Annotation

Генрих III – последний король династии Валуа, нежно любимый сын Екатерины Медичи, непревзойденный красавец французского двора – был личностью большого масштаба, во многом опередившей свое время. Он попытался покончить с религиозными распрями между протестантами и католиками – и пал от руки религиозного фанатика. Екатерина Медичи, Карл IX, Генрих Наваррский, братья де Гиз, королева Марго – главные персонажи этой книги, живо и увлекательно воссоздающей самую драматическую эпоху в истории Франции, ее интриги и хитросплетения. Эпоху, отмеченную страшной Варфоломеевской ночью и наложившую свой отпечаток на личность и судьбу Генриха III.

- Филипп Эрланже

- Введение

- 1

- 2

- Часть I

- Глава 1

- Глава 2

- Глава 3

- Глава 4

- Глава 5

- Глава 6

- Глава 7

- Глава 8

- Глава 9

- Глава 10

- Глава 11

- Глава 12

- Часть II

- Глава 1

- Глава 2

- Глава 3

- Глава 4

- Глава 5

- Глава 6

- Глава 7

- Глава 8

- Глава 9

- Глава 10

- Глава 11

- Глава 12

- Глава 13

- Глава 14

- Примечания

- notes

- 1

Филипп Эрланже

Генрих Третий. Последний из Валуа

Пусть на Вас не влияют их пристрастия.

Из письма Екатерины Медичи Генриху III

Введение

1

Цель этой книги – предоставить вдумчивым людям возможность поразмышлять над поразительной несправедливостью, жертвой которой стал человек незаурядный, великий француз и король-мученик. Опубликованная впервые в 1935 году, когда раздел страны угрожал ее независимости и безопасности, книга эта, переработанная в свете новых исследований, переиздается, и странная судьба, о которой в ней рассказывается, по-прежнему может служить нам уроком.

В самом деле, история Генриха III – это история человека, которому дано было предвидеть будущее, это история судьбы, полной неожиданных поворотов, судьбы с героическим и трагическим концом. Человек этот отказывался от всех чувств и даже от своих убеждений, если они противоречили интересам государства… и, как следствие этого, потерял популярность, а вслед за нею и жизнь.

Несчастье последнего представителя династии Валуа состояло в том, что его дерзновенность, утонченное представление о нравственности, и особенно моральная самоотверженность и веротерпимость, во Франции той поры считались преступлением столь ненавистным, что страна, спасенная усилиями этого человека, упорно отказывалась признать, что именно он сберег единство нации, ввел свободу вероисповедания, что при нем была создана Академия и первый Гражданский кодекс. А без Генриха III ничего этого не существовало бы.

Больной телом, а в некотором смысле и духом, Генрих III обладал поразительными странностями, что мы сочли необходимым подчеркнуть, дабы полностью раскрыть натуру этого удивительного человека. И если он не был Богом Солнца Гелиогабалом, то он был последним сыном эпохи Возрождения, воплощением ее добродетелей, пороков, контрастов и очарования.

Толпа обычно склонна отказывать великим государственным мужам в праве на слабости, а фанатики всех партий счастливы воспользоваться ими, чтобы очернить человека, который, будучи одним из них, сумел настолько их превзойти.

Разве потерял для нас значение урок, который кроется в судьбе Генриха III? Напротив, ведь внутренняя драма этого человека делает еще трагичнее судьбу монарха, который принес себя в жертву единству и целостности своей родины в пору, когда французы яростно противились тому, чтобы любить и уважать друг друга.

2

В середине правления Франциска I во Франции становятся все заметнее новые тенденции, которые после эпохи Возрождения распространились по всей Европе. Интерес к античности, открытие новых земель, увеличение денежной массы и денежного оборота, расширение торговли между различными странами, привычка к роскоши и хорошему вкусу – все это не только изменило внешний облик людей и предметов, но перевернуло материальную жизнь в целом.

В духовной жизни, в свою очередь, происходила подлинная революция после того, как, несмотря на противодействие парламентов и Церкви, книгопечатание стало набирать силу, удовлетворяя человеческую любознательность – идеи начали приобретать власть над сознанием людей. И власть эта выше, чем власть королей и папы римского. У дворянина, который раньше думал лишь о сохранении своего титула и своих владений, у буржуа, заинтересованного только в своем благосостоянии, у слуги, заботящегося только о хлебе насущном, появляются убеждения. Это не значит, что люди совсем отрекаются от своих интересов, просто теперь их прикрывают идеями, которые превыше всего. Начало великому противостоянию эпохи – противостоянию между свободой вероисповедания и незыблемостью традиции – было положено в 1528 году в Сансе. Теперь Франция разделена не на сословия – она разделена на две партии.

Две партии! Невозможно было помыслить, что благочестивые христиане XV и XVI веков, стремящиеся реформировать существующую Церковь, вместо этого создадут новую! Однако это случилось, когда пришли в противоречие разум и вера, буква учения и его смысл, догма и индивидуальное сознание. Страсти противостоящих сторон накалились до фанатизма. И пока католицизм защищался при помощи костров и пыток, Кальвин объединил протестантов при помощи строгого, деспотичного и нетерпимого учения. Насилие, после 1534 года не знавшее границ, шло вразрез с волей Франциска I. Сначала оно творилось только именем религии, но приверженность значительной части дворянства и людей образованных идеям Реформации не замедлила всколыхнуть самые низменные политические страсти.

Монархия, и без того ослабленная плачевным правлением Генриха II, о котором можно смело утверждать, что не было более никчемного короля в истории Франции, в час кризиса оказалась беспомощной, а государство – мало способным к выживанию. И как всегда, гранды стараются ослабить централизацию власти – дело, начатое Капетингами, – и одновременно нарушают золотое правило Капетингов: единство нации превыше всего.

Осуществляя это извечное стремление провинциальной знати, гранды используют борьбу католиков и протестантов, усугубляя ее алчным желанием захватить власть. Эти внутренние распри скоро стали международными: разделенная Франция превратилась в лакомую приманку, которую оспаривали друг у друга Испания и Англия.

Опустошительная ярость царила в обоих лагерях; каждый оправдывал собственные ошибки преступлениями противной стороны. Когда вымирание династии Валуа поставило вопрос о наследовании, стало казаться, что погибнет все, что некогда составляло христианское королевство: нищета, беспорядки, раздел территории, иностранное вторжение представились неизбежными результатами гражданской войны, в которой участвовали все грабители Европы.

Предотвратить эту катастрофу выпало иностранке, до своего вдовства лишенной возможности править, и ее детям. Это было время, когда государства отождествлялись с их правителями – протестанты слишком поздно вступят в поединок с единоличной властью, – когда королевская кровь в жилах ценилась как защита, без которой люди чувствовали себя заблудившимся стадом. В такой обстановке, несмотря на необходимость экономического, социального и религиозного развития, человек, рожденный у ступеней трона, мог влиять на ход событий и изменять их, а при случае и заставить Историю склониться на ту сторону, которую выбрал он.

В решающий момент драмы власть эта досталась молодому человеку, который одновременно олицетворял язычество эпохи Возрождения и пережитки Средневековья. Этот молодой человек был символом уходящего века, но именно ему выпало начертать контуры будущего.

Часть I

СЫН, КОТОРОГО СЛИШКОМ ЛЮБИЛИ

О ma mère! (О мать моя!)

Последние слова Карла IX перед смертью

Глава 1

Королева-золушка

(20 сентября 1551 – 10 июля 1559)

После восемнадцати лет замужества, пятерых детей, которых она подарила королю, и четырех лет царствования королева Екатерина Медичи все еще была чужой при французском дворе. День за днем жила она, страшась за свое будущее, боясь сказать лишнее слово и впасть в немилость, а из-за врожденных приветливости и любезности казалась окружающим угодливой. Судьба ее была печальна. Зловещий рок преследовал Екатерину с колыбели: трех недель от роду она осталась круглой сиротой, и о ней быстро разнеслась слава, что она приносит несчастье – все ее родственники умирали один за другим: бабушка Альфонсина Орсини, тетушка Клариче Строцци, приходившийся Екатерине дядей папа Лев X и даже ее младший двоюродный брат Ипполит, в которого она была тайно влюблена.

Позднее флорентийцы, восставшие против власти дома Медичи, десять месяцев продержали Екатерину заложницей, угрожая ей ужасной смертью.

В четырнадцать лет она было решила, что судьба улыбнулась ей: благодаря интригам ее родственника папы Климента VII ее, младшую дочь банкиров (злые языки поговаривали, что ростовщиков), выдали за принца Генриха Французского, потомка Людовика IX Святого.

Как интересно разглядывать Марсель, стоя на носу папской галеры, обитой изнутри темно-красным атласом, и слушать, как колокольный перезвон перекликается с торжественными орудийными залпами! Его Святейшество, на носилках, в торжественном облачении, пересек город, сопровождаемый восторженными приветствиями толпы; впереди несли Святые Дары, а за носилками следовал внушительный кортеж папской свиты: облаченные в пурпур кардиналы, епископы в лиловых сутанах, монахи в бело-коричневых облачениях и конная папская гвардия, на шлемах которой покачивались пышные плюмажи. На роскошно инкрустированных портшезах проплывают прекрасные римлянки, все в драгоценных каменьях. И все тридцать четыре дня, что длились свадебные торжества, дом Медичи соперничал в роскоши и расточительности с французским двором.

Король Франциск I рассчитывал благодаря своей щедрости получить от Его Святейшества три бесценные жемчужины – Неаполь, Геную и Милан. Поэтому и не жалел ничего, дабы завоевать расположение своих гостей. В то время он еще сохранял свою изысканность, веселую обходительность, страсть к увлекательным приключениям. Увы, наследник совсем на него не походил.

Генрих Валуа был недалеким подростком, унылым, романтичным, набожным, любившим одеваться во все черное. До нас дошел его портрет, который не оставляет места полету воображения: крепко сбитая спортивная фигура никак не вяжется с сонным выражением, застывшим на лице Генриха, его не оживляют даже глаза – они вечно полуприкрыты.

Как-то Франциск I пожаловался Диане де Пуатье, графине де Брезе, на неотесанность своего отпрыска, и перспектива стать первой женщиной в жизни одного из сыновей короля Франции показалась ей увлекательной. «Доверьтесь мне, сир, – сказала она. – Он будет моим поклонником».

Диана находилась в расцвете зрелости, и ее пышная цветущая красота побеждала возраст. Она всегда носила траур по своему старику-мужу, но лишь потому, что черно-белые туалеты прекрасно оттеняли цвет ее лица. Говорили, что эта женщина холодна, расчетлива и до чрезвычайности тщеславна. В пятнадцать лет по доброй воле она вышла замуж за пятидесятилетнего человека и теперь совсем не возражала стать любовницей полуребенка, которому вполне годилась в матери.

Помешавшийся на рыцарских романах Генрих загорелся страстью к этой амазонке, носившей имя древней богини. Его обожание принимает самый изысканный характер: он одевается только в ее цвета и посвящает Диане стихи.

Мечты Екатерины развеялись, как только она прибыла ко французскому двору: ее свежее румяное личико, заканчивавшееся массивным подбородком, большие глаза и изящные руки совсем не понравились юному принцу – и этот романтичный подросток приказывает своему сердцу молчать.

В ноябре 1533 года кардинал Бурбонский совершил бракосочетание; сам папа благословил новобрачных.

Климент VII был прекрасно осведомлен обо всех интригах французского двора. Исполненный решимости не откладывать исполнение своего замысла и оградить Екатерину от злобы и неприязни придворных, он настаивает на немедленной брачной церемонии, полагая таким образом сделать нерушимым союз двух подростков. На рассвете брачной ночи Его Святейшество появился в покоях новобрачных, дабы собственными глазами убедиться, что молодой супруг не уклонился от выполнения супружеских обязанностей.

Чтобы окончательно увериться в результате, Климент VII задержался в Марселе еще на три недели, надеясь увидеть племянницу в тяжести и таким образом навязать Франции свою волю. Но планы его потерпели неудачу; перед отъездом Его Святейшество дает юной новобрачной последний совет: «Умная девушка всегда сумеет стать матерью». Сразу же по возвращении в Рим Его Святейшество умирает, а Екатерина лишается своей единственной опоры. Тогда-то и начинается для молодой итальянки ужасная жизнь: интриги и недруги, необходимость льстить королю, заискивать перед принцами, придворными, министрами, фаворитами, вести рискованные маневры между противоборствующими партиями мадам д’Этамп и мадам де Брезе^1. Несмотря на молитвы и советы коннетабля Монморанси, молодая женщина оставалась бесплодной, что могло послужить поводом к разводу или заточению в монастырь. Наконец, после девяти лет такой жизни, смирение и унижения будущей королевы разжалобили даже ее собственную соперницу: Диана заставила своего любовника посещать супружеское ложе. И у Екатерины родился сын – будущий Франциск II, за ним две девочки, а после – два мальчика: Людовик и Карл.

Однако положение Екатерины оставалось незавидным до тех пор, пока 31 марта 1547 года они с Генрихом II не взошли на трон, украшенный цветком лилии, символом королевского дома Франции.

Почти тотчас же король фактически передоверил управление государством своей любовнице и небольшой кучке приближенных. В первую очередь – Монморанси, посредственному военачальнику, коварному и алчному человеку, который удерживался в милости за счет жестокости, как другие – за счет гибкости; его сыновьям, с колыбели обладавшим огромными состояниями; его племянникам Шатийонам, людям более достойным как в отношении нравственных качеств, так и в отношении талантов, вполне обеспеченным, но не гнушавшимся теплыми местечками при дворе. Старший из них, Одет, в шестнадцать лет был возведен в сан кардинала, а второй, Колиньи, в двадцать шесть получил звание генерал-полковника от инфантерии и впоследствии, став адмиралом, передал этот пост своему младшему сыну.

Противоположный лагерь составляли бесчисленные отпрыски герцога Клода де Гиза, появившиеся во Франции без единого су в кармане, но трудившиеся ради возвеличивания рода с самоотречением и упорством монашеского братства.

Старший, Франсуа де Гиз, добыл себе славу на поле боя, а младшие, осаждая Церковь, стяжали две кардинальские шапки, две архиепископские – причем один из них стал архиепископом в Реймсе, – дюжину епископатов, пятьдесят аббатств, к которым надо добавить три герцогских титула. Эти теплые места обеспечивали им сказочные доходы и армию сторонников. Они не только привозят в Париж свою племянницу Марию Стюарт, королеву Шотландии, чтобы она воспитывалась при французском дворе, но и устраивают ее обручение с маленьким дофином Франциском. Эта очаровательная девочка, немного рыжеватая, обожает Диану де Пуатье, а саму девочку обожает весь двор. Заразительный смех и обходительность Марии Стюарт сослужили прекрасную службу ее дядьям, герцогам де Гизам.

Перед лицом столь могущественных противников Екатерина старалась оставаться в тени. Своим положением и незначительными привилегиями она обязана Диане де Пуатье: фаворитка распоряжается отношениями супругов, это она заставляет короля посещать супружеское ложе. Екатерина безупречно играет отведенную ей роль турецкой рабыни, и это тем более надо поставить ей в заслугу, что она испытывает к своему мужу огромное чувственное влечение, при котором разум и соображения рассудка не имеют никакого значения.

Ее плоть сразу же покорилась этому мускулистому волосатому юноше, и когда он лежал в ее постели, на задний план отходили соперницы, политика и даже отвращение, которое испытывал к ней этот мужчина. Когда же он уезжал, Екатерина погружалась в печаль, а накануне решающих сражений имела обыкновение страстно желать поражения, лишь бы ее господин и повелитель вернулся как можно скорее.

Она не очень любит своих детей, зачатых почти насильно; к тому же они появились на свет болезненными, рахитичными и некрасивыми. Без сомнения, она привязалась бы к ним сильнее, если бы имела возможность заниматься их воспитанием, но даже в покоях младенцев роль главы семьи принадлежала Диане.

Это она беспокоилась по поводу кори детей, их питания, она выбирала им воспитателей, она приказывала сменить кормилицу, когда молоко внушало ей подозрения. Королева-золушка выносила эти новые страдания, утешаясь своим единственным счастьем – невеселыми супружескими ночами. В тридцать два года, в полном расцвете силы и ума, Екатерина с отчаянием чувствовала себя непризнанной, никому не нужной, не имеющей власти сегодня и авторитета в будущем: у нее не было детей, мужа и даже дома, где она могла бы стать хозяйкой. Даже ее общепризнанная доброта и отзывчивость не вызывали к ней никакой симпатии: Монморанси делал ей выговоры, а маленькая Мария Стюарт звала «торговкой», высмеивая итальянский акцент. Екатерина всегда только улыбалась: надо потерпеть, выиграть время, подождать… неизвестно чего.

Чтобы привлечь Генриха II, который, несмотря на свою романтическую преданность старой любовнице, вовсе не гнушался свеженькими девичьими личиками, Екатерина задумала окружить себя молоденькими и бойкими девушками. В начале века королева Анна Бретонская, супруга Карла VIII, пригласила к своему двору девушек, отобранных среди лучших семейств, смышленых и благонравных. Екатерина продолжает эту традицию, но требует от своих протеже не столько добродетели, сколько привлекательности. И скоро ее окружил рой молодых богинь – черные глазки мадемуазель Лимейль соперничали с белокурыми локонами мадемуазель Бом, а неистовая пылкость мадемуазель Рует оттеняла изысканность Николь де Савиньи.

Волосы, слегка посыпанные фиолетовой пудрой, смело декольтированные яркие туалеты… Эти прелестные создания всегда смеялись, перешептывались, кокетничали, обожали лакомства и умели танцевать старинные французские танцы и гальярду. Показная наивность лишь повышала цену их благосклонности, которую они дарили только с разрешения Екатерины. Удостоиться благосклонности одной из этих девушек значило оказаться в центре всеобщего внимания. Самые знатные люди провинции, и даже иностранные князья, отправляясь в Париж, мечтали удостоиться подобной чести. Екатерина пользовалась очарованием своих фрейлин, чтобы вознаградить тех, кто верно служил короне, или чтобы узнать тайны непокорных противников. Ее фрейлины играли при дворе значительную роль и пользовались славой античных куртизанок. Но в 1550 году Екатерина требовала от них только одного – понравиться королю.

Среди этих изысканных девушек была пылкая рыжеволосая шотландка с молочно-белой кожей, мисс Флеминг. Она-то и покорила сердце Генриха II. При осторожном покровительстве королевы, счастливой, что может отомстить Диане, разыгрывается настоящая идиллия, в результате которой и королева, и ее фрейлина оказываются в тяжести. Первой родила фрейлина, которая всюду стала представлять своего ребенка как «отпрыска самого великого в мире короля», что сильно покоробило Генриха II, противника любой нескромности и, уж конечно, скандалов. Диана торжествовала победу, заставив прогнать неблагоразумную девушку, которая навлекла на себя гнев и королевы, – порядок снова был восстановлен.

В том году мир наполнился бряцанием оружия. Откликнувшийся на призыв Германии^2, Генрих II послал вызов Карлу V.

Под толки о приближающейся войне Екатерина в Фонтенбло в шестой раз разрешилась от бремени.

Без четверти час ночи 20 сентября 1551 года она родила на свет мальчика. Его назовут Александр-Эдуард в честь его крестного отца, короля Англии Эдуарда VI, и в память об Александре, первом герцоге Флорентийском, его родном дяде. Титул мальчика был – герцог Ангулемский.

Когда ребенка принесли показать, королева увидела в нем странное очарование, которого не было в ее старших детях: он напомнил ей родину, «бамбини», с которыми она играла, когда была княжной, тайно влюбленной в своего кузена Ипполита. Неожиданно Екатерина впервые ощутила себя матерью – и мир показался ей другим.

Пока двор с восемью тысячами слуг перемещался из замка в замок, королевские дети оставались в Амбуазе, Сен-Жермен или Фонтенбло под присмотром своей воспитательницы, мадам де Крюсоль д’Юзес, а после семи лет – под присмотром гувернера, месье д’Юрфе и врача Лароманери.

Маленький Александр пополнил шумную и болезненную компанию королевских детей. Людовик к этому времени уже умер, не перенеся тяжелой кори, дофин без конца маялся сильнейшими головными болями, Елизавета постоянно кашляла, Клод страдала от болей в бедре, Карл с самой колыбели был подвержен приступам необузданной ярости. Что ж тут странного, если вспомнить о наследственности этих Медичи-Валуа, у которых в роду были такие болезни, как гемофилия, туберкулез и безумие?

У Александра были те же недостатки, что и у его братьев, но он казался более изящным, более изысканным и благородным – Екатерина его боготворила.

Королева внушала своим детям смешанное чувство почтения и страха. Они считали ее кем-то вроде надзирателя, который появляется со строгими проверками, дабы убедиться, что они растут и умнеют. Между детьми и матерью не существовало доверительных отношений, не приняты были какие-нибудь проявления сердечных теплых чувств. Вместо этого Екатерина умело управляла ими, полностью навязывая свою волю; в ее присутствии дофин не смел пошевелиться. И только Александра она баловала, целовала, придумывала ему ласковые прозвища – казалось, только с ним она становилась матерью. Этот ребенок внушал ей доверие, пробуждал в ней давно забытые стремления.

И когда король встал во главе армии, все с изумлением узнали, что Екатерина потребовала для себя регентства на время войны и после длительной борьбы его получила.

Едва став регентшей, в марте 1552 года она тяжело заболела в Жуанвиле. Испуганная Диана проводит все время у изголовья соперницы, ухаживая за ней с поистине сестринской заботой. Возможно, предшествующие годы были растрачены впустую: королеву затмевала полуистеричная Диана, и Екатерина не ждала многого от судьбы. Но теперь она хотела жить – она борется с болезнью и побеждает ее. Присутствие Генриха, вызванного его фавориткой, лишь ускорило выздоровление Екатерины.

Поправившись, она решила воспользоваться полученными прерогативами, но Монморанси тут же пресек ее попытки и даже резко отчитал; Екатерина подчинилась, вновь замкнувшись в себе.

На следующий год, когда король вернулся на поле боя, Екатерина снова стала регентшей, но теперь руки у нее были связаны: она вернулась к своему привычному занятию и родила девочку, которую назвали Маргаритой.

Тем временем война ширилась. После знаменитой осады Меца, спасенного благодаря безудержной отваге герцога Франсуа де Гиза, этот последний стал всеобщим кумиром, французским Ахиллом, а весь род Гизов преисполнился честолюбивых надежд.

Между Лотарингским домом, ветвью которого были Гизы, и семейством Монморанси издавна существовало соперничество, доходившее до ненависти, которая открыто проявилась вечером после битвы за Ранти: когда генералы в королевских покоях рассказывали о своих подвигах, стычка Гиза и Колиньи, оспаривавших друг у друга один и тот же пост, навсегда превратила двух солдат в заклятых врагов.

Оба были достойны находиться в первых рядах, оба были заносчивы, честолюбивы, жестоки, алчны и стремились к власти. Первый любил великолепие, шум славы, успех, и убеждения его зависели от того, какую выгоду они могли принести. Второй, суровый, целомудренный, взыскательный даже к себе самому, презирал блеск власти и относился к ней спокойно – не преклоняясь и не отвергая.

У Гиза было то преимущество, что он стоял во главе семейного клана. Его брат, изворотливый и коварный кардинал Лотарингский, архиепископ Реймсский, был его соглядатаем и не стеснялся использовать свое влияние на массы католиков, мнение которых определяло духовенство.

Колиньи же вынужден держаться в тени бестактного и хвастливого коннетабля. Тщеславные и недальновидные, Монморанси пренебрегали скромным и прочным положением, благодаря которому они могли получить реальное могущество, зато их привлекали сулившие выгоду влиятельные придворные должности, шумные почести и слава.

Генрих III (1551–1589)

Генрих II (1519–1559)

Екатерина Медичи (1519–1589)

Франциск II (1544–1560)

Карл IX (1550–1574)

Герб Валуа

Генрих Наваррский (1553–1610)

Маргарита Валуа (1553–1615)

Герцог Алансонский (1555–1584)

Елизавета Валуа (1546–1568)

Видя, что королевская власть постепенно переходит в руки Лотарингского дома, семейства иностранного происхождения^3, или же в руки выскочек, многие возмущались. Особенно принцы крови, представленные младшей ветвью дома Бурбонов, не пользовавшейся никаким влиянием. Старший из них, Антуан Вандомский, заключил выгодный брак с добродетельной и неуживчивой Жанной д’Альбре, наследницей крохотного королевства Наварра. Несмотря на удушающую скуку, царившую при дворе Нерака^4, этот слабохарактерный, бесцветный и трусливый человек был вполне удовлетворен. Но его братья, во главе с младшим принцем Конде, не могли смириться с бездеятельностью и бедностью. Они были принцами крови, поэтому все недовольные и гонимые инстинктивно тянулись к ним. Старое дворянство, оскорбленное почестями, которыми осыпались выскочки, выжидательно смотрело на них, и так, почти против собственной воли, они стали центром притяжения для протестантов задолго до того, как присоединились к Реформации.

Екатерина поняла грубые ошибки принца, который, отрекшись в пользу других семей, вырыл пропасть между собой и нацией. Когда-то она лишь пожимала плечами, теперь же тревожилась, что союз Бурбонов с протестантами поставит под угрозу будущее ее детей, и конечно, в первую очередь Александра. Жажда деятельности переполняла ее крепко сбитое, плотное тело многодетной матери. А поскольку во Франции все возможности перед ней оставались закрытыми, Екатерина обратила свои взоры к Италии.

Воспользовавшись войной, Тоскана еще раз попыталась сбросить иго зависимости от Испании; взбунтовалась Сиена. Екатерина получила от короля разрешение использовать свои земли для поддержки восставших. Армия под командованием Строцци перешла через Альпы и провозгласила права Екатерины, внучки Лоренцо Великолепного^5, – впервые в кроткой золушке проглянула сильная правительница.

Целиком захваченная этим планом, королева строит комбинации, торгуется, угрожает, обещает; перо ее буквально летает по бумаге. Не есть ли Тоскана неожиданный подарок судьбы для ее Александра?

Но увы! Поражение Строцци развеяло прекрасные мечты. Екатерина поначалу горько сокрушается, но потом успокаивается, произведя на свет восьмого ребенка, Эркюля, смуглая кожа которого напоминает о давних корнях семейства Медичи, что сильно огорчает королеву. Этот сын Екатерины станет кардиналом.

И все же она не отказывается от мысли получить трон в Италии. Еще четыре года Екатерина лелеяла эту мечту и сильно разгневалась, узнав, что Диана подталкивает короля к заключению мира с Испанией. Столь сильным было ее раздражение, что она нарушает двадцатипятилетнюю привычку сдержанно молчать в присутствии соперницы, и когда Диана де Пуатье, увидев у Екатерины в руках книгу, поинтересовалась, о чем она, королева ответила: «Об истории этого королевства, где, как я узнала, политику королю часто диктовали распутные женщины».

Гиз, покрывший себя славой после победы у Кале, тоже был обеспокоен, но ни его влияние, ни интриги королевы не могли поколебать решимости Генриха II, торопившегося как можно скорее закончить войну за пределами Франции, чтобы начать борьбу против ереси внутри страны.

За двадцать лет Реформация уже победила в Германии, Швеции, Англии и вполне могла завоевать Францию. Многие писатели, придворные дамы, военные – сам Колиньи и его братья – увлекались стихами Маро^6, музыкой Гудимеля^7, учением Лютера и Кальвина. В южных провинциях обстановка была особенно взрывоопасной: там псалмы и протестантские проповеди приводили в экстаз толпы людей. Волны одетых в черное пасторов захлестнули Бретань, Гасконию, Лангедок и, перехлестнув через Луару, угрожали Парижу. Жанна д’Альбре хотела истребить католицизм в своих владениях.

Аскетизм кальвинистского учения привлекал даже своей крайностью. Церковь столь сильно злоупотребляла роскошью, непомерными расходами, столь пренебрегала нравственностью, что строгие одежды пасторов, скромное убранство протестантских храмов, незыблемость их принципов оказывали на людей мощное воздействие, воспринимались как откровение.

На Екатерину, несмотря на ее суеверие и сильную тягу к внешнему, к обрядности, оказал слишком сильное воздействие эпикурейский скептицизм Льва X и Климента VII, чтобы она могла считать, будто гимны, исполненные по-французски, заслуживали казни. Генрих же, напротив, ненавидел Реформацию. Поэтому, торопясь начать свой крестовый поход, он подписывает договор Като-Камбрези, по которому выдает свою старшую дочь за короля Испании Филиппа II, сестру – за герцога Савойского, а все земли, завоеванные Францией после правления Карла VIII, включая Кале, в течение восьми лет отходили Англии.

Теперь ничто не сдерживало ярость фанатиков. Король Испании даже подталкивал Генриха II к введению инквизиции. Непредвиденный случай спас Францию от этой беды: по случаю королевских бракосочетаний перед дворцом Турнель, где тогда располагался двор, были устроены состязания на копьях. Генрих II обожал эти подобия военных сражений, где он, одетый в чернобелые цвета своей дамы сердца Дианы де Пуатье, побеждал без всякого труда.

Екатерину беспокоили предсказания астрологов, и уже в последний день турнира, после того как король трижды выступил на поединках, она умоляла своего дорогого господина более не сражаться, воздержаться ради любви к ней. Но любовь Генриха II к своей супруге была не столь велика, чтобы он отказался от того, что доставляло ему удовольствие. Король твердо решил сразиться напоследок с капитаном своей шотландской гвардии Монтгомери и по несчастной случайности получил удар железным наконечником в глаз. Десять дней спустя, 10 июля 1559 года, король умер, приведя в порядок свои дела и мужественно пройдя через все страдания.

Вопреки расхожей легенде, Екатерина бесконечно переживала эту потерю. Всегда – и в период своего могущества, и в самые благополучные годы царствования – она оставалась безутешной вдовой. Екатерина до конца своих дней будет носить траур и снимет его только трижды – ради бракосочетания Карла IX, Генриха III и Маргариты.

Александр, до сей поры росший в Амбуазе, был привезен в Париж, чтобы присутствовать на погребальной церемонии. Отец никогда не баловал его своим вниманием, и утрата не вызвала в нем особой грусти.

Глава 2

«Горнило ярости»[1]

(10 июля 1559 – 31 января 1564)

Смерть Генриха II и восшествие на престол нового короля, Франциска II, собиравшегося, как казалось всем, включая его самого, прочно взять власть в свои руки, проторило дорогу тем, кто жаждал денег, почестей и мести.

Екатерина, главная сторонница сильной королевской власти, отправила своего младшего сына в Амбуаз, чтобы быть за него спокойной. С ней остались только Карл, теперь наследник короны, и Александр, с которым она не разлучалась.

Маленькие принцы росли болезненными, тщедушными. Известный своей ученостью Амио был возведен в ранг их наставника: он преподавал им гуманитарные науки и жизнеописания великих людей древности. После его уроков шли занятия фехтованием, верховой ездой, затем бесконечная охота под палящим солнцем или проливным дождем. С юного возраста к этим детям относились как к взрослым. В одиннадцать лет маленькую Клод, страдающую болями в тазобедренном суставе, выдали за герцога Лотарингского, а четырнадцатилетняя Елизавета уже была знакома с чопорным испанским этикетом, который ей предстояло соблюдать. Тщедушному Франциску еще не исполнилось и шестнадцати, когда он сочетался браком с Марией Стюарт. Если верить очевидцам, юный король таял, как воск на огне, после объятий пылкой шотландки. У него так и не достало умения и сил превратить ее в настоящую женщину.

Александр преклонялся перед красотой. Он ничего не имел против лошадей и оружия, но предпочитал красивые одежды и особенно искал общества фрейлин своей матери. Жестокие игры мальчиков ему претили. Он очень любил своего друга, статного блондина, не по летам ловко обхаживающего его; то был Генрих де Жуанвиль, старший сын герцога Гиза.

После месье д’Юрфе его гувернерами стали месье Карнавале и месье де Виллекье; первый из них не представлял из себя ничего выдающегося, второй же был просто интриганом, и оба – достаточно умеренны в своих религиозных убеждениях, что заставляло заподозрить их в симпатиях к Реформации.

Но это не мешало Александру исповедовать непримиримый католицизм. Ему нравилась церковная служба, запах ладана, перебирание четок, звуки органа, пышное облачение прелатов; торжественные процессии его восхищали. Горячего пристрастия к пышным одеяниям и процессиям оказалось достаточно, чтобы он отвернулся от учения, отвергающего любую пышность. С чисто итальянским суеверием Александр боялся темноты и привидений. По вечерам, когда темнело, он от страха клацал зубами.

Все превозносили ум и память Александра – науки давались ему без труда. Екатерина была преисполнена гордости, но мысль о том, что не так-то легко отыскать место под солнцем третьему сыну короля, постоянно мучила ее. Однако уже тогда с Александром обращались как с лицом влиятельным. Посол Испании Шантонэ с удовлетворением докладывал Филиппу II о католицизме Александра, а предусмотрительные Гизы ни перед чем не останавливались, дабы завоевать его расположение.

Ребенок видел неожиданное для всех возвышение своей матери, видел, как она, оттеснив Диану де Пуатье и Монморанси, крепко взяла власть в свои руки, а затем, почти сразу же, была сама оттеснена Гизами, на мнение которых полностью полагался юный король благодаря влиянию своей супруги Марии Стюарт. Александр был свидетелем приступов бешеной ярости Екатерины, тем более уязвленной, что в своих надеждах она взлетела слишком высоко. На людях Екатерина напускала на себя добродушное смирение, но, запершись в своей молельне, неистово исписывала длинными фразами страницу за страницей, нимало не заботясь об орфографии.

Александр тайком передавал ее письма странным гонцам, в которых из-за чопорной манеры держать себя и строгих одежд за версту можно было разгадать гугенотов. Иногда Екатерина, побледнев, останавливалась: вдали слышался звонкий смех, и тут же входила «королевка» Мария Стюарт, распространяя сильный запах духов. Она крепко обнимала свекровь, а затем шаловливо перебирала ее бумаги, открывала выдвижные ящики, заглядывала за ковры; Екатерина выходила, до боли сжав кулаки.

Избавившись от своих недругов, Гизы, принадлежавшие к Лотарингскому дому, считали себя полными властелинами королевства. Младшие, трутни, жившие за счет монастырей, всячески способствовали возвышению рода. Слушая ежедневное прославление знаменитого Лотарингского дома, страстного защитника истинной веры, простой люд прочил им корону. Поскольку новая власть опиралась на фанатизм толпы и союз с католической Испанией, она начала кровавую борьбу против ереси, натравливая народ на протестантов; тюрьмы были переполнены, тут и там пылали костры. В свою очередь протестанты дали вовлечь себя в эту борьбу и в областях, где они пользовались влиянием, щедро платили той же монетой.

Но сопротивление было невозможно без руководителей и оружия, и сторонники Реформации настойчиво звали в свои ряды крупных феодалов, недовольных тем, что иностранное семейство Лотарингов грабит государство. Одним из первых отозвался младший принц Конде, тщеславный и легкомысленный, который из-за нерешительности своего старшего брата оказался во главе недовольных. И как Гизы опираются на католическую Францию, так ищущее почестей дворянство выбирает протестантизм и вербует сторонников среди паствы Кальвина.

Соседние страны стараются подлить масла в огонь. И если на политику двора оказывает большое влияние посол Испании, то посол Англии играет туже роль среди оппозиции.

В самом начале 1560 года вследствие неосторожности нескольких участников был раскрыт заговор, имевший целью передать власть Бурбонам. Все провалилось, и заговорщики, как гроздья винограда, раскачивались на стенах Амбуазского замка под насмешливыми взглядами дам. В этот день Александр, сидя на террасе Амбуазского замка среди других членов королевской семьи, собравшейся по случаю этого торжества, впервые увидел лицо смерти, гримасы агонизирующих, услышал мольбы о снисхождении.

Никогда больше при дворе не будет любезного добродушия, царившего тут при предыдущем короле: тяга к убийству овладевает умами, страна раскалывается на два лагеря. Вдоль спокойных берегов Луары – дворцовые перевороты, заговоры, интриги, покушения. И в тревожный момент Лотарингский дом призывает королеву-мать взять власть в свои руки и назначить нового канцлера, Мишеля Л’Опиталя, седая бородка которого и строгие манеры производят впечатление на придворных. Однако излишняя терпимость Екатерины вскоре вторично привела ее к падению.

В начале ноября Александр застал мать перед распятием всю в слезах: ей стало доподлинно известно, что должен приехать Антуан Бурбонский, нынешний король Наварры, со своим братом, принцем Конде, которые тут же попадут в ловушку, расставленную их врагами. В день, когда они приехали в Блуа, детям было приказано оставаться в своих комнатах; до них дошли смутные слухи об аресте кузенов.

Импровизированная комиссия торопится приговорить к смерти принца Конде. Александр собирается надеть свой самый нарядный камзол на предстоящую казнь, но вместо этого ему пришлось облачиться в траурные одежды: неожиданно умирает Франциск II. И теперь Екатерина, обманув Гизов, становится если не регентшей, то по крайней мере «правительницей королевства» от имени нового короля, Карла IX. А Александр становится монсеньором, как принято было обращаться к брату короля, герцогом Орлеанским, возможным наследником трона. В этом качестве он степенно сопровождает в Сен-Дени гроб с телом своего брата, над которым безутешно рыдает оставленная всеми Мария Стюарт.

К 1560 году все противоречия XVI века, зародившиеся еще в эпоху Возрождения, крайне обострились и привели государство к полному краху. Никогда ранее не сосуществовали одновременно неукоснительное следование заповедям, религиозная добродетель, доведенная до фанатизма, и варварство; возвышенные принципы – и повседневное отступничество от них; ужас перед адом – и безумные оргии. С одной стороны, утонченность в духе Петрония, педантичная эрудиция, нравственные принципы, с другой – грубость, вандализм, убийство, возведенное в ранг поступка, достойного уважения.

Нарумяненные мужчины, с буклями до плеч и с драгоценными колье, выпив залпом несколько кубков, не находили большего удовольствия, чем поджарить ноги заключенному Ажеманные, прекрасные женщины, знавшие наизусть сонеты Ронсара, способные долго рассуждать о возвышенной любви, владели стилетом и, не колеблясь, могли всадить его в первого же солдата, чтобы избавиться от его докучливости.

В политике царили те же противоречия. Во главе протестантов, готовых ради веры на любые жертвы, строго следующих библейскому идеалу, стояли распутные, честолюбивые руководители – исключение составлял лишь Колиньи, – не гнушавшиеся взятками. Католики же, исполненные решимости пожертвовать своим спокойствием, деньгами и детьми ради защиты веры, обожествляли компанию авантюристов, для которых ортодоксия была чем-то вроде предвыборного трамплина. Таким образом, религиозные страсти служили сугубо земным интересам. Под их предлогом наследники феодализма вступали в спор с центральной властью, в спор, который считался исчерпанным после Анны Боже…8 Испания и Англия, мечтавшие ослабить Францию, вновь стали стремиться к реваншу.

Что могла некрепкая монархия противопоставить стольким опасностям? Абсолютно ничего – только пошатнувшийся престиж да грузную женщину в черном, столь долго презираемую и унижаемую, эту итальянку, которая, несмотря на то что она подарила королю Франции стольких детей и двадцать семь лет считалась членом царствующей династии Валуа, для большинства по-прежнему оставалась иноземкой. И однако только она еще верит в единство Франции, в единство, которое она старается сохранить как настоящий глава рода, защищая интересы своей семьи. И выполнив до конца долг, она докажет, что достойна чести, дарованной ей некогда великим Франциском I.

С первых же дней Екатерина намечает цели, которым она не изменит в течение тридцати лет: спасти корону, обеспечить своим детям королевский трон.

Безоружная, она противопоставляет неистовствующим солдатам улыбки, посулы, хитрость. Несмотря на свой траур, Екатерина создает при дворе обстановку пышной роскоши. В стране царит жесточайший экономический кризис, а королева-мать приучает свое окружение к роскоши, полагая, что привычка к удовольствиям, потребность в больших деньгах должны привлекать ко двору сильное и могущественное дворянство. Большие надежды возлагались и на фрейлин, к которым прибавилось немало красивых девушек. Как новые Далилы, они принесли своей госпоже шевелюру не одного Самсона.

В передышках между угрозами заговоров королева-мать расслаблялась, позволяя себе помечтать о будущем, которое она готовила своему любимому сыну.

Маленький принц имел удовольствие надеть платье из затканного золотом полотна и фиолетово-красную бархатную накидку, чтобы в качестве герцога Бургундского присутствовать 11 мая 1561 года на короновании Карла IX. Когда он вступил под своды Реймсского собора, возглавляя процессию пэров Франции, его красота вызвала восхищенные возгласы дам. Во время коронационных празднеств Александр испытал лучшие мгновения своей жизни, которая будет достаточно унылой из-за постоянных мер предосторожности, вынужденно принимаемых королевской семьей.

После смерти Франциска II при дворе произошли большие перемены. Лучшие должности теперь принадлежали дворянам-кальвинистам. Им доставались все почести, им же – улыбки красавиц. Конде, едва выйдя из тюрьмы, тут же попытался прибрать власть к рукам, но легкомыслие и страсть к удовольствиям делали его легко уязвимым, и Екатерина воспользовалась возможностью заменить ему тюремного надзирателя одной из своих фрейлин, мадемуазель Лимейль. В ту пору королева-мать до такой степени покровительствовала протестантам, что Теодор де Без в разговоре с Кальвином называл ее «наша королева», и даже сам Александр в какой-то момент почувствовал, что колеблется в своих убеждениях. Но влияние его друга Жуанвиля быстро вернуло монсеньора в лоно католицизма.

Жуанвиля Александр предпочитал всем своим друзьям, и огорчение его было очевидно, когда он узнал о предстоящем в начале октября отъезде Гизов.

В ярости от того, что королева-мать упорствовала в своем либерализме, герцог Франсуа де Гиз и его новые союзники, Монморанси и маршал Сент-Андре, в знак протеста решили покинуть двор; поступок этот скрывал хитрый замысел.

За несколько недель до их отъезда герцогиня де Гиз вскользь заметила Екатерине, что небезопасно оставлять Жуанвиля и Александра всегда вместе: если повторится заговор против королевской власти вроде того, что был раскрыт в Амбуазе, заговорщики захватят сразу обоих подростков. Не лучше ли удалить монсеньора в безопасное место, отвезти мальчика к его дяде, герцогу Савойскому, или к его сестре, герцогине Лотарингской? Екатерина, как огня боявшаяся своих родственников, испугалась и уклонилась от ответа. Она отвергла этот план, но разговор ей запомнился.

Выполнение плана Гизов было поручено Генриху Жуанвильскому; в одиннадцать лет этот ребенок уже знал, как воспользоваться привязанностью друга, чтобы заманить того в ловушку.

Видя доверчивость Александра, он расхваливает ему путешествия, быструю скачку верхом, прекрасные дальние страны. Разве не хотел бы монсеньор открыть для себя этот удивительный незнакомый мир вместе со своей сестрой, прекрасной герцогиней Клод, немножко повеселиться, забыть двор, столь похожий на тюрьму? Там не будет никакой учебы – только одни радости.

Александр позволил увлечь себя этим планом, однако сомнения начали терзать его. Как устроить эту поездку? Мать никогда не разрешит, даже разговаривать с ней бесполезно. Если бы его величество согласился, герцог Немурский взял бы на себя ответственность сопровождать его.

Герцог Немурский, младший отпрыск Савойского дома, был обворожительным человеком, склонным увлекаться пустыми затеями. Однажды он поклялся, что спустится на лошади по крутым и высоким ступеням церкви Сен-Шапель, и сдержал слово. Благодаря отваге, дуэлям и своей удачливости он был очень популярен. Возлюбленный герцогини де Гиз, он был сторонником католической партии, но повсюду искал приключений, а могло ли быть что-нибудь более увлекательное, чем похитить одного из королевских детей? Используя в своих целях Александра, который и так был покорен его обаянием, ловкостью и увлекательными рассказами, герцог продолжал завлекать маленького принца, то разговаривая с ним как со взрослым и взывая к его католицизму, то кружа ему голову обещаниями подарить маленькую испанскую лошадь. Этим он занимался несколько дней подряд. Выскользнуть ночью из замка Сен-Жермен, прыгнуть в карету, где поджидает герцог Немурский, и при ясной луне отправиться к свободе и неизвестности – как это соблазнительно для маленького мальчика! Александр не мог удержаться и сохранить этот план в тайне; однажды вечером он доверился своему камердинеру. На следующее утро Александр увидел у своего изголовья разгневанную и потрясенную мать; собравшись с духом, он во всем признался.

Тотчас были предупреждены стража и свита, удвоено количество часовых, у всех выходов поставлена охрана, окно, выходящее в парк, замуровали. Увы, у королевы не было доказательств! Что могла она сделать с герцогами Лотарингскими, окруженными вооруженной толпой? Напасть на них – значит развязать гражданскую войну. И Екатерина, затаив в сердце ярость, смиряется с необходимостью притворяться. Франсуа де Гиз 21 октября уезжает вместе со своими братьями и герцогом Немурским; их сопровождают семь всадников.

Екатерина пробует арестовать герцога Немурского, когда тот гостит у Гизов в замке Нантей-Одуэн, но герцогу удается ускользнуть и добраться до Савойи. Оттуда он посылает королеве-матери пространное письмо, где доказывает свою невиновность; за неимением лучшего Екатерина бросает в тюрьму гонца, привезшего это письмо. Подозрительным казалось и поведение посла Шантонэ – не участвовал ли в заговоре и Филипп II? Для того чтобы удостовериться, Екатерина посылает ему подробное письмо, где в деталях рассказывает о случившемся и просит у него обещания никогда не принимать герцога Немурского. Король Испании пытается извинить поведение герцога его намерениями доброго католика, на что Екатерина с горечью возражает: «Религиозными убеждениями часто прикрывают злые умыслы».

История с неудавшимся похищением неотступно преследует ее. Преследует до такой степени, что она сообщает обо всем Королевскому совету, а затем призывает Александра и упрекает его в том, что он хотел убежать от нее. «Господь с Вами, мадам, – бормочет мальчик, – я никогда даже не помышлял об этом».

Он подписывает протокол, который сильно искажает факты в его пользу: это он сам, по доброй воле, рассказал все своей матери. Глубоко униженный этой процедурой, Александр затаит злобу к Гизам, которая выльется в пристрастие к идеям протестантизма. В своих докладах в Женеву Теодор де Без радостно отмечал это полуобращение. Монсеньор горячо бранит свою сестру, маленькую принцессу Маргариту, что она держится за старые предрассудки, бросает ее часослов в камин и приносит ей сборник псалмов. Однажды он сказал послу Испании: «Я пока еще маленький гугенот, но я вырасту и стану большим гугенотом». Мать не бранит его за это; никогда еще двор не был до такой степени готов официально признать ересь.

Этот, казалось бы, малозначительный эпизод подтолкнул Екатерину привести в исполнение план почти революционный. Ни на Генеральных штатах, ни на коллоквиуме в Пуасси, где все были неприятно поражены, видя, как маленький герцог Орлеанский слушает еретическое выступление Теодора де Беза, ни на заседании чрезвычайного Совета грандов королевства Екатерине не удавалось добиться компромисса между двумя религиями. А поскольку в провинции парламенты обычно высказывались в пользу терпимости, она задумала собрать представителей всех парламентов королевства и заставить их проголосовать за Январский эдикт (17 января 1562 года), который разрешал бы свободно и открыто проводить богослужение по протестантскому обряду вне городской черты. Это была революция.

Королева ликовала: причина – или повод – кровавых стычек наконец исчезнет, она сможет навести в стране порядок и спокойно заняться будущим своих детей.

Увы! Время для мудрого эдикта еще не настало. Потребуются тридцать шесть лет кровавой резни, чтобы французы смирились с таким законом, а пока последствия эдикта будут прямо противоположны тем надеждам, которые на него возлагали сторонники умеренной политики.

С самого начала действию эдикта мешали непомерные требования протестантов, допущенные ими ошибки, а также нетерпимость католиков. Население Парижа призывает на помощь Гиза, и по дороге он оставляет в местечке Васси^9 шестьдесят обезглавленных гугенотов; насмерть перепуганная Екатерина укрылась в Фонтенбло. Ее ненависть к Лотарингскому дому и страх перед ним были столь велики, что она решительно отдает монархию в руки кальвинистов: королева-мать четырежды пишет Конде, призывая приехать и защитить ее. Неожиданный случай давал реформатам возможность узаконить свою партию и даже, быть может, изменить ход истории, но принц Конде, опасаясь ловушки, упускает эту возможность. Однако ее не упустили его враги.

Монморанси, Сент-Андре и сам король Наваррский, перешедший на сторону католиков, возвращаются в Фонтенбло, чтобы поднять двор.

Екатерина никогда не простит протестантам своего унижения. Поняв, что они не та партия, на которую она может опереться, Екатерина начинает их презирать; сделав вид, что полностью разделяет цели Лотарингского дома, она изображает истовую католичку.

Гражданская война могла все смести на своем пути. В последнее мгновенье руководители кальвинистского движения заколебались и попытались остановить приближающееся бедствие, но их жены – Жанна д Альбре, принцесса Конде и особенно мадам де Колиньи – настояли на столкновении.

Весной, когда все королевство уже полыхало, герцог Гиз открыл границу испанским войскам, реформаты уступили англичанам Гавр, ожидая, что им передадут Кале. Франция становится проклятым местом, где бандиты творят все, что им вздумается, хозяйничают, грабят и насилуют. Что касается королевы, она ведет переговоры, ища способ выступить посредницей и приходя в отчаяние от малейшего успеха той или другой армии; к счастью, удача была на ее стороне.

Через четыре месяца король Наваррский погибает при осаде Руана, Сент-Андре – в битве при Дрё, Монморанси попадает в плен к протестантам, Конде – к католикам, и наконец Гиз, который, казалось, оставался хозяином положения, пал у стен Орлеана под пулями Польтро де Мере.

Итак, руководителей обоих лагерей не стало, и полная энергии и жизненных сил Екатерина осталась одна. Теперь она предпочитает делать ставку на католиков, чтобы восстановить целостность страны и разъединить мятежных протестантов, в которых она так разочаровалась и которым она никогда не простит их договора с Англией.

Она предлагает протестантам новый эдикт, полный тонких подвохов, кружит голову Конде обещаниями, душит его нежностью мадемуазель Лимейль и, несмотря на протесты адмирала, вырывает у него подпись. Это был Амбуазский договор от 19 марта 1563 года.

Пресытившись восстаниями, бунтами и резней, мятежники постепенно возвращали себе прежние центры влияния, королева же тем временем вверяет своих наемных солдат командованию полковника Шарри, жестокого и преданного, как сторожевой пес.

Создав себе таким образом армию, она через три года сумела прекратить процесс, начатый Гизами против Колиньи, которого они винили в смерти герцога Франсуа, задушить очаги сопротивления на местах, заставить суды вершить правосудие, невзирая на вероисповедание обвиняемых – неслыханное новшество, в которое трудно было поверить!

Затем королева начинает заниматься внешней политикой. Елизавета Английская, пришедшая в ярость от Амбуазского договора, отказывается оставить Гавр, требуя от своих давних союзников вернуть ей Кале. Несколько пристыженные, Конде и Колиньи прибегают к разным уловкам. Когда неразбериха стала полной, Екатерина собирает собственную армию, навербовав в нее как католиков, так и протестантов, и отправляет ее на штурм Гавра. Город сдался в тот же день, как только на помощь осаждавшим войскам подошел флот.

Едва изворотливая итальянка потребовала возвращения Кале, как королева Елизавета тотчас же денонсировала договор Като-Камбрези и вероломно захватила Гавр. После долгих переговоров Елизавета уступает: она подписывает договор Тройе и, согласившись на незначительный выкуп, окончательно оставляет Кале.

Торжество Екатерины было полным. И только одно событие омрачило ее радость: убийство среди бела дня на мосту Сен-Мишель ее преданного Шарри, убийство, совершенное месье Шателье-Порто, правой рукой Колиньи. Королева была сильно привязана к этому верному служаке, и она никогда не простит его смерть семейству Шатийон, к которому принадлежал Колиньи. Однако опасаясь, что рухнет здание, с таким тщанием возводимое ею в течение целого года, королева отказывается от мести.

Екатерина могла гордиться своими успехами: мир был восстановлен, гранды укрощены, стране навязана веротерпимость, Англия побеждена, Кале возвращен Франции. И все это – за тринадцать месяцев. Говорят, и не без оснований, что если бы Екатерина после падения с лошади, которое случится следующей весной, не оправилась, потомки все равно поставили бы ее имя в один ряд с Анной Боже или Бланкой Кастильской^10.

Глава 3

Мечты о свадьбе

(31 января 1564 – 14 января 1566)

В Фонтенбло, куда королева-мать удалилась на отдых, она устраивает роскошные празднества по случаю установления мира. Екатерина не была похожа ни на одну французскую королеву. Ни супруги первых Валуа – до нее, ни восходившие после нее на французский трон испанские принцессы, воспитанные при дворе, где правила этикета были слишком суровы, не царствовали с таким размахом, с таким блеском и покоряющей силой.

Вне всякого сомнения, Екатерина заставила себя уважать и заставила себя бояться. Даже дети не часто отваживались ее беспокоить, а если и делали это, то всегда с замиранием сердца. Но никто не умел так, как она, играть роль хозяйки дома, никто не мог соперничать с ней в искусстве очаровывать гостей, доставлять каждому удовольствие, разделять его радость и скромно отходить в сторону, дабы ничто не сдерживало эту радость. Она любила остроумные шутки, увлекалась скабрезными рассказами и уговаривала поэтов дозволить музе бродить по рискованным дорогам. С материнской улыбкой она благодушно закрывала глаза на любовные шалости своих фрейлин, и двадцать четыре ее амазонки щедро пользовались своим обаянием, чтобы завоевывать для Екатерины все новые и новые сердца.

Распорядителем празднества в Фонтенбло был Ронсар, и все ему рукоплескали: кавалькады, балетные представления, поэтические состязания и венец всего – впервые показанная трагикомедия «Прекрасная Женевьева», в основу которой легла рыцарская поэма Ариосто «Неистовый Роланд»; роли в ней исполняли принцы и принцессы.

Первое место среди этих актеров занимал Александр. Екатерина восхищалась и наслаждалась его игрой. Несмотря на то что Александру было всего тринадцать лет, королева-мать считала, что он достаточно взрослый, чтобы стать мужем принцессы, которая в качестве свадебного подарка принесет ему корону.

Но где найти такую наследницу? Англия и Германия отпадали из-за победы там Реформации. Италия в данный момент не представляла какого-либо интереса. И только один монарх, Филипп II, процветал. Нельзя ли кусочек этой обширной империи выделить для Александра?

Екатерина не сильно любила своего зятя, оголтелого фанатика, за его твердолобость, но она признавала, что он – самый могущественный монарх в мире, самый богатый, а также – тут в ней говорило ее низкое происхождение – глава знаменитого австрийского дома Габсбургов. Екатерина уже давно собиралась повидать Филиппа II, надеясь, что ей удастся смягчить этого непреклонного человека и склонить его к более мягкой либеральной политике, закрепленной в Амбуазском договоре. Она тешила себя надеждой получить – по случаю примирения – приданое для своих детей.

План этот был небезопасен: хрупкий мир в государстве держался на взаимном доверии – выдержит ли он встречу королевы, провозгласившей веротерпимость, и короля, опирающегося на инквизицию?

Доходя мысленно до этой точки, Екатерина снова устремляла взгляд на ангельское личико обожаемого сына, и ею опять овладевали неудержимые мечты.

Сестра Филиппа II, королева Португалии донья Хуана, только что овдовела. Происхождение и богатство делали ее одной из самых выгодных партий в Европе. Екатерина уже воображала своего ненаглядного сына мужем этой суровой набожной женщины, за что он должен получить от Испании в качестве приданого прекрасное Португальское княжество. То, что донье Хуане было двадцать девять лет, а Александру – тринадцать, в расчет не принималось.

Нет, Екатерине было решительно необходимо повидать зятя. Начиная с этого момента, стол королевы Испании завален письмами из Франции.

Однако маленькая жизнерадостная Елизавета Валуа не имела большого влияния на своего мрачного супруга. Когда она приехала в Мадрид, не забыв прихватить кукол, то расплакалась, увидев, какой старый и суровый у нее муж. Но было бы неверно, следуя установившейся традиции, считать ее Мелисандой, попавшей в замок к Синей Бороде. Очень часто за время длительной переписки она упрекала Екатерину за ее веротерпимость, а та в свою очередь корила дочь за то, что она интересы вновь обретенной родины ставит выше интересов родной семьи.

Мысль о встрече с Екатериной у Елизаветы, как и у испанского правительства, сначала не вызывала особого интереса. Несмотря на изворотливость Лиможского епископа, посла Франции, переговоры затягиваются. И тогда королева-мать решает отправиться поближе к Пиренеям, используя эту поездку как предлог для того, чтобы юный Карл IX лучше узнал свое королевство.

Начинаются приготовления к путешествию, которое продлится двадцать шесть месяцев. Ни поздняя суровая зима, ни вспыхнувшие после войны эпидемии не останавливают Екатерину, и в марте 1564 года королевский кортеж из нескольких тысяч человек трогается в путь.

В восторге от этих неожиданных каникул, Александр ехал верхом рядом с носилками матери. Ему интересны области, которые они проезжают: сначала Лотарингия, где он держит над крестильной купелью своего маленького племянника Генриха, сына герцогини Клод, затем Шампань и Бургундия. В Дижоне произошла неприятная случайность: мадемуазель де Лимейль проявила неосторожность и разрешилась от бремени прямо во время королевской аудиенции. Екатерина покровительствовала своим фрейлинам, и их распущенность ее не смущала, но она требовала соблюдения приличий. Выйдя из себя, королева-мать вычеркивает несчастную Лимейль из списка своих фрейлин и заточает ее в монастырь.

Продолжая путь, странствующий двор приближался к югу. В Маконе их встретила Жанна д’Альбре в сопровождении десятка мрачных пасторов, бестактных и кликушествующих. Шокированная королева-мать запрещает отправление протестантских служб в небольших городках, встречающихся на пути королевского кортежа.

В Лионе их подстерегала чумная эпидемия, что отнюдь не помешало празднествам, особенно ярким на фоне ослепительно голубого неба Прованса и его оливковых рощ. Молодые принцы восхищены здешними местами и климатом. Но уже в ноябре пошли дожди, и, когда кортеж достиг Арля, переправиться через быстро несущиеся воды Роны не удавалось целых двадцать дней.

В Гиере Екатерина, покоренная красотой этих мест, покупает землю, чтобы возвести тут замок. Скоро они приехали в Марсель, с которым у королевы-матери связано столько воспоминаний молодости; затем Монпелье, Каркасон, где оказались в плену у снежных заносов, которые когда-то продержали тут целых три месяца жену Карла VI. Вновь солнце засверкало только в Тулузе. В Бордо, несмотря на бурные протесты, Екатерина разрешает избирать протестантов на муниципальные должности.

И все это время гонцы так и снуют между Екатериной и Мадридом. И чем больше настойчивости проявляла его теща, тем сильнее Филипп II старался избежать этой встречи: они говорили на разных языках. Королева-мать, одержимая желанием устроить судьбу своих детей, просила руки доньи Хуаны для монсеньора, а маленькую Маргариту хотела выдать за дона Карлоса. С другой стороны, она умоляла короля Испании выступить посредником в переговорах с императором Карлом V о возможном браке Карла IX со старшей эрцгерцогиней. За это она в довольно туманных выражениях обещает урезонить реформатов. Филипп II потребовал сначала полного уничтожения ереси во Франции; помолвка королевских детей будет кульминацией этого торжества. Как следовало его понимать?

Неприязнь французов и испанцев ощущалась повсюду: в Латинской Америке, где поселенцы Флориды и Каролины убивали друг друга, на Корсике, где ободряемое Францией население восстало против Генуи, вассала Испании, и даже в самом Риме.

Это вполне могло поколебать Екатерину в ее решимости, если бы материнская любовь не застилала ей взор. А чтобы разговаривать с позиции силы, она предлагает Карла IX в качестве претендента на руку Елизаветы Английской и угрожает дать аудиенцию специальному посланнику султана, сопровождающему ее в этой поездке, иными словами – создать Средиземноморскую Лигу, противостоящую королю Испании.

Наконец Филипп II уступает. Сам он отказывается встретиться с Екатериной: распущенность нравов и веселье, царившие при дворе Валуа, были противны его суровой натуре, привыкшей к строгости, но он разрешил королеве Елизавете прибыть в Байонну обнять родственников. В качестве наставника и своего полномочного представителя он дает ей в сопровождение министра, наводящего на всех страх – герцога Альбу. А для того чтобы подчеркнуть частный характер этой встречи, а может быть, и для того чтобы поставить на место расточительных французов, суровый монарх приказывает своим подданным заказать к этой встрече новые платья.

29 мая 1565 года Карл IX, его мать и их свита торжественно въезжают в Байонну. Они располагаются в одном из двух деревянных дворцов, поспешно возведенных городскими властями; другой должен стать резиденцией королевы Испании.

Екатерина никогда не упускала возможности доверить Александру почетную роль. Вот и теперь она поручает ему отправиться навстречу королеве Испании. Молодой принц доезжает до деревни Эрнани, где он и встречает Елизавету в сопровождении свиты суровых придворных, у которых поверх черных бархатных камзолов поблескивает золотое руно. Кортеж направляется к границе с Францией. Он продвигается вперед очень медленно: путь от Сан-Себастьяна до Ируна занял целый день! Приветствуемая мушкетными залпами солдат Строцци, 10 июня королева Испании пересекает реку Бидассоа.

Карл IX и Екатерина ждали ее на берегу. Ни о каком выражении радости не могло быть и речи: суровый испанский этикет запрещал проявление каких бы то ни было чувств, и молодая королева не отважилась отступить от него. Однако она была так удивительно красива, что ни один французский придворный не осмеливался взглянуть ей в лицо, опасаясь безнадежно влюбиться и оскорбить ее королевское достоинство. Ее брат, Карл IX, приветствует Елизавету «по-королевски», даже не обнимая.

После того как были преодолены многочисленные препятствия, возникшие из-за тонкостей испанского придворного этикета, 12 июня ворота Байонны наконец распахнулись. На следующий день начались балы, увеселения, фейерверки, конные турниры; состоялось большое поэтическое состязание и было показано театральное представление, которое началось в десять вечера и закончилось в четыре часа утра.

Герцог Альба, подчеркнуто надменный, выжидал, но хитрая Екатерина делала вид, что не понимает этого. Она присутствовала на всех празднествах, ласково обнимала дочь, улыбалась испанцам, как будто речь шла только о не имеющей особого значения семейной встрече. Выведенный из терпения высокомерный министр решает сам сделать шаг к переговорам.

Он начал их тоном раздраженного судьи, сожалея о распространении ереси во Франции и терпимом отношении к этому правительства. Екатерина смиренно попросила у него совета, – раз герцог Альба так хорошо осведомлен о делах ее королевства, – возможно, он считает целесообразной гражданскую войну? Герцог перешел к обороне: существуют другие, более надежные способы избавиться от этой «вредносной секты». Надо захватить врасплох их главарей: Конде, всех Шатийонов, а после, не церемонясь с формальностями, отрубить им головы. После того как это будет проделано, ничто не помешает уничтожить всех сторонников Кальвина в стране.

Королева дает понять, что к этим мерам, казавшимся ей несколько жесткими, она может прибегнуть только будучи твердо уверенной в безопасности, лучшей гарантией которой будет союз между тремя великими монархами-католиками: императором, королем Франции и королем Испании. Но герцог уклоняется от обсуждения возможности такого союза, и беседа закончилась в довольно раздраженном тоне.

Тогда Екатерина решает поговорить со своей дочерью и объявляет ей, какую она хочет плату за изменение своей политики: руку вдовствующей королевы Португалии для монсеньора с княжеством в качестве приданого, союз испанского инфанта и Маргариты Валуа. Елизавета ответила, что Филипп II возражает против женитьбы своего сына из-за его умственного расстройства. Что же до суровой доньи Хуаны, королевы Португалии, то она, казалось, решила навсегда остаться вдовой. В любом случае Испания никогда не отдаст в ее пользу какое-либо из своих владений. Герцог Альба в довольно резких выражениях подчеркивает, что католическая королева доставила себе труд приехать не для того, чтобы заниматься устройством свадеб брата и сестры, а лишь затем, чтобы выяснить намерения Франции по отношению к еретикам.

Екатерине следовало признать провал своей затеи и тут же от нее отказаться – чего ради полностью лишаться доверия протестантов? Но честолюбие мешало ей, завороженной мыслью об этой свадьбе и о прочном будущем для Александра, сдаться и уехать.

