Annotation

Исповедь приговоренного к смертной казни тюремному священнику

- Эдогава Рампо

Эдогава Рампо

Близнецы

Исповедь приговоренного к смертной казни тюремному священнику

Святой отец, сегодня я решил исповедаться перед Вами. Близится день моей казни, и я хочу признаться во всех своих прегрешениях, чтобы хоть напоследок пожить с чистой совестью. Рассказ мой займет немало Вашего драгоценного времени, и все же, прошу Вас, выслушайте несчастного смертника.

Как Вы знаете, смертный приговор мне вынесли за тяжкое преступление – я был признан виновным в убийстве и похищении из сейфа убитого тридцати тысяч иен. Никому не приходит в голову подозревать меня в чем-либо помимо этого, и, в сущности, у меня нет ни малейшей необходимости признаваться еще в одном, куда более страшном преступлении, – ведь я и так приговорен к высшей мере наказания, и усугубить мою участь все равно ничто не может.

Но дело не только в этом. По-видимому, любому человеку перед лицом смерти свойственно тщеславное стремление оставить по себе не самую худую память. Вот почему все это время я старался, чтобымоя жена ничего не узнала. Сколько ненужных страданий я из-за этого перенес! Я понимал, что смертной казни все равно не избежать, и тем не менее даже на суде не выдал своей тайны, хотя она так и срывалась у меня с языка.

Но теперь я думаю иначе. Мне хочется, святой отец, чтобы жена узнала от Вас всю правду. Видно, даже в законченном злодее перед смертью просыпается что-то человеческое. Я был бы последним негодяем, если бы пожелал унести в могилу свою ужасную тайну. Кроме того, я страшусь мести убитого мной человека. Нет, речь идет не о том несчастном, которого я прикончил из-за денег. В этом преступлении я уже сознался, и оно не особенно меня тяготит. А вот другое убийство, которое я совершил много лет назад, не дает мне покоя.

Человеком, которого я тогда убил, был мой старший брат. Впрочем, старшинство его в достаточной мере условно. Мы с ним близнецы и на свет Божий появились, можно сказать, одновременно.

Его призрак неотступно преследует меня. По ночам он тяжело наваливается мне на грудь и душит, и даже среди бела дня то появится в комнате и смотрит с неописуемой ненавистью, то заглянет в окно и ухмыльнется, обдавая меня леденящим душу презрением…

Самое ужасное заключается в том, что мы с братом были похожи как две капли воды. Еще задолго до того, как я очутился в этой камере, на другой же день после совершенного мной убийства с ограблением, мне стал являться его призрак. Теперь, оглядываясь назад, я порой думаю, что все последующие события – и то, что я совершил второе убийство, и то, что столь виртуозно задуманное мной преступление оказалось раскрытым, совершились по воле его мстительного духа.

Убив брата, я начал бояться зеркал. И не только зеркал – любая поверхность, способная отражать предметы, внушала мне ужас. В собственном доме я постарался избавиться от всех зеркал и стеклянной утвари. Но это не помогло: достаточно было выйти на улицу, чтобы увидеть вокруг себя множество витрин и поблескивающие в глубине магазинов зеркала. Чем упорнее я пытался не смотреть на них, тем сильнее они притягивали мой взгляд. И всякий раз оттуда на меня глядели налитые ненавистью глаза брата, хотя, разумеется, то было всего лишь мое собственное отражение.

Однажды, проходя мимо лавки, торгующей зеркалами, я едва не лишился чувств – не одно, а сотни одинаковых лиц, в каждом из которых я узнавал брата, повернулись в мою сторону, вперив в меня тысячу глаз.

Но как ни преследовали меня эти жуткие видения, на первых порах я не падал духом. Меня поддерживала самонадеянная уверенность, что преступление, столь великолепно, как мне казалось, задуманное и осуществленное, никогда не будет раскрыто. К тому же у меня появилось множество прочих забот, не оставляющих времени для пустых страхов. Однако, как только я оказался в тюрьме, все изменилось. Пользуясь однообразием и беспросветностью моего здешнего существования, дух брата полностью завладел мною, а после того, как мне вынесли смертный приговор, наваждение стало просто невыносимым.

