и Людмиле, и всем остальным было ясно, что эта работа не могла его удовлетворить. Он привык жить интересами всего завода и, в короткий срок наладив работу своего цеха, по-прежнему бывал в других цехах, на строящихся объектах, в плановом отделе.

Через год он был уже заместителем главного инженера, затем главным инженером. Это не удивило никого, но многих испугало. Ротов слишком много знал и требовал от своих подчиненных столько же, сколько и от самого себя.

Когда его наконец назначили директором завода, ему было жаль расставаться с технологией, и он с ней так и не расстался. У него по-прежнему хватало времени на все. Основным цехам он уделял день, остальным — вечер. Половину ночи он неизменно проводил за чтением. В выходной день директор появлялся в цехах только для того, чтобы разогнать по домам некоторых слишком усердных начальников. Он тщательно следил не только за тем, как его подчиненные работают, но и как они отдыхают.

При заводе был создан целый комбинат отдыха. В сорока километрах от города, на берегу живописного горного озера, быстро вырос дом отдыха с летним театром, кинотеатром, рестораном, лодочной пристанью, пляжем. Неподалеку раскинул свои палатки и пионерский лагерь. Поездка сюда была для командного состава обязательной, от нее освобождал только директор.

Ротов начал строить комбинат, еще будучи главным инженером. Директор завода счел это вмешательством в свои функции. Но такова уж была натура главного инженера, что он не мог не вмешиваться решительно во все. И если по этой причине он, будучи главным инженером, не ладил с директором, то теперь, будучи директором, по той же причине не ладил с главным инженером. На каждого нового работника, назначенного к нему на завод, Ротов смотрел как на неизбежное зло. И когда к нему в кабинет вошел маленький худой человечек, положил на стол приказ о назначении Мокшина Евгения Михайловича на должность главного инженера и сел в кресло, протирая запотевшие с мороза очки, директор с нескрываемым изумлением посмотрел на его подслеповатые глаза с короткими рыжими ресницами, на всю его тщедушную и слабую фигуру.

К этому времени Ротов привык считать себя непогрешимым, а свой путь — единственно правильным для советского инженера. Этого тщедушного, большеголового человека он решительно не мог представить себе в цехе, на рабочем месте. И руки у будущего главного инженера были маленькие, женские.

Директор сразу принял его в штыки.

— Вы на производстве когда-нибудь работали? — спросил он таким тоном, словно от этого зависело, будет ли Мокшин работать на заводе.

Тот кивнул головой. Губы у него были плотно сжаты, казалось, он не мог разжать их.

— Где? — спросил директор.

Мокшин с трудом разжал губы и ответил неожиданным басом:

— Знаете что, товарищ директор, с моим личным делом вы познакомитесь в отделе кадров. А сейчас не будем терять время на взаимные расспросы. Завод не в таком состоянии, чтобы тратить его зря. О заводских делах тоже пока говорить не будем — осмотрю вначале сам. Техническая политика на заводе — моя, остальное — ваше. Установку о работе получите от наркома. Кстати, могу передать вам одну его фразу дословно, до буквы: «На этом заводе считают, что у них большие достижения, потому что большой объем работы. А качественные показатели у них плохие. Забыли там, что количество растет из качества».

Он встал, протянул маленькую, но, как оказалось, очень сильную руку и вышел.

Ротов растерялся — кажется, впервые за всю свою жизнь.

Из всех главных инженеров этот оказался самым беспокойным. Он прочно занял свое место в руководстве заводом, и Ротов чувствовал, как сужается круг его директорской деятельности. Для того чтобы совсем не оторваться от цехов, Ротов стал проводить рапорты, чередуясь с Мокшиным. Иногда директор вмешивался в распоряжения главного инженера, но тот каждый раз давал ему понять, что он не прав.

Вскоре произошел случай, заставивший Ротова впервые усомниться в своей непогрешимости.

Директор давно уже собирался на сутки остановить цехи с тем, чтобы очистить газопровод. Мокшин принципиально договорился с ним, что цехи остановятся 1 июня 1941 года. Но когда соответствующее распоряжение появилось за подписью главного инженера, Ротов усмотрел в этом неуважение к своему директорскому достоинству и передвинул срок на 1 июля.

После того как началась война и завод перешел на оборонные заказы, остановка цехов на сутки, естественно, оказалась невозможной. Ротов понимал: в конце концов цехи придется остановить больше чем на сутки, но ничего не мог придумать, чтобы предотвратить это. Советоваться с главным инженером он не хотел, так как чувствовал, что сам во всем виноват. А Мокшин, в свою очередь, упорно молчал и, как казалось Ротову, был очень доволен тем, что дал директору жестокий урок.

Когда Ротов заметил, что крайние печи во втором мартеновском цехе пошли холоднее, он почувствовал, что попал в тупик. Останавливаться было нельзя, но и работать дальше становилось невозможно.

8

Как ни отказывался Григорьев, но все-таки ему пришлось вместе с секретарем партийного бюро и председателем цехового комитета войти в состав жюри по распределению мест, занятых сталеварами в этом необычном соревновании.

Решение жюри никого не удивило. Первое место поделили Пермяков и Шатилов, второе занял подручный Ваня Смирнов, фамилию которого впервые узнал весь цех. Удивительно было другое: Пермякова назначили мастером по заправке печей, а Шатилова и Смирнова так и оставили подручными — учить остальных закрывать отверстия на газу.

Эта работа была для Шатилова мучительной. Закрыть отверстие один раз в день еще не так трудно. Десять минут нестерпимого жара — и все. Но теперь ему приходилось закрывать отверстия пять-шесть раз в смену. Шатилов молчал, понимая, что никто не может заменить его. Он начал завязывать лицо платком, но материя, нагреваясь, все равно обжигала молодую, неокрепшую кожу.

Увидев однажды рабочего с платком на лице, директор улыбнулся. Но когда Шатилов снял платок, директор нахмурился — лицо рабочего было покрыто багрово-красными пятнами.

— Начальника цеха ко мне! — приказал Ротов.

Когда Макаров пришел, директор показал ему пальцем на Шатилова.

— Вы хоть каплю совести с собой привезли или всю на юге оставили? Сегодня же дать ему другую работу!

Шатилов подошел к Ротову.

— Я от другой работы сам отказался, товарищ директор, — вступился он за Макарова.

— С вами не говорят, — отрезал Ротов и ушел.

Это была первая встреча начальника цеха с директором завода. Рапорта проводились по селекторной связи. Начальники цехов сидели в своих кабинетах у громкоговорителей. Ротов и Мокшин — у себя.

В те дни, когда у микрофона был главный инженер, Макаров испытывал чувство удовольствия. Мокшин задавал короткие и точные вопросы, требуя таких же коротких и точных ответов. Он быстро принимал правильные решения и ни одной просьбы начальника цеха не оставлял без внимания.

Мокшин умел превратить рапорт и в наказание и в поощрение, меняя тон в зависимости от того, как люди работали. Его хозяйский басок имел добрую сотню разных интонаций.

Когда у микрофона был Ротов, рапорт всегда оказывался только наказанием. Директор разговаривал со всеми одинаково грубо и нетерпеливо. Он терпеть не мог, когда его о чем-нибудь просили.

— Второй мартен, — так предоставлял он слово Макарову.

— План сто двенадцать, плавки по заданию, нужен газ.

— О газе я уже слышал вчера и позавчера.

— Придется слышать и завтра и послезавтра.

Ротов тотчас же вскипал:

— Вы, товарищ Макаров, наиграйте пластинку и ставьте ее вместо себя у аппарата: «Газ, газ, газ!»

Он начинал грубить, и Макаров умолкал.

Труднее всех приходилось начальнику отделочного пролета Нечаеву. Ему ежедневно попадало от Ротова.

«Ну, доберусь я до директора на закрытом партийном собрании!» — с раздражением думал Макаров после каждого рапорта.

Он никогда не задирал головы перед своими подчиненными, но и умел не опускать ее перед стоящими выше. Это не всем нравилось, но переделывать себя Макаров не собирался.

За время его работы в цехе прирост производства достиг десяти процентов. Это составляло всего одну пятую той цифры, которую назвал нарком, посылая его в цех. Макаров отлично понимал, что до тех пор, пока не будет разрешена проблема газа, большего он не добьется. Оперативная работа его не беспокоила, Григорьев прекрасно справлялся с нею, и Макаров был им доволен.

После того как было проведено соревнование на лучшего сталевара, рабочие требовали от руководителей, чтобы в цехе создали все условия для скоростных плавок. Главным требованием сталеваров был газ, и Макаров решил заняться коксохимическим заводом.

Ежедневно после рапорта Василий Николаевич пересекал заводскую территорию, шел к коксовым печам и ежедневно слышал один и тот же ответ:

— Берете мало газа, поэтому и даем мало. — Его вели к водяному манометру, действительно показывавшему высокое давление.

Вечера Макаров просиживал над расчетами. Он проверял газовый баланс завода, подсчитывал выход газа из тонны угля. Все как будто было нормально. Все, кроме процесса коксования, который шел замедленно.

На коксохимзаводе Василий Николаевич второй раз встретился с директором. Они столкнулись у манометра.

Ротов нахмурился.

— Вам что здесь нужно?

— Газ ищу, — коротко ответил Макаров.

— Вы ищите газ у себя в цехе и понемногу забывайте, что когда-то работали главным инженером. Вы — только начальник цеха.

— О том, что я работал главным инженером, я уже забыл, — спокойно возразил Макаров, — но то, что я инженер, забывать не собираюсь.

Ротов холодно взглянул на него с высоты своего роста и повернулся к начальнику батареи печей.

— Не пускайте его сюда больше, пусть знает свое место.

Макаров вернулся в цех вне себя от обиды, вызвал машину, поехал на почту и отправил телеграмму наркому: «Прошу перевести любой завод, любую работу».

Но вечером, отдохнув и поиграв с Вадимкой, он пожалел об этом:

«Опять сниматься с места, переезжать на другой завод. А там что? Характер у меня изменится? От себя разве уйдешь? Да и что подумает нарком? Вдруг телеграмма без всякого объяснения причин…»

По привычке, давно ставшей потребностью, он все рассказал жене:

— Очень нехорошо, — ответила Елена, внимательно выслушав его. — Переехать-то мы переедем, не в этом дело. Ты садись-ка да напиши наркому письмо, объясни ему положение, а на телеграмму попроси не обращать внимания.

9

Старый уральский сталевар и молодой донецкий мастер стали неразлучными друзьями.

Пермяков был человек замкнутый. Он подолгу присматривался к людям и, прежде чем удостоить их своей дружбы, тщательно взвешивал каждого на своих особых весах.

Шатилова он понял сразу и полюбил за хватку в работе, за живость, за веселый и открытый нрав.

И стариковская суровость растаяла, как залежавшийся горный снег, быстро и до конца.

В тот вечер, когда жюри обнародовало свое решение, Пермяков с Шатиловым вместе вышли из цеха. Они медленно побрели по заснеженной пустой улице. Перебивая друг друга, стали обсуждать работу остальных сталеваров, кому чего не хватает, кому у кого надо поучиться.

— Ну смотри ты: Ваня Смирнов — второй подручный. Он и за первого подручного мало работал, а, выходит, он и сталеваром может. Так вот иногда с соседом живешь и не знаешь, что у него там за забором делается. Ведь правда, Ваня от печи не отходил, за мной по пятам бегал, но спрашивал мало. Чего ему спрашивать? Теории его в школе ФЗО подучили, ему только навыки… — говорил Пермяков.

На первом перекрестке их дороги расходились, но Пермяков задержал Шатилова за полу ватника, который у того даже здесь, в Сибири, был, как всегда, распахнут.

— Ну, Вася, разделили мы с тобой первое место, надо еще кое-что разделить.

— Что именно? — осведомился Шатилов, полагая, что речь идет о производственных делах.

Бутылочка у меня дома припасена, на дочкины именины.

Как-нибудь в другой раз, — деликатно отказался Шатилов.

— Нет, в этот раз — такие разы редко бывают.

Шатилов не заставил долго упрашивать себя и уже прошел несколько шагов, как вдруг спохватился:

— Дочке-то сколько лет?

— Двадцатый пошел.

— Двадцатый? — переспросил Шатилов. — Ну, тогда надо переодеться. — И, не слушая Пермякова, потащил его к себе.

Пермяков сокрушенно покачал головой, осмотрел небольшую комнату, в которой тесно стояли четыре койки.

Шатилов переоделся. Синий бостоновый костюм ладно сидел на его крепкой фигуре.

— Жил ты, я вижу, неплохо, — заметил Пермяков, с удовольствием оглядывая приятеля.

— Все мы жили хорошо. Сталевар — это звучит гордо. За полгода до войны мастером поставили. Правда, не первым был, в войну чуть не выгнали…

— Первенство от тебя не уйдет. Вижу сокола по полету.

Дома у Пермяковых не спали, и на стук вышли сразу и дочь и жена. Увидев, что отец пришел не один, девушка тотчас же исчезла.

Хозяйка дома заперла дверь и вошла в столовую, когда мужчины уже сидели за столом. Она внимательно посмотрела на мужа, стараясь угадать его настроение. Морщинистый лоб и суровые, старчески поджатые губы странно сочетались на ее лице с живыми, молодыми глазами.

— Ну что, общипали тебе перья? — с улыбкой спросила она, убедившись в том, что муж настроен весело.

— Полхвоста осталось, — в тон ей ответил Пермяков, — есть еще что кверху задирать. Разделил первое место.

— С Шатиловым? — спросила дочь из соседней комнаты.

Василий удивленно посмотрел на хозяина, потом на хозяйку.

— Он нам про вас все уши прожужжал. Уж и такой и сякой… А он у нас до мужчин не особенно влюбчивый, не то что, бывало, до баб…

— Мама! — укоризненно сказала девушка, все еще не появляясь.

«С характером», — подумал Шатилов.

Когда она вошла в комнату, Василий, не скрывая своего любопытства, взглянул на ее свежее, словно после мороза, лицо с большими темно-карими глазами.

— Так вот он какой, Шатилов! — сказала она, здороваясь. — А ведь он совсем на лешака не похож.

— На какого лешака? — смутился Пермяков.

— А ты помнишь, папа, что говорил после первой его плавки? «С этим лешаком трудно будет справиться».

— Ольга! — произнесла Анна Петровна с той же укоризненной интонацией, и все четверо засмеялись. Пермяков погрозил дочери пальцем.

Большой шелковый абажур, низко опущенный над столом, погружал комнату в мягкий полумрак. Шатилов оглянулся и увидел, что свет в спальне тоже смягчен таким же абажуром.

Анна Петровна поняла его взгляд.

— Это у нас отец затемнением занимается, — объяснила она, — устают у него глаза в цехе, вот и накупил абажуров. Слава богу, хоть настоящего затемнения еще не знали.

— И не узнаете, — твердо сказал Шатилов.

— Вы танкист? — спросила Ольга.

— Да, но по чему вы это определили?

— То, что вы в армии были, определить не трудно — выправка осталась, а в отношении специальности… — Она замялась. — Чаще всего горят танкисты.

Шатилов провел рукой по лицу:

— Нет, это не на фронте.

Разговор зашел о войне. Шатилов долго рассказывал о финской кампании, о танковых атаках, о погибших друзьях.

— Вы человек военный: скажите, когда же война кончится? — Анна Петровна с надеждой смотрела на гостя.

Ольга и отец невольно улыбнулись, но Шатилов оставался серьезным.

— Война только началась, — сказал он, глядя куда-то в сторону, и Ольга поняла, что он не видит сейчас ни ее, ни матери, ни этой комнаты, погруженной в мягкий, уютный полумрак. — Уж если начали бить, так будем бить до конца, до полной победы.

— Выпьем за нашу победу! — Пермяков достал из буфета заветную бутылку водки.

Анна Петровна засуетилась, накрывая на стол. Шатилов молчал, по-прежнему глядя в сторону.

— Возвращайтесь сюда, Шатилов, — окликнула его Ольга. — Сейчас вы не здесь, а там.

Он не сразу понял ее.

— Вернулся. Уже здесь. Но тот, кто видел все это, тот всегда там…

Пермяков налил водки, и они молча выпили.

— Впрочем, и у нас здесь фронт, — сказал Шатилов.

— И он не подкачает, — отозвался Пермяков. — Имея такие гиганты, — он показал в сторону завода, — воевать можно. Ты бы посмотрел, какое наследство нам на Урале от Николашки досталось! Только скажи: не кажется тебе, что мы мало делаем, чтобы носить звание фронтовиков?

— Мало, — согласился Шатилов, — на таком заводе, с такими людьми можно сделать больше. Вот мы с вами заняли первое место, но меня это мало успокаивает. Надо повести за собой всех остальных, весь цех, все цехи, весь завод, а мы до сих пор работаем хуже, чем первый мартеновский.

Пермяков принялся рассказывать о мартенах старых уральских заводов, где начинал свою жизнь. Рассказывал он интересно, с юмором, много жестикулировал, и чем больше пил, тем больше вспоминал.

— Ну, что тут за аварии! — говорил неугомонный Пермяков. — Ну, уйдет на домне плавка в летку, простоят восемь, десять, от силы двенадцать часов — и поехали дальше. А вот в Закамске у нас авария случилась — домна простояла двенадцать суток!

Шатилов насторожился. Он любил рассказы о неполадках и авариях: немного пришлось ему видеть их на своем коротком зеку. Пермяков заметил, что его слушатель заинтересовался, и не торопясь продолжал:

— Вагонетки с углем, рудой и камнем на верх доменной печи, на колошник, подавали у нас лошадьми. Да, да, лошадьми! — подтвердил он, заметив недоверчивый взгляд гостя. — Домна под самой горой построена, на горе рудник, и мост деревянный к домне. Лошадей, которые к этой работе приучены, было всего две. Вот и случилось — одна заболела, а другая, как на грех, на колошнике не так повернулась, и обожгло ей хвост, вся начисто шерсть сгорела, остался один кнутик, ну, как у слона, одинаково. И что ты думаешь? Не идет эта лошадь наверх, кнутиком своим машет, а не идет. Ну, и стояла домна, пока больная не выздоровела, а у этой бесхвостой нервы не окрепли…

— Началась лекция о возникновении железоделательной промышленности, — сказала Ольга, не первый раз слышавшая эту историю.

— Ты сиди и слушай! — с деланной суровостью прикрикнул на нее отец. — Такого тебе в институте не расскажут. Ведь она у меня металлург будущий, на второй курс перешла, отличница…

— Папа! — опять сказала девушка, и опять все засмеялись.

— А другой случай был еще хитрее. Ночью электростанция остановилась. Насос отказал, что воду на котлы подает. Разобрали насос, прочистили, собрали, немного воды качает, но котел все же стал. Опять разобрали, а время-то идет. Трубу открыли, думали — может, она забилась, нет, идет понемногу вода из трубы. Притащили другой насос, собрали. Опять ладу нет. Сутки почти кончаются, а завод стоит. К вечеру в котельную один дедок приходит. Посмотрел, покряхтел, за ухом почесал — и к директору:

«Сколько водки дадите, если завод пущу?» Старик уже лет десять на заводе не работал, но директор его знал.

«А сколько возьмешь?»

«Да так, чтобы мне до покрова хватило».

Для директора эта арифметика сложной оказалась. Когда там покров, да сколько дед пьет… Но делать нечего:

«Вали, дам».

Полазил старик по трубам, приходит:

«Пускайте котел, враг у меня в кармане сидит».

— И достает оттуда… Ну что ты думаешь, Вася? — Шатилов развел руками. — Карася достает, самого обыкновенного. Черт его в трубу из пруда занес! Ну вот, и была деду закуска к бочонку водки…

Шатилову стало тепло от выпитого вина, от жарко, по-уральски натопленной печи, от оживленной беседы и от веселых глаз Ольги. Давно уже не бывал он в семейном доме, не ел ничего домашнего, не разговаривал так просто и весело.

Все последующие дни у Шатилова было прекрасное настроение, будто он нашел то, что давно искал. Но директор, жалея его, запретил ему работать инструктором, и это вывело Шатилова из душевного равновесия. Смена осталась без инструктора. Он поделился своим горем с Пермяковым. Старик, не говоря ни слова, направился в кабинет Макарова.

— Василий Николаевич, я могу подменить Шатилова на обучении первых подручных.

— А вы разве умеете? — удивился Макаров.

— Умею.

— Так почему же вы раньше не работали?

— Это щекотливое дело. Подручному очень доверять надо. И спать не спишь — все тебе мерещится, что плавка в отверстие ушла.

— Ну, а сейчас спать будете?

— Нет, — сокрушенно вздохнул Пермяков, — и сейчас спать не буду, не до сна теперь. Под Москвой не спят, и нам грех.

«Проснулся старик, — растроганно подумал Макаров. — Сколько лет добивался стать мастером, добился-таки. И вот добровольно в подручные идет…»

10

В субботу, ровно в десять часов вечера, Сердюк подошел к дому, где жил Вальский. Осмотревшись, он позвонил — два длинных, один короткий — и тотчас же услышал осторожные шаги по лестнице. Чей-то голос негромко спросил:

— Кто там?

— Новый связной, — ответил Сердюк.

За дверью стихло, будто человек в передней раздумывал — впускать или не впускать. Затем загремел отодвигаемый засов, и после долгой паузы звякнула цепочка. Дверь медленно открылась, и Сердюк шагнул в темноту.

— Прямо по лестнице, — произнес тот же негромкий голос.

Сердюк, ощупью найдя перила, поднялся и открыл дверь. Яркий электрический свет ударил в глаза.

Только заперев дверь и рассмотрев впущенного им человека, Вальский поднялся по лестнице и провел Сердюка в кабинет.

Новый связной вел себя не так, как тот, который приходил раньше. Тот забирал донесения и уходил, а этот сел в кресло у стола и внимательно просмотрел донесения.

— Можно разговаривать не стесняясь? — спросил он, взглянув на плотно закрытую дверь. — Мы одни в доме?

— Да, пожалуйста, в доме никого нет, — вежливо ответил Вальский; манеры связного внушали ему доверие.

— Это все, что вы сделали за неделю?

Вальский достал из стола пакет, запечатанный сургучом.

— Особое срочное донесение. Его необходимо передать господину фон Штаммеру лично и немедленно.

Связной взял пакет, рассмотрел сургучную печать — небольшой вензель под дворянской короной — и мельком взглянул на руку Вальского: на указательном пальце красовалось массивное золотое кольцо с печаткой. Сердюк разорвал конверт.

