- Антонин Петрович Ладинский

- ***

Антонин Петрович Ладинский

Артистка

***

Каждый вечер, когда работники возвращались с поля, Мишка запрягал Серко в старенькие дрожки и отправлялся на станцию за почтой. За эти поездки его прозвали в имении почтмейстером. Так его называли – Почтмейстер. Попутно ему поручали делать в станционном поселке разные хозяйственные закупки. Там была такая лавчонка с горделивой вывеской: «Торговля бакалейными и колониальными товарами Прохора Красильникова и С-вей». Необыкновенно вкусно пахло в ней крепким букетом селедок, керосина и мятных пряников.

Чтобы Мишка не забыл чего-нибудь и не напутал, так как по своему характеру отличался большой мечтательностью и ротозейством, Полина Александровна писала на бумажке, что надо купить.

На этот раз список был длинный:

керосину 5 фунт.

муки аваевск. 10 ф.

горчицы сух. на 5 к.

желатину разного 1/4 ф.

цикория 1/2 ф.

Мишка с уважением посмотрел на записку, хотя прочесть не мог за неграмотностью, сунул в шапку, а шапку напялил по самые уши. Затем отправился в путь.

В столовой в это время садились ужинать. Вся семья была в сборе. Полина Александровна, супруг ее Иван Васильевич, он же владелец Белогорского, две дочери-гимназистки, в веснушках, курносые, рыженькие, третьеклассник Тоша и приставленный к нему репетитором студент Сергей Владимирович Тарашкевич. Над лампой летали и бились ночные бабочки.

Ели долго и много! Сначала окрошку, от которой сладостно пахло укропом, затем куриный бульон, потом творог со сметаной, яичницу с ветчиной, оладьи, простоквашу, блинчики с вареньем. Полива Александровна все беспокоилась, что студент мало ест.

– Да что вы ничего не берете? Асенька, положи Сергею Владимировичу блинчиков.

Тоша глубокомысленно сказал:

– А я бы мог съесть все блинчики на свете, особенно с малиновым вареньем.

– Ты у нас такой, – поддержал его отец.

Обыкновенно к концу ужина прибывала почта. Газета, очерёдной номер «Нивы» с приложениями, сельскохозяйственные каталоги Мак-Кормика с заманчивыми канареечными машинами на красных колесах или семенные с анютиными глазками в три цвета. Иногда приходили письма.

Иван Васильевич надевал на нос золотые очки, разглаживал бороду и принимался за чтение газеты. Очень было занятно читать в деревенской глуши о том, что говорит министры, куда двинулся британский флот, какие прения были по этому поводу в Думе. Барышни набрасывались на «Ниву». Но Тоша, оттирая их локтями, первый рассматривал иллюстрации.

– Не лезьте, дуры, сначала я. Альма Тадема… «Цезарь и Клеопатра». Интересно! «Друзья». Спуск нового миноносца…

В статейке «К рисункам» он читал: «На нашей картине изображены кот и собака. Посмотрите, как уютно они устроились в корзине для провизии. Очевидно, рассказы о вражде собак и кошек не совсем соответствуют действительности…»

За окнами стояла летняя теплая ночь. Керосиновая лампа сияла. Над ней метались бабочки. Где-то голосисто пела на петлях дверь. Загремели дрожки.

– Почта! Почта! – заволновался Тоша.

На этот раз, кроме газет и каталогов, было получено письмо в длинном голубом конверте. По почерку все догадались, что письмо от тети Саши.

Иван Васильевич надел на нос очки. Барышни заглядывали в письмо через его голову.

– Тетя Саша приезжает!

Студент понял, что приезд незнакомой особы – событие. Девицы прыгали от радости. Тоша изобразил губами марш.

– Вот увидите, какая у нас красивая тетя, – сказала Ася, – влюбитесь.

– Теперь вы пропали, Сергей Владимирович.

Тетя Саша, младшая сестра помещицы, была артисткой. Несмотря на двадцать восемь лет, ее имя стояло большими буквами на афишах. О ней писали в газетах, ей преподносили охапками цветы. Говорили, что в «Гедде Габлер» она потрясает театр. И вот эта знаменитость приезжает в их медвежий угол.