Новые переговоры не только не приблизили взаимное соглашение, но лишь ожесточили взаимное непонимание. При этом Екатерина, в ослеплении материнской любви, постоянно делает неверные шаги – так неудачливый игрок хочет заставить судьбу повернуться к себе лицом. По ее инициативе 30 июня в последний раз проводятся переговоры, на которых присутствуют король, две королевы, монсеньор, испанские министры и французские вельможи. Раз немедленная договоренность оказалась невозможной, то надо найти слова, которые обозначали бы, что стороны расстались дружески. Коннетабль объявляет, что король готов «покарать протестантов». Движимая желанием уменьшить враждебность герцога Альбы и других испанских грандов, Екатерина идет еще дальше: согласно одним утверждениям, она почти обещает отмену Амбуазского эдикта, согласно другим – заявляет о своем намерении истребить кальвинистов. Складывается впечатление, что последняя версия родилась уже после Варфоломеевской ночи.

Кардинал Гранвель, сильно обеспокоенный в эту пору влиянием протестантов в Нидерландах, также полагал – и его переписка это подтверждает, – что обещание Екатерины «покончить с религиозными распрями» обратилось в дым.

Прощание в Байонне было недолгим и свелось к протокольным формальностям. И только молодой король плачет, расставаясь со своей сестрой. Чопорные и молчаливые, испанцы переезжают границу, а шумный французский двор, как всегда искрящийся весельем, отправляется в обратный путь. В Мон-де-Марсан, в Ангулеме устраиваются пышные празднества. «Все танцуют вместе, – пишет Екатерина, – гугеноты и поклонники папы римского».

Какое согласие! Неудавшиеся переговоры в Байонне встревожили всю Европу, вызвав то, что мы сегодня назвали бы «кризисом доверия». Екатерине пришлось направить в Италию и Германию специальных посланников, которым было поручено разрешить возникшие недоразумения.

И все же она не смирилась, не отказалась от своих призрачных надежд! Брак Марии Стюарт и Дарнли устранил один из поводов для напряженных отношений с Испанией. Екатерина, вся во власти своей идеи, не замедлила этим воспользоваться. Из Плесси-де-Тур она пишет королеве Испании, снова возвращаясь к дорогому ее сердцу плану. Две недели мать и дочь состязаются в хитростях и дипломатических тонкостях, и надо признать, что двадцатилетняя принцесса берет верх над старой ученицей Макиавелли.

Всем доводам Екатерины Елизавета противопоставляет упорное желание доньи Хуаны выйти замуж лишь за короля. Увы! Корону Александру может дать только Филипп II. Королева Испании тут же напоминает о разнице в возрасте и говорит, что как добрая сестра она бы не советовала этого брака. А разве она может предложить что-нибудь другое, интересуется Екатерина. Поразмыслив, Елизавета высказывает предположение, что лучше подождать, пока у нее самой родится дочь. Разве это не было бы более достойным решением вопроса? Но монсеньору тогда придется слишком долго ждать. В качестве компенсации Екатерина просит независимости для Генуи. Категоричный отказ кладет конец переговорам.

Уязвленная, королева-мать вновь принимается повсюду искать трон для Александра. В Италии, равно как и в Германии, нечего и пытаться. Но вот у короля Польши Сигизмунда-Августа нет детей. Если бы он усыновил Александра и назначил его своим преемником!.. Спешно Екатерина снаряжает в те края одного из преданных ей людей, поручая ему собрать сведения об этой стране и подыскать там принцессу, брак с которой сулил бы монсеньору корону…

И все это время продолжаются празднества – в Шенонсо, в Блуа. И королева присутствует на них, дабы показать, что она не придает значения случившемуся. Тем временем истекает трехгодичный срок, который королева-мать дала Гизам, чтобы найти улики и возбудить дело против Колиньи, которого они подозревают в убийстве герцога Франсуа. Королева воспользовалась этим, и Государственный совет объявил, что адмирал невиновен, а Екатерина заставила кардинала Лотарингского обнять своего заклятого врага.

И все же канцлер Л’Опиталь не был спокоен. Он питал недоверие к протестантам, полагая, что их оживление в любой момент может стать угрозой для государства. На празднествах по случаю второго бракосочетания принца Конде собралась вся знать Франции, и даже маршал Монморанси засвидетельствовал ему свое почтение.

Канцлер, обладавший всей полнотой власти, счел разумным отдалить приближающуюся грозу Даже не созывая Государственный совет, он издает указ, который вносит поправки в Амбуазский договор. Однако в городах, где отправление религиозных культов по протестантскому обряду было запрещено, верующие получали право пригласить к себе пастора домой, чтобы «найти утешение в своей религии». По существу, этот новый закон разрешал частное отправление кальвинистских обрядов. Негодование руководителей католической партии было неописуемо! Кардиналы Бурбонский и Лотарингский обратились с жалобой к Екатерине, в тот момент из-за болезни вынужденной находиться в постели. Кардинал Бурбонский был очень резок и пригрозил покинуть двор.

Хитрая Екатерина пообещала поставить вопрос на рассмотрение Королевского совета. Но король был на охоте, а сама она не могла покинуть свои покои. Кто же в их отсутствие мог провести такие сложные дебаты? Екатерина улыбнулась и с горделивой материнской нежностью назвала монсеньора – ему выпала честь председательствовать на этом совете, что он проделал с необыкновенной степенностью. Все восхищались его ловкостью и умом.

Александр, чья судьба послужила причиной переговоров в Байонне, уже нарушал покой государства. Теперь он официально занимал свое место в общественной жизни страны, и Екатерина, влекомая неистовой материнской любовью, никогда не даст ему сойти с этого поприща.

Глава 4

Дорога славы

(14 января 1566 – 1 мая 1568)

Парижский парламент 14 января 1566 года зарегистрировал послание короля, в котором были четко обозначены титулы и владения монсеньора. В них входили: герцогства Анжуйское, Бурбонское и Овернь, графства Бофор, Форэ, Монферран и Монфор-лАмори. Одновременно члены парламента ставились в известность о том, что по случаю своей конфирмации монсеньор менял имя и впредь именовать его следует Генрих, герцог Анжуйский. Его младший брат Эркюль становился Франсуа, герцогом Алансонским. Посол Англии высказал крайнее недовольство тем, что монсеньор отказался от своего второго имени – Эдуард, данного ему в честь крестного отца, короля Англии Эдуарда VI.

Новоявленному герцогу Анжуйскому было в ту пору четырнадцать лет, и его огромные с итальянской поволокой глаза, изящество манер и матовая кожа очаровывали всех. У монсеньора не было той силы, что у его брата Карла IX, и ему совсем не нравилось, как молодому королю, работать в кузнице или свежевать убитых животных. Из-за бесконечных детских недомоганий он вырос изнеженным и мягким.

Слишком слабый физически, чтобы его могло привлекать насилие, Генрих был склонен к обходительности. Он с презрением относился к жестоким мужским забавам и любил развлечения дамские – маскарады, театральные представления. Фрейлины обожали, когда он примерял их туалеты, они закармливали его конфетами и потворствовали рискованным развлечениям.

В глубине их покоев он играл в султана, раскинувшись на обитой шелком софе, одурманенный ароматом духов и блеском украшений, которые особенно завораживали этого потомка флорентийцев. «Он всегда окружен женщинами, – писал английский посланник, – одна гладит его руку, другая щекочет за ухом – и таким образом монсеньор проводит большую часть времени».

При некотором усердии герцог Анжуйский мог бы стать глубоко образованным человеком, и соприкосновение с культурой помогло бы распуститься его многочисленным талантам, приглушив дурные инстинкты. Но Екатерина, которая больше всего на свете боялась слез и недомоганий своего обожаемого сына, не осмеливалась перечить ни одному его капризу, она потакала даже его небрежности и склонности к сибаритству, что нередко свойственно утонченным натурам.

За молодым принцем ходили двое придворных, достаточно бесцветных и далеких как от порока, так и от добродетели – воспитатель Амио и гувернер Виллекье, который, казалось, потворствовал дурным наклонностям своего ученика, не пытаясь их искоренить. Этот еще довольно молодой придворный старался не отпускать ребенка ни на шаг и благодаря своей любезности и обходительности обладал огромным влиянием на монсеньора.

Генриху, такому изысканному, столь любящему общество прекрасных женщин, ценящему их утонченность, нравилось чувствовать у себя в подчинении подтянутых военачальников. И Виллекье набрал для него охрану из молодых, атлетически сложенных придворных, поставив во главе их Людовика де Беренже, о похождениях и дуэлях которого ходили легенды. Генрих быстро привязывается к этому волевому человеку, драчуну и спорщику, известному своей злопамятностью.

Необходимо упомянуть и врача Мирона, человека незаурядного ума и выдающихся способностей, который был вторым после Амбуаза Паре знатоком в своем деле. Генрих всегда был слаб здоровьем: его часто мучили головные боли и рези в желудке, а от малейшего сквозняка поднимался жар. Поэтому врач, постоянно необходимый ему, стал близким человеком, другом, которому монсеньор поверял самое сокровенное. По счастью, влияние Мирона несколько уравновешивало дурное влияние случайных фаворитов. Постепенно Генрих полюбил верховую езду, которой он мог посвящать целое утро. А затем, неожиданно забросив это увлечение, погружался в сочинения Плутарха или в книги Ронсара, любимого придворного поэта той поры.

Достоинства и недостатки монсеньора делали его совсем непохожим на остальных Валуа, за исключением, пожалуй, его двоюродной бабушки, Маргариты Наваррской. И напротив, его обаяние, способности, пристрастие к роскоши, любовь к искусству и драгоценностям, наконец его чувствительность делали Генриха достойным потомком рода Медичи. И огромная ошибка его матери состояла в том, что Екатерина слишком поторопилась навязать ему роль зрелого человека вместо того, чтобы позволить еще несколько лет взрослеть и совершенствовать столь прекрасные качества.

Когда официальное примирение Гизов и Бурбонов состоялось и благодаря мудрым указам канцлера, взгляды которого остались неизменными, мир в государстве был установлен, Екатерина покидает Мулен.

В августе 1566 года с севера приближается новая угроза: Филипп II попытался навязать Нидерландам свой деспотичный режим, благодаря которому он держал в узде Испанию. Но Филипп плохо знал окраины своей империи и не понимал, что провинции всегда стремились сбросить ярмо, решительно отвергая любое, даже незначительное давление со стороны центральной власти. Религиозный конфликт подлил масла в огонь. Возмущенный растущим влиянием протестантизма, король, не колеблясь ни минуты, разводит на площадях Брюсселя и Анвера костры инквизиции. И нидерландские буржуа, которые всегда считали себя хозяевами в своих городах и которые за всю историю страны ни разу не склонили головы ни перед королем Франции, ни перед герцогом Бургундским, ни перед Карлом V, отказываются оплачивать аутодафе святой инквизиции. Некоторые представители знати просят графа де Орн, графа Эгмонта и принца Оранского вступиться за них.

После бурных переговоров посланников с губернатором Нидерландов, мятежники открыто начинают враждебные действия против Испании.

Подавить бунтарские настроения поручается герцогу Альбе, который запрашивает разрешение пройти с войском через территорию Франции, чтобы скорее приступить к выполнению своей миссии. Екатерина такого разрешения не дает, иронически удивляясь возмущению сурового министра, после этого напряженные отношения Франции и Испании становятся открыто враждебными. Филипп II захлопнул дверь перед носом французского посланника, и жест этот был расценен всеми как предвестник неминуемой войны.

Обеспокоенная известием, что отряды герцога Альбы стоят у самой границы с Францией, Екатерина созывает в Сен-Жермен чрезвычайный совет. На нем Конде и Шатийон требуют принять решительные меры. Речь шла о предосторожностях на случай возможного нападения испанской армии, о том, чтобы вернуться к политике Генриха II, помочь голландским протестантам, как он помогал немецким, и парализовать действия Филиппа II.

Королева-мать согласилась призвать 6000 швейцарских наемников, но возражала против агрессивных демонстраций: она больше не доверяла никому. Это тут же оживляет воинственные настроения молодых дворян. Они заражают и Генриха, который уже видит себя во главе армии в полной военной амуниции. Он умоляет мать доверить ему командование войсками так, словно выпрашивает какое-нибудь лакомство. Екатерина нежно улыбается, представляя любимого отпрыска в императорском венке из лавровых листьев.

Но, к несчастью, есть еще один человек, снедаемый теми же мыслями. Новую принцессу Конде больше не удовлетворяет полная развлечений жизнь в замке Сен-Валери, и она внушает своему супругу мысль, что ему пристало занять подобающее место в жизни государства. Монморанси был уже слишком стар, чтобы занимать свой пост, а именно главе французских протестантов должна была принадлежать честь вести войну, цель которой – освобождение братьев по религии.

И Конде подает прошение о должности генерал-лейтенанта. Просьба эта сильно не понравилась королеве-матери, но еще больше – друзьям монсеньора, которые полагали близким свой приход к власти.

И как-то вечером во время празднества в замке Сен-Жермен герцог Анжуйский подошел к принцу Конде и в резких выражениях обвинил его в том, что тот претендует на должность монсеньора.

«Имейте в виду, – кричит он, – что чем больше вы будете стремиться к высотам власти, тем меньшую роль я отведу вам!» – «Извольте, я уступаю дорогу, – отвечает побелевший от ярости принц Конде, – но делаю это по своей воле». Через несколько дней он покидает двор и уединяется в замке Сен-Валери, где начинает вынашивать планы мести.

А тем временем наводящие на всех ужас солдаты герцога Альбы продвигались к Брюсселю. Напуганная французская знать при их приближении возводила оградительные сооружения. Екатерина вздохнула с облегчением только тогда, когда узнала, что герцог Альба достиг Люксембурга. Оказавшись на месте, министр Филиппа II вполне оценил всю сложность ситуации и указал своему королю на возможность внутреннего конфликта. С этого момента политика Филиппа II становится либеральнее, к огромному удовлетворению королевы-матери.

Шел сентябрь 1567 года, и Екатерина была столь уверена в полном спокойствии Франции, что не придала никакого значения сообщению, что в Шатильон-сюр-Луань, резиденцию адмирала, стягиваются войска.

Однако именно в этом спокойном месте, где совещались вожди протестантов, решалась судьба Франции. Одни, не колеблясь, предлагали возобновить войну и не дать двору привести в исполнение черные замыслы: они имели в виду заговор, который, как считалось, состоялся в Байонне два года назад. Но Колиньи, старавшемуся держаться умеренной линии, доводы эти показались недостаточно убедительными, чтобы еще больше обострять отношения с Испанией и выступать против либерального французского правительства, которое почти симпатизировало протестантам. Его мнение становится известно супруге принца Конде, который вскорости организовывает вторую встречу вождей гугенотов – теперь в Сен-Валери, куда старается привлечь всех заядлых дуэлянтов, всех нетерпеливых. Тем временем в Нидерландах герцог Альба арестовал графов Орна и Эгмонта, что было воспринято протестантами как первый акт пьесы, разыгрываемой Екатериной и ее зятем, Филиппом II. Опасаясь полного уничтожения, французские протестанты вынуждены были последовать примеру своих голландских собратьев по религии. В ход были пущены воинственные вымыслы, и простым гугенотам уже мерещились костры инквизиции – толпа слепо последовала по пути, указанному главарями французских протестантов.

Ничего не подозревавший двор по-прежнему пребывал в замке Монсо. Конде, исполненный решимости применить силу там, где пять лет назад он от этого открыто отказался, решает сместить короля.

Екатерина ни о чем не подозревала. Обеспокоенная своей недавней ссорой с Испанией, она старалась не сделать ни одного неверного шага в отношении французских протестантов. Еще 24 сентября она разослала письма в провинции, требуя неукоснительного соблюдения Амбуазского эдикта. А уже 27 сентября ей сообщили о том, что войско гугенотов вот-вот окружит замок.

Глупость этой затеи была столь очевидна, а последствия совершаемой ошибки могли быть столь ужасны, что поначалу ни королева, ни канцлер просто не поверили известию. Л’Опиталь вышел из себя и резко отозвался об интриганах, распространяющих подобные выдумки, дабы посеять семена недоверия между королем и его поддаными. Но сведения эти подтверждались – и пришлось отступить перед очевидностью. Екатерина решает покинуть замок не медля ни минуты, и двор укрывается за крепостными стенами Mo, куда срочно вызывают швейцарскую гвардию.

Когда королева оказалась под защитой аркебуз и копий швейцарцев, прошел ее испуг, но не крайнее изумление. Она никак не могла понять происшедшего – оправдания этой глупости не было. Теперь предстояло добраться до Парижа. Ответственность лежала на полковнике Пфайфере, командовавшем наемниками, – в его руках было все, но он поставил условие, что его приказы будут беспрекословно выполняться.

Старый вояка расположил свои войска по принципу македонской фаланги, образовав гигантский квадрат, ощетинившийся во все стороны штыками. В центре этой живой крепости он поместил двор, и с осторожной неспешностью все двинулись к столице. Вскоре показались войска гугенотов под предводительством Конде и Дандело. Пфайфер останавливает свою колонну и вытягивает ее в довольно удлиненный прямоугольник. У гугенотов не было ни пехоты, ни артиллерии, а поскольку их пистолетов и шпаг было явно недостаточно, чтобы вступать в бой со швейцарцами, они быстро ретируются. Пфайфер продолжает свой путь, а мятежники вновь появляются уже в Ланьи, но теперь их гораздо больше. И тогда швейцарцы вытягиваются вдоль всей дороги, образуя живой барьер, под прикрытием которого королевская семья и двор во весь опор скачут в Париж. Они добираются туда благополучно, хотя и в разорванных одеждах – попытка протестантского переворота была подавлена 28 сентября 1567 года, но стране это принесло неисчислимые бедствия.

Юный Карл IX еще не занимался сам управлением государством, и религиозные распри не сильно его занимали, но его чувствительная душа не могла вынести оскорбления, нанесенного этим заговором. И он никогда не простит протестантам, что те «заставили его ускорить шаг».

Что же до королевы-матери, то она не могла скрыть своего возмущения. Дружба с протестантами, некогда, может быть, даже излишняя, обернулась ненавистью, которая росла по мере того, как Екатерина видела глупости, совершаемые Конде, нетерпимость вождей гугенотов, их алчность. В этих людях, неспособных управлять государством, но претендовавших на эту роль, она видела истинных врагов единства. И когда на заседании совета Л’Опиталь пытается предложить меры, ведущие к примирению, королева-мать резко обрывает его: «Это из-за вас и ваших возвышенных речей об умеренности и справедливости мы оказались там, где оказались!»

Согласно древнему церемониалу королевский герольд был отправлен к Конде и Колиньи с требованием распустить их войско и явиться к королю. Гугеноты отказались и потребовали созыва Генеральных штатов.

Несмотря на волнения, в Париже, жаждущем крови еретиков, предпринимается еще одна попытка примирения при посредничестве коннетабля, но смягчить противоречия не удалось – оставалось прибегнуть к оружию.

Блистательно самоуверенные, протестанты атакуют Париж, имея всего горстку в две тысячи людей – мошка против слона. Коннетабль не хотел сражаться со своими племянниками, но возбуждение горожан передалось и ему: он встает во главе войска численностью в двадцать одну тысячу человек, по своему обыкновению перебирая четки и перемежая молитвы проклятиями. Встреча с гугенотами состоялась в Сен-Дени.

В отместку за воинственность парижан Монморанси располагает городское ополчение впереди, и конница гугенотов, ворвавшись в ряды необученных буржуа, растаптывает их. Тогда коннетабль стремительно атакует и оказывается в центре вражеского войска. Несмотря на свои семьдесят пять лет, он еще прекрасно владеет шпагой, но, к несчастью, его лошадь споткнулась, и как только Монморанси спешился, он увидел одного из своих злейших врагов – шотландца Роберта Стюарта. Призывая на помощь Сент-Андре, погибшего в битве при Дрё, старый вояка делает отчаянное усилие и выбивает шотландцу пару зубов; тогда тот одним выстрелом отправляет душу Монморанси в вечность.

Сыновья коннетабля приходят на помощь, и Конде с Колиньи вынуждены отступить. Было это 10 ноября 1567 года.

Но победа была не очень убедительной: на следующий день адмирал сжег Шапель. Однако гораздо более серьезные последствия имела смерть Монморанси. Кому теперь доверить командование войсками, если оставался риск, что победитель станет решать судьбу королевства?

Екатерина не могла упустить подходящего случая выдвинуть на первый план своего обожаемого сына. В ослеплении материнской любви, которая так часто затмевала ее ясный ум, она назначает монсеньора генерал-лейтенантом. И без всякой военной подготовки Генрих в шестнадцать лет занимает пост, который стал бы тяжелым бременем и для более зрелого человека. Исход войны и будущее монархии зависят теперь от неопытного подростка, мало что смыслящего в делах управления государством.

В первый момент сам Генрих растерялся от нового поворота судьбы, но ему нравилось повелевать, нравились слава и почет.

Странен был выбор его наставников: с одной стороны, взбалмошный и безрассудный герцог Немурский, герой заговора 1561 года, после которого он долгое время оставался в тени, а с другой – маршал Коссе, спокойный и все подвергающий сомнению. Конфликт между двумя столь непохожими людьми был неизбежен.

Генрих столкнулся в своем штабе и с другими противоречиями. Война была гражданской, и из-за этого у большинства офицеров складывалось впечатление, что они волонтеры. И каждый считал себя полным хозяином в своем полку или взводе, вовсе не обязанным кому бы то ни было повиноваться. И если от какого-либо капитана требовали дисциплины, то всегда был риск, что он вместе со своими солдатами тут же перейдет в другое вероисповедание.

Силы были слишком неравные, и протестанты отступали. Вскоре они обратились к королю с предложением о перемирии, которое тот передал своему генерал-лейтенанту. Посовещавшись со своим штабом, Генрих 29 ноября направляет брату пространный рапорт, который заключается следующим выводом: «Ввиду того плачевного состояния, до которого эта война довела королевство, – пишет он, – полагаю, что вы должны договориться с ними на их условиях».

Этот мудрый совет исходит от самого герцога Анжуйского, а не от его нерадивых приближенных. Но когда он попытался начать в Немуре переговоры, то столкнулся с неприемлемостью выдвигаемых гугенотами требований. Стало ясно, что затея с переговорами была лишь хитрой уловкой: надо было выиграть время, пока из Германии не подоспеют наемники герцога Казимира. Как только те пересекли границу с Францией, войско гугенотов под предводительством принца Конде, пройдя через Шампань, присоединяется к наемникам, а католическая армия, безуспешно пытаясь догнать врага, занимает позиции в Витри.

Эта бессмысленная, безумная война, единственной целью которой, казалось, было опустошение и разорение Франции, приводила в отчаяние королеву-мать. Она направляется в Шалон, резиденцию кардинала Шатийонского, брата Колиньи, и пытается снова начать переговоры. Но в Париже, куда Екатерина затем пригласила кардинала, священники своими проповедями разжигали в народе такую ярость, что кардинал Шатийонский осмеливается появиться там лишь тайком и в чужом платье, что, впрочем, не помешало нунцию узнать о его приезде и потребовать ареста. Королеве стоило больших усилий настоять на безопасности кардинала. Филипп II предложил миллион, если переговоры будут прекращены. Еще один огонек надежды был задут.

А тем временем принц Конде и герцог Казимир пересекли Бургундию, опустошив ее по дороге и, выйдя к берегам Луары, взяли Блуа. Монсеньор укрепился в Ножане. Гугеноты сжигали все на своем пути; они грабили, насиловали и истязали местных жителей. Генрих в Вильнёв-Сен-Жорж совещается со своей матерью – наемникам было решено противопоставить наемников. Ухоженные немецкие земли являли собой неистощимые запасы людских ресурсов, и Екатерина ведет переговоры с герцогом Саксонским и герцогом Рейнским о присылке значительного количества солдат.

Конде, исполненный решимости одолеть и этих новых противников, за два дня проходит двадцать лиг и, соединившись с отрядами Мувана, осаждает Шартр.

Тут он неожиданно сталкивается с острой нехваткой средств, а заставить наемников сражаться без денег – выше человеческих сил. Конде вынужден направить королю предложение о перемирии.

Молодой король, еще помнивший свое вынужденное бегство из Mo, ответил резким отказом, но Екатерина придерживалась другого мнения. Она была тем более заинтересована в переговорах, поскольку Филипп II, крайне озабоченный своим полубезумным сыном дон Карлосом, не обращал никакого внимания на то, что творится во Франции, и Екатерина заставляет Карла IX назначить полномочных представителей для переговоров.

Договор был подписан в Лонжюмо 22 марта 1568 года, к великому огорчению адмирала. Король подтверждал основные положения Амбуазского эдикта, оплачивал из своей казны немецких наемников, сражавшихся против него, но сохранял свою армию в отличие от гугенотов, которые оказывались совершенно безоружными.

Договор не воспринимают всерьез ни католики, ни протестанты. Первые продолжают беспощадную войну, и количество убитых ими за несколько месяцев еретиков исчисляется десятками сотен. Один из историков называет цифру в десять тысяч жертв!

Что же касается протестантов, то они наотрез отказываются покинуть свои города-крепости, особенно Ла-Рошель.

В этом большом порте стоял настоящий флот, способный потягаться с армадой Филиппа II. На севере страны Вильгельм Оранский и его брат Людовик благодаря поддержке французских единоверцев могли рассчитывать на помощь большого количества волонтеров. В гневе Екатерина отправляет на галеры всякого, кто заподозрен в намерении присоединиться к этим мятежникам и тем самым вовлечь Францию в конфликт с Испанией. Поскольку настоящего примирения так и не получилось, королева-мать вынуждена прибегнуть к другим средствам.

С 1568 года начинается подлинное возрождение католицизма по сравнению с тем состоянием, в котором он находился в предыдущее десятилетие. В 1560 году казалось, что будущее за кальвинизмом. К нему тянулись знать, молодежь, люди искусства; заигрывать с ересью было модно, а люди, хранящие верность католицизму, казались невеждами и фанатиками.

В 1568 году происходит полный поворот. Иезуиты отправляются в провинции и стараются вразумить людей. Один из их самых веских доводов звучал так: «Разве мог Господь допустить, чтобы великие люди и короли в течение пятнадцати-шестнадцати веков жили в заблуждении? Думать так – значит богохульствовать».

Укрепив основы католической веры в массе простых людей, орден иезуитов начинает играть ведущую роль в Риме и в Мадриде. Пий V и Филипп II, непоколебимые католики, являли собой идеал папы римского и монарха с точки зрения святой инквизиции, мнение которой было решающим в тот исторический момент.

Под влиянием иезуитов католицизм быстро набирает силу во всей Европе. Во Франции снова начинает играть большую роль семейство Гизов, которое теперь возглавляет молодой семнадцатилетний Генрих, бесстрашный красавец с роскошными белокурыми локонами.

Екатерина заволновалась – она не могла позволить постороннему выдвинуться на первое место. Рассуждая логически, она должна была бы усилить влияние короля, но у короля и так уже была корона, а слава, обожание толпы и всеобщее уважение должны достаться ненаглядному сыну.

Именно эти соображения определили ее линию поведения и задачи, которые она поставила перед собой: возглавить католическое движение, чтобы оно не пошатнуло трон, и во главе этого движения поставить Генриха.

Л’Опиталь как олицетворение прошлой политики, от которой Екатерина решила отказаться, становится неудобным человеком. В Королевский совет вводится кардинал Лотарингский, а потом и представители семей Гонди, Бираг, благодаря чему в совете создается атмосфера нетерпимости. Монархия складывает с себя полномочия беспристрастного верховного судьи и становится во главе одной из партий. Двор немедленно реагирует на эти изменения. Несмотря на то что экономические трудности достигли своей высшей точки, тут по-прежнему царили роскошь и великолепие. Как всегда в критические минуты, Валуа, стараясь скрыть трудности, увеличивали количество приближенных.

И Екатерина поддерживает пышность двора, где «порядочные женщины», офицеры, знать, поэты и астрологи вели жизнь внешне фривольную, но на самом деле полную скрытого подтекста, порой довольно страшного. Здесь любили, увлекались, подчиняли; здесь, забыв обо всем, играли со смертью. Сюда ввозили из Италии духи, венецианские зеркала, актеров, пудру, корсеты для дам, серебряные украшения, стилеты, утонченные пороки и нероновское сибаритство.

Презабавное зрелище являли собой французские солдафоны, пытавшиеся перенять манеру поведения и стиль эпохи упадка Византии! Бездумная погоня за роскошью породила совершенно невообразимую и ужасную моду. Женщины ходили, затянутые в длинные железные корсеты, неуклюже переваливаясь в огромных фижмах. Выходя, они закрывали лицо маской, завязки от которой надо было сжимать зубами. Когда им приходилось садиться на лошадь, полностью парализованные, слепые и немые, они напоминали странные манекены.

В течение долгого времени они стремились покорять сердца протестантов. И вдруг все переменилось – теперь красивыми юношами могли считаться только католики. На балах, на охоте, на парадах самые почетные места занимают семейство Гизов и католическая дворянская молодежь.

Стремясь угодить королеве-матери, придворные соревновались в преклонении перед герцогом Анжуйским. И каждый, начиная с кардинала Лотарингского и кончая юным пажом, готов был отдать что угодно за легкий кивок головы в ответ на грубую лесть. Великолепный, осыпаемый почестями, не знающий счета деньгам, Генрих уверовал, что он призван сыграть решающую роль в жизни Франции. К тому же он был влюблен.

Луиза де Лаберодьер дю Руше несколько лет назад привела к Екатерине Антуана Наваррского, совершенно запутавшегося в расставленных ею сетях. В награду за это ей была оказана честь лишить невинности сначала короля, а потом монсеньора. Но однако не ей суждено было занять первое место в сердце молодого принца – ее тут же сменила другая фрейлина королевы. Рене де Рьё принадлежала к одному из самых знатных семейств Бретани; эта величественно блистательная женщина отнюдь не была наивной. По просьбе Данвиля она обучила искусству любви тринадцатилетнего Тюренна, который посвятил ей следующие строки: «Никто не помог мне так, как Вы, войти в жизнь и научиться дышать воздухом двора».

Но честолюбивая красавица метила выше. Генрих быстро попал в ее сети, увлеченный совершенным изяществом молодой женщины и одновременно возможностью обладать одной из первых красавиц двора.

Соблазнительница прикидывается испуганной, жеманится, просит доказательств любви. Генрих прибегает к помощи официального придворного поэта Филиппа Депорта и заказывает ему сонеты, которые он, подписав своим именем, вручает ненаглядной дульсинее. Красавица быстро позволяет увлечь себя на ложе принца, мечтая проснуться однажды ее королевским величеством.

Исполненный гордости, Генрих воображал себя повелителем мира, но кто-то недобрым взглядом наблюдает за его успехом, и этот кто-то – король. Карл был странным юношей, в котором ум и искренняя сердечность становились жертвами неровного характера. Его приступы ярости были ужасны. Казалось, в него вселялся бес, от которого юноша безуспешно пытался освободиться. Вернувшись после изнурительной охоты, он отправлялся отдыхать в кузницу или наполнял дворец трубными звуками охотничьего рога.

Оба брата не сильно любили друг друга. Генриху были отвратительны жестокость Карла, его грубость. Старший же завидовал красоте младшего, тому, что он был всегда окружен вниманием и мать выделяла его среди остальных детей. А поскольку выразить свою неприязнь к Генриху открыто Карл не мог, опасаясь королевы, то он нашел другой способ. Раз католики превратили Генриха в идола, то Карл, оставив в стороне дурные воспоминания о заговоре в Mo, начинает осыпать милостями протестантов. Его друзьями становятся Ларошфуко и Роган. Монсеньор же, напротив, при каждом удобном случае пытается подчеркнуть оскорбительное презрение к дворянам-протестантам.

И вот между двумя молодыми людьми упало яблоко раздора – им стала их очаровательная сестра, принцесса Маргарита. Ей едва исполнилось пятнадцать, но губы ее уже звали к поцелуям, а глаза, полные обещаний, могли воодушевить кого угодно.

Мать, внушавшая Маргарите панический ужас, почти не замечала ее и призывала ко двору только в особо торжественных случаях; девочка выросла в Амбуазском замке со своим братом, герцогом Алансонским. Она хорошо знала латынь, греческий, музыку. Однако Екатерина почти не вспоминала о ней, кроме тех случаев, когда ей приходило в голову выдать Маргариту за дона Карлоса или за короля Португалии. Но однажды королева заметила, сколь красива ее дочь. Она решила, что негоже оставлять в тени создание, способное привлечь к трону новых верных слуг, и маленькую Марго привезли, чтобы теперь она блистала в Лувре.

Не знавший нежности и настоящей дружбы Карл буквально расцвел, когда рядом с ним очутилось это ласковое и веселое создание. А Маргарите нравилось командовать этим юношей, нагонявшим на всех страх, нравилось нежно успокаивать его приступы ярости. Генрих, напротив, подчинял ее себе. Более женственный, чем Маргарита, он давал ей уроки танцев, изысканных манер, причесывал ее, выбирал ей туалеты и сам примеривал, чтобы показать сестре, как их носить.

Любовника мадемуазель де Шатонёф около этой юной богини держало тщеславное удовольствие. Наивно-порочная сестра, впитывавшая его наставления, будила в Генрихе какие-то смутные чувства. Когда Карл слышал их заговорщицкий смех, он приходил в бешенство.

Что на самом деле представляли собой игры этих трех молодых людей? Много лет спустя Маргарита признается в любовной связи со всеми тремя братьями. А когда Генрих, в то время король Франции, попытался ее обелить, она возмущенно воскликнула: «И он еще сожалеет? Как будто забыл, что первым показал мне эту дорожку!»

Глава 5

Любимец Марса

(1 мая 1568 – 16 октября 1569)

Мы всегда воспеваем Генриха…

Любимца Марса и молодости…

Куплет тех времен

Франция стремительно сползала к хаосу. Вдохновленные арестом Марии Стюарт, которую Елизавета Английская содержала под стражей без всяких на то оснований, протестанты разгромили церковь в Блуа и осквернили алтарь. Ла-Рошель практически становится вольным городом, где находят прибежище пираты со всего мира. Ответом католиков были ежедневные убийства.

Встревоженная Екатерина созывает Королевский совет, но присутствовать на нем, к сожалению, не может из-за схваченной накануне простуды.

Совет собрался 1 мая 1568 года. Это был исторический день, когда окончательно разошлись пути сторонников умеренной политики и сторонников жестких мер. Канцлер Л’Опиталь говорит о терпимости. Его точку зрения разделяют кардинал Бурбонский, Карнавале, Амио. Кардинал Лотарингский, его братья и герцог Немурский придерживаются противоположного мнения.

Последним предлагают высказаться монсеньору. Твердым голосом он произносит: «Пусть король проявит силу, чтобы сохранить подле себя хороших и покарать дурных». Противники расходятся, поссорившись навсегда. И тут Екатерина совершает ошибку, за которую она так корила гугенотов: она пытается заманить в ловушку и схватить Конде и Колиньи. Попытка кончилась неудачей, но привела к гражданской войне, через неделю уже полыхавшей по всей стране.

Екатерина совсем пала духом: казна была пуста, Колиньи становился все популярнее на западе страны и превратил Лa-Рошель в свой арсенал, Мувана поднял весь Прованс и Дофине, собрав около себя ветеранов итальянских походов, Конде был тесно связан с принцем Оранским и с немецкими князьями, английский флот стоял в Ла-Манше, и, наконец, Карл IX тяжело заболел.

Королева-мать довольно быстро взяла себя в руки. Английский посланник предложил выступить посредником в переговорах с мятежниками, но Екатерина холодно ответила, что ее сын не нуждается в посредниках между своей особой и своими поданными. Король выздоровел. Из каких-то непонятных финансовых источников поступили необходимые деньги. Был издан новый эдикт, запрещавший протестантские обряды и требовавший, чтобы все пасторы покинули Францию в течение двух недель.

Эдикт был представлен на рассмотрение совета. Л’Опиталь решительно отказывается поставить под этим эдиктом государственную печать, к неописуемой ярости кардинала Лотарингского. Маршалу Монморанси пришлось развести двух противников, которые схватили друг друга за грудки! Екатерина не обращает никакого внимания на эту ссору, высказывает Л’Опиталю свое недовольство и утверждает эдикт собственной властью.

Когда Л’Опиталь оказался в опале, которую он принял с большим достоинством, управление государством переходит к ультра-католикам, а кардинал Лотарингский становится кем-то вроде первого министра.

Но все равно честолюбие Гизов не было удовлетворено. Они хотели поставить во главе армии молодого Генриха де Гиза, обеспечив ему таким образом славу, благодаря которой он стал бы, как и его отец, кумиром всех французских католиков. С другой стороны, и королю не терпелось начать сражаться и убивать.

Но ни те, ни другие не принимают в расчет королеву-мать. Она обводит Гизов вокруг пальца, силой запирает в Лувре молодого короля и отдает генерал-лейтенантство своему младшему сыну.

Оставив позади мстительную злопамятность брата, надежды фаворитов и мечты матери, 4 октября 1568 года Генрих в расшитом драгоценными камнями наряде занял место во главе армии.

Королева следит за каждым его шагом; она отчаянно радуется каждому успеху Генриха, в трудные минуты оказывается рядом, а в ежедневных письмах объясняет, что он должен предпринять. Переписка эта представляет собой забавное свидетельство того, как могла Екатерина порой смешивать чисто материнские волнения с заботами главы государства. Она напоминает сыну о необходимости умываться, наставляет, как следует держать себя с ближайшим окружением, планирует военные операции, заботится о своевременной выплате жалованья солдатам. «Сын мой, – пишет она в постскриптуме официального послания, – я прошу Вас помнить все мои наставления и беречь себя, поскольку здоровьем Вы не очень сильны. И пусть Вам будут ниспосланы почести и слава, каких Вам желаю я. Ваша добрая матушка Е.»

Но главная услуга, которую она оказала молодому генералу, состояла в том, что в помощь ему был дан опытный граф Таванн.

Вожди протестантов не сумели воспользоваться своими преимуществами. Мувана разбил Монпансье, когда монсеньор подошел со своей армией к Шателеро.

Конде и Колиньи безуспешно пытались воспрепятствовать воссоединению двух католических армий – Монпансье и монсеньора; герцог Анжуйский шел за ними по пятам. Желавший избежать сражения, Конде собирался взять Сансэ, но в суматохе и неразберихе солдаты его повернули на лагерь монсеньора. Это было для всех полной неожиданностью, и ни одна из сторон не сумела ею воспользоваться. Принц отважно сражался, отступая до Лудена, где обе армии сошлись лицом к лицу. Победа не досталась никому – 22 декабря Генрих вошел в Шинон, а Конде – в Пуату.

Все это привело к началу по-настоящему серьезной войны, полной жестокостей и зверств: пленников сбрасывали с башен на острые пики, крестьян поджаривали на медленном огне, подвесив за ноги, топили живьем в колодцах.

В монастырях, которые брали приступом гугеноты, разыгрывались невероятные сцены. А Строцци, кузен королевы-матери, приказал утопить в Луаре восемьсот женщин, которых его солдаты возили за собой, чтобы развлекаться, и которых он счел излишней обузой.

Обе стороны словно соревновались друг с другом в жестокости. На счет католиков следует отнести полное уничтожение всех пленных, резню, устроенную в гарнизонах Боннефуа, Бовуар-сюр-Мер, Рабастен. А на счет протестантов – резню в Пон, в Сен-Флоран, в Нонтрон-ан-Перигор, жестокую расправу с гарнизоном Орте и уничтожение всех жителей Мэлле. Зверства достигают предела, когда вмешиваются иностранцы. Откликнувшись на призыв Конде, Вильгельм Оранский вступает в Пикардию, а Вольфганг Баварский, герцог Дё-Пон, – в Шампань. Чтобы избавиться от них, Екатерина без всяких колебаний прибегает к крайним мерам – несмотря на протесты нунция, она продала церковное имущество, что позволило ей купить уход Вильгельма Оранского; однако Дё-Пон ничего не хотел слушать.

Продвигаясь к Шаранту, королевская армия подошла к Ангумуа. В ночь с 12 на 13 марта 1569 года она переправляется через реку и атакует передовые отряды врага, которыми командовал Колиньи.

Конде, вместе с основными силами протестантов, находился в нескольких лье. Узнав о нападении, Конде приказывает седлать коней, и в последний момент, когда все были готовы, лошадь Ларошфуко так сильно лягнула Конде, что сломала ему ногу. Он больше не может сидеть в седле и кричит: «Солдаты, вспомните, в каком состоянии Людовик Бурбонский шел в бой за Христа и свою родину!»

Он атакует вслепую. Передовые эскадроны католиков пропустили его, а затем замкнули позади Конде кольцо. В этой ловушке его люди падали один за другим; сам Конде оказался придавлен лошадью, в стременах которой запутался. И в этот момент Робер де Монтескью, капитан гвардии монсеньора, одним ударом убивает его. Несчастный «маленький принц» мгновенно испускает дух.

Чей приказ выполнял Монтескью, убивая Конде? Герцога Анжуйского, как полагают по сей день многие историки? Но разве можно предположить, чтобы на такой поступок отважился семнадцатилетний юноша, совсем не сведущий в политике, и чтобы он взвалил на себя бремя подобной ответственности? Несмотря на привычку быть в центре внимания, Генрих оставался послушным орудием в руках своей матери, учеником Таванна. Приказ, полученный Монтескью, должен был исходить от кого-то свыше, если только не предположить, что капитан гвардии искал случая привлечь к себе внимание.

Победа в этом сражении не имела особого значения, однако в королевской армии, где пьянство быстро стало главным пороком, все напились. Среди захваченных в плен были убийца Шарри, месье дю Шателье-Порто, и убийца коннетабля, Роберт Стюарт. Участь первого была предрешена: еще до того, как его схватили, королева-мать приказала не щадить того, от чьей руки пал преданный ей полковник. Второй же предстал перед герцогом Анжуйским.

В изысканных выражениях шотландец говорит о правах военнопленного и требует, чтобы с ним обращались как с солдатом. Генрих был тронут достоинством этого человека, с головы до ног вымазанного грязью и кровью. Но столпившиеся вокруг солдаты жаждали мести. Разве мог он вырвать из их лап врага, повинного в смерти старого служаки? Генрих не осмелился на подобный шаг, и Стюарт был обезглавлен.

Но никак нельзя извинить его терпимого отношения к надругательству над телом Конде. Привязав к ослиному хвосту, его долго таскали по дорогам, а затем повесили на одном из зубцов замка Жарнак. И почти всех пленных протестантов заставили пройти мимо.

Екатерина лежала больная в Меце, когда ей привезли сведения об этом сражении. От радости она даже вскрикнула. Королева-мать приказала трубить в тысячу труб во славу победителя. На глазах у всех Генрих превращался в Ахилла, в Святого Георгия, тогда как он был просто выносливым и храбрым всадником. Ему отводилась необыкновенная по значительности роль, и Генрих сам уверовал в свой успех – его честолюбие не знало границ. Поэтому он глубоко разочарован невозможностью использовать свое преимущество из-за сильной позиции Колиньи.

Вовсе не собиравшиеся признавать свое поражение, протестанты боролись с удвоенной энергией. Поскольку для того, чтобы солдаты продолжали сражаться, надо было поставить во главе человека, в жилах которого текла бы королевская кровь, Жанна д’Альбре и принцесса Конде отправляют на войну своих сыновей.

Душой протестантской партии оставался по-прежнему адмирал Колиньи.

Тем временем герцог Дё-Пон со своими солдатами шел через Бургундию, сея по пути разрушения, которых Франция не знала со времен Аттилы^11. Таванн хотел направиться навстречу этим ордам, но состояние государственной казны было таково, что он не мог платить жалованья своим наемникам, без чего они отказывались и пальцем шевелить.

Положение было драматичным. Дандело вот-вот должен был соединиться с войсками немецких князей, и посол Испании Алава, сильно напуганный, кричал, что если это произойдет, репутация монсеньора будет безнадежно погублена.

Ничто не могло подстегнуть Екатерину сильнее. Она закладывает во Флоренции свои драгоценности, а в лагерь протестантов засылает ложного перебежчика, у которого при себе таинственный мешочек с каким-то белым порошком. Наемники, которым наконец-то заплачено, приходят в движение, а Дандело 7 мая умирает от странного приступа рвоты.

В письме Фуркево, французскому посланнику в Мадриде, королева-мать позволяет прорваться своей радости. «Эта смерть нас сильно обрадовала», – пишет она. И тут же добавляет, без всякого перехода: «Пришлите мне две дюжины вееров».

Но радость была недолгой – она отступила перед известием, что войска герцога Дё-Пона и адмирала Колиньи соединились. Екатерина поспешно отправляется к войскам и следит за всеми операциями, заражая каждого своей верой в победу. Когда 10 июня Таванн заманил противника в свои сети, Екатерина считала, что ей суждено присутствовать при знаменательной победе. Увы! В последнюю минуту швейцарцы потребовали, чтобы им заплатили, и из-за отсутствия денег все погибло. «Если бы наемники покинули нас, – пишет раздосадованная королева-мать Карлу IX, – я была бы самой счастливой женщиной в мире, а Ваш брат – самым прославленным».

Судьба – судьба ли? – преподносит ей на другой день подарок: герцог Дё-Пон умирает от несварения желудка. Немного успокоенная, она проводит в Сен-Льенаре смотр войскам и возвращается в свой замок.

Меньше чем через неделю после ее отъезда войска Таванна были разбиты у Ларош-Абейль; два полка католической армии были взяты в плен и 25 июня уничтожены до последнего человека. Протестанты тут же захватили Шателеро и Люсиньян, а затем потратили шесть недель на бессмысленную осаду Пуатье.

По мере того, как ширится военная кампания, Генрих все больше и больше проникается сознанием важности отведенной ему роли. Его честолюбие уже не может удовлетвориться ни участием в торжественных парадах под оглушительный барабанный треск, ни расшитой золотом военной формой. Поддавшись влиянию своего любимого друга Дю Гаста, Генрих вознамерился стать вторым лицом в государстве. Дю Гасту хорошо было ведомо коварство двора и то, как быстро там забывают об отсутствующих. Он убеждает монсеньора в необходимости вернуться к придворной жизни, и Генрих просит свою мать и короля перебраться поближе к Луаре, чтобы он мог отчитаться перед ними.

Не колеблясь ни минуты, Екатерина заставляет короля, совет и весь двор перебраться в замок Плесси-ле-Тур, где 28 августа к ним присоединяется Генрих.

На следующий день Генрих пространно рассказывает королю и высшим лицам государства, как он в течение года справлялся с возложенными на него обязанностями, чего ему уже удалось добиться и каковы его планы. Дар красноречия был у него от природы, и Амио помог ему развиться, поэтому его искусно произнесенная речь произвела на всех глубокое впечатление. От ярости король грыз ногти, а кардинал Лотарингский бледнел, опасаясь за будущее своего рода. Екатерина лучилась нежностью. Монсеньора засыпали поздравлениями, и, само собой разумеется, его полномочия были продлены.

В Плесси он задерживается на несколько дней. Несмотря на все успехи, он казался озабоченным. Он боялся получить удар кинжалом в спину в тот момент, когда гасит свечу. Конечно, мать зорко следила за ним, но она сама рисковала оказаться жертвой чьей-то враждебности и была бессильна перед волей короля. Генрих нуждался в слепо преданном союзнике, способном защитить его интересы и его влияние на королеву-мать.

Кому доверить подобную миссию?

Маргарита, Марго, как звал ее Карл IX, вместе с двором перебралась в Плесси. Она стала еще прекраснее, и ее блистательный ум приводил всех в восхищение. Генрих открылся сестре и попросил быть его союзником. «Все известные мне ранее удовольствия были лишь жалкой тенью того, что началось», – пишет с восторженной влюбленностью принцесса в своих воспоминаниях.

Екатерина похвалила план сына и согласилась каждое утро призывать к себе Маргариту, чтобы та потом передавала все новости монсеньору. Радости двух молодых людей не было предела.

Жаркими летними вечерами они прогуливались под старыми деревьями. Генрих, полный грандиозных замыслов и надежд, и ослепленная ими Маргарита строили воздушные замки. «Они были так влюблены друг в друга, – писал один из современников, – что казались одним целым, одной душой и одной волей».

Герцог Анжуйский 3 сентября уехал; 7 сентября протестанты должны были снять осаду с Пуатье.

Колиньи расположил свой лагерь под Монконтуром; теперь у него под началом была довольно большая армия, в составе которой находилось немало немецких наемников.

Таванн знал, что у адмирала нет денег, чтобы заплатить своим наемникам. Он начинает переговоры с герцогом Рейнским и завораживает его посулами – Колиньи потерял, таким образом, половину своих немецких наемников.

А 30 сентября произошла стычка между передовыми заслонами, окончившаяся победой католиков. На следующий день протестанты укрепили свои позиции вдоль берегов Дивэ, через которую их противники безуспешно пытались переправиться 2 октября. Сгустившаяся тьма остановила сражающихся.

Тогда адмирал Колиньи собрал свой главный штаб и предложил отступать: из-за предательства герцога Рейнского силы были слишком неравны. Но вспыльчивые дворяне-гугеноты протестовали – разве спасти свою честь не важнее, чем победить? Все остальное не имело значения: войска протестантов остались на занятых позициях.

На рассвете немецкие ландскнехты, еще не успевшие перекинуться на сторону противника, предъявили Колиньи ультиматум: они не двинутся с места, если в течение часа им не будет заплачено жалованье. Утро прошло в перемещениях войск. Наконец в три часа пополудни Таванн подскакал к герцогу Анжуйскому: «Момент настал, монсеньор. Пора наступать».

Генрих надевает золоченые латы, опускает забрало, вскакивает в седло – военные действия начинаются.

Численное превосходство, продуманное расположение войск, вялые действия ландскнехтов на стороне протестантов быстро дают преимущество католикам. Генрих стремительно бросается в атаку за атакой. Протестанты отчаянно защищаются. В свою очередь они атакуют королевскую пехоту и почти вплотную приближаются к группе, в центре которой – монсеньор.

Достойный внук Франциска I, он сражался отважно. Лошадь под ним была убита, и Генрих упал. Охрана едва-едва успевает его прикрыть.

Колиньи же тем временем повсюду ищет герцога Рейнского. А найдя, убивает своей собственной рукой, но прежде чем упасть, герцог успевает выстрелить в адмирала и, попав тому в щеку, выбивает несколько зубов.

Залитый кровью Колиньи теряет сознание – это послужило сигналом к бегству протестантов. Ландскнехты сдавались в плен, но, к несчастью, здесь они имели дело со своими старыми соперниками – швейцарскими наемниками, не желавшими упустить случая свести счеты с конкурентами. Немцы были обезглавлены.

Тяга к убийству охватила всех, и ни один из пленников-гугенотов не избежал бы смерти, не вмешайся монсеньор. Генрих больше не был робким подростком, неспособным противостоять зверствам собственных солдат. Он отважно бросается к тем, кто чинит расправу, громко крича при этом: «Спасите французов!»

Узнав среди пленных видных гугенотов – Лануэ, дАсье, он берет их под свою защиту. Сотни человек, спасенные в тот день, обязаны Генриху своей жизнью – факт, о котором протестантские историки нередко забывают.

Победу при Монконтуре 3 октября 1569 года можно было считать триумфом: армия протестантов была обращена в бегство, их главнокомандующий ранен, и шесть тысяч человек остались лежать на поле брани. Если бы католики проявили достаточно решимости и энергии, войну можно было бы закончить через месяц.

Но Карл IX этого не хотел. Монсеньору был отдан приказ уничтожить один за другим городки близ Пуатье. Придя в ярость, Таванн покидает армию. Узнав о триумфе своего брата, король злобно вскрикнул: «Все лавровые венки достанутся монсеньору, а роль короля будет преуменьшена». Злоба придает ему смелости ослушаться королевы-матери, и он уезжает так поспешно, словно гонится за славой. В сопровождении всего двора король приезжает к Сен-Жан-д’Анжели, который осаждал его брат, 24 октября.

Это был один из оплотов протестантизма; за высокими крепостными стенами находился прекрасно обученный гарнизон. Осенние дожди ощутимо ухудшили положение королевской армии. Напрасно Карл прибегал к угрозам и разражался проклятиями: уже шесть недель армия месила грязь, теряя тысячи людей. Тем временем Колиньи восстанавливал свою армию. Возможность раздавить гугенотов была упущена.

Эта неудача лишь подняла авторитет герцога Анжуйского – ему одному была подвластна победа.

Европа рукоплескала его славе. Женщины сходили с ума по этому Амадису, единственному «любимцу Марса и молодости»; его сравнивали с Александром Великим, с Цезарем. Филипп II в торжественной обстановке вручил ему почетную шпагу. Даже протестантка Елизавета Английская была в смятении – она пожелала взглянуть на портрет этого полубога, и сердце ее забилось. Ронсар посвящал ему стихи.

Потерявший от счастья голову, Генрих купался в лучах безграничной славы. С первых шагов он оказался баловнем судьбы; она вознесла его на самую вершину – невозможно было желать большего в восемнадцать лет.

Глава 6

От безумной Марго – к весталке Запада

(16 октября 1569 – 12 сентября 1571)

Если популярность монсеньора не давала королю спать, то еще больше беспокоила она Лотарингский дом. Герцог Франсуа де Гиз, всеми признанный и любимый вождь католической партии, всегда занимал во Франции второе место после короля. Разве его сыну пристало отказываться от этого наследства, отступать перед другом детства, долгое время воспитывавшимся в неге и сибаритстве? Но хотя прихожане его дядей-кардиналов и не упускали случая выразить свою любовь и преданность тем, в чьих жилах текла кровь победителя Кале, что значило это в сравнении с триумфом монсеньора при Жарнаке и Монконтуре, особенно если учесть, что дебют самого Генриха де Гиза на военном поприще был не слишком удачен?

Молодой герцог искал утешения у дам. Это был высокий, кельтского типа юноша, которому в наследство от матери, внучки Лукреции Борджиа, досталось итальянское изящество. Красавицы были от него без ума, и даже сама принцесса Маргарита посматривала на него благосклонно. Как-то кардинал Лотарингский заметил улыбку, которую Маргарита бросила на Генриха де Гиза, когда тот склонился перед нею в поклоне. На этой-то улыбке хитрый прелат и решил построить план своих военных действий.

Гиз должен был поставить себе ближайшей целью настолько заслужить доверие и расположение молодой девушки, чтобы ему стали известны секреты королевской семьи, а затем – но это уже выглядело как почти недостижимая цель, – добиться брака с принцессой.

Маргарита очень серьезно относилась к своей роли ангела-хранителя. «Я всегда говорила с королевой о моем брате, – писала она в своих “Воспоминаниях”, – а ему всегда сообщала обо всем, что происходит при дворе, заботясь при этом лишь о том, дабы выполнить его волю».

К шестнадцати годам принцесса расцвела пышным цветом, и забавы с братом, даже сдобренные изрядной долей инцеста, не могли долго удовлетворять ее. С другой стороны, Гиз волнует ее – свою роль он играет так естественно. Неопытная Маргарита не могла долее противиться: она уступает поцелуям юного красавца, его страстным ласкам и до безумия влюбляется в Гиза.

Никто при дворе не догадывается о тайне двух любовников и лишь Дю Гаст с его чутьем, обостренным ненавистью к Маргарите, в которой он видел соперницу, все замечает. Фаворит тут же помчался с доносом к своему господину. Пусть его высочество будет осторожен! Пусть не забывает о безумном честолюбии Лотарингского дома! Полудетская страсть могла разрушить все надежды героя.

Генрих ощутил себя глубоко оскорбленным, и не столько в своем честолюбии, сколько в своей любви. Ревнивый максималист, он чувствовал, что сестра, такая нежная, предала его, предпочтя ему другого мужчину. Он предупреждает Екатерину о своих подозрениях и просит «не доверяться больше Маргарите».

В тот же вечер принцесса замечает, что отношение матери к ней резко изменилось. Она умоляет открыть ей причину. И после некоторого колебания Екатерина все объясняет.

«Ее слова, – писала впоследствии Маргарита, – ранили меня тем сильнее, что поначалу, когда я пришла, мать встретила меня очень приветливо. Я сделала все, что могла, дабы убедить ее в моей невиновности. Я клялась, что никогда не говорила с Гизом о делах семьи и что если бы он сам заговорил об этом, я тотчас же пришла бы все рассказать королеве-матери. Но мне не удалось ее разубедить… Видя это, я сказала, что не сильно сожалею о потере моего счастья, поскольку оно не принесло мне особой радости, и что брат мой отнял это счастье так же легко, как подарил… и все из-за пустяка, который и существовал-то лишь в чьем-то воображении… Я умоляла ее поверить, что навсегда сохраню воспоминание о несправедливых упреках брата».

Произнося эти слова, Маргарита была достойной дочерью своей матери с той лишь разницей, что Екатерина умело притворялась, что не помнит зла. И когда Маргарита целовала руку королевы-матери, не понимая от страха ни слова, она почувствовала на себе ее тяжелый ледяной взгляд: к Генриху отнеслись с оскорбительным презрением.

Прошла половина ноября, а Сен-Жан-д’Анжели все еще держался. Карл IX, оказавшийся неспособным пожинать лавры победителя, хотел теперь лишь мира, который помешал бы его брату добиться новых военных удач. Он писал Таванну: «Нам нужен мир или немедленное решающее сражение, но мир предпочтительнее». Екатерина, со своей стороны, видя ужасные разрушения и бедствия, причиненные войной, и узнав, что Колиньи переправился через Дордонь, затем через Гаронну, вернулась к своей политике компромиссов, которую ранее так опрометчиво отвергла. Начались переговоры.

Дон Франсес де Алава, посол Испании, 20 ноября с возмущением писал Филиппу II, что начались переговоры о браке Мадам – таков был официальный титул Маргариты – с принцем Беарнским. Это вполне соответствовало действительности. Не отказываясь от возможности выдать Маргариту за короля Португалии, Екатерина хотела припугнуть Филиппа II этими переговорами. Генрих Бурбонский после смерти своего отца в 1563 году как первый принц крови и наследник Наварры был вождем и знаменем партии гугенотов.

Отчаянно ревнуя сестру, герцог Анжуйский недоволен этими планами. Он даже написал принцу Беарнскому довольно оскорбительное письмо, в котором называл его попросту «парень», но в свои шестнадцать лет будущий Генрих IV уже умел сохранять выдержку и совершенно спокойно ответил кузену.

В начале декабря 1569 года Сен-Жан-д’Анжели наконец пал, и можно было распустить армию, готовую вот-вот обратиться в беспорядочное бегство. Двор готовится покинуть грустные окрестности Сентонжа, где шесть недель шел проливной дождь. Екатерина, стремясь оказать новые почести обожаемому сыну, решает, что все переберутся в Анжер, главный город владений монсеньора. Там пройдут переговоры с представителями королевы Наваррской и посланниками протестантов.

Маргарита вовсе не думала, что там, возможно, решится ее судьба. Она тяжело переживала свое несчастье, несправедливость брата и невозможность видеться с Гизом. При дворе и в армии свирепствовала эпидемия краснухи – болезни, которая сопровождалась высокой температурой. И Маргарита, организм которой был ослаблен, заболела. Она так быстро теряла силы и слабела, что стали опасаться худшего. Обеспокоенная королева-мать – возможно, ее мучили угрызения совести, – «готова была сделать все для меня, – пишет Маргарита в своих “Воспоминаниях”, – ее не останавливала опасность заразиться, и она все время заходила ко мне, чем сильно облегчила мои страдания».

Что же касается Генриха, то он совершенно обезумел. Он бился головой о стену, обвиняя себя в жестокости и в убийстве сестры. Сидя у ее изголовья, он был самой нежной на свете сиделкой, но Маргарита слишком его любила, чтобы простить.

Через две недели жар опадает, и принцессу перевозят в Анжер. Генрих де Гиз тотчас же приезжает туда. Вспыльчивый герцог Анжуйский угрожает ему прямо в покоях сестры: «Благодари Бога, – кричит он, – что она выздоровела и что ты был моим братом».

Генрих был неврастеником, который без всякой видимой причины кидался от одной крайности к другой, но хотя поступки его временами были весьма противоречивы и непоследовательны, в основе их лежало одно и то же чувство.

Поведение сестры беспокоило его столь сильно, что он пытается подкупить ее гувернантку, мадам де Кюртон. «Будьте повнимательнее, – пишет он ей, – и если Вы заметите что-то, что пытаются скрыть, сообщите тотчас же мне. И пусть ни король, ни королева-мать об этом не знают».

Но ни это тщательное наблюдение, ни опасность, которой она постоянно подвергалась, не помешали влюбленной женщине, как только она оправилась, возобновить отношения с Гизом. Франсуа Алансонский из-за животной ненависти, которую он испытывал к герцогу Анжуйскому, получал удовольствие, выступая в роли их сообщника и доверенного лица. А этот последний теперь открыто вручил свое сердце мадемуазель де Шатонёф, которая из-за недавних событий была на некоторое время забыта.

А пока католики, поглощенные своими внутренними распрями, оспаривали друг у друга почести и были неспособны воспользоваться результатами собственных побед, адмирал Колиньи захватывал протестантские провинции на юго-востоке страны. И как древний Антей, он черпает силы из этого живительного источника. Монтгомери, завоевавший Беарн, приводит ему свои войска; под его знамена стекаются все дворяне Гаскони. Пока королевские войска тратят время на бессмысленную осаду Сен-Жан-д’Анжели, адмирал успевает собрать прекрасно организованную и обученную армию.

К изумлению своих противников, он переходит в наступление. Считалось, что Колиньи полностью разбит и деморализован, а он стремительно прошел через весь юг Франции и завоевал Лангедок; он был уже в долине Роны и не скрывал своего намерения дойти до Парижа.

Солдаты его не оставляли позади себя ни одного монастыря, ни одной церкви. Во всех взятых ими деревнях женщин насиловали, а мужчин подвергали жесточайшим пыткам.

В бешенстве Екатерина посылает одного за другим нескольких человек, поручая им убить или отравить адмирала – но он неуязвим. Тогда она прибегает к своей старой тактике и отправляет Бирона и Маласи для переговоров. Они встретились с Колиньи в Монреале, под Каркассоном. Ему предлагают свободу вероисповедания – адмирал требует свободу отправления протестантских культов; переговоры прерываются.

Бирон не может скрыть своего восхищения: прошло всего лишь пять месяцев после сражения, в котором протестанты были разбиты наголову, а их партия практически уничтожена, и вот теперь Колиньи ведет себя как победитель. Слава его все растет, а сам он становится фигурой почти легендарной.

А тем временем Генрих, не имея денег на военную кампанию, томился от безделья. Помыслы его снова устремились к Марго, он раздражался и жаловался матери. Увы! Денег в казне не было даже на одного наемника. И надо было снова унижаться и умолять адмирала уступить, а Колиньи тем временем быстро продвигался вперед; ко двору он отправил своего зятя Телиньи.

Тот получил королевскую аудиенцию, затем предстал перед Королевским советом. Дело почти дошло до заключения договора, но тут представитель гугенотов потребовал в качестве гарантий безопасности для протестантов отдать им Кале и Бордо, другими словами, возможность в любой момент открыть англичанам ворота во Францию. Все вскрикнули, а Карл IX в приступе бешенства едва не заколол Телиньи кинжалом – все пошло по-прежнему.

Колиньи продолжал завоевывать область за областью, оставляя на пути лишь развалины. Подорвав свои силы, он вынужден слечь в постель в Сент-Этьене. Екатерина спешит воспользоваться этой передышкой и предлагает ему договор, который гарантирует бракосочетание принцессы Маргариты и сына Жанны д’Альбре Генриха Бурбонского.

Но королева-мать не предвидела, что этот последний пункт превратит кардинала Лотарингского в ярого противника перемирия. Достойный служитель Божий лишь ждал случая, чтобы узаконить связь своего племянника и Маргариты. На Королевском совете он дал волю своему возмущению и пригрозил восстанием католиков.

Захватив Арнэ-ле-Дюс и Пью-Гайар, протестанты, выйдя к Луаре, заняли Ла-Шарите. Екатерина поспешно подписывает перемирие.

Генрих принял это известие равнодушно: он был целиком поглощен своими любовными волнениями. Дю Гаст не переставал настраивать Генриха против сестры; он даже вступил в любовную связь с одной из фрейлин принцессы. И как-то ночью эта вероломная дама выкрала бумаги своей госпожи. Среди них находилось письмо, которое Фюльви Пик де Лямирандоль, приближенная королевы-матери, написала Гизу; в письме был собственноручный постскриптум Маргариты.

Фаворит передает письмо герцогу Анжуйскому, а тот, в свою очередь, Екатерине, которая показывает его королю. Карл IX, сильно ревновавший свою сестру, пришел в полное бешенство.