— Это лично фон Штаммеру! — почти крикнул Вальский, вскакивая с кресла.

— Не беспокойтесь, ваше донесение в надежных руках, — возразил Сердюк. — Я не просто связной, я — политический инспектор.

Вальский снова сел в кресло. Он старался держаться как можно более независимо, но по временам все-таки поглядывал на Сердюка.

Лицо инспектора не выражало ни удовольствия, ни удивления. Вальский встревожился: неужели ему уже все известно?

Прочитав донесение, Сердюк поднял свои тяжелые недобрые глаза.

— Пивоваров не лжет? — спросил он.

— Что вы! Это чистейшая правда.

Сердюк прочел второе донесение, в котором Пивоваров рекомендовался как руководитель лжепартизанского отряда.

— Как вы предполагаете действовать дальше?

Вальский начал подробно рассказывать о своих замыслах. Наконец-то инспектор по-настоящему заинтересовался его работой!

Сердюк слушал с интересом. Граница многому его научила, он немало видел, еще больше слышал, но о возможности такой чудовищной провокации до сих пор не подозревал. Вальский пробудил в нем профессиональное любопытство.

— Я вижу, вы опытный работник, — заключил он, выслушав до конца, — скажите: а диверсиями и шпионажем вам не приходилось заниматься?

— К сожалению, нет, — смущенно ответил Вальский, — это было слишком опасно, так как НКВД работал очень тонко.

— А почему вы думаете, что он сейчас работает хуже? — усмехнувшись, спросил Сердюк. — Ваша работа и сейчас очень опасна. Под видом осведомителя к вам может явиться подпольщик.

— Мне это и в голову не приходило, — растерянно пробормотал Вальский.

Сердюк посмотрел на часы — десять двадцать. Еще рано, и еще не все сделано.

— Ваша работа требует хорошего вознаграждения, — сказал он. — Сообщите мне, сколько человек вы… на сколько человек передали донесения. Я буду просить о представлении вас к награде.

— Мне бы имение возвратить, — обрадовался Вальский, — дом, парк, землю…

— Земля будет, это я вам обещаю, — уверенно ответил Сердюк.

Вальский с удовольствием выполнил его просьбу, перечислив всех выданных им гестапо евреев, коммунистов, активистов.

— Покажите список вашей агентуры, — потребовал инспектор.

Это несколько удивило Вальского.

— Разве у вас его нет? — спросил он.

— Я хочу освежить его в памяти.

Вальский достал листок плотной бумаги и передал инспектору. Тот, не глядя, положил его в карман вместе с пакетом и донесениями. Потом достал из кармана маленький листок с красной звездочкой и буквами «ГК» под текстом.

— Читайте вслух, — приказал он.

И Вальский, держа листок обеими руками, прочитал:

— «Городской комитет подпольщиков приговорил предателя Родины, старшего осведомителя СД (гестапо) Вальского, за содействие в уничтожении советских патриотов к смертной казни с сожжением имущества.

Приговор приведен в исполнение вчера в 22 часа 30 минут».

Буквы запрыгали в глазах у Вальского. Он невольно взглянул на часы и вдруг резким ударом сбил настольную лампу. Но Сердюк уже успел выхватить револьвер и выстрелить ему прямо в лицо.

…Зарево трех пожаров освещало затемненный город. Сегодня только подпольный комитет знал, что это горят дома резидентов гестапо, но завтра о приведении приговора в исполнение узнают все. Об этом позаботятся Теплова и Сашка.

11

На другой день после разгрома явочных квартир резидентов Теплова отправилась в ремонтную мастерскую. Сашка уже успел рассказать ей о своей встрече с Крайневым, и Валя решила в первую очередь сообщить об этом Сердюку.

Кивнув головой Пырину, Валя прошла в жилую половину. Сердюк поздоровался более приветливо, чем обычно, и сразу протянул ей текст большой листовки, где были перечислены фамилии предателей — осведомителей гестапо.

— Завтра поднимется кутерьма, — весело сказал он, очень довольный операцией, в которой его ученики проявили такую сноровку, что превзошли своего учителя.

Петр, ликвидировав резидента, дождался еще связного и застрелил его в передней. Особенно отличился Павел. Выполнив задание, он продолжал впускать осведомителей и застрелил двоих. Но сведения, добытые Сердюком, были все-таки наиболее ценными. Они вскрывали один из самых тонких замыслов гестапо — создание лжепартизанских отрядов.

— Такого не было еще в истории шпионажа, Валя, — сказал он, когда Теплова спрятала листовку в подкладку пальто, — чтобы списки тайной агентуры красовались на улицах города к общему сведению! Это ведь полный разгром! Ну, кто теперь к ним сунется работать? Население нам поможет, найдутся охотники, кое-кого из этого списка стукнут. Штаммеру тоже конец, его выгонят. Но теперь держитесь, ребята. За нами начнется самая настоящая охота. Гадине вырвали глаза, но жало осталось.

В окно со двора постучали, а Сердюк никого не ожидал сегодня. Взяв пистолет, Сердюк вышел в сени и через несколько минут вернулся с Петром.

— Солист вчерашнего концерта, — шутливо представил он Прасолова. — Только почему так поздно? Хвалиться пришел?

Хвалиться, Андрей Васильевич, нечем, — мрачно сказал Петр, опускаясь на стул. — Дело дрянь. — И он рассказал о положении в механическом цехе. Сведения были неутешительными. Хотя восстановительные работы шли по-прежнему медленно, но поломки совершенно прекратились. — Крайнев подобрал-таки к нам ключи и туго завинтил гайку. До него никто не догадался прикрепить рабочих к станкам, а у этого мерзавца большой опыт организационной работы. Вот он и ликвидировал обезличку. На днях начнем ремонтировать танки, — заключил Петр, — если мне не удастся уговорить рабочих разбежаться. Но ведь всех не уговоришь…

Сердюк пытливо посмотрел на Валентину.

— Ну, что вы теперь скажете в оправдание вашего подзащитного? — спросил он.

Теплова молчала. В ее представлении до сих пор существовало два Крайнева. Одного из них она знала и любила, другой был чужим и непонятным ей человеком.

Встреча Крайнева с Сашкой и обрадовала и встревожила Валентину. Она не понимала, чего добивается Крайнев.

— Андрей Васильевич, — после долгого молчания сказала Валя, — Крайнев пытался через Сашку передать мне записку.

Сердюк удивился:

— Ну и что Сашка?

— Не взял, конечно.

— Он и должен был так поступить, опасаясь ловушки. Ты его, видно, сумела воспитать.

— Сумела, — подтвердил Петр. — А парень был не из легких.

— Вот что, Валя, — испытующе глядя на девушку, сказал Сердюк, — поручаю вам завтра привести Крайнева в мастерскую.

— Сюда? Зачем? — растерянно спросила Теплова.

— Там видно будет, — уклончиво ответил Сердюк.

— Не пойдет, он ведь уже стреляный.

— Но вы все же попытайтесь. Хорошо?

— Хорошо, — неохотно ответила Валентина; она знала, что просьба Сердюка равносильна приказанию.

— Но только что я ему скажу? Не на свидание же к себе я его приглашаю…

— Нет, конечно. Вы ему скажете, что товарищи из подполья хотят с ним говорить.

У Валентины широко раскрылись глаза, а Сердюк вдруг улыбнулся с неожиданным лукавством. Она ни разу не видела, как он улыбается, и никогда не думала, что его суровое лицо может быть таким добродушно-лукавым.

— Вы мне только скажите откровенно, вполне откровенно, Валя: теперь вы верите, что он изменник Родины?

Она опустила глаза. Сердюк снова улыбнулся.

— Прочитай-ка вот это. — Он достал из кармана разорванный пакет с сургучной печатью и протянул ей.

Валя быстро пробежала донесение Вальского. Несколько секунд она не могла произнести ни звука.

— Андрей Васильевич, — наконец прошептала она. — Андрей Васильевич… — и больше ничего не сказала.

Сердюк открыто любовался ее заблестевшими счастливыми глазами.

— Можно? — спросил Сердюка заинтересованный Петр и протянул руку к письму.

— Это что, из вчерашней добычи? — спросила Валентина, отдавая Петру письмо. — И как вам все это удалось? Расскажите, Андрей Васильевич. Ведь вы мне никогда ни о чем не рассказывали.

— Сегодня, пожалуй, расскажу, — согласился Сердюк. — Гестапо организовало свою сеть так: разделило город на несколько секторов, каждый сектор обслуживает резидент, а к резиденту прикреплены осведомители, проживающие в этом участке.

Сердюк взял карандаш, начертил кружок, который должен был обозначать гестапо, наскоро заштриховал и провел от него несколько длинных линий в разные стороны, затем от каждой линии по нескольку коротких. Получилось что-то очень напоминающее паука.

— Самое правильное было бы ударить сюда, — Сердюк с такой силой ткнул карандашом в кружок, что грифель сломался, — но для этого сил у нас маловато. Оставим на ближайшее будущее. Я решил сделать иначе: отрезать пауку ноги. — Он поочередно отчеркнул все длинные линии. — Мы ударили по резидентам и таким образом ликвидировали всю сеть. Если провалился резидент, то агенты, работавшие с ним, больше не используются. Это значит, что провалились и они.

— Как вам удалось выявить резидентов? — спросила Валя.

— Не легко нам пришлось, — ответил Сердюк. — Одного старого учителя я убедил сообщить в гестапо о том, что Лютов во время читки порвал газету «Донецкий вестник». А много ли гестапо надо? Один донос — и нет человека! Учителя, как я и рассчитывал, сейчас же связали для дальнейшей работы с резидентом. Сообщив мне фамилию резидента, адрес явочной квартиры и условный звонок, старик скрылся из города. Этим методом я выявил и остальные квартиры.

Валентина смотрела на Сердюка с нескрываемым восхищением.

— До такого додуматься надо было! — вырвалось у нее.

Петр, тем временем прочитавший донесение, вернул его Сердюку и покачал головой.

— Я не знаю, чему Валентина радуется, — сказал он, глядя на Сердюка, — я это понимаю иначе: Крайнев устранил Лобачева, чтобы выдать себя за спасителя станции и…

— И втереться в доверие к немцам, — прервала его Валентина.

— Не втереться, а заслужить доверие, сделать себе карьеру. Он ее и делает на наших костях.

— Ты не знаешь его в прошлом, — горячо возразила Валентина. Глаза у нее по-прежнему блестели, но уже не от радости, а от гнева.

— А ты не знаешь его теперь. Я сужу о человеке по его делам. Это опытный враг.

— Это опытный друг! — запальчиво крикнула Валентина и посмотрела на Сердюка, как бы ожидая, что он ее поддержит.

— Я тоже не знаю Крайнева, — медленно произнес Сердюк. — Во всяком случае, если он друг, то не особенно опытный. Видел я его несколько раз, когда он приходил смотреть на прокатку броневого листа. Лицо у него хорошее. Лицо умного, культурного рабочего, но это иногда бывает обманчиво. Целиком полагаюсь на тебя, товарищ Теплова. Поговоришь с ним, выяснишь его намерения. Ну, а если Петр вдруг окажется прав, тогда действуй, как подскажет тебе совесть. Вот это ты на всякий случай возьми.

Сердюк протянул ей маленький пистолет. Валентина взяла оружие, лицо ее стало серьезным.

— Я прошу только об одном — чтобы это было завтра или в следующее воскресенье, когда я не работаю. Я за всем прослежу сам, — сказал Петр.

— Только завтра, — отозвался Сердюк.

Тяжелы были для Крайнева будни, но еще тяжелее нерабочие дни, когда, оставшись наедине с самим собой, он пытался найти выход из тупика, в который попал. Механический цех был почти подготовлен к пуску. На решающем участке монтажа главного привода Сергей Петрович не бывал, предоставив монтажникам возможность медлить сколько угодно, но работы все же приближались к концу. Поломки прекратились. Он часто задавал себе вопрос: что он будет делать, если кто-нибудь из рабочих решится вывести станок из строя? Не станет же он, в самом деле, приводить в исполнение свои угрозы! Но если прощать виновника, то эпидемия поломок неминуемо вспыхнет с новой силой. Этого Сергей Петрович боялся больше всего и запугивал рабочих как только мог. Авторитет его у немцев рос с каждым днем, но план взрыва станции был так же далек от осуществления, как и раньше. Связаться с подпольной организацией, влияние которой он чувствовал по поведению рабочих, Крайневу не удавалось. Напасть на след Тепловой он тоже не сумел, а Сашка, который, по его внутреннему убеждению, должен был знать, где живет Валентина, уклонялся от встречи с ним. Иногда Крайневым овладевало безнадежное отчаяние, и в эти минуты ему хотелось закончить все так, как он решил тогда на площади, — выстрелом в Пфауля, в Вехтера, в первого попавшегося немца. Но каждый раз, вспоминая о станции, он брал себя в руки. Эти беспрестанно подавляемые вспышки изнуряли его.

Порой Сергей Петрович начинал разбираться в себе: а не трусость ли удерживает его от последнего, решительного шага, не подсознательное ли желание продлить свою жизнь? Нет, жизнь, которую он вел, не имела цены в его глазах.

Только одно желание владело им — поднять на воздух станцию, задержать восстановление завода, выполнить свой долг. И если сначала он понимал этот долг как долг перед директором завода, пославшим его на станцию, перед товарищами по работе, верившими ему, то постепенно он начал сознавать, что это долг перед сынами Родины, отдающими свою жизнь здесь, в подполье, перед бойцами, которые держат фронт от Белого до Черного моря. И такой незначительной стала казаться ему собственная жизнь, что он с радостью готов был бросить ее на чашу гигантских весов, на которых решалась судьба человечества. Но и самой своей смертью он хотел принести пользу Родине. Это и придавало ему силы в его страшном положении. Его окружали люди, свои, советские люди, но они смотрели на него как на врага, ненавидели еще больше, чем гитлеровцев, — гитлеровцы были звери, а он в их глазах еще хуже: гадина. Сергей Петрович порой удивлялся, почему никто снова не пытается застрелить его, но о такой смерти думал с ужасом. Он не ходил домой вечерами, в цехе не становился под кранами, чтобы ему «случайно» не свалили на голову какую-нибудь деталь. Вот почему, услышав в воскресенье стук в дверь, он сначала удивился, а потом встревожился.

Подойдя на цыпочках к порогу, Крайнев осторожно выглянул в щель для газет. Первое, что он увидел, была шапка-ушанка. Слишком быстро переведя глаза вниз, он увидел ватник и только потом лицо Тепловой.

Крайнев распахнул дверь. Теплова вздрогнула от неожиданности, но овладела собой и быстро переступила порог.

— Здравствуйте, Сергей Петрович, — произнесла Валя так, словно они виделись только вчера и за это время ничего не произошло.

— Здравствуйте, — с трудом выговорил Крайнев.

Несколько мгновений они молча рассматривали друг друга. Взгляд Тепловой задержался на его виске, где поседевшие волосы разрезались длинным узким шрамом.

В костюме военного покроя, ладно сидевшем на нем, с кобурой на поясе, он казался ей совсем чужим и незнакомым.

— Вы меня звали, Сергей Петрович?

Он порывисто схватил ее за руку.

— Валечка, вы можете мне поверить? — Голос его дрожал.

— Я вам всегда верила, Сергей Петрович, верю и теперь.

Только сейчас, когда он радостно улыбнулся, Валентина увидела его таким, каким знала всегда.

— Ну, рассказывайте, для чего звали?

Крайнев рассказывал торопливо, словно боясь, что его не успеют выслушать, сбивчиво, будто опасаясь, что ему не поверят. Сергей Петрович слышал свой голос как бы со стороны, чувствовал, что он звучит неуверенно, и с тревогой смотрел на Валентину, силясь понять, какое впечатление производят его слова.

Теплова слушала, взвешивая каждое его слово.

— Ну? — спросил он, закончив свое повествование.

— О предательстве Лобачева и Пивоварова мы уже знаем, — сказала Валя. — Я пришла к вам, Сергей Петрович, чтобы связать вас с подпольем.

Он снова схватил ее за руки и сжал их с такой силой, что она поморщилась от боли.

— Валя, Валечка, неужели это возможно? Я уже потерял надежду, что наши мне поверят. С ума можно было сойти от этих косых взглядов, от этой ненависти. Порой крикнуть хотелось: «Да поймите же, что я ваш, ваш!»

— Как я рада, Сергей Петрович, — сказала Теплова, взглянув на него с нескрываемой нежностью, — что вы до конца остались нашим, что я не обманулась в вас. Ведь я вам верила. Поймите: когда веришь в человека и ошибаешься, то перестаешь верить и людям, и самой себе.

В голосе ее было столько простоты и искренности, что у Крайнева перехватило дыхание.

…С настольными часами в руке Крайнев быстро шагал но улице города следом за Валентиной, держась от нее поодаль. Несколько раз он сгонял с лица улыбку и снова ловил себя на том, что улыбается. Далеко позади, не спуская с него глаз, шел Петр Прасолов. По другой стороне улицы — Павел. В другое время Крайнев, безусловно, заметил бы людей, неотступно следовавших за ним, но сегодня ему было не до того.

В мастерской он отдал часы, и мастер показал рукой на дверь, которая вела в жилую половину дома. В комнате рядом с сияющей Валентиной стоял Сердюк.

— Ну, здравствуй, товарищ Крайнев, — сказал он, подчеркнув слово «товарищ».

— Здравствуй, товарищ…

— Сердюк, — подсказала Валентина.

— Пришел, не побоялся?

— Если бы боялся, не пришел.

— Садись, рассказывай все по порядку.

Сергей Петрович снова рассказал все подробно, более подробно и связно, чем Тепловой. Наконец случилось то, на что он уже и не надеялся! Его слушали, ему верили!..

— Что ты думаешь делать дальше? — спросил Сердюк, внимательно выслушав его. — Что ты вообще думал делать? Действовать в одиночку, как герой-индивидуалист?

— А что я мог сделать? — спросил Крайнев. — Обстоятельства заставили стать на путь террора, и я запутался. Решил идти напролом, втираться в доверие, расширять сферу своего влияния, подобраться к станции. Пытался связаться с вами, но не удалось. Теперь будем думать вместе.

— Втираться, а не завоевывать, — подчеркнула Теплова и торжествующе посмотрела на Сердюка. Ей было жаль, что Петр не присутствует при этом разговоре.

Мужчины закурили.

— Задал ты нам задачу! — усмехнувшись, сказал Сердюк. — Ничего я не мог понять. После того как ты по радио не выступил, твое поведение стало понятнее, но, признаюсь, далеко не совсем. Потом ты начал свирепствовать в механическом цехе и снова спутал все карты. Вот только она твоим защитником была до конца. — Сердюк кивнул головой в сторону Тепловой. — С трудом мы добрались до истины.

— Как же вы все-таки до нее добрались? — спросил Крайнев.

Сердюк молча протянул ему пакет с сургучной печатью. Сергей Петрович прочитал донос и озабоченно нахмурился.

— Значит, Пивоваров действует?

— Действует, — подтвердил Сердюк. — Я думаю, судьба Вальского его кое-чему научит, но забывать о нем нельзя, он еще может ужалить.

— А как этот пакет оказался у вас в руках?

— Об этом когда-нибудь позже, — улыбнувшись, ответил Сердюк. — Ты вот скажи: что теперь делать с механическим цехом? Мы было решили подпилить вал главной трансмиссии, чтобы он во время пуска лопнул. Но теперь это стало невозможным — тебе будет каюк. А ты для нас… Да знаешь ли, что ты сейчас для нас?.. Организовать налет на станцию, добраться до заряда можно, но это связано с большими потерями в людях. А сорвать пуск цеха необходимо.

— Сорвем, — уверенно отозвался Крайнев, — я давно уже придумал, что сделать, но мне одному это было не под силу, а сейчас… Сейчас я как Антей, прикоснувшийся к матери-земле.

— Что же ты надумал? — спросил Сердюк.

— Нужно вывести мотор главного привода — за него отвечает хозяйственная команда, и это меня не коснется.

— Это правильно, но как? Ведь его усиленно охраняют?

— Его охраняют, — подтвердил Крайнев, — но масло для смазки не охраняют.

Сердюк хлопнул себя рукой по лбу.

— Валя! Позови сюда Петра, он где-то здесь неподалеку.

12

Зонневальд не переставал думать о судьбе бывшего начальника гестапо фон Штаммера, разжалованного за провал агентурной сети. Он всеми силами старался поддержать свою репутацию «мастера смерти».

Каждое утро Зонневальд наведывался к своим оперативным работникам, наводя страх не только на тех, кого они допрашивали, но и на них самих.

…В кабинете следователя Швальбе, завербованного в гестапо из бывших немецких колонистов, идет очередной допрос. Невысокий коренастый паренек стоит против следователя и спокойно отвечает на его вопросы.

— Значит, не комсомолец и не стахановец?

— Нет.

— Какие общественные нагрузки нес?

— Почти никаких. Разве только в лавочной комиссии состоял.

— И только?

— И только.

Швальбе молчит, не зная, что спрашивать дальше.

Замороженные глаза Зонневальда не изменяют своего выражения, но следователь понимает, что начальник недоволен.

— Что значит — и только? — по-немецки говорит Зонневальд. — Этого вполне достаточно. Был в лавочной комиссии — значит, помогал советской власти.

— Подпишите, — говорит Швальбе, протягивая пареньку протокол.

Когда тот ставит свою подпись, следователь пальцем показывает ему на дверь.

— А меня часовой выпустит или пропуск напишете? — спрашивает паренек, уверенный в том, что он благополучно отделался.

Швальбе хохочет:

— Вы уже подписали себе пропуск на шахту.

— За что? — спрашивает паренек, бледнея, но в голосе его больше удивления, чем страха.

— В камеру! — командует Швальбе.

Солдаты выводят паренька.

— Плохо работаете, — раздраженно говорит Зонневальд. — Этот парень виновен уже тем, что молод. Такой может уйти в партизаны, перейти границу, стать советским солдатом. У вас низкая пропускная способность, разговариваете много.

Швальбе слушает начальника, стоя навытяжку. Его глаза, такие же рыжие, как и брови, выражают внимание и угодливость.

Конвоир вводит пожилого мужчину.

— С этим придется поразговаривать, — как бы извиняясь, говорит Швальбе начальнику.

Зонневальд не удостаивает его ответом.

