Annotation

Герман Мелвилл (1819–1891) — классик американской литературы, выдающийся писатель-романтик.

В третий том Собрания сочинений вошли повести и рассказы ("Писец Бартлби", "Энкантадас, или Заколдованные острова", "Билли Бадд, фор-марсовый матрос" и др.); а также избранные стихотворения из сборников "Батальные сцены, или Война с разных точек зрения", "Джон Марр и другие матросы", "Тимолеон и другие стихотворения" и посмертно опубликованных рукописей.

Перевод И.Бернштейн, С.Сухарева, М.Лорие, С.Шик, И.Гуровой, В.Топорова, Игн. Ивановского, Д.Закса и др.

Составление и послесловие Ю.Ковалева, примечания Е.Апенко, Н.Наказнюк.

- Я и мой камин

- notes

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

- 6

- 7

- 8

- 9

- 10

- 11

- 12

- 13

- 14

- 15

- 16

- 17

- 18

- 19

- 20

- 21

- 22

- 23

- 24

- 25

- 26

- 27

- 28

- 29

- 30

- 31

- 32

- 33

- 34

- 35

- 36

- 37

- 38

- 39

- 40

- 41

- 42

- 43

- 44

- 45

- 46

- 47

- 48

Я и мой камин

Я и мой камин, оба седые старики-трубокуры, жительствуем за городом. Осели мы оба в этих краях уже давно, в особенности же камин, который с каждым днем оседает все больше и больше.

Я говорю обычно: «я и мой камин», подобно тому как кардинал Вулси[1] говаривал: «я и мой король»; однако это самонадеянное заявление, из коего следует, что я главенствую над камином, явно расходится с истиной: на самом деле камин во всем главенствует надо мной.

Громадная дымовая труба моего камина — дородного, осанистого здоровяка, настоящего Генриха VIII[2] среди каминов — высится надо мной и всеми моими владениями немного поодаль от дороги, окаймленной с обеих сторон дерном. Труба эта, утвержденная на склоне холма и сходная с гигантским телескопом лорда Росса,[3] нацеленным на луну в зените, — первое, что обращает на себя взор приближающегося путника; ее же раньше всего приветствует и утренний луч солнца. Времена года также отдают предпочтение моему камину: снег ложится на его трубу прежде, чем на мою шляпу, а весной, будто в дуплистом буковом дереве, ласточки строят там свои гнезда.

Но очевиднее всего превосходство моего камина надо мной обнаруживается внутри дома. Когда в задней комнате, отведенной специально для приема посетителей, я поднимаюсь навстречу моим гостям (приходят они, похоже, скорее с тем, чтобы навестить мой камин, нежели меня), я стою, если говорить строго, не перед камином, но позади него: ведь истинный хозяин дома именно он. Что ж, я не ропщу. В присутствии вышестоящих особ я, смею полагать, знаю свое место.

Исходя из столь непререкаемого верховенства камина надо мной, кое-кто даже заключил, что он прискорбным образом оттеснил меня на задний план: иными словами, по причине продолжительного пребывания позади старомодного камина я безнадежно отстал от века и вообще отстал во всех мыслимых отношениях. Сказать по правде, человеком особенно передовым я никогда не был, как не принадлежу и к тем хозяевам, кого мои соседи-фермеры называют предусмотрительными. Впрочем, последнее суждение не вполне справедливо, если принять во внимание мою несколько странную, быть может, привычку, прогуливаясь иногда по окрестностям с заложенными за спиной руками, смотреть прямо перед собой. Что же касается моего отставания, то в данный момент я и в самом деле отстою от камина на почтительном расстоянии, однако же отстать от него совсем отнюдь не входит в мои намерения. Короче говоря, мой камин — нечто высшее по отношению ко мне (затрудняюсь только сказать, на сколько голов выше); можно сказать даже — нечто вышнее, поскольку, смиренно опускаясь перед ним на колени с совком и щипцами в руках, я совершаю ему утреннюю службу, и никогда не случается, чтобы мы поменялись ролями; далее, если мой принципал[4] и питает какие-либо склонности, то склоняется он вовсе не на мою, а на противоположную сторону (из-за просадки фундамента).

Мой камин господствует как надо всей округой, так и в самом доме, вся планировка которого явно подчинена надобностям камина, а не моим: занимая бóльшую часть дома, он предоставляет мне ютиться в углах.

Тем не менее и мне, и камину необходимо объясниться, и так как оба мы расположены к полноте, объяснения наши займут предостаточно места.

В жилищах, состоящих из двух половин, где холл находится посередине, очаги обычно встроены в противоположные стороны дома; и когда один из членов семейства греется у огня, пылающего в камине северной стены, другой тем временем — быть может, его родной брат — подставляет озябшие ноги поближе к пламени очага, встроенного в южную стену, и оба сидят друг к другу спиной. Хорошо ли это? Давайте спросим всякого, кем владеет истинное братское чувство: не усмотрит ли он в этом неприветливости? Возможно, впрочем, что подобное устройство каминов зародилось в голове архитектора, слишком уж раздраженного семейными сварами.

Далее, почти у всякого нынешнего очага имеется свой особый дымоход, оканчивающийся отдельной трубой на крыше. По крайней мере, именно такое устройство считается предпочтительным. Но не признак ли это эгоистической разобщенности? К тому же все эти многочисленные дымоходы вовсе не обладают независимой кирпичной кладкой и не объединяются в некую федерацию под эгидой мощной вытяжной трубы, расположенной в самой середине дома; напротив, каждый из дымоходов неприметным образом проведен внутри стен, так что в них, куда ни ткни, таятся предательские пустоты, угрожающие крепости всего здания. Разумеется, основная причина описанного устройства каминов заключается в стремлении к возможно большей экономии пространства. В городах, где участки продаются на дюймы, недостает простора, чтобы сооружать камины, руководствуясь великодушной щедростью, и поэтому, точно так же, как сухопарые люди обыкновенно отличаются высоким ростом, городские дома, которым некуда раздаться вширь, возмещают свою стесненность тем, что растут в высоту. Это справедливо даже по отношению к самым изысканным жилищам, возведенным самыми утонченными джентльменами. Однако же, когда некий джентльмен с изысканнейшим вкусом, а именно Людовик Великий, король Франции,[5] задумал построить дворец для своего друга, мадам де Ментенон,[6] он выстроил его двухэтажным — по сути дела, в деревенском стиле. Но при всем том с каким необычайным размахом простирается на целые акры в ширину этот четырехугольный дворец, и по сей день блистающий в Версальском саду великолепием лангедокского[7] мрамора! Купить квадратный фут земли и водрузить на нем шест с фригийским колпаком[8] может всякий, но только король может отвести необозримый надел для Большого Трианона.[9]

Сейчас времена не те: к тому, что раньше диктовалось необходимостью, ныне подстрекает тщеславие. В городах вовсю состязаются, чей дом окажется выше. Если у одного жителя дом в четыре этажа, а сосед поселяется рядом в отстроенном для себя пятиэтажном доме, то старожил, лишь бы на него не смотрели свысока, немедля посылает за архитектором и насаживает на свой четвертый этаж еще пятый и шестой. И до тех пор не знать ему покоя, пока в сумерках он тайком не пройдется по противоположной стороне улицы единственно для того, чтобы убедиться, как его шестой этаж высится над пятым, принадлежащим соседу: вот тогда только, вполне удовлетворенный, отправится он на отдых с легким сердцем.

Таким людям, мне думается, лучше всего селиться по соседству с горными пиками: это избавило бы их от ревнивого стремления стать выше других.

Учитывая, однако, что мой собственный дом весьма обширен, хотя и отнюдь не высок, все сказанное ранее может показаться хитрой адвокатской речью, как будто я именно затем кутаюсь в покровы общих рассуждений, дабы под их защитой ловко польстить своему тщеславию. Подобное заблуждение тотчас рассеется, стоит мне чистосердечно признаться, что земля, прилегающая к заросшей ольхой низине на моей усадьбе, месяц назад была продана по цене десять долларов за акр, причем покупку сочли опрометчивой: отсюда следует, что земли для строительства просторных домов в наших местах хоть отбавляй, и ценится она дешевле некуда. В самом деле, земля здесь дешевая — как говорится, дешевле грязи, — и наши вязы пускают корни в почву без малейшего стеснения, щедро и беззаботно простирая кругом над ней свои могучие ветви. Сеют в наших краях вразброс, даже горох и репу. Фермер, который вздумал бы, расхаживая по своему полю в двадцать акров, делать пальцем в земле ямки для горчичных зерен, прослыл бы скаредным, ограниченным хозяином. А взять одуванчики на заливных лугах или незабудки вдоль горных троп — сразу видно, как вольготно им тут живется! Иное лето колосья ржи стоят каждый по отдельности, будто церковные шпили. С какой стати им тесниться, если простор вокруг — не охватишь глазом? Мир широк, мир лежит перед нами, шепчут колосья… А сорняки! Просто оторопь берет, как стремительно они разрастаются. Бороться с сорняками нечего и думать: некоторые наши пастбища превратились в подобие разбойничьего вертепа, эдакой Эльзасии[10] для сорняков. Глядя же весной на то, как буйно идет в рост молодая трава, поневоле вспоминаешь слова Кошута[11] о восстании народов. Ближние горы собрались толпами, словно к проповеди на открытом воздухе. И такие необозримые равнины повсюду, что наши тени маршируют, строятся и перестраиваются на ходу, искуснейшим образом выполняя сложные маневры, будто императорская гвардия на Марсовом поле.[12] Да! О холмах: там, где по ним пролегают дороги, городские власти дали позволение срывать пригорки до основания и утрамбовывать землю колесами, причем совершенно бесплатно, разве что за единственную привилегию — вволю лакомиться ежевикой. И случись здесь окончить дни безвестному страннику — кто из владельцев пожалел бы для него шести футов земли?

И все же, что ни говори, земля эта, исхоженная вдоль и поперек, хоть ей и грош цена, дорога мне: я горжусь всем тем, что на ней есть, и более всего тремя главными ее достопримечательностями: Старым Дубом, горой Огг и моим камином.

