Annotation

Писатель и хирург Юлий Крелин хорошо известен читателям произведениями о трудах и буднях московских больниц, о каждодневном подвиге людей — хранителей клятвы Гиппократа.

- Юлий Крелин

- ***

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

- 6

- 7

- 8

- 9

- 10

- 11

- 12

- 13

- 14

- 15

- 16

- 17

- 18

- 19

- 20

- 21

- 22

Юлий Крелин

Без затей

***

Где-то, когда-то, давно уже, встретились в больнице два хирурга. Казалось бы, а где же еще хирургам встречаться, как не в больнице? Но очутились они здесь не по долгу службы, а, словно все нормальные люди, по болезни, вопреки привычной шутке обывателя: «А мы думали, врачи не болеют».

Старший, Дмитрий Григорьевич, пришел проконсультироваться к своему бывшему шефу и учителю, обеспокоенный болями в животе. Страшного ничего не оказалось, просто, не бог весть какая, сильная почечная колика или что-то вроде этого, и, пробыв на больничной кровати около суток, Дмитрий Григорьевич навострился домой, дав слово самому себе начать обследование и лечение амбулаторно у себя в отделении. Он сидел в палате, угнездившись в кресле, которое коллеги притащили из коридора, проявив максимум заботы сверх дозволенной больничным уставом, тем более что второй больной, молодой хирург Георгий Борисович, был работником их отделения. Георгий Борисович лежал после недавнего аппендицита и каждое свое движение сопровождал легкой гримасой, обозначавшей, по-видимому, боль и неудобство. Конечно, не худо бы такие кресла поставить во все палаты, заметил кто-то, да ведь не поместятся… В четырехместной всегда стоят шесть коек. Впрочем, эта палата тоже была рассчитана на одного, а вот ведь нашлось свободное пространство для двоих да еще и кресла.

Оба хирурга неплохо проводили время — разговаривали днем, если их не отвлекали приходящие друзья-коллеги, и всю ночь, когда не спалось. Хирургам всегда найдется что обсудить да вспомнить, как двум охотникам, застрявшим в какой-нибудь лесной сторожке. А уж двум-то больным и вовсе есть о чем порассуждать: о болях при аппендиците, о болях при почечной колике и о том, колика ли это, если боль была терпимой. Оба знали симптомы и вовсе отбрасывали индивидуальность. Почему-то считали, что все у них должно быть как у всех. Пожалуй, рассуждали они не как доктора, а как больные, узнавшие симптоматику по энциклопедии. И так бывает.

У врачей, особенно у хирургов, чаще всего основные жизненные контакты завязываются в больницах. Главные встречи, главные события, собственные болезни и, конечно, друзья — все оттуда. Старший из коллег, Дмитрий Григорьевич, сейчас как раз устраивался на другую работу, ему предлагали заведовать отделением в новой больнице. В свою очередь, он пригласил к себе работать Георгия Борисовича — после окончания ординатуры, через два месяца, больницу как раз откроют…

Так началась их дружба, которая продолжается по сей день на всех страницах нашего повествования до самой последней точки.

А вот и еще два персонажа.

Нина — молодая женщина, химик по образованию, собою недурна. Вспоминается она мне сейчас в той давней своей ипостаси — подругой тоже нестарого удачливого журналиста Глеба Геннадьевича.

Вспоминается… вспоминается… Это было когда-то. Не сейчас. Вот они стоят у подъезда ее дома. Вот они прощаются, он уходит. Домой ли? Куда еще? Рядом с Глебом Геннадьевичем — большая собака неопределенной породы, скорее всего беспородная. Несколько раз собака оборачивалась, по-видимому, смотрела на Нину и то ли приветственно, то ли прощально помахивала… нет, кивала хвостом.

Глеб шел, Нина стояла, собака оборачивалась и кивала…

Так было когда-то, давно.

А нынче… Все, что нынче, будет дальше.

Лев Романович Златогуров в те времена был человеком энергичным, здоровым, сравнительно молодым, пикнического сложения, стало быть, и роста не больно высокого. Хотя все, кроме здоровья, пожалуй, при нем и сейчас. Работал он тогда, да и сейчас тоже, директором какого-то завода. Для нас с вами не имеет значения, что это был за завод. Лев Романович с таким же успехом мог бы и не быть директором. Впрочем, вряд ли — слишком энергичен, пробился бы… Энергия для энергии, «чистая энергия».

Вот он идет из своей конторы к машине. Ему полагается персональная машина с шофером, но он предпочитает ездить на своей и сам сидит за рулем. Он любит осознавать, чувствовать, ощущать, как ему подчиняется все, вплоть до неодушевленных предметов. Хотя машину свою он неодушевленной не считает — она для него живая, он ее холит, лелеет, заставляет служить. И она ему верно служит.

Вот идет он к своей машине. Средний рост, средняя упитанность, упругая походка уверенного в себя человека, которому подчиняется все, вплоть до этой железной коробки на четырех колесах. Нет препятствий на его пути. Идет не останавливаясь, не спотыкаясь, ничего не обходя, — путь от директорского кресла до машины свободен.

И, наконец, еще один доктор — Марат Анатольевич Тарасов. Ничего особенного с ним не происходило: учился, выбивался в люди, попал работать в больницу под начало к Дмитрию Григорьевичу. В студенчестве занимался спортом, скорее всего боксом, а может, и футболом. Невысок, крепок, коренаст, быстр. Легко завязывает контакты. Похоже, его мало заботят сродство душ и внутренняя, так сказать, структура контрагента. Дружить надо со всеми, считает он. С каждым можно найти общий язык. А от общего языка до общих дел — рукой подать. Стерпится — слюбится. Все ему хороши. Язык-то общий, да тональность в каждом случае разная. Но это уже дело ума, установки, нужды.

Ну вот, пожалуй, и все главные люди, что должны встретиться на последующих страницах. Пока так. А там посмотрим…

1

Георгий Борисович, врач-хирург, медленно шел по коридору своего отделения, не находя себе ни места, ни дела. Так сложилось сегодня, что делать ему было нечего.

Можно предположить, что готовность к действию, как и счастье, живет внутри нас: иной всегда находит себе занятие, а другой вечно мается в поисках дела. А можно сказать и так: не работа, не счастье внутри нас — скука, пожалуй, внутри нас, и ни от каких внешних обстоятельств она не зависит.

Георгий Борисович шел из кабинета своего друга, заведующего отделением Дмитрия Григорьевича, и прикидывал в душе, как уговорить того начать наконец обследовать собственные почки. Дим все чаще и чаще мучился жестокими приступами колики. Впрочем, называть почечную колику жестокой — то же, что говорить: трава зеленая, а снег белый. Он, по-видимому, считает это высшим пилотажем, с раздражением и беспокойством размышлял Георгий Борисович. Поводом для демонстрации собственного суперменства. Слава богу, у него и без того достаточно возможностей для самоутверждения и на операциях, и дома. Зачем еще одно доказательство своего ненапрасного существования? Если бы он был в состоянии скрыть от всех сумасшедшую боль, он бы это сделал. Но подобное и ему не по зубам. Вот сегодня, например, чего он полез оперировать этого Златогурова? Только вчера вечером у самого был приступ, а утром пошел на сосудистую операцию. Зачем? Ведь никогда не знаешь, сколько она продлится. Совершенно непредсказуемо. Как и начало приступа. Да и мужик нахальный этот Лев, всюду лезет, во все вникает. Бестактный какой-то, все рвется помочь чем-то. Не надо нам никакой помощи, ну просто демьянова уха. И вот результат, Дим сам оклематься не успел, а уже полез его оперировать. Как же! И этому Златогурову тоже надо доказать, какой ты гигант. Супермен хреновый. И чего дурака валяет? Наверно, ему попросту страшно обследоваться: в медицине всегда опасны определенные, окончательные решения, слишком большая ставка в этой игре — не шахматы…

Георгий Борисович спокойно завершил бы свои размышления и свой проход по коридору, привычно минуя чужую боль и страдания, но нет ситуаций однозначных. В кресле у поста дежурной сестры он увидел молодую женщину в больничном халате, которая сидела окаменев, так что и дыхание было незаметным, лишь скатывающиеся по щекам слезы подтверждали продолжающуюся жизнь. Раньше Георгий Борисович ее не видел — по-видимому, только что поступила.

— Что случилось? Почему вы плачете?

Как будто, спросив, он разрешил ей плакать еще пуще: слезы потекли не каплями, а медленной струйкой. Рядом на столе лежала история болезни с диагнозом. Как часто диагноз заменяет врачу имя больного! Перед ним был страдающий человек, и он поинтересовался лишь болезнью — не именем, не работой, не всем прочим, что может подсказать краткая анкета на титульной страничке истории болезни.

— Аппендицит? Сильные боли? Она отрицательно мотнула головой

— В чем же дело?

Черт его принес с вопросами! Нелепо в больнице спрашивать о причине слез. Не такая уж это редкость в хирургическом отделении. Но эти слезы чем-то отличались от обычных. А может, женщина чем-то отличалась от других больных. Пути судеб неисповедимы.

Наконец и она его спросила

— Вы здесь работаете?

— Я врач, хирург, ординатор.

— И вы меня будете оперировать?

— Нет. Дежурные. Вы не хотите оперироваться? Боитесь?

— Да нет, — она всхлипнула, — меня так стремительно привезли, я опомниться не успела… — И заплакала в голос.

Георгий Борисович почувствовал себя обязанным ее поддержать и ободрить. Может, действительно скука, заполонившая его душу, искала выхода?

— …Собака у меня дома осталась… — И несколько громких всхлипов подряд.

— Ну и что?

— Одна.

— Так позвоните кому-нибудь из близких.

Женщина заплакала еще горше:

— Нет никого. Только Полкан…

Полкан! Конечно, сначала взяла собаку невсерьез, поиграть, а теперь привыкла. С живым существом играть опасно.

У Георгия Борисовича не было и Полкана. Именно потому, что абсолютно одинок, он и боялся завести собаку.

— А большая, злая? Какая собака-то?

— Дворняжка. Добрая, ласковая. — И опять потекли приостановившиеся было слезы.

— Маленькая дворняжка — это не Полкан. Это Жучка, Моська, Шарик. — Несентиментальный Георгий Борисович пытался отшутиться. Собачьей беде он явно сочувствовал меньше, чем человеческому одиночеству. Хотя знал, что одинокие люди, подчас далеко не альтруисты, ради собаки готовы идти на подвиги самопожертвования. С собаками, кошками им легче. Человеческие отношения — служба тяжелая. — Ну, хотите, я поговорю с дежурными, и, если время терпит, мы на такси скатаем к вам, и я возьму собаку на время, пока вы будете в больнице? Она пойдет со мной? Как вас зовут?

— Нина. — Женщина оторопело смотрела на врача. Так не бывает, говорил ее взгляд.

Действительно, это необычно. Да и сам Георгий Борисович не понимал, что с ним происходит. Он представил себе, наверное, ужас собачьего тюремного заточения — без параши, без еды и прогулок — и, как в омут, бросился головой в подвиг. В подвиг, как в омут.

Семь дней Полкан пробыл у Георгия Борисовича.

2

День прошел, и ни разу не схватило — уже хороший день. А если все благополучно на работе — никто не умер, ни тяжелых осложнений, ни новых жалоб, ни одного втыка от главврача или нелепого указания из управления, и дома все спокойно, и Валя встретила, не жалуясь на Виталика, — такой день можно просто назвать счастливым, он полностью соответствует чьему-то определению счастья: когда на работу и домой идешь с удовольствием. Уровень счастья здесь доведен до некоей прагматической безмятежности. А что надо для безмятежности? Еда, крыша над головой, да были б руки и голова заняты до предела, чтоб никакие уколы или удары не добрались до самых дальних закоулков души, чтоб занято было всё — все закоулки. Чтоб не осталось места для новых забот, раздумий, мятежей. Тогда не будет места и для скуки. Хотя, если быть откровенным, само по себе постоянное ожидание боли так прочно заполняет все эти самые закоулки, что уже никакая другая неприятность среднего пошиба места там не найдет.

Что хирургу надо для заурядной радости? Вот, например, сегодня — оперировал Златогурова. Второй раз оперировал. Казалось бы, оперировать второй раз — уже плохо. Операция прошла удачно — хорошо, но ведь и первая операция прошла хорошо — зачем же вторая? Более того, и вторая может оказаться не последней, а я все равно рад. Это только с нашими больными так может быть. С сосудистыми. Операции по поводу склероза могут быть бессчетными. Закроет сосуд — и привет. Все снова. Склероз-то не удалишь.

Первый раз я оперировал Златогурова год назад. Была одна склеротическая бляшка на бедренной артерии, на самом разветвлении. Перекрыто во все концы — а сама маленькая. Убрали бляшку, и все боли прошли. До операции я видел, как он ходит: десять шагов пройдет — и остановка. Глядя на него, у самого нога начинала болеть. А после операции — мерил наш стометровый коридор в оба конца и ни разу не останавливался.

Радоваться-то радуешься, а заранее знаешь, что опять придет с тем же. Неизвестно только когда. Да, так все в этой жизни — и смерть, точно знаешь, что придет, неизвестно лишь когда. В наши годы десять лет — уже срок, дальше видно будет.

А если опять закроется артерия или новая бляшка, в другом месте, тогда эти больные снова приходят, и получается, что они становятся нашими постоянными, так сказать, клиентами. Привыкаем к ним, они к нам, и заботы нашего отделения становятся для них порой более близкими, чем даже для главного врача или, скажем, заведующего райздравом. И это естественно — нам то или иное лекарство, аппарат необходимы только для работы, а им — для жизни.

Когда Лев Романыч пришел к нам второй раз, у него закрылось выше, чем было раньше. Сделали рентген — придется всю артерию от аорты до самой развилки заменять лавсановым протезом. Операция прошла хорошо, быстро, без кровопотери. И пульс теперь до самой стопы хороший. Если сейчас, сразу после операции, не закроется, все будет, как говорит Виталик, хоккей. Жаргон детей сильно отличается от языка нашей юности. Отец меня так же каждый раз переводил, как я сегодня своего сына. Сейчас полегче — мы их по телевизору, в фильмах видим и слышим. Нынче с преемственностью поколений попроще будет. Хоть слова их понимаем…

С другой стороны, как подумаешь, сколько длилась мода, ну, например, в восемнадцатом веке… Мода на парик уж не меньше двухсот лет держалась. А нынешнее время? Пока наши дамы эти парики добывали, мода уже усвистела в прошлое. А вот у нас в хирургии как появились сосудистые протезы из синтетики — так и до сих пор те же. Только раньше протезы эти практически невозможно было достать, потому в простых больницах эти операции и не делали. А теперь — пожалуйста, если подсуетишься, где-нибудь в институте выпросишь, или сворует кто-нибудь для нас, а то и по закону исхитришься и купишь. Сейчас полегче достать — не то что лет десять назад.

Надо бы позвонить, спросить, есть ли пульс у него. Да зачем? Дешевая демонстрация совестливости. А вернее, суетливости. Им и без меня известно, что за пульсом на ноге положено следить. Если исчезнет, операцию надо срочно повторять.

Не буду звонить. Радовался бы лучше, что у самого пока не болит. Я, конечно, всего не перепробовал, не перечувствовал, но для меня эта почечная колика — самая дьявольская боль из всех возможных. Конечно, по клинике, по всему ясно — камень, а не рак. Впрочем, надо еще доказать. Доказать, что не рак. Знаем, как это делается. Скажут, коралловый камень. Сделают снимок, а пленку подложат чью-нибудь чужую и начнут изображать, что только что вытащили из кассеты, в воду совать будут, отмывать, и все на моих глазах. Пожалуйста, вот вам! Смотреть вместе со мной будут, цокать да приговаривать, надо, дескать, оперировать. А я в ответ: да разве его удалишь? Это ж не просто камень. Ответят не моргнув, перечислят десяток методик, а потом: в крайнем случае можно, мол, и убрать почку. Слово за слово, операция, и наконец: «Знаешь, не удалось почку-то сохранить». И поди узнай тогда, что там было — коралловый камень или рак.

А зачем, собственно, знать? Многие знания — многие печали. Программа-минимум — снять боли. Это вообще главная программа для врачей. Главная задача. Главная цель. В конце концов моя болезнь — не моя забота. Я больной — есть специалисты, пусть они и рассуждают. Мне только болеть да соглашаться иль не соглашаться.

Моя забота — Лев Романович Златогуров…

Да еще Виталька — вот моя настоящая забота. Валя работает, я работаю, а десятилетний человек должен один понять, что надо научиться думать, а для того, чтобы научиться думать, надо сначала знать.

С другой стороны, я часто об этом размышляю: когда знают — не думают. Просто знают. Знающие люди ограничены своими знаниями и часто не могут выйти за их пределы. Потому как — известно… Люди менее образованные чаще дают волю своей фантазии, выпускают ее на свободу, потому как им неизвестно, что кто-то когда-то доказал, будто этого быть не может. Незнание рождает непосредственность. Но все равно надо знать. Всего знать нельзя, так хоть будешь знать, что можно не знать и где можно… нужно думать.

Сколько надо было прожить и проработать, прежде чем понял эту простую истину. А как сыну объяснить?

3

— Ты думаешь, мне нельзя еще одной выходить с Полканом?

— Можно, но с осторожностью. А если он дернет? Он же не очень спокойный пес.

— Пойдем сегодня на собачью площадку? Я тебя со всеми познакомлю. Там всегда одни и те же люди. Такой клуб. Псинодром. Приятные люди, интеллигентные…

— А собак отпускаете или на поводках держите?

— Устал тащить?

— Да нет. Интересно.

— У кого какая собака. Большинство отпускает.

— Не дерутся?

— Бывает. Играют, бегают друг за другом. Там дом снесли, забор вокруг сада и дома частично остался, а частично починили собачьи активисты. Есть у нас один журналист, очень активный, деятельный, полезный для нашего собачьего общества человек. Он узнал, что там пока не будут ничего строить, вот и разрешили использовать площадку под собачье гулянье. Нам повезло.

— Собакам повезло.

Егор шел чуть впереди, — пес хоть и не был размером с Полкана, но Моську, безусловно, перерос, сил у него вполне хватало тянуть за собой Егора. Нина обогнала их и, как женщина и как абориген, первой прошла через калитку на заповедную территорию.

— Ааа! Полкаша! Полкаша пришел! Наконец-то. Давно вас не было! — радостным гомоном встретили их. — Полкаша, хороший, где ж ты был?

Нина отвечала всем сразу:

— Полкан был в гостях. Вот. — Нина кивнула в сторону Егора. — Друг Полкана Георгий Борисович. Друг Полкана и мой.

Церемония представления не заняла много времени. Женщины и несколько мужчин в отдалении приветливо кивнули головами.

— Егор, отцепи, пожалуйста, поводок. Пусть побегает.

Здесь, на площадке, Нина преобразилась, словно выше стала, расправила плечи, исчезла ее небольшая сутулость, возможно, от сидения за лабораторным столиком. Она будто оказалась на рауте, где, как говорится, надо держать лицо. Темно, а то, наверное, Егор заметил бы, что щеки у нее раскраснелись и глаза заблестели. Он удивился и порадовался, что исчезла ее привычная скованность. Или она стала приходить в норму после операции? Он же не знал, какой она была раньше.

Собаки бегали в центре, люди стояли вдоль забора, как на танцверанде. Обрывки светского разговора неслись со всех сторон:

— Есть дивный парикмахер для вашего пуделя, я дам телефон…

— Клапан сгорел. Слава богу, устроили довольно быстро на станцию техобслуживания…

— С переплатой, конечно, но небольшой…

— Ульянов там бесподобен!

— Почитай обязательно. В последнем номере…

— Я предпочитаю приходить сюда в штормовке…

— Нет у меня таких денег…

— Ремонт квартиры, я вам скажу…

— Рей! Рей, фу! Нельзя. Мерзкая собака! Оставь Джину. Простите, минутку… — Один из собеседников побежал к собакам, но скоро возвратился. — Как вы сейчас себя чувствуете? Уже работаете? — ласково спросил он Нину.

— Нет еще. Георгий Борисович не выписывает.

— Так вы, Георгий Борисович, доктор!

— Егор — хирург.

— Ну! Как интересно! Какие новости готовит нам хирургия?

— Вы нам готовите. Мы починяем, что вы нажили.

— Это верно вы говорите. Джина! Джина! Ко мне! Что за несносное существо! Скажите, Георгий Борисович, вы и рак оперируете?

— Бывает. Оперируем, что привезут.

— Боже, какая интересная жизнь!

— Да уж. Куда как интересно! Больница — дом — больница. Это у вас тут развлечения. Не только собачий танцкласс, но и клуб.

— Буфета только не хватает! — Кто-то в темноте издал короткий смешок.

— Джина! Джина, нельзя! Фу!

— Рей, на место. Сидеть!

— Полкаша, иди ко мне, собачка моя!

Каждый норовил схватить своего подопечного сзади и оттащить от кучи, которая внезапно образовалась. Недоглядели. Собаки успокоились моментально, будто и не было свары. У людей возбуждение сохраняется дольше.

— Нина, разрешите к вам присоединиться? Нам по пути, — сказал хозяин Джины. — Позвольте представиться. Мы с Ниной старые друзья и добрые соседи. Я — журналист, пишу о многом, в том числе о медицине. Глеб Геннадьевич — так кличусь. Позвольте задать пару вопросов. Вы меня простите, вам, наверное, надоели профессиональные темы?

— Привык. Стоит признаться, что врач, тотчас начинают спрашивать, а кончают советами, как лечить.

Нина и Глеб Геннадьевич вежливо хмыкнули. Двинулись ритуальным маршрутом к Нининому дому. Собаки шли степенно и в общение друг с другом не вступали.

— Георгий Борисович, меня интересует, каков удельный вес новейших методов исследования в практической медицине?

— То есть?

— Ну хорошо, конкретнее. Скажите, какой удельный вес в комплексе стандартных исследований в вашей клинике занимает компьютерная томография?

Трудно обозначить все оттенки смеха, которым ответил Егор:

— Да этого просто не существует в практической медицине. В двух-трех институтах только. Компьютерная томография!

— Ну, Егор, ты так совсем разочаруешь прессу. Ваша больница как раз многое делает. Я насмотрелась там, они, например, склероз оперируют. Вот этот больной, навязчивый такой, приставучий…

— Мало ли что мы, Ниночка, делаем! Делаем, но не исследуем. Раньше ведь и без рентгена людей лечили.

— Вот именно. Скажите, Георгий Борисович, а что нужно, чтобы вы, практики, работали все же на уровне достижений конца двадцатого века?

— Что нужно? Уровень хотя бы конца первой половины века. Аппаратура нужна современная, тогда и понимание, осмысление будет современным.

— Ну хорошо, вот у меня порой возникают боли в животе. Джина, фу! Больше справа, повыше…

— У вас?

— Егор!.. Дай Глебу сказать.

— Я скажу, Ниночка. Я бы хотел обследоваться на современном уровне, где я могу сегодня сделать себе компьютер?

— Томографию компьютерную? Томография — это метод рентгеновского исследования по слоям, по срезам. А компьютер — это, наверное, только приставка, если я правильно понимаю. Я и сам не знаю толком.

— Если я правильно понимаю, — опять встряла Нина, — Глеб не о статье печется сейчас, а о своих болях, о том, где бы ему это исследование сделать.

— Вы у врача были? Обычные исследования делали?

— Нет еще.

— Ну конечно, ныне принято считать, что если уж делать исследование, то не иначе как наисовременнейшее, наимоднейшее, а то засмеют.

— Егор!

— Ну хорошо, допустим, собой я займусь по всем канонам, начиная со стародавних. А теперь, как говорится, вернемся к нашим баранам. Значит, вы считаете, компьютерная томография вам не очень нужна?

— Я этого не говорил. Да и как я могу считать? Во-первых, я с этим аппаратом не работал, во-вторых, нам нужно все, что помогает поставить диагноз, и в-третьих, нам нужны и более старые методики и аппараты, которых у нас до сих пор нет. Так что о компьютерном томографе мы еще и духу не набрались грезить.

— Еще вопрос. Когда пресса публикует материал на медицинскую тему, помогает это вам?

— Смотря что напишете. И как. Бывает по-всякому. Предпочитаем, чтоб не писали, никогда не известно, чем это обернется. Сверху донизу реакция непредсказуемая. Без статей спокойней. Больной прочитает о чем-то новом, о деле далекого будущего — и отказывается от сегодняшнего, порой единственного, что может его спасти, доверяется непроверенным методикам, идет к шарлатанам. В нашем деле преждевременная реклама опасна. Будет всюду — тогда пишите.

Мерный ход кавалькады, мирный, по видимости, разговор успокаивали и собак — они благочинно шли до самого дома, не привязываясь к прохожим, не занимаясь обследованием столбов и углов. У ворот Нининого дома стали прощаться. Глеб Геннадьевич просил зарезервировать за ним право еще раз побеседовать с Георгием Борисовичем, Егор был менее куртуазен и буркнул что-то вроде «да сколько угодно». Нина усиленно приглашала хозяина Джины зайти на чашку чая, однако Глеб Геннадьевич решительно откланялся.

4

С утра побежал в реанимацию. Златогуров лежал, словно ему удалили простой аппендикс. Энергичен, жизнедеятелен, едва меня в дверях увидел, тотчас вытянул встречь руку с поднятым большим пальцем. Все отлично! Вроде бы и спрашивать нечего. Сосудистые больные, пока у них болят только ноги, бывают настроены более оптимистично, чем все остальные. Пульс хороший — и на руках и на ногах, но главное — на больной ноге, в месте сшивания сосудов и ниже на стопе. Давление не колебалось в течение всей ночи. Даже места разрезов при ощупывании не очень болят. Ну до чего же крепок мужик! Неужели склероз его когда-нибудь одолеет? Златогуров ворочался на кровати так, что мое сравнение с больным после аппендицита теперь уже казалось неправомочным.