— Сильвестров Илья Иванович? — спрашивает Швальбе.

— Он самый.

— Коммунист?

— Нет.

— Стахановец-двухсотник?

— Это да.

— Садитесь, пожалуйста.

Сильвестров садится, бережно одернув натянувшиеся на коленях синие шевиотовые брюки.

— Я попрошу вас написать в газету о том, как вы стали стахановцем, — все так же вежливо говорит Швальбе. — Не так, конечно, как вы писали в «Металлург», — он указывает на газетную подшивку, лежащую на столе. — Вы напишете, что вам угрожали тюрьмой, ссылкой, что двести процентов вы никогда не давали, а вам это нарочно приписывали.

— Значит, вы хотите, чтобы я написал, будто я жулик, а не мастер своего дела?

Швальбе криво усмехается:

— Не жулик, а жертва. Жертва режима запугивания. Подумайте. Если вам трудно написать самому, за вас напишут, а вам останется только подписать.

— Это, значит, себя продать, Родину продать? Как же я после этого с людьми встречаться буду?

Швальбе щурится:

— А если вам вообще не придется с людьми встречаться?

— Все равно не подпишу, — поняв, что имеет в виду следователь, говорит Сильвестров, встает и застегивает пиджак.

— Массаж! — кричит Швальбе и, схватив плеть, бьет рабочего по лицу.

Конвоир подскакивает и ударяет сзади. Обливаясь кровью, Сильвестров падает на пол.

Зонневальд внимательно следит за струйкой крови, текущей к ковру.

Конвоир оттаскивает Сильвестрова к стене.

— Следующего! — приказывает Швальбе.

— Плохо бьете, — замечает Зонневальд. — Нельзя все время бить по голове: объект быстро теряет сознание.

Входит Луценко. Переступив порог, он останавливает взгляд на струйке крови, текущей по полу, и сразу понимает, почему завернут ковер. Оглянувшись и увидев окровавленного Сильвестрова, он вздрагивает. Ему хорошо знаком этот старый рабочий, с которым он много лет живет на одной улице.

— Садитесь, пожалуйста, — приглашает Швальбе.

Луценко слегка поднимает густые брови, отчего морщины у него на лбу обозначаются еще резче.

— Коммунист? — спрашивает следователь.

— Нет, беспартийный.

— Беспартийный большевик?

— Нет, просто беспартийный.

— Ну, не совсем просто, — возражает Швальбе.

В зубах у него папироса, и кажется, что слова проходят сквозь мундштук и вместе с дымом повисают в воздухе. Он открывает газетную подшивку, медленно читает подпись под фотографией, обведенной синим карандашом:

— «Беспартийный большевик, пенсионер Иван Трофимович Луценко, вернувшийся в цех, плавит сталь для разгрома фашистских банд». Значит, не просто беспартийный, а большевик?

— Выходит, значит, большевик, — спокойно соглашается Луценко.

— Придется повесить, — в тон ему говорит Швальбе.

Луценко бледнеет, но молчит.

В углу шевелится и стонет Сильвестров. Придя в себя, он садится на полу и осторожно ощупывает обезображенное лицо, на котором лохмотьями висит кожа.

Швальбе подходит к нему с плетью в руке:

— Ну, как теперь, подпишешь статью?

Рабочий отрицательно качает головой. Следователь с силой ударяет его ногой в зубы, и тот падает навзничь.

— К смертникам его! — нарочно по-русски говорит следователь.

Зонневальд взглядывает на Луценко. Сталевар сидит, стиснув зубы, капельки пота катятся по его лбу. Швальбе снова усаживается за стол.

— Давно здесь живете? — обращается он к Луценко.

— Родился тут, — отвечает старик. Он несколько овладел собой, но все же слова выговаривает с трудом.

— Закуривайте. — Швальбе с неожиданной любезностью протягивает ему портсигар.

— Не курю, — отвечает Луценко и ежится под холодным взглядом Зонневальда, уставившегося на его побуревшие от табачного дыма усы.

— Жить хотите? — в упор спрашивает Швальбе и выпускает струйку дыма в лицо старику.

Луценко жадно втягивает в себя ароматный дымок.

— Кому же помирать охота! — говорит он, исподлобья поглядев на Швальбе.

— Закуривайте, — снова предлагает ему Швальбе, и старик, не выдержав, берет папиросу.

Следователь многозначительно смотрит на Зонневальда и обращается к Луценко, стараясь придать своему голосу интонации дружеского участия.

— Я могу вам сохранить жизнь и даже дать хороший заработок в обмен на очень небольшие услуги.

— Какие? — спрашивает Луценко, глубоко затягивается и задерживает дым в легких.

— Вот передо мной газеты, у меня их много, за несколько лет. В них я встречаю фамилии людей, активно помогавших советской власти. Одни вырабатывали по две-три нормы, другие подписывались на заем больше, чем это требовалось, третьи подавали рационализаторские предложения. Но где эти люди, я не знаю, многих не могу найти, хотя они и не уехали. Вы давно живете в городе, старожил, как говорят, всех знаете, правда?

Луценко кивает головой в знак согласия и берет вторую папиросу.

— Вы могли бы помочь нам найти этих людей. Узнаете адресок — и нам…

— Это все? — спрашивает Луценко, делая затяжку за затяжкой.

— Все. Мы платим хорошо…

— Сволочь ты, подлюга, — не повышая голоса, говорит Луценко и делает последнюю затяжку.

— Массаж! — яростно кричит Швальбе, хватая плеть.

Зонневальд жестом останавливает его и поднимается со стула.

— Бить надо так, — говорит он, беря в руки плеть.

Заместитель начальника гестапо по хозяйству долго рассматривал учетную карточку рабочего, присланного биржей труда на должность слесаря-водопроводчика. Павел Прасолов, рождения 1922 года… Исключен из комсомола, до этого работал слесарем на заводе. Благонадежен.

«То, что рабочий неопытен, это плохо, — размышлял гестаповец, — но то, что он молод, это хорошо. Пожилые рабочие — опаснее. Два пожилых кочегара работали из-под палки и в конце концов сбежали, выведя из строя котлы. Этот просится сам — хорошо. Лицо у него какое-то удивленное, видимо, глуповат — еще лучше. Такой до диверсии не додумается».

Решив, что новый слесарь-водопроводчик соответствует своему назначению, гестаповец положил перед ним подписку о неразглашении тайны и активном содействии СД. Рабочий подписал, не задумываясь, что окончательно расположило гестаповца в его пользу.

Котельная парового отопления помещалась в полуподвальном этаже, и Павел нашел ее без труда: первая дверь по коридору направо. Комната напротив, с решетчатой перегородкой вместо двери, была завалена ворохами одежды.

Длинный коридор отгорожен высокой — от пола до потолка — железной решеткой, за которой прохаживались гитлеровцы, сквозь отверстия в дверях наблюдавшие за заключенными.

Едва Павел входит в котельную, как дежурный кочегар, сухопарый одноглазый детина с безобразным, обожженным лицом, начинает расспрашивать новичка, рассказывает о себе. Он успел уже побывать в бывшей немецкой колонии, из которой был выслан задолго до войны. Немцы вернули ему дом и назначили старостой. Он сумел поприжать колхозников, собрал немного хлеба для немецкой армии, заслужил благодарность, но односельчане подожгли его дом. Ему, обгоревшему с головы до ног, чудом удалось спастись. После пожара он окривел, и на оперативную работу его не взяли: куда там с одним глазом, за партизанами и с двумя не уследишь! В секретную службу тоже не приняли — личность, говорят, неподходящая, а не учитывают, что личность эту ему за помощь Германии испортили. Вот и пришлось идти сюда; в другом месте и убить могут, а тут безопасно, да и работа калымная: по субботам, когда особенно много возят на шахту, одежонкой кое-какой премируют. Прошлый раз ему досталась военная гимнастерка, женская рубашка и туфли. Одежда ничего, правда много кровяных пятен, но не продырявленная, перед расстрелом снятая. Жаль только, что ему не доверяют машину. Все русские отказываются возить, а он возил бы — шоферам калым хороший.

— Ну, ничего, отсижусь здесь, а мое время еще впереди.

Павел внимательно слушает, время от времени вставляет короткие замечания.

Потом он уходит сгружать уголь. Вернувшись, он застает в котельной Николая, знакомого парня, живущего в заводском поселке. Кочегар куда-то уходит, и они могут поговорить на свободе. Николай направлен сюда биржей труда в качестве шофера. До сегодняшнего дня его наряжали возить кирпичи на постройку гаража, а сейчас некому везти арестованных. Вот он и прячется здесь, чтобы не послали.

Неожиданно в кочегарку входят следователь Швальбе и начальник гаража, длинный кривоногий немец.

— Ты чего здесь околачиваешься? — спрашивает шофера Швальбе.

— Греюсь, замерз. — Николай в самом деле дрожит.

— Машина в порядке?

— Не совсем. — Николай опускает глаза под пристальным взглядом Швальбе.

— В порядке или не в порядке? — повторяет гестаповец и кладет руку на кобуру. — Если не хочешь везти, скажи. Пассажиром поедешь.

— И поеду! — неожиданно кричит Николай. — Поеду, но не повезу.

— Хорошо, поедешь, — спокойно говорит Швальбе, выходит из котельной и сейчас же возвращается с солдатами.

У Николая дрожат руки и губы. Он весь дрожит, но старается шагать твердо.

— Я повезу, — предлагает кривой кочегар, когда Николая уводят, — домчу, лучше не надо.

Швальбе подозрительно смотрит на его обожженное, кривое лицо:

— А не вывалишь на дороге?

— Не извольте беспокоиться, — горячо отвечает кривой, — шофер второй категории.

— А котлы?

— За котлами он доглядит. — Кочегар кивает в сторону Прасолова. — Мудреного тут ничего нет.

Швальбе соглашается, и кривой торопливо выходит из кочегарки.

Следователь не спешит. Он долго смотрит на Павла и внезапно спрашивает:

— Ты, Прасолов, кажется, комсомолец?

У Павла перехватывает дыхание, но он овладевает собой.

— Был, да выгнали, — отвечает он, стойко выдерживая испытующий взгляд рыжих глаз.

— Что-то вас многих повыгоняли, — криво усмехается Швальбе. — Кого ни спросишь — всех выгнали. За что выгнали?

— За то, что в армию добровольцем не хотел идти и отказался эвакуироваться.

Некоторое время Швальбе стоит в раздумье, и Павлу кажется, что он решает: увезти его на шахту сейчас или в следующий рейс?

Но в коридоре раздается шум отодвигаемой железной решетки, и следователь уходит.

Мимо котельной проводят обреченных. Впереди идет человек без шапки — наверное, отдал кому-то, зная, что она уже больше не понадобится. Разбитые губы плотно сжаты, один глаз закрыт огромной синей опухолью, но другой глядит упрямо и зло. Павел с ужасом узнает в этом человеке сталевара Луценко. Следом за Луценко идут несколько незнакомых мужчин. Потом молодая женщина, согнувшаяся, как древняя старуха. За нею три мальчика, взявшиеся за руки. Старший, худенький подросток, ведет братьев, судя по всему — близнецов. Один из них пристает к старшему с расспросами: «Изя, а куда мы поедем? К маме?» Проходят две женщины, одетые в одинаковые серенькие пальто. Они похожи друг на друга, как мать и дочь. Одна из них смотрит обезумевшими глазами на дверь, возле которой стоит Павел, словно хочет юркнуть в нее. Два босых красноармейца с трудом тащат окровавленного человека. Он почернел, еле дышит. Что-то знакомое чудится Павлу в чертах его лица, посиневшего и залитого кровью. Да это же Сильвестров, сосед Луценко…

Павел видит, как люди, помогая друг другу, забираются в кузов, крытый брезентом. Сильвестрова кладут на пол. Конвоиры усаживаются по бортам. Швальбе садится в кабину, и машина трогается.

«Бежать, немедленно бежать!» — думает Павел и выходит в коридор.

На пороге он останавливается. Перед глазами возникает окровавленное лицо Сильвестрова, упрямый и злой взгляд Луценко. Они не боятся умереть, — а ведь им никто не давал задания. Они поступают так, как подсказывает им совесть. Ему же Сердюк сказал: «Иди и работай». Павел знал, куда и на что он идет, чего же теперь испугался?

Прасолов хватает лопату и с яростью принимается кидать уголь в топку.

Время тянется медленно.

Во двор въезжает пустой грузовик с немецким солдатом за рулем. Из дверей напротив начинают выносить огромные тяжелые тюки. Павел видел такие же тюки на станции — их грузили в вагоны с надписью: «Подарки от украинцев великому германскому народу». Теперь Прасолов знает, что это за подарки. Только бы успеть рассказать о них Сердюку или Тепловой — пусть весь парод знает, что это такое.

Снова во двор входит машина. Она привезла новую партию арестованных. Из темноты котельной Павел смотрит на них и содрогается при мысли о том, что ждет этих людей. Отсюда путь один — в шахту. Жизнь здесь можно купить только той ценой, на которую, конечно, не согласились ни Сильвестров, ни Луценко.

Снова машина. Конвоиры выбрасывают из нее одежду — старый пуховый платок, детские курточки, синюю спецовку Луценко, два сереньких женских пальто…

Поставив машину в гараж, кривой кочегар вваливается в котельную с ворохом одежды. Среди прочего две гимнастерки и синий, залитый кровью костюм — костюм Сильвестрова!..

Кривой медленно опускается на скамью.

— Неладно получилось сегодня, — начинает рассказывать он. — Первым из машины этого почерневшего вытащили. Раздели его, на снегу он в чувство пришел. Ну, его за руки, за ноги — и в шахту. Потом мальчишки пошли, старший их за руки вел; сначала не понимал, что к чему, а бабы чертовы заголосили, и он плакать начал: «Дяденька, не кидайте нас туда!» Швальбе в него выстрелил, думал, что он и братьев с собой уволочет, а он руки разжал, а пацаны остались, заверещали, как поросята, которых режут, аж до сих пор в ушах звенит. Тут женщина выскочила, просить начала: «Господин офицер, детей-то за что?» Не понимает, дура, чьи это дети. Загородила собой одного. Швальбе в нее бахнул, и она — в шахту. Так в одежде и упала. Одного пацана собой сбила, а другой оказался юркий, бегает кругом шахты, кричит, Швальбе насилу его догнал, сбил с ног — и туда же…

Потом штатские пошли. Те все делали, как было приказано. Раздевались, на колени становились у самого ствола.

А вот когда мать с дочерью разделись, опять концерт начался. Им блажь в голову пришла — умереть вместе, обнявшись, будто не все равно.

Военные — те на колени не становились. Один разбежался и сам в шахту прыгнул. А другой подошел к стволу, повернулся и крикнул Швальбе: «Наши придут — отомстят за нас!» Швальбе в него выстрелил и промахнулся, а он стоит и смеется: «Дерьмо ты, только в спину стрелять умеешь», — а у самого глаза горят… Тут мне даже страшно стало: а что, думаю, если… Швальбе второй раз, и опять мимо — руки трясутся. И только с третьего. Кривой умолкает и оглядывается по сторонам, как будто хочет рассказать еще что-то, но боится. Затем, близко придвинувшись к Павлу и понизив голос, продолжает:

— Последний высокий пошел, с подбитым глазом. — Павел понимает, что это был Луценко. — Он еще в машине разделся, идет, голову повесил, шатается, а когда мимо Швальбе проходил, ка-ак схватит его за руку да как рванет — и вместе с ним в шахту. У Швальбе только сапоги блеснули. Хорошие были сапоги, и… начальник был хороший, тоже из колонистов, давал кой-чего.

— А Николай? — спрашивает Павел, еле сдерживаясь, чтобы не ударить кривого лопатой.

— Николай? — переспрашивает кривой. — А правда, где же он? Там я его не видел. Удрал, значит, в суматохе.

Кривой поднимается, заглядывает в топку и берется за лопату.

Павел наливает себе воды в ржавую консервную банку и пьет большими глотками. Зубы его стучат о жесть.

13

Иван Пафнутьевич Воробьев собирался на работу. Когда его младший сын Семен вернулся с завода, он укладывал в маленький железный сундучок пару картофелин и кусочек кукурузного хлеба.

Скудный завтрак легко мог поместиться в кармане спецовки, но Воробьев привык к этому сундучку с его узором, затейливо вырезанным из красной меди. Тридцать лет ходил он с ним на работу и остался верен своей привычке, хотя для его нынешнего завтрака сундучок был слишком вместителен. Картофелины катались в нем из угла в угол и в крошки дробили хрупкий хлеб. Старик с горечью вспоминал то еще совсем недавнее время, когда ему, наоборот, приходилось искать места в этом сундучке. Всегда что-нибудь не умещалось: или кусок сала с розовыми прожилками мяса, или бутылка с молоком…

— Ну что, завтра, значит, пускаете цех? — спросил он сына, молча снимавшего спецовку.

Тот только опустил голову.

— Брат до сих пор болеет?

— Нет, навещали его ребята, говорят, ходит. Это старик тот, — Семен приблизился к отцу, — поговаривают, что поломка — его рук дело, в редукторе гайка была, а куда она делась, никто не знает. Хитрющий старик, смелый, и память у него хорошая. Советская власть его высоко подняла, вот он и действует. Побольше бы таких, ничего с нами немец не сделал бы.

Иван Пафнутьевич сердито засопел. Он недолюбливал младшего брата. Федор и водки не пил, и женился, когда старший еще парубковал, и в сорок пять лет, работая уже мастером, не постеснялся сесть за парту и окончил курсы мастеров социалистического труда вместе со своими учениками (хочу, мол, быть зрячим практиком!), и домик себе выстроил, не в пример старшему брату, который всю жизнь таскался по квартирам. Не заглядывай Иван Пафнутьевич в бутылку, водить бы ему поезда на перегоне Дебальцево — Сталине, а он так и присох машинистом «кукушки», такой же старой, как и он сам. Всегда ему было завидно, когда в газете встречалась фамилия брата как лучшего мастера, а сейчас похвала брату и ущемила стариковское самолюбие, и обрадовала. Значит, ошибался он в Федоре, считая его скопидомом и стяжателем. Значит, брат не променял Родину ни на домик свой, ни на жизнь. Федору и сейчас карты в руки: поправится — опять что-нибудь устроит. А что может сделать он, Иван, кочегар, который только греет мазут двенадцать часов подряд!..

— Значит, к торжеству готовитесь? — зло спросил он сына.

— Немцы готовятся, — поправил его Семен, — на стане цеха свастики нарисовали, портрет Гитлера повесили.

— Не портрет надо было повесить, а его самого, сучку. По нем самом веревка плачет, — произнес старик и горестно задумался.

Сколько жертв, сколько людей брошено в лагеря, сколько расстреляно, а результат…

— Занятно получается, — произнес он, тяжело поднимаясь со скамьи и беря сундучок, — один сын эти самые танки бьет, другой ремонтировать собирается. Занятно… Неужели так-таки ничего сделать нельзя?

— Ничего, — хмуро ответил Семен, — этот проклятый инженер ключ к нам подобрал, прикрепил к станкам. Сломаешь станок — тут тебе и канут.

— Хлипкие вы какие-то стали, совсем хлипкие. Еще недавно были мастера на язык, на собраниях герои. Послушаешь, бывало, уши развесишь. А сейчас куда и прыть делась! — Иван Пафнутьевич в упор посмотрел на сына.

Семен опустил глаза. Он лгал отцу. Он знал, что цех завтра не будет пущен, потому что сегодня, после всех испытаний, в подшипники мотора главного привода на глазах у немцев залили масло в смеси с наждачной пылью и мелкими стальными опилками. Это наверняка выведет мотор из строя.

— Хлипкие, — повторил старик и вышел, не закрыв за собой дверь.

Семен озабоченно посмотрел ему вслед. Отец сильно одряхлел за последнее время, как-то сразу осунулся, сгорбился. Щеки впали, глаза глубоко ввалились и смотрели из-под седых бровей нелюдимо и зло. Даже усы опустились, обвисли и придавали лицу выражение растерянности и горечи.

До начала работы оставалось еще много времени, но Иван Пафнутьевич привык выходить из дому пораньше, чтобы идти не спеша, посидеть в жарко натопленной ожидалке, «брехаловке», как пренебрежительно называли ее транспортники, переброситься словцом с приятелями, послушать разные занятные истории. Теперь в ожидалке было совсем невесело. Люди обычно сидели и молчали, как на похоронах, а если начинали беседу, то становилось вовсе тоскливо. Но все же здесь по-прежнему собирались задолго до работы, чтобы хоть немного отогреться после нетопленых квартир, хоть немного побыть на людях.

«Неужели так-таки ничего сделать нельзя?» — думал Воробьев, неторопливо шагая на завод.

Миновав проходную, где полицаи проверили пропуск и выдали жетон на получение похлебки из картофельной шелухи, старик пошел не прямым путем, а направился мимо доменного цеха.

Здесь, на широком асфальтированном шоссе, вплотную с заводской железнодорожной колеей, по два в ряд стояли подготовленные к ремонту танки. Целая колонна танков.

Обычно Иван Пафнутьевич с удовольствием рассматривал развороченные башни, сорванные гусеницы, пробитую броню, но сегодня он смотрел на танки с болью. Завтра их начнут ремонтировать, и они снова поползут на фронт, на восток, и ремонтировать их будет Семен — его сын.

Неожиданно старик поскользнулся и с трудом удержался на ногах. Только сейчас он заметил темную лужу, на асфальте и, осмотревшись, увидел тонкую полоску мазута, тянувшуюся по шпалам вдоль пути. Он понял, что паровоз недавно протащил здесь цистерну, спускной люк которой был плохо закрыт и пропускал. Паровоз, очевидно, отказал — уголь последнее время был плохой, немецкий. Пока цистерна стояла, под ней образовалась лужа.

Иван Пафнутьевич вдруг хлопнул себя по лбу и несколько мгновений простоял как зачарованный. Потом он оглянулся, словно кто-то мог прочитать его мысли, и быстро зашагал прочь. В такт его шагам по дну сундучка погромыхивали картофелины.

Впервые он не зашел в ожидалку, а направился прямо к паровозу. Это был один из тех небольших старых паровозиков, которые на заводе называли «кукушками», Он, казалось, врос в землю. Кучи неубранных сгарков, огромные сосульки закрывали его колеса.

Паровоз уже давно стоял у мазутохранилища без всякого движения. Немцы использовали его как паровой котел для разогрева застывшего мазута перед сливом в бак.

