Annotation

«Майерлинг» (1929) – трогательная история любви наследника австрийского престола Рудольфа Габсбурга к юной баронессе Марии Ветцера. Утомленный своими августейшими обязанностями и невозможностью быть с любимой женщиной, принц задумал двойное самоубийство, которое влюбленные осуществили в Майерлинге. Эта красивая трагическая история дважды экранизировалась: в 1935 и в 1968 (с Катрин Денев и Омаром Шарифом в главных ролях).

- Клод Анэ

- ПРОЛОГ

- ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

- I

- II

- III

- IV

- V

- ЧАСТЬ ВТОРАЯ

- I

- II

- III

- IV

- V

- VI

- ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

- I

- II

- III

- IV

- V

- VI

- VII

- ЭПИЛОГ

- notes

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

- 6

- 7

- 8

- 9

- 10

- 11

Клод Анэ

Майерлинг

ПРОЛОГ

Просторная, с высоким потолком, обставленная богатой мебелью комната двумя окнами выходила в парк, вплотную подступавший к зданию. Часть комнаты была отгорожена ширмой, едва скрывавшей постель, на которой лежала молодая женщина. Тщательно заплетенные темные волосы, откинутые на подушку, ореолом окружали голову. Лицо, несмотря на искаженные мукой черты, было прекрасно; сдвинутые брови образовывали одну прямую линию. Время от времени из тонких, красивого рисунка губ вырывался стон, а тело, покрытое простыней, напрягалось. Постель окружала группа полных сосредоточенного внимания людей: старик во фраке с орденом на груди, мужчина помоложе, с умным лицом, облаченный в белую блузу, и две сестры милосердия. В те самые мгновения, когда каждая женщина имеет право быть оставлена наедине со своей мукой и стыдом, рядом с этой страдалицей стояло несколько человек. Она принадлежала к той касте людей, ни боль, ни радость которых не могут оставаться в тайне; вот почему двадцатилетняя императрица Австрии Элизабет вынуждена была рожать в присутствии публики.

Возле одного из окон стоял приземистый, кругленький, коротконогий человек – Его Императорское и Королевское Высочество эрцгерцог Ренье. Он вполголоса переговаривался с тайным советником Карлом-Фердинандом, графом Буол Шауэнштейнским. Трое других в военных мундирах молча рассматривали парк и его прямые аллеи, уже схваченные сумерками. Две дамы шептались в углу. Мужчина лет тридцати в темно-зеленом мундире генерала уланов прислонился к камину. Он был среднего роста, худощав, длинноног; лицо обрамляли белокурые бакенбарды, сливавшиеся с густыми усами. Коротко подстриженные волосы поредели на висках, кончик носа был тяжеловат, глаза невыразительны. Как он ни владел собой – а жизнь научила его контролировать и скрывать свои чувства с тех пор, как десять лет назад он стал императором Австрии и королем Венгрии, – сейчас ему не удавалось побороть нервное напряжение, и он ударял пальцами левой руки по ладони правой. Когда звук становился слишком сильным, он спохватывался и, нервно пощипывая усы, быстрым шагом направлялся от камина к окну. Паркет поскрипывал под его сапогами. Наконец этот скрип стал раздражать роженицу, и рукой она сделала мужу знак остановиться. Он тотчас же замер.

– Прошу прощения, дорогая, – прошептал он.

На цыпочках, как застигнутый врасплох ребенок, он вернулся к камину.

Прошел еще час. Наступила ночь, и неловкость, которую испытывали присутствующие, возрастала, становясь почти невыносимой. Не было необходимости вслух выражать то, что каждый понимал и так: он являлся не просто участником дворцового церемониала, а свидетелем одной из самых волнующих человеческих драм. Нарядные одежды и военные мундиры, казалось, наносили оскорбление этому несчастному, корчившемуся в муках женскому телу. Тишину нарушали лишь стоны, которые все чаще доносились с постели роженицы. Императору, по-прежнему стоявшему у камина, было все труднее сдерживаться, и временами слышался скрип его сапог. Невозмутимые слуги в пестрых ливреях внесли канделябры с зажженными свечами. Сверкнули бриллианты на орденах, осветилась позолота деревянных инкрустаций.

Врачи вокруг постели засуетились. Один из них наклонился к молодой женщине, которая корчилась в последних схватках. Прошло несколько мгновений, и еще более громкий стон заставил вздрогнуть свидетелей этой драматической сцены. Император, не вынеся напряжения, едва промолвил умоляюще: «Боже мой» и обхватил голову руками. Снова пронесся вопль, за которым наступила такая тишина, что каждый слышал биение собственного сердца. И вдруг раздался крик новорожденного, такой простой и человеческий, такой свежий, такой, вопреки всему, неожиданный, что глаза присутствующих наполнились слезами.

– Это мальчик! – громко сказал врач.

– Слава Господу! – ответил император, выпрямляясь.

Пока доктора за ширмой занимались роженицей, в соседний салон широко распахнулись двери, и была сообщена радостная весть. Объявили имя наследника. Он был назван Рудольфом в честь основателя тысячелетней «Соколиной"[1] династии, покинувшей когда-то Швейцарию, чтобы отправиться парить над Австрией. Спустя час, когда новорожденный был окрещен, а свидетельство о рождении составлено по всей форме и помечено 21 августа 1858 года, в замке Лаксенбург оставались лишь врачи и дворцовые слуги.

Императрица попросила принести ей ребенка. Его только что искупали, и кормилица протянула матери младенца, завернутого в нагретые пеленки. Императрица долго смотрела на сына. Он был так хрупок, так тщедушен, что, казалось, был не способен жить. Только что пережитое пришло ей на память. Столько помпезности, столько корысти, столько тщеславия окружало ее – и вот появилось на свет существо, как бы состоящее из одного дыхания. Она чувствовала давящий на него груз тяжелого и трагического наследия. Он принадлежал к той пылкой и слабой породе людей, которым тяжело нести не только бремя власти, но и бремя самой жизни; к той породе меланхоликов, которые не способны противостоять уготованной им судьбе и иногда отгораживаются безумием от окружающего их мира. Что подарила она этому плачущему существу, произведя его на свет? Много позднее на него ляжет тяжкая ответственность. Не раздавит ли она его?

В этот момент послышались шаги императора. Он приблизился и, наклонясь к жене и ребенку, глухо сказал:

– Наш сын великолепен. Это будет счастливый мальчуган.

Но глаза матери наполнились слезами. В страстном порыве она прижала малыша к своему сердцу.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

I

ПРИНЦ-НАСЛЕДНИК

Тридцать лет спустя по аллеям Пратера, на деревьях которого уже начинали набухать почки, скакал галопом офицер на чистокровном коне. Несмотря на молодость, он носил повседневный мундир генерала драгунов. Достигнув конца аллеи, он перевел коня на мерный шаг. Это был стройный, среднего роста, хорошо сложенный человек с красивыми глазами и длинными усами. Встречавшиеся на пути всадники почтительно его приветствовали. Он вежливо отвечал на поклоны.

Он спешился в том месте, где главная аллея выходила на окруженную домами площадь, которая называется Звезда Пратера. Передав поводья груму, он остался в одиночестве на тротуаре в ожидании фаэтона, который должен был забрать его. Вскоре он заметил повозку на другой стороне площади и пошел навстречу. В тот момент, когда он проходил мимо модного ателье, из него бегом высыпала стайка работниц. Одна из них налетела на молодого человека и чуть было не упала. Он поддержал ее, помог встать на ноги, ласково ей улыбнулся и продолжил путь. Молоденькая работница ошеломленно глядела ему вслед.

Другие начали насмешничать.

– Так вот каким образом ты виснешь на мужчинах!

Работница постарше, проводив взглядом офицера, сказала ей с упреком:

– Тебе не стыдно, Грета? Ведь ты толкнула принца-наследника!

Все девушки оцепенели. Потом стали оглядываться, чтобы получше рассмотреть принца, знаменитого на всю Вену.

Был ли это действительно он? Каким чудом появился среди них? Неподалеку сказочный герой усаживался в фаэтон, и кучер протягивал ему вожжи. Лошади поднялись на дыбы и пустились вскачь. Когда экипаж поравнялся с работницами, застывшими на тротуаре с полуоткрытыми ртами, принц поклонился. Поднялись приветственно руки, молодые лица осветились улыбками.

– Как он красив! Как любезен! – слышалось со всех сторон.

– Вы желали бы исповедоваться, мадам? – С этим вопросом отец Бернсдорф, настоятель иезуитских колледжей Австрии, обратился к высокой полнотелой даме, одетой не слишком элегантно. Перед ним была не кто иная, как Ее Императорское и Королевское Высочество принцесса Стефания, жена наследного принца.

Она находилась в кабинете отца Бернсдорфа, в иезуитском монастыре на улице Бернардинс. Скромная комната со стенами, покрашенными белой краской, с полом из красного кирпича. Деревянный стол, два покрытых репсом кресла, два соломенных стула, скамеечка для молитвы – вот и все убранство кабинета.

На вопрос иезуита принцесса ответила с некоторым замешательством:

– Нет, отец мой, я пришла просто побеседовать с вами.

Она села в кресло и показала отцу иезуиту на другое. Их разделял стол.

Похоже, принцесса собралась затронуть щекотливый вопрос, поскольку она некоторое время колебалась, не решаясь заговорить. Видя это, ее собеседник пришел ей на помощь и принялся расспрашивать о принце-наследнике. Здоров ли он?

– Он не щадит себя, – сказала принцесса. – Как он это выдерживает? Вы ведь знаете, отец мой, сколько страсти он вносит во все – в работу, охоту, верховую езду. И так каждый день…

– Его здоровье дорого нам всем, – сказал иезуит. – Но не могли бы вы оказать на него доброе влияние и добиться, чтобы он больше отдыхал?

Лицо принцессы напряглось.

– Я никогда его не вижу.

Она внезапно замолчала, будто пожалев, что сказала слишком много. По тону этой короткой фразы иезуит понял все, но не показал виду и заметил:

– Но вечером, однако…

– Вечерами, – сказала принцесса смущенно, – мы обычно выезжаем. Если он везет меня в Оперу или в Бургтеатр, то не остается рядом: идет в фойе, за кулисы. Потом ужинает с друзьями… Меня он почему-то не приглашает.

Глаза принцессы блеснули гневом. Но монах продолжал расспрашивать бесстрастным тоном:

– А затем?

Ответом на этот в лоб заданный вопрос было молчание. Следовало узнать все до конца, и после секундной паузы он спросил:

– Как давно?

Снова тишина, никем не прерываемая. Монах, говоривший до этого с опущенными глазами, поднял их. И увидел перед собой смущенную женщину, которая краснела и избегала его взгляда. Прошла медленная и тягостная минута. Наконец принцесса, опустив голову, прошептала:

– Уже год.

Хотя иезуит владел собой, он не мог сдержать удивления. Уже год длится ссора в семье наследного принца – вещь серьезная, со всевозможными последствиями… Надо подумать об этом в спокойной обстановке, прикинуть… Когда он вновь заговорил, голос его ничем не выдал внутреннего беспокойства.

– Почему вы не сказали мне об этом раньше? – спросил он.

– Но это такой деликатный вопрос, отец мой, – сказала принцесса, не в состоянии преодолеть смущение. – Положение могло измениться в любой день. Между нами, вы понимаете, не произошло ничего такого, что бы могло нас разъединить. Каждый вечер я ждала: быть может, Рудольф зайдет ко мне…

Теплота, прозвучавшая в этих словах, все сказала о чувствах, которые питала принцесса к своему неверному мужу.

– Целый год, – повторял ее собеседник, покачивая головой, – целый год. А сколько лет вашей дочери, дитя мое?

Впервые сегодня он так обратился к ней.

– Ей скоро исполнится пять, отец мой. Иезуит размышлял.

– Я разделяю ваше беспокойство, – промолвил он наконец. – У короны нет наследника… Но пути Господни неисповедимы. В час, который Он выберет, Он возвратит вам вашего мужа. Господь не оставит эту империю, которую Он особо оберегает, тому есть доказательства. Терпение, дитя мое. Вы сумеете вести себя как истинная христианская супруга, не показывать недовольства. – Он проронил эту фразу как бы невзначай. – Будьте великодушны. Так вы поможете Богу. А также надо молиться. Здесь я могу вас поддержать… – Его голос окреп, он как бы черпал уверенность в мысли о той помощи, которую может оказать. – Я отдам распоряжение о девятидневном молитвенном обете во всех наших учебных заведениях, чтобы древний дом Габсбургов украсился молодым наследником…

Однако на принцессу, казалось, не произвела впечатления важность предлагаемой помощи, на что надеялся иезуит. Поблагодарив его тем не менее, она добавила:

– Я хотела бы просить вас, отец мой, повидать принца и поговорить с ним.

Монах в ужасе отшатнулся.

– Это трудно, дитя мое, вопрос столь щепетилен…

– Для вас нет ничего трудного, отец мой, – настаивала принцесса.

– Надо просить аудиенции и указать причину… Я не могу…

– Для вас не составит труда найти повод увидеть принца, – сказала она. – Вы не хуже меня знаете, что ставится на карту.

Иезуит с минуту раздумывал.

– Вы правы, дитя мое, – согласился он. – Я повидаюсь с принцем.

Несколько мгновений спустя принцесса с фрейлиной усаживались в карету.

На челе отца Бернсдорфа, когда он вернулся в свой кабинет, лежала печать озабоченности. „Год, – думал он, – уже целый год! Почему она скрывала это от меня? Кто эта женщина, которая смогла подчинить себе принца? Он еще более слаб, нежели это предполагают. Сколько интриг вокруг него! Сколько гибельных соблазнов! Неужели место уже занято?“ Он пожал плечами: „Я попытаюсь узнать… а там будет видно“.

В тот же день ближе к полудню два человека беседовали в небольшой комнате, смежной с кабинетом директора газеты „Нойес винер тагблатт“. Один из них, господин Шепс, – среднего роста, худой, с короткими и уже седыми волосами, несмотря на далеко не преклонный возраст, с нездоровым цветом лица, – был главным редактором газеты. Единственной мясистой частью его костлявого лица был кончик носа с горбинкой, выдававшей его еврейское происхождение. Будучи известным в Вене журналистом, он достаточно ловко для этого трудного времени руководил либеральным оппозиционным органом, противостоящим консервативному и автократическому правительству графа Тааффе. Его коллеги и хорошо информированные люди из правительственных кругов не переставали удивляться тому, что „Нойес винер тагблатт“ время от времени публиковала достоверные и неожиданные сведения, касавшиеся острых политических вопросов. Но эти публикации подавались в такой умеренной и безобидной форме, что цензура не находила предлога, чтобы обрушить свой гнев и закрыть газету. „В какой преисподней добывает Шепс свою информацию?“ – такой вопрос задавали себе многие. Для тех, кто понимал в этом толк, было над чем поломать голову. Но удовлетворительного ответа не находилось. Вот почему, несмотря на малый тираж газеты, Шепс пользовался авторитетом и влиянием.

В этот день он беседовал со своим единоверцем, стариком Блюмом, директором и собственником газеты „Нойес винер тагблатт“, от которого у него не было секретов. Речь шла об одной из сложных проблем внутренней австро-венгерской политики. Собеседники обсуждали ее со всеми нюансами, с той склонностью к диалектике, которая свойственна их нации. Разговор коснулся и императора. Надежды на благоприятные изменения при его жизни не было никакой.

– Он уже выглядит стариком, – сказал Шепс.

– Ему, однако, только пятьдесят восемь, с десяток лет он еще сможет прожить, – возразил Блюм. – Он не отличается умом и ничего не понимает в тех проблемах, которые нас волнуют, но в ловкости ему не откажешь, и с тем малым багажом, которым он располагает, ему удается проводить чуждую нам линию и добиваться своих целей, обходя возникающие препятствия.

– К тому времени, когда его не станет, – сказал Шепс, – страна будет в таком состоянии, что можно ожидать самого худшего – революции, крови, сепаратистского движения, которое разрушит империю. И когда я думаю о том, кто рядом с ним, о его восхитительном сыне!.. Ах, Блюм, такого наследного принца Австрия никогда не имела и, осмелюсь сказать, она его не заслуживает. У нас был бы наконец современный монарх, способный к восприятию самых передовых, самых плодотворных идей. Какое будущее ожидает Европу! Фридрих III на германском троне, Рудольф на австрийском и венгерском – это был бы конец реакции во всем мире. Даже в России… Какое будущее, но также и… – он понизил голос, – какие опасения! Великое будущее, но связанное с жизнью всего лишь одного человека!.. Меня многое беспокоило. Он несчастлив в семье, его жизнь – постоянный конфликт с женой, ограниченной, обладающей тяжелым характером. Ему необходим покой, повседневная благожелательная поддержка. А вместо этого – бесконечные ссоры, слух о которых просочился и через толстые стены Хофбурга. А в итоге? – Он еще более понизил голос. – Принц ищет забвения в распутстве…

При этих словах Блюм расхохотался и прервал Шепса.

– Ну есть ли от чего, дорогой мой, приходить в ужас? Разве это первый принц-наследник, которому хочется поразвратничать? В годы бурной молодости Генрих V Английский позволял себе в тысячу раз больше, чем Рудольф, что не мешало ему стать великим сувереном. Да они не первые и не последние. Это почти обязательная школа для тех, кто готовится царствовать. Все это доказывает, что наш наследник – нормальный человек и живет соответственно.

