Annotation

В романе «Тень предателя» герой — человек вполне миролюбивой профессии — доцент кафедры английской литературы в Центральном университете Нью-Йорка, втянут в заговор против друга, ученого-физика. Однако убийство рушит все планы…

- Дороти Девис

- Пролог

- Глава 1

- Глава 2

- Глава 3

- Глава 4

- Глава 5

- Глава 6

- Глава 7

- Глава 8

- Глава 9

- Глава 10

- Глава 11

- Глава 12

- Глава 13

- Глава 14

- Глава 15

- Глава 16

- Глава 17

- Глава 18

- Глава 19

- Глава 20

- Глава 21

- Глава 22

- Глава 23

- Глава 24

- Глава 25

- Глава 26

- Глава 27

- Глава 28

- Глава 29

- Глава 30

- Глава 31

- notes

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

- 6

- 7

- 8

- 9

- 10

- 11

- 12

- 13

Дороти Девис

Тень предателя

Пролог

У них было всего три встречи, и вечер 24 мая собрал их вместе в последний раз. Эрик Мазер должен был стоять у всех на виду под уличным фонарем. Он подаст рукой знак, который будет означать, что все идет, как договорились. Потом они постоят еще какое-то время в темноте и разойдутся, как только Эрик Мазер покинет свой пост. Портфель будет украден. Пострадавший скорее всего не обратится в полицию, он человек слишком занятый, а в портфеле, насколько он помнит, не было ничего такого, что нельзя было бы восстановить. Утром портфель будет обнаружен в почтовом ящике и своим содержимым сам укажет на владельца. Все, что было в нем, по словам владельца, окажется в целости и сохранности. В дураках, таким образом, останется незадачливый воришка, покусившийся на несколько пленок, широко розданных и не в одни руки, да еще на заметки известного ученого, физика, о его впечатлениях о международной конференции в Афинах, с которой он только что вернулся.

Итак, Мазер и его коллеги-конспираторы встречались всего трижды. Он знал лишь их имена — Джерри и Том. Больше и знать не хотел. А что им о нем известно, ему безразлично. После того вечера все это уже не будет иметь значения.

Первая встреча состоялась в парке Вашингтон-сквер. После лекции в Центральном университете Нью-Йорка, а она была последней в тот день, Мазер, радуясь приближению весны, наслаждался февральским солнцем. Поглядывая на студентов, шедших тесной группкой, он узнал среди них кое-кого из однокурсников. Они раздавали прохожим листовки с призывами запретить атомную бомбу. Одна из листовок была и у него в руках.

— Вы думаете это поможет? — вдруг спросил его какой-то человек. Мазер обратил на него внимание лишь тогда, когда он заговорил с ним. Небольшого роста, с одутловатым лицом, он кого-то ему напоминал. Потом Мазер определил, на кого смахивал тот, кто стал ему потом известен под именем Джерри. А в момент их первой встречи он просто решил, что мог встречаться с этим типом где-нибудь в коридорах университета.

— Как сказал бы мой друг, это вреда не принесет, — ответил Мазер, и пошел дальше.

Незнакомец однако нагнал его, и шел сначала молча, подлаживаясь под шаги Мазера, — ибо на каждые его два шага, он вынужден был делать три своих. Мазеру это совсем не нравилось. Он терпеть не мог этот парк и теперь жалел, что только входит в него, а не выходит. Наконец он резко остановился.

— Мы знакомы? — спросил он.

— Теперь будем, Эрик. Меня зовут Джерри.

— Вполне возможно, — ответил Мазер, пытаясь на этом закончить разговор. Но бесполезно.

— Я занимаюсь тем же, чем и вы, — сказал Джерри, кивнув на листовку в руках Мазера. — И ищу партнера. — В том, как он произнес слово «партнер», прозвучало что-то чужестранное, а в остальном его речь была такой же, как у среднего ньюйоркца, то есть, по мнению Мазера, столь же стертой и невыразительной. — Мне вас рекомендовали, — неожиданно добавил назойливый тип.

— Кто? — у Мазера сорвался голос, ибо страх сдавил ему горло.

— Не столь важно «кто», Эрик, главное «зачем», — произнес незнакомец почти с сочувствием. — Я довольно много знаю о вас. Мы можем идти и разговаривать?

— Мне не о чем… — Мазер, начав, тут же умолк. Джерри покачал годовой, в его маленьких темных глазках застыл печальный укор.

На сей раз темп задал Джерри. Мазер вдруг заметил, что сидевшие в парке на скамейках люди безразлично смотрят на них. Трудно определить, кто из них друг, а кто враг. Большинство, подумал он, такие же жестокие враги самим себе, как и он.

— Я, по сути говоря, идеалист, Эрик, такой же, как и вы. Хотя, глядя на меня, этого, кажется, не скажешь. — Джерри посмотрел на Мазера. — Чем вы думаете, я зарабатываю себе на жизнь?

— Торгуете фруктами, — не раздумывая, ядовито сказал Мазер.

Джерри фыркнул, будто ответ его позабавил.

— Очень хорошо. Да, я торгую фруктами, и больше этого вам знать обо мне не следует.

Он замедлил шаг, заметив шахматную доску на одной из скамеек, На время игроки куда-то отлучились.

— Не трогайте! — окрикнул их мужчина, покупавший жареные каштаны у лотошника на углу, и погрозил им кулаком.

Джерри поднял руки вверх, показывая, что у него нет дурных намерений и к доске он не думал прикасаться. А Мазеру он сказал:

— Я не понимаю эту игру, не то что вы. Здесь нужны особые мозги, мозги ученого, а не торговца фруктами. — Он шел дальше по аллее, а Мазер следовал за ним, бичуя себя за трусость и полную беззащитность. — Эрик, ваш друг Питер Бредли, он едет этой весной в Афины, не так ли? На конференцию физиков?

— Понятия не имею, — ответил Мазер.

— Теперь вы знаете. Я вам только что об этом сказал. — Он неодобрительно прищелкнул языком, с отвращением глядя на мусор на аллее и, нагнувшись, поднял собственную пачку из-под папирос, которую только что бросил мимо урны. — У людей так мало гордости. Эрик, он действительно ваш друг? Я хочу сказать, человек, столь погруженный в науку? Что такое друзья для него? Или семья? У него такая привлекательная жена. Как жаль, что вы… — Джерри пожал плечами, предоставляя жесту донести смысл того, что он не договорил.

Мазер почувствовал, как сжались в кулаки сунутые в карманы ладони. Однако страх лишил его способности сердиться. Страх и отвращение к себе помешали ему дать в зубы этому коварному, сладкоречивому ублюдку. Даже если бы он психологически был готов избить его, все равно это выглядело бы не более чем ссорой в парке двух не поладивших задир.

— Чт-т-о вам от меня нужно? — Мазер чувствовал себя все хуже и даже стал заикаться.

— Я хочу, чтобы доктор Бредли привез мне кое-что из Афин.

— В таком случае обратитесь к нему.

Джерри покачал годовой.

— Это очень деликатное дело, а поскольку вы человек тонкий, я надеюсь, вам удастся все это организовать. Я простой человек, человек действий, а не планов, и готов поступить в ваше распоряжение.

Они приближались к торговцу каштанами. От жаровни исходил сладкий запах.

— Вы любите каштаны?

— Я ненавижу их, — сердито ответил Мазер.

— Это не американское лакомство, — сказал Джерри, проходя дальше.

— А вы любите?

— Я — пас, — добродушию ответил Джерри. — Могу я рассказать вам о той проблеме, которую, я надеюсь, вы сможете для меня решить, и, можно сказать, для всего человечеству тоже? Я уверен, вы согласитесь со мной, что международный обмен информацией, который сейчас происходит между учеными, занимающимися, как они сами это называют, фундаментальными исследованиями, а проще говоря, использованием мирного потенциала природной энергии, — это очень полезное для человечества дело.

— Разве так важно, соглашусь я с вами или нет?

Джерри пожал плечами.

— Гораздо приятнее работать с людьми, чьи идеалы ты разделяешь.

— «Идеалы» понятие столь же емкое, как «мир». Оно означает то, что вы сами в него вкладываете в данный конкретный момент, так что прекратите эту пустую болтовню.

— С удовольствием. Итак. На каждой конференции, подобной той, что состоится в мае в Афинах, успешно проводится и такая побочная работа, как шпионаж. Информационный материал, возможно, бесполезный, а порой критического свойства, всегда в ходу. Чаще он покупается за деньги, иногда передается просто так, простите за прямоту, в виде чей-то идеи. Понесшему урон государству безразлично, каковы были мотивы предательства. Все очень просто. Я хочу просить вас помочь мне обнаружить предателя.

— Кого он предает?

— Советский Союз, — не колеблясь, ответил Джерри.

Вполне возможно предположить, что Эрику Мазеру, тридцати шести лет от роду, доценту кафедры английской литературы в Центральном университете Нью-Йорка, родившемуся в Мидуэсте, Новая Англия, в семье коренных Переселенцев, знавшему о международной политике не более того, что сообщали заголовки газет, а о шпионаже и того меньше, могло показаться, что все, что с ним происходит, это какая-то мистификация, безумные студенческие проделки, грубая шутка какого-то разозленного на него студента. Эта мысль мелькнула у него в голове, но одновременно с нею его охватило странное чувство, будто он ждал, что с ним произойдет нечто подобное. Ему казалась знакомой вкрадчивая манера Джерри убеждать, и почти намек на какую-то давнюю их связь, которую ничего не стоит теперь возобновить.

— Этим вы ни в коей мере не предаете свою страну, Эрик. Наоборот, вы вносите вклад в дело международного разоружения.

— Прекрасное объяснение, — проворчал Мазер.

— Возможно, но я прежде всего хотел отдать дань уважения морали и традициям родной вам Новой Англии.

Джерри снял обертку с жевательной резинки и аккуратно опустил ее в очередную урну.

Вид человека, жующего резинку в момент выполнения столь важной миссии, как вербовка агента, показался Мазеру такой нелепостью, что он не удержался от улыбки. Джерри явно переигрывал. Мазер ощутимо почувствовал, как крепнет в нем сознание собственного превосходства.

— Кажется, вы питаете ко мне полное доверие? — сказал он.

— Дорогой Эрик, — произнес Джерри, коснувшись его руки, — вы дали нам все основания для этого.

Мазер отшатнулся, что вызвало в свою очередь улыбку у Джерри. Она и была как бы ответом Мазеру на его вопрос о причинах такого доверия.

— Скажите, что я должен для вас узнать, — наконец спросил Мазер.

— Мы хотим перехватить весьма секретную военную информацию, предназначающуюся американскому агенту, и оценить ее. Такая оценка может подсказать нам источник утечки.

— Вы хотите, чтобы эту информацию доставили сюда, в Соединенные Штаты?

— Я понимаю, что вам трудно в это поверить, но даю вам слово, что здесь мы в большей безопасности, чем в любом другом месте мира.

— Я этого не понимаю.

— Простите, Эрик, но вам незачем это понимать. Однако я все же объясню вам. Здесь мы знаем своих врагов, и, к счастью, здесь у нас очень мало друзей.

Мазеру как лингвисту понравилось, как Джерри построил фразу. На мгновение это его отвлекло.

— Ни я, ни вы не хотим мешать такому доброму делу, как международный обмен, поэтому очень важно, чтобы наш курьер — в данном случае это будет доктор Бредли — был в полном неведении о своей роли в этой операции. Вот почему нам нужна ваша помощь.

Мазер почувствовал, что чего-то недопонимает.

— Почему именно Питер Бредли?

— Дело в том, что в Афинах на конференции наши ученые сделают неожиданный жест. Грисенко должен вручить фильм о недавнем советском атомном эксперименте ряду иностранных коллег, которые, по мнению нашего правительства, внесли особый вклад в исследования. Это будет впечатляющий жест. А Питер Бредли один из самых выдающихся таких ученых.

— Понимаю.

— Наша задача сделать так, чтобы доктор Бредли также привез домой то, что называется «трейлер-прицеп».

Прошли чуть ли не две минуты, прежде чем Мазер обрел дар речи. За это время они успели дойти почти до выхода из парка. Он произнес то, что вообще уже не имело смысла говорить.

— Желаю вам успеха, вы и без меня обойдетесь.

— В том-то и дело, что не обойдемся, и вы должны нам помочь. Я вас посвятил во многое, — возразил Джерри и у самых ворот парка вдруг повернул обратно. Мазеру пришлось последовать за ним. — Видите ли, — продолжал Джерри, — в Афинах для нас Бредли станет именно нашим человеком, там ведь будет не менее полудюжины других американских ученых. Однако имя его не следует упоминать, это опасно. Вы должны придумать для него какое-то поручение или культурную миссию. Что-нибудь совсем особое, например, неизвестную древность, никем не открытый памятник старины, что-то, что вы настоятельно советуете ему увидеть, — просто просите его от всей души, как друг, сделать это. А как только доктор Бредли вернется в Штаты, вы должны немедленно освободить его от «прицепа». Но так, чтобы его репутация осталась безукоризненно чистой.

— Она действительно у него безукоризненно чиста, — горячо вступился за ученого Мазер.

Джерри был настолько циничен, что не удержался от смешка. Мазер же, поняв причину его веселости, вышел из себя:

— Вы сукин сын!

— Простите, — тут же извинился Джерри, — я забылся, к тому же вы теперь мой начальник. Такое больше не повторится. — Говоря это, он снял шляпу и провел рукой по темным жидким волосам и повернулся чуть боком.

Человек, который обогнал их по аллее, когда они возвращались от ворот, и кого Мазер случайно заметил, теперь вдруг присоединился к ним. Белокурый, с грубовато красивым лицом, он был похож на состарившегося спортсмена.

— Это Том, — представил его Джерри, — еще один ваш коллега.

Том, стоя навытяжку, руки до швам, поздоровался:

— Здравствуйте, сэр.

Мазер с ненавистью посмотрел на него, и тот, опустив глаза, уставился на свои ботинки. Мазеру как педагогу был знаком этот тип людей. Они готовы сделать все для преподавателя, лишь бы получить степень. Мазер почувствовал некоторое удовлетворение.

От Джерри это не ускользнуло.

— Вы получите от операции своеобразное спортивное удовольствие, Эрик, — сказал он. — Думайте об Афинах, даю вам несколько дней. Мы будем ждать, когда вам понадобимся.

В последовавшие месяцы они встречались дважды, один раз в парке, когда Мазер, наконец, был готов к разговору с ними, — а так он встречал то одного, то другого несколько раз, но поскольку он не подавал знака, они к нему не приближались. Вторая встреча произошла в его квартире. А затем утром 24 мая Мазер на университетской доске объявлений на третьем этаже приклеил и свое объявление: «Продаются щенки. Звонить Ел-7-2390, после 9 вечера». Сделав это, он принялся готовиться к вечеринке в честь возвращения Питера Бредли из Афин.

Глава 1

Бывают такие минуты, когда кажется, что в комнате, полной людей, вдруг наступает гробовая тишина. Гомон разговоров внезапно затихает и слышен лишь металлический отсчет секунд на больших часах. Даже шум улицы не долетает через настежь открытое окно. Умолк и сам доктор Питер Бредли, хозяин вечеринки, собравший у себя кое-кого из своих студентов и коллег с факультета, чтобы рассказать об ученом физике, которого он встретил на конференции в Афинах, откуда только что вернулся. Роберт Стейнберг, доцент факультета физики, недосказавший анекдот, так и не дождался ответной реакции недоуменно переглядывавшихся коллег.

Эрик Мазер, стоя спиной к часам, почувствовал, как его сердце бьется в унисон с громко тикающим часовым механизмом. Ему казалось, что сейчас ему отпущено время, один момент, чтобы все взвесить, дан последний шанс, чтобы вернуться и стать прежним. Он мог бы извиниться перед Джанет Бредли, которая показывала ему макет своей последней книги, а потом пересечь комнату и сказать ее мужу: — «Питер, старина, я втянул тебя в нечто такое, чего ты не знаешь…». А что если в Афинах ничего не произошло, никаких контактов не было? Нет, этот момент был дан ему для того, чтобы он насладился последними сладкими глотками из чашки, в которой, он думал, будет горький чай. Следя за тем, как Питер постукивает себя пальцем по лбу, словно что-то пытается вспомнить, а льстецы и подхалимы, затаив дыхание, ловят каждое изреченное им слово, Мазер не испытывал раскаяния. В конце концов, свои самые великие мгновения он переживал тогда, когда превращал неудачу в победу.

Джанет перевернула последнюю страницу альбома «Дитя города», фоторепортажа о Восточных Двадцатых улицах, где она и ее муж, Питер, жили на границе с трущобами Бауэри. Мазер заметил, как дрожат пальцы Джанет, когда она переворачивает страницы. Его буквально потрясла радость неожиданной догадки: Джанет далеко не безразлично то, что книга ему понравилась. А значит, понравился и ее автор тоже, мысленно дополнил свою догадку он. Но вдруг вспомнился немой намек Джерри, что ему, Мазеру, такое не светит, и минуты прекрасных ощущений исчезли. Они более не повторятся, как бы он ни старался! Он уже жалел Джанет так же сильно, как самого себя. Протянув руку, словно ища у нее симпатии, он и сам готов был ответить ей тем же. Но Джанет по-своему объяснила его порыв и, ухватившись обеими руками за книгу, стала искать глазами мужа. С ее губ вот-вот готово было сорваться его имя. Но в этот момент Питер, удовлетворенно щелкнув пальцами, радостно воскликнул:

— Вспомнил, его зовут Никос Скафидас!

Стейнберг, тем временем, повернувшись ко всем присутствующим, воскликнул: — О, черт! Нет ничего удивительного в том, что вы ничего не поняли. Я забыл назвать вам имя того, кто в этом анекдоте…

— Ты всегда забываешь это сделать, Боб! — прервала его Луиза, его жена.

В комнате снова все заговорили. Мазер следил за Джанет, стараясь поймать ее взгляд, ища в нем свое отражение, свои лучшие черты, свое потерянное спасение.

— Джанет… — наконец он поймал ее руку и поцеловал. Если кто и заметил это, то не обратил бы внимания, ибо это было вполне в духе Эрика. Он любил целовать дамам ручки.

Но Джанет лишь ответила:

— Спасибо, Эрик.

— Это прекрасная книга. Да иначе и быть не могло, раз вы ее автор.

Джанет лишь склонила голову в знак благодарности и, чтобы избежать ненужной ей интимности, предложила ему кофе:

— Еще кофе? Я подогрею, если остыл.

Мазер отказался, покачав головой, и заставил ее вытерпеть в течение нескольких секунд его пристальный взгляд. Она мужественно вынесла это, ее волнение выдавала лишь пульсирующая жилка на шее. Джанет упорно отказывалась посмотреть Эрику в лицо и не спускала глаз с мужа.

— Вы его любите, Джанет? — тихо спросил Мазер.

— Да! — Джанет, вскинув голову, порывисто произнесла это слово, словно прокричала шепотом. Мазер почувствовал это сердцем. За его спиной зашипели часы, собираясь пробить девять.

Какая горькая ирония судьбы — сошлись два решающих момента в его такой пустой жизни. Присутствующие зашевелились, молодежи не терпелось поскорее посмотреть фильм, хотя час был уже поздний. Мазер слышал, как Питер пояснял: — В нем, возможно, нет ничего такого, чего бы мы не знали… — Но даже говоря это, глаза его светились ожиданием. Он хотел увидеть эту пленку не менее других.

Мазер позволил себе в последний раз подумать о Джанет: что он будет чувствовать к ней, когда этот вечер кончится?

— Я, пожалуй, тоже пойду, — сказал он. — Я обещал побывать у имажистов.

— Кто такие имажисты? — заинтересовалась Джанет.

— Они не битники и, конечно, не Битлзы. Это современные поклонники Элиота и Юма, но они настолько прямолинейны, что скорее похожи на кубистов, — улыбнувшись Джанет, он легонько погладил ее по щеке: — Спасибо, дорогая, за все.

Когда он пересекал комнату, часы пробили девять.

— Представляете, они готовы идти в лабораторию даже на ночь глядя? — сказала Луиза Стейнберг. Не обращаясь ни к кому в частности, она просто констатировала досадный факт.

Да, готовы, подумал Мазер.

— Черт бы тебя побрал, Питер, — незлобиво чертыхнулась Луиза. Она стала полнеть, ибо любила удобную, полную уюта и тепла жизнь, гордилась своим мужем и держала его под каблуком. Он обеспечивал ей безбедное существование и стал известен как физик, работая под началом Бредли.

— Мы не надолго, — успокоил ее Питер. — Я сам не видал Джанет целую неделю.

— Эрик, пойдемте с нами. Это русские фильмы.

Это сказала Анна Руссо. Ее больше беспокоило то, что он может отнять у нее внимание Питера, подумал про себя Мазер. Может, она, будучи человеком целенаправленным, тоже решила, что ему эти фильмы что-то могут дать. Анна, готовясь к защите докторской диссертации под руководством Бредли, боготворила своего учителя, как впрочем, все женщины на его курсе. Нельзя сказать, чтобы их было так уж много. Анна была единственной претенденткой на докторскую степень. Бредли делал все, чтобы отговорить от этого всех своих аспиранток. Женщина, идущая в науку, должна быть готова к преодолению немыслимых препятствий. И эти глупышки обожали его за это. Анна не была похожа на женщину-ученого, скорее на социального работника. Она была высокой, хорошо сложенной молодой девушкой, и Мазер сразу оценил ее прелести не в пример ее коллегам-мужчинам, которые слепо не замечали красоту.

— Я давно не видел русских фильмов, они слишком благополучны, — ответил Мазер, продолжая играть роль оригинала. Иногда он удивлялся, как его еще терпят, ибо это было общество снобов.

Он положил руку на плечо Бредли и невольно в который раз отметил: Питеру тридцать пять лет, а седина уже тронула инеем виски ученого. Это было бремя успеха, пришедшего к нему слишком рано.

— Достопримечательности в Афинах довелось посмотреть?

— Акрополь и Плакку, как и положено туристу, приехавшему на неделю.

— А памятник Байрону?

— Мы потратили чертовски много времени на его поиски…

«Мы», подумал Мазер. Он предполагал, что Бредли в Афинах предпочтет, как и у себя дома, прогулки в одиночестве. Ему не хотелось думать, что профессор в какие-нибудь несколько минут поломает его хитроумный план, вдруг изменив своим привычкам.

Но и здесь Бредли оказался верен себе. Взяв в руки какой-то журнал, он принялся листать его, дожидаясь, когда все уйдут. Джанет говорила, что он в любой, даже самый неподходящий момент может погрузиться в чтение, одним взглядом прочитывая целую страницу. У него была удивительная способность делать это и никого не обижать своей невоспитанностью. Это было чем-то вроде шестого чувства. Мазер уже у двери обернулся и махнул ему рукой. Питер ответил тем же жестом и сказал: — Мы с тобой еще поговорим, Эрик.

* * *

Переждав, когда проедет машина, Мазер перешел улицу. Колеса автомобиля прошелестели по расплавленному асфальту, словно по воде. Стояла жара. Для мая день выдался необычно знойным. Мазер загляделся на играющих на улице детей, если можно назвать игрой их толкотню с самодельными ружьями в руках в толпе взрослых, среди мчащихся машин. Наступали сумерки, пятнистые сумерки на плохо освещенных городских улицах, над которыми висело сияние города, похожее на неоновую туманность. Мазер занял свой пост под фонарем и стал смотреть на окно второго этажа дома Бредли. Когда он подал знак, махнув рукой своим напарникам, следившим за ним, — откуда, он точно не знал, он даже не был уверен, что они где-то здесь, — он неожиданно поцеловал кончики своих пальцев, словно посылал воздушный поцелуй дому, который только что покинул. И тут неожиданно он увидел в окне Джанет. Ему показалось невероятным, что она стоит там. Круг замкнулся. Но Джанет вдруг резко повернулась спиной к окну. Ему оставалось лишь мучиться в догадках, видела ли она его под фонарем и жест, который он сделал? Возможно, она все приняла на свои счет? Тогда отлично. Тем лучше, если что-то пойдет не так. Впервые он позволил себе хотя бы на мгновение испугаться. С Джанет в доме осталась только Анна Руссо, разговаривая, она все время отбрасывала назад свои длинные темные волосы. Неужели она тоже видела его? В этом он не был уверен.

На тротуаре прямо под окнами трое студентов, — Мазер не помнил их имен, — криками вызывали Анну. Вскоре к ним присоединился Стейнберг, и все двинулись по тротуару. Через несколько секунд их догнала Анна. Затем из дома вышла Луиза Стейнберг, и остановилась на крыльце. Мазер совсем забыл о ней. Луиза втянула в себя полный испарений воздух. Она была из тех, кто любит мир и готов заключить в объятия даже устрицу. Иногда она посещала его лекции. Он запомнил ее потому, что она назвала Шелли пролетарским поэтом.

Зажглась лампа в кабинете Бредли, маленькой комнатке над гостиной. Питер подошел к столу рядом с окном и открыл свой дипломат. Он вынул из него небольшую коробку и еще какие-то бумаги и переложил их в более скромный портфель. Через несколько секунд он погасил свет и покинул комнату. Джанет закрывала окна шторами, оглядываясь через плечо на мужа и разговаривая с ним.

Мазер выполнил свое задание. Все, что ему теперь следовало сделать, это поскорее уйти. Для других это будет знаком, что Бредли сейчас выйдет из дома. Мазер торопился, ибо не хотел участвовать в том, что произойдет дальше, даже если это такое простое дело, как кража портфеля. Но тут же почувствовал сожаление, — ему не нравилось, что Питер в их руках, в то время как он вышел из игры.

Мазер шагал через смешанные полуделовые, а затем полужилые кварталы города, отделявшие дом Бредли от Гринвич-Виллиджа. Он шел не выбирая пути, легким размашистым шагом, весело, как деревенский мальчишка шагает по полям. Этот образ встал на мгновение перед его взором, и это было лучшим воспоминанием о самом себе. Вот ему двенадцать, он бежит через бабушкин двор, распугивая кур и уток, а вот он вспугнул куропатку с птенцами, несясь во вею прыть через поле к лесу, тенистому, тихому, где его никто не увидит, и где он совершенно свободен.

Сейчас он тоже был свободен, бодр и весел, потому что столь успешно применил свои таланты в конспиративном задании, которое, он убеждал себя, поможет ему покончить со всякой конспирацией. А в то, будто его выбрали не потому, что талантлив, а скорее потому, что просто подвернулся под руку и действовал больше из чувства собственной ущемленности, чем в силу убеждений, он не собирался верить. Ему удалось превратить позор в достоинство, что проделывало куда большее количество людей, чем он мог себе представить. Несмотря на постоянные попытки играть на этом, в глубине души он сомневался в своем понимании человеческой натуры. Но его единственной проблемой отныне будет беречь свой столь воодушевляющий его секрет. Он знал свою слабость к драматизации. Теперь, когда все пройдет, он прежде всего должен побороть в себе соблазн рассказать Питеру Бредли всю правду о том, как тот, сам того не ведая, был использован советской контрразведкой.

Мазер невесело посмеялся над собой. С таким соблазном он должен справиться, да и Бредли ему все равно не поверит. Он сочтет это остроумной выдумкой, делающей честь богатому воображению Мазера, фантазией, построенной на случайном совпадении обстоятельств. Свободен? Но он пленник собственной затеи.

Мазер замедлил шаги, чувство победы угасало. Сознание того, что Бредли не поверит ему, жгло его. Бредли плохо знал его, впрочем, как и все остальные. Его часто мучило подозрение, что никто даже не стремился его узнать. И все же его тепло принимали во всех компаниях, даже в кругу ученых. Он всегда мог выбрать, куда пойти, из того полдесятка группировок молодых интеллектуалов Виллиджа, которые собирались случайно или по заведенной привычке в барах или кафе. Его появлению везде были рады. Он мог вернуться в дом, который только что покинул. Будет ли рада ему сейчас Джанет? Ей захочется его видеть? Или в какой-то момент, наедине с Питером, она уже прогнала из своих мыслей образ Мазера как искусителя?

Когда он наконец вошел в таверну «Красная лампа», имажинисты были в сборе, сверкая красками и элегантностью, как цветник. Это сравнение понравилось Мазеру. Молодые интеллектуалы проявляли себя искусством правильной речи, изысканностью одежды и манер. Аффектация в жестах, манерах и языке даже развлекала Мазера. Эта элегантность ради элегантности в современном студенческом городке, где сознательно создавался культ неряшливости и неумытости, требовала незаурядной смелости. Таверна со стенами, обшитыми дубом, с приглушенным светом ламп была переполнена туристами, сидевшими за столиками, и завсегдатаями — у стойки бара. Мазер с трудом пробрался к своим юным друзьям. Среди них была всего лишь одна девушка с шалью на плечах и волосами, небрежно собранными в пучок на макушке. Возможно, это был даже нарик. Она показала язык какому-то одобрительно свистнувшему ей типу, направлявшемуся в сторону туалетов. «Суини среди соловьев»,[1] — подумал про себя Мазер.

Молодые люди подвинулись, освобождая побольше места для гостя, и в результате в его распоряжении оказалась целая скамья. Большинство из этих юнцов знало его как Эрика из студгородка, здесь все величали его так. Он часто сиживал с ними, уместившись боком на стуле, подтянув к подбородку согнутую в колене ногу, и слушал их болтовню. Он заслуживал их гостеприимство тем, что мог наизусть читать отрывки из любых поэм, что воодушевляло или порой повергало их в грусть. Сегодня он снова прочтет им «Суини», но не станет долго задерживаться. Он всегда считал Суини персонажем не только скучным, но и грубой деревенщиной.

Открыв глаза, он начал. Разговоры умолкли. Мазера самого напугал выбор строк, который озадачил потом и его юных слушателей. Строки всплыли в памяти непроизвольно, поднявшись из глубин подсознания, и так же были далеки от Суини, как Дарданеллы от Лондона. В сущности он даже не подозревал, что помнит этот отрывок, пока не начал читать.

И в мире скорби и забот

Свобода воинов найдет,

Мильоны дышат лишь мечтою

Ее для мира удержать,

Когда ж ряды ее сомкнутся,

Тогда придет черед дрожать

Тиранам.

Начав, он уже не мог остановиться. Строфа за строфой стремительно вылетали из глубин его памяти. Иногда он спотыкался от натиска слов, вкладывая в них больше значения и красок, чем дано им в поэме. Галстук мешал ему, и он сорвал его, расстегнул сорочку и свободно откинул на плечи воротник.

Молодежь, как зачарованная, не спускала с него глаз, в которых было полно живого удивления. Элиот? Ну, конечно же, нет. Кто-то с трудом удерживался от смеха, другие прилежно слушали, ибо это расширяло их познания в ура-патриотизме, который их гость противопоставил сардонической насмешке Элиота.

Мазер внезапно умолк.

Девушка хихикнула:

— Я знаю, — сказала она, манерно растягивая слова. — Это Байрон.

— Как вы узнали? — насмешливо спросил Мазер.

Девица указала мановением руки на его открытый ворот. Романтический поэт, чьи строки могли быть забыты, остался, однако, в памяти благодаря своей манере одеваться.

— Свидетельство прекрасной дамы, — с прежней насмешливостью произнес Мазер. — Поэт, открывший шею дамским коготкам, не подлежит забвению.

Он подтянул свои длинные ноги и встал. — Простите за то, что прервал вашу беседу, джентльмены. Живи, Суини! Сегодня вечером умер Агамемнон.[2]

Он быстро покинул таверну, пробираясь через толпу входящей в нее публики, не заметив даже прощально поднятой руки бармена. Его охватило странное нетерпение, жгучее желание сделать что-то из ряда вон выходящее, на удивление всем. Он жаждал внимания. Агамемнон умер сегодня! Была ли смерть его достойной? Потом Мазер блуждал по барам и кофейным и, как фокусник, с неистовой неудержимостью веселил знакомых завсегдатаев.

Глава 2

Когда зазвонил телефон, Джанет была в темной комнате, — в ней прежде, должно быть, жила прислуга. Выйдя в кухню, она дала глазам несколько секунд привыкнуть к свету, а затем взяла трубку. Первой же мыслью было, что звонок связан с Питером. Что-то, должно быть, касающееся фильма, о чем Питер и его коллеги ранее не вспомнили.

Для Джанет фотография — это познание человека и вещей. Иногда она занималась невещественными эффектами, устроила даже небольшую выставку, но для Питера с его физикой высоких энергий фильм означал запись всевозможных математических указателей атомного эксперимента.

Но звонил Боб Стейнберг.

— Джанет? Где, черт побери, Питер? Мы ждем его уже целый час, а у меня завтра лекция в восемь утра.

— Он ушел сразу же за вами, — ответила Джанет. — Я тоже жду его домой. — До университета было двадцать минут ходьбы пешком.

— Он не говорил, что куда-нибудь зайдет по дороге?

— Нет, к тому же он устал, Боб. Он хотел поскорее вернуться.

— Хм, — хмыкнул Стейнберг и, вспомнив многие нелогичные поступки и действия Питера, добавил: — Когда он устает, он первым делом совершает прогулки. Не беспокойся, Джанет. У него есть о чем поразмышлять в эти последние дни.

— Если он не появится в ближайшее время…

— Да, да, я тут же тебе сообщу, — прервал ее Стейнберг. — Если он не появится, мы разойдемся, и тогда я тоже тебе позвоню.

— Спасибо, Боб. — Джанет, вешая трубку, посмотрела на часы. Было без двадцати одиннадцать. Питер ушел самое позднее в девять пятнадцать. Он не был особенно пунктуальным человеком, но никогда не забывал о чужом времени. Он мог задержаться, например, в церкви Святого Джона, если она бывала открыта. Он часто это делал и не потому, что был верующим. Просто ему нравилось туда заходить. Не мог же он вдруг там заснуть? А что если его заперли в церкви? Джанет, представив себе такое, даже рассмеялась и вдруг уловила в собственном смехе истеричные нотки.

Она вернулась в темную комнату и собрала все негативы, которые собиралась проявить, когда ей помешал телефонный звонок. Осталось только ждать. Питер рассердится, если она начнет обзванивать знакомых. Да и куда звонить? В доме священника будут явно недовольны, если она позвонит им. В лаборатории телефона не было. Ей, пожалуй, пора бы ко всему привыкнуть за эти восемь лет. Джанет стала вспоминать, по каким случаям Питер наказывал ей не беспокоиться: когда он оставался на час или полтора в ванной, когда не выходил вовремя к столу или не ложился спать. Иногда он задерживался до рассвета в лаборатории, а потом шел пешком до Манхэттена, где покупал свежую рыбу и приносил домой к завтраку.

В конце концов Джанет не на шутку разволновалась. Это заставило ее совсем забыть об Эрике Мазере. Она презирала себя за то, что он так часто занимает ее мысли.

Стейнберг, покинув кабину уличного телефона, остановился у газетного киоска на углу. Продавец раскладывал только что доставленный номер «Таймс». У него был единственный киоск в этом районе, где продавались «Таймс» и «Ньюс», и он этим очень гордился.

— Вы видели сегодня вечером доктора Бредли, Хэнк? — спросил его Стейнберг.

— Да, — сказал тот, но потом, почесав голову, поправился: — Я видел мисс Руссо, совсем недавно.

Какая странная ситуация, подумал Стейнберг. Он вспомнил, что Анна решила зайти домой, потому что забыла очки, и пришла в лабораторию позже всех. Ему очень не нравилось, что она эти два квартала от киоска до лаборатории проходит пешком одна. Сам он предпочитает этого не делать. Вскоре будет построено новое здание лаборатории, а пока она ютилась в помещении складов вблизи самых опасных в городе трущоб. Редко кто из домовладельцев, сдавая помещение, хотел иметь в нем циклотрон, даже самый маленький.

Глава 3

Патрульная машина № 37, совершающая дежурный объезд в районе Хьюстон-стрит, выехала на Десятую Восточную улицу. За рулем был офицер полиции Том Рид. Его напарник Уолли Херринг, черный, сидел рядом. Они давно забыли о цвете собственной кожи, но о том, что в их районе полная мешанина цветов и наречий они всегда помнили. В этой части Десятой улицы жили верхние классы общества, это был конгломерат старых семейных особняков, лет десять назад превращенных в доходные дома со сдачей квартир в аренду. Многие из домов обветшали, утратили былые прелесть и достоинство, постепенно превращаясь в трущобы. Сеть мелких магазинчиков здесь была предметом постоянного надзора Херринга, опасавшегося частых взломов и краж. В основном это были антикварные лавки, мастерские сапожников и мастеров набивать чучела, лавочки, торгующие испанскими деликатесами, и небольшие картинные галереи.

Дежурство Херринга и Рида кончалось в полночь. Для них это была спокойная ночь, да и погода не подвела. Хорошая погода, тихие соседи.

Херринг заметил фигуру человека, лежавшего между мусорными баками у входа в арку, рядом с подъездом дома № 853. Женщина, выгуливавшая разжиревшего спаниеля, пыталась оттащить его от подозрительной находки. Рид остановил машину у тротуара. Херринг вышел с зажженным фонариком в руке. Женщина, мешая ему пройти дальше, тут же набросилась на полицейского с претензиями.

— Откуда они берутся? Вот что я хочу знать? Откуда?

Собака скулила и тянула поводок.

Херрингу никак не удавалось обойти их.

— Мэм, попробуйте спросить об этом в ближайшем баре и пропустите меня, пожалуйста.

— Какое нахальство у нынешних выскочек, — ворчала женщина и, изменив тон, позвала собаку. — Пойдем, Денди, пойдем.

Рид, наблюдавший все из машины, видел как дама носком туфли пнула собаку в самое уязвимое место. Пес взвизгнул и, повертевшись, стал ластиться к хозяйке. А она захлопотала над ним, словно родная мать над ребенком. Если у нее есть муж, подумал Рид, то сохрани Господь его самого и его уязвимое место.

Херринг быстро обвел лучом фонаря распростертую фигуру и задержался на спине, где увидел небольшой разрез на ткани пальто и растекшееся пятно вокруг него. Полицейский прикоснулся к пятну пальцем, хотя мог бы и не делать этого. — Сукин сын! — выругался он тихо и навел луч фонарика на лицо жертвы. Оно было похоже на лицо обиженного ребенка. Хорошее лицо, как у священника, видимо, добрый был человек, подумал Херринг. На висках он увидел седину. За ухом у бедняги красовалась грязная шишка. — Сукин сын, — снова выругался полицейский, а затем дал волю языку, обогащенному всеми эпитетами улицы, на которой он вырос. Это был необычный для полицейского взрыв эмоций в такой момент. Херринг вернулся к машине.

— Вот такие дела, — сказал он. — Похоже, его убили ножом. — Херринг посмотрел на часы: без двенадцати минут девять. Вытащив книжку рапортов, он вспомнил даму с собакой. Тротуар на протяжении двух кварталов был пуст. Херринг поспешил за уже завернувшей за угол женщиной, крича ей вдогонку: — Мадам, на одну минуту, пожалуйста!

Когда он настиг ее, женщина запротестовала.

— Я ничего не видела, ничего. Нельзя даже прогуляться с собакой без того, чтобы к тебе не пристала полиция.

— Мадам, этого человека убили, — объяснил ей Херринг.

— Меня это совсем не удивляет, — ледяным тоном заметила она.

— Когда вы вывели собаку…

Женщина тут же прервала его.

— Я уже сказала вам, офицер, что ничего не видела.

Херринг выпрямился и принял официальный вид.

— Ваше имя, мадам, и адрес, пожалуйста?

— Миссис Роза Финли, квартира 4 А.

— Адрес дома, прошу. — Херринг не взглянул на номер дома, хотя он был у него перед глазами.

— Номер 871.

— Благодарю вас, мэм. — Он с готовностью открыл ей дверь парадного.

Женщина, посмотрев на него с удивлением и некоторой опаской, вошла в дверь, таща за собой пса. Херринг широко улыбнулся ей, показав все свои ровные, как на подбор, зубы и тут же сомкнул губы, словно опустил занавес над сверкающей сценой.

На звонок в отдел убийств ответили инспектор Джозеф Фицджеральд и лейтенант Дэйв Маркс. Через пятнадцать минут они уже были на месте преступления. Вскоре прибыл и врач со специалистами. К этому времени в окнах домов появилось много любопытных. Участковые полицейские огородили ленточкой место происшествия.

Фицджеральд, полицейский детектив с двадцатичетырехлетним стажем, провел рукой по бедру убитого и обыскал боковые карманы его одежды, а затем, подсунув руку под тело, ощупал и нагрудные карманы.

— Никаких документов? — спросил он, посмотрев на полицейского Рида.

— Нет, сэр. — Рид доложил, как был обнаружен труп и рассказал о единственном свидетеле — даме с собакой, отказавшейся давать показания.

Фицджеральд недовольно проворчал что-то и обвел взглядом галерею голов в окнах, напоминавших в пугающем свете прожекторов прыгающие шары.

— Он ваш, — коротко бросил он врачу.

В дверях дома № 853 лейтенант Маркс беседовал с офицером Уолтером Херрингом, который с фонарем осматривал электропроводку в вестибюле дома. Верхняя лампочка была разбита, и управляющий из дома напротив, поставив лестницу, собрался заменить ее новой. Подобный вандализм был здесь не в новинку, особенно если управляющий не жил в этом доме.

Особняк, превращенный в многоквартирный дом, был достаточно чистым и опрятным. В вестибюле недавно покрасили стены. Маркс навел луч фонарика на почтовые ящики. Их было всего четыре: один, на первом этаже, не имел имени постояльца, что всегда было соблазном для грабителей. Маркс, наступив на битое стекло, поморщился от неприятного скрежета под ногами.

— Из жильцов есть кто-нибудь дома?

— Не знаю, сэр, — ответил Херринг. — За это время сюда никто не входил и никто не выходил.

Маркс, изучая фамилии жильцов на почтовых ящиках, гадал, каково их материальное положение. На верхнем этаже жил доктор А. Дж. Уэбб, на двух других ящиках аккуратно чернилами значились фамилии: Бреннон, Руссо — видимо, женщины, раз нет имен, — далее — Адам Бритт и Джойс Либлинг Бритт. Что-то знакомое, и Маркс решил, что это, должно быть, театральная публика.

Наконец зажегся верхний свет, и Херринг помог управляющему вынести лестницу. Маркс внимательно осматривал стены и пол вестибюля. Стекло разбитой лампочки было раздавлено ногами в порошок. Он нигде не заметил следов крови, что сразу же было бы видно, на свежекрашенных желтой краской стенах. Когда Маркс покинул дом, за ним устремились фотографы и репортеры. Он прежде всего решил осмотреть обувь убитого: — свет фонарика высветил крохотные осколки стекла на подошвах жертвы. Такие же осколки должны быть на обуви убийц, если удастся их тут же поймать. Маркс пересек улицу и с противоположной стороны обвел взглядом дом. На верхнем этаже в одной из квартир горел свет, шторы были задернуты и окна закрыты. В остальном дом был погружен в темноту, и ни единого открытого окна.

Маркс по привычке, где только можно, держался особняком, не смешиваясь с толпящимися детективами, которых всегда собирается немало, когда происходит убийство. В данном случае все было проще, потому что инспектор Фицджеральд, его шеф, когда поступило сообщение, выразил желание отправиться вместе с ним на место преступления. Он и начальник полицейского участка капитан Редмонд, о чем бы они сейчас между собой ни беседовали, олицетворяли здесь власть и закон. У Фицджеральда было на это право по чину, а у Маркса такого права не было, он всего лишь отвечал за работу отдела убийств. Это, правда, мало занимало Маркса, но для Фицджеральда все же что-то значило. Маркс был одним из подающих надежды молодых людей, изучивших право. Несмотря на то, что чин лейтенанта он получил, когда ему не было и тридцати, он до сих пор не был уверен, что быть детективом это его призвание и та карьера, о которой он мечтал. По иронии судьбы, он, хотевший посвятить себя проблемам предупреждения преступлений, попал в отдел убийств, где исследуется то, что, к счастью для общества, уже можно считать прошлым, но что редко способно предупредить будущие события.

Он снова перешел улицу — его все же занимало, кто бодрствует на четвертом этаже, — как вдруг увидел, что двое полицейских не позволяют молодой женщине пройти за линию оцепления.

— …говорю вам, офицер, что я живу в этом доме, — убеждала она их.

Маркс быстро присоединился к ним и представился девушке. Она назвала свои имя и фамилию и рассказала, где была вечером.

Маркс сам провел ее к дому, объяснив по дороге: — Сегодня вечером здесь был убит мужчина. Возможно, вы сможете помочь нам опознать его.

Девушка, почти одинакового с ним роста, показавшаяся ему привлекательной своим миловидным без косметики лицом, с испугом посмотрела на него. На мгновение, когда она прикусила губу, ему показалось, что на ее лице появилась озабоченность. Он заметил, как девушка поборола себя.

— Это приятный на вид мужчина лет под сорок. Он из тех, кого вы вполне могли знать…

Девушка облизнула пересохшие губы.

— Доктор Бредли… — неуверенно промолвила она. — Нас было несколько человек, мы ждали доктора в лаборатории. Мы только недавно разошлись, потому что он не пришел.

— Доктор Бредли, физик?

Анна вкратце рассказала детективу, где работает.

— Да. Он возглавляет нашу группу. Доктор Бредли только сегодня вернулся с конференции в Греции и должен был нам показать фильм… — Анна, начав рассказывать, теперь была переполнена страхами, и ей уже трудно было остановиться.

Маркс слушал, не прерывая ее. Заметив темнокожего полицейского офицера, вынувшего блокнот из кармана, он кивнул ему, и тот стал быстро записывать все, что говорила Анна. Вот какая теперь у нас полицейская молодежь, мелькнула у Маркса мимолетная мысль. Он сам с интересом слушал девушку. Анна сначала рассказала о вечеринке, а затем о том, как они ждали прихода Бредли в лаборатории… — Боб Стейнберг наконец позвонил его жене…

Записав адреса лаборатории и дома Бредли, Маркс заметил, что Анна сильно продвинула следствие.

— Да, но… — нервно улыбнулась Анна. — …Зачем я вам все это рассказываю?

— Если все это подтвердится, мы будем вам очень признательны за помощь, не так ли?

Анна с сомнением кивнула.

— Теперь вы готовы посмотреть на жертву убийства, мисс Руссо? Если доктор Бредли до сих пор не вернулся домой, нам придется просить его жену… опознать этого несчастного. Вы можете избавить ее от этого потрясения.

Анна, побледнев, немедленно согласилась. Маркс подал ей руку и она, ухватившись за нее, позволила детективу провести себя через скопление людей и машин.

Анна нашла в себе мужество опознать убитого.

Несколько минут спустя в квартире Анны Маркс докладывал Фицджеральду все, что узнал от девушки. Открыв окна в комнатах, Анна, сев на стул, попыталась прийти в себя и осознать происшедшее. Она слушала, как детектив Маркс повторял ее рассказ начальнику.