Большинство домов по соседству — в два этажа, иные с надстройкой; немногие выше этого. Дом, в котором обитаем мы с камином, шириной превосходит свою высоту от порога до ската крыши почти вдвое: это объясняется монументальностью главного его содержимого, а также свидетельствует о том, что в доме, как и во всей стране, места дли нас обоих хватает с избытком.

Дом деревянный, что придает камину, сложенному из кирпича, еще более крепкий и основательный вид. Составляющие его колоссальные кирпичи столь же диковинны для нашего жалкого выродившегося века, как и чудовищные кованые гвозди, что скрепляют обшивку стен. Перед внутренним взором архитектора, замыслившего свой проект, высилась, должно быть, пирамида Хеопса, ибо именно это знаменитое сооружение, бесспорно, является прообразом моего камина, разве что к вершине своей он сужается не так заметно, да и сама верхушка дымовой трубы усечена. Прямо из недр погреба, из самой середины дома, вздымается он, преодолевая на пути все препятствия в виде перекрытий, пока не пробивает наконец верхушкой высотой в четыре фута коньковый брус крыши, словно гигантский кит, разрезающий головой в форме наковальни гребень океанской волны. Кое-кто даже уподобляет верхушку моего камина наблюдательному пункту на корабле со срезанной верхней палубой.

Говоря о верхней части дымохода и о том, как она приобрела свой нынешний причудливый вид, приходится затронуть тему довольно деликатного свойства. Не знаю, с чего и начать… Много лет тому назад, когда крыша старого дома, бывшая поначалу остроконечной, стала протекать, явились лесорубы, нанятые тогдашним владельцем дома, и немедля взялись огромными поперечными пилами спиливать щипец[13] долой. Прежней крыши, со всеми ее птичьими гнездами и слуховыми окошками, не стало: ее заменила другая, новейшего фасона, более пригодная для дровяного сарая на железнодорожной станции, нежели для дома, где обитает почтенный сельский джентльмен. Проделанная операция, в результате которой строение укоротилось футов на пятнадцать, по отношению к камину возымела эффект, сходный со спадом весеннего половодья. Вода вокруг дымохода оказалась на редкость низкой, и вот, дабы поправить дело, тогдашний собственник камина, недолго думая, отрезает от него целых пятнадцать футов, по сути дела обезглавив августейшую особу. Этот владелец-цареубийца, безусловно, заслуживал быть отправленным на суд потомства в одной повозке с Кромвелем,[14] если бы не одно смягчающее его вину обстоятельство: будучи по роду занятий торговцем домашней птицей, он наловчился свертывать чужие головы, не испытывая ни малейших угрызений совести.

Из-за пирамидальной формы камина укороченная верхушка его дымохода стала казаться непомерно широкой. Я сказал: непомерно широкой, но такой она кажется только тем, кто лишен дара подмечать все живописное. Какое мне дело, если прохожие, не подозревая о том, что мой камин — свободный гражданин свободной страны — твердо стоит на собственном фундаменте, дивятся, каким образом эта вагранка[15] (по их выражению) держится на одних стропилах и балках? Мне решительно все равно. Я охотно угощу путника напитком из патоки, коли он того пожелает, но разве мой долг наделять его еще и вкусом к сладкому? Люди сведущие усматривают в моем старом доме с камином некое подобие прославленного «Слона и Зáмка».[16]

Все те, у кого отзывчивое сердце, должны с сочувствием отнестись к дальнейшему моему повествованию. Неизбежным следствием описанной выше хирургической операции было то, что обнажилась часть дымохода, ранее скрытая и отнюдь не предназначенная оставаться под открытым небом, а потому сложенная из необожженных кирпичей. В результате камин, хотя и был от природы крепкого сложения, ничем не защищенный, немало пострадал от непогоды: не в состоянии приспособиться к местному климату, он вскоре начал хиреть и покрываться пятнами, напоминающими сыпь при заболевании корью. Замечая это, идущие мимо качали головами и говорили со смехом: «Поглядите-ка на эту гнилую макушку: она вот-вот отвалится!» Но что мне за дело до их пересудов? Те же самые прохожие охотно отправились бы за океан, лишь бы взглянуть, как разрушается Кенилворт;[17] и в самом деле: из всех художников, живописующих достопримечательности, пальма первенства — или, вернее, плющ первенства — по праву принадлежит запустению. Сам я нередко подумываю, что настоящее место для моего камина — именно там, в увитой плющом старой Англии.

Тщетно моя супруга (о конечных ее побуждениях мы узнаем позже) со всей торжественностью предостерегала меня, что, если безотлагательно не принять самые решительные меры, дело кончится пожаром: ведь на месте пятен, там, где дымовая труба соприкасается с крышей, начали появляться трещины, — и рано или поздно мы сгорим дотла… «Жена, — отвечал я, — пускай уж лучше дом мой сверху донизу охватит пламя, нежели я позволю принизить камин хотя бы на несколько футов. Макушку его порочат злые языки — вольнó им, но не мне давать по макушке тому, кто стоит выше меня». Однако в конце концов держатель закладной прислал мне записку, в которой уведомлял о том, что, буде камин останется в прежнем немощном состоянии, моя страховка будет сочтена недействительной. А подобным предупреждением нельзя было пренебречь. В целом свете все живописное покоряется живодерскому. Должник по закладной может пребывать в беспечности, но залогодержатель бдит неусыпно.

Провели новую операцию: подпорченную макушку сняли и приладили свежую. К несчастью, каменщик попался косоглазый, к тому же в левом боку у него нестерпимо кололо, и потому новая макушка тоже слегка кренится на левую сторону.

Одним обстоятельством, однако, я не устаю гордиться: ширина новой дымовой трубы осталась прежней.

Впрочем, каким бы внушительным ни представлялся камин со стороны, это сущий пустяк по сравнению с его основанием. Фундамент камина, сокрытый в подвале, возвышается над землей на двенадцать футов и занимает собой площадь ровно в сто сорок четыре фута.[18] Редкостное землевладение — а какой тяжелый груз для нашего земного шара! По сути дела, только благодаря тому, что древле мы с камином не отягощали лишним бременем плеч бывалого коробейника — дюжего Атласа, он умудрился устоять на ногах со своей поклажей. Приведенные мной размеры могут счесть баснословными. Но разве, подобно тем двенадцати камням, которые поставил в Галгале Иисус Навин в память перехода через Иордан,[19] не высится мой камин неколебимо и по сей день?

Частенько спускаюсь я в подвал и пристально вглядываюсь в кирпичный монумент перед собой. Долго стою, размышляю, не перестаю дивиться… В могучей постройке есть нечто друидическое,[20] и сумрачный подвал со сводчатыми переходами и прячущейся по углам непроглядной тьмой напоминает мне влажные бессолнечные дебри первобытного леса. С такой силой это причудливое сходство овладевает моим воображением, что однажды, охваченный благоговейным изумлением и, как мне теперь сдается, малость повредившись рассудком, я схватил садовую лопату и принялся копать землю вокруг фундамента, с особенным тщанием налегая на лопату по его углам, в смутной надежде наткнуться на некое обветшалое свидетельство того давнего дня, когда сюда, рассеивая мрак, проникал небесный луч, в то время как каменщики закладывали основание камина — под палящим августовским солнцем или же в мартовскую непогоду. Усердно орудуя тупым инструментом, я с понятным неудовольствием встретил бесцеремонно вторгшегося ко мне соседа, который зашел в дом по делу, а когда ему сказали, что я спустился в подвал, заявил, что не желает лишний раз меня утруждать и отправился ко мне сам: вот так-то он и застал меня врасплох, с лопатой в руке.

— Ищете клад, сэр?

— Нет, сэр, — вздрогнув от неожиданности, отвечал я. — Я просто — кха! — прости… как бы вам это сказать… окапываю землю вокруг камина.

— Ах вон оно что! Взрыхляете почву — чтобы лучше рос? Не сочли ли вы, сэр, что ваш камин отстает в развитии и особенно верхушкой слаб?

— Сэр! — вскричал я, отбросив лопату в сторону. — Вы, кажется, переходите на личности? Я и мой камин…

— На личности?!

— Сэр, камин для меня — прежде всего личность, а не простое сооружение из кирпича. Камин здесь — полновластный монарх. Я же — его ничтожный и многотерпеливый подданный.

Нет уж, никогда я не позволял никаких насмешек ни над собой, ни над моим камином!.. И вот с тех пор мой сосед в моем присутствии ни разу не позволил себе отозваться о камине пренебрежительно — напротив, при упоминании о нем неизменно присовокуплял какой-нибудь комплимент. Камин по праву заслуживает уважительного к себе отношения. Вот он высится, гордо и одиноко, и перед вами не какое-нибудь там демократическое собрание дымоходов, а ни дать ни взять его величество император всея Руси — истинный, неограниченный самодержец.

Мне самому его действительные размеры представляются порой невероятными. С виду он не так грандиозен, как на самом деле, — даже в нижней своей части. На глаз о его величине можно составить лишь смутное представление, поскольку всякий раз восприятию доступна только одна из четырех сторон, ширина каковой двенадцать футов. Однако прочие стороны также имеют по двенадцать футов, и целое явно образует квадрат; если же двенадцать помножить на двенадцать, в итоге получается сто сорок четыре. Следовательно, обоснованно судить о величине камина можно, лишь вторгаясь в область высшей математики и используя выкладки, весьма сходные с теми, посредством которых вычисляются астрономами ошеломляющие расстояния между галактиками.

Надо ли говорить о том, что в стенах моего дома никаких дымоходов не сыщешь? Все они сгрудились посередине, объединившись в один мощный камин, по четырем сторонам которого, в два яруса, расположены очаги; и студеной зимней ночью, когда мои домочадцы и гости, прежде чем пойти в постель, греются в кресле у камелька, все они, быть может сами о том не подозревая, смотрят друг другу в лицо, и ноги их вытянуты по направлению к одному центру; когда же они отправляются спать, то укладываются вокруг одной-единственной на всех источающей тепло печи, словно племя ирокезов, ночующих в лесу вокруг груды тлеющих углей. И подобно тому, как огонь не только согревает индейцев, но и отпугивает волков и прочих диких зверей, так и курящийся из трубы моего камина дымок отваживает по ночам взломщиков и бандитов из города, крадущихся в поисках добычи: кто из грабителей дерзнет проникнуть в жилище, где камин топится беспрерывно, оповещая о том, что, хотя обитатели дома мирно покоятся под одеялами, огонь у них не дремлет, и стоит только забить тревогу, как тут же будут зажжены свечи и возгорится порох на полках мушкетов.