– Но может разразиться скандал, – возразил Шепс, которого не убедили эти доводы.

Блюм рассмеялся снова.

– Никто лучше хозяев Хофбурга не умеет тушить скандалы. Они не первоклашки. Пусть наш друг забавляется в свое удовольствие, пока МОЛОД… gaudeamus igitur juvenes dum sumus,[2] – пропел старик. – А так как у нас есть возможность быть все время в курсе дел, последим за ним, чтобы кто-нибудь нежелательный не втерся к нему в доверие. Пока он ограничивается тем, что ужинает с молоденькими красотками, опасность невелика. А вот если он попадет под каблук какой-нибудь ловкой женщины, тогда забьем тревогу… Он никогда не беседовал с вами о своей частной жизни?

– Никогда, да я того и не желаю. Это опасная почва, на которую я бы не рискнул ступить.

– Попытайтесь все же узнать при случае. Когда вы рассчитываете его увидеть?

– Завтра он едет в Будапешт, а по возвращении назначит мне встречу… Ах, эти свидания в Хофбурге, с какой радостью, но одновременно с каким страхом я иду на них… Представьте себе, какой страшный шум поднялся бы, если бы меня встретили и узнали. Но принц – ловкий человек, да и я каждый раз принимаю все меры предосторожности. В следующую встречу надену темные очки…

II

ХОФБУРГ

Почему в облике королевских дворцов нередко проглядывает нечто печальное? Быть может, дело в обезличенности и монотонности фасадов, которые надежно скрывают проходящую там жизнь? Или в повторяющейся череде одинаковых окон, считающейся признаком высокого искусства? Или в отсутствии всякой фантазии и малейшей индивидуальности? Кто знает? Хофбург, где воспитывался и жил Рудольф, был, возможно, одним из самых сумрачных королевских дворцов Европы. Все комнаты его выходили в более или менее просторные внутренние дворы без единого деревца, без единого цветка, без зелени. Сюда не проникал ветер, не залетали птицы, и, так как ни одно окно не открывалось и никто не бросал им крошек, даже вездесущие воробьи никогда не оживляли своим писком высокие стены Хофбурга.

Жизнь, которую вели его августейшие обитатели, не могла ни развеселить, ни украсить дворец. Император и императрица занимали два апартамента, выходивших окнами во двор, названный Франценсплацем. Комнаты императора, куда попадали через большую дверь под аркой, ведущей к Михаелерплацу, представляли собой анфиладу схожих салонов, отделанных белыми с золотом деревянными резными панелями в стиле рококо, с тяжелой мебелью, украшенной преимущественно золотой отделкой. В углу каждой комнаты стояла большая фаянсовая печь, от которой исходило умеренное и постоянное тепло. В апартаментах имелись также: салон для адъютантов; два – для посетителей высокого ранга, допущенных к высочайшей аудиенции; личный кабинет императора с двумя окнами, в нем стояли конторка и обычный письменный стол; спальня с узкой медной кроватью; еще один салон с окнами, обращенными на юг, который замыкал это крыло дворца.

Под прямым углом и не совсем на том же уровне располагались апартаменты императрицы. Лестница в четыре ступени соединяла их с комнатами императрицы. Из спальни был проход в салон для приемов, затем в салон придворных дам и столовую, меблировка которых отличалась большим вкусом и изяществом, чем императорские покои. Но все помещения были таких огромных размеров, что ни цветы, ни иные растения, их украшавшие, не могли придать им более интимный и приятный вид. В противоположной стороне дворца находились помещения для больших приемов, покои эрцгерцогов и гостей.

Императору исполнилось пятьдесят восемь лет. Жизнь, наполненная нелегкими обязанностями, преждевременно его состарила. Волосы побелели, а лоб и макушка были совершенно лысыми. Лицо покрылось морщинами, а нос стал казаться еще крупнее. Однако он сохранял легкость движений, имел длинные и худые ноги всадника. Теперь у него появились привычки старого бюрократа: выработался вкус к ежедневной, методичной и регулярной работе, он ни на кого не полагался в делах, которые считал своей прерогативой. Рано ложась спать, он уже на заре погружался в досье, и полуночники, проходившие зимой через Франценсплац, видели, как уже в пять утра освещалось окно в императорских апартаментах. Лампу ставили на письменный стол одной из комнат Франца Иосифа, и дежурный адъютант – который, возможно, только что возвратясь с бала, так и не ложился, – выслушивал, склонясь в поклоне, приказы Его Величества. Летом император принимался за работу – чаще всего он жил в Шенбрунне – с четырех утра. Он тщательнейшим образом изучал документы, которые приносили ему по очереди то адъютант, то начальник какой-либо из служб, внимательно прочитывал каждую страницу и неторопливо ставил свою подпись внизу официальной бумаги. Чаще всего он работал, стоя за конторкой у окна.

В более поздние утренние часы приходили то премьер-министр, то специально вызванный министр или префект полиции и обязательно каждый день высшие офицеры – начальник его военного кабинета и начальник генерального штаба. Будучи прежде всего солдатом, он самым незначительным вещам, касавшимся армии, придавал первостепенное значение. Затем начинались частные аудиенции, как правило, немногочисленные и короткие. Император принимал допущенных к августейшей аудиенции лиц с большой простотой, но без всякой фамильярности, в каких бы отношениях с приглашенными он ни состоял. Это искусство держать людей на расстоянии, не обнаруживая при этом высокомерия и не прибегая к лицедейству, являлось отличительной чертой Франца Иосифа. Он производил впечатление доброго человека, но ни на йоту не отступал от раз и навсегда установленных, разработанных им до мельчайших деталей правил. Глава дома Габсбургов, он руководил своей семьей на диктаторский манер и так же искусно управлял эрцгерцогами, как капрал солдатами. Ему была свойственна такая строгая пунктуальность, что посетители всегда приходили на четверть часа раньше из-за боязни опоздать. Если он собирался на официальную церемонию, накануне в конюшни поступал приказ заранее проделать предполагаемый путь в карете тем же аллюром, что и на императорских лошадях, и замерить время пути.

Точно так же протекали дни и в Шенбрунне, летней императорской резиденции. Император покидал свой дворец только для того, чтобы принять участие в официальных церемониях, на которых он считал нужным присутствовать, в военных маневрах или в охоте и поездках по государствам, входившим в его империю. Иногда в Хофбурге устраивали прием – обед в честь иностранного гостя или бал для местной знати. Все эти празднества проходили, согласно самому строгому придворному этикету, по испанскому образцу: на них приглашались в соответствии с тщательно отработанным порядком старшинства лишь те, кто мог доказать свое высокое происхождение до шестнадцатого колена. Любили рассказывать, даже с некоторым оттенком тщеславия, анекдот о великом русском князе, который, будучи на придворном балу в Будапеште, попросил, чтобы ему представили жену его друга, командующего австро-венгерской армией. Ему вынуждены были сказать, что эта дама, хотя из весьма достойной семьи, не принадлежит по рождению к высшему свету и, несмотря на высокий пост своего мужа, не имеет никакой возможности быть принятой ко двору.

Так проходила жизнь императора, жизнь достаточно монотонная и еще более тягостная из-за лежавшей на его плечах ответственности. Он был единственным повелителем двойной монархии, он один должен был решать наисложнейшие проблемы десяти государств, состоявших из отдельных частиц и кусочков, где происходили яростные столкновения различных национальных и партийных интересов, где личное противостояние противников усугублялось принадлежностью к различным нациям. Для этих народов он был живым связующим звеном империи.

Наследственный инстинкт царствования, врожденный и острый вкус к политической игре компенсировали далеко не блестящие личные свойства этой натуры. Он справлялся со своими тяжелыми и изнуряющими обязанностями с немалой ловкостью, которая иногда вызывала удивление самых одаренных государственных мужей. Но к концу дня он чувствовал себя настолько уставшим, что впадал в прострацию, и ничто больше не доставляло ему удовольствия. Воображением он никогда не отличался. Как только покидал свой кабинет, не находил, чем бы заняться, бродил, скучая, по Хофбургу или отправлялся поскакать верхом в Пратер.

Женился он по любви, довольно романтически, на совсем молоденькой девушке, своей кузине Элизабет, дочери герцога Максимилиана Баварского. Ей было пятнадцать лет, когда он влюбился в нее с первого взгляда. Но из-за неловкости и эгоизма не сумел вызвать ответного чувства. Она обладала той красотой, к которой по редкому, но все же не единичному совпадению, подходит эпитет „царственной“. Восхитительное сложение, гордая осанка, божественная походка, благородного овала лицо, огромные темные глаза, чуть высокий лоб, прямые брови, нечто величественное во взгляде и самые прекрасные на свете волосы – такой она предстала в шестнадцать лет перед ослепленными жителями Вены, подобно Диане, спустившейся на землю. Но она была еще ребенком.

Элизабет происходила из меланхоличного, но в то же время пылкого рода Виттельсбахов. Увлекающаяся искусством, склонная к одиночеству, она скоро почувствовала, что почести официального мира не смогут утолить потребности ее души. Она понемногу отдалилась от Франца Иосифа, который был неспособен ее понять. Можно сказать с уверенностью, что, как только Элизабет стала сама собой, исчезла и сердечная привязанность между супругами. Она служила ему в той же мере, в какой и он зависел от нее, так как понимала повинности ранга, на который он поднял ее, хотя и жалела, что судьба вознесла ее так высоко.

Когда родился Рудольф, она сочла, что выполнила свой долг по отношению к императору и монархии, дав им наследника. Отныне Элизабет все реже появлялась на дворцовых церемониях. Она погибала в ледяной атмосфере Хофбурга. Как могла она выносить его мертвящую скуку, поверхностность, пустячность, условность, которые регламентировали каждый ее жест, каждое ее слово? Императрица мечтала о свободной и прекрасной жизни, о возможности всестороннего развития души и тела, о путешествиях верхом, о чтении „Одиссеи“, о физических упражнениях и общении через книги с великими людьми прошлого и настоящего. Она обладала оригинальным и смелым вкусом. Почти единственная в Германии она увлекалась лирическими стихами и сарказмами Генриха Гейне. Императрица любила природу, небо в облаках, тишину лесов, жалобу ветра, шепот вод, все истинные голоса земли. Но можно ли было услышать их сквозь толстые стены Хофбурга? Излишне крупные уши императора были лучше приспособлены к тому, чтобы внимать чтению доклада.

В Вене, в испанском манеже, который располагался внутри дворца, Элизабет демонстрировала такую высокую школу верховой езды, что ей завидовали самые опытные профессиональные наездницы. Для нее готовили несколько самых прекрасных лошадей из имперских конюшен породы „Изабель“, которые вели происхождение по прямой линии от коней Карла V. Но она предпочитала скакать по полям и лесам в сопровождении одного лишь берейтора. Лучшим временем в году для нее было короткое пребывание в замке Геделле, в лесах северной Венгрии. Минимум официальщины. Ничего не разделяло ее с природой. Ссылаясь на состояние здоровья, которое временами действительно вызывало беспокойство, императрица покидала Австрию, жила на Мадере, на Корфу, на юге Франции, в Англии и Нормандии.

В Хофбурге ей не удавалось избегать императора. Как только у него случался свободный момент в перерыве между двумя аудиенциями, он приходил к ней. Она слышала, как его сапоги скрипят на четырех ступенях лестницы, разделявшей их апартаменты. Он входил, она уже едва выносила его гибкую походку старого офицера. Он начинал говорить, и один его голос, глухой, невыразительный, без всяких модуляций – он следил за тем, чтобы никогда не повышать тона, – уже внушал императрице непреодолимую скуку. Однако она ничем себя не выдавала. Покорно слушала, как муж обсуждает даты тех или иных поездок, рассказывает услышанный анекдот или жалуется на непрекращающиеся хлопоты, которые доставляло ему управление огромной империей, монархией Габсбургов, где соседствовало и враждовало сорок миллионов человек различных наций. Она терпеливо внимала мужу, никогда не показывала своего настроения, проявляла интерес, делилась своими соображениями, если он в таковых нуждался. Когда император покидал ее, она возобновляла прерванное чтение, поэму Генриха Гейне или только что вышедший роман Достоевского, переносилась на набережную Невы или в село Степанчиково к Фоме Фомичу. Эти персонажи были для нее реальнее, чем камергеры в золотых ливреях, которые склонялись, когда она проходила через салоны Хофбурга.

Императрица часто отсутствовала. Даже в Вене она принимала ограниченное участие в каждодневной жизни своего мужа. В общем, он вызывал у нее скуку, но в это же время и жалость. Она видела в нем мученика поневоле, прикованного к тяжелым, неизбывным заботам, всю меру суетности которых она не могла не чувствовать. Вот тогда-то, за несколько лет до того момента, с которого начался этот рассказ, и пришла ей в голову необычная идея. Она решила найти подругу для стареющего императора, нуждавшегося в развлечениях в свободные часы. „Ему нужна молодая женщина, с которой он мог бы расслабиться и забыть о бремени власти, какая-нибудь здоровая и свежая хохотушка“, – говорила она себе.

Но как найти женщину, которая будет знать свое место, не пустится в интриги и не станет орудием заговора? Задача казалась неразрешимой, тем более внутри дворцового круга. Каждый здесь проникнут честолюбием, желанием успеть. Буржуазные круги императрице не были известны. Оставался аристократический мир, всегда благожелательно принимаемый Веной, вхожий во многих случаях в высшее общество. Императрица вспомнила об одной актрисе Бургтеатра, которую ей представили во время благотворительного праздника. О мадам Шратт говорили много хорошего. Она была молода, красива, с живым характером. Императрица пригласила ее к себе и нашла очаровательной. Она устроила так, чтобы та встретилась с императором. Простота, естественность, красота мадам Шратт завоевали сердца обоих супругов.

По-видимому, императрица хорошо разбиралась в людях. Мадам Шратт стала близкой подругой императора и оставалась ею более тридцати лет, до самого конца. Он видел ее ежедневно то в Хофбурге, у себя или у своей жены, то у нее дома, в квартире, которую купил ей в двух шагах от дворца по улице Картнер Ринг, – там он проводил пару часов каждый вечер. Часто по утрам мадам Шратт приходила к императрице; настоящая дружба связывала этих двух женщин. Удивительно, что ни разу императрица не пожалела о своем выборе, ни разу мадам Шратт не сделала попытки вмешаться в то, что ее не касалось, или последовать совету людей, желавших воспользоваться ее влиянием. Она умела слушать императора и настолько завоевала его доверие, что он говорил с ней свободно на любую тему. Она умела позабавить и развлечь этого скучающего человека, она восхищалась им, была влюблена в него.

Так в этом старинном дворце между тремя столь непохожими людьми сложились отношения любви, дружбы и взаимного уважения, превратившие этот тройственный союз – если учесть безмерно высокое положение двух его участников и низкое происхождение третьего, если оценить то, что все они сумели смириться со многим и принести на общий алтарь самое лучшее и сокровенное, что было в них, – в нечто, никогда невиданное дотоле в мире и неповторимое, ставшее возможным только в живой и легкой атмосфере венской жизни.

Избавившись от мучившей ее заботы, императрица все более охотно и беззаветно предавалась тому, что влекло ее больше всего на свете, – одиночеству и мечтам. Разве не принадлежала она к тому королевскому роду, который поставлял не столько солдат и завоевателей, сколько принцев, исполненных смятения, уклонявшихся от всякого действия, влюбленных в искусства, во все, что позволяет вырваться из обыденного мира, но одновременно и неумных в своих страстях, отдававшихся им беспредельно, вплоть до потери рассудка. Она была из их породы. Она так же желала бежать от своей судьбы. Дети не привязывали ее к семейному кругу, в нем она чувствовала себя неуютно. Две ее дочери ни в чем не походили на мать. С головы до ног они были Габсбургами. Но Рудольф, полный очарования и рыцарства, независимый и гордый, был кровь от крови матери. Часто она упрекала себя, что вместе с незаурядными способностями она передала ему и тяжелую наследственность. Какого труда стоило ей отнять его у смерти, едва он родился!

Нередко она вспоминала незначительный эпизод из его далекого детства. Хрупкий малыш пытался пойти самостоятельно и тяжело падал на ковер. „Если ноги не держат тебя самого, – сказала, смеясь, императрица, – как же они выдержат груз двойной короны?“

Военные отобрали ребенка у матери в раннем возрасте. Его отец полагал, что никогда не рано начинать приучаться к дисциплине. Сын вырос под надзором генерала Гондрекурского. Жизнь еще слабого ребенка подчинялась суровыми правилам. Всякого рода фантазии пресекались. Рудольф видел своих родителей в строго установленные часы и не каждый день. Отец забавлялся, заставляя его маршировать, как солдата.

Иногда матери на короткое время удавалось остаться наедине с ним. Тогда она рассказывала ему сказки и увлекала в чудесный мир вымысла. Оба любили поговорить о таинственной жизни домовых, о бородатых карликах и гномах, обитающих в лесных чащах. Но такие моменты были нечастыми, а с годами стали случаться все реже и реже.

Как ни была императрица привязана к сыну, она принимала разлуку с ним как неизбежность. „Все люди одиноки, – говорила она себе, – а мы больше, чем другие“.