В камере нет зеркал, но каждый раз, когда мне приносят умыться или случается попасть в баню, я вижу в воде лицо брата. Даже в миске с супом мне чудится его загнанный взгляд. Все, что отражает свет – посуда, металлические предметы и тому подобное, – являет мне его образ, то чудовищно увеличенный, то совсем крошечный. Когда сквозь тюремное оконце в камеру пробиваются солнечные лучи, я пугаюсь своей же тени. Дело дошло до того, что даже вид собственного тела стал внушать мне ужас, ведь мы с братом и сложены были совершенно одинаково, вплоть до мельчайшей складочки.

Чем терпеть эти муки, лучше умереть. О, я нисколько не боюсь казни. Наоборот, с нетерпением жду ее. Но мне хочется встретить свой смертный час со спокойной совестью. Перед смертью я должен заслужить его прощение. Или, на худой конец, хотя бы избавиться от душевных мук, от необходимости бояться его призрака… Достичь же этого можно только одним способом – чистосердечным признанием в содеянном.

Святой отец, не сочтите за труд, выслушав мою исповедь, рассказать обо всем судье и присяжным. А также моей жене. Умоляю! Вы обещаете? Благодарю Вас. Итак, я начинаю свой рассказ.

Как я уже сказал, мы с братом были близнецами. Если не считать родинки у меня на бедре, служившей единственной приметой, по которой нас различали родители, мы были полным подобием друг друга. Я думаю, даже количество волос у нас наголове, если бы кому-то вздумалось их пересчитать, совпало бы до последнего волоска.

Это-то абсолютное сходство и натолкнуло меня на мысль о преступлении.

В один прекрасный день я задумал убить своего брата. Скажу прямо, ненавидеть его никаких особых причин у меня не было. Если не считать снедавшей меня зависти: по праву старшего сына и наследника он получил от родителей огромное состояние, не идущее ни в какое сравнение с жалкими крохами, доставшимися мне. В довершение всего девушка, которую я любил, стала не моей, а его женой – к этому ее принудили родители, польстившись на богатство и положение брата. Я завидовал ему, хотя сам он был тут ни при чем. Если уж кого и винить, то скорее наших родителей, которые щедро одарили одного сына и обделили другого. Что же касается женитьбы брата, то, судя по всему, он даже не догадывался, что его невеста была моей возлюбленной.

Окажись на моем месте кто-нибудь другой, ничего дурного и не случилось бы. Но, на беду, я уродился человеком ничтожным и к тому же совершенно не умел обращаться с деньгами. Главное же – у меня не было в жизни определенной цели. Легкомысленный повеса, я заботился лишь о том, как извлечь побольше удовольствий сегодня, а о том, что грядет завтра, даже не задумывался. Возможно, это было своеобразной реакцией на отчаяние, охватившее меня, когда я понял, что и богатство, и любимая девушка достались другому. Что же касается моей доли наследства, то, хотя она и составляла весьма солидную сумму, я быстро все растратил.

Мне ничего не оставалось, как просить денег у брата. Видя, что моим просьбам не будет конца, что я злоупотребляю его щедростью, брат перестал ссужать меня деньгами и в конце концов недвусмысленно дал понять, что я не вправе рассчитывать на его помощь до тех пор, пока не изменю своих привычек.

И вот однажды, когда я в очередной раз возвращался от него несолоно хлебавши, у меня мелькнула страшная мысль. Она показалась мне настолько чудовищной, что я невольно содрогнулся и постарался тотчас же выбросить ее из головы. Но шло время, и постепенно мысль эта перестала казаться мне такой уж нелепой. Если действовать решительно и при этом осторожно, подумал я, можно безособого риска вернуть себе и деньги, и возлюбленную. Несколько дней я тщательно взвешивал все pro и contra и наконец почувствовал, что готов к осуществлению своего дьявольского замысла.

Повторяю, брат ничем не заслужил моей ненависти. Прирожденный эгоист, я хотел лишь любой ценой обрести богатство и благополучие. Однако я не только эгоист, но еще и порядочный трус, так что если бы осуществление задуманного было чревато для меня хотя бы малейшей опасностью, я ни под каким видом не пошел бы на это. Но в том-то и дело, что мой план начисто исключал какой бы то ни было риск. Во всяком случае, так мне казалось.

Итак, я приступил к осуществлению своего замысла. Для начала я стал чаще бывать в доме брата, стараясь примечать все подробности, связанные с повседневным бытом его семьи. Я не упускал из виду ни единой мелочи и со временем настолько в этом преуспел, что знал даже, как именно и куда вешает брат полотенце после купания.