Фицджеральд однако проявлял явное нетерпение. Он предпочитал слышать показания лично от свидетеля, а не их пересказ полицейским, явно симпатизирующим свидетельнице, да еще в ее присутствии. Будучи полицейским старой школы, он воспринимал любого свидетеля как врага, пока тот на суде не доказывал обратное.

— Вам пора встретиться с женой погибшего, — наконец прервал он рассказ Маркса. — Возьмите с собой кого-нибудь из смышленых полицейских. А я сам поговорю с юной леди.

Анна подумала о Джанет, все еще ждущей мужа.

— Не лучше ли будет, если я скажу ей об этом? — спросила она.

У инспектора Фицджеральда была дочь такого же возраста, как Анна.

— Хорошо, — согласился он. — Но прежде расскажите мне о кинофильме, который собирался вам показать сегодня вечером доктор Бредли. Он был у него?

— Да, но это не кинофильм. На пленку был заснят процесс эксперимента… — Анна умолкла. Интуитивно она поняла, что не сможет сказать такому человеку, как Фицджеральд, что он ничего про фильм не поймет. Взглядом она попросила помощи у Маркса. Тот еле заметно ободряюще кивнул. Анна продолжила: — Это эксперимент с атомными частицами. Советский ученый Грисенко на конференции в Афинах подарил эти пленки нескольким иностранным ученым.

— Он это сделал? — удивился Фицджеральд. — Русский?

— Ученый, — поправила его Анна.

Маркс подумал, что эта девушка не даст себя в обиду и будет достойным соперником инспектору, что однако не облегчит ее положения. Сам Фицджеральд всегда разбирался, когда ему пытаются нагрубить, но он не привык осаживать юных леди, которым больше двенадцати лет. Поэтому он предпочел промолчать и, обведя комнату взглядом, удивился необычной для студентки чистоте и порядку, за исключением только картин на стенах, которые были похожи на нечто, извлеченное из мусорного бака.

— Вы живете одна, мисс Руссо?

— Нет, сэр. Я живу с подругой, но она уехала к родным на пару дней.

Инспектор понимающе кивнул.

— Скажите, когда в последний раз был у вас в гостях доктор Бредли?

Даже в ее взволнованном состоянии Анна не могла не уловить здесь подвоха для себя.

— Он никогда не приходил ко мне в гости в том смысле, на который вы намекаете, инспектор.

— О! Значит, он никогда у вас не был?

— Один — никогда, мне кажется. — Анна попыталась вспомнить. — Возможно, он был у меня месяц назад со всей нашей компанией. Зашли выпить. Я могла попросить его, то есть доктора Бредли, задержаться на пару минут, мне хотелось познакомить его с моей подругой, которой я так много о нем рассказывала. Он действительно великий ученый… — Анна остановилась, поняв, что говорит что-то не то. Маркс, однако, был убежден, что этот внезапный похвальный отзыв девушки о своем наставнике может означать только одно — она его боготворила и вполне искренно.

Пожилой инспектор сидел сложа руки, похожий на ирландского прелата, слушал и мысленно отсеивал факты от обстоятельств. Анна же, полная решимости, продолжала:

— Потом мы втроем встретили Джанет… то есть миссис Бредли и пообедали вместе.

— А до этого миссис Бредли не была с вами? — поинтересовался Фицджеральд.

Кажется, девушка не поняла, куда клонит инспектор, и Маркс был рад этому.

— Мы ей звонили, но ее не было дома, — ответила Анна.

— Итак, молодая леди, это был единственный раз, когда доктор Бредли был у вас дома?

— Нет. Прошлой осенью Джанет — она профессиональный фотограф, — делала съемки в нашем и соседнем квартале. Питер иногда сопровождал ее, он настаивал на этом, потому что это не самое безопасное место в городе. Джанет оставляла у меня кое-что из своей аппаратуры.

— Хорошо, — сказал Фицджеральд. — Это было прошлой осенью. А как вы думаете, что он делал здесь сегодня вечером?

— Зачем ему было появляться здесь? Мы ждали его в лаборатории. Я по дороге забежала домой, чтобы взять очки и предполагала…

Фицджеральд прервал ее.

— Вы были дома сегодня вечером?

— Да.

— В какое время?

— Когда я уходила, было девять двадцать пять.

— Одна?

— Да.

— Вам следовало бы, мисс, найти кого-нибудь, кто подтвердил бы это, — посоветовал ей инспектор.

Анна посмотрела сначала на него, потом на Маркса. В словах Фицджеральда ей почудилась явная угроза.

— Нас было пятеро, мы взяли такси на углу 32-й улицы и Третьей авеню. По дороге я вспомнила, что оставила дома очки. Бобу Стейнбергу, помощнику доктора Бредли, и остальным не терпелось поскорее попасть в лабораторию, поэтому я попросила высадить меня на углу, сказав, что доберусь потом сама. Это было примерно в девять пятнадцать. Я взяла очки, зашла в ванную, и тут же ушла. До 9-й улицы я доехала на автобусе…

— А где был в это время доктор Бредли?

— Я не знаю. Мы все полагали, что он где-то в пути. Он всегда в лабораторию ходил пешком.

— Ваш дом как раз был по пути, не так ли, мисс?

Анна, растерявшись, провела рукой по волосам. — Нет, да и зачем ему было идти ко мне? Вы должны поверить, сэр.

Маркс подумал, что люди, пользующиеся на работе очками, обычно стараются носить их с собой, но Анна, забежав домой за забытыми очками, оставалась там так недолго, что даже не открывала окон.

— А вы думали о нем, мисс Руссо? Ну, например, что можете встретить его, скажем, на Третьей авеню, и пройти вместе с ним остальную часть пути?

Анна покачала головой.

— Если бы я подумала об этом и даже увидела его, я никогда бы не присоединилась к нему. Это трудно объяснить, но я бы поняла, что он не нуждается в чьей-либо компании, иначе поехал бы вместе с нами.

Маркса вполне удовлетворил ответ Анны, однако инспектор по-прежнему был полон скептицизма.

— Я остро осознаю себя женщиной в мире, который по преимуществу является миром мужчин, инспектор, и порой даже чересчур стараюсь никому не доставлять беспокойства. Поэтому я не просила своих друзей подождать меня в такси, пока я сбегаю за очками.

Это Фицджеральд наконец понял и по-отцовски покачал головой.

— С такими взглядами вам никогда не найти мужа, который бы вас понимал, мисс. Хорошо, теперь давайте вернемся к тому, над чем вы с доктором Бредли работали. Расскажите мне о фильме, который он привез из Советского Союза.

Глаза Анны недобро сверкнули. Она не понимала, почему инспектор намеренно провоцирует ее. Она не верила, что он делал это по глупости. Она, тщательно подбирая слова, определила себя как всего лишь одного из шести ученых, работающих над этим проектом, а затем попыталась дать понять детективам, что сам Бредли тоже был далеко не единственный из ученых-физиков, посетивших Афины, а не Советский Союз, и кому русский ученый преподнес в дар экземпляр этой пленки.

— Я полагаю, ФБР поможет мне прояснить этот вопрос, — заключил Фицджеральд.

— Наши исследования не являются секретными, инспектор.

— Неужели? — Он неодобрительно поджал губы. — Будь на то ваша воля, вы, ученые, рассекретили бы все до одного наши секреты, я прав или нет?

— О наших работах писали все газеты, — спокойно напомнила ему Анна. Теперь, когда она поняла, что он просто дразнит ее, ей легче было сдерживать себя.

Фицджеральд, который вел себя так, будто в его распоряжении бездна времени, вынул вдруг из кармана жевательную резинку и развернул обертку. Старому инспектору ничто не доставляло большего удовольствия, подумал Маркс, как испытывать терпение допрашиваемого.

Анна смотрела на полоску жевательной резинки и что-то мучительно вспоминала, что же…

— Жаль у меня всего одна, не смогу вас угостить, — сокрушенно сказал инспектор, не сводя глаз с ее лица, и не спеша положил в рот жвачку.

Анна выдержала его взгляд.

— Когда я выходила из квартиры сегодня вечерам и уже спустилась на второй этаж, я услышала звонок домофона в квартире наверху. Сначала я подумала, что звонят мне. Но, спустившись вниз, я увидела в вестибюле мужчину, ждавшего, когда ему откроют дверь. Тогда я поняла, что он пришел к доктору Уэббу. Это все, что я подумала в тот момент. Но когда я открыла дверь, чтобы выйти, он вошел в нее, не дожидаясь ответного звонка из квартиры.

— Почему вы решили, что мужчина пришел к доктору Уэббу? — спросил Маркс.

— Потому, что другие соседи, Бритты, уехали в Европу, а квартира на первом этаже в ремонте, в ней нет жильцов.

— Лучше опишите этого мужчину, — поторопил ее Маркс. — В вестибюле горел свет?

— Да, — подумав, ответила Анна, вспоминая незнакомца, и вдруг тряхнула головой. В сущности, она даже не разглядела его толком. — Тёмная шляпа, серый костюм. Он был ниже меня ростом. Я вспомнила о нем только из-за вашей жевательной резинки. Когда он проходил в дверь мимо меня, от него пахло жвачкой.

Детективы переглянулись, понимая бесполезность подобного неопределенного описания.

Думаю, нам следует поговорить с доктором Уэббом, если он дома, — промолвил Маркс.

Доктор Уэбб, ветеринар, был в этот вечер дома и работал в своем кабинете в задней комнате квартиры, где в окне был вентилятор. Он ничего не слышал, кроме звонка домофона. Он никого не ждал, поэтому не ответил. Ему показалось, что звонок раздался в квартире под ним и принял все это за проказы уличных мальчишек. Время, когда он услышал звонок, он не помнит. Когда Маркс спросил, не могло ли это быть примерно в девять тридцать, он сказал, что вполне возможно. Это близко к тому, что говорила Анна Руссо и могло служить подтверждением ее показаний другим свидетелем.

Глава 4

Маркс считал, что он хорошо знает Манхэттен, поскольку прожил в нем всю жизнь, исходил улицы вдоль и поперек еще до того, как стал служить в полиции. Никто не знает город лучше, чем полицейский, несущий дежурство на своем участке. Поэтому он тут же связался с начальником участка капитаном Редмондом, и тот не медля дал ему в помощники молодого детектива из местных, совсем недавно снявшего полицейскую форму.

В машине Маркс познакомил его с Анной.

— Детектив Филип Перерро. Мисс Руссо.

— Я встречал профессора Бредли, — сказал Перерро. — Он мог посмотреть на вас, если вы заговаривали с ним, но когда он шел, низко опустив голову, я всегда удивлялся, как он знает, куда идет.

Анна словно окаменела. Она впервые ехала в полицейской машине. Она мало что запомнила из этой поездки, ибо все ее мысли были заняты тем, какие найти слова, чтобы утешить Джанет.

— Его жена, как только увидит нас, мисс Руссо, сразу же все поймет. Главное, помочь ей перенести шок.

Детектив был прав. Джанет открыла им дверь, даже не дожидаясь, когда они позвонят. Она ждала их на лестничной площадке, судорожно сжав руками перила.

Анна, поднимаясь по лестнице, не сводила с нее взгляда и, наконец, заставила себя окликнуть ее: — Джанет…

Джанет Бредли впервые в жизни упала в обморок. Маркс, подхватив ее, внес в гостиную и положил так, чтобы ее голова свешивалась для прилива крови. Анна нашла немного коньяка.

Когда Джанет пришла в себя, первыми ее словами были: — Питер мертв.

Анна молча кивнула.

— Я это знала. Когда Боб больше не позвонил мне, я уже знала…

Маркс медленно прошелся по комнате, оставив жену Бредли на попечении Анны. В таких случаях, когда по роду службы он входил в дом, неся дурные вести, он особенно остро чувствовал свою беспомощность. Ему было легче смотреть на мертвое тело, чем в лица живых, судить об их эмоциях, искренних или фальшивых.

Перерро вел себя куда естественнее. Лицо его отражало подлинное сострадание, когда, стоя рядом с Анной, он не сводил глаз с бедной женщины, держа в руке стакан воды.

Маркс взял в руки макет альбома «Дитя города», автором которого была Джанет Хилл Бредли. Он открыл его наугад и увидел фотографию мальчугана, склонившегося над мертвым котенком. На лице ребенка был вопрос: «Почему он не двигается?» Маркс почувствовал комок в горле. Боже праведный, кто сказал тебе, что ты годишься в полицейские? Он перевернул страницу. Тот же мальчик строил на тротуаре замок из пивных банок. А сзади него объектив запечатлел как бы застывшую на ступенях крыльца молодую женщину, на лице которой была безмерная печаль. Маркс захлопнул альбом и стал осматривать комнату — современная обстановка, мебель, по-видимому, датская. Где-то он слышал, что художники в большинстве своем консервативны, когда речь идет о другом виде искусства, чем их собственное. У Маркса не было особых оснований верить таким предположениям, как и тому, что все ученые любят Баха. Но, осматривая полку с кассетами, он действительно убедился, что здесь музыке Баха отдается явное предпочтение.

Он подошел к окну и посмотрел на плохо освещенную улицу. Ночной туман создал нимб над фонарем напротив. Бредли покинул дом после девяти. Если нападение было заранее спланировано, то сделано это продуманно, привычки доктора Бредли хорошо известны, как и его планы на сегодняшний вечер.

Сзади подошла Анна.

— Миссис Бредли готова к разговору с вами, лейтенант Маркс. Хотите я попрошу Стейнбергов, чтобы они приехали? Это даже необходимо. Они ближе Джанет, чем я. Луиза, я полагаю, могла бы остаться с ней на ночь.

Маркс посмотрел на часы. Было около двенадцати.

— Хорошо, попросите их приехать. Вы говорили, что на вечеринке были еще три студента. Пожалуйста, сообщите Перерро их фамилии. — Он не думал, что тот станет навещать их среди ночи, если, конечно, обстоятельства того не потребуют после беседы с миссис Бредли и Стейнбергами. — Кто еще здесь был?

— Эрик Мазер.

В тишине комнаты голос Анны прозвучал довольно громко, и Маркс обратил внимание, как резко подняла голову миссис Бредли. Не ошибся ли он?

— Тоже физик?

— Нет, он, кажется, преподает литературу, — сказала Анна. — Я не очень хорошо его знаю.

Маркс понимающе кивнул.

— Я хотел бы поговорить с миссис Бредли наедине.

— Знаю. Я буду в кухне.

Маркс пододвинул стул поближе к дивану. Джанет Бредли все еще была очень бледна. Маркс извинился, что вынужден задавать ей вопросы в такой час. Перерро сел поблизости с блокнотом в руке.

— Я в порядке, — сказала Джанет. — Можете говорить мне все, что я должна знать.

— Боюсь, требуется наоборот, — мягко сказал Маркс. — Ваш муж стал жертвой нападения, совершенного одним или несколькими личностями в доме, где живет мисс Руссо, или поблизости от него. Можете говорить со мной откровенно. Мисс Руссо в кухне.

— Это… лишено всякого смысла, — промолвила Джанет.

То же сказала Анна Руссо, если он не ошибается, подумал Маркс.

— Его присутствие там абсурдно, вы хотите сказать? Или то, что на него напали?

— И то, и другое. Все отправились в лабораторию, включая Анну. — Джанет провела языком по пересохшим от волнения губам. Маркс предложил ей стакан с водой, стоявший на столике рядом, но она отказалась. Щеки ее чуть порозовели. Джанет Бредли удивительно женственна, подумал Маркс, полна достоинства и, видимо, впечатлительная натура. Он вспомнил ее фотоальбом. Он не умел определять возраст женщин, которые были старше его ровесниц. Но о миссис Бредли он подумал, что ей не более тридцати.

— Я хотел бы начать наш разговор, миссис Бредли, — осторожно продолжил он, — с того момента, когда сегодня ваш муж приехал домой. Вы встречали его?

— Нет, но я звонила в аэропорт и узнала, что самолет приземлился вовремя. Муж был дома в пять пополудни. Поездка его утомила, но он был воодушевлен, если такое слово не слишком сильно для его состояния. Он узнал что-то интересное для себя…

— По работе?

Улыбка тронула губы Джанет. Для Маркса это было ответом: как же иначе? Конечно, по работе.

— Да. И мне было немного тревожно, что приход гостей ему не понравится. Но он был даже рад этому.

— Простите, что прерываю вас, миссис Бредли. Если вы опасались, что он будет недоволен, зачем же вы пригласили гостей на ужин? Я не критикую вас, не подумайте этого. Я просто хочу знать, кто был у вас, и почему?

— Я вас понимаю, — нерешительно ответила Джанет. Ей вдруг пришла в голову пугающая мысль, что все, кто был у них сегодня, в глазах полиции становятся подозреваемыми в убийстве Питера. Дрожь пробежала по ее телу. — Я никого не собиралась приглашать. Луиза Стейнберг, жена помощника Питера, мы хорошие друзья, так вот Луиза позвонила мне еще до приезда мужа и сказала, что у нее с Бобом соберутся друзья, всего несколько человек. Я знала, что Питер приедет уставшим и поэтому предложила, чтобы все приехали к нам.

— Кто пригласил этих друзей?

— Видимо, Боб. Это сотрудники лаборатории.

— Все, кто здесь был?

— Все, я полагаю… кроме Эрика.

Маркс ждал, что она скажет дальше.

— Его, должно быть, пригласила Луиза. Он друг их семьи. Но учился в школе вместе с Питером, однако Эрик Мазер не ученый.

Маркс пытался понять значение этого разъяснения. Так по кусочкам он получал информацию о Мазере. Возможно, потому, что, как сказала жена Бредли, он не ученый. Как-то надо было объяснить его присутствие.

Теперь молчала Джанет, ожидая вопросов.

— У доктора Бредли, когда он вечером вышел из дома, была с собой крупная сумма денег? — Он переменил тему опроса, чтобы посмотреть, как она воспримет передышку. Но в Джанет ничего не изменилось.

— Думаю, у него были какие-то деньги, возможно, даже немалые, — ответила она. — Он не любил пользоваться чеками.

— А когда вы впервые узнали о фильме, привезенном вашим мужем?

— Я о нем узнала еще из «Таймс», а когда муж вернулся, то, едва войдя в дом, сказал мне о пленке. Она была как бы частью программы обмена, которым Питер так гордился и дорожил. Он предполагал, что вначале американцам придется долго вкладывать деньги в эту программу и больше, чем остальным странам. В работах Питера нет ничего секретного, понимаете?

Маркс кивнул.

— Но я недостаточно осведомлена, чтобы рассказывать вам об этом. Боб Стейнберг больше сможет сказать вам… или Анна…

— Нет, пожалуйста, говорите. Я хочу знать, как отнесся ваш муж к тому материалу, который получил.

— Насколько я понимаю, русские, связанные с этим экспериментом, искали что-то в этой области. А потом кому-то в голову пришла мысль, что в фильме русских может быть что-то такое, что дополнит работы Питера. Шведские физики ведь тоже этим занимаются, и еще кто-то в Калифорнии. Все они тоже получили от русских этот фильм. Русские его умело распропагандировали.

— Когда, миссис Бредли, было решено посмотреть фильм? Прямо сегодня вечером?

— О, я точно не знаю, — сказала Джанет после короткого раздумья. — Я узнала об этом после ужина, когда Анна и студенты мыли посуду в кухне. Они всегда это делают, а я убирала ее в буфет. В это время Питер и спросил меня, не возражаю ли я, если он на часок сходит в лабораторию. Он обычно не спрашивает мена, если хочет уйти, но сегодня он только что приехал… — Она снова попыталась извинить мужа, словно опасалась, что Маркс заподозрит, что между супругами Бредли не все было ладно. — Я хочу сказать, что мы давно женаты, и я научилась угадывать моменты, когда им овладевает идея, и он готов тут же осуществить ее или же выбросить вон из головы.

— Любой, кто знал его, тоже угадывал эти моменты, не так ли? — Когда Джанет утвердительно кивнула, Маркс продолжил:

— Вы должны помочь мне представить все с указанием времени, составить как бы расписание всех действий и событий, и еще скажите, каким маршрутом обычно ходил ваш муж? Как я понял, он ходил пешком в университет?

— Да, независимо от погоды. После звонка Боба Стейнберга сегодня вечером я вспомнила, что Питер мог зайти в церковь Святого Джона. Он часто это делал. Но он заходил не молиться. Просто ему нравилась темнота готического храма. А Афины слишком солнечный яркий город. Я даже не знаю, видел ли он что-нибудь там… — Чувствовалось, что Джанет была на грани срыва. — Он хотел, чтобы я поехала с ним в Грецию.

— Почему же вы не поехали?

— Мне показалось, что это так дорого стоит, и на такой короткий срок, даже меньше чем неделя. К тому же мне нужно было остаться здесь. Во всяком случае, я так думала… Мой альбом казался мне таким важным в этот момент.

— «Дитя и город»?

Джанет кивнула.

— У вас есть дети, миссис Бредли?

— У нас был сын. Он умер.

— Простите, что я спросил.

Плечи Джанет поникли, она закрыла руками лицо. — О, Господи! Как могло это случиться? Как вынести это?

Маркс посмотрел на Перерро. Тот с карандашом и блокнотом в руках застыл как автомат. Захрипели часы, и как только Маркс снова заговорил, они пробили двенадцать.

— Кто, кроме присутствовавших, мог знать, что доктор Бредли покинет дом в девять пятнадцать?

— Думаю, что никто больше об этом не знал, — ответила Джанет.

— Никто другой не мог открыть лабораторию?

— У большинства сотрудников есть свои ключи.

— Когда все ушли, мисс Руссо по дороге заехала домой, — сказал Маркс. — Ваш муж не говорил вам, что собирается зайти за ней?

— Нет. Он только велел мне ждать его и сказал, что долго не задержится.

Маркс затем расспросил Джанет также о том, чем занимался ее муж до прихода гостей. Он сделал один-единственный звонок до телефону профессору Бауэру, ректору физического факультета.

Через несколько минут снизу позвонили в дверь. Анна, высунув голову из кухни, спросила:

— Мне открыть дверь? Это, наверное, Стейнберги.

Джанет застонала и отвернулась.

— Как бы мне хотелось остаться одной… Куда они увезли Питера?

— Мы дадим вам знать, — сказал Маркс. — Должно быть вскрытие. — Анна пошла открывать дверь. — Миссис Бредли, что могло побудить вашего мужа навестить Анну Руссо в ее квартире?

— Только сообщение о том, что она больна или пострадала. Иной причины я не вижу.

— Вы в этом абсолютно уверены?

— Уверена. Питер в этом отношении был человеком строгих правил.

— Ну пока все, миссис Бредли, — сказал Маркс. — Я хочу поговорить со Стейнбергами, если это можно в вашей кухне?

Джанет уже пришла в себя. Она сидела прямо, сжав на коленях руки, и была похожа на послушного ребенка. Маркс вспомнил совсем молодое лицо ее мужа, видимо, смерть сделала его, как ни странно, еще более молодым. Он вспомнил слова цветного полицейского: «Он похож на проповедника, хороший был человек».

Маркс и Перерро ждали в кухне, пока супруги Стейнберг разговаривали с Джанет. Перерро заглянул в темную комнату, дверь которой была открыта.

Черт побери, вот как можно преобразить кладовку.

Маркс тоже заглянул в нее. На полке за дверью с хорошо видными этикетками «яд» стояли бутылки с ацетоном.

— Вызывают желание выпить, не так ли? — невольно сострил Маркс.

Вскоре в кухне появились супруги Стейнберги и добросовестно и подробно попытались объяснить полицейским, чем занимались Бредли и его группа. Стейнберг, крепкого сложения мужчина, был, как заключил Маркс, резервуаром энергии. Очки с толстыми стеклами он носил, видимо, так долго, что только его жена узнавала его без них. По мнению Маркса, он был последним, кого он мог бы заподозрить в физическом насилии. Начав говорить о физике, Боб Стейнберг забывал обо всем на свете, даже о смерти человека, разделявшего это увлечение наукой. Маркс, чье внимание раздваивалось, не был в состоянии понять какую-то концепцию, которая, по мнению Боба, была чрезвычайно проста. Глянув в блокнот Перерро, он с удивлением увидел против фамилии Стейнберг три точки и восклицательный знак. Это была вся запись того, о чем продолжал говорить Стейнберг. И хотя Маркс так и не разобрался в квантовых частицах, он все же получше узнал о своем помощнике Перерро.

— Я могу дать вам почитать книгу, если вы как-нибудь заглянете к нам в лабораторию, — пообещал Стейнберг.

— Спасибо, — со всей серьезностью принял приглашение Маркс. — Мне будет интересно. А теперь расскажите, что произошло сегодня вечером в лаборатории.

— Ничего не произошло, черт побери! Мы приехали туда — я и три студента-выпускника. В девять двадцать мы отметились в журнале, десять минут размещались, а потом сидели и ждали.

— Когда к вам присоединилась мисс Руссо?

— Возможно, без двадцати десять. Это внесено в журнал. Когда в половине одиннадцатого Бредли не появился, я вышел на улицу и позвонил Джанет из автомата.

Маркс спросил его о забытых очках мисс Руссо. Стейнберг в сущности повторил то, что рассказывала сама Анна.

— Она всегда носит очки?

— На работе да. Вот поэтому она их часто забывает. — Это не имело прямого отношения к делу, но Маркс был удовлетворен тем, что действительно нет ничего удивительного в том, что девушка заехала домой за забытыми очками.

— А какая тут связь? — поинтересовался Стейнберг. Маркс понял, что тот не знает, где нашли Бредли.

— Нападение на мистера Бредли было совершено в вестибюле дома, где проживает мисс Руссо, или же рядом с домом.

Глаза у Стейнберга за толстыми стеклами очков часто заморгали.

— Как он туда попал?

— В настоящий момент это самый трудный для нас вопрос. Как и зачем?

Стейнберг сокрушенно покачал головой.

— Непонятно. Зачем ему было идти туда?

— Вам не приходит в голову какая-нибудь причина? — настаивал Маркс, чувствуя мелодраматические, как у старика Фицджеральда, нотки в собственном голосе.

Стейнберг быстро сообразил.

— Анни? Но она одна из его студенток!

Маркс вспомнил любимую поговорку своей матери: из умных мужчин получаются самые большие дураки.

Наилучшую характеристику присутствовавших на вечеринке гостей дала Луиза Стейнберг. Она оказалась той женщиной, в обществе которой Маркс чувствовал себя проще всего. Они оба принадлежали к одинаковой среде, их семьи бежали из оккупированной Гитлером Европы. Они не говорили об этом, но оба подразумевали: дело обстояло именно так. Луиза, мать троих детей, была склонна к полноте, что, по мнению Маркса, присуще еврейским женщинам, как только они находят своих суженых, или те находят их. Детектив порадовался, что встретил такую свидетельницу в самом начале расследования.

После вечеринки у Бредли Луиза отправилась домой. Она поймала такси и проехала часть пути, а ту небольшую часть, что осталась, прошла пешком, рассчитав все так, чтобы прийти домой ровно в назначенное время и не платить приходящей няньке сверхурочные.

— К тому же у меня быстро устают ноги, — пояснила она.

— Как я понимаю, вечеринку вначале планировалось провести у вас.

— Да, — подтвердила Луиза. Как, казалось, давно это было, подумала она. Затем, вспомнив, добавила: — В сущности, это была идея Эрика Мазера. Он позвонил мне сегодня утром, — теперь уже вчера, не так ли? Во всяком случае, он позвонил и сказал, что хотел бы устроить небольшую вечеринку по поводу возвращения Питера. Я ему посоветовала поторопиться, потому что Питер вот-вот приедет. Эрик, как всегда, начал суетиться, что так типично для него, жаловаться на то, сколько надо ему сделать. Я тоже завелась, а в результате досталось одной Джанет.

Маркс предложил Луизе сигарету.

— Расскажите об Эрике, — попросил он. — Что типично для него?

Луиза пожала плечами.

— Он во многом похож на одержимого. Я иногда заменяла его на лекциях. Он чокнутый. Но бывает обаятельным и интересным в компании, если он в настроении. Он холостяк и все кончается тем, что его вечеринки готовит за него кто-то другой.

— Значит, вчерашняя вечеринка была его задумкой?

— Да, но все были рады, что Джанет и я взяли заботы на себя. Когда Эрик устраивает вечеринки, то до десяти или одиннадцати часов вечера гости так и остаются голодными, а наши ребята к этому не привыкли. Сами понимаете, собираются в шесть часов…

Маркс улыбнулся.

— Если бы Мазер все же устроил вечеринку, кого бы он пригласил?

— Как всегда, Бредли и его жену и, возможно, Анну.

— Она ему нравится?

— Я бы этого не сказала, но… Я не знаю, как ответить вам на этот вопрос, лейтенант, поэтому лучше промолчу.

— Нет, прошу вас, скажите, — настаивал детектив. — Если это не связано с убийством Бредли, я этих людей больше не увижу. А если связано, то это может быть очень важным.

Луиза понимающе кивнула и убрала со лба прядь волос.

— Я хочу помочь вам, но у меня такой недостаток: дважды два у меня может получиться пять.

Маркс отважился на прямой вопрос.

— Можете ли вы сказать, что между Анной Руссо и доктором Бредли существовали близкие отношения?

— Категорически нет. Кроме науки, их влечение друг к другу равно влечению двух нейтронов. Я в этом не сомневаюсь.

Маркс, наклонившись к ней поближе, приглушив голос, спросил:

— А между миссис Бредли и Эриком Мазером?

Луиза так замотала головой, будто старалась убедить самое себя.

— Нет!

Маркс ждал.

— Он, возможно, помогал ей с ее книгой, — добавила Луиза. — Джанет — фотограф, настоящий фотограф.

— Я знаю, — сказал Маркс.

— Вчера, пока мы веселились, они обсуждали книгу.

Маркс представил себе эту сцену: ученые сами по себе, а Мазер и Джанет Бредли — в тайной близости. Луиза, которая чувствовала себя как рыба в воде на каждой вечеринке, переходила от одной группы гостей к другой, если гости говорили о чем-то ей интересном.

— Кто ушел с вечеринки первым? — спросил он.

— Эрик.

Любопытно, неужели между ним и миссис Бредли что-то есть, подумал Маркс.

— К этому времени все уже готовились уходить. Студентам не терпелось увидеть этот фильм, будь он проклят. Я спросила Джанет, не хочет ли она пойти в кино. Думаю, в Нью-Йорке в последние пять лет не найти другой такой парочки, которая пересмотрела бы столько фильмов, как мы с Джанет.

— Почему вы не уехали вместе с Мазером? Вам по дороге, живете вы недалеко друг от друга, не так ли?

— Он не предложил мне, — ответила Луиза. — К тому же он наверняка ехал не домой. Мне кажется, в последние дни он старается бывать дома как можно реже.

— Вам он нравится? — спросил Маркс. Ему казалось, что он давно знает Луизу, и он надеялся, что и она тоже испытывает к нему такое же чувство.

Луиза пожала плечами, и в этом жесте было что-то, что вызвало сочувствие.

— Боюсь, в каком-то отношении, да. Ведь я настоящая «идише мама».[3]

Глава 5

У Мазера в тот вечер ничего не получилось. Ни блуждания по ночным улицам, ни встречи с острословами из Виллиджа, налеты на бары и мгновенные исчезновения из них, дебаты в кофейных, и удивительная трезвость ума в предрассветные часы, когда поэты, иссякнув, забывают строки, накануне давшиеся им кровью, и готовы принять от него любую подсказку. Ничто из этого не могло умиротворить его обеспокоенную душу. Сколько раз он подавлял в себе соблазн позвонить в дом Бредли под любым предлогом — забыл зажигалку, например? Питер перед сном уже успел успокоиться. Идиоты! — назвал бы он их. Чертовы идиоты. Мазер был уверен, что Питер не обратится в полицию: в этот час он не захочет тратить свое драгоценное время на долгие расспросы в полицейском участке. Утром он ограничится кратким объяснением, каким образом его портфель очутился в уличном почтовом ящике.

Когда Мазер свернул на Перри-стрит, шел третий час ночи. Он с ужасом думал о своем заточении в пустой квартире. Получить роль в конспиративном задании и в самый критический момент быть отстраненным от дальнейших событий, было равно тому, как пригласить актера на ведущую роль, пусть даже в плохом спектакле, и в момент кульминации убрать его со сцены. Только когда Мазер увидел машину у своего дома, а в ней двух мужчин, он признался в истинной причине своего отчаянного состояния: это был страх. Неожиданное осознание этого, словно удар, настолько подкосило его силы, что он остановился. Ноги у были словно ватные. Глаза однако инстинктивно искали на пустой безлюдной улице ближайший телефон вызова полиции. Пусть унижение, пусть все произойдет в открытую! Инстинкт взял верх: прежде всего надо спасти себя.

Машина медленно поехала ему навстречу. Он заставил себя идти вперед. Но когда машина почти поравнялась с ним, он упал на тротуар и не сделал усилий подняться. Он лежал, отвернув лицо, те несколько секунд, пока вышедший из машины человек не подошел к нему.

Лейтенант Маркс выскочил из машины и склонился над лежащим мужчиной.

— Вы разбились?

Мазер зашевелился и сел. Тот факт, что никто не набросился на него, не было выстрелов и свиста пуль, чего он ждал, вызвало у него чувство стыда за проявленную слабость.

— Проклятые тротуары, — пробормотал он. — Кажется, я сломал большой палец. — Он дотянулся рукой к ступне и сжал ее ладонью, его воображение настолько обострилось, что он даже почувствовал резкую боль.

— Вы Эрик Мазер? — спросил его Маркс.

— А вы кто такие, черт побери? — оглядев их, спросил Мазер.

При слабом свете фонарей Маркс предъявил свое удостоверение и на всякий случай пояснил: — Лейтенант Маркс, полиция, — он кивком головы указал на присевшего на корточки рядом с Мазером своего помощника. — Детектив Перерро.

Мазер, пользуясь своим вымышленным увечьем, постарался переориентироваться. Он сам хотел позвать дежурного полицейского, и вот перед ним их целых два.

— Что с ним? — спросил Перерро так, будто Мазер был без сознания.

— Попробуйте встать, Мазер. Выдержит ли нога? Нам надо поговорить с вами, — сказал Маркс все еще держащемуся за ногу Мазеру.

— Где поговорить? — Мазеру показалось, что он непременно потеряет сознание, если эти незнакомые люди сунут его в машину, хотя они и называют себя полицейскими.

Маркс выпрямился.

— У вас дома или в полицейском участке. Где пожелаете.

Мазер поднялся, отказавшись от помощи Маркса. Он проковылял пару шагов, ступая на пятку левой ноги. Надо запомнить, что он повредил левую ногу, твердил он себе.

— Все пройдет, — сказал он. Его потрясло, что Питер поднял такой переполох в полиции, раз они сразу начали поиски грабителей. Именно это реальное обстоятельство, сопоставленное с его личными подсознательными страхами, которые он так остро ощутил всего несколько мгновений назад, впервые заставило его по-новому оценить пределы того, в чем он участвовал и с тревогой подумать о физической безопасности своего друга Питера Бредли.

Мазер долго открывал ключом дверь своей квартиры в полуподвале. Плохо освещенная лестничная клетка и темнота квартиры, где он не сразу нашел ближайшую лампу, помогли ему скрыть свою растерянность и отчаяние. Воздух в квартире был затхлый, нежилой. В последнее время он мало бывал здесь после визита сюда Джерри и Тома. Они как бы осквернили его жилище своим присутствием. Мазер зажег обе лампы по краям дивана, сел на него и снял ботинок. Детективы смотрели, как он массирует ногу.

— Садитесь, — сказал Мазер, — и расскажите, что все это значит. Должно быть, это что-то чертовски важное, раз вы здесь в такой час.

— А вы как думаете? — ответил Перерро. Дежурство его кончилось в полночь, и хотя он был доволен, что привлечен к работе над таким серьезным делом, он считал, что за то время, что они потратили на ожидание Мазера, где-то, возможно, произошло много серьезных преступлений, требовавших вмешательства полиции.

Маркс поднял ботинок, снятый Мазером, и поднес его к свету. Он не обнаружил на подошве ничего, что бы напоминало битое стекло. Прошло уже четыре часа после нападения на Бредли. Держа башмак в руке, Маркс наблюдал за Мазером, массировавшим ступню. У Маркса не было сомнений в том, что этого человека что-то беспокоило. Его серые глаза то бегали, то смотрели исподлобья. Доведение этого типа может стать ключом к пониманию, кто же он, думал Маркс. Недурен собой, носит длинные волосы, такие парни нравятся девушкам, особенно если он читает им лекции, возможно, он даже нравится кое-кому из молодых людей. В нем есть какая-то изнеженность, декадентство.

— Вы всегда так поздно возвращаетесь домой? — спросил его Маркс.

— Частенько, — ответил Мазер. — Я сам себе хозяин.

В этом детектив Маркс серьезно сомневался.

— Вечером убит Питер Бредли. Вот почему мы здесь, — сказал он.

Мазер тяжело откинулся на спинку дивана, челюсть у него отвисла, в затылке была каменная тяжесть.

Перерро молча смотрел на него и не понимал, что происходит с этим парнем. У него было такое ощущение, будто Мазера нет здесь, он отсутствует, он нереален. Перерро не помнил, чтобы когда-нибудь испытывал такое странное чувство к живому человеку.

— Может, дать ему воды? — обратился он к Марксу.

Тот покачал головой, пытаясь как-то сопоставить новое поведение Мазера с инсценировкой падения на тротуар. Но сейчас кажется, все было всерьез. Что же все-таки заставило Мазера упасть на тротуар? То, что это было притворством, Маркс не сомневался. Попытка ввести в заблуждение или обратить на себя внимание? Возможно, он хотел от чего-то избавиться. Наркотики! Это первое, что пришло в голову лейтенанту.

Он терпеливо ждал, когда Мазер придет в себя от шока, а пока пытался понять, что он за человек, внимательно изучая его жилище. Этюд в красно-черных тонах. У выкрашенных черной краской стульев были красные сиденья. На красном полу в разных местах комнаты разбросаны черные коврики, аккуратно, как на шахматной доске. Ничего вычурного или аляповатого. Маркс подумал, что в такой комнате он, пожалуй, и сам смог бы жить. Хотя подобное гнездышко как-то не вязалось с обликом хозяина, оказавшегося способным на столь дешевую уловку, как падение на тротуар. Для него, подумал Маркс, станет профессиональным позором, если окажется, что Мазер не причастен к убийству. Занятный орешек, и стоит того, чтобы попытаться его расколоть.

Мазер издал губами чмокающий звук, пытаясь что-то сказать, и, наконец, спросил:

— Когда это произошло?

— До одиннадцати вечера, во всяком случае, — ответил Маркс.

Мазер, дернувшись, выпрямился, будто по его телу пробежала судорога.

— Господи, да расскажите вы мне все, что случилось?

— Если бы мы все знали, нас здесь бы не было. Во всяком случае, мы не сидели бы около вас, надеясь на разумный обмен информацией.

Мазер покосился на него.

— Питер был мне близким другом. Вчера вечером я был в его доме.

— Поэтому-то я и подумал, что вы захотите нам помочь. Давайте прежде проясним кое-что. Вы расскажете нам, как вы провели вечер, начиная, скажем, с девяти часов?

— И тогда вы расскажете мне все о Бредли? — спросил Мазер. Он не хотел верить в то, что Питер мертв. Он не смел в это поверить. Дрожь проняла его, прошиб холодный пот.

— Конечно.

— Я ушел из дома Бредли сразу же после девяти. Несколько минут десятого, — начал Мазер. — Я обещал группе своих студентов зайти к ним… — Мазер старался уничтожить в своей памяти свое стояние под фонарем и сигнал, похожий на воздушный поцелуй. Поцелуй Иуды. Он вспомнил силуэт Джанет в окне и свою идиотскую надежду, что она видела его. — О, Боже правый! — Он закрыл лицо руками.

Для Маркса это было понятным проявлением эмоционального состояния, и он решил набраться терпения.

— Где вы должны были встретиться со своими студентами? — наконец спросил он.

Мазер отнял руки от лица и, быстро смахнув кончиками пальцев слезы, высморкался.

— Простите. Они всегда собираются в таверне «Красная лампа» на Салливан-стрит. Я провел с ними полчаса. После этого… Впрочем, я не смогу назвать по порядку те места, куда я заходил…

— Мы сами потом поставим их по порядку, — успокоил его Маркс. — Просто называйте их по мере того, как будете вспоминать. Вы прямо из дома Бредли отправились в «Красную лампу»? — Мазер кивнул. — У вас есть машина?

— Нет. Я шел пешком.

— Укажите, каким путем вы шли, чтобы мы могли проверить.

Это оказалось не сложным. Мазер мог мысленно повторить свой маршрут и даже вспомнить, что испытывал тогда — первое веселящее чувство свободы… Но детектив, вслушиваясь, искал что-то другое, что не входило в перечень улиц, который старательно записывал его помощник. Его интересовали причины оговорок допрашиваемого: «я не уверен… Думаю, что обошел Грамерси…» Мазер даже вспомнил, где сделал первую остановку на полпути и купил пачку сигарет, и он упомянул об этом в конце перечислений.

— Вы помните, когда вы пришли в «Красную лампу»?

— Придется подумать. Около половины десятого.

Мазер, взглянув на молодого детектива, записывающего каждое его слово, без остановки назвал полдюжины баров, в которых побывал потом, когда вышел из кофейной Барни менее чем трех кварталах от своего дома.

Маркс с удивлением думал, сколько же вечеров в неделю он проводит так. Мазер не пил много, это видно. Не похож и на наркомана. Маркс вспомнил, как Луиза сказала о Мазере — если бы была такая возможность, он никогда бы не спешил домой. Какой из него педагог, если он ведет такой беспорядочный образ жизни?

— Как давно вы работаете в Центральном университете… профессор Мазер?

— Студенты зовут меня мистером Мазером, — холодно поправил его Мазер, понимая, куда клонит детектив. — Я работаю на факультете английской литературы вот уже три года. Сначала я читал лекции, теперь я доцент факультета. Постараюсь ответить на вопрос, который вы мне не задали. Я обхожусь гораздо меньшим количеством часов сна, чем другие.

— Завидую вам, — улыбнулся Маркс. — Вы давно знали Питера Бредли?

— Мы вместе учились в колледже после войны. Это было до того, как Бредли посвятил себя физике. Потом я долго не видел его, пока не переехал на восток страны. Мы с ним встретились уже в Центральном университете. О, тогда мы виделись мало. Один или два раза. Как-то он приехал с конференции, состоявшейся в Чикаго, и позвонил мне. Я интересовался его карьерой больше, чем своей собственной. Думаю, обстоятельство, что он работает в Нью-йоркском университете, повлияло на мое решение тоже работать здесь.

— А как давно вы знакомы с миссис Бредли?

— Я встретил ее здесь. Они были женаты уже несколько лет. — Казалось, он хотел еще что-то добавить о Джанет и выразить свое сожаление, но вместо этого спросил требовательным тоном: — Вы сказали, что расскажете мне, что произошло?

— Я расскажу вам, профессор, все, что знаю. Неизвестное лицо или лица напали на доктора Бредли. Первый удар был нанесен по голове сзади, но причиной смерти стал удар ножом в спину.

— Нет! — крикнул Мазер так, словно нож вонзился в него самого.

— Произошло это в вестибюле дома, где живет Анна Руссо, или около него.

— Почему там? — непроизвольно вырвалось у Мазера, промолчавшего секунду. — Они все отправились в лабораторию, когда я видел их в последний раз.

— Мисс Руссо живет почти по дороге в лабораторию?

— И не знаю и знать не хочу, где живет мисс Руссо, — рассердился Мазер.

— Она живет по соседству с опасными городскими кварталами, — пояснил Маркс.

— А кто из живущих в Нью-Йорк Сити не соседствует с ними? — Но Мазер внезапно понял версию полицейского расследования: если между Анной и Питером что-то было и будет доказано, что он был в ее доме, тогда обыкновенное уличное нападение с целью грабежа на прилично одетого человека будет вполне вероятным. Неужели это правда? Нож — это оружие улицы. Джерри не посмел бы… Мазер почувствовал, как разжались его окаменевшие скулы, и чувство облегчения было таким сильным, что он тут же подумал, что ему следует скрывать свои эмоции от этого въедливого полицейского в цивильном платье.

— У меня правило: встречаться со своими студентами только в аудиториях или в публичных местах.

Эти слова привели Маркса в состояние минутной задумчивости.

— Вы знаете мисс Руссо?

— Знаком с ней только потому, что видел ее в доме Бредли.

Маркс посмотрел на него почти дружески.

— И все же вы внесли ее имя в список гостей на вчерашнюю вечеринку? Почему?

— Потому что она нравилась Питеру, — с еле заметной улыбкой горечи ответил Мазер.

Интересный ответ, подумал Маркс. Мазер не отрицает своей инициативы пригласить Анну. Если кто-либо в полиции скажет, что это была его идея, он отрицать не станет. Маркса разбирало любопытство, как долго этот рыцарь Галахад будет скрывать то, что считает нужным скрывать. Значит, есть что. Маркс в этом был уверен, но он все же думал, что это не имеет прямого отношения к смерти Бредли. К тому же он не надеялся, что ему удастся что-либо узнать на этой ранней стадии расследования. Тут потребуется немало усилий и времени.

— Не дадите ли мне, профессор, ваш второй ботинок. Для лабораторного анализа. Так уж положено. Мы их вам вернем.

Мазер пожал плечами. Когда детективы поднялись, он все еще развязывал непослушный шнурок, невольно ожидая последнего удара. Он чувствовал, что он его получит, что-то припасено для него напоследок, когда он меньше всего будет к этому готов.

— Советую показать ваш палец врачу, профессор, — сказал Маркс.

— О, это ерунда. Это просто моя неловкость. — Он отдал детективу ботинок.

— Мне было бы спокойнее, если бы вы это сделали. Городская администрация несет за вас ответственность, как вы сами изволили это заметить.

Мазер понял, почему ему так не понравился этот вежливый ублюдок. Маркс из тех типов людей, которых он всю свою жизнь избегал и боялся, тех, кто могли видеть его насквозь. В носках, забыв о том, что следует прихрамывать, он проводил их до двери, и только тогда отважился спросить:

— Бредли обокрали?

— Да, обокрали, — ответил Маркс. — Обчистили до нитки. Полагаете, могли быть и другие мотивы убийства?

— Это худший из мотивов, — ответил Мазер, чувствуя необходимость, хотя и с запозданием, но отдать должное другу. — Питер сам бы отдал вору все, что у него было.

Детектив Маркс промолчал и лишь посмотрел на него, а затем, кивнув головой, направился к выходу. За ним последовал его энергичный, но молчаливый коллега.