Величествен мой камин, что и говорить, — подлинно главный престол, вполне пригодный для отправления торжественной мессы перед римским папой в окружении кардиналов. Но разве мир наш устроен совершенно? Если бы не был так велик Гай Юлий Цезарь,[21] то, наверное, Брут, Кассий, Антоний[22] и иже с ними проявили бы больше величия. Не будь мой камин таким исполином, комнаты в доме были бы гораздо просторней. Не раз моя супруга с прискорбием пыталась внушить мне, что мой камин, по примеру английской аристократии, заставляет все окружающее сокращаться в размерах. Она утверждает, что камин — источник бесчисленных домашних неудобств, и виной всему то, что он с таким упорством обретается в самой середине дома. Моя супруга негодует по причине того, что камин якобы загородил собой все пространство и сени выглядят крайне неказисто. По правде сказать, сеней, как таковых, в доме нет вовсе: открыв широкую входную дверь, вы сразу оказываетесь на квадратной площадке, смахивающей на небольшой причал. Для причала места, пожалуй, достаточно, но для сеней тут тесновато. Далее, поскольку парадный вход расположен как раз посередине дома, то камин громоздится прямо напротив двери. По сути дела, противоположная стена целиком занята камином, постепенно сужающимся кверху, и ширина ее составляет чуть менее двенадцати футов. Именно здесь находится главная лестница с тремя небольшими площадками на поворотах, круто ведущая на второй этаж, где над входной дверью помещается узкая галерея — футов двенадцать в длину, — откуда можно попасть в спальные комнаты по обеим ее сторонам. Эта галерея, конечно же, обнесена перилами: когда стоишь на ней, глядя вниз на лестничные ступени и на три лестничные площадки, всерьез кажется, будто это балкончик для музыкантов в каком-нибудь старинном веселом обиталище времен королевы Елизаветы…[23] Признаться ли вам в одной маленькой слабости? Я заботливо оберегаю висящую здесь паутину и то и дело удерживаю нашу служанку Бидди, когда она намеревается смахнуть ее щеткой, хотя мой запрет и ведет к ссорам с женой и дочерьми.

Потолок того помещения, где вы оказываетесь при входе, на самом деле потолок верхнего этажа. Оба этажа слились здесь в один, и когда поднимаешься по винтовой лестнице, кажется, что ступени ведут на верх высокой башни или сторожевого маяка. На второй площадке, в середке камина, есть таинственная дверца; там, в таинственном чуланчике, храню я таинственные напитки, обладающие изысканным и не менее таинственным ароматом; аромат этот придало им мягкое тепло камина, непрерывно излучаемое нагретыми кирпичами. Возить вина в Индию морем незачем: мой камин действует на вино благотворнее тропиков. Просидеть ноябрьский день в кресле у моего камина столь же полезно для поправки здоровья, как и провести целое лето на Кубе. Подчас мне сдается, что под сенью моего камина вполне мог бы созревать и виноград… Взгляните только, как разрослась посаженная руками моей супруги герань! Она цветет и в декабре. А яйца? Их никак нельзя хранить поблизости от камина: в противном случае выведутся цыплята… Поистине, у моего камина щедрое, горячее сердце.

Как часто супруга приступала ко мне со своим проектом устройства грандиозного холла, который должен был вытеснить собой основание камина и протянуться через весь дом, поражая гостей невиданным размахом! «Послушай, жена, — отвечал я, — а камин? Вспомни о камине: если убрать фундамент, то на чем будет держаться верхняя его часть?» Она: «А для чего же тогда существует верхний этаж?» Нет, что ни говори, а тонкостей архитектуры женщинам не понять… Жена продолжала толковать о том, какие потребуются перестройки, ночами напролет уточняя и совершенствуя свои планы. Ей представлялось, будто провести ход сквозь камин столь же легко, как проткнуть стебелек щавеля. В конце концов пришлось мягко напомнить ей о том, что, как ни крути, но наличие камина — это факт, осязаемый и весомый, с которым во всех начинаниях следует считаться — и считаться всерьез. Однако от предупреждения моего толку было мало…

Здесь, испросив у супруги соизволения, я должен подробнее обрисовать ее неутомимо деятельную натуру. Мы с ней почти ровесники, но душой она так же молода, как моя гнедая кобыла Мушка, которая прошлой осенью сбросила меня на землю. Фигура у моей супруги стройная на загляденье: хотя в роду у нее все страдали от ревматизма, она с ним вовсе не знается, зато меня радикулит скрючивает порой так, что я начинаю походить на столетнюю яблоню. У супруги моей никогда ничего не болит, разве что зубы иногда ее донимают. А какой у нее слух! Стоит мне войти в дом в пыльных башмаках, как она тут же просыпается в спальне наверху. А какова зоркость! Наша служанка Бидди рассказывает своим подругам, что хозяйка приметит пятнышко на кухонной полке, даже если его нарочно прикрыть оловянным блюдом. Движется она с той же живостью, что мыслит и чувствует. Кончина от летаргии ей никак не грозит. Помню, как долгой декабрьской ночью она не сомкнула глаз, детально разрабатывая в уме план завтрашней кампании. Она словно рождена для того, чтобы беспрерывно носиться с разными проектами. Сентенция поэта «все существующее верно»[24] — не для нее. Девиз моей супруги: «Все существующее неверно», а коль так, все существующее подлежит переделке, причем немедленной… Девиз воистину грозный для спутника ее жизни — старого созерцателя, чья душа воскресает каждый седьмой день недели, когда полагается быть праздным, и кто даже в будний день готов, из благочестивого ужаса перед трудолюбивым рвением, описать круг в четверть мили, лишь бы не встретить на дороге человека, поглощенного работой.

Говорят, браки совершаются на небесах — допустим, что так оно и есть, однако моя супруга явилась бы достойной парой для Петра Великого или же Питера Пайпера.[25] Нечего сомневаться, какой идеальный порядок она навела бы в громадной разбросанной империи первого и с каким рьяным усердием пособила бы второму собрать бочонок рассыпанного маринованного перца.

Но поразительнее всего то, что супруга моя и мысли не допускает о своем неизбежном конце. Ее юношеское недоверие как к самому понятию смерти, так и к неопровержимой ее реальности поневоле заставляет усомниться в ее христианских убеждениях. Моя супруга, бесспорно, должна была бы ясно отдавать себе отчет в том, что пора ее первой молодости давно миновала, но, похоже, старческого увядания она ничуть не опасается и надеется, что немощь преклонных лет останется ей неведома. В старость она попросту не верит. Услышав у дубравы Мамре диковинное предвещание, моя супруга не рассмеялась бы про себя, как жена старого Авраама.[26]

И вот посудите, каково мне приходится, когда я посиживаю в уютной сени моего камина и мирно покуриваю мою трубку, не заботясь о том, что пепел сыплется к моим ногам: пепел — что ж, пусть он попадает всюду, лишь бы не набивался в рот; и так вот я пребываю, ничем не волнуемый, и пепел, несомненно, напоминает мне, что горение даже самой пылкой человеческой жизни обращается в прах; посудите же, каково мне приходится от поистине непозволительной напористости моей супруги! Иногда я способен относиться к ее жизненной энергии с мудрым спокойствием, но гораздо чаще она возмущает ровную гладь моей души и покрывает ее мелкой рябью.

Если справедливо утверждение, что в браке сходятся противоположности, то поистине роковая неизбежность свела нас вместе! Равно нетерпимая к прошлому и настоящему, моя супруга, словно кружка имбирного пива, переполнена до краев всяческими замыслами и проектами; она неустанно исполняет свои хозяйственные обязанности и переполняет кладовую соленьями и маринадами в неусыпном попечении о будущем; нетерпеливая к любым новостям, она ждет не дождется газет и с жадностью набрасывается на письма. Я же совершенно доволен минувшим днем, нимало не задумываюсь о завтрашнем, не ожидаю нового решительно ни от кого и ни от чего на свете, не строю ни малейших планов и не имею никаких видов на будущее; единственное, к чему я принужден, — это вести неравную борьбу с супругой и отражать ее неуместные посягательства.