Высокие барьеры отгородили мать от сына. Она наблюдала за ним издали. Теперь это был взрослый мужчина, наделенный умом, высокообразованный, широких и современных взглядов, но, как и она, пылкий, живой, нервный, импульсивный, излишне впечатлительный, легко переходящий от возбуждения к подавленности, страстно любящий жизнь, но прожигающий ее так, будто она не имеет никакой цены.

III

МАЛЕНЬКАЯ ГОЛУБАЯ НЕЗАБУДКА

Камердинер Лошек, доверенный принца-наследника, служивший ему с рождения, вошел в спальню, как обычно, в половине восьмого. Он раздвинул шторы, прошел в ванную, отдал приказ одному из слуг, вернулся, приготовил белье и одежду, затем направился к узкой постели, расположенной в углу комнаты. Принц не просыпается. Лошек помедлил, глядя на него. По тому, как старый камердинер сжал губы и покачал головой, было видно, что ему жалко будить человека, который так сладко спал. Но он наклонился и тронул принца за плечо…

Час спустя Рудольф приступил к своим ежедневным официальным обязанностям в большом салоне для аудиенции, отделанном белыми с золотым резными панелями. Адъютант ждал его у письменного стола, на который уже положил несколько досье.

Медленно потекли часы. Принц подписывал бумаги, председательствовал на совете, принимая делегации. Самым живым моментом утра было обсуждение с начальником интендантской службы качеств полировки, которая должна довести до блеска пуговицы военных мундиров. Надо было разместить заказ. Этот большой важности вопрос требовал для своего разрешения не одну сотню тысяч крон. Измученный принц освободился только пополудни. Покидая его, адъютант предупредил, что принца ждут на обед у Его Величества в честь двух приезжих прусских принцев, без пятнадцати два и что он приедет за ним в половине второго.

– Прусские знаки отличия обязательны, – предупредил он. – После обеда Ваше Высочество будет сопровождать принцев на скачки в Пратер.

Оставшись один, Рудольф направился к двери, которую открыл перед ним Лошек, прошел долгими коридорами, поднялся по лестнице и наконец достиг небольшого салона с низкими потолками. К салону примыкала еще одна комната. Вот уже год Рудольф спал там. Эти маленькие апартаменты, где он любил уединяться, выходили окнами на Амалиенгоф, из них было видно то крыло дворца, где жила императрица.

Убранство салона удивляло непривычным для этого сурового дворца комфортом. Обтянутая кожей английская мебель, диван с подушками, покрытый бобриком паркет, персидский ковер, цветы, современное бюро, на котором позади письменного прибора блестел отполированный череп. Посреди салона стоял еще взволнованный долгим и опасным переходом через Хофбург господин Шепс.

Когда он увидел принца, его худое лицо засияло. Рудольф взял его за руку, повлек к дивану, усадил, сам сел рядом, взял с подноса, который держал Лошек, графин и наполнил два бокала.

– Мой дорогой Шепс, у меня свободный час после самой занудливой утренней повинности. Я посвящаю его вам. Но, ради Бога, не будем говорить о делах. С меня довольно. Давайте побеседуем как придется, с пятого на десятое.

Разговор начался в самой простой манере. Ни словом, ни интонацией Рудольф не дал почувствовать собеседнику разделявшую их пропасть. На протяжении долгого дня настроение принца часто менялось, но, по-видимому, именно в этот час спало напряжение, и он наслаждался доверительной атмосферой встречи. Политических проблем касались лишь вскользь. Шепс обеспокоился, узнав, что вести, которые дошли до Хофбурга по поводу здоровья императора Германии Фридриха III, неутешительны, не оставляли надежды на выздоровление.

– Это было бы крахом для поборников свободы, мой принц. Ведь они надеялись, что этот достойный человек останется на германском троне, а Ваше Высочество получит трон Габсбургов.

Рудольф небрежно махнул рукой.

– Вот уж этого мои близкие друзья не должны были бы мне желать, Шепс… Что касается немцев, они найдут себе хозяина, моего дорогого кузена Вильгельма. Если он не развалит династию Гогенцоллернов, можно будет поверить, что есть Бог, охраняющий королей и помешанных.

Журналист в отчаянии воздел руки. После смерти либерального императора Германии противники Шепса в Вене, с которыми он столько лет боролся, перейдут в наступление. Шепс превосходно разбирался в искусстве политической игры, умел предвидеть едва уловимые последствия, взвешивать шансы в тонкой борьбе за влияние. Он в упор посмотрел на принца. На лице Рудольфа лежала печать усталости, оно было бледным, глаза запавшими. Шепс взволновался. А вдруг и его они потеряют? Тайный ход мысли заставил задать неожиданный вопрос, по видимости, лишенный прямой связи с новостями, только что рассказанными Рудольфом:

– Ваше Высочество хорошо себя чувствует?

Тон был настолько обеспокоенным, что принц не удержался от смеха.

– Гораздо лучше, чем наш бедный Фридрих, – сказал он, наливая рюмку порто. – У меня утомленный вид сегодня. Это естественно, ведь я устал. Могло ли быть иначе? Я ужинал у Захера с Филиппом Кобургским и Ойосом до трех часов ночи. Там были хорошенькие женщины, Шепс, да и токай был превосходен. Но уже в половине восьмого этот мучитель Лошек вытащил меня из постели. Я не выходил сегодня утром и работал как канцелярист. Только свежий воздух приведет меня в чувство. После обеда я еду на скачки.

– Ах, мой принц, как я беспокоюсь за вас! – проговорил Шепс, наклоняясь к нему.

У него был вид старой бонны, журящей обожаемого воспитанника.

В этот момент дверь салона неслышно отворилась и вошел Лошек с серебряным подносом в руках. Он подошел к своему господину и подал поднос, на котором лежало письмо. Как только Рудольф узнал почерк жены, его настроение мгновенно изменилось.

– Ты хорошо знаешь, Лошек, я не люблю, когда меня тревожат здесь, – сказал он ледяным тоном.

Лошек втянул голову в плечи:

– Принцесса приказала отнести это письмо тотчас же. Я боялся, что она может прийти сама.

Рудольф взял письмо и, извинившись перед Шепсом, прочел его. Отбросив записку в сторону, произнес:

– Ответа не будет. Скажи принцессе, что я увижу ее в половине второго, перед тем как идти на обед к императору.

Он продолжал говорить сухим тоном. Шепс удивился происшедшей с принцем перемене. Тот встал, его лицо напряглось, блестящие глаза приняли гневное выражение. По-видимому, он решил не сдерживаться перед ошеломленным журналистом и дал волю гневу.

– И это называется жизнью? Нет ни одной комнаты в этом дворце, где бы меня оставили в покое, ни одного уголка, где можно хоть час побыть в одиночестве. Моя жена, черт бы ее побрал… не дает мне свободно вздохнуть!

Впервые принц говорил в подобном тоне о принцессе в присутствии Шепса. Самой тягостной из всех обязанностей принца была необходимость всегда скрывать свои чувства. Постоянный контроль над собой изматывал. Следовало даже в гневе знать допустимые пределы, следить за каждым жестом и словом. Рудольф почувствовал, что перед Шепсом он может не сдерживаться. Он имел случай убедиться, что тот умеет хранить тайну. Кроме того, журналист не имел контактов ни с кем из хофбургского круга. Ничего из того, что он услышит, не дойдет до аристократических ушей. И принц выговорился с облегчением и радостью, которые испытывает долго сдерживавший себя человек, дав наконец волю чувствам.

Столь откровенная вспышка гнева застала Шепса врасплох. Вне игры мысли он чувствовал себя неуверенно. Он не добивался этих откровений и не знал, как себя вести. Принц, придя в себя, наверняка будет недоволен, что кто-то узнал подробности его частной жизни. Их дружба, такая ценная, такая полезная, может дать трещину. Но как ни велико было замешательство Шепса, ему не оставалось ничего другого, как молчать. Он сжался в углу дивана и сразу как будто уменьшился.

Принц рассказывал о сценах ревности, которые устраивала ему жена.

– Это кончится скандалом, его не избежать…

Он нервно прохаживался взад и вперед.

– Скандалом?! – воскликнул Шепс в ужасе.

– Вот именно, скандалом. Она не удовольствуется меньшим. Даже в этом письме она угрожает бросить меня и вернуться в Брюссель.

– Но это невозможно, – убежденно сказал Шепс. – Мой принц, это невозможно!.. В вашем положении…

Последние слова произвели неожиданный эффект. Принц остановился, по его лицу прошла тень улыбки.

– А вот это любопытно, мой дорогой Шепс. Вы употребляете именно те слова, что и главный настоятель школ иезуитов.

– Иезуитов?.. – изумился Шепс. – Сознаюсь, мой принц, что я не понимаю…

– Он приходил вчера, – подтвердил Рудольф, предвкушая эффект, который должны были произвести его слова, и хитро глядя на Шепса.

Тот был ошеломлен. Принц разъяснил:

– Он беседовал со мной именно на эту тему, без сомнения, по настоянию моей жены. Если иезуиты вмешаются в наши отношения, покоя у меня не будет. Они хотят, чтобы я дал короне наследника.

– В этом они правы, – вставил Шепс, – действительно правы.

– И вот, – продолжил принц, – преподобный отец зашел прощупать почву и узнать, есть ли кто-нибудь, кто занял место моей жены и под чье влияние я попал. Я этих господ хорошо знаю: уж если они согласны на фаворитку, я должен получить ее из их рук.

Шепс не выдержал и резко вскочил.

– Мой принц, – закричал он, – умоляю вас, будьте бдительны! Это самые опасные в мире люди. Они работают, как они говорят, ad majorem Dei gloriam[3] и поэтому многое себе позволяют… Было бы пагубно, ужасно… – он искал слова, – невозможно…

Принц вновь искренне рассмеялся и, положив руку на плечо журналиста, сказал:

– Не беспокойтесь, мой маленький Шепс, эти господа пока мной не завладели. – Он на мгновение остановился. – Но место вакантно, это верно… место вакантно… Подумайте над этим, Шепс, это может стать важным.

Наступило молчание. Снова лицо принца изменилось. Он медленно, опустив голову, ходил по комнате.

Внезапно, подойдя к Шепсу, он сел рядом, предложил ему рюмку порто и, глядя прямо в лицо, заговорил слегка глухим голосом:

– Раз уж мы сегодня затронули запрещенные темы, мой дорогой Шепс, скажите, думали ли вы над тем, что представляет собой личная жизнь такого человека, как я? Самый последний бедняга имеет право выбрать себе жену. „Надобно, чтобы каждый Жанно нашел свою Жанетту“, – говорил Вольтер. Но что касается нашего сословия – принцев, тут все решает государственный интерес… А если я не нашел своей Жанетты?.. Тем хуже, меня посадят на привязь до конца дней. Вы мне возразите, что я могу развлекаться на стороне и случаев таких хоть отбавляй. Черт возьми, я это хорошо знаю. Но когда рядом с вами сварливая жена, на стороне ищут не развлечений, а забвения… А это гораздо серьезнее. Женщины… Все же любопытно, Шепс, что между нами, а мы всегда говорили только о политике, зашел разговор о женщинах. Но от этой бабской породы можно всего ожидать. Куда только они не проникнут…

Он рассмеялся настолько странно, что Шепс забеспокоился.

– Я наследник императорского престола… еще молодой, неудачно женатый, кто этого не знает… Вообразите, какой, ну, скажем, ажиотаж это может вызывать у женщин. Да, да, они хотели бы поближе со мной познакомиться, попытать счастья, попробоваться на роль! Интриги и любовь – извечная женская программа… От этого никто не способен отказаться – ни молодая девушка, ни женщина, да, да, молоденькие девушки тоже. Почему бы и нет?.. Кто не желал бы расставить сети? Кто настолько бескорыстен? Подумайте, Шепс, сколько найдется людей, которые могли бы многое выиграть, приведя сюда, в эту самую комнату, хорошенькую девушку. Знаете ли вы, сколько двусмысленных или попросту циничных предложений я получаю?.. Мой отец в преклонном возрасте. Идут спекуляции по поводу моего грядущего восхождения на престол. Надо ведь загодя все предусмотреть… Приручить принца-наследника – эта такая удача! Кто откажется от этого?

Принц умолк, взор его стал отсутствующим, он как будто забыл о Шепсе. Его прекрасное и измученное лицо приняло вдруг циничное выражение, какого Шепс никогда не видел, и потому оно повергло его в ужас.

– Кто откажется от этого? – повторил принц машинально. – Вот вы, Шепс, ведь вы – сама честность… У вас, кажется, есть дочь. Откажетесь ли вы привести ее, если я попрошу об этом?

– Но позвольте, мой принц! – вскричал потрясенный Шепс.

– Сколько ей лет? – безжалостно настаивал принц.

– Моей Рашели пятнадцать, – ответил журналист, совсем потеряв голову, когда их разговор принял такой неожиданный поворот.

– Пятнадцать лет! Возраст Джульетты… Правда, Ромео уже добрых тридцать. Но не все ли равно? Завтра, быть может, он взойдет на престол. Вот что важно! Вот чего не следует забывать! А вы меня еще больше привяжете к себе, не только идеями… но и этим способом тоже…

Несчастный Шепс в отчаянии слушал человека, с которым связывал столько надежд и который теперь предстал перед ним в таком жестоком свете. Он закрыл лицо руками, но принц, забавляясь этой безжалостной игрой, продолжал:

– Припомните, Шепс, в истории вашего народа уже были подобные прецеденты. Например, Мардохей предложил свою племянницу Эсфирь царю царей Антаксерксу. Дядя умел предвидеть! Вот пример большой политики!

Потрясенный и почти униженный, Шепс нашел наконец в себе мужество возразить принцу.

– Мой принц, мой принц, прошу вас, остановитесь!.. Я не могу позволить… я не предполагал… Имея честь быть вашим другом, я часто думал о вашем одиночестве, и оно меня всегда огорчало. Как я жалею, что ваше высокое положение не позволяет вам посещать наш круг… Да, среди нас есть женщины большой культуры, достойные особы, преданные самым благородным идеалам… Вы нашли бы там верную подругу, способную поддержать вас в вашем тяжком призвании в трудные моменты. Но моя Рашель еще ребенок, она ходит в школу, она еще не сформировалась. Из-за того, что ей приходится учиться, а глаза ее слабы, она носит очки…

Неожиданность этих слов заставила принца рассмеяться.

– Очки! Вот что спасет юную Рашель. Ха-ха-ха!..

Он продолжал нервно смеяться, а чувствительный Шепс страдал. Он совсем скорчился на диване. Чего бы он ни дал, чтобы быть теперь в редакции „Нойес винер тагблатт“! С какой тоской он вспоминал долгие, страстные и, однако, безобидные политические споры с принцем! А теперь он как бы брошен в бушующее море и не способен управлять своим утлым суденышком. Он готовился к новому шквалу. Чтобы немного прийти в себя, стал протирать стекла лорнета.

Между тем принц успокаивался. Он еще машинально прохаживался по комнате, но его лицо расслабилось. Наконец он сел напротив Шепса и обратился к нему с грустью в голосе и с той искренностью, которая делала его столь привлекательным:

– Я прошу у вас прощения, Шепс. По правде говоря, жизнь, которую я веду, вызывает у меня отвращение. Разве я создан для разврата? Да я его переношу как болезнь, болезнь, увы, неизлечимую. Ее питают несбывшиеся надежды, отсутствие обыкновенных радостей жизни, потребность забыться, тоска, которая охватывает при мысли о том, что самое доброе и благородное в тебе исчезает, уносимое потоком каждодневной горечи. Во мне таятся желания, которые нельзя удовлетворить ни свежестью, ни чистотой. Я кажусь циничным, но ведь это – обратная сторона тех чувств, которые не хотят умирать в моем сердце. Там по-прежнему живет то, что наивно называют маленькой голубой незабудкой – ее питают идеалы и мечты. И поверьте, Шепс, жизнь этого цветка не сладка. Он жалуется и протестует на свой манер. Я хотел бы заглушить этот докучливый голос, но мне это не удается… Он поддерживает бессмысленные иллюзии, он говорит о недоступном мне счастье. Ах, в конце концов я убью этот голос… Я назначаю вам встречу через год.

Ироничность его тона не мешала искренности. Теперь Шепс растрогался. Какой человек этот принц! Какая богатая и благородная натура. Вот уже новые нити протянулись между ними. Как же их не лелеять?

В этот момент дверь салона отворилась, и появился Лошек. Принц резко поднялся.

– Я чуть не забыл об официальном обеде. К счастью, это животное, – сказал он дружески, показывая на старого слугу, – напоминает мне о моем долге. Шепс, не обижайтесь на меня за то испытание, которому я вас подверг. В следующий раз мы все поправим.

Он уже спешил в салон своей жены, принцессы Стефании, которая ждала его в половине второго. Не желая оказаться один на один со своей вспыльчивой супругой во время долгого перехода из ее апартаментов в императорские, он попросил молодого и пунктуального адъютанта прийти за ним в салон для аудиенции ровно в половине второго.