После ужина Тарашкевич отправился к себе во флигель. Жить в усадьбе было приятно. Кормили тут как на убой. Все милые, внимательные, деликатные. Ученик, вопреки всем ожиданиям, оказался не стопроцентным болваном. Барышни… Особенной красотой они, конечно, не отличались, но симпатичные, рыженькие, в веснушках. Он еще не знал, в которую влюбиться. Всегда так: то ни одной, то сразу две.

Приезд артистки его волновал мало. Что для него Гедда Габлер? Приедет этакая особа, будет закатывать глаза, говорить о служении искусству и тому подобные пошлости. Нет, Асины веснушки лучше.

Александра Александровна приехала спустя два дня. Встречали ее радостными восклицаниями, поцелуями. Студент видел из окна, как она распутывала шелковый шарф, за которым сияли радостные серые, не такие, как у других людей, глаза. Казалось, тарантас привез их из какого-то другого мира.

Сразу же дом наполнился суетой и смехом. Даже в деревню артистка приехала с чемоданами, с какими-то круглыми картонками. Барышни тут же разворошили их, вытащили платья, прикладывали их к себе и смотрелись в зеркало, ахая от восторга. А в покачивающемся на шарнирах туалетном зеркале колебались цветы, горошины и полоски материй, кружева, банты, а вместе с ними пылающие глаза и веснушки деревенских барышень. Потом наступила очередь шляп, огромных, романтичных, прямо из Парижа.

– Ах, какая прелесть!

Встретился Сергей Владимирович с новой гостьей за столом. В первые минуты он даже не решался взглянуть на знаменитую артистку. Но, не глядя на нее, он чувствовал, как распространяется вокруг этого необыкновенного существа томительное очарование. Чувствовалось, что судьба дала этой женщине много всего: здоровья, нежности, страсти, физической красоты, подарила бархатный голос, породистые руки. А душа? Кто знает, какая у нее душа.

Александра Александровна едва успевала отвечать на вопросы. Ее спрашивали, в каких пьесах она выступала, довольна ли критикой, какая погода в столице, какие моды. Только один раз студент успел вставить слово в разговор, и она взглянула на него сияющими своими глазами:

– Вы совершенно правы.

Разговор шел о пустяках, но Сергею Владимировичу было приятно, что с ним так легко и горячо согласились. Точно его погладил этот грудной голос.

– Красивая у нас тетя? – приставала Ася.

– Не говори глупостей, – рассмеялась артистка.

Одним словом, к концу завтрака студент уже был влюблен по уши. Теперь все в мире показалось ему совсем другим. Все посветлело, наполнилось музыкой, затрепетало.

Разве можно было забыть, как они компанией гуляли по дороге к погосту. Грустно было сидеть рядом с нею на кладбищенской скамье. Грустно, потому что вокруг бесились девицы, приставал с глупыми вопросами Тоша. Александра Александровна подняла к небу свои прекрасные глаза и вздохнула:

– Боже, как у вас хорошо, как тихо…

Она прикрыла рукой глаза, вспоминая что-то. Что она могла вспоминать, кого? Смешно было думать, что в ее жизни никого не было. Вообще глупо было строить какие-то планы, на что-то надеяться. Но ведь целый месяц он проведет с нею, будет слышать ее голос, дышать одним воздухом. Сам не зная почему, он сказал:

– А я бы хотел бурь, волнений.

Ася не выдержала и продекламировала:

– А он, влюбленный, ищет бури.

Как будто в буре есть покой…

– Не влюбленный, а мятежный, – поправила Александра Александровна.

– Нет, влюбленный.

Это было невыносимо. Девчонки хихикали, перешептывались.

– Как хорошо, – опять вздохнула молодая женщина, – поля, нивы…

– Много и здесь печального. Хлеба не хватает до весны. Смертность среди детей большая. Много тут еще предстоит работы, чтобы людям жилось хорошо.

– Ах, вот вы какой, – взглянула на него с удивлением артистка.