— Лев Романович, что вы так активны, это прекрасно, но все хорошо в меру. Не переусердствуйте, не крутитесь так.

— А вы бы сами, Дмитрий Григорьевич, тьфу-тьфу, не сглазить, попробовали на этих реанимационных кроватях полежать не двигаясь!

Я знал всё про эти кровати, когда-то предмет гордости нашей службы снабжения. Но прошло время, говорят, в одну реку нельзя ступить дважды, а тут в одну кровать сотни разных людей укладывались. Годы берут свое, одна ручка не крутится — резьба сорвалась, другая погнулась, штырь для капельницы отвалился… Это то, что я вижу. А лежать самому — не приходилось… пока.

— Я чувствую, что у меня все в порядке. Нога горячая, не болит. Ну никак не могу я здесь лежать!

— Понимаю, но прошу, Лев Романович, потерпите еще денек.

— Да не в кровати дело! Я здесь — бревно. Со мной делают, что находят нужным. Я не человек, они все знают лучше меня, я даже вякнуть не успеваю. Шустрость непостижимая. В отделении хоть живые люди вокруг — разговаривают, смеются, а здесь нас только колют, в нас капают. Поговорить не с кем!

— Лев Романович, вы же опытный сосудистый больной. И протез еще может закрыться, и кровотечение послеоперационное… Потерпите денек.

— Да если что случится, я первый почувствую и увижу — дам сигнал…

— Наполеон!

— И потом, Дмитрий Григорьевич, там, в палате, я могу выйти на моего зама. Ведь я директор еще… — Он оперся о края кровати и картинно приподнялся, словно какой-нибудь умирающий или оживающий монарх: «Я царь еще…» Улыбку мою он принял за согласие. — Значит, договорились?

По правде говоря, редко удается врачу противопоставить свою волю больному, решившему, что он уже выздоравливает. Да и не знаю, надо ли. Вскоре Златогуров уже царствовал в своей палате. Он успел дать задание жене — позвонить к нему на работу и вызвать мастеров для починки наших кроватей. Как говорится, свято место пусто не бывает — свободную кровать надо готовить заранее. А такой малостью, что мастер придет, предварительно не договорившись, а кровать окажется, так сказать, в работе, он по-королевски пренебрегал.

День шел по накатанной дорожке. С десяти часов — операции, которые для нас такая же рутинная работа, как и запись историй болезни. И тем не менее рутинной работой мы называем все, кроме операций. Может, потому что в подготовке к ним есть какая-то приподнятость, пожалуй, даже легкая эйфория. Сначала переодеваешься внизу в отделении, потом начинаешь подгонять сестер, чтоб подавали больного, потом бегаешь в поисках истории болезни, подгоняешь помощников, наркотизаторов, в операционной опять переодеваешься, моешься, — множество мелких привычных действий, которые и создают атмосферу нетривиальности. Все не отлажено — в результате ежедневная праздничность. На других работах есть, наверное, свой статус энергичной повседневности, другие стандарты праздника.

А вообще-то — все рутина.

После операций чаевничал у себя в кабинете и болтал с Егором. Мне кажется, что я живу не так уж долго — совсем недавно, вчера только в школу пошел, а как за это время изменился мир! Хотя бы по отношению к имени Георгий. Одно время, давно-давно, все Георгии в Москве были Жоржиками, Гогами да Гошами, потом все стали Юрами, какое-то время их предпочитали называть Жорами, причем всякий раз уходящий вариант имени становился нарицательным, ироническим прозвищем. Сейчас нашего Георгия Борисовича предпочитают называть Егором. Что поделаешь, мода не всегда объяснима, но всегда победительна. Надолго ли? Быстрая победа чревата и быстрым забвением.

Егор мне ближе всех в больнице. Без друга на работе невозможно, не знаю, как у других, а у нас в хирургии это очень важно. Нужна не просто опора, а второе «я». Мы все хорошо работаем вместе, но от «мы» можно и утомиться. Важно, чтоб было полное сопереживание, сочувствие, взаимопроникновение. Нет, не сочувствие. Надо, чтоб он страдал вместе со мной, когда мне плохо. А несчастьями наша работа, слава богу, не обижена. А еще важно, чтоб он радовался вместе со мной с той же искренностью. Сострадать, когда тебе плохо, всегда найдутся охотники, а вот друзья, чтоб в полную силу радовались вместе с тобой… Делать вид многие умеют. И чтоб не было пустой иронии, за которой ничего, кроме понимающей улыбки, — ее состроить нетрудно. Ничто, пустоту очень легко прикрыть умной насмешкой. Чуть-чуть сообразительности — и выучишься ухмыляться. А тут жизнь человеческая. Порой страшно бывает… Не работа страшна, а та наглость, с которой ты позволяешь себе вершить чужую жизнь.

— Златогуров хорош. Видел его?

Человек, которого оперируешь повторно, в первые дни прочно занимает твои мысли. Даже если никто не виноват, а таков нормальный ход болезни, — все равно повторная операция тяжким грузом оседает где-то в глубинах души. А может, и на поверхности — забота эта быстро улетучивается, лишь только больному становится лучше. У меня и сегодня была операция, но прошла обычно, без осложнений или особенностей, душу пока, тьфу-тьфу, не затронула. Сегодняшним больным заняты были лишь руки да голова.

— Конечно, видел. С утра видел. — Для Егора мои заботы — его заботы. — Сразу видно, начальник. — Вот и у Егора появилась ироническая усмешка. Но это пришлое, не его. — К сожалению, жизнелюбие не уберегает от склероза.

— Дай бог, пронесет.

— Ты лучше скажи, как твоя почка?

— Не вспугни. А как у тебя с Ниной? Оба одинокие — чего тянете?

— Не твое дело.

— Вестимо, не мое. Морочишь голову только. Ну что ты делал вчера?

— С Полканом гулял. Ей еще нельзя.

— Что ей нельзя?! Ну перестань — давно можно. Ей уже и не то можно. Кто из вас выпендривается? Ведь она уже работает.

— У нее работа сидячая. Да мне что, трудно? Я ж недалеко от них. И Полкан ко мне привык.

— Господи, до чего скучно живете!

— Ты весело?

— Я хоть старше. В кино бы сходили. Любовники!

Этот разговор и не мог ничем кончиться. Если подобное обсуждается, значит, нет предмета для обсуждения. К тому же пришел еще один наш коллега, по кличке Тарас, а по паспорту Марат Анатольевич Тарасов. После операции задержался в оперблоке, записывал в журнал. Пришел, доложился: все в порядке, начальник, присел к журнальному столику, налил чаю и приготовился включиться в нашу пустую интимную беседу с Егором, которая, разумеется, тут же прервалась. Тараса это не смутило, он привычно поинтересовался, когда я начну обследоваться. Я привычно отреагировал:

— Надоели вы мне все. Пока не заболит, не начну.

— Ну, домулло, логика у вас железная! Может, двадцать часов всего перерыв, а вы уже считаете себя здоровым. Ну доктор! — Марат покровительственно засмеялся.

Я понимаю, когда начальник болеет, можно и даже уместно вот так покровительственно похохатывать. Но не должно демонстрировать снисходительность. Посмотрим, сумеет он удержаться или по всегдашней манере начнет говорить что-нибудь льстивое. Марат льстит впрямую, без всяких интеллигентских вывертов и камуфляжа. Я реагирую на его комплименты, по-моему, нормально для интеллигентных людей, к которым себя причисляю: поначалу конфузился, отмалчивался, потом посмеиваться стал над ним, иронизировать. Его это не смущает, и он продолжает оказывать мне изрядный преферанс.

В ситуации прямой лести я теряюсь, утрачиваю естественность. Несмотря на казарменную прямолинейность, лесть пагубна тем, что начинаешь себя чувствовать в каком-то смысле должником. Однажды Марат очень уж вычурно объяснил мне, какой я гений. В ответ пришлось не менее изысканно заметить, что персидская вязь его лести, на мой взгляд, несовременна и неуместна. Марат тут же перешел на европейские разъяснения: современному шефу, мол, вовсе не нужно, чтобы подчиненный демонстрировал понимание, — нужны послушание и безоговорочное одобрение действий начальника. Вот это и есть Персия, а потому, сказал я, называй меня не начальником, а домулло — так ближе к восточной вязи. Он пренебрег моей иронией, однако слово ему понравилось, и с тех пор он часто так ко мне обращается: «домулло». И впрямь, не нужно мне его понимание, а нужно послушание. Пусть Егор меня понимает… И Виталик с Валей.

Марат подвинул к себе пепельницу, закурил и заговорил о том, как я хорошо оперировал сегодня, да и вообще как я отлично оперирую всегда. А потом вдруг сообщил нечто важное, он и сам не понимал, насколько это для нас важно. Теперь уже закурил я, передвинул пепельницу на середину стола и заставил его рассказать все в подробностях.

Что и говорить, гастроскопы — это вещь. Надежнее рентгена, не облучает. Заводишь гибкий прут в желудок, на конце лампочка, все освещено, все в натуре — ясная картина, без всяких условных допущений. Это вам не рентген — негатив-позитив, где на черное надо думать белое. В гастроскопе видишь все как в жизни, без затей: желудок изнутри розоват — такой и есть, язва маленьким кратером выглядит, опухоль — белесоватая… Все как есть. Да и камни при желтухе иногда из желчных протоков удалить можно. Без операции! Шутка ли!

У нас был один аппарат, испортился: старый, как кровать в реанимации. Для кроватей Златогуров может слесарей с завода прислать, с эндоскопами сложнее. Так вот, Марат сообщает нам, что в одно учреждение по разнарядке дали пять аппаратов — и для желудка, и для двенадцатиперстной, и для толстой кишки. И этот клад там словно в землю закопан — он не нужен больнице, у них другие аппараты есть, получше. А эти даже не разобраны — в упаковке свалены, гниют от бездействия.

— Был я как-то на Памире, — оживился Егор, — попал в кишлак, где нет даже фельдшерского пункта, и в магазинчике типа нашего сельпо обнаружил четыре штуки Юдина «Этюды желудочной хирургии», представляете? Заслали их туда, наверное, лет сто назад, так и пылились на полках все эти годы. На обратном пути все четыре забрал!

Марат, донельзя довольный своим сообщением, подвинул пепельницу ближе к себе. Он одновременно курил и чай пил.

— Чему мы радуемся, собственно? Что толку, что они там лежат без толку? — спохватился я.

— Ну, домулло скажет так скажет! А толк вот какой: у меня друг там работает, он уверяет, что можно по договоренности эти аппараты перевести нам с баланса на баланс.

— То есть? Это как?

— Они спишут со своего баланса где-то у себя в бухгалтерии, а мы на свой запишем. Будут висеть на нашем балансе.

— У них денег тогда прибавится, что ли?

— Э, Егор, это тебе не аппендикс резать. Тут соображать надо. Деньги у всех останутся прежние, но у нас будут аппараты, которые мы достать не можем, а у них, так сказать, убавится ответственности.

Стало ясно: надо срочно идти к главному врачу и брать бумагу, что мы хотим снять с кого-то лишнюю тяжесть и перевалить ее на себя. Вот как выгодно быть альтруистом.

Оказалось, что начальнице нашей формула такой передачи хорошо известна. Она ловко выстроила нужный документ, ни на минуту не задумавшись и не споткнувшись. Но в бухгалтерию ехать отказалась, велела послать туда Егора: он когда-то оперировал главного бухгалтера.

Обнадеженный таким поворотом событий, я в который уже раз заглянул к Златогурову. Приятно пощупать пульс там, где еще позавчера тщетно было уловить хоть малейшее биение. Златогуров по-прежнему генерировал жизнелюбие. Он беспрерывно давал жене какие-то указания, с деловым видом сообщил, что помощники его уже задействовали соответствующий отдел и завтра прибудут слесари для ремонта кроватей и чтоб я, в свою очередь, озадачил реанимацию, пусть освободят и подготовят нуждающийся в ремонте инвентарь, обеспечат фронт работ.

— Лев Романыч, я медлителен, как Обломов, вы меня вгоняете в панику своей энергичностью. Да и неловко мне вас озадачивать, как вы выражаетесь.

— Я вас прошу, Дмитрий Григорьевич, озадачивайте меня побольше, я должен чувствовать, что нужен, что склероз не сильней меня! Ноги еще не все. Еще есть руки, да и голова… тоже не последнее дело. — Он засмеялся своей шутке и стал разворачивать передо мной свою жизненную программу: — Я же понимаю, Дмитрий Григорьевич, дорогой мой: что будет через год — неизвестно. Сегодня вы мне ногу оставили, и хорошо. Я на всякий случай озадачил моих людей двумя насущными проблемами; первое — переделать мою машину под ручное управление, и второе — устроить Раечку на курсы, чтоб научилась водить. Сегодня я еще могу, а дальше… Дорогой Дмитрий Григорьевич, может, вам что-нибудь нужно? Я могу все…Что такое кровать починить? Пустое! Может, книга какая? Или лекарство? Я слышал, у вас тоже здоровье неважнецкое…

Сейчас ему важнее всего «озадачить» самого себя. Так ему легче. Мы оба теперь «задействованы» друг на друга: при следующих ухудшениях с ним уже никто не будет связываться, станут отсылать ко мне. А я, даже если захочу отпихнуться когда-нибудь, все равно не устою против такой бешеной энергии. У нас впереди с ним всякие еще будут дни.

— Я должен жить полноценно, Дмитрий Григорьевич. Завтра ребята привезут телевизор. Не хочу отставать. А как только разрешите передвигаться в кресле или на костылях и допустите меня к телефону, тут уж я и вовсе развернуться смогу. С телефоном я вам горы сверну!

Но мне совсем не нужно, чтобы он сворачивал горы. Я понял: или придется уступить свой кабинет, дабы Златогуров мог полноценно участвовать в жизни нашего отделения, больницы, страны, или я должен побыстрее освободить для него отдельную палату. Он уже сегодня успел сгонять Раю в аптеку, чтоб она раздобыла костыли для соседа справа, и в ресторан — за икрой для очень тяжелого больного напротив, которому ни один из тех медицинских препаратов, что могу предложить я, помочь уже не в состоянии.

Из его палаты слышался постоянный говорок, он объяснял, кому надо позвонить, кого о чем попросить, кого с кем связать, а я гадал: обычное ли это проявление его жизненной энергии или просто форма торговли с провидением? И тут же осуждал себя: какое значение имеют побудительные причины, если он всем старается помочь и помогает? В какой-то момент чуть не поддался шальному побуждению рассказать ему о нашей хозяйственной затее, о переводе аппаратов с баланса на баланс, в чем мы даже не дилетанты, а полные профаны. Но вовремя остановился. Кто знает, какую волну погонит этот бешеный мотор, играющий и воюющий как-никак с самой судьбой? Не обрушит ли он на заинтересованные инстанции цунами, которое разнесет в щепки все, что попадется на его пути? Тут не шахматная партия, и не всякий сумеет ее рассчитать.

Мы, во всяком случае, не сумели: Егор из бухгалтерии вернулся ни с чем. Надо подумать, ответили ему, можем ли мы взять на себя еще одну материальную ответственность. Мне это кажется полной абракадаброй. При чем тут бухгалтерия? Ведь материальная ответственность будет на нашей больнице, может, даже на моем отделении. Вот что значит влезать не в свое дело. Гастроскоп, может, и мое дело, но зачем мне знать, где и как его добывают? С другой стороны, так и бы и помер, никогда про это ничего не узнав.

5

Приятели сидели у телевизора, смотрели футбол и попивали пивко. Пиво было баночное, посасывали они его, не переливая в стаканы, — прямо через заготовленное заводом место, где надо открывать. На столе, кроме банок, ничего не было.

— А все ж баночное пиво — это пиво!

— Ну и пей, пока есть.

— Много еще?

— Ящик целый. У меня один фирмач машину свою делает. Приезжает — я ему зеленую улицу. Сразу беру. Сегодня приехал и, что характерно, сразу ко мне в багажник этот ящичек и загрузил.

Компания весело посмеялась.

— Дешево он от тебя отделался.

— Ни хрена! Это подарок, а дело делом.

— Смотри как прошел! Во дает! Тарас, ты когда играл, часто за бугор ездил?

— Ты что! Я во второй лиге играл. У нас…

Марата Тарасова называли Тарасом не только в больнице. По-видимому, фамилия сама напрашивалась на кличку. Есть такие фамилии. Впрочем, и люди должны как-то соответствовать, не ко всякому прозвище пристает. В звездные мгновения футболисту Сальникову стадион кричал: «Сало-о-о!», директора одного солидного института по фамилии Колесников все научные сотрудники за глаза звали исключительно Колесом; или вот был в больнице доктор по фамилии Калган — такому и имени не нужно. Иные фамилии обречены на кличку, а другие почему-то нет: в отличие от Тарасова, Борисова, например, редко будут окликать Борисом. Черт его знает почему.

— Го-ол! Го-ол!

Закричали все сразу, точно на стадионе сидели, а не дома. Конечно, только в компании есть смысл сидеть у телевизора во время футбола. Весь смак в этих криках, в сопереживании, ощущении себя одним целым с толпой там, на трибунах. А одному смотреть футбол или хоккей — все равно что на шахматистов глядеть, а в самой игре не смыслить. Какой-то интерес, конечно, есть: как пришли, как сели, как руку пожали, как ходят вокруг стола, как прощаются.

Показали повторение голевого момента. В комнате затихли, боясь вспугнуть завершение комбинации. Только затеяли обсуждение траектории, по которой мяч влетел в сетку, как вновь показали повторение гола, но в другом ракурсе. И опять затихли. Наконец обсуждение завершилось, и снова все с умиротворением уставились на экран, перебрасываясь короткими репликами:

— Хорошо, что забили, а то пришлось бы дополнительное время смотреть.

— Вот и лады. Посидим да посвистим на дождик.

— Нет. Мне ехать надо, — сказал Тарас с сожалением. — Дело надо сделать, мужики. Аппарат один собираемся раздобыть. Желудок смотреть. Надо его выцыганить из больнички одной, где он не очень нужен. Там у меня друг работает. Моя идея — мне и зачтется. Начальству угодить охота.

— А почему ты эти штуки должен пробивать? Пусть сами и чешутся.

— Мы и есть сами.

— Доктора, что характерно, лечат, а не достают. Доставать для себя надо. — Хозяин дома допил банку, вытащил из-под стола другую, с громким щелчком отогнул колечко на крышке, дернул, сделал глоток. — Мы, например, экспедитору скажем — и порядок. А если дефицит — клиент накинет. Куда?.. Пошел, пошел… Ну!..

Снова отвлеклись на футбольную комбинацию, чреватую голом. Как Марат ни горевал, гол, к удовольствию остальных, забили и в другие ворота, счет сравнялся, и дополнительное время было отпущено на терзание миллионам телезрителей: на стадионе люди скопились у выходов, погода отвратительная, еще полчаса сидеть без крыши не в радость. А здесь, у экрана, с баночным пивом… В конце концов, можно съездить и в другой раз, благоразумно рассудил Тарас. Срочности нет — не аппендицит. Да и что он нового скажет, кореш? Тут другой ход надо искать.

Вообще-то я человек действительно ленивый, хоть и шеф-хирург. Моя активная хирургическая деятельность ровным счетом ни о чем не говорит. Все идет само, без затей: ты спишь еще, а где-то там возникают, развиваются, вызревают болезни и неуклонно подпихивают больного под нож какого-нибудь хирурга, и, наконец, происходит встреча во времени и пространстве двух действующих единиц — происходит операция. Думать, что один из двух, хирург, — активное начало в этом акте, нелепо. Оба влекомы роком, оба могут проявить активность лишь в одном — отказаться от операции, когда она необходима. Вот предел нашей активности.

Работа движет тобой, а не ты ею. Порой говоришь картинно: «Неохота мне что-то сегодня оперировать». И все равно идешь. Куда деться? Ты только это и умеешь — не будешь делать, что умеешь, сгниешь от бездействия. А со стороны кажется — активный, энергичный и решительный.

А вот скажешь: «Неохота идти в магазин» — и не идешь. Действительно неохота, лень. Тут как раз впору сказать: ах, как он далек от жизни, не от мира сего, непрактичен! Быть непрактичным иные считают высшим шиком. «Житейский ум» — уничижение. Легко его презирать, когда он есть. А если нету… На деятельного хирурга вроде меня полезно посмотреть в двух условиях, например, дома. Или когда надо писать годовой отчет. Или проявить активность в доставании чего-нибудь, вот как сейчас.

Некстати вспомнил про отчет. Смерть как неохота этим заниматься. Цифры, цифры, сколько операций, сколько осложнений, какой план, какой процент. Запланировано, чтоб каждая койка в году работала, допустим, триста двадцать дней. А нам навезли за год, вне зависимости от наших желаний и возможностей, столько больных, что получается мистическая ситуация — койка в году работает, скажем, четыреста дней. Вот и пиши эти абсолютно реальные и вполне невозможные отчеты. Тут встречный план может быть только в сторону уменьшения. Все идет само собой, как и моя хирургическая якобы активность: мы не хотим, никто не хочет, но все могут. Ни начальству, ни больным не нужно план перевыполнять, а он перевыполняется. Вот только одно перевыполнить нельзя: смертность на нашей планете всегда будет стопроцентная. Сколько родилось, столько и умрет — ни больше ни меньше. Тут уж Госплан — в смысле господьплан — не требует и не признает никаких изменений и уточнений.

Уж сколько дней живу без болей. Радоваться бы надо, а я… Если нет таких болей, чтоб выше себя прыгать, значит, не от камня. Если не от камня — так от чего? Вот главный вопрос.

Златогуров должен быть примером для меня. Как перенес послеоперационный период! Чуть легче стало — и готов был взорваться от избытка энергии. Оставалось только гадать, что сегодня отчудит Лев Романович — то ли возглавит круговую оборону отделения, то ли телефон к себе в палату проведет, то ли вместе с кислородом наладит подачу пепси-колы. Слава богу, выписали его.

Несмотря на гиперактивность, Романычу не откажешь в известной деликатности. Ко мне в кабинет с разговорами не являлся, один только раз пришел, увидел тут же, что нет перекидного календаря, и назавтра сей атрибут деловой жизни оказался у меня на столе. Передал через старшую сестру, уважая субординацию: к начальству лишний раз без вызова не ходят. Директор! Он порядок понимает, деликатность тут ни при чем.

Хорошо еще, что он не знал всех моих забот с сыном, а то бы тоже включился помогать и советовать. Вот сейчас Виталик уроки делает, а я за другим столом делаю вид, что работаю. Иного пути нет. Лениться — для парня дело святое, тем более для сына ленивого человека. Все нормально. Заниматься с ним не надо — он и сам может. Но личным примером я загоняю его за стол. При мне он не отвлекается — пишет, читает. А думает ли о том, что делает, я проверить не в силах.

Нынешний школьный уровень физики, математики для меня столь же недоступен, как для него хирургия. Хотя мое дело проще для понимания. Сосудистая хирургия — это, в конце концов, простая механика: обойдет кровь запруду, препятствие — будет нога. Не наладишь ток — гангрена, отрежем ногу. Все просто. Вот только не уверен, правильно ли я понимаю, что такое механика. А у него в тетрадке какие-то неправильные кружочки; спрашиваю, что это, а он, словно Лобачевский какой, небрежно бросает: «Теория множеств». С тех пор не спрашиваю, просто сижу рядом и тоже чем-нибудь занимаюсь. В конце концов, мое дело сторона, у него мать педагог, но ее стихия — математика, а не воспитание, между нами говоря. Не справляется она с Виталиком.

Пока я сижу — и он сидит.

Стараюсь внушить ему только самые общие вещи: школа не может выучить всему, школа должна научить работать. Пока не научишься работать сам, без палки, ни за что не поймешь, что нравится и чего тебе хочется. И прочее в таком духе. А то — «теория множеств»! Смешно. А он, наверное, и не понимает, что несет отец, думает, родительская благоглупость. Близкие поколения понимают друг друга хуже, чем отдаленных своих предков.

Понимание — редкая роскошь в наши дни. Вот Егор, скажем, понимает он меня? Разумеется, понимает. Не ребенок. А я вот не пойму, что там у них с Ниной. Он ее вроде любит. А она?.. То ли это всего лишь благодарность за любимого Полкана, то ли вообще она крайне далека от такого понятия, как любовь… Столько лет одна, зациклилась на себе да на собаке своей. Чтобы так любить собак, кто-то съязвил, надо очень мало любить людей. Для чего живет? Выходной день, например. Утром встала — иди с Полканом. Гуляет, скажем, час. А дальше? Три часа обед готовит, убиться можно. А потом? Потом за десять минут съедает все? Ну ладно, пусть даже она кейфует за обедом, полчаса длится обеденное сибаритство. Не больше же! Сама себе варит, сама себе стол сервирует, подает сама и сама с собой разговаривает. Или с псом. Просто, наверное, я другой и этого не понимаю. А для них, может, наша с Валей жизнь — кошмар и сплошной конфликт: конфликт отцов и детей, конфликт полов, конфликт желаний…

По моему разумению, ей бы ухватиться за Егора зубами и когтями вместе со своим Полканом да на полшага от себя не отпускать. А тут еще и спасибо надо говорить, когда с моськой погулять разрешила. Оставалась бы со своим псом и со своим аппендицитом.

А с другой стороны, есть в этом какое-то проявление человеческой основательности, надежности. Ведь действительно не схватилась зубами и когтями! Может, раздумывает, примеряется, собирается с силами?

Основательность… Кому она нужна, эта основательность? Синоним ограниченности, отсутствия широты. С ней только и видишь, что перед тобой да впереди на шаг. Основательность и любовь несовместимы. Любви полет и легкость нужны.