IV

12 АПРЕЛЯ 1888 ГОДА

После обеда дворцовая карета доставила принца и двух его прусских гостей на ипподром Пратера. Здесь собрался весь высший свет. В этом замкнутом и почти никогда не меняющемся мирке все знали друг друга. Доступ в него был строго ограничен. Те, кому удавалось попасть сюда, восхищались царившей здесь непринужденностью, простотой, тем особым венским шармом, той радостью жизни, беззаботностью, приветливостью и даже легкомыслием, которые впрочем, были присущи и всем другим классам общества. В опереттах, разнесших вольный дух венской жизни по всему свету, все действие происходит в ритме вальса, который трогает и ласкает слух, не проникая глубоко в сердце. В третьем акте традиционно назревает драма: любовники ссорятся, собираются стреляться или, что еще хуже, расстаться навеки. Но посреди серьезной размолвки начинают звучать незабываемые ритмы вальса; они делаются все более мощными, достигают апогея, и влюбленные падают в объятия друг друга. Все тот же вальс, временами более жизнерадостный, временами грустный, подчиняет венскую жизнь своему темпу и ритму.

Есть только два города, которые умеют одеть женщину: Париж и Вена. В этот день Вена в подтверждение своей репутации демонстрировала самые элегантные наряды. В свободного покроя платья с широкими рукавами, в тафту, бархат, меха, в шляпы, украшенные цветами и перьями страуса и белой цапли, были наряжены самые красивые женщины этой огромной империи – смешливые венские блондинки, богемские аристократки, темноволосые венгерки с миндалевидными глазами, гибкие, с задумчивым взглядом польки, словенки и хорватки, рожденные под южным небом. Люди из финансовых, деловых и театральных кругов смешивались с придворным светом с той непринужденностью, которая сглаживает острые углы и делает официальную жизнь легкой. Даже молодые девушки приезжали на скачки; их свежие, цветущие лица придавали дополнительный шарм празднику.

Никто не испытывал большего удовольствия от общения с этой приятной публикой, чем совсем еще молоденькая девушка, для которой это был первый выход в свет. Ей исполнилось шестнадцать лет. Ее мать, баронесса Ветцера, урожденная Балтацци, из богатой семьи выходцев с Востока, вышла замуж за мелкопоместного венгерского чиновника, который служил на дипломатическом поприще. Поселившись в Вене, она купила дворец на Залецианергассе и, хотя не была принята ко двору – она не могла, как это требовалось, проследить свое происхождение в шестнадцати коленах, – стала вхожа в лучшее столичное общество за исключением, может быть, двух-трех самых родовитых семей. Император и императрица ее знали и при случае одаривали несколькими любезными словами. Баронесса Ветцера была в молодости красивой женщиной. К сорока годам она излишне располнела, как это часто случается с женщинами, родившимися на Востоке. Но у нее были прекрасные серые глаза, которые все еще завораживали. Она отличалась легкостью общения, и потому ее всегда окружали друзья. Баронесса была богата, устраивала великолепные приемы, и ее дворец славился в Вене. Четырех ее братьев знали как завсегдатаев элегантного мира скачек и охоты.

У баронессы Ветцера было два сына и две дочери – Ганна и Мария. Ганна не отличалась красотой. Мария к тому моменту, когда начинается наш рассказ, была воплощением самой красоты, хотя еще и полудетской: среднего роста, прекрасно сложенная, гибкая, с восхитительными руками и ножками. При густой черной и обильной массе тонких волос неожиданный эффект производил яркий, как утренняя заря, цвет лица. Не менее удивительными были огромные под черными ресницами голубые с сиреневым оттенком глаза, иногда смеющиеся, но чаще поражавшие серьезным выражением, редким для молодых девушек. У нее был небольшой, с полными губами, рот и редкой белизны зубы. К тому же природа наделила ее качествами, без которых все остальное не имеет цены, – грациозностью и изяществом, а они не могут оставить равнодушными ни богов, ни людей.

Выйдя из монастыря, она со своей семьей провела зиму в Египте. В Вену приехала всего месяц назад и еще не показывалась в свете, но в салоне своей матери уже вызывала восхищение всех, кто посещал Залецианергассе. Марию забавляли расточаемые ей комплименты, но тщеславия не пробуждали. Как и все молодые девушки того времени, она получила строгое воспитание. Мать следила за каждым ее шагом.

На скачках в Пратере они встретили много друзей. Куда бы ни ехали, они были уверены, что вокруг них соберутся знакомые и поклонники. Молодой португалец королевских кровей, живший в Вене, дон Мигель Браганский, обменялся любезностями с Марией и предложил ей поставить двадцать флоринов на лошадь из второго заезда, который должен был вот-вот начаться.

Вдруг среди публики возник легкий шум. Принц-наследник и два его гостя входили в резервированную для них ложу. Эти высокого ранга посетители, как всегда, вызывали интерес и любопытство завсегдатаев ипподрома. Возбуждение публики осталось незамеченным Марией, чье внимание было поглощено Мигелем Браганским. Позади нее мать и сестра рассматривали принцев. Присутствующие обменивались приветствиями с вошедшими в императорскую ложу. Мигель Браганский покинул Марию и поспешил к букмекеру делать ставку, толпа оттеснила девушку от ее близких. Она осталась одна в нескольких шагах от центральной трибуны. Подняв глаза, она увидела в центре ложи молодого мужчину в мундире кавалерийского генерала с орденами на груди. Его манера держаться, посадка головы, овал лица, что-то в рисунке носа и рта поразили ее. Она продолжала смотреть. „Но ведь это наследный принц, – догадалась вдруг Мария, – это действительно он!“ Она не сразу его узнала, он показался ей гораздо более привлекательным, чем на портретах. В этот момент он повернул голову в ее сторону, и случайно его взгляд упал на свежее лицо молодой девушки. Принц не отвел глаз, на мгновение захваченный зрелищем восхитительной красоты незнакомки. Мария почувствовала, как почва начала уплывать у нее из-под ног. Она залилась краской, ей хотелось раствориться в толпе, но она не могла отвести взора от глаз, которые звали и притягивали ее.

Раздавшийся рядом голос спас ее.

– Баронесса, я потерял вас.

Это вернулся Мигель Браганский. Проницательностью он не отличался и не заметил волнения молодой девушки, дав ей время прийти в себя. В ту же минуту баронесса Ветцера в окружении друзей подошла к дочери. Как прошел остаток дня? Мария не смогла бы этого припомнить. Машинально она следовала за матерью и сестрой, обменивалась незначительными фразами со знакомыми, отвечала в пустоту, улыбалась без повода.

Только позже, когда скачки близились к концу, а она находилась вдалеке от императорской ложи, она осмелилась бросить туда взгляд. К ее удивлению, принц смотрел в том направлении, где была она, и, казалось, искал кого-то в толпе. Ее внезапно пронзила догадка, что ему хотелось снова увидеть ее. Марию захватила волна радости, она опять покраснела. В этот момент принц наклонился к офицеру в своей ложе и, не спуская с нее глаз, обменялся с ним несколькими словами. Офицер в свою очередь посмотрел в сторону дам Ветцера и что-то ответил на вопрос принца.

Сцена была настолько ясной, что Мария не могла обмануться.

Возвратясь домой, она закрылась у себя, сказалась больной и не пошла обедать. Она хотела побыть одна. Ее душа была полна счастья.

V

СЕРДЦЕ МОЛОДОЙ ДЕВУШКИ

Мария постоянно думала о наследном принце. Она ни разу не встречала мужчины, который бы лучше его годился на роль героя. Рудольф казался ей воплощением всех достоинств, которыми она наделяла, читая и предаваясь мечтам, идеальное существо. Все нередко противоречащие друг другу качества гармонично сочетались в нем; он был красив и умен, храбр и образован, рыцарственен и вдумчив, поистине образец изящества и приветливости. Любя вино, музыку, женщин, он не колеблясь мог провести две недели в лесах, сопровождаемый только егерем. Он прилежно выполнял самую тягостную работу. Наконец, он был первым лицом в государстве после императора. Все эти качества наследника представали в тем более выгодном свете, что он мог бы вести праздную и скандальную жизнь, как поступали многие эрцгерцоги.

Мария создала в своем воображении притягательный образ героя. Где еще можно встретить подобного принца? Посещавшие салон ее матери мужчины не шли ни в какое сравнение с ним! А ведь все они принадлежали к лучшим, самым блестящим кругам венского общества.

Чтобы узнать что-нибудь еще о предмете своей мечты, Мария стала расспрашивать своих знакомых. Как раз в это время Рудольф был предметом особого внимания сплетников. В каждом салоне о нем говорили; не проходило дня, чтобы не рассказывали достоверную или ложную историю на его счет. Из случайно услышанного Мария отбирала лишь то, что украшало человека, ставшего ее идолом. Клевета и низость, казалось, проходили мимо ее ушей. Так нежные корни деревца ищут в благодатной почве лишь те соки, которые способствуют их росту и развитию.

Мария овладела искусством задавать наводящие вопросы, но должна была проявлять крайнюю осторожность, чтобы никто не смог проникнуть в ее тайну. Но что надлежало ей скрывать? Почти ничего. Она бы рассмеялась, если бы кто-нибудь сказал ей, что к ней пришла любовь. Принц-наследник вызывал ее интерес, стал героем ее мечты. Ничем большим. Но как сладко было думать о нем! В приятных мечтах она проводила самые счастливые часы. И не догадывалась, что желание сохранить в тайне казавшиеся ей такими простыми и обычными чувства как раз и доказывало, что они были отнюдь не такими, какими она их себе воображала.

Она хотела знать, куда ездит Рудольф. Увы! Отец без конца посылал его в разные концы империи. Это мог быть Будапешт, где он проводил часть недели. Вернувшись, он тотчас отправлялся в Прагу. Военное дело требовало его присутствия то в Лемберге, то на Буковине. Для него устраивались охоты в Богемии или в Тироле. Невозможно было уследить за его перемещениями. Иногда становилось известно, что он уезжает из Вены, а о его предшествующем возвращении никто не знал. Случалось, что его поездки держались в секрете даже от близких. В один прекрасный день газеты сообщали, что Его Высочество вернулся в Вену после короткого отсутствия, о котором никто не подозревал.

Из добытой информации Мария старалась извлечь конкретную пользу. Если она узнает, что принц будет в Вене, значит, она попытается увидеть его на скачках, на прогулке в Пратере или в театре. Когда он жил в Хофбурге, она чаще выезжала в свет. Сколько хитрости требовалось ей, чтобы узнать от всех своих дядей или Мигеля Браганского, в какие часы вероятнее всего встретить его в Пратере! Спокойную баронессу Ветцера удивляло, что Марии не сиделось на месте: то каждый день требовалось ездить в парк, то два-три раза в неделю в Оперу. Но повсеместный успех, которым пользовалась Мария, был приятен материнскому сердцу.

Иногда Мария посмеивалась сама над собой, когда замечала, до какой степени она поглощена Рудольфом. В газетах читала вначале все, что касалось императорской семьи. Она ненавидела выезды императорского двора в Будапешт, которые иногда больше чем на неделю увозили из Вены Рудольфа вместе с женой. Жена Рудольфа! Принцесса не нравилась ей. Как и все в Вене, она знала о неудачном браке принца. Кто был виноват? Конечно, Стефании, эта полнотелая бельгийка, некрасивая и неуклюжая. Ей выпало неслыханное счастье стать женой самого обворожительного мужчины империи, и она не сумела сделать его счастливым! Мария воображала себя на месте нее. Как бы она заботилась о нем, какой нежностью окружила бы его! Если ночью ей случалось вспомнить о принце, сон бежал прочь. Рудольф (только так она называла его) был рядом, она говорила с ним, ласкала его…

Однажды в Опере, беседуя с матерью и друзьями в фойе, она увидела прямо перед собой принца и принцессу. Дамы едва успели выстроиться в ряд. Рудольф прошел вблизи, чуть не коснувшись Марии. Отвечая на вопрос жены, он отвернулся и не обратил внимания на Марию. Но не приметил ли он ее еще издали? Позднее она стала размышлять над этим. Но в тот момент при неожиданной встрече с этой парой сердце ее болезненно сжалось. О семейной жизни Рудольфа она наслушалась всяких подробностей, но вместе с женой никогда его не видела. Теперь то, что казалось несущественным, обрело конкретную реальность. Ситуация предстала в ином… тягостном свете.

В тот вечер, несмотря на близость Рудольфа, она была печальна.

Некоторое время Мария удовлетворялась тем, что думала о наследном принце и наделяла его самыми благородными чертами. Затем ее стала занимать мысль, какое впечатление она произвела на него. Она не сомневалась, что он заметил ее на скачках и, возможно, был восхищен. Но тут же возникло сомнение. „Он смотрел на меня, это так, – говорила она себе, – но не из-за того ли, что впервые меня увидел? Знающий всю Вену, он встретил незнакомку. И его внимание объяснялось не восхищением, а любопытством. Я так молода, чем я могу быть интересна?“

В другой раз она допускала, что он нашел ее хорошенькой. „По-видимому, я мила и могу нравиться, – думала она, – все мужчины в салоне мамы повторяют это. Но увы! Есть столько женщин красивее меня, кому дано несравненное счастье подходить к нему и беседовать с ним! Он многих видит ежедневно. Он пресыщен и уже забыл обо мне. При встрече он меня не узнает“.

Она приходила в отчаяние. Она не знала, что это беспокойство, эти сомнения – питательная почва для молодой любви, которая будет постепенно крепнуть и, набрав силу, удивит ее саму.

Так она провела около месяца. Принц то путешествовал, то возвращался в Вену, но ей не удавалось его встретить. Наконец в начале мая стало известно, что в Бургтеатре гала-вечер в честь великого немецкого трагика. Вся Вена соберется там, на представлении будет присутствовать и наследный принц. Спектакль не входил в число абонированных, и Мария не оставила в покое мать, пока та не заказала места. Давали „Гамлета“.

– Это мрачная и длинная история, – сказала баронесса Ветцера своей дочери. – Ты уверена, что выдержишь? Я буду смертельно скучать.

Но Марии невозможно было отказать, и семья Ветцера получила ложу.

Перед театром Мария долго наряжалась. Поразмыслив, она остановилась на простом белом муслиновом платье, которое восхитительно шло ей. Выбранная ею ложа находилась недалеко от императорской. Принц с женой немного опоздали, и сцена была уже погружена во тьму, а Гамлет вызывал тень отца на террасе Эльсинора. В начале первого антракта в императорской ложе началось хождение. Мария смотрела в ложу почти не отрываясь, но старалась делать это исподтишка. Внезапно принц, стоявший к ней спиной, повернулся в ее сторону и, даже не ища глазами, как если бы знал заранее, где она находится, взглянул не нее. Это был взгляд-послание: в нем читалось восхищение и удовольствие от встречи с той, увидеть кого – счастье. Да, его взгляд сказал все это, а последние сомнения стирала короткая, быстро погашенная улыбка.

Потрясение Марии было настолько сильным, она так залилась краской, что поднялась и в полнейшем замешательстве, прижав платок к губам, как если бы ее одолел приступ кашля, вышла в маленький салон позади ложи. Там, охваченная радостью, она принялась упрекать себя. „Он узнал меня, – думала она, – он не забыл! Но увидел во мне послушницу монастырской школы, которая умеет разве что краснеть“.

Последнее мужество к ней вернулось. Но обстоятельства оказались не в ее пользу. В театре было много друзей, ее окружили. Кроме того, принц надолго исчез из ложи. Между тем на сцене Гамлет сурово выговаривал Офелии. Со смятенным сердцем Мария следила за печальной историей влюбленной в принца девушки. Но вскоре сам Гамлет вызвал у нее чувство жалости. Ей показалось, что актер, его игравший и славившийся своей красотой, похож на принца-наследника. Теперь в датском принце она видела только Рудольфа. „Он несчастен, а рядом нет никого, кто бы утешил его“, – шептала она про себя. Бессильная справиться с волнением, она оплакивала трагическую судьбу Гамлета-Рудольфа.

В последнем антракте она вновь встретилась глазами со своим героем. Ее взор невольно излучал нежность.

Немало времени она жила воспоминаниями об этом незабываемом вечере. Чуть заметная улыбка на губах принца сулила ей рай. Нечто более тонкое и нежное, нежели слова, передалось от него к ней. Можно ли было представить себе такое огромное счастье? Сердце переполняла радость, хотя в течение нескольких дней она больше не встречала Рудольфа. Потом испортилась погода. Баронесса отказывалась от прогулок в парке. Марию охватило нетерпение, и вдруг два раза подряд ей удалось повстречать его в Пратере. Он – верхом, она в коляске с матерью и сестрой. Он медленно проехал рядом с ними. Мадам Ветцера ни разу не была ему представлена, хотя была знакома с императором и императрицей. Поэтому принц не поклонился дамам, но посмотрел на Марию с тем же нежным восхищением, что и в Опере. Она смутилась и покраснела, как ни старалась сдержаться. Ее замешательство возросло при мысли, что мать все заметила и примется ее расспрашивать. К счастью, мадам Ветцера ни на что не обратила внимания. Несколько позже, когда на обратном пути их коляска катилась по главной аллее, а Мария только что оправилась от волнения, они во второй раз увидели прекрасного всадника. Снова он посмотрел на молодую девушку, и та вновь залилась краской. Была ли эта вторая встреча случайной? Можно ли сомневаться, что ему хотелось еще раз взглянуть на нее?