Старик принял смену, раньше времени отпустив дежурного машиниста, подбросил угля в топку и пошуровал в ней так, что искры снопом полетели из трубы.

— Но-но, ты потише, дед! — закричал на него перепуганный сливщик. — Кругом мазут, недолго и до беды. Что ты, ехать куда собрался, что ли?

— Отъездился я уже, Сема, — сказал Воробьев, но бодрый тон, которым он произнес эти слова, не соответствовал их грустному смыслу.

До отказа забросав углем топку, Иван Пафнутьевич взял кирку и начал раскайловывать смерзшиеся сгарки.

Часа два спустя пришел фельдфебель с двумя солдатами, взглянул на вспотевшего старика и усмехнулся.

— Russische Schwein arbeitet rein[8], — сказал он солдатам, и те громко расхохотались.

Что такое «швайн», Воробьев уже хорошо знал, но что значит «райн», узнать еще не удосужился. На всякий случай угодливо закивал головой.

— Да, да, рай, — подтвердил он, и солдаты, снова рассмеявшись, ушли.

— Рай, — пробормотал старик, очищая лопатой раскайлованные сгарки, — будет вам сегодня рай!

Утомившись и вспомнив о завтраке, он залез в будку и начал собирать по дну сундучка крошки хлеба.

«Надо было бы хоть соломы наложить, чтобы картошки не катались, — подумал с досадой. — Вот чудак, раньше не догадался! Ну, не беда, завтра положу».

— Завтра, — произнес он вслух и задумался.

Нацедив из контрольного краника кипятку, он выпил несколько глотков пахнущей известью и маслом воды и принялся за еду.

Поздно вечером «кукушка» снова стала похожа на паровоз.

Большие кучи сгарков и льда высились по обеим сторонам пути.

Проверив давление пара — стрелка манометра подошла к красной черте, — Иван Пафнутьевич направился в депо. В железном ящике, стоявшем в углу, он набрал большую охапку обтирочных материалов, пакли, концов, пропитанных маслом, принес их в будку и уложил в углу.

— Да ты что, гнездо вить собрался, что ли, как воробей? — удивленно спросил сливщик.

— Гнездо, Семен, гнездо. На том свете мягче будет, — ворчливо ответил старик.

Гудела топка, ровно бурлил мазут в цистерне, а Иван Пафнутьевич все подбрасывал и подбрасывал уголь. Потом обошел паровоз, залил смазку в буксы, зачем-то постучал пальцем по цилиндру.

Закончив свои дела, сливщик снова пришел к старику.

— Пойду подремлю в брехаловке, — сказал он. — Как только разогреешь цистерну — разбудишь. — Он ушел, вытирая паклей измазанные руки.

После двенадцати ночи Иван Пафнутьевич пощупал цистерну: она была горяча.

Старик заторопился, отключил паровоз, машинально протянул руку к свистку, но вовремя спохватился и выругался. Положил руку на регулятор и с бьющимся от волнения сердцем начал медленно открывать его.

Паровозик не двигался.

«Неужели не пойдет?» — с ужасом подумал старик и резко нажал регулятор.

Паровозик рванулся и покатился по рельсам.

В первый раз за всю свою долгую жизнь машинист отправился в путь, не подав сигнала.

Остановиться, перевести стрелку, подъехать к цистерне и набросить сцепление было делом нескольких минут.

«Кукушка» медленно потащила цистерну по заржавленным заводским путям.

Подъехав к асфальтовой дороге, Иван Пафнутьевич дал самый тихий ход, выскочил из будки и открыл люк. Горячий мазут ровной струей ударил в асфальт, заливая гусеницы ближайших танков, разливаясь, как вода.

Машинист залез на паровоз и повел его вдоль танковой колонны.

Когда показались последние танки и цистерна успела опорожниться, старик дал задний ход и повел паровоз обратно.

Сунув в топку приготовленный заранее факел, он поджег сложенную кучей обтирку и начал выбрасывать горящую паклю на дорогу.

Пламя обжигало ему руки, обгорела борода, слиплись ресницы, а он все ехал и бросал паклю, думая только о том, чтобы никто не помешал ему доехать до конца колонны.

Там, откуда двигался паровоз, уже полыхала широкая огненная река, освещая мертвые кауперы, трубы, домны.

У проходных ворот послышались крики, свистки, выстрелы. Начали сбегаться полицаи и гитлеровцы.

Вдруг у начала колонны что-то взорвалось и со свистом полетело вверх. Это рвались бензобаки. Все сбежавшиеся хлынули назад.

Иван Пафнутьевич отъехал от колонны и выглянул из будки. Танки горели. Тогда обожженными до костей руками он рванул регулятор до отказа, дав полный пар.

Паровозик, толкая пустую цистерну и быстро набирая скорость, понесся по рельсам.

Старик закрыл глаза и подставил холодному ветру обожженное лицо.

На минуту ему показалось, что он ведет свой паровоз в обычный рейс. Но только на минуту. Цистерна сбила тупик и врезалась в заводскую стену. Воробьев ударился головой о топку и потерял сознание.

14

На другой день после диверсии, рано утром, Крайнева вызвал к себе фон Вехтер. Уже подходя к двери, Сергей Петрович услышал бешеную ругань. Войдя в комнату, он увидел разъяренного фон Вехтера и бледного Смаковского. У стола сидел немец в форме гестапо с многочисленными знаками отличия. Его холодные, словно замороженные глаза на один миг остановились на Крайневе, и тот не успел разобрать их выражение.

— Ви надо повесить! — кричал фон Вехтер, тыча пальцем в сторону Смаковского. — Партизан зажигаль танки, а ви спаль, ви ему помогаль! Ви есть езель, осель! — И указал рукой на дверь. — Вон, шнеллер, вон!

Смаковский ушел, а фон Вехтер набросился на Крайнева:

— Что ви думать в своей голова? Что ви будет теперь ремонтировать? — И он со стоном упал в кресло.

— Я думаю, что было глупо оставлять танки без охраны, — невозмутимо ответил Крайнев и, не ожидая приглашения, сел в кресло.

— А ви зашем? — снова закричал на него фон Вехтер.

— Я начальник механического цеха, — с удовлетворением возразил Крайнев, — мой участок в полном порядке. Завтра пускаю цех.

Теперь он готов был пустить цех хоть сегодня. Для того чтобы убрать с шоссе все танки, потребуется не меньше недели. Из окна кабинета Крайнев видел, как два трактора, цепляясь друг за друга гусеницами, волочили по земле сгоревший, изуродованный танк.

Немцы начали разговаривать между собой, а Сергей Петрович рассматривал стол фон Вехтера. Здесь все сохранилось, как при Дубенко. И письменный прибор с чернильницами в виде сталеразливочных ковшей, и миниатюрная изложница для ручек и карандашей, и фигура сталевара. Даже графин на маленьком столике рядом был тот самый, из которого Дубенко, разгорячившись на рапорте, наливал себе воду.

Сергей Петрович так глубоко задумался, что даже вздрогнул, когда фон Вехтер обратился к нему снова.

— Я хочу вам задать вопрос, — сказал фон Вехтер. — Ви ошень любил свой сын?

— Очень, — ответил Сергей Петрович, соображая, что же последует дальше.

— Почему ви его отвез на Урал?

— Разве можно было подвергать опасности ребенка? Были бомбежки, ожидались большие бои за город. А Урал — это так недалеко. Немецкие войска скоро будут на Урале, он сдастся без боя. Поеду и заберу.

— Почему ви ушель от ваша жена? — снова спросил фон Вехтер. — Она карошая, она хочет нам помогать.

— Я ее уличил в измене, — сообразил Сергей Петрович и обрадовался, что так ловко у него получилось.

Немцы переговорили между собой.

— Ви назначен нашальник русской охрана всего завода, — торжественно сказал фон Вехтер. — Теперь ви будете отвечать за все своей головой. За все. Ви поняль?

— Я понял, — ответил Сергей Петрович, с трудом сдерживая радость. — Я сделаю все, что в моих силах. Но мне нужно завтра же осмотреть электростанцию.

Услышав это слово, немец, сидевший у стола, насторожился и долгим взглядом посмотрел на Крайнева. Сергей Петрович и на этот раз не понял выражения его глаз, но ему стало как-то не по себе.

— Почему у вас интерес к станция? Она хорошо охраняется.

— Раз я отвечаю за все, мне необходимо проверить, какие люди там работают.

Фон Вехтер перевел.

Сергей Петрович курил, делая вид, что решение вопроса его не особенно интересует.

— Карошо, — после короткого совещания произнес барон. — Шеф гестапо разрешает вам завтра быть на станция.

Крайнев вышел на площадь с сияющим лицом. Человеку бывает гораздо легче сдержать горе, чем радость. Да и зачем Крайневу было сдерживаться? Разве он не имел права на радость? Разве он не заслужил этого права?

Сколько раз он думал о том дне, когда ему удастся проникнуть на станцию! И вот он накануне решающего дня…

Это было осуществлением его самого горячего желания, исполнением его самой страстной мечты. Он испытывал то особое, ни с чем не сравнимое чувство, которое возникает в момент превращения мечты в реальность, вспомнил счастливейший день своей жизни, когда испытал его впервые.

По вызову наркомата он приехал в Москву, где давно стремился побывать.

И вот он поднимается к Красной площади мимо огромного музея, видит затейливые купола собора Василия Блаженного, острия кремлевских башен. Еще один миг, и знакомая панорама открывается перед его глазами. Он останавливается и переводит дыхание. Сколько раз видел он эту историческую площадь на снимках, на экране, в своем воображении, а сейчас вот она перед ним, и можно сколько угодно любоваться кремлевскими стенами, стройными елями, строгими линиями Мавзолея.

Ему хочется к чему-нибудь прикоснуться, унести с собой на память хоть веточку ели.

…Сергей Петрович шагает по шпалам мимо сожженных танков и не видит их. Мысли уносят его далеко от событий сегодняшнего дня. Но действительность властно напоминает о себе. На фонарном столбе, высоко над дорогой, лицом к сожженным машинам висит Иван Пафнутьевич. Обгоревший, маленький, он склонил голову набок, словно удивляясь, что ему удалось совершить такое большое дело.

Непреодолимое желание снять кепку и поклониться этому мужественному человеку овладевает Крайневым, и он ускоряет шаги.

В цехе Сергей Петрович вызывает к себе Прасолова. Тот входит, как всегда, мрачный.

— Сегодня вечером принесите мне на старую квартиру детонаторы и шнур. Завтра станция полетит в воздух, — тоном приказа говорит Крайнев и удивляется тому, что Прасолов смотрит на него по-прежнему недружелюбно.

— Расскажите подробнее, — говорит Прасолов.

Его недоверие раздражает Крайнева.

— Идите и выполняйте приказание!

Валя пришла поздно ночью. Сергей Петрович посмотрел на нее и содрогнулся. Она была неузнаваема. Над верхней губой огромный волдырь, волосы коротко подстрижены.

— Что с вамп, Валя? — испуганно воскликнул он.

Она мягко отстранила его руку.

— Осторожно. — Валя попыталась улыбнуться, но от боли сжала губы.

Потом расстегнула ватник, достала детонаторы и шнур и положила все это на подоконник.

— Что с вами? Где это вас так разукрасили?

— Это пустяки, Сергей Петрович, это я сама. Проходу нет девушкам от солдатни, ну, я вчера нагрела щипцы — и к губе, но перестаралась немного. Не беда! До наших заживет, а теперь хожу спокойно: кому такая красуля нужна?

Они уселись на диване и долго молчали. Сергей Петрович думал о себе, Валентина — о нем. Взрыватели мирно покоились на подоконнике, освещенные мягким лунным светом.

— Ночь-то какая! — тихо сказал Крайнев. — Ходить бы сейчас по улицам, разговаривать, мечтать…

— Мечтатель, — с ласковой насмешкой произнесла Валентина. — Не похожи вы на мечтателя. Они все какие-то непутевые. А вы человек дела.

— Вы не правы, Валечка, — горячо возразил он, — мечтатели бывают разные. Одни помечтают, помечтают и успокоятся на этом. А другие чем больше мечтают, тем сильнее хотят реализовать свои мечты. А кто такие великие новаторы в технике? Мечтатели, Валечка, движут человечество вперед. А коммунисты — это самые активные мечтатели на земле. Они преображают мир сообразно своему учению, которое многие считали мечтой.

Валентина внимательно слушала, и ей, как всегда в его присутствии, становилось тепло и радостно.

Вдруг она вспомнила о том, что должно произойти завтра.

«Неужели он не понимает, что уже завтра его не будет? — подумала она, удивляясь, как мог он в эти минуты говорить и думать о другом. — Или он надеется остаться живым?» Валя покосилась на детонаторы — сто секунд от запала до взрыва…

Сергей Петрович понял ее.

— Валечка, возьмите и передайте Сердюку.

— Что это? — тихо спросила она.

— Прочтите.

Валя подошла к окну и при ярком лунном свете прочитала:

«Секретарю партийного бюро.

Иду на выполнение задания. Прошу считать коммунистом.

Сергей Крайнев».

Валя осторожно сложила бумагу и спрятала ее на груди. Слезинка засветилась у нее на щеке.

Сергей Петрович подошел к ней. Она обернулась, крепко обняла его, словно никуда не хотела отпускать.

— Сергей Петрович, родной мой! Как все это страшно! — И она разрыдалась.

Крайнев отвел ее от окна, усадил рядом с собой и, как маленькой девочке, вытер слезы. Она понемногу успокоилась. Потом порывисто прижалась к нему и, заглядывая в глаза, крепко поцеловала.

Невыносимо тяжело было Крайневу. Поглядывая на стрелки часов, он инстинктивно отдалял время своего ухода. Он знал, что через час после того, как он выйдет из дому, все для него будет копчено.

Они назначили срок ухода в семь часов. Прогудел гудок.

И тогда Валя еще раз обняла Крайнева.

— Сергей Петрович, вам пора.

Чтобы несколько овладеть собой, Крайнев подошел к окну.

В стекла неприветливо смотрело хмурое зимнее небо, и скромная желто-розовая заря бледной полоской лежала на горизонте. Невольно подумав, что это утро последнее, которое он видит, Крайнев постоял у окна, взял детонаторы и, не оборачиваясь, вышел.

15

Дмитрюк злился на свой тулуп больше, чем на лютые морозы. Куда бы он ни приходил проситься на работу, всюду ему, словно сговорившись, предлагали должность сторожа. Старик был уверен, что виной всему проклятый тулуп. В конце концов он пришел в ярость, вооружился сапожным ножом и отхватил полы сразу на пол-аршина. Такой же операции подвергся и длиннейший воротник, свисавший почти до поясницы. Из обрезков, которых хватило бы на добрый полушубок, Дмитрюк выкроил карманы, нашил их, хоть и не очень красиво, но зато прочно. Каждый раз, проходя мимо застекленных витрин магазинов, старик любовался своим произведением. Оно не было похоже ни на один из видов принятой теплой одежды, но это его мало беспокоило.

К Макарову Дмитрюк из деликатности больше не показывался — пусть, мол, новый начальник осмотрится, — но времени зря не терял. Приняв в эшелоне шефство над женщинами с детьми, он считал себя по-прежнему обязанным помогать им и целые дни проводил в заботах. Его привыкли видеть и в детских яслях, куда он устраивал своих маленьких подопечных, и в коммунальном отделе, и в больнице, и в отделе кадров, но чаще всего в заводском комитете профсоюза. Именно здесь ему удалось добиться, чтобы Пахомовой и Матвиенко дали большую и теплую комнату и чтобы их устроили на работу в разных сменах. Женщины прекрасно справлялись с домашними делами, одна из них всегда была дома.

Дмитрюк приходил в недавно организованный для семей фронтовиков дом-коммуну, как к себе в цех, покрикивал на уборщиц, журил заведующую и с нескрываемым удовольствием просиживал часок-другой в детском садике. Завидев своего деда-мороза, дети бросали все и бежали к нему.

Суровое детство было у Дмитрюка. Сказок ему никто не рассказывал, и он, дожив до старости, совсем не знал их. Чтоб позабавить малышей, старик купил на рынке растрепанный томик русских сказок. Каждую ночь перед сном он прочитывал одну сказку, а днем рассказывал ее детям. И все же его мучила совесть: «Ну какой же я дед-мороз? Тот всегда приходит с подарками, а я сказочками отделываюсь».

За неделю до Нового года Дмитрюк перестал бывать дома по вечерам. Он появлялся только после десяти — одиннадцати часов, усталый, но веселый.

— Загулял наш дед, — подтрунивали над ним соседи, — нашел где-то молодайку.

В самый разгар новогоднего вечера, когда дети кружились вокруг елки, такой огромной, какой они никогда не видели дома, на юге, появился дед-мороз в сопровождении Шатилова. Они с трудом волокли по полу мешок, набитый чем-то до отказа. Дед торжественно развязал его и с грохотом высыпал содержимое на пол. Малыши, увидев огромную груду ярко раскрашенных деревянных кубиков, с радостью набросились на них и сразу же принялись строить большой дом. Стены у дома были неправдоподобно пестрые, но это никого не смущало.

И в крупных делах, и в мелких хлопотах Дмитрюку помогала Людмила Ивановна Вершинина, светловолосая женщина с темными бровями и усталым взглядом. Она работала председателем комиссии по делам эвакуированных и первая обратила внимание на неугомонного старика. Вершинина сама попросила Дмитрюка помочь ей и дала ему несколько заданий, которые он охотно выполнил. С течением времени Людмила Ивановна убедилась, что лучшего помощника ей не найти, и предложила старику штатную должность в своей комиссии. Тот с тоской посмотрел на заводские трубы, дружно дымившие за окном, взвесил все «за» и «против» и согласился.

Круг его обязанностей сразу расширился. Теперь все жалобы поступали к нему, и старик разъезжал по городу, разбирая их на месте. Сначала он недоумевал, откуда взялась у заводского комитета такая шикарная машина, но, разговорившись во время одной из поездок с шофером, узнал, что машина принадлежит вовсе не завкому, а директору и что Людмила Ивановна — вовсе но штатный работник, а общественница, жена самого Ротова. Дед смущенно крякнул. Он не раз очень горячо, чуть ли не до перебранки, спорил с Вершининой, отстаивая правильность своих требований и поругивая директора, а она тут же снимала трубку и звонила Ротову, торопя его с решением тех или иных вопросов. При этом она разговаривала с директором так, что ее нельзя было заподозрить не только в родственной связи с ним, но даже и просто в знакомстве. Впрочем, и после своего открытия Дмитрюк не изменил отношения к начальнице — пусть знает наших! Немало директоров пришлось ему видеть за долгую жизнь. Они приходили и уходили, а он неизменно оставался на своем посту.

Новая работа увлекала старика, но каждый выходной день все-таки был для него настоящим праздником. В этот день он неизменно отправлялся на завод. Поднявшись рано утром, дед подпоясывал широким армейским ремнем свой гибрид тулупа с полушубком и уходил на завод вместе с рабочими. В проходной он долго рылся в ящиках с недоставленными письмами, для важности надевал на самый кончик носа очки и поверх них рассматривал адреса, далеко отставляя конверты.

Найдя письмо, адресованное кому-нибудь из своих (а своих у него теперь было очень много), Дмитрюк вскрывал его и без зазрения совести прочитывал. Относительно тайны корреспонденции он держался особого мнения. Мало ли что могло быть в письме! И сообщение о ранении, и даже похоронная… Нельзя же так просто взять это письмо и сунуть в руки адресату!

В таких случаях Дмитрюк подготавливал родных к печальному известию, особенно если это были женщины, и утешал, как мог. Откуда у этого ворчливого старика брались ласковые слова, никто не знал, но старенький его пиджак был пропитан слезами горя и радости.

Прочитав письмо, Дмитрюк прятал его во внутренний карман пиджака, в тот самый карман, где лежала заветная записная книжка в потертом коленкоровом переплете, разбухшая от вкладок и вшитых листов. Книжка эта была предметом его неизменной заботы, и он по нескольку раз в день нащупывал ее, пугливо хватаясь за тулуп. Нашедший книжку вряд ли смог бы разобраться в сложных иероглифах, порядок и назначение которых были понятны только хозяину. Все основные размеры мартеновских печей цеха, оставленного в Донбассе, значились на ее страницах. После того как заводской архив сгорел и чертежи печей погибли, Дмитрюк берег эти записи больше всего. В том, что восстанавливать печи придется именно ему, старик не сомневался — ноги еще держали, глаза видели ясно, память не ослабела. Бессонными ночами он не один раз повторял в уме размеры печей. Опустив ноги на меховой коврик, сшитый из обрезков тулупа, доставал из кармана, заколотого булавкой, драгоценную книжку и проверял себя. Он ни разу не ошибся, но с книжкой все же было спокойнее…

Однажды в проходной его внимание привлек конверт с несколькими фамилиями, написанными столбиком. Шатилову, Крайневу, Дмитрюку, Никитенко, Бурому… За все время войны это был первый конверт, на котором старик увидел свою фамилию. Он вскрыл его дрожащими от волнения руками, второпях надорвал листок и, не читая текста, взглянул на подпись. Матвиенко! Дмитрюк перевел дыхание, прочел письмо и, забыв про хромоту, помчался в цех. На его беду, никто из поименованных на конверте в утренней смене не работал. Пришлось ждать трех часов дня, когда они должны были выйти на работу.

Дмитрюк дождался сменно-встречного собрания перед началом работы и, попросив разрешения у Макарова, начал читать письмо Матвиенко. Он мог бы и не заглядывать в текст. Еще дома, просмотрев несколько раз, старик запомнил его наизусть.

— «Дорогие земляки, — читал Дмитрюк, — пишу, пользуясь секундными промежутками между разрывами снарядов. Ушли мы недалеко, раньше сюда доносился гудок нашего завода. Не пускаем гитлеровскую сволочь ни на шаг дальше. За нами — Алчевский завод, последний завод Донбасса».

Дмитрюк неожиданно шмыгнул носом и, помолчав, продолжал:

— «Он работает! По ночам зарево встает над заводом, а какая страшная степь перед нами! Раньше сверкала она огнями, а сейчас темно, как в могиле, только вспышки разрывов. И не зажечь гитлеровцам огней на этой земле. Борьба с ними идет и там, за линией фронта. Не дают им паши люди восстанавливать ни шахт, ни заводов. Это мы знаем от тех, кто ежедневно переходит к нам, вырвавшись из неволи. Про свой завод мы знаем все. Там то станки выводят из строя, то танки, собранные для ремонта, жгут. Борются зло, не жалея жизни. И мы воюем зло.