Господи, сколько же можно мусолить одно упражнение? Учебник по географии еще не открывал. А мне, если сказать честно, ужасно хочется телевизор включить, расслабиться…

Златогуров еще не приспособился к своей машине, которую переделали под ручное управление. На большие расстояния не ходил, и никаких неприятных ощущений в ногах, напоминавших о прошлых муках, у него сейчас не было. Понимал, что болезнь осталась, но признаки ее, симптомы ушли; а тогда какая разница, есть эти самые склеротические бляшки или нет. Теоретически они есть у всех после тридцати пяти лет. Как говорится, было бы здоровье, а нездоровья он сейчас не чувствовал. Пусть вылечить не могут, главное — не чувствовать. С другой стороны, чувствуешь — следовательно, существуешь. Болит — следовательно, чувствуешь… Златогуров слишком много размышлял о своей болезни и в конце концов запутался. Хорошо, если бы больные не думали о своих болезнях, но такое невозможно.

Наверное, надо научиться делать вид. Тут уж характер, темперамент подсказывают линию поведения. Во всяком случае, Лев Романович на сегодняшний день мог принимать участие в жизни в полном, привычном для него объеме. Он ездил на машине, работал, выступал на совещаниях, делал все, к чему вынуждала его жизнь, даже пил и курил. Сегодня в своей жизни он был «задействован» на все сто процентов. Ему так сносно жилось, что он даже почти перестал набиваться всем и каждому с предложениями о всесторонней помощи. Но поскольку в характере его все же такая жилка существовала, новый приступ болезни грозил обострить златогуровский альтруизм. Человек познается в болезни.

Машину удалось поставить поближе к подъезду. Конечно, Лев Романович был в силах пройти и большее расстояние, чем от законной стоянки, но не использовать знак на заднем стекле, говорящий о ручном управлении, казалось просто кощунственным. Свыше его сил было не использовать то, чего нет у всех, а он сумел себе сработать. Он и позабыл, вернее, хотел бы забыть о причине этого своего успеха. Правда, заслуга его несомненна — полных оснований, полного права на инвалидность он еще не выработал, не нажил себе. Лев Романович бежал впереди своего свиста.

Машину он поставил там, где ставить нельзя, так как понимал, что ни один милиционер не осмелится снять номер с автомобиля, на котором знак «Р». Разве что выродок какой. Лев вышел из машины, открыл дверцу, подал руку Рае. Проверил, закрыто ли, и они неторопливо вошли в здание концертного зала, где сегодня был вечер старинного романса.

Концерт был в ранге дефицита. Ни Лев Романович, ни Рая не были большими любителями романса, как и вообще театрально-концертной жизни, но трудность с билетами гарантировала, что будет возможность показаться сразу многим людям из тех, что могли Златогурова списать со счетов в связи со слухами о его болезни. Лев должен был им показать себя.

Палку он в машине не оставил, торжественно опирался на нее до самого гардероба, однако необходимость продемонстрировать себя в полном цвете здоровья вынудила сей величественный символ недуга сдать в раздевалку вместе с плащом.

Действительно, нужных людей оказалось немало. Златогуров ни с кем в разговор не вступал, лишь издали гордо кивал головой. Пусть посмотрят на него. «Вы меня списали? А я вот он — в полный рост. Здравствуйте, здравствуйте». По лицам и не поймешь, заметили ли, что он здоров, и знали ли, что был болен. Правда, кое-кто приостанавливался и приветственно кидал: «Выздоровел? Все в норме? Ну и ладушки». В конце концов Льву стало обидно, что нет должной реакции на его чудесное возрождение. Может, ему стало обидно за Дима? Сколь ни ласкали его слух старинные романсы, привкус уязвленности оставался. Лев Романович хотел осмыслить ситуацию, но музыка и пение мешали.

Он вспоминал Дима и его коллег, которые, казалось ему, были много внимательней и доброжелательней.

В перерыве он пошел в раздевалку взять свою палку и совершить положенные круги в фойе с этим атрибутом делового, облагороженного недугом человека. В гардеробе вид одежд поманил его на улицу, вон отсюда. И он попросил не только палку, но и все остальное.

Ехали они молча. Лев Романович прикидывал: а что, если заглянуть к кому-нибудь из тех, кто ныне был так мил ему? Он и не помышлял, что у них, помимо больницы, тоже своя жизнь имеется. Для него они навечно в мире хирургии и доброжелательного к нему отношения. Время еще раннее, телефоны есть. Почему бы не порадовать их своим молодеческим видом? К Диму неудобно, начальник все же. Разве что к Егору?.. Нет, легче всего к Марату. Пока он раздумывал, машина, будто лошадь, которой поводья отпустили, остановилась около златогуровского дома. Сам-то он раздумывал, а автомат, который сидит внутри у любого водителя, был включен, сработал. Кончились размышления, кончилось время — флажок упал, как говорят шахматисты.

И они пошли домой.

6

Вот и дождался. Накликал. Не я, они накликали. То Валя пристает: болит, не болит, то Егор и Марат прицепятся. Лучше бы Егор с Ниной Полкановной своей разобрался.

Обидно. День начался как день. Сверх меры не работал, не ел ничего острого или соленого. Или там, может, нервничал, тяжести таскал, бегал, напрягался — нет, все как обычно. И надо же! Только пришел домой, и повело поясницу давить. Думал, собью, принял но-шпу, анальгин, грелку приложил. Усиливается. Залез в ванну горячую, полежал — вроде отошло. Только вылез, куда там, спокойно сидеть уже невмоготу, и не заметил, когда и как, а уже ношусь по комнате. Сын уроки делает, ничего не видит, рисует свои «множества» — или еще чего. Мечусь по комнате, как тигр, а ему хоть бы что! Опять таблетки, опять грелка. Болит поясница проклятая. Уже и живот заболел. Вниз теперь отдает… Рвота началась. Опять выпил но-шпу и анальгин из ампулы высосал. В ванне как бы и легче, а только выйдешь — еще хуже. Конечно, надо иметь дома промедол, да теперь такие сверхстрогости завели, так страшатся наркоманов наплодить, что я и сам себя боюсь лишний раз уколоть, сам себя запугал.

А боли все сильнее. Уже и Валя домой пришла — мечется, кудахчет. Виталик тоже включился в семейные переживания. Душой ему еще не понять чужую боль — своей, настоящей, не переносил никогда. У женщин хоть роды бывают, поэтому они генетически с детства чужую боль слышат. Опять Валя пристала, чтоб «скорую» вызвать. А я — то в ванну, то опять в кресло. Сижу в плавках и халате. Спецодежда для приступа. То за поясницу держусь, то живот обхвачу, то рвота — бегу в туалет. Сделал себе укол — анальгин опять, но все-таки. Валя тут же в крик: как ты можешь сам себя колоть? Как ты можешь?! Да вот так и могу! Сижу в ванне, горячую воду подливаю и отбрехиваюсь. А тут еще Егор звонит, она ему все выкладывает. Зачем? На чужие плечи мужнину боль перекладывать — для этого, что ли, замуж выходила? Терпи вместе со мной. Лишь бы с себя заботу снять! Что он сделает, твой Егор? Он с бабой и с собакой не знает, что делать, а тут… Вот к ним пускай и едет, а мне он зачем? Мне он не нужен. Мне бо-о-ольно! Бо-о-ольно. Мне укол нужен, а не Егор.

Ну и сдался, звони, говорю. А она номер спрашивает. Ну?! Не знает! Что за идиотская растерянность! «Ноль три» — куда как трудно запомнить! «Ноль три» звонить надо, а не Егора сюда тащить! Я уже совсем из ванны не вылезаю. Пока в горячем лежу, ничего еще, полегче, уснул даже. Уснул, горячей воды не подливал — чуть остыло, и опять боли. Так и утонуть можно. Есть случаи, пьяные засыпали и тонули. Сижу в ванне, курю, живу в воде. Земноводное!

Наконец приехали. Вылез из ванны, халат надел, вышел. Валя начинает рассказывать, что у меня. Нелепо. Что рассказывать, и так все видно. Учитель! Ей объяснять — главное в жизни. Виталику бы лучше рассказывала да объясняла.

— Что это вы, коллега, — говорит мне докторша со «скорой», — столько времени напрасно терпели? Не знаете наперед, как все будет? Давно бы вызвали.

— Не хотелось вас беспокоить. — Болит, а я улыбки строю, делаю вид, что ничего, мол, все в порядке.

Вколола.

— Подождем, когда пройдет, коллега?

— Конечно, подождите, пожалуйста! — Это Валя. Чего влезла?

Вот и ждут.

— Может, мне в ванне, в горячем, подождать?

— Под кайфом будете, коллега. Еще захлебнетесь.

Небось если бы приехала ко мне в больницу, называла бы доктором. А сюда пришла благодетелем. Ну вот! И Егор притащился. Уж совершенно ни к чему. Устроили панику!

Отпускать стало понемногу.

Остались втроем. Бригала ушла. Боли ушли. Виталик спать лег. Сидим пьем чай. Это ж надо: боли ушли — и совершенно нормальный человек.

Нужно, необходимо обследоваться. Хоть и была типичная каменная колика, ан чем черт не шутит — надо бы знать наверняка. Обсуждаем с Егором положение. Пикейные жилеты, только на медицинские темы. Уровень тот же. Егор рассказывает, что был у Нины, что там делал, как Полкан. Тьфу на них! Что делал у Нины… Да не то ты делал! Другое делать надо. Ну прямо ребенок, а уже седина пробивается. Все-таки характер у меня дурной. Сдерживаюсь, сдерживаюсь — глядь, уже колика. Может, если не сдерживаться, не было бы и болезни? Может, истинно добрый человек имеет больше шансов умереть не мучаясь? Вздор — когда не сдерживаюсь, тоже колика бывает.

— Ты мне лучше скажи, что нового с этим самым «балансом на баланс»? Какие еще нужны подписи?

— Теперь в райисполкоме.

— Так там уже были. Или нет? Я запутался. Похоже, что попытку захвата эндоскопов следует признать несостоятельной.

— Почему это? Добудем. С таким командующим!

— Да мне самый приступ… тьфу ты, принцип не нравится. Почему мы сами должны добывать эту аппаратуру?

— Дим, не заводись, не начинай сначала. Разве не заманчиво — при желтухе вынуть камни без операции?! Да если без разрезов, без дренажей можно хоть раз удалить камни из протоков — мы же качучу должны плясать от радости!

— Да не о том я! Если эти эндоскопы помогают врачу одолеть болезнь, кто в них больше всего заинтересован? Врач? Больные? Все! Общество! Вот пусть они и думают, они достают, и, более того, пусть они нас заставляют брать. Навязывать нам должны и следить, чтобы мы этими штуками пользовались. На-вя-зы-вать! Понял? А мы никак не можем получить то, что не нужно там, где лежит. И общество нам будет препоны строить!

— Оптимизм из тебя прямо бьет фонтаном.

— Без работы все гниет. Даже мы. Ну так что все-таки с этими бумагами? Подписали наконец?

— Наш главбух подписал. Марат повез к их главному, тот его отфутболил к их главбуху. Там тоже наконец подписали. Теперь должны утвердить райисполкомы — наш и их. Когда райисполкомы подпишут, надо будет ехать в Управление здравоохранения. Там утвердят, и поедем за аппаратами.

— Значит, вот-вот будут? Может, и мне сделать исследование гастроскопом?

— А тебе зачем? Ты почкой лучше займись.

— Почка почкой, а боли мне не совсем ясны. Не такие уж сильные и проходят быстро.

— Сегодня, что ли, не сильные? Ну доктор! Домыслы на уровне самого дремучего больного в нашем отделении. Наглядный пример — себя лечить нельзя.

— Нет, что-то не так.

— Уймись. Все типично. Ты, как всякий заболевший обыватель, жаждешь обследовать все, кроме того, что болит. Потому что боишься. И тянет тебя к новейшей аппаратуре, потому как — высший шик. Все больные жаждут новых аппаратов, новых лекарств, новых методик, новых шаманств.

— Дурак ты, и больше ничего. — Это я сказал вслух, а на самом деле подумал, что Егор прав. Но так быстро сдаваться? Я собирался ему ответить, но тут, словно в стандартной книге о врачах, «в квартире хирурга раздался телефонный звонок»…

Не из больницы. Звонил Златогуров. Сколько он уже дома? Всего ничего. Неужели опять нога? Конечно, он может позвонить и просто так, спросить, не нужен ли мне, скажем, автомобиль, или редкая книга, или бригада каких-нибудь слесарей-краснодеревщиков, но, зная его болезнь…

— Что случилось, Лев Романович?

— Мне даже не хочется говорить про свои дела. Как вы-то себя чувствуете, дорогой Дмитрий Григорьевич?

— Все нормально. Что у вас случилось? Нога болит?

— Болит, Дмитрий Григорьевич. Ваша не болит. Другая. Вот. Оперированная уже стала моей. Вроде я породнился с той ногой. Стало быть, все идет к тому, что и вторая будет моей.

Хоть бы одну оставить ему… Ну и работенка. Дал Златогурову выговориться, а сам почти не слушал, решал, что делать. Все ясно. Если бы боль нарастала постепенно — обычный рост склеротической бляшки. А поскольку боли быстро стали почти нестерпимыми, очевидно, на фоне бляшки образовался тромб. Хорошо хоть не в один миг, не острая закупорка. Завтра его положим, а дальше видно будет. Но ему страшно, иначе чего бы он звонил вечером? Ничего не поделаешь — мы с ним в паре теперь до самого окончания болезни, то есть жизни… Его или моей. До конца жизни мы с ним повязаны. Разве что другая болезнь перехватит. Рак, например.

— Так что, Лев Романович? Я, пожалуй, сейчас приеду.

— Ни в коем случае, Дмитрий Григорьвич, я ведь понимаю, что особой срочности нет. Или я неправильно понял? Не опоздаем, Дмитрий Григорьевич?

Вот и ответ его. Он думает, что все висит на волоске… По совести, по-человечески — надо поехать. По делу — терпит до завтра. Человечность и целесообразность…

— Ладно, Лев Романович. Я вижу, вы нервничаете. Скажите адрес. У меня сейчас и Георгий Борисович как раз сидит. Вместе и приедем.

Вижу, у Егора морда перекосилась. Не хочет. Может, к Нине собрался. Везде свои проблемы.

— Да что вы, Дмитрий Григорьевич! Большой привет Георгию Борисовичу. Может, он один приедет? Что ж вы сами-то… И никакого адреса не надо. Раечка у меня уже за рулем, она за вами заедет.

— Всемирный благодетель! — Егора понесло. — Домашний доктор! Хочешь нимб? Никто не увидит.

— Куда ты поедешь?! Приступ только кончился! — Это Валентина выступает.

— Какое имеет значение? Кончился ведь.

На самом деле я и сам побаиваюсь. Пока еще укол действует, а потом? Этот-то гад, друг называется, мог бы снять с меня крест сей. Хоть на сегодня. Нет, он поедет к своей Полкановне. А эта бухтит из-за двери про немочи мои, все-то она знает, что мне можно, а что нельзя.

— Оставайся. Съезжу один. — Егор поморщился, а все же предложил. Совесть заела? А может, тоже нимба захотелось?

Из-за дверей — бурная поддержка. Да зачем мне эти одолжения, эта кислая морда! Все! Поеду сам. Рявкнул на них — и оба замолчали.

Когда вышли, сказал Егору сквозь зубы:

— Нине привет.

— Передам. Только она уехала в командировку.

— Как это? А чего же ты едешь? А… Полкан. Как же она раньше ездила?

— Не ездила.

— А потом домой?

— Нет. Там останусь. Утром с ним погуляю.

— Господи, твоя воля! Хоть так переночуешь у нее — все шаг вперед.

Я злился, Егор тоже злился. Я его еще и подначивал. Ну что за дела! Ну как дети! Тем более мне обидно одному ехать. «Нимб»! Нет, не надо мне ни одолжений, ни конкуренции с собакой. Сухо попросил Раю подвезти Егора. Если б еще к Нине, а то к Полкану…

Конечно, я ему не судья. В конце концов, он строит свою жизнь. Вавила-мученик… Рае, бедняжке, еще назад меня везти, хоть буду отнекиваться и говорить, что сам доеду. Представляю, какой базар по этому поводу учинит Романыч.

7

— Не получается у меня эта задача!

— Не выдумывай.

— Да не решается она, мам!

— Не думаешь, вот и не решается.

— Я уж думал, думал…

— Значит, плохо думал. Не бывает так, чтоб не решалось. У вас школа, а не научный институт.

— Я чертил, чертил — ничего не получается. Интонация плаксивая, а лицо ничего не выражает. Ведь только что занимался какой-то своей ерундой и мордочка была живая, вполне осмысленная.

Валя едва себя сдерживает, ей кажется, что задача простая и найти решение интересно. А ей должна быть интересна другая задачка, посложнее: почему у сына отключаются мозги в тот миг, как он начинает заниматься чем-то интересным и достойным с точки зрения родителей? Вот эту бы загадку разгадать.

Виталик тупо уставился на все эти круги, треугольники, параллельные. Валя не отступает, надеется его раскочегарить:

— Ты не чертиков рисуй, а начерти задание.

— Мам, а чертики — от «чертить»?

— Подумай. Не знаю. Ты не глупостями занимайся, а сосредоточься.

— Ну смотри, мам: вот полуокружность… Вот радиус, вот я рисую треугольник…

Постепенно полуокружности и радиусы переходят в линии неопределенные, и на бумаге выявляются рожицы, домики, птички.

— Виталик! Либо ты занимаешься, либо уходи вон. Давай кончать всю эту мороку. Будем считать, что с образованием у тебя ничего не получилось!

— А ты мне помоги.

— А еще нечему помогать. Ты начни думать. Хоть начни рассуждать! За тебя сделать я могу, да что толку?!

— Ну смотри. Известна высота треугольника… Угол этот известен… — Голос Виталика замирает.

— Ну и?..

— И больше ничего не узнать…

— Нельзя узнать? У тебя высота, у тебя угол, а ты…

Долго еще длилась борьба. Они напоминали деревянных мужичков с топорами: ты на меня, я на тебя… В конце концов с подсказками и с грехом пополам Вале удалось вытрясти из сына решение. Геометрию закончили. Валя немного передохнула и с новой силой занялась воспитательным процессом. Когда со стороны смотришь, взрослое занудство становится очевидным.

— Оставь в покое телевизор. Не включай! Нет там сейчас ничего интересного для тебя! Сядь почитай.

— Нечего.

— Как нечего?! Ты смотри, сколько книг. Не может мальчик из интеллигентной семьи ограничиться только учебниками. Вот по истории хоть Дрюона почитай. Или по географии, если горы проходишь, Тазиева о вулканах, Костере — о пещерах…

— Пробовал, скучно мне.

— Потому что нет привычки читать.

— Лучше купите мне фотоаппарат.

— Ну вот! «Купите»! Щелкать — еще не снимать, тоже учиться надо. А ты не приучен работать.

— Купите. Тогда и приучиться смогу.

— Что сможешь?

— Работать приучиться. Я бы залез на крышу и оттуда город поснимал.

— Я тебе покажу крышу!

— Вон те трубы и белые облака за ними. Снял бы.

— Я кому говорю! Садись почитай, не выдумывай глупостей!

Что она на него кричит? У ребенка фантазия, это же хорошо

— А что читать?

— Ух! Сказка про белого бычка.

— Где такая сказка?

— Господи! А у попа была собака — знаешь?

— Знаю.

— Ну вот и не строй из себя идиота. Возьми хоть «Фараона» почитай. Тоже полезно.

— «Полезно»! Я хочу, чтоб интересно было. Сейчас по телевизору мультики, мам…

— Ты же взрослый человек уже! Это для дошколят. Когда ты начнешь хоть немного извилинами шевелить? Не могу! Все! Отстань от меня и не подходи. Не хочешь читать — не читай. По улицам шатайся. Отец, вставай с дивану, иди сюда. Сам с ним занимайся. Не могу больше.

Виталик виновато ткнулся в Валино плечо. А мне их обоих жалко. Легко сказать: занимайся с ребенком, ты отец, ты и решай, как его воспитывать. Вот приедет барин — барин нас рассудит. А барин уходит от ответственности. То в чужие болезни, то в свою собственную боль Удобная жизнь, удобная профессия.

Златогурова опять положили. Сначала думали обойтись маленькой операцией, но когда открыли место поражения, оказалось, что тромб действительно был, как и при первой операции, на развилке и перекрыл ток крови по всей ноге. Сама бляшка грубая, как камень, распространялась далеко вверх, пришлось опять заменить протезом всю артерию. Начали вдвоем с Егором, думал, справимся в четыре руки, но не вышло. Помылся и Марат. Оперировали втроем. Это хорошо. Чем больше врачей, тем лучше. Во-первых, оперировать удобнее, а во-вторых, и, может, это главное, больше людей причастных. Почему-то больше внимания оказываешь больному, когда сам его резал. Казалось бы, какая разница? Все равно больной, все ответственны, все дежурим, да и вообще гуманизм, гуманная профессия, жизнь человеческая… Все так. Но когда сам, своими руками сделал операцию — уже не то отношение. Ответственность, что ли, повышается? Или личная заинтересованность? Или мистика просто — вроде бы породнился, пролил именно эту кровь, его кровь на твоих руках. Все, конечно, ерунда, но оперировать втроем удобнее.

Разрезали ногу прямо под пахом, открыли бедренную артерию и на развилке обнаружили плотный, но не каменный тромб. Тромб не бляшка, он и просвечивал сквозь стенки. Прежде чем рассечь сосуд и вытащить тромб, прощупал артерию — а там сплошной камень, склеротическая бляшка в натуральном виде. Так. Поскольку на той ноге, на моей, как говорит Златогуров, пульс хороший, значит, аорта свободна. Туда течет, а здесь, стало быть, перекрыто. Все ясно. Ясна и тактика. Рассуждаю вслух. Мы с Егором с полуслова понимаем друг друга, но неизрасходованные педагогические силы требуют реванша. С сыном умным и авторитетным себя не чувствую, слаб в коленках, а здесь компенсируюсь. Токую, как глухарь, ничего не слышу. Егору надоело:

— Ладно, шеф, прекрати популярную лекцию. Работай.

Не скажу, что очень тактично и почтительно, все же я начальник, и во время работы Егор мог бы отключиться от наших коротких отношений. Когда идет операция, я стараюсь не раздражаться. Разозлиться, даже неправедно разъяриться — это могу. Вру. Льщу себе. Еще как мелочно злюсь порой — искры летят злобные, неправедные. А Марат ко мне подлащивается:

— Домулло разъясняет, чтоб все было ясно, до последней бляшечки. На то он и домулло.

Язык мелет, а глаза и руки — в ране. Может, потому и балаболишь вслух, чтоб самому без помех разобраться. Вроде бы все ясно, но на сто процентов нельзя быть уверенным ни в чем, вот и делаешь вид, что идет педагогический процесс. Потому и удобны Мараты-Тарасы, что слушают прилежно. Хотя с Егором иметь дело приятнее.

Живот разрезали и убедились: артерия до самого конца забита склеротическими массами. К другой ноге хороший кровоток. Теперь опять проверить внизу. Рассек артерию, убрал тромб, прошел вниз катетером с балллоном — прекрасный ток крови снизу. Теперь рентген. Все свободно. Все должно быть хорошо. Можно вшивать протез.

Вшили вверху, у самой развилки аорты, и внизу — у самой развилки артерии. Почти без кровопотери. Ну поллитра потеряли, пустяки. Все хорошо. Порядок.

Когда зашивали, отпустил Марата: иди делом занимайся. Ему еще предстоит работенка. Это ж какое надо адово терпение иметь — оказалось, не по форме написаны фирменные названия аппаратов, и все бумаги в управлении завернули! Теперь все сначала надо начинать. Всю эту бодягу.

Марат не унывает: все уже обсуждено, домулло, просто бумажку по новой написать и подписать. Проехать по всем инстанциям и подписать. Нигде уже обсуждать не будут.

— Растяпы! Не проследишь — все не так! — Самому слушать тошно. С годами все больше входишь в роль начальника. — А ты, Егор, неужели не мог уточнить?

Егор-то тут при чем? Брюзга, одним словом. Виталик как-то еще совсем маленький был, я его ругал, даже замахнулся: а он мне: «Драчун!» Ну? Можно после этого ругать их? А мои ребята молчат, не огрызаются. Взрослые, степень свободы меньше. А может, им неловко за меня?.. Есть же хирурги, которые не только кричат, но и замахиваются, инструментами швыряются, а то и по рукам бьют. Отвратительно. Позволяют себе. Распущенность! Вот и я скоро таким стану.

На самом деле кричат, наверное, от неуверенности в себе. Мой бывший начальник говорил, что на операциях не кричат только равнодушные. Каждый находит себе оправдание поавантажнее.

Ушел. Оставил Егора одного кожу зашивать. Ушел вроде рассерженный, а на самом деле мне надоело. Шить кожу надоело. И ушел. Справится! Да он и с операцией может справиться без меня. Невесть что о себе думаю. Думаю-то правильно, а вот как веду себя?.. Веду — как придется.

Златогурова перевели в реанимацию. На этот раз он оклемался не так скоро, лежал тихо, с закрытыми глазами. Я думал, спит. Взялся за пульс — он тут же глаза открыл.

— Как дела? — Через час после операции приставать к человеку с подобными глупостями нелепо. Какие дела? Бездумный стандарт. С другой стороны, что-то говорить надо, он ждет. Следующий вопрос еще умнее: — Болит?

Только веками хлопнул. Сил нет. Пульс и на месте протеза и по всей ноге хороший. А сам Лев Романович слабоват.

Я сегодня себя самого решил обследовать. Сделать рентген почки с контрастом. Но надо было подготовиться с утра, а я забыл. Если говорить по правде, то не забыл, просто клизмы боялся. За всю жизнь мне ее ни разу не ставили. Решил попробовать обмануть рентгенологов. Пусть взглянут на обзорный снимок — вдруг можно? А нет так нет. Нам тоже хочется когда-нибудь докторов обмануть. Пришел в рентгеновский кабинет с сестрой: у нее контраст, шприцы, будто все готово и сомнений ни в чем ни у кого быть не должно.

— Подготовились, Дмитрий Григорьевич?

— Каждый бой начинается с артподготовки.