Глава 6

Оставшись один, Мазер прислушивался и ждал, когда щелкнет дверной замок и закроется дверь за непрошеными гостями. Он пытался приучить себя к реальности того, что Питера Бредли нет в живых. Но ничто уже не казалось реальным. И так будет до тех пор, пока он не займет свое место в этом новом ходе событий, пока не увидит себя таким, каким бы он хотел, чтобы его видели другие. Но это уже невозможно. Теперь ему хотелось одного: исчезнуть, и прежде всего для себя самого. Он преклонялся перед Питером Бредли, боготворил его, восхищался им и завидовал. Нет выше похвалы другу, чем чувство зависти к нему.

Он опустился на диван и погрузился в воспоминания о прекрасных моментах общения с Питером Бредли. Однажды еще учась в колледже они купались в озере, и Питер, прыгнув с лодки в воду, угодил в рыболовную сеть, запутался в ней. Ему едва удалось вынырнуть и позвать на помощь, как тяжелая сеть снова потащила его вниз. Мазер плавал хуже Питера, однако он кинулся в воду, не думая об опасности, и передал Питеру нож, которым тот разрезал сеть. Питер мог бы умереть еще тогда.

Сеть и нож… Восемнадцать лет спустя все повторилось — снова сеть и нож? Какое странное совпадение оружия и символа. Для поэта этот образ был бы находкой.

С того случая началась их дружба. Для Питера она уже закончилась — он погиб от ножа, вложенного его другом Эриком в грязную руку незнакомца. Мазер пытался представить себе, что чувствует тот, кто вонзает нож в живую человеческую плоть. Такую смерть он должен принять от ножа в собственных руках.

И она ничего не будет значить. Он не хотел Питеру зла, даже в мыслях не допускал насилия. Наоборот, это должно было покончить с более масштабным насилием, ради чего он и присоединился к конспираторам. Но в его таком прекрасном и простом плане не было места Анне Руссо. Если быть искренним, он никогда не думал об Анне, разве что мимолетно. Не думал о ней и Питер за пределами того узкого маленького островка, который называется наукой…

Если бы он сейчас сказал правду, какой он ее знает…

Но начать следует с того, что он не может сказать всей правды, ибо это означало бы стереть из памяти тот скандальный, наделавший шума инцидент — единственный в его жизни! А чтобы сделать это, он должен решительно опровергнуть намек Джерри на то, что он добровольно и искренне примкнул к конспираторам. Вот так! Но в этой правде он уже признался. Свою первую очную ставку он запомнил, как картинку на стене: одутловатое лицо незнакомца, бегающие глазки, розовый язык, на который тот кладет жвачную резинку, словно облатку на причастии.

— Я спасал свою шкуру! — выкрикнул Мазер громко. — Я скрывал свое подлое лицо. Назовите это шантажом, откровенно и беспощадно. А все остальное — галлюцинация.

Его разум однако бежал от правды и жаждал обманных галлюцинаций. Из проблемы, вставшей перед ним, он сделал игру в шахматы по переписке. Он предвидел, более того, воображал каждый ход противника. У него не было желания общаться с живыми людьми, он лучше чувствовал себя с фигурами на доске, кроме эпизодических приятных ощущений того, что он использует Питера Бредли, человека, который гордился тем, что никогда не был пешкой в руках людей, государственных структур или партий.

Но Питер мертв. Возможно, его смерть была чистой случайностью. А если нет, то кто сможет назвать имя убийцы?

Мазер стал мысленно сочинять предсмертную записку, которую оставит:

«Человека, которого я знал, звали Джерри. Я уверен, что это не настоящее его имя, ибо у него был партнер, которого, знакомя нас, он назвал Томом. Том и Джерри.[4] Здесь нет ничего удивительного. Не обладая большим воображением, они охотно воспользовались моим умом и фантазией. Или это не так? Сами они годятся разве что в курьеры или в хорошо вышколенные лакеи…»

Мазер заставил себя вернуться из мира фантазий и вспомнить прошлое… Питер был другом его юности, но потом, в более поздние годы, он навязал ему свою дружбу, и его терпели. Он пытался играть роль верного шута. Презирал ли его Питер? Был ли Мазер персоной грата в доме Питера только потому, что Джанет в какой-то степени ему симпатизировала? Этого теперь не узнать никогда. Если бы Питер остался жив, он бы вызвал его на откровенность. Когда-нибудь все равно приходит час расплаты. Так с ним всегда бывало, с ним и его привязанностями, когда отказ казался ему благодатью, и единственным утешением было зализывать раны.

Он поднялся с дивана и пошел в ванную. Вдруг он заметил, что ступает осторожно, прихрамывая, словно бережет ушибленный палец. Подняв ногу в носке, он почувствовал нелепое желание ударить ею изо всех сил о что-нибудь твердое, но вдруг увидел свое отражение в зеркале и понял, что он клоун даже перед самим собой. Приступ смеха сотрясал его тело, он не мог его остановить. Он смеялся до тех пор, пока не выступили слезы на глазах, и тогда вспомнил, что слезы несут облегчение и нужны ему, чтобы прийти в себя. Он принял две таблетки снотворного. Во флакончике осталось еще две, но он удержался от соблазна. Раздевшись и потушив свет, Мазер в темноте подошел к окну и, подняв раму, увидел на улице двух детективов. Они топтались у того места, где он упал, и лучом фонарика шарили по тротуару, осматривая обочину, сточную канаву и ступени крыльца. Молчаливый помощник детектива Маркса подобрал какой-то предмет, разглядел его под лучом фонаря и бросил. В эту минуту Маркс внезапно осветил своим фонарем окно. Луч света словно пригвоздил Мазера к позорному столбу.

— Лучше накиньте на себя что-нибудь. Так недолго и простудиться, — сказал ему Маркс и выключил фонарь.

Мазер с грохотом опустил раму и укрылся в темноте комнаты.

Глава 7

Маркс, когда ехал в полицейский участок, прочел газету в такси. Он не часто позволял себе такую роскошь, как такси, но вчера он мало спал. Он жил один в отеле недалеко от Центрального парка, а вырос недалеко от этого района, где его родители купили дом, когда ему было десять лет. Иногда он заезжал к ним позавтракать. Но не сегодня. Он обойдется чашкой кофе и булочкой, экономя время налогоплательщиков.

Все газеты писали о смерти Бредли, упирая на факт, что тело его было найдено рядом с домом привлекательной студентки. Этого и следовало ожидать, подумал Маркс. Старик Фицджеральд в три пополудни сам провел брифинг с репортерами, и если бы он намеренно не сказал им того, что они хотели знать, ему не сбить бы их со следа. В газетах ни слова не было о фильме. История подавалась как тайная встреча влюбленных, окончившаяся трагедией. Маркс с отвращением отбросил газету и вспомнил любимую поговорку отца: ведешь открытое дело, пусть твой ум будет открытым. Его отец был хорошим адвокатом и добрым человеком. А Фицджеральд просто хороший полицейский.

Маркс восхищался им, несмотря ни на что: инспектор отделил факты от людей, а факты никогда не лгали. Однако люди почти всегда прибегали ко лжи, даже порой не сознавая того, и это частенько подводило старину Фицджеральда. У него не хватало терпения заняться подсознательными мотивами преступления. Маркс вспомнил последние слова, которые вчера сказал ему шеф: «Я надеюсь, что это заурядное уличное происшествие». Он сказал это с иронией, но для него это была желанная правда.

Старик оказался в гораздо лучшем настроении, чем Маркс ожидал. Глаза его покраснели от недосыпания, он в спешке порезался во время бритья, но расследование шло именно так, как он того хотел. Он взял Маркса за руку, когда они стали вместе подниматься по стоптанным ступеням полицейского участка в кабинет капитана Редмонда.

— Как ты думаешь, они когда-нибудь покрасят в светлые тона эти чертовы мавзолеи?

Маркс понял, что он хотел сказать: он имел в виду все полицейские участки города. Двухэтажный дом на Хьюстон-стрит не претерпел изменений с времен полицейских войн с китайскими секретными организациями в США, так называемыми «тонгами». Это было мрачное каменное здание с железными густыми и запыленными сетками на окнах, куда с трудом могло проникнуть даже око Божье. Темно-зеленая краска на стенах в коридорах изрядно облупилась, местами обнажив нижний слой, свидетельствовавший о пристрастии прежней администрации к розоватым тонам.

— Они все уже ждут нас, — сказал Фицджеральд, — готовые сделать из мухи слона. Запомни мои слова: это полицейское дело. Так я им сказал еще вчера. Утром мы нашли портфель, в нем все было в целости, не было лишь денег, а мне кажется, что при убитом была немалая сумма. Разве его жена не говорила вам?

— Сна сказала, что это вполне возможно, — ответил Маркс. — Где нашли пропажу?

— В почтовом ящике, угол 62-й улицы и Парк-авешо. Портфель нашли в пять часов утра.

Два письменных стола в офисе начальника полицейского участка Редмонда были отодвинуты к стене, а стол для канцелярской всякой всячины, бумаг и отчетов превратился в стол для совещания. Шесть человек, разместившихся за ним, тихо разговаривали, курили, смеялись. Отрешенным от жизни выглядел лишь представитель Нью-йоркского университета. Он откинулся на спинку стула и уставился на портфель Бредли, лежавший в центре стола в пластмассовой коробке. Детектив сел на стул рядом с гостем и, поздоровавшись, назвал свое имя.

— Арнольд Бауэр, декан физического факультета, — в свою очередь представился сосед, они обменялись рукопожатием. — Думаю, теперь мы можем начинать. — Он кивком указал на портфель. — Это просто невероятно, не так ли?

— Да, — согласился Маркс. — Такое всегда кажется невероятным.

Он поднялся и через стол поздоровался с Джимом Андерсоном из ФБР. Это был крупный мужчина лет пятидесяти, хорошо одетый, с дежурной улыбкой и крепким, как наручники, рукопожатием.

Маркс заметил наклейку лаборатории на портфеле, когда Редмонд высыпал его содержимое на стол: портмоне, коробка, в которой был фильм, и несколько листков исписанной бумаги.

— Как нам известно, — сказал он, — не хватает какой-то суммы денег. Мистер Бредли не любил чековые книжки.

Затем Редмонд доложил о ходе расследования на данный момент.

— Профессор Бауэр вместе с коллегой мистером Андерсоном посмотрели фильм, не так ли, профессор?

Бауэр спокойно и вразумительно рассказал, над чем работал доктор Бредли. В отличие от Стейнберга, с которым Маркс беседовал накануне вечером, Бауэр умел разговаривать с людьми, не сведущими в науках. Декан факультета, как было известно Марксу, главным образам занимался общественными связями, образно говоря, связями башни из слоновой кости с обычным рынком. Одно удовольствие было следить за тем, как ему удалось разубедить такого упрямого и косного человека, как Фицджеральд, в том, что атомная физика весьма секретная и сугубо военная область науки.

— В сущности, — говорил он, указывая на фильм, — результаты этого исследования уже давно были опубликованы в прессе. Доктора Бредли и наших людей интересовали побочные результаты, зафиксированные в фильме. Мы, разумеется, не знаем, удастся ли нам найти в них то, что нам еще не ведомо, и сравнить с тем, что мы уже знаем. Доктор Бредли, бесспорно, верил в такую возможность. Иначе, он и его коллеги не торопились бы так на просмотр фильма в тот же вечер. Те заметки, которые он сделал… — Бауэр указал на густо исписанные листки, — свидетельствуют о серьезных надеждах.

— Фильм в сохранности? — спросил Маркс.

— Думаю, да, — ответил Бауэр. — Полагаю, пленку не трогали. Она представляет интерес только для тех, кто занимается Pi-мезонами.

— А таких действительно не так уж много в этом мире, — сухо заметил Фицджеральд.

Все засмеялись, в том числе и Бауэр.

— Давайте еще раз хорошенько проверим контейнер, — предложил кто-то из федеральных чиновников.

Редмонд передал говорившему коробку с пленкой. Тот, тщательно осмотрев ее снаружи и внутри, передал другому. Маркс увидел таможенную наклейку, наполовину закрывавшую бирку с именем Бредли, написанным печатными буквами. В коробке было с полдюжины клипов, завернутых в плотную бумагу. Коробка напоминала Марксу ту, в которой он держал слайды.

Последним взял слово Андерсон.

— Печать таможни была сломана, как я вижу, но это мог сделать сам Бредли или, скорее всего, воры, проверявшие все, чтобы не упустить что-нибудь из ценного. Таможня дала разрешение сразу на все дубликаты пленки, они уже попали в Бостон, Вашингтон и Сан-Франциско. Идентичная коробка и фильм получены Национальной библиотекой. Мы запросили их сегодня утром для сравнения.

Он улыбнулся, а Маркс подумал, что он из тех начальников, которые повышают своих подчиненных в должности за то, что те встают рано. На любого он производил впечатление ушата холодной воды.

— Я хочу сказать, джентльмены, что все имеющиеся у нас материалы и возможности в вашем распоряжении, — заключил Андерсон. — Мы же ожидаем от вас полной информации, если в ходе расследования появится что-то, что может иметь отношение к национальной безопасности. Я доступен для консультаций в любой час дня и ночи. Но на нынешней стадии расследования я пока не вижу необходимости в нашем участии.

Делом уже занимались сорок детективов, выполнявших тяжелую и нудную работу опроса всех, кто мог видеть Бредли с той минуты, как он вышел из своего дома. Первая же попытка принесла результаты: Бредли по дороге повстречал сторожа церкви Святого Джона, когда тот запирал храм. Они обменялись несколькими словами. Это было в девять тридцать вечера. Церковный сторож назвал время с уверенностью, ибо каждый вечер в одно и то же время запирает двери церкви. Он знал о том, что Бредли побывал в Греции, и разговор их был примерно таким: «Как там в Греции, профессор?» — «Так же жарко и шумно, — ответил Бредли. — Словно я никуда не уезжал».

Сторож был абсолютно уверен, что профессор шел в сторону университета.

Маркс прочел рапорт офицера Тома Рида и отложил в сторону. Разговор со сторожем показывал, что Бредли ничего не подозревал и не ждал никаких неприятностей. Маркс справился с картой улиц. До церкви Святого Джона Бредли прошел три квартала по той улице, где жила Анна Руссо. Где-то между церковью и университетом он либо сам повернул назад, либо был кем-то остановлен и его заставили вернуться к дому на Восточной Десятой улице.

Маркс взял показания Анны Руссо. Она покинула свой дом в девять тридцать, впустив туда неизвестного любителя жевательной резинки. Маркс снова справился с картой. Если за Бредли следили от самого дома, — один ли человек пешком, или двое на машине, — то человек, которого видела Анна, расстался со своими напарниками на углу Десятой улицы и Третьей авеню. Время совпадало, показания Анны подтвердил доктор Уэбб, говоря о звонках домофона. Бредли же в это время был у ворот церкви Святого Джона, а его «хвост» где-то поблизости следовал за ним.

Маркс решил было поделиться своими соображениями о совпадающих обстоятельствах, но потом подумал, что Фицджеральд тут же засомневается: если леди говорит правду, если в вестибюле действительно был человек, найди мне этого человека или хотя бы свидетеля, который видел его, в дверь мог позвонить любой, даже сама мисс.

Маркс отметил все свои выводы, сделанные методом дедукции, и решил пока ни с кем ими не делиться, а оставить при себе.

Фицджеральд изучал предварительный отчет врача. Он протянул его Марксу. Удар по голове был, видимо, нанесен, чтобы оглушить жертву. Смертельным стал удар ножа — точный и аккуратный, ведь Бредли лежал без сознания. На одежде в месте удара ножом была вмятина вокруг раны. Отсутствие крови на тротуаре в том месте, где упала жертва, означает, что прежде чем вынуть нож из раны, его рукоятку обернули носовым платком или куском ткани.

— Удастся ли нам найти это запачканное кровью тряпье? — усомнился Маркс.

— А если бы оно было у тебя, что бы ты с ним сделал?

— Избавился бы от него как можно скорее, если бы, конечно, на нем не было моей монограммы.

Фицджеральд согласился.

— Если это уличное убийство, мы найдем тряпицу.

Маркс, позвонив, выслушал ответ лаборатории: он может забрать пару ботинок, размер одиннадцать. Анализ отрицательный. Маркс иного ответа и не ожидал. Про себя он подумал, что у Мазера самым острым оружием является его язык. Пока в такую рань походы по барам и кафе были бесполезными, он решил заняться изучением списка дежурств. Скоро заступит Перерро. Вот он и займется питейными заведениями.

Маркс уже уходил, когда его догнал Уолтер Херринг. Он был в цивильной одежде.

— Получил повышение? — спросил его Маркс.

— Нет, сэр. Начальству безразлично, что я ношу в свой свободный день. Знаете, лейтенант, я тут утром подумал, что нужен еще один человек, который бы проверил снова миссис Финни, эту леди с собакой. Мне чертовски не хочется говорить вам этого, босс, но полицейский другого цвета кожи получил бы от нее куда более подробные показания, чем я.

Маркс попытался вспомнить, что такого сказала эта леди. Херринг с готовностью напомнил ему: миссис Финни сказала, что ей кажется, будто убитый в тот вечер выпил.

Маркс решил сделать этот опрос немедленно и сразу поднялся со стула:

— Пошли.

— Да, сэр, — Херринг был честолюбив и себе на уме; ему льстило работать вместе с начальством.

Миссис Финни приняла их с меньшим энтузиазмом, чем ее спаниель. Собака, виляя хвостом, вертелась то вокруг одного, то вокруг другого из гостей. Маркс вдруг почему-то вспомнил, что слышал, будто собаки не различают цвета.

— Что такое неотложное случилось, что вы пришли сюда в такую рань, когда хозяйка даже еще не навела порядка в доме? — недовольно встретила их миссис Финни.

— Офицер Херринг и я хотим уточнить время, когда было совершено нападение на жертву. Мы уверены, что вы готовы помочь нам всем, что знаете.

Миссис Финни вытерла руки о фартук и прошла в гостиную, в которой всегда, должно быть, царил порядок и стерильная чистота, дополненная картинками на религиозные темы. Спаниель тут же занял лучший стул.

— Вы о профессоре, о котором писали в утренних газетах? — воскликнула миссис Финни. — Объясните мне, пожалуйста, как могла приличная девушка поселиться одна в этом районе города?

Маркс откашлялся. Вопрос был риторический, на него можно не отвечать.

— Садитесь, прошу вас, — предложила миссис Финни, кивком указав на два стула с прямыми спинками. Заправив упавшую прядь седых волос в узел на затылке, она стояла перед ними, сложив руки, и смотрела на Маркса оценивающим взглядом водянисто-голубых глаз. Готовый было уже сесть на стул Маркс решил дождаться, пока сядет дама.

— Тело нашла я, — заявила миссис Финни, — но он не потрудился даже упомянуть об этом. — Она указала на Херринга.

— Прошу прощения, мэм, — поспешил извиниться Херринг, — но мне показалось, что вам не захочется попасть в газеты.

— Я всегда готова помочь, это мой гражданский долг, но мне, как и всем, хочется, чтобы это оценили, — пробормотала она тоном респектабельной леди.

— Это справедливо, — поддержал ее Маркс. — Значит, вы вышли с собакой и тут же заметили лежащего мужчину?

— Да, так оно и было. — Миссис Финни на сей раз признала то, что вчера отрицала. — Это самое ужасное, что может случиться с человеком, живущим в таком районе. Бедняга хотел подняться, а я, решив, что он пьян, схватила Денди за поводок и поскорее ушла.

Маркс не без страха ожидал, что ее показания окажутся вполне правдоподобными: если бы лежащий мужчина не задвигался, у свидетельницы не появилось бы опасений, что он пьян. Это говорило о том, что совершено два нападения — одно в вестибюле дома Анны, другое на улице, когда жертва стала приходить в себя от удара по голове. Если это так, то мотивом первого нападения не был грабеж. В обоих случаях первый и второй из нападавших ничего не получили.

— Вы помните время, когда впервые увидели жертву, миссис Финни?

— Это было где-то в десятом часу, — ответила женщина. — Денди больше не выдержал бы. Он стареет, как вы сами видите. Мы всегда останавливаемся у бара Моллоя на Третьей авеню выпить стакан пива и посмотреть телевизор, но вчера я этого не сделала. Я все думала об этом бедняге, он засел у меня в памяти, хотя я сразу не поняла этого. Мы с собакой дошли до Моллоя и повернули обратно.

Маркс поближе склонился к ней, приглашая к доверию.

— Вы по дороге никому не рассказывали о бедняге?

— Что вы хотите сказать?

— Вы только что сказали, что думали о нем, вас, возможно, тревожило, что ему плохо?

— Я подумала, что если он там, я, пожалуй, вызову полицию, когда вернусь домой.

— И вы бы непременно сделали это, — поддержал ее Маркс. — Итак, вы с Денди шли по Десятой улице к Третьей авеню и повернули на север, направляясь к бару Моллоя.

— Вы знаете этот бар? — спросила миссис Финни и впервые улыбнулась. Казалось, она встретила давно потерявшегося из виду родственника. — Это очень странное старое заведение, но в нем чувствуешь себя как дома.

Маркс понимающе кивнул.

— До того, как вы свернули на Третью авеню вы кого-нибудь встретили?

— Нет. Если бы встретила, то перестала бы волноваться.

Маркс подумал, что свидетели всегда врут, хотя им кажется, что они говорят правду.

— Я помню банду мальчишек, когда я вышла на Третью авеню, но куда они девались, я не знаю. Я боюсь таких банд.

— Вы хоть что-нибудь помните о них?

— Они… не были… — Миссис Финни сделала неопределенный жест и, заморгав глазами, указала на Херринга.

— Черными? — помог ей Маркс.

— Цветными, — поправила она его с легкой укоризной.

— Так они были или не были черными? — уточнил Маркс.

— Не были. Я слышала, как они разговаривали и смеялись. Кто-то из них даже крикнул «олле!», кажется, по-испански. Но вблизи я их не видела, просто лица в ночной темноте.

— Последний вопрос, — попросил Маркс. — Когда вы проходили мимо входа в дом, возле которого лежал этот мужчина, вы не заметили, горел ли свет в вестибюле?

— Не помню, офицер, но, думаю, если бы свет горел, я бы лучше его разглядела. Вы не должны думать обо мне плохо из-за того, что я прошла мимо. Одинокая женщина может попасть в любую беду. Вот, например, та девушка, которую он якобы навещал. Не думайте, что я осуждаю ее.

— Мы еще не уверены в том, что он навещал ее, — поправил ее Маркс.

— Тогда незачем писать об этом в газетах, — произнесла праведная миссис Финни.

Спускаясь в лифте, Маркс, не удержавшись, сказал Херрингу:

— У евреев о таких говорят — она не дотронется до павшей лошади, даже если та на картинке.

Выйдя из дома, они остановились на тротуаре и окинули взглядом улицу, все еще огороженную полицией, хотя никто уже ничего не искал. На тротуаре перед домом миссис Финни кто-то мелом написал: «Да здравствует Фидель!». Маркс улыбнулся, представив себе реакцию старой дамы. А затем, посерьезнев, вспомнил: банда ребят, говорящих по-испански…

Херринг в который раз отметил про себя, насколько днем улица не похожа на вчерашнюю, ночную. Напротив стоял лесной склад, который ночью с закрытыми воротами казался еще одним двухэтажным домом в этом квартале. Днем же был виден двор со штабелями леса. Это почему-то взволновало Херринга, но он ничего не сказал лейтенанту, а сам подумал: будь он мальчишкой, не найти лучшего места, где можно здорово спрятаться.

Маркс видел, как по улице идут два детектива, заглядывая во все баки с мусором. За ними хвостом тянулась арабская детвора, слишком юная, чтобы учить алфавит по-английски, но отлично освоившая искусство дразнить полицейских.

Херринг зашел на склад, а Маркс зашагал навстречу полицейским. Вид у них был довольно кислый.

— Как успехи?

— Сокровищ навалом, лейтенант. Золото, благовония и мирра. Понюхайте.

Маркс почувствовал запах гниющих банановых корок.

Молодой полицейский угрожающе поднял руку на черноголового грязного малыша, который уперся подбородком в край бака, и смотрел на него.

— Убирайтесь отсюда, мартышки голозадые! Идите домой. У вас ведь есть свой дом?

Маркс тем временем похлопал по плечу подростка из команды тех, кто постарше.

— Ты и твои дружки, пойдемте-ка со мной, поговорим. — Маркс сел на ступени особняка, похожего на тот, в котором жила Анна Руссо. — Вы знаете, что произошло вчера вечером на этой улице? — Он пытливо всматривался в глаза мальчишек.

Один из них неприятно прищелкнул языком, — такой зловещий звук в этих кварталах обычно сопровождается блеском ножа. Об убийстве мальчишки знали.

— Где вы живете?

Двое жили в многоквартирном доме напротив дома Анны Руссо.

— Вы знаете кого-нибудь, кто видел, как это случилось?

Глаза мальчишек округлились, головы медленно качнулись в автоматическом общем отрицании.

— Давайте пойдем и попробуем расследовать это, — предложил им Маркс.

Согласились только двое, да и то без особого энтузиазма. Неожиданно один из них, посмотрев на Маркса, спросил:

— Вы полицейский?

— Я полицейский детектив, — уточнил Маркс. Произвело ли это на них впечатление, он так и не понял.

Он предвидел, какой будет встреча с первой из матерей.

— О, Господи, что еще они натворили? Мария! — крикнула она в пролет лестницы на испанском и сообщила той, что у ее сына тоже неприятности и его привел в дом полицейский. Маркс напрасно мотал головой и пытался что-то объяснить женщине. Сам мальчишка философски пожимал плечами, глядя на эту суматоху. Другой же долго разглядывал нацарапанный на стене рисунок в стиле примитивизма, наконец понял его смысл, фыркнул от смеха, а его мать тут же ухватила его за густую курчавую копну волос и с силой втащила в квартиру. Марксу удалось тоже протиснуться в дверь. Он быстро пересек комнату и подошел к открытому окну.

Под ним на полу лежала подушка. Окно было на уровне окон Анны Руссо в доме напротив.

За спиной у него взволнованно шушукались матери мальчишек, и бигуди на их головах стучали, как кастаньеты. Маркс решил немедленно приступить к делу.

Повернувшись к женщинам и указав рукой на улицу, он начал свою речь:

— Там, на улице, вчера вечером был убит мужчина, хороший, честный человек, учитель. Но никто из вас за этими стенами ничего не видел и не слышал. — Для вящей убедительности он указывал пальцем то на свои глаза, то на уши. Женщины с вниманием слушали его. Тогда он отважился на вопрос: — Вы верите этому?

Обе нерешительно покачали головами.

— И я тоже не верю, — охотно согласился с ними Маркс, — поэтому мне нужна ваша помощь.

Вперед вышла женщина, с которой он заговорил еще на лестнице и в чью квартиру вошел. Она носком поддела подушку, лежавшую на полу.

— Моя свекровь, — сказала она. — Она всегда смотрит в окно — одним глазом туда, а другим в телевизор. — Она указала на телевизор в углу. Другая молодая мамаша, стесняясь, приблизилась и кивком подтвердила слова первой. Миловидная, темнокожая, лет двадцати, она гордилась своей первой беременностью. Странные ассоциации вдруг пришли Марксу в голову, но неясные и нелепые, они тут же развеялись.

— Что видела в окно ваша свекровь? — спросил он.

Женщины переглянулись, обе явно что-то уже знали.

— Два человека на улице. Один говорит другому и тащит его за руку: «Пошли». Но тот не хочет.

Потом кто-то зовет: — «Доктор» и они все вошли в дом. Потом… — Говорившая запнулась и пожала плечами. — …Мама стала смотреть телевизор. А когда появилась полиция, тогда она вдруг вспомнила, что видела в окне и рассказала нам. — Молодая женщина посмотрела на свою подружку, и та, энергично закивав, подтвердила, что все так и было.

— На улице была машина. Люди, которые вошли в дом, приехали на машине?

— Мама ничего об этом не говорила. Может быть, машина тут же уехала?

Невестка, как понял Маркс, считала себя, как бы ответственной за свекровь, ибо говорила от ее имени, и, кажется, говорила правду. Ее показания удовлетворили Маркса, но именно это обстоятельство и насторожило его. Появление Питера Бредли около дома Анны Руссо было бы понятно, если бы там был доктор, или Бредли просто убедили, что он там и что Анна заболела или с ней что-то случилось.

— Это очень важно знать, — сказал он. — Сможет ли ваша свекровь вспомнить, в котором часу это было?

— В котором часу? Я спрошу ее.

До этого Маркс думал, что свекрови нет дома. Он последовал за оживленно тараторящими молодыми женщинами на лестничную площадку. Мальчишки уже испарились.

Женщина, согласившаяся стать его информатором от имени свекрови, сложив руки рупором, крикнула:

— Мама Фернандес!

Даже для многоопытного Маркса это интервью оказалось весьма необычным. Задрав голову, он смотрел на площадку верхнего этажа и на огромную толстую матрону, стоявшую у перил. Он отвечал кивками на ее кивки, вслушиваясь в испанскую речь трех женщин одновременно. После пространного диалога молодая миссис Фернандес, наконец, повернулась к нему и сказала:

— Она не знает.

— Спросите ее, что в это время передавали по телевизору?

Старшая миссис Фернандес, блеснув золотым зубом, на который упал луч солнца, улыбнулась. Она сама без перевода поняла его вопрос. С помощью жестов и выразительных ударов кулаком в воздух она объяснила, что видела на экране телевизора, а затем, перегнувшись через перила, показала два пальца.

— Второй раунд?

— Si! — закивала она, обрадованная тем, что они поняли друг друга.

— Gracias, seňora, Buenas Dias.[5]

На этом заканчивались его знания испанского языка, больше он не знал ни слова. Маркс тут же направился к телефону на углу и позвонил. За две монеты он узнал, что второй раунд состоялся в девять тридцать вчера. В десять тридцать матч уже закончился. Как и множество других событий.

Маркс медленно вернулся к Херрингу и обследованию мусорных баков. Здесь уже появилась уборочная машина. При помощи приспособления, похожего на огромный пинцет, она с осторожностью хирурга извлекла очередную порцию мусора, в котором, помимо прочего, оказался окровавленный носовой платок.

Глава 8

Первая лекция в расписании Мазера на вторник в его учебных планах не значилась. Он просто согласился подготовить группу молодых правонарушителей к экзамену по таким дисциплинам, как баскетбол и анатомия женского тела. Он находил, что его аудиторию столь же трудно оскорбить, как и научить чему-либо. Они, возможно, знали, что на каком-то факультете кого-то убили, но убитый был физиком, поэтому они отнеслись к этому известию столь же безразлично, как если бы убили уличного торговца кашмирскими коврами.

Газеты они читали, начиная с последних страниц — спорт, комиксы. А все остальное вызывало у них отчаянную скуку. Единственная книга, в которую они заглядывали, был сборник анекдотов. Мазер в течение лекции поглядывал на часы столь же часто, как и его слушатели.

Зато вторая лекция была совсем другой. Студенты-второкурсники хотели знать все и немедленно. Да поможет им Бог, ибо в эти дни Мазер приходил на лекции плохо подготовленным. В это утро его встретили испуганной тишиной. Открыв ящик стола, он увидел, что кто-то позаботился положить в него «Нью-Йорк таймс», сложенный так, чтобы сразу же в глаза бросилась заметка о Бредли. Во второй колонке он увидел свое имя в списке гостей на вечеринке. Он обвел взглядом серьезные лица чего-то ждущих от него юношей и девушек. Для них смерть, возможно, казалась даже романтичной. Они не верили в нее, протестовали против войны и смертной казни, они помнили Миссисипи и распространяли листовки с требованиями запретить атомную бомбу. Смерть их не пугала. Не пугала она и Мазера в их возрасте. Он вспомнил, как спас Питера. Мысль о том, что, прыгая с лодки, он рискует собственной жизнью даже не пришла тогда ему в голову.

Открыв портфель, он вынул оттиски лекций и вопросник.

— Мистер Мазер, — раздался с задних мест звонкий, как серебряный колокольчик, девичий голосок. — Вы будете читать нам вслух «Адонаи»?

Мазер, не поднимая головы, посмотрел на ангельски невинное личико девушки. Не все в классе могли так искусно, как она, притворяться. Однако все они умели изображать поддельный интерес.

— Думаю, что нет, мисс Адамсон, — вежливо ответил Мазер, — но я хотел бы послушать вас, поскольку это, должно быть, ваш любимый поэт. — Вопреки шумным возражениям аудитории, Мазер открыл книгу, посмотрел оглавление и громко сказал: — Страница сто седьмая, «Адонаи» Перси Биши Шелли. Мисс Адамсон, прошу вас.

Следующие полчаса были агонией не только для мисс Адамсон, но и для всего класса. Для Мазера это был час пустого времяпрепровождения. Обсуждение элегического стихосложения спасало его от унизительного повтора контрольных вопросов.

Отпустив студентов, Мазер на лифте поднялся на верхний этаж, где был физический факультет. Стейнберга и всех студентов, бывших у Бредли на вечеринке, он нашел в конференц-зале факультета.

Они сдержанно, но по-дружески приветствовали его. Взгляд Мазера остановился на доске, где мелом были написаны имена:

Роберт Стейнберг

Митчел Хойт

Элвин Робби

Джеймс Л. О’Рурк

— Это для полиции, чтобы записали фамилии без ошибок, — объяснил один из студентов.

— Они только что ушли, — добавил Стейнберг и указал на небольшую коробку на столе. — Это фильм, который нам не удалось посмотреть вчера.

— Его украли? — осторожно спросил Мазер.

— Он был возвращен вместе с портмоне без денег. Все было брошено в почтовый ящик и найдено там сегодня утром.

— Воры, видимо, испугались, — заметил кто-то из студентов, — узнав, кого обокрали.

Мазер промолчал. Сомнений не было — его план был осуществлен.

— Где Анна?

— Она пошла в полицию для опознания тела, или как это там называется. Возможно, она кого-нибудь узнает.

Мазер воспользовался случаем, что все фамилии были на доске.

Он никогда не помнил фамилии студентов.

— Может, просветишь меня, Робби? Я не смог себя заставить прочитать то, что пишут в газетах, — сказал он, обращаясь наугад к одному из студентов.

— Я О’Рурк, — ответил тот. — Даже и не знаю, что сказать. Просто Анна видела какого-то человека, вошедшего в ее дом, когда она вернулась, чтобы захватить очки. Единственное, что она запомнили, — это запах жевательной резинки, когда он прошел мимо нее. Но ее все же пригласили в полицию.

Мазер, который полез было в карман за сигаретами, стал хлопать себя по карманам, чтобы скрыть свое смятение. Любящий жевать резинку идеалист, добряк Джерри! Пусть никогда больше не будет войн!

Стейнберг, словно очнувшись, от зловещего летаргического забытья, сказал, обращаясь к Мазеру:

— Я пойду туда. Надо кое-что отнести Луизе. Хочешь, пойдем вместе.

— Я должен видеть Джанет, — сказал Мазер. — Спасибо. Охотно пойду с тобой.

Пока они ехали, Стейнберг все время смотрел в окно такси. Увидев полицейские машины у церкви Святого Джона, он попросил таксиста остановиться. Подозвав одного из полицейских детективов, Стейнберг спросил его, не работает ли он над делом Бредли.

— Кто-нибудь из вас должен порасспросить продавца газет на углу Университетской и парка…

Не так-то просто дать наводку полицейскому детективу. Стейнбергу пришлось назвать себя и сообщить, какое он имеет отношение к расследуемому делу. Ему пришлось даже выйти из такси. Это дало шанс таксисту рассказать Мазеру о том, что полиция проверила все такси, побывавшие в этом районе вчера между девятью и одиннадцатью часами вечера.

— Вам не хочется знать, чем они занимаются между убийствами, если на одно выехали всем своим составом?

— Нет, не хочется, — отрезал Мазер, чтобы заставить шофера такси умолкнуть. Он полагал, что у Джерри есть своя машина, люди его профессии имеют в своем распоряжении все.

Но таксиста не так-то легко было заставить замолчать.

— А следовало бы, мистер. Мы часто забываем, что полицейские — слуги общества. А это означает, что они работают на нас. Вы когда-нибудь задумывались над этим? Мы — народ.

Это напомнило Мазеру двух вчерашних детективов, поджидавших его у дома. «Вам лучше показать доктору свой палец. Городские власти несут ответственность за вас…» Они сняли с него ботинки. Зачем? Еще потребуют сделать рентгеновский снимок пальца. Он понял, что вчера на улице они искали нож, должно быть, думали, что его уронили нарочно, чтобы незаметно избавиться от того самого ножа, который был вынут из спины Питера. А на его ботинках они искали следы крови Питера? Мысль об этом причинила почти физическое недомогание, и Мазер открыл окно машины. Наконец вернулся Стейнберг.

— Я уже еду.

Перед домом Бредли Мазер, выйдя из такси, долго смотрел на окна второго этажа.

— Пойдём, — наконец сказал ему Стейнберг.

— Я не знаю, что сказать Джанет.

— Ничего не говори. Или скажи, что соболезнуешь ее горю и готов собственными руками удушить этого ублюдка.

— Если бы он попался нам в руки, Боб, что бы ты с ним сделал?

Стейнберг переместил чемодан Луизы из одной руки в другую.

— Пошли, подобные речи ни к чему не приведут.

Мазер вслед за ним стал подниматься по ступенькам крыльца.

— В первобытные времена все обстояло куда проще, не так ли? Тело убитого съедали всем племенем. И это считалось справедливым. Но человек не должен убивать себе подобного. — В вестибюле, ожидая, когда откроется дверь после сигнала домофона, Мазер добавил: — Это одно из достижений цивилизации, не так ли? Способность убивать себе подобных.

— Глупости, — ответил Стейнберг. — Людям нравится убивать, когда они считают, что так нужно. Иного объяснения войнам и прочему кровавому безобразию нет. Казалось бы, понимание того, что и они смертны, должно останавливать их? Все наоборот.

Замок щелкнул, дверь отворилась, и они стали подниматься вверх по лестнице. Мазер не помнил, чтобы Стейнберг когда-либо разговаривал с ним так откровенно. Луиза сердечно обняла сначала мужа, потом Мазера, ее переполняли чувства, глаза покраснели от слез. Смерть для нее была чем-то личным, как, впрочем, и жизнь: во всем было чувство плоти. Луиза жила всеми своими эмоциями, их пикантностью, радостью и удовольствиями, что неведомо было Мазеру и чего он так никогда и не испытал. Иногда Луиза даже отталкивала его тем, что, как очень немногие, принимала его таким, какой он есть. Сейчас он искренне ответил ей на ее объятия, поборов в себе болезненнее чувство собственного несовершенства.

В гостиной было многолюдно. Прилетели братья Питера из Чикаго, сообщила Мазеру Луиза. Они уедут сразу же после панихиды, Питера кремируют. Из Бриджпорта прибыла семья Джанет. Доктор Бауэр тоже был здесь…

Вышла Джанет. Она протягивала всем руки, но тело ее, казалось, оковано броней. Прикосновение ее холодных рук, словно ищущих тепла в его рукопожатии, глубоко тронуло Мазера. Он попытался растереть ее холодные пальцы, прежде чем поднести их к губам, бесконечно радуясь тому, что вызвал в них чуть заметную пульсацию жизни. Только отняв руки, Джанет отважилась посмотреть ему в глаза. Что бы ни хотела она ему сказать, он все равно не понял бы ее. Глаза его застилал туман.

Джанет коснулась легким поцелуем щеки Стейнберга и поблагодарила его за доброе сердце и за то, что позволил Луизе побыть с нею.

— Я не знаю, что бы я делала без нее.

Все, что было потом, произошло помимо воли Мазера: из его груди непроизвольно вырвался звук, похожий на рыдание, и чем старательнее он попытался замаскировать его покашливанием и другими звуками, тем явственнее он прозвучал. Все оглянулись на него, и их осуждающие лица застыли в его памяти как немая картина, в которой была героическая суровость. Словно все пуританские предки Мазера пригвоздили его к позорному столбу своим укором.

Джанет даже не оглянулась. Ее спина стала еще прямее, когда она медленно направилась к своим близким. Мазер бросился к двери, он действовал быстро и решительно, в страхе, что Луиза последует за ним. С лестницы он сбежал не чуя ног. Он не вынесет сострадания, как не вынесет и любви, если это она поднимается в нем сейчас, заглушая плач. Если Джанет любит его, если она сможет его полюбить, то и он полюбит ее. Что значит просто любить? Не стесняясь этого чувства, не противясь ему, позволив песне сердца взмыть ввысь?

Не Саул[6] ли, стоя на коленях, слепой и нищий, вскричал: — «Я верую!»

Глава 9

Офицер Уолтер Херринг сам не мог понять, чем так его привлекал этот дровяной склад. Не только тем, что ему нравился запах свежей древесины. Он давно мечтал о деревянном доме из новеньких чистых брусьев. Никакой штукатурки, никаких стальных каркасов и тысяч семейств, вселяющихся одновременно в один и тот же дом. Просто деревянный дом и сад. Но здесь что-то еще тревожило его. Чем больше он думал об этом, тем больше убеждался в том, что он знал об этом еще до сегодняшнего утра, только просто забыл. Почему это так беспокоило его, он и сам не знал. Он попытался объяснить Марксу:

— Это то, что называется интуицией, чутьем. Знаете, что мне хочется сделать, сэр? Проверить адресок того, кто сторожит по ночам этот склад и кто, возможно, работает где-то в этой округе. Неплохо бы проверить его.

— Тогда и сделай то, что хочется. — Они уже возвращались в участок. Маркс сидел за рулем служебной машины, которой, его мнению, не хватало по меньшей мере двух цилиндров. — Давай адрес. Надеюсь, эта дряхлая колымага доставит нас туда.

Херринг назвал адрес.

— Вы читали о человеке, который купил на аукционе старую полицейскую машину? Прежде чем он доехал в ней до мастерской, чтобы перекрасить ее, его пять раз останавливал полицейскии патруль. Не позвонить ли мне, лейтенант, в участок и отметиться, на каком я задании?

— Я сам скажу о тебе Редмонду, когда вернусь в участок. Капитан — славный парень, ты не считаешь?

— Все они славные, но не более, чем капитан Редмонд. Нет, сэр.

— Тогда разыщи нам что-нибудь, — ответил Маркс, — и порадуй нас всех.

Полчаса спустя Херринг все же нашел кое-что. Он привел на допрос в участок старого Фреда Болардо. Маркс и капитан Редмонд слушали показания сторожа. Допрос вел Херринг.

— Две недели назад я закрывал на ночь склад. Я всегда это делаю после того, как уедет последний грузовик, чаще всего это бывает часов в семь. Затем запираю склад на висячий замок. В полночь наведываюсь для проверки. Мальчишки однажды взломали замок. Украли бочонок гвоздей…

Херринг сидел, сложив руки, давая старику высказаться. Показания записывались на пленку. Херринг даже слабо улыбнулся, когда Болардо, человек мрачноватый с челкой седых волос, сказал: — Этим чертовым дьяволятам понадобился бочонок, а гвозди они высыпали на мостовую. — Маркс заметил, что Редмонд присматривается к полицейскому Херрингу.

— Вы хотели нам рассказать о том, что случилось две недели назад, — вежливо напомнил сторожу Херринг.

— Мне платят мало… Черт, я уже говорил вам это. Зачем мне ввязываться в неприятности и снова повторять то, что я уже вам сказал? — Он покачал головой. — Ко мне подошел доктор и спросил, можно ли ему припарковывать свою машину на складе. Всего на несколько часов, с семи до девяти или десяти, пока он навещает своих пациентов в этом квартале…

Маркс и Редмонд переглянулись. Вот он, этот «доктор», о котором говорила мамаша Фернандес.

Херринг попросил сторожа продолжать.

— Мы договорились. Я дал ему ключ от замка, он-заплатил мне десять баксов за первый месяц. Я был рад такому заработку. Да и ничего плохого здесь не было. Я даже делал доброе дело, давая доктору место для парковки. Его машину уже разбивали, и он опасался за нее. В наши дни, мол, молодежь употребляет наркотики и все такое прочее…

— Вспомните хорошенько и опишите его машину, мистер Болардо.

— Как я уже говорил, я не очень разглядывал машину — черный седан, это все, что я помню. Четыре дверцы.

Херринг улыбнулся.

— В прошлый раз вы этого не вспомнили.

— Я вспомнил, что он зачем-то открыл заднюю дверцу. Я тогда еще поинтересовался и посмотрел, была ли пометка «доктор медицины» на его водительских правах. Мне показалось странным, что он заговорил о наркотиках, которые бывают у врачей.

Я подумал, может, он ищет, где спрятать их, или ищет место для встречи.

— Вы не видели номер его водительских прав?

— Видел, но забыл, помню только, что получил он их в Нью-Йорке и что он доктор медицины.

— Что-нибудь еще можете нам рассказать об этом человеке?

— Не больше того, что уже сказал. Он тощий, лицо желтое, не очень хорошо одет, на нем все поношенное, машина тоже не новая. Я так и не узнал, как его зовут, просто звал его доктором, а он меня доком.

Марксу не хотелось прерывать его, но он это сделал.

— Фред, а теперь скажите нам правду. Где-то в душе вы ведь надеялись, что он торговец наркотиками? — Свидетель отрицательно замотал головой. — И, конечно, вы рассчитывали получать с него не какую-то жалкую десятку в месяц? Не говорите нам, что за десять баксов вы были готовы рисковать своим местом на складе.

— Вы ошибаетесь, мистер. Для вас десять баксов чертовски малая сумма, а если ее добавить к той тридцатке, что я приношу домой и которую мне платит Истсайдская компания торговли лесом?

— Ладно, — согласился Маркс. — Нам просто нужно все знать. Он был разговорчив?

— Он казался осторожным на слова парнем, когда говорил, то подбирал слова. Может, он иностранец. Я не утверждаю, но у меня такое чувство.

— Таких много в вашем квартале, — вмешался Редмонд. — Среди них есть и свои доктора.

— Я не думаю, что он был из этого квартала, — возразил Болардо. — Тогда бы он не искал место, где припарковать машину.

Херринг, не взглянув на своих начальников, решил твердо придерживаться своей линии атакующего допроса, и не хотел, чтобы ему мешали:

— А теперь, мистер Болардо, расскажите, что было сегодня утром, когда на склад пришел ваш босс. Расскажите все по порядку.

— Я не знаю, сэр, как это связать с тем, что случилось на нашей улице…

— Просто расскажите, как умеете, — ободрил его Херринг. — Не надо ничего связывать.

— В восемь утра появился хозяин. Он был зол, и я его понимаю. Этот чертов олух доктор забыл закрыть ворота на замок. Он их закрыл, а замок не защелкнул. Босс думал, что это я такой беспамятный, я же перепугался, как бы он не догадался.