Потом, когда им удалось остаться наедине, они говорили часто о жизни, о том, что такое счастье, любовь. Однажды вечером, в беседке, она погладила его волосы и сказала:

– Какой вы хороший.

Ей нравилось, что он простой, здоровый, не похожий на тех людей, что окружали ее в театре – господа с безукоризненными проборами и изъеденные честолюбием актеры и литераторы.

Тарашкевич не ожидал такой ласки. Припав к руке, он закрыл глаза и весь погрузился в тот мир, что наполнен был запахом ее духов, шорохом ее платья, теплотой ее дыхания.

– Не надо! Глупости…

Александра Александровна убежала по аллее, в конце которой светились окна в доме. Спустя мгновение кто-то взял на рояле несколько аккордов. Потом все затихло.

Он пошел к речонке, что протекала за садом в ракитовых кустах. Луна стояла на небе, и ее серебро отражалось в воде. В душе у него торжественно играла музыка. Всегда он привык считать, что в его жизни не будет ничего необыкновенного. Что его ждет? Окончит университет, женится на скромной барышне, получит место следователя, вот и все. Ни бурь, ни страстей. Бури для таких, как Александра Александровна. Для нее слава, аплодисменты, поклонники. И вот он встретил на своем пути такое необыкновенное существо. Ему казалось, что все в мире нарастает – тревога, музыка, любовь. Завтра должно будет случиться что-то необычайно прекрасное. Что, он боялся подумать…

Когда утром Тарашкевич вышел из дому, во двор въехал наемный тарантас со станции. Из неуклюжего экипажа вылез не без труда толстый человек в сером городском костюме и в панаме с красно-черной лентой. Вежливо приподняв шляпу, он спросил студента:

– Это здесь я могу видеть госпожу Полянскую?

– Здесь, – ответил Тарашкевич, недоумевая, что все это значит.

– Позвольте представиться: Сташевский. Антрепренёр.

Но растворилось окно в доме, и Александра Александровна, в японском халатике, утренняя, свежая, уже махала ручкой:

– Какими судьбами, Михаил Казимирович! Что случилось?

Толстяк воздел драматически руки к небесам, изобразил на своем актерском лице отчаянней произнес:

– Стрельская нарушила контракт. Без ножа зарезала. Выручайте, голубушка.

– Да вы пройдите в дом. Может быть, умыться хотите с дороги. Я сейчас.

Обращаясь к студенту, Сташевский сказал:

– Тут, знаете, не до умываний.

Артистка и толстяк долго о чем-то говорили, запершись в кабинете Ивана Васильевича. Потом Александра Александровна вышла и заявила, что ей надо экстренно уезжать.

За столом все выяснилось окончательно.

Сташевский шаркал ножкой и всем говорил:

– Очень приятно! ооо-чень приятно!

Несмотря на любовь к трагическим позам, аппетит у него был завидный. Но антрепренер все волновался, когда уходит поезд. В доме началась суета. Александра Александровна, уже во власти другой жизни, повторяла:

– Ничего не поделаешь, надо уезжать.

Провожали ее всей компанией. Артистка стояла на площадке вагона I класса и махала платочком. За нею виднелось круглое, как луна, лицо Сташевского. Клубы дыма вырвались из паровозной трубы. На перроне, важно выставив вперед ногу, красовался жандарм. Вагоны уплывали…

– Вот и уехала тетя Саша, – сказал Тоша.

А студенту казалось, что весь мир посыпан пеплом, и он стал каким-то серым, перестал звучать. В тот вечер он уже писал артистке длинное письмо, рвал, снова начинал и опять рвал…

Но лето медленно катилось своими сенокосами, жатвами, грибными урожаями. Стояли запахи сена, спелой ржи, яблок. Студент перерешал с гимназистом все задачи о трубах и бассейнах. Молодость живет сегодняшним днем, не любит копаться в воспоминаниях. В беседке его обнимали нежные загорелые руки Аси. В саду гулко падали с деревьев яблоки. Может быть, прекрасные глаза и грудной голос только приснились? Где-то там, в огромном городе гремели аплодисменты, бушевала буря. Жизнь, ты – море…

Table of Contents

Антонин Петрович Ладинский Артистка

***