Все засмеялись, а я еще раз убедился, что глупое ерничество легче прямой неправды.

— Ну и хорошо. Давайте посмотрим на экране, хороша ли подготовка.

— Давайте. Чтоб зря меня не облучать, — лицемерие ответил я.

Ну вот. Я так и полагал: ничего не заметили. Делать можно. А они считают, что без подготовки нельзя. Вот так! Знания — шоры на глазах. Правда, не всем и не всегда везет. Лучше с утра делать, а я на операцию сначала поперся. А как иначе? Это ведь сорок пять минут на столе лежать, пока они все снимки сделают.

И точно, я ж говорил им, себе говорил — коралловый камень!

Снимок хороший. Камень действительно коралловый. Не знаю, что урологи скажут, а по моим общехирургическим представлениям вполне можно удалить без особых трудностей. Если наврут. Вполне могли подложить чужой снимок. В конце концов, не моя забота. Кому оперировать, тот пусть и думает. С операцией, наверное, не следует тянуть. Пока камень маленький, еще куда ни шло. А нарастет? Приступов в эти дни не было, после того раза я и не чувствовал свою почку. Сам на рожон не полезу. Подожду еще. До следующего приступа. Я — как все. Стандартен, как шарикоподшипник, противно даже.

Хорошо бы пока про камень никому не говорить. Но это утопия, из рентгена понесут по всей больнице. Если рак — умолчат, а камень — такую весть, конечно, тут же разнесут. Вот и посмотрим, пойдет слух или молчать будут.

Перед уходом опять в реанимацию зашел. Немного получше Льву. На вопросы отвечает, но сам не разговаривает. После первых операций молол без остановки, в отделение просился, а сейчас… От наркоза еще не отошел. И потом, действительно болит у него.

— Болит, Лев Романович?

— Где разрезы — болит.

— А вся нога? Ниже? Холодная? — Вопросы входят в программу необходимого лицедейства. Спрашивать надо, а спрашивать нечего. И так все вижу: теплая нога. Конечно, теплая. И вены заполнены. Все сам вижу, а спрашиваю. Говорю ж, стандартный я человек.

8

Нина стояла на кухне в громе кастрюль и сковородок, в шипенье, скворчанье, шуме воды из крана, падающей на тарелки. Немудрено, что она не расслышала звонка в дверь. Но у Полкана слух отменный, стоит гостю подойти к дверям, собака уже тут как тут, принюхивается, определяет степень знакомства. Появление человека малоизвестного или не любимого ею предваряет громким лаем, приятного гостя приветствует помахиванием хвоста и тихим повизгиванием. Егор принадлежал к числу приятных гостей, так что на первый звонок Полкан лишь радостно раскланялся хвостом. Не дождавшись реакции на звонок, Егор повторил свое сообщение о прибытии. Полкан, повизгивая, двинулся к кухне и пролаял призыв к дверям, стоя на пороге.

Ясно, что свой, иначе он шумел бы около входа. Нина поняла, что пришел Егор. Больше некому. Она приняла его приход как неизбежное наступление вечера — не огорчилась и не обрадовалась. Впрочем, кто ее знает? Просто не проявила эмоций. Нина вообще человек сдержанный. Лишь однажды Егор видел ее плачущей — в день знакомства. К тому же в собственных чувствах не всегда легко разобраться. Пока пытаешься оценить свои первые побуждения, они уже перестают быть первыми, и приходится разбираться во вторых, третьих; спохватишься, а первозданной, непосредственной реакции нет и в помине, осталось чистое умствование. Что поделаешь, у каждого свой характер, переделать его трудно.

— Здравствуй. Давно пришла? С Полканом еще не гуляла?

— Подождет. У меня нет возможности выполнять все собачьи прихоти.

— Не возражаешь, если мы с ним пройдемся?

— Спасибо скажу. А я пока обед доделаю. Ты обедал?

— Чего-то ел.

Нина наклонилась к собачьей морде:

— Барбосинька моя, погуляешь с Егором?

Полкан в усиленном темпе работал хвостом.

Они отсутствовали больше часа; должно быть, Егору нравилось быть при деле. У него было много возможностей оставаться наедине с самим собой, но вынужденное одиночество влечет за собой безделье и не способствует размышлениям, а тут он ходил, гулял, думу думал и дело делал. Как во время привычной операции — руки работают, а голова свободна, хочешь — мировые проблемы решай, хочешь — личные..

На кухне Нина продолжала привычную лабораторную жизнь: в кухонную полку был вмонтирован таймер, на полочках стояли стеклянные, металлические, затейливые и неказистые баночки и бутылочки с разнообразными специями и приправами. К еде Нина относилась строго рецептурно и большой фантазии себе не позволяла. Никогда не пользовалась методом проб и ошибок — есть рецепты, есть методики, их надо строго придерживаться, для того и существуют всякие весы, мерки и таймеры.

Наконец пришли едоки, Полкан тотчас кинулся к хозяйке и ткнулся мордой ей в колени. Нина, в свою очередь, потыкалась носом в собачью макушку. Потом из одной кастрюли налила какое-то варево в миску, как видно принадлежащую другу человека, и поставила ее в угол на маленькую скамеечку. При взгляде на кухонный антураж трудно было понять, что кому принадлежит, что для кого готовится. Не исключено, что владелица кухни не делала большой разницы между собой и Полканом, однако все же ясно: еду она готовила врозь и ел ее друг отдельно.

Потом и они с Егором сели за стол. Изредка перебрасывались короткими репликами, потом мужчина взял беседу в свои руки и поведал о сегодняшней операции. А о чем еще рассказывать, если все новости, весь воздух, вся кровь и дух твой связаны с больницей? Естественно, он не о самой операции говорил, а о Златогурове, что он у них уже третий раз и дальнейшие зигзаги его хирургической судьбы неизвестны, поскольку склероз все равно никому не остановить.

Нина в ответ иронизировала над их в конечном счете бесперспективным геройством. Егор не решился на прямой отпор, но сказал, что это не геройство, а плановая операция с вполне реальными перспективами. Когда понадобится следующая операция, предсказать невозможно: завтра и с той же степенью вероятности через десять лет. Нина по-прежнему иронически высказала подозрение, что больному, обреченному на муки ожидания, естественнее произносить в адрес хирургов слова проклятья, а не благодарности, и посоветовала оперировать только аппендициты и грыжи. Все больше втягиваясь в беспредметное словопрение, Егор стал доказывать, что, если операция продлевает человеку жизнь, ее нельзя считать бессмысленной или бесперспективной. Даже если у больного останется только голова, как у профессора Доуэля, то и тогда он будет доволен и будет знать, на что ее употребить.

Спора, по существу, не было. Нина иронизировала по инерции. Ирония — ее самоцель. А уж истина… Бог с ней, с истиной.

— Ну, давайте, давайте. Упивайтесь своими операциями, продлевайте мучения человеку, который знает, что если не умрет, то в конце концов останется без ног.

— Чего же ты хочешь? Мы не планируем жизнь. Наша забота — чтоб он жил без болей. Мы убираем боль. Хотим убрать. А если через неделю опять заболит, будем опять думать.

— Хорошие ребята. А мы вам памятники должны ставить?

— Увы, памятников нам никто не ставит. Нам и платят-то меньше, чем вам.

— Мы химики, продукцию даем. От нас прибыль.

— Это да. А от докторов — убыток.

— Конечно. Вы больного тянете, деньги на него тратите, больничный лист ему оплачивается, а потом пенсию платить будут. А обществу он что дает?

Her, это непостижимо. Все-таки, надо надеяться, это ирония, а не позиция.

— Ну что ты говоришь, подумай! А радость, что он близким доставляет? Не считается, что ли? А та радость, что он получает от жизни и от сознания, что его любят? Разве от того, что радости в мире больше, мир не улучшается?

— Не смеши, моралист. Смотри реально. Радость не эманация радия. Мы этой эманации уже нахлебались…

— Может, и моралист, но когда я вижу, как близкие горюют из-за своих безнадежных родственников, с какой терпеливой преданностью ухаживают за ними, мне становится легче работать. И жить легче.

— Вам, конечно, легче! Иначе только повеситься. А сколько сил уходит без всякой отдачи у этих же близких? Сколько лишних мук у больных? Эманация муки тоже существует. Не хотите просто думать об этом. Понимаю, если бы Глеб такое насочинял — он журналист, ему положено излучать оптимистическое мировоззрение.

— Я вижу радость больного и живу его радостью.

— А на каких приборах вы измеряете радости и мучения? Теория довольно слабая, она только прибавляет хирургам самодовольства, ощущения себя сверхчеловеками.

В споре должен был кто-то победить. Победила Нина — так читалась ее улыбка. Но победители любят быть великодушными:

— Да ладно, я пошутила, все правильно. Давай телевизор включим, сегодня пары соревнуются.

Уселись разделить радость многих — фигурное катание. Сидели молча, не считать же разговором реплики: «Сбой дала…», «Недотянули прыжок», «Синхронность сбили», «Музыку совсем не слышат…»

И опять Егор предложил новую тему. Опять про больницу.

— Сегодня Диму снимок сделали. Камень, как и предполагали.

— И что теперь?

— Операция. Коралловый камень сам не выйдет.

— Что значит — коралловый?

— По форме такой. С отростками. В лоханке.

— До сих пор растворять не умеют?

— Пока нет.

— За что ж вам деньги-то платить?

— За операции. Вы химики — вы и ищите растворители. Дим, конечно, отлынивать будет… Надо его уговорить как-то.

— А если без лишней интеллигентности, прямо и решительно? Сказать об опасностях, какие грозят, если будет тянуть?

— Да он и сам о них знает. Камень вырастет — убирать труднее. Почка испортится. Сам постареет, еще болезни набегут. Много вариантов.

— Ты и врач и друг. Настаивай. Интеллигенты горазды все усложнять, как до дела доходит…

— Да уж! Беззаботность — не наша с Димом стихия. Однако времени уже… — Удивление Егора не соответствовало его виду, он не торопился.

— На метро успеешь?

Егор промолчал и стал слушать программу на завтра.

— Егор, опоздаешь!

Он встал. Встал и Полкан, лежавший между их креслами.

Егор постоял какое-то мгновение, будто сказать что-то хотел, потом резко повернулся и направился в прихожую.

Оделся и обнял Нину. Полкан одобрительно вилял хвостом. Нина чуть отодвинулась.

— Ну ладно. Давай отложим на другой раз. Время у нас еще есть. — Выставила вперед ладошки, но не дотронулась до Егора. — Подождем еще, Егорушка.

9

Я уже давно называю Златогурова Львом, уже не нужно мне отчества при общении с ним. А для него я,- скорее всего, навсегда останусь Дмитрием Григорьевичем. Так и должно быть. Жрец не может быть Димом при личном общении. За глаза пусть называет как хочет.

На ноги Лев поднялся дня через три и к концу недели пошел, подгоняя своей энергией и жизнелюбием всех больных, что попадали в поле действия его витальной силы. В те дни в палату к Златогурову подложили еще одного больного, знакомого Егора и Нины, журналиста, пишущего обо всем — от кино до медицины в том числе. У того был острый холецистит — камни в желчном пузыре или в протоках, которые при желчной колике дают боли порой не менее жестокие, чем мои. Да еще и желтуху, опасную не только болями.

Журналист этот писал и об операциях на сердце, и о глазной хирургии, о микробиологии, нейрохирургии… Я по стандарту несколько опасаюсь подобных многознаек, уверовавших, что они вмиг могут постичь любую научную проблему, тем паче медицинскую, тут, мол, и говорить не о чем. Но они, к сожалению, часто путают науку с практикой, а знание — с верхоглядством. Однако журналист поначалу произвел впечатление человека сдержанного и серьезного. Понимал он чуть больше, чем хотелось: «Я читал, я писал, я знаю», — чуть меньше, чем ему казалось.

Со Львом они сошлись быстро. Если один себя считал опытным журналистом от медицины, то другой считал себя опытным больным, местным старожилом. Лев называл соседа вначале по имени и отчеству, но скоро это показалось ему лишним, и Глеб Геннадьевич превратился последовательно в Глебгеныча, Геныча, Глебыча.

Лев взял над ним шефство в первый же день.

— Дмитрий Григорьевич, — постучал он в кабинет, — ко мне в палату больного положили с холециститом, пошли бы вы посмотрели его…

Я, конечно, озлился. Слишком он освоился. Зря я его по имени стал звать. Обычная докторская реакция, когда больной начинает нам что-то навязывать.

— Его кто-нибудь из врачей смотрел?

— Марат-Тарас смотрел, дал назначения и поехал насчет ваших аппаратов. Кстати, Дмитрий Григорьевич, вы мне обрисуйте ситуацию с этими эндоскопами, я ведь смыслю в таких делах.

— Ох, много лишнего знаете, Лев Романович! Своих забот мало?

— Я серьезно говорю. Так посмотрите журналиста? Стонет очень.

— Конечно. Камни же. К тому же творческий работник — порог болевой чувствительности низкий.

Ладно, мне все равно положено смотреть новых больных. Пошел в палату.

— Здравствуйте, Глеб Геннадьевич. Чем порадуете медицину?

В ответ — стоны, жалобы на сильную рвоту, боли справа, ну и все остальное. Легкая желтушка. Случай типичный. Приступы уже были, но такой сильный впервые.

— Последняя боль всегда самая сильная.

— А мне до сих пор ничего не делают, никаких назначений.

— Как — ничего? Я вижу, капельница стоит. За секунды только филиппинские умельцы вылечивают. У вас камни, в принципе необходима операция.

— Сейчас?!

— Нет. В принципе. Не обязательно сегодня.

Лев, конечно, не выдержал:

— Не волнуйтесь, Глебгеныч. Здесь такие мастаки — они болезнь за версту чуют.

— Подожди, Лев Романович. Уж позволь, я сам. Приступ типичный для каменной желчной колики. Сейчас, похоже, развиваются воспалительные явления в пузыре. Если на фоне камней воспаление — лучше не тянуть. Да и желтуха может быть.

— Уже вторые сутки болит…

— Но температуры нет, лейкоцитоза нет. Пока колика. Полегчает, тогда посмотрим, поговорим.

— Глебгеныч, не волнуйся. Если что, я все время тут…

К вечеру боли стихли, но поднялась температура, желтуха усиливалась. Все как и должно быть. Утром, только зашел в палату, Лев приветствует меня докладом:

— Дмитрий Григорьевич, температура за тридцать девять. Никуда не деться. Мы согласны на операцию.

— Подожди, Лев. Дай посмотреть сначала.

— Дежурные смотрели, говорят, что надо.

Посмотрел и я и был вынужден подтвердить решение Льва. Тот стал бурно уговаривать Глеба Геннадьевича не волноваться.

— Романыч, побудь немного в коридоре. А хочешь, пойди ко мне в кабинет, позвони кому-нибудь.

Последнему Лев обрадовался несказанно и бодро заковылял к двери.

— Скажите, Дмитрий Григорьевич, вы убедились, что это каменный холецистит? А какова статистика?

— Статистика чего?

— Удач при операции.

— Статистику удач я вам не назову, а статистика неудач не разговор перед операцией. Да и желтуха начинается. Камень из протока убрать надо.

— Только ножом?

— Оперативно. Инструментально. — Хорошо, что он не знает про возможности эндоскопов. Впрочем, у него камни и в пузыре, наверное.

Демонстрируя самообладание, журналист задал новый вопрос:

— Каковы сейчас теории камнеобразования? — Мол, мы с тобой говорим на одном языке.

— Все теоретические беседы отложим на потом. Во-первых, в вашем состоянии они утомительны, а во-вторых, индийские мудрецы еще тысячелетия назад предупреждали, что дураков лечить легче. К тому же знания прибавляют печали, а зачем нам с вами лишняя печаль перед операцией?

Короче, на следующее утро мы с Егором его благополучно соперировали, к гордости Льва Романовича, который говорил о Глебгеныче так, будто он сам ему эти камни создал, пузырь воспалил, температуру поднял, рвоту вызвал, а потом сам же и оперировал. Он весь светился от сопричастности. Ухаживать за журналистом принялся бурно и активно, без передыху гонял вокруг чужой кровати свою Раю и, по-моему, был огорчен, когда пришла жена Глеба Геннадьевича и взяла правление в свои руки.

Через три дня журналист уже встал, еще через пару часов Лев его вывел в коридор и как старожил стал знакомить с отделением. А еще через день привел его ко мне в кабинет и в ординаторскую.

Черт подери этого Льва! Кто его просил? С этого момента Глеб Геннадьевич уже не оставлял нас в покое — допрашивал, подавлял эрудицией, вещал. Порой его взашей хотелось прогнать из ординаторской, но обычная смесь почтения и страха перед прессой заставляла нас пасовать. Страх. Гласность в медицине — штука обоюдоострая.

Спасение пришло опять-таки в образе Льва. Заглянув в кабинет во время очередного изматывающего собеседования, Романыч с ходу напал на соседа и подопечного:

— Что ж ты, Глебыч, не даешь им покоя? У них и без тебя голова пухнет. Придут после операции, отдохнуть хотят, а ты им про камни да про телепатию… Я их уже сколько знаю, а уважаю. Отдых их уважать надо…

— Ну и пусть себе отдыхают, — посмеивался Глеб Геннадьевич.

— Так мы им чужие. При чужих отдыхают только на курортах.

На прощание журналист предложил написать про нас — в качестве гонорара за конкретную удачу при холецистите и желтухе у конкретного больного, — но я слезно просил его этого не делать. Мы побаиваемся всяких героических очерков. Молчание — золото. Волна и смыть может. Он что-нибудь не так напишет, где-нибудь не так поймут, кто-то из коллег над нами посмеется, а где-то расценят как жалобу. Были случаи — посылали в газету письмо с благодарностью и просьбой, письмо пошло в медицинские инстанции, а там увидели только просьбу и прочитали ее как сигнал о недостатках. А бывает и того хуже — приедут опыт изучать… Нет уж, попросил я, забудьте нас и уходите здоровым. Все благодарности — Нине и Егору на собачьей площадке. Так нам спокойней будет.

Попрощался он с нами не слишком оригинально — принес коньяк, который назвал памятным сувениром. Журналист мог бы найти в своей творческой лаборатории что-нибудь менее затасканное.

10

Марат пришел в управление пораньше и сначала принялся выискивать какого-нибудь знакомого. Пятился из кабинета в кабинет, но так и не нашел никого, кто мог — подсказать, с какой ноги встало сегодня разрешающее начальство. С одной стороны, бояться вроде бы нечего, делото чистое, а с другой — полезно помнить, что начальство решает один раз и мнения своего старается не менять. Настроившись все же брать быка за рога, Марат направился в планово-финансовый отдел. На счастье иль на беду, начальник был свободен и принял Марата без промедления. Заведующий финансами внимательно изучал бумагу, словно не очень верил написанному. Марат не догадывался, что тщательное изучение бумаги сродни выслушиванию пульса, когда больной и родственники благоговейно молчат, наблюдая врачебное священнодействие, и тем самым дают доктору возможность сосредоточиться и найти ту формулу, которую он сочтет наиболее удобной для начала разговора.

— Так, — протянул начальник отдела. — Там пять эндоскопов?

— Там больше, наверное. Но эти пять у них бездействуют. Их профиль — легочный, и аппаратура для исследования желудочно-кишечного тракта в таком количестве им не нужна.

— Зачем же брали?

— Я не знаю. По разнарядке заслали.

Ответ был ошибочный. Хуже — бестактный. Марат поставил фигуру на битое поле. «Я не знаю». С себя, с маленького человека, снимает ответственность. «Заслали». Кто? «По разнарядке». Стало быть, центр? Те, которые сейчас должны дать разрешение? И не важно, кто конкретно из всего большого «центра» отдал это с точки зрения просителя неверное распоряжение. Значит, упрек им, разрешающим? Значит, они уже один раз напортачили, так, что ли? Значит, кто-то на нижних уровнях теперь исправляет их ошибку, и надо это признать, сказать спасибо этому молокососу, который даже должности не имеет, а послан своими руководителями с курьерской миссией? Значит, для них там, в больницах, очевидны неправильные действия руководства городским здравоохранением?..

Марат не был дипломатом. Не лучше оказалось и его непосредственное начальство. Послать с подобной бумагой человека без должности — оказать неуважение разрешающей инстанции.

— А вы кто?

— Ординатор хирургического отделения.

— Почему этим занимаетесь вы?

— Наше отделение более всего заинтересовано в такой аппаратуре.

— Вздор несете. А терапевты не заинтересованы? О заинтересованности нельзя судить так узковедомственно.

— Да. Вы правы, конечно…

— Я знаю, что я прав. А ведомственное мышление всегда не право. Я к тому, что в эндоскопах прежде всего заинтересованы больные. Больные у нас всюду одинаковы, а вы хотите, чтобы лишь вам, хирургам вашего района, работать было легче! О себе думаете, а не о больных.

Марат окончательно растерялся и еще раз показал свою неподготовленность к миссии. Растерянность его усугубилась, когда он сообразил, что не удосужился даже поинтересоваться именем начальника, в дверь которого сунул свою голову, и теперь не знал, как к нему обратиться с максимальной сердечностью и подобострастием. В конце концов, можно претерпеть некоторое унижение, лишь бы добиться аппаратов. В конце концов, ради дела можно слегка пренебречь своим достоинством.

— Конечно, конечно. Мы учтем, разумеется… Мы не только о себе — мы о больных… Мы же не себя смотрим, не друг друга. Вы как скажете, так и будет, конечно, но…

Все. Потеряв достоинство, поздно учить начальство.

— Спасибо за разъяснение. А я-то думал, вы друг друга исследуете, боясь запустить свои личные язвы и раки, друг у друга камни из протоков тащите. Ладно. Ваше рвение похвально. Мы обсудим, конечно. Но эндоскопы слишком дефицитный предмет, чтоб все пять аппаратов мы отдали в ваш район.

— Но ведь они-то получили пять штук!

— Институт на другом снабжении — не мы отдали. — Марат сделал подставку, которой хорошо воспользовался разрешающий. Он принял жертву раньше. — И коль скоро институт согласен отдать аппараты городскому практическому здравоохранению, мы должны восстановить справедливость.

Если говорить по совести, Марат Тарасов не был таким уж фанатичным энтузиастом этой идеи — добыть эндоскопы для больницы. Конечно, хорошо бы, удобно, надо бы, раз уж само в руки идет, хорошо бы выполнить поручение начальника. Но чтобы убиваться и под конец почувствовать себя барахлом, пустым местом без должности? Провал миссии крепко бил по его самолюбию. Самолюбие без достоинства — опасная штука.

Пока Марат горевал, заведующий отделом завершил беседу:

— Мы подумаем. Не я решаю — мы обсудим, что-нибудь, мне думается, вам отдадут. Заслужили. — Начальник листал бумаги. — Что есть, то есть. Молодцы. — Он уже благодушествовал, он подобрел, глядел с удовольствием. — Но главное в настоящий момент не это. Я смотрю, подписи у вас все… Но каждая подпись должна быть заверена печатью. Вот здесь, — он протянул Марату бумагу и указал пальцем. — Кстати, вас как зовут?

— Тарасов.

— Я спрашиваю, как зовут, мы же с вами просвещенные люди. Имя и отчество ваши?

— Тарасов Марат Анатольевич.

— Вот и отлично, Тарас Анатольевич. — Начальник снова протянул Марату бумагу. — Видите, к этой подписи нет печати? А это подпись отдающей организации. Печать как воздух, без печати, без штампа вы нигде не сможете дышать свободно, если что-то хотите получить. Даже в семейной жизни. — И он уже совсем благодушно хохотнул, чувствуя, что отлично выспался на этом мальчишке без должности, вздумавшем его учить. — Раз уж вы взяли на себя столь благородный труд доставить сюда эти бумаги, прошу вас приехать еще раз, после того как будет поставлена печать.

Начальник отдела подвинул к себе перекидной настольный календарь и записал: «Эндоскопы. 5 штук». И номер больницы.

11

Не надо делать ради малой проблемы глобальных выдохов. Не напрягайся, Дим. Выдохни. Бог с ними, с эндоскопами. Будто у тебя забот мало.

Элементарного дела осилить не можем. Неприспособленны, непрактичны. Интеллигенты, одним словом. Не знаю, хочу ли я сына вырастить по своему образу и подобию. Все-таки хочу. А время другое. Я хочу, чтоб ему нравились «Три мушкетера» и «Том Сойер», а у него вообще нет охоты читать.

Пришел из школы:

— Привет, пап.

— Здорово, сынок. Что в школе? Что принес?

Вспоминает:

— А-а, по истории тройку.

— Как может ребенок из хорошего дома по истории получить тройку?! — Я уже не прав. «Как может, как может»!? Я же вижу, что может. Но продолжаю в том же духе: — Значит, ты просто не прочел?

— Прочел.

— Не умеешь рассказать прочитанное?

— Умею.

И стена. С больными разговариваю — нахожу общий язык. С врачами, сестрами, а с сыном — не могу. Вот тут, скорее всего, и сказывается моя душевная лень. Это тебе не операции делать!

Ладно я, а мать? Профессионал, учитель — то же самое. Мне даже кажется, еще хуже, чем я. Вышла из кухни, начала с тех же вопросов и так же уперлась в стенку. Тут я вспоминаю, что надо пойти сына приласкать, может, ему не хватает обычной человеческой ласки? Конечно, влез в то время, когда мать ругала. Все не так.

По-моему, во все века просвещение — лучшее, на чем строилась жизнь каждой личности. А если поглубже, то и благополучие личности, во всяком случае, той, весть о которой дошла до нас сквозь времена. Но, с другой стороны, за эти же века принесло ли просвещение что-нибудь, кроме усовершенствования всякой технологии, умножения комфорта, увеличения скоростей и прочего? Если прогресс — это в конечном счете борьба со смертью, то отдалились ли мы от нее? Сумели ли по крайней мере облегчить ее наступление?