Эта деталь убедила полицейских, что тот, кто выводил из склада машину, делал это в спешке.

Херринг выключил запись и смотал пленку. Он взял ее, чтобы напечатать показания и дать Болардо подписать.

Редмонд и Маркс оставили сторожу фотографии тех, кто разыскивается, — может, он узнает кого-нибудь. Редмонд предполагал, что среди преступников, возможно, попадутся несколько крупных фигур, иногда маскирующихся под врачей. Была проведена проверка всех пропавших водительских удостоверений, принадлежавших врачам. Ни то, ни другое не дало результатов.

Фицджеральд обратил внимание на то, что оказалось потом важным звеном в цепи свидетельских показаний: точность нанесенного жертве удара и вид оружия. Только хирургический нож в руке опытного врача мог так чисто сработать. Пока еще не было данных анализа крови на носовом платке.

— Хирурги обычно не уносят с собой инструменты из операционной, не так ли? — размышлял вслух Редмонд.

— Если, конечно, они не замышляют убийства, — заметил Фицджеральд, и иронично скривил губы.

Редмонд покраснел до кончиков своих темно-каштановых волос. Ничего не сказав, он вернулся к своему столу и с шумом занялся рутинными делами. Марксу было искренне жаль его. Будучи ответственным за расследование дела, Редмонд, однако, не чувствовал себя уверенным, когда рядом был Фицджеральд. Так было и сейчас. Маркс передвинул на карте района булавку с желтой головкой, отметив Истсайдский лесной склад и занес его данные в картотеку.

Фицджеральд ждал, когда он закончит.

— Этот торгует всем, что только есть, Дэйв. Даже шпионами-невидимками. Что ты думаешь об этом? — Он передал Марксу протокол допроса нового торговца газетами на углу Университетской и парка. Хэнк Забриски показал следующее:

«Вопрос: — Вы имеете в виду доктора Стейнберга?

Ответ: — Того, что в очках? Он подошел ко мне примерно в половине одиннадцатого и спросил, не видел ли я профессора Бредли. Сначала я сказал, что видел. А потом вспомнил, что видел-то я юную леди, мисс Руссо. Тут начинается что-то непонятное. Я не помню, чтобы видел профессора и все же, мне казалось, что я его видел…»

— Так видел он его или не видел? — спросил Фицджеральд.

— Может, еще раз его расспросить? — заметил Маркс. Он все равно сам решил заняться осмотром территории университета. Ему хотелось попросить у Редмонда машину получше. Но, увы, сейчас момент был неподходящий.

Маркс отъехал от автобусной остановки футов на семь и припарковался. Студент, прислонившийся к столбу на остановке, держа в руке раскрытую книгу с циничной ухмылкой наблюдал за ним. Юноша невольно перевел глаза на ресторан неподалеку. Небось подумал, что полиция, используя свои права, паркуется где попало, когда ей это нужно. В таких случаях Маркс невольно испытывал неловкость. Поэтому решил, что сейчас в ресторан не зайдет, хотя уже подумывал о ленче. Пусть молодая поросль спокойно учит свои глаголы. Маркс так выразительно посмотрел на юнца, что тот поспешил уйти.

Значит, на этом углу Анна Руссо сошла с автобуса. Газетный киоск был через улицу напротив, а чуть подальше — телефон-автомат. Лаборатория находилась отсюда в двух кварталах, за главным зданием университета, вход в нее был за углом и отсюда не был виден. Маркс прошелся мимо газетного киоска и проделал тот же путь, который прошла вчера Анна Руссо. От парка к востоку, если миновать университет, начинался район дурной славы, каких немало во всех больших городах. Так здесь было и столетие назад, еще со времен волнений на Астор-плейс в 1849 году.

Маркс зашел в здание, где размещалась лаборатория. На первом этаже был склад. У лифта сидел на стуле старик-сторож.

— Мне нужна физическая лаборатория, — сказал Маркс.

— Там, внизу, но сейчас никого нет, — ответил сторож.

Внизу? Маркс, однако, не был удивлен. Почему-то он так и предполагал, что лаборатория должна быть в подвале. Он полистал журнал регистрации, лежавший на столе. Стейнберг и Бауэр пришли в это утро в семь сорок, а с ними еще двое; Маркс решил, что это наверняка следователи из федеральных органов. В восемь часов десять минут они ушли. Им понадобилось не так много времени для просмотра пленки.

Он перевернул страницу назад и посмотрел, кто был здесь вчера вечером. Стейнберг, Хойт, О’Рурк, Робби — все расписались в девять двадцать пять. Анна Руссо пришла в девять часов пятьдесят минут. Студентов допрашивали сегодня утром. Они приехали в полицейский участок в полдень, и Маркс сам с ними беседовал. Все они вчера вечером покинули лабораторию в одиннадцать сорок пять.

Маркс вышел наружу. Расположившись на ступенях крыльца, подростки играли в карты. В наступившей минутной тишине, когда затихает шум машин перед светофором на перекрестке, Маркс услышал звон монет о цемент. Какой-то пьяный поучал играющих, надеясь заслужить у победителя хотя бы на одну затяжку. Переполненный нищетой район Бауэри в непосредственной близости к Бродвею уже выплеснулся из своих краев. Шофер грузовика, груженного камнем, пытался найти место, где бы выгрузиться, не мешая детворе, игравшей в мяч. Маркса удивило, что дети не в школе, но он вспомнил, что день уже на исходе. Отчаявшийся шофер начал сигналить, и улица наполнилась какофонией новых звуков, скрежетом и грохотом. Маркс заметил, что на ней одностороннее движение — с востока на запад.

Он вернулся к газетному киоску на углу. Его хозяин оказался словоохотливым человеком с беззубым ртом — в верхней челюсти не хватало по крайней мере шести передних зубов. Однако это не мешало ему говорить без умолку. Его язык ловко плясал в пустом пространстве беззубого рта, отчего выговариваемые слова приобретали свой особый смысл и не были лишены остроумия.

— Вы уже третий, кто спрашивает меня об этом. Вы добьетесь того, что от повторов сотрется картина, которую я еще держу в памяти.

— А у вас есть картина?

— Конечно. По-вашему, я сочиняю на ходу? — Его язык выглянул и скрылся. — Я видел мисс Руссо, когда она сошла с автобуса. Вернее, я не видел, как она с него сходила, но когда автобус отъехал, она уже переходила улицу. В это время подошла машина, развозившая «Таймс», водитель высунул голову в окно и окликнул меня… — Продавец газет умолк и теперь как-то странно посмотрел на Маркса. На его лице появился испуг. Он медленно покачал головой, как бы вспоминая что-то забытое.

— Окно. Окно машины, — повторил он, явно волнуясь. — Я увидел профессора. Я знаю, что видел его! Он приехал сюда на машине.

— Профессор Бредли? Вы уверены в этом? Он помахал вам из машины?

— Кажется, но клясться не стану. Он был похож на него. Но я никогда раньше не видел, чтобы он ездил на машине. Он всегда проходил мимо и просил оставить ему номер «Таймс».

— Он помахал вам? — снова переспросил Маркс.

— Нет, ничего такого не было. Он просто сидел в машине, а кто-то другой был за рулем…

— Они ехали по направлению к вам? — перебил его Маркс и рукой показал направление.

— Да, да.

— Против движения, на вашей улице?

— Тогда улица была пуста, — ответил Хэнк, вспоминая.

— Тогда, значит, вы хорошо разглядели его машину? — предположил Маркс.

Хэнк покачал головой.

— Это произошло так быстро, всего несколько секунд. Я даже ничего не запомнил о машине, пока меня не стали расспрашивать о ней. Это был простой седан. Кажется, черный. Я не помню цвет.

Маркс окинул взглядом улицу. Тот, кто вез Бредли, встретил его прямо у входа в лабораторию, когда они оба к ней подошли с восточной стороны. Если бы Бредли прошел пешком до киоска, Хэнк узнал бы его.

— Вы видели профессора до того, как мисс Руссо сошла с автобуса, Хэнк?

— Если я его действительно видел, — ответил Хэнк, теперь уже полный сомнений. — Это, должно быть, было раньше. Как только приезжает машина с «Таймс», сами понимаете…

Невероятно, думал Маркс. Покидая улицу, забыв о ленче, он думал о том, как странно переплетаются события того вечера. Первым это подметил инспектор Фицджеральд, когда удивился, что Анна Руссо и профессор Бредли не столкнулись на своем пути в лабораторию. Именно ее поведение в тот вечер не могли предвидеть злоумышленники. Так ли это? Без серьезных доказательств никто из разумных детективов не исключил бы и ее участия во всем этом.

Теперь, как никогда, необходимо было заняться поисками мотивов.

Глава 10

Во второй половине дня Маркс уже мог сопоставить показания всех участников вечеринки в доме доктора Бредли.

Студенты-физики были приглашены через Боба Стейнберга, которому еще до ленча позвонила Луиза. Она всех предупредила, что Джанет просит, чтобы все пришли к шести часам. Будет что выпить и закусить. Питер к тому времени уже приедет. Это сообщение почти без изменений было доведено до сведения каждого, что все и подтвердили при допросе.

О фильме знали все, но до разговора с Питером расценивали его как пропагандистский трюк русских. Однако, по словам молодого О’Рурка, Питер в Афинах получил заряд энтузиазма. У него было такое чувство, будто получено нечто стоящее.

Никто из гостей не думал о том, что после вечеринки возникнет мысль поехать в лабораторию, но никто и не удивился тому, что они вдруг это сделали. Самое любопытное, никто не помнил, кто внес такое предложение. Анне казалось, что это произошло после того, как Луиза сказала: «Вы не собираетесь сегодня вечером в лабораторию, не так ли?» Стейнберг предполагал, что желание пойти в лабораторию возникло, когда Питер заверил, что это не надолго. О’Рурк сказал, что он с товарищами уйдут пораньше, а Стейнберг возразил, считая, что надо уйти всем вместе. Без слов было ясно, что Питер отправится в лабораторию один и чуть позднее, вслед за ними. Это как бы само собой разумелось, и никаких комментариев никто не делал.

Никто не помнит, чтобы в этом разговоре принимал какое-либо участие Эрик Мазер. Также никто из ученой братии, кроме Анны Руссо, ничего не говорил о нам в своих показаниях, кроме простого упоминания, что он тоже присутствовал на вечеринке. Двое из студентов даже не запомнили его имени, Анна однако же шутливо пригласила его посмотреть фильм.

Маркс спросил ее, зачем она это сделала.

Прикусив большой палец, Анна призадумалась. Девушка кажется такой искренней в своем желании помочь, думал Маркс, что он готов поспорить на свою полицейскую бляху, что она ни к чему не причастна.

— Видимо, я ждала, что он скажет нам что-то умное, — наконец ответила она.

— И он сказал?

— Не очень много. Сказал, что русские фильмы слишком благополучны. Или что-то в этом роде.

Маркс с большой осторожностью, но все же задал вопрос:

— Если бы Мазер устроил вечеринку у себя дома, вы бы пришли на нее?

У всех ответ был один: если бы вечеринка была в честь Питера Бредли, то все бы пришли. Трое студентов, однако, высказали сомнение в том, что Мазер бы их пригласил. Стейнберг несколько раз бывал в гостях у Мазера. Они с ним играли в шахматы. Если бы не это, то он предпочел бы чаепитие у декана женского факультета. Там хотя бы хорошо кормят, чего не скажешь о вечерах у Мазера. Трое студентов в тот вечер были все время вместе, начиная с вечеринки у Бредли и до их ухода из лаборатории в десять сорок пять. Маркс не видел необходимости вести и далее следствие в отношении их. Фицджеральд согласился с ним.

— Это незнакомое нам племя, не так ли? — заметил он.

— Они точно так же думают о нас, — ответил Маркс и справился по телефону у дежурного, пришел ли Перерро. У него не было сомнений в том, что Мазер был порядочной загадкой.

— Да, сэр, — ответил дежурный сержант. — Я сказал ему, что вы заняты. Он на совещании у капитана. Я сейчас найду его.

— Не надо, — ответил Маркс. — Я сам спущусь к ним.

Редмонд собрал в зале инструктажа около двадцати детективов. Увидев Маркса, он предложил ему присоединиться. Это была первая для Маркса возможность увидеть, как капитан работает с личным составом. Он уже заканчивал инструктаж, рассказав в общих чертах о ходе расследования и совместной работе своего отдела с отделом убийств, о заключении медицинских экспертов, характере нападения и возможных мотивах, а также о возвращении злоумышленниками всего украденного, кроме денег.

Каждый из детективов отрапортовал лично о проделанной работе, включая и Херринга, который позднее сообщил Марксу, что он повышен и стал теперь детективом второго ранга. Достойным внимания результатом таких совещаний, как их назвал Редмонд, было то, что каждый, кто целиком занят в этом расследовании, а не выполняет отдельные задания, должен быть в курсе всего.

Маркс же получил кое-какую ранее не известную ему информацию.

Показания Анны Руссо, заявившей, что она ехала до 9-й улицы на автобусе, подтвердил водитель автобуса, постоянно работающий на этой линии.

На перекрестке Третьей авеню и улицы Св. Марка Питер Бредли купил пачку сигарет. Это не оставляло сомнений в том, что он шел в лабораторию со стороны Астор-плейс, места обычно безлюдного в вечерние часы.

Наконец было получено заключение об окровавленном носовом платке: им бесспорно пользовался убийца. Кровь на нем совпадала с группой крови Бредли, на платке нет никаких опознавательных знаков, стиран в прачечной, анализ химического состава моющих средств еще не поступил. Платок бросили в мусорный контейнер в двух кварталах к северу от места преступления.

Перерро и его напарник, чья работа еще не подверглась анализу, просто сообщили о проделанной работе, а потом, по окончании совещания, подробно доложили ждавшему их Марксу о своих успехах. Маршрут Мазера из таверны «Красная лампа» был достаточно точно проверен. Бармен в «Красной лампе» подтвердил, что Мазер был здесь в девать тридцать вечера.

— Почему он так уверен? — настаивал Маркс. — Он смотрел на часы? Выходит, он следит за каждым клиентом? — Точность времени в этом случае насторожила его.

— Он знал точное время, сэр, потому что в девять пятнадцать в театре «Треугольник», что напротив, бывает антракт, и зрители устремляются в таверну выпить чего-нибудь. Мазеру пришлось буквально продираться сквозь хлынувшую в бар толпу. Бармен знал, что Мазер был в таверне минут пятнадцать-двадцать. Он из тех, кого невозможно не заметить, сэр. В таверне он читал стихи своим студентам. Его приметили во всех местах, где вчера вечером он появлялся.

— О’кэй, о’кэй, — остановил его Маркс, зная, что означает в устах Перерро частое повторение слова «сэр».

— Он вынужден был продираться сквозь толпу. Разве не так он сказал на допросе? — спросил Маркс.

Перерро справился со своим блокнотом.

— Да, сэр. Это его слова.

Маркс что-то проворчал.

— Молодежь собирается там почти каждый вечер, лейтенант. Там у них клуб имажинистов, как они его называют. Черт их знает, что это такое.

Маркс сделал в уме заметку, самому все разузнать об этом. Но до этого он решил еще раз побывать в доме Бредли.

Глава 11

Маркс стоял несколько минут перед домом, оценивая взглядом улицу и весь район. Видел ребят, идущих из школы домой. На этой улице еще осталось что-то от девятнадцатого века — стройные тополя, тесно прижавшиеся плечом к плечу, красивые старинные дома, ухоженные, со свежеокрашенными ставнями. Большинство школьной детворы проходило мимо них, — это была улица небольших семей. За его спиной был Армори, квартал солидных каменных домов с высокими окнами, из которых никто никогда не глядел. Весь день полиция опрашивала местных жителей, не видел ли кто, когда покинул свой дом доктор Бредли. Не нашлось и тех, кто повстречался бы ему на пути к церкви Св. Джона. Сейчас однако в окнах квартиры Бредли были видны люди, они то входили в гостиную, в которой горел свет, то покидали ее. Перейдя через улицу, Маркс увидел идущую к дому Луизу с пакетами в руках. Он пошел ей навстречу и взял один из них.

— Я забыла кое-что заказать из продуктов по телефону… У меня с ним нелады, мне кажется, будто телефон меня постоянно обманывает.

Маркс открыл перед ней входную дверь.

— Как себя чувствует миссис Бредли?

Луиза пожала плечами.

— Все в сборе. Я имею в виду семью. Завтра отпевание в церкви Святого Джона, а хоронить будут в Чикаго. — Пока она искала ключ в кармане, она смотрела на почтовые ящики в вестибюле. — Сегодня у меня был шок. Спустившись за почтой, я вынула из ящика открытку от Питера из Афин. Он нависал ее перед отъездом оттуда. Я не показала ее Джанет, а положила в свою сумочку. Весь день я думала только об этой открытке, как о чем-то еще живом.

— Могу я взглянуть на нее?

— Она у меня в комнате. Я взяла с собой только кошелек.

Маркс и Луиза сразу направились в кухню. Ему всегда нравилось помогать по хозяйству.

— Садитесь, я принесу вам кофе, — предложила Луиза.

Маркс сел у стола, Луиза зажгла газ и поставила кофейник. Маркс внезапно вспомнил детство: возвратившись из школы, он первым делом заходил в кухню посмотреть, что там за это время произошло. Вот и здесь на столе лежал, остывая, только что вынутый из духовки окорок с коричневой корочкой, лоснясь жиром, истекая соком. Его аромат чуть не вызвал голодный обморок, а уж зверский аппетит проснулся точно.

— Я сегодня днем ничего не ел, — выпалил он.

Луиза прикрыла рот рукой, чтобы не рассмеяться. Она тут же приготовила ему сендвич, не жалеючи отрезав кусок окорока.

Пока он ел, она принесла открытку и, убедившись, что поблизости нет Джанет, вручила ему.

Это была цветная фотооткрытка с видом Плакки, старой части Афин у подножья Акрополя, где всегда шумно и многолюдно. Он прочитал, что в ней было написано:

«Такая же, как две тысячи лет назад. Хотел бы увидеть побольше. В следующий раз с тобой вместе».

— «Хотел бы увидеть побольше», — повторил Маркс и вернул Луизе открытку. Она тут же спрятала ее в сумочку.

— Такова история его очень короткой жизни. Господи! Он же не поэт, чтобы умереть так рано, — не выдержав, сказала она.

— В наши дни поэты живут долго, — заметил Маркс.

— Знаете, а ведь он мог бы быть поэтом. Возможно, он им был в какой-то степени. Эрик всегда считал его человеком эпохи Ренессанса. Питер начал с изучения литературы, затем в последний год учебы в колледже увлекся историей и, наконец, посвятил себя науке. Он много времени отдал также математике.

— Он никогда не думал изучать медицину? — спросил Маркс, невольно вернувшись в мыслях к эпизоду с «доктором».

— Он это оставил своим братьям. Оба его брата — врачи, — Луиза спрятала свою сумочку в буфет. — Питер всегда хотел все узнать, все увидеть и понять. Джанет говорила мне, что его дневник просто необыкновенен — в нем тысячи вопросов, и даже ответы на них тут же ставили новые вопросы. — Луиза добавила кофе в кружку Маркса и налила себе. — Что просто невыносимо и разрывает сердце так это вопрос: почему? Почему он должен был умереть, да, почему?

— Наполнить жизнь смыслом довольно просто. Вы хотите; чтобы и в смерти тоже имелся смысл?

Луиза печально улыбнулась, глядя в свою кружку, затем подняла ее.

— Скол.

— Скол, — ответил Маркс. — Дело в том, миссис Стейнберг…

Луиза прервала его.

— Никто не называет меня так, даже молочник. Просто Луиза.

— Луиза, — послушно повторил Маркс. — Мы в расследовании тоже дошли до того места, где спрашиваем: почему? Не из-за денег же, которые были в его кошельке? Я уверен, что не из-за них. Все было спланировано, а где есть план, там работают мозги, и работают по схеме, которую знают. Меня мучит мысль: что если в плане что-то не сработало? Возможно, в нем не ставилась цель убить. Если был план, и он не включал смерть, что же все-таки произошло? Может, он кого-то узнал? Я, возможно, ошибаюсь, Луиза, но не могу поверить, что даже закоренелому убийце захотелось бы поднять руку на такого человека, как доктор Бредли. Я уверен, что возвращение пустого кошелька и портфеля было предумышленным ходом, чтобы сбить нас со следа. Кто-то, может быть, хотел связать его имя с Анной Руссо? Если где-то произошла осечка, то что было бы, если бы все прошло по плану?

Луиза молча смотрела на него.

— Не знаю, что и сказать, — наконец вымолвила она.

— Вам и не надо ничего говорить. Просто я думаю вслух. — Маркс допил кофе и поднялся. — Вы не могли бы попросить у миссис Бредли дневник ее мужа, если мне будет позволено посмотреть его бумаги?

Несколькими минутами спустя Маркс уже сидел в кабинете Бредли. Прежде чем закрыть за собой дверь, Джанет повернулась к нему:

— Это кресло ужасно скрипит, — сказала Она. — Питер все собирался его смазать, но так и не сделал этого.

Маркс понял, что, сказав это, она с болью подумала о том, что теперь он никогда этого уже не сделает. Оставшись один, он тут же сменил кресло на стоявший у окна стул.

Сколько мальчишечьего в нем еще осталось, подумал Маркс о себе, когда взял в руки сначала одну, а потом другую книгу, лежавшие на столе, и, наконец, открыл тетрадь, служившую Бредли дневником. В кабинете ученого ему самому захотелось стать ученым. Большинство записей в дневнике были непонятны, какие-то уравнения и математические формулы. Вопросительные знаки были понятны, а сами вопросы — нет. Он вспомнил, что Стейнберг предложил выкуп за этот дневник. Вскоре с головой ушел в чтение ненаучных заметок Бредли, и тот предстал перед ним как просто человек. Каждая его запись кончалась вопросительным знаком. Маркса позабавили заметки об известном композиторе: «Сегодня вечером открыл еще один источник „Концерта для скрипки“ Бетховена. Он истинный композитор, использовавший что-то свое как источник. Но что подсказало Бетховену эту тему?»

Маркс читал дальше, ища что-то личное, заметки о семье, друзьях, коллегах, но их не было, или встречались лишь шутливые комментарии, например, в трехдневной давности заметках об Афинах. «После сегодняшней сессии Грисенко и я отправились в Плакку на поиски памятника Байрону. Все русские, каких я знал, любят посещать рынки. Я тоже люблю рынок. Мы посидели немного в небольшом парке. Я постарался объяснить Грисенко, кто такой Байрон, английский поэт, сражавшийся за Грецию в войне за независимость. Г. был весьма скептичен до этому поводу. „Англичанин? — повторял он, качая головой. — Я этому не верю“.»

В доме стояла глубокая тишина, когда Маркс закончил читать дневник Бредли. Выйдя из кабинета, он увидел Луизу, заснувшую в кресле. Сброшенные туфли небрежно валялись на ковре. Все куда-то ушли, возможно, в похоронную контору. Нагнувшись, он аккуратно поставил туфли Луизы под стул, открыл дверь и вышел. Дверь автоматически защелкнулась за ним.

Глава 12

В крохотном закутке, который он называл своим кабинетом, Мазер готовился к лекции. В этой общей для всех комнате ему в сущности принадлежал лишь этот стол. Обычно сюда забегали только для того, чтобы избавиться от лишнего хлама, ненужных вещей, которым легкомысленно успели обзавестись за день, от рамки без картины, сильно испачканного галстука, который лень сдать в чистку или не сданной вовремя в библиотеку книги. Мазер уединился здесь сегодня для того, чтобы сделать заметки по викторианскому роману для учителя, согласившегося заменить его на лекции, пока Мазер будет на отпевании Питера Бредли.

Убрав со стола, он порылся на книжных полках и, найдя книгу, способную вместиться в кармане, покинул комнату с томиком стихов Одена. Он повторил то, что привык делать с детства, если хотел сосредоточиться на чем-то, — он закрыл глаза (этому научила его мать, когда он начал читать Библию), а затем наугад раскрыл книгу. Это была поэма в память о Йейтсе, которая сама по себе уже была предзнаменованием. Так непременно сказала бы его бабка. Он жадно пробежал глазами строки в поисках откровения.

«…Для него это был последний полдень, когда он был еще самим собой».

Мазер нашел то, что искал, некое поэтическое потрясение, открывшее ему истину. Пронзительная точность строк ошеломила его: смерть отнимает у человека величайший дар жизни, удивительную неповторимость человеческой личности. Он сунул томик в карман и зашагал по коридору, погруженный в свои думы, не замечая никого и не гадая о том, кто что о нем думает, не держа язвительных слов на языке, а в голове — ни единой мысли о фальши и притворстве.

Мазер ждал Анну Руссо у входа в лабораторию. По журналу прихода и ухода он проверил, что она в лаборатории. Подходил к концу последний час напряженного рабочего дня. Мазер, присев на пожарный гидрант, прислушивался к тому, как многократно усиливались уличные шумы. Зачем он позволил городу стать его тюрьмой? Причина ясна: анонимность, попытка затеряться в толпе. Словно каждый ищет этого, пока смерть, не спрашивая, бесцеремонно не выставит его напоказ, как только она одна умеет это делать. Вынув снова книжку из кармана, Мазер открыл ее. К тротуару тихо подъехала полицейская машина. Краем глаза следя за ней, Мазер делал вид, что углубился в чтение. Он догадался — это детективы, хотя никого из них не знал. Весь день он ждал, боялся и жаждал своей встречи с лейтенантом со светлыми подёрнутыми влагой глазами.

Двое детективов, выйдя из машины, даже не взглянув на Мазера, вошли в здание. Машина уехала. Через несколько минут наконец появилась Анна.

— Позвольте нести ваши книги, мисс, — промолвил Мазер, вставая.

— Эрик! — Анна все время колебалась, как обращаться к нему: Эрик или мистер Мазер. Сегодня, видимо, у нее не было колебаний.

— Я хотел бы угостить вас обедом. Мне надо с вами поговорить, — не раздумывая, сказал Мазер.

— Я грязная, — ответила Анна. — Но думаю, это не имеет значения.

— Мы все грязные, — философски заметил Мазер, — и это имеет огромное значение. Вопрос лишь в том: что с этим делать?

Они шли до угла, направляясь в сторону парка, проклятого места, ставшего для него последней чертой перед входом в ад. Через плечо Анны была перекинута сумка из грубой, плотно сплетенной шерсти в ярких тонах греческого национального флага. Если он не ошибался, сумка была из Греции.

— Давайте я понесу сумку? — снова попытался Мазер предложить свою помощь.

— Не стоит, — ответила Анна, — я привыкла.

— Она, кажется, новая? — Мазер готов был откусить себе язык.

Анна вспыхнула, и ее темные глаза сверкнули гневом, однако она ничего не сказала. Через несколько секунд у ворот парка она остановилась. Мазер взял ее за руку и мягко, но решительно повел дальше.

— Пожалуйста, не говорите, что вы передумали. Я тоже под подозрением. У полиции все еще находится моя обувь, которую они вчера сняли у меня с ног.

— Зачем она им?

— Обувь часто говорит правду о том, где был человек, так я полагаю. Или, наоборот, где он не был.

Мазер выбрал маленький ресторанчик, где прилично кормили и где было не так людно в эти часы.

Он спросил у Анны, будет ли она пить.

— Еще бы!

Он заказал два сухих мартини.

— Подходит? — спросил он.

Анна кивнула.

— Анна, когда вам дали посмотреть фотографии для опознания, вы кого-нибудь узнали?

Анна отрицательно замотала головой.

— Это было невозможно. Чем больше я думаю об этом человеке, тем меньше помню его внешность.

— Было ли в нем что-то такое, что выдавало его как истого американца?

Анна удивилась.

— Истого американца?

Мазер пожал плечами. Он надеялся, что его вопросы что-то пробудят в ее памяти, и не скрывал своей настойчивости. Он предложил Анне сигарету, а когда она отказалась, сам раскурил ее.

— Я все время всех подвожу, я знаю, — согласилась Анна. — Но я не гожусь для подобных бесед, где все построено на ассоциациях. Я мыслю прямо и просто, в черно-белых тонах. Я могу говорить о том, что сама видела, а этого человека я в сущности не видела.

Подали мартини.

Они чокнулись, и Анна отпила глоток.

— Почему, Эрик? Почему все это произошло?

Мазер молча смотрел в стакан на золотой кружок мякоти лимона в кольце более темной кожуры.

— Потому что кто-то испугался?

— Почему вы так говорите?

Анна отбросила пряди волос за плечо.

— Не представляю, как можно убить без страха. Но кто мог бояться Питера?

— Разве вас он никогда не пугал… своим интеллектом?

— Нет, — ответила Анна, и Мазер не сомневался в ее искренности.

Он криво улыбнулся.

— Мешать соединенью двух сердец, я не намерен…

— Что это значит?

— Это Шекспир.

— Я знаю, — перебила его Анна. — Но что именно вы хотите этим сказать? Вот что мне нужно знать.

— Вы всегда столь ужасающе прямолинейны? — Мазер отпил щедрый глоток мартини, чувствуя, как тепло разливается по всему телу.

— Я прямой человек, — ответила Анна, уже взяв себя в руки.

Мазер засмеялся столь неточному эвфемизму.

— Думаю, что я всего лишь хотел сказать, что если двое мыслями близки друг другу, они могут войти в контакт, не прибегая к ханжеским уловкам, за которыми мы так любим прятать наше несовершенство.

— Что означает контакт?

Мазер воздел руки к небу.

— Ничего грязного, уверяю вас.

— Это я и хотела прояснить, — заявила Анна. — Между мною и Питером ничего подобного не было.

— А если бы было, то вы сочли бы это грязным?

— Глупый вопрос, Эрик!

— Не понимаю, почему он вам кажется глупым.

— Любой вопрос, основанный на ложном предположении, лишен смысла.

— С точки зрения математики, — согласился Мазер. — Но человеческое сердце это поле для охоты и единственными указательными знаками здесь являются гипотезы, предположения. Не забывайте этого. А теперь допивайте мартини и мы попросим повторить, пока будем заказывать обед.

Анна улыбнулась.

— Вы великолепны!

Но такая реакция только вызвала у Мазера раздражение.

Это был искренний и импульсивный комплимент. Он не искал комплиментов, но верил в их искренность. Неожиданная тоска была невыносимой: словно дорогой ему человек должен умереть до того, как он сам вернется к жизни. Глядя на темнеющую кожуру лимона в пустом стакане, он думал, что его собственная болезнь, подобно древней чуме, излечима только смертью.

Он откинулся на спинку стула, не сводя глаз с лица Анны, и начал свой рассказ:

— Ростом он пять футов десять дюймов, крепкого телосложения, с маленьким круглым лицом и отвислыми щеками. Когда он жует резинку, кожа на его скулах неприятно морщится. Нос с плоскими, словно прижатыми ноздрями, однако кончик его мясистый, похоже в детстве его постоянно тянули за нос. Глаза как две круглые черные пуговицы, а брови темные, густые, сросшиеся на переносице. Такое впечатление, будто кто-то провел по лбу черной краской сплошную линию.

Анна с округлившимися от волнения глазами провела языком по пересохшим губам.

— Где вы видели его, Эрик?

— Это он?

Анна кивнула.

— Возле дома Бредли, когда я уходил. — Он был там, Мазер это знал.

— Вы сказали об этом в полиции? По такому описанию, они легко смогли бы создать его портрет, Эрик! Я не разглядела его так хорошо, как вы, но теперь передо мною его застывший портрет, как в ту секунду, когда я впервые увидела его.

— Более живой, чем в жизни, — иронично заметил Мазер.

— Вы должны сказать об этом лейтенанту Марксу. Или я это сделаю, хотя я могу напутать.

— Лейтенант Маркс, — повторил за нею Мазер. — Очень умный человек.

— Он гений, — охотно согласилась Анна, но увидев брезгливую гримасу на лице Мазера, поспешила добавить: — Я хочу сказать, что он не так туп, как все остальные. Он все понимает так же, как и вы, и начинает всегда с гипотезы, давая людям возможность думать вслух.

Мазер улыбнулся.

— Может, вы теперь пустите в ход алгебру, Анна?

Она отпила немного мартини и, посмотрев карточку меню, отложила ее в сторону.

— Эрик… я понимаю, что во всем, конечно, виноват мартини, но вы почему-то предположили, что я сочла бы грязным, если бы между мною и Питером что-то было?

Он понимающе кивнул, когда увидел, что она ждет подтверждения того, что он понял ее вопрос. Анна, попробовав продолжить, но в конце концов запуталась и взяла сигарету из открытой пачки на столе. — Забудьте об этом.

— Ради Бога, Анна, не водите меня за нос, как китаец гуся.

Анна положила сигарету обратно в пачку.

— Вам нравится Джанет, не так ли, Эрик?

Мазер вспомнил Джанет у окна, когда он подавал сигнал, — сигнал Иуды, — и Анну, когда она подошла к окну и стояла за спиной Джанет.

— От вас ничего не может ускользнуть, не так ли? — спросил он тихо.

— Мне очень жаль. Я никому об этом не скажу.

— Говорить, в сущности, нечего. Между нами не было ничего, кроме того, что происходило у всех на глазах. А все остальное — это моя фантазия, и я имею право на эту тайну.

— Только… Эрик, это не должно остаться тайной! Вы нужны Джанет. Это было бы замечательно. Она не такая, как мы. Она способна чувствовать и говорить об этом нечто глубокое и прекрасное. — Анна откинулась на спинку стула в поисках слов, которых ей не хватало. — Вы правы. Я могу говорить только о математике.

— Когда вы сказали, что она не такая, как все мы…

— Я знаю, глупо с моей стороны так говорить.

— Виноват мартини?

— Возможно.

— Для этого, моя дорогая, и существует мартини, чтобы выуживать из нас правду, — ответил Мазер. — Вы снобы, во всяком случае очень многие из вас, и вы это знаете? За каменной стеной, в высокой башне, вы смотрите на нас сверху вниз как мы боремся за жизнь, словно жалкие муравьи. Я и сам себя нередко ощущаю муравьем, карабкающимся вверх по бесконечному склону горы… — Он внезапно почувствовал, что безумно устал, пытаясь все рассказать. А ему не хотелось рассказывать о себе и своем самочувствии. Ему все было безразлично. — Что вы собираетесь делать? Начнете писать докторскую сначала?

Анна постаралась подстроиться к его так внезапно изменившемуся настроению. Очевидно, на Мазера подействовал выпитый мартини, как он подействовал и на нее.

— Я собираюсь поговорить об этом с доктором Бауэром в конце недели. Боб на какое-то время заменит… только… Свет уже погас. Вы это знаете?

— Да, знаю.

Анна попыталась вернуться к прерванному разговору.

— И не потому, что мы снобы, поверьте мне, Эрик. Просто нам спокойно и безопасно в нашем маленьком мирке, который мы так хорошо знаем…

— В мирке циклотронов и мегатонов, расщепленных атомов и водородных смесей. Это словно рассказ о вечеринке, о том, как прошел ваш бал, — с убийственным, как всегда, сарказмом закончил Мазер.

— Эрик, — расстроилась Анна, пытаясь поймать его взгляд, чтобы передать ему хотя бы чуточку человеческого сочувствия и поддержки.

— О, к черту вас всех! — вдруг в сердцах воскликнул Мазер, не в силах признаться себе и еще меньше Анне, что причиной его отчаяния является не его неспособность понять мир ученых, а его полное непонимание интимной стороны отношений между мужчиной и женщиной, когда он даже не смог разделить с Анной ее робкие надежды в отношении него и Джанет.

Анна встала и подхватила свою сумку.

— Я не буду обедать, если вы не возражаете, Эрик. Спасибо за мартини.

Он попытался встать и попрощаться с ней, но Анна уже ушла.

— Мне все равно, — сказал он сам себе, тяжело опускаясь на стул. — Мне абсолютно все равно. — Он взял недопитый Анной стакан с мартини, повертел его в руке и выпил остатки мартини с той стороны стакана, где к нему прикасались губы Анны.

Глава 13

Чуть взбодрившись после двух часов сна, которого ему так не хватало, приняв душ, Маркс в девять часов вечера входил в таверну «Красная лампа». Его сразу же удивило сходство этого заведения с барами старой Англии, какими их любят изображать в новогодних календарях. Круги света от ламп, похожих на свечи, туманная дымка над залом, обшитым темными панелями, массивные скамьи и неожиданно ярким пятном сидящая за большим столом молодежь в необычной одежде в самом конце зала, в так называемой Старой половине, где даже краснощекий бармен в рубахе с расстегнутым воротом и закатанными до локтей рукавами был олицетворением духа далекой старины. Он наполнял темным пивом кружки для двух трудяг в холщовых рубахах.

Маркс, разглядывая это сборище, был удивлен тем, что вместо общей беседы говорил только кто-то один из них, говорил с жаром, возбужденно, а остальные молча слушали. Взгляд Маркса упал на единственную в этой мужской компании девушку. Запустив пальцы в длинные волосы своего соседа, она непринужденно играла ими. Ее собственная прическа походила на красный пчелиный улей.

К Марксу подошел бармен. Его маленькие круглые голубые глаза были остры, как сталь. Ирландец, подумал Маркс, настоящий умный и ловкий ирландец, и заказал пиво.

— Покажите ваше удостоверение, — попросил ирландец.

Маркс послушно подчинился. Все равно пришлось бы сделать это, когда он стал бы его допрашивать.

— Так я и думал, — сказал бармен. — Человек по имени Перерро уже побывал здесь утром. — Он кивнул в сторону молодежи. — Вам нужны они.

— Что у них за костюмы?

— Эдвардианского периода, — ответил бармен. — Каждый новый год я начинаю, думая, что уже повидал все, а в конце года понимаю, что еще ничего не видел. Но потом говорю себе: лучше они, чем какое-нибудь дерьмо.

Маркс понял, что перед ним человек-педант, и он точен в своих словах и оценках.

— Они все были здесь вчера, когда сюда пришел профессор Мазер?

— Я их не считал. У них всегда одна и та же компания.

— А молодая леди?

— Она была вчера. Для них она своего рода талисман, насколько я понимаю. Вот здесь, — он постучал по голове, — пусто, но зато все более, чем о’кэй, в других местах.

Маркс улыбнулся.

— Вы вчера вечером разговаривали с Мазером?

— Нет. Он чертовски спешил, когда уходил отсюда. Я подумал, что ребята достали его и он попросту сбежал. Он, впрочем, всегда такой. Остановится, начнет разговор эдак на час и ты думаешь, что вот нашел с кем поговорить о религии или старых балладах, у него их целая коллекция, поэтому идешь за пивом, чтобы угостить, а когда возвращаешься, его и след простыл. Несчастный мужчина, я так всегда считал.

— Но все же мужчина? — спросил Маркс.

— Я тоже думал об этом и, пожалуй, склоняюсь в его пользу.

— Я хотел бы поговорить с юной леди, — сказал Маркс. — Она достаточно взрослая, чтобы ей можно было предложить что-нибудь выпить?

— Она настолько взрослая, что сама может предложить вам это, — ответил ирландец. — Садитесь за столик у стены, и я пошлю ее к вам.

Девушка подошла к Марксу, соблазнительно покачивая бедрами. Он заметил, что молодых людей, как будто совсем не интересовали ни откуда-то взявшийся детектив, ни то, что девушка ради него покинула компанию, или же они просто умело делали вид, что это так. Маркс, представившись, ждал, когда девушка сядет, и лишь тогда спросил ее имя.

— Салли Набакоф.

Маркс удивленно вскинул брови. С такими рыжими волосами и веснушками на носу — Набакоф? Интересно, кто из ее парней придумал ей такую фамилию?

— Вы студентка профессора Мазера?

— Не-е-ет, — дружелюбно протянула она.

— Но вы студентка?

— Не совсем. Я работаю в институтском архиве.

— Понимаю, — ответил Маркс и кивнул в сторону «эдвардианской» молодежи. — У вас есть друг?

— Даже несколько, — не задумываясь ответила девушка и вздохнула.

— Что будете пить? — спросил Маркс.

— Джони знает. Дюбонне, пожалуйста, — она посмотрела на бармена.

— Дюбонне, — повторил заказ Маркс. — Вы не против, если я буду пить только пиво?

— Это вредно для вашего мочевого пузыря, — бесцеремонно предостерег его бармен.

Маркс менее всего собирался в данный момент обсуждать эту проблему. Его больше интересовало, что из себя представляет эта юная леди: наивная простушка или девушка для всех. До них долетали обрывки разговоров ее друзей; они спорили о каком-то Бергсоне. Это имя показалось смутно знакомым, но в разговоре с девицей ему не хотелось показать свое невежество вопросом о Бергсоне.

— Я спасаю вас от жарких словесных баталий, — сказал он девушке.

Она рассмеялась своим гортанным смехом.

— Да мне здесь не позволяют и рта открыть. Но все равно они славные ребята.

— А профессор Мазер?

— Он лучше всех.

— Он вам нравится?..

— Но… я очень плохо его знаю, а он, ручаюсь, увидев меня на улице, даже не узнает. Но при нашей первой встрече… Мой друг, — он теперь не так часто бывает здесь, — но в тот вечер, когда он нас с мистером Мазером познакомил, вы не поверите, я чувствовала себя королевой Викторией, а он был для меня сэром Вальтером Ралли,[7] или еще кем-то в этом роде. Вы не представляете…

— Королева на один день, — пробормотал Маркс.

— Совершенно верно. В следующую нашу встречу и потом, каждый раз, когда я осмеливалась подумать, что могу заговорить с ним… мне казалось, что я умру! Вы меня понимаете?

— Как зовут вашего друга, того, что познакомил вас?

— Джефри Остерман. Правда, красивое имя Джефри?

Маркс кивнул.

Салли сама взяла стакан с подноса у бармена, вежливо нагнувшегося, чтобы обслужить их.

— Джони, мой любимчик, — сказала она.

— А Чарли? — Бармен подмигнул Марксу.

— Нет, Джефри, — сказала Салли.

Бармен ушел, сделав вид, что зажимает нос, но так, чтобы Салли не заметила, и подмигнул Марксу. Видимо, это была его реакция на имя Джефри.

Салли одним глотком опорожнила половину стакана. Она явно относилась к любителям дюбонне.

— Вчера вечером Мазер был в хорошей форме? — спросил Маркс.

— В наилучшей! — экзальтированно воскликнула Салли. — Мальчики что-то обсуждали, — они всегда о чем-то спорят, — как вдруг совершенно неожиданно, словно кроме него и меня никого больше не было, мистер Мазер стал читать стихи. Мне они понравились, он все больше вдохновлялся, был так драматичен, и смотрел на меня, потому что знал, что я одна его понимаю. Другие вообще ничего не поняли.

Маркс невольно ухмыльнулся.

— Что за стихи он читал?

— Я не очень разбираюсь в них, но что-то патриотическое — о тирании, крови и насилии. Потом мальчики говорили, что он просто разыгрывал их. Они считают, что лорд Байрон типичный мещанин. Только я одна понимала, почему он, читая стихи, расстегнул и откинул назад ворот своей сорочки и проводил рукой по своим густым волосам.

— Профессор Мазер?

Салли утвердительно кивнула, а у Маркса появилась пища для новых размышлений. Он вспомнил последнюю запись в дневнике доктора Бредли: эпизод, когда, разыскивая в Афинах памятник Байрону, Бредли объяснял русскому коллеге, кто такой поэт Байрон. Как странно, что в тот вечер или, может быть, даже в тот же час, когда был убит Бредли, его друг Мазер читал в таверне стихи Байрона.

— Салли, вы не познакомите меня с вашей компанией? Или вы предпочитаете, чтобы я познакомился с ними сам?

Она кивнула, склоняясь к тому, чтобы он сделал это сам. Маркс, оставляя Салли, дал знак бармену подать даме еще стаканчик.

— Простите, джентльмены, — обратился он к молодежи, стараясь, чтобы в его тоне не было и намека на иронию. Это были совсем юнцы, и они все дружно повернули к нему свои розовощекие лица. — Я лейтенант Маркс из полиции. — Он заметил, как один из них бросил опасливый взгляд на стоявшую перед ним кружку пива. Несовершеннолетний, догадался Маркс. Джони не мешает следить за этим. — Это обычная проверка фактов. Вы ведь слышали о вчерашнем убийстве? — Ребята дружно закивали. — Мистер Мазер виделся с доктором Бредли до того, как зашел к вам. Кто-нибудь из вас помнит, в котором часу это было?

Судьба Мазера зависела от того, есть ли чувство времени у этих юнцов. Для Маркса это было началом игры. — О чем вы тогда говорили?

— О Т. С. Элиоте.

Кто-то из них фыркнул, найдя забавным, что с полицейским можно говорить об Элиоте.

— В мои дни мы Элиота не проходили, а вот «Полые люди»[8] снова дают о себе знать.

— Вчера вечером мы обсуждали стихи о Суини, сэр. — Маркс расценил это, как согласие принять его в свой круг.

— «Суини среди соловьев»,[9] — пробормотал он как бы про себя и тут же подумал, что ему более не следует хвастаться своей эрудицией.

— Скажите, мистер Мазер действительно почитатель Байрона?

— Нет, сэр. Насколько я знаю, он терпеть не может Байрона. Я хожу на его лекции английской поэзии и очень хорошо знаю это. Он считает, что Байрон из тех, кто любит выставлять напоказ свои переживания, и к тому же он фальшив, бабник и вообще плохой поэт.

— А последнее просто непростительно для мистера Мазера, не так ли?

Молодые люди дружно рассмеялись.

— Как вы думаете, почему он вам вчера читал Байрона?

Все переглянулись. Один из них, взяв на себя инициативу в этом разговоре, высказал, должно быть, их общее мнение:

— Мы и сами удивились этому. Мы думали, — «Суини» он тоже ни во что не ставит, — может, он хотел сказать нам, что в его время Байрон был для них тем, чем стал для нас сегодня Элиот.

— Элиот и Байрон? — удивленно произнес Маркс.

Их сердечная поддержка его недоумения заставила всех заговорить сразу. Маркса удивила смесь эрудированности и самоуверенности. Нет зрелища более печального, чем напыщенный самоуверенный юнец.

Неожиданно для него в разговор вступил подросток, чье несовершеннолетие так верно угадал Маркс.

— Его иногда заносит и тогда он импровизирует, сэр, чтобы нарочно сбить нас с толку. Иногда он просто разыгрывает нас с помощью какой-нибудь мистификации.

Маркс признал, что подобная характеристика весьма удачна.

— Например, слова, которые он произнес вчера, уходя…

— Ну это чертовски непорядочно, — возразил кто-то. — Вне контекста они могут означать для каждого все, что кому заблагорассудится.

— Они были сказаны без контекста, не так ли? «Агамемнон умер сегодня вечером». Что это для тебя значит?