Сам будучи на склоне лет, я более всего дорожу стариной — и потому люблю старика Монтеня,[27] выдержанный сыр и старое вино; сторонюсь молодых людей, избегаю горячих булочек, новых книг и молодого картофеля; я по-настоящему привязан к своему допотопному разлапистому креслу и престарелому косолапому священнику Уайту, моему соседу, а еще более — к моему ближайшему соседу — старой вьющейся виноградной лозе, что летними вечерами составляет мне компанию, непринужденно опираясь о раму, в то время как я, сидя в комнате, облокачиваюсь о подоконник поблизости от нее; но выше всего, гораздо выше всего прочего, ставлю я свой стародавний камин с высокой полкой. Моя же супруга, по причине своей безрассудной тяги к юности, признает только новое и потому любит свежий сидр осенью, а весной, как если бы она приходилась родной дочерью самому Навуходоносору,[28] гоняется, точно одержимая, за всевозможными салатами и шпинатами, в особенности пристрастна она к ранним огурчикам; впрочем, природа неизменно мстит за вожделения, свойственные юности, но не приличествующие столь пожилой даме, и свежая зелень никогда не идет ей на пользу; она захвачена недавно открытыми перспективами ослепительного будущего (словно на заднем плане не маячит кладбище); ей не терпится следовать сведенборгианизму,[29] спиритизму и всем прочим новым веяниям в области как естественных явлений, так и сверхъестественных; с неистребимым оптимизмом она всякий год устраивает все новые цветочные клумбы даже на северной стороне дома, где и жестким кустам таволги не за что уцепиться корнями, чтобы устоять под натиском свирепого горного ветра; вдоль дороги она высаживает черенки молодых вязов без малейшей надежды дождаться от них тени, каковая падет разве что на развалины надгробий, под которыми будут похоронены ее правнучки; она не носит чепцов и заплетает свои седые волосы в косу; выписывает «Дамский журнал», чтобы следить за модами; календарь на новый год всегда покупает еще в ноябре; встает на рассвете и даже к самому теплому закату относится с холодным пренебрежением; на досуге она заново принимается то за историю, то за французский, то за музыку; обожает общество молодых людей; вызывается объезжать молодых жеребцов; разводит в саду новые сорта фруктов и тайно ненавидит мою старую виноградную лозу, моего косолапого старика соседа, мое старое разлапистое кресло, но пуще всего, гораздо пуще всего прочего, насмерть стоит она против моего старозаветного камина с высокой полкой. Я не перестаю себя спрашивать, посредством какой изощренной магии присвоила себе эта весьма почтенная леди, давным-давно вступившая в свою осеннюю пору, душу столь юношескую, исполненную весенней бодрости? Если я пытаюсь протестовать, у нее неизменно находится обезоруживающий довод: «Полно ворчать, старик (она всегда называет меня стариком), — ведь это я, только я своей молодостью спасаю тебя от закоснения». Что ж, может быть, так оно и есть. В конце концов, все это предопределено свыше. Одна из ее бедных родственниц, добрая душа, заявляет в пылу откровенности, что моя супруга — соль земли, тем паче соль того моря, в котором я обретаюсь, иначе оно давно бы уже застоялось и покрылось ряской. В моих морских широтах она еще и муссон, неизменно дующий в одном направлении и готовый обрушиться всей своей яростью на мой старый добрый камин.

Прекрасно сознавая свое превосходство в области практической деятельности, жена неоднократно выступала с предложением целиком принять на себя ответственность за все мои дела и обязанности. В домашнем государстве она жаждет моего отречения от престола, дабы я, добровольно сложив с себя бразды правления, подобно досточтимому Карлу V,[30] удалился бы в своеобразное монастырское затворничество. На самом же деле заявить о своей власти мне удается разве что по отношению к камину. Благодаря искусству, с каким жена проводит в жизнь принцип, согласно которому определенные сферы по праву подпадают исключительно под женскую юрисдикцию, я, как человек по природе уступчивый, время от времени внезапно обнаруживаю, что незаметно лишаюсь то одной, то другой из своих мужских прерогатив. В воображении мне представляется, что я блуждаю по своим угодьям этаким праздным, неприкаянным, беспечным, не знающим никаких забот королем Лиром. И только какое-нибудь случайное обстоятельство неожиданно раскрывает мне глаза на то, чьей власти я подчинен. Однажды, в позапрошлом году, я увидел на хозяйственном дворе груды неведомо откуда взявшихся бревен и досок: явление это показалось мне странным и заставило всерьез поломать голову.

— Жена, — полюбопытствовал я, — что это за бревна и доски вон там, поблизости от фруктового сада? Не знаешь ли ты, чьи они? Кто их там сбросил? Меня не слишком радует, когда соседи вот так распоряжаются чужой землей — не лучше ли было бы сначала все-таки спросить разрешения?

Жена окинула меня сожалеющим взглядом.

— Вот так так, старик! Да разве тебе не известно, что я строю новый сарай? Ты что, не слыхал об этом?

Такова эта бедная старая дама, не устающая обвинять меня в самом жестоком над ней тиранстве!

Но вернемся к камину. Уверившись в том, что, пока существует данное препятствие, надежды на сооружение холла несбыточны, жена одно время носилась с несколько видоизмененным проектом, в деталях которого я так и не сумел толком разобраться. Насколько могу судить, речь шла о некоем сводчатом проходе — извилистом туннеле сквозь камин: начинаясь прямо под лестницей и старательно избегая опасного соседства с очагами, а пуще всего сторонясь главного дымохода, этот туннель должен был вести бесстрашного путешественника от парадной двери до самой столовой, расположенной в задней части дома. Иначе как гениальным план этот назвать нельзя: столь же гениален был замысел Нерона, задумавшего прорыть грандиозный канал через Коринфский перешеек.[31] Боюсь подтвердить это под присягой, но, будь данный проект осуществлен, в отдаленном будущем какому-нибудь Бельцони[32] с помощью светильников, развешанных на должном расстоянии, вероятно, удалось бы пробраться через кирпичную толщу и переступить порог столовой, где не предложить ему трапезы для скорейшего восстановления сил было бы вопиющим попранием законов гостеприимства.

Однако моя неугомонная супруга не прекращала критических нападок, причем ее планы переустройства не ограничивались нижним этажом, нет, тщеславные ее устремления шли по восходящей. Со своими проектами она поднялась на верхний этаж — вплоть до самого чердака. Для ее недовольства существующим положением вещей некоторые основания, надо признать, все же имелись. Дело в том, что помимо упомянутой выше маленькой галереи другого прохода наверх у нас нет. Причину всех неудобств моя супруга усматривала в камине, который, с присущей ей энергичностью, она презрительно почитала захватчиком. По всем четырем сторонам камина к нему лепились комнаты, с тем чтобы обзавестись своим собственным очагом. Камин не шел к ним — и они сами должны были идти к нему. В результате почти любая из комнат, подобно философской системе, сама по себе была лишь введением, переходом к другим комнатам и анфиладам, представлявшим собой, по сути, целую череду введений. Идущий по дому — как ему казалось, к определенной цели — обнаруживал, что достигнуть ее не в состоянии. Подобным же образом сбиваются с дороги в лесу: путешественник мог снова и снова обходить камин, возвращаться к исходной точке, начинать путь заново — и опять оказываться на прежнем месте. Поистине (говорю это вовсе не из стремления возвести хулу) на свете еще не было жилища, столь похожего на лабиринт. Бывало, гости оставались у меня не на одну неделю, и тем не менее то и дело с изумлением натыкались на какую-нибудь комнату, о существовании которой ранее даже не подозревали.

Устройство моего дома благодаря камину повергает непосвященных в глубокое недоумение, но более всего их озадачивает столовая, в которой имеется целых девять дверей — и куда только они не ведут! Посетитель, впервые у нас оказавшийся, естественно, не придает значения тому, в какую именно из дверей он вошел, но по окончании визита, собравшись откланяться, совершает самые курьезные промахи. Растворив первую попавшуюся дверь, он вдруг оказывается на ведущей наверх черной лестнице. Тут же захлопнув эту дверь, делает шаг к другой, однако в ужасе отшатывается от внезапно разверзшегося у самых его ног погреба. Распахнув третью, видит поглощенную работой служанку, которая при его появлении вздрагивает от неожиданности. Отчаявшись, он в конце концов расписывается в собственной беспомощности и заручается содействием надежного проводника, если таковой оказывается поблизости, и уж тогда только благополучно обретает выход. Однако забавнее всего попал впросак некий весьма утонченный молодой джентльмен, большой модник, проникшийся — и не без оснований — особыми симпатиями к моей дочери Анне. Как-то под вечер он явился с визитом и застал ее одну в столовой, где она коротала время за шитьем. Гость засиделся допоздна; затем, после затянувшейся изысканной беседы, в продолжение которой он не выпускал из рук шляпу и трость, приступил к длительному прощанию, беспрерывно отвешивая галантнейшие поклоны и пятясь назад, словно придворный после аудиенции у королевы; ни разу не оглянувшись, он раскрыл за спиной первую подвернувшуюся ему дверь, без труда перешагнул порог и старательно затворился в кладовке без окон, очевидно немало озадаченный тем, что в прихожей так темно. Вскоре послышался страшный шум и грохот, как если бы кошка нечаянно оказалась в посудном шкафу, дверь распахнулась настежь — и взорам вновь предстал молодой джентльмен, до крайности растерянный и удрученный. В величайшем смущении он обратился к моей дочери с просьбой указать ему нужную из девяти дверей — и склонная к проказам Анна, поведав мне впоследствии эту историю, особенно смеялась тому, какое удивление вызвала у нее перемена в манерах гостя: вся церемонность с него мигом слетела, и напоследок он держался по-деловому строго и вместе с тем необыкновенно просто. В нем появились даже невиданные ранее открытость и прямота: видимо, после того, как он неосмотрительно погрузил свои белые перчатки прямо в открытый ящик с тростниковым сахаром, вероятно воображая, что поскольку речи его так слащавы, то сахар ему сродни.

Серьезнейшее неудобство создавал камин и для гостя, когда тот в замешательстве пытался отыскать свою комнату, от которой его отделяло подчас множество посторонних дверей. Направлять его на верный путь с помощью указательных столбов выглядело бы, пожалуй, таким же чудачеством, как если бы сам гость стучался по дороге в каждую дверь, как поступает у Темпл-Бара[33] августейший посетитель лондонского Сити — его величество король.

Словом, все мое семейство не переставало изливать потоки всякого рода жалоб, пока наконец моя супруга не выступила с радикальным предложением — уничтожить камин in toto.[34]

— Что? — воскликнул я. — Уничтожить камин? Жена, изымать откуда-либо главную опору — занятие самое рискованное. Лишить спину позвоночника или оставить дом без камина — совсем не то, что извлечь из мерзлой земли лопнувшую водопроводную трубу. Кроме того, — прибавил я, — камин — это единственное в нашем жилище, что не подвластно времени. Если только на его величие не посягнут реформаторы, то и спустя века, когда стены нашего дома рухнут и обратятся в прах, камин будет гордо выситься, подобно монументу на Банкер-Хилл.[35]

Так я заявил поначалу. Но разве можно положиться на себя до конца, особенно человеку немолодому, которому негде укрыться от увещеваний жены с дочерьми? Со временем под их напором я начал склоняться к тому, чтобы пересмотреть свое мнение, — во всяком случае, обещал изучить вопрос более тщательно. В конце концов дело дошло до того, что пришлось обратиться за консультацией к некоему мистеру Скрайбу — по роду занятий каменщику-подрядчику, но отчасти и архитектору. Я официально представил его моему камину. Сам мистер Скрайб был представлен мне моей супругой, которая ранее немало заставила его попотеть над составлением различных смет; он же подолгу разрабатывал для нее планы дренажа самого грандиозного свойства. Добившись ценою больших усилий обещания супруги не беспокоить нас во время осмотра, я начал с того, что перешел вместе с мастером к самой основе, каковая оставалась скрытой в подвале. Я первым спустился по лестнице, держа в руке лампу: хотя на дворе стоял полдень, внизу царила полночная тьма.

