Annotation

Юшкевич (Семен Соломонович) - талантливый писатель. Родился в 1868 году, в зажиточной одесско-еврейской семье. Окончил в Париже медицинский факультет. Дебютировал в печати рассказом "Портной", в "Русском Богатстве" 1897 года. В 1895 году написал рассказ "Распад", но ни одна редакция не решалась его печатать. Между тем именно этот рассказ, помещенный, наконец, в 1902 году в "Восходе", создал Ю. известность. После этого он помещал свои беллетристические и драматические произведения в "Мире Божьем", "Журнале для всех", "Образовании", сборниках "Знания" и других. Некоторые произведения Ю. переведены на немецкий и древнееврейский языки, а товариществом "Знание" изданы два тома его рассказов (СПб., 1906). В рассказе "Распад" Ю. показал, как разлагаются устои старой еврейской жизни, городской и буржуазной, распадается прежняя общественная жизнь, теряя сдержку внешней организации, еще оставшуюся от былой внутренней спайки: распадается и сильная до сих пор своим единством, своей моральной устойчивостью еврейская семья, не связанная никаким духовным верховным началом, исковерканная бешеной борьбой за жизнь. Образы этой борьбы - кошмар Юшкевича. В "Ите Гайне", "Евреях", "Наших сестрах" он развернул потрясающую картину мира городских подонков, с его беспредельным горем, голодом, преступлениями, сутенерами, "фабриками ангелов", вошедшей в быт проституцией. Ю. любит находить здесь образы возвышенные, чистые среди облипшей их грязи, романтически приподнятые. Эта приподнятость и надуманность - враг его реализма. Многие его произведения, в общем недурно задуманные (драмы "Голод", "Город", рассказы "Наши сестры", "Новый пророк") местами совершенно испорчены манерностью, которая, в погоне за какой-то особенной правдой жизни, отворачивается от ее элементарной правды. Но даже в этих произведениях есть просветы значительной силы и подкупающей нежности. Особенно характерен для внутренних противоречий дарования Юшкевича язык его действующих лиц, то грубо переведенный с "жаргона", на котором говорит еврейская народная масса, то какой-то особенный, риторически высокопарный. В драмах Юшкевича слабо движение, а действующие лица, характеризуемые не столько поступками, сколько однообразно-крикливыми разговорами, индивидуализированы очень мало. Исключение составляет последняя драма Юшкевича "Король", имеющая сценические и идейные достоинства. Писатель национальный по преимуществу, Юшкевич по существу далеко не тот еврейский бытописатель, каким его принято считать. Его сравнительно мало интересует быт, он, в сущности, не наблюдатель внешних житейских мелочей и охотно схватывает лишь общие контуры жизни; оттого его изображение бывает иногда туманно, грубо и безвкусно, но никогда не бывает мелко, незначительно. С другой стороны, чувствуется, что изображение еврейства не является для него этнографической целью: еврейство Юшкевича - только та наиболее знакомая ему среда, в которой развиваются общие формы жизни. А. Горнфельд.

- Как живет и работает Семен Юшкевич

- notes

- 1

Как живет и работает Семен Юшкевич

Юмореска

…Пришел ко мне интервьюер. Этакий худой малый, с глазами, как гвозди. Оговариваюсь, образ этот я взял у Михайловского. У него была дама с глазами, как гвозди, а тут интервьюер. Ну-с, хорошо. Пришел, представился: Пронин, Виктор Иванович, из "Иллюстрированной России".

— Очень рад, чем могу служить?

— Как изволите жить и работать?

Я — отнекиваться.

— Куда там? Мирон Петрович… интересы журнала… сам Бунин, Иван Алексеевич дал показание, как живет и работает…

— Да, по правде сказать, я и сам не знаю, как живу и работаю…

— Ну, вот, — не знаете. Как же это так?

— Так и не знаю, не замечал — у меня дела поважнее этого…

— Но Бунин, Иван Алексеевич, Куприн, Александр Иванович… несравненная Теффи…

— Убедительно. Что же однако надо сказать?..

— Что хотите, — обрадовался Виктор Иванович, — только, чтобы повеселее.

— Как это — повеселее, я не Марк Твен.

— А вы попробуйте. Самое пустое дело. Вот, например, французский писатель. Продиктует такое изящное "как живет и работает", что читатель пальчики будет облизывать. Русский писатель бука. Почему? Да не хочу. Да зачем?..

— Вы что же это? Ругаться пришли?

— И в помыслах не было. Просто — наблюдение мое. И, кроме того, в интересах журнала… Принесешь редактору не то, что нужно, заскрипит передними зубами и от злости интервьюшную бумажку съест…

— Часто он так, — спросил я…

— Всегда, — храбро солгал Виктор Иванович…

— Ну, если так… то берите карандаш и пишите… хотя, право, я не знаю…

— Ничего не надо знать, — подхватил Пронин, — просто расскажите весело, как живете и работаете. Например, — вдохновенно стал он подсказывать, вонзив в меня свои гвозди, — что обыкновенно вы свой день начинаете с того, что надеваете филактерии* и совершаете в них утреннюю молитву. Очень пикантно. Писатель в филактериях. Можно прибавить, — продолжал он фантазировать, — что молитвенник у вас старинный, оставленный вам в наследство покойной бабушкой…

— Вздор, — запротестовал я, — что за чепуха… И филактерии… Нет, не желаю…

— Что вам мешает, — стал он убеждать меня. — И оригинально и весело. Одно название, филактерии, гарантирует успех… Мирон Петрович… интересы журнала…