И вот посреди ночи в замке Гейон Карл IX в ночной рубашке и босиком вызывает в галерею свою мать, своего брата, Маргариту и кардинала Лотарингского. Происходит ужасная сцена, не выдержав которой, монсеньор и кардинал Лотарингский удаляются. Маргарита хотела было последовать их примеру, но ей это не удалось: король и королева-мать бросились на нее и избили так сильно, что Екатерине потребовался потом не один час, дабы привести дочь в порядок и придать ей достойный вид, чтобы можно было появиться на людях.

Однако Карл IX не успокоился. На рассвете он посылает за приором Ангулемским, внебрачным сыном Генриха II, большим знатоком всего, что связано с тайными убийствами, и приказывает ему убить Гиза на завтрашней охоте. Узнав об этом, герцог Анжуйский не пошевелил пальцем, чтобы спасти того, кто был его лучшим другом в детские годы. Все было подготовлено к убийству, но в последний момент Маргарита разгадала ловушку и сумела предупредить Гиза.

Однако эта любовная связь становилась слишком опасной. Пылкая принцесса покорилась: она написала своей сестре Клод, герцогине Лотарингской, прося ее устроить так, чтобы Гиз уехал. Затем долго обсуждалась возможность женить Гиза на уже немолодой даме из окружения герцогини Лотарингской, на Екатерине Клевской; необходимость подобного брака становилась все очевидней.

Герцогиня Лотарингская сумела убедить Гиза, и тот, вздохнув, согласился стать супругом Екатерины Клевской, которую он звал «богатой чернушкой»; отец ее был протестантом.

Потерпев поражение, кардинал Лотарингский отправился в почетное изгнание в Рим. Так было устранено основное препятствие к заключению мира и браку Маргариты с Генрихом Бурбонским.

Для такой красивой, утонченной и образованной принцессы это была жалкая партия. Герцога Анжуйского она устраивала: подобный родственник не даст ему повода для терзаний.

Договор был подписан очень быстро.

Екатерина не могла долго проводить политику насилия, противную ее характеру. Считая необходимым покончить с разрушительной войной, она принимает требования протестантов: полная свобода вероисповедания, полная свобода протестантского богослужения в точном соответствии с Амбуазским эдиктом; в качестве гарантий их безопасности протестантам отходили Ла-Рошель, Монтобан, Ла-Шарите, Коньяк. Договор был подписан 8 августа 1570 года в Сен-Жермене.

Собрав совет, король просит всех торжественно поклясться, что они будут соблюдать договор. В тот же день Колиньи написал Екатерине: «Умоляю Вас поверить, мадам, что в моем лице Вы имеете самого преданного слугу, какой у Вас когда-либо был».

Генрих возвращается в Лувр. Последняя кампания нисколько не омрачила его ореола самого знаменитого из всех христианских принцев.

В ноябре Карл IX сочетается браком с эрцгерцогиней Елизаветой, младшей дочерью императора; это был живой и нежный ребенок, относившийся с трогательной привязанностью к своему ужасному супругу.

Плачевное состояние казны никогда не мешало Екатерине устраивать пышные празднества, особенно когда речь шла о свадьбе. Герцог Анжуйский щеголял в камзолах, расшитых золотом и жемчугами, увешанный богато отделанным оружием, распространяя резкий запах духов. Он был в центре внимания; Виллекье, Дю Гаст и другие фавориты не отходили от Генриха, женщины не могли перед ним устоять.

Монсеньор посвящал мадемуазель де Шатонёф элегии, восхваляя ее красоту. И когда, вознесясь в мечтах слишком высоко, она осмелилась заговорить о браке, Генрих сделал вид, что не возражает, тем временем исподтишка наблюдая за реакцией своей униженной и несчастной сестры.

Однако развлечения не мешали молодому принцу выполнять обязанности генерал-интенданта короля – так называлась его новая должность, которая, как считали многие, была совершенно никому не нужна. Но Генрих очень серьезно относился к своей репутации и ролью «государственного мужа» дорожил больше, чем жизнью.

Иностранные посланники обвиняют герцога Анжуйского в том, что он в ту пору чрезмерно увлекался женщинами, но по-настоящему влияли на него только герцог Неверский, Виллекье и Дю Гаст. У генерал-интенданта были обширные полномочия, контролировать которые могла лишь королева-мать, чья комната находилась рядом с комнатой сына.

Увы! Ни работа, ни развлечения, ни слава не могли удовлетворить Генриха – он постоянно ощущал в душе какую-то пустоту и тоску. Было ли это результатом его разочарования в сестре? Но Маргарита как таковая лишь отчасти соответствовала его идеалу – в той же степени, что и прекрасная Шатонёф, да и многие другие придворные дамы, чье расположение было несложно завоевать. Этот герой, как и Дон Жуан, гонялся за мечтой, у которой не было имени.

Екатерина по-прежнему пыталась найти для него королевство. Когда в Авиньоне разразились неприятности, она умоляет папу римского доверить княжество попечительству монсеньора. Получив отказ Пия V, она вступает в переговоры с неверными, предлагая султану заключить союз против Испании – в обмен на алжирский трон для герцога Анжуйского. Она также не оставляет мысли о браке монсеньора с протестанткой, дочерью герцога Саксонского.

И в этот момент перед честолюбивой матерью открылась ошеломляющая перспектива: Генриху предлагалась рука самой могущественной королевы Европы, которая заставляла называть себя королевой-девственницей или весталкой Запада, хотя людская молва приписывала ей немало непристойных похождений. Речь шла о самой Елизавете Английской.

Идея исходила от двух протестантских руководителей, кардинала Шатильонского и видама^12 Шартрского; оба они жили в изгнании в Лондоне и искали королевской благосклонности.

Английская королева, несмотря на постоянную отсрочку платежей и поразительную нерешительность, которые сослужили ей лучшую службу, чем ум или храбрость, находилась в ту пору в очень плохих отношениях с королем Испании. В первые годы своего правления Елизавета дорожила дружбой с Филиппом II – отчасти из тактических соображений, отчасти из благодарности: она не забывала, что обязана своему шурину жизнью. Но скандал, вызванный в католическом мире злоключениями Марии Стюарт, изменил положение вещей.

Филипп II настаивает, чтобы папа римский объявил Елизавету узурпаторшей и заставил отречься от трона. Елизавета Английская без промедления мстит за себя.

Франция должна была извлечь выгоду из этих разногласий. Став супругом непримиримой владычицы Альбиона, монсеньор мог бы добиться терпимого отношения к католикам Великобритании, а на континенте – к протестантам. Опираясь на мощь двух стран, он мог бы вступить в мятежные Нидерланды, захватив часть королевства. Возможно, он даже получил бы от побежденного Филиппа II итальянское княжество для своего брата, герцога Алансонского.

Таков был план французских изгнанников. Кардинал Шатильонский так разволновался, что умер из-за желудочной непроходимости. Положив конец всем сомнениям, видам Шартрский поручает маршалу Монморанси изложить их соображения Екатерине.

Ее первой реакцией было недоверие. Но разве можно было, не подумав как следует, отвергать подобное предложение? Тайный агент королевы-матери, Гвидо Кавальканти, получает задание пересечь Ла-Манш, чтобы на месте изучить положение дел и узнать поближе венценосную невесту.

Донесения, которые вскоре присылает посланник, содержат удивительные истории: тридцатисемилетняя Елизавета Тюдор соединяла в себе качества великого государственного мужа и пошлость увядающей кокотки. Она говорила по-латыни и по-гречески, но манеры ее были столь неотесанны, речь груба, вкусы примитивны и жестоки, что никто бы не поразился, узнав, что ее платья скрывают тело мужчины.

Стройная, с тонкой талией, горделиво посаженной головой, умными пронзительными глазами и малюсеньким ртом, который придавал ее лицу злобное выражение, Елизавета была начисто лишена женского обаяния и сильно страдала из-за этого, недоброжелательно относясь к каждой кем-то любимой женщине.

Ее интимная жизнь представляется тайной, которую историкам еще предстоит разгадать. В четырнадцать лет она позволила себе увлечься престарелым лордом Сеймором, который хотел жениться на ней и поплатился за свое честолюбие головой. Когда она стала королевой, большинство принцев Европы добивались ее руки: Филипп II, Карл IX, король Швеции, король Дании, эрцгерцоги. Даже у Пенелопы не было столько женихов. Она подавала надежды искателям ее руки, что говорит о женском тщеславии, но никогда не оправдывала их надежд. Были ли на то государственные соображения или личные? Хватало поклонников и при ее собственном дворе: высокородные дворяне, министры, искатели приключений и просто военачальники. Она кокетничала со всеми, но… до какого предела? Сделать карьеру при английском дворе было невозможно без открытого восхищения красотой ее величества, без преклонения перед ней.

Главным фаворитом Елизаветы был ее кузен, Роберт Дадли, беззастенчивый негодяй, взяточник и соблазнитель. Елизавета не скрывала своей страсти, осыпала его почестями, высокими должностями, золотом и, не таясь, проводила ночи в его покоях.

Тем не менее она упорно называла себя девственницей. Действительно, нельзя не признать, что ее ненависть к женщинам, резкое отношение к замужествам своих подруг, огорчение, когда она узнавала, что те стали матерями, бесповоротный отказ, который она давала всем женихам, выдавали в ней старую деву, одержимую идеей безбрачия.

Таковы были сведения, добытые Кавальканти для Екатерины. И тем не менее Елизавете, ценившей любовные признания, очень хотелось видеть среди своих обожателей героя сражения при Монконтуре. Эта прихоть вполне могла сослужить определенную пользу. Конечно, монсеньор имел право надеяться на другую невесту, но он не мог и мечтать о более выгодном браке. Его обаяние, его молодость позволяли ему одновременно подчинить себе и непреклонную женщину, и Англию, Нидерланды, весь протестантский мир. Учитывая уважение, которым Генрих пользовался в католическом мире, ему не было бы равных в Европе.

Все это могло бы лишить сна и более спокойную мать. Екатерина отправляет своего посланника, месье де Ла Мот-Фенелон, в Лондон, чтобы начать переговоры.

Искусный дипломат, он пытается сначала найти общий язык со своим самым сильным противником. Он обращается к Роберту Дадли и говорит ему, что, прежде чем предпринимать какие-либо шаги, король и королева-мать хотели бы с ним посоветоваться: они понимают, что успех им может быть обеспечен только благодаря влиянию Дадли. Фавориту это польстило. К тому же он тайно собирался вступить в брак, отказываясь тем самым от каких-либо притязаний. Гораздо выгоднее было в этой ситуации оказать покровительство жениху, который потом сможет осыпать его королевскими милостями. И Дадли обещает полную поддержку монсеньору.

Елизавета назначает аудиенцию французскому посланнику в замке Хэмптон-Корт. Если верить очевидцам, она в тот день улыбалась гораздо больше обычного. В ход были пущены все средства, чтобы представить в наиболее выигрышном свете ее достоинства.

Ла Мот-Фенелон рассыпался в комплиментах. Играя в ложную скромность, Елизавета сказала, что, по ее мнению, «мечты монсеньора поднимались гораздо выше ее особы». Она была уже не так молода и вряд ли могла обеспечить трону наследника, а ей претила мысль о браке «когда женятся на королевстве, а не на женщине». Французский посланник, как ему и подобало, горячо протестовал; Елизавета задала несколько вопросов, касающихся принца, выслушала ответы.

Через несколько дней состоялась вторая аудиенция. На сей раз Елизавета заговорила с Ла Мот-Фенелоном о нравах, царящих при французском дворе, о фаворитках мадам д’Этамп и о Диане де Пуатье. Подобные нравы ее пугали: она хотела не только почестей, но и любви.

На это посланник ответил, что Генрих «умеет любить так же хорошо, как и быть любимым».

Вся Англия волновалась. Католики и умеренные не могли скрыть своей радости; протестанты насторожились, ожидая худшего. Елизавета казалась побежденной. Она посылает монсеньору свой портрет и спрашивает мнения у членов Королевского совета – лишь один министр осмеливается говорить о разнице в возрасте. Багровая от ярости королева мечет молнии: «Как вас понимать, – кричит она своим пронзительным голосом, – разве я не способна его удовлетворить?» Неожиданно стороны, кажется, договорились. Сердце Екатерины переполняла материнская гордость.

Однако перспектива делить ложе с эксцентричной престарелой девой совершенно не радовала Генриха. В Англии все ему было отвратительно, и в первую очередь – грубые нравы двора. Его смущала не только невеста сама по себе, но и необходимость примириться с ересью.

Но, глядя на вещи трезво, следует признать, что у них было много общего: жажда власти, себялюбие, страсть к роскоши, к показному. Как часто изнеженные мужчины и суровые женщины составляют прекрасные супружеские пары! Герцог Анжуйский не думал об этом. Он так любил свое могущество, так ценил обожание женщин, негу французского двора! Его духовник, с одной стороны, и мадемуазель де Шатонёф, с другой, каждый день корили его за желание стать королем гугенотов.

Наконец молодой человек собирает все свое мужество и объявляет Екатерине, что совесть не позволяет ему идти на компромиссы в вопросах религии и что он считал бы себя обесчещенным, если бы согласился на брак с женщиной подобных взглядов. Королева-мать была вынуждена поставить в известность Ла Мот-Фенелона. Чего ей стоило отказаться от «такого королевства»!

Она поручила своему посланнику выяснить, нельзя ли заменить ее старшего сына младшим, герцогом Алансонским. Удивительное материнское ослепление! Франсуа был в ту пору пятнадцатилетним несмышленышем, который вряд ли мог разжечь чувства мрачной весталки.

Генрих успокоился. Он даже не стал противоречить мадемуазель де Шатонёф, которая радостно утверждала, что он отказался от трона ради ее любви.

К сожалению, в политике дела складывались не так благополучно. Испания, непомерное могущество которой являло собой угрозу для всего континента, переживала тяжелые времена. Мориски предали огню всю Андалусию, а тем временем турки после перерыва в несколько лет вновь заняли Средиземноморье, обосновались на Кипре и принялись угрожать Италии. В другой части своей империи мрачный монарх видел зарождение партизанской войны как ответ нидерландских мятежников на жестокости, чинимые герцогом Альба.

Колосс зашатался. Если Франция и Англия объединятся и займут твердую позицию, возможен конец всемогущества Габсбургов и даже религиозные войны. Политические интересы явно указывали на необходимость коалиции, в противном случае те же интересы объединят католического короля Филиппа II, английскую королеву и папу римского.

Непримиримые сторонники обеих партий изощрялись в уловках, чтобы помешать монсеньору вступить в брак с Елизаветой Английской. Несмотря на свою скупость, французское духовенство под нажимом Гизов предлагает королю четыреста тысяч экю, если он прекратит переговоры, а Колиньи, обеспокоенный не менее католиков, предлагает юного Генриха Бурбонского в качестве претендента на руку Елизаветы Английской, хотя он был на двадцать лет моложе невесты.

Филипп II создает Христианскую лигу, в которую входят Венеция и итальянские князья. В Великобритании он обратился к герцогу Норфолкскому, истовому католику, влюбленному в Марию Стюарт. Тот мечтал убить Елизавету и посадить на ее трон прекрасную пленницу. Когда этот заговор был раскрыт, Елизавета немедленно предложила Франции союз, чтобы как-то уравновесить влияние Христианской лиги, к которой Карл IX отказался присоединиться.

Под давлением и уговорами Генрих преодолевает отвращение и меняет свое первоначальное решение. 18 февраля 1571 года счастливая Екатерина объявила Ла Мот-Фенелону эту новость. Ко всему прочему султан готов был отдать монсеньору половину Кипра, если тот откажется присоединяться к Лиге; эта перспектива представляется молодому человеку очень заманчивой.

Королева-мать полагала, что мечты ее вот-вот сбудутся благодаря лишь дипломатическим усилиям и достоинствам ее детей. Не раз одолеваемая материнским честолюбием, разве не питала она безумной надежды соединить Генриха и Марию Стюарт, герцога Алансонского и Елизавету Английскую? С другой стороны, непримиримые католики настаивали, чтобы под предлогом женитьбы монсеньор занял Англию и поделил с Марией Стюарт трон своей невесты.

Кроме того, дело осложнилось «тайной» Карла IX. Проходимцы, надеявшиеся на военное вторжение Франции, послали для переговоров в Лувр Лудовика Нассау, тонкого и красноречивого дипломата. Прекрасно зная о том, что Екатерина не одобряет военных действий, немецкий посланник находит Карла IX прямо в его кузнице и соблазняет рассказами о землях, готовых выбрать его своим повелителем, суля ему славу Карла Великого. Молодой король, для которого авторитет матери часто оказывался непосильным бременем, с восторгом принимает все посулы и обещает Нассау флот и деньги.

Но когда-то королева-мать должна была все узнать. Во время аудиенции, которую Карл IX и Екатерина дали брату принца Оранского, он говорил об этом как о решенном вопросе, и Екатерина, желая доставить Англии удовольствие, не возражала, пока не открылась подноготная этой истории. Екатерина вежливо отказала Нассау, резко отчитала Карла, и он обещал не изображать впредь единоличного правителя. А в Лондоне недруги герцога Анжуйского развлекались, обсуждая глупость французского короля.

Во время переговоров, которые тогда велись, Генрих потребовал для английских католиков свободы отправления религиозных культов. Но британские министры противились и наконец предложили достаточно сложный закон, полный скрытых ловушек. Ограничение власти будущего принца-консорта породило немало споров, в которых принимала участие и сама Елизавета. Впрочем, возможно, она бы не проявила столько упорства, если бы не холодность и сдержанность ее жениха.

А последний был счастлив воспользоваться прекрасным предлогом. Постепенно, без резких разногласий и открытого разрыва, идея с таким трудом устраиваемого брака была забыта. Монсеньор открыто заявил, что «чувствует себя самым счастливым человеком на земле, поскольку ему удалось избежать женитьбы на публичной девке», а герцог Алансонский занял его место в ряду претендентов.

Глава 7

Адмирал Колиньи

(12 сентября 1571 – 7 июля 1572)

В 1571 году два человека делили между собой любовь и симпатии французов: один – молодой и изящный победитель битвы при Монконтуре, другой – суровый и невеселый человек: тот, кто проиграл эту битву.

Колиньи, превратившийся в символ французского протестантизма, безраздельно властвовал в Лa-Рошели среди своих приближенных и корсаров. Он полностью контролировал выход к океану, к нему в избытке поступало американское золото, отобранное у испанцев, его охраняли две сотни дворян, для которых Колиньи был кумиром, и он пользовался непререкаемым авторитетом в армии, от чего она становилась еще сильнее.

В стенах своих замков дворяне-протестанты превозносили его славу и достоинства. Мадам д’Отремон, богатая вдова, покинула гористое Дрофине, чтобы предложить Колиньи свою любовь. И в начале лета адмирал, овдовевший три года назад, сочетался с ней браком.

Ему недавно перевалило за пятьдесят. Но несмотря на усталость и ранения, Колиньи совсем не был похож на седовласого патриарха, каким его рисует легенда. Он считался истовым патриотом, но интересы протестантизма всегда ставил превыше интересов Франции, а зверства, чинимые его армией во время кампании 1570 года, заставляют нас поставить адмирала в первый ряд вандалов той эпохи.

Его несомненным достоинством была верность своим убеждениям. Среди мятежников, снедаемых низменной алчностью, Колиньи, честный, достойный, глубоко верующий, возвышался как бронзовый монумент. Адмирал был не чужд известного пуританизма, нетерпимости, жестокости и безмерной гордости. Гордости, тем более уязвленной, что, несмотря на все его таланты полководца и на всю отвагу, победа бежала от него. Как же было не мечтать о реванше?

Уже само существование этого человека делило Францию пополам, создавало государство внутри государства: во главе его стоял адмирал, Лa-Рошель была столицей, сеть протестантских городов образовывала подлинную республику, на которую могло опираться центральное правительство, у этого государства была своя армия, своя политика, часто противоречащая политике короля Франции, своя дипломатия.

Верная великому принципу единства нации Екатерина не могла допустить существования этого второго государства. А поскольку сила оказалась несостоятельной в борьбе с ересью, королева-мать еще раз прибегла к уговорам и пригласила Колиньи ко двору. Довольно долго адмирал не желал ничего понимать. Убедил его Лудовик Нассау, доказавший адмиралу неизбежность большой войны, в которой Франция встанет во главе протестантских государств против Испании, центра католического мира, и завоюет Нидерланды.

Год назад считалось, что монсеньор имел непосредственное отношение к этому плану. Дон Франсес де Алава, посол Испании во Франции, предупредил Филиппа II, что собирается испытать принца, предложив ему корону Нидерландов. Но теперь положение изменилось. Французский двор разделился на две части – королю не терпелось утвердить свою независимость, и военный поход продолжал будоражить воображение монарха; будет несложно уговорить Карла IX выполнить это желание. К тому же срыв переговоров о браке монсеньора и неприязнь короля к брату сыграют свою роль: генерал-интендант не сможет руководить военной кампанией. И если бы герцога Анжуйского заменил глава гугенотов, все предприятие выглядело бы как крестовый поход кальвинистов.

Адмирал начинает внимательнее прислушиваться к тому, что говорит королева-мать. Он не собирался уступать, не поставив определенных условий: значительная часть владений, некогда принадлежавших его брату, кардиналу Шатильонскому, сто тысяч ливров на ремонт замка в Шатильоне, место в Королевском совете – тогда адмирал мог вернуться под «отчий кров». Другими словами, он вел себя отнюдь не как мученик.

Королева-мать не оспаривает этих условий и 12 сентября 1571 года дружески встречает адмирала в Блуа. Она любезна, добродушна и, как всегда, полна желания угодить своим гостям. «Мы слишком стары, чтобы обманывать друг друга», – ласково говорит она адмиралу.

Всегда колеблющаяся между суровыми мерами и уступками, королева-мать в этот момент вполне искренне хочет сблизиться с протестантами. И она жестоко карает католиков Руана, выступивших против гугенотов.

После нескольких лет отсутствия Колиньи находит двор сильно изменившимся. И дело не в нравах: его седая бородка и черный камзол и несколько лет назад резко выделялись среди пышных нарядов придворной молодежи. Дело в другом – теперь двор отчетливо разделен на два лагеря: лагерь Карла IX и лагерь монсеньора.

Король по-прежнему был подвержен приступам необузданной ярости. На охоте он почти никогда не пользовался огнестрельным оружием, дабы не лишать себя удовольствия пронзить ножом живую плоть. Казалось, он одержим дьяволом. И тем не менее в нем жило желание верно служить своему народу, творить добрые дела. Но увы, у него не было ни влияния, ни друзей! И только два существа – кормилица-протестантка Нанон и любовница Мари Туше – понимали его. Остальные, во главе с Екатериной, старались отодвинуть его на второй план, противопоставить ему славу младшего брата.

К Екатерине Карл испытывал сложное чувство, состоящее из нежности, страха, злобы и восхищения. Он жестоко страдал оттого, что не был ее любимцем, но не осмеливался ей перечить.

И словно в отместку, с каждой новой обидой, полученной от Екатерины, усиливалась его ненависть к герцогу Анжуйскому. Несколько месяцев Карл верил, что скоро избавится от брата. Разочарование, испытанное им, когда переговоры о браке прервались, превратило его неприязнь к монсеньору в фобию. Он больше не мог видеть улыбающееся лицо того, кто отнимал у него власть, любовь близких, популярность в народе. Однажды монсеньору пришлось почти бегом покинуть покои короля, который уже вынимал кинжал из ножен.

После этого случая Генрих старался не оставаться наедине с братом. Он увеличивает свою личную стражу, и теперь повсюду его сопровождают Виллекье, Дю Гаст, Монтескью, которые под предлогом охраны ограждают герцога Анжуйского от любого не угодного им влияния. Он оказывается окружен людьми достаточно ничтожными, и только два человека – Амио и Мирон – составляют достойное исключение. Но, к сожалению, и они были бессильны примирить братьев-врагов.

Колиньи тут же подлил масла в огонь. Он не скрывает своей неприязни к монсеньору, которому не может простить пристрастия к роскоши и увеселениям, католицизма и – особенно – его военных побед. Король не скрывает радости, узнав, что у него есть такой союзник.

С этой поры Карл горячо привязывается к старому мятежнику, проводит возле него по нескольку часов в день, практически ничего не предпринимая без его совета – по сути, Колиньи обладает могуществом первого министра.

При своем ужасном характере Карл IX был податлив как воск. Адмирал быстро понимает, что Екатерина и монсеньор держат короля в руках, не давая ему ступить ни шагу. Только настоящая война позволила бы ему выйти из-под опеки. Потому Карл и мечтал о шуме боя, барабанном грохоте, запахе пороха. К великому ужасу Екатерины король поклялся разделаться с Испанией.

Был ли адмирал предшественником Ришелье, утверждая, что война примирит между собой французов-католиков и французов-протестантов и что при поддержке Англии Франция сможет вернуть себе утраченное могущество? Страна казалась слишком ослабленной, чтобы вступать в противоборство с сильнейшей державой мира. Шестьдесят лет спустя, когда эта война – с таким запозданием – наконец разразилась^13, Испания переживала период сильнейшего упадка, тем не менее с первого же сражения французы терпели неудачу за неудачей. Понадобится четверть века, чтобы они сумели победить. С другой стороны, адмирал сильно заблуждался, полагаясь на помощь Англии.

Екатерина чувствовала, что спокойствию ее государства угрожают. Собиралась ли она вступать в открытую борьбу с адмиралом? Вся ее внешняя и внутренняя политика была ориентирована на протестантов. Она очень хотела брака Маргариты и в то же время вела переговоры о свадьбе молодого принца Генриха Конде и одной из дочерей герцога Клевского, воспитанницы Жанны д Альбре. События в Нидерландах подняли шансы герцога Алансонского, к которому английское общественное мнение было расположено больше, чем к монсеньору. Екатерина снова вполне серьезно рассчитывала породниться с Елизаветой. И как в такой ситуации порвать отношения с «папой протестантов»?

С другой стороны, Екатерина видела, что ее обожаемого сына ненавидит король, ненавидят и протестанты. Герцогу Анжуйскому необходимы были союзники, и получить их можно было только у Лотарингского дома. Однако Гизы не могли примириться со своей неудачей и еще меньше – со славным возвращением ко двору своего заклятого врага Колиньи. Покорные внешне, они терпеливо готовили реванш. Гизы вооружали Париж – против гугенотов, против сторонников умеренности, против двора.

Как это уже неоднократно бывало в истории Франции, настроения в Париже сильно отличались от настроений остальной части страны. Парижане не приняли договора, подписанного в Сен-Жермене, и не могли смириться с терпимым отношением к протестантам. Каждый день кюре настраивали толпу. Мелкие буржуа не могли простить Колиньи кампании 1567 года, во время которой он сжег их загородные дома, и, как настоящие коммерсанты, ненавидели войну. Одна мысль, что торговля с Испанией может прерваться, заставляла их багроветь.

Лотарингский дом, с одной стороны, умело играл на этих настроениях, а с другой – использовал иезуитов: на всех важных должностях у них были свои люди – они могли обратиться за услугой даже к начальнику Бастилии. Иезуиты распоряжались во всех монастырях, во всех церквях города.

Королева-мать, знакомая в общих чертах с этой организацией, настаивает, чтобы монсеньор сблизился с ними – ради укрепления собственных позиций и для того, чтобы нейтрализовать возможных противников. После истории с Маргаритой герцог Анжуйский ненавидел Гиза, но страх потерять свое генерал-интендантство пересилил отвращение.

С этого момента разделение на два лагеря стало более отчетливым: с одной стороны, король, протестанты, умеренные католики, во главе которых стоял маршал Монморанси, с другой – монсеньор, Гизы, непримиримые католики, Париж.

Екатерина лавировала между двумя партиями. Беспокоясь за будущее, она все чаще и чаще обращалась за советами к астрологам. В высокой обсерватории, построенной специально для него, Руджери каждую ночь изучал расположение звезд. Прорицатели, следуя наставлениям древних жрецов, изучали внутренности животных – старая королева, отвергнув Бога, наскучившись людьми, верила только в потустороннее!

Королевский двор Франции 1 ноября 1571 года получил «неожиданный сюрприз». Чуть раньше, 11 октября, объединенная флотилия, куда входили корабли Испании, Венеции и папы римского, под командованием Хуана Австрийского разгромила под Лепанто огромную эскадру султана. Это могло означать исполнение самых дерзких мечтаний Филиппа II.

Тотчас же венецианский посол Контарини начинает уговаривать Карла IX и королеву-мать присоединиться к Христианской лиге. Он также обратился к герцогу Анжуйскому, слава которого значительно померкла перед лаврами дона Хуана Австрийского. Еще один герой-католик! Какая неприятность.

Контарини уговаривает принца: его ждет бессмертная слава, если он возглавит военный поход, который после победы при Лепанто неизбежен.

И неожиданно для всех Генрих выносит на Королевский совет предложение венецианского посланника; однако никто его не поддержал.

На самом же деле гораздо больше, чем Средиземноморье, Филиппа II интересовала Англия, где начинался процесс над герцогом Норфолкским, возлюбленным Марии Стюарт. Елизавета быстро это понимает и направляет к Карлу IX посланника. Она предлагает противопоставить Христианской лиге союз между Англией, Францией, немецкими протестантами и нидерландскими мятежниками. Колиньи был в восторге. Исполненная решимости сделать короля надежным союзником протестантов, она наконец уговаривает Жанну д’Альбре решиться приехать ко двору для переговоров о браке ее сына и Маргариты. Колиньи открыто предлагает Карлу IX вступить в войну с Испанией. Карл отвечает, что следует посоветоваться с королевой-матерью. «Такие вопросы не обсуждают ни с женщинами, ни с церковнослужителями», – отвечает Колиньи.

Так он бросил робкий вызов своему старому противнику – Екатерине.

Одновременно с английским посланником ко двору прибывает посланник папы римского, которому поручено воспрепятствовать браку принцессы с Генрихом Бурбонским. Его миссия полностью проваливается, и, разгневанный, он покидает Францию. Все было подготовлено к встрече с Жанной д’Альбре, которая наконец приезжает, но, к великому разочарованию Екатерины, без своего сына: его она оставляет в Беарне.

Суровая Жанна д’Альбре была шокирована нравами французского двора, где, как она пишет, «не мужчины домогаются женщин, а женщины домогаются мужчин». Она остается довольна красотой своей будущей невестки, но жестоко бранит ее за румяна и яркие туалеты. Марго объявляет ей, что она никогда не перейдет в другую веру. Тогда королева Наваррская, которой ее сторонники запретили прерывать переговоры, ставит вопрос о материальной компенсации.

Она настояла на своем и получила земли вокруг Ажана и Кахора, а также значительную сумму денег. Договор был подписан 11 апреля, а восемнадцать дней спустя – и союз между Англией и Францией, к великой радости Колиньи, который совершенно не сомневался в Елизавете. А между тем она искусно вела двойную игру, одновременно договариваясь с Испанией.

Полный энтузиазма, Карл IX готов воевать. Екатерина нервничает, представляя, как армия герцога Альбы хозяйничает по всей Франции, а Филипп II – в Париже: ведь это вполне могло случиться в 1557 году после сражения при Сен-Кентене. У нее происходит бурное объяснение с Карлом; она доказывала ему, сколь безрассудно вступать в борьбу с испанским колоссом. Вся в слезах она кричит: «Вы пренебрегаете мной, Вашей матерью, и прислушиваетесь к советам Ваших врагов»!

Карл был не в силах сопротивляться: он сдается, по крайней мере, временно.

К превеликой радости католиков 9 июня при дворе умирает Жанна д Альбре; протестанты же открыто заявляют, что она была отравлена. Но даже историки-реформаторы быстро отказываются от этой версии: страдавшая туберкулезом королева Наваррская не перенесла плеврита.

Королевский совет 19 и 26 июня рассматривает возможность объявления войны Испании.

Выступавший первым монсеньор показал на карте, какие города Фландрии вряд ли удастся отбить у испанцев, сказал, что в поддержке англичан нельзя быть уверенными до конца, что принц Оранский колеблется, что казна пуста. Он добавил, что война растянется по крайней мере на восемь лет и что, даже победив, король проиграет в глазах гугенотов: «Выиграя, мы потеряем все».

Отстаивая эту точку зрения, умеренные католики объединяются с непримиримыми. Но, даже потерпев неудачу, Колиньи не сдается. Он становится заложником им же сформулированной дилеммы: «война за пределами страны или гражданская война».

Карл IX, раздосадованный еще больше, чем Колиньи, без колебаний поручает графу Жанлис с четырьмя тысячами человек поспешить в Моне, где испанские войска осаждали Лудовика де Нассау. Жанлис был не очень хорошим генералом: его схватили в Кьеврене, и при нем было обнаружено письмо, сильно компрометирующее короля.

Герцог Альба тут же отправил послание Екатерине. Он сообщает ей, что такое письмо дает ему право начать военные действия и что Елизавета Английская обещала Филиппу II свою поддержку, если французские войска вступят во Фландрию. Это письмо привело королеву-мать в бешенство, и Карл IX поспешно дал задний ход, принеся унизительные извинения испанскому послу.

Наконец, в конце июля, Екатерина могла вздохнуть свободнее. Генрих Бурбонский, нынешний король Наваррский, вот-вот должен был въехать в Париж – и в Историю – в сопровождении большого количества дворян-протестантов. Несмотря на противодействие папы римского, несмотря на слезы Марго, приходившей в отчаяние от такой жалкой партии, свадьба должна была скоро состояться. Что же касается Гизов, то они тайно мобилизовывали всех своих сторонников – то ли для того чтобы нападать, то ли для того чтобы защищаться.

И все же королева-мать смотрела в будущее с надеждой: она верила, что ей удалось сохранить мир, целостность государства и свою собственную власть, несмотря на всю опасность, исходившую от личности Колиньи. А ее обожаемый сын еще получит свою корону!

Глава 8

Подготовка к резне

(7 июля – 22 августа 1572)

Король Польши Сигизмунд-Август умер 7 июля 1572 года, и теперь нужно было выбрать преемника. Начиналось долгое междуцарствование; и после десяти месяцев волнений и беспорядков страна окажется на грани гражданской войны.

Из Франции все это виделось достаточно неясно и расплывчато. Здесь поляков считали кочевниками, почти такими же дикими, как жителей необъятной Московии. О нравах их было известно только, что они очень набожны, но что идеи Реформации просочились и к ним. Во Франции почти ничего не знали о блестящей культуре, высокообразованном дворянстве, веротерпимости, отвергнутой Европой. Еще меньше тут знали о своеобразной политической системе, в которой культ королевской власти существовал наряду с законами, полностью эту власть упраздняющими, вплоть до права престолонаследия, о традициях, настолько индивидуалистских, что любая, самая либеральная демократия казалась полякам неприемлемой.

Эта странная система сформировала национальный характер, склонный к крайностям, фантазерству, беспорядкам различного толка, получавший наслаждение от любой борьбы – партий, религий, рас, языков, областей. Без конца говоря о любви к своей родине, поляки делали все, чтобы ее разрушить. И это в то время, как страну готовы были поглотить Московия, Турция и Татарское ханство.

Как водится, необходимость выбирать короля до крайности обострила все страсти. Среди претендентов были русский царь Иван Грозный и эрцгерцог Эрнест, сын императора. Вокруг последнего папский престол старался объединить всех католиков, надеясь таким образом заставить императора и Польшу присоединиться к Христианской лиге. Перспектива эта пугала как протестантов, так и умеренных католиков, вождем которых стал губернатор Кракова Фирлей.

Никто не хотел видеть на польском троне Ивана Грозного. И тогда-то Ян Замойский, в прошлом паж Франциска II, получивший образование в Страсбурге, произносит имя герцога Анжуйского. Его поддержали все, кто опасался влияния Габсбургов или русского царя. Память о победах при Жарнаке и Монконтуре привлекает на сторону монсеньора и тех, кто еще колебался. Прозорливая Екатерина, агенты которой трудились в этой стране уже несколько лет, могла торжествовать победу.

Карл IX испытывал не меньшую радость, чем его мать: наконец-то ему представлялась возможность избавиться от монсеньора, который после Совета 26 июня стал главой католиков и главой оппозиции. Генрих же скорчил кислую мину. Менее всего он хотел быть высланным в страну с холодным климатом, народ которой беспробудно пил и к тому же изъяснялся на языке, совершенно непонятном монсеньору.

И снова вмешивается Колиньи. Он выказывает сильнейшее удивление – как, второй раз на протяжении одного года монсеньор отказывается от трона? Что так сильно привязывает его к Лувру, где, будучи младшим братом, он обречен всегда оставаться на втором плане? Разве из этого не следует, что он надеется наследовать трон своего двадцатидвухлетнего брата, к тому же недавно женившегося?

От этого предположения Карл совершенно вышел из себя. Он тут же призывает монсеньора и с вытаращенными глазами, схватившись за кинжал, приказывает тому согласиться на польскую корону: «Во Франции не может быть двух королей!»

Генрих понимает, что никто не станет считаться с его желанием: король из-за своей ревности, мать – из-за любви к нему, враги – из расчета, друзья – из корысти. Разве мог он сопротивляться? И Генрих уступает, затаив глухую ненависть к адмиралу.

Лучший французский дипломат того времени, Монлю, тотчас же отправляется в Краков, чтобы представлять интересы монсеньора.

Весь двор заискивает перед будущим монархом. Да и кто в целой Европе не завидовал герцогу Анжуйскому? А монсеньор вздыхает потихоньку и каждый день молит Бога, чтобы польский трон достался не ему.

А кроме того, он пытается забыться.

На самом деле Генрих вовсе не являлся «эталоном», каким пыталась представить его всем королева-мать. В душе монсеньора уживались самые противоречивые стремления, а сердце его было пусто. И однажды вечером, когда герцог Анжуйский, весь во власти часто находившей на него меланхолии, танцевал на придворном балу, он был неожиданно очарован Марией Клевской.

Брантом утверждал, что это королева-мать, затаившая злобу против Конде, уговорила Генриха соблазнить молодую девушку и обесчестить ее перед самой свадьбой с Конде. Но едва ли эта версия достоверна.

Но как бы там ни было, принц был весь во власти безумной любви. Марии Клевской недавно исполнилось девятнадцать лет, и она являла собой полную противоположность мадемуазель де Шатонёф. Она была сама чистота, одухотворенность и нежность, тогда как в Шатонёф все звало к плотским утехам. Генрих фанфаронствовал, когда напускал на себя вид искателя любовных приключений. Какая-то часть его существа взывала к мистическому союзу, к слиянию душ, тосковала по рыцарскому и религиозному идеалу. После ветреной сестры, после порочной любовницы и стольких опытных и легкодоступных женщин он искал мечту. И мадемуазель Клевская воплощала все, чего он ждал.

Генрих вел себя как студент: вздыхал при луне, писал стихи. Государственные дела перестали его интересовать, и он проводил целые часы в обществе очаровательной девушки. Мария не могла устоять перед этим Нарциссом, слава которого была больше, чем у многих старых военачальников. Вручила ли она ему, как это утверждает Брантом, сокровище, которое должна была хранить для своего мужа? Недавняя воспитанница суровой протестантки Жанны д’Альбре, Мария находилась теперь под покровительством своего отнюдь не добродетельного родственника, католика герцога Неверского. Письма Марии выдают в ней натуру стыдливую, с выраженным чувством долга, что делает весьма сомнительной возможность ее грехопадения. Генрих же, по всей видимости, чувствовал себя во власти мистической любви и сгорал от ревности, понимая, что предмет его любви достанется кузену.

Как ребенок, он бежит за помощью к Екатерине: мать никогда ни в чем ему не отказывала, она придумает, как отнять Марию у Конде, этого карлика. Он рыдал, целовал руки королеве-матери, но эта восторженность ее обескуражила. Екатерина всегда была готова потакать любым капризам своего обожаемого сына, и он мог выбирать любую из придворных дам, но, увидев такую пылкую страсть, она испугалась соперницы. И королева-мать остается глуха к мольбам сына. Конечно, ее главным доводом были государственные интересы.

Королева-мать выехала навстречу своей любимой дочери Клод, герцогине Лотарингской, которая покинула Нанси, чтобы присутствовать на бракосочетании сестры. Екатерина должна была вернуться скоро, 4 августа: преданные ей Рец и Бираг предупредили ее, что Карлу снова не дают покоя мысли о войне. Екатерине снова пришлось плакать и угрожать, что она оставит двор. На следующий день она долго беседовала в Тюильри с адмиралом, но ей не удалось справиться с этим железным человеком.

Адмирал не собирался уступать. Он сильно разгневался, когда Карл IX сказал ему, что вопрос о войне будет снова представлен на рассмотрение Совета, и еще сильнее – когда 10 августа Совет подтвердил свою прежнюю точку зрения. Адмирал сказал королеве-матери: «Мадам, король отказывается начать войну. Да хранит его Господь, и пусть война не разразится внезапно сама по себе, когда у короля уже не будет возможности уклониться».

Все было ясно. Екатерина сильно взволновалась, но она не верила в близкую опасность. Мир пока держался, а скорая свадьба короля Наваррского с Маргаритой не даст протестантам взбунтоваться. И Екатерина без угрызений совести отправилась в замок Монсо, где остановилась заболевшая герцогиня Лотарингская.

С другой стороны, все видные дворяне-протестанты уехали в замок Бланди-ан-Бри, где должно было состояться бракосочетание принца Конде и Марии Клевской – фея оказывалась во власти гнома. Монсеньор, оставшийся в Париже, не скрывал ни своей боли, ни желания отомстить.

Тем временем Карл IX и Колиньи воспользовались отсутствием королевы-матери, чтобы привести свой план в исполнение. Вернувшись 15 августа, Екатерина осознала весь ужас положения: военная машина была запущена, и ничто не могло ее остановить. И это в тот момент, когда Филипп II потерпел полную неудачу на дипломатическом фронте – брак Маргариты Валуа и Генриха Бурбонского должен был обеспечить стране гражданский мир.

Екатерина видела, что дело ее рушится, власть ускользает из рук, а монархия на краю гибели: если Карл IX развяжет войну, Гизы поднимут католиков на революцию, а если он сейчас отступит, Колиньи спровоцирует гражданскую войну.

И она находит решение, достойное Макиавелли: подтолкнуть Гизов на убийство Колиньи, с тем чтобы потом сторонники адмирала начали мстить Гизам. На следующий же день Екатерина решила пощупать почву и поговорить с матерью Генриха де Гиза, Анной д’Эсте, которая была теперь замужем вторым браком за герцогом Немурским. Однако герцогиня Немурская предпочитала возложить всю ответственность на генерал-интенданта – дальше разговор не пошел.

Екатерина возвращается к этой теме 16 августа в присутствии монсеньора – герцогиня Немурская повторяет, что убийца должен быть человеком монсеньора.

Свадьба была назначена на 17 августа. После брачной церемонии Екатерина узнает, что король обещал адмиралу начать военные действия через четыре дня. В тот же вечер герцогиня Немурская снова появляется в Лувре, и на сей раз обе женщины приходят к соглашению.

Морвер, которого звали «убийца короля», потому что в 1569 году он стрелял в Колиньи и промахнулся, жил теперь у Гизов и пользовался их покровительством. Ему дали понять, что ему поручается исправить собственную ошибку. Гизы чувствовали свою силу: на их стороне была королева-мать, армия, любовь народа и гнев парижан, вызванный «святотатственной свадьбой».

Хитро задуманная церемония отражала двусмысленность ситуации. После благословения, которое было дано не в соборе Нотр-Дам, а на открытом воздухе, перед ним, принцесса направляется внутрь, а протестанты остаются снаружи.

«Мы сумеем заставить вас войти», – кричат им католики.

Когда надо было произнести решающее «да» волна протеста поднялась в душе Маргариты, но король, придя в ярость от ее нерешительности, больно ткнул сестру пальцем в затылок, и кардинал вполне удовлетворился ее вынужденным согласием.

В честь новой королевы 19 августа монсеньор устраивает пышный праздник, который длится до зари. Но это лишь видимость: брат и сестра по-прежнему далеки друг от друга.

А тем временем молодой принц Конде наслаждается любовью со своей женой, не разрешает ей нигде бывать и вводит строгие кальвинистские порядки.

Подавив свою грусть, Генрих пускается в разгул. В Париже, где вот-вот могла вспыхнуть гражданская война, все бурлило, танцевало, сверкало огнями. Весь двор развлекался на маскарадах в честь новобрачных.

Уступая атмосфере всеобщего безумия, Генрих дает волю своим темным инстинктам. Его можно видеть на балах, одетым в женское платье, увешанного жемчужными ожерельями; он смеется тонким голосом, поигрывая веером. Однажды он появляется в костюме амазонки, с обнаженной грудью.

Рассказывая об этом в своих донесениях, посол Испании пишет: «Герцог Анжуйский… очень красивая девушка».

Глава 9

Парижские рассветы

(22 августа – 29 сентября 1572)

В пятницу 22 августа Морвер, спрятавшись за занавесями, выставив из окна только дуло аркебузы, ранил Колиньи, который проходил мимо в сопровождении всего лишь двух дворян; пуля прошла через левое предплечье. Морвер тут же исчез.

Королева-мать, узнав о случившемся, поняла, сколь зловеща эта новость: жизнь Колиньи была вне опасности. Узнавший обо всем во время игры в лапту, король тут же распорядился срочно провести дознание. Полный решимости дать понять протестантам, что он на их стороне, Карл призвал их собраться около дома адмирала – тогда Колиньи будет под надежной защитой. Он также разрешил королю Наваррскому разместить его людей в Лувре.

Екатерина тут же отправилась к сыну и выразила возмущение его поступками, не стесняясь повышать голос. Все это время Генрих прятался за коврами, боясь приступа королевской ярости. В этот момент пришел человек от Колиньи: адмирал просил короля оказать ему честь и навестить раненого. Подобный визит был небезопасен, но изобретательная Екатерина тут же нашла выход: весь двор отправится выразить любовь и сочувствие вместе с королем.

Приказание было выполнено немедленно. Кортеж прибыл на улицу Бетизи, где жил адмирал, когда тому только что сделали операцию, и он принял гостей в постели, с перевязанной рукой.

«Отец мой, – восклицает Карл IX, – ранили Вас, а болит у меня!»

И он обещает достойно покарать виновных. Не стесняясь присутствия многих людей, Колиньи призывает короля остерегаться его ближайшего окружения: некоторые члены совета сообщают обо всех решениях герцогу Альбе.

Королева-мать тут же вмешивается: «Вы слишком перенапрягаетесь, больному нельзя столько разговаривать».

Тогда Колиньи просит короля приблизиться и что-то шепчет ему на ухо; после его слов лицо монарха мрачнеет еще больше.

Все удаляются; в комнате остается лишь один монсеньор – он хочет выразить особое уважение человеку, смерть которого замышлял.

Это бессмысленное коварство, может быть, один из самых неприглядных поступков герцога Анжуйского, оправдать который невозможно. Но нет ли ему другого объяснения?

Генрих от природы был очень впечатлителен. Его настроение, как и настроение его брата, часто менялось из-за одного слова, одного образа. Вид этого седовласого раненого, державшегося с таким достоинством, вполне мог пробудить в нем угрызения совести и жалость.

А при дворе все напоминало разворошенный муравейник. Екатерина сумела заставить Карла повторить сказанное ему на ухо адмиралом: «Пока королева-мать и король Польши будут оставаться во Франции, Ваша жизнь и спокойствие в государстве будут подвергаться опасности». Екатерина поняла, что враг перешел в наступление – надо было избавляться от него или все проиграть.

Никто в Париже не сомневался, что покушение на адмирала – дело рук Гизов. Руководители протестантов собрали военный совет; многие считали, что надо уезжать из Парижа и начинать прерванную военную кампанию, но после выступления Телиньи эти соображения отошли на второй план. Он отнюдь не призывал к умеренности – надо было заставить короля Наваррского и принца Конде подписать клятву отомстить за адмирала.

Король находился в состоянии бешеной ярости, и запахло кровью. Это была не метафора: выходя из комнаты Колиньи, Карл заметил окровавленный камзол и, схватив его, прошептал: «Так вот она, кровь знаменитого адмирала!»

Когда на Карла IX находили подобные приступы, он впадал в состояние транса и успокаивался только найдя жертву. Все были уверены, что гнев его обрушится на католиков. Испуганный Гиз попросил разрешения покинуть город. «Езжайте, – сказал ему король, – я сумею Вас найти, когда будет нужно».

Герцоги Лотарингские не уехали дальше окрестностей Парижа.

Карл IX обещал Колиньи надежную охрану. Будучи генерал-интендантом, именно монсеньор должен был назначить людей, которым доверят эту миссию. Он остановил свой выбор на отрядах, которыми командовал капитан Коссейн, личный враг адмирала.

Королева-мать была насмерть перепугана: если Генриха Гиза арестуют, он выдаст и ее, и монсеньора, а король в приступе ярости вполне способен заколоть своего брата кинжалом. Парижане поднимут восстание, и королевская власть рухнет.

Настроение у всех в Лувре было невеселое. На город опустились душные, жаркие сумерки. Под тем предлогом, что ей хочется подышать свежим воздухом, Екатерина отправилась в сады Тюильри, где возводилось ее будущее жилище. Генрих тут же нашел ее; к ним присоединились несколько верных людей: Таванн, герцог Неверский, Бираг, незаменимый Гонди де Рец.

Екатерина совсем потеряла голову, чего ранее с ней никогда не случалось: она дрожала за жизнь своего обожаемого сына, боялась за корону, за свою собственную безопасность. Как избежать мести протестантов и государственного переворота? Она видела только один действенный выход: опередить своих врагов, вырезав их руководителей.

Мысль эта была не нова: во время встречи в Байонне ее подсказал герцог Альба. Екатерина никогда не относилась к ней серьезно, но любила пускать в ход – то как приманку для Филиппа II, то как способ получить субсидии у этого ужасного Пия V. И теперь, неожиданно, эта ужасная идея показалась ей единственным способом спастись.

Монсеньор колеблется. Но после первых же казней Мария станет свободной, и, совсем потеряв голову от возможности подобного счастья, Генрих перестает мучиться угрызениями совести и горячо поддерживает этот план. Однако заговорщики расходятся, ничего окончательно не решив. Некоторые окна в Лувре еще светились: страдавший бессонницей Карл IX забавлялся со своими собаками, предвкушая кровавую месть, а в брачных покоях король Наваррский совещался со своими приближенными, увешанными оружием с головы до ног.

В субботу, 23 августа, Париж бурлил. Таинственный призыв, исходивший от иезуитов, заставил всех объединяться; даже лавочники вооружались. Механизм, который так долго и терпеливо готовили Гизы, наконец был запущен. В каждом квартале был центр, объединявший единомышленников. Капитаны гвардии, несмотря на приказы короля, раздавали оружие; по городу ползли тревожные слухи, будто бы покинувший Париж губернатор Монморанси вернулся со своей кавалерией и рубит шпагой всех католиков, которые попадаются ему на пути. Устав от противоречивых сведений, королева-мать посылает монсеньора узнать, что происходит на самом деле.

И Генрих в сопровождении только приора Ангулемского в закрытой карете отправляется разузнать, что творится в городе.

На дверце кареты не было вензеля, но выглядывающего из-за занавески Генриха мгновенно узнали. Толпа приветствует его криками: «Жарнак! Монконтур!» Он машет в ответ рукой, слегка побледнев: приветствие слишком похоже на боевой клич.

А в это же время протестанты толпятся у дворцов Гиза и д’Омаля, бьют стекла и выкрикивают угрозы.

Генрих возвращается в Лувр и говорит матери, что избежать сражения не удастся, что толпа готова растерзать гугенотов, и если король не встанет во главе этого движения, он лишится трона.

Вечером, к великому изумлению королевы-матери, как обычно, появляются придворные, среди которых много протестантов. Один из них, капитан Парделан, изъясняется с сильным гасконским акцентом; он мечет громы и молнии и угрожает местью врагам адмирала. Слова его вскоре подтверждаются: становится известно, что на рассвете вожди гугенотов явятся к королю требовать удовлетворения. Они назовут всех виновных, кто бы ими ни оказался. У Екатерины упало сердце; в сопровождении самых верных своих приближенных она тут же удаляется в молельню.

На этом высшем совете все сошлись во мнении: необходимо опередить протестантов, другими словами, немедленно начать резню.

Зная, что Гиз тайно вернулся в Париж, Екатерина посылает за ним. Герцог выражается прямо: мина заложена, надо только поджечь фитиль. Это укрепило Екатерину и монсеньора в принятом решении: если не возглавить движение католиков, завтра Франция может проснуться под властью новой династии.

Оставалось только получить согласие короля, совершенно не подготовленного к такому повороту событий. Величественнная и мрачная, как сама Судьба, королева-мать направилась в покои сына. Застыв от страха на месте, монсеньор видит, как ее черная фигура теряется в длинных потайных проходах Лувра. Он ждал долго; минуты казались вечностью. Наконец Екатерина вернулась, еще более бледная, чем уходила. Карл не желал ничего понимать. Напрасны были признания королевы-матери в том, что она замешана в покушении на Колиньи; напрасно она убеждала Карла IX, что католики готовы выйти из повиновения королю, если такой ценой они смогут избавиться от еретиков; напрасно напоминала о преступлениях адмирала – убийствах Франсуа де Гиза и, особенно, Шарри; напрасно объясняла, что страна на грани гражданской войны, в которой Юг будет поддерживать гугенотов, а Север – Гизов. Напрасен был даже ее последний возглас: «У Вас даже нет города, где Вы могли бы надежно укрыться!»

Король уперся в своем «страстном желании творить справедливость».

Монсеньор и его друзья были крайне удручены. Издалека до них доносился приглушенный смех придворных. Скоро поползут слухи, на Лувр опустится ночь, и тогда… Екатерина представляла, что сделает Карл с ее обожаемым сыном после обвинений протестантов, представила революцию, бегство королевской семьи… Надо было использовать последнюю возможность. В одиннадцать часов королева-мать еще раз зовет монсеньора, самых верных приближенных, среди которых Гонди де Рец.

Он близко знал короля, когда тот был подростком – Гонди де Рец был воспитателем Карла, – знал фантазии, рабом которых тот был, быструю смену его настроений. Он отправился к королю и сумел внушить ему ужас перед проходимцами, которые находились совсем рядом, в двух шагах, в покоях Генриха Наваррского, и одновременно развернул перед ним панораму грандиозного театрального представления, которое потрясет вселенную, вызовет у всех восхищенное изумление, войдет в историю. Наконец Карл IX буркнул свое решающее «да», добавив, что убить надо всех протестантов, «чтобы не осталось никого, способного потом бросить ему упрек». Это значило одно – резня становилась всеобщей.

Королева-мать и монсеньор немедленно призывают Генриха де Гиза. Охваченные лихорадочной потребностью действовать, они меньше чем за два часа разрабатывают план, распределяют роли и придумывают декорации.

Гиз должен был покинуть Лувр в полночь. Резня должна была начаться на рассвете по сигналу колокола церкви Сен-Жермен-де-л’Оксерруа.

И пока убийцы готовят оружие, королева-мать удаляется в свои покои, где происходит обычная церемония отхода ко сну. Очень быстро она всех отпускает, и в первую очередь – королеву Наваррскую. Герцогиня Клод Лотарингская, которой известно о заговоре, вздрагивая, смотрит, как ее сестра направляется в покои короля Наваррского, где полно гугенотов. Она пытается подать ей знак, но Екатерина, заподозрив что-то по взгляду Клод, заставляет Маргариту удалиться.

Карл IX тоже делает вид, что отходит ко сну. В последнюю минуту он решает спасти некоторых из своих любимых партнеров по игре в лапту – Телиньи, Ларошфуко – и задерживает их. Но тут же передумывает и приказывает им покинуть Лувр, зная, что они идут на бойню.

В час ночи весь Лувр кажется спящим. Только гулко отдаются шаги часовых и голоса дворян-гугенотов, спорящих в покоях короля Наваррского. Дрожа от нетерпения, герцог Анжуйский направляется в комнату, окна которой выходят на нижний двор дворца; скоро к нему присоединяется королева-мать.

Перед взорами их расстилается ночной Париж, с его дворцами, церквями, неказистыми домишками, лабиринтами улиц. Город спокойно спал, ни о чем не подозревая, и только кое-где мелькали неясные тени, а на дверях некоторых домов появлялись таинственные белые кресты. От неба исходила живительная прохлада.

Это спокойствие и это молчание отрезвили Генриха; возбуждение, в котором он пребывал два дня, прошло. До сих пор он думал только о том, как спасти свою жизнь и свою любовь. Теперь же он вдруг представил, как в этих домах будут хрипеть умирающие, как канавы наполнятся кровью, а Сена – трупами. Он смотрит на мать и видит ее колебание, видит, что она тоже близка к раскаянию…

Вдруг тишину разорвал звук пистолетного выстрела. Однако горизонт еще не золотился зарей, и все колокола Парижа молчали… Мать и сын поняли друг друга без слов. Этот неожиданный тревожный звук окончательно сорвал все покровы, заставил их увидеть, на какое преступление они решились.

Генрих тут же зовет одного из своих приближенных дворян и немедленно посылает его к Гизу с приказанием все остановить. Но тот уже не застает герцога в его дворце; он находит его на улице Бетизи, перед домом Колиньи, труп которого выбрасывают из окна к ногам его убийцы.

Выслушав приказ монсеньора, Гиз приносит свои извинения – слишком поздно: адмирал мертв, и поправить уже ничего нельзя. Королева-мать, а за ней и Генрих тут же встают на сторону Гиза.

Резня началась в воскресенье, 24 августа, в шесть часов утра. Видя, как неистовствуют парижане, Екатерина забыла о последних угрызениях совести: если бы она защищала еретиков, толпа, не задумываясь, выпустила бы ей внутренности. А Генрих, пока улицы города, набережные и даже коридоры Лувра наполнялись трупами, думал только о принцах Конде.

Чуть свет Генрих Наваррский и его кузен были вызваны к королю. Направляясь в покои Карла IX, они оба слышали крики своих приближенных, стражи, пажей, которые разыскивали их по всему замку.

Карл бросает им в лицо яростные угрозы. Генрих выжидает, надеясь вскоре увидеть Марию вдовой и сразу же – герцогиней Анжуйской. Но вмешивается Екатерина: если убить Бурбонов, некого будет противопоставить влиятельным Гизам. Принцам был предложен выбор – смерть или крещение. Оба решают перейти в другую веру; король Наваррский без колебаний, Конде – сжав зубы. Больше их не будут держать взаперти в их покоях. С этой минуты Варфоломеевская ночь потеряла для монсеньора всякий интерес.

Первый акт трагедии заканчивается к полудню – уже было около двух тысяч жертв. Король публикует послание, в котором он снимает с себя всякую ответственность – просто семейства Гизов и Шатийонов сводили счеты. Он же не имел возможности вмешиваться, «поскольку у него было достаточно дел, и он не мог покидать стен Лувра». Екатерина все еще надеялась осуществить свой первоначальный план, согласно которому выжившие гугеноты обратят свою месть на Лотарингский дом, с которым при помощи умеренных католиков будет покончено.

Непримиримые католики действительно были в большой опасности. Спасло их «чудо»: 25 августа утром стало известно, что на Кладбище невинно убиенных расцвел боярышник. Ловко поданная монахами, новость эта вызвала в народе волну неописуемого энтузиазма – Господь выказывал свою радость в связи с казнью еретиков!

Король не мог не разделить общей радости по этому поводу и отправился со всем двором поклониться расцветшему боярышнику. Один из дворян его свиты, заподозренный в протестантизме, был растерзан толпой. Карл IX хлопает в ладоши и кричит: «О, если бы это был последний гугенот!»

Возглас этот был воспринят как приказ, и резня возобновилась; в нее был вовлечен весь город – убивали из убеждений, из садизма, из интереса, убивали соперников, убивали наследников.

И только 28 августа король приказывает положить конец убийствам. Но, закончившись в Париже, резня началась в провинции. Каждый большой город старался утереть нос столице, и вся страна – с Севера до Юга и с Запада до Востока – превратилась в лагерь массового уничтожения протестантов.

За рубежом эта неожиданная резня вызвала поначалу не возмущение, а глубокое изумление, подчас даже зависть перед хладнокровием, с которым французский двор разделался с врагами. И даже сама Елизавета Английская не смогла скрыть уважения.

Угадав эту реакцию, Екатерина немедленно пытается использовать совершенное преступление в своих целях, извлечь из него выгоду. И поскольку Карл IX, забыв о своем послании от 24 августа, на заседании парламента 28 августа объявил себя единственным автором этого замысла, который он готовил в течение долгого времени, Екатерина уже 29-го пишет королю Испании, предъявляя ему счет за пролитую кровь.

Она просила для монсеньора руки инфанты Исабель, дочери королевы Елизаветы, которой в тот момент было пять лет. А пока, в ожидании лучших времен, монсеньор должен был стать наместником в Нидерландах.

Разве мог Филипп II не выразить своей признательности тем, кто спас его от вторжения, освободил от самых опасных врагов? Поначалу монарх, внушающий всем ужас, не скрывает своей радости. Он даже смеется в присутствии всего дипломатического корпуса, чего никогда ранее не случалось.

«Счастлива та мать, – говорит он, – у которой такой сын, и счастлив тот сын, у которого такая мать!»

И он послал поздравления герцогу Анжуйскому. На следующий день были получены донесения из Парижа от посла Испании дона Диего де Суньиги. «Королева-мать и монсеньор, – писал тот, – хорошо продумали смерть адмирала, и вызвана она причинами, к которым религия не имеет никакого отношения. А Варфоломеевская ночь объясняется просто их ужасом перед безвыходным положением».

Филипп II, теперь раздраженный тем, что Франция отнимает у него роль ангела-истребителя, ухватился за этот довод, чтобы проявить неблагодарность. Рассыпаясь в поздравлениях Екатерине, он отказывается отдать руку своей дочери монсеньору.

Несмотря на охвативший ее гнев, Екатерина поняла свою ошибку: если Франция хотела занимать в Европе достойное положение, она должна была всегда держаться союза с Англией, с немецкими протестантами, с турками – другими словами, с еретиками и неверными.

В отличие от Карла, хмурого, грустного и состарившегося под тяжестью своего преступления, Екатерина никогда не выказывает ни сожаления, ни признаков раскаяния. Не вступая в военные сражения, она уничтожила всех протестантов, которые были непобедимы на поле боя. Партия гугенотов была обезглавлена и обезоружена. Мысль о собственной победе наполняла ее радостью.

Удивительный парадокс, достойный ученицы Макиавелли – одновременно Екатерина продолжала поддерживать дружеские отношения с Реформацией. Возобновляются прерванные на некоторое время переговоры о свадьбе Елизаветы Английской и герцога Алансонского; монсеньор был представлен полякам как кандидат протестантов.

Ненависть Колиньи, ярость Карла, и особенно любовное разочарование, втянули Генриха в эту кровавую историю, из которой он не вынес для себя никакой выгоды и где он играл второстепенную роль. К несчастью, в глазах общественного мнения роль его была решающей, и Екатерина, надеясь использовать этот довод для нажима на Филиппа II, сначала ничего не предпринимала, чтобы развеять мрачную легенду. Такая тактика укрепила позиции принца в католической партии, но за это пришлось заплатить первым пятном на репутации. Посол Франции в Венеции, дю Феррье, писал Екатерине, что «монсеньор утратил все шансы на корону императора, хотя до Варфоломеевской ночи ничто не мешало ему надеяться ее получить – герой превратился в убийцу».

Несмотря на весь свой католицизм, Генрих тяжело переживал бремя этой ответственности. Он тут же начал писать послания, записки, стараясь преуменьшить свою роль и оправдать участие в кровавой бойне. Он никогда не позволит относить на свой счет трупы, которыми были забиты все реки Франции, но воспоминание об ужасах той ночи кровавой тенью ляжет на его судьбу.

Глава 10

Из Ла-Рошели в Краков

(29 сентября 1572 – 6 июля 1573)

Посвящение в рыцари ордена Сен-Мишель происходило 29 сентября. Среди тех, кто удостоился этой чести, были король Наваррский и принц Конде. В самый торжественный момент церемонии они должны были сделать перед алтарем глубокий реверанс. Видя их унижение, королева-мать не могла скрыть охватившей ее радости и, обернувшись к присутствовавшим в церкви послам, широко улыбнулась.

Человек, униженный подобным образом, не мог позволить себе быть ревнивым – вернувшись в лоно церкви, принцесса Конде обрела утраченную свободу.

Эта резвая, смешливая молодая женщина была совершенно покорена удовольствиями, о существовании которых она, до девятнадцати лет живя в провинции, и представления не имела. Жизнь манила ее, и она мечтала, забыв обо всем, броситься в ее объятия, но угрюмый увалень, с которым по политическим соображениям была соединена ее жизнь, никак не мог быть гидом в этом путешествии. А рядом был другой, такой очаровательный, такой красноречивый, такой знаменитый! Маленькая Мария была вполне добродетельна, но пропитанная эротикой атмосфера Лувра мало способствовала стоицизму.