Казалось, будто мы находимся в сердцевине египетской пирамиды: я, с высоко воздетой над головой лампой, указывая на едва различимую во мраке седую громаду камина, походил на проводника-араба в затянутой паутиной усыпальнице великого бога Аписа.[36]

— Сооружение в высшей степени примечательное, сэр, — после долгого безмолвного созерцания произнес мастер-каменщик. — В высшей степени примечательное.

— Да, — отвечал я не без самодовольства, — все именно это и говорят.

— Дымовая труба над крышей достаточно велика, сэр, — продолжал мой собеседник, критически сощурившись, — однако я никак не мог предположить, что основание камина столь внушительно.

Вытащив из кармана складной метр, он приступил к измерениям.

— Так, двенадцать футов в ширину — получается сто сорок четыре квадратных фута! Сэр, похоже, что дом строился главным образом для того, чтобы камину было где поместиться.

— Верно, камину и мне тоже. Скажите же, однако, со всей откровенностью, — спросил я, — решились бы вы подвергнуть столь достопримечательный камин уничтожению?

— Видите ли, сэр, у себя в доме мне такого и даром не надо, — услышал я в ответ. — Штука эта убыточная во всех отношениях, сэр. Знаете ли вы, что, сохраняя этот камин в неприкосновенности, вы теряете не просто сто сорок четыре квадратных фута отличной площади, но к тому же еще и значительный процент с весьма существенного основного капитала?

— Не понимаю.

— Взгляните сюда, сэр, — заговорил он, вынув из кармана цветной мелок и принявшись испещрять цифрами выбеленную известкой стену. — Умножим двадцать на восемь, это будет сто шестьдесят, если же помножить тридцать девять на сорок два, то… вы следите за мной, сэр? Сложим все это вместе, затем вычтем отсюда, итого выходит… — И он с головой ушел в свои вычисления.

Короче говоря, завершив эти сложнейшие выкладки, мистер Скрайб сообщил мне, что мой камин содержит в себе — совестно сознаться, но точной цифры я не запомнил — столько-то тысяч ценнейших кирпичей.

— Довольно! — остановил я его с беспокойством. — Умоляю вас, давайте теперь посмотрим там, наверху.

В верхних широтах мы совершили по обоим этажам два кругосветных путешествия, по окончании которых остановились под лестницей у входной двери: я взялся за круглую ручку, мистер Скрайб — за свою шляпу.

— Что ж, сэр, — молвил он, намереваясь шагнуть за порог и теребя в руках шляпу, — что ж, я думаю, что это вполне осуществимо.

— Позвольте, мистер Скрайб, что именно вполне осуществимо?

— Я имею в виду ваш камин, сэр: думаю что поспешность была бы здесь излишней, но в целом сносу он вполне поддается.

— Я тоже непременно об этом подумаю, мистер Скрайб, — сказал я, повернув ручку и с поклоном указывая ему на распахнутую настежь дверь. — Обещаю задуматься над этим вопросом самым серьезным образом, дело требует основательного размышления; весьма вам обязан, мистер Скрайб, до свидания.

— Значит, все улажено? — Жена с радостным возгласом выскочила из соседней комнаты.

— Когда они начинают? — нетерпеливо перебила ее моя дочь Джулия.

— Завтра? — торопливо вмешалась Анна.

— Терпение, милые мои, терпение! — отвечал я. — Камин большой, разом его не разломаешь.

Назавтра повторилась прежняя сцена.

— Ты забыл про камин, — бросила мне жена.

— Знаешь, жена, — отвечал я, — камин в доме, а значит, и у меня в голове.

— Но когда же мистер Скрайб примется его ломать? — спросила с любопытством Анна.

— Не сегодня, дочь моя, не сегодня, — заметил я ей сухо.

— Если не сегодня, то когда же? — с тревогой спросила Джулия.

По величине мой камин вполне способен соперничать с колокольней, и потому жену и дочерей можно было сравнить с колоколами, звон которых стоял у меня в ушах непрерывно: звучание их всегда сливалось в одну мелодию, а если один колокол умолкал, тотчас вступал другой, однако явственнее всего вызванивал колокол моей супруги. Дивные это были трезвоны и переливы, не спорю, но ведь и колокола, наделенные от природы самым серебряным голосом, предаются не только праздничным перезвонам, но подчас могут разносить по округе и мрачные погребальные удары. Обнаружив во мне непостижимый рецидив сопротивления, жена с дочерьми со всей безутешной горестью подняли надо мной неотвратимо-размеренный похоронный звон.

Под конец моя супруга вышла из себя и с воздетым к небу указательным пальцем заявила мне, что дальнейшее присутствие камина в доме она будет рассматривать как наглядное свидетельство мною нарушенного, по ее выражению, священного обета. Заметив, что слова эти не возымели желаемого действия, через день она дала мне понять, что кто-то из них двоих — либо она, либо мой камин — должен уйти из дома.

Коль скоро дело зашло так далеко, мне пришлось всецело предаться философским размышлениям в обществе моей трубки, в результате чего мы пришли к обоюдному решению, хотя и глубоко противному нашим сердцам: ради сохранения мира и спокойствия скрепить вынесенный камину смертный приговор и собственноручно начертать послание мистеру Скрайбу.

Принимая во внимание то обстоятельство, что я, мой камин и моя глиняная трубка за долгие годы, неразлучно проведенные вместе, стали закадычными приятелями, та легкость, с какой моя трубка одобрила план, безнадежно гибельный для достойнейшего и наиболее весомого участника нашего трио, и вообще весь этот тайный сговор, заключенный нами двумя против ни о чем не подозревающего старого сотоварища, мог бы вызвать поистине прискорбное удивление и даже навлечь на нас недвусмысленное осуждение. Но чем мы, дети праха (я говорю о себе и своей трубке), хуже всех остальных? Никогда, конечно, мы бы сами не замыслили предательства. От природы мы более чем миролюбивы. Именно миролюбие и склонило нас к измене нашему общему другу, в то время как обстоятельства требовали от нас деятельного заступничества. Однако я рад добавить в наше оправдание, что позднее к нам вернулся образ мышления более отважный и благородный, о чем вкратце речь пойдет ниже.

В ответ на мое послание мистер Скрайб явился собственной персоной.

Мы провели новое обследование, на сей раз углубившись преимущественно в финансовую сторону дела.

— Я готов сделать это за пятьсот долларов, — заключил мистер Скрайб под конец, снова берясь за шляпу.

— Прекрасно, мистер Скрайб, я непременно поразмыслю над вашим предложением, — отвечал я, как и прежде, с поклоном, выпроваживая его за дверь.

Он снова удалился восвояси, на этот раз явно раздосадованный столь же неожиданным для него, как и в первый раз, исходом деловых переговоров, а из уст жены с дочерьми снова исторглись известные уже восклицания.

А все дело сводилось к тому, что, невзирая на все благоразумные решения, в последний момент расстаться с моим камином я оказывался не в силах.

— Итак, Олоферн[37] возьмет верх, а если чье-то сердце и будет разбито, то это, право, не заслуживает никакого внимания, — обронила моя супруга наутро во время завтрака тоном укоризненного нравоучения, сносить который куда тяжелее, чем отражать самые яростные атаки. Олоферн — ее излюбленное прозвище всякого свирепого домашнего деспота. Стоит только иным из наиболее смелых ее новшеств, которые приходятся мне особенно не по нутру, встретить, как в данном случае, хотя бы малое, но более или менее упорное противодействие, как меня непременно окрестят Олоферном, а вечерком, при первой же возможности (ставлю десять против одного, что так оно и случится), будет зачитана вслух, со сдержанными, но достаточно выразительными интонациями, заметка из первой же подвернувшейся под руку газеты о том, как какой-нибудь поденщик, домашний тиран, многие годы терзавший семью, словно Калигула[38] Рим, кончает тем, что обрушивает на голову многострадальной супруги сорванную с петель чердачную дверь, затем выбрасывает невинных младенцев по одному из окна и, оборотившись с самоубийственными намерениями к обшарпанной стене с красующимися на ней счетами от булочника и мясника, недолго думая, сводит свои собственные счеты с жизнью.

Тем не менее, к вящему моему удивлению, целую неделю не слышно было ни единого упрека. Моей супругой, казалось, овладело нерушимое спокойствие, однако под ним, как под морской гладью во время штиля, могли таиться бог его знает какие зловещие штормовые предвестия. Она частенько отлучалась из дома в направлении, каковое само по себе невольно наводило на определенные подозрения: там возвышалось грифонообразное деревянное сооружение, именовавшееся Нью-Петра и украшенное лепниной по всем правилам орнаментального искусства; на крыше его вздымались четыре дымовые трубы в виде драконов, извергающих из ноздрей пламя; так по-современному элегантно выглядела резиденция мистера Скрайба, который воздвиг это здание с целью монументальной рекламы, свидетельствующей не столько об его архитектурном вкусе, сколько об основательности его профессиональных навыков.

И вот как-то утром, когда я курил свою трубку, в дверь постучали — и жена, с необычайно кротким для нее видом, подала мне письмо. Поскольку переписки я ни с кем не веду и отвечать на письма мне решительно некому, разве что царю Соломону, чьи чувства, по крайней мере, вполне отвечают моим,[39] я был по-настоящему изумлен, и изумление мое только возросло по прочтении следующего:

«Апреля 1-го, Нью-Петра

Сэр,

Во время моего последнего посещения Вы, вероятно, не могли не заметить, как при осмотре камина я неоднократно прибегал к помощи складного метра, когда это явно не вызывалось никакой необходимостью. Возможно также, что от Вашего внимания не ускользнул и мой несколько растерянный вид, вдаваться в объяснения причин которого я, однако же, воздержался.