Через месяц с небольшим подготовительная работа была завершена, и тогда, улучив подходящий момент, я сообщил брату о своем намерении отправиться на заработки в Корею. Поскольку я был холостяком, эта внезапная затея не могла показаться ни подозрительной, ни сумасбродной. Брат был очень доволен, узнав, что наконец-то я решил остепениться, хотя мне, грешным делом, показалось, что в нем скорее говорила радость избавления от обузы. Как бы то ни было, на прощание он отвалил мне кругленькую сумму.

Вскоре, выбрав день, наиболее благоприятный для моих целей, я в сопровождении брата и его жены приехал на Токийский вокзал и сел в поезд, идущий до Симоносэки. На первой же остановке – это была Ямакита – я пересел в другой поезд и в вагоне третьего класса благополучно вернулся в Токио.

Еще в Ямаките, зайдя в пристанционный туалет, я перочинным ножиком срезал родинку у себя на бедре. Теперь уже я был абсолютно точным подобием брата.

Мой поезд, в точном соответствии с моим замыслом, прибыл в Токио на рассвете. Переодевшись в заранее приготовленное кимоно из той же ткани и того же рисунка, какое носил дома брат (излишне упоминать, что и белье, и пояс, и сандалии на мне были в точности, как у него), я в заранее рассчитанное мною время подкрался к дому брата. Осторожно, чтобы не привлечь к себе внимание, я перелез через забор и оказался в саду. Час был ранний, и опасаться, что кто-либо в доме меня заметит, не приходилось. Я беспрепятственно добрался до старого колодца в дальнем углу сада.

Этот заброшенный колодец опять-таки был существенной деталью моего плана. Колодец давно уже высох, и брат, считая, что оставлять в саду эту "волчью яму" небезопасно, намеревался в ближайшее время засыпать его землей. И землю уже привезли, она горкой высилась возле колодца, дожидаясь, когда у садовника дойдут до нее руки. Накануне своего "отъезда в Корею" я зашел к садовнику и велел ему заняться колодцем утром того самого дня, на который было запланировано убийство.

Я затаился в кустах и стал ждать. С минуты на минуту здесь должен был появиться брат – он имел обыкновение каждое утро прогуливаться в саду. Нервы у меня были напряжены до предела. Меня трясло как в лихорадке. Подмышками выступил холодный пот и ручьями скатывался по рукам. Время тянулось мучительно долго. Мне казалось, что я провел в своей засаде не меньше трех часов, когда наконец вдали послышалось знакомое постукивание деревянных сандалий. Первым моим побуждением было вскочить и бежать прочь без оглядки, однако усилием воли я заставил себя остаться.

Когда брат поравнялся со мной, я одним прыжком выскочил из засады и оказался у него за спиной. В следующий миг я накинул ему на шею веревку и принялся в исступлении его душить. Веревка сдавила ему горло, но он из последних сил старался повернуть голову, вероятно, желая увидеть лицо убийцы. Я, со своей стороны, пытался не допустить этого. Но голова брата, словно под действием приводного ремня, неумолимо поворачивалась ко мне, пока его широко раскрытые в предсмертной агонии глаза не остановились на моем лице. В эту минуту его налившееся кровью, опухшее лицо исказила гримаса крайнего ужаса – это его выражение я не смогу забыть до конца своих дней. По телу брата пробежала последняя судорога, он обмяк и рухнул на землю. Мои ладони онемели от страшного напряжения, и мне пришлось довольно долго тереть их, прежде чем я смог действовать дальше.

Едва переступая на ватных ногах, я подтащил бесчувственное тело брата к колодцу и сбросил его вниз, после чего с помощью лежащей рядом дощечки стал присыпать его землей.

Если бы кто-нибудь наблюдал только что разыгравшуюся сцену со стороны, у него, наверное, возникло бы ощущение чудовищного кошмара: некий одетый в домашнее кимоно человек словно раздвоился и в молчаливом исступлении душит своего двойника!

Вот так я принял на душу смертный грех – убил родного брата. Наверное, вам, святой отец, трудно представить себе, как у меня поднялась рука на единственного близкого человека. Что ж, ваше недоумение мне понятно. Но попытайтесь встать на мое место. Именно потому, что мы были братьями, у меня и появилась мысль об убийстве. Не знаю, доводилось ли вам когда-либо испытать это самому, но, как ни странно, близких людей зачастую связывает отнюдь не любовь, а ненависть. Об этом немало написано в книгах, так что не я первый, не я и последний, причем вражда к родному человеку, как правило, куда сильнее и непримиримее, чем к постороннему. Какою же она должна быть к брату, похожему на тебя как две капли воды! Даже если бы не существовало иных причин, однако этого сходст– ва было бы достаточно, чтобы прийти к мысли об убийстве. Не что иное, как ненависть, помогла мне, трусу, с таким хладнокровием совершить это убийство…