Что бы кто ни говорил, что бы ни думал, и я сам в том числе, все-таки хочется надеяться, что образованность лучше темноты и невежества. Вывод не очень оригинальный, но воспитание и должно быть банальным, стабильным. Я жажду в Виталике прежде всего хорошего уровня банальностей, а уж на этом фундаменте пусть сам строит оригинальность. Банальность надо выискать в горе мусора — оригинальность нарабатывай сам. Основной капитал должен дать я, отец, в смысле суммы привычек, нравственных канонов. А я могу направлять, подсказывать только с помощью книг — вот в чем главная слабость моей позиции.

Я хочу, чтоб он был врачом. Почему? Да потому, что ничего другого не знаю и не в состоянии понять, к чему он склонен. Пойди к психологам, а тебе скажут, что он типичный рукодел и ему надо быть, скажем, слесарем или столяром. И что не книгу я ему должен покупать, а слесарный набор, потому что для другого рукоделия, скажем, для хирургии, никакого набора не купишь.

Сегодняшние ребята смотрят кино, телевизор и мыслят зрительными образами. Все сегодня мыслят зрительными образами. А книга прямо противоположна — учит мыслить словом. Идти против времени? Кишка тонка. Вся эволюция просвещения к сегодняшней ситуации привела. Я хочу, чтоб он книги читал, а меня не спрашивают. Порочный круг.

И пока думаю, как начать новый тур любви и дружбы с собственным сыном, раздается телефонный звонок. Хорошо бы по делу — с чистой совестью отдамся нашему самому гуманному в мире… Вся надежда на личный пример. Видит же он, как я живу!

Звонил Егор. Поговорили, просто так, о сухарях и пряниках. Ни о чем. И его жалко. Пора жениться, иметь собственных детей… А зачем? Чтоб у него образовались те же проблемы? Егор сказал, что был сегодня у Льва. За время знакомства мы сдружились, а Егор — больше всех, как человек одинокий.

— Сам не жалуется, но нога мне не понравилась: вены запустели, пульс на стопе не прощупывается.

— А там, где оперировали?

— Протез хорошо пульсирует. Слишком хорошо. .

— Плохо. Значит, поток упирается. А какая нога? Первая? Процесс идет ниже? Плохо. Может, положить, покапать?

— Не знаю.

— Пока подождем, пожалуй. Пусть поживет в свое удовольствие. Чем позже, тем лучше, как ты считаешь?

— По-моему, так же. А как ты сам-то?

— А что я?

— Ты сегодня, я видел, за поясницу хватался.

— Привычка, наверное. А может, старческие манеры появились.

— У тебя еще сын малолетний.

— Нас не спрашивают. Ты откуда, от Нины звонишь?

— Нет. Может, еще пойду. Ладно. Я тебе позвонил про Льва рассказать. До завтра, Дим.

Видимся ежедневно, треплемся на работе черт знает о чем, обсуждаем все проблемы — от Африки до индийского чая, а про самих себя говорим только по телефону. Что за дела такие? Или легче говорить о себе, не глядя в глаза? Может, потому и придумали телефон да темные очки…

12

Егор приподнялся и кинул недокуренную сигарету в пепельницу на столике в головах тахты. Нина лежала, вытянувшись на спине, глядя прямо перед собой с обычным для себя выражением, словно смотрела на экран, где мелькали тулупы, флипы, аксели и прочие пируэты, которые выделывали любезные ее сердцу фигуристы. Молчать было нелепо и невыносимо. Егор закурил следующую сигарету.

Курение — подмена общения, дела, эквивалент разговора, атрибут скуки или мечты — в кресле, с глазами, устремленными к потолку, порой соучастник сложной лжи — когда можно уткнуться зардевшимся от стыда лицом в сложенные ладони с горящей спичкой… Признак сомнительной независимости и достоинства во многих сложных и простых ситуациях человеческого существования.

Егор затянулся и поднес сигарету к Нининым губам. Она отрицательно покачала головой:

— Не хочу. И ты зря куришь одну за другой. Загаси, пожалуйста, ту сигарету. Лежит и дымит. Противно. Не люблю.

Опять оба замолчали. Егор курил. В дверь еще раз поскребся Полкан.

— Отвернись. Я оденусь.

Лежа трудно пожать плечами, но в воздухе почувствовался этот недоумевающий жест Егора. Во всяком случае, недоумение было естественным. Да и куда отвернуться, когда Нина должна преодолеть препятствие — самого Егора.

Преодолела, села на край постели. Он повернулся к стене. Нина накинула халат, впустила собаку и стала говорить ей ласковые слова. Всей тональностью как бы просила прощения, что оставила пса одного за дверью… Потом включила телевизор — возник комментатор, рассказывающий о событиях в мире, — и тут же выключила.

— Вставай, Егор. Тебе пора.

— Что пора?

— Домой.

— Нина! Это же глупо.

— Может, и глупо, но мне так легче и проще. Все равно надо с Полканом идти гулять. Полкаша, ты моя собачка, барбосинька, гулять хочешь? Бросили тебя, заперли. Пойдем сейчас, пойдем гулять!

Полкан забегал, бросался к двери, к Нине, прыгнул на постель, где все еще лежал Егор.

— Георгий Борисович, боярин Егор, извольте вставать и собираться. У нас дела. — Голос потеплел, повеселел. — Ты не какой-нибудь лежебока, журналист-писатель. Ты хирург, супермен.

Когда Егор встал и, одевшись, вышел из комнаты, Нина опять смотрела холодно и отчужденно.

— Нина, давай попьем чайку? Ты сделай чай, а я пока с Полканом погуляю, а?

— Нет. Это ты брось! Я же тебе сказала: мы с Полканом проводим тебя до автобуса и вернемся.

Господи! Страдания пожилого Вертера. Каждое время рождает свои изыски, зигзаги.

Сколько же это можно терпеть? Зачем ты сюда ходишь? Или одиночество невмоготу, а робость и неумение общаться с людьми заставляют крепко держаться за того, кто волею случая попал в круг твоего бытия? А вторая половина? Что ее-то сдерживает? Откуда эта жесткая унылость взамен света, радости, улыбчивости? Может, просто характеры и души столь долго, столь настороженно нащупывают точки соприкосновения? Только достало б сил перетерпеть, дождаться радости. Бывает, бывает, наверно, и так. Но чаще, к сожалению, тысячи разных обстоятельств разводят кораблики по разным проливам в разные океаны. Поди догоняй время. Бесполезно. Это же не лаборатория, не хирургия — здесь, может быть, как раз и нужен, необходим метод проб и ошибок.

И зачем это… откуда это сопоставление странное: лежебока-журналист и супермен-хирург? Прошлое, наверное, никогда не канет в бездну, не стряхнуть его до конца. Вечный след, вечный груз, вечная борьба с собственным прошлым…

— Ты что, Егор? Обиделся?

— Нет.

— А чего молчишь? Ну подожди ты! Зачем тебе обязательно оставаться? Я привыкну. Чего обижаться? Глупо.

Они пили чай и выясняли отношения. Каждый боялся обидеть другого и готов был обидеться сам. Люди часто при каком-то несогласии считают… не считают, ждут в ответ обиды, совершенно забывая, что человек чаще расстраивается, чем обижается. А поскольку способность встать на чужую точку зрения — редкий дар, в конце концов все-таки чаще побеждает обида. Надо торопиться себя понять, пока не произошла эта подмена, пока тихое, мирное огорчение не обернулось обидой и неприятием собеседника, сожителя, согражданина. Но как этому научиться?

И в самом деле, Егор пока лишь только расстроен, огорчен, но кто знает, во что может вылиться разговор, постепенно переходящий в перепалку. Как всегда, Егор больше отбивается, чем нападает, — может, эта его уступчивость и есть наиболее приемлемая, инстинктивно угаданная дорога к желанному союзу?.. К тому, чтобы союз стал безоговорочно желанным?.. Черт их разберет. Может, Нине хочется оживить, расшевелить Егора, потому она и вызывает его на спор?.. А может, наоборот, — хочет подрезать крылья?.. Но он вроде летать не собирается.

— И что нам надо? Что тебе надо, Егор? Все хорошо, все есть. Ходим по городу, живем в квартирах, работаем. Телевизор есть. Собака даже есть. На хлеб хватает. Хватает, я тебя спрашиваю?

— Не хлебом единым…

— А я не только про хлеб говорю. Говорю, что жирком обросли. Заелись. Похуже жить надо.

— Ниночка, но это же мракобесие! Надо лучше жить!

— Все хорошо в меру.

— Я не пойму, о чем ты? Это мы-то обросли жирком? Мы ли не вкалываем?? Или много лишнего получаем?

— Да я не про то. Я в духовном смысле.

— Ох уж это духовное! Духовное ты видишь в телевизоре. Фигурное катание…

— Свинство и снобизм — упрекать меня в этих невинных развлечениях! Вот, Глеб, например…

— При чем тут Глеб? Что за чертова манера выворачивать все наизнанку? Скажи еще, что все беды от цивилизации, что лучше на травку, хлеб растить, прясть да коров пасти! Это мы слышали во все века. Зачем ты-то об этом? Ты химик, вот и работай, занимайся своим делом. Я врач — и должен лечить больного, каждый раз одного конкретного, а не все больное человечество. Работать надо — и не обрастешь жирком! От хорошей еды не толстеют.

Опять оба вошли в азарт. Сейчас уже ничего не понять. Кто из них кого куда призывал? К каким радостям?

— Ты не переиначивай меня и не переводи все на философию. Надоела мне эта вечная манера обобщать!

— Да упаси бог, я очень частно: я хочу жить хорошо! Лично я! И никаких обобщений.

Разговор, как все бесплодные разговоры, грозил стать нескончаемым. Естественный конец такого разговора — все-таки обида. Сначала у одного, а потом и обоюдная.

Так и произошло бы, но была собака, которая давно и нетерпеливо поскуливала. Егор подозвал Полкана и надел на него ошейник.

— Подожди. Я тоже иду. Мы тебя проводим.

13

Сколько дружб завязывается в больничной палате, где вместе лежат, страдают, исповедуются, ловят дежурные реплики врачей, надеясь и боясь услышать худшее… Те, кто может услышать худшее, реже думают о плохом: человеку трудно представить мир без себя, куда легче вообразить конец света. А иные, у которых страшного ничего нет, как раз и боятся больше всего, не верят врачам, из неверно понятого пустяка раздувают новые страхи. А абсурдные перевертыши нередко поддерживают в обителях боли, страхов и надежд видимость нормальных взаимоотношений. И все-таки нет никаких закономерностей в отношениях врач — больной, больной — больной. Перевертыши могут здравствовать и за стенами больницы. После истинного или мифического выздоровления один живет в полную силу, либо не зная своего печального будущего, либо бездумно или осмысленно отбрасывая прочь то, что мешает жить; другой же, излеченный, долго еще не в состоянии отринуть тяжесть прошлой угрозы, продолжает одолевать жалобами недавнего сопалатника, неправедно распространяя мрак своего нутра на светлые упования ближних.

А бывает, что возникшая дружба проста и легка, больничные переживания не добавили ей никаких полутонов и полутеней, все просто — планы, чаяния: спокойная, бытовая дружба. Без затей.

За столиком ресторана сидели двое породненных одной палатой — Глеб Геннадьевич и Лев Романович.

Глебыч продолжал держаться диеты, хотя прошли назначенные сроки и вполне можно было отбросить осторожность, вернуться к гастрономическим радостям. Романыч не соблюдал никаких мер предосторожности. И, к сожалению, был прав. Знал ли Лев, что любой предписанный ему жизненный ритуал мало что способен изменить, сказать трудно. Не здесь надо искать истину. Он жил.

Один стал разливать коньяк, другой прикрыл ладонью рюмку.

— Брось, Глебыч. Это коньяк, чистый продукт. Из винограда. Понемножечку полезно.

— У меня же печень больная.

— Печень у тебя здоровая. Я в этом понимаю. Камни были — камней нет. Пузырь был — пузыря нет. — Лев радостно рассмеялся. — Я в этом понимаю, Глебыч. Я у них побольше твоего пролежал.

— Нет, Романыч. Говорят, и бога нет, но дергать его за бороду все же не стоит. Может, воз и ныне там.

— Да когда она была, операция! И воз твой давно ушел. — Лев опять засмялся. Неизвестно только чему. — Притом не водку я тебе предлагаю — коньячок. Чуть-чуть, символически. Помахать-то рюмочкой надо. И закусочка у нас качественная. Все чистый продукт. Ну, дорогой, будем здоровеньки. Или… Знаешь, давай выпьем за нашего Димыча. Не знаю, как тебе, — Лев вновь засмеялся, — а мне с ним еще много соли съесть придется. Выпьем за него, за ребят.

Они чокнулись. Лев вмиг опрокинул в себя рюмку, словно это не коньяк, а самая низкопробная водка, отдающая сивухой. Порой неплохо чуть-чуть захмелеть, когда чувствуешь — все запахи, все вкусы, все радости мира достигают тебя, а плохое видится где-то в размытом отдалении, в мареве. Чуть-чуть! Хорошо все не слишком. Хорошо, когда привязанности, даже вредные, всего лишь дань сибаритству, а не физиологическая потребность. Хуже нет быть рабом привычки. Но поди ты удержись на грани спокойного наслаждения. Глеб поднес рюмку ко рту, понюхал, некоторое время прикасался верхней губой, опять принюхивался и вдруг, вроде бы украдкой от себя самого, резко и коротко дернул кистью, как бы вбросил в себя малую толику содержимого.

— Да, Левушка, я с радостью вспоминаю Дмитрия Григорьевича. Во-первых, я благодарен ему за то, что он сумел меня уговорить. Вот за это я ему…

— Да это же я тебя уговорил!.. — с прежним радостным видом перебил сотрапезник.

— Ты-то ты, друг мой, но я видел, с кем имею дело. Я видел его руки, его глаза, всю стать его, я понял — это человек надежный. Вот Егор совсем другой, в нем нет этой спокойной уверенности. Тоскливости в нем много. Дим уверенный и нескучный.

— У тебя все хорошо кончилось, вот ты и хвалишь Димыча. А поговори с теми, у кого осложнения, такое наплетут: и руки у него неуклюжие, и глаз фальшивый, и ходит боком, суетится да мельтешит… А кому Егор больше нравится. Другим Тарас больше подходит. Мы все от себя считаем, собой меряем. Вот ты, например, чего осторожничаешь, ведь знаешь, что диету можно не соблюдать? От себя потому что считаешь.

— Это остатки страха. Внутренне я уже расковался, страх вот-вот спадет, как шкура у змеи при линьке.

— Ну и пусть эта твоя линька наступит прямо сейчас, а то дождешься, что коньячок начнем добывать, как Дим свои аппараты и инструменты.

— Роскошью у них не пахнет, тут ты прав. И работать некому. Раньше говорили, что плохо с санитарками, а я посмотрел, и с сестрами не так уж… Дефицит на людей, оказывается, не меньше, чем на все остальное. Людей вокруг полно… болеть охотников полно, а лечить некому.

— Народу — как этих самых танталовых мух, а работать некому. — Беспричинная эйфория заставляла Льва непрестанно балагурить и смеяться. — Слушай! Написал бы ты все-таки про них заметку, а?

— Очерк, — сдержанно поправил журналист.

— Ну очерк. Про все, про все и про эти их гастроскопы тоже. А я попытаюсь помочь через своих людей. Давай вместе с двух концов, а?

— Я хотел написать, но Дмитрий Григорьевич сказал мне столько слов о второй древнейшей профессии, в смысле «бойся данайцев, дары приносящих», что я, естественно…

— Не бери в голову. Он чистоплюй и в жизни ничего не смыслит. Надо задействовать прессу. Значит, так. Сначала дай общую картину положения. Так сказать, обзор с птичьего полета. Потом уже по деталям: больница, персонал, аппараты эти… Да ты хоть знаешь, что у тебя был камень в протоке и его можно было вытащить эндоскопом без всякого ножа?..

— Врешь!

— Точно тебе говорю.

— У меня и в пузыре камни были…

— Но желтуха-то опасней! От этого камня. Мне Тарас сказал.

— Брось, Лев, заводить.

— Ну что, попробуем написать? Значит, так…

Глеб Геннадьевич, откинувшись в кресле, смотрел усмешливо-снисходительно, но Романыч не вникал в такие оттенки, он отодвинул к центру стола посуду и снедь, облокотился, уложил грудь на освободившийся край, навис над столом и придвинул голову ближе к Глебу, изобразив многоопытного заговорщика…

14

Что-то зачастил к нам журналист. Вообще-то он Златогурова навещает: посидит у него, потом у нас, опять потащится в палату. Когда он приходит, ребята набиваются в кабинет поговорить о книгах, артистах — щекочут их сплетни из другого мира. А он, наоборот, норовит про медицину потолковать: условия больничной жизни, наши горести, дефициты. И у каждого есть что сказать по любому поводу. Ребята знают, что снимать и кому играть, как лучше повернуть сюжет в очередной прочитанной книге или в какой-то международной акции в любом уголке мира. Глеб Геннадьевич имеет суждения по всем нашим делам: как говорить с больными, как оперировать, как проводить исследования.

Опять заговорили о Левиной болезни.

— А что вы его на стол не кладете? Боли ведь остаются.

— В таком деле, Глеб Геннадьевич, торопиться не надо. Не рак и не аппендицит, — парирует Тарас.

— Что значит «не рак»?

— Рак надо убрать, пока не разросся. А склероз, пока есть возможность, надо лечить.

— Мы меняем лишь пораженный сосуд. Чем позже поставим, тем дольше прослужит. — Это уже я в качестве метра даю разъяснение профану.

Не выдержал и Егор:

— Вот если гангрена уже, или ночами от болей не спит, или шагу ступить не может — тогда пора.

Помолчали. Разговор не из веселых.

— А может, и рак стоит вначале полечить? Насколько я знаю, существует теория, что раковые клетки возникают постоянно, но организм до поры справляется сам, своими иммунными силами. — Журналист показывает, что ему не чужды новые данные науки, тайные теории нашей жреческой касты. Открытия, гипотезы, ученые домыслы, разные сенсационные сообщения — о них газетчики нередко узнают раньше специалистов. Особенно специалистов-практиков. Специалисты еще глумятся над новыми идеями, держат их под сомнением, а журналисты уже налетели, словно бандерлоги на новую игрушку в джунглях, и верещат, норовя и себя позабавить, и всей округе показать…

Больше всего Глеба Геннадьевича интересует ранняя диагностика:

— Как вы можете выявить рак, если он еще ничем о себе не заявил?

Я подумал, что журналист, претендующий на знакомство с медициной, не должен задавать таких примитивных вопросов. Тарас ликует, чувствует себя выше и умнее.

Ну-ну.

— Вот тут-то и играют роль профилактические осмотры. Представляете, раз в год всем делают гастроскопию? Либо на работе, либо кто случайно зашел в поликлинику, палец порезал, а ему больничный не дают, пока гастроскопию не сделает. — Тарас в поликлинике на полставке отвечает за профосмотры, сразу чувствуется.

— Но, позвольте, насильно ни лечиться, ни обследоваться нельзя.

— Нельзя, нельзя… Не хочешь умирать — изволь обследоваться.

— Пока не болит, кто о смерти думает? В этом залог нормальной жизни.

— Значит, надо пугать. На то и существует санпросветработа.

— Ужас надо профилактировать, чтоб заранее боялись.

Очевидно, Егор подхватил иронический стиль у Нины.

Или я к ней несправедлив? Глебыч, наверное, тоже привык к ее стилю? А часто они с Ниной встречаются? Интересно. Только не мое это дело.

— Ну доктора! Мы, журналисты, стараемся оптимизм внушать, а вы смертью пугаете. От запугивания еще никому никогда хорошо не было. Допустим, все же люди захотят обследоваться. Средства у вас для этого есть? Аппаратура соответствующая? Гастроскопы, кажется, не сегодня придуманы, а где они?

— Лет пятнадцать назад появились. Может, больше.

— Ничего себе! За такой срок у вас уже должен быть выбор разных модификаций. Если я правильно понимаю жизнь.

— Пятнадцать лет — не срок, — мрачно говорит Егор.

— Ну хорошо, оставим это. Давайте о другом. Если смерть — неизбежная обязанность, почему вы, врачи, не помогаете умереть безнадежным, мучающимся больным?

Ну чего Егор вскинулся? Побагровел даже. Обычный вопрос обывателя. Если честно, я и сам спокойно этого слышать не могу. Посмотреть бы, с какой душой этот Глебыч пойдет ко мне на операцию, если будет знать, что я могу лечить, а могу, как он говорит, «помочь». Начну-ка с литературы:

— Вы не читали дю Гара «Семью Тибо»? Там неизбежная мучительная смерть разбирается с позиции врача в трех положениях: смерть чужого ребенка, смерть отца и собственная смерть.

— Нет, к сожалению, не читал.

Тут мы победили журналиста. Мог бы и прочитать.

— А я прочел после фильма. Французский, по телевизору показывали. Книга интереснее.

Есть польза и от плохих фильмов. Посмотришь, например, никудышную картину по телевизору — прочтешь хорошую книгу. Даже Виталик «Войну и мир» прочел после того, как кино увидел. Уже польза. Это и дает мне надежду: все-таки есть у парня любопытство. Тут я отключился от профессиональной беседы и стал вспоминать, как мы с сыном обсуждали «Войну и мир». Что-то я ему вещал о Толстом, о добре и зле, и получилась у меня полная неразбериха, получилось, что в идеале добра нет, поскольку оно существует как противопоставление злу, а зла в идеале тоже нет. Сам запутался и его запутал… Вновь включился в общий треп: то же самое — перебивая друг друга, каждый пытался запутать себя и гостя. У них получалось, что, не будь болей и смерти, не было бы и нашей самой гуманной профессии.

Что мы знаем о болезни, о боли? Пока самого не прижмет, кажется, знаешь все. А как прихватит, начнешь размышлять — и тайна на тайне. Скажем, природа боли. Что я о ней знаю? Стоит мне подумать, что давно уже не было колики, тотчас она о себе напомнит. Или звонок от Златогурова — казалось бы, при чем тут это? Однако, как только Романыч позвонит, что ему хуже, у меня у самого начинается приступ. Вроде бы легко объяснить: почка реагирует на функциональном уровне, то есть чисто нервная провокация, сильный раздражитель вызывает к жизни затаившуюся болезнь. Но ведь вздор! Ничего себе: более сильный раздражитель, чем почечная колика!

По правде говоря, раздражителей у меня хватает. Взять хотя бы прошлую пятницу, когда снова положили Златогурова. С утра как раз подумал, что почка меня давно не трогала, а потом опять завелся как дурак из-за проклятых эндоскопов. Завелся, если честно, потому, что замаячила перспектива самому ехать в разрешающую контору, а это мне при моем спихотехническом характере поперек горла. Главная сказала, что сама вряд ли выберется, а от заместителя по хозчасти толку мало, поскольку ему без разницы, будут у нас гастроскопы или нет. Вот тут и раздался звонок Златогурова, который попросился опять в больницу, чтобы пройти курс вливаний, — боли замучили. Неудобно мне перед ним.

Может, и не надо класть — належался, слава богу, — может, на ходу подлечить? Надо посмотреть, а там видно будет.

Договорились, что за мной заедет Рая. В машине пытался ее расспрашивать о болях, о ногах, вообще о Леве, но она отвечала односложно, глядела перед собой — видно, езда для нее пока серьезная проблема. Больше не отвлекал. Машина ехала плавно, надо отдать Рае справедливость, напряжение давало плоды. Мысли мои тоже текли плавно — катилась машина, катились мысли, катилось время. Скоро уже приедем.

Вдруг мы резко замедлили ход. Посмотрел на спидометр — шестьдесят километров. Огляделся: соседи едут в том же законопослушном темпе. А, вон в чем дело — впереди патруль ГАИ, никто не осмеливается нарушить установленную законом скорость на глазах у движущейся милиции. И потянулись… Из переулка выскочит какая-нибудь машина, с ходу попытается выйти вперед, но через мгновение, увидев нашу отару, ведомую пастырем, тут же снижает скорость. Караван наш все увеличивался, никто не разбегался, не разбредался — все в куче, все под защитой, под охраной. «Вот и не страшны нам нарушители», — подумал я, еще не зная, как оценить ситуацию.

И накликал.

Рая не отвлекалась на размышления по поводу милицейской машины, она приняла общую скорость потока и продолжала смотреть вперед и в зеркальце на дорогу позади нас. Мне не было видно, что происходит сзади, а там на большой скорости нас нагоняла «Волга», то ли не желавшая принимать во внимание представителей власти, то ли не видевшая их. На левой дорожке машин было больше, а справа мы шли последними. Все это я понял потом. «Волга» сигналила нам, подмигивала фарами, но Рая не могла ни ускорить движение, ни уйти в сторону. А водитель не допускал, по-видимому, мысли, что можно не подчиниться его сигналам, и стремительно нас нагонял, подсверкивая огнями. Наверняка его заметил и патруль. Я видел лишь окаменевшее лицо моего водителя, услышал ее короткий вскрик и почувствовал удар по машине сзади. Рая тут же остановилась, а «Волга», как говорится, не моргнув фарой, — да, тут уж водитель не мигал! — обошла нас по обочине и рванула вперед, направляясь к маленькому проулку справа.

Рая растерянно нажимала на гудок. Из левого ряда, тоже сигналя, так что движение остановилось, выскочил патрульный автомобиль, из которого, словно с неба, гремел голос: «Водитель „Волги“ (дальше шел номер), остановите машину!» Мы с Раей выскочили посмотреть, что у нас разбито сзади: погнут бампер, правый фонарь и крыло.

Водитель «Волги» стоял рядом с капитаном милиции. Когда мы подошли, капитан сурово чеканил:

— Ничего знать не хочу! Вы ехали сзади, ударили сзади, ваша вина не может быть оспорена. Виноват всегда тот, кто бьет сзади. Будем составлять протокол. — Повернулся к Рае, представился: инспектор ГАИ. — Ваши документы?