Держим эти пяди донецкой земли как залог, что вся она опять будет нашей. Несколько раз переходили в контратаки, топили врага в его собственной крови. Работайте так же и вы. Встретимся — отчитаемся, чтобы не стыдно было смотреть друг другу в глаза. Просим об одном — танков, больше танков, товарищи!»

Дмитрюк полез за платком.

— Так что мы ответим Михаилу Трофимовичу? — спросил он в полной тишине.

— Ответь вот что, — сказал Шатилов, который во время чтения письма не сводил глаз с Бурого: — «Земляки твои донбассовцы и…»

— И уральцы, — подхватил Пермяков, — все земляки, вся земля наша.

— И днепропетровцы, — подсказали из глубины комнаты.

— «…будут достойны звания фронтовиков». О процентах пока не пиши. Стыдно. Мало. Ведь правда мало, товарищи?

Мало, — отозвались сталевары.

— Но не все еще достойны, — продолжал Шатилов. — Напиши, что Василий Бурой целый месяц не шел на завод из самолюбия, а когда пришел, работает хуже, чем может, все ждет, что сталеваром поставят, тогда только думает развернуться. Так и напиши.

Загудел гудок. Дмитрюк сложил письмо и отдал его Шатилову.

Бурой встал красный, словно только что отошел от печи.

— Я прошу об одном, товарищи, очень прошу: ничего не пишите обо мне. — Никто никогда не слышал, чтобы Бурой просил, он всегда требовал. — Пропустите меня на этот раз, в другой раз плохого обо мне не напишете.

16

Сильный голос докладчика доносился до последних рядов большого, переполненного людьми зала. Доклад подходил к концу. Уже было рассказано об успехах завода, о выполнении военных заказов, одобрена работа передовых цехов, брошен упрек отстающим участкам. Докладчик перечислил фамилии лучших руководителей и рабочих, назвал цифры охвата социалистическим соревнованием и партийной учебой. Завод перевыполнил план по всему циклу.

Не первый раз секретарь заводского партийного комитета отчитывался о проделанной работе, и в голосе его звучала спокойная, довольная нотка. На заводе его давно знали, к нему привыкли, и это собрание отличалось от предыдущего только тем, что на нем присутствовало много новых людей.

Директор просматривал многочисленные записки, поданные в президиум. В прения записывались активно.

На сцену поднялся лучший сталевар второго мартеновского цеха Пермяков.

Пермяков, один из самых почетных людей на заводе, выступал на общезаводском собрании впервые. Он долго мял в руках шапку, не находя ей места, потом положил на трибуну и начал низким, глухим голосом:

— Я выполнял свое задание на сто два — сто три процента, а в последний месяц выполнил на сто пятнадцать. Процент в мартене, вы знаете, тяжелый, на печку здорово не нажмешь, того и гляди, потечет, — это не то, что у токарей: придумал приспособление — и гони.

Рабочие механических цехов сразу зашумели.

— Чужими руками оно всегда легче! — крикнул один из них.

Председатель позвонил.

— Как это получилось, что прыгнул я сразу на сто пятнадцать? — продолжал Пермяков, не ожидая, пока зал успокоится. — Это от злости получилось. Разозлился я, во-первых, на фашистскую свору, во-вторых, на себя. Одно знаю — полезная эта злость, от нее сразу сотни тонн стали.

— А ты злись больше, — крикнул тот же голос, — чтобы на пятьсот тонн хватило!

— У меня хватит и на тысячу, — неожиданно вскипев, громко ответил Пермяков, — а вот у других я этой злости не вижу, и у первого ее нет у докладчика. А должна она быть, должен он злиться и на нас, и на себя в первую очередь, а у него все гладко и все хорошо. Чему радуешься, товарищ секретарь? Чему, скажи нам? Тому, что дали прирост на полтора процента? Разве под Москвой фашиста так гонят? Разве там был план — гнать столько-то километров в сутки? Нет! Гонят, пока ноги несут, пока руки винтовку держат. А мы? Выполнили план — и довольны. Герои! Не герои мы…

Пермяков резко махнул рукой. Шапка слетела с трибуны, но он и не заметил этого.

— Вот сюда к нам люди приехали с Днепра, с Донбасса. Стыдно сказать, а вижу — они жарче берутся. Почему? Квалификация у них такая же, как наша, а разница меж нами есть. Мы слышали про войну, а они видели ее. Обожгла их война, а нас еще нет, не у всех еще душа загорелась, не все еще разозлились, а хорошая эта злость, она от любви происходит, от любви к Родине нашей, к партии нашей, народу нашему, — а вот у тебя, товарищ секретарь, не вижу я ни любви, ни злости…

Пермяков умолк. Заметив, что шапки на трибуне нет, он поискал ее глазами, поднял и пошел на место, еще более суровый, чем в начале своей речи.

В зале стало совсем тихо. Председатель не сразу вспомнил, что нужно предоставить слово следующему оратору.

Когда он назвал очередную фамилию, никто не отозвался. Председатель назвал другую — тоже молчание. Он беспомощно посмотрел на секретаря парткома. Тот ответил ему смущенным и злым взглядом.

Шатилов не собирался выступать — его смущало присутствие Ольги, сидевшей рядом, — но слова Пермякова взбудоражили его. Он сам не помнил, как поднялся на трибуну. Только тогда он попросил слова, и председатель, взглянув на его обожженное лицо, кивнул ему головой.

— Товарищи! — почти крикнул Шатилов. — Старик прав. Есть разница между этим — видеть войну и слышать про нее. У нас в Донбассе было то же. На полные обороты не сразу раскачались. А вот когда первая бомба упала на завод, когда увидели смерть своих товарищей, на работу набросились, как звери, потому что когда горит изнутри, душу жжет, то жара от печи не чувствуешь.

Вот сегодня пришло письмо с фронта от нашего товарища, секретаря партбюро Матвиенко, коротенькое письмо, но послушайте, что он пишет.

Шатилов достал из кармана пиджака маленький листок, развернул его и прочел.

— Что можно добавить к этому письму? — спросил он. — Вот что: нет у нас тыла, нет и не должно быть. Фронт там, фронт здесь, и за линией боев, в тылу у врага, тоже фронт — подпольный, партизанский. Три фронта у нас, вся страна, от края до края, — один сплошной фронт. Бойцы наши воюют по-рабочему, давайте же и мы работать по-военному. Мы ехали сюда по путям, залитым кровью, не для того, чтобы отсиживаться, хотя есть и такие среди нас, что не идут на завод, подыскивают работу полегче. Мы ехали сюда, отступали сюда, чтобы наступать отсюда! Тяжело оставаться здесь, когда руки твои винтовку просят, но так приказала партия — здесь тоже линия огня. Так что же мы ответим товарищам нашим бойцам, будем работать по-военному?

— Будем! — выдохнул зал.

— А раз будем — жестче надо требовать с себя, с товарищей своих, с руководителей наших.

Шатилов вернулся на свое место.

И снова по вызову председателя ни один из записавшихся ораторов не вышел на трибуну. Вместо них поднимали руки и выходили другие. Требовали газа для печей, горячих слитков для блюминга, металла для специальных цехов. Требовали хороших докладов, постоянной связи с фронтовиками, самоотчетов коммунистов.

На трибуну поднялся Макаров. Он давно ждал момента, чтобы как следует задать Ротову за обращение с людьми и за стиль руководства, но сейчас, после горячих выступлений Пермякова, Шатилова и многих других, это показалось ему слишком мелким.

— Я спрашиваю секретаря партийной организации, за что он отчитывается — за работу завода или за партийную работу? — сказал Макаров и повернулся к президиуму.

Секретарь парткома недоуменно пожал плечами:

— У вас что, вопрос или выступление?

— Вопрос перед выступлением, — ответил Макаров и замолчал в ожидании ответа.

— Ответьте, Иван Гаврилович, — вежливо, но твердо попросил председатель. — Раз товарищ спрашивает, значит, нужно ответить. Чего нам здесь проформы придерживаться — когда вопрос, когда выступление…

Секретарь парткома поднялся.

— О нашей работе судят по результатам, — нравоучительно сказал он. — Хорошо работает завод, значит, и партийная работа на высоте.

— А кто вам сказал, что завод хорошо работает? — снова спросил Макаров. — Все выступавшие говорили, что они могут работать лучше, а раз это так, то они работают плохо. Значит, и вы работаете плохо. Я, например, услышал в докладе обо всем, кроме того, о чем хотел услышать. Вы выступали, как может выступить на торжественном заседании директор завода, позволяющий себе по случаю праздника забыть о недостатках. О партийной работе мы вообще ничего не слышали.

Повернувшись к залу, Макаров увидел напряженное лицо Пермякова, приставившего к уху ладонь, и блестящие глаза Шатилова.

— Я сам был секретарем небольшой партийной организации, но делал большие ошибки. Когда цех работал хорошо, я ходил козырем: это моя работа! Когда дело не ладилось — показывал на хозяйственника: его это работа. Мне указали на мою ошибку, и я ее осознал. Вы, товарищ секретарь парткома, совершаете сейчас такую же ошибку. Завод выполняет план, потому что наши советские люди не могут работать иначе, когда решается вопрос, быть или не быть первому в мире социалистическому государству. А какова в этом наша доля? Вдумайтесь — и увидите, что невелика. Многие из сидящих здесь — просто рядовые, а они должны быть в авангарде, вести за собой, как ведут сталевары Пермяков и Шатилов. Это им принадлежит лозунг: мартен второй должен стать мартеном первым. А вы сами не зовете вперед. Почему в докладе ничего не было сказано о передовой технике? Об автоматике, внедрение которой прекратилось с начала войны? Почему смягчен вопрос о партийной учебе, о кандидатах, просрочивших свой стаж? Мне кажется, что бы, считая работу завода хорошей, позволяете себе работать плохо. А вам это не кажется, товарищ секретарь парткома?

В зале поднялся шум. Макаров не понял, одобряют его или порицают.

Секретарь парткома порывисто встал.

— Это что, обвинение? — спросил он.

— Да, это обвинение в плохой работе. Я лично очень доволен, что нахожусь на общезаводском партийном собрании. Это позволило мне увидеть вас. До сих пор я вас не видел, в цехе вы не были ни разу.

— Вам не кажется, товарищ начальник цеха, что вы клевещете на партийную организацию завода? — едва сдерживаясь, спросил секретарь парткома.

— Нет, не кажется. — Голос Макарова звучал ровно. — Я утверждаю, что если бы у вас лично не было чувства успокоения и партийная работа была на высоте — и завод бы работал лучше, производя больше брони, снарядов, полосы для патронов. Вы слушайте, что говорят они. — Макаров показал в сторону людей, сидевших в зале, и сошел с трибуны.

— Я предлагаю немедленно обсудить поведение товарища Макарова, — обратился к собранию секретарь парткома.

В зале снова поднялся шум, и, когда он стих, из задних рядов раздался громкий, четкий голос:

— Разрешите мне, товарищ председатель?

— Гаевой! — пронеслось в зале раньше, чем Макаров сам догадался, что это именно он.

Гаевого на заводе знали многие, не забыли за шесть лет и не забыли бы еще долго. Он неторопливо шел к трибуне в своем неизменном пальто, которое теперь сидело на нем мешковато, и в кепке, чуть сдвинутой набок. Его останавливали, пожимали руки. Шатилов вскочил с места и обнял его, как родного.

Ротов с нескрываемым удивлением смотрел на Гаевого. Откуда он взялся? Наверное, прямо с поезда на собрание. Это на него похоже.

Сняв кепку, Гаевой подождал, пока немного утихнет шум.

— Вчера, товарищи, я был в Центральном Комитете партии, — сказал он, и в зале мгновенно наступила тишина. — Направлен к вам на работу в качестве парторга ЦК. За минувшие годы я работал на двух заводах, которые нужно было выводить из прорыва. Пришлось много поработать. А здесь будет труднее. Работали вы все время хорошо, хвалили вас, гордились вами. Но есть люди, которые не понимают, что сейчас этого мало. — Гаевой выразительно посмотрел в сторону руководителей завода. — То, что было хорошо вчера, в мирное время, — сейчас, во время войны, уже плохо. Многие считают: раз выполняются военные заказы, значит, перестроились на военный лад. Не в этом перестройка. Единство фронта и тыла означает и единство метода, а это — горячие бои, наступление. Центральный Комитет партии верит нам, многотысячной армии бойцов металлургического фронта, верит, что мы немедленно перейдем в наступление, такое же стремительное, как и под Москвой…

Слова Гаевого потонули в шуме оваций. Люди в зале поднялись как один. Воля ЦК была их волей, волей всего советского народа.

17

Дверь приемной директора распахнулась, и вошел нарком. Никого не предупреждая, он в полдень прилетел из Свердловска и доехал до заводоуправления в машине начальника аэродрома. В числе ожидавших приема был председатель горсовета. Здороваясь со старым знакомым, нарком спросил у него, давно ли он ждет.

— Два часа с лишним.

— У Ротова совещание?

— Н-нет… — промямлил растерявшийся секретарь.

— Кто же у него?

— Один. Занимается.

Секретарь засуетился, достал из стола ключ, отпер английский замок, распахнул дверь. Нарком остановился на пороге.

— Вы, может быть, разрешите войти, товарищ директор? — спросил он Ротова, не поднявшего головы даже при стуке двери.

Тот вскочил с кресла.

— Что вы, товарищ нарком, пожалуйста!

Нарком широко распахнул дверь в приемную.

— Заходите, пожалуйста, товарищи, — пригласил он. — Все заходите. Директор вас сейчас отпустит, — и, потребовав папку оперативных сведений о работе завода, углубился в просмотр материалов.

К столу подошел сотрудник военкомата со списком людей, добровольно уходящих в армию, — директор вычеркнул несколько фамилий и подписал список. Затем подошел председатель горсовета, — решение его вопроса заняло полминуты. Менее чем в полчаса все посетители были отпущены. Кабинет опустел.

Нарком отложил папку в сторону.

— Когда ты успел стать таким? За несколько месяцев войны? Если я еще раз услышу, что ты по два часа держишь людей в приемной, вместо того чтобы отпустить их за двадцать минут, — я нарочно на часы посмотрел, — то… Ну, в общем, не советую. Вызови машину, я еду на завод.

Ротов понял, что нарком спешил, иначе ему бы не избежать жестокого разноса. Он знал, что будет дальше. Сегодня нарком обойдет завод, осмотрит все цехи. Вечером расскажет, что ему не поправилось, и директор внутренне удивится, как это многое до сих пор не бросалось в глаза. На другой день засядет в одном из цехов и разберется во всем, начиная от технологии и кончая расценками. В основных цехах проведет не менее суток, а то и двое. Не забудет побывать и в столовых.

Но сегодняшний день был начат необычно. Миновав доменный цех, нарком обошел мартеновские, прокатные, термические цехи и везде видел и слышал одно — мало газу. Если ему не говорили об этом, он сам спрашивал и притом не инженеров, а главным образом рабочих.

В столовую все же не забыл зайти. Сел, осмотрел посуду, скатерти и обратился к соседу по столу — старому горновому:

— Разрешите вашу ложку и тарелку, а вам сейчас принесут. — Попробовал и поморщился.

Официантка в сопровождении встревоженной заведующей несла уже тарелку жирного супа с большим куском мяса.

Нарком поднял глаза на заведующую.

Она смущенно ответила на его безмолвный вопрос:

— Это мы вам, товарищ народный комиссар…

— Я бы хотел, чтобы здесь всем подавали одинаково вкусный суп.

— Продуктов у нас маловато.

— Это верно, товарищ директор?

— Это правда.

Нарком подвинул свою тарелку рабочему, извинился, что задержал его, и вышел.

— Ты вот яростно требуешь и первосортного угля, и вагонов, и паровозов, — обратился нарком к Ротову, — и, если мне не изменяет память, тебе ни в чем не отказывают. Почему с такой же яростью не ставишь вопроса о питании?

— Тяжело сейчас…

— Так неужели ты думаешь, что мы настолько бедны, что не сумеем снабдить продуктами такие заводы, как этот? О людях мало думаешь — вот твоя беда. Это мне еще в приемной стало ясно…

Первый день закончился тоже необычно. Нарком распорядился созвать совещание начальников тех цехов, где побывал днем. Всегда он созывал людей, лишь осмотрев все цехи, но на этот раз изменил своему обыкновению.

Ровно в восемь, минута в минуту, нарком вошел в кабинет, в руках у него была папка, которую Ротов менее всего хотел видеть в этот вечер, — стенографический протокол последнего партийного собрания. Нарком поздоровался, оглядел собравшихся. Макаров и Мокшин отсутствовали.

— Пока еще не все пришли, я хочу решить один вопрос, к совещанию не относящийся: почему плохо работает отделочный пролет второго блюминга? — сказал нарком, усаживаясь у длинного стола, предназначенного для совещаний.

Ротов поднялся. По вопросу о снятии Нечаева он сегодня хотел говорить сам, и вдруг представился такой удобный случай.

Там не справляется с работой начальник пролета.

— Кто?

— Нечаев.

— Вот это мне непонятно, — удивился нарком и повернулся в сторону, где сидел начальник пролета. — Товарищ Нечаев — главный прокатчик одного из больших южных заводов — и вдруг не справляется с такой небольшой работой!

Нечаев поднялся со стула и хотел было отвечать. Ротов опередил его:

— Это очень часто случается. Посадят большого человека на маленькую должность, он и завалит дело. На ответственном посту приказывать полагается, а тут самому надо работать, — это всегда тяжелее.

— Вот как? — недобро усмехнулся нарком. — По вашей теории, товарищ директор, если вас завтра назначат на работу пониже, так вы завалите дело. Интересная теория!

Ротов смутился.

— А все-таки, что скажет товарищ Нечаев? Почему плохо идут дела на пролете? — спросил нарком.

— Пролет отделки блумсов работает хорошо, — твердо ответил Нечаев.

— И поэтому забит продукцией так, что впору останавливать блюминг, — вставил Ротов, язвительно усмехнувшись.

— Пролет работает хорошо. Обрубщики выполняют норму на триста — триста пятьдесят процентов. Рабочих полный штат, — сказал Нечаев и замолк. Он не отличался особым красноречием.

— Так почему же такой завал? — поторопил его парком.

— Потому, что здесь на заводе никудышная теория прокатки. Коротко ее можно сформулировать так: вали кулем — там разберем. Ведь что получается? — неожиданно разгорячился Нечаев. — Вместо законных одного-двух процентов брака блюминг дает десять, а последнюю неделю, — и он смело взглянул на Ротова, — в связи с болезнью главного инженера, дает пятнадцать процентов на вырубку. Да тут два пролета не справятся, не то что один.

— Начальник технического контроля подтверждает эти цифры? — спросил нарком и, получив утвердительный ответ, задумался. — Ну хорошо, вопрос решается таким образом, — сказал он, — начальником обоих блюмингов назначаю товарища Нечаева. Он будет ведать и прокаткой и отделкой. Думаю, что теперь отделка справится.

Ротов от неожиданности застыл на месте с зажженной спичкой в руке. Нечаев спокойно, словно он и ожидал этого, опустился на место.

Нарком повернулся к директору, торопливо зажигавшему вторую спичку.

— Чем болен Евгений Михайлович?

— Кажется, ангина.

— Как его состояние? Когда он звонил в последний раз?

— Вчера или третьего дня.

Нарком снял трубку, вызвал Мокшина, осведомился о его здоровье, посоветовал беречь себя и попросил позвать к телефону жену.

— Как ее имя и отчество? — торопливо шепнул он Ротову, прикрыв ладонью трубку.

Тот молчал.

— Евдокия Семеновна, — подсказал кто-то.

— Здравствуйте, Евдокия Семеновна. На вашего мужа жалуюсь: во-первых, говорит, что ему ничего не надо, во-вторых, на работе ничего не ест. Почему это? — И, выслушав ответ, повесил трубку.

— О таких людях заботиться надо, — сказал он, обратившись к Ротову. — Они о себе никогда не напомнят, потому что сами о себе забывают. Ведь главный инженер у тебя почти не спит, — когда ни позвонишь, он на заводе или в рабочем кабинете. И почти не ест, официантка уносит завтрак нетронутым. Оказывается, ему молочная диета нужна. Завтра же вызови ко мне начальника орса.

Собравшиеся впервые наблюдали директора в роли ученика, которому преподают правила поведения. Готов чувствовал, что все это понимают, и злился. Недокуренные папиросы одна за другой летели в пепельницу.

Нарком мельком взглянул на его раздраженное лицо и снова оглядел собравшихся.

— До сих пор нет начальника второго мартена. Где же он?

— Макаров вообще дисциплинированностью не отличается. Бросает свой цех, бродит по другим, — ответил Ротов.

— Например?

— На коксохимзаводе он целую неделю пропадал. Наверное, и сейчас там.

Нарком понял, к чему все это говорится; вот мол, ваш работник, назначили помимо меня, — а теперь полюбуйтесь! Поняли это и остальные.

— Ну, хорошо, начнем без него. Подойдет позже, — сказал он. — Я хочу разобраться в одном вопросе. Что на заводе с газом? Металлурги говорят, что мало дают коксохимики, а те утверждают, что мало берут металлурги. Кто же из них прав?

Директор коксохимзавода долго и убедительно доказывал, что выжиг кокса идет замедленно вследствие плохого качества углей, поставляемых в последнее время.

— У вас километровый газопровод в порядке? — поинтересовался нарком, терпеливо выслушав оратора до конца.

— Он не наш.

— Я вас не пойму: как это не ваш? Не советский, что ли?

— Он в ведении начальника газового хозяйства.

Невысокий, щеголевато одетый инженер с пробором ниточкой, заметно нервничая, поднялся со стула.

— Это газопровод коксохимзавода, — заявил он.

Нарком развел руками.

— Я же и говорю: вас послушать — не наш газопровод, не советский. Но вы-то люди советские! От одного газ не уходит, к другому не доходит… Кто же должен искать причину? Плохое качество угля, по-моему, в данном случае ни при чем. Наверное, забит этот «ничейный» газопровод.

— Американский проект предусматривает пропарку газопровода раз в три месяца, — с внезапно появившимся апломбом заявил инженер с пробором. — Газопровод пропаривали два с половиной месяца назад, следовательно, он не может быть засорен.