Ныне же почитаю себя обязанным поставить Вас в известность о том, что первоначальные смутные подозрения, высказывать каковые ранее было бы по меньшей мере неразумно, по проведении дальнейших необходимых расчетов обрели под собой достаточно прочные основания, и мне представляется весьма важным, чтобы Вы не оставались более в неведении относительно существа дела.

Мой священный долг — уведомить Вас, сэр, о том, что с архитектурной точки зрения имеются все основания предположить о наличии в недрах Вашего камина замаскированного пустого пространства — короче говоря, убежища или тайника. Как давно он там находится — я определить не в состоянии. Содержимое тайника, вместе с ним самим, скрыто во мраке. Однако можно допустить, что тайник устраивался не иначе как вследствие выходящих из ряда вон обстоятельств — для сокрытия клада или же с какими-либо иными целями, о коих легче судить тому, кто лучше знаком с историей дома и былыми его обитателями.

Но довольно: поделившись с Вами своим открытием, я чувствую, что совесть моя очистилась. Разумеется, меры, какие Вы сочтете нужным предпринять, совершенно меня не касаются, однако должен сознаться, что к природе названного тайника не могу не питать естественного любопытства.

Полагаюсь на то, что бог поможет Вам избрать верный путь для решения вопроса, насколько совместимо с христианской добродетелью проживание в доме, скрывающем тайник, о существовании которого стало известно.

Остаюсь, с совершеннейшим к Вам почтением,

покорнейший Ваш слуга —

Хирам [40] Скрайб».

Отложив это послание в сторону, я задумался вовсе не об упомянутой в первых строках мнимой таинственности, которую якобы напустил на себя мастер-каменщик в продолжение своей последней инспекции (ровным счетом ничего особенного в его поведении я не заметил), — нет, мне тотчас же пришел на память мой покойный родич, капитан Джулиан Святт, долгое время плававший на собственном торговом судне в Индию: лет тридцать тому назад он, в зрелом девяностолетнем возрасте, скончался одиноким холостяком как раз в этом самом доме, выстроенном им самим. Ходили слухи, что он удалился на покой в наши края, сколотив себе изрядное состояние. Однако, ко всеобщему удивлению, затратив немало средств на возведение дома, он избрал мирный, замкнутый и весьма экономный образ жизни — на благо наследникам, как решили соседи; но по вскрытии завещания обнаружилось, что вся собственность его состояла из самого дома и прилегающего к нему земельного участка, примерно десять тысяч долларов капитала содержалось в акциях; выяснилось к тому же, что земля была заложена под проценты, — и в конце концов дом пришлось продать. Досужие разговоры мало-помалу прекратились, и могила старого капитана мирно поросла травой; там он вкушает дремоту и по сей день столь же уединенно и бестревожно, как если бы над ним, вместо волн зеленой травы, катились валы Индийского океана. Мне припомнились слышанные давным-давно из уст окрестных жителей произносившиеся ими шепотом диковинные разгадки той тайны, которая окружала завещание капитана и его самого: дело тут касалось не только его кошелька, но и его совести. Впрочем, любые суждения людей, способных распространять слух, будто капитан Джулиан Святт некогда промышлял разбоем у берегов острова Борнео, явно не заслуживали доверия. Просто поразительно, какими нелепейшими толками обрастает вдруг, словно лесной пень поганками, всяким эксцентричный чужак, если он, поселившись вне города, тихонько сидит у себя в углу. В глазах некоторых именно смиренная безобидность и есть худшее оскорбление. Впрочем, пренебрегать всеми этими слухами (в особенности насчет спрятанного сокровища) меня побуждало главным образом то обстоятельство, что новый владелец (тот самый, что спилил крышу и укоротил дымоход), в чьи руки перешла усадьба после смерти моего родственника, по свойствам своего характера, будь для этих слухов хоть малейшие основания, поспешно бросился бы удостоверять их истинность и давно уже сокрушил бы стены, дабы тщательно обследовать развалины дома.

Тем не менее записка мистера Скрайба, столь причудливым образом воскресившая память о моем предке, оказалась весьма созвучной всему, что было с покойным связано загадочного или по крайней мере не нашедшего убедительного объяснения; смутно блистающие золотые слитки перемешались у меня в воображении со смутно белеющими черепами. Однако по трезвом размышлении все химеры рассеялись без следа — и, безмятежно улыбаясь, я повернулся к жене, которая тем временем сидела поодаль: по всему было видно, что ей явно не терпелось узнать, кому это взбрело в голову вступить со мной в корреспонденцию.

— Послушай, старик, — не выдержала она, — от кого это письмо и что в нем такое?

— Читай, жена, — отвечал я, протягивая ей бумагу.

Она пробежала лист глазами — и, боже, что за взрыв за этим последовал! Не берусь описать ее эмоции и повторить все восклицания. Достаточно сказать, что дочери незамедлительно были призваны разделить ее волнение. Хотя ничего похожего на откровение мистера Скрайба раньше им и во сне не могло привидеться, но тут с первого же слова интуиция якобы побудила их тотчас же уверовать в чрезвычайное правдоподобие высказанной им догадки. В подтверждение ее обе сослались сначала на моего кровного предка, а затем и на мой камин: первый-де обладал великой тайной, а второй обладает не уступающими ей по величине габаритами, и вот эти-то неопровержимые факты нельзя, мол, истолковать иначе, как только признав существование тайника.

Тем временем я размышлял про себя: неужто не ясно, что моя доверчивость в данном случае самым выгодным образом содействует определенному замыслу со стороны противника? Но как добраться до тайника или же убедиться в наличии такового, не причинив камину серьезного ущерба, и спасти его тем самым от неминуемой гибели? Желание супруги избавиться от камина совсем не требовало особой проницательности — его можно было прочитать у нее на лице; не менее очевидным казалось и то, что мистер Скрайб, несмотря на напускное безразличие, отнюдь не возражал против того, чтобы в случае совершения намеченной операции положить себе в карман пятьсот долларов. Пока что я воздерживался утверждать, будто моя супруга вступила в сговор с мистером Скрайбом, проведя с ним ряд тайных совещаний. Однако стоило только принять во внимание ее застарелую вражду с камином и то упорство, с каким она порывается — не мытьем, так катаньем — добиться в конце концов своего, как стало совершенно ясно, что никаким предпринятым ею шагам удивляться не следует.

Итак, в одном решении я укрепился неколебимо: ни я, ни мой камин не уступим ни пяди.

Тщетными были все протесты. Наутро я вышел за ворота, где давненько уже приметил похожего на дьявола старого гусака, который за свое неудержимое влечение к свершению доблестных подвигов за пределами ограды был удостоен хозяином почетного знака отличия в виде внушительных размеров четырехзубого деревянного ошейника — ордена Гарроты.[41] Этого гусака я загнал в угол, нашел и выдернул из него самое что ни на есть жесткое перо, вернулся с ним домой — и, остро очинив кончик, начертал нижеследующее жесткое послание:

«Апреля 2-го, близ Камина

Мистеру Скрайбу

Сэр,

Выражая Вам нашу совместную живейшую признательность за предложенную Вами гипотезу, просим принять уверения в совершеннейшем к Вам почтении.

Остаемся преданными Вам неизменно —

Я и мой Камин».

Разумеется, за это послание нам пришлось поплатиться довольно сурово. Убедившись наконец, что письмо мистера Скрайба ни на йоту не поколебало моего решения, жена вознамерилась пронять меня иным способом: среди прочего упомянув, как бы невзначай, о том, что, насколько ей помнится, существует законодательный статус, согласно которому наличие тайников в частных домах подпадает под ту же статью уложения о наказаниях, что и незаконное хранение пороха. Однако и этот выпад не возымел ни малейшего действия.

Прошло еще несколько дней — и супруга моя переменила тактику.

Близилась полночь, и все в доме спали, кроме нас двоих. Мы же сидели друг против друга по обеим сторонам камина: жена, со спицами в руках, усердно вязала чулок; я, с трубкой во рту, праздно следил за извивающимися в воздухе струями табачного дыма.

Приближались первые осенние холода. Огонь в очаге никак не мог разгореться. Тяга была плохой из-за сгустившейся влажности; дрова, по недосмотру, оказались совсем сырые.

— Вглядись-ка в камин пристальней, — заговорила жена, — неужели ты сам не видишь, что внутри него непременно что-то да есть?

— Ты права, жена: внутри камина — сплошной дым, впрочем, так же, как и в письме мистера Скрайба.

— Дым, говоришь? Вот-вот, уж мне-то этот дым все глаза выел… Что ты, что твой камин, оба дымите нещадно — старые вы греховодники!

— Эх, жена, — молвил я укоризненно. — Мы с камином, верно, любим иногда тихонько подымить вместе, но мы не привыкли к тому, чтобы нас обзывали.

— Старик, послушай, дорогой, — продолжала жена, несколько смягчив тон и стараясь перевести речь на другое, — ведь стоит только задуматься о твоем предке, как тут же приходишь к выводу, что в камине наверняка есть тайник.

— Вернее, тайный зольник — почему бы ему не быть? Да-да, в камине определенно есть тайный зольник — иначе куда девается вся та зола, что ссыпается сквозь решетку вниз?

— Я знаю, сама не раз видела: туда частенько забирается наша кошка.

— Господи боже, не иначе как сам лукавый подстрекнул тебя туда заглянуть! Разве тебе не ведомо, что дьявол явился святому Дунстану[42] прямо из поддувала? Если ты по-прежнему будешь всюду вмешиваться — не сносить тебе головы, и случиться это может очень скоро. Но допустим, что в камине действительно есть тайник — что тогда?

— Что тогда? А что, по-твоему, может быть спрятано в тайнике, как не…

— Мертвые кости, — докончил я, выпустив изо рта струю дыма, в то время как камин, поддержав компанию, тоже выпустил из себя целый клуб.