Рая молча подала документы. Было ясно, скажи она хоть слово, и слезный водопад откроется. Действительно, обидно. Что называется, на ровном месте поломать машину! Бедняга. Ни за понюшку табаку.

— Да чего протокол составлять, капитан? — сказал водитель без привычной заискивающей ноты. — У нас гараж ведомственный, поедем к нам, за час все сделаем.

— Вы согласны? — спросил капитан у Раи, и она молча кивнула. — Запишите все данные: телефон ГАИ, гараж, номер машины.

Рая все записала, и водитель обратился к ней:

— Теперь следуйте прямиком за мной. Не отставайте! — И уже из машины крикнул капитану: — Прощай, командир!

Мы поехали. «Волга» свернула направо, как и собиралась, с самого начала. Может, поэтому он и мигал, хотел предупредить об обходе справа по обочине, поскольку там у него гараж? Ехали довольно пустой улицей, «Волга» все повышала скорость, Рая старалась не отставать. «Волга дала себя догнать, снова рванула и вдруг… резко затормозила. Рая тоже нажала на тормоз, но не смогла предотвратить удар. Может, более опытный водитель и сумел бы, Рая не смогла.

Она плакала. Водитель «Волги» подошел, наклонился к плачущей Рае и, полностью пренебрегая моим присутствием, сказал:

— Квиты? Разошлись. Можете звонить в ГАИ. — И пошел к машине, даже не взглянув на дело своих рук. Спокойно, не суетясь. Потом приостановился и крикнул, высунувшись из окна: — Виноват всегда тот, кто бьет сзади!

Мы подвели итоги: оба бампера, три крыла, шесть фонарей.

Надо ехать в ГАИ оформлять аварию. Позвонили Льву, тот, естественно, распсиховался… Я не мог бросить Раю одну. В милицию поехали вместе.

Вечером приступ был дикий. Сначала перепробовал все доморощенные способы, потом все равно «скорая» — потом затишье и покой… А потом — опять звонок Златогурова. И к утру его привезли в больницу.

Когда разорвется этот круг? Что раньше кончится? И чем все кончатся? Все кружится в беличьем колесе: ноги Златогурова, камни моей почки, гастроскопы на балансе… сторонняя любознательность Глебыча, мои пустые размышления, правда без особых амбиций, с пониманием беспомощности, Егорово неустройство, сдобренное пришлой иронией…

15

Глеб Геннадьевич представился и предъявил свой мандат. Заведующий отделом с готовностью вышел из-за стола, предложил представителю прессы кресло и сам сел напротив по другую сторону журнального столика. В его готовности отвечать, разъяснять и даже, если это будет необходимо, защищаться и нападать чувствовалась привычная настороженность, с которой встречают человека из газеты.

— Слушаю вас, Глеб Геннадьевич. Какая жалоба на нашу службу привела вас в эти стены?

— Ну почему сразу жалоба? Я, видите ли, много занимаюсь наукой, в том числе медициной. Понимаю, что медицина естественным образом тяготеет к некоторой завуалированности, как писал поэт еще в давние века: «О тайнах сокровенных невеждам не кричи», — отсюда робость некоторых служб перед гласностью вполне понятная. Но общее здоровье — проблема общая, разве не так?

— Спорно, но весьма интересно…

— Ваш интерес, я понимаю, в каком-то смысле на уровне онегинской мысли: «Когда же черт возьмет тебя?» То есть меня с моими назойливыми вопросами.

Оба посмеялись. Первые мостки контакта пролегли.

— Ну что вы, Глеб Геннадьевич! Отдаю дань вашему остроумию.

— Итак, вопрос у меня конкретный и всего один: скажите, как в здравоохранении распределяются дефицитный инструментарий и аппаратура?

— Ну, это не совсем по нашему ведомству. Начинать надо не с нас…

— Понимаю. Есть заводы, есть промышленность, есть организации, занимающиеся мед обеспечением. А на том этапе что зависит от вас? Как участвуете вы в регулировке распределения?

Заведующий отделом привычно утопил ответ в подробностях и ответвлениях истины: цифры, названия дефицитных приборов и аппаратов, система подачи заявок, цены, балансы, кредиты… Повторять все это сейчас — только самим запутаться и окончательно лишиться читательской благосклонности. Но Глеб Геннадьевич был, как говорится, калач тертый и к беседе подготовился основательно. Все понимал с полуслова, изредка прерывал пространные объяснения встречными уточняющими репликами и, наконец, подвел разговор к частной, но весьма актуальной практике перевода аппаратуры с баланса на баланс. Собственно, тема сама неминуемо вывела представителя управления на это сакраментальное выражение, которое он первый и произнес вслух. Как говорится в древних книгах, «ты сказал».

Глеб Геннадьевич подхватился, зацепился, начал уточнять, как практически проходит и оформляется эта процедура, какие инстанции имеют право просить, разрешать и утверждать, если аппарат попал в руки к хозяевам нерадивым или, наоборот, чересчур рачительным, которые сундучат у себя на всякий случай все, что ни попадет в руки. И почему так получается: с одной стороны, энтузиасты, нуждающиеся в этой аппаратуре, а с другой — многие и многие организации, имеющие силу, право и деньги эту аппаратуру добыть, но не имеющие в ней никакой нужды? Тут и был случай Глебу Геннадьевичу привести в пример больницу, где эту процедуру передачи с баланса на баланс пяти эндоскопов не могут осилить уже бог весть сколько, и себя самого в качестве, так сказать, косвенно пострадавшего: будь в больнице гастроскоп, не пришлось бы, может, делать операцию.

— Минуточку, Глеб Геннадьевич…

Хозяин кабинета поднялся и подошел к столу. Полистал свой календарь и удовлетворенно хмыкнул. На сей раз он сел в кресло со значительно более спокойным и уверенным видом. От этой больницы он не ждал сокрушительного удара. И никакое вмешательство журналиста, тем более лично заинтересованного, серьезных неприятностей управлению и ему лично не сулит. Ну, больница… Ну, не получили… Ну, затянули… Ну, несовершенная система… Конечно, газета может как угодно повернуть случай и нагородить из него проблему, но всегда найдутся амортизаторы. Дефицит есть дефицит. А с больницей можно будет поквитаться. Потом. По крайней мере ясно, как вести себя сейчас. И заведующий отделом еще раз обстоятельно объяснил журналисту, как и в каких случаях оформляется перевод аппаратуры с баланса на баланс.

— Надеюсь, объяснения вас удовлетворили. Все это вполне мог рассказать вам любой сотрудник моего отдела… Если возникнут еще какие неясности, милости прошу. — И, не дожидаясь ответных слов представителя прессы, заведующий дружелюбно протянул руку.

Он не боялся газеты. Скорее всего, статья не появится. А если появится, он готов посетовать вместе с журналистом: да, система передачи несовершенна, да, надо, безотлагательно надо как-то улучшить настоящее положение дела. В крайнем случае ответит его начальник. Ход будет его.

16

Сначала наговоришь плохого или сделаешь что-то не так, потом каешься в подушку, казнишься. Каяться легче, чем вести себя достойно.

Достоинство должно быть вбито в тебя с пеленок, тогда оно реально и достижимо. А откуда ему взяться, достоинству, если с младых ногтей приходилось бояться: то учителя, который по коридору бегать не велит, то домой придешь, лучше соврать, чем признаться, что на помойку полез и штаны порвал, а вырос, в люди вышел — бойся жалобы, какой бы вздорной она ни была. Раз солгал, другой — какое уж там достоинство! Вот и лежи теперь, кайся в подушку.

Марат тут недавно оперировал одного алкоголика с тяжелым панкреатитом. Поджелудочная железа почти напрочь съедена алкоголем, последние годы он только один портвешок и потреблял. Приступ панкреатита уже не первый, а в этот раз омертвение железы, интоксикация, перитонит — пришлось срочно оперировать. Марат и взял по дежурству. Поначалу вроде бы неплохо все шло, нормально. А вот после вскрытия уже стало ясно, что лучше бы еще и на пояснице тоже разрезать, поставить дренажи. Наверное, тогда бы лучше оттекало, не оставалось внутри. Теперь все «бы» — одни разговоры, предположения… Вроде все как надо шло: ни температуры через три дня, кровь тоже ничего, а сам он как-то усыхал, глаза ввалились: что-то не то. Страсть как не люблю, когда глаза вваливаются. Субъективные ощущения не поймешь какие — алкогольный деградант; он и сам не мог понять, что с ним происходит. Отказывался от капельницы, кровь переливать не давал, от перевязок отказывался, каприз на капризе. С персоналом собачился безбожно, всех сестер против себя настроил. А лечить-то все равно надо.

Ну и умер. Все-таки умер. А на вскрытии увидели: вся железа расплавилась, ничего не осталось. Да и затек гнойный сзади. Не вытекал и отравлял…

Смерть — еще ладно, без нее в нашем деле не обойтись. И каков больной, значения не имеет — лечить надо всех. А вот какие у него родственники, это имеет значение, потому как все уже в прошлом, больной — уже бывший больной, ничего не исправишь и ничем не поможешь, а родственники — вот они, смотрят тебе в глаза, ждут ответа. И тут уж тем более важно, каков ты сам после всего случившегося. Если сейчас уснуть не могу, так не в смерти дело, не в разговоре с родственниками покойного, а в том, каков я сам.

Казалось бы, есть лечащий врач, пусть с ним и говорят — нет, им заведующего подай. Как кто умер — глядишь, никого нет в ординаторской. Я бы тоже удрал, есть у меня отговорка — в операционной ждут. Да только говорить все равно надо. Лучше после операции, чтобы не заводиться в начале дня. И всегда — ощущение вины. Ничего не могли сделать, судьба, природа, возраст, — а все совестишься неизвестно чего и крутишься как на сковородке. Сказать в лоб, по-стариковски все как есть, не смягчая удара, кишка тонка — и их жалко и себя, вот и блюдешь какие-то правила, веками установленные.

Пока он жив был, родственники ко мне ни разу не подходили. Необязательно, как Рая, чтобы все силы, весь неизрасходованный материнский рефлекс вбухивать, но могли бы и почаще интересоваться. У тяжелых больных родственники в наших условиях лучше бы поактивнее себя вели. А тут пришли. Как умер, так объявились — мать, жена и брат. И ко мне с претензией — как же так? Нам, мол, говорили, что лучше ему, а он умер. «Лучше» мы, положим, не говорили, но какие-то успокаивающие слова были. Начал с подходцем:

— Видите ли, нам казалось…

— Как это — казалось? Кажется — перекреститесь. У вас живые люди. «Казалось»!

Тут бы и прекратить разговор, но больной-то умер. И их жалко, и объяснить что-то хочется.

— Именно живые люди, не машины. Тут не рассчитаешь, не бухгалтерия.

— А почему не сообщили, что операция?

— Оперировали экстренно. Он дал согласие, а для нас главное — согласие больного. Он в сознании, вменяем, трезв.

— Нам говорили после вскрытия, что там гной. Это что, инфекцию внесли?

— Гной был еще до операции. Болезнь такая. Для того и операция, чтобы его оттуда убрать.

— А что ж он там остался? В справке написано.

— Мне трудно объяснить все хирургические подробности. Вы не специалисты.

— Еще надо проверить, какие специалисты вы!

— Это ваше право.

Брат становится все агрессивнее, я чувствую, что тоже завожусь. Вообще я стараюсь не говорить о больном плохо, а тут потерял контроль, и вся гадость из меня полезла наружу: и про алкоголизм сказал, и про то, что дома надо было за ним следить, — поди-ка уследи за алкоголиком! — и про то, как он мешал лечить себя, а близких при этом не было никого… Какое уж там достоинство. Распалился, сам себя не слышу.

— Ну хорошо, — доказываю им, — оперировавший хирург действительно мог бы сделать еще один разрез сзади, чтоб гной лучше из живота уходил, но железа-то полностью была съедена алкоголем!..

Более подлой вещи и придумать трудно. Больного, покойного обругал; семью покойного, безутешную семью — горюют как умеют, не мне их судить, — семью тоже обругал; и главное, в такой ситуации, таким людям про ошибку своего коллеги сказал… Да и ошибку-то возможную, гипотетическую…

Вот тут-то мать заплакала в голос, а жена с братом как озверели. Обвинения, крики. Вступишь одной ногой в болото — попробуй вырвать вторую. И я не отмолчался — какая разница, что они первые, известно — чем хуже, тем хуже. Вот и засни после этого. А они считали, по-видимому, разговор нормальным. Они скандалили, а не горевали. Может, и пили-то вместе, черт их знает. А мать плакала. Пока речь шла о том, что алкоголь виноват и болезнь, она покорялась судьбе, ничего не поделаешь, сам виноват. Но когда в мозгу ее отпечаталось, что, может, кто-то другой виноват, что есть надежда свалить горе и, стало быть, тяжесть на кого-то еще: не спасли, а могли спасти! — тут уж кротость перешла в агрессивное отчаяние. Могли спасти — и не спасли! Искать, найти виноватого!..

Неважно теперь, в чем первопричина моей подлости, — в них ли, во мне ли самом. Важен итог: покойного замарал, жену и брата оскорбил, мать поверг в еще большее отчаяние, Марата заложил, а у себя самого вызвал сильнейший приступ колики. Но это еще не возмездие. Возмездие всегда впереди.

Вот и говори правду, если кто-то хоть в чем-то виноват. Страшно. А на самом деле — спасения для него все равно не было. Даже выживи он сегодня, завтра снова оказался бы в больнице, после первого же стакана с корешами да родственничками. Обреченный был человек.

Ищу себе оправдание? Мне не истину надо искать, вести себя надо человечнее.

Вот и думай теперь: отчего не уснуть никак?

17

Рая вернулась из столовой отделения, где подогревала еду, приготовленную дома.

— Стало хорошей традицией семьи Златогуровых брать жене отпуск, когда муж ложится в больницу на очередную операцию, — встретил ее Лев тирадой, отодвинул шестнадцатую страницу «Литсратурки» и, как всегда, первым засмеялся. На этот раз смех получился не совсем привычный. Если присмотреться, Лев плакал. Смех сквозь слезы, без всякой образности, так сказать.

Несмотря на отпуск, времени Раисе все равно не хватало. С утра надо побыть с Левой, потом сходить на рынок, в магазин, дома все сварить — и снова в больницу. Хорошо, что Льву опять дали отдельную палату, — можно присесть, даже прикорнуть иногда. Хорошо еще, что машину починили достаточно быстро. Правда, все равно прошло около месяца. Оформление в ГАИ, калькуляция страхования, калькуляция ремонта, чего там только не было, а потом еще что-то надо было раздобыть — железки, фонари, потом исправляли, потом красили… Но, главное, к операции все успели.

На этот раз Льву заменили склерозированную артерию уже на самой ноге: взяли вену на этой же ноге и вшили ее выше и ниже закупорки — пустили кровь в обход места, где склероз закрыл артерию. Обводной канал. Операция длилась много дольше, чем предыдущая.

Раз от разу Левин оптимизм возвращался все с большим скрипом и натугой. Златогуров как бы оглядывался в поисках чего-нибудь, за что можно ухватиться, зацепиться, чтобы подтянуть себя и вытащить из омута безнадежности. Он знал, слышал идиотский, уничтожающий термин — бесперспективный больной, и всякий раз, когда ему предлагали операцию, с радостью соглашался, зная, что бесперспективных больных не оперируют. Значит, у него есть шанс!

И на этот раз, когда Дмитрий Григорьевич пришел к нему в палату со всем своим штабом и предложил еще одну операцию, Лев возликовал, а хирург, стесняясь собственной несостоятельности, отвернулся. Операция — всегда признак бессилия медицины: не смогли лечить, давай механические коррективы вносить. А повторные операции — того более, невольно ищешь чью-то вину. Конечно, прежде всего хирурга. Даже если больной так не думает, сам хирург все равно мается, не глядит больному в глаза.

Сегодня впервые после операции Златогуров осмотрелся вокруг с пробудившимся интересом к жизни. Один из первых признаков выздоровления, как это часто бывает у мужчин, — критический взгляд, которым Лев одарил жену:

— Райка! Ты что-то совсем как чучело стала. Сейчас поедешь и чтоб между рынком и магазином зашла в парикмахерскую! Смотреть противно. — Неясно, чего было больше в этих словах для Раи — обиды или радости.

Когда она приехала из парикмахерской, реакции на чудо преображения не последовало: Лев был увлечен беседой с одним из докторов, который зашел навестить его. Старожила Златогурова знали все врачи корпуса и время от времени заходили сочувственно поговорить о постороннем. Наконец, когда жена принесла еду, он с опозданием, а потому и преувеличенно стал расхваливать ее новую прическу, пытаясь выразиться поизысканнее, чего отродясь не умел по причине малого знакомства с художественной литературой, и закончил столь необычное для него куртуазное упражнение серией новых критических замечаний. Одновременно он с аппетитом ел, время от времени с удовольствием сгибал и разгибал чудом сохраненную ногу, смотрел телевизор и сетовал, что Димыч сегодня ни разу к нему не зашел. Посреди всего этого винегрета дел и слов, печалей и удовольствий Лев чуть не захлебнулся с набитым ртом от восторга и желания приветствовать возникшего в дверях закадычного друга и сопалатника былых времен:

— Глебыч! Геннадьич! Сколько лет!

Четыре дня назад, перед операцией, журналист просидел у него добрых полдня. Разговор бессмысленно запрыгал через златогуровские восклицания, похохатывание, приступы громкого смеха. Глеб переглядывался с Раей, прощупывал Романыча настороженным взглядом: к добру ли такая ажитация?

— Нам бы сейчас выпить, да, Глеб?

— Тебе ж нельзя.

— Ну и что, тебе можно. Главное, чтоб кто-нибудь пил. Повод-то какой! Вот она! — Лев похлопал себя по ноге. — Целехонька! Мы еще поквакаем.

— Не болит?

— Раечка, принеси кипяточку, сделай нам чайку. (Рая вышла.) Я тебе скажу, Глебыч, с ногой у меня ничего. Нога не болит… Стала рука побаливать. — Лев приложил палец к губам. — Понял? Забудь. Может, не то.

Слово вылетело. Боялся, запрещал себе Златогуров даже подумать о своих руках, о новой боли. И тут вдруг нежданно и мучительно вырвалось. То, что загонял куда-то в подвалы своей души, — вырвалось, шваркнуло крыльями и принялось кружиться, шелестеть над головой, перед глазами, в ушах… Лев представил, что его ждет, как это будет выглядеть: он мысленно назвал усеченное видение шахматной фигурой… Показалось, что молчали они целую вечность, на самом деле через мгновение после вырвавшегося страха Лев снова вскричал:

— Все! Все, Глебыч. Забудь. Сейчас все хорошо. Нога не болит. — Но никакими силами уже не загнать назад то, что вырвалось, сказалось. — Может, до этого я еще умру. Это у кого рак, еще можно рассчитать по времени, а при склерозе никогда не знаешь, сколько тебе отпущено. Хочется выпить, Глебыч. Да молчи! Я знаю, что нельзя. У меня же в животе два сосудистых протеза из лавсана. А теперь еще и в ноге протез — из собственной вены. Даже с этой же ноги. — В голосе Льва появилась, пожалуй, гордость за собственную вену.

Рая принесла чай.

Златогуров, как древний грек в ареопаге, возлежал на боку, придерживая чашку одной рукой. Глеб похвалил чай, отдал чашку Рае. Откинулся в казенном кресле, положил на колени «дипломат». Щелкнул замками.

— У меня сюрприз. Вот. Завтрашний номер.

Лев читал, потирал руки и представлял себе скорый взрыв, который произведет эта заметочка, как он ее называл.

18

По дороге на работу я, как всегда, проглядывал газеты. И сразу же наткнулся на статью «нашего» журналиста. После того как отделение приложило к нему руки, мы стали читать его работы с особой заинтересованностью. Так всегда бывает, если оперировал человека, имеющего отношение к печатному слову, к литературе, — тут же хватаешь газету, журнал, книгу и начинаешь лихорадочно читать, словно это написано сыном или братом, с чувством тайной горделивой причастности. В таких случаях я вспоминаю кумира нашей юности: в записной книжке Ильфа сказано, что газета с такой гордостью писала о лунном затмении, будто сама его сделала.

Статья была о последних достижениях науки, о компьютерной томографии — знакомая тема! —о лазерной хирургии, обо всем, что к нашей больнице не имеет никакого отношения. А потом о внедрении всего этого в практику. В институтах-де только вырабатывают новые методики, а основное лечение проходит в обычных больницах, и вот тут-то, доказывал Глебыч, в учреждениях практического здравоохранения и надо в первую очередь тиражировать апробированные новшества — доводить их количество до потребного любой больнице, ибо речь идет о здоровье людей. Все красиво, все правильно… И вдруг, прислонившись к вагонной двери, я начал медленно наливаться страхом: после всего этого излагалась наша эпопея с переводом на наш баланс эндоскопов вперемешку со славословиями мне и моим коллегам.

Очухавшись от первой волны страха, я испытал приступ доселе неведомого волнения: что и говорить, ласкает душу, когда о тебе пишут столь возвышенно комплиментарно, можно сказать, весь мир оповещают о том, как ты хорош, самоотвержен, бескорыстен… Новая волна — неприязнь, замешенная на изрядной злости и страхе. Во-первых, я просил не писать! Кстати, мог бы и показать предварительно, чтобы не было никакой клюквы. То, что журналисту кажется находкой, с точки зрения профессионала выглядит порой просто смешным. Злость раздувалась, как внезапный аллергический отек.

Начиненный смятением и яростью, я заперся в кабинете и продолжил изучение плача по аппаратуре и панегирика отделению. Выставили на посмешище! Уж теперь-то кто-нибудь прокатится утюгом по нашей мечте… Как прожектором, высветили — кто знает, что разглядят из серого тумана невидимые специалисты своим зорким профессиональным глазом?

Ворвался к Льву. Тот сиял как начищенный самовар.

— Ваша работа? Долго думали?

Лев осел и потемнел, словно снег, которого коснулся теплый воздух, и ошарашенно смотрел на меня.

— Неужели не понимаете, что помогать надо втихую?

— Дмитрий Григорьевич, напрасно злишься. Мы все рассчитали. После статьи они обязаны реагировать сразу.

— «Реагировать»! А то, что его могли не резать, а вытащить камень этой игрушкой? Это как? Надо ж такое написать! Какое же в этом случае мы имеем право оперировать? Тут уж на нас выспятся! Хорош гусь! Сейчас они нам нареагируют! Еще и подсказал, за что бить. — И тут же спохватился. Стыдно стало за вспышку. Оба они хотели как лучше, а я — с ходу в крик. Лик этот сияющий узрел и взорвался. Все же он больной, и больной, благодарный нам. Откуда ему и журналисту знать все наши тонкости? — Прости, Лев Романович. Это я от смущения. Неловко, когда в глаза хвалят, да еще сверх заслуженного. У нас, знаешь ли, клан, своего рода монашеский орден. Испокон веку врачи несколько отделены от другого мира. Непосвященным наших трудностей не понять. А полностью раскрыться перед всеми, обнажиться мы не готовы. Да и кто готов? Так что не заслужили мы похвалы. Все наоборот может случиться.

Как всегда, многословием пытаюсь сгладить собственное хамство, разутюжить складки неприязни между больным и врачом.

— Не скромничай, Дмитрий Григорьевич, в заметке все правильно изложено! Вы же не побоялись трудностей! — Лев снова стал понемногу раздуваться. Бесполезно ему объяснять.

— Ладно, Романыч. Мне надо идти больных смотреть.

— Можно я позвоню из вашего кабинета?

— Разумеется, звони.

Представляю, как он сейчас расписывает автору, что все в порядке, все довольны, я, мол, от похвалы зарделся, как девчонка… Уверен, что Рая уже принесла ему миллион экземпляров и он их роздал всей больнице. Небось уже с дежурным персоналом референдум провел, пока я до работы доехал.

Говорят, быть знаменитым некрасиво. Я бы сказал — опасно. Достали бы мы эти чертовы эндоскопы в конце концов, ну, через год, два, три… Что за нетерпячка? А чего добились?.. К концу операции волны пошли по всей больнице. Только стали зашивать, прибежала старшая сестра: срочно вызывает главврач.

— Не брошу же я!

Конечно, мог бросить. И без меня зашили бы. Но к начальству никогда не надо спешить. Хватит, наторопился за нынешний сезон по горло. У меня еще одна операция, имею формальное право не уходить отсюда до конца работы. Зашил больного до последнего шовчика и остался в блоке, курил в ожидании, когда увезут этого и подадут следующего. Конечно, лучше, если б два операционных стола было: сразу перешел бы к следующему больному, тому уже дали бы наркоз, и не пропадало бы впустую мое уникальное время. Смех один. Все — бы, бы, бы… Егор рядом записывает историю болезни. Удивительно, до сих пор про статью словом необмолвился. Наверное, сидит и иронизирует про себя. Будто подслушал:

— Нина звонила — поздравляла.

— Не с чем.

— Как — не с чем? А реклама?

— Надо быть очень уверенным в качестве товара, чтоб его рекламировать. Скажи честно: ты был в курсе?

— С ума сошел!

Хотелось, чтоб он поднял голову, в глаза ему посмотреть: не врет? Но тут явилась, как говорится, к Магомету гора — главный врач:

— Ты что? Не мог прийти? Ведь ничего не делаешь!

— Наркоз уже дают больному. Егор смылся. Остались вдвоем.

— Виданное ли дело — главный врач сама к нему идет! Герой статейный. Дождались праздничка! Вызывают в управление. Поедем вместе.

— Я не могу. У меня операция.

— Без тебя обойдутся.

— Нет. Так нельзя.

— Знаю, что нельзя. Большая операция?

— Час-полтора.

— Как кончишь — сразу ко мне. Расскажешь, по каким каналам шла самодеятельность.

— Да мы ничего не знали. Он в больнице у нас лежал.

— А как попал к нам?

— «Как, как»! «Скорая» привезла. — Не подводить же Егора.

— Ох, Дим, дорого нам обойдутся твои эндоскопы!