Мадам Неверская, сестра принцессы, охотно вызвалась помочь влюбленным и послужить для них ширмой – счастье Генриха не знало границ. На несколько недель он совершенно забывает о придворной жизни, интригах, о Польше, своем генерал-интендантстве, о славе и честолюбии. Его вполне устраивала роль двадцатиоднолетнего Дафниса, приходящего в экстаз при виде девятнадцатилетней Хлои.

Погруженный в свою идиллию, Генрих не придает значения родам своей сестры, королевы Испании Елизаветы, а ведь ее дочь, родившаяся в октябре 1572 года, принцесса Мария-Елизавета, могла стать его женой и принести ему в приданое трон. Узнав эту новость, Карл IX воскликнул: «Тем лучше для королевства!»

Генрих оставался наследником, но он и не думал радоваться.

Одним из последствий его любовной лихорадки была перемена отношения к Маргарите, сильно связанной в ту пору с мадам Конде. И, возможно, впервые он смотрит на нее просто глазами брата.

Екатерина питала жгучую ненависть к королю Наваррскому, поскольку гороскоп предсказывал, что ему будет принадлежать французский трон. Желая уничтожить его, и чем скорее, тем лучше, она сразу после Варфоломеевской ночи задумала развести его с Маргаритой. Генрих полностью поддерживал этот план. Он полагал, что таким образом поможет сестре освободиться и загладит свою вину перед ней. Велико же было их изумление, когда Маргарита резко воспротивилась.

Однако ею руководила совсем не супружеская любовь: любое общение с этим мужланом, от которого вечно разило чесноком, было ей глубоко противно, но их связывали общие политические интересы. У Маргариты было немало причин обижаться на свою семью, и постепенно она отдалилась от родни, став частью клана Бурбонов.

Мария Клевская видела, что Генрих страдает от этого глупого упорства. С другой стороны, герцог Гиз, снова ставший другом монсеньора, опять начал вздыхать при виде королевы Наваррской. Его страсть, которая, пока Маргарита не вышла замуж, была для всех помехой, теперь вполне устраивала и королевскую семью, и церковь. И мадам Конде посвятила себя этой благородной миссии.

Однажды, когда две молодые женщины прогуливались по Лувру, Мария, смеясь, увлекла Маргариту в апартаменты, где они столкнулись с Генрихом и герцогом Гизом.

Бросившись с поцелуями на шею возлюбленному, Мария сказала, что заговор их ей понятен, но она не может предать свою сестру, мадам Гиз. Не слушая ничего, Маргарита поклонилась и с достоинством покинула это общество: она больше не любила Гиза и еще слишком любила Генриха, чтобы простить его.

Но это облачко нисколько не омрачило счастья Марии Клевской и Генриха, находившихся на седьмом небе. Однако принцы не имеют права слишком долго предаваться любви. Очень скоро политические проблемы вернули Генриха к реальности.

Если Варфоломеевская ночь почти не запятнала репутации монсеньора, то она нисколько и не укрепила его позиций во Франции. Ему приписывали замысел и тщательную подготовку этих событий, энергию и решительность в их проведении, умение отстоять свою точку зрения при дворе. Католики превозносили его решительность, умеренные – его осторожность. Его поведение противопоставлялось поведению короля, жестокого, непостоянного, кидающегося из одной крайности в другую. Все признавали, что из двух братьев государственным мужем был младший.

Поддерживаемый общественным мнением и владея ключами от всех государственных механизмов, благодаря своему генерал-интендантству герцог Анжуйский был более могущественен, чем король, и обладал большим влиянием. Такое положение дел никак не могло устроить Карла, который к тому же приходил в бешенство, наблюдая счастливый медовый месяц своего брата, тогда как сам он нигде не находил покоя. После родов своей жены Карл вернулся к Мари Туше, от которой у него родился сын, граф Овернский, но этот незаконнорожденный ребенок никогда не сравняется в правах с монсеньором.

В свои двадцать два года Карл чувствовал полный упадок сил. Туберкулез подтачивал его организм; после охоты у короля часто шла горлом кровь. Он понимал, что скоро ему придется расстаться с короной и с Лувром… Одно присутствие брата наполняло короля такой ненавистью, что он был бы рад даже гражданской войне, лишь бы удалить от себя Генриха.

Екатерина была уверена, что после смерти Колиньи и измены принцев партия протестантов парализована. Но, чтобы продолжить дело, начатое в Варфоломеевскую ночь, она должна была усилить нажим на протестантов, не оставив в живых ни одного гугенота. Однако задачи и цели внешней политики Франции ей этого не позволили.

Несколько наивно она полагала, что уцелевших во Франции протестантов можно успокоить, подтвердив Сен-Жерменский эдикт и опубликовав данные о так называемом заговоре адмирала. Но это ни к чему не привело.

Протестантские министры, воспользовавшись жесткой организацией – результатом их последнего синода, – дерзко встали во главе партии. Поддержанные некоторыми военачальниками, они подняли восстание в Ла-Рошели и Сансерре, а тем временем протестанты на юге страны обратились к Елизавете Английской с призывом заявить свои права на французский трон.

Ла-Рошель стала источником жизненных сил для протестантов, бастионом, благодаря которому кальвинисты могли оказывать мощное сопротивление королевской власти. Крепость становилась оплотом новой веры. А Варфоломеевская ночь теряла смысл, поскольку протестанты не были разгромлены.

Все силы королевства были брошены против Лa-Рошели. Была собрана армия – самая многочисленная после начала во Франции религиозных войн. В нее с энтузиазмом вступали принцы, придворные, гранды и даже пажи. Оказались вынуждены последовать их примеру и многие протестанты, недавно перешедшие в другую веру. Общим числом в четыреста человек они вместе с королем Наваррским и принцем Конде встали под одни знамена с Гизом, монсеньором и герцогом Неверским, главными зачинщиками резни 24 августа. И даже Монморанси, несмотря на то что они не одобряли Варфоломеевской ночи, не осмелились отказаться. В свой первый военный поход выступил и герцог Алансонский.

Кого же можно было поставить во главе армии, если не победителя сражения при Монконтуре? Генриху пришлось оставить любовные утехи и вернуться к военным делам.

В конце ноября Ла-Рошель была окружена. Возбуждаемый мэром, непримиримым Жаком Анри, своими пятьюдесятью пятью пасторами, и особенно воспоминаниями о Варфоломеевской ночи, город был полон решимости оказать сопротивление и держаться до конца.

В самом начале кампании произошло одно важное событие: Таванн, игравший при герцоге Анжуйском решающую роль, умер, и место его занял герцог Неверский, ставший одним из главных военных советников монсеньора. Теперь Генрих не был так уверен в своей счастливой звезде полководца и решил за зиму окружить город кольцом укреплений и редутов, которые отрезали бы Ла-Рошель от внешнего мира. В декабре над королевским лагерем опустился мрачный туман. Дождь, грязь, робкие атаки, начавшиеся эпидемии – все это нагоняет тоску. Генрих больше не в состоянии выдерживать это тоскливое одиночество. Выполнив обязанности главнокомандующего, монсеньор удалялся в свою палатку мечтать о возлюбленной; он писал длинные письма, целовал ее локон. Даже лучшие друзья не осмеливались беспокоить герцога Анжуйского в эти минуты.

Именно такую минуту выберут иезуиты, чтобы воззвать к душе герцога Анжуйского. Эта деликатная миссия была возложена на отца Эдмона Оже, одного из самых изворотливых членов Ордена. Он сумел разгадать сердце Генриха и сыграл на его склонности к мистицизму. Он одурманил его пустыми, но цветистыми речами, и Генрих почувствовал, что еще никогда духовное лицо не понимало так хорошо его душу. Он назначил Оже своим духовником и слепо ему доверял.

Умеренных католиков, знающих о непримиримых взглядах этого человека, чрезвычайно беспокоило его влияние на герцога Анжуйского. Даже сама Екатерина предупреждала: «Остерегайтесь, – писала она сыну, – отца Оже, поскольку он везде утверждает, что вы обещали выпотрошить всякого, кто когда-либо был гугенотом, а подобные слухи могут причинить немалый вред». Но Генрих не собирался приносить своего духовника в жертву государственным интересам.

На что могут тратить бессонные ночи молодые люди, лишенные женского общества? На что, если не на заговоры…

Первыми плести интриги начали Монморанси. Сыновья коннетабля (маршал Данвиль, Торе, Мерю) не скрывали своего неудовольствия событиями Варфоломеевской ночи. В этом их поддерживали многие католики – одни из чувства порядочности, другие из ненависти к Гизам.

Монморанси хотели использовать подобные настроения и создать Третью партию, партию Политиков. При поддержке своего племянника, Тюренна, они собирают вокруг себя людей, недовольных «тем отвратительным и ужасным днем», а также протестантов, насильно обращенных в другую веру. Конде и король Наваррский примкнули к этому движению. Так образовалась группа политиков, чья программа веротерпимости и умиротворения отвечала интересам королевства. И хотя их руководители заботились об общественном благе не более, чем мэрия Лa-Рошели или Гизы, истинные эгоистические интересы прикрывались словами об умеренности, вполне способными убедить средний класс, уставший от двенадцати лет фанатизма. Новой партии требовалось знамя, и Монморанси сделали гениальный ход, остановив свой выбор на герцоге Алансонском.

Франсуа де Валуа был несчастным ребенком, смуглым, тщедушным, предрасположенным к туберкулезу. С самой колыбели он вызывал у своей матери резкую неприязнь, поскольку напоминал ей о корнях рода Медичи. Он вырос в Амбуазе, окруженный кормилицами и воспитателями, в одиночестве, вдали от семьи, от двора, от всего света. Однажды он случайно узнал, что за него сватали знаменитую Елизавету Английскую.

Когда ему исполнилось семнадцать лет, его пришлось привезти в Лувр. Франсуа являл собой жалкое зрелище, а своей матери он боялся до слез. На него никто не обращал внимания, о нем вспоминали, только чтобы написать эпиграмму. Обида делает его желчным, разлагает. Без любовницы, без друзей, без приближенных – он отыгрывается, ненавидя всех вокруг.

Особенно нетерпимым было его отношение к Генриху, к брату, столь щедро одаренному природой, счастливому и любимому матерью, обладавшему всеми благами, в которых было отказано ему.

Узнав о покушении Морвера, он воскликнул: «Какое предательство!» Эти слова, вырвавшиеся словно по неосторожности, обратили внимание протестантов на личность герцога Алансонского.

Когда к нему обратились с просьбой возглавить новую партию, душа этого вечно грустного подростка наконец ожила. Мысль о том, что он встанет во главе движения, направленного против Гиза, и особенно против монсеньора, наполняла его радостью.

С этого момента заговор обретает силу, ширится. Протестанты были счастливы видеть своим вождем сына короля Франции. Королевский лагерь превращается в муравейник заговорщиков, отряды следят друг за другом с большей подозрительностью, чем за врагом.

Обеспокоенный, герцог Анжуйский неожиданно решает снять осаду с Лa-Рошели. Для переговоров он посылает Лануе, которого все называли Железная рука, и Байара, в прошлом протестанта, которого страх перед гражданской войной превратил в верного слугу короля. Но мэр Ла-Рошели, Жак Анри, не хочет идти ни на какие уступки.

И в марте 1573 года Лануе вынужден был покинуть Ла-Рошель, так ничего и не добившись. Придя в ярость, Генрих бросает армию в атаку. Пустая затея! Защитники Ла-Рошели сражались, распевая псалмы, а погибшие тут же превращались в мучеников за веру.

Дерзость заговорщиков между тем все росла. Они стали подбивать ларошельцев предпринять вылазку, и тогда, воспользовавшись неразберихой, Монморанси атаковали бы Гизов, а герцог Алансонский – самого монсеньора. Это могла бы быть Варфоломеевская ночь для католиков. Размах братоубийственного заговора поразил протестантов, которые никак не могли поверить в его искренность.

Генрих пытался взять город измором. Английский флот, посланный Елизаветой на помощь ларошельцам, встретил отпор со стороны королевских войск и без особого сопротивления удалился.

Теперь Лa-Рошель познала все ужасы голода. Люди ели собак, кошек, потом крыс; в городе началась чума. И все-таки они не сдавались. Того, кто осмеливался заговорить о капитуляции, вешали в течение часа. Генрих не знал, что предпринять для спасения своей репутации, как избежать новой гражданской войны.

Курьер, припавший к его ногам 3 июня, приветствовал в его лице короля Польши…

В тот день, когда Монлю, епископ Баланса, въезжал в Краков, чтобы представить кандидатуру герцога Анжуйского на польский трон, через другие городские ворота проникла новость о Варфоломеевской ночи.

Сначала казалось, что для французского претендента все потеряно: в Польше было много протестантов, а католики славились своим либерализмом. Вся без исключения польская знать испытала глубокий ужас, узнав о резне 24 августа.

Но это не обескураживает Монлю. С поразительной дерзостью – его противники утверждали, что с бесстыдством, – он отрицает саму суть дела. Варфоломеевская ночь? Это просто полицейская операция – возможно, немного суровая – против мятежников. Не было никаких убийств, казнили лишь с дюжину протестантских вождей, уличенных в государственной измене.

Епископ использовал в своих целях легенду о заговоре адмирала Колиньи и благодаря своему богатому воображению привел тысячу разнообразных доводов.

Козырной картой Монлю была идея французского посредничества между Польшей и султаном. Немалое значение сыграло и обещание, что впредь двор будет проводить политику умиротворения в отношении протестантов.

Но ни русский царь, ни эрцгерцог не собирались сдаваться без боя. Избрание первого было маловероятным из-за его страшной репутации. В борьбе со вторым Монлю пускает в ход последние средства. Теперь он обещает все и всем. Он клянется, что Генрих будет проводить политику веротерпимости, уважать все права своих подданных, прислушиваться к мнению сената, никогда не воспользуется своей властью без разрешения грандов. Кроме того, он обещает, что как только Генрих будет выбран, он тотчас оставит Ла-Рошель.

Но этого полякам было недостаточно. Главный маршал представил французам длинный список условий. При любом колебании своего собеседника холодно говорил: «Если не поклянешься, твой принц не будет царствовать».

И Монлю соглашался. И так вплоть до условия, что, если король нарушит свои обещания, поданные имеют право на неповиновение. Но и этого было мало: между Венецией и султаном под эгидой Франции было заключено соглашение. И поляки уже мечтали, что их солонина, их зерно и их выделанные кожи через Оттоманскую империю будут поступать на Адриатику, куда стремился всякий купец.

И 9 мая, после тридцати четырех дней размышлений, Генрих де Валуа был избран королем Польши под восторженные крики толпы.

Получив это известие, Екатерина заплакала от радости. Этот дипломатический триумф означал не только осуществление ее материнских надежд – королева-мать могла гордиться делом своих рук. Достойная преемница Франциска I и предшественница Ришелье, она вполне мирными средствами нанесла сокрушительное поражение Австрийскому дому. Примирив Польшу и султана, владения которого распространялись на большую часть Венгрии, она блокировала императора между двумя его противниками, мешая ему соединиться с Филиппом II. В том же самом мае Вильгельм Оранский признал за Карлом IX титул Покровителя Нидерландов. И чтобы обложить Габсбургов со всех сторон, оставалось только заключить брак между герцогом Алансонским и Елизаветой Английской.

Так, без единого пушечного выстрела, королева-мать полностью парализовала Испанию, отрезав ей путь к вторжению во Францию, которое, несмотря на недавние кровавые события, вновь становилось реальной угрозой.

И наконец, стал королем обожаемый сын!

Все колокола Парижа звонили в честь счастливого события, в Нотр-Дам исполнили «Тебя, Бога, славим», а вечером в водах Сены долго отражались огни фейерверка.

Екатерина, потеряв голову от счастья, писала своему сыну: «Никогда впредь не подписывайте Ваши письма “самый преданный слуга”, ибо я хочу видеть в Вас самого преданного сына, который бы отдавал мне должное как самой преданной матери, когда-либо существовавшей на свете».

Однако Генрих вовсе не был столь счастлив. Он корил себя: «Подлинный герой должен был забыть свои личные привязанности ради долга». Но что поделаешь, если для двадцатидвухлетнего человека пылкая страсть обожаемой возлюбленной и любовь всей Франции значили гораздо больше!

Юный монарх боялся будущего. И он вынашивал макиавеллиевские планы избавления от этой участи.

А пока ему предстояло как можно скорее разделаться с Лa-Рошелью. Он еще не получил официального сообщения обо всех пунктах договора, подписанного Монлю. В своем письме от 1 июня Екатерина писала монсеньору: «Король посылает Вам свои указания на случай, если обстоятельства сложатся так, что Вы возьмете Ла-Рошель…»

Генрих понял все с полуслова и начал подготовку к генеральному сражению. Он лично следит за всеми приготовлениями, сам осматривает подкопы под стены крепости. Однажды он был столь неосторожен, что его узнали часовые, стоящие на стенах Лa-Рошели. Они тотчас же открыли огонь.

Две выпущенные ими пули просвистели совсем рядом, едва не задев Генриха, и у него была возможность «познать леденящее чувство страха».

Атака была назначена на следующий день и, как все предыдущие, закончилась неудачей. Вся военная мощь королевства была брошена против непокорной крепости. Послушный наставлениям королевы-матери, Генрих больше не упорствует, однако держит осаду Ла-Рошели до 26 июня. Договор, поспешно заключенный десятью днями позже, предоставлял протестантам полную свободу вероисповедания, а жителям Ла-Рошели, Нима и Монтобана – свободу отправления протестантских культов: указ был подписан в Булони 6 июля 1573 года.

Генрих возвращается в Париж; словно для того, чтобы насладиться первыми плодами своего королевского звания, в действительности же – с намерением воспользоваться любыми уловками, дабы избавиться от него.

Глава 11

Король поневоле

(6 июля 1573 – 18 февраля 1574)

Обняв мать и насладившись пылкими объятиями Марии, новый монарх должен был пойти поприветствовать короля.

Он был потрясен переменой, происшедшей в Карле за несколько месяцев: казалось, его придавило бремя жизни, угрызения совести сделали еще более яростными и частыми нервные приступы, а чахотка вконец подточила его тело атлета.

Увидев потухший взгляд брата, болезненный румянец на его щеках, Генрих подумал: «Он уже покойник».

И он тут же еще раз поклялся никуда не уезжать.

Карл IX, пребывавший в возбужденно-болезненном состоянии, принимая монсеньора, даже не думал скрывать своей злобной радости от того, что тот скоро покинет Францию. Его неприязнь к брату превратилась в ненависть, он видел в Генрихе первопричину всех своих страданий, физических и моральных, и нисколько не сомневался, что, когда тот уедет, к нему вернутся здоровье и покой.

Он уже начал переговоры с Германией и с Италией, устраивая скорейший отъезд своего брата. Немецкие протестантские князья не скрывали своей враждебности по отношению к одному из вдохновителей Варфоломеевской ночи. Пришлось пообещать им, что Польша будет поддерживать нидерландских мятежников до тех пор, пока не будет получено разрешение на проезд монсеньора через их земли.

Генрих отчаянно пытался остаться во Франции под любым предлогом. Герцог Неверский был занят подготовкой проекта всеобщей государственной реформы. Проект этот должен был представить королю монсеньор; предполагалось, что ему будет поручено и осуществлять проект. Но ход событий изменился.

Все в Лувре с нетерпением ожидали его отъезда: Гизы – чтобы оказаться единственными руководителями католического движения, новая партия Политики – чтобы получить доступ к управлению государством. Герцог Алансонский уже потребовал, чтобы его назначили генерал-лейтенантом королевства.

У незадачливого юноши теперь был фаворит, Гиацинт де Ла Моль, честолюбивый двадцатичетырехлетний молодой человек, страстный дамский угодник. Никто не мог устоять перед ним, поскольку, как возмущенно заметила Жанна д’Альбре, «при этом дворе не мужчины домогались женщин, а женщины искали мужчин».

Этот искатель приключений не боялся засматриваться даже на принцесс; он осмелился объясниться в любви мадам Конде. Придя в бешенство, Генрих потребовал, чтобы соперника удалили от двора, но герцог Алансонский поднял страшный крик, и король, обрадованный возможностью отказать в чем-то монсеньору, оставляет де Ла Моля.

Горя желанием отомстить, фаворит герцога Алансонского тут же начал враждебные действия против нового короля Польши. Несмотря на то что у королевы-матери были прекрасные осведомители, ей не удалось спутать карты этого человека, как не удалось и воспрепятствовать союзу герцога Алансонского с Бурбонами, желавшими как можно скорее избавиться от Генриха.

Конде метал на свою жену злобные взгляды и не скрывал намерения вернуть ее, как только его соперник уедет, а может быть, и отомстить. Генрих, как всегда, плакался матери. Екатерина его успокаивала, напоминала о его славе, предупреждала о том, как опасно нарушать волю Карла IX. А кроме того, каким образом можно было избежать отъезда, если прибытие польских послов ожидалось со дня на день?

Они въехали в Париж 19 августа. В Лувре состоялся большой прием. Карл IX в торжественных случаях бывал так же величественен, как его предки. Подлинное величие сквозило в каждом его жесте, когда он в окружении двух королев, короля Польши, герцога Алансонского, короля и королевы Наваррских, с короной на голове и в мантии, расшитой цветами лилии, символом королевского дома Франции, принимал польских послов.

Польский посол Ласки не знал французского языка и обратился к королю по-латыни. Марго, единственная из всей королевской семьи владевшая этим языком, сумела достойно ответить.

Многообещающий взгляд принцессы, золото ее волос, богатство ее одежд, и особенно образованность, совершенно заворожили поляков. Они рассыпались в комплиментах, называя Маргариту самым совершенным творением на земле.

Все это время Генрих рассматривал своих новых подданных и был крайне разочарован. Их длинные усы и седые бороды, их расшитые золотом платья и богатые украшения, выдававшие склонность к восточным излишествам, были неприятны новому королю. Им было трудно понравиться друг другу, поскольку в буквальном смысле слова они говорили на разных языках. Добрый Амио так и не научил своего воспитанника говорить по-латыни, а при мысли о том, что придется учить польский, у Генриха опускались руки. Он представлял себя в старом дворце совершенно одного, чужого всем, а кругом только снега.

Чтобы скрыть дурное настроение своего сына, Екатерина устраивает бесконечные празднества, балы, карусели, иллюминации, фейерверки. Карл IX прилагает усилия, дабы участвовать во всех увеселениях, но во время танцев ему приходится останавливаться, чтобы вытереть кровь. Видя, насколько ему плохо, герцог Алансонский испытывал зловещее удовлетворение – когда король умрет, а Генрих будет томиться в Кракове, кто помешает ему овладеть короной? Но Екатерина была начеку.

Карл торжественно объявил на заседании совета 10 сентября, что если он умрет, не оставив детей мужского пола, наследником его будет король Польши, «невзирая на отсутствие оного в пределах королевства».

А еще через день Генрих, окруженный своими поляками, торжественно вступил в Париж как король Польши. Вечером королева-мать устраивает пышный бал, по случаю которого она открывает только что законченный дворец Тюильри.

Послы отбыли 23 сентября без своего монарха: Генрих цеплялся за Францию, придумывал тысячу отговорок. Сначала поводом для задержки стало отсутствие денег, затем – агрессивное поведение гугенотов.

Собравшись на ассамблею в Монтобане, гугеноты выразили несогласие с мирным договором, заключенным 6 июля только одним городом, Лa-Рошелью. Они составили хартию своих требований и вручили ее Карлу IX.

Гугеноты требовали торжественного осуждения Варфоломеевской ночи, реабилитации всех ее жертв и примерного наказания убийц, свободы протестантских богослужений. Екатерина воскликнула, что гугеноты ведут себя так, словно принц Конде вступил в Париж во главе пятидесятитысячной армии. Все требования были отвергнуты, и в воздухе снова запахло войной.

В сердце Генриха затеплилась надежда – разве католическая армия сможет обойтись без своего главнокомандующего? Да и сама Екатерина, не на шутку встревоженная здоровьем короля, поговаривала о том, что отъезд следует отложить. И тут с Карлом случился один из тех приступов бешенства, что так укорачивали ему жизнь. Он потребовал немедленного отъезда брата и объявил, что будет лично сопровождать того до самой границы, дабы Генриху не пришла в голову мысль вернуться.

И в полном отчаянии Генрих пустился в путь. Его сопровождал весь двор.

Герцог Алансонский, Бурбоны, Монморанси торжествовали так открыто, что испугали сторонников Гиза. Страх, что Франсуа отнимет корону у старшего брата и допустит реванш протестантов, заставили Лотарингский дом предложить монсеньору армию в пятьдесят тысяч человек при условии, что он останется во Франции, вопреки воле короля. По счастью, принц отклонил это предложение.

Кортеж продвигался вперед медленно, а нетерпение Карла было столь велико, что он попытался возглавить его, но усталость и возбуждение сделали свое дело: в Витри-ле-Франсуа он вынужден был остановиться. Придворные находят его здесь полуживым.

Генрих пытается казаться обеспокоенным и выиграть время – напрасный труд. Приподнявшись на подушках, больной король страшно закричал, приказывая Генриху немедленно продолжать путь. Надо было повиноваться. Братья-враги расстались навсегда; их последняя встреча была трогательной, и все даже прослезились. Герцог Алансонский, достойный брат этих Атридов^14, тоже плакал.

Они вступили в Лотарингию, где герцог, зять Екатерины, принял их со всей любезностью.

Однажды вечером в Нанси король Польши поймал на себе восхищенный и нежный взгляд молодой девушки, особое очарование которой придавали белокурые локоны, нежное и доброе выражение лица.

И молодой монарх немного поухаживал за мадемуазель Луизой Лотарингской, дочерью графа Водемон, главы младшей ветви правящего дома. Он видел, в какое смятение привел сердце этого полуребенка, благочестивого и скромного, скованного робостью и хорошим воспитанием. Прощаясь, он просит Луизу молиться за него.

Для Генриха пробил роковой час. С каким удовольствием он бы обменял свой польский трон на любое графство во Франции! Он страдал не столько из-за своей эмиграции, сколько из-за того, что оставил позади ненависть и предательство!

Марго, в глазах которой всегда стоял немой укор, была тут, совсем рядом. Генрих не мог уехать, не объяснившись с ней. И он отправился к сестре; он плакал, напоминал о прекрасных вечерах в Плесси-ле-Тур, умолял Маргариту вернуть ему свою нежность. Сердце маленькой королевы растаяло, и она упала в его объятья, клянясь, что никогда не переставала любить его. Генрих просит сестру отстаивать его права, хранить его наследство. И она обещает, тут же забыв о своем пакте с королем Наваррским.

На следующий день приехал Виллекье; он привез подарок короля – «перстни, кольца, цепи и прочие безделушки». Таким образом, Карл, опасавшийся, что в последнюю минуту брат повернет назад, хотел удовлетворить его страсть к драгоценностям. К тому же это был вежливый способ выставить Генриха за пределы Франции. Молодому монарху оставалось последнее испытание – надо было проститься с Марией. Он клянется принцессе, что будет ежедневно писать ей и думать о ней постоянно. Кроме того, уверял Генрих, они расстаются ненадолго. Как только он укрепится на своем троне, он попросит папу римского аннулировать брак Марии с Конде и наденет на ее головку корону Польши, а может быть, и Франции. Обнадежив друг друга таким образом, влюбленные расстаются, чтобы больше никогда не увидеться.

Королева-мать тоже искала возможность отодвинуть момент прощания. Но и ей пришлось расставаться с любимым сыном. Несмотря на свою силу воли и гордость, когда Генрих скрылся вдали, она потеряла сознание.

По мере того как Генрих приближался к немецким землям, он чувствовал, что атмосфера вокруг него становится все более враждебной. Жители этих мест были истовыми лютеранами, и они не могли не питать отвращения к человеку, имевшему самое непосредственное отношение к кровавой резне.

Однако Генрих спокойно добрался до Гейдельберга, города гуманистов, где королю Польши предложил свое гостеприимство наместник, живший в недавно отстроенном замке неподалеку от Неккара.

Это был суровый пожилой человек, с седой бородой и в черном камзоле. В день прибытия гостей он даже не появился, и Генрих ужинал в одиночестве.

Наместник принял короля на другой день. Он пространно и витиевато выражал свое сожаление по поводу парижской резни, после чего подвел гостя к парадному портрету Колиньи. «Перед Вами, – сурово произнес он, – лучший из всех французов, и с его смертью Франция сильно проиграла в достоинстве и безопасности».

Он вспомнил о так называемом заговоре адмирала, резко осудив бессмысленность этой клеветы. Генрих и его спутники беспокойно переглядывались, уже ощущая себя пленниками гугенотов.

Происшествие это имело самые пагубные последствия для переговоров, которые упорно продолжал Лyдовик де Нассау. Генрих не скрывал отвращения, которое у него вызывала мысль о договоре с еретиками, и брат принца Оранского вынужден был удалиться, так ничего и не добившись.

Фульда, цитадель католицизма, где властвовал молодой аббат Валтасар, покровитель иезуитов, позволила путешественникам немного расслабиться. Здесь они пышно отметили Рождество, и всем присутствующим на празднике бросилась в глаза грусть монарха.

Они снова пустились в путь. Пересекая реки, горы и леса, Генрих, несмотря на холод, упорно трудился. Его советники, главным среди которых был герцог Неверский, ехали в одной карете с ним; они обсуждали состояние дел в королевстве и комментировали «Политику» Аристотеля.

С Вильгельмом IV, ландграфом Гессенским, убежденным и пылким протестантом, у Генриха состоялся горячий спор, во время которого сын Екатерины показал себя таким тонким дипломатом, что ландграф наконец воскликнул: «Я не знаком с братьями вашего высочества, но если они столь же мудры, то королева, ваша мать, должна быть самой счастливой женщиной на земле!»

По Саксонии Генриха сопровождает Жан-Казимир, сын предводителя наемников, которые так опустошили Францию. Предубеждение немцев против Валуа рассеивается по мере того, как они лучше узнают Генриха.

Новые подданные ожидали своего короля на границе между Бранденбургом и польской провинцией Пруссией. Их было пятьсот человек, верхом на лошадях разных мастей; одеты они были тоже по-разному, поскольку многие следовали моде своих стран – большинство было с длинными бородами и в турецких одеяниях, некоторые в венгерских или итальянских нарядах. Оружие их было тоже самым разнообразным; приветственные крики смешивались со звуками фанфар.

Вперед выступил епископ и обратился к королю с длинной речью, изобиловавшей преувеличенными похвалами. Месье де Пибрак ответил ему по-латыни, приветствуя день, когда «республика узнала своего короля, а король – свою республику…» Перед королем прошли все сенаторы, после чего кортеж направился к Кракову. Шел снег, и было очень холодно. Французы, одежда которых совершенно не соответствовала такой погоде, стучали зубами.

В Познани все население города вышло встречать монарха. Был устроен великолепный праздник, и все изощрялись в красноречии. Генрих повеселел. Он даже написал своему брату: «Должен признать, что мне предоставляется возможность воздать хвалу Господу за то, что Он послал мне такое королевство». Его спутники радовались меньше: они находили нравы поляков ужасными, климат холодным, помещения грязными, а постели слишком жесткими.

Так постепенно они добрались до столицы; вдали вырисовывались ее деревянные дома, церкви, дворцы и укрепления. Но Генрих не мог тотчас же вступить в город, поскольку еще не состоялись торжественные похороны Сигизмунда-Августа. И только после этой церемонии толпа смогла приветствовать своего нового властелина. Это произошло 18 февраля 1574 года.

Глава 12

Правление, которое длилось сто двадцать дней

(18 февраля – 23 июня 1574)

Коронация состоялась два дня спустя. Для юного монарха это были два горьких дня – достойное предисловие к разочарованиям, ждавшим его впереди. В эти два дня он повсюду наталкивался на препятствия – как при решении важных государственных вопросов, так и в повседневных мелочах.

Казалось, окружающие задались целью ввергнуть французов в уныние. Так, пока король пребывал в перестроенном на итальянский манер дворце в Вавеле, его свита, расселенная хозяевами в самых разных местах, умирала от холода. Пришлось поселить их всех вместе в подсобных помещениях дворца, и они отыгрывались тем, что растаскивали содержимое погребов.

В области политики дела обстояли не лучше. Новый нунций, Винсент Лaypeo, настраивал католиков против клятвы, которую монарх должен был принести на церемонии коронации, обещая всем своим подданным свободу вероисповедания.

Сенат, состоявший из ста пятидесяти представителей знати и духовенства, входивших также в постоянный совет принца, так долго и обстоятельно обсуждал форму клятвы, что Генрих вышел из себя. К утру коронации обсуждение еще не было закончено. Наконец компромисс был достигнут и решение найдено.

Накануне ночью будущий помазанник Божий, переживавший острый духовный кризис, исповедался перед Мироном и признал себя соучастником покушения Морвера, хотя и отрицал преднамеренность кровавой резни. Документ, в котором врач описывает этот странный разговор, стал известен только в 1623 году. Он кажется в высшей степени подозрительным и не был принят в качестве доказательства на процессе по делу о Варфоломеевской ночи.

В храме Святого Станислава Генрих произнес утвержденный текст клятвы и был произведен обряд помазания. Генрих, с короной на голове, державой и скипетром в руках, сел на трон и в свою очередь принял клятву сенаторов. Так началось правление, которое он однажды оценит как самый печальный эпизод своей жизни. Однако предзнаменования говорили в его пользу: никто в этот день не был убит – случай небывалый в истории коронований польских монархов.

Но чудо продолжалось недолго: 25 февраля вспыхнула ссора между кланом Зборовских и кланом Тензинских, что повлекло за собой смерть знатного дворянина Ваповского, имевшего неосторожность вмешаться.

Вот-вот могла вспыхнуть небольшая гражданская война. Генрих, вынужденный выступить судьей и осаждаемый со всех сторон знатными и могущественными родственниками, счел благоразумным объявить виновным Зборовского и под страхом смертной казни выслать его. Но увы! Подобная умеренность лишь настроила оба лагеря против короля и породила волну пасквилей, которые будут преследовать Генриха до самой смерти.

Пожар 28 февраля, уничтоживший половину Кракова, только усилил недоброжелательность по отношению к французам, которых обвинили в поджоге.

Так с самого начала были омрачены отношения короля и его подданных. Генрих старался не разочаровывать народ, поддерживать церковь, согласие и справедливость. Увы! Повсюду он видел лишь нищету, раздоры, клевету. Он совершенно не мог понять нравов и обычаев своей новой родины. Воспитанный на французском понимании королевской власти, которое основывалось на римском праве, он приходил в отчаяние от этой анархической республики, согласно законам которой король был бессилен без единодушной поддержки всех остальных. И в довершение ко всему его унижали, постоянно уменьшая средства на содержание королевского дома, сводя их к ничтожным и смешным суммам.

Молодой монарх взбунтовался. Он принял решение «признать своей собственностью помещения дворца, как это принято во Франции», и при поддержке своей свиты преуспел в этом. Но грустные мысли одолевали его. Он постоянно сравнивал себя с Марией Стюарт, которая тоже покинула Францию ради страны, населенной коварными и диковатыми людьми. Вспоминая события, непосредственно последовавшие за его коронацией, он вопрошал себя, не взбредет ли полякам в голову подражать шотландским мятежникам. Некоторые воеводы уже позволяли себе говорить с Генрихом таким тоном, что слезы бешенства наворачивались ему на глаза. Но это еще было не самое страшное! В одном из дворцов его ждала принцесса, сорокавосьмилетняя старая дева, с лицом вытянутым и унылым и красноватыми глазами навыкате. Она ждала, когда прекрасный рыцарь, которого она полюбила, едва увидев его портрет, придет избавить ее от преследований, которым она подвергалась из-за своего несметного богатства.

Инфанта Анна, сестра покойного короля Сигизмунда-Августа, была последней представительницей династии. После смерти брата о ней ходило столько сплетен, что она желала только умереть. Желание жить вернулось к ней, когда она узнала, что на польский престол взойдет Валуа, и особенно когда стало ясно, что им предстоит сочетаться брачными узами.

«Если будет наследник, в королевстве воцарится мир», – считали люди. А поскольку новая династия будет связана с предыдущей, избранный монарх будет освящен божественным провидением.

Генрих посетил Анну в первый же вечер своего прибытия, да и впоследствии он не раз наносил ей официальные визиты. Однажды он несколько задержал ее руку в своей, после чего принцесса оказалась так взволнованна, что не могла ужинать. Но так же как и во время переговоров о браке с Елизаветой Английской, так и теперь государственные интересы не могли заслонить образ его возлюбленной Марии де Конде. Несмотря на разлуку, ее власть над ним была необычайна. Перед тем как садиться за письмо к ней, Генрих вскрывал себе вену и обмакивал перо в собственную кровь.

Заседания сейма, посвященные коронации, длились уже два месяца, а до конца было далеко. Сатирические куплеты того времени рисуют образ монарха, который с бессмысленным видом присутствовал на бесконечных дебатах, где каждый депутат изощрялся в красноречии на языке, совершенно для него непонятном.

Генрих смирился с ограничением своих прав ради принципов государства польского, но это не дало никакого положительного результата, а пустые споры грозили стать постоянными. Тогда Генрих сказался больным, и заседания сейма вынужденно прервались. Очень скоро они потребовали, чтобы король вернулся к своим обязанностям, на что месье де Пибрак на безупречной латыни ответил, что у короля понос.

Надо было закрывать заседания сейма; депутаты упрекали Генриха: «Тщательно подбирая слова, ты, король, поклялся нам соблюдать наши законы не только на бумаге, но и на деле. И пусть проклятие падет на тот злосчастный день, когда ты отказался от своих обещаний…» Но Генриха трудно было этим пронять. Сын своей матери, он радовался своему успеху: он отделался от сейма и отдалил от двора протестантов, ему удалось избежать встречи наедине с инфантой. А теперь он собирался предпринять большое путешествие по польскому королевству, уделив особое внимание охране границ на случай возможной войны с Московией.

Пока же он занимался проблемами интеллектуального свойства, организовал обмен между французскими и польскими студентами, заложил в Кракове основу для первого факультета права.

Наступила весна – и тут из Франции стали приходить такие вести, что Генрих тут же забыл про Польшу.

Мятежники старались воспользоваться каждым часом отсутствия Генриха.

И пока двор неспешно продвигался от Лотарингии к Парижу, герцог Алансонский решительно потребовал назначить его генерал-лейтенантом. Карл IX, только-только оправившийся от ветрянки, нисколько не был расположен потакать ему и решительно отказал.

Придя в ярость, герцог Алансонский снова вступает в заговор с Бурбонами. Втроем они решают скрыться в Седане, вотчине своего друга герцога Буйонского, и под угрозой гражданской войны заставить короля переменить решение. К несчастью, король Наваррский не подозревал об измене своей жены и, по-прежнему считая ее своей союзницей, посвятил ее в детали заговора. Маргарита тут же предупредила Екатерину, и та приняла меры.

Маргарита была исполнена решимости блюсти интересы героя Монконтура. В Сен-Жермене, где двор расположился в декабре, у нее не было недостатка в поклонниках. Даже сам герцог Алансонский сделал своей сестре полулюбовное признание, умоляя ее о снисхождении. Тронутая Марго ответила ему обтекаемыми фразами, ничем себя не связывая. Этот жалкий соперник никак не мог сравниться с Генрихом – однако появился другой, более неотразимый.

Ла Моль был очарован молодой королевой. Он отправляется к Руджери и просит призвать на помощь его любовной страсти магию. Астролог вылепил из воска фигурку, у которой на голове была корона, и пронзил ее золотой иглой на месте сердца. Теперь, уверенный в скорой победе, Ла Моль мог перейти в наступление. Покинутая своим мужем, Маргарита откровенно скучала. Она была из тех женщин, что любой свой каприз принимают за вечное чувство. Тут же были позабыты Гиз и Генрих – теперь ее божеством стал Ла Моль. И одновременно она вернулась в политический лагерь своего мужа и герцога Алансонского. Поняв это, Екатерина испугалась. Однажды ночью она даже попробовала подстроить убийство Ла Моля в одном из переходов дворца, но фаворит разгадал ловушку.

А вскоре с королем случился странный приступ, во время которого он потерял много крови, выходившей прямо через поры кожи. Это всех насторожило. Заговорили об отравлении, протестанты считали, что это проявление гнева небес и тут же принялись готовить новую войну. И в ночь с 23 на 24 февраля Лануе, снова перешедший в кальвинизм, поднимает восстание в Ла-Рошели, а Монтгомери высаживается в Котентене во главе английских наемников.

К мятежникам 10 марта должны были присоединиться и принцы. Но неожиданно была обнаружена их охрана, которая должна была сопровождать принцев в дороге, и герцог Алансонский, охваченный паникой, сам побежал с доносом к матери. Екатерину охватывает ужас, она стаскивает умирающего короля с кровати и вывозит весь двор в Венсеннский лес, в замок, где можно было выдержать любую осаду.

Карл IX, постоянно терявший большое количество крови, умирал. Для того чтобы герцогу Алансонскому удалось перехватить у Генриха корону, требовалось в первую очередь воспрепятствовать регентству королевы-матери. И поползли слухи… Ее открыто обвиняли в том, что она отравила своего сына. Протестанты и умеренные католики соревнуются в клевете.

Распадется ли французское королевство? Протестанты мечтают об отделении. Их ассамблея 16 декабря 1573 года разработала проект конституции, о котором вспомнят в 1789 году. Все западные провинции находятся под властью Лануе, вся Нормандия – у Монтгомери.

В Нидерландах Лудовик Нассау был разбит и убит испанцами, которые нашли в его бумагах достаточно улик, чтобы объявить войну Франции. Стране угрожало иностранное вторжение. Даже при дворе англичане готовят дворцовый переворот в пользу герцога Алансонского.

Королева-мать по своему обыкновению противостояла всем. Герцога Алансонского и короля Наваррского остановили, а их приближенных бросили в тюрьму. У Руджери обнаружили ту самую восковую фигурку с короной на голове и иглой в сердце, в которой заподозрили короля. Обвиненные в покушении на его величество, де Ла Моль и его друг Кокконас после жестоких пыток были казнены на Гревской площади. Ко всеобщему возмущению, Маргарита облачилась в траур по своему возлюбленному и сама похоронила его голову.

И только один Конде, находящийся в Пикардии, сумел избежать неприятностей. Получив известия о начале гонений на гугенотов, он перешел границу и нашел убежище в Германии, где отрекся от католичества.

А в это время армия под командованием маршала Матиньона окружила Монтгомери в Домфроне и после трех недель осады взяла его в плен, к огромной радости безутешной вдовы Генриха II. Когда Екатерина сообщила это известие Карлу IX, тот, весь в окровавленных повязках, лишь прошептал: «Ничто земное меня больше не интересует». Однако как бы там ни было, королева-мать парализовала действия заговорщиков, победила протестантов, несколько припугнув Филиппа II и Елизавету. Вся власть теперь сосредоточилась в ее руках, что в данный момент было особенно важно.

За тысячи лье от Парижа, в своем мрачном дворце в Кракове Генрих жадно следил за всеми этими событиями, впадая то в бешенство, то в безудержную радость.

Бывали дни, когда он отсылал в Париж по двадцать четыре письма. А тем временем в провинции начались волнения, и двор больше не получал оттуда денег. Это была первая месть поляков, раздраженных и униженных тем, что их предал – как им казалось – тот, кого они сами выбрали.

Неожиданно Генрих понял, какую огромную ошибку он совершил, так отдаляясь от своих подданных в тот момент, когда брат его был при смерти. Он тут же резко изменил свое поведение, словно надел маску, и пораженные поляки увидели такого правителя, о котором они всегда мечтали. Теперь Генрих был безумно влюблен в инфанту, и по этому случаю устраивались бесконечные празднества.

Балы и развлечения длились несколько недель, угощения были достойны Гаргантюа, а вино лилось рекой. Генрих щедро угощал своих гостей, заставляя их веселиться до полного изнеможения. Поляки не сомневались, что все это – лишь прелюдия к свадебному пиру, и хором провозглашали здравицу монарху.

Однако более дальновидные люди были несколько встревожены внезапным отъездом ближайших советников короля, тех, без кого он не мыслил управление столь трудной страной. По всей видимости, в этот момент уже началась подготовка к возвращению короля Польши во Францию. Начиная с мая, Генрих постоянно находится в непосредственной близости от границы, в Кракове, никуда не отлучаясь.

Это понимали и во Франции. Конде умирал от ревности, представляя, что его соперник возвращается в Лувр, заключает Марию в объятия и, возможно, предлагает ей трон. Его эмиссары постоянно напоминали полякам, что следует быть начеку.

А несчастный Генрих сгорал от нетерпения. Однако, как настоящий Медичи, он хорошо умел притворяться и устраивал все новые и новые празднества, вздыхая возле принцессы Анны. В перерывах между курьерами из Франции он не находил себе места. Что-то там происходит? Станет ли он королем Франции? А может быть, он уже король?..

В одиннадцать часов 17 июня 1574 года он получил собственноручное послание от императора, в котором тот лаконично уведомлял его о кончине Карла IX.

Часом позже появился смертельно усталый, едва держащийся на ногах посланник королевы-матери, который за семнадцать дней преодолел расстояние в девятьсот лье, постоянно избегая засад и шпионов. Полуживой от усталости, он протянул королю Польши конверт, который тот нетерпеливо разорвал.

Несколько страниц были исписаны крупным почерком Екатерины. Перед глазами Генриха встала внушительная фигура матери. Он вспомнил ее любовь к нему, ее властность, ее практичный ум, ее самолюбие… В письме этом отражалась личность королевы.

«Мой дорогой сын, – писала она, – я отправляю к Вам своего гонца, чтобы сообщить печальную новость, особенно печальную для меня, пережившей стольких своих детей. Я молила Бога, чтобы он прибрал меня и тем избавил бы от этого зрелища. Я не могу забыть, с какой нежностью относился ко мне Карл в свои последние дни, как он просил, чтобы я немедленно известила Вас, а пока Вы не приехали, взяла управление государством в свои руки. Он просил также, чтобы я была милосердна к пленникам, которые повинны в стольких бедах Франции, и выразил надежду, что братья его будут сожалеть о нем и повиноваться мне, Вас же просил обнять вместо него. Никогда ни один человек не отходил в мир иной в таком согласии с самим собой, столько говоря о своих братьях. Он переговорил с кардиналом Бурбонским, с канцлером, с государственным секретарем и с капитаном королевской гвардии, прося их повиноваться мне до Вашего прибытия, а Вам служить преданно и честно. Он говорил о Вашей доброте и о том, как Вы всегда его любили и повиновались ему, о том, что Вы ни разу не огорчили его, а всегда были ему поддержкой. Итак, он умер как добрый христианин, исповедовавшись и причастившись, и последние слова его были: “О моя мать!” Все это причиняет мне огромные страдания, и нет мне иного утешения, как видеть Вас как можно скорее подле меня. И я молю Бога, чтобы он послал мне поскорее это утешение – Франция нуждается в Вас, и я надеюсь видеть Вас в скором времени в добром здравии, поскольку если бы я потеряла Вас, я бы просила, чтобы меня заживо похоронили вместе с Вами, ибо пережить такое горе выше моих сил. Поэтому я прошу Вас, сын мой, беречь себя в пути, и постарайтесь выбрать дорогу, которая лежит через владения императора и через Италию, поскольку путь через Германию для Вас, короля Франции, теперь небезопасен. Но я прошу Вас направить к немецким князьям своих дворян с извинениями; пусть они объяснят, что только поспешность вынудила Вас выбрать другую дорогу. Что же до Вашего отъезда из Польши, то ни в коем случае его не откладывайте и будьте осмотрительны – не дайте себя задержать, поскольку Вы крайне нужны здесь. Я бы очень хотела, чтобы Вы оставили кого-то вместо себя, кто мог бы сохранить это королевство для Вашего брата. Убедите их, что Ваш брат или Ваш второй ребенок будут обязательно править в Польше, а Франция всегда будет им заступницей. Я думаю, что следует поступить именно так, дабы ничего не потерять. Что же до нашего королевства, то я надеюсь, что с Божьей помощью и благословением, опираясь на свой опыт и работоспособность, Вы будете править мудро и осторожно. Прошу Вас не поддаваться страстям Вашего окружения, поскольку Вы больше не монсеньор – я выиграла это сражение, я оказалась сильнее. Теперь Вы король Франции, и надо, чтобы самым сильным были Вы, чтобы все Вас любили и Вам повиновались, чтобы не осталось места для ненависти даже у тех, кто ненавидел Вас раньше. Любите всех своих подданных, но пусть на Вас не влияют их пристрастия. Прошу Вас не обещать никаких милостей своим приближенным, пока Вы не окажетесь здесь. Я встречу Вас и сразу же расскажу о положении с казной. Поскольку нет ни одного лишнего экю, умоляю Вас никому не обещать никаких денег: алчность некоторых людей столь велика, что удовлетворить ее невозможно. Покойный король, Ваш брат, поручил мне сохранить это королевство для Вас, и я постараюсь вручить Вам все в целости, чтобы в дальнейшем Вы могли всем распорядиться по собственному усмотрению и, ежели будет на то Ваша воля, доставить себе удовольствия и развлечения после стольких горестей и уныний. Я надеюсь, что Ваше возвращение вернет мне радость и покой, и молю Бога, чтобы Он дал мне увидеть Вас как можно скорее и в добром здравии. Последний день мая 1574 года.

Ваша добрая и любящая матушка Екатерина».

Прочтя это письмо, Генрих долго пребывал во власти охватившей его радости. Разве мог он искренне скорбеть о смерти брата, который так его ненавидел, да еще в тот момент, когда Франция распахивала ему свои объятия? Он уже различал вдали родную землю, ее изысканные дворцы, прохладу лесов, журчанье ручейков, очаровательных женщин. И среди всех этих сокровищ – обожаемую, драгоценную Марию Клевскую, любящую и уже почти свободную…

Но увы! Страшные драконы стерегли этот сад Гесперид, и чтобы попасть туда, надо было проявить немало хитрости и осторожности.

В тот же день Генрих официально объявил о смерти короля Франции, своего брата, и приказал придворным надеть траур. Он приказал немедленно скупить весь черный шелк в магазинах Кракова для церемонии, посвященной памяти покойного. А затем посреди тронного зала, задрапированного этим шелком, он принимал соболезнования польской знати.

По правде говоря, его подданные вовсе не просили его отказываться от прав на польскую корону. Они полагали, что, оставаясь в Польше, он мог бы управлять Францией при посредстве вице-короля, тогда как поляки нуждались в его постоянном присутствии. И кроме того, следовало признать, что они оказали ему огромную честь, предпочтя всем прочим принцам христианского мира, а он, в свою очередь, поклялся им никогда не оставлять своего трона. Поэтому они предприняли все возможное, чтобы воспрепятствовать его отъезду, а он – чтобы уехать.

Когда королю Польши выразил свои соболезнования месье де Бельевр, посол Франции, Генрих разрешил послу уехать, поскольку со смертью Карла IX кончались его полномочия. Вместе с послом, тайно для всех, Польшу покидают наиболее значительные люди из свиты Генриха, среди которых месье де Бельгард, увозивший личные драгоценности своего господина и наиболее ценные из его бумаг.

Развеяв своим поведением подозрения поляков, Генрих мог совершенно спокойно собрать своих приближенных на совет уже в следующую ночь.

Как лучше повести себя? Попытаться получить у воевод разрешение покинуть Польшу или предоставить регентствовать королеве-матери, задержавшись в Кракове, и добиться полюбовного соглашения?

Дю Гаст, Виллекье, Пибрак, Мирон озабоченно качали головой. Всем хотелось как можно скорее вернуться на родину, особенно теперь, когда представлялась возможность воспользоваться плодами королевского расположения, и все же мнения разошлись. Нельзя было с легким сердцем отказаться от королевской короны, даже если это королевство – Польша. Предусмотрительность и мудрость заставляли их уговаривать короля отложить отъезд до тех пор, пока он не добьется, чтобы герцог Алансонский был назначен его преемником или, по крайней мере, генерал-лейтенантом Польши – таким образом сохранялась польская корона, а во Франции становилось одним соперником меньше. Мирон и Пибрак настойчиво направляли королевскую волю в это русло, подавив собственные сожаления, но Виллекье с горячностью вступил в спор с ними, призывая своего ученика уехать без промедления. Он убеждал Генриха, что на его наследство зарятся три партии, у каждой из которых своя хорошо вооруженная армия, и его брат, герцог Алансонский – один день колебаний может навсегда лишить его французской короны. Чего стоит Польша, все эти политические игры и низменные интересы по сравнению с угрозой, что лучший в мире трон попадет в руки воров, а принцесса Конде снова окажется во власти своего мужа?

Эти доводы как нельзя лучше соответствовали внутреннему настрою Генриха. Он решает следующей же ночью бежать, как преступник. А поскольку Германия была для него небезопасна, он отправляется через земли императора. Заслуживает ли это решение сурового суда потомков? Вне всякого сомнения, Генрих, принимая его, пренебрег элементарным чувством собственного достоинства и пожертвовал результатами долгой и трудной дипломатической победы. Но в противном случае Генрих остался бы жить в Польше – каким было бы тогда будущее Франции?..

Не обладая всей полнотой королевской власти, Екатерина не могла долго сдерживать герцога Алансонского, Гиза и короля Наваррского, и воцарившаяся анархия разрушила бы и без того хрупкое единство, а возможно, и возвела бы на трон новую династию. Францию охраняло лишь то, что у нее был законный король, пусть и находившийся далеко от Парижа.

Весь день 18 июня Генрих был очень занят: он принимает нунция, мечтавшего видеть Францию и Польшу под властью одного человека, потом составляет ряд документов – отчет о своей деятельности в Польше; письмо епископу, которого просит хранить его корону, пока он отправляется за другой; многочисленные послания к сенату и представителям знати.

Вечером он приглашает воевод и офицеров дворцовой стражи на пышный праздник. Повара получили распоряжение удивить гостей. Аппетитная дичь, мясо, нашпигованное разнообразными специями, изысканные вина – все, казалось, звало приглашенных дать волю их природному темпераменту. Результат не замедлил сказаться – далеко до полуночи знатные воеводы храпели под столами, мертвецки пьяные.

Король отправляется в свои покои и отходит ко сну согласно придворному этикету. Камердинер двора задергивает занавеси и выходит. Едва за ним закрывается дверь, как кто-то тихонько стучит, и Дю Гаст, Виллекье, Пибрак, Мирон и Сувре входят в покои короля. Путь был свободен, весь дворец спал, а лошади ждали у небольшой заброшенной часовни.

Генрих вскакивает, переодевается в платье своего личного камердинера Дю Альда и, чтобы еще больше походить на него, одевает на лицо черную повязку, словно у него не было одного глаза.

Тем временем Виллекье и Дю Гаст открыли большой железный сундук, стоявший в изножье королевской постели, и вытащили из него бриллианты короны. Они спрятали драгоценные камни в своей одежде и в ножнах оружия. Возможно, Генрих пытался их остановить, но его тут же убедили, что он должен относиться к этим сокровищам как к своему личному достоянию, а кроме того, обстановка мало подходила для споров.

Небольшая кавалькада выехала через предместье Казимир. На сторожевой пост зашел Дю Альд и сказал часовому, что у него срочное поручение, и тот не осмелился задавать вопросы.

Проехав шесть лье, беглецы оказались на распутье и не знали, куда повернуть. Тогда король спешился и опустил в воду палочку – река текла в сторону Кракова, следовательно, им надо было придерживаться противоположного направления. Сориентировавшись подобным образом, кавалькада углубилась в лес и вскоре заблудилась. По счастью, им попалась хижина лесоруба. Сувре и Виллекье выломали дверь и, приставив хозяину шпагу к горлу, заставили его быть их проводником. В небольшом городке лошади под Пибраком и Келюсом выдохлись, и Генриху пришлось расстаться со своими спутниками. Это было правильное решение: едва он выехал из города, как в него ворвалась сотня татар, посланных в погоню за королем.

Дворцовый повар видел, как король покидал здание через потайной ход и тут же сообщил об этом маршалу Тенчинскому, камердинеру дворца, который тотчас же поспешил в королевские покои, где и обнаружил, что его величество сбежал. Воеводы, не отерев бороды от вина и не приведя в порядок свои одежды, на срочно собранном военном совете поручили графу Тенчинскому вернуть короля. Лошади у преследователей были лучше, и они быстро напали на след беглецов. Французы заметили их за несколько лье от границы. Если бы Генриха схватили на польской земле – прощай прекрасная Франция! Его трон, его любовь, жизнь его друзей зависели от резвости королевского скакуна.

Наконец показались крыши первого австрийского города. В тот момент, когда король уже вот-вот должен был пересечь границу, лошадь под ним упала от усталости. Месье де Бельевр ожидал своего господина, держа в поводу двух свежих скакунов, но Тенчинский был совсем близко.

«Вы пришли как друг или как враг?» – крикнул ему Сувре. – «Как покорный слуга моего короля». – «Тогда пусть татары отойдут». Преклонив колено перед королем, граф умолял его вернуться к своим подданным.

Тронутый его словами Генрих отвечал: «Граф, принимая то, что принадлежит мне по праву наследования, я не отказываюсь от того, что приобрел по праву выборности. И сделав то, что хочу, я вернусь, поскольку, хвала Господу, плечи мои достаточно сильны, чтобы выдержать тяжесть двух корон».

На настойчивые возражения графа Тенчинского Генрих ответил: «Я проделал слишком большой путь, чтобы возвращаться… Я не отказываюсь от польского трона, я уезжаю, чтобы вскоре вернуться».

Тенчинский, весь в слезах, вскрывает себе кинжалом вену и пьет свою кровь в знак верности королю. Он вручает Генриху золотой браслет, и тот приказывает своим людям найти что-нибудь ценное для ответного подарка. Сувре достает бриллиант стоимостью в двести экю, и Тенчинский, приняв подарок после настойчивых уговоров, удаляется в сопровождении своего отряда.

А Генрих снова пускается в путь, переполненный небывалым счастьем. Он ехал завоевывать будущее. Ему было двадцать три года, он был влюблен, он был королем Франции!

Часть II

КОРОЛЬ

«Либерал больше, чем все короли…»

Агриппа д’Обинье^15

Глава 1

Яд Венеции

(23 июня – 27 июля 1574)

Город Вена 23 июня 1574 года дрожал от возбуждения: впервые со времен Карла Великого император принимал короля Франции! И какого короля Франции! Героя битв при Жарнаке и Монконтуре, выбранного королем Польши, короля, красота которого сводила с ума всех женщин! Ему было только двадцать три года, а о нем уже ходили легенды, в которых находилось место и возвышенной несчастной любви, и романтическому бегству от своих подданных. Его восшествие на престол должно было всколыхнуть всю Европу, открыть новую эру. Поэтому люди, заполнившие балконы и улицы, не скупились на здравицы, когда мимо проезжала золоченая карета, в которой рядом с императором Максимилианом восседал Генрих Валуа.

Молодой монарх не разочаровал своих восторженных почитателей, что бывает нечасто. Его изящество и изысканность завоевали ему всеобщие симпатии.

Его здоровье, долгое время оставлявшее желать лучшего, к шестнадцати годам стало покрепче, хотя все еще требовало внимания. Мирон требовал от него соблюдения жесткого режима и определенных правил: никаких излишеств в еде. Генрих очень зависел от перемены погоды – радостный и веселый в солнечные дни, он страдал, когда небо было закрыто тучами.

Отъезд в Польшу, унылое прозябание в этой стране сильно нарушили его душевное равновесие. И теперь, словно возмещая потерянное время, он лучился счастьем. После пережитых потрясений, стоя на пороге новой жизни, он испытывал потребность задержаться и насладиться радостью.

И императорский двор прилагал все усилия, чтобы каждый час его дня был наполнен радостью. Максимилиан вполне мог бы затаить против Генриха обиду за его победу над эрцгерцогом Эрнстом в борьбе за польский престол, но эта обида отступала перед надеждой, что новый король женится на Елизавете Австрийской, вдове Карла IX и дочери императора.

Чтобы добиться этой цели, Максимилиан не жалел ни красивых слов, ни обещаний и устраивал празднество за празднеством. Вся австрийская знать съехалась посмотреть на героя, о котором столько говорили. Генрих умел каждому сказать что-то приятное, уделить хоть чуточку внимания. Получив от Екатерины сто тысяч экю, которые той с трудом удалось наскрести, он поддается естественному порыву души и тут же распределяет эти деньги между своими спутниками и офицерами императора.

Несмотря на радушный прием, Генриху не терпелось поскорее снова пуститься в путь и добраться до Италии: из-за враждебности немцев он вынужден был сделать такой крюк. Воображением молодого короля владела Венеция.

В день отъезда Максимилиан провожает Генриха целых шесть лье, используя это время, чтобы поговорить о королеве Елизавете и воззвать к веротерпимости. Сам он одинаково относился к своим подданным независимо от того, католики они или протестанты, что позволило избежать кровавой борьбы. И теперь он уговаривал Генриха восстановить покой во Франции, прибегнув к этому методу.

Король отвечал уклончиво. Он не был фанатиком, но его глубокая искренняя вера внушала ему ужас перед еретиками. Что же до Елизаветы, то о ней он и не думал – в его сердце жила лишь Мария де Конде.

В сопровождении своих неизменных спутников – Виллекье, Дю Гаста, Сувре, Мирона – Генрих пересекает границу 10 июля, его встречают четыре чрезвычайных посла Венецианской республики.

На следующий день в маленьком городке Понтеба его встречает сенатор Мосениго с почетным эскортом из двенадцати человек и в сопровождении пятисот дворян на лошадях и восьмисот человек пешими. Дворяне построены по трое и на каждом из них – черная накидка в знак уважения к трауру своего гостя.

Около трех тысяч человек встречали запряженную четверкой лошадей карету Генриха, роскошный подарок дожа Венеции. Среди встречавших был князь Альфонс, герцог Феррарский, внук Людовика XII, втайне надеявшийся получить теперь польскую корону.

От самого Сен-Даниэля, где он присоединился к кортежу, этот интриган не отходит от своего кузена. Он был сверх меры, до навязчивости услужлив. Он берет на себя роль гида молодого монарха не без задней мысли войти к нему в доверие, подчинить своему влиянию и вырвать какое-нибудь обещание.

Италия восторженно встречала гостя. Все, что можно украсить, было украшено цветами лилий. При приближении короля на всех балконах и у всех окон собирались зеваки.

А в Маржере, последнем городке на суше, на берегу лагуны, их ждет сенатор Коррер в накидке, расшитой золотом. Медленно подплывают три закрытые гондолы; король садится в одну из них и все направляются на остров Мурано.

Недалеко от Сан-Луиджи их встречают сорок гондол, на которых – сорок юношей, отобранных среди самых знатных венецианских семейств, чтобы служить королю во время его пребывания в Республике. Генрих любезно приветствует своих новых спутников.

У причала Мурано их ждал отряд личной стражи кондотьера Костанцо, и король, следом за своими сорока пажами, под звуки скрипок сходит на берег. Во дворце Капельо, принадлежащем маркизу де Вико, в его честь дается банкет на пятьсот человек, а вечером король, несколько утомленный столь пышным приемом, удаляется в отведенные ему покои.

Его манила Венеция, такая близкая и в то же время недостижимая из-за условностей этикета. И, не устояв, он уступает герцогу Феррарскому, который уговаривает его тайком съездить в Венецию.

Одевшись студентом и забыв о шестидесяти гостях, которых он пригласил на ужин, Генрих спускается по потайной лестнице дворца и садится в гондолу.

Это была сказочная ночь, когда все звезды отражались в замершей воде; в лунном свете четко выделялись зубцы дворцовых башен, дул легкий ветерок. Вот показались купола Святого Марка, затем – Дворец дожей, за которым призрачно высился Сан-Джорджио.

А на другое утро под перезвон колоколов и пушечную пальбу дож Мосениго прибыл на Мурано. Король не дает ему преклонить колено и тепло обнимает; ему представляют самых знатных людей Венецианской республики, а потом, усевшись в гондолы, они направляются на Лидо, где у триумфальной арки, расписанной Тинторетто, их ждет патриарх Тревизано.

После торжественного богослужения начинается прием, который длится до наступления темноты. Весь город горит огнями – начался фейерверк, а площади и набережные заполнил людской поток.

Ни один завоеватель, ни один освободитель не встречал здесь такого приема. К этой шумной толпе протягивает Генрих руки, потрясенный оказанной ему честью, и в эту незабываемую минуту он думает о той, чьими неустанными трудами досталась ему эта корона: «Если бы королева-мать была здесь, чтобы разделить со мной все эти почести, которыми я обязан только ей!»