На следующий день сцена повторилась. Мария сияла от радости. Ее мать и сестра говорили о принце с большим одобрением. Она смогла наконец принять участие в разговоре и, не выдав себя, присоединиться к лестным словам, которые расточались в адрес принца.

Вернувшись домой, Мария долго думала о происшедшем. Могла ли она сомневаться, что этот милый человек испытывал удовольствие от встречи с ней? Но почему она краснела всякий раз, когда он обращал на нее свой взгляд? Что подумал он? Она восхищается им, это ясно. Но разве это оправдание тому, чтобы терять над собой контроль? Ведь в ее сердце ничего большего не было. По крайней мере, так думала она.

Должно было произойти какое-то нечаянное событие, чтобы она поняла все.

Уже долгое время баронесса Ветцера собиралась провести лето со своими дочерьми в Англии. Планы были не новы. Об этом часто говорили на Залецианергассе. Приближалась дата отъезда. Мадам Ветцера, имевшая в Лондоне обширные знакомства, хотела попасть туда к летнему сезону, начинавшемуся во второй половине июня. После этого она намеревалась провести время на природе, в имениях у многочисленных друзей. В конце мая пришло время назначить точную дату отъезда. С этого момента неопределенные для Марии планы на лето стали вдруг реальностью, с которой она не могла не считаться. Она почувствовала, что не в силах покинуть Вену. Вена и принц теперь слиты для нее воедино; только он придавал смысл ее жизни. Целыми днями думала она о нем, вспоминала малейшие детали встреч, воображала будущее и жила только этой радостью. Рудольф не выходил у нее из головы. Боль, испытанная ею при мысли об отъезде, показала, что и сердце ее полно им.

Сделав это открытие, она не опечалилась. Однако препятствия между ней и тем, кого она полюбила, казались непреодолимыми. И даже если бы эти препятствия исчезли, чего могла она ждать от человека, которому суждено было стать монархом и к тому же связанного брачными узами? Она обречена на бесплодные надежды и неизбежные мучения. Строгий этикет венского двора оставлял ей мало надежды даже на то, чтобы быть когда-нибудь представленной принцу. Этот шестнадцатилетний подросток уже все понимал. И все же она не хотела думать ни о чем другом: она любила человека, как никто в этом мире достойного любви; единственным и несравненным счастьем для нее была возможность видеть его два-три раза в месяц, восхищаться им издали, встречаться с ним взглядом. Большего она не требовала. Зачем же лишать ее этой невинной радости? Нет, в Англию она не поедет. Она умоляла мать отказаться от путешествия. Мадам Ветцера не нашла возможным изменить планы приятного летнего отдыха ради того, что она считала капризом дочери. Мария была в отчаянии. Ее тревожило, что, не видя ее больше, принц вскоре забудет о ней. Их соединяла такая слабая нить. Она и вовсе порвется, если Мария уедет. Она подумала, что единственный способ остаться в Вене – заболеть, и решила прекратить есть. Для нее это не составило труда, тем более что ее переживания отбивали всякий аппетит. Но недомогание, которое она почувствовала, лишь заставило мадам Ветцера поспешить с отъездом; дочери явно следовало сменить обстановку.

У Марии было только одно близкое существо – ее старая няня, добрая венгерская крестьянка, которая вскормила и воспитала ее. С первых дней встречи с принцем Мария хранила свое чувство в тайне от матери и сестры Ганны. Но с няней она говорила откровенно. В ее словах не было ничего дурного, так как помыслы ее были чисты. Она замечала, например:

– Ты знаешь, принц-наследник красивее, чем на своих портретах.

Или, потеряв голову от радости, сообщала:

– Сегодня в Пратере он посмотрел на меня. Он два раза проехал по аллее, только чтобы увидеть меня, я уверена.

Старая няня, видя ее наивное веселье, радовалась вместе с ней. В другой раз признания Марии зашли несколько дальше:

– Его взгляды, няня, были полны нежности.

Няня улыбалась, слушая воспитанницу, которая в ее глазах была еще сумасбродным ребенком. Старая бонна начала беспокоиться только в июне, когда Мария почти заболела при мысли, что покидает Вену. Да и Мария в приступе горя ничего не скрыла от своей кормилицы.

– Я люблю его, няня, только его, и никогда не буду любить другого!

Няня широко раскрыла глаза в сетке морщинок и взяла в руки лихорадочную ладонь Марии.

– Но ты сошла с ума, мой маленький цветочек! Девушка, как ты, не может отдать свое сердце наследнику престола. Эти люди слишком далеки от нас. Они нас не замечают. Чего ты можешь ждать от него?

– Я ничего не жду, – ответила Мария, – просто его люблю. Я счастлива увидеть его издали и почувствовать его взгляд. Большего я не хочу, но хотя бы этого пусть меня не лишают.

Старая няня вздохнула, не сказав больше ни слова. В том возбужденном состоянии, в котором была Мария, противоречить ей было невозможно. Лето в Англии, развлечения во время путешествия наверняка изменят ее настроение. Возвратившись, она первая посмеется над своим увлечением.

Через несколько дней семья Ветцера покинула Вену.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

I

РЕШАЮЩИЙ ЭТАП

Ветцера возвратились в Вену 26 июля. В Англии Мария пользовалась большим успехом, но была печальней, чем обычно. Мать находила ее чрезмерно молчаливой и упрекала за это, но о причине плохого настроения дочери не подозревала. Опасаясь показаться смешной, Мария не делилась своими мыслями ни с матерью, ни с сестрой. „Моя дочь, – говорила мадам Ветцера, – в один прекрасный день объявит, что она выходит замуж. Такая нынче молодежь“.

Красота Марии достигла совершенства. Она была в том возрасте, когда детская прелесть еще неотделима от девичьей. Серьезность ребенка пока не исчезла и проявляется то в выражении лица, то в неуверенном жесте, но женское начало уже дает о себе знать. Тайна, которую Мария носила в сердце, делала ее взгляд еще более мечтательным и глубоким, а улыбку неотразимой.

Когда ей говорили комплимент, она не скрывала своей радости. „Теперь я уверена, что понравлюсь ему“, – думала она про себя.

За время отсутствия в Вене образ Рудольфа не померк в ее памяти. Напротив, подобно высоким горам, наблюдаемым издалека, он стал еще более возвышенным. Его облик был настолько живым, что она могла сравнивать с ним всех мужчин, которые за ней ухаживали. И никто не мог подняться до ее героя. Можно ли было не боготворить его? Из-за него она уже страдала, плакала, краснела от счастья и смущения. Когда она снова увидела старую няню и смогла наконец произнести имя Рудольф, она заявила: „Я люблю его еще больше, чем весною“. Тон этого признания произвел большое впечатление на няню; она тихо и молча покачала головой.

Принц был на военных учениях, когда Мария вернулась в Вену. Почти две недели она печально довольствовалась тем, что сообщали о нем газеты, и сокрушалась, что не смогла вернуться раньше. Еще недавно он был в Лаксенбурге и почти каждый день в столице.

Вена пока не зажила в своем обычном ритме. Высший свет еще не вернулся из своих замков и с охоты. Дамы Ветцера оказались в одиночестве. Марии не с кем было говорить о том, кого она любила. Она меланхолически прогуливалась в компании матери и сестры по пустынным аллеям Пратера, где когда-то проезжал самый прекрасный из всадников. Уж на этот раз он точно ее забыл. Он не видел ее почти два месяца; этого более чем достаточно, чтобы ее образ, едва возникнув, исчез из его памяти.

Именно в это время у нее сложились дружеские отношения с женщиной, которой суждено было сыграть трагическую роль в ее жизни.

Однажды мадам Ветцера, выйдя из дома одна, вернулась в сопровождении своей знакомой, которую случайно встретила на улице. Эта элегантная дама приближалась к сорока годам; она впервые увидела Марию со дня ее возвращения из Египта. Красота молодой девушки поразила ее. Имя этой дамы произвело еще большее впечатление на Марию. Графиня Лариш Валлерзее приходилась двоюродной сестрой принцу-наследнику, будучи дочерью герцога Людовика Баварского, старшего брата императрицы, актрисы, на которой тот был женат морганатическим браком. Молодой девушкой, попав в милость к императрице, она долгое время жила в императорской семье. Но позднее по неясным причинам императрица отдалилась от нее. Тем не менее она все-таки была кузиной Рудольфа, знала тысячи подробностей о нем и его частной жизни, встречалась с ним, когда ей было угодно. Мария смотрела на нее восторженными глазами.

Во время обеда зашла речь о Рудольфе, который вскоре должен был вернуться в Вену. Его семейная жизнь шла через пень колоду, считала графиня, обладавшая довольно злым язычком. Недоброжелательно она говорила о принцессе, но не о своем кузене. У графини, которая знала, что император и императрица к ней охладели, оставался только Рудольф как единственное звено, связующее ее с императорской семьей. Вот почему, говоря о нем, она остерегалась давать волю своей прирожденной склонности поносить других людей. В этот раз она выливала свою злобу на императрицу, императора, мадам Шратт, но о Рудольфе высказывалась в благодушном тоне. Добрые слова графини, которая не рассчитывала произвести впечатление на молодую девушку, оказались, возможно, фатальными для Марии. Если бы из уст графини она услышала клевету или подлые наветы в адрес своего героя, она бы прониклась к ней недоверием. Но, благожелательно отозвавшись о Рудольфе, графиня показалась ей самой лучшей, самой справедливой из всех женщин, и скрытное сердце Марии готово было распахнуться ей навстречу.

По воле случая после обеда графиня осталась наедине с Марией. Воспользовавшись этим удобным моментом, Мария заговорила о Рудольфе. Невольно она вложила в свои слова столько теплоты, что графине, за два десятилетия придворной жизни развившей тонкий нюх, не составило труда проникнуть в тайну молодой девушки. Нескольких вопросов, ловко и добродушно заданных, было ей вполне достаточно. Очарование Марии не могло оставить никого равнодушным, оно покорило и графиню. Она быстро завоевала доверие Марии, которой не с кем было поделиться, кроме няни, и которая страдала от вынужденного молчания. Будучи женщиной, не упускавшей возможности из всего извлекать собственную выгоду, графиня предвкушала, как она позабавит своего пресыщенного кузена, рассказав о великой любви, которую он внушил самой красивой девушке Вены. Как бы ни был он пресыщен, он не останется безучастным.

Между тем Мария, проводив графиню, не находила себе места от радости. С помощью этой новой и такой дорогой подруги она всегда будет знать, когда Рудольф возвращается в Вену, каковы его настроение и планы.

Уже одно это было бесценным подарком…

Но с быстротою молнии мысль ее преодолела следующий этап: быть может, она даже сумеет обменяться с ним письмами! Эта внезапная догадка перехватила ей дыхание. Уняв сердцебиение, Мария не спеша проанализировала положение, в котором она оказалась. Бездна, отделявшая ее от Рудольфа, внезапно исчезла. Он приблизился к ней настолько, что до него можно было почти дотронуться. Покидая далекую планету, на которой он обитал, Рудольф уверенно входил в мир, где пребывала она. Графиня Лариш приоткрыла для него эту дверь… Возможно, однажды она представит их друг другу. Мария сможет говорить с ним!.. Все это было похоже на чудо. Она погрузилась в сказочные мечты, не слыша болтовни матери и сестры. Мысленно она рискнула сделать еще шаг. Внезапно ее пронзила дрожь…

Наследный принц отправился в Прагу, чтобы, как обычно, председательствовать на советах, давать аудиенции, принимать участие в охоте, приемах и праздниках, еще более утомительных, чем все остальное. Каждый вечер надо было ужинать в компании хорошеньких женщин и пить почти до утра. Подобной жизнью жили во многих странах и во все века наследники престолов. Хроника тех времен величала их развратниками, но они тем не менее становились великими королями. Время от времени Рудольф приноравливался к этой жизни как нельзя лучше. Он не уступал лучшим любителям выпить, ухаживал за женщинами и редко встречал среди них неприступных. Он казался неутомимым. Когда бы ни лег, наутро готов был начать официальный день.

Но случалось, что его охватывало отвращение к прожигаемой напрасно собственной жизни. Ведь так он медленно, час за часом, убивал все самое лучшее, что было в нем. Однажды он беседовал с другом о самоубийствах древних, которые, по его мнению, сделали этот акт благородным и оправданным. „Как можно бояться этого? – вопрошал принц. – Моя жизнь, по сути дела, – непрерывная цепь самоубийств“. С каждым днем утрачивал он политические идеалы своей молодости. Вместо того чтобы со всей страстью отдаться великим и благородным идеям, ему приходилось вести ежедневную борьбу по самым тривиальным вопросам с ограниченными и нечестными людьми. Как противостоять этой изматывающей рутине? Что делать?.. Бежать?.. Или пить? Но это то же самое.

Сердечная жизнь не приносила утешения. Дома – непонимание и ссоры. На стороне – короткие и случайные связи. Что вкладывал он в них?.. И всегдашнее невыносимо мучившее его сознание, что он в западне, что каждый его час расписан заранее, что никакая земная сила не сможет изменить порядок вещей, столь же незыблемый, как ход небесных светил. Случались дни, когда он и не пытался бороться с черными мыслями, роившимися в его мозгу. „Предки возвращаются, – говорил он меланхолически. – Я не могу послать их к дьяволу, скорее они поведут меня в преисподнюю!“ В эти кризисные моменты принца спасало единственное лекарство – одиночество и природа. Все здоровые начала этой сложной и нервной натуры пробуждались с новой силой, как только он бежал от людей к деревенскому уединению.

Перед тем как вернуться из Праги в Вену, он решил поохотиться на одном из островов верхнего течения Дуная. Отправился на охоту один, в сопровождении только егерей. Два дня прожил в деревянной хижине: егерь готовил ему пищу. Какой покой! Вокруг нет ни полиции, ни шпионов, ни ежедневной почты, ни нескромной и влюбленной женщины. Друзья, семья, империя – все растаяло, как тень! Вместо этого – дикие травы, заросли, деревья, вода, горы вдалеке, а там нетронутый снег, небо и облака. Быть в согласии с таинственными силами природы, которые заставляют трепетать листья осины на закате и распрямляют на заре склонившиеся за ночь влажные травинки! Голубой колокольчик среди мокрой травы приветственно раскрывался ему навстречу. Разве могли сравниться с нежным цветком розы, покрытым росой, камелии и азалии, наполнявшие салон его матери? Порой, когда теплые волны воздуха опускались на круглые и густые кроны елей, ему слышались доносящиеся из глубины леса глухие призывы. Временами принц недвижно застывал в засаде у дерева. Потом прислонялся к свежей коре и, забывая об олене, вольном, как и он, хозяине леса, забывался и сам, сливаясь с деревом, как со своим братом, и чувствуя под рукой медленно бродящие соки…

К октябрю Вена ожила. Двор возвратился в Хофбург, открылись императорские театры, ресторан „Захер“ каждый вечер принимал знатных особ. В этом популярном и весьма укромном заведении, кроме залов для публики, было несколько кабинетов, где самые знаменитые люди Вены, эрцгерцоги и сам Рудольф часто заканчивали вечер. В сотнях таверен после окончания спектаклей публика распевала знаменитые венские вальсы, потягивая легкое пльзенское пиво или белое вино из Вейдлингера.

Рудольф очень скоро вновь погрузился в адский цикл работы и удовольствий. Тяжкий труд и загулы чередовались подобно звеньям одной и той же цепи, которую он мечтал разорвать, хотя и понимал, что неотвратимая необходимость устанавливает свои законы.

Он смирился с работой, с нескончаемой чередой представительских функций, с мелочностью военной службы – все это так или иначе шло на пользу великой цели, которой он служил. Но он задыхался в грозовой атмосфере своей личной жизни. Постоянная, иногда глухая, иногда неприкрытая, борьба, которую вела его жена, была невыносима. То колкости, то тяжелое, полное угроз молчание, то горькие упреки – и никогда не было мира.

Этой осенью небольшой инцидент вывел его из себя. Как-то вечером он намеревался встретиться с хорошенькой женщиной из польского высшего света, графиней Чевуцкой. Для своих тайных свиданий он нанимал хорошо известного в Вене извозчика Братфиша, надежного, не болтливого и целиком ему преданного. Веселый пройдоха Братфиш славился и своим талантливым свистом. Нередко ночные клиенты приглашали его во время ужина в кабинеты, чтобы послушать, как он насвистывает популярные арии и модные песенки. В тот вечер Братфиш ждал принца у небольшого особняка на улице Вааггассе, где жила красавица – графиня Чевуцкая.

Так случилось, что принцесса Стефания в тот вечер была в театре, прямой путь от которого к Хофбургу проходил через Вааггассе. Выйдя из театра, принцесса села в ландо и поехала по этой улице. У двери дома Чевуцкой принцесса увидела коляску Братфиша. При дворе было слишком много лиц, заинтересованных в императорской семейной ссоре, чтобы принцесса не знала об увлечении ее супруга прекрасной полькой. Ей рассказали также, что Рудольф при своих любовных выходах часто нанимал Братфиша, которого она знала, как и вся Вена. Она вспомнила, что муж отказался сопровождать ее в театр под малоубедительным предлогом. В одно мгновение поняла она, что Рудольф находится здесь, за закрытыми ставнями особняка.