— Он сказал: «Помните слова Живи, Суини. Агамемнон умер сегодня вечером». Для меня это означает, что мы живем в раю, созданном Суини, в обществе обезьяноподобных с толстыми от излишка денег шеями. Герой, личность, раздавлена ими, уничтожена. — Юное лицо говорившего зарделось румянцем волнения от собственного красноречия.

— Мой дорогой друг, ты кривишь душой, — возразил ему его оппонент. — Совсем не это говорил Элиот.

— Разве не это он имел в виду? — обратился к друзьям за поддержкой взволнованный юноша.

Маркс воспользовался неожиданной паузой и уступил свое место Салли, которая появилась рядом с пустым стаканом в руке.

— Бедняга Суини, — промолвил Маркс и кивком стал прощаться со всеми. — Счастливого вечера и спасибо.

Он поспешил к бару, расплатился, а затем, примерно в то же время, что и Мазер вчера, покинул таверну «Красная лампа». Напротив через улицу открылись двери театра «Треугольник». Наступил антракт.

Он сидел в машине еще несколько минут, размышляя. Агамемнон умер. Это что? Пророчество? Чувство вины? Или просто нелепость, не имеющая отношения к Бредли? Пришло время повидаться с тем, кто объяснит ему, что все это значит. Или же что-либо придумает? Так или иначе, но ботинки все равно надо вернуть.

Он позвонил по радиотелефону на пункт связи и узнал, что ему звонила Анна Руссо и оставила свой номер телефона.

Маркс позвонил ей из ближайшей телефонной будки. Она сообщила, что Эрик Мазер видел у дома Бредли человека, похожего на того, которого она встретила в вестибюле своего дома.

Глава 14

— Мой дорогой лейтенант, пока я не узнал, что Анна пыталась обрисовать вам этого типа, мне и в голову не пришло, что здесь может быть какая-то связь.

Сегодня он опять переигрывал, стараясь казаться невозмутимым. Облачившись в бархатный смокинг, Мазер решил и это использовать. Вытянув длинные ноги в домашних туфлях, он лениво положил руку на спинку дивана. Как бы Мазер себя ни подавал ему, он был не по вкусу Марксу.

— Как палец?

Мазер, описав ногой круг, поджал пальцы. Следовательно, все зажило.

— В котором часу, профессор, вы поняли, что полицию может интересовать этот человек?

— Анни и я во второй половине дня решили выпить что-нибудь. Это было что-то ближе к шести часам вечера.

— Она не сказала вам, насколько это может оказаться важным для нас?

— Если бы это было настолько важным, лейтенант, вы бы сами могли мне это сказать. Я прождал вас весь вечер. Я знал, что вы придете.

— Интуиция?

— Называйте это так.

— Вам ваша интуиция вчера вечером не подсказала, что Питера Бредли могут убить, скажем, в девять тридцать?

На высоких скулах Мазера, чуть подрагивая, натянулась кожа.

— Нет, клянусь Богом, у меня не было никаких предчувствий!

Ответ был слишком эмоциональным для человека, не причастного к событиям того вечера.

— Вы чего-то ждали? Это бесспорно, судя по вашему поведению. Упростите наш разговор и расскажите мне все.

Мазер покачал головой и пожал плечами.

— Я все равно узнаю, рано или поздно. Можете быть в этом уверены, — сказал Маркс.

— В таком случае проинформируйте и меня тоже, — ответил Мазер, явно бравируя. В присутствии Маркса ему хотелось — и тем сильнее, чем больше он этому сопротивлялся, — выставить себя паршивеньким, слабым человечком, хлыщом, который уже противен самому себе. — Как я уже сказал сегодня Анне, никто из нас не может сказать, что он полностью невиновен.

Что бы это значило, подумал Маркс. Он не собирался позволить этому лжецу и притворщику водить себя за нос. Откинувшись на стуле и сложив руки, он почувствовал всей спиной неприятную жесткость спинки, впившейся в позвоночник. Маркс улыбнулся, чтобы не выдать себя.

— Я невежда, — сказал он Мазеру. — Объясните мне, кто такой Агамемнон?

Мазер сразу догадался, откуда Марксу это известно.

— Согласно легенде, он был предводителем греков в Троянской войне. Вернувшись, был убит женой и ее любовником… — Он умолк, увидев по лицу Маркса, что это произвело на него впечатление, столь же сильное, как от неожиданного удара.

— О, Господи! — невольно воскликнул Мазер.

Маркс молча смотрел на него и ждал.

— Я не любовник Джанет Бредли, — очень тихо промолвил Мазер.

Впервые Маркс уловил что-то человеческое в нем и был взволнован.

— Что вы имели в виду, когда в таверне сказали: «Агамемнон умер сегодня вечером».

— Это слова из поэмы Элиота…

— Я знаю это, — оборвал его Маркс. С него хватит поэзии на сегодня, подумал он. — Я спрашиваю вас, что вы имели в виду?

— Я не собираюсь вам этого говорить. Ребята ничего не знали, да и сам я тоже не знал этого тогда. Я могу придумать сейчас что угодно и вам придется мне поверить. Это очень личное, сэр, и никого не касается. Но я не думал о Питере Бредли, когда произносил эти слова. Я думал о себе. — Мазер вскочил. — Черт побери! Я сказал вам все, что собирался сказать. Вы не мой психиатр или духовник. Дайте мне описать этого зверя, которого я для вас увидел. А потом занимайтесь своей работой, а мне оставьте мою.

Маркс с нарочитой небрежностью вынул из кармана блокнот и ручку.

Мазер в деталях, полагаясь на свою память, повторил описание человека по имени Джерри, каким он обрисовал его Анне, включая его странный нос, за который его, возможно, таскали в детстве, и добавил, что Джерри мог сам его повредить, например, упав.

Это было, подумал Маркс, довольно красочное описание человека, которое под силу лишь художнику.

— А теперь, где он был, когда вы увидели его, профессор?

Мазер разгадал ловушку, в которую по собственной воле чуть не угодил. В сумерках на улице, едва ли можно так хорошо разглядеть человека.

— Когда я спускался с крыльца, он стоял на улице и смотрел на дом Бредли. Он напомнил мне одного русского дипломата, о котором я забыл. Но, проходя мимо него, я удивился, что ему нужно в этом квартале.

— Куда он направился?

— Я не столь любопытен, лейтенант, к тому же я тут же забыл о нем, пока теперь Анна не напомнила. — Видит Бог, как он старался забыть о Джерри после того, как покинул дом Бредли!

— Что в его описании Анной Руссо заставило вас подумать о нем? — прямо спросил Маркс. — Показания Анны были примечательны тем, что она практически не смогла описать этого человека.

Мазер какое-то мгновение молчал, йогом со смехом сказал:

— Видимо, запах жвачной резинки. Человек, которого я видел, положил в рот пластинку жвачной резинки.

— Истинно русская примета, — не мог не съязвить Маркс, подумав, что лобовой атакой этого типа не возьмешь. Он, даже говоря правду, лжет. Легче поймать каплю ртути, чем его, если нет бесспорных улик. Он в мельчайших подробностях описал этого совсем постороннего ему человека. Он даже заметил его уродливый нос. Если они виделись раньше, зачем скрывать? Если же он с ним в сговоре, тогда зачем так подробно рассказывать о нем?

Маркс спрятал блокнот и встал.

— Утром прежде всего, профессор, приходите в полицейский участок на Хьюстон-стрит. Мы сделаем фоторобот, а вам с мисс Руссо необходимо посмотреть на него.

«Истинно русская примета», — раздумывал Мазер над язвительной репликой детектива, как только тот ушел. У него осталось неприятное чувство: не будь подтверждения Анны относительно жевательной резинки, детектив прервал бы его описание этого человека именно в этом месте, посчитав несущественным, и забыл бы об этом, решив, что Эрик Мазер снова выдумывает, чтобы привлечь к себе внимание.

Ожидая, что Маркс придет к нему в этот вечер, Мазер старался настроить себя на то, что скажет детективу всю правду. Но мысль, что в газетах на самом видном месте будет помещена его фотография, его личности, жалкой и достойной презрения, была для него страшнее смерти.

Он уже верил в свою смерть, потому что умер Питер, и верил в это с какой-то религиозной истовостью. Сколько уже раз в своей жизни он желал себе смерти, предпочитая умереть, чем жить, мучимый стыдом. Но дело в том, что смерть ничего не изменит. Это последнее бегство от того, с чем он должен был бы встретиться лицом к лицу. «Если вспугнул медведя, не беги от него к бушующему морю, а встреть его как мужчина лицом к лицу».

Да, он должен встретить медведя. Каждому в его жизни когда-нибудь приходится сделать это. Иначе смерть напрасна.

Мазер позвонил в аэропорт и заказал билет на девятичасовой рейс в Чикаго. Затем он сочинил текст телеграммы декану факультета. Пусть его лекции берет себе кто хочет.

Телеграмму он пошлет по телефону уже с конечного пункта своего путешествия. Его жизнь полна бегств по маршрутам, которые он мог себе позволить, и все они уводили его от кризисов, которые требовали встреч лицом к лицу. Было уже начало двенадцатого. Он все же позвонил в дом Бредли. Трубку взяла Луиза. Он попросил у нее дать ему возможность поговорить с Джанет. Только одна Луиза могла сделать это, не задавая ненужных вопросов.

В трубке щелкнуло, значит, Джанет взяла трубку.

— Да, Эрик. Как вы? — Это не было пустой вежливостью. Он почувствовал это по особой интонации ее голоса.

— Джанет, я буду завтра в Чикаго. Если я чем-то могу помочь или утешить, я остановлюсь в отеле «Палмер-хауз».

— Вы очень добры, Эрик.

— Нет, я не добр! — почти крикнул он. — Вы мне нужны! — а затем добавил: — Доброй ночи, дорогая. Бог даст нам силы.

Глава 15

Уолтер Херринг не был готов смириться с неудачами в первый же вечер своей работы детективом. Благодаря собственным усилиям и способностям он немалого добился. Он не проявлял особого таланта, но в своем деле был компетентен и всегда на своем месте. Он исполнял свои обязанности охотно, но без излишней ретивости. Слишком усердный негр всегда напоминает дядюшку Тома. Многое в его жизни ему не нравилось, включая район, где он жил, но он искренне стремился сам все преодолеть. Ему не нравилось также то, что ему навязывают стандартное понимание равенства рас. К тому же он знал многих белых, с кем бы не хотел поменяться местами. Что-то на сей счет он и сказал жене, когда сообщал ей по телефону о своем повышении. Прежде всего она поинтересовалась, насколько больше ему теперь будут платить. Но об этом он как раз забыл спросить у капитана Редмонда.

— Что ж, если ты рад, то и я рада, Уолли, — сказала жена тоном страдалицы, что не на шутку разозлило его.

— Мне надо было стать футболистом, — ответил он, закончив разговор. Оставалось лишь купить жене подарок, равный по цене «футболистскому».

В этот вечер, примерно в десять часов, Херринг сидел в машине без полицейских знаков и вел наблюдение за лесным складом. Его напарник отправился выпить кофе в бар за углом. Они дежурили уже три часа, три скучнейших часа в его жизни. Теперь даже детишек не было видно, все разбежались по домам. Интерес вызывало разве лишь то, что происходило за окнами табачной лавки на углу. К ее боковой двери подъехала патрульная машина. Один из полицейских зашел в лавку, другой остался ждать его. Когда он на мгновение включил свет, Херринг с удивлением узнал в нем своего бывшего напарника Тома Рида. Ему трудно было понять, что за чувство его охватило, но был благодарен судьбе, что уже не с ним в паре. Он не хотел наград, а хотел… чего? Быть с ними? Черт побери, разве он не член благотворительной Ассоциации патрульных? Или теперь уже нет? Что-то странное произошло с ним, когда он увидел, как из лавки вышел патрульный с коробкой сигар в руках и сел в машину. Херринг почувствовал легкую дурноту от волнения. Ему не следовало бы этого видеть, если он не собирался что-то предпринимать. А он уже знал, что ничего не предпримет.

Как только патрульная машина уехала, он вышел из своей, стоявшей за кучами всякого хлама, и направился к складу. В воротах было небольшое ромбовидное окошко, и он навел на него фонарик — ничего, пустой двор и штабеля древесины. Он осмотрел замок, потрогал его, попробовал открыть, надеясь, что наконец кто-то ему поможет. Он с нетерпением чего-то ждал. Если доктор более не показывается здесь, то куда они все подевались? Да, детективу Херрингу едва ли получить поощрение за идею, которая не принесла результатов.

— Ага, попался парень! Что ты здесь вынюхиваешь?

Херринг узнал голос сторожа Болардо, и ему стало чертовски стыдно: новоиспеченный детектив и угрожающий ему хромой сторож.

— Я детектив Херринг, мистер Болардо. Помните меня? — Он медленно повернулся и навел луч фонарика на фигуру сторожа. У того даже не было ружья. — Ваш друг доктор не приезжал сюда вечером, — заключил он.

— Я сам бы вам сказал, — недовольно проворчал сторож. — Он позвонил вечером, сообщил, что не будет пользоваться складом несколько дней.

Херрингу понадобились выдержка и время, чтобы прийти в себя от этой, в сущности, ничего из себя не представляющей информации: «Сам бы сказал».

— Он звонил вам? Откуда?

— Откуда звоните вы. Из автомата, мой телефон есть в телефонной книге.

— Он запомнил, что вас зовут Френк Болардо, а вы не знаете, как его зовут?

— Не думал, что это мне понадобится. Он доктор.

— А что такое в докторах особенного, что даже можно не знать их имен? — спросил Херринг, хотя хотел спросить совсем о другом. Для него врачи были люди особенные.

— Просто они доктора, — спокойно ответил Болардо.

— Если бы он оставлял здесь свою машину, а вам надо было ее переставить в другое место, куда бы вы ему позвонили?

— Он оставлял ключи в машине.

— Но однажды вечером он забыл же запереть ворота на замок? Послушайте, неужели вы не соображаете, что из нас делают дураков, из вас и всего полицейского участка?

— Я себя дураком не чувствую, я получаю свои десять баксов.

Херринг еле сдерживал себя. Если он сорвется, это ничего ему не даст.

— Мистер Болардо, вы сказали, что он позвонил вам по телефону. Откуда вы знаете, что это звонил он?

— Потому что он сам сказал… — Болардо снял шляпу и почесал голову. В темноте его седые волосы светились как нимб.

— Он, кажется, сказал: говорит доктор… но имя я не расслышал.

— И вы не попросили его повторить имя, зная, что мы его разыскиваем? Вы не хотите, чтобы мы его нашли, не так ли, мистер Болардо?

— Пожалуй, что да. Это только приведет к неприятностям.

— Мистер, у вас уже неприятности. Вы сообщили ему, что полиция хочет поговорить с ним?

— Нет, сэр. Он меня об этом не спрашивал.

Херринг был вне себя от бешенства. Ему трудно было поверить, что Болардо говорит правду. Нельзя же быть таким дураком. Но если он притворяется, то это так не делают. Может, доктор тоже туповат. Придется мириться с этим, если хочешь хоть чего-то добиться.

— Ладно, мистер Болардо. В следующий раз, как услышите о нем, узнайте его имя, ладно? И сообщите нам.

Дождавшись напарника, Херринг отправился в участок. Редмонд уже ушел, вместо него остался лейтенант Маркс. Херринг сообщил ему свои печальные новости.

— Что это может значить, лейтенант? — спросил он. Херринг хотел, чтобы кто-то развеял его сомнения. А они были, и не без основания.

— Наверное, машина в розыске, — сказал Маркс. — Мы, возможно, так и не найдем ее.

— А доктора?

— Он позвонил сторожу вечером, в часы ужина?

— Так сказал мне старик Фред.

Маркс покачал головой.

— Зачем? Зачем рисковать? Почему не подождать? Может, он хотел что-то выведать у сторожа?

— Нет, сэр. Я спросил у сторожа, сказал ли он ему, что его разыскивает полиция. Болардо ответил: нет, мол, не сказал, потому что тот не спрашивал.

Марко посмотрел на листки бумаги в своих руках — продиктованное им по телефону описание внешности человека, которого Анна Руссо могла видеть, но плохо запомнила, а Мазер дополнил. Один мужчина был плотен и коренаст, другой — худой: это не мог быть один и тот же человек. Но было в них что-то общее, а вот что, он не мог вспомнить.

Херринг подал ему запись того, что говорил Фред Болардо. Маркс сначала пробежал ее глазами, а потом зачитал вслух: — «Он был чертовски осторожен, когда говорил, иногда произносил слова так, будто он иностранец». Маркс, посмотрев на Херринга, вспомнил последние слова Мазера о человеке, напоминавшем ему дипломата, и громко спросил: — Русский?

— Доктор? В этом квартале, лейтенант?

— Мы знаем только от Болардо, что он звонил ему из местного автомата, — напомнил Маркс.

— Я знаю, — с сомнением произнес Херринг. — Не знаю почему, но мне кажется, что он порториканец.

— Почему? Это очень интересно, но почему? — Маркс пытался разговорить Херринга.

Тот на мгновение задумался.

— Машина, вот что. Знаете, в Гарлеме у очень немногих врачей есть «кадиллаки». — Он нервно зашагал по кабинету, затем остановился и провел рукой по краю стола начальника, а затем вытер запачканную пылью руку о брюки. — Меня мучает какая-то мысль, но я никак не могу ухватиться за нее.

— Я тоже, — сказал Маркс. Он встал и поставил на место папку с делом Болардо. — Она придет тебе в голову ночью. Попридержи ее до утра, хорошо?

Херринг широко улыбнулся.

— Единственная зацепка, которая ведет нас к нему, это носовой платок, а опознать его так же трудно, как детский подгузник на веревке.

— Я уже думал об этом, — сказал Херринг. — Платок стиран в прачечной, разве не таково заключение лаборатории, не так ли? Больницы, например, не отправляют носовые платки в общую стирку, босс.

— Но там ими даже не пользуются, — возразил Маркс.

— Именно это я и имею в виду. Мы живем в век одноразовых предметов санитарии. Лишь в старомодных кругах пользуются носовыми платками. Возможно, даже в иностранных, например, миссиях, или пожилые люди в различных санаториях? Именно в таких местах зарабатывают свои несколько баксов доктора-иностранцы, приглашаемые по вызову.

— И хирурги тоже, — добавил Маркс.

— Да, и эти тоже, — согласился Херринг.

Маркс чувствовал, что устал. К тому же у него кончались сигареты. Ему казалось, что его легкие полны воздуха, отравленного смертоносным ядом.

— Что ж, это предположение столь же убедительно, как и все остальные. Положи отчет в исходящие документы, чтобы утром их зарегистрировали.

Херринг вышел печатать отчет. Он попытался обуздать свою фантазию и умерил надежды на победу. Печатание на машинке немного успокоило его.

Перерро, закончивший дежурство, уходя, вдруг остановился, а когда Херринг поднял голову, на полном серьезе сказал: — Не знал, Уолли, что ты умеешь играть на пианино.

— Иди, иди, парень. Я сочиняю симфонию для двух пальцев, — ответил Херринг, застучав на машинке.

Глава 16

Маркс, полный решимости как можно скорее разузнать о Мазере все, что только возможно, отправился утром в университет, в канцелярию ректора, чтобы ознакомиться с досье. Чтобы его запрос показался рутинным делом, он попросил также дать ему документы Роберта Стейнберга и Анны Руссо.

Секретарь провела его в небольшую комнату рядом с кабинетом ректора и, заверив его, что здесь ему будет вполне удобно подождать, когда принесут документы, закрыла дверь. В комнатке было три стула с прямыми спинками и стол со старой подшивкой журнала «Образование». Тут пахло карандашным грифелем, на стене висела одинокая картина — старинная гравюра тогда еще нового университета. В комнате не было окон. Воздух в нее поступал из решетки в потолке. Маркс прикинул, можно ли в нее пролезть человеку, ибо людям, страдающим клаустрофобией, здесь не выжить. Маркс встал и открыл дверь, затем поставил свой стул так, чтобы видеть стол, за которым работала секретарь.

Эта миловидная девушка, сидевшая очень прямо за пишущей машинкой, то и дело вертела головой то вправо, то влево, высоко держа подбородок. Она не подозревала, что за нею наблюдают, а сама, кажется, не видела ничего странного в своих жестах и движениях. Время от времени она касалась пальцами небольшой припухлости под круглым подбородком и массировала ее. Маркс улыбнулся, внезапно догадавшись, что страх двойного подбородка заставляет бедняжку терпеть эти неудобства.

Наконец появился курьер с папкой в руках и положил ее перед секретарем на стол. Та велела ему отнести папку в комнату, где томился в ожидании детектив Маркс. Это было личное дело Анны Руссо.

Вскоре Маркс полностью погрузился в изучение биографии и послужного списка Анны Руссо. Дочь редактора газеты, издаваемой в Нью-Йорке на итальянском языке, она в пятнадцать лет окончила школу, а в восемнадцать — колледж. Перечень ее наград был столь огромен, что приводил в почтительное изумление. Маркс был рад, что познакомился с ней до того, как узнал о ее наградах. О них, пожалуй, никто из ее коллег и не подозревает из-за редчайшей скромности этой девушки. Он тут же подумал, как в одной семье могут сосуществовать чрезвычайно разные люди. Что заставило Анну Руссо, дочь человека, посвятившего себя литературе, пойти в серьезную науку? Как относится к этому ее отец? Не качнется ли маятник в обратную сторону в третьем поколении этой семьи? Чего бы пожелала Анна для своих детей? А чего бы хотел он для своих, если предположить, что они у него будут? Только не изучение права. Он ошибся, пойдя по стопам отца, человека по духу куда более сильного, чем он, с иронией думал Маркс…

В открытую дверь постучали. Маркс поднял глаза и увидел перед собой Салли Набакоф. Она была удивлена этой встречей не менее его. Вне стен таверны «Красная лампа» она казалась совсем другой девушкой, деловой и без всяких претензий. Ее рыжие волосы были заплетены в косы и аккуратно уложены вокруг головы.

— Мне нужна от вас расписка, сэр. — После первого узнавания и испуга Салли держалась холодно и сдержанно, словно они незнакомы.

— Вы ведаете личными делами? — справился у нее Маркс, расписываясь в какой-то форме, которую она ему протянула.

— О, нет. Я здесь просто служащая.

— Я любопытен, — сказал Маркс. — Эти дела держат под замком?

— Да, сэр.

— Когда моя заявка попала в ваш отдел, вы взяли ключ, достали дело и принесли его мне сюда?

— Не совсем так, — поколебавшись, сказала девушка. — Выдачей дел ведает мисс Кац. Она дает мне дела и велит отнести сюда, в офис ректора.

Маркс посмотрел на форму, в которой только что расписался: «Секретный документ. Архив, Центральный университет». Отдав расписку Салли, он получил от нее конверт с личным делом. Маркс проводил девушку взглядом до самых дверей. На ней было модное прямое платье «мешком», скрывавшее те достоинства ее фигуры, которые делали ее столь приметной в таверне «Красная лампа». Маркс открыл конверт.

Свой первый курс лекций Эрик Джон Мазер начал читать в университете три года назад, после того, как получил здесь же докторскую степень. Он готовился к ней, сначала работая педагогом в колледже Св. Моники в Нью-Йорке. До этого же он преподавал в Подготовительной школе для мальчиков в городе Альбион, штат Иллинойс. Маркс держал в руках дело, которое казалось почти невесомым по сравнению с личным делом Стейнберга. У Мазера были похвальные рекомендации директора школы для мальчиков и директрисы колледжа Св. Моники. Рекомендательные письма, составлявшие часть личного дела, больше говорили о рекомендателях, чем о рекомендуемом, подумал Маркс. В письме монахини из колледжа Св. Моники было осторожное сожаление о потере педагога, уходящего на более хорошо оплачиваемую должность. Директор школы мальчиков в Альбионе закончил свое рекомендательное письмо фразой, которая поразила Маркса не только своей лаконичностью, но и тем, что была мало связана со всем выше сказанным: «Мы сожалеем, что мистер Мазер уходит от нас, чтобы продолжить свою учебу за рубежом».

Маркс вернулся к началу личного дела. Ему показалось странным, что Мазер покинул школу в Альбионе через полтора года: не через год или два, а сразу после первого семестра второго учебного года. Это означало, что он поставил директора школы в затруднительное положение, ибо тот лишался учителя в середине семестра. И тем не менее директор не скупился на похвалы в своей рекомендации.

Маркс просмотрел личное дело Стейнберга. Перед ним была созидательная жизнь респектабельного гражданина, неукоснительно исповедующего свою религию, аккуратно собирающего воедино свои исследовательские проекты, лекции, прочитанные перед научными сообществами доклады, и публикации в прессе. По сравнению с ним досье Мазера было тощим и полным обрывочных сведений; такое едва ли можно объяснить разницей в преподавании гуманитарных и точных наук.

Маркс положил оба дела в конверт и покинул комнату. Он решил лично вернуть их Салли. Ему хотелось увидеть ее в обычной для нее обстановке. Их неожиданная встреча вне таверны «Красная лампа» событие столь неожиданное, что его нельзя было игнорировать. Девушка за столом секретаря, одернув платье, предложила ему проводить его в архив. Извинившись, Маркс отказался. Архив был на первом этаже. Как раз ему по пути, объяснил он, но поскольку он совсем уходит, он попросил ее взять у него личное дело Анны Руссо.

Архив был так же удобно обставлен, как полицейский фургон, и не менее мрачен. Стоя перед железной загородкой и глядя на шкафы вдоль стены, Маркс ждал, когда освободится сотрудница архива, что-то подшивавшая в папки. Кажется, она подшивала новый вкладыш, похожий на тот, что он видел в папке Стейнберга. Вспомнив, что Салли упоминала мисс Кац, Маркс, когда к нему наконец подошла освободившаяся дама, не раздумывая спросил: — Мисс Кац?

Печальное, лишенное солнечного света и воздуха, существо, вздохнув, ответило:

— Мисс Кац сегодня нет, она заболела. Чем могу помочь вам?

— Она ушла домой? — переспросил Маркс.

— Она сегодня не приходила на работу. Что вам угодно, сэр?

— В таком случае я хотел бы видеть мисс Набакоф, — сказал он решительно, хотя к этому времени уже убедился, что Салли нет в помещении архива.

— Вы очевидно зашли не в тот отдел, — поправила его женщина.

— Девушка с рыжими волосами и косами вокруг головы?

— Это мисс Келли. Она вышла выпить кофе.

— Благодарю вас, — ответил Маркс. — Эти дела были записаны на меня полчаса назад.

Женщина порылась в карточках посетителей и вернулась с одной из них.

— Дэвид Маркс?

— Да, это так.

Она разорвала карточку, и даже ту, которую он ей передал. Увидев, что Маркс продолжает смотреть на нее, она спросила: — Да?

— Вы знаете, где мисс Келли пьет кофе? — спросил Маркс.

— Что касается меня, то я пошла бы в ресторан напротив.

Маркс поймал Салли Набакоф, урожденную Келли, когда она выходила из ресторана. Он взял ее под руку и повел в сторону парка.

— Итак, юная леди, — сказал он, вспомнив своего начальника Фицджеральда, — вы сегодня соврали мне по крайней мере дважды. Назвать полиции вместо своего имени имя вымышленное является серьезным нарушением.

— Это мое имя, когда я бываю с мальчиками, — возразила она, пытаясь разыграть невинность.

— Зачем вы мне сказали, что мисс Кац послала вас ко мне с документами? Ее не было сегодня в офисе.

— Она почти всегда здесь.

— Это меня не касается. Но зачем вы мне сказали, что это она дала их вам?

Салли пожала плечами.

— Вы хотите, чтобы я отвез вас в участок и мы там поговорили? Это более подходящее место для разговора?

— Нет, сэр.

— Тогда говорите правду, хотя бы ради разнообразия.

— Я не хотела, чтобы вы знали, что я заглянула в дела. Это не разрешается, но я зашла в туалет по дороге на второй этаж и посмотрела.

— Почему вы хотели посмотреть эти дела?

— Только дело мистера Мазера. Я считаю его необыкновенным человеком. Я не смогла удержаться.

Маркс не поверил ей. Он знал, что в этом деле не было ничего такого, что могло бы представлять особый интерес.

— Салли, вы кому-нибудь еще показывали личное дело Мазера?

— О, нет, сэр! Никому из тех, кому это не положено. Это правда.

— Кому же вы показали его?

— Следователям из ФБР.

— Так, понятно, — сказал Маркс. Это все меняло. — Когда это было?

— Месяца два назад, кажется, а потом, когда вы стали задавать мне вопросы вчера вечером, то как вы теперь можете осуждать меня за любопытство? — Салли пыталась изобразить саму добродетель.

Маркс остановил ее. Правда, как он понял, всегда удивительно проста и лежит на поверхности, в чем каждый раз убеждаешься, когда наконец узнаешь ее.

— Лучше возвращайтесь на свое рабочее место, чтобы не отвечать за чужое любопытство.

— Мисс Фритчи? О, хуже не придумаешь!

Мисс Фритчи и мисс Кац, думал Маркс, что они делали по вечерам в те часы, когда мисс Келли превращалась в мисс Набакоф?

Когда он вернулся в участок, Анна Руссо вместе с капитаном Редмондом и инспектором Фицджеральдом пытались найти среди фотороботов тот, который был похож на человека, жующего резинку.

Анна неуверенно указала на один из рисунков: — Они все похожи чем-то на него. Мистеру Мазеру будет легче разобраться, я думаю.

— Разве он не приходил? — удивился Маркс. Было половина одиннадцатого.

— Поздно встает, должно быть, — сердито проворчал Фицджеральд. — Или вы недостаточно внушили ему, насколько это важно?

— Тогда я внушу ему это сейчас, — рассердился Маркс. Первой мыслью было отправиться за Мазером в университет.

— Он будет на похоронах, лейтенант. В церкви Св. Джона в одиннадцать часов, — сказала Анна.

Пятнадцать минут спустя Маркс был в церкви. Он не нашел Мазера ни среди родственников, ни в толпе любопытных; он следил за всеми, кто входил в храм. Когда служба подходила к концу, он поискал Мазера в часовнях и приделах, и где только возможно. Наконец он сел на скамью рядом с Луизой Стейнберг. Она не видела Мазера со вчерашнего утра, когда он буквально убежал из дома Бредли.

— Как так убежал? — шепотом спросил Маркс.

— Разрыдался и убежал, — ответила Луиза.

Когда Маркс покидал церковь, у него из головы не шли эти слова. Убежал…

Он связался по телефону с деканом факультета, на котором работал Мазер. После шумного шуршания перебираемых на столе бумаг тот наконец нашел и прочитал Марксу полученную утром телеграмму Мазера.

«Неотложные дела не позволяют мне провести сегодня лекции постараюсь вернуться завтра во второй половине дня.»

Маркс боялся даже думать о том, что скажет Фицджеральд о столь неожиданном повороте событий. Во-первых, упущен таинственный доктор. Теперь вот отъезд Мазера. «Неотложные дела» — это язык Мазера, он сказал бы то же самое, если бы отправился в соседнюю аптеку за аспирином. Маркс распорядился, чтобы два полицейских следили за домом Мазера и послал запрос в ФБР по поводу того, что рассказала ему Салли. Он не собирался получать доступ к документам ФБР, если только интересы расследования того не потребуют, но он считал нужным поставить их в известность. Сам же он должен поскорее узнать все о прошлом Мазера.

Небольшого роста, вся кругленькая, монахиня привела Маркса в приемную ректора колледжа Св. Моники и выразила надежду, что ему здесь будет приятно подождать, пока матушка Амброзия сможет принять его. Маркс поблагодарил ее, заверив, что ему здесь непременно будет хорошо, хотя и сомневался в этом. Комната была красиво обставлена, как он предположил, в стиле одного из Людовиков. Однако Маркс не любил этот стиль. Вот его мать пришла бы в восторг — парча, позолота, стулья, сидя в которых боишься вытянуть ноги. Ему всегда в таких случаях казалось, что королей прославляют их победы в спальнях, а не победы на других поприщах.

Однако за высокими распахнутыми окнами победно шла весна: зеленела трава, расцвели ирисы на клумбах, а кусты сирени гнулись к земле от буйного цветения. Деревья с начавшей распускаться листвой протягивали свои зелено-коричневые ветви к небесам. Маркс обернулся, услышав, как в комнату кто-то вошел. Он мало общался со служителями церкви, но сразу понял, что матушка Амброзия, хорошо осведомлена о мире за стенами своего монастыря, Это была живая, улыбчивая женщина, с которой с первой же минуты ему стало легко и просто.

Маркс объяснил, что пришел сюда для того, чтобы навести справки об Эрике Мазере. Он, вполне возможно, не имеет отношения к моему расследованию, но…

Монахиня смотрела на него с нескрываемым удивлением и чем больше Маркс умалял значение своего визита, тем явственнее становилось его зловещее звучание.

— Я просто хочу понять этого человека, — наконец признался Маркс.

— Вы все изложили ясно и кратко. Я вас понимаю, — монахиня улыбнулась и на мгновение призадумалась. — Я сразу же скажу вам, что мистер Мазер помог школе Св. Моники вступить во второе пятидесятилетие нашего века. Кто-то может сказать, что это сомнительное благо, но я всегда считала, что грешно жить только в прошлом. Образование — это обоюдоострое оружие. — Маркс услышал что-то похожее на приглушенный вздох, но матушка всего лишь подавила смех, когда вспомнила, как родилось у нее подобное сравнение. Глаза ее искрились скрытой улыбкой. — Да, это так, — пробормотала она. Маркс испытывал редкое чувство понимания и комфорта в, казалось бы, чуждом ему и даже запретном мире.

— Его манеры и поведение с девочками были достойны только похвал, — продолжила монахиня. — Девочки могут быть немалым испытанием, особенно, если учитель молод и хорош собой. Мазер не был религиозным человеком, но чувствовалось, что иногда он жалеет, что не стал им. Я понимаю, это совсем не то, что вы хотите о нем узнать.

— И это тоже, — заверил ее Маркс. — На самом деле это очень важно. — Ничто в Мазере никогда не наводило его на подобную мысль. Но он знал, что в этом человеке должно быть что-то такое, что могло привлечь к нему такую чувствительную и отзывчивую личность как Луиза, или же такую тонкую и проницательную натуру, какой, по его представлению, была Джанет Бредли.

— Он прожил за границей около года, учился в Лондоне, до того как пришел к нам.

— Около года? — переспросил Маркс.

— Я уверена, но мы можем посмотреть в наших бумагах, если вы хотите. — Она ждала его ответа.

— Мне кажется, что это был более короткий срок.

Монахиня встала.

— Что ж, давайте выясним. Вы согласны?

Маркс сожалел, что между ними так быстро возникли противоречия из-за голых фактов: словно сам Фицджеральд подтолкнул его в спину.

— Мне не хочется покидать эту комнату, — признался Маркс, подходя к окну. Каждое дуновение ветерка приносило сюда запах цветущей сирени.

— Я сама очень люблю бывать здесь, — сказала монахиня, уже достигнув двери.

Марксу пришлось последовать за ней.

Они прошли мимо часовни с дверью, украшенной изящной резьбой, где в узоре преобладали геральдические лилии. В длинном коридоре шаги Маркса отзывались гулким эхом, а шуршание одежды и легкие шаги монахини казались шепотом. Но ее четки звучали достаточно громко. Маркс вдыхал острый запах натертых воском полов. Двери некоторых классных комнат были открыты, и до Маркса доносились обрывки того, что говорили учителя. От острого взора матушки Амброзии не укрылись взгляды Маркса в открытые двери классных комнат.

— Как много молодых девушек, — заметил Маркс и улыбнулся.

Матушка воздела глаза к небу.

В ее кабинете Маркс, в ожидании, когда принесут личное дело Мазера, молча сидел у огромного письменного стола, заваленного бумагами.

— Это очень серьезно… То дело, которое вы расследуете? — промолвила наконец монахиня. — Возможно, я не должна об этом спрашивать.

— Питер Бредли, физик, убитый два дня назад, был другом Эрика Мазера. Мазер был одним из тех, кто общался с ним примерно за полтора часа до его гибели.

— Понимаю. — Монахиня не смотрела на него, взгляд ее был прикован к пресс-папье в виде стеклянного шара. Что-то, Маркс был уверен, произошло с ней, и теперь, после его расспросов, она пытается в чем-то сама разобраться, задавая себе вопросы. Взяв пресс-папье, она рассеянно смотрела на снежную бурю, поднявшуюся в нем. Солнце задело лучиком ее золотое обручальное кольцо — простой золотой обруч с маленьким крестиком на нем.

— Трагический случай, — сказала она, подняв глаза. — Но невольно задумываешься, — и это, возможно, глупо, — не может ли это привести к международным неприятностям. Я имею в виду обмен фильмами и все такое прочее.

— Доктор Бредли не работал в так называемой секретной области, — пояснил Маркс.

— Но он был физиком, который исследовал высокие энергии?

— Да.

— Ничего не стоит засекретить работу, — заметила монахиня. — И большое искушение засекречивать и людей тоже.

— Я не совсем вас понимаю, — заметил Маркс.

— Я просто хочу сказать, что у такого человека как доктор Бредли был, должно быть, непредубежденный, пытливый ум, он стремился к исследованиям лишь по одной причине: ему хотелось все знать. Расчетливые педанты, прагматики и любители все засекречивать покупают таких ученых вместе с их работой, в одном пакете. Я еще не встречала подлинного ученого, который бы не проявлял живого любопытства ко множеству вещей. Их нетерпение в общении с теми, кто менее просвещен, чем они, — это своего рода защита от серости обывателя. — Матушка улыбнулась. — Бесплатная лекция из старых запасов, как сказали бы мои девочки.

— Вы могли бы назвать Эрика Мазера ученым?

— Нет. Не совсем. Боюсь, несмотря на все его надежды достичь этого, я могу назвать мистера Мазера всего лишь дилетантом. Но, вы должны знать, он хороший педагог… для начинающих, для первокурсников.

— Да, об этом мне говорили везде, — подтвердил Маркс.

— Итак, посмотрим его личное дело? — Оно лежало перед монахиней все это время, пока они разговаривали.

— Кто-нибудь запрашивал у вас информацию о нем?

— Центральный университет Нью-Йорка, — ответила монахиня.

— Я имел в виду следственные органы, например, ФБР?

— Нет, вы первый, кто это сделал.

Она открыла папку и посмотрела на заявление, которое Мазер сам напечатал на машинке восемь лет назад.

— Я так и думала, — сказала она. — Он преподавал один год в Подготовительной школе, потом учился за рубежом около года, прежде чем поступил к нам.

— У нас есть рекомендательное письмо из Альбиона.

Она вынула его из подшивки документов и дала Марксу. Это было почти такое же рекомендательное письмо, какое он читал в университете. В нем ничего не было сказано о занимаемой им должности в школе. Маркс засомневался, не делает ли он из мухи слона? Кто сказал, что рекомендации в два учебных заведения должны отличаться одна от другой? Проверяли ли в университете данные о его учебе за рубежом, чего не сделали в монастырской школе? Он мог бы использовать учебу за рубежом в свою пользу при защите диплома. Вопрос, почему он покинул шкоду в Альбионе в середине семестра по-прежнему остается не ясен.

— Я вам очень благодарен, матушка Амброзия, — сказал Маркс, возвращая письмо. — Есть кое-что, в чем мне хотелось бы вам признаться и узнать ваше мнение об этом, если вы не против. Я пару раз беседовал с профессором Мазером, встречался и беседовал с его студентами, и у меня создалось впечатление о нем несколько отличное от вашего, кроме дилетантства и того, что он хороший учитель. Лично я нахожу его болтливым и хитрым, он неуловим, как ртуть. Он мастер импровизаций, и пока он все время как бы на шаг опережает меня. Это ему нравится, несмотря на то, что он явно очень напуган.

Монахиня удивленно вскинула брови.

— Напуган чем?

— Это я и пытаюсь узнать, — ответил Маркс. — Это может либо не может иметь отношение у смерти Бредли. Если нет, остальное меня не касается. Но я должен убедиться.

— Когда он впервые пришел к нам, — задумчиво промолвила монахиня, — у меня создалось впечатление, что он, — я не люблю этого слова, — был встревожен. Он был похож на послушника перед постригом, которого все еще терзают сомнения, что он совершает ошибку. Я пытаюсь вспомнить, чего тогда в нем было больше: сомнений в себе, страха от сознания своей неполноценности? Или желания попытаться отдать себя Богу и работе? Все это не может быть присущим, как я полагаю, человеку, переполненному скепсисом. Вы поняли, что я хотела сказать?

— Я верю в веру, — ответил Маркс.

— Ну вот! — воскликнула монахиня. — Вы такой же, как и мистер Мазер. Он сказал бы то же самое.

Маркс принял это как комплимент, но не был уверен, что его можно было отнести и к Мазеру.

— Он проводил много времени с отцом Даном, тот был тогда нашим капелланом и преподавал метафизику. Мистер Мазер иногда посещал его лекции. Казалось, он все время находился в поисках чего-то. Но чего? Реальности?

— В метафизике? — удивился Маркс с изрядной долей скепсиса.

— Ну тогда… в физике? — предположила монахиня. Маркс промолчал. — Преподобный отец умер в прошлом году в возрасте сорока двух лет. Это было большой потерей для нас, и мне кажется, он очень помогал мистеру Мазеру. Когда тот уходил от нас, он был уже человеком более уверенным в себе, чем когда пришел к нам.

— Бесспорно, он нуждался в помощи, — согласился Маркс.

Матушка вскинула руки.

— Сколько слов мы тратим, чтобы описать образ человека! Встревоженный, нуждающийся в помощи. А кто из нас не нуждается в этом, чтобы, наконец, познать себя и жить?

— Вы считаете, именно это пытался сделать Мазер? Познать себя? Жить?

Монахиня не спешила отвечать.

— Да, думаю, что так и было, — наконец сказала она.

Маркс немного подался вперед.

— Прошу прощения, но не может быть так, что он просто попытался произвести на вас впечатление, и не только на вас одну, а на весь колледж, создав образ некоего ученого-аскета, познавшего блаженство от того, что преклонил колени перед простым священником?

— Возможно. В таком случае я нахожу это немного грустным, но отнюдь не заслуживающим осуждения. Разве вы не видите, лейтенант Маркс, что таким образом он становился тем, кем ему больше всего хотелось стать. Это делало его для меня человеком, достойным уважения.

Глава 17

Мазер прибыл в аэропорт О’Хэйр, когда не было еще десяти утра по чикагскому времени. Взяв напрокат автомобиль, он отправился на северо-восток по сети совершенно незнакомых ему дорог. Известные ему в юности магистрали давно были забыты и заброшены. Только небо осталось прежним и широкие просторы прерий. Он вернулся домой. Это была его родная деревня Вэйстленд. Клочок земли, который был ему особенно дорог. Он был там, где покоилась его бабушка. Располагая машиной, он надеялся, что позднее сможет побывать на ее могиле… Там недалеко есть еще две могилы тех, кого он никогда не знал: его отца и матери, погибших в катастрофе, когда ему было всего два года. Взглянув на часы, он представил, как в эти минуты в Нью-Йорке служат поминальную мессу по Питеру Бредли. Слезы, надгробные речи…

«Мистер Мазер, вы не прочтете нам вслух Адонаи»? Какую беспощадно точную оценку дали ему его студенты, попытавшись лестью отвлечь его от его обязанностей педагога, и вместе с ними рыдать у вымышленного поэтом гроба. Мазер старался ни о чем не думать и смотреть только на дорогу: прочь воспоминания об унижениях. Но, не ведая того, он ехал навстречу самому унизительному из них.

Альбион очень изменился. На месте деревушки, получившей свое название от подготовительной школы для мальчиков, построенной в пустыне, здесь теперь вырос город. На прежней площади в самом ее центре возвышалось гигантской высоты здание почтамта. Кафе, бывшее прибежищем изголодавшихся по сластям подростков, не получавшим вдоволь ни еды, ни родительской ласки, превратилось теперь в таверну. Перед ней Мазер и остановил машину. Как часто, бывало, он водил сюда мальчишек: человек по шесть не более и, загнав их в отдельную кабину, усмотрел, как они уплетают еду за обе свои веснушчатые щеки, а потом пересчитывают гроши, чтобы расплатиться, и с завистью и священным ужасом смотрят, как их учитель дает щедрые чаевые официанту.

В этом кафе, переполненном и шумном, он впервые увидел мальчика. Он помнил его огромные глаза, говорившие ему так много, когда, заикаясь, он рассказывал печальную историю одинокого ребенка, немого свидетеля пьяного веселья на свадьбе своей матери. Но в этот день в кафе он не был одинок, ибо привлек всеобщее внимание своим красочным описанием свадебного пиршества, как он сам пил шампанское, а потом друг его матери загнал его в угол в ее спальне… Перед глазами Мазера было лицо этого мальчишки и синяя пульсирующая жилка на его чистом лбу. Мальчишки приумолкли, жадно слушая подробности о сексе, а потом с откровенным презрением смотрели на мальчишку, когда он вдруг, закрыв лицо руками, расплакался.

Ладони Мазера вспотели от волнения, они оставили туманные отпечатки на хромированных частях рулевого колеса, а он следил за тем, как они, выветриваясь, исчезают.

Он зашел в таверну и заказал спиртное. В ожидании, когда принесут напиток, он решил позвонить и направился в телефонную кабину. Для него было очень важно ничем не нарушить последовательность своих действий. Он позвонил в школу и попросил директора.

Ему повезло, у телефона был сам директор:

— Росситер слушает, — в четком с английским акцентом голосе все еще звучали олимпийские нотки.

— Клэм, это я — Эрик Мазер. — Он поймал себя на том, что даже сейчас следит за своей речью, подражая выговору своего учителя. — Я проездом здесь. Могу ли я заглянуть к вам на полчасика?

— Конечно, Эрик. Я отложу все дела. Где ты?

Мазер хотел было соврать, что звонит из Чикаго, но не стал и сказал правду: — Я в деревне.

— Тогда приходи, я сейчас закажу ленч.

Росситер был его другом. Правда, он тогда спасал себя и школу от скандала, но при всем при том он дал ему положительные рекомендации. И если, давая их, он надеялся больше никогда не слышать имя Мазера, то в его голосе сейчас и намека на это не было. Голос у него был вежлив и сердечен, как всегда, когда он беседовал с теми, у кого нет сыновей или желания отправить их в его школу.

Росситер встретил его на ступенях школьного крыльца. Он изменился так же мало, как серые стены Альбиона. Немного грузен, хорошо одет. Волосы сохранили прежний песочный цвет, медленно протянутая ладонь была столь же влажной и мягкой на ощупь, как общипанное тельце голубя.

Они пошли по усыпанной гравием дорожке мимо окон школьной столовой, откуда доносился громкий гул детских голосов.