Присыпав труп брата землей, я не торопился покинуть место преступления. Около получаса спустя на дорожке показался садовник в сопровождении прислуги. Меня охватило волнение: мне предстояло впервые сыграть роль брата. Но я взял себя в руки и как ни в чем не бывало шутливо сказал:

– А-а, вот и садовник собственной персоной. Я тут решил вам немного помочь, ха-ха-ха! Надеюсь, за день вы управитесь с колодцем? Ну что ж, не буду вам мешать.

И, копируя походку брата, я неторопливо зашагал к дому.

Все шло как по маслу. Целый день я провел в кабинете брата, усердно изучая его дневники и расходные книги, – это было единственное, чего мне не удалось сделать во время подготовки к убийству. А вечером я сидел в гостиной с его ничего не подозревавшей женой – теперь уже она принадлежала мне – и болтал и смеялся, как это всегда делал брат. Ночью, набравшись храбрости, я даже рискнул войти к ней в спальню. Правда, в этот момент я не чувствовал в себе прежней уверенности: подробности интимной жизни брата были мне, естественно, неизвестны. Но меня поддерживала надежда, что даже в случае разоблачения я ничем не рискую, ведь как-никак некогда она питала ко мне нежные чувства. Одним словом, преодолевая волнение, я открыл дверь ее спальни. И что же – мне вновь сопутствовала удача. Моя "благоверная" не заметила подмены. Так я совершил еще один грех – прелюбодеяние.

Целый год после этого моя жизнь была нескончаемым потоком наслаждений. Если что и омрачало ее, то лишь преследовавший меня дух убитого брата, в остальном же у меня было все, что необходимо для счастья: деньги и любимая женщина.

Однако в силу своей ветреной натуры я довольно скоро пресытился жизнью добропорядочного семьянина. Спустя год я начал охладевать к жене. Ко мне вернулись прежние привычки, и я пустился в разгул. Я сорил деньгами направо и налево и в конце концов обнаружил, что колоссальное состояние брата промотано и я по уши в долгах. Ждать помощи теперь было неоткуда, и мне ничего не оставалось, как пойти на новое преступление.

Собственно говоря, оно логически вытекало из первого. Еще в ту пору, когда во мне только зрело намерение убить брата, я учитывал возможность подобного развития событий. Если мне удастся перевоплотиться в своего старшего брата, рассуждал я, то я смогу без какого-либо риска совершать новые преступления. Вы понимаете? Нет! Хорошо, тогда я поясню. Предположим, младший брат, о котором после его отъезда в Корею нет ни слуху ни духу, возвращается в Японию и совершает убийство или, скажем, крупное ограбление. В этом случае искать будут его, старший же брат останется вне подозрений.

К этому нужно прибавить, что вскоре после убийства брата я сделал одно поразительное открытие, показавшее, с какой легкостью я смогу совершать новые преступления.

Как-то раз я делал запись в дневнике брата, стараясь как можно точнее воспроизвести его почерк. Скажу прямо: это было довольно тягостное занятие, но коли уж я превратился в старшего брата, приходилось терпеть, поскольку он всю жизнь исправно вел дневник. Сделав запись, я по обыкновению принялся сравнивать ее с предыдущими, сделанными рукою брата, и вдруг на одной из страниц, в самом углу, увидел чернильный отпечаток пальца.

У меня похолодело внутри: то, что я не обнаружил это заблаговременно, было непростительной оплошностью с моей стороны. До сих пор я пребывал в уверенности, что нас с братом различает только родинка на бедре. Ужасное заблуждение! Как известно, не существует двух людей с одинаковыми отпечатками пальцев, и близнецы в этом смысле – не исключение. Обнаружив в дневнике отпечаток пальца, вне всякого сомнения принадлежавший брату, я с ужасом подумал, что эта улика может выдать меня с головой.

Я купил лупу, сделал на отдельном листе бумаги оттиск своего указательного пальца и принялся сличать его с найденным в дневнике. На первый взгляд, отпечатки казались похожими. Но, внимательно сравнив все линии, я обнаружил определенные расхождения. На всякий случай я незаметно взял отпечатки пальцев у жены и прислуги, но они столь значительно отличались от увиденного в дневнике, что мне даже не пришлось сравнивать их под лупой. Итак, было совершенно ясно, что отпечаток пальца в дневнике мог принадлежать только брату. В том, что наши отпечатки оказались похожи, не было ничего удивительного, недаром же мы близнецы.