— Вот опять! Ох, как дымит этот несносный старый камин, — жена приложила к глазам носовой платок. — Я не сомневаюсь, что все это из-за тайника: он-то и загораживает дымоход. И посмотри, как покосились и ушли в землю боковые стенки: пол здесь покатый — и, попомни мое слово, когда-нибудь этот ужасный камин обрушится прямо на нас; будь уверен в этом, старик.

— Что же, в камине, жена, я уверен — уверен больше, чем в себе самом. А то, что он покосился, мне даже нравится. Меня ведь тоже стало клонить набок во время прогулок… Оба мы врастаем в землю все глубже и глубже, словно тонем в громадной пуховой перине, и когда-нибудь совсем исчезнем из вида. Ах да, о твоем духовнике, то бишь о тайнике: в каком же месте, по-твоему, он находится?

— Об этом лучше знать мистеру Скрайбу.

— Но, предположим, он не скажет со всей определенностью?

— Нет, я уверена, он сумеет доказать, что в этом старом кошмарном камине непременно что-то да спрятано.

— А если все-таки не сумеет, что тогда?

— Тогда, старик, — жена гордо выпрямилась, — тогда насчет всего этого ты больше не услышишь от меня ни единого слова.

— Хорошо, жена, — согласился я, выколачивая трубку о выступ камина. — Завтра я непременно пошлю за мистером Скрайбом в третий раз. Ох, спина просто отваливается — проклятый радикулит! Будь добра, положи-ка, пожалуйста, трубку на каминную полку.

— Если только ты подставишь мне стремянку… Это не камин, а жуткое допотопное чудище, и эти омерзительные полки у него так высоко, что мне до них никак не дотянуться.

Ни единого случая, даже самого пустякового, не упускалось, только бы лишний раз уязвить гиганта.

Здесь предварительно следует пояснить, что помимо многочисленных открытых топок и очагов в стены камина со всех сторон самым беспорядочным образом были встроены разнообразнейшие, подобные нишам, укромные шкафчики: они ютились то тут, то там, словно гнезда в расселинах старого дуба. Особенно много таких шкафчиков было на верхнем этаже. Это явно противоречило теории, согласно которой имеющий пирамидальную форму камин кверху постепенно сходит на нет. То, что сверху, на крыше, дымоход был урезан, представлялось вполне очевидным, и предполагалось, что сужение должно быть методически проведено со всей постепенностью с самого низа до верхушки.

— Мистер Скрайб, — заявил я ему, когда назавтра тот снова появился у нас в доме, всем своим видом выказывая живейшее нетерпение, — сегодня я призвал вас вовсе не для того, чтобы договариваться о сносе камина, и не для того, чтобы углубляться в дальнейшие о нем рассуждения, нет, я ставлю целью предоставить вам все возможности удостоверить, буде это окажется вам по силам, истинность изложенной в вашем письме посылки.

Втайне, как видно, немало обескураженный сдержанным приемом, столь обманувшим его ожидания, он с подчеркнутым проворством поспешил взяться за осмотр: распахивал настежь дверцы буфетов на нижнем этаже, заглядывал в шкафчики наверху, измерял их внутренний объем и затем сверял с наружными показателями; отодвигая вьюшки, внимательно всматривался в дымоходы — нигде не обнаруживалось ни малейших признаков тайника.

Более сумбурного расположения комнат, чем на верхнем этаже, нельзя было и вообразить: они, если можно так выразиться, хаотически врезались одна в другую. Формы у них были самые прихотливые, но правильно квадратной не обладала ни одна — эту их особенность наш строитель не преминул подчеркнуть. С многозначительным, если не сказать зловещим, видом мистер Скрайб совершил обход камина, измеряя площадь каждой из прилегающих к нему комнат; затем спустился вниз, вышел из дома и измерил общую занимаемую домом площадь, сравнил общую площадь всех комнат на верхнем этаже с площадью, отведенной всему дому, — и, запыхавшись от волнения, объявил мне, что разница составляет не менее двухсот с лишним квадратных футов[43] — пространство, безусловно достаточное для размещения тайника.

— Погодите, мистер Скрайб, — заметил я, поглаживая подбородок, — а вы не забыли принять в расчет перегородки и капитальные стены? Они ведь тоже занимают какое-то место.

— Ах да! — Он ударил себя по лбу. — Я совсем упустил это из виду… Впрочем, — продолжая испещрять листок цифрами, — разницу сумм это не восполняет.

— Но, мистер Скрайб, приняли ли вы во внимание углубления в стенах, а также брандмауэры[44] и дымоходы? Короче говоря, мистер Скрайб, не проглядели ли вы законное существование самого камина — а ведь он занимает целых сто сорок четыре квадратных фута или около того, мистер Скрайб?

— Непостижимо! Как это могло выскочить у меня из головы?

— Неужто так, мистер Скрайб?

Поколебавшись слегка, он выпалил:

— Но ведь нельзя допустить, что камину на законных основаниях положена площадь в сто сорок четыре квадратных фута. Я убежден, что внутри этих непозволительных пределов где-либо обязательно содержится тайник.

С минуту я молча смотрел на него, затем произнес:

— Мистер Скрайб, ваш осмотр окончен. Будьте добры теперь прямо указать пальцем на то место в каминной стене, где, по-вашему, расположен тайник, — или же вам понадобится прибегнуть к помощи волшебной палочки?

— Нет, сэр, я обойдусь и ломом, — ответил он раздраженно.

Ага, вот тут-то, подумалось мне, и зарыта собака… Я вперил в мистера Скрайба пристальный взор: он отвел глаза, обнаруживая явные признаки беспокойства. Подозреваемый мною заговор становился все более несомненным. Мне припомнилось обещание супруги твердо придерживаться приговора, вынесенного мистером Скрайбом. Этот приговор я попросту решил у него купить, уладив дело наиболее деликатным способом.

— Сэр, — начал я, — поверьте, я глубоко обязан вам за проведенное вами обследование. Оно совершенно меня успокоило. Вне сомнения, и вы, мистер Скрайб, должны испытывать немалое облегчение. Сэр, — заговорил я далее, — вы нанесли камину три визита. Для делового человека время — деньги. Вот пятьдесят долларов, мистер Скрайб. Нет-нет, возьмите их: вы честно их заработали. Ваше мнение вполне можно оценить в эту сумму. И кстати, — добавил я, когда он со смиренным видом положил деньги в карман, — вы не будете возражать, если я попрошу вас выдать мне… э-э, что-то вроде письменного удостоверения — наподобие, скажем, пароходного сертификата, — подтверждающего, что вы, как опытный специалист, досконально исследовали мой камин и не находите ни малейших оснований предполагать в нем какие-либо отклонения от нормы — словом, ничего тайного и сокрытого нигде не обнаружили. Вы ведь не откажете мне в подобной любезности, мистер Скрайб?

— Но позвольте, позвольте, сэр, — запинаясь, пробормотал он, движимый неподдельной честностью.

— Берите перо и бумагу, — приказал я ему тоном, не терпящим возражений.

Дело было сделано.

В тот же вечер я вставил удостоверение в рамку и повесил его в столовой на самом видном месте — прямо над очагом, полагая, что постоянное его лицезрение навсегда охладит беспочвенные фантазии моих домочадцев и удержит их от дальнейших стратегических хитростей.

Ничего подобного! И по сей день моя жена, упорствуя в намерении истребить благородный старый камин, бродит вокруг него с геологическим молотком моей дочери Анны, выстукивает стены сверху донизу, прикладывая к ним ухо, как это делают медики компании по страхованию жизни, и старательно вслушивается в замирающее эхо. Иногда моя супруга преследует свою призрачную цель и по ночам, внушая мне страх тем упорством, с каким она добивается от камина, чтобы тот подал ей свой замогильный отзыв и подсказал, где расположен вход в потаенное убежище.

— Какой глухой звук! — глухо восклицает она. — Да-да, говорю тебе, — многозначительно стучит она в стену, — тайник находится здесь. Как раз тут, на этом самом месте… Слышишь — там пусто?

— Эх, жена, разумеется, пусто. Кто когда слыхивал о полных каминах?

Однако все бесполезно… И дочери мои пошли не в меня, а в свою мать.

Временами все трое оставляют теорию тайника и возвращаются к главному орудию нападения, настаивая на том, что, если снести громоздкое безобразное сооружение до основания, расчистится необозримое пространство — и можно будет устроить великолепный просторный холл, откуда легко попадать в примыкающие к нему со всех сторон комнаты, разделенные перегородками. Три великие державы совершали раздел несчастной Польши[45] не столь безжалостно, сколь жаждут расчленить на части мой камин жена с дочерьми.

Мы же с камином, невзирая ни на что, спокойно покуриваем свои трубки: при виде этого моя супруга вновь принимается твердить о тайнике, скрывающем якобы всяческие диковины, и о том, какой стыд не взяться за поиски, дабы докопаться до истины.

— Жена, — молвил я как-то раз, слушая ее рассуждения, — к чему все эти прежние толки о тайнике, когда прямо перед тобой красуется недвусмысленное опровержение, скрепленное подписью мастера-строителя, которого ты сама же назначила на роль судьи? Но если даже тайник и взаправду существует, то это должно оставаться тайной — тайной оно и останется. Да, жена, тут уж мне — хотя бы раз в жизни — придется сказать все, что я думаю. Святотатцев, проникавших в сокровенные тайники, постигали неисчислимые плачевные бедствия. Камин находится в самом сердце нашего дома, всем нам до сего дня было так хорошо, когда мы пристраивались к нему поближе, даже не подозревая о том, что таится у него внутри, и откуда нам знать, скрывается там некая тайна или нет? Если да, то это тайна моего предка… Разломать эту стену — все равно что взломать его грудную клетку. Момус[46] возжелал сокрушить стены города — чем хуже головорезы, грабящие церковь? Да-да, жена, изрядным негодяем, который ко всему еще и у дверей подслушивал, был этот Момус!

— Мопс? Маис? Моисей? Только и знаешь плетешь всякую чушь!