Генриху 20 июля пришлось вернуться к проблемам, которые ставило перед ним его новое положение, когда приехал его дядя, герцог Филиберт-Эммануэль Савойский. Герцог Савойский, прославившийся как своими победами на поле брани, так и мудростью своего правления, стремился получить от Генриха то же, что и его племянник князь Альфонс. Генрих, чья пылкая душа всегда откликалась на любые проявления симпатии, встречает его с распростертыми объятиями, но все серьезные дела откладывает до следующего дня – он готов был пожертвовать всем ради своего медового месяца с Венецией.

Весь город, начиная с дожа и кончая рабочими Мурано, словно сговорился покорить его; торжественные богослужения чередовались с приемами, на которых собиралось до трех тысяч человек, и театральными представлениями, устраиваемыми специально для короля.

Однажды утром дож неожиданно заговорил с Генрихом о серьезных делах. Венецианская республика жестоко раскаивалась в том, что, внеся свою лепту в разгром турецкого флота при Лепанто, она тем самым способствовала усилению могущества Испании. Венеция хотела бы восстановления могущества Франции, которая тогда смогла бы несколько обуздать честолюбивые устремления Филиппа II. Отеческим тоном дож посоветовал Генриху отнестись спокойно к тем областям Франции, что охвачены волной либерализма, но молодой монарх не хочет ничего обещать. Разве может он так быстро забыть, что был вождем католической партии со всеми вытекающими отсюда последствиями?

В огромной галерее Дворца дожей 25 июля устраивается еще один праздник. На возвышении, покрытом ковром, на котором вышиты цветы лилии, установили трон, и, усевшись на него, Генрих принимал парад знатных дам и девушек – им выпала честь танцевать перед ним. Все они в белых одеждах, украшенных драгоценными камнями и перехваченных золотыми поясами с бриллиантами.

Но всем этим пышным торжественным празднествам Генрих предпочитал тихие прогулки по улочкам Венеции или среди лавочек Риальто. Он был неспособен устоять перед собственными капризами и покупал то огромные жемчужины, то благовония, а герцог Феррарский тем временем отчаянно умолял всех банкиров Италии ссудить деньги для путешествия короля.

Тем временем из Франции приходили тревожные вести – надо было покидать этот необыкновенный город. Генрих, совершенно им очарованный, преподнес дожу огромный бриллиант, а своему хозяину, Луиджи Фоскари, – золотую цепь стоимостью в пятьсот экю; он благодарит своих пажей и приглашает их всех посетить его во Франции. Дож провожает Генриха на гондоле до Фучины, первого города на твердой земле. Король кидает последний взгляд на воды лагуны и, подавив тяжелый вздох, усаживается в карету…

Венецию он не забудет никогда. Французы будут удивлены, когда увидят, что приехал Генрих III, во многом отличающийся от герцога Анжуйского. И без сомнения, одной из причин этой метаморфозы была Венеция. Ее сладостный яд просочился в душу Валуа и разбудил дремлющие там силы, которым не давали выхода воспитание, традиция и религиозные догмы.

Генрих был воином, дамским угодником, любителем жестоких забав потому, что его окружение ставило эти ценности превыше всего. В Венеции он увидел другое: он понял, что набожность может идти рука об руку с утонченным развратом, изысканная игра ума – с безжалостной плутократией, что политические законы могут быть одновременно строгими и гибкими – и все это было окутано завесой восточного фатализма. Этот новый мир открылся молодому монарху в решающий час его жизни – когда началось его душевное выздоровление после польского грустного заточения.

Дремавшие в нем молодые силы просыпались, и вместе с ними просыпалась его душа – поэтичная, противоречивая, склонная к мистицизму и к фривольности, пылкая, чувственная и чувствительная, временами жестокая и честолюбивая, исполненная чувства ответственности перед миром. И только возвышенная любовь к Марии де Конде связывала с прошлым этого молодого короля эпохи Возрождения, которого открыла в Генрихе Италия.

Глава 2

«Он может все, нужно только захотеть…»

(27 июля – 5 сентября 1574)

Пока ее обожаемый сын открывал для себя красоты Венеции, Екатерина яростно сражалась за то, чтобы сохранить для него королевство.

Еще никогда со времен Карла VI Франция не переживала таких беспорядков и безумия. Двенадцать лет непрерывной гражданской войны привели к полной анархии и варварству, как в деградирующих цивилизациях. Раздираемая противоречиями центральная власть сосредоточилась при дворе, полном заговорщиков, а страна напоминала корабль, потерявший управление. Распоряжения этой власти нигде, кроме Парижа, в расчет не принимались. Города и целые области жили по собственным законам, в деревнях хозяйничали разбойники. Помимо самостоятельной полиции и местных властей, практически не зависящих от центра, существовала целая армия наемников, верность которых гарантировало только регулярно выплачиваемое жалованье, а платить было нечем.

Знать только радовалась этому беспорядку, который для нее служил лишь средством предаться любимому военному ремеслу, проявить непокорность и награбить еще добра. Разоренный, замученный, несчастный народ по-прежнему слепо верил в церковь. Ежедневно подстегиваемая монахами партия католиков возлагала все свои надежды на Генриха де Гиза. Честно говоря, единственную славу этого человека составляли убийство Колиньи и воспоминания об его отце, но благодаря проповедям, обещаниям, и особенно несчетным мешкам золота, он был превращен в сверхсущество.

Протестанты после Варфоломеевской ночи лишились своих вождей. Они потеряли короля Наваррского, которого почти насильно заставили перейти в католичество и теперь держали чуть ли не пленником в Лувре. Руководителем их считался Конде, в настоящее время живший в изгнании в Страсбурге, но отсутствие его оставляло поле битвы свободным для многочисленных пасторов, превративших юго-запад страны в независимую республику, которую поддерживали Англия и немецкие князья.

Между двумя этими полюсами находилась партия Политиков, либеральная программа которых привлекала к ним умеренных и любителей порядка. По правде говоря, им нужно было только завоевать власть, и в этом они рассчитывали на герцога Алансонского, хотя дело де Ла Моля доказало его низость и трусость. За стенами дворца герцог, который теперь стал монсеньором, плел свои темные заговоры вместе с пылкой Маргаритой и Генрихом Наваррским, до поры до времени прятавшим свои честолюбивые замыслы под маской наивности и простодушия.

И все эти люди, от которых могли произойти только несчастья для страны, видели в монархе своего личного врага. И будь их воля, Генрих по возвращении нашел бы свое королевство раздробленным, но на пути к воплощению честолюбивых планов вставало извечное препятствие – черный призрак королевы-матери.

Ненависть к Екатерине Медичи объединяла самые разные партии. Не было преступления, в котором бы ее не обвиняли, включая убийство и отравление собственных детей. Следует признать, что Екатерина своей макиавеллиевской политикой, своим поведением в Варфоломеевскую ночь и своей одержимостью сохранить единство страны давала повод для этой ярости.

К 1574 году, когда в руках ее снова оказалась почти абсолютная власть, Екатерина полностью сохранила свой острый и ясный ум. Несмотря на то что она необыкновенно располнела, несмотря на частые недомогания, нередко вызванные излишествами в еде, Екатерина в пятьдесят пять лет сохраняла свою необыкновенную энергию. Как всегда, она была в состоянии написать дюжину писем сразу; как всегда, она сама следила за значительными событиями и за пустяками, ничего не упуская из виду, – ни событий, происходящих при дворах иностранных государств, ни любовных похождений своих фрейлин, ни возведения новых дворцов, ни времяпрепровождения принцев.

Она умела использовать свою дурную славу – «мадам змея» называл ее король Наваррский, – чтобы держать в страхе противников, но это же толкало ее к чрезмерной доверчивости в окружении близких людей. Это было одно из слабых мест Екатерины наряду с властностью и слепой материнской любовью.

Надежда увидеть своего обожаемого сына на французском троне примирила королеву-мать с потерей Карла IX. Она нисколько не сомневалась, что авторитет Генриха, его живой ум и военные таланты вернут королевской династии ее прежнее значение. Перемены уже ощущались в политике дворца: она стала мягче и терпимее. Опасное заблуждение! Конечно, по интеллектуальным способностям новый король превосходил не только своего жалкого предшественника, но и всех принцев своего рода после Франциска I, однако мать забывала о его молодости, неопытности и особенно о его слабом здоровье.

Екатерина была достаточна умна, чтобы понимать: человек выигравший битву при Монконтуре, не будет столь податлив, как Карл IX, и не позволит командовать собой. Выдержит ли их взаимная привязанность столкновения, неизбежные между молодым человеком, которому выпало сыграть столь значительную роль, и старой женщиной, неспособной отказаться от власти? Но для Екатерины главным было сохранить любовь своего сына. Поэтому, несмотря на оскудение казны, она заказала для него новое жемчужное ожерелье.

Кроме того, королева-мать хотела преподнести своему обожаемому сыну бесценный дар – страну, в которой царят мир и покой. Увы! Протестанты, раздавленные в Нормандии, становились грозной силой в Дофине, где ими командовал Монбрю, и в Гаскони, где всем заправлял знаменитый Лануе; а корсары Ла-Рошели держали в страхе весь Атлантический океан. Восточные и северные провинции были целиком под влиянием Гизов, а разглагольствования Политиков привлекали к ним все новых и новых сторонников.

Королева-мать совершила ошибку, арестовав маршалов Монморанси и де Коссе, людей достаточно лояльных. Вся власть оказалась в руках Монморанси-Данвиля, второго сына покойного коннетабля, который был полновластным хозяином Лангедока и превратил его, по существу, в самостоятельное королевство. И теперь Данвиль, человек честолюбивый и хладнокровный, стал хозяином положения. Решись он покинуть лагерь протестантов, они вынуждены были бы подчиниться двору, укрепи он свой союз с ними, королевская власть не смогла бы покончить с этой войной ни путем победы, невозможной из-за неравенства сил, ни путем уступок, против которых тут же бы восстали сторонники Гизов.

Екатерина попробовала арестовать этого опасного дворянина, но королевский посланник, найдя его в Тулузе под защитой хорошо вооруженной армии, осмелился лишь высказать ему несколько упреков.

Тогда королева-мать прибегла к своему любимому средству – хитрости. Истратив 70 000 ливров, она добилась, чтобы Лануе распустил свою армию на два месяца. Это случилось 27 июня. Екатерина ждала прибытия Генриха, чтобы разделаться с мятежниками, призвав на помощь швейцарских наемников.

После короткой остановки в волшебном городке Малконтента, Генрих, еще полный воспоминаний о Венеции, миновал Падую, Феррару, Мантую и Парму, совсем ненадолго задержавшись в Милане.

По дороге к нему присоединились Бельгард, Пибрак и молодой Келюс, попавшие во время погони в руки польских воевод и только теперь освобожденные.

Генрих встретил их с восторгом. Он назначает Бельгарда маршалом Франции и размещает его в своей собственной комнате; во всех же делах неукоснительно следует советам Пибрака. Эти двое придворных, ловко используя благодарность короля, сумели полностью подчинить его своему влиянию. Но если Пибрак, человек разумный и набожный, мог вполне служить Генриху наставником, то Бельгард, напротив, думал лишь о том, какую выгоду можно извлечь из расположения короля.

Виллекье, полностью преданный королеве-матери, написал своей покровительнице жалостное письмо, в котором он обличал интриганов. Екатерину это послание привело в ужас – она тут же отправляет в Италию Шеверни, одного из самых близких своих людей, с тем чтобы он передал Генриху ее наставления и советы. Сгорая от нетерпения, она не могла ждать своего сына в Париже, и 8 августа весь двор направляется ему навстречу. Герцог Алансонский и король Наваррский ехали в карете королевы-матери, так что она не спускала с них глаз ни на минуту.

А Генриха III тем временем тепло принимала в Тулузе его тетушка, герцогиня Маргарита, дочь Франциска I. После того как Генриху исполнилось восемь лет, он не видел эту принцессу, слава о красоте и образованности которой облетела всю Европу.

Оставаясь незамужней до тридцати шести лет, Маргарита очень заботилась о племянниках, и Генрих был тронут ее радушным приемом. Повинуясь голосу своего сердца, он сразу же проникся взглядами Маргариты, всегда старавшейся укрепить отношения между Францией и Савойей, которые омрачались мрачными воспоминаниями о том, как французы заняли Пиньероль, Савильяно и Лаперуз. Несмотря на договор Като-Камбрези, Генрих II отказывался вернуть эти городки, благодаря которым он сохранял власть над предгорьями Альп. Мадам Маргарита мягко объяснила Генриху, что дружба и признательность лояльного народа дороже любых укреплений.

Как и дож, она говорила о необходимости установления мира во Франции. Именно ее настойчивое вмешательство заставило Данвиля встретить короля в Турине, тем более что в кармане у него уже лежал договор о союзе с гугенотами. Екатерина, подозревавшая, что Бельгард состоит на жаловании у Савойского двора, заняла совершенно непримиримую позицию. Она призывала Генриха не начинать свое правление с капитуляции.

Данвиль требовал освобождения своего брата, маршала Монморанси, и свободу отправления протестантских культов. Но король, встретившись с ним, совершенно спокойно отказался вести переговоры. Возможно, он бы выиграл этот бой, если бы сразу сказал, что за Лангедоком будет сохранена его независимость, но Генрих счел недостойным короля давать подобные обещания, и Данвиль покинул его возмущенный. Враги Генриха упрекали его, что таким образом он разжег гражданскую войну, но тот факт, что еще до встречи с королем Данвиль вступил в союз с гугенотами, доказывает, что он вовсе не собирался дать себя уговорить.

Но как бы там ни было, политический небосклон заволакивали тучи, и грозу Генриху приходилось встречать в одиночку. Почему он не использовал все силы, чтобы найти союзников? В свои двадцать три года Генрих еще верил в благодарность народа.

Когда он прощался с Маргаритой, она уже заручилась обещанием, что Савойе будут возвращены Пиньероль, Савильяно и Лаперуз.

Герцог Филиберт-Эммануэль, не без оснований опасаясь противодействия министров, хотел, несмотря на свою болезнь, проводить племянника до границы с Францией и прийти к какой-то договоренности. Заботливо подготовленный к такому повороту событий, Генрих дал формальное согласие, ни с кем не советуясь. Но увы! Они еще не доехали до границы, как пришло известие о скоропостижной смерти герцогини Маргариты, ставшей жертвой эпидемии. С ее смертью Генрих терял единственного человека, авторитет которого мог гарантировать ему преданность Савойи. К несчастью, он дал слово, и представления о чести не позволяли забрать его обратно.

Решение это, став известным, вызвало всеобщее негодование. Герцог Неверский, губернатор Пиньероля, яростно протестовал против передачи крепости Савойе. На заседании совета канцлер Бираг категорически отказался подписать этот договор. Королева-мать, опасаясь перечить сыну, устранила все препятствия, но и протестанты, и сторонники Гизов воспользовались случаем, чтобы упрекнуть короля в разбазаривании своего наследства в благодарность за радушный прием.

Рано утром 3 сентября Генрих ступил на землю Франции. Когда он увидел ее, глаза его наполнились слезами, и он воскликнул: «Нет на свете страны, которая могла бы сравниться с этой!»

Королева-мать, уже несколько дней ожидавшая его в Лионе, немедленно выехала навстречу сыну, послав вперед герцога Алансонского и короля Наваррского. Встреча трех принцев произошла на мосту Бовуазен. Генрих, крепко обняв брата и зятя, сказал, что прошлое забыто, что он возвращает им свободу, их содержание и привилегии. Но эти трогательные восторги никого не обманули. Монсеньор питал к старшему брату извечную ненависть людей некрасивых к Адонису, неудачников – к баловням судьбы. А король, со своей стороны, никогда не забудет нанесенных ему оскорблений и не простит Франсуа того, что тот покушался на корону короля Франции. Отношение Генриха к Беарнцу было несколько мягче – он не любил его грубых манер, но ценил тонкий юмор. Возможно, он испытывал чувство вины перед королем Наваррским из-за своих отношений с Маргаритой.

Встреча с сестрой, некогда столь любимой, сильно беспокоила его. Их примирение в Бламоне после четырехлетнего отчуждения пробудило в душе Генриха прежнюю нежность. А двумя месяцами позже Маргарита примкнула к лагерю его врагов, и король так никогда и не сможет простить ей этого предательства, тех мучений, что оно ему доставило.

Маргарита дрожала от страха, направляясь к королю, но Генрих, выйдя к ней, лишь выразил свою радость по поводу того, что они снова вместе.

Зато радость от встречи с Екатериной была вполне искренней. Королева-мать вся светилась счастьем, глядя на своего обожаемого сына, на своего «младшенького», вознесенного теперь на самую вершину. Все ее опасения сразу отступили – теперь Екатерина не сомневалась в будущем.

Она доставила себе радость торжественно въехать в Лион, сидя рядом с сыном в открытом экипаже, обитом черным бархатом. На улицы высыпало много народа, однако давний кумир французов рассчитывал на более теплый прием с их стороны.

Если Гизы хотели оставаться единственными вождями католиков, они должны были, прежде всего, бросить тень на репутацию «героя». Поэтому их люди, растворившись в толпе, не останавливались ни перед чем, чтобы опорочить Генриха: они высмеивали его экипаж, украшения и даже красоту его лица. Надо было убедить простых людей, что год, проведенный в Польше, превратил борца за чистоту веры в азиатского сатрапа.

В ту пору еще не существовало прессы, и нельзя было поднять шумиху в газетах, однако политики даже в XVI веке прекрасно умели манипулировать общественным мнением при помощи памфлетов, слухов и четверостиший, распевавшихся на каждом углу. Когда-то всеобщий любимец, Генрих обнаружил теперь, что молва против него. И все годы его царствования она будет издеваться над ним, стараясь уничтожить.

А Екатерина, по-прежнему пребывая в ослеплении материнской любви, писала: «Он может все, ему нужно только захотеть…».

С первых же шагов Генрих оказался между двух крайностей, столь опасных для любого монарха: его сторонники ждали от него чуда, а недруги осуждали любой его поступок.

Глава 3

Смерть принцессы де Конде

(5 сентября 1574 – 15 февраля 1575)

Повинуясь лишь зову сердца, Генрих летел в Париж как на крыльях, чтобы положить свою корону к ногам Марии де Конде. Его страсть, усилившаяся за время разлуки, хранила его от некоторых искушений и дурных побуждений; благодаря ей он чувствовал себя мужчиной.

Когда принц Конде покидал Францию, чтобы скрыться в Германии, принцесса Конде была беременна. Генрих не воспринимал ее как жену Конде и считал решенным вопрос о разводе, после которого он собирался немедленно жениться на Марии. К несчастью, из-за волнений на юге страны он был вынужден задержаться в Лионе; к тому же следовало подготовить Екатерину, всегда пугавшуюся увлечений своего сына.

Влюбленный уже строил планы, как Мария родит ему наследника, который продолжит династию; уже плелись тысячи интриг вокруг предполагаемого брака. Чтобы выиграть время, Генрих сделал вид, что остановил свой выбор на сестре короля Швеции, считавшейся после Марии Стюарт самой красивой принцессой Европы.

Генрих считал своей первой задачей – возможно, самой деликатной – выбор наставника, который в двадцать три года был ему необходим. Он испытывал к матери чувства глубокой признательности, уважения и восхищения, но совершенно не собирался позволять ей командовать собой, что вполне могло случиться, учитывая ее властный характер. Он охотно готов был видеть в ней своего первого министра, но не более. Все прочие члены семьи были заговорщиками и его соперниками; ни в одном из грандов он не видел достаточно преданности, ни в одном из министров – достаточно ума, чтобы служить ему наставником. Оставались друзья, к которым он испытывал глубокое и давнее чувство привязанности. Бельгард отпадал – все интриги, которые он плел с герцогом Савойским, теперь выплыли наружу, среди остальных же наибольшим доверием Генриха пользовался Дю Гаст.

В свои тридцать шесть лет Людовик де Беранже, месье Дю Гаст, недавно назначенный полковником королевской стражи, был типичным представителем эпохи, надменным дуэлянтом и искателем легкой удачи.

Он любил почести и деньги, жестокость его временами доходила до зверства, а в интригах ему не было равных. Однако он обладал незаурядным умом, безграничной энергией и слепой привязанностью к своему господину. Его властный вид производил неотразимое впечатление на женщин. Так родился этот странный триумвират – Генрих, Екатерина Медичи и Дю Гаст. Тем не менее юный монарх намеревался править самостоятельно.

Королева Наваррская затаила зло против фаворита, который, оставаясь в Париже, пока Генрих был в Польше, сообщил ему о том, как Маргарита предала короля. Обеспокоенный этой враждебностью, Генрих просит своего друга наладить отношения с грозной «прелестницей». Но напрасно Дю Гаст старается ее улестить: Марго выпроваживает фаворита, клянясь, что она всегда будет его «заклятым врагом». Ответный удар не заставил себя ждать.

У Маргариты, которая как жена короля Наваррского и сестра герцога Алансонского объединяла протестантов и партию Политиков, развивался в этот момент бурный роман с подопечным герцога Гиза, Шарлем де Бальзак д’Антраг, которого все звали просто Антраг. И вот однажды король, прогуливаясь со своим зятем, словно случайно проходит около дома, где жил этот придворный – у двери стояла карета Маргариты.

«Бог мой! – воскликнул Генрих, поворачиваясь к королю Наваррскому. – Там внутри твоя жена!»

И не слушая протестов Беарнца, приказывает одному из своих офицеров осмотреть помещение. Тот вскоре вернулся с разочарованным видом: «Птички улетели, – сказал он, – но они там были».

Король тут же рассказал все Екатерине, и на следующий день она устроила Маргарите страшный нагоняй. Однако королева Наваррская не растерялась: ее карета стояла там потому, что она поехала на службу в монастырь, расположенный как раз напротив дома д Антрага. Генрих почувствовал угрызения совести, а Маргарита потребовала отставки Дю Гаста, который «только сеет ненависть и раздор». Королева-мать всех успокоила, заставила своих детей сделать вид, что они помирились, но с этой поры их взаимная ненависть не будет знать ни передышки, ни жалости.

Однако эти мелкие семейные неурядицы отнюдь не поглощали короля целиком – после приезда из Лиона он сразу же занялся изменениями в правительстве. Малый совет, чрезвычайно разросшийся в последнее время, был сокращен до восьми человек; текущими делами занимались Бираг, Шеверни и Бельевр.

Государственным секретарям, взявшим на себя слишком большую самостоятельность, было сделано внушение: отныне признавались действительными только распоряжения, подписанные собственноручно королем.

Все эти меры были превосходны. Люди видели, что король полностью забирает власть в свои руки. Вместе с тем в штыки было встречено введение новых правил, касающихся королевской аудиенции, церемонии пробуждения и отхода ко сну его величества. Дворяне, привыкшие набиваться в королевские покои, как им заблагорассудится, и обращаться к королю со своими просьбами во время ужина, расценили новый дворцовый этикет как «дикие сарматские нравы».

Министры, оставшиеся на своих постах, все были людьми опытными и рассудительными: епископы Раданса и Лиможа считались лучшими дипломатами своего времени, всем была известна честность Пибрака и способности Бельевра, а канцлер Бираг, несмотря на свое итальянское происхождение, в спорном вопросе о Пиньероле показал себя истинным патриотом. Таким образом никто не мог упрекнуть Генриха за выбранных им советников.

Никто не питал такого отвращения к войне, как Генрих, некогда бывший кумиром военных. Мысль о том, что страна может скатиться в кровавую бездну, наводила на него ужас, он уговаривает умеренных, устраивает в Ангулеме встречу, на которой католики и гугеноты пытаются найти точки соприкосновения. Но эта благородная попытка была сорвана непримиримостью обеих партий. Надо было выигрывать время или решаться на войну.

Чтобы разрешить эту трагическую дилемму, в Лионе был созван чрезвычайный конгресс. Екатерина Медичи приехала на него в смятенных чувствах: перехватив письмо Генриха к Марии Конде, она узнала о матримониальных планах своего сына.

Для нее это был тяжелый удар. Стареющая королева могла смириться с ограничением собственной власти, но она не могла себе представить, что ее сын, которого она боготворила, будет принадлежать другой женщине, что ее материнский авторитет, а может быть, и политическое влияние перейдут к сопернице. Она разлучит короля с его любовницей, пусть даже ценой народных бедствий!

И когда Пибрак и Поль де Фуа предлагали на совете меры, которые вели к примирению, королева-мать, ко всеобщему изумлению, резко изменила свое обычное поведение. Она яростно боролась против мира, напоминая о военной славе Генриха, говорила о том, что любое промедление на руку гугенотам, ожидавшим поддержки из Германии, призывала уничтожить мятежников. Она пошла еще дальше, уверяя, что Дофине тут же сдастся, если туда войдут войска, во главе которых будет сам король. Никто не осмелился противоречить королеве-матери – вопрос о войне был решен.

Это был жест отчаяния, бессмысленный, как все жесты отчаяния, – 30 октября Мария де Конде родила на свет девочку и в тот же день умерла. Никто не осмеливался сообщить королю эту новость, и было решено положить роковое письмо с известием среди государственных бумаг. На следующее утро, когда Генрих сел за свой рабочий стол, он увидел эту бумагу. На минуту он застыл, потеряв дар речи. Потом лицо его стало бледнеть, приобретая пепельный оттенок, он взмахнул руками и упал на пол, потеряв сознание. Потребовалась по крайней мере четверть часа, чтобы вернуть его к жизни.

И тогда его боль бурей вырвалась наружу. Забыв обо всех приличиях, он бился головой о стены, заливался слезами, оглашал дворец нечеловеческими воплями. Он оплакивал не только прекрасное создание, что так недолго было с ним: вместе с Марией де Конде в его душе умерла молодость, испарились надежды на простое человеческое счастье.

Когда схлынула первая волна горя, Генрих погрузился в состояние прострации, из которого короля не могли вывести ни мать, ни друзья. Удалось это сделать духовнику, иезуиту отцу Оже.

Никто так, как он, не знал все струны королевской души. И он советует Генриху: чтобы справиться с этим горем, надо найти способ выразить его. Несчастный, выйдя из своего состояния, тут же приказывает провести в память Марии траурные церемонии, всем придворным – надеть траур, часовым – черные повязки. Каждое утро теперь он проводил с портными, прикидывая на манекенах различные детали туалета, отражающие его душевное состояние. Однажды его видели в камзоле, расшитом миниатюрными изображениями смерти. Очень много времени он проводил в церквях и монастырях, часами молился, поражая всех такой набожностью.

Данвиль 4 ноября обнародовал манифест, в котором потребовал от короля ввести свободу отправления протестантских культов и уволить всех итальянских советников короля. После чего он хладнокровно созывает в Монпелье Штаты Лангедока. Еще никогда ни один подданный не бросал королю такого вызова, за которым неизбежно следовала гражданская война.

Генрих ответил, предложив тем же Штатам собраться в Авиньоне. Выбор этого города означал для него опасное путешествие по мятежным областям страны, где восставшие контролировали все дороги, сжигали замки – страна возвращалась в Х-й век.

Желая избежать опасных столкновений, двор решает отправиться водным путем и спускается по Роне на двух кораблях, уставленных пушками. Единственным происшествием за все путешествие была потеря багажа королевы Наваррской.

Открывая заседание Штатов в церкви Шартрё в Виленёв-лез-Авиньон, Генрих произносит блистательную речь.

У него от природы был богатый дар красноречия: немногие ораторы того времени могли так, как он, подчинить себе аудиторию.

Увы! Четыре королевские армии, которым было поручено остановить мятежников, оказались не столь удачливы. Проведенная по всем правилам осада не заставила сдаться Ливрон, маленькую крепость, откуда гугеноты терроризировали все графство. Дофине был превращен в неприступную крепость, а Данвиль, чтобы еще больше досадить своему королю, развлекался, атакуя Сен-Жиль, что у самых стен Авиньона.

Эти унижения ожесточили Генриха. Всего за несколько недель судьба разрушила радужные надежды, которые он питал еще совсем недавно. Когда он выезжал из Кракова, впереди его ждали любовь, популярность, слава. Теперь возлюбленная его умерла, а подданные наносили ему оскорбление за оскорблением. Под бременем этих горьких размышлений он становился вялым, неразговорчивым, неврастеничным. Отец Оже еще раз попытался вернуть его к жизни во славу Божью.

В Авиньоне, папском городе, было много монахов. Откликнувшись на предложение иезуита, они подготовили в честь его величества грандиозный религиозный парад. Босоногие, распевая гимны, шли через весь город представители разных братств. Одни предвещали близящийся Судный день, другие, воскрешая практику XIV века, яростно хлестали себя бичами. Колокольный звон сопровождал эту апокалиптическую процессию.

Король был глубоко потрясен этим зрелищем. Его итальянская душа всегда живо откликалась на зрелища, где мистицизм сочетался с чувственностью. И он сам присоединяется к кающимся, полагая, что так ему удастся уйти от злого рока.

Близилось Рождество. Генрих, исполненный решимости показать всему миру, сколь крепка его вера, организует гигантскую процессию, в которой должен принять участие весь двор. Сам он идет впереди, с босыми ногами, подставив грудь ветру. Знатные дворяне, придворные дамы, суровые министры – все следовали за ним. Это длилось почти весь день. К вечеру странное неистовство овладело этой толпой, доведенной до экзальтации. Молодые дворяне, обнаженные до пояса, начинают до крови хлестать себя ремнями в приступе набожного мазохизма.

Потрясенная Франция видит своего короля во главе этой фантастической процессии… и не понимает.

Но благодаря этой затее страна по крайней мере избавилась от кардинала Лотарингского: этот достойный священнослужитель, в пятьдесят лет сохранивший такую же шелковистую кожу, как у его племянницы Марии Стюарт, стал подражать молодым людям, простудился и уже не оправился.

Смерть этого прелата, возглавлявшего партию Гизов, сильно облегчила отношения королевского дома с партией католиков. Екатерина Медичи, которая в течение последних пятнадцати лет боялась этого человека больше всех остальных, никак не могла поверить, что она от него освободилась. И по ночам заклятый враг являлся ей в кошмарных снах, увлекая королеву-мать за собой в царство теней…

Но религиозные процессии не принесли ни удачи лагерю сторонников короля, ни успокоения сердцу монарха. Перед ним замаячила новая угроза – угроза женитьбы, и мысль эта жестоко терзала его. Откладывать женитьбу больше было нельзя. Общественное мнение, и так не слишком благосклонное к Генриху, не могло смириться с его безбрачием, из-за которого герцог Алансонский продолжал оставаться наследником короны, что в будущем могло таить немало угроз. Значит, следовало принести себя в жертву и заменить Марию другой – спустя всего два месяца после ее смерти.

Генрих не мог с этим смириться. Перспектива разделить жизнь с надменной, требовательной принцессой, возможно, ревнивой, наполняла его ужасом. В какой-то момент он хотел решить эту проблему, женившись на сестре короля Наваррского, Екатерине де Бурбон, женщине сухой и суровой; острый ум был ее единственным привлекательным качеством. Королева-мать смертельно ненавидела детей Жанны д’Альбре, потому что предсказания говорили, что они сменят на троне династию Валуа. В крайнем случае, она предпочла бы свою собственную внучку, инфанту Исабелу, дочь Филиппа II и несчастной королевы Елизаветы, умершей в 1568 году, в возрасте 22 лет. Но король не желал даже разговаривать о невесте, которой исполнилось семь лет.

Тогда-то и возник в памяти Генриха образ мягкой и робкой девушки, на которую он произвел такое большое впечатление в Нанси.

Он сразу понял, что это – идеальная невеста. Бедная, не очень красивая, преследуемая мачехой, Луиза де Водемон Лотарингская была именно то, что нужно. Нежная, покорная, набожная и добродетельная, она сумеет окружить своего мужа теплом и не станет покушаться на его свободу.

Увлеченный своей идеей, он ни с кем не стал советоваться и через Шеверни довел это решение до Екатерины. Королева-мать спустилась с небес на землю: ее сын действительно стал слишком независимым! Она попробовала взбунтоваться, но это ничего не дало. Тогда она решила приписать этот непонятный выбор себе.

Двор был ошеломлен. Мадемуазель де Шатонёф от ярости заболела, протестанты испугались, что родственница Гизов взойдет на трон, католики обрадовались. Безразличный ко всему этому, Генрих сгорал от нетерпения. Дю Гаст и Шеверни, его чрезвычайные послы, уже мчались во весь опор по дороге в Нанси просить руки молодой девушки.

В унылом дворце графа Николя де Водемона, ее отца, Луизе отведена была роль Золушки. Мачеха, Екатерина Омальская, не удостаивала ее ни словом, не говоря уже о внимании. Поэтому бедняжка едва не умерла от изумления, когда однажды утром мачеха вошла к ней в комнату и сделала три глубоких реверанса, как положено перед королевой Франции. Она решила, что мачеха хочет над ней посмеяться, и тут же попросила прощения за то, что в такой поздний час она еще в постели. Но когда она вышла из своей комнаты, граф Водемон подтвердил необыкновенную новость. Луизе казалось, что ее коснулась своей палочкой фея. Всю жизнь она будет преклоняться перед Генрихом, но и это будет казаться ей недостаточной благодарностью за такое сказочное счастье.

Но обстоятельства, к сожалению, никак не способствовали свадебным празднествам. И пока какая-то крепость Ливрон одна сдерживала всю королевскую армию, депутаты протестантов собрались в Ниме, чтобы подтвердить свой союз.

Надеясь испугать мятежников, король сам появляется у стен Ливрона во главе свежих войск. Но он в бешенстве вынужден смириться со своим поражением, а жители Ливрона осыпают его со стен проклятиями.

Неожиданно на Генриха наваливается усталость. Он отказывается от борьбы и сдается: признает действительным договор, заключенный в Ниме, разрешает мятежникам представить ему свои жалобы. Жалкий отзвук политики сильной королевской власти, которую проводила королева-мать!

И не оглядываясь на то, что оставлено позади, король вместе со всем двором направляется в Реймс – он хочет, чтобы его короновали как можно скорее. Теперь он постоянно шутит с фрейлинами, которые оспаривают друг у друга честь понравиться ему. Внимание короля скоро привлекает мадемуазель д’Эльбёф, родственница Гизов и будущей королевы, обладавшая острым умом, в чем Генрих находил ее главное очарование. Уже через несколько дней он всерьез раздумывает над тем, не сменить ли скромную Луизу на ее бойкую кузину.

Мадемуазель д’Эльбёф производила впечатление человека, вполне способного прибрать к рукам короля и все королевство. Екатерина не на шутку испугалась.

Она делает выговор сыну, объясняя ему, что честолюбивая девушка – всего лишь орудие в руках Гизов, и умоляет не приближать к себе это опасное семейство. Генрих позволяет себя убедить, и сердце его вновь принадлежит мадемуазель де Водемон.

В Дижоне короля встречает делегация польского сената, которая хочет выяснить, каковы его намерения относительно их страны.

«Корону Польши я получил благодаря Господу и вашей воле, – величественно отвечает монарх, – и я не думаю от нее отказываться. Как только новая королева подарит мне сына, я вернусь в Краков. А пока я направлю туда двух важных и полномочных представителей».

Король торжественно въезжает в Реймс 11 февраля 1575 года. Невеста уже ждет его. При первой же встрече замешательство молодой девушки выдает в ней столько любви и горячей благодарности, что мертвое сердце бедного влюбленного встрепенулось.

А еще через день в старой базилике, под сводами которой гремел орган, Генрих стал двадцать седьмым после Гуго Капета^16 помазанником Божьим.

Когда кардинал де Гиз, архиепископ Реймсский, водрузил на его голову огромную корону Карла Великого, Генрих, покачнувшись, едва не потерял сознание от нахлынувших чувств. При этом тяжелая корона слегка съехала на бок – знак, которого с нетерпением ждали его противники, с радостью кинувшиеся распространять слух, что у Валуа, в отличие от его предшественников, не достанет сил справиться со всеми напастями.

Свадьба должна была быть отпразднована двумя днями позже. С чисто женской горячностью Генрих забывает обо всем и с головой уходит в споры с портными и ювелирами.

Выбор ткани, украшений, отделки целиком поглотил его внимание. В день торжественной церемонии он изъявил желание сам причесать свою невесту и так увлекся этим занятием, что бракосочетание пришлось перенести на вторую половину дня.

Был уже вечер, когда перед алтарем, у которого преклоняла колено Жанна д’Арк, кардинал Бурбонский соединил судьбу Генриха с судьбой белокурой Луизы Лотарингской. В эту решающую минуту перед Генрихом в последний раз возникла тень той, которую он действительно любил. Мария де Конде уступила свое место сопернице, женщине редкой души и достоинств, которые оценил ее молодой супруг. Мария отступила, но отступила непобежденной – ни одна женщина никогда не займет ее места в сердце любимого.

Глава 4

Атриды

(15 февраля 1575 – 7 мая 1576)

В марте 1575 года Летуаль заметил: «Королю нечем ужинать». С первых дней своего правления Генрих ощущал острую нехватку в деньгах, преследовавшую его в течение пятнадцати лет. В казне не было ни экю, налоги не платились вовсе, двор проедал свое содержание за 1580 год! И в довершение всех несчастий золото упало в цене. А надо было содержать армию, выплачивать жалованье королевской страже, полиции, которая была единственной опорой монархии в мятежном городе, постоянно подкармливать денежными подачками верность крупных феодалов. Прибавим к этому затраты, необходимые на восстановление провинций, через которые ураганом прокатилась гражданская война.

Было бы непростительной ошибкой объяснять лишь легкомыслием огромные траты на содержание королевского дворца и двора. Празднества были одним из способов управления, и забавы короля, равно как и легкомысленные фрейлины королевы-матери, привлекали ко двору дворян, а их удовольствия гарантировали их верность.

Генриха жестоко упрекали за его мотовство. Действительно, младший сын Медичи не умел экономить, но и обладай он этим достоинством, оно было бы совершенно бесполезно при состоянии французской казны. Увидев, насколько его возможности меньше его потребностей, молодой король пал духом. А поскольку те незначительные средства, что у него были, ничего не решали, он и не заботился о том, чтобы тратить их разумно. К тому же от природы он был столь щедр!

Однако надо было как-то жить. И когда все обычные средства оказались исчерпаны, Генрих пошел по пути, который мы бы назвали социалистическим: он ввел налог на капитал, что задевало не простых людей, а богатые слои общества. Буржуа, торговцы, судьи, финансисты облагались индивидуальным налогом в зависимости от их доходов и важности занимаемой ими должности. Даже священнослужители должны были платить.

Это не прошло ему безнаказанно. Парламент выразил свой протест. Король собрал несколько миллионов и навсегда потерял свою популярность. За отощавшие кошельки мстят потоками грязных пасквилей, возбуждение в обществе достигает такого уровня, что бунтовщики решают перейти от слов к делу.

И 11 апреля вызывающее послание протестантской республики требует абсолютного равноправия двух религий. После отказа короля – а если бы он ответил иначе, Париж на другой день скинул бы его с трона, – на юге страны снова вспыхивает гражданская война.

Но была ли центральная власть в согласии по крайней мере с католиками? Вовсе нет. Видя, насколько слаба монархия, Лотарингский дом решил, не медля более, расправиться с нею. Несколько недель спустя после выходки протестантов полиция раскрыла заговор, целью которого была передача власти в Париже Гизам. Генрих, взяв себя в руки, обратился за помощью к своему шурину, герцогу Лотарингскому, умоляя его успокоить непокорных младших братьев.

Из Лувра, открытого всем ветрам, руководил бедный король движением своего корабля среди бесконечно возникающих новых рифов. Но увы! Основная опасность исходила не от гугенотов, не от Гизов, не от тех, кто всеми силами старался опорочить короля. Злейшие враги Генриха были под одной крышей с ним, среди его близких. И только любовь жены давала ему немного утешения, в котором он так нуждался.

Вернувшись после шестнадцати месяцев отсутствия, Генрих вновь открывал для себя Париж и с горделивой нежностью показывал его своей юной провинциальной королеве.

В отличие от большинства своих предшественников, последний Валуа предпочитал свою столицу берегам Луары и мрачному Фонтенбло. Его жена, с детства жившая в сырых замках на востоке страны, была очарована этим городом. Король водил ее от Лувра к собору Нотр-Дам, от Бастилии – к Кладбищу невинно убиенных, инкогнито появлялся с ней на ярмарке Сен-Жермен.

Луиза была на седьмом небе. Несмотря на новое положение, она сохранила свои сдержанность и набожность; Генрих играл с ней, как с куклой – он причесывал ее, накладывал ей румяна, безуспешно пытался научить кокетничать.

Екатерина, с одной стороны, а фавориты – с другой, наблюдая этот медовый месяц, боялись, что – впервые после Анны Бретонской – король Франции подпадает под влияние своей жены. Исполненный решимости предотвратить такой поворот событий, Дю Гаст взял на себя роль Яго. И Генрих мрачнеет, начинает с недоверием поглядывать на свою жену. Убежденный в том, что ее любимая фрейлина плетет интриги, он высылает эту даму. Но, хотя королева и заливается слезами, она не пытается перечить мужу.

Однако вскоре Дю Гаст понял свою ошибку. Если король уважал Луизу, если ему нравилось ее наставлять, то страсть этой женщины не находила в нем ни малейшего отзвука. Убедившись в этом безразличии, грозная свекровь и завзятый дворцовый интриган оставляют молодых в покое. И у Генриха, окруженного самым распущенным за всю историю Франции двором, остается семейный очаг, где он мог забыть о яростной ненависти, которую питали к нему родные. Твердо решившая отомстить, королева Маргарита вела открытую борьбу против своего брата. Она держала в руках вечно разрывающегося между трусостью и честолюбием Франсуа Алансонского, сделав его союзником короля Наваррского, который открыто пренебрегал ею как женщиной, но чрезвычайно ценил как союзницу. Она пыталась переманить на свою сторону даже людей из окружения короля.

После поездки в Реймс ее любовником стал Бюсси дАмбуаз, самый хвастливый человек во Франции. И в сомнительных домах с двумя выходами, где они предавались своей страсти, Маргарита убеждала Бюсси покинуть короля: если он перейдет на службу к монсеньору, то сумеет легко подчинить его своему влиянию, станет соперником Дю Гаста. И Бюсси позволил себя убедить.

Напрасно, задетый за живое, король кричал на него. Осмелевший герцог Алансонский открыто становится главой оппозиции. Бюсси собирает около него небольшой двор, со своей стражей, казначеем и приближенными, всегда искавшими повода повздорить с верными его величеству людьми.

Дю Гаст осыпал непристойностями герцога Алансонского и королеву Наваррскую, даже не здоровался с ними. «Если король прикажет мне убить его брата, я сделаю это!» – кричал он, находясь в двух шагах от принца.

Маргарита вполне могла постоять за себя. Встречая любовницу Дю Гаста, мадам д’Эстре, она восклицала: «Полюбуйтесь на шлюху полковника!», на что та ей отвечала: «Я предпочитаю быть шлюхой полковника, чем путаться со всеми!»

И ничто не могло поколебать опасный союз герцога Алансонского, возглавлявшего партию Политиков, и короля Наваррского, главы гугенотов. Королева-мать и Дю Гаст решили поссорить их, бросить между ними яблоко раздора. Им стало божественное создание с фиалковыми глазами, перед которыми мужчины не могли устоять.

Жена престарелого государственного секретаря, Шарлотта де Сов была любовницей Карла IX и наиболее видных придворных, включая самого Дю Гаста. Бесконечно преданная своей покровительнице, эта сирена использовала свое очарование не столько ради собственного удовольствия, сколько ради замыслов королевы-матери. Монархи, принцы, вожди партий – никто не мог устоять перед ней, и, заключая их в свои объятия, она узнавала немало тайн. Ее стеганое золотистое одеяло было свидетелем зарождения судеб Франции.

Двое дерзких и чувственных молодых людей не могли долго оставаться равнодушными к обаянию этой чаровницы. Оказавшись в знаменитой спальне мадам де Сов, они потеряли голову. И если веселый самоуверенный король Наваррский приписывал эту победу своим достоинствам, то герцог Алансонский, сгорая от ревности, начал плести заговор против единственного друга, что у него был. К превеликому удовольствию всего двора, молодые петушки постоянно задирали друг друга; однажды только вмешательство Дю Гаста помешало им дойти до рукоприкладства.

Как-то вечером, когда Бюсси выходил от своей любовницы, на него напали пятнадцать человек. Он сумел убежать, появился в Лувре, угрожая все истребить на своем пути.

Разгневанный король высылает его. Непростительная оплошность! Мятежник поднимает провинции в центре страны, расчищая путь для своего покровителя, герцога Алансонского. Дю Гаст сразу взялся за королеву Наваррскую и убрал Жилонну де Ториньи, ближайшую фрейлину непокорной Маргариты, полностью посвященную в ее любовные и политические дела. Маргарита переживает так сильно, что перестает принимать своего мужа, сообщника изгнания фрейлины.

Было опасно выводить из себя дочь Екатерины Медичи в тот момент, когда протестанты разбили королевскую армию и когда Конде готовил вторжение немецких наемников. Для того чтобы объединить мятежников, дать им вождя, Маргарита с ловкостью, достойной ее матери, организовала побег герцога Алансонского.

И 15 сентября монсеньор, закрыв лицо плащом, выскользнул через заднюю дверь Лувра, возле которой его ждали. На следующий день он присоединился к войскам, завербованным Бюсси, а еще через день направил своему брату ультиматум. Почти сразу же Конде и его союзник, герцог Жан-Казимир, которому в качестве трофеев были обещаны Мец, Тул и Верден, во главе пятнадцати тысяч наемников перешли границу.

Осаждаемые с востока, запада и юга, совсем неуверенные в севере, где царствовали Гизы, без денег и почти без солдат, король и его трон вот-вот должны были пасть. Продуманная осада могла покончить со зданием, терпеливо возводимым двадцатью королями Франции, а страна вернулась бы к анархии VI века.

Что пережил в эти трагические дни двадцатичетырехлетний король, на котором лежала ответственность за всю страну и, быть может, за весь мир? Королевский совет никак не мог найти решение, разрываясь между королевой-матерью, которая, сильно испугавшись, хотела капитулировать и купить мир любой ценой, и Дю Гастом, настаивавшим на необходимости сопротивления – на войне.

Любопытно проследить эволюцию Екатерины. Пятнадцать лет она вела ожесточенную борьбу за единство, и даже в наихудшие моменты не забывала об интересах короны. И неожиданно ее энергия иссякла – теперь она призывает лишь идти на уступки. Ежедневно она подтачивает волю своего сына, оправдывая самые горькие решения. Поразительная робость в женщине, которая еще год назад, не задумываясь, ввергла Францию в пучину гражданской войны.

Звезды, к которым каждую ночь обращалась суеверная итальянка, предсказывали близящееся восшествие на престол Бурбонов. Да и без астрологии можно было распознать в Генрихе III и в герцоге Алансонском последних представителей вымирающей династии. Но для Екатерины династия была превыше всего – и она отказывалась смириться с этим предательством судьбы. Отсюда ее жгучая ненависть к королю Наваррскому, всепоглощающее стремление убрать его с дороги.

По мере того как проходит месяц за месяцем, а Луиза не может зачать, политика королевы-матери меняется: теперь ее главная цель не сохранить для своих детей целостность королевства, а лишить всех шансов ненавистного зятя. И поскольку только монсеньор воплощает будущее Валуа, надо привлечь его на свою сторону, не допустить, чтобы узурпатор воспользовался слабостью двора.

Дю Гаст, напротив, думал лишь о своей выгоде, другими словами, о выгоде своего господина, и поэтому, хотя поступки его диктовались глубоко эгоистичными соображениями, он воплощал национальную идею. Решительное поведение Генриха еще вполне могло объединить верных ему французов вокруг короля.

Генрих это понимал. Но он был слишком молод и слишком неопытен в делах управления государством, чтобы отказаться от советов своей грозной матери. Он отправляет Гиза остановить немецких наемников и предоставляет матери использовать свое влияние и своих фрейлин, чтобы привлечь ко двору монсеньора.

Гиз, несколько лет назад неудачно начавший свою военную карьеру, горел желанием добиться славы. Удача способствовала ему. Опасаясь завязнуть с войсками в грязи, Конде и герцог Казимир не отваживались заходить слишком далеко в глубь французской территории. Более неосмотрительный Торе, один из братьев Данвиля, продвинулся со своими передовыми частями общей численностью в четыре тысячи человек довольно далеко и был тут же окружен и зажат в настоящие клещи армией католиков.

Герцог де Гиз, сражавшийся как простой солдат, получил легкое ранение, однако пуля задела его лицо, навсегда оставив на нем отметину, из-за которой его, так же как и отца, станут звать Меченым. Генрих III больше не был героем – теперь лавровым венком победителя был увенчан новый святой Георгий.

К несчастью, в Лувре у неприятеля был свой человек – мстительная, ревнивая женщина, которая давно уже замыслила погубить Дю Гаста, настаивавшего на продолжении войны.

Подозрительный Дю Гаст всегда был окружен охраной ничуть не меньшей, чем у самого короля, но на улице Сент-Оноре у него был дом, куда он тайно удалялся, чтобы лечить экзему, от которой жестоко страдал. После специальных процедур больной спал полдня под наблюдением только одной фельдшерицы.

Как только Маргарите стали известны эти подробности благодаря предательству одного из приближенных Дю Гаста, она замыслила убийство. Ее лучшая подруга, герцогиня Неверская, в прошлом любовница Кокконаса, порекомендовала ей барона Витто, жившего теперь в монастыре августинцев, в часовне которого 29 октября и состоялась встреча Маргариты с убийцей.

Сначала барон наотрез отказывается: риск слишком велик, и он боится навлечь на себя гнев короля. Маргарита настаивает, и Витто сдается: он соглашается убить Дю Гаста, но требует за это неимоверно высокую плату. Ему не нужны ни деньги, ни земли. Он хочет большего – обладать жемчужиной Валуа, той, которую так любил Карл IX и что была любовницей де Ла Моля и де Бюсси.

Отважная заговорщица не торгуется и платит наличными тут же, на церковной скамье.

Вечером следующего дня Витто, забросив шелковую лестницу в окно дома Дю Гаста, забрался туда и нашел фаворита спокойно отдыхающим. Дю Гаст не успел даже выхватить шпагу – он был убит четырьмя ударами кинжала в живот.

Генриху III недоставало выдержки, необходимой человеку, преследуемому неудачами. Как заметил один из современников, он «жил на одних нервах». Смерть Дю Гаста его уничтожила.

Екатерина Медичи от этого преступления только выиграла. Вновь обретя все свое влияние на сына, она освободила маршала Монморанси и благодаря его посредничеству заключила с гугенотами перемирие на семь месяцев. Это произошло 21 ноября. Протестанты получали все завоеванное ими, получили они и свободу отправления культов; герцогу Алансонскому причиталось 500 000 ливров, чтобы расплатиться с наемниками.

Но казна была пуста. И 2 января 1576 года Жан-Казимир, устав ждать этих денег, вновь перешел к враждебным действиям. Не встретив ни малейшего сопротивления, он дошел до Луары, оставляя позади себя следы кровавой резни.

А 4 февраля король Наваррский бежал из Лувра.

Генрих III никогда не разделял настороженного отношения своей матери к Беарнцу. Он даже любил его за веселый нрав, за острый ум и политическую прозорливость. Когда в июне король тяжело заболел, он сказал королю Наваррскому: «Не позволяй этому проходимцу завладеть короной», имея в виду герцога Алансонского.

Король Наваррский питал к Генриху чувство признательности, но между ними стояло столько врагов!

Во-первых, Екатерина, теща, которая яростно его ненавидела; затем шли фавориты, которым не могло понравиться, что у короля завелся друг в лоне собственной семьи; и конечно, Гиз, не спускавший глаз с вождя партии гугенотов.

Во время королевской охоты Беарнец погнал оленя в направлении к Санлису. Когда все увлеклись этим занятием, он повернул к Вандому. Проезжая через Алансон, Генрих Наваррский принял участие в крещении сына своего врача-гугенота, отрекшись тем самым от католицизма, в который он был насильно обращен после Варфоломеевской ночи. Все ждали, что он присоединится к армии монсеньора, но, хорошо осведомленный, Беарнец укрылся в своем королевстве, где ему была обеспечена полная независимость.

Его положение в партии гугенотов было довольно щекотливым. Формально он возглавлял протестантскую республику, но никакого участия в управлении ею не принимал. Ни совет, ни регулярные ассамблеи кальвинистов не понимали его умеренной линии поведения.

Эта постоянная борьба со своими сторонниками сослужила ему прекрасную службу – он научился править. Надо заметить одну важную деталь: все короли Франции, прекрасно справлявшиеся со своим ремеслом – Людовик XI, Людовик XII, Генрих IV, Людовик XVIII, Людовик-Филипп, – всходили на престол в зрелом возрасте, успев пройти хорошую жизненную школу.

В марте герцог Алансонский собирает значительную армию – 30 000 человек. И пока король собирался призвать швейцарцев, чтобы поставить заслон на пути этой армии, деньги в казне иссякли. Он был вынужден обратиться к парламенту. Первый президент дал 5000 ливров, его коллеги – суммы, пропорциональные стоимости занимаемых ими должностей.

Поразительный парадокс: Париж, эта цитадель католицизма, от которой войска монсеньора не оставили бы камня на камне, возмутился такой либеральностью. Памфлеты, мощное средство общественного воздействия, дружно осудили короля. Отчаявшись, Генрих ударяется в мистицизм, передав бразды правления своей матери.

И Екатерина снова направляется к монсеньору, не забыв взять с собой в это путешествие своих фрейлин, увешанных драгоценностями, тяжелыми, как оружие. Кортеж сопровождает еще одна Цирцея – сама Маргарита, присутствия которой потребовал король.

Надеясь на свои обычные методы, Екатерина полагала, что ее прелестницы сумеют смягчить мятежников, но руководитель коалиции, де Бюсси, отнюдь не был человеком, способным забыть обо всем в объятиях женщины. Монсеньор был очень рад видеть сестру, оказал необыкновенное почтение матери, предоставив своим приближенным вступать в единоборство с фрейлинами Екатерины. Сам же он не предпринял ни малейшей попытки в этом направлении, опасаясь де Бюсси, который зорко следил за ним.

Видя замкнутость короля, Екатерина решила, что ей не удастся подчинить его своей воле. Она хотела, чтобы была признана королевская власть в тех границах, в каких она существовала в 1563 году. Протестанты получали то, чего они так добивались: реабилитации всех жертв Варфоломеевской ночи, полной свободы отправления религиозных культов везде, кроме Парижа, возможность занимать высшие посты в государстве, создание судебных палат, наполовину состоящих из гугенотов.

Подобные уступки спустя всего лишь четыре года после кровавой резни ссорили королевскую власть с католиками и не примиряли с гугенотами. А поскольку король не обладал возможностью навязать свою волю католическому большинству, уступки эти давали повод для ненависти обеих партий.

Подобное разделение Франции значительно усилило местную знать, возродило могущество феодалов, с которым было покончено еще во времена Людовика XI. Король Наваррский, и без того полновластный хозяин Гаскони, получал и Гиень, Конде становился правителем Перона, а монсеньору отходило целое королевство: герцогства Анжуйское, Майенское, Турен. Были ли теперь удовлетворены заговорщики? Ничуть. Король на собственные деньги оплачивал наемников, сражавшихся против него: он заплатил Жану-Казимиру чудовищную сумму в двенадцать миллионов ливров, а поскольку взять ее было негде, несчастный монарх вынужден был продать бриллианты короны!

Увидев его в таком жалком состоянии, мятежники решили добить короля, потребовав созыва Генеральных штатов: они надеялись, что народное возмущение сметет его с трона. Генрих тяжело переживал свое поражение. Когда он подписывал этот унизительный договор о мире, слезы катились по его лицу, и 11 мая 1576 года он запретил исполнять традиционное «Тебя, Бога, славим».

А еще через месяц поляки, уставшие ждать своего забывчивого монарха, выбрали нового короля, трансильванского князя Стефана Батория. Генрих возмущенно протестует и требует, чтобы папа не признавал узурпатора, но разве в силах он был отстаивать польский трон в тот момент, когда полчища наемников подвергали его унижениям, редко выпадавшим на долю монарха?

Жан-Казимир отказывался оставить завоеванные им территории, пока он не получит полностью двенадцать миллионов. В полном отчаянии король отправляет во Флоренцию все свои кольца и перстни, под которые банк выделяет ему двенадцать тысяч экю, и умоляет папу специальной буллой разрешить ему собрать с церковных доходов налог в сто пятьдесят тысяч ливров.

По счастью, восстание в рейнских областях требует возвращения Жана-Казимира на родину, и летом он наконец переходит через Мозель, прихватив с собой в качестве заложника за неуплаченный долг министра финансов Франции, Бельевра. И только после нескольких недель переговоров удалось добиться освобождения несчастного государственного секретаря.

Вот так за два года правления, которого ждала вся Франция, страна была ввергнута в жестокую гражданскую войну, всякое уважение к королевской власти полностью утрачено, польская корона ушла из рук, и все дело Капетингов грозило вот-вот рухнуть.

В такой грустной обстановке заканчивалась молодость Генриха III, неопытного, неуверенного в себе, полностью попавшего под влияние матери и ближайшего окружения – блистательный принц превращался в короля.

После договора, подписанного в Болье, его мучили угрызения совести. Он считал, что нарушил данную при коронации клятву сохранить в целостности свое королевство, и стремление исправить эту ошибку станет теперь его единственной путеводной звездой в борьбе как с католиками, так и с протестантами.

Глава 5

Мир короля

(7 мая 1576 – 17 сентября 1577)

Целых два месяца после подписания «мира монсеньора» король отказывается видеть Екатерину. Он не может ей простить, что она довела его до подобного унижения, и еще меньше – что она противопоставила ему интересы брата, которого он ненавидел за трусость и манию величия.

Хорошо зная своего сына, Екатерина защищалась, взывая к его чувствам: «Вы весь мой!» – восклицала она в письме. Они помирились, но от былого могущества королевы-матери не осталось и следа.

Она по-прежнему сидит рядом с королем на заседаниях совета, он по-прежнему доверяет ей разнообразные поручения, а порой – и регентство, но он больше не относится к ней как к своему наставнику. «Что бы я ни сделала, ему все не нравится!» – жаловалась старая королева. Конечно, она могла ото всего отказаться и вполне достойно удалиться на покой, но для этого ей не хватало мужества. Она согласна даже на роль министра – лишь бы не оставлять политику, сладкую отраву власти.

Эта маленькая семейная революция совпала по времени с большими переменами в жизни короля.

До 1576 года Генрих боролся со своей натурой. Когда власть Екатерины над ним закончилась, упали последние барьеры. Достоинства королевы Луизы, ее нежность, скромность, целомудрие были бессильны против демонов, которые, изведав яда Венеции, пытались вырваться наружу.

Конечно, оставалось еще общественное мнение; оно было вполне способно остановить короля, для которого любовь народа значила столь много. Но разве от этой любви что-нибудь оставалось? Все в Генрихе становилось поводом к гнусным памфлетам. Король любит собак, он недавно купил двух щенков – вот и пища для музы памфлетистов на целую неделю.

На подобную несправедливость и злобу Генрих отвечает вызовом, чтобы показать своим хулителям, насколько он ими пренебрегает.

В начале лета король приобретает близ Монлери замок д’Оленвиль, окруженный огромными лесными угодьями, и преподносит его в дар своей жене, но Луиза, слишком скромная, никогда не появлялась тут без особого приглашения.

Генрих же, напротив, предпочитал его всем своим замкам. И если государственные заботы ему позволяли, он уезжал в д’Оленвиль в сопровождении молодых дворян, заменивших ему Дю Гаста.

Сен-Мегрен, Келюс, Грамон, Ливаро, Сагонь, Сен-Люк – блестящие молодые люди, очень скоро ставшие олицетворением скандала! Они были красивы, отважны, страстно преданы королю, своему другу. Почти все они были моложе тридцати, и все были готовы героически отдать свои жизни за Генриха III. Памфлетисты быстро окрестили их «мальчиками» короля.

Следует признать, что первые куплеты появились при дворе и принадлежали перу Филиппа Депорта, а заключительный штрих в карикатурный портрет Генриха III внес остроумный Агриппа д’Обинье.

По договору, заключенному в Болье, Перон отходил Конде. Но когда принц хотел вступить в свои владения, губернатор города д’Юмьер захлопнул дверь перед его носом, а несколькими днями позже объединившаяся пикардийская знать образовала Лигу для «защиты Святой римско-апостольской католической церкви» от ереси.

Душой этого замысла были иезуиты и францисканцы. Исполненные решимости создать отделения Лиги по всей Франции, они разъехались по всем провинциям с целью объединить католиков, возмущенных победами протестантов. Мрачные и грозные, как пророки, они останавливались в больших городах и маленьких деревушках, призывая истинных христиан не щадить ни своих жизней, ни богатств ради благого дела. И люди откликались, вступали в Лигу и, достав старые кирасы, присоединялись к процессии монахов.

Энтузиазм парижан дошел до экстаза. По улицам города, возбуждая толпу, в памяти которой еще жило опьянение Варфоломеевской ночи, шастали монахи всех братств: доминиканцы, кармелиты, францисканцы. Они призывали не только защитить единство веры, но и укрепить права парламента, каждые три года созывать Генеральные штаты и восстановить законы, те, что были «при Хлодвиге^17, первом христианском короле».

Надо сказать, что Лига существовала и была достаточно сильной организацией уже с 1561 года, когда во главе правоверных католиков встал Лотарингский дом и повел борьбу против гугенотов и слишком умеренной политики двора. Но смерть Франсуа де Гиза, политический гений Екатерины и, наконец, Варфоломеевская ночь помешали ей выйти на авансцену, и только победа протестантов выдвинула Лигу на первый план в общественной и политической жизни страны.

Подлинную силу Лиги составляли не толпы, орущие «Смерть гугенотам! Брата Генриха в монастырь!», а тайные организации, которые опутали своей сетью всю страну. Монастыри стали убежищами для членов Лиги, среди которых было немало подлинных революционеров, мечтавших перевернуть основы государства.

У этого тела была голова: она находилась во дворце Гиза, а мозгом стали иезуитские колледжи.

За тридцать пять лет существования орден, учрежденный Игнатием Лойолой, уже набрал силу и мог помериться славой со своими старшими братьями. Церковь, едва не рухнувшая под натиском протестантов, именно иезуитам была обязана своим возрождением. Иисусово братство хотело вернуть Европу к средневековой теократии, к героическим временам Григория VII и Иннокентия III, а для этого была необходима сильная Франция. Вот почему, полагая, что Валуа слишком независимы, слишком ориентированы на национальные интересы, иезуиты хотели заменить их новой династией. Уже и Гизы заглядывались на корону. И если герцог Генрих еще испытывал угрызения совести и страх, то его младшие братья, высокомерный кардинал де Гиз, герцог де Майен и особенно их сестра, Екатерина де Монпансье, подлинный руководитель семейного клана, бурлили и негодовали. Эта хромая красавица долго охотилась за королем, в ту пору еще герцогом Анжуйским. Она твердо верила, что ей удалось завоевать сердце героя, пока не появилась Мария де Конде и не разрушила ее надежд. Тяжело пережив свою неудачу, молодая представительница Лотарингского дома вышла за герцога де Монпансье и, как истинная дочь своего рода, решила отомстить. Даже сама Медея не преследовала неверного любовника с такой яростью. Разжигая дерзкие и честолюбивые устремления своего брата, Екатерина в течение пятнадцати лет была душой всех заговоров. Она поклялась, что заставит короля удалиться в монастырь, и не жалела сил для выполнения поставленной цели.

Это герцогине пришла в голову мысль при помощи сложных и сомнительных построений доказать, что Лотарингский Дом ведет свое происхождение от Карла Великого и является его законным наследником. Результаты этих трудов были направлены папе римскому с несколькими посланниками; все они ехали разными дорогами. После того как один из них, адвокат Николя Давид, попал в засаду, король с изумлением узнал, о чем мечтает его «прекрасная кузина».

Каждый вечер перед сном Генрих читал Макиавелли. Снова, как в недавние времена, власти угрожали слева и справа различные партии, стремящиеся изменить существующий порядок. Не ощущая в себе силы, чтобы сражаться с двумя партиями сразу, Генрих решает натравить их друг на друга.

План этот, однако, требовал, чтобы монсеньор, который после последнего мирного договора стал герцогом Анжуйским, сохранял нейтралитет. Королева-мать, горя желанием снова занять свое прежнее положение, помчалась в Сомур, где Франсуа с дикими оргиями праздновал свою победу. Показав своему сыну генеалогическое древо Гизов, она заставляет его испугаться, что он может потерять наследство, а затем предоставляет действовать Шарлотте де Сов, которая без труда его побеждает.

Проливая слезы умиления, Екатерина заставляет братьев-врагов протянуть друг другу руки. Теперь Генрих мог действовать.