— Мальчишки не меняются, — заметил Мазер, — что то поколение, что это.

— Как, боюсь, не меняется в школьной столовой меню. Тебе оно никогда не нравилось. Сейчас ты, наверное, стал гурманом, хотя, глядя на тебя, такого не скажешь.

Мазер особенно ощущал свою худобу рядом с учителем. Они подошли к боковой двери, ведущей в кабинет Росситера. Тот проделал свой обычный ритуал поиска нужного ключа из связки на цепочке, одним концом уходящей в карманчик для часов.

В кабинете по-прежнему сладко пахло табаком и лосьоном «Олд Спайс».

— У меня через полчаса совещание с наставниками. В нашем распоряжении не так много времени. В университете нет таких нелепостей как наставники, не так ли? Тебе нравится там, Эрик?

Да, нравится. — Он опустился на предложенный ему Росситером стул с кожаной спинкой, стоявший у окна, и стал следить за тем, как учитель, придвинув к себе кресло-качалку, снимает с полки бинокль. Росситер был любителем-орнитологом, но Мазер помнил, как мальчишки упорно считали, что это самый удобный для него способ шпионить за ними.

— В таком случае, зачем ты пожаловал сюда?

Мазер поймал на себе взгляд его небольших серых глаз. Росситер первым отвел взор.

— Потому, что мне кажется, что мой проступок в Альбионе сейчас дает о себе знать.

— О, черт побери, — пробормотал Росситер и стал возиться с биноклем.

Странным образом, вспоминал Мазер, в его бытность в Альбионе он только в обществе Росситера чувствовал себя настоящим мужчиной. Тогда как, должно быть, Росситер и сейчас был женат. Это, как догадывался Мазер, произошло, как только он стал директором школы. Его жена жила в замке — так называли мальчишки дом в самом конце школьных угодий, на отвесном берегу над озером Мичиган.

Росситер, который в течение своего трудового дня был для всех в школе если не столпом, то хотя бы башенкой авторитетности, под вечер шел домой, обремененный книгами и небольшим коричневой кожи саквояжем. В нем он держал смену постельного белья. Меряя шагами тропу, он был похож на коробейника, продающего товар, который ему самому не нравится.

— Я должен знать все, что произошло потом, — сказал Мазер, — и еще, кому, кроме нас, это известно.

— Возможных источников слухов было не так много, — сказал Росснтер, продолжая возиться с биноклем. — В этом году сюда прилетала иволга. Видишь эту лиственницу, вторую от клена? Иволги вешают на ее ветвях гнезда, похожие на дамские сумочки. Птичка нашла кусочек рождественских блестков и вплела его тоже. — Он поднял бинокль к глазам. — Полагаю, ты сам был тоже осторожен? Никаких психоанализов и прочих сеансов откровения?

— Я люблю одну женщину, Клэм, — вдруг признался Мазер, хотя не собирался этого делать. В своих мыслях он уходил от правды, которую искал. Джанет заслуживала большего уважения, чем он ей оказывал в его положении. — Но это не имеет отношения к тому, о чем мы заговорили.

Росситер посмотрел на него.

— Думаю, что это может иметь отношение. Да, может.

— Я хочу точно знать, кому это было известно?

— В то время? — Росситер отложил бинокль. — Если она хочет, чтобы я наблюдал за ней, пусть лучше сделает окошко в своем гнезде, — сказал он, имея в виду, разумеется, иволгу. — Ну, например, знал я, знали мальчик и его отец, — к счастью, не было матери, — и еще знал адвокат. Кстати, он все еще наш адвокат, Вэс Грэхем. Хороший друг нашей школы, но своих сыновей он в нее не послал! — Росситер не пытался скрыть свою обиду. — Не думаю, что возможна утечка из этого источника. И, разумеется, не от мальчика. Все очень хотят это забыть. Я имею в виду двух главных участников. Сейчас, оглянувшись назад, ты ведь не станешь утверждать, что мальчишка ни в чем не виноват, не так ли?

— Не стану, — тихо согласился Мазер.

— Да, не станешь, — сухо сказал Росситер. — Помню, что в то время именно высказанное мною предположение относительно вины мальчишки, заставило отца замолчать.

— В то время… Ты уже говорил это минуту назад. А после кто говорил об этом? Ты сам говорил, Клэм?

— Мне не нравится, Эрик, что ты словно сомневаешься во мне. Где ты найдешь такого понимающего друга, как я. Я практически лжесвидетельствовал, давая тебе без каких-либо оговорок рекомендацию в монастырскую школу Св. Моники, женскую школу на востоке страны.

— Я никогда не был неблагодарен, Клэм, и не давал тебе повода сожалеть о чем-либо.

— Но ты кое-что нарушил, Эрик, вольно или невольно. Недавно ты вступил в организацию, — стал ее членом или просто проявил активность, — на что не решился бы ни один осторожный человек, зная о себе то, что ты знаешь.

Мазер почувствовал, как его бьет дрожь. Он испугался, что не сможет вымолвить ни слова.

— Почему ты это мне говоришь?

— Потому что тобой интересовалось ФБР.

Мазер облизнул пересохшие губы.

— Я этого не знал.

— А теперь, когда я тебе это сказал, ты можешь объяснить мне причину?

Охвативший Мазера страх не был похож на тот, что он испытал, увидев перед своим домом полицейскую машину, — страх перед неизвестностью; теперь же был страх соучастия в том, что привело к гибели Питера, и этот страх другие понимали лучше, чем он сам. До сих пор он думал, что у него есть еще время, есть шанс взять себя в руки и в конце концов подумать о том, что будет с ним. Погруженный в эти мысли, он даже не понял вопроса Росситера.

— Причина чего?

Росситер раздраженно махнул рукой.

— Почему ФБР интересуется определенным аспектом твоей карьеры?

— Когда они к тебе приезжали?

— В начале февраля. Во время экзаменов.

— И они конкретно сказали, что им нужно?

— Да, так прямо и сказали, — ответил Росситер. — Эти парни не ходят вокруг да около. Они спросили, не было ли в твоей служебной карьере извращенных действий.

Мазер вздрогнул от этого слова. Но поскольку оно было произнесено, ему следовало призадуматься над этим, перестать уходить в себя, а оглянуться вокруг. В начале февраля, значит, они были здесь до того, как Джерри остановил его в парке. Почему именно тогда ФБР начало собирать на него информацию?

— Разве они не сказали, почему я их интересую, не назвали причину?

— Мой дорогой Мазер, они никогда этого не делают. Они задают свои вопросы и полностью игнорируют твои, если тебе вздумается их задать.

— Ты сказал им правду?

Росситер развел своими пухлыми руками.

— Мне пришлось. Они дали мне понять, что знают о более свежем случае.

— Это неправда! — не выдержал уязвленный Мазер, но вдруг вспомнил кое-что, чему в свое время не придал особого значения. Он верил, что тогда он своевременно и быстро отверг всяческие домогания. — О, Господи! — с тоской воскликнул он.

— Сам видишь, — почти бесцеремонно сказал Росситер, — «Большие братья» не спускают с нас глаз.

— Но ничего не было, Клэм! Один из моих студентов… но я ударил его.

— О, достойное проявление мужественности! В общественном месте, не так ли?

— Нет, говорю тебе, там ничего не было. Все произошло мгновенно. Он извинился, и на этом все кончилось.

— Очевидно, — заметил Росситер, — это произошло в аудитории?

— В парке, — ответил Мазер и представил себе «Большого брата», о котором сказал Росситер, как реальность. Это было в парке, после его встречи с Джерри.

— Университетский парк в Нью-Йорке этим славится, не так ли? С твоим прошлым я бы на пушечный выстрел не приближался к нему.

— Черт с ним с моим прошлым! — крикнул Мазер в каком-то бессильном гневе. Он понял, что привычка Росситера провоцировать не изменила ему за эти годы. Хотя он должен быть благодарен ему. Какой-то негодяй позволил себе попытку в отношении него, и это могли видеть. И должны были видеть.

Мазер встал и прошелся по комнате. На полках застекленного шкафа стояли часы, их было множество, разных стилей и форм, и они показывали время в разных концах света. Росситер любил небрежно ронять: — «А в Париже сейчас…» Все часы тикали негромко, в разном ритме, но время показывали точно. Мазер, на мгновение отвлекшись от своих давних проблем, вспомнил мгновение тишины в доме Бредли, когда Джанет перевернула страницу своей книги. Это был момент, на который он не имел права, но когда он смог бы начать жить. Или умереть?

Росситер повернулся на своем вращающемся кресле так, чтобы лучше видеть гостя, и сложил пухлые руки на животе.

— Ты остался все таким же чертовски красивым ублюдком, Эрик, — изрек он.

Мазер резко повернулся и уставился на него. Он едва разобрал слова, которые произнес Росситер, и еще меньше догадался об их смысле, пока тот с насмешливой улыбкой на мягких розовых губах не добавил: — Если я встану, ты тоже ударишь меня?

Мазеру хотелось рассмеяться: он разгадал мистификацию учителя. Пожав плечами, он отступил к стулу с кожаной спинкой и встал рядом. Он смотрел, как Росситер вместе с креслом повернулся к окну. Мазер в эту минуту испытывал к нему ту же жалость и презрение, которые так часто испытывал к себе. Все, что произошло, прогнало страх. Росситер снова потянулся за биноклем. С ним ли или без него он всегда был извращенцем, подглядывающим в замочную скважину.

— Эти агенты из ФБР, Клэм… Что ты помнишь о них? Что они говорили? Можешь не утруждать себя подбором деликатных слов. Я просто хочу знать. Как они выглядели?

— Как выглядели? Один из них был высокого роста, блондин и молчалив. Истый американец. Другой — я запомнил его имя и фамилию: Эдвард Н. Флеминг. Но если убрать имя Эдвард, а оставить одни инициалы, то что мы имеем? Э. Н. Флеминг. В жизни, как в литературе, или как бы сказали мои мальчики: «Во куда его занесло!»

Мазер почувствовал, как учащенно забилось сердце.

— Как выглядел этот тип, назвавшийся Флемингом?

— Грузный, одутловатый, брови как сапожные щетки…

Мазер перебил его:

— Они, конечно, показали свои удостоверения?

— Удостоверения? — Росситер уставился на него. — Думаешь, они просто выдали себя за агентов ФБР?

— Да, именно так. Как нам это узнать? Есть же способ проверить их, есть ли агент под такой фамилией?

Росситер встал.

— Думаю, нам поможет Вэс Грехэм, если он у себя в офисе. Я бы не хотел звонить прямо в ФБР. Но, Эрик, это просто фантастика!

— Прошу, позвони Грехэму, — взмолился Мазер. Росситер ничего не знал о Томе и Джерри. Но, встретив этих хамелеонов, он поверил им. Он никогда в себе не сомневался. Они же сразу поняли, с кем имеют дело, и воспользовались таким отличным источником нужной им информации.

Росситер наконец дозвонился адвокату, и хотя был настроен явно скептически, однако изложил ему просьбу:

— Ничего особенного, Вэс, но хотелось бы проверить. Они интересовались одним из наших бывших учителей. Имя и фамилия одного из агентов звучит странно: Флеминг, Э. Н. Флеминг… — Он умолк, слушая, что отвечает адвокат, а потом сказал: — Это точно?

— Вэс говорит, что знает агента по имени Спилейн.[10] Вот как! Бард сказал: «Что в имени твоем?» Хочешь, я закажу ленч? Адвокат перезвонит через час.

Они заканчивали десерт, к которому Мазер в иных обстоятельствах и не притронулся бы, когда позвонил адвокат. Он сообщил, что в местном отделении ФБР агент под такой фамилией последние пять лет в списках не значился. Росситер говорил по телефону с адвокатом нарочито шутливо и небрежно:

— Возможно, я перепутал фамилии. Во всяком случае, в делах моего бывшего коллеги нет ничего предосудительного. — Он легко умел врать. — Спасибо, Вэс. При первой же возможности приезжай, поиграем в гольф, что ты на это скажешь? Площадки, как никогда, отличные.

Предосудительного, подумал Мазер. Господи, ты видишь?

— Ну вот и выяснили, Эрик. Что скажешь на это? Я не мог такого предполагать.

— Конечно, не мог. Виноват во всем я. Но мне надо было это знать.

Росситер соскреб с тарелки остатки десерта и запил кофе.

— Эрик, тебя шантажируют? Если это так, прими старый, но верный совет — сообщи в полицию. Ты сможешь поймать этих негодяев. Выдавать себя за кого-то другого на государственной службе — это преступление и карается законом. И, Эрик… если что, я готов дать любые показания.

— Спасибо, Клэм, но я найду иной выход.

Глава 18

Вернувшись из поездок по городу, Маркс заглянул в дом родителей, чтобы перекусить. Матери не было дома, она уехала на репетицию в Карнеги-холл, но Уилли-Лу, работавшая в их семье еще с тех пор, как он был мальчишкой, и все еще звавшая его Дэвидом, рада была его накормить.

— Никакой возни, сейчас все будет на столе, — как всегда добродушно сказала она. — А ты пока помой руки.

Маркс зашел в кабинет отца и позвонил в полицейский участок. Единственным важным сообщением был ответ на его запрос в ФБР: «На Эрика Джона Мазера дела не имеется». Чтобы убедиться в том, что это означает именно то, что должно означать, Маркс позвонил Джеймсу Андерсону, сотруднику по связям с ФБР.

— Это может означать, что Мазер был под следствием, но вы против него ничего не нашли?

Андерсон рассмеялся.

— Мы всегда что-то находим, независимо от того, какую потом даем оценку. Но здесь это означает, лейтенант, что Бюро в данном случае не инициировало какого-либо расследования.

Итак, подумал Маркс, Салли Набакоф-Келли опять соврала ему. Но зачем? Могла бы сказать, что никогда никому не показывала личное дело Мазера. Зачем эта лапша на уши? Она сочинила эту историю, чтобы оправдать свое любопытство, но потом Маркс подумал, что если она давно работает в архиве, то неизбежно должна быть знакома со следователями ФБР.

Педагоги, особенно в Центральном университете, частые виновники всяких казусов…

Взгляд его остановился на старой выцветшей гравюре над отцовским столом: «Дерево добра и зла». Аллегория. Салли ловко срывает яблоки с его ветвей, подумал он, и преподносит их всяким глупым Адамам, а те всегда готовы попробовать их на вкус.

— Можешь идти к столу, Дэвид, — позвала Уилли-Лу. — Твоя мать не собиралась уходить надолго. Представляю, как она огорчится, что не увиделась с тобой.

Час спустя в участке Маркс попытался записать суть разговора с матушкой Амброзией. Писать в сущности было нечего, и, тем не менее, слова монахини произвели на него глубокое впечатление, хотя в целом он был недоволен результатами визита. Или самим собой? Он не был уверен. Ему не нравился Мазер. Не поэтому ли он преследует его? У него нет против него никаких улик. Разве что раздражает эксцентричность Мазера и его попытки сравнить себя с Байроном и, таким образом, создать собственный аллегорический образ. Маркс попытался представить себе, как он тоже проделывает нечто подобное по отношению к своему начальству. Но полицейские не такие уж дураки, надо отдать им справедливость. Факты нужны, а фантазии приличествуют разве что руладам певчих птичек. Он спустился в общий зал. Редмонд, Херринг и Перерро что-то обсуждали, пригласили и его присоединиться к ним.

— Точно не могу судить, — сказал Херринг, — но накопали мы уже немало.

Редмонд безуспешно пытался вскрыть пакет с горячим кофе, но у него не получилось. Маркс посоветовал применить развертку, которой он чистит свою трубку.

— Я думал у нас крутой начальник, все знает и умеет, — заметил Перерро. — У меня всего лишь гарлемская школа.

— Испанский Гарлем, — поправил его Херринг. — Это особая школа. Там, где мы побывали, большинство врачей говорят по-испански. Многие из них эмигранты, беженцы и не любят откровенничать. Мы с Перерро подумали, может, их статус не так прочен: нет лицензии на широкую практику? А в этих районах врачи широкого профиля, ох, как нужны! Капитан, вы видели рахитиков? Их полно в Соединенных Штатах, в нашем великом городе Нью-Йорке. Дети с ногами… — тут он показал, подняв два своих худых пальца.

— Гуманист нашелся, — проворчал Редмонд. Пакет наконец открылся, обрызгав ему руку и несколько листков бумаги на столе.

Маркс, отодвинув их подальше, взял верхний. Краска еще не совсем просохла. Это был оттиск фоторобота, составленного Анной и Мазером, — оплывшее лицо, черные брови…

— Некоторые из здешних обитателей даже не знают адресов своих врачей, — продолжал докладывать Херринг, — знают только номер телефона, где можно оставить свой вызов. Ни один человек из опрошенных не мог сказать, на какой машине приезжает его врач. Но мы составили список из двенадцати докторов и уже проверили троих…

— Почему двенадцать? — спросил Редмонд.

— По числу тех мест, откуда попадают носовые платки в этот квартал. Одним Испанским Братством здесь на Рождество было роздано двадцать четыре носовых платка.

— Двадцать четыре? — переспросил Редмонд. — Боже правый…

— Одно из братств импортирует их из Чехословакии и в результате какой-то ошибки получило в десять раз больше, чем было заказано. Их роздали всем благотворительным фондам, которые имеются в списках, двадцати домам для престарелых, госпиталям и приютам. Но учтите, что только восемь из двадцати сдают белье в прачечную. Остается двенадцать мест для проверки. С каждого объекта мы получили пробы их стиральных порошков.

— Отличная работа, — похвалил Редмонд.

Херринг улыбнулся.

— Старина Перерро у нас первый нюхач по мылу. Будем звать его «чихач».

— Двенадцать учреждений и двенадцать докторов? — переспросил Маркс.

— Да, сэр. Как мы понимаем, они намеренно разделили благотворительные подарки на мелких получателей, чтобы не досталось все одному.

Не слишком ли много докторов? — удивился Маркс.

— Вы знаете, какие они, эти иностранные медики, — заметил Перерро. — Я слышал, среди них есть хирурги, изменившие внешность крупным криминальным шишкам. Пластическая хирургия, вы знаете.

Все уставились на Перерро.

— Я думал о ноже, — пояснил Перерро.

— Если это был хирургический нож, — напомнил ему Редмонд, — то у нас его нет.

Но Перерро, ничуть не смутившись, продолжал:

— Как вы посмотрите с этой точки зрения на доктора, которого мы ищем: может, у него здесь побочная работа, какая-нибудь дыра и хорошее прикрытие, позволяющее делать аборты?

У Херринга загорелись глаза. Он готов был поверить в эту новую теорию и развить ее дальше, но всего лишь спросил: — А что вы думаете об этом?

Редмонд вмешался.

— Ради всех святых, перестаньте играть в детективов, а приведите мне лучше того доктора, который оставлял машину на дровяном складе. Чертовски удалая из вас получается парочка, ничего не скажешь.

Молодые помощники детективов казались посрамленными, но не думали сдаваться.

— Я серьезно вас предупреждаю, — пригрозил им Редмонд. — Мне платят за то, чтобы я думал за весь этот участок. Вам же платят за вашу работу. Весь ваш «джаз» извольте изложить в форме полицейского рапорта. Отдайте улики в лабораторию, я буду давать задания на их основе.

— Хорошо, сэр, — сказал Херринг и заглянул в свой блокнот. — А как быть с докторами, которых мы еще не проверили?

— Завтра, — ответил Редмонд. — Может, лаборатория поубавит количество ваших докторов. Вы об этом не подумали?

Херринг промолчал.

— Если ваш доктор в списке, который вы собираетесь отдать нам, вы засветите его слишком рано, и мы, возможно, никогда его не поймаем. Вы проделали хорошую работу, но вы всего лишь члены одной команды. Помните об этом.

Маркс с фотороботом в руке последовал за Редмондом наверх к нему в кабинет.

— Эрик Мазер подтвердил сходство фоторобота с оригиналом, капитан?

— Насколько я знаю, нет. Но мы решили все равно фоторобот раздать. Мы всегда, если понадобится, можем распространить и другой. Это хорошая связь с прессой, а ее любит поддерживать ваш начальник!

Маркс ничего не ответил. К счастью, он не испытывает того нарастающего давления, которое ощущают на себе его начальники.

Редмонд сел за стол, достал трубку и стал набивать ее табаком.

— Знаете, — сказал он, — эта двойка проделала чертовски большую работу сегодня.

Маркс, сев напротив и поставив локти на стол, кивнул в знак согласия.

— Двенадцать докторов, двенадцать по-испански говорящих докторов. Откуда они все взялись?

Редмонд, сильно попыхивая, раскурил трубку.

— Куба? Херринг сказал, что среди них есть беженцы. Трухильо тоже постарался. Вот откуда они. Не поспеваешь узнавать о всех их революциях. Это все опасный народ, скажу я вам. Нам однажды вечером пришлось разгонять антикастровский митинг. Мне чуть не откусили палец. Это пыталась сделать женщина. До того она была яростной, что я даже испугался, как бы мне от ее укуса не заразиться бешенством. — Он через стол протянул Марксу руку и показал мизинец. — Восемь швов наложили.

— Кто? Испаноязычные доктора?

— Нет, разумеется, я отправился в больницу в Белвью. — Он снова раскурил трубку. Помолчав немного, он ткнул трубкой в Маркса. — Кстати, о предположении, которое высказал Перерро об абортах. Я думал над этим почти весь день. Конечно, здесь все это происходит. Но никак не могу понять, как это связано с Бредли.

Что-то как бы щелкнуло в памяти Маркса. Что же это, подумал он.

Редмонд смотрел на него, щурясь от табачного дыма. Он тут же понял, что чем-то задел молодого коллегу.

— Что же это? — повторил Маркс, стуча костяшками пальцев по лбу. — Что?

— Вдова Бредли — красивая женщина. Я сужу по фотографии в сегодняшнем «Журнале».

— Вот оно! — воскликнул Маркс, но тут же усомнился в своих ассоциациях. — Джанет Бредли, она фотограф. У нее скоро выйдет книга. Улицы этого квартала. Когда она вела там съемки, то иногда оставляла аппаратуру в доме Анны Руссо. С ней бывал и сам Бредли…

— А причем тут испанский доктор? — спросил Редмонд.

Маркс ответил не сразу. Ему будет нелегко объяснить капитану собственную реакцию на одну из фотографий в книге миссис Бредли. Вот откуда эти ассоциации! Редмонд терпеливо ждал. Маркс вынул сигарету и закурил.

— Книга называется «Дитя и город». Там есть снимок одного мальчугана, она часто его снимала, неумытого мальчонку, итальянца или пуэрториканца. Но одна из фотографий мне перевернула душу: молодая женщина на ступенях крыльца дома, глядящая на мальчишку. Чем дольше я смотрел на фотографию, тем сильнее чувствовал, что этой женщине что-то грозит и фотообъектив уловил этот момент. Его не создашь, его надо только ждать и уловить.

Маркс ожидал от Редмонда немедленного сарказма, дозу которого получил бы от своего начальника Фицджеральда.

Но капитан Редмонд его понял:

— На фотографии можно разглядеть дом?

— Не знаю. Мне надо снова увидеть этот снимок. Отчасти это может быть плод моего воображения, могло привидеться то, чего на самом деле нет, но мне кажется, в окне что-то было, какой-то знак.

— Табличка: доктор такой-то и прочее?

— Такая мысль мне тоже приходит в голову, — сказал Маркс.

Откинувшись на спинку кресла, Редмонд курил, о чем-то думая, а потом сказал:

— Итак, вполне возможно, что Питер Бредли мог узнать одного из нападавших. Или кто-то из них заподозрил это. Теперь давайте посмотрим, что у нас есть, и подумаем, в какой степени это может быть связано с тем, что произошло с Бредли в его последние часы. Что вы скажете на это?

Маркс согласился с капитаном, и оба заговорили почти одновременно.

Однако Редмонд благоразумно остановился:

— Нет, начинайте лучше вы, — сказал он Марксу.

— Бредли покинул дом в девять пятнадцать вечера, — начал Маркс, — за ним шел «хвост». — Он указал на фоторобота. — Мы назовем его «А». Он, очевидно, был в машине, а машину вел «Б», который, возможно, и был тем, кого мы называем доктором. «А» высадился на углу Десятой улицы, чтобы проследить за Анной Руссо. «Б» следовал за Бредли до самой лаборатории. Все должно было показаться вполне естественным, когда «Б» спросил: «Вы доктор Бредли?» Ну, а уговорить его вернуться, потому что с Анной случилось несчастье, или она заболела, не составляло особого труда.

— Но девушка ушла из дома Бредли вместе со всеми, — поправил его Редмонд. — Разве Бредли не мог предположить, что она уже в лаборатории?

— На самом деле в лаборатории ее пока еще не было. Ведь Стейнберг и студенты ушли из дома Бредли раньше ее. Ей пришлось бежать за ними вдогонку. Она, возможно, не помнит, как, спохватившись, громко воскликнула: — «О, я забыла очки дома! Я должна зайти за ними». Бредли вполне мог ее слышать.

— Во всяком случае, — сказал Редмонд. — Бредли сел в машину «Б» без каких-либо возражений. Продолжайте.

— Без пятнадцати десять, они были у дома Анны. — Машина ехала довольно быстро. Старая леди, глядевшая в окно, — ее внимание раздваивалось между окном и телевизором, где передавали матч борцов, — не заметила быстро проехавшей машины, но видела двух мужчин, и услышала как кто-то позвал: «Доктор!» Крикнули то ли из вестибюля, то ли с улицы, мы этого не знаем. Теперь пришел черед появиться мистеру «В». Возможно, это он вел машину и потом поставил ее во дворе склада. В это время двое других вместе с Бредли уже вошли в дом. Там их ждал наш «А».

— Лесной склад, вот где загадка, — промолвил Редмонд. — Зачем такие предосторожности с парковкой машины? Ее можно было просто оставить на улице, чтобы потом поскорее сесть в нее и уехать? Разве не опасно на складе пересчитывать деньги, отнятые у Бредли? — Он недоуменно покачал головой.

— Им нужны были не его деньги, а что-то другое, связанное с фильмом или его заметками о конференции. Только такой возможен вариант.

— Согласен, — ответил Редмонд. Он снова раскурил трубку, которая давно погасла. — Дэйв, а что если они не нашли то, что искали? Возможно, Бредли, ну, скажем, обманул их? Может, они использовали двор склада для того, чтобы проверить, то ли они взяли у него? Для проверки фильма им был нужен яркий электрический свет. А на складе есть к чему подключиться. Скажем, они не нашли то, что искали, и решили, что Бредли надул их?..

— Это значит, что при нем было еще что-то, о чем он сам не должен был знать? — размышляя, прервал его Маркс. — Может, они просто использовали его как курьера?

— Совершенно верно. Пока они смотрели фильм, Бредли лежал без сознания в вестибюле дома. А несколько минут спустя дама с собакой увидела, как он пытается встать на ноги у мусорных баков. Он был там у всех на виду. И его увидели. Если он не привез того, что им было нужно, значит, он враг. А в его положении он очень легкая добыча для расправы ножом.

— Значит, поиски некоего доктора это наш наиболее верный путь, не так ли? — немного помолчав, промолвил Маркс.

— Опасный и скользкий, — сказал Редмонд. — У нашего доктора, должно быть, приготовлена для нас убедительная история, иначе он не оставлял бы за собой такого длинного шлейфа.

— Странно, как мы, начав поиски в одном направлении, внезапно резко меняем его, — размышлял Маркс.

— А ту фотографию, о которой вы говорили, надо бы все же проверить, — напомнил Редмонд.

Когда Маркс позвонил в квартиру Бредли, там никого не оказалось. Он знал, что Джанет улетела в Чикаго на похороны, но надеялся, что в ее квартире может оказаться Луиза. Но он нашел Луизу у нее дома. Здесь же была Анна и трое самых озорных детишек Стейнбергов, какие ему доводилось видеть.

— Они всегда ведут себя так, когда погостят у бабушки, — повысила голос Луиза так, чтобы перекричать детский гомон. — Я позволяю им выкричаться и нашалиться, пока они не устанут.

Анна, убедившись, что ей с ними тоже не справиться, просто присоединилась к ним. Дети привязали ее к стулу и, сидя на нем, она с улыбкой смотрела на Маркса, пока дети водили вокруг нее хоровод.

— Жанна д’Арк или Покахонтас! — насмешливо крикнул ей Маркс.

— Гудини! — ответила Анна и тут же разорвала бечёвки, которыми ей связали руки и ноги.

Луиза увела взрослых на кухню и закрыла дверь.

— У вас есть ключи от квартиры Бредли? — спросил Маркс.

— Я опустила их в почтовый ящик, — ответила Луиза. — Почему вы спрашиваете?

— Есть кое-что, что мне хотелось бы посмотреть. Это книга фотографий миссис Бредли.

— Там ее нет. Я укладывала вещи Джанет и положила книгу в чемодан, там ей нашлось место.

Маркс был поражен.

— А почему вы не положили еще и телефонную книгу?

Луиза обиделась.

— Я подумала, что ей захочется иметь при себе хотя бы работу, чтобы отвлечься.

Маркс, кажется, стал понимать Луизу как человека, который способен больше заботиться о других, чем о себе.

— В альбоме Джанет есть фотография, которую мне очень хочется снова увидеть, а потом расспросить о ней.

— Джанет приедет завтра.

— Maňana[11]? — переспросил Маркс.

— Сейчас проходит выставка фотографий Джанет в Лоуэл-Холле. Это главным образом фотографии световых эффектов, ничего реального.

— Но там есть фотографии Джанет из ее новой книги?

— Немного, я думаю, — ответила Анна.

— Где находится этот Лоуэл-Холл?

— Анни, почему бы тебе не повести его туда. Его самого могут не пропустить в это время. — Луиза, прирожденная сваха, подумал Маркс, и это ему понравилось. — Ты согласна?

Анна, пожав плечами, указала на гору грязной посуды в мойке.

— О, оставь это, — сказала Луиза. — Ничего все равно нельзя сделать, пока эти чертенята не угомонятся. — Она проводила Анну и Маркса до двери. — Приходите потом пить кофе. И бы предложила ужин, но не в этом бедламе.

Умная женщина, подумал Маркс, подчиняясь обстоятельствам, ибо это все, что ему оставалось делать.

Было дочти шесть часов вечера, когда они добрались до университета. Пришлось просить смотрителя открыть лекционный зал и зажечь огни.

— Может, дать ему чаевые? — шепотом спросил Маркс у Анны.

Она покачала головой.

— Опасный прецедент. — При этом Анна лучезарно улыбнулась смотрителю. Маркс подумал, что надо быть болваном, чтобы не уступить ее просьбе.

Они медленно шли вдоль стен, увешанных работами Джанет Бредли: легких, тонких, как дымка, световых эффектов, запечатленных камерой, игрой света и теней, сюрреалистических конструкций из небоскребов.

— Казалось бы, мне не должно это нравиться, — сознался Маркс, — но я восхищен. — Они приближались к галерее портретов.

— Почему же не должны?

— Не знаю, — пробормотал Маркс. — Она делает город прекрасным, а он совсем не такой.

— Но в нем есть своя красота, надо только вглядеться.

— И найти тот самый ракурс и место, — добавил Маркс, — но у нас почти никогда это не получается.

Первый же портрет оказался для Маркса неожиданностью. Это был портрет Анны Руссо. Джанет схватила момент, когда Анна, сидевшая дома за своим столом, держа карандаш в руке, внезапно подняла голову. У нее был счастливый вид человека, только что открывшего нечто прекрасное. Маркс перевел взгляд с фотографии на свою спутницу. Она была почти одного с ним роста. Лицо Анны вспыхнуло от смущения.

— Фотография не льстит вам. Однако это вы в ваш лучший момент.

— Вам бы посмотреть, какой я бываю в худшие моменты, — сказала Анна, подталкивая его, чтобы идти дальше. — Я забыла тогда, что Джанет с камерой рядом. Она работала и я тоже. Она даже не сказала мне, что снимает меня. Потом она призналась, что долго наблюдала за мной, около часа, и ждала, когда я перестану грызть палец. — Анна указала на одну из фотографий. — Вот эта, по-моему, из ее альбома.

Это был снимок темнокожей взволнованной девушки на ступеньках крыльца, которая так запомнилась Марксу. Однако это был всего лишь увеличенный этюд, только лицо, без окружающего фона, который был ему нужен.

— Миссис Бредли когда-нибудь говорила вам об этой фотографии? — спросил он у Анны.

— Она никогда не говорит о своих работах. Если они сами не говорят о себе, сказала она однажды, то что могу я о них сказать.

В коридоре, когда, покинув зал, они известили об этом смотрителя, Маркс спросил у Анны, не поужинает ли она с ним.

Анна, тряхнув головой, ответила: — С удовольствием.

Через полчаса они уже сидели в «Бретани», ресторане, куда Анна всегда водила родителей, когда они приезжали ее навестить.

Перед каждым из них лежало меню и стоял стаканчик мартини.

— Я мало ем в последнее время, — призналась Анна, — хотя всегда была гурманом, но вдруг что-то случилось, и я совершенно потеряла аппетит.

Маркс взглянул на цены в меню.

— Сегодня вы должны поесть.

— Я не хочу ничего забывать, понимаете, но уже начинаю. Я весь день думала: мне не хочется заниматься наукой. Я не слишком люблю ее, и не очень глубоко ею задета.

— А чем бы вы хотели заниматься?

— Я хочу жить, если это что-то значит. — Она обвела пальцем край стакана. Маркс заметил, что ногти ее покрыты лаком, чего за нею он раньше не замечал. — Я хочу быть такой, какая я на фотографии Джанет. — Она прикусила губу, и Маркс отметил, что ей это очень идет. — Я еще очень молода, вам не кажется?

— Иногда.

— А сколько вам лет, Дэвид? Вы не против того, что я назвала вас так? Я бы не хотела, чтобы меня звали Дэйвом, если у меня имя Дэвид.

— Мне тридцать лет.

— Вы женаты?

— Нет.

— Я рада, — ответила Анна. — Я хочу сказать, что я воспитана как католичка, понимаете…

— И вас учили не встречаться и не ходить в ресторан с женатиками, — помог ей закончить фразу Маркс.

— Собственно это никакая не встреча, а всего лишь приглашение на ужин, не так ли? Слишком самонадеянно с моей стороны говорить то, что я сказала.

— Для меня это всегда встреча, если накрыт стол. Что вы посоветуете заказать?

— Здесь все готовят вкусно.

— Вы согласитесь на ростбиф «шатобриан»? С кровью?

Анна кивнула.

— Вы говорите по-французски, не так ли, судя по вашему произношению?

— В таком случае это французский официанта, — ответил Маркс.

— Луиза мне сказала, что ваш отец судья?

— Адвокат.

— Это так похоже на Луизу, преувеличивать достоинства людей, хотя бы на один шаг. У нее всегда все великие и знаменитые. — Потом Анна добавила: — Хотелось бы мне так же думать о Бобе Стейнберге. Но, увы, не получается.

Маркс поднял свой стакан.

— Вы невольно сравниваете его с Питером Бредли? Не многие из людей могут сравниться с ним.

— Большинство из них даже не делают попыток. — Она тоже отпила мартини, не сводя глаз с Маркса. А он по привычке вынул карандаш и стал делать пометки, читая меню.

— Мидия, луковый суп, ростбиф «шатобриан» и салат. Подходит? И недорогое сухое красное вино, если оно у них есть.

Он сделал заказ официанту.

— Не знаю, попытается ли теперь Эрик, — задумчиво промолвила Анна.

Маркс на мгновение задумался, в какой связи это было сказано.

— Попытается стать таким, как Питер, — не дожидаясь вопроса, пояснила Анна.

— С Джанет?

Анна кивнула.

— Я знаю, как сильно он к ней привязан, во всяком случае я в этом уверена. Но он так ненавидит себя. Теперь, когда нет Питера, возможно, он хоть немного избавиться от комплекса неполноценности.

— Не помню, Анна, спрашивал ли я вас о возможных отношениях Джанет Бредли с Мазером?

— Нет, не спрашивали.

Он вспомнил, что спрашивал об этом Луизу, ибо считал ее лучшим судьей в этом случае, чем Анна Руссо.

— Если бы спросили, то я, возможно, ничего бы вам не сказала, — ответила Анна. — Это просто догадки. Между ними никогда ничего не было. Это всего лишь его фантазия, как говорит Эрик… — Она допила мартини и вспомнила, как пила его с Мазером. Как давно это было. — Мне кажется, Эрик самый одинокий человек в мире. Он пытается ненавидеть, потому что боится, что любовь причинит ему только боль.

Что же считал Мазер своей фантазией? — думал Маркс… Вот еще одна женщина, уверенная, что понимает его и всё прощает и оправдывает. Почему? Маркс заказал еще напитки. Он не был психологом, но считал Мазера психопатом. Он, Дэвид Маркс, полицейский, умел проявлять терпимость, подсознательно осуждая этого всеобщего козла отпущения — общество. Но общество это люди, составляющие его, в том числе Эрик Мазер и другие, ему подобные. Оттого, что какая-то группка избранных приемлет Мазера, он не выздоровеет автоматически! Наоборот, принятие его обществом обостряет его болезнь, особенно если он будет стараться сохранить свой нынешний образ.

Следующий вопрос Маркс задал как бы между прочим:

— Когда впервые вам пришла в голову мысль, что Эрик, возможно, влюблен в Джанет?

Анна на мгновение призадумалась.

— В тот самый вечер… в тот ужасный вечер, но только раньше, еще до того, как все произошло. Я собралась уходить. Эрик уже ушел. Мне захотелось сказать Джанет о том, как мне понравилась ее выставка в Лоуэл-холле. Она стояла у окна и смотрела на улицу, вернее, на то, как Эрик переходит ее. Сначала я не видела его, но все произошло в одно мгновение, и я уже видела, как он встал под фонарем и приложил пальцы обеих рук к губам… ну знаете, как это делают. — Анна показала этот жест и, приложив пальцы к губам, послала Марксу воздушный поцелуй. — В этом не было ничего особенного. Я ничего бы не подумала, Эрик проделывал это часто с другими, такая у него привычка, но я увидела слезы в глазах Джанет, когда та повернулась ко мне. Она схватила меня за руки и долго не отпускала. — Анна посмотрела на свои руки. — Я не умею себя вести в таких случаях, и поэтому просто убежала. Я странная итальянка, мне кажется, что я недостаточно эмоциональна.

Маркс не прерывал ее, дав ей рассказать свою версию происшедшего. Но он заставил ее рассказать ему все, что произошло на улице в тот вечер. Мазер затеял вечеринку, организовал ее и первым с нее ушел. Он в мельчайших деталях обрисовал человека, мимо которого якобы прошел, как мимо любого прохожего.

— Эрик перешел улицу, повернулся и послал воздушный поцелуй? Разве он прежде не удостоверился в том, что кто-то смотрит на него из окна?

— Нет, — ответила Анна. — Это я и хотела сказать. Я бы ничего не подумала, если бы не Джанет. Мне кажется, она была очень тронута этим поступком Эрика. Дэвид, мы наверное делаем из мухи слона. Мы не должны. Я набралась храбрости и все же спросила Эрика вчера или позавчера, уже не помню, когда это было. Собственно, я даже на спросила, а просто сказала, что думаю, как было бы хорошо их сближение, потому что Джанет сейчас нуждается в друге. Вот тогда он и сказал, дескать, ничего не было, это просто шутливая выходка с его стороны.

Маркс вспомнил свою первую встречу с Мазером, когда он сообщил ему о смерти Бредли. Тогда его предположение о том, что между доктором Бредли и Анной Руссо могли быть близкие отношения, Мазер воспринял как вполне возможную вещь. Он даже похвалился тем, что сам никогда не встречается со своими студентами в приватной обстановке, как бы намекая на то, что Бредли грешит этим. В тот вечер он был чертовски напуганным, хитрым и изворотливым человеком, и терзался, как только он это умеет, сомнениями с той минуты, как покинул дом Бредли.

Что же произошло в вестибюле дома, где жила Анна? Если, как полагает Редмонд, удара по голове Бредли оказалось достаточно… Маркс чувствовал, что теперь он может восстановить вторую половину этой печальной истории. Он даже сожалел, что ужин придется отнести к статье служебных расходов.

— Я что-то вам подкинула для размышлений, не так ли? — спросила Анна, внимательно следившая за ним. Он, раскрошив хлеб, делал из крошек маленькие аккуратные хлебные шарики.

— Вы встретились с Мазером вчера. Где?

— В одном месте на Салливан-стрит. Он поджидал, когда я выйду из лаборатории.

— Вы и раньше были с ним дружны?

— Нет, я узнала его, бывая в доме Джанет и Питера.

— Как вы думаете, почему он искал встречи с вами?

Анна ответила, не колеблясь:

— Чтобы сверить наши впечатления о человеке, которого я видела в вестибюле своего дома.

— И которого Мазер видел у дома Бредли?

Анна кивнула.

— Которого ни вы, ни кто-либо из гостей, выходивших из дома Бредли, там не видели?

Анна утверждающе закивала головой.

— А теперь насладимся ужином, — предлежал ей Маркс. — Вы любите улиток?

— Я люблю всякую еду, — ответила Анна, — и мне лучше поскорее начать, прежде чем я снова опьянею от мартини.

Глава 19

Если бы Мазер не сообщил Джанет, что будет в тот вечер в Чикаго, он бы немедленно вернулся в Нью-Йорк. Он не мог себе позволить фантастические мечты и сны Эрика Мазера в ореоле славы или покрытого позором. Его будущее не должно быть больше карманного компаса, определяющего каждый его шаг. Он не пойдет дальше того, что позволяют ему возможности и робкие надежды хотя бы частично восстановить свою честь и имя.

Джерри и Том следили за ним давно, они не сводят с него глаз и сейчас, он уверен в этом после инцидента в парке. Прежде они выбрали его как самого подходящего исполнителя своих планов, касающихся проникновения в окружение Бредли. Они, видимо, опробовали и других, но остановились на нем, как наиболее подходящем для них человеке. Об этом свидетельствовало то, как они в конце концов использовали Анну Руссо, стоило ему лишь упомянуть ее имя. Какая злая ирония, что в тот самый день, когда в справедливом гневе он дал достойный отпор обидчику, он невольно дал им знать о самом уязвимом своем месте, которое они так настойчиво в нем искали. Зло, рожденное добром!

Это он сам убедил себя в том, что, используя зло, можно творить добро, участвуя в их заговоре. Увы, все оказалось не так просто. Если быть честным, то теперь у него стало потребностью вспоминать то чувство торжества и ликования, которое он испытывал, дергая за веревочки и манипулируя Бредли, своим ничего не подозревавшим другом. Откуда эти зависть и злоба к тому, кого он искренне любил?

Они следили за ним, когда он ушел из парка; теперь же он будет следить за ними. Его последний контакт с ними был в день возвращения Питера. Договорившись с Джерри, он поместил объявление на третьем этаже факультета общих наук: «Продаются щенки. Звонить Ел 7=3390, после девяти вечера». Это означало, что Питер Бредли покинет свой дом в девять вечера, имея при себе фильм. Подтверждением, что ничего не изменилось и уговор остается в силе, был воздушный поцелуй. Он выполнил все это безукоризненно четко. Даже сейчас он испытывал щекочущую самолюбие гордость, но, осознав это, еще сильнее почувствовал презрение к себе.

Полдня он провел на пустынном, продуваемом ветрами берегу озера Мичиган у подножья скал Альбиона, обдумывая в деталях текст своего «признания». Он будет откровенен и безжалостен к себе и не напишет ни единого слова в свое оправдание. Прибрежный песок был зыбок под ногами. К вечеру он уехал в Чикаго, поставил машину в гараж, купил блокнот и снял номер в отеле «Палмер-хауз».

В комнате с высоким потолком и заклеенными наглухо окнами, выходившими на эстакаду, он начал писать:

«Они следили за мной достаточно давно и, возможно, наняли и этого юнца тоже. Думаю, потом они с ним расправились. Я постараюсь разузнать о нем, как только мне дадут возможность. У них были связи в университете. Фамилия юнца Остерман. Он ушел из моего класса в конце семестра, но появлялся время от времени в группе так называемых имажистов…»

После девяти позвонила Джанет. У него перехватило дух: подспудно он не был уверен, что она позвонит. Однако весь вечер писал с какой-то суеверной одержимостью, чтобы успеть все выложить на бумагу до ее звонка. Словно время стало мерилом его решимости сказать всю правду о себе. Страницы блокнота пестрели вычеркнутыми словами и абзацами, ибо он снова и снова пытался оправдать себя, а затем яростно вымарывал то, что написал. Стойкий рефлекс всей жизни трудно было побороть с пером в руке, даже если мнить себя равным Прусту.

Голос Мазера напрягся, когда он ответил на телефонный звонок.

— С вами все в порядке, Эрик? — спросила его Джанет.

— Да. А как вы?

— Хорошо, — ответила Джанет. — Все уже кончилось… я хочу сказать о церемонии. Осталась горстка пепла. Мы поставили ее под дубом, где покоятся все Бредли… рядом с сыном.

Мазер, конечно, знал, что у них был ребенок, но ни Питер ни Джанет никогда об этом с ним не говорили.

— Вот и еще один Бредли… — говорила Джанет.

— Почему он умер? Хотя, конечно, нет ничего странного в том, что человек вдруг превращается в коробочку с пеплом.

— Не надо, Джанет.

Но она продолжала:

— Весь день я вспоминала о том, сколько мест я не посетила с ним только потому, что не была уверена, что он хочет взять меня с собой. Это так неприлично, так уродливо иметь его в виде какого-то… браслета на руке.

— Ради всех святых, Джанет…

Но она не слышала.

— Эрик, человек должен иметь какую-то особую ценность. Что значит его смерть для того, кто убил его?

— Мне бы тоже хотелось это знать, — тихо ответил Мазер.

— Тогда скажите мне сейчас же. Это невыносимо для меня.

Что-то в ее голосе заставило Эрика сказать то, что он сказал:

— Питер был чист, Джанет. Грязь и тлен никогда не коснулись его души.

— Я знаю это, Эрик, я могу взять такси и приехать в центр города, ненадолго, хотя бы на один час. Мне надо уйти из этого дома.

Мазер посмотрел на ключ, лежавший у телефона.

— Номер 723, — сказал он.

Глава 20

Когда они закончили ужин, Маркс уже узнал кое-что об Анне Руссо. У нее был брат, археолог, он сейчас в Египте, в совместной с англичанами экспедиции. Египтологов не надо путать с археологами Объединенных арабских республик. У отца и матери Анны есть ферма в северной части Коннектикута, где они обосновались после того, как отец ушел из газеты. Он все еще пишет статьи, если его что-нибудь сильно разозлит. Но в целом вечер прошел не совсем так, как хотелось бы Марксу. Дело слишком зловещее, чтобы совмещать его с весельем и удовольствиями.