Не раздумывая, принцесса остановила свое ландо, вышла и приказала Братфишу отвезти себя в Хофбург. Лукавый пройдоха пребывал в замешательстве. Как не выполнить приказа принцессы? Если он откажется, то скандала не миновать. Ведь она способна позвонить в дверь. Быстро взвесив все „за“ и „против“, он с любезной улыбкой ответил:

– К вашим услугам, Ваше Императорское Высочество.

Принцесса приказала своему кучеру и выездному лакею, носившим императорские ливреи, ждать у дверей дома, а сама села в коляску Братфиша. Можно представить комментарии челяди в Хофбурге, когда они увидели, что принцессу привез Братфиш. Не прошло и суток, как весь двор знал о новом скандале. Слухи дошли и до императора, выразившего неудовольствие поведением своей невестки. Девиз тех, чье высокое положение вынуждает быть на виду, – слова Евангелия: горе тому, кто несет дурные вести. Рудольф знал правила игры и принимал меры к тому, чтобы его личная жизнь оставалась в тайне. Как было не осудить принцессу, которая оповестила весь свет о семейных неурядицах и насмешила и двор, и город?

Но Рудольф не раскрыл и рта. К чему? Ничто не может их примирить, считал он и делал все возможное, чтобы видеть принцессу только в официальной обстановке и в остальном сохранять приличия. Бестактный поступок жены вызвал у него раздражение. Лицу столь высокого ранга не подобало вести себя таким образом.

Слух об этой истории вышел за стены дворца и распространился в городе. Распад императорской четы стал очевидностью. Зашевелились люди из тех кругов, где понимали, как важно, чтобы рядом с принцем была умная, ловкая и уверенная в себе женщина, способная завоевать его доверие и на которую можно было бы рассчитывать. Этот вопрос подробно обсуждался и в редакции „Нойес винер тагблатт“.

Приблизительно в это время в Тегернзее состоялось празднество. Рудольф, бывший тогда в Баварии, присутствовал на нем вместе с женой. Там он встретил свою кузину, графиню Лариш Валлерзее – впервые после ее возвращения. Принц особо ее не жаловал, но сохранял с ней дружеские отношения, тем более что она демонстрировала крайнюю преданность ему и, возможно, могла когда-нибудь оказаться полезной. Есть принцип дворцовой политики, одинаковый для лиц как большого, так и малого ранга: не сторониться никого, чтобы в случае нужды было на кого опереться. В любой конструкции в определенный момент простой штырь так же важен, как и балка.

В этот вечер Рудольф был в прекрасном расположении духа, все ему нравилось – и вина, которые подавали, в особенности шампанское, и красивые женщины, и приятная атмосфера. Графине Лариш с ловкостью женщины, прошедшей хорошую выучку при дворе и в свете, удалось остаться с принцем с глазу на глаз.

– Мой дорогой кузен, – начала она, – ну что за жизнь вы ведете! Вы не довольствуетесь тем, что являетесь надеждой монархии, вам еще надобно играть роль донжуана. Вы одержали столько побед, что они должны были вас пресытить. Но если это вас позабавит, я расскажу вам еще об одной, о которой вы не подозреваете.

Сотни раз Рудольф слышал подобные слова, которые кончались довольно откровенными предложениями. Зная склонность своей кузины к интригам и ее жгучее желание иметь влияние при дворе, Рудольф не удивился, что и она пустилась во все тяжкие.

– Что вы хотите этим сказать, Мария? – спросил он не особенно вежливо.

– Мой дорогой Рудольф, то, что я собираюсь вам сказать, – вещь самая безобидная. Это голубая детская сказка. Совсем не то, что вы думаете. Молодая девушка влюбилась в вас, едва увидев. Вы должны быть польщены. Будь вы на месте вашего адъютанта, она влюбилась бы в вас точно так же, ибо речь идет о любви, мой дорогой, о любви истинной, о любви Джульетты…

– И как звать вашу влюбленную? Графиня любила, чтобы ее упрашивали.

– Она принадлежит к высшему свету, мой дорогой кузен, и было бы нескромно…

– Ну вот что, Мария, вы сгораете от желания назвать имя и пришли только за этим, – весело прервал ее принц.

– Вы, как всегда, деспотичны, – сказала графиня. – Вам всегда приходится уступать. Эта молодая девушка – баронесса Мария Ветцера.

При этом имени принц сделал невольное движение. Мария Ветцера! Перед ним возникло почти детское лицо существа чистого и прелестного, с которым у него на несколько секунд, на протяжении короткого взгляда в театре или в аллеях Пратера, возникало молчаливое сообщество.

– А она очаровательна! – воскликнул он.

– Я же сказала вам, что она хорошенькая.

– Хорошенькая! Она очень красива, она очаровательна, – с горячностью повторил Рудольф. – Это самая обольстительная девушка в Вене. Я видел ее издалека один-два раза. Но не забыл ее. Вы можете передать ей это.

– Она будет безумно счастлива, – заверила его графиня. – Как она будет гордиться, что вы ее заметили!

В этот момент Рудольф покинул кузину и направился к группе приглашенных, где сидела красивая польская графиня, которой пока удавалось ему нравиться.

II

ВОДОВОРОТ

Если бросить камень в бушующее море – он бесследно исчезнет. Если бросить камень на неподвижную водную поверхность – вода придет в движение: в точке, где упал камень, образуются круги, которые, увеличиваясь в размерах, достигнут берегов. Вскоре вся дотоле спокойная гладь оживет от полученного удара.

Продуманная несдержанность графини Лариш была для принца что камень для моря, по которому ветер гонит гигантские волны. Он все так же не знал покоя, жил в постоянном возбуждении, в окружении тысячи соблазнов, подвергался ежедневному давлению, опасности попасть под чье-либо влияние. Однако имя Марии Ветцера запало ему в душу.

Молоденькая девушка, которая полюбила его? Задержится ли он надолго в ее сердце? Что могла значить любовь чистого и молодого существа? Мария очаровательна. Появится кто-нибудь другой, кто, будучи свободным, сумеет ее завоевать, и она забудет романтическую мечту своих шестнадцати лет. Однако она не производила впечатления кокетки. Было что-то серьезное во взгляде, который время от времени останавливался на нем. У Рудольфа возникало желание встретить ее еще раз. Но жизнь гоняла его как перекати-поле. Когда доведется увидеть ее? К тому времени она может оказаться замужем и будет любить своего мужа.

Графиня Лариш вскоре нашла способ встретиться с Марией наедине и передать ей слова принца. Мария покраснела – она все еще краснела при имени Рудольфа, – но ничего не сказала. Только взяла руки графини в свои. В этот момент вошла ее мать.

Все время до ухода графини Мария была молчалива. На прощание украдкой сказала ей:

– Возвращайтесь поскорее, у меня есть что сказать вам.

За время короткого визита графини Лариш Мария одним отважным прыжком преодолела стену, закрывавшую ей горизонт. Вначале ей достаточно было только видеть принца. Счастьем от встреч заполнялись целые дни. Потом, начиная с того вечера в Опере, когда он посмотрел на нее с такой нежностью, ей для счастья уже нужно было обменяться взглядами с тем, кого она любила. Но каким далеким он продолжал оставаться! Рассказ графини Лариш внезапно приблизил к ней недоступного доселе героя ее мечты. Мария уже могла говорить о нем с той, которая знала его с детства, была из той же семьи, могла его видеть когда угодно и знала о нем тысячи тайных и достоверных подробностей. Мария едва насладилась этим нежданным счастьем, едва обрела его и измерила, едва к нему привыкла, как тотчас ощутила его ограниченные пределы, подобные стенам тюрьмы. Она еще была полна этим ощущением, когда внезапно перегородки, за которыми она задыхалась, вдруг рухнули и перед ней открылись новые и радужные перспективы.

Казалось, сказочная фея решила выполнить ее самые невероятные желания. Она хотела обменяться весточкой с Рудольфом – и вот ее ушей достигли слова Рудольфа, сказанные о ней, те самые слова, которые именно он произнес. Он находил ее очаровательной – это было еще ценнее, чем если бы она показалась ему просто хорошенькой или красивой. Если он очарован, значит, она нравилась ему, значит, его чувство не было просто любованием. И он хотел, чтобы она знала об этом! Мария оцепенела от счастья, она даже не пыталась заглянуть в будущее, не осмеливалась сформулировать свои желания.

И вдруг новая, ужасная мысль пришла ей в голову. Она знала слова о ней Рудольфа. Но что сказала ему его кузина, когда они беседовали о ней, о Марии? Узнал ли он, что любим? Несомненно, графиня поделилась с ним в тайне хранимым секретом, в который только одна была посвящена. Сначала Марию охватил стыд. Сидя у себя в комнате, она покраснела до слез. Старая няня, наблюдавшая за ней, забеспокоилась.

– Что с тобой, мой маленький цветочек? – спросила она.

– Я не знаю, – ответила Мария, разрыдавшись и бросившись на грудь своей кормилицы, – я не знаю… Я счастлива!..

Прошло несколько дней. И снова Мария впала в беспокойство. Любовь – как Бог, требующий жертвоприношений, с ним не полукавишь. Он сам полон хитрости. Он требует, и ему воздается. Тотчас же он требует еще больше. В конце концов становится ясным, что он не удовлетворится, пока не получит все. То, что раньше наполняло Марию радостью, теперь казалось ей безделицей.

Наконец, впервые после разговора с графиней Лариш Мария увидела Рудольфа в Пратере. С каким нетерпением ждала она этой встречи! Сколько удовольствия она сулила! Увы! Радость оказалась неполной, так как в этот момент ее мать обращалась к ней. Ей удалось едва взглянуть на принца. Она чувствовала себя такой несчастной, что чуть не расплакалась. Как жестоко поступала с ней судьба! Когда она овладела собой, печаль уступила место беспокойству. Она могла показаться ему холодной, безразличной. Или же он мог принять ее за кокетку, которая, узнав, что нравится, отвернулась от него. И то и другое невыносимо. Она пылала желанием оправдаться. Если бы ей удалось увидеть графиню Лариш! Она объяснила бы ей, что на самом деле произошло. Та передала бы Рудольфу, что Мария… Ах! Что она могла передать Рудольфу?

Через три дня она была в Опере, куда приехал и принц. В этот раз она могла на него смотреть сколько угодно. Он даже едва заметно ей улыбнулся. Но ее великая радость улетучилась, как только она заметила, что Рудольф плохо выглядит. Он похудел и побледнел, его глаза запали, как у человека, охваченного лихорадкой. Она встревожилась. Он, должно быть, болен или заболевал. Естественно, окружавшие его люди ничего не замечали. Никто не смотрел на него так, как она, Мария. А когда они спохватятся, будет уже слишком поздно. Ах! Быть с ним почти рядом и не иметь возможности броситься ему на помощь! Она знала, часто на другой день он отправляется в долгую и утомительную поездку в Галицию. Он будет страдать в дороге, вдалеке от нее. Мария приходила в отчаяние. В эту ночь она не смогла заснуть. В следующие дни каждое утро она требовала газеты в такой ранний час, что изумляла портье. Она нервно искала новости о принце-наследнике. Ни одного слова о его драгоценном здоровье!

Так проходили дни. Мария жила в лихорадочном ожидании… Чего?..

III

ПОЛИТИКА

Марию не напрасно охватило беспокойство в Опере. Ее проницательный взгляд прочел на усталом лице принца признаки душевного кризиса, который тот переживал. Она не была бы разочарована, узнав, что тот переживал. Она не была бы разочарована, узнав, что не имеет к этому никакого отношения. Принц заполнил всю жизнь Марии, но она не строила иллюзий относительно того места, которое занимала в жизни наследника короны Габсбургов. Но подумал ли он о ней хоть однажды с тех пор, как встретил ее?

Рудольф был центром тысяч интриг. Вокруг него суетились ловкие, корыстные, вкрадывавшиеся в доверие люди. Он интересовался политикой. В отличие от скептиков, он не усматривал в ней одну только тонкую карточную игру. Молодой человек с благородным сердцем желал для своих народов большей справедливости, большей свободы и благоденствия. Он презирал произвол и печально знаменитое правило властей предержащих: разделяй и властвуй. Он осуждал их равнодушие, их черствость. Его окружали люди, чьи идеи вызывали презрение, но которых он вынужден был любезно принимать, улыбаться им. Импульсивный по натуре, он добивался необходимой осторожности в поступках только за счет постоянного самоконтроля.

Рудольф нуждался в дружеском участии, но как найти друга в его положении? Те, кто окружал его, как бы они ни уверяли в своем бескорыстии, желали использовать его в своих интересах. К Филиппу Кобургскому, к Ойосу он относился как к людям, с которыми вместе обедают в компании хорошеньких женщин или охотятся. Эти хотя бы ничего не просили, да и ему не могли ничего дать. Но другие! Кто входил в его кабинет без желания извлечь мало-мальскую выгоду? Его друзья из либеральной прессы тоже играли на его расположении, правда, не ради сиюминутного барыша, но зато их ставки были огромны. А женщины, которые ему нравились? Только наивный человек мог вообразить, что он сам их выбирал. Они оказывались на его пути, конечно, не случайно, а по прихоти заинтересованных лиц. Ни одного верного друга. Приходилось подозревать каждого. Эта горькая мысль омрачала настроение Рудольфа. Он не мог от нее отделаться, она опустошила его.

В семейном кругу Рудольф ни с кем не говорил откровенно. Он никогда не беседовал о политике со своим отцом. В этой области между ними не было взаимопонимания, они стояли на двух разных полюсах, и их общение носило чисто протокольный характер. Его мать была всегда близка ему, но с годами становилась все более замкнутой, все более отстраненной. Росла ее склонность к одиночеству и путешествиям, она все реже появлялась на официальных церемониях. Она вела скрытую от посторонних глаз жизнь, доступ в которую был для всех заказан, даже для сына. Иногда по одному оброненному слову Рудольф угадывал, что мать по-прежнему видела в нем родную кровь. В брошенном невзначай взгляде он читал нежность и даже жалость. Если она видела, что ее чувства разгаданы, то отделывалась шуткой или саркастическим замечанием. Императрица не выносила никаких излияний чувств.

Общий язык Рудольф находил только с одним человеком из своего близкого окружения – с эрцгерцогом Иоганном Сальватором Тосканским. Эрцгерцог, шестью годами старше Рудольфа, был товарищем его детских игр. Иоганн Сальватор увлекался военной наукой и являл собой пример хорошего солдата. Было и нечто другое, что связывало Рудольфа с его двоюродным братом. Эрцгерцог единственный из императорской семьи разделял либеральные идеи и осуществлял их на практике, пытался вести жизнь частного лица. Он влюбился в очаровательную молоденькую девушку из буржуазного венского круга, Милли Штубель, и жил с ней открыто и счастливо. Обычно он проводил вечера у сестры своей избранницы среди близких друзей. Рудольф восхищался кузеном, сделавшим, как он считал, наилучший выбор в жизни. Он завидовал, что тому в опасной близости от Хофбурга удалось найти безыскусное и почти семейное счастье с любимой женщиной, далекое от всякого лицемерия и придворного этикета. Как это было заманчиво! Но, увы, недостижимо!

Об этом он однажды беседовал со своим кузеном в присутствии Милли Штубель, которая хлопотала неподалеку.

– По правде говоря, – сказал Иоганн Сальватор, – меня ничто крепко не привязывает к этой стране… Я по горло сыт удовольствиями, которые получаю от двора и от почестей. Милли… подойди сюда, – добавил он, обращаясь к молодой женщине.

– Милли – все для меня, – продолжал он. – Поверь, обедать с ней вдвоем неизмеримо приятней, чем участвовать в семейных или праздничных обедах в Хофбурге! Можно свободно беседовать и не выслушивать вздор, который несет дядя Альбрехт (эрцгерцог Альбрехт, победитель при Кустоцце, служил козлом отпущения для Иоганна Сальватора). Для Милли я не эрцгерцог, а человек, которого она любит. Это нечто такое, чего никогда не узнать… К несчастью, в этой стране я все еще Ваше Императорское Высочество, мне не хватает свободы… Ба! В один прекрасный день я избавлюсь от всего этого… Мне не трудно отказаться от всех своих титулов, прав и прерогатив. И эта крошка будет так же счастлива, как и я… Я покину Австрию. Мир огромен, Рудольф… Я люблю море… В южных морях есть острова, которые меня притягивают. Мы медленно поплывем к ним под парусами.

– Едемте с нами, – шутя сказала Милли Рудольфу. – Вы адмирал и, если пожелаете, будете командовать судном.

– Надо обзавестись подругой, похожей на вас, – сказал Рудольф. – Мой кузен Иоганн – счастливый человек.

С тех пор он часто вспоминал этот разговор. Новая жизнь! Никто не желал ее так горячо, как он. Но как обрести новую жизнь, новую подругу? Где их найти? Он был одинок, по-настоящему обделен любовью и не обманывался на этот счет. В этот момент перед его внутренним взором возникало нежное и свежее личико Марии Ветцера. В ее глазах таилось нечто серьезное и страстное, что невозможно забыть. Быть может, именно она способна целиком отдать себя и ничего не потребовать взамен… Рудольф пожал плечами. „Я по-прежнему неисправимый мечтатель“, – упрекнул он себя.