Он признал Лигу и обещал назначить ее вождя. Весь двор ожидал, что будет названо имя герцога де Гиза, но король назначил себя самого. Католики были озадачены, а Генрих почувствовал себя достаточно сильным, чтобы созвать Генеральные штаты.

Король торжественно вошел в большой зал замка в Блуа 6 декабря 1576 года. Четверо дворян держали балдахин, под которым выступал Генрих III, одетый в белоснежный камзол, поверх которого была накинута лиловая мантия, расшитая золотыми цветками лилии. За ним шли три королевы, а позади – монсеньор, принцы крови, пэры Франции. Когда все заняли свои места, торжественная церемония началась. Генрих взял слово. Его умная, убедительная речь, проникновенный голос обеспечили бы ему славу великолепного оратора и несколько веков спустя. Косноязычие канцлера, выступающего сразу после короля, резко контрастировало с красноречием Генриха III.

Несмотря на неодобрение Екатерины, сильно боявшейся новой гражданской войны, король рассчитывал, что Генеральные штаты не поддержат договор, подписанный в Болье. Так поступали все монархи в тех случаях, когда неблагоприятные обстоятельства вынуждали их давать обещания, угрожающие целостности государства. И Людовик XI, и Людовик XII, и Франциск I аннулировали договоры, подписанные в Пероне, Блуа и Мадриде.

Казалось, что Генриху будет легко добиться поставленной цели перед аудиторией, состоящей из одних католиков: протестанты, возмущенные признанием Лиги и возвращением монсеньора ко двору, наотрез отказались направить на Генеральные штаты своих представителей. Но сторонникам Гизов было гораздо важнее причинить неприятности королю, чем справиться с ересью.

Через три дня после первого заседания штатов, Лига раскрыла свои карты. Один из ее представителей предлагает штатам назначить постоянную комиссию, решения которой будут иметь силу закона, даже если их не поддерживает король. Это поразительное нововведение практически упраздняло королевскую власть. Знать и священнослужители, почти целиком находившиеся на стороне Гизов, с энтузиазмом встретили этот превосходный план. Но представители низших слоев разгадали эту ловушку, и благодаря их сопротивлению эта революция не состоялась. Генрих, вдохновленный победой, просит проголосовать за восстановление религиозного единства, что означало отмену всех уступок протестантам, которые они получили по последнему договору. За единство 19 декабря проголосовала знать, 22-го – священнослужители, а 26-го – все остальные. При этом особо отмечалось, что никто не стремится к войне с протестантами.

Король, ожидая нового конфликта, тут же направил к Беарнцу своего посланника, старого герцога де Монпансье, главу Бурбонов-католиков. Король Наваррский, человек тонкий и объективный, не мог про себя не признать, что Генрих III прав: при строгом соблюдении всех пунктов договора в Болье сохранить мир было невозможно.

Но увы! Генрих Валуа не был главой католической партии, а Генрих де Бурбон больше не обладал влиянием среди протестантов. А интриги Генриха де Гиза находили поддержку у фанатичного Генриха де Конде, питавшего к королю застарелую вражду, которая нисколько не смягчилась после смерти жены. Непримиримые пасторы, не отличавшиеся широтой взглядов, навязали королю Наваррскому возобновление гражданской войны.

И во время новогоднего празднества, 1 января, Агриппа д’Обинье, убежденный гугенот, проскользнул в замок в Блуа и предложил монсеньору встать во главе мятежников. По счастью, Франсуа отказался.

В ходе своего наступления кальвинисты опустошили Аквитанию, Дофине, осадили Марманд. Король попросил у Генеральных штатов денег, необходимых для того, чтобы нанять армию и оказать сопротивление. Не думая о последствиях, депутаты Лиги ухватились за эту возможность унизить короля и отказали в субсидиях, а вся ассамблея их поддержала, чем легко обеспечила себе популярность. Лишившись надежды получить деньги за счет налогов, король решает вести войну на собственные средства, заложив государственное имущество. Снова отказ. Столкнувшись с такой обструкцией, король не смог сдержать слез ярости.

«Посмотрите, сколько злобы! – кричит он. – Они отказываются дать мне свое, и не дают взять мое!»

Жалкий успех Лиги не замедлил обернуться ее поражением. Напуганные ее злобой и непочтительностью, люди умеренного толка, такие как президент парламента де Ту, отворачиваются от Лиги. Даже в самом Париже люди перестали вступать в нее. Гиз понял, что зашел слишком далеко и начал строить новые планы.

Королева Англии, немецкие князья, короли Швеции и Дании были уверены в окончательной победе над Генрихом, если им удастся создать Лигу протестантов, в которую войдет и Конфедерация французских реформаторов. И тогда неожиданно все католики объединяются вокруг трона, руки у короля снова развязаны, а Генеральные штаты впадают в летаргический сон.

Генрих вел жестокую борьбу, и он чувствовал, что нервы его нуждаются в разрядке, в развлечениях. Воспоминания об Италии преследовали его, и он приглашает театральную труппу, представление которой так понравилось ему в Венеции, приехать в Париж. Свой первый спектакль они показывают в Блуа 24 февраля

1577 года – этой датой открывается период влияния итальянской комедии на французский театр.

В честь приезда своих любимых актеров Генрих устраивает большой маскарад, где сам он появляется в сильно декольтированном женском платье, напудренный и с десятью нитками жемчуга на шее; он увешан бриллиантами, как стекляшками. Что осталось в этом травести от короля Франции?

Он заставляет Генеральные штаты направить к королю Наваррскому еще одного посла с мирными предложениями. Тот возвращается ни с чем. И тогда Генрих начинает настоящие военные приготовления.

Королева-мать не одобряла линию, выбранную сыном. На заседании штатов она выступала за единство, что воодушевило оппозицию. Генрих пользовался любой возможностью выразить ей прилюдно уважение и… следовал своим курсом. Поняв это, Екатерина испугалась. Предпочитая скорее вести политику, противную ее убеждениям, нежели быть отстраненной от правления, она умело подготавливает свое возвращение.

И если Данвиль по-прежнему оставался самой грозной опорой реформатов, то его молодая жена, Антуанетта де Ла Марк, томилась при своем дворе в Тулузе, вздыхая из-за невозможности блистать в Париже. Екатерина, имевшая добрые отношения с этой дамой, направляет к ней общую подругу, герцогиню д’Юзес, которая рисует Антуанетте де Ла Марк такую заманчивую картину жизни при королевском дворе, что та решает перебраться в Париж. И Данвиль уступает своей жене, решаясь на то, на что не могли его подвигнуть ни угрозы, ни посулы, ни соображения общественного блага – он покидает протестантов.

Генрих ничего не оставляет без внимания. Постепенно, шаг за шагом, он распускает штаты, набирает две армии для борьбы с гугенотами. Первую он поручает заботам герцога Майенского, брата де Гиза, вторую… И тут в нем просыпается гений Медичи. Прекрасный актер, он зовет своего брата и умоляет его спасти их наследство, приняв на себя командование всеми военными операциями в должности генерал-лейтенанта.

Напыжившись от тщеславия, монсеньор без малейших колебаний соглашается выступить против людей, которые совсем недавно рисковали ради него своими жизнями. В сопровождении неизменного де Бюсси он спускается по Луаре. Одержав победу в Ла Шарите, он расправляется с протестантским городком Исуаром, где его потерявшие человеческий облик солдаты затеяли кровавую резню. Когда совсем стемнело, Франсуа устроил себе садистское развлечение, наблюдая, как методично, одного за другим, убивают три тысячи человек. Глупец не видел, как исчезает за горой трупов его популярность, его честь, его надежды на престол. Грозный союз между партией Политиков, которую он возглавлял, и гугенотами был разорван навсегда.

Филипп II (1527–1598)

Елизавета Английская (1533–1603)

Папа Пий V Святой (1504–1572)

Мария Стюарт (1542–1587)

Монтень (1533–1592)

Кардинал де Гиз

Монморанси (1493–1567)

Колиньи (1519–1572)

Луиза Лотарингская, жена Генриха III (1553–1601)

Мадам де Сов

Можирон, фаворит Генриха III

Келюс, фаворит Генриха III

Возбужденный военными успехами, Генрих принимает принца как избавителя и устраивает в Плесси-ле-Тур странный банкет, где все приглашенные были в одеждах другого пола. Эта оргия, стоившая более шестидесяти тысяч ливров, превратилась в настоящий триумф.

А тем временем католики одерживали победу за победой. И пока войска герцога Анжуйского закрепились вдоль берегов всей Луары, герцог Майенский взял Пуату и Бруаж. Лига уже провозгласила, что она уничтожит всех протестантов, но король думал иначе. Срочно прибыв в Пуатье, он останавливает военные операции, чем вызывает всеобщее изумление, и приказывает своим посланникам как можно скорее собрать конференцию в Бержераке. По его мнению, разгром протестантов должен был преследовать одну цель – им следовало понять свои ошибки.

Оказавшись между членами Лиги, жаждавшими крови, и протестантами, замкнувшимися в своей непримиримости, Генрих отважно выбирает терпимость и силой навязывает ее экстремистам обоих толков, несмотря на то что они смотрят на него с одинаковой ненавистью. После нескольких недель переговоров, которые были проведены согласно жестким инструкциям самого монарха, в Бержераке был заключен договор, аннулировавший позорный пакт Болье.

Король не побоялся заявить здесь о своем стремлении к либерализму, в те времена совершенно непопулярному. Протестанты теряли ряд преимуществ, которые им давал предыдущий договор. Им предоставлялась полная свобода вероисповедания, но свобода религиозных культов по протестантскому обряду ограничивалась пределами городских предместий, по одному городу на каждый судебный округ. В их распоряжении оставались крепости, занятые ими до войны – там они могли укрываться от враждебных действий католиков.

Через двадцать лет, когда Генрих IV опубликует Нантский эдикт, он лишь повторит в нем положения этого договора. Несправедливость истории! Закон, который станет украшением короны Беарнца, в свое время вызвал лишь ненависть к его подлинному автору.

Король Наваррский, единственный из всей своей партии, понял истинное значение этой политики умиротворения. И, не колеблясь, он заставляет реформатов принять эту политику, даже ценой разрыва с самыми непримиримыми, включая своего близкого друга д’Обинье, с которым он перестал видеться.

Генрих, однако, совершенно не считал свою задачу выполненной. После того, как 17 сентября 1577 года мирный договор был подписан, он отдает приказ о роспуске Святой Лиги и Конфедерации протестантов. Двор был потрясен подобной смелостью, даже Екатерина считала, что взрыв всеобщего возмущения сметет Генриха с трона. Но ничего не случилось. Затаив в сердце злобу, фанатики покорились, и Генрих мог торжествовать – ему удалось установить «мир короля».

Генрих был горд делом своих рук: все, достигнутое за пятнадцать месяцев, было результатом его личной дипломатии. Он сумел вернуть королевской власти роль верховного арбитра, спасти единство страны, укротить Гизов, усмирить протестантов, а в стране установить мир, которым мог быть доволен каждый француз. И лучшей наградой ему в этот момент было то, что он видел, как укреплялись в народе вера и патриотизм, что давало повод надеяться на окончание эпохи безумных гражданских войн.

Глава 6

Остров гермафродитов

(17 сентября 1577 – 23 января 1579)

После стольких волнений и перипетий Генрих позволяет себе некоторый отдых, который посвящает своим любимым занятиям – учению, религиозным службам, друзьям, празднествам и искусствам. Его здоровье, с каждым днем ухудшавшееся, не позволяет ему предаваться жестоким забавам своих предков: охоте и турнирам.

По возвращении из Пуатье король провел несколько недель в своем любимом Оленвиле, а затем перебрался в Лувр, который он задумал сделать наряднее.

Екатерина Медичи, которая снова стала, если так можно выразиться, действующим министром, больше не жила в Лувре. Руджери предсказал, что она умрет около Сен-Жермена, и она перебралась из своего дворца в Тюильри, расположенного в приходе церкви Сен-Жермен-де-л’Оксерруа, в новый роскошный дворец на улице Кокильер, где была устроена обсерватория, куда Екатерина поднималась каждую ночь, дабы испросить совета у звезд. Сына она навещала ежедневно.

Именно в этот момент между Сеной и Луарой рождается цивилизация, изысканнее и утонченнее которой не было никогда. Генрих персонифицирует тайну этой беспокойной эпохи, влюбленной в жизнь и оставившей бессмертные творения. Давайте посмотрим, как проходил самый обычный день. Его величество ложился поздно; ночь и безмолвие стерегли его покой. Около девяти часов утра принцы крови, знатные дворяне, люди из свиты короля собирались в соседней с королевской спальней комнате; сюда же приходили шуты и музыканты, а министры и придворные ждали в «государственной комнате». Офицеры, метрдотели, оруженосцы ждали у дверей королевской спальни.

Проснувшись, король хлопал в ладоши. Сначала входили люди из залы аудиенций, затем их сменяли ожидавшие в «государственной комнате»; за ними шествовал дворянин, который на золотой тарелке нес салфетку, первый метрдотель выступал во главе многочисленных слуг, у каждого из которых была закрытая тарелка. Эта процессия торжественно застывала, ожидая, пока камердинер короля раздвинет занавеси. В роскошные покои врывалось солнце, освещая стоявшую на возвышении кровать, пышное золоченое убранство которой напоминало алтарь.

Генрих возлежал среди моря подушек. Он величественно вытирал лицо и руки, затем выпивал чашку бульона. Один из грандов подносил королю рубашку – начиналась долгая и изысканная церемония туалета: брадобреи, парфюмеры, портные суетились около короля.

Во время этого ритуала король давал аудиенции, даровал милости или отказывал в них, выслушивал доклады, беседовал с послами. Он все схватывал с лёту и мгновенно выносил решение – одно вежливое слово, ничего более. Когда у него было настроение, он кокетничал, ошарашивая одного своей эрудицией, другого – обаянием. И при этом он ни на минуту не забывал о том, что он король. Он обладал достоинством Людовика XIV, но значительно превосходил его в уме и изысканности.

Наконец церемония туалета подходит к концу. Он надевает плотно облегающий камзол, обычно черный или коричневый. Из сундучка, который ему подносит один из приближенных, король достает массивную ручной работы цепь с медальоном, наполненным мускусом. Другой дворянин подает ему платок, затем мантию, шпагу и две пары перчаток – одни плотно облегающие руку, а другие свободные, завязывающиеся шелковыми шнурками.

И король отправляется на Государственный совет или на заседание малого совета. Роль министров была сведена к минимуму: они излагали суть дела и спорили между собой – король принимал решение. Было четыре государственных секретаря, но самым любимым советником Генриха, которого он ценил более других, считался его личный секретарь Вильеруа.

После того как совет заканчивался, а депеши были прочитаны, его величество отправлялся на мессу. Потом, если у него не было особо важных дел, Генрих призывал лучших портных и изучал модели одежды.

Приходит время обеда. Король ел в одиночестве, под музыку, отделенный от придворных перегородкой. Беседа за ужином могла идти только «о знаниях или достоинствах». В отличие от всех Капетингов, Генрих страдал отсутствием аппетита и в рот не брал спиртного. Он был изысканным сибаритом и отказался есть руками, введя в обиход хитроумное приспособление – вилку с двумя зубцами.

Отдохнув, он направлялся к королеве, а затем, часа в три, если его не задерживали срочные дела, выходил из дворца. Воскресенья и четверги бывали посвящены плаванью и игре в лапту, в другие же дни он посещал монастыри или кого-либо из друзей. С мая 1578 года он наблюдает за постройкой Нового моста, возведению которого мы целиком обязаны его инициативе.

Поскольку от езды верхом Генрих быстро утомлялся, он приказал построить для себя застекленную повозку, достаточно просторную, чтобы она вмещала пять-шесть его близких, шутов, собак и стол. Это огромное сооружение двигалось очень медленно, и король наслаждался дорожной скукой. Иногда на Генриха накатывают приступы мистицизма. Человек верующий до предрассудков, он страдает от того, что не живет как положено истинному христианину, и восстает против собственных слабостей. Его охватывает ностальгия по чистоте и стремление к самоуничижению.

Вернувшись после прогулки, король снова берется за работу: его ждет совет, затем он отдает распоряжения, подписывает бумаги, разговаривает с дипломатами. Он ужинает с королевой в покоях своей матери, а затем двери распахиваются, и начинаются увеселения.

Итальянская труппа «Желози», временно обосновавшаяся в Париже, показывала один акт комедии дель арте; Ронсар и Дора читали свои последние произведения, затем наступала очередь скрипок. Генрих шутит с придворными красавицами, хвалит какой-нибудь сонет, задает ученым мужам трудные вопросы. Порой, если приходит срочная депеша, он покидает залу и удаляется работать вместе с неутомимым Вильероем.

Далеко за полночь его величество в сопровождении только своих дворян возвращается в королевскую спальню. В течение всего дня в эту комнату мог зайти любой человек, но он обязан был сделать перед кроватью глубокий реверанс. Ловкий цирюльник покрывает королевское лицо кремом из лепестков розы и накладывает полотняную маску; холеные руки растирают миндальным желе, а потом одевают на них огромные непромокаемые перчатки. Первый камердинер направляется к двери, а Генрих III, растертый настоями из кориандра и корицы, меланхолично ожидает на своем ложе, пока к нему придет сон, мечтая о том времени, когда люди станут превозносить своих королей за их преклонение перед красотой. Иногда, перед тем как заснуть, он читает главу из «Государя» Макиавелли.

Презирая лицемерие, Генрих III не очень скрывал свои привязанности, которые ему ставили в вину. После смерти Дю Гаста его любимым фаворитом стал давний товарищ по польской эпопее, Келюс, самый красивый эфеб и самый отчаянный дуэлянт двора. За ним шли Можирон, Сен-Мегрен, Сен-Люк, Ливаро, Грамон – красивые, как на подбор, юноши, благосклонности которых, несмотря на их репутацию, добивались многие придворные дамы.

Д’Обинье описывает невероятные дебоши, которые устраивал Генрих III со своими «мальчиками». Пренебрегая обществом женщин, король находил возле своих фаворитов не столько физическое, сколько эмоциональное удовлетворение. Они были искренне привязаны друг к другу, поэтому Генриха нельзя упрекнуть в «разврате», как это делала его сестра Маргарита.

Постоянный в своей ненависти, Генрих был постоянен и в своих привязанностях. Он никогда не проявлял неблагодарности, а те, кто его любили, служили ему верно, шла ли речь о герцоге Неверском или о королевском шуте, знаменитом Шико, а в нем самом видели могущественного покровителя и деликатного друга. Порой королевское благорасположение граничило со слабостью. Так, Виллекье, из ревности заколовший свою жену, не услышал от своего бывшего ученика даже упрека.

Всю осень 1577 года монсеньор, герцог Гиз и королева Наваррская пребывали вдали от двора, и Франция вздохнула спокойно. Но увы! С севера приближалась буря, грозившая нарушить это спокойствие.

Вот уже десять лет Нидерланды вели свою героическую борьбу против Испании. Испанцы одерживали верх в яростных сражениях, устраивали казни на площадях городов, разрушали деревни, но народ, воодушевляемый своим вождем, несгибаемым принцем Оранским, не сдавался. Вся Европа наблюдала за развитием этих событий, оказывавших влияние и на политику Франции.

В 1576 году Филипп II меняет тактику: когда стало ясно, что уговоры ни к чему не приведут, он обратился к суровому герцогу Альбе, а губернатором Нидерландов назначил своего сводного брата, дона Хуана Австрийского, победителя битвы при Лепанто. Красивый, мужественный, овеянный славой своих военных побед, он играл в глазах католиков ту же героическую роль, что некогда досталась победителю битвы при Монконтуре. Гиз, также претендовавший на первое место в католическом движении, не испытывал никакой ревности к сопернику, чье честолюбие не уступало его собственному. Молодежь в равной степени боготворила обоих принцев, а иезуиты предпочитали их слишком медлительному и зависимому от мнения папы Филиппу II.

Захватив Брюссель, новый губернатор инкогнито проехал через Францию, встретился с Генрихом Лотарингским и заключил с ним секретный договор. Романтичный испанец не хотел уезжать из Парижа, не взглянув на знаменитую королеву Наваррскую, и, накинув черный плащ и надев парик, он проникает в Лувр, где любуется, как танцует женщина, убившая Дю Гаста.

Маргарита его узнала. Воображение ее разыгралось, и она уже чувствовала себя Клеопатрой, которой дано изменить карту мира. Маргарита хотела царствовать, но не в смехотворном королевстве Наварра; своим ближайшим союзником она считала монсеньора. Разве жители Нидерландов вот уже два года не делали принцу предложения стать их покровителем? Маргарита полагала, что ей вполне по силам увлечь дон Хуана, а в герцоге де Гизе оживить воспоминания об их любви – и оба капитана будут верно служить Франсуа.

С большой пышностью Маргарита отправилась во Фландрию, теша себя призрачными надеждами. Запуганные Генеральные штаты мятежных провинций клюнули на эту удочку и направили к монсеньору делегацию, умоляя защитить их. Принц принял посланников и, не дав никакого определенного ответа, вручил им золотые медали, где были выбиты изображения его и Маргариты.

Тем временем герцог де Гиз, невзирая ни на какие договоры, привел свои войска к дону Хуану. Война возобновилась с новой силой, и Маргарита, опасаясь попасть в руки испанцев, была вынуждена бежать.

Она останавливается в Ла Фер и вызывает сюда Франсуа. Они проводят тут несколько месяцев в уединении, наводящем на мысль об инцесте, и строят несбыточные планы. Битва при Жамблу, где дон Хуан разбил принца Вильгельма Оранского, отрезвляет их. Они вернулись в Лувр и попросили короля ввести в Нидерланды войска.

Генрих с крайним недовольством наблюдал за их маневрами. Он совершенно не понимал, почему Франция, едва оправившись после гражданской войны, должна выступить против испанского колосса и почему нужно жертвовать людьми и деньгами ради выгоды его жалкого брата.

Король сухо отказывает герцогу Анжуйскому в поддержке, которая могла открыть границы Франции испанцам. Теперь монсеньор не считает даже нужным скрывать свою жгучую ненависть к брату. Обеспокоенный Генрих удваивает свою охрану.

Между дворянами монсеньора и короля происходят постоянные дуэли, а нельзя забывать, что всем им меньше тридцати – в XVI веке миром правила юность.

По случаю бракосочетания Сен-Люка и богатой наследницы Жанны де Коссе-Бриса 9 февраля 1578 года был устроен большой бал. Бюсси оскорбляет «мальчиков» короля. Келюс, Можирон, Ливаро и сам новобрачный поджидают его, чтобы отомстить. Но де Бюсси избегает возмездия, воспользовавшись вторым выходом. Генрих III высылает Бюсси, а двумя днями позже монсеньор демонстраивно приглашает его в Лувр.

Выйдя из себя, король запер своего брата и Маргариту в их покоях и приказал арестовать Бюсси, но тот выскользнул из рук королевской стражи и сумел организовать побег монсеньора, с которым они вместе укрылись в Анжу. В честь знатных беглецов епископ Анжерский устроил банкет, за что и поплатился: абсолютно пьяные гости покорежили его мебель, разбили сервизы, изнасиловали служанок.

А в Париже тем временем царила полная паника – начнет ли Франсуа новую гражданскую войну? Королева-мать, как обычно, тут же отправилась вслед за сыном. Он принял ее отвратительно – жаловался, угрожал: Нидерланды его завораживали. Чтобы он не устроил во Франции такого же погрома, как в епископском дворце, было решено не мешать ему и позволить во главе армии отправиться во Фландрию, но не вмешивать в это короля. Екатерина идет еще дальше: она обещает возобновить переговоры о браке монсеньора с Елизаветой Английской. Герцог Анжуйский в мечтах уже видел себя королем Англии и Нидерландов.

Герцог де Гиз решил воспользоваться семейными неурядицами и появился в Париже в сопровождении компании воинственно настроенных задир, не менее опасных, чем окружение герцога Анжуйского. Ближайшее окружение короля, его «мальчики», чтобы защитить своего монарха, объявляют открытую войну людям Гиза. Сен-Мегрен бросил вызов противнику, став любовником самой мадам де Гиз, сестры Марии де Конде.

В пять часов утра 27 апреля 1578 года около Бастилии сошлись Келюс, Можирон и Ливаро, у которых была назначена тут дуэль с давнишним любовником Маргариты, Шарлем д’Антрагом, с Рибера и Шембергом, людьми, близкими к Лотарингскому дому. Жестокий даже для тех времен поединок кончился трагически: Можирон и Шемберг скончались на месте, Рибера – на другой день, Ливаро был на грани смерти целых два месяца, Келюс получил от д’Антрага девятнадцать ударов шпагой.

При каждом ударе фаворит кричал: «Да здравствует король!» Его перенесли во дворец Буасси, где в течение тридцати трех дней его молодой организм боролся со смертью. Генрих ухаживал за ним, пообещав хирургам сто тысяч экю, если они его спасут. И все же он уходит в другой мир, повторяя все время: «О, мой король! Мой король!» Это были его последние слова, и он ни разу не вспомнил ни о Боге, ни о своей матери.

А несколько недель спустя около дворца Гиза ударом шпаги был заколот Сен-Мегрен.

Горе короля не знало предела. Он приказал сделать для своих фаворитов прекрасные надгробья, а на каждом – мраморное изображение погибшего. Пряди волос Келюса и Можирона он всегда носил при себе, и каждый день, утром и вечером, возносил молитвы за души погибших друзей.

Королева-мать, очевидно, надеялась извлечь выгоду из того душевного кризиса, который переживал ее сын, и вернуть утраченную власть. Во время агонии Келюса 7 мая 1578 года она вручает Генриху свои знаменитые советы, подлинный учебник королевского ремесла. В них было учтено все – от науки управления самыми сложными государственными делами до личной гигиены. Но Генрих был теперь глух ко всему: он научился выслушивать добрые советы и не подпадать под влияние того, кто их дает.

Смерть любимых товарищей повергла короля в невыразимое горе и сделала его заклятыми врагами партию ультра-католиков, которые, как доносили осведомители, вступили в тайный сговор со своими сторонниками за рубежом.

Дон Хуан умирал – как поговаривали, от яда. Полагаясь только на собственные силы, Гиз не мог сбросить Валуа с престола. И он покоряется: сближается с Филиппом II, принимает от него денежную помощь. И хотя временами он делает попытки обмануть испанского короля, объективно Гиз становится одним из тех, кто работает ради того, чтобы вся Европа оказалась под властью Габсбургов.

И если буржуазия относилась к происходящему с недоверием и настороженностью, то крупное дворянство охотно взяло сторону Лотарингского дома. И тогда Генрих решает объединить высшее дворянство, создав свой собственный Орден. Он сам набрасывает эскизы пышного облачения, сам придумывает клятву верности, которую должны будут принести посвящаемые. На торжественной церемонии 1 января 1579 года, которую запечатлела известная гравюра, король посвящает первых двадцать шесть дворян в рыцари Ордена Святого Духа. Церемония эта будет проводиться ежегодно, и соперничество, которое начинается из-за права попасть в число счастливых обладателей этого звания, доказывает королю, что расчет его полностью оправдался.

Оставалось найти людей, чья верность королю была бы сильнее их честолюбивых устремлений; надо было, чтобы гражданский мир во Франции стал устойчивым. Несмотря на договор, заключенный в Бержераке, из-за фанатизма протестантов на юге страны еще оставались тысячи очагов сопротивления. Королева-мать предложила отправить Маргариту к ее мужу, а под этим предлогом проехать по провинциям, убеждая людей в необходимости веротерпимости и патриотизма. Генрих с энтузиазмом ухватился за этот план, и сама Маргарита его поддержала. Преданная ветреным Бюсси, отрекшись от монсеньора, она томилась в Лувре, который стал для нее чем-то вроде тюрьмы. За неимением лучшего муж казался ей вполне приемлемым союзником. И хотя в объятиях многочисленных любовниц король Наваррский совершенно забыл о жене, она надеялась, что, находясь рядом с ним, сумеет сыграть важную роль – стать посредницей между своими братьями и протестантами.

Обе королевы выехали из Оленвиля в сопровождении пышного кортежа. Дабы подчеркнуть свою симпатию к королю Наваррскому, Генрих, несмотря на огромные финансовые трудности, выделяет ему внушительное содержание в сто тысяч ливров.

Так король продолжает укреплять шатающийся трон. Но ему, увы, не хватало главного – наследника. Неуверенность в будущем, усиливавшаяся по мере того, как ухудшалось здоровье короля, давало другим надежду захватить власть. С рождением дофина монсеньор потерял бы все свое могущество, Гизы превратились бы в мелких интриганов, а протестанты перестали бы бояться введения инквизиции.

Генрих не переставая думал о необходимости дать Франции наследника. Всю зиму он провел подле королевы, прилагавшей все усилия к тому, чтобы удержать его. Они совершили паломничество в Шартрский собор, и 23 января торжественно освященные рубашки были одеты на статую Богородицы, а затем – на их величества, после чего они удалились в свои покои. Но небо было глухо к их мольбам.

Тогда Луизе начинают намекать, что ради интересов государства ей следует забыть о своей добродетели. Разве без постороннего вмешательства Господь подарил бы Франции Карла VII или Людовика XII? Перед тем как уехать, Маргарита долго объясняла это своей золовке. Но набожная королева с негодованием отвергла все попытки уговорить ее – она была слишком искренна, чтобы позволить себе изменить ход истории.

Глава 7

Война влюбленных

(23 января 1579 – 26 ноября 1580)

События 1579 и 1580 годов заставляют короля проявлять подлинные чудеса эквилибристики. На севере страны ему грозило непомерное, простиравшееся далеко за пределы Франции честолюбие монсеньора, обуздать которое Генрих был не в силах. Постоянные волнения гугенотов на юге вынуждали его постоянно следить за всеми действиями Испании и Гизов. Главная ошибка партии протестантов состояла в том, что они были источником постоянных беспорядков, а должны были бы объединиться с королем против общего врага, герцога де Гиза и Лиги.

Герцог Анжуйский собирал свою армию. Завороженные возможностью поживиться в богатых фламандских городах, к нему стекались со всех сторон наемники, как католики, так и протестанты, профессиональные убийцы. И пока король посылал к Филиппу II Бельевра, чтобы выразить свое «неудовольствие», Франсуа бросает свои войска против испанцев, захватывает Бинш, Мобёж.

Никогда еще в Генеральном штабе не царил подобный беспорядок. Бюсси не доверял никому, и его поступки часто противоречили здравому смыслу. Однажды он хотел вызвать на дуэль своего полковника только из-за того, что ему пришелся не по вкусу вымпел. Твердо решив, что он не станет таскать для других каштаны из огня, Вильгельм Оранский наблюдал за своим вспыльчивым союзником, не оказывая ему никакой поддержки. Одного появления испанской армии оказалось достаточно, чтобы разогнать весь этот лагерь.

В ярости монсеньор послал Бюсси в Анжу, а сам бросился к своему брату – жаловаться. Король его успокоил и пообещал возобновить переговоры о браке с Елизаветой Английской.

После того как Генрих избежал объятий «весталки Запада», на ее руку стал претендовать Франсуа, хотя Елизавета и была старше его на двадцать два года. Количество соискателей ее руки приближалось к дюжине.

Елизавета приветливо встречала при дворе всех претендентов, никого особо не выделяя. Она щедро одаривала всех обещаниями, но никому не давала твердого ответа, чем выводила из равновесия по крайней мере половину королевских домов Европы.

Окончательно рассорившись с Испанией, доведенная до отчаяния заговорами, которые агенты Филиппа II осмеливались устраивать в самом Лондоне, Елизавета в этот момент была сильно заинтересована в дружбе с Францией. Отношения двух стран были омрачены заточением Марии Стюарт, на защиту которой поднялся Генрих III. Поэтому Елизавета сочла благоразумным принять дипломатические заверения монсеньора.

К лету грандиозное событие, которое могло перевернуть всю европейскую политику, должно было вот-вот свершиться. Но романтичная Тюдор, прежде чем сдаться, хотела взглянуть на своего победителя. Пусть принц приедет в Вестминстер и покажет свое обаяние.

Перед тем как отправиться в путь, Франсуа, растроганный заботой своего брата, благодарит за то, что король избавил его от Бюсси. Бессмысленная фламандская затея превратила в ненависть ту ревность, которую он всегда испытывал к де Бюсси, завидуя его силе, его отваге и, конечно, любви Маргариты.

Легкомысленный де Бюсси написал своему патрону, похваляясь новой любовницей, женой знатного вельможи Монсоро. Обнимая короля, монсеньор, словно бы случайно, выронил это письмо… Месье де Монсоро получил роковое известие, и когда Бюсси оказался в спальне своей возлюбленной, он был заколот шпагой, получив, как и Сен-Мегрен, множество ударов.

А пока его бывший фаворит испускал дух, герцог Анжуйский преклонял колено перед дочерью Генриха VIII. Этот воздыхатель нисколько не испугал «королеву-девственницу». Горя желанием причислить к списку своих поклонников одного из Валуа, она принимает его в своей спальне, раздевается в его присутствии, позволяет ему зайти далеко, но не до самого конца.

Франсуа полагал, что цель достигнута. Но неделю спустя он понял, что нисколько не продвинулся вперед. Елизавета таяла в его объятьях, но каждый день находила новый предлог, чтобы уйти от решающего ответа. Принц вынужден был уехать, увозя с собой только призрачные надежды и странные воспоминания. Вместо него остается его представитель Симье, молодой интриган, которому Франсуа неосторожно доверился.

Известие о тяжелой болезни короля заставляет его срочно вернуться в Париж. Весь сентябрь Генрих мучился отитом – болезнью, которая свела в могилу его брата Франциска II, и несколько раз был на краю гибели. Но искусство великого врача Мирона избавило Францию от чудовищной перспективы оказаться под властью герцога Анжуйского. Разочарованный монсеньор удаляется в свой замок, а Генрих торжественно выступает впереди королевы-матери, звезда которой снова восходит на горизонте.

Политический гений Екатерины Медичи с новой силой заявил о себе во время путешествия, в ходе которого ей удалось вернуть короне пять провинций, готовых уже было отделиться. Целых восемнадцать месяцев старая королева, невзирая на свои шестьдесят лет, на свои привычки и свои болезни, колесит по дорогам Франции, порой увязая в грязи и постоянно подвергаясь опасности попасть в руки мятежников. Стиснув зубы, за ней следуют ее охрана, министры, фрейлины. Не зная усталости, она переезжает из города в город, из замка в замок, углубляясь, как в джунгли, в самое сердце непокорных провинций.

Нередко она находит городские ворота запертыми, а подъемные мосты замков поднятыми. Не теряя присутствия духа, Екатерина водружала свое знамя на крыше любого дома, вешала в большой комнате портрет короля в полный рост и звала всю местную знать. Несмотря на своих хорошо вооруженных людей, на свои укрепленные крепости, протестанты сильно пугались при виде этой женщины, которая явилась к ним почти одна. Ее могущество и слава были столь велики, что и в такой ситуации, на своей территории, протестанты представали перед ней напуганные и растерянные.

Несмотря на то что она обладала всеми полномочиями, королева-мать никогда не предпринимала ни шагу, не посоветовавшись с королем. Ежедневно курьеры отвозили в Лувр письмо на двенадцати-пятнадцати страницах, которое могло бы стать образцом для дипломатов всех времен. Генрих отвечал подробно, по всем пунктам, где-то выражая сомнения, где-то соглашаясь, где-то давая новые указания. Письма эти составляют целые тома, в которых, как в зеркале, отражаются личности матери и сына. Вопреки расхожему мнению, король предстает в этих письмах человеком предусмотрительным и энергичным, а Екатерина – гибкой, настойчивой, изобретательной. Все это не имеет ничего общего с легендой о принце, умеющем только играть в бильбоке, и злодейке, понимающей толк лишь в ядах.

Семнадцать лет гражданских войн, нарушенные коммуникации, постоянные грабежи и разбой привели к тому, что в провинциях царила полная анархия. Донвиль в Лангедоке, а Ледижьер в Дофине строили из себя абсолютных монархов, а соперничество правителей привело к тому, что в городах шла средневековая герилья. Некоторые области входили в федеративную протестантскую республику, в других – религиозные противоречия заставляли один квартал города сражаться с другим. И королева-мать отважно взялась утишить эту братоубийственную ненависть, возродить авторитет и могущество королевской власти в тех областях, где под видом религиозных разногласий гранды наносили сокрушительный удар по королевской власти.

Сначала она отправилась в Бордо, в те времена очаг опасного конфликта. Согласно договору, подписанному в Болье, правителем Гиени был король Наваррский, но он так и не вступил в свои права, поскольку католики не пускали его в город. Лейтенант королевской гвардии Бирон открыто глумился над королем Наваррским, переча ему во всем.

Екатерина приглашает своего зятя присоединиться к ней, чтобы собственными руками вручить королю Наваррскому его жену, соскучившуюся по супружескому счастью. К сожалению, перспектива увидеть жену после двух лет безоблачного разрыва не сильно привлекала Беарнца. И он совершенно невежливо ответил, что согласно условиям договора ему задолжали немалую часть земель. И когда ему передадут Ахен и Кагор, он примет Маргариту и с почтением выслушает все предложения ее величества. Обойдя этот больной вопрос, Екатерина напомнила о высших интересах государства.

Король Наваррский не остался глух к этим доводам. Несмотря на пример Гиза, он не принял посланника Филиппа II с его опасными предложениями, но разве мог он забыть об ужасах Варфоломеевской ночи и лютой ненависти своей тещи? Да и Маргарита внушала ему лишь ужас. Больше месяца этот не слишком галантный муж уклоняется от встречи со своими родственниками, но когда пришлось смириться с ее неизбежностью, король Наваррский в качестве места встречи выбрал деревню, расположенную между католическим городом Сен-Макер и протестантским Лa-Реоль.

Маргарита пустила в ход все свое кокетство, впрочем, без особого успеха. Екатерина была по-матерински нежной и трогательно заботливой. Чем объяснить побег ее дорогого сына? Он вполне мог вести при дворе жизнь, достойную его уровня, вместо того чтобы растрачивать свою молодость среди разбойников и смутьянов. Одна из самых красивых фрейлин королевы-матери, мадемуазель Дайель, получила задание доказать это королю Наваррскому. Разве восемнадцать лет назад Антуан Бурбонский не потерял регентство в объятиях мадемуазель дю Руше, приближенной королевы-матери? Но Генрих Наваррский, унаследовавший многие черты своего отца, умел не терять голову. Он согласился взять сирену, однако песен ее слушать не стал.

Но Маргарита совершенно не собиралась оставаться вне игры. Оставив своего мужа в объятьях мадемуазель Дайель, она бросила вызов виконту Тюренну, лучшему генералу и самому тонкому дипломату Наварры. И когда оба противника были разоружены при помощи богини Венеры, королева-мать вызывает Бирона. Искусство Макиавелли снова торжествует: после размолвки, которая могла кончиться трагически, противники приходят к согласию относительно приемлемого для всех образа жизни.

Окрыленная первым успехом, Екатерина предлагает созвать конференцию, которая способствовала бы преодолению всех разногласий, еще существующих между двумя партиями. Король Наваррский колеблется. Его собственный характер подталкивал его к примирению, но за своей спиной он чувствовал непримиримость фанатиков и боялся заходить слишком далеко. И он неожиданно уехал, отказавшись забрать с собой Маргариту. Не теряя присутствия духа, Екатерина отправляется в Ахен, чтобы установить там мир и порядок, затем в Тулузу, где Данвиль, после смерти своего брата ставший Монморанси, устроил в ее честь грандиозный прием. Неприязнь этого влиятельного человека к губернатору Монпелье грозила целостности страны. Екатерина снова воспользовалась своими излюбленными методами, в результате чего смогла, чрезвычайно довольная собой, написать королю, что Лангедок входит во французское содружество.

Разрываясь вечно между собственными желаниями и требованиями своих сторонников, король Наваррский встречает двух королев около д’Оша. Грандиозные празднества служат прикрытием начавшихся переговоров. Король Наваррский мирится с Маргаритой, и они возобновляют свои супружеские отношения. Ультракатолики, в свою очередь, принимают ответные меры. После неудачной попытки убить Тюренна они захватывают Ла-Реоль. Король Наваррский узнает об этом во время бала, данного в его честь. Не проронив ни слова, он быстро выходит, собирает своих дворян и той же ночью захватывает с боем католический город Флёранс. «Око за око, – говорит Екатерина совершенно спокойно, – но мое более круглое». У нее достаточно власти и авторитета, чтобы заставить войска, занявшие оба города, капитулировать.

Пятнадцать недель усилий принесли свои плоды: 3 февраля 1579 года конференция открылась в Нераке. Кажется, это была тридцатая конференция после начала гражданских войн. Но это была первая встреча, на которой собравшиеся, отбросив разговоры о религии, обсуждали единственно политические вопросы.

Под влиянием Конде протестанты сначала выставили совершенно немыслимые требования. Сильная королевская армия под предводительством Монморанси заставила их принять более разумные предложения королевы-матери. Екатерина поклялась, что в течение шести месяцев католики выполнят свои обещания по договору, заключенному в Бержераке. В качестве гарантии протестанты получат на этот срок восемь укрепленных крепостей в Гиени и одиннадцать в Лангедоке, которые они должны будут освободить по истечении полугода.

Екатерина прославляла справедливость короля, а д’Обинье тем временем упрекал ее в том, что она замыслила новую Варфоломеевскую ночь; сторонники Гизов утверждали, что она отступила перед еретиками.

Екатерина категорически отвергает это последнее обвинение перед католической знатью, собравшейся под Ахеном. В своей речи, выдержанной в возвышенных тонах, престарелая королева-мать напоминает этим французским дворянам об их долге перед родиной, раздираемой на части алчностью, жестокостью и развратом аристократии. Пристыженные, дворяне опустили головы.

А через несколько дней твердость этой женщины, столь суровой в отношении католиков, обратила в бегство гугенотов, которые явились в Монпелье с оскорблениями в адрес королевы-матери.

К весне Екатерина посчитала, что ее миссия на юго-востоке Франции полностью выполнена. И пока Маргарита утешалась в своем изгнании при дворе Нерака поцелуями и объятиями Тюренна, королева-мать склонила на сторону монархии Прованс и Дофине. И тут вспыхнули очень опасные волнения, что снова потребовало от Екатерины пустить в ход все искусство умиротворения.

Давний фаворит короля, Бельгард, был крайне разочарован, что после стольких честолюбивых устремлений ему досталось только управление Дофине, и поднял мятеж. Во главе армии наемников он занял Карманьоль в Пьемонте и завоевал графство Салюс, последнее итальянское владение Франции. И уже новый герцог Савойский, тайно связанный с Испанией, ведет переговоры с предателем о передаче Салюса за большую сумму Филиппу II.

Екатерина отвергает план вооруженного вмешательства. «Хитрость, – говорила она королю, – такое же оружие, как и сила». Притворившись, что ей неизвестно о тайных замыслах своего родственника, герцога Савойского, она выдвинула гениальную идею пригласить его в качестве арбитра. И герцог, боясь разоблачения, должен был устроить встречу королевы-матери с Бельгардом.

После долгих колебаний этот последний явился на встречу, состоявшуюся в Гренобле. Екатерина приняла его в своей комнате, стоя у портрета Генриха III.

«Вот, – сказала она, – король, ваш господин, которого я дала вам и которого вы так любили. Он относится к вам так же, как и раньше, если только вы относитесь к нему так, как должны».

Бельгарду было не по силам бороться с таким противником. Он просит прощения, приносит новую клятву на верность королю, за что ему позволено сохранить за собой губернаторство в Салюсе.

Но этот компромисс нисколько не удовлетворил честолюбия Бельгарда. Он было снова взялся за организацию заговора, но тут внезапно умер – все дружно обвиняют Екатерину в том, что она его отравила.

Но королева-мать не обращает никакого внимания на эти пересуды. После того как она укрепила границу вдоль Альп, утихомирила Аквитанию и вернула под влияние монарха Лангедок, Дофине и Прованс, она решила, что может отправиться обратно в Париж.

Тут ее ждали дурные вести.

Ни Конде, ни пасторы, ни предводители наемников, получавшие от протестантов хорошее жалованье, не могли смириться с окончанием гражданской войны. Генеральная ассамблея протестантов, собравшаяся в Монтобане, воспользовавшись как предлогом несколькими стычками в укрепленных крепостях, отошедших им на полгода по договору, заключенному в Нераке, принимает решение не возвращать их. Выйдя из себя, король требует от Беарнца, чтобы он выполнил свои обязательства, но тот требует передачи ему Ахена и Кагора.

Однако ни один из Генрихов не хотел войны. Шесть месяцев проходят в безрезультатных переговорах, но ни Лига, ни вожди гугенотов не желают терять прекрасной возможности опалить все королевство огнем гражданской войны. В декабре 1579 года Конде тайно выезжает из Сен-Жан-д’Анжели, захватывает Ла-Фер, пытается поднять восстание в Пикардии, но, не найдя поддержки, укрывается у своих друзей в Германии.

Генрих III отправляет к королю Наваррскому генерал-полковника Строцци с настоящим ультиматумом: если соглашения, заключенные в Нераке, не будут соблюдаться, королевская армия начинает военные действия.

Но на требования, переданные Строцци, король Наваррский ответил отказом: он не мог пойти на уступки, не рискуя потерять руководство своей партией в пользу Конде. Это означало войну. Она казалась такой бессмысленной, что люди окрестили ее «Войной влюбленных», поскольку д’Обинье совершенно бездоказательно утверждал, что Маргарита, люто ненавидя своего брата, заставила Тюренна посоветовать королю Наваррскому начать военные действия. Эта война могла привести Францию к полной разрухе, и страну ждали неисчислимые бедствия, если в дело ввяжется монсеньор, а Лига, войдя в соглашение с Испанией, поддержит иностранное вторжение.

«Обращение к французскому дворянству», в котором король Наваррский пытался оправдать свои действия, совершенно не объясняло этого чудовищного предательства протестантов. В своем ослеплении яростной внутрипартийной борьбой реформаторы так и не поняли, что, нападая на либеральное правительство, они открывают путь своим злейшим врагам – Католической Лиге, фанатизм которой сдерживал только двор.

Генрих поступил очень мудро: он объявил, что не намерен считать врагами всех гугенотов. Если кто-либо из них заявлял в католический магистрат о своем желании сохранить верность королю, этому человеку гарантировалась защита. Подобная мера сослужила необыкновенную службу королю.

Неутомимая Екатерина посылает своему зятю открытое письмо, проникнутое патриотизмом и негодованием, а затем торопится к герцогу Анжуйскому: необходимо было любыми способами помешать ему присоединиться к мятежникам. Принц требует должности генерал-лейтенанта и полной свободы действий в Нидерландах, на что его мать, принципиальная противница вмешательства в дела других стран, соглашается с тяжелым вздохом.

После героической осады король Наваррский 31 мая 1580 года занимает Кагор, впервые проявив свои способности военачальника. Генрих поднимает две армии, задача которых – сдерживать напор Лиги. Третья армия под командованием Бирона спускается к Гаскони, разрушая все на своем пути.

А осенью во Франции разражаются эпидемии. Только в Париже коклюш, а затем чума уносят жизни тридцати тысяч человек.

Воспользовавшись всеобщей усталостью, монсеньор настойчиво предлагает себя в качестве третейского судьи. Ему очень хотелось завоевать Нидерланды, куда его теперь звал принц Оранский, напуганный появлением своего соперника, эрцгерцога Матиаса, а также новым наступлением испанцев, которые осаждали Камбре.

Франсуа принял делегатов Объединенных провинций и в Плесси-ле-Тур подписал с ними договор, согласно которому он обещал править как конституционный монарх и не смешивать свои интересы с интересами Франции, а также освободить Камбре. Король нисколько не возражает: необходимость как можно скорее закончить войну, а также угроза испанского вторжения на северных границах заставили его изменить свою точку зрения.

Развязку ускорило взятие Ла-Фера королевской армией. Протестанты, неспособные больше продолжать военные действия, согласились на новую конференцию, на которой герцог Анжуйский представлял короля, а Маргарита – своего мужа. Раздосадованные Гизы все же предлагают своему давнему врагу королю Наваррскому заключить тайный союз, если переговоры ни к чему не приведут. При этом совершенно ясна их истинная цель, и Беарнец уклоняется от расставленной западни.

Генрих III вел себя очень жестко. Либерал вплоть до непопулярности, он не желал показаться слабым. Протестанты должны были подтвердить свое согласие с договором, подписанным в Бержераке, отказаться от всех своих завоеваний.

Генрих III еще раз взял штурвал управления государством в свои руки. Протестанты были укрощены, монсеньор поглощен Нидерландами, Гизы заняты мелкими интригами – король мог вздохнуть так свободно, как не вздыхал ни разу с момента восшествия на престол.

Глава 8

Правление визирей

После учреждения Ордена Святого Духа король терпеливо трудился над тем, чтобы собрать около себя верных людей, чья власть зависела бы только от его воли и которые не стремились бы поэтому примкнуть к каким-либо заговорщикам. Генриха упрекали в том, что он стремился стать вождем партии. Однако те, кто это говорит, плохо представляют себе эпоху, когда еще были сильны пережитки феодализма.

У каждого гранда был свой двор, воспроизводивший в миниатюре королевский. Тут имелись свои придворные, свои пажи, стража, интендант финансов, свой писатель, поэт или памфлетист. И Монморанси, Роган или Латремуй появлялись в Лувре в сопровождении своей свиты и вассалов, количество которых у некоторых принцев могло сравниться с настоящей армией. Поэтому король проявлял предусмотрительность, окружая себя верными людьми.

От Гуго Капета до Людовика XIV монархия вела отчаянную борьбу со знатью, постоянно забывающей о своей роли и месте. Большой земельный надел, высокий пост – иногда этого бывало достаточно, чтобы к королю переставали относиться как к благодетелю и видели в нем лишь узурпатора власти. Оделяя дворян привилегиями, король всегда рисковал тем, что они станут угрозой для его преемника. Так, милости, оказанные Франциском I Клоду де Гизу, стали причиной того, что два поколения этого семейства претендовали на корону.

После Фронды Людовик XIV стал опираться на буржуазию; Генрих III в качестве опоры выбрал мелкое дворянство.

Именно они заняли места фаворитов, чьи мраморные надгробья стояли в церкви Сен-Поль. В двух из этих юношей король усмотрел качества, которые он счел достойными, чтобы возвысить их обладателей.

Бернар де Ногаре де Лавалетт был из Гаскони. Он утверждал, будто его дед – тот самый знаменитый Ногаре, который дал пощечину папе римскому Бонифацию VIII, но злые языки говорили, что молодой человек происходит из семьи простого нотариуса. Непоседливый, острый на язык, болтливый, обладающий тем своеобразным средиземноморским красноречием, в котором истина с легкостью подменяется красивыми словами, прячущий под показным легкомыслием твердую волю, честолюбивый, обладающий непомерной феодальной гордостью, и в то же время – изящный, тонкий, открытый всем перипетиям судьбы, человек этот легко завоевал сердце короля.

Анн де Жуайёз, барон д’Арк, был честнее, не столь алчен и не столь эгоистичен; у него было меньше энергии и политического чутья, зато он привлекал своей обходительностью, великодушием и обаянием. Его очаровательная внешность, элегантность и любезность, резко контрастировавшие с высокомерной осанкой его соперника, привлекали придворных дам.

Легенда приписывает ему участие в фарсе, разыгранном Сен-Люком для короля. Вот как об этом рассказывает д’Обинье: «Однажды Сен-Люк вместе с д’Арком по совету мадам де Рец решили проделать отверстие в стене покоев короля и, просунув в него большую медную трубу, сделать вид, что это труба ангела Господня, который угрожает Генриху III расплатой за его грехи.

При этом они прекрасно знали, что дух короля и без того был ослаблен страхом перед темнотой, в которой ему постоянно чудились какие-то шорохи. Удрученный мыслью о том, какое действие это может произвести на короля, д’Арк признался во всем своему господину».

Все это происходило во время «Войны влюбленных». Охваченный паническим ужасом, Сен-Люк поспешно покинул двор и попросил убежища у протестантов. Все насмехались над легковерием короля, и тут пришло известие, что коварный Сен-Люк попытался захватить Ла-Рошель. Такова фабула этой легенды, о которой злые языки того времени так любили посудачить.

Но как бы там ни было, случай этот пошел на пользу молодому барону д’Арку – нежность короля к нему все возрастает. «Ваш сын, которого я считаю своим…» – писал его величество матери молодого человека.

Вскоре «мальчики» короля, всегда готовые проливать за него кровь, отправились на осаду Ла-Фера. Давний противник де Бюсси, граф де Гиш, юный д’Арк и Лавалетт вели себя героически и вернулись ко двору, израненные и покрытые славой.

Именно это, без сомнения, стало причиной того, что король приблизил их к себе необычайно и они стали его главной опорой. Всего два месяца понадобилось на то, чтобы эти юноши неожиданно превратились в могущественных господ, стали почти равными принцам и получили ключевые посты в государстве, что в скором времени вполне было способно уравновесить влияние Гизов или Бурбонов.

Арк, которому суждено будет стать родственником короля после того, как он женится на Маргарите де Водемон, младшей сестре королевы, получил звание герцога де Жуайёз, стал пэром, правителем Нормандии, и почти сразу же – адмиралом Франции (пост, который ранее занимал Колиньи). Почестями была осыпана и вся его семья. Один из шести братьев д’Арк, Франсуа, который и без того был архиепископом Норбонны, в двадцать два года получил кардинальскую шапку; другой, Генрих де Бушаж, тоже ставший любимчиком короля, в семнадцать лет возвысился до должности смотрителя королевского гардероба, а их отец, месье де Жуайёз, получил маршальский жезл!

Восхождение Лавалетта было столь же быстрым. Поговаривали, что король был не в силах в чем-либо ему отказать. Ему доверили инфантерию, сделав генерал-полковником, и управление Лионом, Булонью и Ангулемом, не считая Прованса. После бракосочетания Жуайёза он стал герцогом д’Эперноном.

Твердо решив взять управление государством в свои руки, король не доверял штурвал никому, кроме самого себя и тех министров, что были неразрывно с ним связаны.

Фавориты были опорой короля в управлении государством, и политическая роль Жуайёза и д’Эпернона была крайне важной. Но даже при очень большом желании нельзя сравнивать отношения Генриха III с его «любимыми детьми» и отношения Генриха IV с Сюлли. Беарнец, даже испытывая большую признательность, не проявлял той нежности, которой осыпал Генрих III Жуайёза.

Очень скоро фавориты обрели почти абсолютную власть. Еще никто никогда не забирал до такой степени в свои руки весь двор. Даже сама Екатерина повесила голову. И хотя в Совете было немало людей, которым она покровительствовала – среди них даже новый канцлер Шаверни, – королева мать теперь обращалась к королю с просьбами только через д’Эпернона.

Как следует судить о правлении этих «визирей»? Ни общественное мнение той поры, ни потомки не проявляли к ним особой снисходительности. Их ненавидели за высокомерие и алчность, которые при сравнении ничуть не превосходили тех же качеств у Сюлли, Ришелье или Мазарини. И почти никто не вспоминает о врожденной приветливости и образованности Жуайёза, о решительности и провидческом даре д’Эпернона.

В действительности, Жуайёз ни в малой степени не обладал качествами государственного мужа, и Генрих проявил по отношению к нему поразительную слепоту. Но д’Эпернон был настоящим министром – глубокомысленным, требовательным, реалистичным, способным сочетать хитрость и применение силы. И хотя впоследствии стало очевидно, что единственным двигателем всех его поступков были соображения личной выгоды, он, тем не менее, долгое время играл роль подлинного лидера национальной идеи.

Король так нервничал, пока шли приготовления к свадьбе Жуайёза, словно тот в самом деле был его сыном. Портные, ювелиры, парикмахеры, поэты, балетмейстеры проводили ночь напролет за подготовкой этого грандиозного события. Но королю все казалось недостаточно красивым, недостаточно пышным.

Луиза почти не принимала в этом участия. Она по-прежнему жила надеждой забеременеть и прибегала к любым средствам, чтобы угодить своему ненаглядному супругу. Ванны в Бурбон-Ланси, молитвы в соборе Парижской Богоматери и даже кокетство – все было пущено в ход.

Бракосочетание Жуайёза состоялось 24 сентября 1581 года в церкви Сен-Жермен-де-л’Оксерруа. Король вел новобрачного, за ними шла королева, принцессы и придворные дамы в таких пышных и роскошных туалетах, каких не припомнит история Франции. Одежды короля и новобрачного были сильно похожи, затканные жемчугами и драгоценными камнями до такой степени, что материи почти не было видно. Для празднеств, которые состоялись на другой день, всем придворным были сшиты новые туалеты из затканной золотом или серебром парчи; некоторые туалеты были расшиты драгоценностями. В общей сложности на свадьбу этого фаворита короля ушло сто тысяч экю! И это при том, что проедались уже деньги 1595 года!

Оппозиция тут же начала проявлять недовольство. Да и сам Генрих, что было вполне в его противоречивом характере, начинает раскаиваться в совершенном безумстве. Чтобы как-то утишить досаду и ревность д’Эпернона, король обещает выдать за него младшую сестру королевы. И дабы не сеять раздор между своими любимыми «мальчиками», король обещает соединить судьбы мадемуазель де Лавалетт, сестры фаворита, и Генриха дю Бушаж.

Но этих брачных союзов оказалось недостаточно, чтобы погасить соперничество и ненависть, которая вспыхивала между молодыми людьми при каждом удобном случае.

Приблизительно в это время появляются Сорок Пять. То была эпоха, когда вся Европа жила под страхом политических убийств. Принц Вильгельм Оранский несколько раз был жертвой покушений, заговоры против Елизаветы Английской следовали один за другим, смерть дона Хуана Австрийского явно носила неестественный характер. И, наконец, мадам де Монпансье публично поклялась, что свергнет короля и заточит его в монастырь.

Д’Эпернон, полагая охрану своего господина недостаточной, набрал сорок пять молодцев, преимущественно гасконцев, которые и составили личную стражу короля. Эти дворяне, крепко сбитые, любящие подраться, преданные, никогда не оставляли короля. Их капитан Луанак повиновался лишь приказам Генриха III.

Под прикрытием этого живого бастиона король спокойнее управляет страной.

А ему так хотелось установить в государстве прочный мир, подготовить будущее, где никто бы не боялся удара кинжалом в спину! И хотя страну, как всегда, лихорадило, он предпринимает попытку за попыткой. Сначала Генрих отправляет по провинциям своих эмиссаров, которым поручено собрать жалобы подданных, затем придирчиво изучает отчеты финансистов, отдает под суд нескольких нерадивых чиновников.

Все было бы легко, если бы удалось разрешить экономическую проблему. Разоренное население Бретани, Нормандии, Прованса и Дофине отказывается платить налоги и поговаривает о возрождении былой независимости. Генрих понимает абсурдность и несправедливость системы, которая собирает налоги с неимущих, а богатым раздает милости. И тогда этот отважный человек вступает на путь, по которому не осмелятся последовать за ним Бурбоны, хотя тогда они могли бы спасти свою династию. Генрих III берется за самых богатых людей Франции и облагает налогом церковь. Почти каждый год разъяренное духовенство вынуждено было платить десятую часть своих доходов. Клевета, тяжкие оскорбления, призывы к бунту были ответом святых отцов.

Но Генрих не раскаивался. Суммы, полученные им от взимания церковного налога, позволили ему осуществить важнейшую реформу за весь период его правления. Он торжественно объявил 18 июля 1582 года, что общественные должности больше не подлежат продаже, а будут отныне предоставляться «самым достойным».

Так были устранены – к сожалению, ненадолго – чреватые опасными последствиями нововведения Франциска I: приобретая должности, которые затем переходили к их детям, члены парламента образовали закрытую олигархию, относясь к судебной справедливости как к семейному достоянию и оказывая яростное сопротивление всему, что хоть как-то угрожало их привилегиям. Так, в XVIII веке члены парламента категорически отказывались признавать законными указы, провозглашающие, что налоги обязаны платить все.

Штаты Блуа представили многочисленные книги жалоб. Против обыкновения, король, не занятый в тот момент военными действиями, приказывает судьям изучить эти жалобы и ответить на них. Результатом этой работы, в которой монарх принял непосредственное участие, стал сборник указов, известный под названием «Кодекс Генриха», которые даже современниками были расценены как «святые».

Но и за этими трудами король не забывал своей любви к искусству. Когда-то Карл IX, подражая Флоренции, создал в Лувре Академию. Генрих ее восстанавливает, объявляет себя покровителем Академии, разрабатывает устав и назначает секретарем Филиппа Депорта. Он лично присутствует на всех заседаниях с тем же постоянством, что и на заседаниях Совета, следя за спорами между поэтами Плеяды, Пибраком, дю Перро. Это была первая французская Академия. Впоследствии Ришелье позаимствует у Генриха III эту идею, так же как Генрих IV скопирует эдикт Пуатье.

Одним из любимых времяпрепровождений монарха были споры со знаменитым филологом Генрихом Этьеном, которому был заказан труд, ставивший своей целью доказать превосходство французского языка над латинским.

В 1580 году Мишель де Монтень, рыцарь Ордена Сен-Мишель, дворянин из королевской свиты, выпустил первое издание своей книги под названием «Опыты». Прочитав ее, Генрих был очарован. Его пылкая христианская душа не могла принять скептицизма автора, но какое наслаждение в эти ожесточенные времена открыть книгу, где все дышит умеренностью, уважением к человеческой личности, благоразумием! Король, на голову которого обрушивалось столько проклятий из-за его стремления сохранить равновесие между противоборствующими лагерями, был потрясен этой апологией разума.

Через несколько месяцев Монтень, избранный мэром Бордо, отказался принять этот пост. Король обратился к нему с письмом.

«Господин Монтень, сколь ни высоко ценю я верность и преданность, проявленные Вами на королевской службе, известие о том, что Вы выбраны мэром моего города Бордо, наполнило меня радостью, тем более оправданной, что выборы совершались в Ваше отсутствие. По этому случаю я бы хотел, чтобы Вы, если будет на то Ваша воля, без промедления и отговорок приступили к исполнению долга, к которому призваны Вы законным путем. Вы доставили бы мне этим большое удовольствие, а отказ наполнил бы мою душу печалью. Молю Бога, господин Монтень, чтобы он хранил Вас. Писано в Париже XXV дня ноября месяца одна тысяча пятьсот восемьдесят первого года.

Генрих».

Монтень больше не противился.

Когда год спустя он оказался при дворе, король принял его необыкновенно радушно, повторяя, что «Опыты» чрезвычайно ему понравились.

«Сир, – ответил Монтень, – значит вам, безусловно, понравлюсь и я, поскольку книга моя не содержит ничего иного, кроме рассказа о моей жизни и моих поступках».

Глава 9

Дамоклов меч

(26 ноября 1580 – 10 июня 1584)

Филипп II был обладателем двадцати трех корон. Ему были подвластны Испания, обе Сицилии, Милан, Русильон, Артуа, Фландрия, Брабант, Франш-Комте, Нидерланды, Мексика, Перу… Тираническое покровительство, которое он оказывал церкви, делало его хозяином и в Риме.

Он не был владыкой мира лишь потому, что не стремился к этому и не делал ничего, дабы воспользоваться плодами своих побед. Он дважды отказывался от высших подарков судьбы: в 1557 году после победы у Сен-Кантена, когда запретил герцогу Савойскому взять приступом беззащитный Париж; и в 1570 году после Лепанто, когда дон Хуан Австрийский мог, преследуя остатки турецкого флота, взять Константинополь и Иерусалим. Стояло за этим лишь опасение, что победоносный военачальник затмит своей славой величие короля.

Сын Карла V предпочитал успеху совершенствование своего внутреннего мира; события внешние затрагивали его гораздо меньше.

Он был замкнут и малообщителен. Задолго до того, как был построен Эскориал^18, что случилось лишь в 1584 году, Филипп II окружил свою персону таинственным церемониалом. Он правил вдали от армии, вдали от толпы, вдали от суеты своего времени. Кабинет его, который в Эскориале превратится в настоящую келью, был святае святых – отсюда уходили приказы на поля сражений и на флотилии, к вице-королям и к посланникам, в Брюссель и в Лиму, в Милан и в Мексику.

Этот постоянно терзаемый угрызениями совести затворник, сдержанный, бережливый, сосредоточил в своих руках управление всеми, даже самыми мелкими делами королевства. Медлительность его правительства вошла в поговорку. Это была автократия, истоки которой крылись в страхе перед активными действиями. Власть в своих руках тут держала не знать, а церковники, законники, полицейские, чиновники. Испания – палитра, на которой извечно смешиваются контрастные и жестокие цвета! Это было государство современников Святой Тересы и последних конкистадоров, это была эпоха, когда признавалась только неистовая жертвенная любовь, когда яростно защищали свою честь. Сам по себе характер власти был таков, что вел не только к социальному и экономическому параличу, но и к золотому веку в истории цивилизации.