— Ну, — сказал я, — если интересы журнала этого требуют — валяйте филактерии…

— Очень, очень, требуют, — обрадовался мой мучитель. — Теперь дальше, — вдохновенно произнес он…

— Я с удовольствием замечаю, что у вас разыгрывается воображение…

— Профессиональная привычка, — скромно ответил Виктор Иванович. — У меня талант оживлять трупы. Однако, простите, будем продолжать. Я, правда, несколько назойлив, но что прикажете делать? Уж такая профессия… Итак, — начал он записывать, — сняв филактерии, известный писатель отправляется в столовую чай пить. Там его встречает верная подруга жизни, которую он целует в лоб, после чего садится в кресло. Дочь писателя, прелестная брюнетка, тотчас подает ему свежий номер "Иллюстрированной России", и писатель погружается в чтение детской странички Саши Черного.

— Не правда ли, восхитительно? — сказал Виктор Иванович. — Замечательная психологическая черта и трогательно. Филактерии и детская страничка. Успех гарантирован.

— Превосходно, — отозвался я. — Дальше. Что я делаю, или должен делать?

— Разве само собой не ясно? — удивился Виктор Иванович. — Вы, напившись чаю, запечатлеваете на лбу подруги жизни поцелуй. Прелестная брюнетка дочь, взяв вас нежно под руку, уводит в кабинет и говорит: Дорогой папочка, смотри, работай хорошо. Помни, что на тебя устремлены глаза тех немногих, прекрасных писателей, которые невольно оставили нашу дорогую родину, Россию. Если ты плохо напишешь, все они будут ужасно огорчены…

— Ну, это уже слишком, — запротестовал я, — никто не поверит…

— Не только поверят, но и одобрят такую дочь… Вы нашего читателя не знаете… Мелодраматическая сценка действует на него освежающе. И притом, многозначительный намек: единение. Единение здесь свалить большевиков.

— А большевики при чем? Вычеркните…

— Могу. Итак — дальше. "Живет" есть. Теперь, как работает? В самом деле, — вдруг полюбопытствовал Виктор Иванович, — как вы работаете?

— С горчичником на затылке, — не задумываясь, ответил я.

Виктор Иванович испуганно вытаращил глаза…

— Неужели, — воскликнул он, — с горчичником?

— Ну, да, с горчичником, что вас удивляет? А как иначе прикажете работать? Писателю нужен, спрошу я вас, прилив крови к мозжечку? У каждого писателя есть свой способ наполнять мозжечок столь нужной в часы творчества кровью. Иные ставят ноги в ванночку с ледяной водой. Я предпочитаю горчичник: вернее…

— Вы в самом деле? — стал корчиться проныра. — Да нет, вы шутите, вы мистифицируете.

— Нисколько, — твердо ответил я. — Хотите, я сейчас продемонстрирую перед вами, как я накладываю горчичник на затылок. Но не рассердитесь, если я сейчас же начну писать… Придется прервать наш сеанс…

— Нет, нет, — стал он меня умолять, — я вам верю. Посмею ли усомниться в ваших словах? Но это действительно интересно. Ужасно интересно. В первый раз мне приходится слышать об этом. И помогает творчеству?

— На написание моей пьесы "Комедия брака" ушло двадцать горчичников…

— Поразительно, — ахнул Виктор Иванович, — никогда бы не поверил, если бы другой сказал.

— Сам бы не поверил, но приходится верить…

— Я представляю себе, как ахнет читатель, когда узнает, что вы на "Комедию брака" употребили такое зверское количество горчичников. А уж как рад будет Мирон Петрович…

— Да, — небрежно заметил я, — горчичники получше ваших филактерий.

— Признаюсь, вы правы… Это прямо сенсация… Ну-с, будем дальше писать…

— Б-г с вами, — сказал я, — куда еще дальше? Подумайте: филактерии, сцена в столовой, прелестная брюнетка дочь, ее напутствие папочке, горчичники… Только черта в ступе не хватает… Впрочем, прибавьте, что писатель на горе соседям просыпается ночью и вдохновенно часами играет Бетховена на рояле.

— Ну-с, — сказал Виктор Иванович, прибавив последнюю деталь, — ваш "как живет и работает" вышел у нас на славу. Воображаю, сколько теперь людей начнут ставить себе горчичники на затылок, чтобы выйти в писатели. Затем, это чудесное сплетение были и небылицы… Мирон Петрович будет в восторге… Еще один маленький вопрос и я откланяюсь. У меня есть приятель, — его, понимаете ли, одолевают муки творчества. Не откроете ли вы мне, какой фирмы горчичники вы употребляете? Очень хотелось бы ему помочь…

— Нет, — твердо сказал я, — простите, но этого секрета я никому не могу открыть. Спросите Куприна, Бунина, Мережковского, Гиппиус, — я заранее уверен, что никто из них не откроет секрета своего творчества. Под пыткой не выдадут. Так и я. Ну, прощайте…

— Прощайте, — вздохнул Виктор Иванович. — А все-таки хорошее "как живет и работает" мы соорудили. Понимаете… интересы журнала… Имею честь кланяться…

[1]

notes

Примечания

1

Шуточное авто-интервью С. Юшкевича было напечатано в 1926 году в Париже в "Иллюстрированной России".

Оригинал здесь: http://www.migdal.ru/times/42/3656/.

Table of Contents

Как живет и работает Семен Юшкевич Юмореска

Примечания

1