Опасаясь, что найденный мной отпечаток может оказаться не единственным, я принялся внимательно осматривать окружающие предметы. Тщательно, страницу за страницей, я перелистал все книги обширной библиотеки брата, вывернул наизнанку все шкафы и ящики, но нигде ничего подозрительного не обнаружил. Теперь можно было не волноваться, стоит сжечь злополучную страницу дневника – и я в полной безопасности. Недолго думая, я приготовился уже бросить ее в огонь, но тут… Тут меня осенила одна идея, и внушил мне ее, конечно же, не Бог, а дьявол.

Я подумал: "А что если перенести найденный отпечаток на трафарет и использовать его, когда я захочу совершить новое преступление?" Казалось, сам бес-искуситель нашептывал мне на ухо эти слова.

Предположим, рассуждал я, мне придется совершить убийство. В этом случае вполне сгодится версия о возвращении из Кореи младшего брата – выступить в роли этого непутевого малого для меня, естественно, не составит труда. Одновременно я позабочусь об алиби для второй половины своего "я", а именно для старшего брата. Совершая убийство, я, разумеется, сделаю все, чтобы не оставить на месте преступления никаких улик. Возможно, всего этого окажется вполне достаточно. Но что, если подозрение все-таки падет на меня? Как можно поручиться, что мое алиби будет абсолютно безупречным?

Вот тут-то как нельзя кстати пришелся бы отпечаток пальца моего брата. Однако этого отпечатка будет достаточно, чтобы в любых обстоятельствах доказать мою непричастность к убийству. Полиция будет вынуждена до скончания века искать человека, которому принадлежит отпечаток пальца, не подозревая, что того давно уже нет в живых…

Я был на седьмом небе от счастья. Теперь я смогу разыграть в жизни фантастическую историю доктора Джекилла и мистера Хайда! Мысль об этом приводила меня в восторг, равного которому я не испытывал никогда в жизни.

В то время, однако, я вел еще вполне безбедное существование и потому не спешил осуществить свой коварный замысел. Необходимость в этом возникла позднее, когда я промотал доставшееся мне состояние брата.

В качестве первого опыта я выкрал у одного из приятелей внушительную сумму денег, оставив на месте преступления поддельный отпечаток пальца своего брата. Для этого мне пришлось воспользоваться трафаретом, изготовление которого не составило для меня особого труда, если учесть, что в свое время я работал гравером. С тех пор всякий раз, как у меня возникала нужда в деньгах, я прибегал к этому испытанному способу. И вот что интересно: ни разу подозрение не пало на меня. В ряде случаев пострадавший попросту махал рукой на случившееся и даже не заявлял о краже в полицию. Бывало, конечно, что потерпевший сразу бежал в участок, но даже тогда, как ни странно, дело вскоре прекращали за отсутствием улик. Совершать преступления оказалось до скуки просто. Полная безнаказанность вскружила мне голову, и в конце концов я пошел на новое убийство.

Об этом деле Вы, должно быть, уже наслышаны, поэтому я не стану вдаваться в подробности. Короче говоря, я в очередной раз наделал долгов, и мне срочно понадобилась крупная сумма денег.

В один прекрасный день я узнал от своего приятеля, что у него в сейфе хранится целое состояние – тридцать тысяч иен. Как выяснилось, это были средства для тайного финансирования какой-то политической кампании или чего-то в этом роде, точно не помню. Приятель, как видно, держал меня за человека порядочного и доверял мне. При этом разговоре, происходившем в его доме, кроме меня, присутствовали его супруга и еще человека три гостей.

Уяснив для себя кое-какие детали, я в тот же вечер проник в дом приятеля, приняв образ "младшего брата". Само собой разумеется, для "старшего брата" у меня было приготовлено надежное алиби. Без каких-либо осложнений мне удалось пробраться в комнату, где находился сейф. Надев перчатки, я набрал шифр (выведать его мне, как "старому другу" хозяина дома, не стоило особого труда), открыл дверцу и извлек из сейфа пачки банкнот. В этот миг в комнате неожиданно вспыхнул свет. Обернувшись, я увидел в дверях хозяина дома. Что мне оставалось делать? Я выхватил из-за пазухи нож и всадил его "другу" в сердце… На все это ушло не больше минуты. Он лежал на полу бездыханный.