— Когда все это кончится… — неожиданно промолвил он, когда они с Анной вышли из ресторана, и вдруг замолчал. Получилось невежливо, так, словно он уже забыл о ней. — Анна, — снова начал он, — если вы никуда не спешите, я хотел бы, чтобы вы мне помогли в одном эксперименте. Это не займет много времени.

В машине он сообщил ей, что они едут в дом Бредли.

— Надеюсь, мы не станем взломщиками?

— Нет. Меня интересует то, что вокруг дома.

Анна сидела молча.

Движение на улицах уменьшилось. В открытое окно машины ворвался прохладный ветерок. Маркс предложил закрыть окно.

— Не надо, — возразила Анна. — Это настоящий свежий ветер, и я снова все забываю.

— И я тоже, — ответил Маркс, — что в моем случае хуже не придумаешь.

Рука Анны без перчатки лежала на сиденье между ними. Маркс положил на нее свою. Анна повернула руку ладонью вверх и сжала его ладонь. Она вспомнила, когда это было в первый раз. Тогда она уцепилась за его руку при опознании тела Питера Бредли.

Перед домом Бредли стояло несколько машин. Улица была почти пустой, редко когда проезжали машины. В окнах второго этажа из глубины комнат пробивался неяркий свет. Видимо, он горел давно, словно забыли потушить лампу. На первом этаже тоже было светло.

— Вы не помните, горел ли в тот вечер свет на первом этаже, — спросил Маркс, указывая на окна, под которыми они стояли.

— Нет, не помню, — ответила Анна. — Я очень спешила, чтобы догнать тех, кто ушел раньше. Я слышала их голоса на улице, но не видела никого из них. Эта улица плохо освещена, вам не кажется?

Маркс посмотрел на фонарь в нескольких шагах от крыльца.

Лампа была яркой, и вместе с тем кругом было темно. Они ждали на ступенях, пока не прошел прохожий. Он пробормотал: «Добрый вечер», — и они ответили ему. Миновав несколько подъездов, он завернул за угол.

Маркс снял шляпу.

— Вы не возражаете, если я надену ее на вас всего лишь на одну минуту?

— Нет, — прошептала Анна. Она догадалась о том, что он задумал.

Маркс тут же надел ей шляпу на голову, убрав под нее волосы. Он видел, как у девушки дрожат губы.

— Просто стойте там, где стоите, на нижней ступеньке.

Маркс, взяв ее за подбородок, заставил поднять лицо.

— Никто не поверит, если я скажу, что все то, что я сейчас делаю, входит в мои служебные обязанности, — сказал он.

Анна нервно улыбнулась.

— Выше голову, — велел он ей, — сделайте вид, будто вы смотрите на дверь.

Маркс поднялся по ступеням к входной двери. Она была наполовину стеклянной и сквозь витражное дымчатое в узорах стекло на ступени ложились разноцветные пятна света. Маркс вошел в полутемный вестибюль и постоял несколько мгновений, давая двери самой захлопнуться за ним. В почтовом ящике Бредли торчали газеты. Он закрыл глаза и дал им отдохнуть после слепящего света уличного фонаря, на который он так долго глядел. А затем снова открыл входную дверь. Секунду или две он ничего не различал, пока глаза снова не привыкли к свету, и увидел Анну, вернее ее фигуру. Он медленно спустился по ступеням крыльца на тротуар. Но даже тогда он вынужден был прикрывать глаза ладонью, чтобы разглядеть что-нибудь. Свет уличного фонаря первым делом ослеплял каждого, кто спускался по ступеням крыльца. Лишь став с Анной рядом, он мог разглядеть ее черты.

Потом он попросил Анну постоять в разных местах на тротуаре перед домом, а сам смотрел на нее с крыльца, и ни в одном ракурсе ему не удавалось разглядеть как следует ее лица.

— А ведь у меня хорошее зрение, — сказал он сам себе.

Стоя на противоположной стороне улицы, они с Анной смотрели на окна квартиры Бредли. Свет торшера в кабинете падал на пустой стул около двери. Шторы на окнах не были задернуты, поскольку квартиру ее обитатели покинули днем. Маркс приложил пальцы обеих рук к губам, а потом выбросил их вперед к дому.

— Это было сделано так?

— Да, — еле слышно ответила Анна. — Что это значит, Дэвид? — спросила она, когда оба сели в машину.

— Не знаю. Но Мазер мог описать человека, увиденного им здесь на этой улице, только так же скупо, как это сделали вы. Всего лишь как случайного прохожего. В этой истории не все чисто. Но пока мы не разберемся в этом, прошу вас никому ничего не говорить.

— Конечно, — согласилась Анна. — Но зачем Эрик описал его вам так подробно?

Маркс покачал головой.

— Это и для меня загадка, но я сниму с нее покров тайны.

— Думаю, мне не понравилась бы работа детектива, — помолчав, сказала Анна.

Погруженный в свои мысли о Мазере Маркс внезапно вымолвил: — «Ведь каждый, кто на свете жил, любимых убивал…»[12] — Он встряхнулся, как бы приходя в себя: — Господи, чем только не заставляют тебя заниматься. А все это дешевая интрига, рифмы, шепелявая декламация и самоуничижение…

— Я не верю, что Эрик способен на убийство! — горячо воскликнула Анна.

— Не ручайтесь, — остановил ее Маркс. — Никто лучше Эрика Мазера не расскажет вам, сколько есть способов убийства.

— Вы ненавидите его? — удивилась Анна почти с обидой в голосе. — Вы и вправду ненавидите его. Почему?

— Потому, что обязан. Вот что значит быть полицейским. Ты ненавидишь человека за те мерзости, которые он совершает, и не можешь позволить себе роскоши отделить грешника от его грехов. В конечном счете это он или мы.

— Все так просто, вы считаете? — спросила Анна, а когда он не ответил, сказала: — Раньше я никогда не была знакома с полицейским.

— И всегда удивлялись, зачем люди идут в полицию? — промолвил Маркс, нанося ради нее еще один удар по собственному самолюбию.

— Нет, этот вопрос я всегда оставляла своему отцу. А он, будучи итальянцем, часто себе его задавал.

— Почему?

— Потому что среди итальянцев так много гангстеров.

— Представляю, — произнес Маркс. — Он, очевидно, не видит большой разницы между полицией и гангстерами.

— Я слышала, как он говорил о ростках от одного и того же корня, — пояснила Анна. — Но, в конце концов, он все же считал, что все зависит от самого человека.

— Должно быть, — согласился Маркс, — но не всегда так бывает. Ну а полицейский остается полицейским.

Проводив Анну до дверей ее квартиры, Маркс поехал в участок, распорядился установить круглосуточное наблюдение за квартирой Эрика Мазера и сообщить ему в любое время дня и ночи, когда тот появится.

Поднявшись на второй этаж, чтобы проверить, у себя ли еще Редмонд, он нашел в его кабинете также Джима Андерсона и еще одного федерального следователя, Тома Конноли. Редмонд представил его Марксу как специалиста по кубинским эмигрантам.

Редмонд и его помощники свели список докторов с двенадцати до одного человека, некоего доктора Родрика Корралеса, постоянного врача детского приюта, которому, вполне возможно, и принадлежит злополучный носовой платок. У доктора Корралеса был свой кабинет в Гарлеме и свои пациенты в «клинике» на Восточной одиннадцатой улице.

— Вы были правы, Маркс, — сказал ему Редмонд и объяснил федеральным следователям: — Лейтенанта Маркса заинтересовала одна фотография миссис Бредли, сделанная на пороге этой клиники. Это и помогло нам оставить в нашем списке только доктора Корралеса. — Редмонд повернулся к Марксу: — У него черный «шевроле-59». Есть и номер машины.

— А сам доктор у нас есть?

— Пока еще нет, — тяжело вздохнул Редмонд. — Мы не можем допросить его как обычного подозреваемого. Он какая-то шишка в освободительном движении Кубы.

— Но он американский гражданин, — заметил Андерсон с укоризной в голосе. — Я бы не сказал, что вам нельзя его допрашивать, напитан. Но было бы разумней иметь на него улики. Он человек достаточно известный, а его друзья могут нам быть полезны политически.

— А если он убийца? — не выдержал Маркс.

— Ну если он убил Бредли, то у вас есть все основания преследовать его по закону, — успокоил его Андерсон. — Я просто хочу сказать, что работать с ним как с обычным подозреваемым, имея только те улики, которые у вас есть, будет нелегко.

В словах Андерсона Маркс уловил нечто другое: Андерсон обозначил некое различие, когда сказал: «Если он убил Бредли»… Значит, другие убийства могут доктору сойти с рук.

— Это не значит, что вы на неверном пути, — добавил Андерсон, открывая портфель, который бросил на стол Редмонда. Из него он вынул похоже совсем новую фотографию толпы демонстрантов.

— У вас найдется лупа, капитан? — спросил он у Редмонда.

С помощью увеличительного стекла он нашел в толпе молодого красивого человека. Он широко улыбался.

— Доктор Корралес? — спросил Маркс.

— Да, он, — ответил Андерсон.

Маркс еще раз внимательно посмотрел на фотографию.

— Вот это да! — вдруг воскликнул он.

— Отлично. Вы наблюдательный человек, Маркс.

Рядом с Корралесом он увидел лицо, удивительно похожее на фоторобота, созданного по описанию Эрика Мазера.

— Что за демонстрация? — спросил Маркс.

— Приезд в США первого посла президента Кастро. Снимок сделан на ООН-Плаза.

— Тогда Корралес был за Кастро или против?

— Против, и, предполагаю, что и сейчас он тоже против. — Андерсон посмотрел на Конноли, вертевшего в руках сигару. — Нам надо срочно получить от вас любые сведения об этом типе. Очень многое зависит от того, кто он, этот джентльмен. — Он указал на фото и на человека с темными бровями, подозреваемого в убийстве Бредли.

— У вас ничего на него нет?

— Вы даже не узнали для нас его имя? — сказал Андерсон в свойственной ему манере грубой прямоты, которая была столь же обидной, как и сарказм Фицджеральда. — Однако мистер Конноли уверяет меня, что из всех… сколько их там на фото, Том?

— Тридцать семь.

— …тридцати семи присутствующих на фото, о которых мы знаем все, только он один к ним не имеет отношения.

— Я хотел бы тоже добавить, — вмешался Конноли. — Мне не кажется, что он связан с кубинскими делами.

— Эрик Мазер сказал мне, что этот человек напоминает ему одного русского дипломата.

— Интересно, — пробормотал Андерсон, вновь взяв в руки фотографию. — Этот Эрик Мазер, он ваш объект, не так ли, Маркс?

— Уже сутки, как я не общаюсь с ним. Но велел следить за его домом.

— Вы надеетесь, что он туда вернется?

Маркс выдержал взгляд Андерсона.

— Да, — твердо ответил он. — Надеюсь.

Андерсон кивнул и принялся укладывать в портфель фотографии. Маркс заметил коробку, в которой Бредли привез фильм. Это порядком его удивило. Андерсон улыбнулся.

— Я не украл ее, Маркс. Капитан Редмонд все вам объяснит. — Закрыв портфель, он стал прощаться.

— Я сожалею, что мы больше ничем не можем вам помочь в дальнейшем расследовании. Но вы и без нас удивительно хорошо справляетесь. — Марксу он дружески бросил: — Желаю успеха.

У того сразу же мелькнула мысль, что теперь Мазер уже под надзором на федеральном уровне.

— Не понимаю, — сказал Маркс, когда они с Редмондом остались одни. — Они хотят, чтобы мы оставили в покое доктора Корралеса?

Редмонд выбил табак из трубки в корзинку для бумаг.

— Я вижу лишь две возможности, Дэйв. Они будут темнить до тех пор, пока сами все не узнают. Бредли действительно что-то привез в этой коробке — микрофильм, спрятанный наипростейшим способом под двойным дном, и вполне легальные куски пленки. — Он начертил четыре линии на листке бумаги. — Вот дно коробки, вот микрофильм, вот другое, фальшивое дно и легальные куски пленки. Как я уже сказал, они или еще не знают всего и готовы сотрудничать с нами, или уже знают больше, чем мы, и надеются, что мы своими действиями не разрушим их систему международных связей. Конноли, кстати, из Отдела уголовных расследований.

— Какова же теперь наша задача, капитан?

— Завтра с утра полным ходом вперед. Позвони, прежде чем приходить сюда, Дэйв. Если Корралес в городе, мы заедем за тобой.

Глава 21

Открыв дверь своего номера спустя десять минут после звонка Джанет, Мазер оставил ее открытой, и каждый раз, когда останавливался лифт, он выглядывал и, убедившись, что это не Джанет, чувствовал временное облегчение. В нем неудержимо росло желание оставить на кровати исписанный блокнот, — дверь все равно уже открыта, — а самому убежать куда глаза глядят. Он не мог представить Джанет в этой комнате, сидящую с блокнотом в руках под дешевыми репродукциями осенних пейзажей в Браун-кантри и пытающуюся разобраться в его каракулях.

Но факт остается фактам, он не убивал Питера. После всех поправок, вычеркиваний и вымарываний, неожиданная правда, очищенная от всего в результате беспощадного самоанализа, убедила его в том, что человек, которого он убил, был он сам, Эрик Мазер… и теперь он будет умирать медленно и долго-долго. Агамемнон умер сегодня ночью. Каким своевременным и высокопарным был этот вопль виноватой совести!

Джанет вошла неожиданно. Погруженный в безрадостные мысли, он прозевал, как остановился лифт. Она стояла в дверях в расстегнутом пальто, держа в руках сумочку и перчатки, похожая на юную девушку, сбежавшую из родительского дома. Мазер вскочил, пересек комнату и приблизился к ней. Они стояли друг перед другом так, будто невидимая стена разделяла их. Мазер раскрыл руки, и Джанет упала ему на грудь. Одной рукой прижимая ее к себе, он другой закрыл дверь. Губы его легонько коснулись ее лба. Кожа у нее пахла свежестью и чистотой.

— Я жива, — промолвила Джанет и вновь повторила это несколько раз. — Жива и хочу жить.

Наконец она легонько отстранилась от него и пристально посмотрела ему в лицо. Он тоже молча глядел на нее. От синих кругов под глазами, говоривших об усталости и печали, голубизна ее глаз казалась еще чище и пронзительней.

— Вы тоже страдали, — сказала она, легонько коснувшись пальцем его щеки. — Надеюсь, Питер не мучился. — Говоря это, она отвернула лицо. — Он не выносил боли. Иногда мне казалось, что вам боль нравится.

— Она помогала мне — за неимением иного. — Мазер повернулся и сделал нерешительное движение к стулу в углу. — Не хотите ли выпить чего-нибудь?

— Нет.

— Я ничего не ел, — признался он. — Но это неважно.

Джанет села на край постели.

— Зачем вы здесь, Эрик?

Покачав головой, он слабо улыбнулся.

— А зачем я здесь, в этом номере? — Она спрашивала самою себя. — Родственники все улеглись спать, кроме Джона. Его вызвали к пациенту. Он довез меня до отеля.

— Не задав никаких вопросов?

— В семье Бредли таких вопросов не задают, — ответила Джанет.

— Из гордости?

— Полагаю, из своей особой гордости.

Мазер сел на пол у ее ног и положил руку на постель так, чтобы Джанет могла дотянуться до нее.

— Мне всегда хочется задавать вам вопросы, Джанет, узнавать вас все больше и больше.

Она улыбнулась, и щеки ее чуть порозовели.

— Мне нужна была такая любовь, — тихо сказала она.

— Я боготворю вас, Джанет. Я не достоин вашего чувства, не имею на него права, но я хочу боготворить вас. Я слишком безволен и слаб, чтобы признаться вам в этом сейчас.

— Не надо боготворить меня, Эрик. Я боготворила Питера… и это была плохая замена любви. — Она откинулась назад и провела рукой по постели. — Я не хотела причинять ему боль, поэтому боролась с собой всеми способами, какие только знала. Я просила его не оставлять меня в тот вечер, когда он вернулся из Афин. Но в глубине души знала, что лгу. Я хотела, чтобы он ушел, а вы остались. Если бы вы вернулись, Эрик… — Она посмотрела на Мазера как будто сквозь него, представляя потерянный момент и все, что могло случиться потом. — Ужасней всего было то, что я до сих пор не уверена, что он не знал этого.

— Теперь понятно, почему он так быстро согласился уйти в тот вечер, черт бы его побрал! — вскричал Мазер, представив то, что она мысленно вообразила, и разрывая путы вины, которыми сам связал себя.

— Эрик, Эрик! — Она пыталась дотянуться до него, но он отпрянул от ее протянутой руки.

— Он не смеялся вам в лицо?

— Он был слишком добр, чтобы сделать это, слишком культурен.

— Но он хотел, не так ли? Ему нечего было бояться своего друга Эрика, калеку Эрика!

Ее неожиданный гнев был так же силен, как и его. Она наотмашь ударила Мазера по лицу. Казалось, звук пощечины так и остался висеть в воздухе.

— Я никогда никому не позволяла говорить о вас такое в моем присутствии и не позволю этого и вам тоже.

Мазер почувствовал, как уходит гнев, и он опять ищет оправдания там, где его не может быть. Твоя вина всегда остается с тобой, и ничто не определит ее цену.

— О, Джанет, дорогая моя. Если бы вера могла сделать человека цельной личностью. — Он положил голову на кровать. Джанет легонько гладила его по волосам. Ее прохладные пальцы касались его лба и щеки; от пальцев Джанет слабо пахло духами.

— Никто из нас никогда не был цельной личностью, Эрик. Только в любви мы достигаем этого, по для единого целого всегда нужны две половинки.

— Мне кажется, прежде я никогда не любил, — признался Мазер.

— Вы этого боитесь?

— Нет. Только не сейчас.

— Значит, страха больше не будет?

— Этого никто не знает, — тихо промолвил он. — Как бы мне хотелось, чтобы вы никогда этого не испытали.

— Такого со мной не будет. Я из тех, кто ничего не начинает сначала. Видимо, фотография научала меня тому, что слово «сейчас» включает в себя и наше прошлое, которое способно ответить на все вопросы. — Джанет приложила палец к его виску. Ему казалось, что он слышит биение своего пульса, ток собственной крови.

Они какое-то время молчали. Потом она спросила:

— Вы возвращаетесь завтра?

— Да.

— Можем мы вернуться вместе?

— Нет. Думаю, нет. Я должен улететь один и первым же рейсом.

— Вы навестите меня, или мне лучше прийти к вам?

— Я сам приду… как только смогу.

— Эрик?

Он поднял голову и посмотрел на нее.

— Вы хотите… не так ли?

— Всей своей душой.

Джанет улыбнулась.

— А теперь не двигайтесь, пока я не уйду. — Наклонившись, подняв его лицо за подбородок, она коснулась его губ долгим нежным поцелуем.

Глава 22

Редмонд, Херринг и Перерро заехали за Марксом утром, чуть позднее девяти. За рулем был Перерро.

— Кто остался за старшего? — спросил Маркс. Редмонд в прекрасном настроении и ясный, как утреннее небо над ним, ответил:

— Сам начальник. Пришел, чтобы подбодрить нас.

— Да, — промолвил Маркс, — он меня тоже подбодрил утром, ни свет, ни заря. Я не представил ему вчера рапорт. Но в одном он прав. С Мазером я дал промашку. Он бы сломался, если бы мы раньше взялись за него.

— А сейчас давайте сосредоточим наше внимание на Корралесе, — предложил Редмонд. — В самом худшем случае Мазер всего лишь соучастник убийства, не так ли?

— Да. Если отдавать должное и противнику тоже, тогда согласен. Он не ожидал, что Бредли будет убит. Я потратил полночи, составляя его досье. Оно похоже на курсовую работу по психологии. Не дождусь, когда его прочитает инспектор Фицджеральд.

Редмонд рассмеялся.

Они ехали в северную часть города через Центральный парк, Седьмую авеню и пересекли Ленокс, минуя мрачные и затаившиеся трущобы.

— Крысы и рахит, — вспомнил Херринг. — Дядюшка Сэм, не пора ли с этим покончить? No hablo Espanol.[13]

— Я об этом не подумал, — вдруг сказал Редмонд. Замечание Херринга что-то ему напомнило. — Из своих личных соображении Корралес может не говорить по-английски.

— Он отлично объяснялся на английском на складе со старым сторожем Болардо, только свое имя забыл ему назвать, — заметил Херринг, — если он действительно тот доктор, кого мы ищем. — А потом добавил: — Черт побери, это должен быть все-таки он.

Как только они остановились, один из полицейских, ведущих наблюдение, указал им окно на втором этаже дома, где был кабинет Корралеса. Дом из красного кирпича делили между собой лавки на первом этаже, конторы и жилые квартиры на втором, судя по бутылкам с молоком, банкам с пивом и белью из прачечной, украшавшими подоконники.

— У него есть пациенты? — справился у полицейского Редмонд.

— Нет, сэр. В утренние часы их не бывает. Его обычно вызывают по телефону на дом.

— Его кабинет прослушивается?

— Да, сэр, но не нами.

— Скажите мне то, чего я еще не знаю, — сердито проворчал Редмонд.

— Или чего не знает Корралес, — добавил Маркс. — Где его машина?

— Черный седан припаркован там, где не разрешена парковка. — Полицейский указал на угол.

— Надо вызвать машину технической помощи, — сказал Маркс. — Это важно. Осколки стекла могли остаться на подошвах его обуви. Осколки от разбитой электрической лампочки. Они могут прилипнуть к педалям тормозов.

Доктор выглядел не на шутку испуганным, когда в его бедно обставленную приемную вошли четыре полицейских детектива. Он увидел их в открытую дверь своего кабинета. Прекратив разговор по телефону, он улыбнулся им. Видимо, он делал это часто, и тогда его лицо становилось красивым. Но исчезала улыбка, и с нею исчезала былая красота, подумал Маркс. Доктор встал, встречая их.

— Джентльмены из полиции, я полагаю?

Редмонд вынул свое удостоверение.

— Вы нас ждали, доктор?

— Я знаком с американской полицией, иногда они оказывают мне честь своим посещением, иногда наказывают. Что меня ждет нынешним утром?

Немудрено, что старик Болардо не очень хорошо понимал его: доктор говорил на слишком хорошем для сторожа английском языке.

Корралес, указав на желтые деревянные стулья, пригласил их сесть.

Маркс не помнил, чтобы ему когда-нибудь доводилось встречаться с революционерами, но по живому пронзительному взгляду доктора понял, что перед ним незаурядный их представитель. Он был крепким и мускулистым, несмотря на кажущуюся худобу, и лет ему было сорок, не больше.

— Мы хотели бы знать, доктор, где вы были в понедельник вечером, начиная с шести часов.

— Понедельник, двадцать четвертого. — Корралес полистал свой настольный календарь хорошо ухоженными руками. Эти руки не имели никакого отношения к крысам и рахиту нью-йоркских трущоб. — Вы знаете, что временами я работаю в клинике на Одиннадцатой улице?

— Да.

— Я был там до шести и после, возможно, до восьми. Затем я взял машину и поехал в город поужинать в моем любимом ресторане — «Лас Палмас» на Четырнадцатой улице. Иногда я там встречаюсь с друзьями. Сделал два звонка, да, вот еще — пневмония у ребенка, я перевез его из приюта в больницу на Ленокс-авеню.

— Вы сами перевезли ребенка?

— Конечно, нет. Я вызвал карету скорой помощи.

— В котором часу это было, доктор?

— Было уже далеко за десять, когда пришла карета. Я опаздывал на собрание.

— Давайте вернемся назад, доктор. Вы отправились ужинать, скажем, в восемь пятнадцать.

— Примерно.

— Сколько времени вы провели в ресторане? Мы должны это проверить.

— Час, или около того. Это мой единственный отдых.

— А когда вы приехали в больницу?

— Без четверти десять. Чтобы попасть в город, мне нужно не менее получаса.

— Хорошо, доктор. А второй ваш звонок? Вы сказали, что сделали два звонка.

— Я остановился на несколько минут в похоронном бюро на Сто восемнадцатой улице в Лексингтоне, чтобы отдать должное семье моего друга.

— В котором часу, доктор?

— В десять тридцать.

— А начало собрания в котором часу и где оно происходило?

Впервые Корралес проявил раздражительность.

— В старом Испанском зале на Восточной девятнадцатой улице. Мое выступление было последним, к несчастью, я должен был выступить раньше, чем было намечено. Они потеряли деньги из-за изменений в программе. Пострадал и сбор средств тоже. Надеюсь, вы знаете причину собрания, джентльмены? Освобождение Кубы.

Херринг все записывал.

Теперь допрос повел Маркс.

— Доктор Корралес, у вас черный седан. Шевроле 1959 года?

— Да.

— Можете дать нам ключи?

— Зачем, можно спросить?

— Чтобы осмотреть.

— Я вас понимаю. Но, возможно, уже пришло время объяснить мне цель вашего визита? Мне кажется, я должен вызвать своего адвоката, если вы собираетесь продолжать.

— Решайте это сами, доктор. Был убит известный человек, недалеко от вашей клиники.

— Да, конечно, — промолвил Корралес, медленно откидываясь на стуле. У него был вид человека, который только сейчас понял, что все гораздо серьезней, чем он думал. — И совсем близко к тому месту, где я договорился оставлять свою машину. — Он вынул ключи из кармана и отдал их.

Перерро, взяв ключи, ушел.

— Немного необычная договоренность, вам не кажется? — продолжал Маркс.

— Совсем нет. Мне не повезло. Мою машину взломали.

— Пропало что-нибудь ценное, доктор?

Корралес заколебался.

— Да, лейтенант, хирургические инструменты.

Маркс услышал, как Редмонд хмыкнул: он предсказывал, что доктор обязательно придумает для них какую-нибудь историю. Маркс не сводил с доктора глаз и, склонившись над столом, придвинулся поближе.

— А носовой платок, доктор.

— Их было несколько — два или три в чемоданчике с инструментами.

— Вы сообщили полиции о краже?

— Я не сделал этого, и это меня тревожит. Физик был убит ножом, не так ли?

— Все было сделано со знанием дела.

Доктор посмотрел на свои руки.

— Я очень… встревожен, — повторил он.

Маркс бросил взгляд на Херринга: их самые дикие предположения, навеянные одной из фотографий Джанет Бредли, оправдались. Круг замкнулся.

— Почему вы не сообщили в полицию о такой серьезной пропаже, доктор?

Корралес провел языком по пересохшим губам.

— У меня нет лицензии на врачебную практику хирурга в США, лейтенант. Я боялся расследования в связи с этим.

— Когда у вас украли хирургические инструменты, доктор? — спросил Редмонд.

— Это было две или три недели назад.

— Вы заменили их новыми?

— Нет еще.

— Зачем же такие предосторожности с парковкой машины?

— Потому что в моей другой, патриотической деятельности… Вы не знаете, сэр, что такое быть патриотом-профессионалом. Я часто вынужден что-то хранить, чего нельзя носить с собой. Я буду откровенен, потому что ваши люди все равно узнают. Если бы вандалы, разбившие окно в машине в тот вечер, влезли в багажник, они обнаружили бы там целый арсенал.

Детективы какое-то время осмысливали эту неожиданную информацию. Тонкий ход, вспомнил Маркс. О том же подумал, видимо, и Редмонд, сказав:

— Не боитесь, что у вас в связи с подобным багажом будут неприятности, доктор?

Но не в связи с убийством, подумал Маркс. Кажется, построенная ими теория может рассыпаться. Придется вернуться к началу — на улицу, где Фицджеральд потребовал от них прежде всего найти банду, напавшую на Бредли, когда тот начал приходить в себя после удара по голове. Два разных преступления. Но как быть с показаниями мамы Фернандес: кто-то звал доктора. Однако Питера Бредли многие тоже называли доктором?

Впервые в допрос включился Херринг:

— Доктор Корралес, после понедельника вы покидали город?

Маркс увидел замешательство на лице доктора, в его взгляде что-то изменилось, но Корралес быстро взял себя в руки.

— А, понимаю, — воскликнул он. — Старый сторож Болардо. Я читаю газеты, офицер. На моей совести кое-что было, не имеющее однако никакого отношения к вашему расследованию, и я не хотел рисковать и оказаться в том неприятном положении, в каком оказался сейчас. С тех пор я решил не появляться в том квартале, однако понимал, что мое отсутствие привлечет внимание. Этим и объясняется мой телефонный звонок к Болардо и моя маленькая ложь.

— Однако пропажа ваших хирургических инструментов имеет отношение к нашему расследованию, доктор, — холодно сказал Редмонд, и будучи человеком, который в конце концов отказывается от всякой дипломатии, прямо спросил: — Вы случайно не проинструктировали вора, как пользоваться ими?

Корралес слабо улыбнулся.

— Я вас не понял.

— Подумайте. Может, вспомните, — Редмонд направился к двери, Херринг и Маркс последовали за ним.

На стене у двери была фотография Корралеса, на ней он был помоложе, но с той же широкой улыбкой. Он был в военной форме. Маркс снял ее с гвоздя.

— Могу я позаимствовать ее, доктор? — спросил он.

— Я не хотел бы, чтобы она появилась в газетах. Мои неприятности не должны повредить работе нашего комитета.

— Я не собираюсь давать ее в газеты, — ответил Маркс, унося фотографию с собой.

На улице довольно большую толпу теснило ограждение, установленное полицией. Фургон технической помощи уже стоял рядом с черным седаном доктора.

Шанс ничтожный, подумал Маркс, но все же его не стоит упускать.

Редмонд уже инструктировал Херринга и Перерро:

— Я хочу, чтобы вы следили за каждым его шагом по всем маршрутам, все записывая поминутно.

Оставив двум детективам машину, Маркс и Редмонд взяли такси. По дороге они долго молчали.

— Что вы будете делать с этим? — наконец спросил Редмонд, указывая на фотографию в руках Маркса.

— Покажу кое-кому. Например, Джанет Бредли.

Спустя несколько минут Редмонд снова спросил:

— Вы верите ему?

— Уверен, что он слово в слово повторил бы снова то, что сказал нам. Отличный английский язык. Вы это предсказывали, помните?

— И Андерсон тоже, — проворчал Редмонд.

— Может, Бредли отрепетировал все это с ним? — промолвил Маркс.

Редмонд понимающе взглянул на Маркса. Видимо, и ему нечто подобное пришло в голову. Помолчав, он однако добавил:

— Я так не думаю, Дэйв. Один из наших ведущих физиков это незаменимая потеря. Мы с вами должны в это верить. Иначе… — Он так и не закончил фразу.

Глава 23

Когда хорошо знаешь свою судьбу, то как-то странно успокаиваешься, размышляя о чужих судьбах. Самолет может и упасть, думал Мазер. Интересно, что будут делать с его блокнотом следователи, когда извлекут его из обломков. Они везде ищут саботаж, бомбу, акт самоубийства, влекущий за собой гибель самолета и всех, кто в нем есть. В газете, которую он все еще держал в руках, он прочел краткое сообщение о захоронении в Монктон-Гров праха Питера Бредли и о том, что полиция все еще ведет расследование обстоятельств его убийства.

Поскольку он летел первым утренним рейсом, то пассажирами в самолете были в большинстве своем бизнесмены, начинающие свой день после того, как их нью-йоркские партнеры уже заняли свои кресла в офисах. Их семьи в Чикаго будут ждать их к ужину, и детишкам будет дозволено позднее лечь спать… Мазер подумал, что всегда любил детей, с ними он был самим собой, их притворство, выдумки и фантазии были для него родной стихией. Он подумал о ребенке Джанет, какой он был и почему у них больше не было детей?

Проходя по залу аэропорта к лимузину, который он заказал, Мазер купил «Таймс» и на второй странице увидел фоторобот Джерри, сделанный художником по его описанию. Он нашел его очень удачным. Вспомнив о Джерри, он вдруг пожалел, что помог художнику. До сегодняшнего дня Джерри был в относительной безопасности и надеялся, что Мазер будет хранить тайну после убийства Бредли. Теперь же, не зная, как много Мазер рассказал полиции и насколько он оказался способным это сделать, Джерри может пуститься в бега.

Лимузин, застревая в утренних пробках, продвигался медленно, как баржа, груженная лесом. Люди, сидящие в машинах, были беспомощны, как дровяные черви. Человек на самом деле ничтожен, подумал Мазер.

Он заставил себя прочесть текст под фотороботом. Инспектор Джозеф Фицджеральд, словоохотливый ирландец, был мастер много говорить и не сказать ничего дельного. Такова его задача — создавать впечатление, что полиция не говорит всего, что ей известно. Хорошо, если бы так оно и было, подумал Мазер. Он перевернул страницу, чтобы прочесть продолжение, и в конце колонки прочел: «Вот уже сутки как исчез профессор Мазер…» На этом так раздражающе беспардонно заканчивалась эта история, прерванная наборщиком, потому что кончалась колонка, и продолжения не следовало.

Вариантов конца было совсем немного. Один из них он уже держал в уме: «…нужен для допроса как свидетель». Интересно, так ли думает об этом Джерри?

Если полиция его действительно ищет, подумал Мазер, то лучше не возвращаться домой. Его могут взять под стражу и тогда придется рассказать все, что он знает. Он и сам бы рад этому. Все до последней капли он описал в блокноте, который лежит в его саквояже вместе с туалетными принадлежностями. Но этого мало, чтобы оценить меру совершенной им подлости.

Он направился прямо в университет. Здесь, возможно, его примут настороженно, но он обещал ректору вернуться вовремя и провести занятия. Если он поторопится, они будут хотя бы вежливы с ним.

Он вошел в здание факультета через боковую дверь, которая выходила в парк. Две девушки, разговаривавшие со швейцаром, его не знали. Лучшего укромного места, чем университет, не придумаешь. Теперь надо рискнуть пройти незамеченным мимо хорошенькой и легкомысленной девицы, которая знала его. Он попытался вспомнить ее имя. Он обошел ее вниманием в своем «признании», хотя хорошо запомнил, как она вела себя, потряхивая рыжими волосами, когда он читал Байрона в таверне «Красная лампа». Но открывая дверь в архив, он вдруг вспомнил ее имя: Салли, «Салли в нашей аллее»…

Он не был уверен, что это та самая девушка. Она же, сидя за столом, подняла голову и сразу узнала его. Открыла было рот, но тут же благоразумно закрыла его, так и не произнеся его имени, а он тем временем уже поднес руку к губам. Пожилая дама, обложенная папками, тоже повернулась к нему. Мазер улыбнулся и чуть поклонился ей. Ответив ему кивком головы, дама вернулась к своей работе, а Салли, выйдя за отделявший ее барьер, громко спросила:

— Чем могу помочь вам?

Подойдя поближе, она прошептала: — Мистер Мазер, полиция…

Он тут же принял равнодушный вид. Девушка была слишком несдержанной.

— Я оказываю им кое-какую помощь в одном деле, — спокойно пояснил он.

— О-о, — разочарованно протянула Салли.

— Салли, помните юношу, который нас познакомил, Остермана? — Девушка кивнула, радуясь, что он заговорил о чем-то, что их объединяет. — Вы по-прежнему видитесь с ним?

— Я не встречаюсь с ним, если вы это имеете в виду. В сущности все пошло кувырком после того вечера, вы знаете? Я вам сказала, что работаю в архиве? — Мазер смутно припоминал что-то, но потом выбросил это из своей памяти, но Остермана запомнил. — Он слишком прост. Неопрятен, — Салли изобразила гримаску, пытаясь этим сказать, что сейчас в его настоящем расположении духа, не испытывая давления, Мазер должен оценить ту, которая, несмотря на свое притворство, могла сказать о себе: «Я думала, у нас было будущее, и мне так нравится имя Джефри…»

— Салли…

— Ш-ш-ш, — округлив глаза, она взглядом указала на свою коллегу. — Это мисс Кац. Ладно. Чем могу вам помочь, мистер Мазер?

— Вы могли бы найти для меня Остермана? Я должен знать, где он, где бы он ни учился. Я должен поговорить с ним.

— Ладно… — снова сказала Салли, бросив взгляд через плечо на мисс Кац, гремевшую выдвигаемыми и задвигаемыми ящиками картотеки.

— Он специализируется по английской литературе, — уточнил Мазер.

Салли сделала глубокий вдох и громко сказала: — Я пойду выпью кофе, мисс Кац. О’кэй? — Она повернулась, и Мазер быстро открыл перед ней дверь решетчатой перегородки, прежде чем мисс Кац смогла что-то возразить.

В холле Мазер сказал девушке:

— Я буду ждать вас здесь.

— Вы не хотите, чтобы я ему сказала…

— Ничего не надо говорить. Не разговаривайте с ним совсем. Узнайте только, где он, вернитесь сюда и скажите мне.

Мазер провел десять минут в кабинке мужского туалета дальше по коридору. Любителем читать настенные надписи в таких местах он себя не считал, поэтому время тянулось невыносимо долго, а заключение в стенах, исписанных не лучшими образцами студенческого фольклора, не могло не вызывать тошноту. Он вытащил из сумки книгу Карлайля «Поклонение герою» и прочел несколько параграфов. Чьи-то ноги входили и выходили, он слышал, как люди, моя руки, коротко обменивались приветствиями, и наконец прозвенел звонок на перемену. Он посмотрел на часы — без пяти одиннадцать.

Его первое возвращение в архив не увенчалось успехом: Салли еще не было. Направляясь в архив во второй раз, он нагнал ее в коридоре до того, как она успела войти в свой кабинет.

— Он сейчас в холле. Я задержалась, потому что хотела выследить, где он бывает во время перемен, — сообщила ему Салли.

— Благослови вас Господь, добрая душа. Вы умная девушка, Салли, и настоящая принцесса.

— Я никому не скажу, что мы виделись, мистер Мазер. В утренних газетах сегодня сообщается, что полиция ищет вас.

Мазер понимал, что ему надо уйти отсюда как можно скорее. Холл не был пуст. Но девушка вдруг коснулась его руки, словно хотела удержать.

— Я всегда гадала, нужно вам это сказать или нет. Вы видели фотографию в утреннем выпуске «Таймс»? — Мазер кивнул. — Мне кажется, я видела этого человека. Только тогда я думала, что он из ФБР. Он приходил в нам в архив, нашел меня и попросил дать ему ваше личное дело.

— Я это знаю, — ответил Мазер.

— Но я хочу сказать вам совсем о другом, — почему я запомнила его. Это было два или три месяца назад, понимаете, и с ним был еще один мужчина, его партнер.

— Высокий красивый молодой человек…

Салли кивнула.

— Потом я видела его с Джефри Остерманом. Я в некотором роде следила за Джефри в парке. Он сел на скамью, я хотела подойти к нему, как будто это случайная встреча. Но к нему вдруг подошел этот молодой человек и обнял его за талию. Я, конечно, ушла.

Глава 24

Маркс навестил полицейских, дежуривших около дома Мазера на Перри-стрит. Никаких новостей. В почтовом ящике скопилась двухдневная почта, Маркс связался по телефону с деканом факультета, где работал Мазер. Тому пришлось самому подменить Мазера и провести лекцию по английской литературе викторианского периода. Маркс наконец позвонил Луизе Стейнберг, но она не имела вестей от Мазера.

— В то утро в доме Бредли у него был нервный срыв, и он убежал, не так ли? Что было тому причиной? Что он сказал Джанет, или она ему? Вы же были там?

— Да, но они совсем не разговаривали друг с другом. Они лишь постояли рядом, а когда Джанет отвернулась, он не выдержал. Дэйв…

— Да?

— Эрик звонил ей в тот вечер.

— Позавчера? — переспросил Маркс. — В котором часу это было?

— Что-то около полуночи. Я не хотела звать ее к телефону, но она еще не спала…

— Вы слышали, о чем они говорили?

— Нет. Джанет подняла трубку в своей спальне, а когда я вернулась в кухню, они уже закончили разговор.

Маркс мог предположить только одно: они договорились о времени и месте встречи.

— Луиза, но я ведь спрашивал вас вчера утром…

— Знаю, Но вы спросили, видела ли я лазер. Кроме того, мы с вами были в церкви. Когда я вспомнила, вы уже ушли, не могла же я бежать за вами…

— Да, согласен, я не часто попадаюсь вам на глаза, — ответил Маркс скорее в упрек себе, чем Луизе. — Когда теперь я могу увидеться с миссис Бредли?

— Я сообщу вам номер рейса, которым она прилетает, — ответила Луиза.

Когда Джанет сошла с трапа, Маркс уже ждал ее. Она сразу узнала его, но он тем не менее представился:

— Лейтенант Маркс.

— Я помню вас, — ответила Джанет и позволила ему взять чемодан. Другого багажа у нее не было. Темно-синий костюм и белая блуза с рюшами у ворота были ей к лицу, хотя многие вдовы не признали бы этот наряд подобающим трауру.

— У меня к вам несколько вопросов. А пока могу подвезти вас домой. — Джанет ничего не ответила, он понимал ее и в какой-то мере сочувствовал, из вежливости спросил: — Вы, должно быть, устали?

— Я… нет ничего, — ответила Джанет и улыбнулась ему. Весьма любезная дама, подумал он, но по его опыту любезность была одним из самых обманчивых женских приемов. Он знавал немало весьма любезных стерв.

Он решил рассказать ей, пока они едут, о докторе Корралесе и о том, что с его появлением расследование почти зашло в тупик. Маркс особо не останавливался на орудии убийства, но совсем не говорить о нем не мог. Имя подозреваемого не было знакомо Джанет.

— Я уверена, что Питер его тоже не знал. Питер был аполитичным человеком, вы это знаете. Он учился в школе во времена, когда политика не была в моде. Слишком многих ученых она затянула в свое болото… и погубила.

И сделала Бредли удобным орудием заговоров, подумал Маркс. Он открыл ящик для перчаток на щитке и вынул фотографию Корралеса. Джанет внимательно посмотрела на нее.

— Насколько я помню, я никогда не видела этого человека, — ответила она и положила фотографию на место.

— Вы помните ваш снимок, миссис Бредли, где молодая женщина стоит на ступенях крыльца, а внизу играет мальчик?

— Да.

— Это потрясающий кадр.

— Потому что сам объект съемки был удачным, — ответила Джанет. — Девушка была в беде.

— Вы разговаривали с ней?

— Да. Я дала ей двадцать долларов, как бы заплатила за позирование. Так ей легче было принять от меня деньги.

— Она сказала вам, что с ней случилось?

— Об этом нетрудно было догадаться, — ответила Джанет. — Ее глаза выдавали ее, и то, как она смотрела на ребенка, играющего на мостовой.

Маркс на мгновение задумался.

— Как вы оказались там? — вдруг спросил он.

— Я все время ходила за этим мальчишкой, конечно, с разрешения его матери. За это время он так привык ко мне, что уже не обращал на меня внимания.

— Где он живет, миссис Бредли?

— На Восемнадцатой, возле Второй авеню.

— И он забрел так далеко от дома, на Одиннадцатую? — удивился Маркс.

Джанет посмотрела на него, ничего не понимая.

— Клиника доктора Корралеса находится на Одиннадцатой улице.

Джанет покачала головой.

— Я не понимаю, какая здесь связь. Фотография, о которой вы говорите, была снята на Восемнадцатой, от которой всего полквартала до дома, где живет этот мальчуган.

— …и никакой там нет клиники или кабинета доктора? — Маркс пытался разобраться с застрявшей в его голове мыслью.

— Я не могу утверждать этого, — ответила Джанет, — но мне показалось, что это был самый обыкновенный дом, каких здесь очень много.

— Готов поклясться, что на вашем снимке я видел табличку… — сказал Маркс.

Джанет, повернувшись, открыла свой чемодан, лежавший на заднем сиденье.

— Луиза почему-то решила, что книга пригодится мне.

Как только она нашла в книге нужный снимок, Маркс остановил машину у обочины. На фотографии за девушкой в окне дома солнцем высветило небольшой квадрат неба, отразившегося в стекле. Разумеется, никакой таблички с именем врача на доме не было. Воображение подвело Маркса.

— Не удивлюсь, — заметил он после некоторой паузы, — если мне справедливо напомнят о том, что навязчивые идеи скорее губили людей, чем спасали.

— Звучит не по-американски, — улыбнулась Джанет.

До самого дома он воздерживался задать ей важный для него вопрос. Теперь он задал его без каких-либо эмоций, при этом не спускал глаз с ее лица.

— Вы что-нибудь слышали в последние дни об Эрике Мазере?

Джанет, чуть вскинув голову, ответила не сразу.

Что это? Гордость? Враждебность? Но наконец она ответила: — Вчера вечером я видела его в Чикаго.

— Он не должен был покидать Нью-Йорк. Вы не знаете, где я могу его найти? — В голосе Маркса не было ни тревоги, ни настойчивости. Еще в аэропорту, встречая Джанет, он знал, что она не видела утренних газет.

— Он может быть у себя в квартире или в университете. Он вернулся в Нью-Йорк сегодня первым рейсом.

Или он сказал ей, что так сделает, подумал Маркс.

— Он поехал в Чикаго из-за вас?

Джанет хотелось быть искренней, насколько это было возможно:

— Я это допускаю, лейтенант, но я не уверена, что это именно так.

Маркс вышел и открыл перед ней дверцу машины, затем снял с заднего сиденья ее чемодан. Луиза, не приближаясь, ждала Джанет в двери вестибюля.

Джанет протянула Марксу руку. Рукопожатие было быстрым и легким. Она настояла на том, что сама донесет чемодан.

— Примите мои соболезнования, — сказал Маркс.

Джанет быстро и испуганно посмотрела на него. Затем повернулась к спешащей к ней с распростертыми объятиями Луизе. Если она не отнесет его слова на счет умершего мужа, то, может быть, они насторожат ее и предупредят о ждущей ее неприятной новости, подумал Маркс. Он был удовлетворен тем, что сказал ей это. Он не сомневался, что Мазер поехал в Чикаго, чтобы покаяться и рассказать ей все. Если это так, то Марксу не хотелось, чтобы Джанет утаила это.

Глава 25

Решив не пользоваться переполненным лифтом, Мазер поднялся на четвертый этаж пешком. Теперь ему придется рисковать, но не больше, чем это было необходимо. Аудитория была полна студентов, за некоторыми столами сидели и его ученики. Мазер узнавал их и здоровался кивками с теми, кто тоже его заметил, однако он старался не обращать внимания на тех, кто перешептывался за его спиной. Незаметно подойдя сзади к Остерману, он положил ему руку на плечо. Когда юноша, повернувшись, узнал его, Мазер тихо сказал: — Мне надо поговорить с вами. Пойдемте.

Тот, не противясь, встал, оставив на столе раскрытую книгу, и последовал за ним. Мазер шел в конец холла в общую аудиторию английского факультета. Как всегда, здесь никого не было. Мазер, вынув ключ, торчавший с наружной стороны двери, запер ее изнутри.