После операции поднялся в отделение. В палате юбиляром возлежал Златогуров. Статья в газете — еще одно лекарство, тест, подтверждающий его необходимость миру. Прошел мимо открытой двери, не стал разговаривать с ним. Быстро переоделся, и мы с главной поехали.

Сидел в приемной, пока она беседовала с начальником. Тот был холоден, но не шумлив, как можно было ожидать. Выяснил нашу оснащенность и сказал, что весьма неплохо для такой слабой больницы, как наша. «Слабая» — пожалуй, единственный отдаленный рокот надвигающейся грозы. Разговаривать с заведующим отделением, то есть со мной, отказался.

Дома меня встретили как обычно. Про статью никто не заикался, все занимались своими делами. Я беспрерывно подходил к телефону: благодарил, объяснял, оправдывался. Наконец Валя не выдержала:

— Ну, герой дня, с тобой еще можно общаться или без доклада не входить?

Начинается!

— Ты этого хотел, Жорж Данден.

— С чего ты взяла?

— Да уж я вижу. Вся жизнь твоя должна была вылиться в какой-нибудь эдакий кунштюк.

Ничего себе заявочка! Я пожал плечами и пошел к сыну играть в шахматы. Кончилось тем, что стали смотреть по второй программе какое-то старье.

19

Марат Анатольевич Тарасов на дежурство немного опоздал. Криминала в этом не было. Воскресенье, ни начальства, ни конференции, но Георгий Борисович нервничал: договорились поехать с Ниной на собачью выставку. Он уже переоделся и, как говорят, стоял на изготовке у линии старта; лишь только Марат вошел, наскоро ему перечислил, кто поступил, кто требует наблюдения, и простился уже из-за дверей.

Воскресный обход — всегда облет; всех больных не знаешь, поэтому внимание дежурных задерживается лишь на тех, о ком предупредил палатный врач либо кто обратил на себя внимание словом, видом, неожиданным анализом или подскочившей температурой. Обход был недолог, новые больные пока не поступали, и, воспользовавшись паузой, Марат отправился к Златогурову поболтать.

Лев Романыч лежал в постели и смотрел телевизор.

— Что смотришь, Романыч?

— Время заполняю. Нет тут ничего.

— А чего грустный?

— А чего веселиться?

— Ишь ты какой грубиян. Дай-ка ногу пощупать.

— Щупай. Ты за это зарплату получаешь. — Лев угрюмо хохотнул.

Вроде бы немного запали вены, запустели. Или показалось? На ощупь нога теплая. Пульса на стопе нет, но может и не быть. Протез хорошо пульсирует. Все в порядке. Марат набросил на Златогурова одеяло.

Но не может врач оставаться спокойным, если у больного без видимой причины начинается спад, особенно на фоне привычной эйфории. Пустая байка, анекдот, дежурная шутка, подначка — все идет в ход. Чем незамысловатей, тем верней действует. Лишь выздоровев, дома или в компании с друзьями больной начинает иронизировать, дескать, у теперешних докторов юмор совсем не тот, что был когда-то у настоящих земских врачей. Можно подумать, кто-нибудь из них видел и слышал хоть одного земского врача.

Надо как-то расшевелить Златогурова, совсем скис. О статье, что ли, покалякать? Жаль, сказал Марат, что пушечный удар пришелся на такую малость, как пять несчастных гастроскопов. Вот если бы вслед искомым аппаратам зацепились и поползли в больницу благодаря статье все остальные фантастические достижения прогресса, упомянутые Глебом, вот тогда бы мы развернулись!

— А что? — сказал Лев. — Надо еще кое-кого задействовать, и порядок. Дим зря меня обругал.

— Домулло не понимает, что без рекламы никуда. Как говаривали древние, себя не похвалишь, будто оплеванный ходишь. А теперь, после статьи, — вынь да положь. Потому как гласность! Эндоскопы у нас в кармане.

Марат и сам увлекся. Некому было напоминать, а хорошо бы напомнить им, о чем они еще в школе проходили: о прудах, в которых лебеди плавают, розовой мечте Манилова. Думали-то они широко, да об одном забыли: чтобы снабжать, надо иметь чем снабжать. Нельзя задевать дефицит — он слишком многим нужен. Час почти продолжалась прекраснодушная болтовня в палате Златогурова, пока хирурга не вызвали в приемное отделение посмотреть поступившего больного.

Лев Романович почувствовал, что хочет есть, опять включил телевизор и стал ждать Раису. Маниловщина очень успокаивает нервы. А Тарас вернулся из приемного, заглянул к дежурным анестезиологам, побалагурил с ними и, наконец, пристроился на другом этаже побаловаться чайком со вторым дежурным. Больные не поступают, операций нет, грех не воспользоваться свободой.

Но не зря сказано, что покой нам только снится.

Марата срочно затребовал Златогуров. Раз зовет, значит, не каприз и не пустяк.

— Тарас, дорогой, что-то у меня нога, по-моему, стала холодная.

Пульса не было на месте протеза, где еще два часа назад Марат отчетливо его прощупывал.

— Что, Тарас, нет пульса?

Марат молчал, щупал и прикидывал, что и как сказать: — Подожди, Романыч.

— Я чувствую, закрылось… Нашел?

— Подожди, Лев Романович.

— Да все ясно. Нету! Я знаю. Надо срочно оперировать. Тромб надо вынимать.

— Подожди, не суетись. Сейчас позвоним Диму. Приедет, посмотрит.

— Ну — конец. Если Диму звонить — значит, все. Закрылось. Полетела нога, а, Марат?

— Не знаю, Романыч. Сейчас позвоню. Он быстро приедет.

— И Райки, как назло, нет!

Марат пошел звонить шефу, и тут как раз вернулась Рая.

— Рая, Раечка! Полетела нога. Все. Два года они уже скоро ковыряются — все. Конец пришел.

— Левочка, что ты? Ну еще раз соперируют. Ты же знаешь, они справятся. Ты ж привык.

«Ты ж привык»! У Раи на глазах появились слезы. Дала себе волю. Раньше всегда успевала подготовить себя и отплакаться где-нибудь в сторонке. До сих пор перед мужем старалась быть в хорошем виде.

— Не тяни, Рая. Пойди скажи Марату: за Димом надо ехать. Только бы он дома был!

Марат уже говорил с заведующим:

— Дмитрий Григорьевич, вроде нехорошо у нас… Нет. Ничего страшного, не волнуйтесь. Все живы… У Златогурова шунт сел… Не нащупал… Наверное, лучше приехать, домулло… Рая рядом стоит. Она за вами выезжает.

С утра прикинули наши возможности и решили с сыном попытаться попасть в какой-нибудь музей. Неважно, о чем мы будем говорить — о небесных явлениях или об алхимии, — все равно польза. Конечно, воскресенье не самый удобный день для похода в более или менее людные места. Если никуда не попадем, просто погуляем или в кино посидим, где-нибудь пообедаем, а то в гости завалимся к кому из знакомых.

С утра он должен был доделать кое-какие задания, а я уселся проглядеть последний реферативный журнал, пришедший накануне. Валя отправилась по магазинам запастись продуктами на всю неделю. Нам никто не мешал, за Виталиком я не следил да и сам довольно лениво листал журнал, неспешно расширял кругозор.

Около двенадцати начали собираться. Я переоделся, сын вяло слонялся из угла в угол, от стены к стене, в общем, делал все, что полагалось делать мальчишке, когда он куда-нибудь собирается, да не больно охота. Вполне вероятно, что ему не в музей хотелось пойти, а потолкаться во дворе с приятелями. Но отказать папане, видно, было неудобно, и потому он бессовестно тянул время. Впрочем, может, я на него напраслину вешаю. Во всяком случае, я его не подгонял. Пусть сам созреет.

Ну и дотолкались мы с ним вдвоем.

— Да… Что такое? Что случилось? Да ты что? Нигде не нащупал? Нигде или только на шунте? Ладно. Уже одет… Хорошо. Буду у подъезда.

Ну вот тебе и музей, Виталик.

— Слушай, сынок! Сейчас машина придет — поедем со мной в больницу? Хочешь посмотреть, как у нас в операционной? Хочешь, а? — Я и сам испугался своего предложения, но отступать уже поздно: глаза у Виталика загорелись. Обмануть уже не могу.

Через две минуты мы стояли у подъезда и ждали Раису.

— Рая, возьмем наследника? Потянет машина?

Отчаяние рвалось из «Жигулей» через ветровое стекло.

Шутки прибережем для Льва — с Раей сейчас надо говорить серьезно. Привыкли мы любую неловкость, любую чувствительность ретушировать усмешкой, вот зачастую и получается не к месту и не ко времени. А стоит понять это, тут же начинаешь раздражаться, добро бы на себя, нет — на все вокруг. Я все же успел остановить себя, сломать бодряческий стандарт:

— Что, Раечка, плохо ему? Болит? Лежать может?

Знал, что нет болей, что лежать может, но дал ей возможность ответить. Может, хоть чуть ей станет спокойней. Хоть чуть-чуть, а все полегче. К тому же сзади сидел Виталик, и я боялся, что, если буду молчать, он почувствует мое замешательство, что-то неуверенное заметит в отце. Зачем ему об этом знать?

— Болей особых нет, Дмитрий Григорьевич. Лежит спокойно, ногу не опускает.

— Ну вот видите!

— Неужели ампутация, Дмитрий Григорьевич?..

Раю не проведешь. Надо постепенно приучать ее к мысли, что жизнь важнее. Всякий взрыв должен готовиться постепенно, чтобы можно было и фитиль поджечь и отступить.

— Что вы, Раечка! Там, наверное, тромб. Свежий тромб. Сделаем маленький разрезик, даже без наркоза, вытащим и опять зашьем. Конечно, если сосуды основным процессом забиты, тогда плохо. Тогда, значит, не будет в ноге кровообращения. Вот тогда только… Да и то пока сильных болей нет, гангрены нет… Повторная операция так скоро, разумеется, не сахар. Не дай бог, инфекция. А это уже может привести к кровотечению. Но опять же не сейчас… Дальше видно будет… — говорю с паузами, с лишними словами, вроде бы думаю, прикидываю… Так и протянул до самой больницы.

Впереди разговор потяжелее. Виталика оставил в кабинете и пошел к Златогурову. Лицедействовать, ерничать, уклоняться. Готовить, одним словом, к худшему.

— Что, Романыч, решил в сговор вступить с Маратом Анатольевичем?

— Здравствуйте, Дмитрий Григорьевич. Здравствуй, дорогой. Беда, наверное?

— Не будем беду кликать. Что стряслось?

— Вдруг боль появилась. Нога холодная стала. Пульса нет. И Марат не нашел.

— Дмитрий Григорьевич, я пришел…

— Подожди, Тарас. Пусть Лев Романович сам расскажет. Будет интереснее и точнее. А?! — Я преувеличенно бодро похлопал Марата по плечу. — Так что болит, Лев Романович?

— Боли не сильные, но почувствовал сразу.

— Лежишь-то спокойно. Ногу не хочешь опустить вниз?

— Нет, нет! Я уж знаю. Пока нет.

— Пока. Ну давай посмотрим.

Нога, понятно, холодная. Вены запустели. Пульса нет. Тромб. Шунт сел. Пока не поздно, нужно оперировать. Может, и вправду уберем тромб — восстановится. Сейчас начну готовить.

— Закрылось, Лев.

— Я уж вижу, Дмитрий Григорьевич. Ампутация?

— У тебя ведь не болит сильно?

— Нет.

— Почему же ампутация?

— А что впереди?

— Впереди. Позади. У всех у нас впереди… Сейчас надо сделать маленькую операцию.

— Это что? Что это — маленькую?

— Здесь вот, Романыч, разрезик. Введем катетер и вытащим тромб.

— Опять реанимация, наркоз?..

— Нет, нет. Разрезик вот такусенький. Под местной. Всю операцию разговаривать с тобой буду. И опять сюда. Это даже не операция, а скорей перевязка с разрезиком.

— А дальше?

— Ну Лев! Что ты спрашиваешь? А со мной что дальше будет? Когда мой приступ начнется? Сегодня мы с тобой должны быть как огурчики.

— А вливания будем продолжать? Курс лечения продолжите?

— А как же! Давай, Маратик, иди распоряжайся — пусть операционные моются. И его пусть берут, чего время тянуть. Пойдем.

Нас сменила Рая.

— Иди, Марат. Посмотрим. Тромб-то уберем. Но почему он?.. То ли мы что-нибудь не так сделали, то ли внизу все закрыто. Как ты думаешь, можно Виталика взять на операцию? Пусть хоть из-за стекла посмотрит, чем папаня занимается. Ты ответственный дежурный сегодня, у тебя разрешения спрашиваю.

Сын шел рядом, притихший, как кролик. Ему все было, велико: зеленая операционная пижама, халат, пожалуй, только шапочка была впору. Мы с ним стали совсем одинаковые. Я подумал, он в последний момент испугается, нет, пошел.

В операционной его оставили за стеклом, чтоб смотрел оттуда. А то еще упадет. О такой возможности я его не предупреждал. Некоторые в операционной не выдерживают, в обморок падают. Даже иные будущие крупные хирурги в студенчестве заваливались. Кто от вида крови, кто от страха и напряжения, кто от тоски, наверное. Почему-то никогда не слыхал, чтоб кто-нибудь потерял сознание на корриде или на соревнованиях по боксу, а на мой взгляд, у нас в сравнении с теми зрелищами — балет просто. Девочек попросил, чтоб последили за сыном. Если придется ампутировать, пусть уведут. Все указания дал, еще раз на его глазах руки помыл по всем правилам, по инструкции.

Я правду говорил Златогурову. Мы сделали маленький разрезик под местным обезболиванием, и всю операцию шел у нас с ним разговор по делу и не по делу. Под конец Лев совсем успокоился, что называется, ручной стал.

Временами поглядываю за стекло на Виталика. Забавно он выглядит: колпачок до бровей, маска закрывает нос, в глазах испуг и любопытство. В конце операции его даже к столу подвели ненадолго.

Сосудистый протез зашивают малюсенькими иголочками, там и стежочки малюсенькие — плохо видно. Вообще я читаю, оперирую без очков, но когда приходится шить такими иголочками, особенно если сосуды ниже уровня колена, пользуюсь очками. Они у меня всегда в операционной лежат.

— Дмитрий Григорьевич, никогда тебя в очках не видел. — Романыч тут же подал голос.

— Это, Романыч, только при очень мелкой работе. Блоху, например, подковать.

— Я, пожалуй, побольше блохи буду, а?

Порядок. Сейчас опять в эйфорию впадет.

— Побольше. Но ты у нас после операции прыгать должен, а блоха после Левши уже не прыгала.

— Ну? Разве не прыгала?

— А ты перечитай.

— Я совсем не читал. Просто знаю с детства, еще читать не умел, а уже знал.

Я подумал, что многие, Левшу поминающие, Лескова не открывали. Надо подсунуть Виталику, пусть почитает.

Разрезик на сосуде зашили ниточка к ниточке. Хорошо! У кого-то в рассказе… или в кино Раневская говорит: «…пушинка к пушинке». Вот и у меня — ниточка к ниточке. Все работает — кровь идет своим путем. Все путем! И Лев совсем ожил:

— Ну спасибо тебе, Дмитрий Григорьевич!

— Подожди со спасибом. Не развилась бы инфекция. Не люблю я ранних повторных операций.

Это я пенку дал. Про инфекцию не надо бы. Вот он, минус местного обезболивания: ляпнешь в горячке, а больной тут как тут — ушки на макушке. Мысль изречена — первый шаг к событию… Не дай бог.

— Первый раз, что ли, повторная у меня?

— И то верно..

Принесли снимок. Вроде все хорошо. Жизнь покажет. Вернулись с Виталиком в кабинет. Переоделись. Молчит. Я ожидал: «Здорово, пап!» — или подростковое нигилистическое: «Ну и что?!» Посмотрим, кто первый не выдержит.

Златогуров был уже в палате. Зашел к нему с сыном. Пусть посмотрит на результат. Лев меня встретил бурно:

— Дмитрий Григорьевич, все прекрасно! Чувствую, нога теплая. Уж не сын ли ваш?

— Именно.

— Папа у тебя молоток! Раечка, возьми в тумбочке шоколад.

— Не надо ему ничего, Лев. Какой шоколад — он уже вырос. Мы просто зашли попрощаться.

— Спасибо тебе, Дмитрий Григорьевич… Да что говорить… Отдыхайте. Весь выходной испортил вам.

— Перестань, Лев Романович. Если у тебя все нормально и вопросов нет, мы пойдем.

— Вопрос один, Дмитрий Григорьевич: чего ждать теперь?

Вопрос в точку. И для него и для меня главный. Будем лечить и надеяться. Кто кого. Пока нога сохранилась. Пока он еще работник, директор еще… А там посмотрим.

— Чего ждать, говоришь? Лечиться и выписки ждать. Посмотрим, Лев. Пока все благополучно. На сегодняшний день. На этот час все хорошо. Обошлось.

На улице Виталик меня расспрашивал понемногу о каких-то сугубо технологических вещах. Я понимал, что постепенно в голове у него все утрясется, вот тогда и пойдут вопросы. По одному в день. Что-нибудь и через год вылезет. А может, и завтра спросит, сразу, как схлынет ошеломление. Если оно было.

Кто их знает, как они на все смотрят, наши дети. Они сейчас видят весь мир каждый день, сразу все образы мира. Это мы глядели только в бумагу, складывали буквы в слова, слова во фразы, и следом мучительно складывались мысли… Поколение с первого дня создается воздухом, который входит в неокрепшие, ловящие все, что носится, легкие. А наши легкие уже защищены от нового прокуренной оболочкой.

На следующий день, едва вошел в дом, сын спросил о здоровье Златогурова. Причастность создает ответственность. А это уже шаг к самостоятельности.

Посмотрим. Ход за Виталиком.

20

Нина шла темным переулком и вела Полкана на длинном поводке. Днем она окорачивала собачью свободу, накручивала ремень на руку, словно была уверена, что каждый встречный опасается ее лохматого друга, по виду которого сразу можно предположить неуправляемое полканство. Вечером пес получал относительную самостоятельность, но, приученный жизнью, словно человек, придерживался правил движения, лишь изредка прерывал плавное шествие обнюхиванием углов с последующей демонстрацией своего к ним отношения.

По-видимому, Нина полностью удовлетворялась молчаливым сообществом собаки. Ежедневные прогулки действовали на нее благотворно: реже стали прежде мучительные головные боли, и сон лучше, и вообще стала много спокойнее. Люди часто оценивают душевный покой — свой ли, чужой — лишь по поверхностным признакам. Не всякий способен заглянуть внутрь самого себя да еще и проанализировать увиденное. Нина полагала, что собака скрашивает ее прогулки, а не ее одиночество — подобной формулы она чуралась. Наверное, и Егор играл не последнюю роль в улучшении ее самочувствия. Хотя с Егором сложнее. Если честно, у нее не было потребности, чтобы рядом всегда, каждый день был кто-то еще, кроме Полкана. Конечно, в одном смысле Егор незаменим: за собаку теперь можно не беспокоиться. Раньше, когда Нина болела, ей недоставало близкого человека. Выручали дети, живущие в подъезде, выводили Полкана утром и вечером. А на время отпуска пришлось один раз оставить пса у женщины, работавшей в ветеринарной лечебнице, за небольшую плату.

Раздумывая о разных сторонах своего житья-бытья, Нина прошла лишний круг, к большому удовольствию Полкана. Кажется, им обоим не очень хотелось домой.

Дверь отворил Егор.

— Заждался вас.

— Погода хорошая. Воздух свежий-свежий…

Нина повесила куртку, переобулась. Стала собирать на стол. Егор уселся в угол на табуретку, Полкан лег в дверях.

Молчание опять затянулось. Егор, естественно, не выдержал.

— Сегодня наконец разродились и вынесли решение.

— Господи, о чем ты?

— По поводу аппаратуры.

— Не надоело? Бьетесь, будто Кощеев клад от вас запрятали. В яйце на кончике иглы. Получили, значит, игрушки?

— Если б получили! Два из пяти. Сказали, что такой дефицит нельзя отдать в один район в таком большом количестве.

— Ну и правильно. В конце концов, ваша охота за этими штуками — чистый спорт. Вид самоутверждения.

— Либо ты нарочно это говоришь, назло, либо…

— Либо что?

— Не знаю что… Мы, можно сказать, силы последние тратим, а ты…

— Умру сейчас. Силы они тратят! Все вы, хирурги, спортсмены, и все ваши дела — самоутверждение.

— Что за вздор несешь?

— А ты покопайся в себе, вглядись. Почему-то люди не любят, когда им говорят, что они самоутверждаются. А что тут обидного-то? Раскипятился! Давай лучше ужинать, спортсмен. Посолил? — Нина приподняла крышку, попробовала. — Тебе ничего поручить нельзя! Даже просто соли насыпать. Есть невозможно!

— Ну не дури, ничего страшного. Пересолил — долей воды.

— «Воды»! Что ж это за хамство в конце концов — я уродуюсь, делаю что-то вкусное, а в ответ — «воды»! Пожалуйста. — Нина взяла кружку, набрала воды и вылила в кастрюлю. — Пожалуйста. Но есть будешь ты один. Мы с Полканом это есть не будем.

— Ты сошла с ума! Чье хамство-то?

— Продолжаешь хамить! Старалась, хотела, чтоб вкусно было, ты взял и испортил. И теперь мне же хамишь!

— Нина, побойся бога. Что я, нарочно, что ли?

— Не хватало, чтоб нарочно! И не в еде дело — в уважении.

— Да я больше чем уважаю, я люблю.

— Любовь — химера, мираж. Журнализм. Я уважения хочу. Вот Дима своего ты уважаешь. Еще бы! Уважать начальника и последний жлоб не откажется.

— При чем тут уважение? Мы с ним друзья.

— Вот именно. Для него ты на все готов. А на мой труд тебе плевать. Если вы такие друзья — пусть и он для тебя что-нибудь сделает. Сделает он? Держи карман шире!

— Нина! Уймись же ты. Я тебя люблю, повторяю, это больше, чем уважение. Это все.

— Вот она мне, твоя любовь… — Нина вполне мужским жестом резанула ладонью под подбородком. В глазах у нее Егор прочитал неприязнь, ужас, растерянность. Он все видел, понимал и потому продолжал увещевать ее, успокаивать.

Но Нина не могла остановиться. Или не хотела. Она была неуправляема, она все, до последнего камушка готова была сокрушить и разметать, все катилось под гору — но как, когда они на эту гору забрались?

— Нина, прошу тебя. Хорошо, я сам буду это есть! Давай я тебе быстро приготовлю что-нибудь.

— Видали! «Сам»! Я тебе говорю, что могу и не ужинать. Но я требую, чтобы ты уважал мой труд!

Ее бы сейчас по щеке ударить — может, тогда остановится, очухается? Но даже если бы Егору припомнился этот старый способ прекратить истерику, он бы все равно на такое не решился. Пощечина женщине — это ему не по характеру, слаб в коленках.

— Нина, я тебя прошу… Из-за такого пустяка… Возьми себя в руки! Как же жить?.. Надо постараться…

— Не хочу я стараться! Не хочу я с тобой жить! Кто тебе сказал, что я этого хочу? Ты получил свое — и хватит. А жить с тобой не собираюсь. Сполна расплатилась…

Егор встал и пошел из кухни. Полкан тоже встал и пошел следом.

— Полкашенька, барбосик, иди ко мне, маленький!

В передней хлопнула дверь.

Нина плакала. Она была раздражительна, но отходчива.

Отходчивость принято считать едва ли не добродетелью. Если хотят похвалить, говорят: «Он отходчив. Вспыльчив, но отходчив». Но тогда позволительно спросить: а что такое раздражительность, вспыльчивость? Беда или вина? Болезнь или душевная распущенность? Если раздражение — следствие основательной нравственной претензии, органического неприятия чего-либо или кого-либо, тогда оно не должно быстро сходить на нет, иначе это уже не претензия, а чистая распущенность. Чуть ли не нормой стало обидеть, унизить человека, а потом вести себя так, будто ничего не случилось. Да разве только о нас, хирургах, речь? Сколько лазеек мы находим для оправдания собственного хамства, с каким мстительным удовольствием унижаем ближнего, если точкой отсчета выбираем себя самого!..

А может, всему виной растерянность? Неготовность к изменявшимся обстоятельствам, когда не знаешь не только как себя вести, но и как разрешить себе думать, чувствовать? Когда нет привычки — да и нужды в каком-то смысле — чувствовать, сочувствовать? Что мы знаем о Нине? И что она сама знает о себе?..

21

Наверное, ребята решили, что зав совсем распоясался: опять ушел до конца операции, оставил их одних зашивать рану.

…И прямо в ванну. Не хочу ничего говорить про свои боли, не хочу быть предметом сочувствия. Не хочу, чтоб мне укол делали. На работе еще ни разу так не прихватывало — всегда успевал домой удрать. Если б не операция, удрал бы и сегодня. Ванна — все-таки спасение… К тому времени, когда ребята спустились в отделение, я уже был в кабинете. Выпил еще одну ампулу анальгина, под халат, за ремень, грелку засунул и вновь предстал атаманом перед своей шайкой, вещая рескрипты и благоглупости, задавая вопросы и самолично их разрешая. Потом выкинул грелку из-за пояса и во главе команды пошел в обход по тяжелым больным.

В палате, где еще недавно лежал Златогуров, сейчас пребывал старик, которого оперировали слишком поздно. С самого начала я предполагал с большой долей вероятности, что операция бесполезна, рак неудалимый. Но дед так надеялся на эту операцию, зная об истинном своем заболевании, что у меня не нашлось сил отказать ему. По какому-то большому счету я был не прав, но по другому, тоже большому, счету прав…

Подходя к палате, вспомнил, как выписывали Льва. Праздник души, всеобщее ликование. Войти в палату к хорошо выздоравливающему после негладкого течения болезни — все равно что в горячую воду ложиться при почечной колике. Когда все хорошо, лицедейство ни к чему. А если никакой надежды, как сейчас, тут уж приходится делать лицо, изображать бодрую докторскую физиономию.