Я внимательно прислушался. К счастью, все было тихо, никто из домочадцев убитого не проснулся. А если бы кто-то и проснулся, то наверняка застыл бы на месте от страха. Я вытащил трафарет с отпечатком пальца и, обмакнув его в струящуюся из раны убитого кровь, приложил к стене. Удостоверившись, что на месте преступления не осталось никаких иных улик, я поспешно покинул дом своей жертвы.

На следующий день ко мне явился сыскной агент. Его визит ничуть меня не испугал – настолько я был уверен в надежности своего алиби. Словно оправдываясь, в самых почтительных выражениях он объяснил, что по долгу службы вынужден переговорить со всеми, кому было известно о хранившейся в сейфе убитого крупной сумме. Он сказал далее, что на месте преступления обнаружен отпечаток пальца преступника. Среди известных полиции уголовников нет ни одного с подобными отпечатками, поэтому, если я не возражаю, он хотел бы взять у меня отпечатки пальцев, поскольку я нахожусь в числе лиц, которые могли знать о деньгах в сейфе покойного.

Едва сдерживая усмешку, я позволил сыщику выполнить эту "чистейшую формальность" и задал несколько вопросов, свидетельствующих о моей скорби по безвременно ушедшему от нас другу. На прощание я выразил надежду, что полиция сделает все возможное, дабы как можно скорее отыскать убийцу.

Не успел полицейский закрыть за собой дверь, как я забыл о его визите и, вызвав автомобиль, отправился развлекаться, благо кошелек мой был туго набит банкнотами.

Дня через два сыскной агент появился снова – как я узнал впоследствии, это был известный детектив, пользовавшийся большим уважением в полиции. Ничего не подозревая, я вышел к нему в гостиную. Однако, встретив его холодный, насмешливый взгляд, я едва сдержал вопль отчаяния. С невозмутимым видом сыщик положил на стол какой-то листок бумаги. В голове у меня все перепуталось, и я не сразу сообразил, что это такое. Увы – это был ордер на арест. Пока я разглядывал бумагу, сыщик быстро подошел ко мне, и на руках моих защелкнулись наручники. Я заметил, что в дверях толчется дюжий малый в полицейской форме. Протестовать было бессмысленно.

Меня привезли в тюрьму, но даже здесь я все еще не терял надежды. Глупец, я по-прежнему не расставался с мыслью, что доказать мою вину невозможно. Представьте себе, какой сюрприз меня ожидал! Когда прокурор предъявил мне обвинение, я буквально открыл рот от неожиданности. Получалось, что я совершил ошибку, настолько нелепую, что мне самому было впору расхохотаться.

Да, я допустил чудовищную оплошность. Но кто в этом виноват? Не иначе как меня настигло страшное проклятье брата. В противном случае разве мог бы я допустить такую глупую ошибку? Дело в том, что отпечаток пальца принадлежал не брату, как я наивно полагал, а мне самому. Правда, это был не совсем обычный отпечаток. Он остался на странице дневника после того, как я вытер запачканный тушью палец. Иначе говоря, на бумаге отпечатался след от туши, застрявшей в бороздках кожи. На языке фотографии это называется негативом.

Все это казалось сплошным абсурдом, и я, признаться, не сразу поверил, что такое возможно. Но, как выяснилось, подобные случаи бывали и в прошлом. Прокурор рассказал мне такую историю.

В 1913 году в городе Фукуока была зверски убита жена пленного немецкого лейтенанта. По подозрению в убийстве схватили некоего человека, однако взятые у него отпечатки пальцев хотя и были чем-то похожи, но все-таки не совпали с теми, которые были обнаружены на месте преступления.

Следствие зашло в тупик. Тогда полиция пригласила в качестве эксперта одного профессора медицины, и тот доказал, что отпечатки абсолютно идентичны. Дело в том, что на месте преступления, как и в моем случае, был оставлен, так сказать, негативный отпечаток. Эксперт изготовил увеличенные снимки обоих отпечатков и на одном из них заменил белые линии на черные, а черные на белые. В результате снимки оказались совершенно одинаковыми.

Ну вот, святой отец, и все. Извините, что отнял у Вас столько времени. Прошу Вас, сдержите данное мне слово и расскажите все, что узнали от меня, судье, присяжным и моей жене. Тогда я со спокойным сердцем встречу день моей казни. Пожалуйста, исполните эту последнюю просьбу несчастного смертника.

Table of Contents

Эдогава Рампо Близнецы