Нарком недовольно поморщился.

— Наши коксохимики добились выжига кокса, в два с половиной раза превышающего количество, предусмотренное американским проектом, — следовательно, отложений получается больше и пропарку надо делать чаще, — сказал он. — К тому же, если нафталин со смолой, то никакая пропарка не помогает.

Нарком молчал, слегка постукивая пальцами по столу, потом снова взглянул на инженера с пробором.

— Вы не замеряли количество отложений?

— Такой контрольно-измерительный прибор неизвестен даже в практике европейских заводов!

— А палкой? — с раздражением бросил нарком. — Вы такой контрольно-измерительный прибор знаете? Насверлить отверстия в газопроводе — и палку туда. Если боитесь ручки замарать — замерьте перепад давлений.

В кабинет осторожно протиснулся Макаров, грязный, как трубочист, и остановился, опершись спиной о дверь. На черном лице даже белки не выделялись — они были желтые.

— Вот образчик дисциплины, — показал рукой в его сторону Ротов. — На совещание к наркому является с опозданием и в таком виде. Опять на химзаводе были?

— Около, — тихо ответил Макаров.

Наркома удивило и встревожило его угнетенное состояние.

— Какое там около! От вас газом песет, как от батареи. — Это было сказано директором так, словно от Макарова пахло водкой. — Я же вам запретил ходить туда.

— Мне вы ничего не запрещали, — так же тихо произнес Макаров. Видно было, что ему трудно говорить. — Вы там приказали не пускать меня больше.

Нарком перевел свой взгляд с начальника цеха на директора, глаза его сверкнули, и он, насколько мог спокойно, обратился к Макарову:

— Почему коксохимзавод работает плохо, Василий Николаевич?

— А почему бы ему работать хорошо? — спросил Макаров и вздохнул открытым ртом, как перед нырянием, набирая больше воздуха в легкие.

Ответ был резок. Но нарком видел, что Макаров едва держится на ногах, так сильно он угорел. Недаром белки его глаз стали совсем желтыми.

— Итак, почему же все-таки коксохимзавод работает плохо? — мягко повторил он вопрос.

Макаров не спешил с ответом, и было неясно, собирается ли он с мыслями, или у него просто нет сил.

— Газопровод от химзавода до газгольдеров, протяженностью в тысячу двести метров, — Макаров сделал паузу, чтобы отдышаться, — забит нафталином почти на половину своего сечения. Замерял сам, прутом. Дальнейшая работа поведет к полной остановке завода.

Ротов быстро взглянул на наркома, и все увидели, как нарком вздрогнул.

Во взгляде директора было самое страшное, чего никто из присутствовавших никогда у него не видел, — испуг, обыкновенный человеческий испуг.

Макаров, пошатываясь, прошел к столу и внезапно, словно у него подкосились ноги, сел в кресло, положив черные от смолы руки на плюшевую скатерть. Все взгляды были обращены на наркома.

— Сколько суток надо стоять? — Нарком посмотрел на начальника газового хозяйства, который дрожащими пальцами приглаживал свой пробор.

— Пять суток, не менее, — едва слышно ответил тот.

Резко отодвинув стул, нарком встал и в раздумье зашагал по кабинету.

Макаров протянул руку к графину, пальцы у него дрожали. Нечаев заметил это и наполнил стакан. Василий Николаевич залпом выпил воду.

— Неужели необходим такой длительный простой? — тихо спросил Нечаев. — Разве нельзя сделать очистку скорее?

— Пока не знаю, — еще тише ответил Макаров. — В моей практике подобного не случалось.

Директор избегал встречаться глазами с наркомом и украдкой поглядывал на него с тайной надеждой, что тот подскажет выход из положения. Но лицо наркома было по-прежнему сурово-сосредоточенным. Он даже закурил, что на совещаниях делал очень редко.

— Стоять пять суток… — наконец сказал он, присаживаясь к столу. — Да ведь наш металл идет в производство буквально с колес. За его продвижением следят специальные уполномоченные, навстречу ему заводы высылают свои паровозы. Каждую тонну распределяет правительство. Каждую. А вы? Да понимаете вы, что значит простоять пять суток? Это на пять суток открыть где-то фронт врагу. Иначе, как изменой Родине, такой проступок назвать нельзя. Мне страшно произносить такие слова, но они напрашиваются сами собой, других слов здесь не подберешь.

Нарком говорил размеренно, внешне спокойно, не повышая голоса, но каждая его фраза причиняла боль.

Макаров и Ротов переглянулись и поняли друг друга. Значит, и нарком не нашел способа избежать остановки завода.

У Ротова пот выступил крупными каплями на лбу. Начальник газового хозяйства потянулся за стаканом с водой.

— Как же это у вас получилось? — Нарком повернулся к Ротову.

— Это я вам после расскажу, товарищ нарком, — сказал директор, бросив выразительный взгляд в сторону собравшихся руководителей.

— Нет, расскажешь сейчас, — жестко сказал парком. — Ты о собственном авторитете чересчур беспокоишься. Человек, который сознает свои ошибки и исправляет их, никогда авторитета не теряет. А тут сидят начальники цехов, которым доверили тысячи тонн стали и миллионы народных денег. Они вправе спросить с тебя, и будет очень жаль, если они не воспользуются этим правом. Рассказывай.

— Остановка цехов на чистку газопровода была намечена на первое июня сорок первого года, я перенес ее на месяц, но началась война…

— И что же? В войну работать заводу не нужно?

— Я счел политически неудобным остановиться: всюду подъем, митинги — и вдруг стать на сутки…

— Это политическое недомыслие. Вот тогда, пока завод еще не перешел на оборонные заказы, и нужно было стать.

— А потом начались оборонные заказы, — ну как же тут можно было останавливать завод, товарищ нарком?

— Ты скажи, на что ты рассчитывал?

— Я полагал, что в связи с уменьшением площади сечения газопровода скорость газа увеличится и осаждение частиц уменьшится.

— А получилось?

— Получилось наоборот.

Нарком помолчал.

— Вот тут у тебя техническое недомыслие. Ну и что ты дальше решил? Что придумал?

Рогов опустил голову.

— Ничего, товарищ нарком.

— Один думал? С людьми не советовался?

Ротов, не поднимая глаз, покачал головой.

— Это тоже грубейшая ошибка. Думал, верно: как же, директор такого завода — и вдруг обращается за советом к своим подчиненным! Да пойми же наконец: тебе трех, пяти жизней не хватит для того, чтобы узнать все, что знают они! — И нарком широким жестом показал в сторону начальников цехов. — А ты себя считаешь умнее, чем все они, вместе взятые. Ну и додумывайся сам, сам выходи из положения.

Макаров сидел, слушал привычный шум, доносившийся с завода, и с болью думал: через несколько дней этот шум стихнет — все будет напоминать своим безмолвием донецкий завод во время эвакуации, и ему стало страшно, страшно за Ротова, за наркома, за бойцов, на пять дней лишаемых поддержки.

— Почему же нужно стоять пять суток? — спросил нарком начальника газового хозяйства.

— По проекту мы имеем на каждые пятьдесят метров один люк — значит, одновременно могут работать только двадцать четыре человека, раскайловывать нафталин придется по кусочку, развернуться для удара в газопроводе негде.

— Но проделать еще двадцать — тридцать отверстий можно? — сказал нарком. — Можно. Вот уже будет фронт работы для пятидесяти человек. Подвести сжатый воздух и дать им в руки отбойные молотки тоже можно. Вот и сократится время почти наполовину. Ну, а двенадцать часов нам рабочие сэкономят. Придем к ним и скажем, что мы, руководители, просчитались, выручайте если не нас, то наш завод, — и они выручат, можете быть уверены.

Нарком оглядел собравшихся — и словно светлее стало в кабинете. Директор, мешковато сидевший в кресле, оживился, соображая, что еще можно сделать для сокращения времени остановки.

— Кто предложит другой выход? — спросил нарком, и в его голосе прозвучала интонация учителя, который уже решил для себя трудную задачу, но хочет заставить думать своих учеников.

Все насторожились.

Макаров поднял голову. Как ни неприметно было это движение, оно не ускользнуло от внимания наркома. Их взгляды встретились.

— Говорите, Василий Николаевич!

— А что, если применить метод одного из наших донецких заводов? — проговорил Макаров с легкой дрожью в голосе. Он не скрывал свою радость, но боялся радоваться.

— Вы имеете в виду опыт сталинского металлургического?

— Да.

— Я сам об этом думал, но ждал, пока до этого додумаются другие.

Дверь широко распахнулась, и в кабинет вошел Мокшин. Болезнь мало изменила его, — и до нее главный инженер был худ и бледен, а сейчас выглядел даже бодрее, чем обычно. Он поздоровался со всеми, пожал наркому руку, хотел было сесть, но не успел.

— Так как же, товарищ главный инженер, будем останавливать завод? — спросил нарком.

— Это почему? — встревоженно спросил Мокшин, и светлые глаза его за толстыми стеклами очков удивленно расширились.

— На чистку газопровода.

Мокшин сразу успокоился.

— Да, придется постоять, — невозмутимо пробасил он, Его равнодушие взорвало наркома.

— Я вас не узнаю, товарищ Мокшин. Откуда такое слоновье спокойствие? Ну, директор поступил опрометчиво, отменил ваше распоряжение, а вы и умыли руки? И как это у вас получилось, что целый километр газопровода оказался ничейным, от него все открещиваются, «не наш», говорят?

У Мокшина плотно сжались губы, и лицо внезапно сделалось суровым, злым.

— Это не так, — сказал он, вышел из кабинета быстрыми шагами, почти мгновенно вернулся и положил на стол схему газового хозяйства завода. — Километровый газопровод в ведении газового цеха, — произнес он и в упор, поверх очков, посмотрел на инженера с пробором.

Тот, бледнея, поднялся.

— Так вы нам лгали? — спросил нарком, поднимая на него возмущенные глаза.

— Я… я растерялся и…

— Когда люди теряются, они говорят правду, когда лгут, значит, еще что-то соображают. — Нарком говорил медленно, отчеканивая каждое слово. — Вы обманывали все время директора, умолчав о состоянии газопровода, а сегодня вы лгали всем. — И вдруг, не будучи в силах сдержать возмущение, накипевшее в течение всего совещания, он крикнул: — Вон!

Начальник цеха оторопело замигал глазами, пригладил пробор и, провожаемый холодными взглядами, спотыкаясь о стулья, вышел.

— Ошибку можно простить, — как бы оправдываясь, сказал нарком, — но ложь… Так сколько вы думаете стоять, товарищ Мокшин?

— Часа два придется постоять, — сокрушенно ответил тот.

— Два-а?

— Ну, может быть, полтора. Почему это вас так удивляет? — спросил Мокшин, не понимая взгляда наркома. — Я же за пять минут не могу всего сделать!

— Что вы собираетесь сделать?

— Я решил переменить назначение газопровода. По трубе доменного газа, что идет на химзавод, пустить коксовальный, а по трубе коксовального пустить доменный, который имеет замечательное свойство — растворять в себе нафталин. Вот мы и очистим газопровод. Подготовительные работы закончены, но часа два все же придется постоять. — И Мокшин виновато посмотрел на наркома.

— Используете опыт юга?

— Я не знаю об этом опыте. Додумался в результате бессонных ночей, повторения химии, консультаций и… и отчаяния, — сознался Мокшин.

— Исправил, значит, ошибку директора завода?

Главный инженер глубоко вздохнул.

— Директор имел право ошибиться в этом вопросе, а я не имел, мне нужно было стать на дыбы, крикнуть так, чтобы в Москве было слышно, а я… спасовал.

— Значит, гениальные идеи рождаются в разных местах? — спросил нарком и улыбнулся радостно и просто.

— Не понимаю, — признался Мокшин.

— Вот товарищ Макаров хотел предложить этот метод, я о нем вспомнил, вы додумались сами, а раньше вас его применяли в Сталино.

— Нет, почему же в разных местах? — Басок главного инженера снова звучал спокойно. — Все гениальные идеи рождаются в одном месте — в Советском Союзе.

В кабинете сразу стало шумно, защелкали портсигары, зазвенели графины, забулькала наливаемая в стаканы вода. Несколько человек окружили Макарова, стали расспрашивать его.

Уже поздно ночью они остались вдвоем, нарком и директор. Нарком сидел у стола, откинув голову на высокую спинку кресла, слегка прищурив глаза, глаза сталеплавильщика, устающие от света, — слишком много приходилось им смотреть на яркое пламя мартенов. Он говорил устало, с очевидным напряжением:

— Странно у тебя получилось: завод ты готовил к войне, а сам не сумел подготовиться. Неверно понял перестройку на военный лад, решил, что во время войны нужно только требовать, приказывать, командовать. И сколько ты делаешь ошибок! Вот и со строительством. На отдельных участках этого фронта задачи решаешь блестяще: цех прокатки брони пустил за три месяца, — такого не видали ни в Европе, ни в Америке. И новая доменная печь строится непревзойденно быстро. А вот — будем говорить по-военному — направление главного удара определить не можешь. Не ухватился за то звено, которое помогло бы вытащить всю цепь. А такое звено у тебя — газ. Только он даст возможность увеличить производство металла, а металл — это победа. Почему же ты распылил силы, почему коксовую батарею строишь далеко не с таким рвением, как домну? Ведь чистка газопровода только улучшит положение, но ведь решение вопроса не в этом. И как ты мог жить под угрозой остановки завода? Я за два часа, пока не решили этого вопроса… — Нарком помедлил, подыскивая подходящее слово, и не нашел, он слишком устал за последнее время, за сегодняшний день.

— Но ведь завод не стал, — возразил Ротов, к которому понемногу возвращалась прежняя самоуверенность.

— Да, не стал, но он мог стать. И в том, что завод не станет, не твоя заслуга. Тебя выручили люди — Мокшин, Макаров. А как ты относишься к людям? Макарова, главного инженера большого донецкого завода, ты позволяешь себе третировать даже в моем присутствии. А он, как рядовой газовщик, в сорокаградусный мороз, на ветру, сверлит отверстия, ищет газ, ищет выход для завода, для тебя лично. А ведь этот человек потерял все, что имел, и отдает все, что у него осталось.

Глаза наркома прищурились еще больше, но Ротов понял, что не от яркого света.

— Не советуешься с людьми, беспокоишься о своем авторитете, а он у тебя не особенно велик. Люди исполнительны, верно, но это результат дисциплины и их сознательности. Авторитет руководителю создает умение сочетать помощь с требовательностью. Если он только помогает — он «помогалкин», если только требует — «погонялкин». А у тебя теперь два любимых слова: «объективщина» и «приказываю»! Мы, руководители, должны устранять объективные причины, чтобы людям даже ссылаться было не на что. Вот на Украине мне один рабочий как-то ответил: «Хиба ревуть волы, як ясла повни?» Ты вспомни товарища Серго — его первый вопрос был: чем помочь? И помогал, даже больше давал, чем попросишь, но зато и требовал…

Большие стенные часы глухо пробили четыре. Нарком посмотрел на свои.

— По-московскому два, а мы с тобой даже последних известий не слушали, — сказал он и позвонил в диспетчерскую: — Что там по радио? — Выслушал, чуть-чуть улыбнулся. — Наступают наши по-прежнему? — И снова поднял на директора усталые глаза.

— Ты еще одно забыл. Руководителя любить должны, тогда люди работают вдвое инициативнее. А тебя… тебя не любят на заводе, хотя ты и очень много сделал здесь. Ты не понял, что коллектив — это большая семья, а разве от главы семьи требуется только кормить и одевать? Разве ты и дома такой: пришел, деньги на стол — и все? Ведь нет же. И детей приласкаешь, и жене теплое слово скажешь. Так и коллективу нужны и теплое слово, и ласка. А от тебя это кто-нибудь видел? Ты заботишься обо всех вообще и ни о ком в частности.

Нарком зажег давно потухшую папиросу. Ротов потянулся к портсигару.

— Понимаю, дел у тебя очень много. Но вспомни Владимира Ильича: в двадцать первом году, когда так же решался вопрос, быть нам или не быть, он находил время написать записочку Семашко с просьбой подобрать крестьянину-ходоку… очки. Нашел же время и написать и проверить. Да только ли это… А ты не находишь времени, чтобы хоть одному человеку в день сказать теплое слово. Ведь народ у нас какой!.. Позаботься о человеке, согрей его дружеским участием, он и на работе, и с женой, и с соседями поделится, — одного согрей — и другим теплее станет. А у тебя наоборот получается. Обругаешь одного, обидишь — вот он и заражает плохим настроением окружающих.

Нарком умолк, и Ротов с облегчением подумал: «Кончилось!» Но он ошибся.

— И как ты не можешь понять одного, — сказал нарком, внезапно подняв глаза на директора, — время сейчас военное, ждать, пока ты перевоспитаешься, не когда. Такие характеры, как твой, ломать нужно.

18

Закрыв за собой дверь квартиры, Крайнев вышел на улицу, спокойный и сосредоточенный.

Мысли были заняты одним: как лучше выполнить задуманное?

В «дежурке» он принял рапорт от старшего полицая, отдал несколько распоряжений, чтобы создать видимость служебного рвения, и прошел на завод.

Вот и станция, ступеньки, дверь. Караульный вызывает начальника караула, тот — начальника охраны станции. Этот последний наконец разрешает Крайневу войти, но следует за ним неотступно. Крайнев проходит в контору и с подчеркнутым вниманием начинает просматривать списки рабочих. Начальник охраны, пожилой, худощавый немец, сидит и нетерпеливо курит. Потом они идут осматривать станцию.

В машинном зале все по-прежнему. Одиноко стоит фундамент главного генератора, мерно гудит уцелевший «смертник». Только количество красных лампочек, горящих на щите, очень невелико. У пульта управления двое — сонный немец в пенсне на длинном понуром носу и русский рабочий в комбинезоне. Оба с удивлением смотрят на Крайнева, — посторонние русские здесь в диковину.

Продолжая методически «проверять» станцию, Крайнев в сопровождении немца спускается вниз по лестнице, к нише в бетонном фундаменте генератора, — на стене до сих пор виден крестик, поставленный Бровиным.

Волнение охватывает Крайнева.

Вот и люк, прикрывающий вход в кабельный канал. Сергей Петрович подзывает двух рабочих и приказывает им поднять люк. Те с трудом при помощи ломов поднимают чугунную плиту.

Послав рабочего за фонарем, Крайнев бросает лом в отверстие и внутренне содрогается.

Глухой звук напоминает ему шахту, где погиб отец.

«Не повезло семье, — думает он. — Отец погиб от белых, сын — от немцев. А Вадимка?» — И чувство бешеной ненависти к врагам овладевает им.

— Да скорее же! — зло кричит он на рабочего, который не спеша несет фонарь. — Бери с собой лом.

Втроем они спускаются в канал. Впереди рабочий, потом Крайнев, за ним, недовольно сопя, немец, который никак не может попять, что нужно неугомонному русскому в этом холодном и сыром склепе, но пунктуально выполняет распоряжение ни на секунду не оставлять начальника охраны одного.

Крайнев знает, что произойдет дальше. Он подойдет к выложенной Лобачевым стене, рабочий разломает кладку и уйдет. А потом, потом нужно ударом пистолета оглушить немца, достать шнуры, зажечь их, вставить в проделанное отверстие и бежать.

«Стоит ли бежать?» — задает он себе вопрос и сам понимает, что стоит. Уйти от смерти все равно не удастся, но стоять и смотреть, как огонь пожирает фитиль, и отсчитывать последние секунды своей жизни слишком трудно.

Так они доходят до конца канала, рабочий поднимает фонарь, и Сергей Петрович столбенеет.

Стена разобрана, аммонита нет.

Это удар неожиданный и сильный. Не обернувшись на своего соглядатая, Крайнев начинает медленно подыматься по лестнице. Наверху он сразу же направляется к выходу. Немец смотрит ему вслед, удивляясь тому, как он не заметил раньше, что этот русский пьян.

Сергей Петрович бредет по заводу, не разбирая дороги. Не все ли равно, куда идти?

Он приходит в себя только за проходными воротами.

«Что делать, что же теперь делать?» — в отчаянии думает он.

…Ночью кто-то сильно тормошит Крайнева и чуть ли не сталкивает его с дивана. Он с трудом открывает глаза, узнав Теплову, тяжело поднимается и садится.

— Что случилось? — спрашивает она, пытливо вглядываясь в измученное лицо Крайнева, — таким она никогда его не видела. — Почему не взорвана станция? — Тон у нее сухой, деловитый.

— Жить захотелось, — отвечает он зло, желая почему-то причинить боль и ей, но тотчас жалеет об этом.

Валя недоверчиво качает головой.

— Это же неправда, Сергей Петрович, — произносит она мягко. — Рассказывайте, что случилось.

— Немцы хитрее, чем я думал, — отвечает он почему-то шепотом и рассказывает ей все.

Валентина долго молчит.

— Что же вы наделали в механическом цехе? — говорит она с отчаянием. — Что вы наделали? Разве можно было так действовать?

— Валя, спросите у Сердюка, как мне быть дальше, — неожиданно спокойно говорит Крайнев. — Я ничего сам не могу придумать. Надо же как-то кончать эту комедию с моей службой у немцев.

Валентина чувствует, как ему тяжело, но не находит слов, чтобы его успокоить. У нее и у самой не легче на душе.

На другой день Крайнев явился на завод поздно. Принимая рапорт от старшего полицая, он услышал чей-то вопль.

— В караулке порют, — сказал полицай, отвечая на его недоуменный взгляд.

— Кого порют? За что порют?

— Как за что? — переспросил полицай, удивленный неосведомленностью начальника. — За все порют: за зажигалки, за гребешки, — а разве на триста граммов проживешь? Ну, а в проходной задержат «с товаром» и порют. Сначала к хозяину водили, а теперь таксу установили, за что сколько полагается, и порют.

Сергей Петрович вошел в караулку.

В узком, темном помещении с единственным окном во двор стояла скамья, и на ней, накрытый мокрым брезентом, с привязанными руками и ногами, извивался под ударами плети паренек. В короткие промежутки между ударами он поднимал голову и кричал, но каждый раз от удара ронял ее снова на скамью, и кровь выступала у него изо рта.

Но самое страшное, что увидел Крайнев, было лицо немца. Оно не выражало ни злобы, ни жестокости. Совершенно спокойно, методически, словно рубил дрова, он стегал извивающееся под брезентом тело.