Иоганна Сальватора удерживали в Австрии честолюбивые намерения. Он хотел добиться победы исповедуемых им идей. В либеральной империи во главе с Рудольфом он видел у власть и себя. С кузеном он связывал все свои надежды. Между тем его живой и запальчивый темперамент часто брал верх. Он подвергал жестокой критике теории руководителей военного кабинета, императора и генерального штаба, публиковал статьи и брошюры по этим вопросам как в Австрии, так и за границей. Такого в Хофбурге не прощали. Совсем недавно император запретил своему сыну видеться с эрцгерцогом Иоганном. Этот приказ возмутил Рудольфа, но ему пришлось подчиниться. Несмотря на запрет императора, он все же втайне возобновил встречи с кузеном.

Иоганн Сальватор терял терпение. Император приближался к своему шестидесятилетию, но не проявлял признаков усталости.

– Твой отец, – говорил Иоганн Рудольфу, – работает на манер машины. Он не вкладывает душу, не растрачивает энергии и, следовательно, никогда не исчерпает себя. Так может продолжаться бесконечно. Ты долго еще будешь выносить это? – отважно бросил он однажды.

Рудольф не ответил.

Передовые взгляды Иоганна Сальватора, настроившие против него официальные круги, вызывали симпатии в либеральной среде и в морском ведомстве. Он стал в некотором роде лидером партии и в этом качестве должен был соблюдать максимум осторожности, скрывать свою деятельность. Однако действия, которые могут совершаться только втайне, сразу же становятся опасными. К несчастью, невозможность для Рудольфа видеть своего кузена открыто привела к тому, что их отношения поневоле стали носить конспиративный характер.

Разве выходят вечером из собственного дома через черный ход, завернувшись в плащ и пряча лицо, прыгают поспешно в фиакр, стараются обмануть следящих за ними шпионов, карабкаются по черной лестнице – и все это для того, чтобы иметь возможность поговорить с глазу на глаз о погоде? Рудольф и эрцгерцог Иоганн Сальватор обсуждали самые серьезные государственные вопросы.

Рассуждения Рудольфа всегда носили объективный характер. Ему было интересно беседовать с доверенным лицом, человеком передовых взглядов, своим единомышленником о тех проблемах, которые его живо занимали. Он думал таким образом подготовить будущее. Эрцгерцог преследовал более осязаемые цели. Склонный к авантюрам, с удовольствием участвовавший в интригах, он изо всех сил стремился к действию. Но, обладая проницательным умом, угадывал глухое сопротивление Рудольфа, понимая, как тот еще далек от того, чтобы даже в мыслях прибегнуть к силе. Следовательно, надо мало-помалу повернуть его в нужную сторону, опутать интригами, приоткрыв перед ним только малую часть задуманного. Таким образом он незаметно для принца сумеет его скомпрометировать и в нужный момент вынудить к самым решительным действиям.

Эрцгерцог хорошо знал своего кузена. С ним надо было действовать в обход, использовать неизбежную гневную реакцию, когда терпели провал все его попытки провести военную реформу. Генеральный штаб внимательно прислушивался к проектам и замечаниям принца-наследника, но не понимал всей выгоды нововведений и ни на йоту не отклонялся от раз и навсегда выбранной линии. „Они слишком тупы!“ – кричал тогда принц. И именно такие моменты использовал Иоганн Сальватор, чтобы подвигнуть принца сделать шаг вперед и подготовить почву для следующего.

Наследник престола, не видя ясно своего кузена, был, однако, достаточно проницателен, чтобы догадаться, что Иоганн Сальватор тайно плетет несчетные интриги. Чем все это кончится? Рудольф не старался вникать глубже из боязни, что будет вынужден порвать с кузеном навсегда. С кем тогда он будет так откровенно беседовать?

Накануне отъезда в Галицию одно неосторожное замечание эрцгерцога вызвало подозрение Рудольфа и заставило его насторожиться. Эрцгерцог говорил с Рудольфом о предстоящей поездке, о пребывании того в Лемберге. Он упомянул имя начальника штаба XI армейского корпуса и добавил:

– Это один из наших. Ты сможешь, вероятно, сказать ему словечко.

– Словечко о чем? – резко спросил Рудольф.

– О, всего лишь любезное слово, – уклончиво ответил эрцгерцог, понявший, что зашел слишком далеко.

Рудольф не настаивал на объяснении, но неприятное впечатление от этого небольшого инцидента у него осталось.

В вагоне слова „это один из наших“ пришли ему на память и поселили в душе беспокойство. В его воспаленном мозгу они предстали исполненными зловещего смысла. „Один из наших“, – эрцгерцог выразился бы именно так, если бы хотел дать понять, что речь идет о заговоре. Заговорщик! Следовательно, существует заговор, секретное соглашение между эрцгерцогом и высшими офицерами? Рудольф внезапно понял, что готовилось в тайне от него. Черт возьми, делая вид, что интересуется лишь идеями, его кузен был человеком действия, знал, что случай надо готовить и в нужный момент иметь под рукой материальную силу. Для Рудольфа, солдата и законопослушника, не существовало ничего более отвратительного, чем мятеж или военный переворот. До сих пор он мог наивно воображать, что можно было, не подвергаясь опасности, говорить о чем угодно. Теперь он ясно видел, что слова неизбежно приводят к действию. Он приходил в отчаяние при мысли, что он, наследник престола, имеющий ранг маршала, мог оказаться главой мятежников. Военные перевороты хороши для русских – этих азиатов, податливых, жестоких и коварных. Их династическая история полна подобным. Но для него, выходца из рода Габсбургов, – никогда! Гнев охватил его при мысли, что кузен толкал его на путь, ведущий к бесчестью. Он дал себе обещание, возвратясь, высказать ему все, даже рискуя возможным разрывом.

Во время недолгого пребывания в Галиции он взвинчивал себя все больше и больше. Однако из странного противоречивого чувства был весьма любезен с начальником штаба XI армейского корпуса, хотя и смотрел на него с опасением. „Похож ли он на предателя?“ – спрашивал он себя.

Рудольф возвратился в Вену рано утром с чувством усталости. Ожидавшие его письма вызвали только раздражение. Решительно повсюду он упирался в стену. Свидание с женой прошло холодно. Принцесса на этот раз выбрала роль жертвы. Она мало говорила, без конца вздыхала. „В этой женщине нет ничего естественного, – думал Рудольф. – Я предпочитаю, чтобы она злилась“. Все это не снимало нервного напряжения.

Однако случился и момент разрядки. К нему зашел граф Ойос, человек безыскусный, не семи пядей во лбу, но и не способный на махинации. Рудольф часто приглашал его на охоту. В этот раз граф пришел звать его на ужин, который заказал у Захера.

– Будут только свои, – уточнил он. – Мужчины. Вы, мой принц, Филипп и я. Но я нашел для вас цыганочку, какую вы еще не слышали. Ее зовут Маринка. Она совсем недавно в Вене, быть может, немного диковата, но своим пением уводит вас в заоблачные дали.

– Дорогой мой, я не приеду, – отказался Рудольф. – Я устал. Меня опоили в Галиции. Это, по-видимому, часть моих обязанностей, да и токай был не из лучших. К тому же я буду целый день занят и хочу лечь пораньше.

Граф Ойос рассмеялся.

– Поистине прекрасное и мудрое решение. Но после того как вы проведете целый день, уткнувшись в пыльные бумаги, когда вам придется десять раз гневаться из-за тупиц со Штубен Ринг[4] и присутствовать на протокольном обеде во дворце, вы будете счастливы отдохнуть в спокойной обстановке у Захера. Никаких забот, никакой официальщины, превосходное вино, два-три прелестных создания, на которые приятно посмотреть, да в придачу Маринка! Я буду удивлен, если она оставит вас равнодушным.

– Она споет для вас. Что до меня, то я попытаюсь заснуть.

– Во всяком случае, если вам это не удастся, мой принц, вы знаете, где нас найти.

Рудольф провел утомительный день. На обеде присутствовал эрцгерцог Альбрехт, победитель при Кустоцце, еще пользовавшийся решающим влиянием в военном министерстве. Этот старик и манерой говорить, и многословием раздражал Рудольфа. Он припомнил реплику Иоганна Сальватора: „С твоим отцом, возможно, удастся договориться. Но не с дядей Альбрехтом. Он держит в кулаке всю армию. Ничего не остается, как убрать его!“

Ближе к ночи Рудольфу удалось ускользнуть. Он провел некоторое время у себя, потом коридорами, проход через которые открывал Лошек, добрался до маленькой железной двери швейцарского дворика и вышел из нее уже один. Частный экипаж ждал его на углу Йозефсплац. Он поднялся в него, отдал приказ кучеру, и тот стеганул лошадей.

Несколькими минутами позже Рудольф остановился на оживленной улице в центре Вены. Свернув в переулок, он толкнул приоткрытую дверь первого этажа ничем не примечательного дома, преодолел два этажа черной лестницы, постучал в грязную дверь и был введен в просторную квартиру с рядом освещенных комнат. Принцу почудилось, что, когда он проходил мимо одной комнаты, два-три находившихся там человека пытались укрыться от его глаз, поспешно притворив дверь. Это не понравилось ему, и, охваченный раздражением, он вошел в комнату, служившую кабинетом, где его ждал Иоганн Сальватор.

После истории с начальником штаба в Лемберге Рудольф решил быть осторожным с эрцгерцогом и постараться ненароком выведать степень участия его в заговоре. Сделав над собой усилие, он спокойно заговорил с кузеном.

Милли Штубель на этот раз не было, что насторожило Рудольфа: Иоганн Сальватор наверняка собирался говорить о политике.

Эрцгерцог находился в данный момент в довольно затруднительном положении. В своей тайной политике он зашел гораздо дальше, чем Рудольф мог предположить, и теперь должен был отвечать на требования самых нетерпеливых членов своей партии, убеждать их, что наследный принц с ними заодно. Поэтому он решил поставить принца перед необходимостью взять на себя ответственность, но понимал, с какой осторожностью надо продвигаться к этой цели. Между тем, Рудольф с симпатией говорил об офицерах низших рангов, скромного происхождения, как правило образованных, разбиравшихся в сложных политических и социальных противоречиях, раздиравших империю, и в массе своей сочувствовавших либеральным идеям.

– Вот кто окажет нам твердую поддержку, Ганни, – сказал он, называя эрцгерцога уменьшительным именем, которое дала ему Милли.

Тот пожал плечами.

– Они перейдут на нашу сторону, когда мы уже выиграем сражение, но мы не можем рассчитывать, что они примут в нем участие. Нам необходимы ударные отряды.

Рудольф прервал его, смеясь:

– Ты пользуешься словарем своей старой профессии, мой дорогой Ганни, все твои метафоры из военного лексикона. Послушать нас, так можно подумать, что мы действительно готовим государственный переворот.

Наступило довольно тягостное молчание. Слово было брошено не на ветер. Наследный принц изучающе посмотрел на кузена. Но тот не собирался бросаться головой в омут. У него был свой план действий, и он сменил тему разговора.

Рудольф начал терять терпение. Он чувствовал себя игрушкой в умелых руках Ганни. А тот, приказав принести вина, принялся рассуждать о трудностях, которые ждут того, кто взял на себя руководство большим идейным движением.

– Можно вообразить, мой дорогой, что управляешь ходом событий. Ничуть не бывало! Идейное движение не есть нечто однородное, это амальгама различных элементов. Одни так пассивны, что их надо понукать к действию; другие рвутся вперед, проявляют излишнюю активность, и их приходится сдерживать. Все это нелегко… Более того, всем этим людям, которые сплачиваются вокруг тебя, доверяют тебе, которым что-то обещано, – им нужно потрафить в какой-то момент или по крайней мере успокоить, объяснить, что цель, к которой они стремятся, близка. В противном случае они отвернутся от тебя.

Он долго рассуждал на эту тему, постепенно приближаясь к самому важному. Рудольф, понявший это, не прерывал его. Он пил вино, слушал, и в душе его медленно рос гнев по мере того, как ему становилось все яснее, куда клонит его кузен.

Неожиданный инцидент прервал тонкую игру эрцгерцога. Непонятный, но отчетливый шум послышался в квартире. Рудольф вскочил на ноги и инстинктивным движением схватился за карман панталон, где был револьвер.

– Что это? – раздраженно спросил он. Эрцгерцог, сделав ему знак оставаться на месте, уже бежал к двери, за которой и скрылся.

Рудольф держал руку на револьвере. Шум некоторое время еще продолжался, временами усиливаясь, потом все смолкло. Прошло несколько минут. Эрцгерцог вернулся. Его обычно бледное лицо порозовело. Глаза оживились. Он улыбался.

Но принц больше не мог сдерживаться. За время, что он ждал, гнев его достиг предела, и тон, которым он начал говорить, уже не был дружеским.

– Что происходит? Здесь находятся какие-то люди, и ты их специально позвал!

Это было произнесено суровым, повелительным голосом. Иоганн Сальватор сразу понял ситуацию. Он решил держаться твердо, но со свойственной ему изворотливостью ответил с почти комическими нотками в голосе:

– Это как раз те, кто рвется вперед!.. Я уже говорил, что их трудно призвать к терпению.

– Чего ты, в конце концов, хочешь? – закричал Рудольф. – Что ты обещал этим людям?

– Я обещал, что они увидят тебя. Больше ничего. От тебя не потребуется ни одного слова, которое могло бы скомпрометировать твою драгоценную репутацию. Скажи какую-нибудь банальность вроде: „Господа, я счастлив приветствовать вас. Вы и я разделяем один и тот же идеал“. Слово „идеал“ ведь нравится тебе, оно из твоего словаря. За это слово никто не может быть арестован. Только для мудрецов Хофбурга в этом слове есть нечто подозрительное. В конце концов, ты можешь на это отважиться. Большего я не прошу. Но если и это для тебя слишком, то хотя бы покажись им.

Такая манера говорить вместо того, чтобы успокоить, повергла Рудольфа в еще большее раздражение.

– Я разгадал твою игру, обманщик, – сказал он. – Одному Богу известно, что ты выделывал за моей спиной и что обещал от моего имени. Ты готовишь переворот. Ты уверил своих сообщников, что в нужный момент я возглавлю их, что они действуют в моих интересах и вместе со мной… Как далеко ты зашел? Я этого не знаю, но ты мне сейчас изволишь все сказать. А пока тебе надо было доказать твоим „нетерпеливым“, что ты не один, что ты слов на ветер не бросаешь, что я готов взять тебя под свою „крышу“. И ты смел подумать, что можешь использовать меня как марионетку, которую выталкивают на сцену, не спросив, хочет ли она этого. Так вот, ты ошибся, в твои сети я не попадусь…

Он ходил взад-вперед, лицо его было напряжено. На мгновение он замолчал. Но эрцгерцог не воспользовался паузой. Он решил не отвечать в том же духе и благоразумно дал Рудольфу излить свой гнев.

– Что ты замыслил? – продолжал принц. – Спровоцировать восстание, поднять венгров, чехов и хорватов, подстрекать армию к мятежу, вызвать в империи смуту, толкнуть ее к гибели? И ты рассчитывал на мою помощь? На этот раз тебе придется дать ответ и, по возможности, ясный! – При последних словах он так ударил кулаком по столу, что опрокинул стоявшую на нем бутылку вина.

Эрцгерцог заговорил самым спокойным тоном:

– Ей-богу, ты знаешь, чего стоит поддерживаемый у нас внутренний мир, и мне не составило бы большого труда толкнуть империю на грань развала. Она уже на этой грани. Когда ты спокоен, ты того же мнения, что и я. Зачем же гневаться? Я люблю свою страну, и меня охватывает ужас, когда я вижу, куда привело ее недалекое правительство. Нас ожидают катастрофы. Мы катимся к бездне. И ты разделяешь мою точку зрения. Что же нас разнит? Я говорю: „Если мы хотим спасти империю и корону, надо действовать, и без промедления. Завтра будет поздно. Поднимется ураган, и мы все погибнем в его вихре“. А ты, уверенный как и я, что настоящее положение чревато катастрофой и не может долее продолжаться, повторяешь: „Поговорим потом о том, что нас ожидает, вернемся к этому еще раз…“ – и так до бесконечности. На большее тебя не хватает. Но, Рудольф, время речей прошло, понимаешь ли ты это? Бездействовать слишком легко, слишком удобно. Чего еще выжидать? Смерти твоего отца? При его крепком сложении он может прожить еще два десятилетия. И ты готов ждать двадцать лет в то время, как народы двуединой монархии смотрят на тебя, ожидают от тебя своего спасения? Если уж кто-то наделен терпением, так это ты! Ты в свою очередь хочешь превратиться в старика, которого больше ничего не интересует, кто похоронил все свои идеалы. Что до меня, я не соглашаюсь на такое самоубийство.

Рудольф оставался неподвижен. Все, что он услышал от эрцгерцога, он говорил себе сотни раз. Но для него эти слова так и оставались словами. И вдруг теперь они приобрели конкретную реальность. В этой квартире находились приведенные его кузеном незнакомцы. Он не мог думать ни о чем другом. Гнев снова вскипал в душе. „Как они со мной обращаются?“ – спрашивал он себя.

– Кто там находится? – резко бросил он. – Сейчас я не хочу обсуждать твои идеи. Я хочу знать, кто эти люди.

Эрцгерцог пожал плечами.

– Ты Действительно настаиваешь? Это офицеры. Думаю, что с некоторыми ты знаком. Если желаешь, я приглашу их одного за другим в эту комнату. Вы сможете побеседовать.