Надо учесть, что супруге моей, как и всему остальному миру, никакого дела нет до моего философствования. За неимением иного собеседника мы с камином, покуривая, предаемся философствованию вдвоем. И сколько же дыма напускаем мы оба, два старых прокуренных философа, когда засиживаемся за этим занятием далеко за полночь!

Но моя супруга, которая равно не терпит ни табачного дыма, ни печной копоти, ведет непрерывную войну против нас обоих. Я живу в постоянном страхе, что моя трубка и труба моего камина будут разбиты, словно золотая чаша.[47] Противостоять сумасбродному проекту моей супруги немыслимо. Она неустанно восстает против нас и неустанно осаждает меня внушающим ужас рвением к перестройке (слово это — мягкий синоним для обозначения ломки). Не проходит и дня без того, чтобы я не застал ее с рулеткой в руках, когда она вымеряет свой будущий холл: Анна держит конец ленты, а Джулия одобрительно взирает на них, стоя у противоположной стены. В статьях за подписью «Клод», публикуемых местной газетой, содержатся таинственные намеки, из которых можно заключить, что известное сооружение, возвышающееся на известном холме, самым прискорбным образом пятнает прекрасный во всех других отношениях пейзаж. Поступают анонимные письма с темными угрозами по моему адресу — в том случае, если камин останется на прежнем месте. Происки моей супруги или чьи-то еще, не знаю, подстрекают соседей донимать меня на тот же предмет утверждениями, будто мой камин, подобно гигантскому вязу, впитывает в себя всю садовую влагу. По ночам жена вдруг садится в постели, словно только что очнувшись от глубокого сна, и заявляет, что из тайника в камине ей слышатся шорох и голоса привидений… Атакованные со всех сторон всеми возможными способами, мы с камином не знаем ни сна, ни отдыха.

Не будь у нас тяжелой поклажи, мы с ним быстро сложили бы свои пожитки и отбыли из здешних мест навсегда.

Как часто мы с камином оказывались на волосок от гибели! Однажды в ящике стола я наткнулся на толстую папку чертежей и смет. В другой раз, по возвращении домой после целого дня отсутствия, я застал жену у камина за деловыми переговорами с собеседником, в котором немедля распознал назойливого реформатора по архитектурной части: не будучи способен построить хоть что-нибудь, он сосредоточил все свои усилия на сносе различных зданий. В наших краях он склонил многих наполовину выживших из ума обитателей разрушить свои старомодные дома, причем в особенности пострадали камины.

Но самое страшное испытание постигло нас, когда однажды утром я вернулся раньше времени из поездки в город. Едва я приблизился к дому, как откуда-то сверху, прямо к моим ногам, грохнулись три куска кирпича, лишь чудом не угодив мне по макушке. Задрав голову, я с ужасом увидел на крыше трех молодцов в голубых комбинезонах, только-только приступивших к исполнению давнишней варварской угрозы. Да, в самом деле, вспомнив об этих трех обломках, поневоле скажешь, что мы с камином были на волосок от гибели.

Вот уже лет семь, как я не покидаю дома. Мои друзья в городе не перестают недоумевать, почему я не навещаю их, как в былые времена. Они подозревают, что у меня испортился характер и я стал сторониться общества. Говорят, будто я превратился в старого, замшелого мизантропа, а между тем все это время я стою на страже моего старого, поросшего мхом камина, ибо мы с ним заключили договор о том, что никогда не признаем себя побежденными.

notes

Примечания

1

Вулси (Уолси) Томас (1475–1530) — английский кардинал, государственный деятель. Оказывал заметное влияние на европейскую политику при Генрихе VIII Тюдоре (1491–1547).

2

Генрих VIII (1491–1547) — английский король с 1509 г., из династии Тюдоров. При Генрихе VIII проведена Реформация; в 1534 г. он провозглашен главой англиканской церкви; в 1536 и 1539 гг. проведена секуляризация монастырских земель. (Прим. выполнившего OCR.)

3

Росс Уильям Парсонс (1800–1867) — ирландский астроном, конструктор телескопов.

4

Принципал (лат. principalis — главный) — здесь: глава, хозяин. (Прим. выполнившего OCR.)

5

Людовик Великий — Людовик XIV (1638–1715), король Франции.

6

Ментенон, маркиза Франсуаза д'Обинье (1635–1719) — фаворитка Людовика XIV.

7

Лангедок — историческая провинция на юге Франции.

8

Фригийский колпак — мягкий красный колпак, который во время Великой французской революции служил символом революционной свободы. Считался подражанием головному убору древних фригийцев, населявших некогда Малую Азию.

9

Большой Трианон — дворец, построенный в Версале в 1687 г.

10

Эльзасия — так называлась в XVII в. (вслед за провинцией Эльзас, которая долго была предметом территориальных споров между Францией и Германией) «ничейная земля» между Темзой и Флит-стрит в Лондоне, где селились преступники. Термин применяется к любому убежищу преступников.

11

Кошут Лайош (1802–1894) — политический и государственный деятель Венгрии, главный организатор борьбы венгерского народа во время революции 1848–1849 гг.

12

Марсово поле — место военных смотров и парадов в Париже.

13

Щипец — верхняя остроугольная часть торцовой стены здания, ограниченная двумя скатами крыши и не отделенная карнизом (в отличие от фронтона). (Прим. выполнившего OCR.)

14

Кромвель Оливер (1599–1658) — деятель английской буржуазной революции. Прозван «цареубийцей», так как содействовал казни короля Карла 1 Стюарта в 1649 г.

15

Вагранка — шахтная печь, главным образом для плавки чугуна в литейных цехах. (Прим. выполнившего OCR.)

16

«Слон и Зáмок» — старинная лондонская гостиница.

17

Кенилворт — старинный замок в городке Кенилворт в центральной Англии, где разворачивается действие романа Вальтера Скотта «Кенилворт».

18

13,4 м2. (Прим. выполнившего OCR.)

19

…подобно тем двенадцати камням… — Согласно Библии, в память перехода через реку Иордан Иисус Навин поставил посреди нее двенадцать камней (Иис. Н., 4:7–9).

20

Друиды — жрецы древних кельтов Галлии, Ирландии и Британии. Отправляли свои обряды в подземных святилищах, расположенных в чаще леса.

21

Гай Юлий Цезарь (102?–44 до н. э.) — древнеримский государственный и политический деятель, полководец, писатель.

22

Брут Децим Юний Альбин (ок. 84–43 до н. э.), Кассий Лонгин Гай (ум. 42 до н. э.), Антоний Марк (83–31 до н. э.) — древнеримские политические и военные деятели, сподвижники Цезаря. Брут и Кассий участвовали в заговоре и убийстве Цезаря.

23

Елизавета I (1533–1603) — королева Англии.

24

…«все существующее верно»… — цитата из трактата английского поэта-классициста Александра Поупа (1688–1744) «Эссе о человеке» (1733) (гл. I).

25

Питер Пайпер — персонаж английской скороговорки «Питер Пайпер собрал бочонок маринованного перца» (Peter Piper picked a peck of pickled pepper).

26

…диковинное предвещание… — Согласно Библии, состарившейся жене Авраама было предсказано, что у нее родится сын (Быт., 18:12).

27

Монтень Мишель де (1533–1592) — французский философ и писатель.

28

Навуходоносор. — Согласно Библии, вавилонский царь был наказан за гордыню безумием и «ел траву, как вол» (Дан., 4:30).

29

Сведенборгианизм — учение о соответствии явлений земных и «потусторонних», названное по имени шведского философа Э. Сведенборга (1688–1772), который интересовался возможностями общения с миром духов. Общины сведенборгианцев распространены во многих странах, преимущественно в США и Великобритании.

30

Карл V (1500–1558) — король Испании, с 1519 г. император «Священной Римской империи»; незадолго до смерти отрекся от престола и удалился в монастырь.

31

Нерон Клавдий Цезарь (37–68) — римский император; разработал проект и начал строительство канала через Коринфский перешеек.

32

Бельцони Джиованни Баттиста (1778–1823) — итальянский исследователь египетских древностей.

33

Темпл-Бар — арка, воздвигнутая знаменитым английским архитектором Кристофером Рэном (1632–1723) в 1672 г.

34

Целиком, полностью (лат.).

35

Монумент на Банкер-Хилл — открыт в 1843 г. в память о первом крупном сражении американской Войны за независимость (1775–1783).

36

Апис — в египетской мифологии бог плодородия в облике быка. Апис был связан с культом мертвых. Воплощением Аписа считался черный бык с особыми белыми отметинами. Умершего быка-Аписа бальзамировали и хоронили по особому ритуалу в специальной усыпальнице.

37

Олоферн. — Согласно библейскому преданию, полководец ассирийского царя Навуходоносора Олоферн был обезглавлен Юдифью.

38

Калигула Гай Юлий Цезарь (12–41) — римский император, стремился к неограниченной власти, требовал, чтобы ему оказывали божественные почести.

39

…разве что царю Соломону… — реминисценция из Библии (Прит., 21:19). [ «Лучше жить в земле пустынной, нежели с женою сварливою и сердитою». (Прим. выполнившего OCR.)]

40

Хирам. — Аналогия с архитектором Хирамом, который построил Соломонов храм и основал масонство — братство «вольных каменщиков». (Прим. выполнившего OCR.)

41

Гаррота — обруч, стягиваемый винтом, орудие казни в Испании.

42

Святой Дунстан (909?–988) — английский архиепископ.

43

18,6 м2. (Прим. выполнившего OCR.)

44

Брандмауэр — устаревшее название противопожарной стены. (Прим. выполнившего OCR.)

45

…раздел несчастной Польши… — Имеется в виду первый раздел Польши между Пруссией, Австрией и Россией в 1772 г.

46

Момус — в древнегреческой мифологии бог насмешки, который посоветовал Зевсу начать войну с Троей, чтобы истребить поколение героев.

47

…словно золотая чаша — реминисценция из Библии (Иер., 51:7–8). [ «Вавилон был золотою чашею в руке Господа, опьянявшею всю землю; народы пили из нее вино и безумствовали. / Внезапно пал Вавилон и разбился…» (Прим. выполнившего OCR.)]

48

Table of Contents

Я и мой камин

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48