— Отставить! — в бешенстве заорал Крайнев, но палач, мельком взглянув на него, снова ударил рабочего.

Не помня себя от гнева, Сергей Петрович схватился за кобуру. Гитлеровец завопил и, бросив длинную тонкую плеть — настоящее орудие заплечных дел мастера, выскочил из комнаты.

Крайнев начал сам развязывать брезент, но руки у него дрожали, пальцы не слушались.

— Освободить! — скомандовал Крайнев полицаям, и те начали развязывать сразу четыре узла.

Паренек несколько раз пытался встать со скамьи и не мог. Тогда один из полицаев открыл кран и из шланга обдал его водой, помог подняться и выйти.

Вещественное доказательство преступления — две алюминиевые гребенки — осталось лежать на грязном подоконнике.

— Но почему под брезентом? — спросил Крайнев, с трудом приходя в себя.

— Если голого бить, с него котлета получится, порванную кожу потом лечить надо, а под брезентом кожа цела, а что у него внутрях делается — это никому не видать.

В караулку вбежали офицер из личной охраны барона, солдаты и переводчик.

— Вас требует барон фон Вехтер, — сказал переводчик.

«Ну, началось, заварил кашу!» — подумал Крайнев и, подняв с полу плеть, последовал за ним.

— Кто вам давал право трогать немецкий зольдат? — закричал барон, как только Сергей Петрович переступил порог кабинета.

— Кто вам дал право бить русских рабочих?

Вехтер с удивлением посмотрел на Крайнева.

— Право никто не давать, право брать. Мы взяли это право, — сказал он гораздо спокойнее.

— Ну, вот и я взял свое право, — вызывающе ответил Крайнев.

Барон взбесился:

— Ви забывайт, ви говорит с немец, с барон, с владелец завода!

— А вы говорите с начальником охраны завода.

Вехтер оглядел присутствующих, — ему хотелось чтобы они ушли из кабинета и не видели, как он спасовал перед каким-то начальником охраны, но он боялся остаться один на один с этим странным русским.

Барон в гневе метался между столом и стеной.

— Я прошу вас, — твердо сказал ему Крайнев, — не добавлять мне работы. Если вы будете пороть людей, вам сожгут еще одну танковую колонну, а то и весь цех.

— Ви меня не учить, — резко ответил барон. — Я из них выбить большевистский зараз. Я кончил школа руссише промышленник в Лейпциг, я хорошо знаю руссише характер.

Крайнев спокойно уселся в кресло, взял из коробки сигару и закурил. Вехтер поспешно занял свое место за столом, сообразив, что ему неудобно стоять, когда его подчиненный сидит и курит.

— Вы плохо знаете русский характер. Вот он, — холодно сказал Крайнев и показал через окно на повешенного Воробьева.

— Что ви хочет от меня? — взвизгнул вдруг Вехтер. Этот русский на его глазах превращался из обвиняемого в обвинителя, из подчиненного — в хозяина.

— Немного. Перестаньте пороть рабочих. Если среди них найдется еще несколько человек, которые предпочтут умереть, чем выносить ваше обращение, нам с вами здесь делать нечего. Я завода не уберегу.

С каким наслаждением Вехтер вздернул бы наглеца на виселицу! Но он вспомнил о сломанных и выведенных из строя станках, о сожженной колонне танков. Этот русский был ему пока нужен.

— Ви может идти, я буду подумать, — произнес он с деланным спокойствием, не желая сдаваться сразу.

Выходя на площадь, Сергей Петрович вспомнил рассказ одного летчика о том, что немецкие асы не выдерживают атаки в лоб и всегда сворачивают в сторону, что наглость в характере у фашистов неотделима от трусости.

Вечером, когда Сергей Петрович не остыл еще от разговора с Вехтером, пришла Валентина. Он подробно рассказал ой об утреннем происшествии. Она слушала его с очевидным неудовольствием.

— Вы глупее ничего не могли сделать? — резко спросила Валентина, когда Крайнев закончил свой рассказ.

— Не выдержал, Валя, да и к чему теперь выдерживать? Игра проиграна, и ее надо кончать.

— Товарищ Крайнев, — прервала она, — вы являетесь членом подпольной группы и будьте добры не делать ничего без согласования с ее руководителями. Я не для развлечения сюда хожу, а для инструктажа.

Сергей Петрович искоса взглянул на нее. Официальный тон Тепловой ему не понравился.

— Ну, хорошо, инструктируйте, — сказал он. — Что вы можете мне посоветовать?

— Вы остаетесь работать начальником охраны завода.

— А дальше что?

— Дальше вот что: помните бомбежку электростанции во время эвакуации завода?

— Хорошо помню.

— Помните, но не хорошо. Сердюк помнит лучше. Одна бомба упала возле котельной, в аварийный склад топлива, и не взорвалась.

— Ну, а дальше?

— Нужно найти эту бомбу, буквально из-под земли выкопать и взорвать поближе к котельной. По всем данным, это была бомба весом в одну тонну.

Крайнев схватил Теплову за руку.

— Валечка, вы возвращаете меня к жизни!

— Нет, голубчик, — грустно возразила она, — я возвращаю вас к смерти. — Помолчала и добавила: — Вернее, к бессмертию, Сергей Петрович, — и грустно заглянула в его заблестевшие глаза.

Валентина рассказала о событиях последних дней. На шахте при опробовании подъемника мотор начал вращаться в обратную сторону, канат оборвался, и двухтонная клеть полетела вниз. Ее подняли, с большим трудом отремонтировали, но при следующем опробовании повторилось то же самое.

Вблизи города, на крутом спуске, пошла под откос машина с гитлеровскими автоматчиками. Это было уже дело рук Сашки, который среди бела дня «растерял» на дорого самодельные шипы из толстой проволоки. Шип проколол баллон, и шофер потерял управление.

Во время ночной облавы на скрывающихся от мобилизации убили двух полицейских.

— Кипит народ, — сказала Валя в заключение.

— Да, закипела сталь, — задумчиво отозвался Крайнев. — Вы знаете, Валя, то, что происходит у нас в стране, я представляю себя как огромнейшую плавку стали. Весь народ становится стальным монолитом небывалой твердости, и я чувствую, знаю: близок тот день, когда вся гитлеровская нечисть — этот шлак человечества — будет выброшена за порог.

Снова потянулись недели, полные тревог и напряжения. Крайневу никак не удавалось убедить фон Вехтера в необходимости удалить с территории завода неразорвавшиеся бомбы.

Сергей Петрович решился на последнюю меру. Он отправился к коменданту города Пфаулю и обстоятельно рассказал ему, что произойдет, если красные вздумают бомбить завод и одна из бомб упадет рядом с неразорвавшейся бомбой.

Пфауль, не раздумывая, снял телефонную трубку и приказал Вехтеру заняться удалением бомб с заводской территории.

Сергей Петрович сутками не уходил с завода, с неподдельным старанием следя за всем и за всеми. Он очень боялся потерять свой престиж в глазах фашистских заправил, боялся, что из-за какого-нибудь пустяка сорвется весь его замысел.

С плеткой, взятой у одного из надсмотрщиков, он больше не расставался и испытывал истинное удовольствие, замечая, что его воинственный вид внушает страх и немцам.

В механическом цехе, который усиленно охранялся, Крайнев так отхлестал заснувшего на посту полицая, что его искусству мог позавидовать сам хозяин плети.

Раскопки неразорвавшихся бомб велись одновременно в трех местах, но большую часть времени Крайнев проводил у котельной. Работа здесь спорилась. Начальника русской охраны боялись больше, чем любого гитлеровца.

На третий день бомбу извлекли из угля и уже собирались вкатывать ее по бревнам на сцеп из двух вагонеток, как вдруг появился гитлеровский офицер с солдатами и приказал прекратить работу.

Крайнев понял, что за ним следят.

19

Опанасенко остался в городе беречь дом и имущество. Хороший дом купил себе обер-мастер незадолго до войны. Четырехоконный, из белого кирпича, с нарядным крыльцом, он весело смотрел фасадом на юг. Не стыдно было и людей позвать, было где усадить, чем попотчевать. Дочка подросла, умеет угодить гостям, играет на пианино, поет. Правда, Светлана не в мать, — та покорная, тихая, а эта с характером: слушает наставления отца как будто почтительно, а делает все равно по-своему. Ей только шестнадцатый пошел, подрастет — совсем сладу не будет. Уже сейчас она порой поглядывает на отца с укором, а там и вовсе бунтовать начнет.

Бунт вспыхнул раньше, чем ожидал Ипполит Евстигнеевич. Соседи по дому укладывали пожитки, готовясь к эвакуации, и Светлана тоже сложила свои книги, ноты и одежду.

— Ты куда это, дочка, собралась? — спросил Опанасенко, возвратись с работы и заметив эти приготовления.

— Туда, куда и все. Не оставаться же мне одной, весь мой класс уезжает, а я все-таки пионервожатая.

Светлана знала, что намерения у отца иные, и сказала это твердо, с вызовом, предвидя наперед, что ей предстоит борьба.

— То есть как это одна? Ты с семьей останешься.

— Мама тоже едет, — упрямо ответила Светлана. Вот этого Опанасенко не ожидал!

— А меня кто-нибудь спросил? Да я кто? Не хозяин в доме, что ли? Не глава семьи?

— Видишь ли, папа, у каждого человека две семьи… Одна — это родные… а другая — коллектив.

Опанасенко насупился, — вот и разговаривай при детях, он сам рассказывал о выступлении начальника цеха и дважды повторил понравившуюся ему фразу о двух семьях, И вот тебе раз, его словами его же и бьют.

— А тебе какая семья дороже?

— Которая учит лучшему, — наставительным тоном ответила Светлана.

«Ну и детки пошли!» — горестно думал Опанасенко, грузно опускаясь на стул. А он еще и подсмеивался над Сашкиной матерью, что с сыном справиться не может. И, глядя на дочь исподлобья, как смотрел в цехе на провинившегося сталевара, спросил:

— Так, выходит, тебя отец с матерью дурному выучили?

— Нет, дурному ничему не учили, — замялась Светлана, почувствовав, что пересолила, и тут же, не выдержав, повысила тон: — А чему хорошему выучили? Только и слышишь: «Я — глава семьи», «Я — хозяин», — и правда, вы такой вот хозяин, как когда-то бывали. Мама у вас вроде…

Дальше Опанасенко не стал слушать.

— Прасковья! — закричал он, вскакивая со стула, и, спохватившись, поправился: — Прасковья Егоровна!

Жена сейчас же вошла, она была в соседней комнате и все слышала.

— Да что же это в доме творится? Ты что, уезжать собралась? — напустился на нее Опанасенко.

— Надо бы уезжать, Евстигнеич, все едут, боязно как-то оставаться.

— А потом приезжать куда? Приезжать-то куда, я спрашиваю? Ни кола ни двора не будет, опять сначала начинай. Всю жизнь горбом своим наживал, для вас же старался, а теперь сторожить оставайся! Да разве я сам уберегу? Хватит! Один дом в гражданскую войну сгорел, этот сгорит, третьего не будет!

Его внимательно слушали. У Прасковьи Егоровны собрались под глазами морщинки, вот-вот заплачет, но Светлана не сдавалась.

— И не нужно нам дома, на квартире жить будем. Опанасенко изменил тактику.

— Ну, хорошо, уезжайте, бросайте одного! — И тихо, будто не рассчитывая, что его кто-нибудь услышит, добавил: — У каждого человека две семьи, одна — это родные, другая — коллектив, а у меня, значит, и одной не осталось, от той я оторвался, а эта сама уходит. Ну что же, уезжайте с богом, желаю счастья.

Несколько дней после этого он ночевал на заводе, выдерживая характер. Прасковья Егоровна сдалась и решительно (выполнять волю мужа у нее всегда хватало решимости) заявила Светлане, что она сама не уедет и ее не отпустит.

— Лягу, Светочка, на рельсы перед твоим поездом. Хватит у тебя духу — поедешь, а я отца не брошу и без тебя не останусь.

Если бы отец приходил домой, кричал, запрещал, ругался, Светлана, возможно, и уехала бы тайком от матери, но он разрешил, и она… осталась. Да и не с кем было уезжать, все знакомые давно эвакуировались.

Но вот ушел последний эшелон. Вернувшись домой, Ипполит Евстигнеевич увидел заплаканные лица.

— Чего разнюнились? — обычным суровым тоном спросил он и передернул плечом. — Переживем. Видел я иностранцев, и с бельгийцами работал, и с французами, и немца знавал. Был у нас мастер немец, не одну бутылку я с ним выпил, все думал секреты у него выведать, как он сталь варит, — и зря пил: он меньше моего знал. Пакостный был человек, но ведь не зверь же…

Красивый дом приглянулся квартирмейстеру, и три гитлеровских офицера заняли его. Въехав, они вели себя как хозяева. Прасковья Егоровна чистила им сапоги, стирала белье, убирала постели. Гитлеровцы были аккуратны, звали ее «мутти», и Опанасенко делал вид, что он доволен, и даже успокаивал жену:

— Говорил я, что но звери же они, ну, а насчет белья придется, Прасковьюшка, потерпеть, тут, конечно, не без ущерба.

Но уже с первых дней оккупации обер-мастер понял, что гитлеровцы совсем не такие, какими он рисовал их себе по образцу знакомого немца; осознал умом, что сделал страшную ошибку, почувствовал это сердцем. Ему было стыдно перед товарищами, но ведь и они совершили такую же непоправимую ошибку — остались в оккупированном городе и вынуждены были, как и он, работать на врага. С ними ему легче было делиться своими переживаниями, чем с женой и дочерью.

В семье Опанасенко держался иначе. Он чувствовал себя бесконечно виноватым перед женой и особенно перед дочерью, но всячески старался подчеркнуть, что все идет хорошо и именно так, как он думал.

Светлана понимала эту игру. Она чувствовала фальшь в его словах, да и Сашка не раз рассказывал ей о поведении отца в цехе. Зато Прасковья Егоровна никак не могла понять мужа: откуда это он набрался такого терпения, будто рос в той семье старообрядцев, из которой вышла она сама?

Дому Опанасенко не угрожали вторжение и бесчинства солдат, хорошо знавших, что здесь живут офицеры. Ночью можно было спокойно спать — ни облав, ни обысков, пи грабежей.

Один из офицеров, красивый белокурый немец, до войны служил тапером, и под его пальцами послушно бренчало пианино.

Набренчавшись вдоволь, немец обычно приходил в небольшую комнатку при кухне, где стояли кровать и столик Светланы, и просил ее поиграть. Она упорно отказывалась, но немец был настойчив и в конце концов до смерти надоел ей.

Когда немцев не было, Светлана часами играла для себя. Опанасенко слушал, сидя на кухне, оставленной в их распоряжении, и восхищался:

— Хорошо играет Светлана, хорошая наша музыка. Не то что ихняя, трам-та-там, трам-та-там! У нас в цехе перед плавкой на железке и то лучше выбивали.

В субботние дни Опанасенко чувствовал себя особенно скверно. По субботам гитлеровцы обычно принимали ванну, заливали пол, разбрызгивали мыльную пену по стенам. Прасковье Егоровне приходилось немало гнуть спину, чтобы привести ванную комнату в порядок.

— Ну что ж тут поделаешь, Прасковьюшка! — с виноватым видом успокаивал ее Ипполит Евстигнеевич. — Ни чего не попишешь. Потерпи.

Часов в восемь вечера гитлеровцы отправлялись в публичный дом, обычно на всю ночь. Опанасенко запирал за ними дверь на засов и облегченно вздыхал. Хоть несколько часов он снова чувствовал себя хозяином в своем доме. Иногда в такие ночи он брал свечу и обходил комнаты, чтобы насладиться тишиной.

Однажды его внимание привлек свет в каморке Светланы. Осторожно ступая ногами, обутыми в старые валенки, он заглянул в замочную скважину. Светлана сидела за столом, склонив голову набок, и старательно, так же, как она готовила уроки, что-то писала. Опанасенко приоткрыл дверь, и она, услышав за спиной шорох, схватила небольшую стопку тетрадочных листков и прижала их к груди. Выражение страха в глазах не исчезло, когда она увидела отца.

«Боится, почти как фашиста боится», — с болью подумал Ипполит Евстигнеевич, заметив на одном из листков, второпях оставленном на столе, знакомую красную звездочку. Подойдя к дочери, он прижал ее к себе и долго не отпускал, глотая невольные слезы. Потом нежно, как никогда раньше, поцеловал в лоб и неслышно вышел.

Утром, перед тем как идти на завод, он улучил минутку, когда Прасковья Егоровна пошла за углем в сарай, зашел к Светлане и попросил дать ему одну листовку.

— Доверишь? — спросил он, протягивая большую, сильную руку.

— Только осторожнее, папа, в цехе ведь Сашка, доброволец он.

— Хороший твой Сашка, — растроганно сказал Опанасенко, — и ты у меня хорошая, только опасно это очень.

— Ничего не поделаешь, папа. — Светлана чуть усмехнулась. — Твои грехи мама у бога отмаливает, а мне приходится их перед Родиной искупать.

Согнувшись, как от удара, Ипполит Евстигнеевич вышел на улицу.

Беда пришла совсем не с той стороны, откуда ее ожидал Опанасенко.

В один из воскресных дней гитлеровцы приехали из публичного дома раньше обычного. Вернулись двое, третьего почему-то не было с ними.

Только на другой день Прасковья Егоровна узнала, в чем дело. Соседи шептались о том, что на рассвете в окно публичного дома была брошена граната, третьего квартиранта отвезли прямо в морг.

В субботу гитлеровцы никуда не пошли. Они позвали к себе гостей, напились, горланили песни, прерываемые смехом и женским визгом. Белокурый бренчал на пианино, потом это ему, видимо, надоело. Он ввалился в комнату Светланы и потребовал, чтобы она играла гостям танцы. Она наотрез отказалась. Тогда немец запер дверь в кухню, где сидели родители Светланы, скрутил девочке руки и поволок ее к себе.

Хороший хозяин Опанасенко, и запоры у него надежные, крепкие. Как ни ломился он в дверь, так и не смог сорвать ее ни с крючка, ни с петель. Обезумев от ужаса и злобы, он выскочил во двор, отпер сарай, схватил топор и, вбежав в кухню, стал яростно рубить дверь.

Наконец, выбив добротные доски в нижней половине двери, Опанасенко с трудом протиснул свое грузное туловище в проделанное им отверстие и увидел Светлану, лежащую на полу с окровавленным лицом.

Родители долго приводили Светлану в чувство; у нее была рассечена бровь, разбиты губы, пальцы на руках распухли.

Светлана с трудом открыла глаза.

— Не играла я им и не буду, — прошептала она. — Там такое творится, какие-то голые немки… — И она снова впала в беспамятство.

С мучительным трудом отработав на заводе свою смену, Опанасенко возвратился домой и застал обезумевшую от горя жену. Светланы не было. Прасковья Егоровна с плачем кинулась к мужу. Из ее слов, прерываемых рыданиями, он понял, что дочь увели полицаи.

Ипполит Евстигнеевич побежал к своим жильцам.

Белокурый холодно выслушал сбивчивую речь Опанасенко.

— Она некароший, упрямый девка, — сказал он, поняв, в чем дело. — Я помогаль ей поехать Германия. Наши фрау будут научать эта девка кароший манер. — И он выпроводил просителя в коридор.

Весь следующий день Опанасенко метался по городу, обивая пороги биржи труда, городской управы, полиции, добился даже свидания с бургомистром, но все было бесполезно. Он так и не смог узнать, куда увезли Светлану. На станцию, где в пакгаузах содержались угоняемые в Германию, его не пустили.

Поздно вечером возвратился он домой. Там его уже ждали полицаи. Опанасенко арестовали за прогул.

Всю неделю он был лишен возможности выйти за ворота, отсиживаясь после рабочего дня в лагере, как прогульщик.

За все это время он не сказал ни одного слова. Даже Сашка не мог выведать у него, что с ним произошло.

Когда начинался перекур, разжалованный начальник сидел неподвижно и смотрел в одну точку. Иногда он вздрагивал, закрывал лицо руками, и из-под грязных ладоней капали слезы.

В доме Опанасенко все шло своим чередом. Вместо убитого гитлеровца появился новый. По-прежнему выставлялись сапоги в коридор, белокурый приходил утром на кухню и долго умывался, стараясь не задевать глубоких царапин на небритых щеках.

Только в субботу Опанасенко вернулся домой, грязный, обросший, сразу состарившийся. Не сняв одежды, он упал на кровать и лежал не двигаясь, а Прасковья Егоровна сидела у стола, низко опустив голову, и не смела его окликнуть.

В комнатах, занятых гитлеровцами, начиналось веселье. В парадное беспрерывно стучали — приходили гости. Захлопали откупориваемые бутылки, зазвенели стаканы, все чаще раздавался женский смех. Пол задрожал от топота танцующих, но и этот шум не заглушал пьяных криков и смеха. Прасковье Егоровне казалось, что публичный дом в эту ночь переселился к ним, и, взглядывая на кровать, где по-прежнему ничком лежал муж, она не понимала, как он мог заснуть.

Постепенно веселье начало стихать, наконец наступила полная тишина.

Опанасенко встал с кровати, выпрямился, и по его лицу Прасковья Егоровна поняла, что он не спал и ждал этой минуты.

— Одевайся потеплее, Прасковья Егоровна, — сказал он, не глядя на жену, — пойдем отсюда. — И когда она надела шубу и укуталась в платок, открыл дверь во двор и, выведя жену за порог, шепнул: — Жди меня у ворот.

Хороший хозяин Опанасенко, и все у него есть в доме. Припрятан и бидон с керосином в кладовке, запертой на замысловатый замок.

Большой бидон, тяжелый, но в эту минуту Опанасенко не почувствовал его тяжести.

Ипполит Евстигнеевич медленно открыл дверь и долго рассматривал спящих вповалку гитлеровцев, отыскивая белокурого. Заметив царапины на лице немца, он вздрогнул всем телом, внес бидон в комнату и стал осторожно лить керосин на ковер.

Спящий неподалеку грузный рыжий немец сморщил нос, чихнул, но не проснулся.