Белокурый, с бесцветными глазами, Филипп, матерью которого была Исабель Португальская, а отцом – император Карл V, обладал глубоко испанской душой. Главной задачей своего правления он считал «служить Испании», точно так же главной своей целью, как человек верующий, он поставил сохранение старых устоев и обычаев. Все несчастья его происходили от слишком большого могущества, оттого, что он был властелином чудовищной империи. Поскольку его представление о политической и религиозной диктатуре, доведенное благодаря инквизии до крайности, чрезвычайно льстило самолюбию испанцев, вся страна объединилась в стремлении вести практически в одиночку религиозные войны за чистоту веры. Увы! Остальная часть Европы только и ждала возможности сбросить это ярмо и нисколько не противилась распространению религиозной ереси и падению нравов.

Можно смело утверждать, что Филиппу II были отвратительны крестовые походы, и чтобы пойти на подобный шаг, он должен был ощущать угрозу протестантской революции, которая могла покончить с его религией, его династией, его государствами. Поэтому он и возглавил борьбу за то, что даже его современники, не колеблясь, называли всеобщей монархией. На самом деле он не хотел ничего завоевывать – он хотел только сохранить то, что имел.

Поэтому он оплел мятежную Европу гигантским заговором, успех которого оправдывал любые средства.

На следующий же день после смерти дона Хуана, который сделал его союзниками шумное братство иезуитов, судьба, казалось, предоставила королю Испании еще одну возможность. Резкий раскол произошел между католической Бельгией и протестантскими Нидерландами; новый губернатор Нидерландов, герцог Пармский Александр Фарнезе, казалось, справится наконец с непокорными фламандцами. В Шотландии в результате государственного переворота, совершенного именем малолетнего короля, власть оказалась в руках католической партии, другими словами, – Испании. И лишь одна крепость оставалась неприступной – Англия, которую стерег дракон по имени Елизавета.

Против вражеских солдат, кораблей, соглядатаев у мрачного монарха было грозное и непобедимое оружие – легенда об одной женщине. Перевозимая из темницы в темницу, неотступно преследуемая неутихающей ненавистью своей соперницы, Мария Стюарт в сознании толпы превратилась в гонимую мученицу. Ее необыкновенная красота нарушала покой сердец, ее трогательные, возвышенные, иногда сатирические послания ходили по рукам, вызывая у женщин слезы, а у мужчин ярость, возмущение, любовь. Многочисленные мятежники видели в ней единственную законную королеву Англии. И как только Елизавета стала бы жертвой этой экзальтированной толпы, Испания тут же гарантировала трон Марии Стюарт, а Англия превращалась в вассала Филиппа II.

А что же Франция? Чтобы быть уверенной в нейтралитете этой страны, Испания постоянно подтачивала ее изнутри, разжигая волнения и мятежи. Начиная с 1578 года, Габсбурги подталкивали своего союзника, герцога Савойского, захватить Женеву, опорный пункт для атаки на Лион. Генрих III отбивает удар, заключив, вопреки мнению своего совета, тесный союз со швейцарскими кантонами. Годом позже мятеж Бельгарда позволил присоединить Салюс, служивший воротами Альп.

Дважды потерпев поражение, Филипп II предлагает союз Гериху Наваррскому, однако тот, по счастью, не соглашается.

На юге, на востоке и на севере его королевства Генриху III везде и всегда угрожал этот дамоклов меч. Главной задачей монарха стало помешать Испании проводить ее политику, не рискуя при этом втянуть Францию в войну, которой страна бы не выдержала. Филипп II больше не хотел прибегать к силе оружия, поэтому все сводилось к лицемерной дуэли, бесконечным интригам и ударам из-за спины, внешне же отношения двух правительств были изысканно вежливы.

Генрих, еще раньше давший разрешение своему брату возглавить военный поход во Фландрию, теперь раскаялся, поскольку Генеральные штаты Нидерландов потребовали личного присутствия короля Франции. Рассчитывая сорвать эту встречу, Генрих III выдвинул невыполнимое требование об аннексии Фландрии и, после отказа принца Оранского, запретил Франсуа продвижение войск.

Монсеньор был в ярости. Напрасно королева-мать отправляла ему послание за посланием, непокорный герцог Анжуйский назначает место сбора своих солдат и отправляется туда сам, дабы возглавить армию. Бросившаяся следом за ним Екатерина нагоняет его в Алансоне и умоляет не ввергать страну в эту авантюру, но видя, что все усилия ее пропадают втуне, теряет терпение и переходит на крик. Король реагирует мгновенно – он попросту хлопает дверью, а несколько дней спустя публикует манифест, в котором, по-существу, объявляет войну Испании.

Как ив 1578 году, под его знамена собирались полуголодные, оборванные офицеры и дворяне-протестанты; к ним присоединился и Сен-Люк. Эти банды, на содержание которых не было денег и которые нечем было кормить, жили за счет крестьян, наводя на местное население настоящий ужас. Король, «возмущенный тем, что брат пошел против монаршей воли и смущает подданных», не удовлетворился извинениями испанскому послу. Он созвал свои полки в Компьене и отдал приказ «разбить» герцога Анжуйского.

Екатерина была в отчаянии: война между двумя братьями таила еще больше опасностей, чем война с другим государством. Монсеньор, выйдя из повиновения, вполне был способен резко изменить свой курс и обратиться за помощью к Филиппу II.

Франсуа 18 августа 1581 года вынуждает испанцев отдать ему Камбрай, а 7 сентября занимает Като-Камбрези.

События эти оживили в королеве английской погасшую было любовь. Сильно обеспокоенная католическими заговорами, она направляет в Лувр своего министра Уолсингема с целью убедить Генриха III ввести войска в Нидерланды. Осторожный Генрих просит сначала подписать договор. Как только ее величество подпишет давно подготовленный договор и станет женой герцога Анжуйского, Франция тут же займет решительную позицию против Филиппа II. На самом деле Уолсингем хотел, чтобы Франция на континенте отстаивала интересы Англии, и требует: сначала военное вторжение, потом все переговоры о свадьбе, – но Генрих твердо стоит на своем. В ноябре все денежные ресурсы Франсуа были исчерпаны. Не получив никакой поддержки от короля, он вторично появляется в Англии, надеясь покорить свою странную невесту. Он и не представлял, как подвел его Симье, который должен был представлять интересы Франсуа – вместо этого он сам стал любовником королевы, да к тому же еще получал содержание от Генриха III.

Прогуливаясь с герцогом Анжуйским по галерее своего дворца, Елизавета неожиданно поворачивается к послу Франции, следующему за ними на некотором отдалении: «Напишите вашему королю, что монсеньор будет моим мужем!»

И так же неожиданно крепко целует герцога прямо в губы и дает ему свое кольцо.

Значило ли это формирование антииспанской коалиции? Увы! Уже на следующий день королева признается, что очень боится потерять свою популярность в народе, резко настроенном в отношении смешанного брака. Однако когда Франсуа срочно отправился в Нидерланды, где испанцы предприняли дерзкую вылазку, Елизавета дала ему в помощь сто британских дворян и разрешила писать к ней, обращаясь: «Королеве Англии, моей жене».

Монсеньор добился, чтобы его провозгласили герцогом Брабантским, но Генрих прекрасно понимал, сколь опасно строить какие-либо планы на такой зыбкой основе, как желание Елизаветы. Каждый из двух монархов старался, не заходя слишком далеко, заставить другого выступить против Испании и припугнуть Филиппа II.

Тогда Генрих III меняет свою тактику и старается обойти опасность, заключая договор со своим страшным соседом. Он полагает, что именно в этот момент, когда вокруг Португалии плетутся сложные интриги, ему удастся заставить Габсбурга быть посговорчивее.

Португальская династия кончилась на престарелом короле-кардинале Энрике. Среди многочисленных претендентов выделялись Филипп II, племянник покойного со стороны матери, приор дон Антониу де Крату, незаконнорожденный сын предпоследнего монарха, и Екатерина Медичи, которая, изучив внимательно свое генеалогическое древо, обнаружила некоторые основания для подобных притязаний, хотя и многовековой давности. Португальцы, совершенно не желали видеть у себя на троне иноземца и склонялись в пользу приора де Крату, но тут Филипп II, презрев юридические изыски, ввел в страну войска, которыми командовал герцог Альба, и прочно утвердил законность своей власти, положив в основу пять тысяч трупов оппозиционеров. Приору достался только один из островов.

Однако Екатерина вовсе не думала отказываться от своего «наследства». Она провозглашает себя королевой Португалии, но посылает деньги Антониу де Крату, назначает его своим лейтенантом и приглашает приехать в Париж, где к нему относятся как к принцу. Генерал-полковнику от инфантерии Строцци было поручено собрать все военные и морские ресурсы, чтобы защитить права Екатерины от Габсбургов.

Выражая соболезнования испанскому послу, Генрих делает странное заявление: королева-мать будет защищать свое «наследство» на собственные деньги – ведь если бы он согласился ей помогать, ему вряд ли удалось бы сохранить дружбу его величества католического короля.

Подлинный план матери и сына состоял в том, чтобы получить если не Португалию, то хотя бы Азорские острова, лежащие на перекрестке морских путей, по которым нагруженные галионы везли в Испанию американское золото. Эта угроза должна была бы заставить противника пойти на уступки. За Азорские острова и отречение Екатерины Филипп должен был принять монсеньора в качестве зятя, отдав ему к тому же Нидерланды. Тогда закончилось бы соперничество между Францией и Испанией, и король, освободившись от Франсуа, установил бы прочный мир в своем государстве.

Этот обширный план, безусловно, должен был удасться. Строцци отплыл в направлении к Мадере во главе великолепной флотилии, состоящей из шестидесяти трех кораблей, на которых были размещены шесть тысяч солдат. Но, к сожалению, у адмирала был прескверный характер, и он не мог найти общего языка ни с приором, ни с главнокомандующим эскадрой, из-за чего они потеряли драгоценное время и очнулись только, когда увидели перед собой испанский флот под командованием маркиза де Санта-Крус. Неудачно начавшееся сражение закончилось полным поражением. Тридцать французских судов, командиры которых не разделяют концепцию адмирала, покидают поле боя, другие с легкостью дают себя уничтожить. Строцци умирает от ран, маркиз де Санта-Крус относится к своим противникам как к мятежникам и 26 июля 1582 года приказывает обезглавить всех пленников.

Возмущение Генриха зверствами маркиза де Санта-Крус было столь велико, что, забыв о своих принципах, он послал армию в помощь брату.

Монсеньор решил воспользоваться ею для укрепления своей власти.

Отношения между Франсуа и его подданными были напряженные. Кальвинисты упрекали своего принца в том, что «он француз, католик и беспомощен». Не привыкший к конституционным преградам, герцог Анжуйский плохо переносил опеку Генеральных штатов. И считая себя достаточно сильным, он принял решение ввести в главные города гарнизоны, «чтобы говорить как господин с этими непокорными буржуа». Это удалось сделать только в Дюнкерке. Жители Анвера, страшась новой Варфоломеевской ночи, устроили на улицах баррикады, забросали солдат камнями. Французы, пытавшиеся вести себя как хозяева, были убиты. Это произошло 17 января 1583 года.

Монсеньор был вынужден подписать жалкий мир, освободить все города, кроме Камбре, распустить армию и покинуть страну. Вильгельм Оранский, смущенный тем, что у него такой жалкий союзник, укрывается в Нидерландах, а Фарнезе за несколько месяцев подчиняет себе Брабант. Генрих запрещает своему брату снова набирать армию, требует «прекратить все затеи, ведущие только к разорению Франции… и жить спокойно».

Филипп II мог торжествовать победу: он выиграл все сражения, тогда как постоянные волнения протестантов грозили низвергнуть Францию в бездну анархии.

После подписания договора во Флише Генрих готов был на все, дабы сделать мир в стране более прочным. Он снова и снова обращался к королю Наваррскому, приглашая его в Лувр, обещая осыпать почестями и деньгами. Но Беарнец уклонялся, предпочитая оставаться в Нераке в обществе своей любовницы Фоссёз, чем оживлять в памяти страшные воспоминания о Варфоломеевской ночи. Отчаявшись, король обращается за помощью к Маргарите.

Когда брат попросил ее приехать в Париж и принять участие в празднествах, Маргарита не могла скрыть своей радости. Фоссёз, фрейлина королевы Наваррской, должна была сопровождать ее величество и Генриха Наваррского.

Король проводил жену и любовницу до Ламот-Сен-Эрайе, где их должна была ждать королева-мать: радостная семейная встреча была предлогом для серьезных политических переговоров. Беарнец представляет целый список требований, среди которых регулярно выплачиваемое содержание, жалованье для королевской стражи, разрешение ввести войска в испанскую Наварру.

Екатерина, слегка изумленная, обещает передать его требования королю; больше ей ничего не удается добиться. После нескольких дней совершенно бесполезных переговоров Генрих Наваррский покидает королев под тем предлогом, что ему нужно уладить некоторые дела в Пуатье, обещает вскоре вернуться и спокойно возвращается в Нерак. Екатерина отыгрывается на бедной Фоссёз, которую она, едва вернувшись в Фонтенбло, унижает самым постыдным образом. На протесты Беарнца королева-мать отвечает, что он «показал себя недостойным мужем достойной женщины».

А тем временем Генрих, заболев от постоянных волнений, переживал период религиозного кризиса; он создал Братство Кающихся, зачастил на моления в Шартр, в Лион, в Нотр-Дам-де-Клери. Вакханалии на улице Сент-Катерен, куда перебралась из Лувра Маргарита, и неверность придворных выводили его из себя. Разбитый, больной и озлобленный вернулся во Францию монсеньор. Королева Наваррская советует ему возглавить оппозицию, сообщает ему план действий. Надеясь перехватить какие-нибудь компрометирующие письма, она постоянно следит за курьером, с которым король отправляет свои послания Жуайёзу в Италию.

Узнав об этом, король приходит в ярость. Мы не знаем точно, действительно ли он оскорбил ее на балу, но Генрих приказал Маргарите покинуть двор. Маргарита швыряет свои туалеты и драгоценности в сундуки и в сопровождении свиты выезжает из города по дороге, ведущей на юг страны. В Палесо путь им преграждают королевские аркебузиры, которые всех тщательно обыскивают и заставляют королеву снять ее маску, что считалось высшим оскорблением.

Король весьма неосмотрительно спровоцировал этот скандал именно тогда, когда по договору, заключенному в Бержераке, протестантам пришло время отдавать предоставленные им на полгода укрепленные крепости. И напрасно писал он своему шурину, рассказывая о вызывающем поведении Маргариты и даже приписывая ей тайное материнство, – случай был слишком удобным, чтобы хитрый Беарнец его упустил.

Король Наваррский отказывается принять обесчещенную женщину и поручает д’Обинье потребовать у короля возмещения.

«Возвращайтесь к вашему господину, – кричит посланцу Генрих, – и скажите ему, что если он выбрал этот путь, я сумею взвалить ему на плечи такое бремя, что он запросит пощады!»

В ответ Генрих Наваррский захватывает Мон-де-Марсан, на который зарился давно. А бедная Маргарита все томилась в Кутра, отвергаемая как своим мужем, так и своим братом!

Но король не хочет новой гражданской войны, и он посылает в Гасконь верного Бельевра, поручая ему устранить все разногласия и вернуть Маргариту к ее семейному очагу. В новом послании к Беарнцу он отказывается от своих прежних обвинений в адрес сестры – разве репутация многих честных женщин не страдала из-за клеветы?

Беарнец выдает свои истинные намерения, требуя сохранить за протестантами еще на пять лет укрепленные крепости, а поскольку Бельевр колеблется, он тайно созывает ассамблею протестантов в Монтобане.

С тяжелым сердцем готовился Генрих III к новому противостоянию, но тут неожиданно приехал месье Дю Плесси-Морнэ, доверенное лицо короля Наваррского. Этот нежданный гонец привез поразительные новости. Один офицер из Дофине, Борегар, еще недавно служивший у герцога Савойского, рассказал протестантам о существовании обширного заговора испанцев, целью которого было убийство королевы Англии, принца Оранского, Генриха III и короля Наваррского, после чего армии испанцев хлынули бы на север. Уже стоял в иберийских портах флот, на корабли которого со всех сторон стекались солдаты Филиппа II.

Серьезность угрозы заставляет обоих королей пойти на компромисс. Король разрешает проведение кальвинистской Ассамблеи, оставляет протестантам все укрепленные крепости, включая Мон-де-Марсан, а униженная Маргарита возвращается в Нерак, где к тому времени уже блистала новая любовница короля Наваррского, графиня де Гиш, которую все звали Прекрасная Коризанда.

Глава 10

Смерть герцога Анжуйского

(10 июня 1584 – 18 июля 1585)

Монсеньор, сильно обиженный на короля за то, что он не оказал ему достаточной поддержки, удалился, оскорбленный, в один из своих замков, Шато-Тьери. Здесь его настиг туберкулез, наследственная семейная болезнь. Ему было всего двадцать восемь лет, а выглядел он стариком. Но с наступлением весны Франсуа немножко ожил и по настоянию своей матери решил приехать на карнавал в Лувр. Братья-враги мирятся в десятый раз; теперь их можно было увидеть рядом на маскарадах, на религиозных процессиях, на ярмарке в Сен-Жермен.

Прекрасная Шарлотта де Сов, во втором браке ставшая маркизой де Нуармутье, по-прежнему блистала яркой звездой, над которой не властно время. Франсуа растрачивает последние силы в объятиях этой красавицы, и когда он возвращается в Шато-Тьери, болезнь его резко обостряется – 10 июня 1584 года, покрывшись кровавым потом, который так пугал всех, кто видел Карла IX перед смертью, Франсуа испускает дух.

Генрих не выказывает особого горя, но сам отдает распоряжения о мельчайших деталях траурной церемонии. В одеждах из черного бархата, что совершенно не соответствовало этикету, согласно которому цветом траура при дворе считался фиолетовый, проходили принцы, придворные, офицеры, высшие должностные лица перед парадным ложем в Сен-Жак-дю-От-Па, на котором в герцогском облачении покоился монсеньор. Целый лес свеч горел вокруг, бросая дрожащие отблески на затянутые черной тканью стены залы. Когда приблизился его величество, все преклонили колена, стоять остался лишь король; бледный, благородный, казавшийся еще выше из-за своей длинной мантии, хрупкий символ уходящего мира…

Этой церемонией не только воздавались последние почести покойному принцу – она ясно обозначила, что близок конец династии. Генрих был последним Валуа, а после него корона должна была перейти к старшей ветви Бурбонов, ведущих свой род от Людовика IX Святого и представленных теперь Генрихом Наваррским, Генрихом де Конде и их дядей, старым кардиналом Карлом. И ни у одного из этих трех принцев не было наследника.

В других обстоятельствах страна признала бы Беарнца, чья храбрость и любовные похождения снискали ему любовь народа. Но он был гугенотом. Как может он при короновании принести клятву истреблять ересь? И если Англия вполне спокойно отнеслась к тому, что три ее последних монарха – Эдуард VI, Мария Стюарт и Елизавета – представляли разные конфессии, то большинство французов никогда бы не смирилось с тем, что их король не являлся старшим сыном Церкви.

Генрих III прекрасно понимал, какая буря может разразиться после его решения, и все же не колебался ни минуты. Он вызвал к себе Дю Плесси-Морнэ, который еще находился при дворе, и сказал: «Сегодня я признаю короля Наваррского моим единственным законным наследником. Этот принц из хорошего рода; в моем сердце всегда жила любовь к нему, и я знаю, что он меня любит. Он немного вспыльчивый и колючий, но в глубине души добрый. Я уверен, что он одобрит мои намерения, и мы поймем друг друга».

Д’Эпернон лично явился в Нерак и настаивал, чтобы король Наваррский отказался от предложенной чести и вернулся ко двору, обещая ему взамен должность генерал-лейтенанта королевства.

Со своей стороны, Дю Плесси-Морнэ сказал королю Наваррскому: «Теперь надо показать, что Вы любите Францию».

Беарнец ответил, что он «не сменит своей веры ради всех монархий мира».

Довольно странное поведение для человека, привыкшего переходить из одной религии в другую, и к которому История должна была бы отнестись значительно строже, поскольку Франция расплачивалась за это пятнадцатью годами анархии.

На самом деле все обстояло гораздо сложнее. Он был всего лишь пятым сыном Жанны д’Альбре, и его переход в другую веру ничего не решал, не делал его Генрихом IV. К тому же он не хотел оставлять Конде поле боя, где сила была на его стороне. И наконец, многие родственники убеждали его, что в один прекрасный день он должен стать протестантским королем католической страны, примирив врагов и способствуя утверждению религиозного мира во Франции, что было заветной мечтой Генриха.

Король, более трезво оценивавший положение вещей, провел несколько бессонных ночей, готовясь к худшему.

Едва закончилась кальвинистская Ассамблея в Монтобане, как крупнейшие представители католической партии собрались в Нанси, у герцога Лотарингского. Овдовев после смерти в 1575 году своей жены Клод де Валуа, старшей сестры короля, герцог Лотарингский вынашивал тайную мысль увидеть своего сына на престоле. Встречу католиков возглавил кардинал Бурбонский, величественный старец, в голове которого роились планы бесконечных интриг. Рядом с ним всегда были герцог де Гиз, кардинал де Гиз, Майен, Менвиль, герцог Меркёр, брат королевы, и еще несколько человек, горевших желанием поделить Францию.

Оплакав бедственное положение религии, люди эти решили взять на себя задачу спасти ее: они возродили Святую Лигу и обратились с воззванием не только к горожанам и крестьянам Франции, но и к иноземным правителям. Кандидатом их стал кардинал Бурбонский, первый принц католической крови.

Вступив на этот путь, они уже не остановятся. Общеизвестное благорасположение Генриха III к своему шурину вызывало недоверие к королю, делало его опасным человеком. Надо было принимать против него меры предосторожности, сдержанно угрожая ему до тех пор, пока не придет время заточить его в монастырь, где кончали свои дни свергнутые короли. Старый, задыхающийся от астмы кардинал сказал, что он готов отказаться от сана, чтобы жениться на мадам де Монпансье. Гиз улыбнулся про себя, твердо зная, что именно он будет тем человеком, вокруг которого объединятся католики страны.

Король, которого никто не уважал, один претендент на престол – еретик, другому – под семьдесят… Глядя на подобное вырождение, народ испытывал потребность в вожде; и его любовь, его надежды и вера – все обратилось на личность герцога де Гиза.

Генрих де Гиз не унаследовал от своего отца, герцога Франсуа, ни военных талантов, ни политического чутья, ни отважной решимости. Он мог использовать события в свою пользу, но не распоряжаться ими.

О, ослепление толпы! И по уму, и по душе своей король, отвергнутый французами, намного превосходил этого народного мессию, лишенного каких-либо представлений о совести, безразличного к общественному благу – попросту авантюриста.

Заговорщики решили пока хранить свой план в тайне, однако Генрих разгадывает его.

Парижские кюре при полном одобрении средней буржуазии и простого народа возрождают Лигу; примеру их тотчас же следуют все большие города на севере и западе страны. Заговорщики вооружаются, уже не таясь. Короля Наваррского пытаются отравить, и его чудом удается спасти.

И тут в игру вступает Испания. Вильгельм Оранский был убит выстрелом фанатичного Бальтасара Жерара, Фарнезе окружил Анвер. Вокруг Елизаветы Английской плелся обширный заговор, душой которого был иезуит Байард, а правой рукой – молодой Бебингтон, безумно влюбленный в Марию Стюарт. Вот-вот должен был вспыхнуть пожар и во Франции.

Генрих, больше всего боявшийся дать какой-нибудь повод для открытой вражды своему страшному соседу, отказывается от воинственных предложений английской королевы и остается глух к мольбе Нидерландов о помощи. Из этих же соображений он простирает на Камбре, законно принадлежавшее монсеньору, лишь свое «покровительство».

Герцоги де Гиз и де Майен, представлявшие кардинала Бурбонского, и посол Испании Мендоса 31 декабря 1584 года подписали в Жуанвиле секретный договор, согласно которому учреждалась «постояннно действующая Лига для сохранения католической религии», наследником короны признавался кардинал. Филипп II обещал годовую субсидию в 600 000 экю.

Генриха часто упрекают за то, что он не выбрал одно из трех возможных решений: не присоединился к Лиге, став ее главой, не заключил союза с королем Наваррским и с протестантами и, наконец, не создал своей партии, ориентирующейся только на короля. Но упрекающие его забывают, что у Генриха не было никакой политической поддержки.

Он пытался продолжать свою реформаторскую деятельность: издавал указ за указом, сократил свою свиту со ста пятидесяти до двадцати четырех человек, ввел при дворе более строгие нравы, опубликовал свод правил этикета. Не доверяя никому, он принимал теперь наедине только своих фаворитов. Истовый католик, Жуайёз примкнул к Лиге. Напротив, д’Эпернон, заглядывающий дальше в будущее, выступал за союз с Генрихом Наваррским, требовал, чтобы ему отдали под командование армию, и тогда он усмирит мятежников. Он даже получил в свое распоряжение 6000 швейцарцев.

Лига открывает военные действия: 21 мая 1585 года Гиз бросает на захват Шалон-сюр-Мер 6000 человек, а его союзники осаждают Дижон, Масон, Оксон, Амьен, Пикардию, Нормандию, откуда Жуайёз собирается изгнать герцога д’Эльбёфа; Бретань и Бургундия поднимаются, поддерживая их. Наконец и безумная королева Наваррская, про которую поговаривали, что она повинна в неудавшемся отравлении своего мужа, присоединяется к Лиге и закрывает ворота Ахена, своего графства, давая таким образом сторонникам Гиза ключ креке Гаронне.

Король писал Беарнцу: «Брат мой, несмотря на все мое сопротивление, я не в силах помешать дурным намерениям герцога де Гиза. У него прекрасная армия, поэтому берегите себя. Насколько мне известно, Вы находитесь в Кастре для переговоров с моим кузеном герцогом де Монморанси. Я направлю к Вам в Монтобан дворянина, который передаст Вам мою волю.

Ваш добрый брат Генрих».

В Пероне члены Лиги провозглашают манифест, предлагая королю вступить с ними в переговоры, а королеве-матери выступить в качестве посредницы. Несмотря на свою простуду, старая королева отправляется в Эперне, где она встречается с Гизом. Их трудные, драматичные переговоры длятся три месяца.

Последний удар Генрих получил от своей матери. Екатерина всегда относилась к политике как к семейному делу. Если она не перестанет преклоняться перед своим обожаемым сыном, ей придется стать свидетельницей того, как королевская власть ускользает от членов ее семьи и переходит к королю Наваррскому, которого она ненавидела больше всех на свете. После того как в течение двадцати пяти лет она боролась против предсказания астролога о восшествии на трон Бурбонов, она не могла смириться с бесплодностью своих усилий. Екатерина с большой нежностью относилась к детям своей любимой дочери, герцогини Лотарингской. И верная принципам, которых она придерживалась все свое царствование, королева-мать хотела перед смертью быть уверенной, что корона достанется тому, кто ведет свой род от Генриха II. Это была опасная игра, направленная против короля и против Лиги.

Как и в 1576 году, она настаивает на том, чтобы король принял требования заговорщиков. Екатерина поднимает вопрос о доверии: или ее договор будет ратифицирован, или она прекратит переговоры, предоставит событиям идти своим чередом. Некоторые историки упрекают Генриха, что он не вскочил на коня и не призвал верных дворян, пусть даже протестантов. Но это означало рисковать судьбой Франции. У Генриха было ощущение, что его все предали и обложили со всех сторон. Напрасное сопротивление лишь приблизило бы триумф его противников, капитуляция же позволяла сохранить надежду на будущее. Он уступил.

Он должен был пойти на оплату не только армии Лиги, но и личной охраны кардинала Бурбонского, Гизов и герцога Меркёра. Гиз получил Тул, Верден и Шалон, кардинал – Суассон, Майен – Дижон и Бон. Другим достались титулы и деньги. По договору, подписанному в Немуре 7 июля 1585 года, протестантизм был запрещен.

Генрих 18 июля появился в парламенте, чтобы торжественно объявить о полном провале своей политики. Новый эдикт аннулировал все мирные договоры, заключенные ранее, объявлял ересь вне закона, предписывал гугенотам перейти в другую веру или в течение шести месяцев покинуть страну. И члены парламента, все истовые католики, увидели, как перед ними встает призрак инквизиции.

Выходя из парламента, Генрих обратился к кардиналу Бурбонскому: «Дорогой кузен, я несколько раз заключал мирные договоры против моей веры по своей воле, поскольку видел в том необходимость для процветания моего народа. Теперь я подписал договор согласно своей вере, но против своей воли, потому что он ведет к разорению моего государства и моего народа».

Глава 11

«Они окружили меня, как зверя, хотят загнать в ловушку»

(18 июля 1585 – 23 декабря 1587)

Немурский договор и эдикт от 18 июля поставили Францию на грань революции. Как в самые черные дни, в задних комнатах своих лавок буржуа копили оружие и еду. Замки ощетинились подъемными мостами и даже монахи учились держать в руках аркебузы.

Узнав об успехе своих противников, король Наваррский проронил только одно слово: «Удивительно», – но удивлялся он недолго. Уже с 9 августа он вместе с Монморанси, вождем умеренных католиков, возглавил «Контр-лигу законопослушных граждан», обратившись за помощью к королеве английской и к Германии.

Сторонники Гизов тут же воспользовались этим предлогом, чтобы посеять страх среди католиков. Внутри Лиги ее главари организуют ассоциации, в которые для борьбы с гугенотами объединяются торговцы, судьи, студенты. Можно было видеть, как они прохаживаются, высмеивая Валуа и Бурбонов. И после моленья в одном из своих любимых монастырей король, выходя, вполне мог увидеть на дверях листок с оскорбительным куплетом.

Генрих остался один между двух партий. В конце июля Гиз, решив уничтожить своего противника, уезжает из Парижа, рассчитывая на то, что благодаря интригам Екатерины и политике Жуайёза руки у него будут связаны. В самый трагический за все царствование момент Генрих теряет также и мать, которую он в течение трех месяцев отказывается видеть, не веря больше, что может на нее положиться.

Затерявшись в глубине Лувра, где денно и нощно его охраняют Сорок Пять верных, Генрих III, странно улыбаясь, повторял: «Они окружили меня, как зверя, хотят загнать в ловушку».

Из-за жестоких мигреней и частых болей в желудке в свои тридцать четыре года король выглядел на пятьдесят. Именно к этому времени относится его знаменитый портрет, на котором Генрих, постаревший, плохо выбритый, так не похож на свои изображения, сделанные в молодые годы.

Постоянные заботы и тревоги нисколько не изменили жизни Генриха, а напротив, еще сильнее подтолкнули его к мистицизму и разврату. Стояли ли за этим презрение или бравада, но король, казалось, делал все возможное, чтобы разочаровать свой народ. В это самое лето, пожалуй, фатальное для его правления, Генрих страстно увлекся игрой в бильбоке. Король столь яростно крутил подвешенный на веревке шарик, словно старался отвести от себя все несчастья и невзгоды. Возможно, он бы и преуспел, не появись у него неожиданно противник в самом Риме.

Папа Григорий XIII умер, передав тиару Сиксту V. Этот горячий, порывистый и деспотичный старик ненавидел Валуа. Как только его избрали, он отлучил от церкви принцев-протестантов, объявив, что все их состояние переходит к королевскому дому. Несмотря на возражения роялистски настроенных советников, парламент утверждает эту буллу.

Раскаленные от ярости добела, сторонники Лиги требовали, чтобы король повел их в бой против гугенотов, иначе они выстригут тонзуру брату Генриху. Перед угрозой мятежа король отступает. Следуя советам матери, с которой он по необходимости помирился, Генрих 7 октября издает эдикт, согласно которому протестанты должны в двухнедельный срок перейти в католицизм или покинуть пределы Франции. Король Наваррский собрался было начать переговоры со своим шурином и выразить королю свой протест, но принц Конде тут же занимает Сентонж, развязав тем самым войну, которая продлится тринадцать лет…

Война… Дабы вести ее, даже против собственной воли, Генрих вынужден сначала осуществить реформы: денег в казне не было и пришлось восстановить продажу государственных должностей.

В боевых действиях примут участие четыре корпуса католиков, две королевские армии под началом д’Эпернона и Генриха дю Бушажа, к которому вскоре присоединится его брат, а также две армии Лиги – одной из них будет командовать Майен, а другой – Меркёр. Разбив на голову армию Меркёра, Конде весьма неосторожно направился в сторону Пуату, но встретил отпор со стороны армии дю Бушажа. Потерпев поражение, Конде поворачивает назад и сталкивается с д’Эперноном. Попав в ловушку, его люди в панике бегут. Сам принц, забыв о гордости, облачился в одежду простого солдата и ползком добрался до места, откуда 30 октября 1585 года небольшое суденышко доставило его на остров Гернси. Король Наваррский долго смеялся, счастливый, что ему удалось отделаться от своего сварливого кузена.

Не меньше него радовался и Генрих III: поражение сторонников Лиги, поражение протестантских экстремистов, победа его друзей… Такой поворот событий вдохнул в него мужество.

Будучи в глубине души согласным с тактикой короля Наваррского, Генрих возобновил свою борьбу против войны: он всячески тормозит действия своих генералов, лишая Майена и Меркёра подкреплений и финансов. Сторонники Лиги негодуют. Резкое обострение застарелой болезни Генриха наполнило их было надеждой, но король разочаровал врагов, быстро оправившись и появившись на званом ужине.

«Посмотришь, как поведет себя этот человек! – кричал шут Шико кардиналу Бурбонскому, когда тот с перекошенным лицом входил в Лувр. – Черт меня побери, если он не будет уплетать за обе щеки!»

Не скрывая, что она выступает и против брата, и против мужа, Маргарита Наваррская жила в Ахене и вела свою собственную войну с Генрихом Наваррским, не отказывая себе при этом в удовольствиях. Она вела себя как полновластная королева и наслаждалась ласками капитана д’Обиака.

Однако королева нуждалась в деньгах, чтобы платить своим наемникам. И когда Филипп II отказался прислать ей денег, Маргарита очутилась в безвыходном положении. Жители Ахена, тяготившиеся ее невиданной тиранией, решили передать город под начало маршала Матиньона, представителя короля.

В городе вспыхивает мятеж, и Маргарита в панике бежит вместе с Обиаком. Она укрывается в хорошо укрепленном замке Карлат, который принадлежал Жильберу де Марзе, брату Линьерака.

Тут она серьезно заболевает, и спасти ее жизнь удается только благодаря усилиям местного аптекаря, которому Маргарита отдается в знак благодарности. Взбешенный этим предпочтением Линьерак убивает его прямо в объятиях Маргариты.

Со своей стороны Марзе мечтает продать беглянку, но он неожиданно умирает, по всей видимости, отравленный Обиаком, к которому теперь Маргарита испытывала уже неудержимую страсть. Когда Линьерак схватил их, Маргарита спасла жизнь любовника, отдавшись Линьераку, после чего им пришлось снова бежать на лошади Обиака.

На этой лошади они проделали долгий путь через горы и прибыли в замок Ибуа. (Когда-то, надеясь образумить дочь, Екатерина предлагала Маргарите этот замок, чтобы та могла отсюда оказывать давление на Генриха Наваррского.)

Но, увы! Ее одиссее положил конец маркиз де Канийак, служивший под началом Жуайёза и надеявшийся таким образом заслужить признательность короля. Он поспешил к замку Ибуа и после пятидневной осады вступил в него. Скоро Генрих III узнал, что сестра, когда-то столь любимая, а теперь не менее ненавидимая, оказалась в его власти.

Охваченный неудержимой радостью, он приказал запереть ее в башне замка Велэ, где вили себе гнезда орлы, а солнце почти не показывалось. И теперь молодость этой жемчужины семьи Валуа, этой музы Плеяды угасала в обиталище кошмаров и призраков, населенном лишь летающими мышами. Но король не остановился на этом в своей мести. Стремясь поразить Маргариту в самое сердце, как когда-то она поразила его, Генрих приказал под окном башни поставить виселицу, на которой агонизировал целый день Обиак, вися вниз головой, – Дю Гаст был отомщен.

Арест взбалмошной Маргариты мог ускорить заключение мира. Екатерина, всем сердцем желая восстановить отношения с королем, поскольку его отчуждение вставало преградой между троном и ее внуками, придумала новую комбинацию: выдать свою любимую внучку, Кристину Лотарингскую, за Беарнца, освободив его от Маргариты в обмен на отречение. Король Наваррский, занятый в тот момент переговорами с немецкими принцами, не без колебаний соглашается подписать на короткий срок перемирие и встретиться со своей тещей.

Она надеялась, что в случае удачи Маргариту можно будет заточить в монастырь, превратить ее в монашку. Конечно, уговорить папу римского будет нелегко. Но сколько бы проблем решилось, если бы удалось избавиться от Маргариты!

Сразу же приходила в голову мысль о смерти Маргариты; смерти, которую люди, казалось, ждали. Ведь сравнивал же Этуаль совсем недавно Маргариту с приговоренной Марией Стюарт!

Позднее, в 1599 году, в момент развода, когда Генриху будет так нужна добрая воля его жены, он прибегнет к помощи председателя парламента Груляра, чтобы напомнить Маргарите о предложении маршала Реца, и подтвердит версию, согласно которой Екатерина поставила на кон жизнь своей дочери, а он, король Наваррский, ответил, что «не потерпит столь низкой торговли».

Екатерина 16 декабря приезжает в Коньяк. Генрих Наваррский, не желая обострять отношения, посылает Тюренна встретить ее. Давний возлюбленный Маргариты! Это ему излагает королева-мать условия, которые король считает необходимыми для брака и для перемирия: Генрих Бурбонский должен перейти в католичество, отправление протестантских служб должно быть приостановлено по всей стране сроком на один год, чтобы Генеральные штаты могли собраться и выработать мирный договор.

«Королю угодно, – говорит Екатерина, – чтобы в его королевстве была только одна религия».

«Мы тоже этого хотим, – вкрадчиво отвечает Тюренн, – при условии, что это будет наша религия».

Он покидает Коньяк и направляется навстречу Генриху Наваррскому, который скоро должен прибыть в Коньяк. Тюренн советует ему повернуть обратно, но Беарнец колеблется и в конце концов решает еще раз встретиться с королевой-матерью: в глубине души ему трудно так быстро отказаться от возможности быть освобожденным от своей жены и приблизиться к заветной мечте о троне.

Встреча Екатерины с зятем, этих двух заклятых врагов, столько сделавших для достижения общей цели, не принесла никаких результатов.

«Вы предлагаете мне, – сказал глава гугенотов, – перейти в другую веру, чего я не могу сделать, не совершив насилия над моей совестью и моей честью».

Шестью годами позже он будет думать иначе.

Королева-мать отвечает на это, что не может далее вести переговоры, не получив новых указаний короля.

Узнав об этом, Генрих III понимает, что ему не удастся добиться перехода Генриха Наваррского в католичество, хотя от этого и зависит благополучие всего королевства. Вместе с тем его совершенно не привлекала мысль о женитьбе Беарнца на Кристине Лотарингской, что представляло предмет настойчивых устремлений Екатерины; к тому же Генрих никогда не хотел избавиться от своей сестры – между ними существовали прочные тайные узы.

Убив Обиака, Генрих поразил Маргариту в самое сердце точно так же, как она поразила его, убив Дю Гаста. Он утолил свою жажду мести и свою ревность, и теперь непокорная Маргарита была в его власти. Но сейчас он видит все это в ином свете. В отличие от своей матери, король понимает, что, сохранив брачный союз Беарнца с Маргаритой, он получит средство давления на него и, во всяком случае, помешает ему нанести династии весьма опасный удар, если тому вздумается жениться на своей любовнице Коризанде.

И в январе 1587 года Генрих III сообщает королеве-матери, что его прежние требования остаются в силе, и добавляет: «Не следует поступать так, чтобы он (Беарнец) мог ожидать, что мы предадим Маргариту самым бесчеловечным образом; нельзя также допускать, чтобы он сам мог отвергнуть ее впоследствии ради новой женитьбы. Я желаю, чтобы она была помещена в такое место, где супруг мог видеть ее, когда ему вздумается; чтобы у них была возможность завести детей, а она, если ей и придется править, делала бы это с великой мудростью… Я полагаю, что Беарнцу будет трудно переварить все это, ибо, насколько мне известно, само имя жены противно его сердцу. Если же он попытается заключить другой брак при жизни Маргариты, он станет мне злейшим врагом».

Екатерина не могла удовлетвориться таким решением. Однако, несмотря на годы, мадам Змея не утратила ни своей настойчивости, ни веры в свои возможности. Снова и снова пыталась она переубедить сына. Она знала, насколько трезво смотрит на мир Беарнец. Поэтому, не теряя надежды добиться от каждого из них того, что было нужно ей, Екатерина бесстрашно проводит зиму в этих опасных местах, где того и гляди вспыхнет восстание, где покушались даже на самого Генриха Наваррского.

В феврале ей была обещана новая встреча с королем Наваррским, но тут известие, привезенное гонцом, нарушило все ее планы. Маргарита, соблазнив сторожившего ее Канийака – он был возмущен тем, что остался без ожидаемой награды, – убедила его помочь ей связаться с руководителями Лиги и бежать из крепости. Теперь она была на свободе – на свободе и готовая на все, лишь бы отомстить своей семье.

Поэтому Екатерине приходится продлить перемирие и возвращаться в Париж, который после осуждения Марии Стюарт был как кипящий котел.

Генрих III знал, какую бурю, какую жажду мщения вызовет смерть Марии Стюарт у французских католиков. Не столько из человеколюбия, сколько из политических соображений он удвоил свои попытки спасти осужденную.

Король Шотландии, Яков Стюарт, ничего не сделавший ради спасения своей матери, принял в Эдинбурге посла Франции, который показал юному королю всю низость его поведения. Подавив свой страх, Яков Стюарт обращается к Елизавете Английской с просьбой о милосердии.

Это приводит Елизавету в неописуемую ярость. И 17 февраля 1587 года Мария Сюарт была казнена.

Известие набатом отозвалось в Париже. Молодежь заполнила улицы, громко требуя покончить с гугенотами. Во всех церквах священники призывали к новому крестовому походу, к священной войне. «Вот так Беарнец поступит со всеми добрыми католиками», – говорили люди. И повсюду царил ужас.

Филипп II, потеряв такую союзницу, как Мария Стюарт, лишился и возможности увидеть Англию у своих ног. Поэтому теперь он возлагал надежды только на то, чтобы завоевать ее. Посланные Фарнезе вербовщики по всей Европе собирают армию, испанский флот быстро растет, превращаясь в Непобедимую Армаду – такого флота после Ксеркса не было ни у одного тирана. Но, страшась рисковать, осторожный Габсбург не предпринимает решительных шагов и не приводит в действие эту гигантскую машину, выжидая, как поведет себя Франция.

Не без горечи посол Мендоса упрекает герцога Лотарингского и его сторонников в медлительности. Герцоги Гизы возлагают большие надежды на заговор. Король получает предупреждение, что на него готовятся два покушения, которые будут означать государственный переворот. Король принимает меры предосторожности и высылает Гизов из Парижа. Несмотря на все опасности, на неуплату налогов, он еще надеялся обойтись без войны.

Военные действия начали протестанты, начали неожиданно и необдуманно: армия немецких и швейцарских наемников, которую оплачивали король Дании и королева Англии, вторглась в пределы Франции. Навстречу им тут же поспешил король Наваррский, заявивший о прекращении перемирия; он вступил в Сентонж, а тевтонская армия уже заняла все восточные провинции Франции.

Ярость Генриха III, вынужденного теперь менять все свои планы, не знала границ. Д’Эпернон, с некоторых пор имевший большое влияние на короля, убедил его не рвать отношения с реформистами. Вторжение иностранных войск в пределы королевства заставляло забыть о сдержанности, и Жуайёз поспешил воспользоваться открывшейся возможностью.

Генрих, первым долгом которого, без сомнения, была защита страны от наемников, поставил своего друга во главе армии, которая должна была отсечь силы Беарнца от немецкой армии.

Хотя казна была пуста, Генриху удалось собрать три армии. Одна из них, под началом Жуайёза, должна была разбить Беарнца. Другой – ею командовал Гиз – предстояло остановить продвижение наемников. Во главе третьей армии встал сам король; она закрывала подступы к столице по линии вдоль Луары и должна была помешать силам протестантов соединиться или, при необходимости, задержать наступление сторонников Лиги на Париж.

Жуайёз отчаянно бился у Пуату. Окружив две роты протестантов в Ламот-Сен-Эрайе, он приказывает обезглавить всех пленников. Затем он берет приступом Сен-Мешан, но вместо того чтобы сразу же двинуться к Ла-Рошели, осаждает один за другим ряд небольших городков. Генрих Наваррский использует эту передышку, чтобы собрать больше сил и оружия.

Король был крайне раздосадован всем этим: он мечтал только о мире, и затянувшиеся жестокие действия Жуайёза приводили его в отчаяние.

В Сент-Эньяне 30 сентября состоялась последняя встреча Жуайёза с королем: они обсуждали план предстоящей кампании. Король Наваррский с многочисленной, хорошо вооруженной армией, находился в Гаскони и намеревался пересечь всю Францию, чтобы соединиться с немецкой армией. Жуайёзу было поручено преградить Беарнцу дорогу. В последний день мрачное предчувствие охватило короля и, прослезившись, он обнял своего давнишнего друга, словно понимая, что больше им не суждено увидеться.

Жуайёз со своей армией направился в Гюйенн, где ему предстояло встретиться с силами гугенотов. Битва состоялась 20 октября 1587 года близ Кутра.

Протестанты громко пели 118-й псалом. Основу армии составляли старые, испытанные вояки, за плечами у каждого из которых было по двадцать пять лет службы. Эта плотная, грузная масса одетых во все черное людей резко контрастировала со сверкавшей и переливавшейся сбруей кавалерией католиков. Жуайёз слишком рано отдал своей коннице приказ, и когда она достигла передовых отрядов противника, лошади уже тяжело дышали. Артиллерия протестантов била без устали; а пешие воины – и это оказалось неприятной неожиданностью – стреляли из аркебуз. Генрих Наваррский, почувствовав замешательство противника, отдает своей пехоте приказ начать контрнаступление. Его воины бросаются в атаку, сметая все на своем пути и обращая королевскую армию в бегство.

Жуайёз, рядом с которым неотлучно находился его младший брат Клод, тщетно пытается остановить отступление своих людей. Внезапно Клод падает замертво, сраженный выстрелом аркебузы. Жуайёз, спрыгивает с коня и наклоняется над братом. В этот момент один из протестантов, уцелевших в резне при Ламот-Сен-Эрайе, не забывший предсмертные мольбы своих товарищей, одним ударом приклада размозжил Жуайёзу голову. Артиллерия, деньги, знамена, – все досталось протестантам.

Это была впечатляющая, возможно, решающая победа. Генрих Наваррский воспользовался ею, чтобы продемонстрировать всем свою умеренность. Он послал королю набальзамированное тело Жуайёза, освободил почти всех пленных, прослушал католическую мессу в память о погибших противниках.

Протестанты были удивлены. Одни упрекали Беарнца в том, что он обо всем забыл в объятиях Коризанды, которой Генрих Наваррский послал все захваченные им штандарты; другие оправдывали его, ссылаясь на усталость армии, которая уже начала разбегаться. В действительности же Генрих Наваррский, мечтавший о французской короне, не собирался играть на руку Гизам и усугублять неприятности Генриха III.

Все это время немецкая армия методично опустошала Лотарингию, прошла через провинцию Шампань, оставив позади себя кровь и разрушенные, разграбленные дома. Гиз нагнал и дважды обратил в бегство захватчиков – 29 октября в Вимори и 29 ноября в Оно, – но это не помешало наемникам продвигаться дальше, к Парижу.

Казалось, что с Генрихом III, которого разбил Генрих Наваррский и которого подавляли победы и слава Гиза, покончено. Однако вскоре он доказал своим противникам, что остается хозяином положения.

Армия швейцарских наемников постепенно продвигалась вперед, несколько удивленная отсутствием известий от своих единоверцев. Им навстречу выдвинулась двухтысячная армия швейцарских католиков во главе с д’Эперноном; при себе у него было несколько мешков с золотом. Начались переговоры. В спустившейся мгле то у одной, то у другой палатки мелькали тени, шепотом о чем-то переговаривавшиеся друг с другом. На рассвете швейцарцы присоединились к своим соотечественникам в лагере короля.

Семитысячная немецкая армия, разложившаяся, погрязшая в пьянстве и разбоях, осталась в одиночестве, даже не представляя, в каком направлении следует двигаться. Еще две недели они беспорядочно шли вперед, как потерявшая управление машина, а потом, позвякивая золотыми монетами, появились присланные королем парламентарии. Переговоры были недолгими: получив изрядную сумму денег, наемники покинули пределы французского королевства. А Генрих Наваррский и его люди наслаждались в своих замках отдыхом после тяжелых сражений.

Члены Лиги раздраженно упрекали Генриха III в том, что он не уничтожил банды наемников. Но все их усилия не могли омрачить радость и благодарность французского народа, счастливого, что удалось избежать военного кошмара. Генрих понял это и воспользовался ситуацией.

И 23 декабря он торжественно, в сопровождении королевской свиты, вступил в Париж. За ним в пурпурных облачениях шли члены парижского парламента; затем – старшие офицеры королевской гвардии, а следом – нотабли и дворяне в богатых одеждах. Замыкали шествие офицеры полиции, швейцарская гвардия, артиллерия.

Из собора Парижской Богоматери, где король прослушал «Тебя, Бога, славим», он отправился в Ратушу. Улицы были запружены толпами народа, громко приветствовавшими Генриха III. Лица людей светились радостью, балконы домов были украшены флагами и коврами, как в дни больших торжеств. Лига была бессильна перед этими проявлениями верноподданнических настроений, а Гизы нигде не показывались. Без кровопролития, благодаря только дипломатическим усилиям, Генрих III за два месяца возродил доверие к королевской власти – зверь разорвал сети и вырвался на свободу.

Генрих мог наказать своих врагов, мог уничтожить их. Но, будучи человеком умеренным – возможно, излишне, – он довольствовался тем, что объявил людям из Сорбонны, что они заслуживают самого серьезного наказания и должны быть сурово отчитаны за подстрекательство к мятежу. Генрих Наваррский находился около Коризанды, Гиз отправился в паломническую поездку в Рим, и теперь король мог подумать об отдании последних почестей Жуайёзу.

Глава 12

Непобедимая Армада и день баррикад

(27 декабря 1587 – 8 сентября 1588)

Филипп II задумал создать флот, который был бы под стать его могуществу, и к началу 1587 года работа в лиссабонских доках подходила к концу: на мачтах ста пятидесяти кораблей развевались флаги двадцати стран, входивших в империю испанского монарха. Никогда еще человек не создавал такой громады, чтобы побеждать на морских просторах.

Эти плавучие крепости были предназначены Габсбургами для военной элиты всего мира – испанских конкистадоров, португальцев, завоевавших Вест-Индию, венецианцев, победивших турок. Неаполь, Милан, Флоренция, Каталония послали лучших своих сыновей на крестовый поход Юга против Севера. А в глубине темных трюмов день и ночь трудились чернорабочие – мятежники и еретики, военнопленные, живой символ испанского владычества над миром.

Фарнезе во Фландрии несколько утишил свою бурную деятельность. Зажатый с двух сторон голландцами, он приказал вырыть канал, по которому к Дюнкерку и Ньюпорту шли бесчисленные суда, груженные материалом. В его лагере, достойном Агамемнона, находилось тридцать пять тысяч человек, перед которыми была бессильна любая европейская армия. Триста кораблей стояли у причала, готовые в любой момент, как только Армада пройдет пролив, напасть на Англию.

Разве могла Англия со своими небольшими судами, со своими солдатами, отважными, но отнюдь не воинственными, даже при поддержке мужественной Голландии сопротивляться такому колоссу?

И сердца всех англичан наполнились страхом. Говорили о садизме и злобе испанцев, о двух тысячах монахов, казненных в Лиссабоне. Уже было доподлинно известно, что когда эти орды хлынут в Англию, следом за ними тут же появится черное воинство инквизиции со своими трибуналами, орудиями для пыток, кострами, на которых поджаривали еретиков. В набожной Испании за один только год Святое братство сожгло на кострах тысячу сто человек, подозреваемых в ереси. Что же устроят они в протестантской стране?

Елизавета принялась поспешно строить тяжелые корабли и создавать полицию.

Во Франции король, вновь прочно взявший штурвал управления государством в свои руки, отказался от былых осторожных советников – королевы-матери, Виллекье, канцлера Шаверни – и прислушивался теперь только к мнению д’Эпернона.

Генрих сделал своего друга адмиралом и доверил ему управление Нормандией, превратив его практически в первого министра. Отважный, энергичный, упрямый, не знавший, что такое угрызения совести, этот гасконец, благодаря как своим достоинствам, так и недостаткам, был вполне способен управлять королевством. Он продолжал подталкивать Генриха к единственно возможному решению – союзу с Беарнцем для борьбы с Лигой и с Испанией. Неожиданная смерть принца Конде, отравленного, как поговаривали, его второй женой, восстановила единство внутри протестантской партии и устранила единственное препятствие на пути сближения двух королей.

Лига отреагировала мгновенно. Собравшись в Нанси, ее руководители потребовали, чтобы король присоединился к ним, ввел в стране инквизицию, воспользовался решениями Тридентского собора, конфисковал имущество протестантов, дал отставку д’Эпернону.

Дерзость подобного ультиматума и непомерность требований делали его бессмысленным. И тогда злой гений Лиги – мадам де Монпансье – решает доказать этим болтунам, что женщина вполне может повести их за собой.

Каждую неделю Генрих, направляясь в Венсеннский лес, проезжал мимо Ла-Рокетт, принадлежавшего семейству Гизов. Заговорщица решила спрятать в этом доме большое количество наемных убийц, которые в назначенный день нападут на королевский эскорт, перебьют охрану, а самого Генриха III похитят и увезут в какой-нибудь монастырь. Там его заставят отречься от престола, выстригут тонзуру и навсегда запрут в келье. Тогда Франция пробудится от своей спячки и заменит старую династию новой. К счастью, Николя Пулен рассказывает о готовящемся покушении, и Лига покрыта позором.

И если бы не жесточайший экономический кризис, король мог бы извлечь немало пользы из своей моральной победы. После жестокой зимы наступившая весна принесла с собой неисчислимые бедствия. Во многих провинциях не хватало даже хлеба, города стонали под бременем непомерных налогов, которые парализовали торговлю, разоряли буржуазию, а людей бедных доводили до последней степени нищеты. Постоянно менявшиеся денежные знаки, нерегулярность выплаты ренты доводили средний класс до панического состояния. Приводя в негодность дороги и перекрывая водные пути, сторонники Лиги препятствовали поступлению продовольствия в отдельные районы страны, обрекая их население на жалкое существование.

Ворча глухо, словно больной зверь, Франция ждала только чуда, только мессию. Злоба, лишения, накал страстей, призрачные надежды – все заставляло страну искать героя, чудесного принца, гений которого спасет веру, установит мир, возродит золотой век. Франция бредила этим человеком, была страстно влюблена в него.

Гиз нисколько не заслуживал подобного культа. От вдумчивого наблюдателя не могло укрыться, что он был не столько вождем, сколько инструментом своей партии. От искателя приключений, способного все ставить на карту и менять ход Истории, у него были только тщеславие, красноречие и осанка. В нем не было ничего от Бонапарта и ничего от Борджиа. Уступая требованиям Церкви, требованиям своей семьи и соратников, раздавленный бременем собственной популярности, без всякого удовольствия наблюдал герцог за ходом событий. Будучи до мозга костей итальянцем, Гиз предпочитал заговоры, хитрость и тонкие интриги бурным государственным переворотам. Его подлинный план состоял в том, чтобы, став, как отец, генерал-лейтенантом, добиться естественной или насильственной смерти короля и прибрать власть к рукам, заняв его место.

Покидая Рим, где он получил благословение папы Сикста V и «разящую огнем» шпагу, Гиз предполагал захватить только Пикардию, область, граничащую с Испанией. Поэтому он разместил свой генеральный штаб в Суассоне, стратегически прекрасно расположенном, чтобы командовать отсюда войсками, которые, покидая короля, стекались под знамена герцога де Гиза.

Филипп II в Эскориале и иезуиты в Париже проявляли все больше и больше нетерпения. К 1 июня Армада должна была сняться с якоря, и к этому времени король Испании должен был подчинить себе Францию.

Духовенство, считая Гиза слишком нерешительным, собирается действовать в обход него и готовит мятеж.

Генрих III узнает об этих планах и четыре тысячи швейцарцев встают лагерем в Ланьи, а предместья Парижа наводнены стражниками. Присутствие чужеземных наемников вызвало, как в 1789 и как в 1830 годах, волну народного гнева. Поползли зловещие слухи, и священники, воспользовавшись этим, стали раздавать людям оружие, нагнетать всеобщую тревогу.

Однако нерешительный Гиз, боясь подвоха, ничего не предпринимает. Взбешенный король Испании направляет в Суассон своего посла Мендосу и требует, чтобы Гиз вступил со своей армией в Париж, спровоцировав там мятеж. Гиз противится этому плану: у него в запасе столько хитрых ловушек, столько тайных ходов и тонких уловок, а его заставляют грубо атаковать противника, ставить на карту свою судьбу! Но он был заложником своих долгов: после 1580 года его долги возросли до трех миллионов ливров. Каждый раз, давая Гизу деньги, король Испании требовал расписки, которые бережно хранил.

Мендоса становится щедрее на посулы: король Испании предоставит в распоряжение своего союзника шесть тысяч солдат и триста тысяч экю золотом, из которых он сможет авансом заплатить жалованье наемникам. Более того, испанский посол будет в дальнейшем аккредитован не при дворе короля Франции, а при Католической Лиге. Вскоре прибывает и делегация парижан с известием, что если герцог Лотарингский будет медлить и далее, то в столице у него не останется ни единого союзника. Герцог де Гиз был вынужден уступить.

Однако он проявил предусмотрительность и направил вперед отряд доверенных дворян из тех, кто шестнадцатью годами ранее особо отличились в Варфоломеевскую ночь. Этот грозный авангард проверял все монастыри на пути, а дворцы принцев превращал в грозные крепости. Генрих, сильно обеспокоенный таким поворотом событий, направил к герцогу де Гизу верного Бельевра, поручив ему воспрепятствовать появлению Гиза в Париже. Но, как только государственный секретарь отбыл, Гиз завернулся в широкий плащ, надвинул поглубже широкополую шляпу и в сопровождении всего лишь восьми дворян двинулся обходными дорогами в столицу, пока королевский посланник Бельевр направлялся туда же по главной парижской дороге. И 9 мая 1588 года герцог де Гиз прибыл в Париж.

Парижские улицы забиты людьми, наслаждавшимися прекрасной весенней погодой. Г из пробирался сквозь толпу в низко надвинутой на глаза шляпе, пока один из сопровождающих его дворян не воскликнул: «Монсеньор, позвольте же людям узнать вас!»

Архангел, упавший с неба, не вызвал бы такую бурю чувств! Люди бросаются к своему идолу, воздух дрожит от радостных возгласов; особенно экзальтированны женщины: они буквально разрывают плащ герцога де Гиза на кусочки, выхватывая их друг у друга из рук, покрывают поцелуями не только его запыленные сапоги, но и сбрую коня. Возбужденная толпа провожала его до самого Лувра. Стараясь оттянуть встречу с королем, Гиз решает нанести сначала визит королеве-матери.

Екатерина была нездорова. Увидев входящего герцога Лотарингского, она побледнела и едва не лишилась чувств. Но тут же взяла себя в руки: в глубине души она обрадовалась такому повороту событий.

В свои шестьдесят девять лет королева-мать еще продолжала плести паутину интриг, в которой в конце концов сама же и запуталась. Вот уже несколько месяцев король отказывался принимать ее, зная, что Екатерина не оставила мысли передать корону своему внуку из Лотарингского дома. Появление в Париже Гиза давало престарелой королеве-матери возможность восстановить свое влияние, выступив посредницей между монархом и Католической Лигой.

Встреча, оказанная ему королевой-матерью, показала Гизу, что он может рассчитывать на нее, и герцог удвоил свою почтительность. Он попросил ее величество сопроводить его в Лувр и помочь ему доказать королю чистоту своих помыслов. И – совсем непростительная для человека, за которым был готов идти весь народ, слабость – он попросил королеву-мать взять на себя ответственность за его неожиданное появление в Париже!

Екатерина согласилась с ним во всем. Превозмогая свою болезнь, она в портшезе и в сопровождении неизменной герцогини Юзес, своей «сивиллы», направилась в Лувр. Герцог де Гиз пешком, с обнаженной головой, следовал за портшезом. Кортеж с трудом протискивался сквозь запрудившую улицы толпу: триста тысяч человек собралось на улице Сент-Оноре, которая вела к Лувру, чтобы посмотреть на свое божество. Раздавались возгласы «Да здравствует герцог де Гиз! Да здравствует оплот Церкви!»

Генрих III работал с капитаном корсиканской гвардии Орнано, когда ему сообщили ужасную новость. Сраженный ею, он закрыл лицо руками, как всегда делал в минуты больших потрясений и тревоги. Но минутная слабость тут же прошла – в Генрихе Валуа проснулись ярость, возмущение, ненависть.

«Я убью его», – сказал он.

В Лувре в тот час было мало народа. Д’Эпернон находился в Нормандии, где подавлял вспыхнувший мятеж. И в распоряжении короля была только его гвардия, две роты корсиканцев и верные Сорок Пять. Он мог еще рассчитывать на нескольких решительных капитанов – Бирона, Крийона, Орнано, Луанака. Но разве с такими силами можно усмирить взбудораженный город?

А Гиз уже поднимался по главной лестнице Лувра и за ним с обнаженными шпагами следовали солдаты Крийона. Заметно взволнованный, Гиз произносит положенные по этикету вежливые фразы, но король молчит, и герцог, как ребенок, жмется к одетой во все черное королеве-матери. Еле сдерживая ярость, король цедит сквозь зубы: «Почему вы приехали в Париж? – и, поворачиваясь к Бельевру, добавляет: – Разве я не поручил вам воспрепятствовать этому?»

Государственный секретарь пытается оправдаться, но король резко обрывает его: «Достаточно!»

Он произносит это таким тоном, что герцог де Гиз под влиянием волнения забывает об этикете и опускается на стоящий в зале кофр.

На помощь ему приходит королева-мать, заявляя, что это она вызвала Гиза в Париж, надеясь «все уладить».

«В самом деле?» – только и произносит король. Он не поверил ни одному слову Екатерины, но пришел в еще большую ярость от того, что королева-мать пыталась выручить герцога Лотарингского.

Капитан Орнано уже держал в руках кинжал, дожидаясь только приказа короля. Екатерина и герцогиня д’Юзес умоляют короля проявить осторожность. Глухой гул поднимается из-за открытых окон Лувра: если Гиз не выйдет из дворца, Лувр будет взят штурмом.

Король заколебался, и герцог де Гиз воспользовался его минутным замешательством, чтобы откланяться и удалиться. Безнаказанность его дерзкого поступка только удвоила ощущение собственного могущества, и назавтра герцог де Гиз появляется в Лувре уже в сопровождении четырехсот вооруженных дворян. Король ведет себя с изысканной вежливостью и, застав герцога де Гиза в покоях королевы-матери, разговаривает с ним почти сердечно. В действительности Генрих обдумывет план захвата руководителей Католической Лиги, чтобы силой подавить готовый вот-вот вспыхнуть мятеж.

Французская и швейцарская гвардии, до того располагавшиеся в Ланьи, под барабанный грохот 11 мая вошли в Париж.

Королю предстояло застать Гиза врасплох, арестовать его и объявить город на осадном положении. Но перед этим Генрих намеревался собрать из буржуа отряды городской гвардии и поставить во главе их преданных королю членов парламента. Однако на это ушли сутки, и противники короля не замедлили воспользоваться его промедлением.

Как только стемнело, специально нанятые люди принялись будоражить предместья. Он ходили по улицам, входили в дома и предупреждали: «Будьте начеку! Приготовьтесь! Валуа позовут на помощь гугенотов, дети адмирала Колиньи уже близко! Завтра они начнут резню и устроят католикам Варфоломеевскую ночь! Париж будет захвачен врасплох! Не забудьте об угрозах швейцарцев!»

Десять лет Католическая Лига готовилась поднять народ. И этот момент настал. Машина заработала четко, без сбоев, хотя не герцог де Гиз, все еще пребывавший в нерешительности, привел ее в действие; нет, это сделали самые смелые из его лейтенантов вместе с Менвилем, графом де Бриссаком, прокурором Крусе и монахами.