Открыл дверь. Стоило деду меня увидеть, как он громко, будто с нетерпением ждал — откуда силы взялись! — заговорил, развернувшись ко мне и вытянув руку в сторону жены:

— Да скажите вы ей, Дмитрий Григорьевич, ради бога, чтоб не заставляла меня есть. Не могу я есть. Не хочу…

— Что же это, Дмитрий Григорьевич, ну совсем ничего в рот не берет… Как же он поправляться будет?

— «Поправляться»! Поправляться… — Дед ничком рухнул на кровать, продолжая уже совсем тихим, слабым голосом: — Не надо! Объясните ей, что не надо меня напихивать едой. Я не могу. Все. Я устал. Потух. Я здесь не нужен уже. Не могу. Не нужны мне эти спектакли с едой.

— Как же?.. — опять забормотала жена заданный себе урок.

Тут я успел включиться:

— Жена хочет вам помочь. Она без этого не может. Вы тоже должны ей помочь, ей полегче станет, если вы хоть кусочек проглотите. Столько лет с ней прожили. У вас же сейчас никакой другой заботы нет, правда?

— Вы правы, — еще тише сказал он. То ли силы его оставили, то ли я его добил.

— Выпейте что-нибудь. Выпейте бульон. Все будут удовлетворены.

Ну и обход! Пожалуй, нажил я себе еще одну неприятельницу. Эманация неприязни, по Егору. Дед сегодня или завтра умрет, а жена потом будет вспоминать его последние дни и рассказывать всем о бездушном докторе, с которым деду пришлось иметь дело перед смертью. А я и знать не буду о ее сетованиях и горестных воспоминаниях в кругу близких и далеких. Забуду скоро вовсе о ее существовании — дед вряд ли долго протянет, с ним не было проблем: операция, однозначный и короткий послеоперационный период — конец всему. Быстро забудется. Сейчас думать об этом тягостно и неприятно, а завтра…

Ну вот!.. Этого еще недоставало.

В конце коридора появилась Рая. С радостью к нам не ходят. Разве что, выписавшись, некоторые возвращаются, чтобы всучить какой-нибудь сувенир. Но Лев уже давно выписался и, уходя, преподнес мне, кстати, королевский подарок — два тома «Мифов». Я по всякому поводу подсовываю книги Виталику и каждый раз занудно напоминаю, что это подарок Льва Романовича ему как участнику операции.

— Правду говорят: нет вестей — добрые вести. Что опять случилось, Раечка?

— Все в порядке было… А сегодня врач его посмотрел в поликлинике и напугал. Он в машине сидит, сейчас скажу, что вы на месте…

Рая побежала за Львом, а я остался ждать в кабинете. Как назло, за окном раздались какие-то допотопные, доисторические звуки жуткой силы. Так, по моим представлениям, мог кричать какой-нибудь динозавр, тиранозавр. Я вжался в стул от этих утробных, скрежещущих стонов. Лев вошел, когда я придвинулся к окну, чтобы рассеять страх и узнать причину рыка. Большая машина со скребком-ковшом, упираясь в землю четырьмя лапами, вылезшими из-под нее, пыталась выворотить что-то из земли. То ли скребок, то ли ковш терся об асфальт и издавал этот чудовищный звук. Железо с камнем воюет. Любопытство удовлетворенно, а страх остался…

Лев лег, обнажил ногу.

Нога теплая, хорошая, пульс есть.

— В чем дело, Лев? Здесь все в порядке.

— Выше.

— Так что ты мне показываешь, где все хорошо? Как бабка: потеряла монету на углу, а ищет под фонарем, потому что светлее.

Ох эти докторские шутки… Ага! Вот оно что. Вижу. Ничего хорошего. В самом верху ноги, где синтетический протез вшит в артерию, надулась большая шишка и. пульсирует — ощупывать не надо, на глаз видно. Кожа тонкая — того и гляди, прорвется. Пульсирующая гематома. Да, инфекция попала, разъела шов. Плохо дело.

— Лева… — Я замялся, не зная, как сказать поаккуратнее. — Попробуем еще раз помочь, но сейчас опаснее.

— Если операция опять, отрежь ты ее к чертовой матери, Дмитрий Григорьевич. Нет у меня больше сил. Будет в конце концов протез. Стану привыкать к нему, — сказал он.

Он произнес первый. Сразу сделалось легче разговаривать:

— Видишь ли, Лева, попробуем обойти инфицированное место. Поставим новый протез. Но старый все равно убирать надо. Он же инородное тело. Теперь его обязательно убрать. А потом уж ногу.

— Две операции?

— Нет. Одновременно.

— А если ничего не делать? Просто ждать, пока не заболит? А пока работать?

— Нельзя. Тебе даже из больницы сейчас уходить нельзя. В любой момент кожа может прорваться — и сильное кровотечение. Кстати, учти: если начнется — кулаком со всей силой прижми и зови.

За окном опять раздался тот же жуткий скрежет.

— Я не могу больше, уже замучился с этой ногой. У меня есть еще одна нога. О ней надо думать.

Сказал мои слова. Это я говорю: не могу больше, замучился с этой ногой. У тебя есть еще одна нога, о ней думать надо. У тебя еще есть жизнь, Лев Романович. О ней надо думать. Пришла пора.

— Дмитрий Григорьевич, может, сразу отрежешь?

— Нет, Романыч. Сначала полечим. Антибиотики поколем. Ведь, если окажется, что ногу можно сохранить, надо сразу начать бороться с инфекцией, до операции, если получится.

Лев махнул рукой.

— Моя палата занята?

— Занята. Но скоро освободится. — Черт возьми, зря сказал. Он же всех тут знает, сегодня же получит информацию, каким образом она освободится, — Но тебе ночью нельзя оставаться одному ни на минуту. Если крованет, надо, чтоб кто-нибудь был и в тот же миг позвал дежурных.

— А Рая на что? Сигнал есть.

— Не мне тебе объяснять про сигнал. А если сестра в другой палате?

По-видимому, я накликал Златогурова: вспомнил о нем, когда ходил смотреть старика. Флюиды? Нервы? Сообщающиеся сосуды? Черт-те что, но факт остается фактом: только вспомнил — и на тебе, через пятнадцать минут он здесь.

А к вечеру дома — еще один приступ колики. Снова ампулы, таблетки, ванная. В полном изнеможении и оцепенении сидел в кресле с грелкой и давал себе страшные клятвы. Я хотел зарыться в песок, в подушку, откреститься от всего света, никого не видеть, не слышать, ни с кем ни о чем не спорить, не помогать встречному и поперечному, другу и недругу, знакомым, приятелям. Хватит. Я болен, я устал. И телефонную трубку брать не буду. Ни за что. Пусть звонит. Пусть. Черт вас всех побери…

— …Дим, это ты?

— Ну? А то кто же? Из ванны только что вылез. Опять колика.

— Кто у тебя там шумит?

— Виталик с Валей уроки учат.

— Дим… Посоветоваться надо. Приезжай. Заболит — укол сделаю. Приезжай, Дим. Плохо мне…

— Сейчас. Еду.

Дмитрий Григорьевич с силой бросил трубку на аппарат.

— Ты куда? — встрепенулась Валя.

— Я врач. — Дмитрий Григорьевич был лаконичен. Валя пожала плечами, снова повернулась к Виталику:

— Ты же сам болен!

— Хорошо! Я, по-твоему, этого не знаю?

Виталик молчал. Валя отвернулась. Дим надел пиджак, сунул в карман сигареты. Такси попалось у самого подъезда. На Егоре, что называется, не было лица.

— Что с тобой? Что случилось?

— Дим, прости. Плохо, Дим… С Ниной плохо.

— Что? Где она?

— Ушел я. Все кончено, Дим.

— Тьфу ты, черт! Ополоумел, что ли? И впрямь как у Чехова. Идиот!

— Скорей как у Достоевского… Димыч, ты прости…

— И не собираюсь, — сказал Дим, уже успокаиваясь. — Ну совсем с ума сошел. Голова есть у тебя? Я ж тебе говорил: два приступа сегодня… Ну идиот!

— Дим, пойми…

Телефон.

— Она! Дим, возьми трубку. Скажи… Нет. Я сам. Что ты скажешь?.. Алло… Да, я. У меня… Что?! Держите. Сейчас приедем. — Последнее он произносил, уже схватив свитер.

— Что, Егор?

— Кровотечение у Златогурова.

— Черт! Я же видел, что там на соплях все держалось. — И уже на лестнице: — Что сделали?

— Кулаком держат и в операционную подают.

Выбежали на улицу.

— Жгут, может, лучше? Как назло, такси нет и не будет…

— Куда жгут? Там в паху почти. Не наложишь.

— Да. Только кулаком. Удержат?.. Вон такси… Эй!..

В коридоре прежде всего увидели рыдающую Раю и возле нее дежурную сестру.

Я испугался — плачет, утешают, неужели?.. Да она в любом случае плакать должна, чего я выдумал с перепугу?

— Он в операционной уже. Остановили, Дмитрий Григорьевич. Полотенцем и рукой придавили.

— Кто там?

— Все дежурные.

— Рая, дело плохо.

— Умрет, Дмитрий Григорьевич?

— Да ты что! А ногу потеряет, наверное. Попробуем.

— Лишь бы жил, Дмитрий Григорьевич!.. Бог с ней, с ногой…

Как только узнал, что кровотечение остановили, успокоился. Успеем. Смотрю, и Егор порозовел. Может, от бега. А то зеленый был, смотреть тошно. Тоже — катастрофа! И хорошо, что хлопнул дверью. Тягомотина. Это ж надо! Вызвать меня из-за такой ерунды. Инфантильность, молод еще. Вот он уже думает о Златогурове, Полкановна отодвинулась с ее истериками. Повезло ему, можно сказать, что у Льва кровотечение началось.

Лев лежал на столе. Дежурный держал кулак на полотенце в месте кровотечения. В головах — реаниматор и сестра. Капельница уже налажена, кровь возмещает потерю, медленно переливаясь из ампулы в вену.

— Ну-ка, осторожненько убери кулак. Если польется, тут же заткнешь снова.

Дежурный медленно убрал кулак — кровь не текла. Сняли полотенце — нет крови. В самом центре надутой шишки — ее я уже видел утром — небольшая ранка, прикрытая кровяным сгустком. Красненький комочек на вершине небольшого купола дергался в ритме сердца, пульсировал.

— Много потеряли?

— Не меньше литра.

Лев лежит молча, не встревает в разговор. Изменился он за последние месяцы.

— Начинайте наркоз. Моемся. Ты кулак держи, а мне Егор поможет. Лев, ногу, наверное, не спасем…

— Не надо. Кончайте с ней быстрей. Все равно не нога.

«Не нога». Все-таки нога. Своя, не деревяшка. Даже если пластмассовая, электронная, на петлях да на пружинах… не знаю, чему там сейчас научились, чего строят вместо ног? Я знаю только живые ноги. Можно, конечно, еще попытаться, но как бы его самого не потерять… Нет, опасно. Уйти может. Пока мылся, узнал еще одну больничную новость:

— Дмитрий Григорьевич, а знаете, в вашем полку прибыло.

— То есть? В каком полку? Нашла время для загадок.

— В вашем. В полку с почечными коликами. — Операционная сестра глупо засмеялась.

— В чем дело? Заболел кто? Что смеешься?

— Марат Анатольевич. — Она снова прыснула. — Еще из больницы не успел уйти, до вечера тут был… Недавно только кончился приступ, домой поехал.

— Да ты что? — Я окликнул Егора. — Ты слыхал? У Тараса почечная колика.

— Вот подхалим! — изумился Егор. — И тут к начальству подладился. Нет, Димыч, столько камней в почках на одно отделение — слишком большая роскошь.

— Да уж, вторая колика в отделении — это сигнал мне. Удалять надо.

Небольшое отвлечение перед операцией. Успокоились: кровотечение остановилось и за ногу бороться не надо.

Лев спал. Только мы раскрыли рану пошире — кровь вмиг заполнила всю полость и начала заливать стол. Егор передавил выше — остановилась. Я убрал кровь, сгустки, обнажил протез. Конечно, разъело шов. Наверняка инфекция, а что еще? Течет из протеза — зажим сюда. Теперь выделить протез, подтянуть, перевязать и отсечь у самой аорты.

Все. Ноге конец. Кровь туда больше не идет. Вниз по этой ноге кровь больше не идет. Я зашил и перевязал все места, откуда может течь кровь. Опасность ушла.

Теперь надо думать. Теперь можно думать.

Давление хорошее. Кровопотеря восполнена. Попытаться, что ли, еще раз с новым протезом? Нет, не рискну. Одно дело ногой рисковать, другое — жизнью.

Рану зашивал медленно, оттягивал время. Ненавижу ампутации. Они наиболее наглядно, образно ставят нас на место, подчеркивают нашу беспомощность. Всякий успех хирургии — не могу об этом не думать — свидетельство слабости медицины. Человека надо лечить, а не резать. Хирурги начинают работать, когда другие врачи сдаются. Правильно, раньше врачи не считали хирургов за своих. Но все же и мы помогаем. И мы что-то делаем. Зашьем — и все выглядит как обычно. Кому дело до нутра? А тут — раз, и нет ноги. И всем все видно.

Понимаем мало, что там происходит, — вот и режем. Умеем много, а знаем, понимаем мало.

Наконец зашил рану. Надо начинать ампутацию.

— Помойся, — обратился к дежурному. Стоит без дела, а мы за него работаем. Мы ведь не дежурим сегодня. Его время. — Помоги Егору.

— Ты не будешь сам?

— Постою посмотрю.

Я свое отработал. Теперь пусть сами. Егору полезно сегодня переключить эмоции.

Демагог! При чем тут дежурство, эмоции?.. Просто не хочу сам…

Когда ногу уносили из операционной, я шел сзади.

Где-то читал или кто-то рассказывал, что в какой-то стране врача обязывают первым идти за гробом.

22

После наркоза Златогуров спал до утра. Рая сидела рядом на стуле, временами впадая в дремотный транс. Когда Лев, не просыпаясь, попытался повернуться и застонал, Рая вышла в коридор, попросила сестру сделать укол. Здесь она немножко поплакала и вернулась на свой пост.

Проснулся Златогуров, когда сестра пришла мерить температуру всей палате. Проснулся, осмотрелся, взгляд сохранял полную безмятежность, даже когда он поглядел на одеяло, под которым должна была быть его больная нога. Он должен был вспомнить. Почувствовать он не мог ничего, кроме боли. Ноги не было, но ему не дано было ощутить это: он мог почувствовать боли в пальцах, которых не было, боли чуть ниже колена, которого тоже не было, могла почесаться подошва… Так это и называется — фантомные боли. Болей у него не было, были фантомные ощущения.

Наверняка все быстро вспомнил. И опять, вопреки себе самому, продолжал молчать. Ничего, скоро обретет всегдашнюю норму. Сестра подала градусник и сказала:

— Лев Романович, сегодня перейдете в свою палату.

— Спасибо, милая, спасибо.

Когда Рая вышла, Лев откинул одеяло. Положил руку на культю и снова накрылся одеялом. Хотел лечь на бок, лицом к стене, не сумел.

Приехали Рая и сестра с каталкой. Палата была чистая, вымытая, кровать застелена свежим бельем. Палату только что вымыла Рая. На подоконнике стояли какие-то баночки, мешочки, пакетики. Очки и свежие газеты лежали на тумбочке.

— Ну вот мы и дома. Есть будешь, Левочка?

— Пока нет. Какая еда с похмелья? — Лев засмеялся. Первый день новой жизни. Пусть привыкает. Сначала в мыслях, а потом и физиологически надо привыкать к новому своему состоянию. Еще все может случиться. Даже сегодня. Может вскочить неожиданно спросонья на ноги, позабыв все на свете. Господи! Сколько еще будет ситуаций, которые напомнят ему, что он теперь такое, и уточнят нынешнее его место.

— Здравствуйте, Дмитрий Григорьевич! Здравствуйте, дорогой! Что это вы в такую рань?

Как будто ничего не произошло. Молодец, Лев, одобрил Дмитрий Григорьевич, понимает, что и мне так легче.

— Не болит? — опять этот глупый вопрос хирурга.

— Не бог весть как, Дмитрий Григорьевич, но болит. Я ваш старый, многоразовый, можно сказать, личный больной, да? Можете сделать для меня исключение? По блату.

— Ну, — настороженно откликнулся заведующий. О чем он собирается просить? Доктору надо быть готовым к любой неожиданности. Разговаривать с больными — как зайцу в лесу бегать, подвоха ждешь от любого вопроса. — Мы и так тебе, Романыч, полно исключений делаем…

— Старого волка ваших больничных просторов поддержать надо, ведь так?

— Ну, ну, Романыч, говори.

— Можно коньячку немножко глотнуть?

— Ха! И это все? — Диму явно полегчало. — Сейчас принесу.

— Нет уж. Сейчас меня еще тошнит. Чуть позже.

Оба засмеялись. Развеселились. Похоже, им не хотелось расставаться сейчас. Так бы и сидели на завалинке, как два инвалида, и посмеивались. Насколько легче было бы, если б они вовсе друг друга не знали. Привезли больного с кровотечением — и все. Надо отрезать ногу — отрезали.

— Ну хорошо, Романыч, привыкай. А я пойду функционировать дальше в качестве заведующего отделением.

Дмитрий Григорьевич вышел. И через минуту-другую явился снова.

— На, Романыч, — поставил на тумбочку бутылку «Греми».

— Перестань, Дим! Ты что? Да еще «Греми»! Добрый коньячок.

— Ты ж понимаешь, я его не покупал. Это больные тебе. Ты у нас ветеран. — Еще повод посмеяться.

— Мне неудобно, Дим Григорьевич. Нарушаешь правила.

— А ты спрячь, спрячь в тумбочку. И береги до дому. Предвкушай.

Лев убрал коньяк и, по-видимому переполненный благодарностью, решил перейти на медицинские темы:

— Скажи, Дмитрий Григорьевич, а почему это я после такой операции совсем не чувствую себя паршиво?

— Убрали больное — вот организм и ожил.

Если честно, Дим и сам удивлялся: чаще после ампутации больные теряли самообладание, шли вразнос. Казалось бы, всего ноги или руки нет, а начинался распад духа, как говорится, не сложишь в кучу, не соберешь ложками, больные на глазах разваливались. А тут — душа за него радуется. Хоть и болит. Повоюем еще, Лев!

— Ладно, пошел. — И Дмитрий Григорьевич, словно вспомнив что-то важное, заторопился из палаты.

Гостей Рая выпроваживала с порога: нельзя, рано, спасибо, потом. Но для одного из посетителей сделала исключение. Дверь медленно открылась, медленно просунулась в палату голова, и возник не знающий, как вести себя в подобной ситуации, Глеб Геннадьевич.

— Глебыч! Родной! Как узнал?

— Пресса, Романыч!.. Репортер скандальной хроники на месте оперативных событий.

А Лев Романович плакал. В голос, навзрыд. Такая уж, видно, планида у Глебыча — попадать на самые тяжкие моменты златогуровских срывов.

— Вот… видишь… Уже нет… Была — и нету. Никогда… А как дальше?.. Потом?

— Левушка, ты должен… Надо взять… Что же делать?..

— Да знаю. Все знаю. Я как держался! Я взял… А тут вдруг ты пришел. Я от неожиданности, пока их всех нет… Спасителей… И Раи.

— Перестань, Лев. Они ведь делали…

— Знаю. Все знаю. Все. Все, Глеб. Кончили. Утремся и начнем гулять. Им я уже шутку приготовил. Они заходят, а я им говорю: больной, возьмите себя в руки, мы вам сейчас отрежем ноги. Видишь, я уже в порядке. Намочи мне полотенце. Спасибо. Давай гулять. Как диета?

— Все. Бросил.

Журналист не ожидал, что Лев потянется к тумбочке и вытащит бутылку коньяка.

— Понял, Глебыч? «Греми». Не фунт изюма. Мы чуть-чуть, по маленькой. И все. Идет?

— Не пойдет. Вприглядку разве что.

— Скучный ты человек, Геныч. Опохмелочка после наркоза — самое милое дело.

А в это время в кабинете заведующего происходило вот что.

Увидев Марата, Дим раздраженно крикнул:

— Входи, не торчи в дверях, мне переодеться надо. Либо входишь, либо уходишь, а то стоишь как столб.

— Новость потрясающая, домулло. — Марат вошел, прикрыл дверь. — Зам вчера была в райздраве на совещании. При ней рассматривали решение. Заведующая райздравом, говорят, долго вертела бумагу. Ну, как мартышка с очками. А потом решила: один в нашу больницу, а другой — в терапевтическую. Соседям отдать. Бухгалтерия, говорят, общая. Так что распределяйте.

— Брось!

— Так мне сказали. Главная уже вчера ей домой звонила.

В дверь протиснулись Егор и Глеб Геннадьевич.

— Здравствуйте, акула пера. Вы, как всегда, вовремя. — Заведующий грозно повернулся к Марату: — Ну?

— Та категорически… Ситуация, говорит, под контролем прессы. Печать потребовала от нас справедливости, у нас два аппарата и две больницы, вот по справедливости и поделим. Она в конфликт с газетой вступать не будет, и пусть ее не уговаривают.

Егор ехидно рассмеялся. Марат виновато смотрел в сторону. Заведующий — в окно.

Встрепенулся лишь Глеб Геннадьевич:

— Но там же все не так! Там же написано…

— Только прошу вас, — Дмитрий Григорьевич повернулся к представителю прессы, — прошу вас, не вздумайте опять нас защищать. Пусть хоть один аппарат останется.

***

На экране кто-то двигался, открывал рот, по-видимому, лилась мелодия, выпевались какие-то прелестные слова — звук был выключен, телевизор не мешал беседе Льва Романовича и Дмитрия Григорьевича, и, хотя оба они время от времени поглядывали на безмолвную разноцветную жизнь, она не отвлекала их от собственных черно-белых нужд и забот.

— Что тебе сказать, Дим? Без работы не так уж плохо. На жизнь хватает, и Раечке еще будь здоров останется. Детей нет, накопления есть. Я и машину могу не продавать. Да. Без деятельности, дорогой мой Дим, конечно, скучновато. Точно. Вся жизнь в деятельности.

— Привыкли так. Плохая привычка, а?

— Точно, Дим. Вот если б я просидел свой век в поместье да только б на охоту выезжал — сейчас бы легче было. Точно. Но, по правде говоря, я не совсем безработный. Денег только не получаю… Главное, Дим, руководить, чувствовать, что от тебя что-то зависит. Да куда ж они без меня?! Я там все создал. Все знаю, что, где и как. Я здесь у пульса… У пульта сижу. Все время советуются. Главная движущая сила в современном мире — это возможность помогать другим. — Лев рассмеялся. — Завидую врачам! Я б с твоей профессией горы свернул. — Опять засмеялся, а глаза сожалели о чем-то. — Рая! Неси чай сюда! — Хозяин дома повернулся к дверям. — В глотке пересохло. Все время сохнет. Да. Я ж еще депутат горсовета, Димыч, могу и по этой части проявить себя. На следующих выборах меня уж не выберут, конечно, никуда двигать не станут. Но связи, связи при мне…

Друг молчал, слушал. А что он мог сказать? Его-то самого вылечили. Ничего нигде не отрезали — ни снаружи, ни внутри, выкарабкался целехоньким. Вот и остается молчать да слушать.

— Вы все живете не по правилам. Чуть что — сразу лбом в стену. Позор! Вы…

Одновременно зазвонил телефон, Рая вкатила столик с чаем и всякой сладкой снедью, на экране возникла Алла Пугачева, и Лев, который не могу упустить ни того, ни этого и ничего другого, схватил трубку, а другой рукой изобразил нечто многослойное, должное обозначить и досаду на вечно мешающий, но, как свет и воздух, необходимый телефон, и приглашение к чаю, и призыв вернуть телевизору звук, а Алле Пугачевой — голос. Рая двинула рычажок и застыла у телевизора с чайником в руке.

— Алло! Здорово, Геныч! Здорово, дорогой! Здоровьечко как драгоценное? Я вот тут с Димом сижу, с Дмитрием Григорьевичем, он у нас совсем здоровенький. Вы с ним болеть умеете: раз — и все сзади! Научили бы. — Лев радовался от души, слушал, перебивал, снова смеялся. — Ладно, Геныч, какая от тебя польза, ты слишком прямолинейный. Не знаю, может, ты и правильно действуешь, но мы уж лучше другим путем. Ладно… Ладно. А то приезжай? Посидим, покалякаем. Не каждый день такая компания собирается… Передам, передам. Дим, тебе привет. И ты привет Нине передай. Будь здоров, дорогой.

Лев опять раскрыл рот, но Рая жестом попросила помолчать, пока Алла восславляет жизнь, которую невозможно повернуть назад.

Допела.

— Лев, а что Нина… при Глебе?

— А черт их знает! Собачья площадка у них одна. Не знаю. Не лезь, Дим, туда, где все непонятно. Разве мало вокруг простого и ясного? Главное — от себя самого не отставать, жить без затей. Есть нога, нет ее — ты должен по-прежнему топать, топать, топотать по земле, хозяином себя чувствовать. Правильно я говорю?.. Вот то-то и оно.

Тут, в хорошую минуту, пожалуй, и остановимся. А почему, собственно, надо заканчивать наше повествование сумрачной нотой? В конце концов, Дмитрий Григорьевич и Глеб Геннадьевич здоровы. Марат Анатольевич лечится. Егор, правда, по-прежнему хандрит и иронизирует, но от этого не умирают. А Лев Романович, сами только что видели, по-прежнему генерирует жизнестойкость. В любви, считает он, самое интересное — это победа и разрыв, остальное — ерунда. И не будем больше говорить о болезнях. Все.

Table of Contents

Юлий Крелин Без затей

***

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22