Когда-то Остерман был в том юном возрасте, когда лицо подростка менялось чуть ли не каждый месяц. Мазер находил его смазливым, физически развитым юношей, когда тот учился в его классах. Поэтому он так был разъярен и ударил его, когда он посмел взять его за руку. После этого он решительно вычеркнул его из своей памяти, если не считать того вечера в таверне «Красная лампа».

Сейчас лицо юноши казалось ему обмякшим, пустым, без тени мысли, но со следами явной деградации; особенно его выдавал рот. Ничего, кроме отвращения, он не вызывал. Мазер не хотел знать о тайне его отношений с его высоким белокурым партнером больше того, что ему подсказывала интуиция.

— Как мне связаться с Томом? Где я могу его найти?

— Том? — в глазах Остермана он увидел высокомерие.

Мазер держал руки опущенными, но Остерман видел, как они сжались в кулаки. Он посмотрел на дверь. Мазер оставил в ней ключ.

— У меня есть свидетель, который под присягой готов дать показания о твоей связи с ним.

— Мистер Мазер, почему вы так ненавидите меня? Я никогда ничего плохого вам не сделал. Я изо всех сил старался не поставить никого из нас в неловкое положение. Я попытался сделать то, что вы мне посоветовали — я нашел девушку. Помните, это было после того, как вы меня ударили? — Остерман надулся и хныкал, как незаслуженно обиженный ребенок.

— Или повидал психиатра, это я тоже тебе советовал.

— Знаете, что я сделал, мистер Мазер? Я пошел через парк, зашел в университет и попросил первую попавшуюся мне девицу пойти со мной и провести у меня ночь. И, несмотря на тот спектакль, который вы устроили с ее участием в «Красной лампе», она оказалась вульгарной, отвратительной, претенциозной старой ведьмой. К тому же от нее дурно пахло.

— Поэтому ты отправился в парк проветриться и там тебя подцепил Том.

— В ваших устах это звучит так вульгарно.

— Вульгарны те, кто подбирают партнеров на панели, мужчина это или женщина, неважно, — сказал Мазер.

— О, какой вы оказывается пуританин. Вы ханжа из Новой Англии, если позволите мне такое сказать, мистер Мазер.

— Мне безразлично, что ты говоришь, и кому ты это говоришь, Остерман. Мне нужна от тебя всего лишь небольшая информация. Ты снял мое объявление с доски? Что ты с ним сделал?

— Я прочел его Тому по телефону. Он хотел купить щенка, если это не очень дорого стоит.

Господи, подумал Мазер. Мальчик не так-то прост.

— Но это ты снял объявление с доски?

— Я не хотел, чтобы все оказались там, до того как туда прибудет Том.

— Что же он сказал тебе? И когда? Кто тебе приказал сторожить доску объявлений?

— Он попросил меня об этом. Он сказал, что его друг ждет, когда щенки подрастут, и тогда повесит объявление. В прошлый уик-энд, когда мы встречались, он напомнил мне, чтобы я следил за доской объявлений, и я тут же известил его, когда появилось объявление.

— Чем занимается этот твой Том? — спросил Мазер. Он должен знать это не ради себя, а ради этого мальчишки.

— Он инженер-строитель, работал над каким-то проектом в парке. Сейчас он уехал во Флориду. Обещал мне писать.

— Щенка он увез с собой? — спросил Мазер, чувствуя, что вот-вот и ему станет дурно.

— Я не спрашивал его об этом. Но не думаю, что он увез его. Я готов был бы присматривать за ним.

Мазер сложил руки, сел на край стола. Кто-то дернул за ручку запертую дверь и ушел.

— Джефри, когда ты его встретил?

— Вы хотите, чтобы я вам это рассказал? Ладно, расскажу. Я встретил его тогда, когда он был мне очень нужен. Это было после того, как вы ударили меня по лицу. Он видел, как это произошло.

— Я так и думал. Он расспрашивал обо мне?

— В общем нет. Он больше хотел узнать обо мне… и девушке с рыжими волосами. Представляете, у нее хватило нахальства продолжать появляться в кружке имажистов. Приходила без всякого приглашения и одна!

Мазер понял, что если он сейчас расскажет все, что знает о человеке, с которым юнец связался, тот ему просто не поверит.

— У тебя есть родители, Джефри?

— Мать живет в Бостоне… с другим мужчиной.

— Понимаю. Вот откуда у тебя такие познания о ханжеских нравах Новой Англии. Ты когда-нибудь встречался с приятелем Тома, его зовут Джерри?

— Нет. Мы с Томом стараемся не общаться о другими людьми. Мы сами по себе. У нас своя жизнь.

Что правда, то правда, подумал Мазер.

— Ты видел в утренних газетах портрет фоторобота, сделанный полицией? Это человек, который должен дать показания по делу об убийстве профессора Бредли.

— Я не читаю газет. Бредли преподавал в университете, не так ли?

— Том, его друг и я участвовали в убийстве Бредли. Мазеру многого стоило произнести эти слова. Он понимал всю горькую иронию создавшейся ситуации: он исповедуется перед больным юнцом. — Если я не найду Тома, я вынужден буду рассказать полиции о тебе и о себе тоже.

Юноша попытался улыбнуться, но его мягкий безвольный рот не слушался. Он смертельно побледнел, и Мазеру показалось, что Остерман сейчас потеряет сознание. Схватив его за плечи, он сильно встряхнул его.

— Тебя использовали, парень, использовали с двух сторон. Ты понимаешь это?

— Нет! Он даст о себе знать, я знаю, он это сделает!

— Он назвал свою фамилию? Том такой-то, и прочее?

— Джонс. Но я знал, что это была шутка.

— Куда ты звонил ему? Когда сообщал об объявлении и продаже щенков?

— Я дам вам номер телефона. Я оставил ему послание на ответчике по этому номеру.

Мазер убрал руки с плеч Остермана, и тот, порывшись в карманах, вынул записную книжку. Руки его тряслись так сильно, что он едва смог открыть ее. Номер телефона оказался записанным на обороте обложки.

Мазер ждал, держа в руках карандаш и коробок спичек. Юноша молча показал ему записную книжку, чтобы Мазер сам увидел номер.

— Это неправда то, что вы сказали, — скулил Остерман. — Вы нарочно все это сделали, чтобы получить от меня телефон Тома! — Он следил за Мазером, не двигаясь:

— Господи, лучше бы я его никогда не встречал! — наконец промолвил он.

— И я тоже, — согласился с ним Мазер. Он уже был у двери.

Он миновал лифт и сбежал вниз по лестнице. По дороге ему попался лишь рабочий с ящичком с инструментами. На первом этаже Мазер решил, что лучше избежать людных университетских коридоров, и поэтому спустился в цокольный этаж, где и вышел через заднюю дверь, а затем через ворота.

Южная часть университетского здания выходила на шумную торговую улицу. Меняя направления, он прошел несколько кварталов, держа курс то на восток, то на юг, пока не попал на улицу, где торговали исключительно головными уборами. Здесь он отыскал телефон-автомат. Переждав шумный гудящий поток машин и автобусов, он наконец бросил монету в щель автомата.

Через секунду мужской голос ответил: — «Импортная компания Маргеритта», — а поскольку Мазер молчал, голос в трубке произнес: — Алло?

— Я, видимо, ошибся номером, — ответил Мазер и повесил трубку. В телефонной книге он нашел адрес импортной компании Маргеритта, — она находилась на Де-Пейстер-стрит. Мазер также отыскал ближайшую библиотеку на этой улице.

Там среди гор газетных подшивок, он дописал свое «Признание». Последними словами, завершавшими все, был адрес: Импортная компания Маргеритта, Де-Пейстер-стрит.

Библиотекарша любезно снабдила его конвертом и двумя пятицентовыми марками. Письмо он адресовал лейтенанту Дэвиду Марксу, надписав сверху «Срочное» и опустил в почтовый ящик. Затем Мазер вошел в метро и сел на поезд, идущий до Лексингтон-авеню.

Глава 26

Просматривая то, что он накануне вечером написал о Мазере, Маркс остановился на случайных знаках вопроса на полях, указывающих на то, что в тот момент что-то показалось ему не столь важным, и поэтому осталось без ответа. Остановившись на одной из пометок, он спросил Редмонда: — Где находится Альбион, штат Иллинойс? В какой части штата?

— Это пригород Чикаго, городок на озере Мичиган.

Клэмент Росситер сначала отказался говорить с ним по телефону: — Откуда мне знать, кто вы такой, сэр? Вы мне представились, но это мне ничего не говорит.

— Я положу трубку, — предложил ему выход Маркс, — а вы попросите оператора соединить вас со мной, Дэвидом Марксом, полицейский участок на Хьюстон-стрит, Нью-Йорк Сити.

К его удивлению, Росситер так и поступил.

— Однажды я уже стал жертвой обмана. Не хотелось бы повторять.

— Я относительно Эрика Мазера, бывшего вашего учителя, — коротко объяснил Маркс.

— Вы, очевидно, поэтому и звоните. Я посоветовал ему обратиться в полицию.

— Когда?

— Вчера, — ответил Росситер.

Понемногу, крупица за крупицей Маркс выуживал из него историю пребывания Мазера в школе Альбиона.

— Не скажете ли мне о его проступке?

— Он никогда не привлекался в судебном порядке. Обвинение было снято… но я не мог скрыть этого обстоятельства от агентов ФБР.

— Я вас понимаю, — успокоил его Маркс, проявляя терпение. — В чем состоял проступок, сэр?

— Сексуальное домогательство по отношению к малолетнему того же пола.

Для шантажа лучшего обвинения не придумаешь, подумал Маркс.

— Вы помните тех, кто представился агентами ФБР, и можете их описать, мистер Росситер?

— В сущности, я помню их теперь еще лучше, после того как мне описал их еще раз сам Мазер…

— Темноволосый, низенький и толстый, — подсказал Маркс, чтобы быстрее разговорить Росситера.

— И высокий, блондин, тип американского футболиста…

— Все верно, — сказал Маркс и, поблагодарив Росситера, повесил трубку.

Спустившись вниз и прихватив с собой детектива Пирса, единственного, кто был свободен, Маркс отправился в университет.

Первой его целью была отнюдь не мисс Келли-Набакоф, но, поскольку архив был на первом этаже, он купил газету в киоске на углу и зашел в архив, чтобы проверить, узнает ли Салли портрет, составленный полицией и опубликованный в утренний газете. В одном она не солгала Марксу, — она рассказала о визите к ней двух личностей, которых она приняла за агентов ФБР.

Салли не долго держала в секрете то, что Мазер велел ей передать лейтенанту Марксу. — Только он просил сказать это вам, если с ним что-либо случится, — оправдывалась она.

Маркс убедил ее, что если она скажет ему это сейчас, то спасет жизнь своему идолу.

— Джефри Остерман. Помните, я говорила вам о нем в тот вечер в таверне «Красная лампа»?

Джефри был еще одним вопросительным знаком на полях его отчета о Мазере.

Глава 27

Эрик Мазер сошел на станции метро Уолл-стрит и вместе с толпой торопливых пассажиров вышел на улицу. Время ленча подходило к концу. Клерки, брокеры, стенографистки и служащие компании АйБиЭм сновали по тротуарам, одни, вбегая в многочисленные двери контор, другие, выбегая из них, и все это напоминало ускоренно пущенную кинопленку. Он улавливал обрывки разговоров, отдельные фразы. Мазер запомнил лишь одну: «Знаешь Майкла, этого крикуна…»

Этого Майкла, подумал Мазер, он никогда не увидит и не узнает, разве что запомнит эпитет «крикун». Он не раз, прислушиваясь к чужим разговорам то на улице, то в автобусе, пытался дослушать их до конца. Сейчас он смутно сознавал, куда идет, но в данном случае это уже не имело значения. Он все откладывал свою покупку, пока не вышел на Бродвей, улицу всех улиц. Ее роскошь подсказала ему, какой магазин ему нужен. Пройдя немного по Бродвею, он увидел спортивный магазин Биллинга. Какое-то время Мазер смотрел на свое отражение в зеркальной витрине. Он никогда не мог представить себя спортсменом. Войдя в магазин, он попросил показать ему нож для рыбы.

— Для чистки рыбы? — переспросил его продавец.

— Нет, такой, чтобы можно было убить рыбу, — сказал Мазер с кривой усмешкой.

— Какую рыбу, сэр?

Мазер чувствовал, как пот стекает у него по спине. Он никак не мог найти нужное слово для ответа. Продавец с невозмутимым видом ждал, щекоча прядью волос у себя за ухом. Мазер не отваживался произнести слово «большую», поэтому он наконец сказал:

— Обыкновенную, какие ловятся на рыбалке.

Сняв кожаный футляр, продавец протянул Мазеру нож с отличным и острым лезвием.

— Прекрасно, — согласился Мазер и с удовлетворением смотрел, как продавец его упаковывает.

Выйдя из магазина с покупкой, он оглянулся, чтобы решить, куда ему следует идти. Небоскребы кланялись несущимся им навстречу тучам. Собирался дождь. На углу в газетном киоске он справился, как пройти на Де-Пейстер-стрит. Оказалось, это всего лишь в двух кварталах отсюда, по направлению к набережной. Но как разительно изменились кварталы — стекло, мрамор и сталь уступили место кирпичу, дереву и штукатурке. В переулке, освободив нож от оберточной бумаги и футляра, он спрятал его в карман, вспоров подкладку и оставив ручку торчать, чтобы можно было легко вынуть его. Оберточную бумагу и футляр он бросил в ближайшую урну. Де-Пейстер-стрит была короткой улицей и выходила на набережную, где Мазер увидел торговые суда на стапелях, их подъемные краны и трубы прятались за сетью эстакад. Народу было мало. Судя по его наблюдению за парковочной площадкой, деловые люди готовились к закрытию контор, складов, подъемников и грузовых площадок. Мазер подошел к одному из рабочих. — Уже закрываетесь?

— А то как же, — не поднимая головы, ответил тот; он сортировал корзины для фруктов. — Мы открываемся в два ночи. Двенадцать часов работы — это вполне достаточно.

— Да, пожалуй, больше чем достаточно, — пробормотал Мазер, проходя дальше.

На черном деревянном козырьке над погрузочной платформой золотом светилось название импортной компании Маргеритта. Оглянувшись, Мазер увидел за своей спиной на противоположной стороне улицы кирпичные стены большого складского помещения. Эта сторона улицы до поворота была пуста, если не считать одинокой кошки, обгладывавшей рыбью голову в канаве. На магистральной улице не умолкал шум движения, в порту прерывисто гудели сирены, предупреждая о тумане. Мазер внимательно и долго изучал здание фирмы. Внутри кто-то был. В окне он увидел движущуюся тень человека. Рядом за железной решеткой был рыбный рынок. Сейчас он был вымыт и закрыт. Еще дальше Мазер увидел Дом рыбака, его двери со стеклянными панелями то и дело открывались, выпуская то одного, то другого пожилого мужчину. Все они направлялись в сторону Саут-стрит и исчезали в темноте доков. Мимо Мазера проковылял нищий, но после нескольких шагов, словно передумав, вернулся, чтобы попросить у Мазера монетку. Мазер дал ему пятьдесят центов и пожелал хорошенько выпить. Прошаркал пьяный старик. Заморосил дождь.

Глубоко вздохнув, Мазер пересек улицу. В нос ударил запах гниющих фруктов, он становился все сильнее, и Мазер вдруг вспомнил свой первый разговор с Джерри в парке, и высказанную им догадку, что Джерри торгует фруктами. Ай да Мазер-экстрасенс!

По обе стороны грузовой платформы рядами стояли пустые ящики и корзины. Заглянув в дальнее окно, Мазер разглядел стоявший у окна стол с бумагами и свисавшую над ним с потолка тусклую лампочку. Приложив к глазам ладонь козырьком, он попытался получше разглядеть комнату, которая очевидно была офисом. В конце ее открытая дверь вела как будто в коридор.

Входная дверь бесшумно открылась от одного его прикосновения. Коридор за офисом вел в просторное помещение, похожее на склад. Здесь особенно остро пахло фруктами, не гнилыми, а свежими, кажется, цитрусовыми — лимонами и апельсинами. Мазер вошел в офис, и первое, что увидел, был потрепанный, видавший виды кожаный саквояж на полу в нескольких шагах от двери, из складского помещения слышались далекие, как из пещеры, голоса. Там о чем-то приглушенно говорили.

Он быстро подошел к столу и снял трубку с аппарата. Он прислушался, решив, что кто-то говорит по телефону: — Хорошо, мой друг, — услышал он голос, а потом щелчок и звук зуммера. Он поймал последние слова разговора, голос и произнесенная фраза убедили его в том, что он не ошибся: это был Джерри, он всем говорил «мой друг». Оставив трубку лежать на столе, Мазер вернулся к двери и прислушался. Там все еще говорили.

Встав на колени, он проверил замок саквояжа. Он был закрыт. Но сумка, стоявшая рядом, когда он взял ее за ручки и потянул их в разные стороны, легко открылась. В ней было нижнее белье, носки и полосатая майка… Он начал лихорадочно рыться в белье в надежде найти документы, свидетельствующие о владельце сумки. Мазер все время прислушивался к голосам на складе. Они внезапно умолкли. Он не слышал ничего, кроме громкого стука крови в ушах. Затем он услышал смех. Когда он открыл молнию бокового кармана сумки, у него в руках оказался паспорт и документы матроса. Они принадлежали некоему Томасу Грегорису, натурализованному американцу, родившемуся в Греции. Даже фото на паспорте не смогло испортить пригожие черты высокого белокурого американца англо-саксонской наружности, бывшего чистокровным греком. Мазер сунул паспорт и документы себе в карман и попытался закрыть сумку, но она не закрывалась. Тогда он оставил ее открытой, подошел к телефону и снова положил снятую трубку на рычаг.

— Счастливого пути, мой друг!

Эти слова громко прозвучали в гулкой тишине коридора, а затем послышались шаги, они приближались. Мазер встал за дверью, единственным местом, где он мог спрятаться. Через щель он мог наблюдать за происходящим, держа руку на рукоятке ножа.

Высокий блондин, войдя в офис и увидев раскрытую сумку, тут же нагнулся и стал быстро проверять ее содержимое. Он не успел даже кликнуть своего друга, ибо едва успел произнести «Дже…», как Мазер сильным ударом вонзил нож в спину склонившегося над сумкой человека. Удар был нанесен чуть ниже левой лопатки. Большое тело, обмякнув, тяжело упало на сумку.

Мазер, оставив нож в ране, бросился бежать по коридору. Из склада показался Джерри. Мазер на какое-то мгновение задержался, чтобы тот увидел его. А потом снова побежал и выскочил на улицу, но и здесь он остановился перед окном так, чтобы Джерри мог его увидеть. Блеснула яркая вспышка света, раздался грохот выстрела и звон разбитого стекла. Но Мазер уже снова бежал. Спрыгнув с платформы, нагибаясь, он добежал до угла здания, и здесь юркнул в щель под платформой. Затаившись, он выжидал, что будет дальше, страдая от тошнотворной вони выгребных ям.

Он слышал тяжелые шаги бегущего по платформе Джерри. Мазер, высунув голову, окликнул его по имени.

Снова прогремел выстрел, потом еще один. Мазер притаился в своем временном убежище. Двое мужчин смотрели на происходящее из окон склада через улицу. Кто-то уже побежал звонить в полицию из уличного телефона. Мазер наконец выбежал на пустую улицу. Он почти одновременно услышал свист пули и грохот выстрела. Упав на мостовую, он лежал на ней неподвижно в течение нескольких секунд, а затем пополз, как бы вызывая огонь на себя. Собравшиеся зеваки разгадали его ход: парень хотел умереть открыто, на глазах у многочисленных свидетелей. Внезапно появившийся автомобиль вынужден был остановиться, чтобы не наехать на него. Мазер слышал визг тормозов. И в эту минуту он почувствовал резную, как укус пчелы, боль за ухом. Он вспомнил как однажды его укусила пчела в саду у бабушки. Мазер даже слышал гудение пчелиного улья, становившееся все громче и громче. А затем — тишина…

Глава 28

Узкие улочки старого города к северу от Уолл-стрит при появлении первых полицейских машин тотчас заполнились любопытными. Марксу пришлось, бросив машину, пробираться через плотную толпу.

Мазер лежал на мостовой лицом вниз, прикрытый плащом полицейского. Приподняв край плаща, Маркс тут же снова опустил его. Плаща не хватило, чтобы закрыть широко раскинутые ноги убитого. Маркс невольно вспомнил неловкую уловку Мазера, упавшего на тротуар от якобы поврежденного пальца ноги. Но сейчас он видел на голове Мазера рану.

Полицейский передал ему паспорт и документы.

— Это не его документы, сэр. Его бумажник был в брючном кармане.

Импортная компания Маргеритта была окружена полицейским кордоном. Свидетели, видевшие убийцу, стрелявшего с платформы, показывали одно и то же: коренастый мужчина с густыми черными бровями… Все три входа в здание были заблокированы. Маркс распорядился взять преступника живым. Через разбитое стекло офиса он увидел лежащую ничком на полу фигуру блондина. Сигналя, через толпу пробиралась машина инспектора Фицджеральда. Он вышел из нее лишь тогда, когда она достигла линии полицейского кордона. Выслушав донесение Маркса, он принял командование на себя.

Собравшиеся зеваки визжали от ужаса и восторга, или еще от чего-то непознаваемого, что движет инстинктами толпы, ставшей свидетелем зрелища чужой трагедии.

Голос инспектора Фицджеральда, усиленный рупором, перекрыл общий шум.

— Слушайте меня все, кто там есть! С вами говорит инспектор Фицджеральд. Выходите, подняв руки вверх. Даю вам пять минут. После этого мы начнем газовую атаку на здание и выкурим вас всех оттуда! — Повторив ультиматум еще раз, он посмотрел на часы. — Сколько их там? — крикнул он.

— Один мертвый и один живой, — доложил начальнику стоявший рядом сержант. — Это все, что мы знаем, сэр.

Маркс взял с собой трех полицейских, чтобы проникнуть в здание. Угроза применения газа была фиктивной, ибо газовая атака не позволила бы полиции в течение нескольких часов войти в отравленное газом здание, что дало бы время преступнику скрыться. Маркс и его люди надели бронежилеты.

Время шло, толпа притихла в ожидании, кое-кто уже нетерпеливо посматривал на часы.

Детективы, осторожно двигаясь, один за другим вошли в здание, прикрывая Маркса, который вошел в офис первым, чтобы осмотреть жертву. Его легко было узнать до паспорту, найденному у Мазера. Нож, торчавший в спине, не требовал подтверждений.

Маркс снова присоединился к коллегам и, завершая осмотр, продолжал идти вперед. Войдя в складское помещение, он еще с порога узнал того, кого искал, и опустил свой револьвер в кобуру. Склоненная над столом фигура Джерри была неподвижной, одна рука бессильно свисала со стола, а на полу валялся револьвер.

Маркс действовал быстро. Спертый воздух и запах крови вызывали тошноту. Ему прежде всего надо было узнать имя этого человека. В бумажнике он нашел его удостоверение: Джером Фримен, родился в городе Бойсе, штат Айдахо, сорок семь лет. Маркс вернул документ вместе с бумажникам в задний карман брюк владельца. Он быстро обыскал карманы его пиджака: упаковка жевательной резинки, набор ключей и отдельно совсем небольшой ключ, похожий на ключ от почтового ящика или камеры хранения. Этот ключ Маркс оставил себе, а все остальные положил в карман их хозяина для дальнейшей их инвентаризации в морге.

Глава 29

— Поверьте мне, капитан, если док так прям и честен, то я крив как бумеранг, — сказал в сердцах Херринг.

— В этом деле довольно много темного и непонятного, сэр.

— Например, история с пропажей хирургического ножа, какую он нам сочинил.

— Забудьте о ноже! — взорвался Редмонд. — У нас его нет. Мы не можем доказать, что орудием убийства был хирургический нож.

— Да, сэр. У нас есть только предположение, и мы его проверяем. Возможно, все так и было, как он нам рассказал сегодня.

Перерро доложил о допросе доктора Корралеса. Херринг рассказал о результатах проверки того, насколько подтвердились показания доктора: — «Я был там (в клинике на 11-й улице) до восьми вечера». Дальнейшее дополнил Херринг.

— Это подтвердил доктор Мур в клинике. Он пришел на дежурство, когда Корралес уже уходил.

Кстати, Корралес был принят в штат клиники всего два месяца назад.

— Рассказывайте дальше, — поторопил его Редмонд.

— Далее ресторан Лас-Палмас на 14-й улице. Доктор Корралес съел полноценный ужин, блюда были мексиканской кухни. За временем никто не следил, но официант утверждает, что ужин длился не менее часа.

— Итак, девять пятнадцать плюс-минус две минуты, — подвел итог Редмонд. — К этому времени Бредли уже вышел из дома.

— Следующая остановка доктора, — подхватил Перерро. — Детский приют на пересечении Ленокс-авеню и 103-й улицы.

— В тридцати минутах езды, — добавил Редмонд. — Время: без четверти десять. Бредли в это время был в вестибюле дома Анны Руссо.

— Мисс Хуанита Франко, возраст шестьдесят девять лет, — продолжил Херринг, — дежурившая в ту ночь в приюте, сказала: — «Пришел доктор Корралес, посмотрел ребенка и пошел звонить в скорую помощь. Отругал меня за то, что я не сделала этого раньше. Но я же не доктор?»

Вопрос: — Вы пошли звонить вместе с доктором?

Ответ: — Я осталась с ребенком.

— Значит, вы не слышали, звонил он или нет?

Нет, не слышала.

Вопрос: — В котором часу приехал доктор Корралес, мисс Франко?

Ответ: — Я не помню. Но в одиннадцать часов все уже ушли. Я поднялась наверх убрать комнату.

Редмонд недовольно хмыкнул.

— Он выбился из расписания, не так ли?

— Вызов постудил в скорую помощь в десять пятнадцать, — ответил Херринг.

— Бредли был уже мертв по меньшей мере минут пятнадцать, — заметил Редмонд.

— Карета скорой помощи приехала в приют в десять двадцать. Им понадобилось восемнадцать минут, чтобы добраться до приюта.

— Где находится больница?

— На Йорк-авеню.

— Черт побери! Больница Гарлема совсем рядом!

— Да, сэр, — согласился Херринг. — У них обычно много вызовов, но я проверил, что в понедельник вечером они выехали бы немедленно, если бы им позвонил доктор Корралес. Ребенок не дожил до утра, капитан. Вот почему я так чертовски злюсь на Корралеса. Я уверен, что он нам все время врет.

— Ладно, — сказал Редмонд. — Дослушаем твою версию того, что произошло.

— Я должен начать с самого начала. Док утверждает, что взял свою машину со склада. А я утверждаю, что из клиники до ресторана он шел пешком. Другие его парни воспользовались его машиной для того, чтобы выследить Бредли, а затем увезти его. У Корралеса было достаточно времени, чтобы спокойно наслаждаться ужином в ресторане. Он все равно не был им нужен в квартире Анны Руссо. А это в пяти минутах ходьбы от ресторана. Выполнил потом свою «работу», док сел в машину и отправился в северный район города. По дороге он остановился на Парк-стрит и на 64-й улице, где избавился от портмоне Бредли и портфеля, бросив их в почтовый ящик. Вот что интересно, капитан: я уверен, что в скорую помощь он позвонил еще до того, как приехал в приют. Или туда позвонил кто-то из его партнеров. Корралес, должно быть, все время знал, как сильно болен ребенок. Он побывал у больной девочки еще утром.

Редмонд покачал головой.

— Я не стану спорить с тобой, может, так и было, Уолл и. Но использовать это в качестве улики не представляется возможным. У нас нет свидетелей, вот в чем дело.

— Дайте нам время, и мы найдем их. Клянусь, мы это сделаем.

— Продолжай свой рассказ о Корралесе, — попросил Редмонд.

— Далее все происходило так: он побывал в морге на 108-й улице и на собрании своих дружков по освобождению Кубы. Все, как он нам рассказал.

— Странно, — промолвил Редмонд. — Если он уже опаздывал на собрание, где должен был выступить, тогда зачем он заехал в морг на поминки.

— Ну это нельзя было назвать поминками, — ответил Херринг и ухмыльнулся. — Покойнику было восемьдесят девять, он из старой гвардии латиноамериканских революционеров. Жил в Америке с 1927 года, но они решили отправить его гроб в Мексику, и там его похоронить.

Редмонд пристально посмотрел на него:

— Когда?

Херринг посмотрел на Перерро. Они поняли, что своевременно не проверили эту мелочь.

— Мы это мигом узнаем, сэр.

— Немедленно займитесь этим.

Когда детективы покидали кабинет начальника, на столе Редмонда зазвонил телефон. Спустившись в дежурку, они убедились, что там уже все знали об убийстве на Де-Пейстер-стрит.

Глава 30

Маркс едва ли когда-нибудь забудет, как они с Фицджеральдом возвращались на Хьюстон-стрит. Объектом резких упреков и критики инспектора стали все, начиная от Комиссариата в лице его молодых ярких талантов и кончая своими самородками.

— Кажется, предупреждение преступлений это ваш конек в криминалистике, лейтенант, не так ли? А что вы скажете о той кровавой бойне, которая только что произошла? Если трупы будут считаться благом, то нам уже обеспечено место в памяти потомков.

Маркс, глядя вперед, мужественно принимал гневные упреки начальства, но уши сидевшего впереди Пирса из розовых превратились в зловеще багровые. Маркс знал, что допустил серьезную ошибку с Эриком Мазером, пытаясь как бы влезть в его шкуру и понять, что он думает. Был момент, когда он сам призадумался над нравственностью так называемых «глупых копов». Справедливость упреков Фицджеральда делала его положение еще более неприятным. Причина допущенной им ошибки объяснялась тем, что он знал, что Эрик Мазер будет искать смерти, но сказать об этом инспектору он не смог, а сейчас тем более не время, когда он в таком гневе.

Подъехав к участку, они с трудом пробрались через скопище репортеров и расставленную повсюду фото- и телеаппаратуру.

— Я буду у вас через несколько минут, инспектор, — крикнул Фицджеральду Маркс. Слышал ли тот его, да и хотел ли снова его видеть, Маркс так и не узнал. Старик, поворачиваясь на все стороны, твердил репортерам только одно: — Не сейчас, ребята. Пока ничего нет. Не сейчас…

Маркс нашел Херринга, который оказался в учебном зале, и они поспешили к машине.

— Десятая улица, поедем по Третьей авеню.

В машине он спросил Херринга, как обстоят дела с его версией о Корралесе.

— Паршиво, лейтенант, мы ничего не можем доказать, пока как следует не прочешем всё густой гребенкой. Чертовски все запутано.

— А «шевроле-седан»? Нашел в нем что-нибудь?

— Нет, — ответил Херринг.

— Мы опоздали на несколько дней, — заметил Маркс. — И все же…

— Послушайте, Маркс, этот доктор не был в вестибюле, когда была разбита лампочка, по моим расчетам, там он не мог быть! Он уже ушел, когда все остальные вломились туда.

— Думаю, ты прав, — согласился Маркс.

— Знаете, лейтенант, федеральные службы во как увязли во всем этом, — Херринг провел ребром руки по бровям.

— Да, — согласился Маркс, — хотя мы их не видим, но они здесь присутствуют.

Херринг рассказал Марксу о приказе Редмонда проследить за гробом, который отправляют в Мексику.

— Знаете, как далеко я добрался? До грузовых складов Бальтимора и Огайо. Никакой информации. И тут вдруг капитан снимает меня с этого задания и велит прекратить дальнейшие поиски. Как вам это нравится?

— Должно быть, на это есть свои причины, — уклончиво ответил Маркс. — Одного я не пойму, почему ФБР само этим не занимается?

— Кажется, они хотят все это дело завалить.

— Если это так, — ответил Маркс, — то они этого уже добились.

— Нам надо изобличить доктора, — ответил Херринг. — И это нам придется делать самим.

— За ним не снято наблюдение?

— Нет, сэр. Капитан Редмонд не любит его еще больше, чем я.

У Десятой улицы они повернули на восток.

Проезжая мимо дома Анны Руссо, Маркс опросил:

— Вы молитесь, Уолли?

— Бывает, лейтенант. Как все.

— Лучшего случая у нас не будет, — сказал Маркс и попросил Пирса: — Остановитесь у дровяного склада, в том месте, где открыты ворота.

На складе они застали двух пильщиков около электропилы. Те молча смотрели, как Маркс и Херринг выходят из машины. Маркс достал ключ, который нашел в кармане мертвого Джерома Фримена, и передал его Херрингу.

— Проверь, подходит ли он к замку, а я пока поговорю с этими парнями. — Маркс пересек двор, а когда один из рабочих выключил пилу, сказал: — Ничего, ребята, работайте. Я только хотел проверить электропроводку в местах подключения. — Щит был на боковой стене здания, видный и доступный всем.

Когда Маркс вернулся, его уже ждал Херринг с ключом и замком. Широко улыбаясь, он доложил: — Подходит. Ключ и замок созданы друг для друга.

Маркс обнял Херринга за плечи: — Как мы с тобой, Уолли. Получай ордер на арест и тащи в участок Корралеса.

Когда Маркс вошел в кабинет Редмонда, его встретила неожиданная тишина. За стенами по коридорам сновали люди, доносился шум, но в кабинете начальства Редмонд и Фицджеральд сидели рядом за столом и читали какую-то бумагу.

Фицджеральд посмотрел на Маркса: — Мы читаем вашу почту, лейтенант, — он указал на конверт на столе. — Здесь не написано, что письмо личное.

Маркс взял в руки адресованный ему Мазером конверт. В нем пришло письмо, написанное в районной библиотеке.

Глава 31

До восьми вечера Корралес так и не проронил ни слова. В это время полицейское начальство вместе с адвокатом успело побывать у Джима Андерсона на его квартире в Манхэттене. Они предприняли это с единственной целью — избежать хотя бы на время шумного вмешательства прессы. Была и другая причина, по которой Корралес молчал. Андерсон попросил полицию не допрашивать его до того, как это сделает служба безопасности.

Жена Андерсона приготовила кофе, а затем, взяв сумочку и перчатки, ушла, что напомнило Марксу замечание Луизы Стейнберг о том, что они с Джанет за два года пересмотрели столько фильмов, как никакая другая пара подружек в Нью-Йорке.

На полированном обеденном столе лежали ксерокопированные копии признания Мазера.

Андерсон начал с того, что сообщил им, что подлинная личность Джерома Фримена не установлена. Он не родился в Бойсе, штат Айдахо, как это значится в его документах. Видимо, он просто выправил себе американское удостоверение личности и пользовался им по меньшей мере лет одиннадцать. О его смерти Андерсон сказал следующее: — Люди его профессии стреляются по двум причинам: он испугался, что не выдержит допросов и расколется, или знает, что в случае провала его государство расправится о ним так же жестоко, как и вражеская сторона.

— Как я понимаю, вы не имеете в виду его фруктовый бизнес, — сухо съязвил Фицджеральд.

— Вы правы, хотя, насколько мне известно, его американская фирма «Импортная компания Маргеритта» вполне преуспевала. Прекрасное прикрытие, вторая половина дня и вечера свободны, близость водных средств сообщения… Что касается грека, на которого у нас нет никаких данных, то в иммиграционной службе на него есть обычные документы. Но и только. У вас же на него совсем другой материал…

Андерсон взял копию признания Мазера.

— Мне жаль, джентльмены, но для нас этот документ не представляет особого интереса, однако, должен признаться, читается он, как роман. Все построено на воображении, я имею в виду роль, которую Мазер приписал себе в этом деле. Я не отрицаю его встреч с ними и того, что его использовали. Все это было. И вполне возможно, что воспользовались его идеей, как вычислить Бредли в Афинах, как нужного им человека. Я имею в виду идею с поисками памятника Байрону. Однако они не могли с уверенностью полагаться на то, что Бредли пойдет искать памятник только потому, что это посоветовал ему его друг Эрик Мазер.

Все предположительно могло быть так: Грисенко, вручая фильм каждому из намеченных им американских ученых, мог, как бы между прочим, также сказать каждому из них следующее: «В Афинах есть памятник Байрону, который мне хотелось бы посмотреть, раз я попал в этот город». Кстати, нам известно, что он именно это сказал Сильвестеру из Бостона, но тот направил его к швейцару, посоветовав: «Лучше спросите у него». Что касается Бредли, то тот ответил иначе, — ибо вспомнил, что его друг Мазер тоже наказывал ему обязательно посмотреть памятник Байрону. Как видите, это не то, что спланировал Мазер, но главное, что цель была достигнута: Грисенко вышел на нужного ему «курьера», доктора Бредли.

Что же касается той истории, которую они приготовили для Мазера о перехвате важных советских секретов, направляемых в США для их оценки здесь, — кажется, так они объяснили это Мазеру, — то это байки для очень наивных людей, или тех, кто готов поверить этому, ибо сам у них «на крючке». Кто пойдет на такой риск и будет подобным образом пересылать в нашу страну важную информацию, на получение которой мы тратим уйму денег и усилия целого аппарата? А что должен был делать их настоящий курьер? Перехватить эту информацию означало бы, что она изначально предназначалась кому-то другому. Этот курьер тут же информирует свое начальство. А если его убивают, то сама его смерть немедленно должна привести в движение зловещие колеса Отдела уголовных расследований. — Андерсон, улыбнувшись, посмотрел в сторону сидевшего поодаль Коннели.

— Нет, джентльмены, мистер Мазер не думал о второй половине этого сюжета. Он свою роль уже сыграл, и сыграл отлично, как об этом свидетельствуют отчеты лейтенанта Маркса. Эрик Мазер хорошо знал своих друзей и их привычки. В тот вечер в доме Бредли собрались пять воодушевленных ученых, готовых хоть ночью посмотреть фильм о советском эксперименте. Прочитав это богатое образами и красками признание, я должен сказать, что Мазер, участвуя в деле, получал определенное удовольствие.

Андерсон откашлялся.

— Я вижу, что вы то же самое готовы сказать сейчас и обо мне.

— Этот тайный фильм заговорщиков сейчас находится у вас, сэр? — спросил Редмонд. Мускулы его лица были напряжены.

— Да. Теперь я уже могу сообщить вам, что он у нас. Мы не играли с вами в кошки-мышки, капитан, как, я уверен, вы с Марксом думали. В среду утром дело об убийстве Бредли превратилось для нас в дело особой важности. Госдепартамент через службу разведки сообщил нам, что Василий Грисенко по возвращении в Советский Союз вскоре был арестован и обвинен в просталинской деятельности. С той минуты мы стали работать вместе с вами, а иногда, прошу простить нас за это, и опережая вас.

Когда ваши следователи вдруг вышли на Корралеса, это открыло нам новые возможности. Из-за его политической деятельности нам приходилось тщательно следить за его частыми поездками. Мы не вмешивались, мы просто следили. В четверг утром он заказал билет на рейс в Мексику. Но в понедельник ночью отменил этот свой вылет. Как только вы связали его с делом Бредли, мы захотели узнать, почему он изменил свои планы. Как потом догадался капитан Редмонд, он нашел другой, более безопасный способ пересылки микрофильма. Возникла хитроумная задумка переправить его в гробу с телом всеми забытого революционера. Погребальный саван — это древнейший из тайников для мелких по размеру сокровищ, мне не надо вам об этом напоминать.

Для интересов Соединенных Штатов, да пожалуй, и всего мира, было чрезвычайно важным, чтобы все думали, что микрофильм, привезенный из Афин, был переправлен через нашу границу. Поэтому вместо него в гробу была спрятана довольно убедительная его замена, которая благополучно пересекла границу вчера в семь часов пять минут вечера.

Привезенный доктором Бредли советский микрофильм действительно содержит важную информацию, касающуюся изготовления взрывчатых веществ высоких энергий. Но в этой информации нет ничего такого, чего бы мы уже не знали. Но главное во всем этом, джентльмены, это то, что она предназначалась для передачи курьеру коммунистического Китая.

Еще с первых дней победы Кастро доктор Корралес выдавал себя за антикастровца. Так, возможно, оно и есть в широком смысле слова. Все зависело от того, на чью сторону стал бы Кастро в случае конфликта между Советами и китайско-сталинистским коммунизмом. Но если вы привлечете его к суду, — Андерсон посмотрел на адвоката, — симпатии бесспорно будут на вашей стороне, поскольку он предал антикастровское движение.

— Вы думаете, нам понадобятся симпатии, сэр?

— Да. При отсутствии убедительных доказательств это вполне возможно.

— Мистер Андерсон, — вдруг спросил Маркс, — вы верите в то, что доктор Корралес убил Бредли?

— Я бы сказал, что это вполне возможно. Не следует недооценивать разнообразие тактических приемов, которым эти люди придают огромное значение. Чтобы было ясно, что я имею в виду, надо представить себе, как работает их сознание: конспирация, двойное прикрытие и умение использовать неожиданно возникшую альтернативу. Собственная засекреченность и безопасность превыше всего, ее охраняют даже друг от друга и тем более от таких легко вербуемых личностей, как Мазер. Анна Руссо предоставила им возможность для их первого прикрытия. Я напомню вам заголовки утренних газет во вторник: «Убийство физика по соседству с квартирой привлекательной студентки».

Андерсон промочил горло остатками кофе в чашке.

— В своих планах они, очевидно, с самого начала предусмотрели смерть доктора Бредли. Но только после того, как они убедятся, что он доставил нужный им микрофильм. Живой он был им нужен на тот случай, если понадобится допрос, а дровяной склад был отличным местом для этого. По их расчетам Бредли все равно потом должен был умереть.

Я сомневаюсь, что Корралес собирался сам просматривать здесь фильм. Для этого он не был подготовлен. Он пришел на склад только для того, чтобы убедиться, что фильм в их руках и в нужной коробке. Если бы фильма в коробке не оказалось, Бредли был бы немедленно доставлен на склад и здесь же допрошен. Возможно, Корралес сам уточнил кое-какие детали. Хотя я сомневаюсь.

— В письменном признании Мазера он даже не упоминается, — мрачно заметил Фицджеральд.

— Мазер не знал о его существовании, а тем более о его прямом участии в этом деле. И если бы не маленький ключик от замка и случайная фотография из архива ФБР о демонстрации антикастровцев, вам было бы очень трудно в чем-то уличить его. Как я понимаю, Корралес в тот вечер, когда произошло убийство, обеспечил себе железное алиби.

— Говоря такое, вы недооцениваете работу двух молодых детективов из моей команды, — не мог не вмешаться Редмонд. — Я уверен, что Херринг и Перерро, если дать им время, ничего не оставят от его алиби.

— Я очень надеюсь, что так оно и будет, — промолвил Андерсон. — Именно для этого мы просим дать нам немного времени. Дело в том, что доктор Корралес не знает, что микрофильм, который он взял у Бредли, нами перехвачен. Он уверен, что выполнил свою миссию. Во вторник он телеграфировал в Мексико-сити, что дела задерживают его в Нью-Йорке. Он уточнил в телеграмме, что собирается сделать в Нью-Йорке до приезда в Мексику. Это похоже на вполне официальный отчет о его антикастровских делах. Мы еще не нашли кода к этому посланию, но, думаю, это указания, где и как найти фильм в гробу старого ветерана революции, чей прах возвращен родной земле. Нам остается ждать их следующего шага: сообщения об очередном ночном преступлении осквернителей могил, вскрывших еще одну свежую могилу. Если такое случится, то наши люди готовы к действиям. Трудно сказать, как долго все это протянется, и круг наконец замкнется. Прежде чем этот микрофильм будет оценен по достоинству, он, возможно, пройдет через множество рук, не менее опасных, чем руки доктора Корралеса. Этого нам, джентльмены, возможно, не узнать никогда. Собственно говоря, с той минуты, как гроб пересек границу, я снова стал простым сотрудником по общественным связям. И как таковой, обращаюсь к вам с просьбой не торопиться пока какое-то время и не предавать гласности тот факт, что в нашем распоряжении находится этот фильм, так хитроумно спрятанный Корралесом в гробу.

— Господи! — не выдержал Фицджеральд, — мы должны арестовать этого преступника в течение одних суток. На каком же основании мы это сделаем?

Андерсон призадумался на минуту, а потом спокойно и тихо сказал:

— А почему бы нам не предъявить ему обвинение? — Он взял в руки копию признания Мазера. — Этот бедняга все же познал муки запоздалой совести. Он заслуживает того, чтобы о нем могли вспоминать его друзья и знакомые. У вас будет достаточно времени, чтобы подготовиться к суду присяжных.

Впереди у вас будет не такой уж сложный судебный процесс, если вы сумеете этим воспользоваться. Корралесу придется признаться в том, что он участвовал в заговоре, который описывает здесь Мазер. Все его детали были ему досконально известны. Для него же это будет удачным прикрытием от участия в передаче микрофильма, который, по его убеждению, уже давно ушел на Восток.

Муки запоздалой совести… Весь вечер эта фраза преследовала Маркса. Покинув кабинет Андерсона в одиннадцатом часу, он шел в полном одиночестве по Пятой авеню, держа путь в южные районы города. Ему очень хотелось позвонить Анне Руссо, но он не сделал этого. Только она одна знает, как Джанет относилась к Мазеру и как теперь она будет страдать, узнав о новой потере. Но Джанет придется это пережить. А ему с его желанием видеть Анну следует подождать несколько дней или, может быть, даже недель, когда он сможет рассказать ей всю эту историю до конца.

Он не зашел в таверну «Красная лампа», но заглянул в бар напротив и заказал двойной виски. Медленно потягивая его, он гадал, по-прежнему ли юные «эдвардианцы» в таверне напротив обсуждают поэзию Элиота и присутствие Суини среди соловьев.

notes

Примечания

1

Строка из стихотворения поэта Т. Н. Элиота. «Суини» — вымышленный персонаж, поэт, воплощающий все низменное в человеке. Жаргонное значение английского слова «соловей» — шлюха.

2

Предводитель греков в Троянской войне. По возвращении домой был убит женой и ее любовником.

3

Еврейская мама.

4

Литературные персонажи из книги П. Эгана; название американского крепкого пунша.

5

Спасибо, сеньора. Доброго вам дня. (исп.)

6

Первый царь Израильский. Библия.

7

Англ. литературовед (1861 — 192?), специалист по Шекспиру.

8

«Полые люди» — название известной поэмы Т. С. Элиота. — Прим. пер.

9

Название поэмы Т. С. Элиота. Суини — вымышленный герой, бездарный поэт. Заглавие поэмы пародийно. Жаргонное значение слова «соловей» — шлюха. (Прим. пер. Для сведения.)

10

Американский автор крутых детективов.

11

Завтра (исп.).

12

Оскар Уальд. Баллада Рэдингской тюрьмы. Пер. Н. Воронель.

13

Я не говорю по-испански (исп.).

Table of Contents

Дороти Девис Тень предателя

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13