В четверг, 12 мая, в пять часов утра колокола церкви Сен-Северен и Сен-Бенуа громко ударили в набат.

«К оружию!» – кричала толпа студентов, темной массой катившаяся с холмов Латинского квартала.

Миролюбивые буржуа из городской гвардии тут же вспомнили Варфоломеевскую ночь и те грабежи, что последовали за кровавой резней; они подумали о своих семьях, о своем добре и поспешили домой, оставив вверенные накануне их попечению посты.

Восставшим потребовалось совсем мало времени, чтобы превратить районы Сите, университета, дворца юстиции, Площадь невинно убиенных в укрепленные районы, настоящие крепости. Люди натянули через улицы цепи, вытащили булыжники из мостовых, устроили импровизированные укрепления – город ощетинился баррикадами.

Однако стратегические позиции – Бастилия, Арсенал, мосты – были еще в руках королевских войск. С площади Мобер, отделявшей район Университета от Сите, Крийон запрашивает королевского разрешения перейти в наступление. Но Генриха приводит в ужас мысль о необходимости открыть огонь против своих подданных – он предпочитает переговоры.

В своем портшезе королева-мать курсирует из дворца Гиза в Лувр и обратно. Герцог, словно его внезапно разбудили, изображает крайнее изумление происходящим, которое, впрочем, могло быть искренним. В ответ на призывы Екатерины восстановить мир и спокойствие, герцог отвечает только, что ему известно очень немногое, да и то со слов отдельных горожан… что он не военный человек… что все это дело рук городского магистрата…

Утро проходит в пустых переговорах, а Бриссаку и Крусе за это время удается взять в кольцо гарнизон – около полудня они начинают осаду. Атакованные с трех сторон солдаты вынуждены покинуть Новый мост, район Шатле и Сите; они отступают на другой берег. В два часа дня король, желая во что бы то ни стало избежать кровопролития, отдает через д’О приказ войскам отступить и сосредоточиться вокруг Лувра, но к этому времени на пути у них уже выросли новые баррикады, и солдаты оказываются отрезаны от дворца.

Сторонники Католической Лиги обстреливают наемников из окон домов и с крыш. Окруженные со всех сторон, швейцарцы при виде того, как один за другим падают, сраженные, их товарищи, отбрасывают в сторону аркебузы и падают на колени, моля «добрых католиков» о пощаде.

В отличие от Людовика XVI, с равнодушным эгоизмом покинувшего своих защитников, Генрих III больше заботится о спасении своих людей, чем о собственном. Подавив гордость, он просит герцога де Гиза спасти швейцарцев от расправы толпы.

Герцог с удовольствием воспользовался возможностью показать свое могущество и влияние. С развевающимися на ветру волосами, без шпаги, лишь с легкой тросточкой в руке, передвигался он от баррикады к баррикаде, встречаемый восторженными криками и овациями. Никогда еще герцог де Гиз не казался столь могущественным и красивым. Толпа его боготворила. Герцог сделал красивый жест, спасая жизнь господина д’О и швейцарской гвардии: он заставил гвардейцев поднять с земли брошенное ими оружие и отправил их во дворец, как провинившихся детей.

Такое великодушие вызвало в толпе оглушительные крики: «Да здравствует Гиз!», а герой дня с ложной скромностью повторял: «Друзья мои, довольно! Это чересчур! Надо кричать: “Да здравствует король!”»

Но никто, конечно, и не думал ему повиноваться.

К вечеру герцог Лотарингский был полновластным хозяином в Париже. Власть уходила из рук Генриха III, и причиной тому были его либерализм, четырнадцать лет наветов и клеветы, экономический кризис, испанские деньги, ненависть фанатиков, пассивность умеренных и непонимание со стороны народа.

Что собирался делать герцог де Гиз со своей победой? Он был сейчас хозяином своей судьбы. Два пути лежало перед ним: он мог, превратив мятеж в революцию, добиться смещения династии Валуа и мог, поторговавшись с Генрихом III, заставить короля передать ему власть законным путем. Но Гиз, как человек нерешительный, выбирает промежуточный вариант – он не встает во главе войска, указывая ему путь как полководец, а предпочитает подождать, пока армия сама подскажет ему, в каком направлении следует двигаться.

Непреклонные сторонники испанцев – мадам де Монпансье, Бриссак, Менвиль и духовенство – отнюдь не считали, что сражение завершилось. В пятницу, 13 мая, не дожидаясь приказа Гиза, они привели в действие солдат, стоявших у ворот города, и силой взяли сначала Арсенал, а потом Ратушу. Духовенство сформировало «священный батальон», состоявший из восьмисот семинаристов и четырехсот монахов, – все они горели решимостью «убить брата Генриха».

Король срочно созвал королевский совет. Любой ценой он хотел избежать уличных боев, после которых монархия была бы свергнута, как это случилось в 1792 и в 1830 годах. Вполне справедливо он полагал за лучшее покинуть город, чтобы избежать какого бы то ни было столкновения с восставшим народом и, находясь уже за пределами Парижа, организовать отпор мятежникам. По всей видимости, Тьер учел этот тактический урок при подавлении Коммуны в 1871 году.

Против плана короля не возражал никто, кроме королевы-матери, – полностью полагаясь на свою способность к интригам, она находила возможным заключить с Гизом перемирие и доставить его в Лувр сговорчивым и покорным. Генрих отнесся к этому скептически, но разрешил королеве-матери попытать удачу в сопровождении Государственного секретаря Пинара.

Но напрасно тратит королева-мать свое красноречие и свой ум в благоухающих весенними ароматами садах дворца герцога Гиза – герцог наотрез отказывается подвергать себя риску и появляться в королевском дворце. А вдоль реки уже несутся крики мятежников: «Мы вытащим это ничтожество из его Лувра!»

Генрих III, будучи от природы прекрасным актером, невозмутимо прогуливался по саду Тюильри, выходившему к Сене и отделенному от нее только решеткой. Спокойно пройдясь по аллеям, король подходит к главным воротам Тюильри, охраняемым швейцарской гвардией. И только оказавшись тут, Генрих III приказывает отправляться в путь. Это было отступление, но не паническое бегство. Король покидал свою столицу, а вместе с ним – канцлер, герцог де Монпансье, маршал Бирон, государственные секретари, господин д’О, кардинал Ленонкур. Его королевское величество отправился в путь под защитой швейцарской гвардии из четырех тысяч человек, французской гвардии и Сорока Пяти, окруживших Генриха III живым щитом.

Оказавшись в Шайо, Генрих оборачивается к оставшемуся позади городу, отплатившему ему за добро лишь неблагодарностью и изменой, и гневно проклинает его. И еще Генрих клянется вернуться, только когда путь назад будет расчищен. А пока он выбирает местом своего пребывания Шартр, куда тут же переезжает весь дипломатический корпус.

А 29 мая Армада была готова к отплытию.

Обе королевы, Екатерина и Луиза, оставшись в Париже, делали все возможное, чтобы сохранить видимость нормального правления, но все равно город оказался во власти Католической Лиги, но не Лиги принцев, хотя кардинал Бурбонский и герцог Майенский сразу же повели себя там как победители. На деле в Париже хозяйничали всякие негодяи, проходимцы и шпана – сброд, который при любом мятеже сразу всплывает на поверхность.

А в Шартре Генрих III томился в полном одиночестве, снедаемый меланхолией и сомнениями. Ему казалось опасным опираться на поддержку протестантов, но еще меньше он полагался на оставшихся верными короне католиков: клан Монморанси и партию Политиков, ненавидевших Гизов. Но те и другие бездействовали.

Как-то к Генриху III в Шартр явилась делегация из двенадцати советников парижского парламента, направленная к нему королевой-матерью, которая теперь уже открыто поддерживала герцога де Гиза. Аудиенция у короля была краткой: Генрих посоветовал им оставаться в Париже и выносить здравомыслящие решения.

Подобный демарш до крайности разгневал Филиппа II, с которым непогода сыграла злую шутку: из-за поднявшегося ветра Армада не могла отплыть от иберийских берегов. Испанский монарх не без оснований предполагал, что герцог де Гиз стремится избавиться от его деспотичного покровительства. Посол Мендоса настаивал, чтобы Гиз помог Филиппу II овладеть Булонью. По счастью, д’Эпернон еще находился в Нормандии – предупрежденный Николя Пуленом, он тут же направляется в Булонь, где приказывает запереть все городские ворота, подготовить артиллерийские орудия к бою, и раздает жителям оружие. Когда у стен города появилась армия под предводительством д’Омаля, брата герцога де Гиза, она была встречена пушечными выстрелами – попытка Испании в очередной раз потерпела неудачу.

Этот успех воодушевил Генриха III. Несмотря на отсутствие поддержки со стороны партии Политиков, он отказывается от предложенного королевой-матерью соглашения, после чего она остается, как в 1576 и в 1585 годах, в полном одиночестве.

Положение герцога де Гиза было очень непростым: если ему не удастся найти общий язык с законной властью, он должен будет примириться с неизбежностью революции и положиться на волю испанского монарха. Но мысль о революции была отвратительна его душе феодала, а более тесный союз с Испанией внушал Гизу ужас. Да и в поддержке парижан он не был до конца уверен: городской парламент в большинстве своем хранил верность королю. Пытаясь склонить на свою сторону Ашиля де Арле, председателя парламента, Гиз услышал в ответ: «Мне больно видеть, монсеньор, как подданный предает своего господина. Что до меня, то душа моя принадлежит Господу, сердце – моему королю, а тело находится в руках недобрых людей. Пусть же сбудется то, что суждено».

И пока парижский муниципалитет делал все возможное, чтобы лишить верных королю членов городского парламента их полномочий, зрело недовольство действиями Католической Лиги.

Тем временем ветер на Атлантике переменился, а вместе с ним изменился курс европейской политики. Благословленная папой римским, но проклятая Богом, Армада быстро разрезала волны, приближаясь, как неотвратимый рок. Франция ужасалась, видя, как вдоль ее побережья движутся грозные и величественные корабли.

Без денег, без армии, вдали от самых верных своих соратников, Генрих III страдал от своей беспомощности перед этими грозными плавающими крепостями, воплощением деспотизма и инквизиции. Королева-мать, поддерживаемая членами королевского совета Шаверни, Пинаром и Вильеруа, каждый день слала к королю гонцов, настаивая на необходимости заключения союза с Гизом; в противном случае она предрекала Генриху потерю власти и захват страны испанским монархом. Если Филипп II покорит Францию, власть в стране получат непримиримые католики. Если же с Католической Лигой будет заключен союз, и она обратится к королю за помощью, то руки у короля будут развязаны для проведения собственной политики.

Загнанный в угол этими коварными советами, Генрих перестал с ясностью различать, в чем состоит его долг. Армада курсировала вдоль побережья Бретани и Нормандии, и король полагал, что в такой момент высшие интересы государства требуют от него смирения; в противном случае неизбежно испанское вторжение, последствия которого могут быть гибельны для Франции. И Вильеруа был отправлен в Париж с сообщением о капитуляции своего господина.

Согласно Соглашению о союзе (от 21 июля), которое было составлено Гизом и Екатериной, Католическая Лига отказывалась (или делала вид, что отказывается) от заключения каких бы то ни было союзов с иностранными государствами, за что получила официальное признание во Франции. Король принимал на себя обязательство созвать Генеральные штаты; соглашался с решениями Тридентского Собора; отказывал принцам крови, исповедовавшим протестантизм, в праве наследовать корону; признавал кардинала Бурбонского своим ближайшим родственником; предоставлял католикам право иметь шесть городов-крепостей; высылал д’Эпернона. По этому Соглашению герцог де Гиз получал звание генерал-лейтенанта, его брат становился кардиналом в Авиньоне, герцог д’Омаль – губернатором Лиона, Менвиль, вдохновитель Католической Лиги, – членом королевского совета; Майен получал под свое командование армию.

Королю больше нечего было отдавать – Екатерина могла радоваться одержанной победе.

Армада бросила якорь напротив острова Уайт 28 июля. Полсотни легких кораблей, которыми командовали прославленные военные разведчики капитаны Дрейк и Фобишер, находившиеся под началом лорда адмирала Говарда, преградили им путь в английские воды – испанцам хватило бы двух часов, чтобы справиться с военно-морскими силами англичан, с большой поспешностью собранными возле Тилбери. Филипп II и Елизавета Английская обменялись посланиями с предупреждениями о необходимости соблюдать благоразумие. Испанский адмирал Медина-Сидониа не намеревался начинать никаких военных действий, пока не погрузит на корабли армию Фарнезе. Но Дрейк и Фобишер забыли о полученных указаниях.

После разведки, проведенной 30 июля этими бесстрашными капитанами, стало ясно, что испанские плавучие крепости можно победить, только взяв их на абордаж, и двинулись к Армаде на всех парусах. Англичане подошли так близко, что оказались вне досягаемости испанских пушек, ядра которых падали в воду. Легкие маневренные английские корабли, уклоняясь от выстрелов испанских орудий, почти безнаказанно обстреливали плавучие испанские крепости. В этот день адмирал Медина-Сидониа потерял три корабля и около тысячи человек.

Англичане повторили атаку 2 августа. Из-за своих внушительных размеров испанские военные корабли оказались уязвимы для англичан, как буйвол для ос. Армада была вынуждена сняться с якоря и отправиться в Дюнкерк, где Фарнезе получил приказ погрузить свою армию на корабли Армады.

Однако Дрейк не намерен упускать из рук такую возможность. И в ночь с 7 на 8 августа он, набив до отказа порохом трюмы десяти старых шхун, проводит их в расположение Армады и там взрывает. Взрыв был чудовищным – огонь охватил пятьдесят кораблей Армады, с адским грохотом рушились мачты, обезумевшие от ужаса солдаты бросались в воду прямо в доспехах и тут же шли на дно под их тяжестью. Наконец корабли смогли сняться с якоря и ушли в открытое море. Англичане палили им вслед из пушек и, пользуясь всеобщей паникой, потопили несколько кораблей.

На другой день Медина Сидониа с большим трудом собрал уцелевшие корабли Армады неподалеку от Гравелен, но тут на него обрушилась вся ярость небес. Сметая все на своем пути, над Армадой пронесся свирепый ураган: он срывал паруса, ломал в щепки мачты, швырял корабли по бушующему морю. Потерявшие управление плавучие крепости кидало из стороны в сторону. Двадцать четыре затонувших корабля, пятнадцать тысяч погибших, четыре тысячи пленных – таков был печальный итог той экспедиции, что должна была, по замыслу Филиппа II, принести ему власть над миром.

Посол Испании во Франции, сеньор Мендоса, был так уверен в победе испанцев, что, не дожидаясь известий, приказал отслужить благодарственную мессу и, составив памятную записку об одержанной испанцами победе, понес ее Генриху III. К своему огромному удивлению, Мендоса застал короля в прекрасном расположении духа. Улыбаясь выслушал король доклад о блистательной победе Армады, а потом сказал: «Господин посол, ваши гонцы запаздывают. Вот известия, только что полученные нами из Кале».

Мендоса читал и не верил собственным глазам: испанский флот уничтожен, пятнадцать тысяч погибших…

«Это невозможно!» – воскликнул он.

«Если вы сомневаетесь, пойдемте со мной», – ответил король.

Он провел посла в одну из галерей дворца, где находились триста турецких моряков-наемников с двух испанских кораблей, которые прибило к французскому берегу.

«Эти люди принадлежат мне, поскольку они подданные католического короля», – высокомерно сказал посол Мендоса.

«Отнюдь, – ответил Генрих. – Они подданные Господа Бога. Они были пленниками вашего короля, но, ступив на землю Франции, обрели свободу».

Продолжение не замедлило воспоследовать. Король, обосновавшись в Блуа, сразу же отправил в отставку всех министров, поддерживавших соглашение о союзе – Шаверни, Пинара и даже Бельевра и Вильеруа, которых он очень ценил. На их место Генрих назначает людей не столь известных, но преданных ему и не склонных к интригам. Для королевы-матери это было сокрушительным ударом – у нее не осталось ни одного своего человека в королевском совете. Со временем сын многое простил ей – договор, заключенный в Болье, и договор, заключенный в Немуре, но простить ей соглашения о союзе он не мог.

Папский легат Морозини вступился за Екатерину, делая вид, что защищает отправленных в отставку министров, но король ответил, что ему уже тридцать семь и он не нуждается в помощниках.

Престарелая королева-мать поняла. Она посетовала на неблагодарность детей и начала готовиться к своему концу.

Глава 13

«Он не осмелится!»

(8 сентября 1588 – 5 января 1589)

Господин Мишель де Монтень, находившийся 12 мая в Париже для того, чтобы наблюдать за печатанием второго издания его «Опытов», проявил крайнюю неосторожность и попал в руки Лиги. Такой скептичный, рациональный и умеренный человек не мог внушать доверия Гизам, которые всячески его унижают и даже на несколько дней заточают в Бастилию. Но писатель вышел оттуда нисколько не напуганным, его с трудом удалось уговорить уехать из обезумевшего города, и в середине осени он был в Блуа, где 16 октября собрались Генеральные штаты.

Радушный город, столь любимый некогда поэтами, мог дать теперь человеку с философским складом ума повод для размышлений об изменчивости судьбы. Здесь в муках рождался новый порядок и умирала Франция Валуа, Франция эпохи Возрождения. Каким он будет, этот новый порядок? Все были согласны в том, что исход близок, но никто, а менее всего простой народ, не знал, каким он будет.

Кичась своим могуществом, депутаты Лиги не скрывали намерения изменить основные государственные законы. Вдохновителем их был кардинал де Гиз, возглавлявший духовенство. Его пристрастие к роскоши и к разврату были общеизвестны. Как-то слепой нищий, которому кардинал бросил пригоршню монет, закричал: «Если ты не Господь Бог, то ты кардинал де Гиз!»

Представители знати, приехавшие в Блуа по случаю Генеральных штатов, были заняты своими любовными приключениями, дуэлями и пышными туалетами.

Среднее сословие представляли, главным образом, фанатичные буржуа, озлобленные на аристократию, купающуюся в роскоши, честолюбивые и исполненные ненависти. Они считали себя главными вершителями судеб королевства и были воинственно настроены по двум вопросам, вызывавшим особое недовольство народа: налоги и веротерпимость.

От группки к группке переходит злобная фурия, мадам де Монпансье, расточая улыбки, вздохи, обещания.

Сколько тут было интриг, сколько любовных приключений! Генрих де Гиз не может больше сопротивляться, и блистательная маркиза де Нуармутье, она же Шарлотта де Сов, заключает его в свои знаменитые объятия.

Шарлотта верно служила своему возлюбленному, пользуясь близостью к королеве-матери, благорасположением которой она еще продолжала пользоваться. Стоя одной ногой в могиле, Екатерина Медичи не могла найти в себе сил отказаться от привычки властвовать. Всецело отдавшись этой страсти, она забыла о главном деле своей жизни и была теперь в лагере противников короля.

Этот несчастный король, за которым постоянно следили, которого постоянно оскорбляли, был полупленником в собственном доме. Когда он проходил в своей неизменно строгой одежде, поверх которой висел голубой шнур Ордена Святого Духа, люди презрительно отворачивались. И все же этот король, постаревший, больной, не имевший ни наследников, ни власти, олицетворял судьбу Франции и был единственным, кто заботился о ее единстве.

На открытии Генеральных штатов король выступил так решительно и напористо, словно под ружьем у него была сотня тысяч верных солдат.

«Во Франции есть люди, которые хотят создавать свои Лиги во главе с теми принцами, которые им нравятся… Их не устраивает Лига, находящаяся под моим покровительством. Этого не могут допустить ни Господь Бог, ни король… Я заявляю, что отныне подобные действия моих подданных, не получившие королевского одобрения, будут считаться оскорблением короля».

По залу прошел гул, но уже на другой день кардинал Гиз во главе небольшой делегации пришел сообщить королю о своей отставке. Стремясь избежать скандала, Генрих уступает и соглашается забыть об оскорблениях, нанесенных ему в день баррикад. После этого депутаты начинают ощущать себе хозяевами положения и ведут себя все более и более вызывающе.

Так, они требуют уменьшить налоги до уровня 1576 года (при том, что деньги обесценились по меньшей мере на четверть), неукоснительно преследовать протестантов «без всякой жалости и сострадания», принять против Генриха Наваррского самые суровые военные меры, король также должен торжественно признать невозможность воцарения на троне «принца, когда-либо замеченного в ереси».

Тщетно пытался Генрих успокоить и переубедить депутатов Генеральных штатов. Если бы король был безвольным трусом, он бы уступил в главном – лишил бы короля Наваррского права на престолонаследие, передал бы управление королевством Гизу. Герцог Лотарингский в глубине души не только не желал, но и сильно опасался главной идеи руководителей Лиги: республика, находящаяся под влиянием аристократов и клерикалов, как противовес конфедерации протестантов на юге страны. Генрих III мог купить безопасность и спокойствие, изобразив из себя праздного короля, который хочет только одного – успокоить свою совесть. Но поступи он так – и во Франции бесконечно длилась бы гражданская война, страна бы оказалась расколотой и в конце концов подпала под испанское влияние. Это его совершенно не устраивало – король решился спасти Францию.

Когда от него потребовали осудить Генриха Наваррского, король ответил: «Если бы, наследуя корону, он мог бы получить нечто большее, чем пустую казну, с ним бы имело смысл разговаривать».

Взбешенный герцог де Гиз открыто встал на сторону врагов короля. Объявив Генриха III малодушным трусом и ничтожеством, предводители Лиги искали тому доказательств, а Гиз, будучи не в состоянии оценить по достоинству такого утонченного противника, объяснял поведение короля влиянием д’Эпернона. Окружавшие Гиза льстецы подталкивали его к решительным шагам, уверяя герцога, что, запугав короля, он получит власть. И он верил, проникаясь дерзостью, отказываясь соблюдать даже внешние формы уважения к монарху.

Каждое утро Гиз собирал своих приближенных, и на этом совете решалось, как им вести себя в этот день. Депутаты являлись, чтобы получить от своего господина указания, как им лучше выступить, как проголосовать, как повести себя наиболее выгодным для Гиза образом. Скоро и военные советы стали проводиться у генерал-лейтенанта. А король тем временем оставался в полном одиночестве.

Чтобы быть готовым к действиям, Гиз отправил вооруженные соединения своих сторонников в Орлеан, где никто не мог осмелиться тронуть их.

А государственные дела все это время оставались нерешенными: пока король не трогал герцога Гиза, герцог Гиз не трогал короля, и так они оставались в полном бездействии один против другого, как фигуры на шахматном поле, и этот паралич государственной власти не мог не сказываться на положении дел в стране. Протестанты, собравшиеся в Ла-Рошели, выработали «Порядок организации партии», который, к великому неудовольствию Генриха Наваррского, мог стать основой их независимости. Елизавета Английская, окрыленная победой на море, стремилась теперь оказывать влияние на французскую политику и поддерживала гугенотов также, как король Испании поддерживал католическую Лигу.

Герцог Савойский, зять Филиппа II и союзник герцога Гиза, пошел еще дальше. Без объявления войны он захватил альпийское маркграфство Салюс, которое королеве-матери с таким трудом удалось получить обратно в 1579 году. Это был небывалый скандал: безнаказанно отобрана часть французской территории!

Герцог Савойский торжествует победу и чеканит монету, на одной стороне которой изображен цветок лилии, символ династии Бурбонов. Генрих III не может простить герцогу де Гизу этого национального унижения и начинает обдумывать возможность убить герцога.

Герцог де Гиз 4 декабря 1588 года в сопровождении большого количества вооруженных людей является к королю и требует, чтобы тот «удалил виновников всех бед», другими словами, людей, наиболее близких Генриху. Среди них значился и его врач, преданный Мирон. Король, затаив ярость в сердце, был вынужден уступить, после чего происходит богослужение, призванное освятить примирение двух принцев.

Но для сына своей матери Генрих был слишком приветлив, и люди более дальновидные насторожились. Заседание Генеральных штатов все продолжалось, но все угрозы и дерзкие выходки разбивались о мягкое упорство Генриха, как волны океана разбиваются о скалы.

Высший совет Лиги собирается 9 декабря; решался вопрос о том, как использовать великолепный шанс, который сама судьба давала в руки, и как заставить такой податливый состав Генеральных штатов принять все требования Лиги.

А 17 декабря, на официальном обеде, устроенном кардиналом де Гизом, хозяин дома встал и провозгласил тост: «Я пью за здоровье короля Франции! Да здравствует Генрих де Гиз! Да здравствует наследник Карла Великого! Что же до Валуа, то он будет превосходным монахом!»

Но среди гостей, собравшихся в доме герцога, был соглядатай, итальянский актер Венецианелли. И уже на следующее утро Генрих III, смертельно бледный, выслушал его рассказ со всеми подробностями и понял, что медлить нельзя.

Этим вечером королева-мать устраивала праздник в честь помолвки своей внучки, Кристины Лотарингской, с герцогом Фердинандом де Медичи. В последний раз двор Валуа становился сценой, где разыгрывались пышные представления, которые так хорошо умела устраивать королева-мать.

Воспользовавшись тем, что все придворные были у Екатерины, король незаметно проскользнул в свой кабинет, где его уже ждали маршал д’Омон и месье де Рамбуйе, королевский магистр. Пересказав им донесение Венецианелли, король попросил их совета.

«Его надо немедленно арестовать!» – вскричал маршал.

Да, но где было взять людей, охрану и судей?

«Тогда его надо убить», – говорит д’Омон.

Генрих III вызывает Крийона, самого храброго капитана Франции, и приказывает ему избавиться от мятежника. Отважный капитан тут же решает вызвать герцога на дуэль – что же до убийства, то он решительно отказывает. Смущенный Генрих не настаивает.

Однако сохранить что-нибудь в секрете во дворце, открытом всем ветрам, было очень сложно. Слухи поползли тут же. Гиз, ослепленный своим могуществом, отказывается им верить, но зато он наконец соглашается с планом поднять всех католиков: гражданская война даст ему то, чего он не мог добиться при помощи Генеральных штатов.

В день святого Фомы, 21 декабря, когда придворные выходили из церкви, где они слушали утреннюю мессу, Гиз попросил короля оказать ему милость и выслушать его. Генрих со всей сердечностью взял герцога под руку и увлек его к ограде парка, ныне не существующего. Поскольку Гиз держал свою шляпу в руке, король заставил его покрыть голову.

Заверив короля в своей преданности и готовности к самопожертвованию, герцог выразил крайнее огорчение тем, что утратил доброе отношение своего господина. Он прекрасно видит, что его величество больше не доверяет ему, поэтому он считает себя обязанным отказаться от чина генерал-лейтенанта и покинуть Блуа. Генрих мгновенно понимает, что это означает раскол страны: протестанты тянутся к Англии, а Лига мечтает превратить французов в подданных испанского короля. Однако благодаря своей сдержанности король ничем не показывает, насколько он обеспокоен. И заверяет герцога де Гиза в своих самых добрых чувствах к Лотарингскому дому, отказывается принять отставку герцога и просит его впредь не относиться с легкостью к столь серьезным вопросам.

На следующий день утром король и герцог снова встречаются, на сей раз в покоях королевы-матери, которая болела бронхитом. Под ее пристальным взглядом они еще раз заверили друг друга в самых добрых чувствах, и, выходя, Гиз заметил своему брату: «Все-таки он неплохой человек, не злой…»

Ближе к вечеру король вызывает Гиза. Тот находит Генриха III в самом благодушном настроении; улыбаясь, король сообщает Гизу, что собирает совет завтра утром, и просит Гиза не забыть об этом.

Вечером 22-го, ужиная с дамами, Генрих де Гиз находит под своей салфеткой анонимную записку, которой его ставят в известность, что король собирается его убить.

Фанфаронствуя и желая произвести впечатление на Шарлотту де Нуармутье, Гиз читает ее вслух, а потом высокомерно бросает: «Он не осмелится!»

Пока Гиз развлекался со своей любовницей, король давал указания Бельгарду, Луанаку и своему камердинеру Дю Альду, затем он позвал человека, с которым долго беседовал наедине. Совесть его была спокойна: нельзя было сохранить единство Франции и жизнь этого человека. И король, обладавший всей полнотой судебной власти в королевстве, имел право казнить мятежника, но он мог судить его трибуналом.

В три часа утра, утомившись от любовных утех с Шарлоттой, Гиз отправляется спать в свою постель.

В четыре часа Дю Альд стучит в дверь королевских покоев.

В половине пятого господа д’Омон, де Рамбуйе, де Мэнтенон, де Бельгард входят к королю. Бельгард открывает потайную дверь, и по винтовой лестнице они спускаются на набережную.

Собрав их вокруг себя, король шепотом спрашивает, может ли он положиться на их верность. Обрисовав им сложившееся положение, он спрашивает, согласны ли они помочь ему избавиться от Гиза. Конечно, они заверяют его, что готовы отдать жизнь за короля.

В половине шестого утра Генрих уже присутствует на мессе в своей молельне.

В шесть часов утра Жан Перикар, секретарь герцога де Гиза, будит своего господина. Герцог Лотарингский, не выспавшийся после ночных похождений, поднимается с трудом. За окном темно и льет проливной дождь.

В семь часов Генрих III отправляет в совет д’Омона, Рамбуйе, д’О, Мэнтенона, а затем из своего укрытия появляются Сорок Пять. Восемь из них, в том числе Луанак, прячутся в комнате короля, которую обычно называли «старым кабинетом»; все они были вооружены шпагами и кинжалами. Трое других располагаются вдоль лестницы, ведущей в эту комнату. Король удаляется в «новый кабинет» в сопровождении государственного секретаря Револя, своего дорогого Бельгарда и двух знаменитых бретеров.

Гиз в это время направляется в то крыло дворца, где обычно собирается Королевский совет; когда в сопровождении своего секретаря он пересекает внутренний двор, к нему приближается один из придворных: «Монсеньор, король что-то замышляет против вас».

«Благодарю вас, мой друг. Меня уже давно не оставляет это предчувствие».

Поднявшись на второй этаж, герцог поворачивает к покоям королевы-матери. Но Екатерина просит простить ее: она плохо провела ночь и утром никого не принимает. Этажом выше Генрих де Гиз входит в залу, где собирается Королевский совет; почти все его члены – министры, маршалы, интендант финансов – уже в сборе. Скоро к ним присоединяются кардинал де Гиз и архиепископ Лионский.

В восемь часов король, нервно расхаживающий по кабинету, приказывает наконец Револю позвать герцога де Гиза. Государственный секретарь выходит, но тут же возвращается с перекошенным лицом.

«О Боже! – восклицает король. – Что случилось? Вы все испортите! Ну, придите же в себя!»

Министр объясняет, что не был допущен гвардией в зал без письменного приказа короля.

Наконец он попадает в зал, где заседает Королевский совет. Он находит Гиза, который лакомится сливами: «Монсеньор, – говорит Револь, – вас вызывает король. Он в старом кабинете».

Гиз поднимается и перекидывает плащ через левую руку.

Два дня назад его величество приказал замуровать дверь, соединяющую зал заседаний Королевского совета со старым кабинетом. И теперь, чтобы попасть туда, герцог должен пройти через комнату короля, а потом через коридор, где так легко устроить засаду.

Генрих поджидает его, стоя за ковром в своем новом кабинете, весь обратившись в слух. Он слышит, как тяжело ступает высокий (не меньше двух метров) Генрих Гиз по паркету в приемной короля, где герцога приветствуют Луанак и его люди. Гиз приподнимает портьеру, закрывающую проход в коридор, и замечает в старом кабинете много людей из доверенной охраны короля – Сорок Пять. Заподозрив неладное, Гиз резко оборачивается, и в этот момент Моншерак с криком: «Умри, предатель!» наносит ему удар кинжалом в висок.

По доносящимся до него звукам король догадывается, что герцог пытается сопротивляться. Потом он слышит его хриплый голос: «Друзья! На помощь!» А еще чуть спустя еле слышное: «Господа, господа!» И наконец: «Какое предательство!»

И сразу наступила тишина.

Не в силах больше сдерживаться, король отвел ковровый полог.

Он увидел Гиза: из шеи, из ран на голове, на груди, в животе хлестала кровь. Раскинув руки в стороны, приоткрыв рот, пошатываясь, двигался он на Луанака, который проткнул его насквозь резким движением шпаги. Герцог де Гиз упал к изножью кровати; глаза его закатились – он был мертв.

Однако шум схватки достиг зала заседаний Королевского совета.

«Моего брата убивают!» – закричал кардинал де Гиз.

Маршалы д’Омон и Рец выхватили шпаги: «Не двигаться, если жизнь вам дорога!»

Генрих III приказал обыскать покойного. В кармане герцога было обнаружено письмо, начинавшееся словами: «Чтобы поддерживать гражданскую войну во Франции, необходимо ежемесячно 700 000 ливров…» Умерев, герцог де Гиз предоставил убившему его королю неоспоримое доказательство своей вины.

Как только тело Гиза было унесено, король по внутренней лестнице спустился в покои Екатерины. Старая дама сидела в кресле – ей сильно нездоровилось. Итальянский врач Кавриана готовил лечебный настой.

«Мадам, как вы себя чувствуете?»

«Прилично, мой сын».

«А я себя чувствую отлично. Извините меня, но перед вами король Франции, который только что убил короля Парижа».

Екатерина бросает на сына исполненный ужаса взгляд, но не произносит ни слова. Генрих, в сильном возбуждении, напоминает ей о безмерном честолюбии семейства Гизов, о бесконечных заговорах и интригах, которые они устраивают вот уже пятнадцать лет, об их связях с королем Испании, о дне баррикад. Они опорочили своего короля в глазах его подданных, подорвали его власть, покушались на его жизнь и на государственность Франции. Наконец Господь дал ему силы покарать их за все эти преступления.

«Я хочу быть королем, а не пленником и не рабом, каким мне пришлось быть после 13 мая и вплоть до сего дня, когда я наконец снова стал хозяином положения!»

Екатерина не произнесла ни одной из тех исторических фраз, которые она обычно произносила в подобные минуты. Она словно потеряла дар речи. Возможно, она размышляла о том, сколь безумна была ее старческая политика, направленная против собственной крови и, в каком-то смысле, против нее самой.

Пока сын и мать разговаривали, Ларшан преградил дорогу кардиналу де Гизу, его матери герцогине Немур, архиепископу Лионскому, Бриссаку и депутатам Католической Лиги. Кардинал де Бурбон был отправлен в его покои.

Помолодевший, взволнованный победой, исполненный величия, как в свои лучшие дни, король спустился по большой дворцовой лестнице, чтобы прослушать мессу и воздать благодарность Господу. Везде толпились придворные – потрясенные от ужаса или радостные, в зависимости от того, как они относились к герцогу де Гизу.

После этого события король повел себя очень сдержанно; он даже выпустил большую часть арестованных в надежде умиротворить столицу. Но кардинал де Гиз и архиепископ Лионский оставались под домашним арестом.

Кардинал мечтал только о войне, о мести, о крови. Настоящий гений злобы и интриг, он мог посеять семена мятежа по всей стране, разжечь огонь войны. И если оставить в живых этого одержимого, то убийство герцога де Гиза окажется напрасным. Но кардинал был лицом духовным, другом папы римского, и подобное святотатство было противно набожному французскому королю. Целый день и целую ночь терзается он сомнениями, разрываясь между голосом своей души и интересами страны. Наконец, 24 декабря, когда проклятия кардинала стали еще яростнее, король принял решение.

Королевский посланник в сопровождении четырех своих людей отправляется к узникам. Когда они возникают на пороге, кардинал де Гиз говорит архиепископу Лионскому: «За вами пришли. Помолитесь».

«Нет, монсеньор, – отвечает тот, – это по вашу душу».

Схватив кардинала за фиолетовое облачение, солдаты вытаскивают его в коридор и там убивают.

Король вызвал папского легата Морозный, которому его венецианское происхождение обеспечивало благоволение короля, и попросил передать глубокие извинения Его Святейшеству.

Окруженная аптекарями и лекарствами, Екатерина Медичи с нетерпением ждала отголосков этого государственного переворота, который происходил без ее участия. Она чувствовала себя лучше, и вместе со здоровьем возвращалась жажда деятельности, интриг, потребность навязывать свою волю. Несмотря на ужасные холода, 1 января Екатерина поднялась с постели, облачилась в свое неизменное черное платье и отправилась к кардиналу Бурбонскому.

Она надеялась вновь завоевать доверие своего «кума», убедить его, что она в состоянии служить посредницей между королем и Католической Лигой. Однако кардинал, подавив глухую ярость, встретил это предложение одними упреками.

Королева-мать была уязвлена до глубины души. Она поняла, что отныне ей никто не поверит, что власти ее пришел конец. Поникшая вернулась она в свои покои; ночью ей стало хуже, а на другое утро у королевы-матери начался сильный жар. С каждым последующим днем она все больше и больше слабела, но это ничуть не волновало Екатерину: она верила предсказанию, согласно которому ей суждено умереть около Сен-Жермена, а в Блуа, где находился двор, не было церкви с таким названием…

Ввиду событий, потрясших двор, об этикете, казалось, забыли. Офицеры, священники, придворные, слуги – все обсуждали последние новости, стараясь угадать, как будут развиваться события. Около Екатерины почти не осталось никого из ее привычного окружения, и она немало удивилась, увидев однажды около себя незнакомого королевского священника. Королева-мать спросила, как его зовут.

«Жюльен де Сен-Жермен», – был ответ.

«Все, час мой близок», – прошептала старая Флорентийка.

Она тут же призвала нотариуса, с замечательной твердостью духа продиктовала ему длинное завещание, в котором не забыла ни об одном из своих родственников, помощников или слуг. Она назвала короля своим единственным наследником, но в действительности разделила большую часть своих богатств между королевой Луизой, Кристиной Лотарингской и своим незаконнорожденным внуком Шарлем Овернским, внебрачным сыном Карла IX. Что же до Маргариты, по-прежнему томившейся в Юссоне, то она даже не была упомянута в завещании.

Генрих, предупрежденный врачами, не отходит от постели матери. Она любила его, вложила в него столько души, защищала, боготворила, иногда вела себя безрассудно. Ей он был обязан двумя своими коронами, славой своей юности, знанием политики и многими трудными победами. Но, увы, ей он был обязан и гнилой кровью Медичи, и все еще жившей в нем болью из-за невозможности поцеловать холодные губы Марии Конде, и отречениями в Болье, Немуре и Шартре…

Да, конечно, его сыновья любовь подверглась жестоким испытаниям. И он спокойно воспринимал мысль о возможности потерять мать, которая когда-то была для него верной опорой и прибежищем от всех бед. Она уходила, и он оставался в одиночестве, последний оплот пошатнувшегося мира. Он оставался один, лишь тени былого окружали его: его родственница Мария Стюарт, Мария Конде, которую он так любил когда-то, и длинная вереница его молодых друзей – Дю Гаст, Келюс, Можирон, Сен-Мегрен, Жуайёз… И даже его враги – Колиньи, Бюсси, Конде, Гизы, – все они, казалось, звали короля туда, откуда нет возврата.

Для семьи Медичи 5 января был роковым днем. И в этот день, в половине второго, Екатерина испустила дух.

Поскольку из-за мятежа в Париже дорога к королевской усыпальнице в Сен-Дени была перекрыта, гроб с телом покойной сначала собирались выставить для прощания в церкви Сен-Совёр в Блуа, но ввиду нехватки бальзамирующих веществ пришлось довольно быстро предать его земле. И двадцать один год Екатерина Медичи пролежит в этой жалкой гробнице. Только во времена царствования Людовика XIII тело ее будет перенесено в специально возведенную ею же когда-то часовню, где покоился прах любимого мужа Екатерины, короля Генриха II.

Так закончился земной путь Екатерины Медичи, этой удивительной королевы. Ошибки, допущенные в старости, вынашивавшиеся ею сложные династические комбинации, воспоминание о Варфоломеевской ночи не должны затмевать дел, совершенных королевой-матерью во имя Франции. Благодаря ей были отвоеваны Гавр и Кале и сохранено единство королевства в трудные годы правления Карла IX.

Глава 14

Павший за Францию

(5 января – 2 августа 1589)

Поток черных, коричневых и белых платьев затопил улицы Парижа 6 января 1589 года: тысяча двести студентов на разные голоса распевали «Тот день, день гнева…»19. Дети несли свечи, взрослые – факелы; иногда они останавливались, испуская воинственные кличи, и тогда пламя свечей отблеском пожара подрагивало на стенах домов. Все стекались к собору Парижской Богоматери, где толпа, притоптывая ногами, скандировала: «Конец роду Валуа!»

Это чудовищное шествие положило начало волне жестокости, которой город, в буквальном смысле слова обезумевший от горя, платил за смерть Гиза. Разъяренная толпа ворвалась в церковь Сен-Поль, разбила надгробия фаворитов короля, с общественных зданий срывались гербы Франции и Польши, королевские изображения вымазывались экскрементами.

А пока простонародье предавалось этим забавам, муниципалитет и духовенство занимались делами серьезными. Из всего семейства Гизов в городе оставалась лишь герцогиня де Гиз, привлекательная вдова, которая вот-вот должна была разрешиться от бремени. Этот трогательный и поэтичный образ вызывал еще большее негодование толпы, стремившейся воспользоваться отсутствием принцев, чтобы захватить власть.

Сорбонна объявила 7 января, что французы свободны от своих обязательств перед королем, поскольку тот предал свою веру. А 16 января новый комендант Бастилии, Бюсси Ле Клерк, появился в парламенте, объявил об отстранении от власти президента парламента, Арле, и увел его в тюрьму вместе с несколькими роялистски настроенными советниками.

Бриссон, «самый мудрый и самый робкий человек во Франции», соглашается занять пост президента парламента лишь после того, как ему к горлу приставляют дуло пистолета. Но, боясь возвращения короля, он тайно пишет свой протест, где объясняет, что занял этот пост лишь под воздействием силы.

Запуганный таким образом парламент прекращает вершить правосудие именем короля и становится орудием в руках революционеров. Париж пытается говорить со всей Францией таким образом, словно корона, соскользнув с королевской головы, оказалась на голове столицы. Парижская ратуша наводняет провинции посланиями, листовками, призывая главные города «принести клятву на верность Союзу», что многие и делают с энтузиазмом. Исполнительная власть полностью переходит в руки Совета, состоящего из сорока человек (три епископа, шесть кюре, восемь дворян, двадцать три буржуа), налоги были снижены на четверть, церковь освобождается от уплаты ренты.

И все же Гизов беспокоит эта республика, которая обходится без них. Никто более из членов этого семейства не обладал качествами диктатора, но герцогиня де Монпансье превосходит всех своей храбростью и целеустремленностью. Она спешно отправляется в Бургундию, привозит оттуда своего брата Майена и представляет его парижанам как их нового вождя.

Но Майен, тучный и медлительный, разительно отличался от герцога де Гиза с его благородной осанкой. Тем не менее он был назначен генерал-лейтенантом Союза, но за этим званием ничего не стояло: реальная власть принадлежала церкви и Шестнадцати, которых поддерживали фанатики, купавшиеся в испанском золоте. Церковные кафедры проповедников превратились в революционные трибуналы. Ежедневно священники в церкви разоблачали какого-нибудь роялиста или просто человека умеренных взглядов, а то и еретика. И когда несчастный выходил из церкви, его уже поджидали – одна половина города доносила на другую. В Оксере престарелый д’Амио, в прошлом воспитатель короля, не осмеливался ступить за пределы своего прихода, а в Тулузе были зверски убиты несколько судей.

«Это конец королевства», – писал австрийский посол. Торговли больше не существовало, по дорогам боялись ездить, крестьяне прятались в лесах, буржуа закапывали свои деньги в земле.

Филипп II наслаждался, созерцая этот развал, а его посол Мендоса, вновь появившийся в столице, вел себя как полновластный хозяин Лиги, армию которой он оплачивал. Благодаря его деньгам, Майен сумел удержать Орлеан и захватить все города к северу от Луары, которые еще были на стороне короля. На юге страны армия протестантов, бездействующая уже целый год, пришла в движение.

Узнав о смерти Гизов, король Наваррский просто сказал: «Я всегда знал, что им не под силу справиться с задачей, которую они сами себе поставили, и я знал, что кто-то из них в этой борьбе погибнет».

Люди недальновидные уговаривали Беарнца воспользоваться ситуацией и объявить юг страны независимым княжеством, но он не поддался этому искушению. Понимая, что будущее его рода, как и будущее страны, зависит от того, сумеет ли он помириться со своим шурином, король Наваррский заверяет Генриха III в своей преданности и предлагает помощь в борьбе с мятежниками.

И король Наваррский ведет свои войска в бой; очень скоро они захватывают Ниор, Сен-Мексе, Луден, Шательро, Туар.

В начале марта Генрих, зажатый между сторонниками Лиги и протестантами, обнаруживает, что его королевство состоит из трех городов – Тура, Блуа и Божанси. Это было ничтожно мало даже по сравнению с владениями Карла VII в тот момент, когда появилась Жанна д’Арк.

Генриха III обычно упрекают в том, что после смерти Гиза он не вскочил на коня и не взял Париж силой, разбив сторонников Лиги. Но для этого была необходима хорошо обученная армия и такие солдаты, какими располагали Майен и Фарнезе, чьих воинов Филипп II был готов в любой момент бросить в атаку. Такая армия представляет сокровище сама по себе, а в королевских сундуках не было и ста экю золотом.

После отъезда Штатов 16 января д’Эпернон привел к своему господину две тысячи аркебузиров; несколько полков привели Бирон и д’Омон, но всех этих людей хватало лишь на то, чтобы обеспечить безопасность короля – они не могли отражать атак, когда протестанты угрожали им с другой стороны.

Генрих полагал, что лишенная своего вождя Лига скоро сдастся, но был вынужден признать свою ошибку. И вот он, такой богобоязненный, такой набожный – после Святого Людовика во Франции не было столь набожного короля, – видел, что против него восстает не только Церковь, но и весь католический мир, от Рима до Эскориала. Оставался лишь один выход – соглашение с протестантами. И на этот путь его толкало все ближайшее окружение.

И все же король колебался: он не мог забыть бесконечных восстаний гугенотов, их фанатизма и жестокости, их стремления к сепаратизму, алчности их вождей.

Даже Генрих Наваррский, которого он всегда защищал и которому помогал деньгами, неоднократно платил ему черной неблагодарностью; по крайней мере дважды он наносил удар в спину – в 1576 и 1580, – когда Генрих III находился в очень трудном положении. Более того, в душе Генриха все переворачивалось при мысли, что он должен будет официально признать ересь. Мог ли «старший сын» Церкви отречься от своих взглядов – человека и монарха? Убийство кардинала де Гиза, прелата наполняло его душу угрызениями совести, он дрожал при мысли, что может быть отлучен папой римским от церкви.

Со своей стороны, колебался и Генрих Наваррский: он не мог забыть об ужасах Варфоломеевской ночи, о своем страшном бегстве из Лувра, о трупах в Блуа. Помогли ему справиться с этим Дю Плесси-Морнэ и сам Шатийон, сын адмирала Колиньи. Морнэ 4 марта составляет от имени своего господина патетический манифест, клятву на верность королю. Генрих принимает посланца короля Наваррского, и переговоры длятся шесть недель.

Все было кончено, когда король, приказав молчать всем своим чувствам, кроме чувства долга, подписал договор, одним росчерком пера уничтожив братоубийственное соперничество, длившееся тридцать лет.

Сделав этот решительный жест, самый важный за весь период его правления, последний Валуа добровольно принес свою жизнь в жертву Франции.

30 апреля, когда Генрих размышлял, прогуливаясь по парку в Плесси-ле-Тур – своей новой резиденции, король Наваррский со своими людьми неожиданно появился на берегу реки, за которой стояли лагерем королевские войска. И чудо свершилось! Без предварительной договоренности, не ожидая приказов, обе армии соединились на берегу реки – и не было больше ни протестантов, ни католиков, остались лишь французы. Франция была спасена.

Это примирение могло изменить судьбу династии. В мае Лига потеряла два города, имевших большое стратегическое значение. Со всех сторон под знамена двух королей стекаются дворяне, к тому же ловкий посол Санси договорился о присылке пятнадцати тысяч швейцарцев, не затратив при этом ни гроша.

Взбешенный Майен попытался взять реванш. Узнав, что Генрих находится в Туре почти один, он спешит туда, чтобы захватить город и короля. По счастью, героическая оборона Крийона позволила протестантам справиться с мятежниками, разбить их вдребезги. И как в славные часы битв при Жарнаке и Монконтуре, исполненный признательности, Генрих в своем облачении лилового бархата, совершенно равнодушный к опасности, появляется среди солдат, подбадривая их.

С этого момента удача сопутствует ему – он одерживает победу за победой. Лига начинает распадаться. Майен пишет Филиппу II отчаянные письма, где говорит, что все рушится – партия распадается на глазах, солдаты разбегаются, от армии в восемь тысяч человек осталось только пять тысяч.

Те, кто не скомпрометировал себя слишком тяжелыми преступлениями, проявляют мудрую осторожность и, стараясь заслужить расположение короля, первыми покидают корабль Гизов. С июня путь перед двумя Генрихами был открыт – Майен вынужден укрыться в Сен-Жермен-де-Пре. И в субботу, 29 июля, Париж, последний оплот мятежников, был осажден. Король Наваррский размещает своих протестантов в Исси, а Генрих обосновывается в Сен-Клу, в роскошном загородном доме финансиста Жерома де Гонди. Долго держать осаду город не мог, и все полагали, что во вторник или в среду его величество вступит в Париж. Так, благодаря мудрости и дальновидности короля, война заканчивалась полным разгромом Лиги, поражением Испании и миром между католиками и протестантами, которым гарантировались все права.

Генрих не был жестоким человеком. Глядя на лежащий у его ног огромный город, который отплатил ему несправедливостью за любовь, король сказал: «Как жаль разрушать и терять такой прекрасный город!»

Покарав самых злостных зачинщиков, король хотел дать Франции мир, которого не знало уже целое поколение.

В городе несколько недель царила паника. И если бы не присутствие некоторых военачальников, хотя бы тучного Майена, парижане давно бы уступили и открыли городские ворота королю. Но против капитуляции были священники и мадам де Монпансье. Каждый день священники запугивали людей страшной местью короля, каждый день прихожане набивались в храмы, моля Господа совершить чудо.

В этот момент была опубликована булла папы римского, которой убийца кардинала де Гиза отлучался от церкви. Это означало направить на короля месть фанатиков.

На Генриха отлучение произвело огромное впечатление. Король Наваррский, с которым он поделился своим настроением, ответил, что теперь не остается ничего иного, как победить.

К мадам де Монпансье 30 июля явился королевский посланец и объявил, что король считает ее причиной всех бед и что «ее поджарят живьем». Не теряя присутствия духа, Монпансье возразила, «что на огне кончают те, кто предается содомскому греху, как Генрих».

В доминиканском монастыре, что на улице Сен-Жак, жил тогда двадцатидвухлетний монах, в прошлом крестьянин. Имя его было Жак Клеман, но все звали его капитан Клеман из-за его пристрастия к военному искусству. Это был жестокий, упрямый, недалекий молодой человек, полный предрассудков. Его наставники, в первую очередь приор, давно убедили юношу, что Господь уготовил ему особую долю. Ему даже внушили, что он обладал даром становиться невидимым. Жак Клеман был тайным орудием Лиги.

Когда королевская армия стала подходить к Парижу, Жака заставили предаваться медитации в комнате, роспись на стенах которой была способна довести до мистического экстаза. Находясь постоянно в одиночестве в этой комнате, юноша дошел до такого внутреннего состояния, которое было необходимо его наставникам. Возможно, ему подмешивали в пищу гашиш.

И вот однажды, когда Жак находился в этом экзальтированном состоянии, ему было видение. Он увидел прекрасную женщину, саму мадам де Монпансье. Герцогиня сказала, что Господь выделил его среди всех и призвал спасти церковь и Францию, уничтожить тирана! Пусть он не опасается за свою жизнь. В тот день, когда он отправится в путь, Лига арестует заложников, которые будут своими головами отвечать за его жизнь. К тому же, как только не станет Валуа, вся королевская армия разбежится. И после этой великолепной победы Жак Клеман будет осыпан почестями, получит кардинальскую шапку, и имя его, неразрывно связанное с этой победой, всегда будет бессмертным…

После того как мадам де Монпансье ушла, юношу начали одолевать сомнения, но 31 июля были схвачены триста человек по обвинению в умеренности и брошены в тюрьму. Клеман понял, что герцогиня сдержала свое слово. Но если она не обманула в этом, значит, она была права и во всем остальном?

На следующее утро монах просит своего приора, чтобы тот отпустил его в Сен-Клу. Стараясь не задавать никаких вопросов, достойный человек разрешает юноше отправиться в путешествие и дает ему вместо пропуска несколько писем – одни подлинные, другие поддельные, – написанные роялистами, которые томятся в тюрьме.

И 1 августа на рассвете Жак Клеман отправляется в свой страшный путь. Он легко выходит за городские ворота, где попадает в руки людей короля. Они задерживают его и отправляют гонца к одному из государственных секретарей. Но тот, поглощенный другими заботами, не придает этому сообщению никакого значения и тут же забывает о нем – так решаются судьбы империй.

Спускалась ночь, когда Жак Клеман появился на передовых постах в Сен-Клу, выдавая себя за человека, у которого срочное послание к его величеству. Его проводят к Ла Геслю, генеральному прокурору, который проявляет поразительную наивность и нисколько не сомневается, что перед ним убежденный роялист.

Поскольку было слишко поздно, чтобы беспокоить короля, магистрат оказал гостеприимство монаху. Клеман поужинал с большим аппетитом, а потом заснул сном праведника.

На следующее утро два человека направились к дому месье де Гонди. Было еще довольно рано. Согласно обычаю, который сохранился вплоть до Людовика XV, король давал аудиенции в своих покоях, в домашнем платье. Его внимание привлек шум в соседней комнате. Королю доложили, что из Парижа пришел монах-якобинец, которого стража отказывается пропустить.

«Пусть войдет! – кричит Генрих. – Если ему откажут, меня станут обвинять, что я не выношу монахов!»

Жак Клеман вошел, преклонил колено. Он подал письма королю и испросил дозволения сказать ему несколько слов наедине. Взгляды их скрестились. Генрих видел перед собой горящие глаза, бледное юное лицо и белое облачение Ордена доминиканцев, которое когда-то так нравилось надевать самому королю во время процессий. А молодой человек смотрел на изможденное лицо Генриха Валуа, на его рано поседевшие волосы… Король жестом отпустил всех и остался наедине с убийцей.

Оставшись вдвоем с якобинцем, Генрих узнает на одном из писем почерк президента парламента Арле и, вскрыв его, начинает читать. Клеман, по-прежнему коленопреклоненный, быстрым движением достает нож и вонзает его прямо в живот королю, чуть повыше пупка. Затем он застывает неподвижно, абсолютно убежденный, что стал невидимым. Генрих испускает крик: «Проклятый монах! Он убил меня!»

Король сам выхватывает кинжал из раны и наносит убийце удар в лоб. Вбежавшая стража хватает якобинца, Ла Гесль пронзил его шпагой, затем последовали еще несколько ударов. Жак Клеман стоически испускает дух, уверенный, что, безусловно, попадет прямо в рай.

Когда улеглось первое волнение, врачи успокоили придворных: рана неглубокая – несколько компрессов и его величество забудет об этой истории. Король Наваррский, спешно прибывший из Исси, находит короля в постели спокойным и диктующим своему секретарю Мегре длинное письмо, чтобы успокоить королеву, находившуюся в тот момент в Клемансо.

Подробно описав Луизе всю сцену покушения, король заканчивает: «Благодарение Богу, это пустяк, и через несколько дней я надеюсь быть здоровым». Постскриптум Генрих добавляет собственноручно: «Дорогая, я буду вести себя хорошо, моли Бога за меня и никуда не двигайся оттуда».

Успокоенный Беарнец уезжает.

Утро и первая половина дня проходит спокойно. А потом вдруг у раненого начинаются сильные боли и рвота. Врачи понимают: кинжал задел брыжейку и у короля внутреннее кровоизлияние. Генрих был обречен.

Новость эта ужаснула армию и привела всех в смятение. У постели больного собрались министры, генералы, придворные. Узнав о том, какой оборот приняли события, король Наваррский бросился обратно в Сен-Клу. Когда он вошел в сопровождении дворян-гугенотов в покои короля, Генрих сказал: «Брат мой, я умираю. Вы мой единственный наследник, но во Франции возможен только король-католик».

Помолчав, он добавил: «Я оставляю вам мою корону и моего племянника^20. Я прошу вас любить его и заботиться о нем. Вы, как и я, полюбите месье Бельгарда. Положитесь на него, он станет вам преданно служить».

Он приказывает войти всем военачальникам и наиболее видным придворным и встать около его постели: «Господа, – произнес Генрих, – я прошу вас, когда меня не станет, признать королем моего брата, стоящего тут, и сейчас же, в моем присутствии, принести ему клятву на верность».

В толпе придворных послышались сдержанные голоса протеста, почти возмущение: многие не могли себе представить на троне еретика. Генрих с трудом приподнимается на подушках: «Я вам приказываю», – говорит он.

На лице его появилось такое трагичное выражение, что никто не посмел ослушаться. Один за другим, канцлер, государственные секретари, маршалы, высшие должностные лица королевства склонялись перед Генрихом Наваррским, клянясь верно служить ему. Когда последний из них произнес заветные слова, раненый облегченно откинулся на подушки. Больше ему не в чем было упрекнуть себя – теперь он был спокоен за Францию и ее будущее. Чуть погодя новый страх овладел им: он испугался, что известие о его смерти даст наемникам повод считать себя свободными. Король отправляет Генриха Наваррского к немецким солдатам сказать, что он приказывает им оставаться на месте.

Когда стемнело, король отважно вступил в последнюю битву с ангелом смерти. Никто не может сдержать слез – дворяне, солдаты охраны, свита; даже король Наваррский, которого трудно заподозрить в излишней чувствительности, утирает слезу.

Около полуночи началась агония, а в два часа утра наступила смерть. Ему было тридцать семь лет, десять месяцев и двенадцать дней. А там, в Париже, уже начинали праздновать событие, которое будет стоить Франции еще девяти лет страданий.

Когда доброжелательные историки пишут о последнем короле династии Валуа, они обычно приводят слова Этуаля: «Из него получился бы прекрасный король, родись он в свое время». Или слова Обинье: «Генрих III был необыкновенно обходителен с близкими, любил литературу; он был либеральнее любого другого короля Франции и в молодости чрезвычайно отважен».

Слова эти проливают свет на личность монарха, которого история еще не оценила по достоинству. Нетерпимые католики не могли простить этому сыну Екатерины Медичи умение сдерживать накал страстей и оставаться верным девизу Филиппа Красивого: «Вдумайтесь в эти слова – быть королем Франции».

Генрих III, оклеветанный и непонятый, имел счастье принести в жертву свою славу, убеждения и даже жизнь, дабы передать наследство династии Капетингов единственному достойному наследнику. Он сумел сделать это, и сделать в то время, когда вокруг царили ненависть и злоба. Поэтому Генрих III по праву заслужил почетное место в ряду тех, кому в решающие минуты удавалось спасти Францию от падения в пропасть.

Примечания

1 Герцогиня д’Этамп, любовница Франциска I, поддерживавшая Кальвина и протестантов; Диана де Пуатье, маркиза де Брезе, любовница Генриха II, в течение длительного времени возглавляла католическую партию.

2 Усиление власти императора Карла V одинаково угрожало протестантским и католическим князьям Германии, и они обратились за помощью к Генриху II.

3 Лотарингия – область Франции, граничащая с Германией и исторически к ней тяготеющая; в IX–X вв. – самостоятельное королевство.

4 Нерак – главный город французской Наварры, владений семейства д’Альбре; в XVI в. – центр французского протестантизма.

5 Медичи, Лоренцо (1449—92), по прозвищу Великолепный – итальянский поэт, с 1469 г. полновластный правитель Флоренции.

6 Маро, Клемант (1469–1544) – французский придворный поэт, исповедовал протестантизм; был лично знаком с Кальвином, переводил «Псалмы» Давида. Умер в изгнании.

7 Гудимель, Клод (1520–1572) – французский композитор, автор музыки для католического богослужения. Затем увлекся идеями Реформации, бежал от преследований в Лион, где погиб в Варфоломеевскую ночь.

8 Анна Боже (1462–1522), Анна Французская – дочь короля Людовика XI, регентша при своем младшем брате Карле VIII; во время регентства боролась с феодальной знатью, жестоко подавила ее восстание.

9 В местечке Васси герцогом де Гизом были зверски убиты гугеноты во время богослужения по протестантскому обряду, совершаемому на гумне.

10 Бланка Кастильская (1188–1252) – дочь Альфонса VIII Кастильского, королева Франции, регентша при своем малолетнем сыне Людовике IX; подавила восстание грандов и положила конец феодальной междоусобице.

11 Аттила (?—453) – предводитель гуннов, возглавил опустошительные походы в Восточную Римскую империю, Галлию, Северную Италию.

12 Старинный дворянский титул во Франции.

13 Имеется в виду вступление Франции в Тридцатилетнюю войну по решению, принятому кардиналом Ришелье.

14 В греческой мифологии семейство, известное жестокой враждой. Атрей изгнал из страны своего брата Фиеста за то, что тот соблазнил его жену, а позднее, притворившись готовым к примирению, предложил брату вернуться и накормил его мясом зарезанных сыновей Фиеста. Вражда охватила всех членов семьи, история которой полна кровосмешения и убийств.

15 Обинье, Теодор Агриппа д’ (1552–1630) – поэт, историк, один из крупнейших представителей французского литературного барокко.

16 Капет, Гуго (941–996) – французский король, основатель династии Капетингов, правившей во Франции в X–XIV вв. до династии Валуа. Был избран на царство Ассамблеей грандов королевства, соперничая при этом с Карлом Лотарингским.

17 Хлодвиг I (ок. 466–511) – король франков из рода Меровингов; завоевал почти всю Галлию, что положило начало Франкскому государству.

18 Дворец под Мадридом в горах Эстремадуры, задуманный и построенный Филиппом II как усыпальница испанских королей, останки которых были свезены сюда со всей страны.

19 Начало средневекового церковного гимна, вторая часть заупокойной мессы, реквиема.

20 Карл де Валуа, граф Овернский, сын Карла IX и Мари Туше.

notes

Примечания

1

Слова Жанны д’Альбре.

Table of Contents

Филипп Эрланже Генрих Третий. Последний из Валуа

Введение

1

2

Часть I СЫН, КОТОРОГО СЛИШКОМ ЛЮБИЛИ

Глава 1 Королева-золушка (20 сентября 1551 – 10 июля 1559)

Глава 2 «Горнило ярости»[1] (10 июля 1559 – 31 января 1564)

Глава 3 Мечты о свадьбе (31 января 1564 – 14 января 1566)

Глава 4 Дорога славы (14 января 1566 – 1 мая 1568)

Глава 5 Любимец Марса (1 мая 1568 – 16 октября 1569)

Глава 6 От безумной Марго – к весталке Запада (16 октября 1569 – 12 сентября 1571)

Глава 7 Адмирал Колиньи (12 сентября 1571 – 7 июля 1572)

Глава 8 Подготовка к резне (7 июля – 22 августа 1572)

Глава 9 Парижские рассветы (22 августа – 29 сентября 1572)

Глава 10 Из Ла-Рошели в Краков (29 сентября 1572 – 6 июля 1573)

Глава 11 Король поневоле (6 июля 1573 – 18 февраля 1574)

Глава 12 Правление, которое длилось сто двадцать дней (18 февраля – 23 июня 1574)

Часть II КОРОЛЬ

Глава 1 Яд Венеции (23 июня – 27 июля 1574)

Глава 2 «Он может все, нужно только захотеть…» (27 июля – 5 сентября 1574)

Глава 3 Смерть принцессы де Конде (5 сентября 1574 – 15 февраля 1575)

Глава 4 Атриды (15 февраля 1575 – 7 мая 1576)

Глава 5 Мир короля (7 мая 1576 – 17 сентября 1577)

Глава 6 Остров гермафродитов (17 сентября 1577 – 23 января 1579)

Глава 7 Война влюбленных (23 января 1579 – 26 ноября 1580)

Глава 8 Правление визирей

Глава 9 Дамоклов меч (26 ноября 1580 – 10 июня 1584)

Глава 10 Смерть герцога Анжуйского (10 июня 1584 – 18 июля 1585)

Глава 11 «Они окружили меня, как зверя, хотят загнать в ловушку» (18 июля 1585 – 23 декабря 1587)

Глава 12 Непобедимая Армада и день баррикад (27 декабря 1587 – 8 сентября 1588)

Глава 13 «Он не осмелится!» (8 сентября 1588 – 5 января 1589)

Глава 14 Павший за Францию (5 января – 2 августа 1589)

Примечания

Примечания

1