Опанасенко заторопился, положил бидон на бок, предоставив жидкости свободно выливаться на пол, вышел в коридор, зажег смоченное керосином полотенце и бросил его на пол. Огонь весело побежал по ковру. Тогда, повернув ключ в замке по-хозяйски на два оборота, он вышел на улицу, как следует заперев все двери. У ворот стояла жена. Он взял ее под руку и, не оглядываясь, торопливо повел прочь. И она пошла за ним, как шла всю жизнь, ни о чем не спрашивая и не возражая.

20

Для Смаковского наступили черные дни. Неделя прошла в ожидании, что фон Вехтер смилостивится и призовет его обратно. Но барон и не думал менять своего решения. Владислав начал подыскивать службу, но это оказалось не таким простым делом. Какой-нибудь значительной должности ему не предлагали, а в качестве мелкого служащего городской управы он сам не хотел работать. Не садиться же ему с такой солидной внешностью за стол счетовода отдела городского хозяйства! Единственное учреждение, куда его пригласили и где охотно с ним разговаривали, было полицейское управление. Должность начальника политического отдела и нравилась ему, и пугала его. Не хотелось вторично рисковать своей жизнью.

Посетив все городские учреждения, Смаковский понял, что ждать ему нечего. Каждое утро, позавтракав тем, что Ирине удавалось выменять на базаре, он старался как можно скорее уйти из дому, чтобы избежать тягостных разговоров. Но и оставаться наедине с собой не слишком хотелось. Неизвестно, что было мучительнее, грызться с Ириной или грызть самого себя.

Вспоминая давно минувшие события, Владислав впервые начал понимать по-настоящему, какую ошибку он совершил в свое время, скрыв от всех факт невозвращения отца из Германии. Насколько умнее вел себя брат Дмитрий, который, окончив школу, сразу порвал с семьей, а узнав, что отец — невозвращенец, открыто заявил об этом и отрекся от него.

А он, Владислав, начал прятать концы в воду и лгал самому себе, будто уважение и любовь к отцу не позволяют ему сделать этот шаг. Какая там любовь! Он просто трусил. Он смертельно боялся, что этот прискорбный факт помешает его карьере. Он перевелся в другой институт, несколько изменил фамилию и отчество. Но на пятом курсе, во время преддипломной практики, его обман был обнаружен. Надо же было случиться, чтобы секретарем партийной организации завода оказался именно Гаевой, хорошо знавший старого Стоковского по совместной работе на сибирском заводе! Общее собрание студентов постановило исключить Владислава Смаковского из института, но в результате долгих хлопот ему все же удалось получить диплом. После защиты проекта он был направлен на тот же завод, где проходил практику. Жизнь потекла нормально, но вспыхнула война и спутала все карты.

Смаковский был твердо уверен, что победят немцы. Все его поступки вытекали из этого убеждения. Он крепко надеялся на дружбу с «победителями», но ему пришлось горько разочароваться.

Думать о прошлом было неприятно, о настоящем — тяжело, о будущем — страшно. Лучше ни о чем не думать. Но надо же чем-то зарабатывать на хлеб? Взять кайло и идти кайловать в бригаду Опанасенко, видеть насмешливые лица, слышать язвительные замечания? Выхода пока не находилось. Он перевел стрелку на тот путь, который вел в тупик, решил остаться у немцев.

А ведь его предостерегали от этого пути.

Во время эвакуации завода Смаковского вызвал к себе Гаевой.

— Ты меня прости, что я тебя побеспокоил в неурочный час, — впервые на «ты» обратился к нему Гаевой, — но время сейчас вообще неурочное. Садись, будем разговаривать.

Смаковский сел, закурил и выжидающе посмотрел на секретаря парткома.

— Скажи, ты был очень удивлен, когда по окончании института тебя послали именно на этот завод? Удивлен и, вероятно, недоволен?

Смаковский неопределенно пожал плечами.

— Комиссия сделала это по моей просьбе, — продолжал секретарь парткома, — и понимаешь, почему я просил? Я слишком хорошо знал твоего отца, и мне не хотелось, чтобы ты пошел по его дорожке. Эти годы я внимательно следил за тобой; порой мне казалось, что среда тебя перевоспитала, дала тебе то, чего лишили родители, не послав в школу. А порой до меня доходили твои разговоры, которые будили беспокойство. Сейчас я боюсь, чтобы ты…

— …не пошел по дорожке отца… Считаете, что яблочко от яблони недалеко падает? — резко спросил Смаковский.

— Нет, этой теории я не придерживаюсь. Брат твой ее опровергает. Просто меня всегда беспокоило, почему ты не любишь всего русского? Я уже не говорю о твоем дипломном проекте, где не было ни одного русского имени, а вообще. Ведь это ты говорил, что до сих пор не уяснил себе, что такое русский характер. Вот, мол, характеры других наций имеют ярко выраженные черты: французов отличает веселость, англичан — практицизм, немцев — педантичность. Ты так и привык понимать национальный характер как одну ярко выраженную, наиболее заметную черту. А вот русский характер представляется тебе каким-то расплывчатым, неопределенным, особых черт не имеющим. Так это? Был такой разговор?

Смаковскому пришлось признаться — да, был.

— А ты не подумал о том, что русский характер — это многогранный характер, что его можно понять, только рассматривая как драгоценный камень: со всех сторон, чтобы увидеть все грани? Ты не заметил, что наиболее сверкающей гранью русского характера является самоотверженная любовь к Советской Родине. Не думал ты над этим. Знаю. Подумай.

Но он и тогда не задумался над словами Гаевого, его беспокоило другое: к чему ведет этот разговор?

— Ты совершил один раз оплошность, тебе ее простили, — продолжал Гаевой, — никогда не вспоминали о ней, дали полную возможность реабилитировать себя, заслужить доверие, заработать его. А сейчас ты имеешь возможность сдать политический экзамен, уехать, работать, защищать Родину, Россию. Родина у русского человека одна, другой не может быть, не будет. И, кроме того, тебя сделала инженером советская власть, и ты у нее в долгу. Вот все, что я хотел сказать. Иди и подумай.

Смаковский, бесясь в душе, поблагодарил за внимание и вместе с тем выразил и удивление, что в такие дни секретарь партийного комитета нашел время с ним разговаривать. Разумеется, он очень признателен за заботу, но вместе с тем и глубоко и незаслуженно оскорблен. Как мог секретарь парткома хоть на минуту усомниться в его преданности Родине? Не оклеветал ли кто-нибудь его, Смаковского, перед лицом партийной организации? Но Гаевой только махнул рукой и, еще раз заглянув ему в глаза, отпустил.

Устрой Владислав свою жизнь при немцах так, как предполагал, он и не вспомнил бы об этом разговоре или вспомнил бы с издевкой, а сейчас в памяти вставало каждое слово, будто все это происходило вчера.

«Гаевой был прав, следовало уехать с заводом и работать. Самое правильное… правильное для тех, кто верил в Родину, любил ее».

А он не верил и не любил. Он всю жизнь восхищался тем, что не было русским, и считал иностранцев любой национальности умнее, сильнее и организованнее своих соотечественников. Зачем же ему было уезжать, когда он наконец мог слиться с ними?

Особенно виноватым чувствовал себя Владислав перед Ириной. Не кто иной, как он, убедил ее не уезжать. И теперь она была обречена на жалкое прозябание.

Оставалось последнее средство: уговорить Ирину пойти к Вехтеру и просить за мужа. Смаковский долго не решался на такой разговор, но однажды утром, когда завтрак был особенно скуден, набрался смелости.

Ирина с первого слова поняла, куда он клонит и на что рассчитывает. Она кивнула головой в знак согласия и ничего не сказала, но по едва заметной брезгливой складке губ он почувствовал, что окончательно упал в ее глазах.

Фон Вехтер принял Ирину очень любезно, наговорил кучу комплиментов, но о судьбе неудачника беседовать отказался.

— Это дело чисто мужское, — сказал он, улыбаясь. — Вот о вашей работе я с удовольствием поговорю. — И предложил ей место секретаря.

Ирина согласилась без колебаний. Из этого разговора она хорошо поняла, что ей не на кого рассчитывать, кроме как на самое себя.

Однажды, когда Ирина по окончании рабочего дня собиралась уходить домой, ее вызвал к себе фон Вехтер.

— Фрау Ирен, у меня к вам просьба: я прошу вас помочь мне обставить квартиру. В таком деле необходим изысканный женский вкус.

Предложение было неожиданным и как будто не совсем тактичным. Но Ирина приняла его.

Квартира барона была похожа на мебельный магазин. Два рояля и несколько диванов громоздились у стен. Прислоненные к стене холстами внутрь, стояли какие-то картины. Все было разное, собранное из разных домов, и разобраться в этом хаосе стоило немало труда. Четверо дюжих солдат терпеливо двигали тяжелый рояль из угла в угол, пока наконец Ирина не нашла ему подходящее место.

Три вечера потребовалось для того, чтобы склад награбленной мебели начал хоть отдаленно походить на квартиру. Барон остался очень доволен и устроил новоселье.

Собрался цвет общества: Пфауль, начальник гестапо, командир расквартированной в городе воинской части, несколько офицеров. Компания пировала до утра — ходить по городу ночью было небезопасно.

Ни на другой день, ни в следующие дни Ирина домой не возвращалась.

Ей не хотелось оглядываться. Став на одну ступеньку лестницы, она легко ступила на другую. Ей казалось, что эта лестница ведет вверх. Она не испытывала ни сожаления, ни колебаний. В ее ничтожной душе не шевельнулось и тени раскаяния. Жизнь пока складывалась так, как она мечтала. Впереди поездка с фон Вехтером в Германию, поездка, которую она представляла себе так реально, будто уже побывала в Берлине. Она заранее воображала, как, очутившись за границей, будет угадывать знакомые по книгам и рассказам места с видом человека, уже проезжавшего здесь когда-то и забывшего город.

— Ах, это Унтер-ден-Линден! — скажет она барону, когда они поедут по этой красивой улице.

Вчерашнее вставало в ее памяти редко и не вызывало угрызений совести. Задавая себе вопрос: кто же на ее место поступил бы иначе? — она неизменно отвечала: никто. Каждый, кому повезло, сделал бы то же самое. Вот даже Крайнев, который искренне хотел уехать, уговаривал ее, но когда остался, — Ирина все-таки не понимала, как это могло случиться, — живо переключился и работает на немцев. А она? Никому не причиняет зла, по ее вине никто не страдает, а что касается ее личной жизни, то кому какое дело до нее, — тут она вольна поступать, как ей угодно.

Изредка она тосковала по ребенку, но успокаивала себя тем, что все же без него лучше: Вадимка раздражал бы Вехтера.

Потянулись приятно однообразные для Ирины дни. Отсидев в приемной положенное число часов, она спешила домой, накрывала на стол. Ровно в пять появлялся к обеду Вехтер.

Вот почему, когда однажды он задержался, Ирина встревожилась. Прошел час, другой, а Вехтера все не было. Наконец раздался телефонный звонок.

— У меня большая неприятность, Ирен, — услышала она вкрадчивый голос Вехтера. — Завтра утром приезжает жена, и ты понимаешь, что нам придется расстаться. Разумеется, временно, — поправился он. — Сейчас за тобой заедет машина, и денщик поможет тебе перебраться на другую квартиру. О, мы будем там видеться, моя дорогая.

Ирина почувствовала, как трубка телефона становится тяжелой, такой тяжелой, что удержать ее в руках невозможно.

Через час она в сопровождении денщика, нагруженного чемоданами, вошла в незнакомый ей дом, в незнакомую комнату. Проведя ночь в невеселых размышлениях, Ирина утром отправилась на завод.

У проходной дежурный полицай загородил ей дорогу.

— Пускать на завод вас не велено, барышня, — насмешливо сказал он, на всякий случай растопырив руки.

Ирина резко повернулась и ушла. Потом снова направилась к заводу. Ей хотелось одного — дождаться Вехтера, ударить его по гладко выбритой, барски-холеной роже, плюнуть в эти мутно-голубые глаза с тяжелыми веками. Но до пяти часов ждать было слишком долго и унизительно. Она поплелась обратно и, вернувшись домой, свалилась в постель. Хозяйка квартиры, испуганная ее состоянием, побежала за врачом.

Ирина сразу узнала этого старенького доктора, который считался в городе лучшим специалистом по внутренним болезням. У него было больное сердце, и он никогда не ходил пешком к своим пациентам. Раньше в поликлинике ему всегда предоставляли машину.

Он долго сидел за столом, стараясь отдышаться, потом достал очки, медленно надел их дрожащими пальцами, взглянул на больную и резко поднялся с места.

— Извините, пожалуйста, — твердо произнес он, — произошло недоразумение: я взрослых не лечу, я детский врач, педиатр.

Ирина знала, что он лжет, но ничего не сказала, только с ненавистью посмотрела на него.

Старик медленно пошел к выходу, но у двери остановился и, глядя в сторону, словно разговаривая сам с собой, произнес:

— Вчера жандармы повесили девушку, инструментальщицу механического цеха, за то, что она отпустила пощечину солдату, который приставал к ней. Отпустила пощечину, но не позволила… М-да… — И вышел, не закрыв за собой дверь.

Ирина до крови закусила губу.

Надо было жить, надо было есть. Содержимое ее чемоданов быстро растаяло на базаре. Платья шли за бесценок. Кому нужны были сейчас нарядные туалеты, — каждый стремился одеться попроще, было бы чем прикрыть тело.

Ирина решила обратиться к Пфаулю. Он принял ее с какой-то нагловатой любезностью, которая заставила сразу насторожиться.

Комендант города выслушал ее просьбу о предоставлении работы с выражением полной готовности помочь.

— Это очень просто сделать, — сказал он, улыбаясь. — У нас есть, ну, как бы сказать… увеселительное заведение, для господ офицеров…

Ирина вскочила со стула.

— О нет, нет, вы не подумайте ничего плохого! — замахал руками Пфауль. — Вы будете просто хозяйкой, украшением салона.

— Вы забыли, — вспыхнула Ирина, — вы забыли, что я… что я…

Комендант города издевательски усмехнулся:

— Вы сами забыли об очень многом, моя милочка, и стоит ли вспоминать об этом?

Ирина повернулась и выбежала из кабинета. На улице было сыро, туманно, и Ирина ничего не видела впереди.

После того как Ирина ушла к Вехтеру, Смаковский запил. Как все люди его типа, наглеющие в дни удач и теряющие почву под ногами при первом ударе судьбы, он начал быстро опускаться. Квартира пустела — вещи обменивались на самогон.

Неожиданно явился Пивоваров. Вид Смаковского ему не понравился — обрюзгшее лицо, мутные глаза, мятый костюм. Пивоваров начал разговор издалека, прикидывая в уме, может ли этот неудачник чем-нибудь помочь ему. Но в конце концов он рассказал Смаковскому все, умолчав, однако, о своем визите к Вальскому.

Смаковский мгновенно протрезвел. Крайнева он давно терпеть не мог, а в последнее время боялся и ненавидел. Работая на заводе управляющим, он избегал встреч с Крайневым и никогда не заглядывал в механический цех. Теперь представляется отличный случай разделаться со своим недругом и снова возвыситься в глазах у немцев.

— Доказательства! — нетерпеливо сказал Смаковский.

— Ну какие там еще доказательства! — почти рассердился Пивоваров. — Лобачев ждал немцев и остался не для того, чтобы вредить им. Ведь у него в Берлине на текущем счету сто тысяч марок. Он мне сам говорил об этом.

Пивоваров рассказал, что во время командировки в Германию Лобачев должен был заключить договор на поставку оборудования с фирмой «Демаг», но получил взятку и заключил его с фирмой «Бамаг».

— Да что тут доказывать! — воскликнул Пивоваров. — Лобачев много лет знал, что я — белый офицер, выдающий себя за красноармейца, и никому об этом не сообщил.

Смаковский слушал его с возрастающим интересом.

— Одна беда, — продолжал Пивоваров, — боюсь идти к немцам. Вам они больше поверят. Помогите, Владислав Григорьевич.

— Помогу, — решительно ответил Смаковский и выпроводил Пивоварова, стремясь остаться один, чтобы лучше все обдумать.

Идти в гестапо он не рискнул. При одном воспоминании о замороженных глазах Зонневальда его пробирала дрожь. Смаковский явился в комендатуру к Пфаулю и подробно рассказал ему обо всем, что узнал от Пивоварова. Комендант слушал с таким видом, будто не придавал словам Смаковского никакого значения, но после его ухода поспешил к начальнику гестапо. Зонневальда не оказалось на месте. Он явился только к вечеру и, выслушав Пфауля, вызвал к себе начальника агентурного отдела. На столе появилась папка с фамилией Крайнева.

Зонневальд внимательно просмотрел донесения осведомителей об активной работе инженера Крайнева во время эвакуации, об отправке сына на Урал, рапорт начальника охраны электростанции о странном поведении начальника русской охраны.

— Арестовать и немедленно доставить сюда, только связанного по рукам и ногам, — приказал Зонневальд, закрывая папку.

Начальник отдела, выходя из кабинета, добавил: — Это крупный зверь, ваш протеже, господин комендант. Пфауль стоял угрюмый, но не сдавался.

— Позвольте, на него же было сделано покушение?..

— Это спектакль…

— Не может этого быть. Нельзя так играть… — Пфауль возражал горячо, он защищал не Крайнева, а самого себя.

Зонневальд усмехнулся.

— Это объясняется очень просто. В городе было тогда несколько, к нашему счастью, разрозненных партизанских групп. Одна не знала, что делает другая. Вот и все.

21

Гитлеровский офицер осмотрел бомбу, потом один из солдат по его приказанию куда-то удалился и долго не приходил. Рабочие уселись на глыбах антрацита и закурили. У Крайнева кончились сигареты. Он подошел к рабочим и попросил закурить. Никто и не подумал исполнить его просьбу. Глаза смотрели куда-то мимо, словно люди не понимали языка, на котором Крайнев обратился к ним.

Сергей Петрович отошел в сторону и сел на бревно. Атмосфера ненависти становилась уже привычной: чем острее ненавидели его рабочие, тем больше он их уважал.

Вернулся солдат с набором гаечных ключей, осторожно вывинтил взрыватель. Офицер махнул рукой, — теперь делайте с бомбой, что хотите, — и ушел. За ним удалились и солдаты.

Крайнев вздохнул с облегчением и начал распоряжаться. Погрузив бомбу на сцеп вагонеток, рабочие отвезли ее в тупик и там оставили. В том месте железнодорожная колея шла под уклон; переведя стрелку, можно было спустить вагонетки с бомбой прямо в котельную электростанции.

Уже темнело, когда все разошлись. Надо было ждать наступления полной темноты. У глыб антрацита валялось несколько окурков, Сергей Петрович собрал их, выпотрошил в руку и скрутил цигарку. Едкий дым защекотал ему горло, но он не заметил ни запаха, ни вкуса.

Несколько раз он подносил к уху часы — ему казалось, что они остановились, что остановилось время и никогда не кончится этот серый зимний день.

Наконец стемнело. Сергей Петрович осмотрелся — никого. Он обошел склад кругом. Было тихо, только из открытой двери котельной доносились звуки закрываемых топок. Он пошел по рельсам и перевел по дороге стрелку.

И тут обычная выдержка оставила Крайнева. Он почувствовал, как дрожат у него руки и ноги. С бешено бьющимся сердцем он подбежал к бомбе и начал набивать аммонитом полость удаленного взрывателя. Вот детонаторы со шнурами уже внутри бомбы. Как ни лихорадочно быстры были его движения, ему казалось, что он теряет очень много времени.

Достав из кармана одновременно и спички и зажигалку, Крайнев зажег шнуры — они вспыхнули.

Сергей Петрович забежал назад и толкнул вагонетки — они не сдвинулись с места. Напряг все силы, но вагонетки не поддавались. Смазка в буксах успела замерзнуть.

Страшная слабость овладела им, и он опустился на землю, но через мгновение вскочил и снова исступленно, рывками стал толкать вагонетки…

Горел шнур, огонь приближался к детонаторам… У него было такое чувство, словно горит его собственное тело… Вагонетки стояли на месте.

Внезапно скрипнула дверь конторы угольного склада, и два человека вынырнули из темноты.

Их фигуры показались Крайневу знакомыми, и, когда уже они были совсем близко, он узнал Сердюка и Петра Прасолова. Сердюк подбежал первым и уперся в вагонетки. Сцеп сдвинулся с места и покатился под уклон, слегка вздрагивая на стыках, а Крайнев мчался за ним следом, потом отстал, но все еще продолжал бежать, пока не увидел, как бомба скользнула в открытую дверь котельной.

— Назад! — закричал Сердюк. — Назад, сумасшедший!

Сердюк не отрывал глаз от стрелки часов. Шнуры были рассчитаны на восемь минут горения. Из окна конторки, где они с Прасоловым следили за работой, он засек время запала и теперь видел, что до взрыва осталось три минуты.

Втроем они побежали по шпалам пути, который вел из завода в открытую степь.

— Ложись! — крикнул Сердюк и упал на землю.

Рядом с ним свалился Крайнев, поодаль — Прасолов.

Земля дрогнула под ними, и воздух, твердый, как резина, ударил в спины. Оглушенные взрывом, они не слышали, как гремели сорванные листы железа, как звенели выбитые стекла и грохотали по крышам падающие вниз кирпичи, но, обернувшись, увидали огромный черный столб, который поднимался вверх и расплывался во все стороны.

Сергей Петрович сидел на земле и счастливо улыбался.

— Пошли, — сказал Сердюк и тронул его за плечо.

Они побежали напрямик по сугробам, перебрались через заводскую стену и вышли в степь.

— Вот и окончилась твоя работа в тылу, — произнес Сердюк, — а наша только начинается. Передавай привет Большой земле. — И он обнял Крайнева. — Явку помнишь? Иди. Будем живы — встретимся.

— Выживем. Встречать тебя будем вместе с Красной Армией, — твердо произнес Прасолов, по-дружески крепко пожимая Крайневу руку.

И они разошлись в разные стороны.

Крайнев шел через степь, туда, где начинал светлеть от всходившей луны край неба, и острое, давно забытое ощущение счастья переполняло его.

Необъятная ширь Родины раскрывалась перед ним.

1948

notes

Примечания

1

Я хочу видеть господина коменданта.

2

Очень важно.

3

Что вы хотите?

4

Я знаю адреса активистов и коммунистов и хочу застрелить их.

5

Нет, нет.

6

Ничего больше?

7

Догнать его!

8

Русская свинья работает чисто.

Table of Contents

Владимир Попов СТАЛЬ И ШЛАК

ОТ АВТОРА

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8