– Я не хочу их видеть! – Вскричал в отчаянии принц. – Я только хочу знать их имена.

На этот раз эрцгерцог решил сменить тон. Подчеркнуто холодно он сказал:

– А вот этого я тебе не скажу. Рудольф угадал тайную мысль своего кузена. С угрожающим видом он двинулся к нему.

– Ты позволяешь себе…

Иоганн Сальватор не двигался с места.

– Мне кажется, ты теряешь голову, – сказал он. – Возвращайся к себе. Воздух Хофбурга больше тебе подходит. Здесь тебе нечего делать.

Принц побледнел. Он поднял руку. Собирался ли он ударить своего кузена?.. Но сдержался, сделал несколько шагов и упал в кресло.

Наступила долгая тишина. Рудольф не поднимал глаз. Как в кошмаре, он видел глубокую яму, в которую падал, постепенно увязая в удушливой тине… Другая картина возникла перед его закрытыми глазами. В хорошо знакомом ему кабинете Хофбурга – офицер с револьвером в руке, офицер, похожий на него как две капли воды… Из соседних комнат и коридоров доносится сильный, но неотчетливый шум. Моментами можно расслышать: „Да здравствует император Рудольф!“ А офицер, наклонясь к старику с побелевшим лицом, протягивает лист бумаги и требует: „Подписывай!“ Рудольф вздрогнул, настолько реальной была представившаяся ему картина.

– Невозможно! – воскликнул он.

Звук собственного голоса заставил его подскочить. Он выпрямился, открыл глаза. Опершись локтями о стол, закрыв голову руками, Иоганн Сальватор сидел, не шевелясь. Рудольф поднялся, подошел к нему, мгновение колебался, потом ласково положил руку на плечо ушедшего в себя кузена. Иоганн Сальватор поднял голову, и Рудольф увидел полные слез глаза. Он с трудом справился с охватившим его волнением и, потрясенный, сказал:

– Ты прав, Ганни, я ничего не стою.

И, добавив едва слышно: „Я прошу у тебя прощения“, – он обнял эрцгерцога.

– Если так, уеду, – сказал Ганни. – Ты возвращаешь мне свободу распоряжаться собой.

– Так будет лучше, – ответил Рудольф. – Я завидую тебе…

Минуту спустя он подходил к экипажу, который ждал его на углу соседней улицы.

– К „Захеру“, – бросил он кучеру, – и побыстрей.

IV

ОТРЫВНЫЕ ЛИСТЫ ОКТЯБРЬСКОГО КАЛЕНДАРЯ

У Захера

Быстрыми шагами он прошел коридор, ведущий в отдельные кабинеты ресторана Захера. Метрдотель едва успел посторониться. Открылась дверь. На него пахнуло смесью ароматов женских духов, цветов и вин. Сидящие на диванах гости поднялись.

– Мы ждали вас, монсеньор, и поэтому не начинали. – Послышался веселый и громкий голос графа Ойоса. – Думаю, вам знакомы эти прекрасные создания, – добавил он, кивнув на двух хорошеньких девушек, уже сделавших себе имя в театре оперетты. – А вот и Маринка.

Он указал на молодую хрупкую женщину, державшуюся несколько в стороне, со смуглым лицом, удлиненными глазами и блестящими черными волосами, туго стянутыми на маленькой головке.

– Она родом с юга России, – продолжал граф, – но осела в нашей Буковине и сносно говорит по-немецки.

Рудольф взглянул на цыганку. Она показалась ему ничем не примечательной, но он дружески ей поклонился и протянул руку человеку средних лет, с обветренным лицом и уже седыми висками. Это был его кузен и постоянный компаньон по развлечениям и охоте, принц Филипп Кобургский.

– А теперь, друзья мои, за стол, – сказал Рудольф. – Займемся наконец серьезными вещами. Надо выпить. Дайте мне водки, Ойос, я выпью за здоровье Маринки.

Он залпом осушил бокал и попросил вновь его наполнить.

Поздно ночью цыганка начала петь. По его просьбе погасили половину свечей, освещавших салон. В помещение вошел бледный человек с миндалевидными глазами, в тесной куртке, с гитарой в руках. Опершись о стену, запрокинув голову и устремив взгляд вдаль, цыганка, казалось, витала где-то далеко. Глубина ее голоса поражала. Манера исполнения, присущее ей чувство ритма делали уже порядком затасканные мелодии по-новому волнующими. Она пела и цыганские, и русские песни, глубоко проникавшие в душу; даже их радостные мотивы приобретали трагический оттенок.

Как это совпадало с состоянием больной души Рудольфа в тот вечер! Сердце его разрывалось. Как мог он жить дальше после последнего разговора с Ганни? Он оплакивал едва возникшее и уже навсегда потерянное счастье… Но голос Маринки приносил неземное облегчение, отрешенность. „Наркотик из недр Индии“, – думал он и не давал ей передохнуть. Когда она наконец умолкла, Рудольф привлек ее к себе, взял за руку. Они долгое время сидели молча. Вдруг она наклонилась к принцу, коснулась губами его лба и произнесла по-русски:

– Бедный!

– Что это означает? – спросил Рудольф. Она не ответила. Никто не знал значения этого слова.

– Это по-русски, – сказал Ойос. – Из их языка я знаю только слово „ничего“ и не вполне уверен, правильно ли понимаю его смысл.

Визит императрицы

В то утро, в девять часов, Лошека, наводившего порядок в салоне, соседнем со спальней принца, ожидал сюрприз. Дверь отворилась, и он увидел императрицу. Одетая в черное, с веером в руке, она была одна. Еще никогда не приходила она к сыну. Не менее удивительным было и то, что ее никто не сопровождал. Особенно поразило старого слугу, проведшего в Хофбурге более тридцати лет, – как она смогла без слуг, без фрейлин преодолеть длинный путь из своих апартаментов до комнат Рудольфа.

Легкой и быстрой походкой, сохранившейся у нее, несмотря на возраст – ей было уже за пятьдесят, – она приблизилась к Лошеку, который не переставал отвешивать поклоны.

– Мой сын у себя? – спросила императрица.

– Его Высочество на аудиенции в зале приемов, – ответил Лошек. – Если Ваше Величество желает, я пойду предупредить принца.

– Нет, я не хочу его тревожить, – сказала императрица. – Я пришла поговорить с тобой, Лошек.

Старик недоуменно смотрел на нее, не в силах понять смысла происходящего. Императрица продолжала:

– Как он себя чувствует, Лошек? Ты всегда жил рядом с ним и знаешь его так же хорошо, как и я. Последнее время он плохо выглядит. Быть может, он немного простудился? Или переутомлен?

– Это так, Ваше Величество, – сказал Лошек. – Переутомлен, и ничего больше. Принц устал… в этом все дело. Других причин нет. Он плохо спит, да и сон его не крепок. Когда я поутру вхожу к нему, я это ясно вижу. Иногда он стонет во сне… Мне так жалко его… И еще более жалко его будить. Но таков приказ. Он не простил бы мне непослушания. Он ложится слишком поздно, это верно… Но уж такая у него жизнь.

Он смолк. Императрица внимательно слушала длинную тираду старого слуги, наполовину скрыв лицо веером. Когда Лошек добавил:

– Он будет тронут, узнав, что Ваше Величество приходили к нему, – императрица прервала его:

– Ты ему ничего не скажешь, Лошек, я приказываю тебе. Возможно, на днях я зайду еще.

Она сделала несколько шагов, оглядела комнату. Ее взор задержался на письменном столе. В центре его, позади письменного прибора, гримасничал человеческий череп. Она пожала плечами, приблизилась, пристально разглядывая череп, потом медленно, как бы нехотя, отвернулась. Рядом с чернильницей лежал револьвер. Указав на него Лошеку, она сказала:

– Ты это здесь оставляешь? Это плохо! Плохо!

С этими словами императрица так поспешно вышла из комнаты, что Лошек не успел открыть перед ней дверь. Она исчезла, оставив после себя запах гелиотропа. Старик, ноги которого подгибались от волнения, почти упал на стул. Он должен был успокоиться, прежде чем попытаться понять смысл только что происшедшей сцены.

В Пратере

Всю вторую половину октября в Вене стояла чудесная погода. В аллеях Пратера, под деревьями, едва тронутыми желтизной, собирались гуляющие, верхом или в экипажах, чтобы насладиться последними теплыми днями. Здесь обменивались поклонами люди из высшего света и деловых кругов, известные актрисы. Тут можно было встретить элегантную открытую коляску, в которой сидела хрупкая, цыганского типа, немного диковатая женщина, которая не смотрела по сторонам. Мало кто ее знал. Только посвященные сообщали друг другу на ухо, что она приехала из России, звалась Маринкой и очень нравилась наследному принцу.

Почти каждый день пополудни ландо баронессы Ветцера появлялось на главной аллее. Никто не расточал столько приветствий, как общительная баронесса. Ее всегда сопровождала Мария, иногда вместе со старшей сестрой.

Но тот, ради кого Мария ездила в Пратер, больше не появлялся. Он охотился, посещал Прагу, Будапешт или Грац; возможно, бывал и в Вене, но в Пратере не показывался. Вот уже две недели его не было видно и в императорских театрах, куда Мария регулярно ездила, когда принц бывал в Хофбурге. Только однажды, после памятного разговора с графиней Лариш, Марии удалось увидеть его. Ее наполнила такая радость, что, казалось, ее хватит на всю оставшуюся жизнь. Увы! Через неделю, не повстречав больше принца, Мария впала в черную меланхолию. Что с того, что она жила в самом веселом, самом открытом доме Вены, если ничто здесь не могло уменьшить ее отчаяния! Ничто ее не трогало, ничто не могло отвлечь. Она настораживалась только тогда, когда вблизи произносили имя принца. Но она обратила внимание на то, что при ней о нем старались говорить вполголоса. Сначала ее охватило беспокойство. Неужели кто-нибудь проник в ее тайну? Вряд ли. Графиня Лариш Валлерзее была настолько верным другом, что Мария не могла усомниться в ее молчании. Разрешение этой загадки надо было искать не здесь. Разве было нечто такое в нынешней жизни Рудольфа, что следовало столь тщательно скрывать? К несчастью, графиня Лариш уехала в свое поместье, и Мария не осмеливалась написать ей о том, что ее мучило. Если бы мадам Ветцера увидела конверт с почерком своей знакомой, она бы не замедлила его вскрыть.

Бедная Мария жила в вечной тревоге. Она любила, притом безнадежно, но не могла и не желала расставаться со своей любовью.

Однажды, питая слабую надежду, она отправилась в Пратер. Принц уже два дня был в Вене, но не выезжал верхом. Вот уже почти три недели они не встречались. Хотел ли он еще ее видеть? Мария задавала себе этот вопрос, печально улыбаясь. Как можно воображать, что прекрасный принц, любимый столькими женщинами, вспомнит о ней?

Солнце садилось, и Ветцера после часовой прогулки собирались вернуться домой. Рудольф наверняка так и не покажется. Мария сидела как в воду опущенная. Мать, заметив ее бледность, спросила, не холодно ли ей. Желая хоть чуть-чуть продлить прогулку, Мария ответила утвердительно и попросила разрешения пройтись немного быстрым шагом с сестрой. Баронесса Ветцера охотно позволила, а сама, не будучи любительницей пеших прогулок, осталась в ландо. Мария и Ганна пошли по тропинке, параллельной аллее, по которой, опережая их, катился экипаж.

Достигнув места, где тропинка огибала опушку, они внезапно увидели прямо перед собой всадника в мундире офицера. Остановив лошадь, он, наклонившись, что-то говорил даме, силуэт которой молодые девушки едва различали. Всадника они видели со спины. Но по мере того как сестры приближались к опушке, сердце Марии начало биться все сильнее. Подойдя почти вплотную к лошади, они вынуждены были отойти на несколько шагов в сторону, чтобы обойти ее. В этот момент офицер выпрямился, и Мария узнала Рудольфа. Можно представить себе ее смущение. Сначала она опустила глаза, но сразу же вскинула их. Рудольф смотрел на нее. Никогда еще не была она в такой близости от него. Мгновенно она поняла, что женщина, с которой беседовал принц, – та довольно странная особа в открытой коляске, на которую она обратила внимание, катаясь в Пратере. Охваченная внезапным приливом чувства, природу которого не понимала, опасаясь превыше всего выглядеть нескромной, она отвернулась. Как она нашла в себе силы пойти дальше, отвечать на вопросы сестры, любопытство которой било через край, после этой удивительной встречи? Они не сделали и пятидесяти шагов, когда раздался громкий цокот лошадиных копыт. Принц-наследник проехал мимо, немного повернувшись в их сторону. Марии показалось, что он еле заметно поклонился ей.

V

ПИСЬМО

Прошло несколько дней после этой встречи. Рудольф вернулся в Хофбург поздней ночью. Вместо того чтобы лечь спать, он закурил, растянулся в кресле и предался невеселым мыслям. Наркотик из недр Индии потерял свою силу… Надо было поискать что-нибудь другое. Куда обратиться? Не иссяк ли еще бальзам в Иудее?.. Лампа освещала полированный череп, притягивавший его взгляд. Он стал думать о смерти, так и эдак примеривать ее к себе, отвлекался и снова возвращался к мыслям о ней. Уже с давних пор мысли о смерти не пробуждали в нем чувства ужаса. „Вечный покой… Но это крайнее средство. Прежде, чем сделать окончательный выбор, надо попытаться найти выход“.

Он вспомнил об Иоганне Сальваторе и очаровательной Милли Штубель: вот счастливые люди! Внезапно в голову пришла мысль, полностью его захватившая. Быстро решившись, он без колебания направился к письменному столу, набросал короткое письмо и, надписав адрес, позвал Лошека.

– Проследи, чтобы это письмо было доставлено завтра утром до девяти часов с частным посыльным.

Лошек взял письмо, поклонился и вышел.

Принц лег спать. „Попадет ли оно в руки адресату? Не допустил ли я оплошности? Не следовало ли обождать?..“

Но Рудольф смутно чувствовал, что не мог ждать, и понимал, что душевный порыв, толкнувший его к письменному столу, был из тех, которым не сопротивляются.

Мария Ветцера провела тягостные дни после последней прогулки в Пратере. Она наконец увидела принца, но при каких обстоятельствах! Он был поглощен женщиной, ради которой не опасался быть публично скомпрометированным. Уже в который раз прелестная Мария, которой восхищалась вся Вена, почувствовала свою ничтожность. Со свойственной ей скромностью, делавшей ее еще более обворожительной, она готова была принизить свои достоинства и превознести прелести своей „соперницы“. Та превратилась в ее глазах в безупречную красавицу (разве она не отмечена вниманием принца?).

О встрече сестер Ветцера с Маринкой вскоре узнали все. Напрасно Мария умоляла сестру никому ничего не говорить. Разве Ганна могла лишить себя удовольствия рассказать столь пикантную историю завсегдатаям салона Ветцера? Вслед за рассказом следовали тысячи комментариев. Из них Мария узнала, что Рудольф безумно влюблен в прекрасную цыганку, что он постоянно встречается с ней (и даже в Пратере!). Чего только еще не говорили! Его роман зашел достаточно далеко, и принцесса подумывала о том, чтобы покинуть своего ветреного супруга и вернуться в Бельгию. Эта новость сама по себе могла бы обрадовать Марию. Но теперь известие о возможном разрыве вызвало острое чувство боли. Утверждали даже – слухами земля полнится, – что в конфликт вмешался сам император.

Мария вынуждена была дышать этой атмосферой сплетен, отравлявшей ее. Графиня Лариш все еще была в деревне, далеко от Вены. Где искать поддержки или утешения? Мария только и могла плакать на груди своей беспомощной и убитой ее горем кормилицы.

Утром в понедельник 29 октября Мария была еще в постели, когда няня принесла ей завтрак. Последние дни утомленная переживаниями Мария вставала позже обычного. Кормилица показала ей лежавший на подносе конверт.

– Здесь письмо для тебя, Мария. Я была внизу одна, когда посыльный принес его. Он охотно передал его мне. Вот оно.

Мария с удивлением смотрела на конверт. Корреспонденция всего дома, ее в том числе, сначала проходила через руки матери. На конверте из прекрасной бумаги стояло – „Баронессе Марии Ветцера“. Письмо было из Вены. Кто же мог отправить его с посыльным? Таких писем она ни разу не получала.

Вскрыв конверт, Мария развернула письмо. В углу стоял гриф „Хофбург“ и под ним императорский герб. Мария не верила собственным глазам. Она начала читать:

„Дорогая мадемуазель Ветцера, не доставите ли вы мне удовольствие прогуляться с вами в Пратере завтра, во вторник? Мы могли бы встретиться в четыре часа в том месте, где я имел счастье вас увидеть, и пойти в не столь многолюдную часть парка. Моя просьба покажется вам, быть может, странной. Примите ее как выражение горячего желания наконец познакомиться с той, которой я уже давно восхищаюсь издали.

Ваш Рудольф“.

Марии пришлось дважды перечесть письмо, прежде чем она поняла его такой ясный смысл. Потом поспешно спрятала конверт под подушку. В любой момент могли войти ее мать или сестра. Что бы она сказала им? Откинувшись на изголовье, чувствуя совсем близко письмо любимого, широко открыв глаза, Мария пыталась размышлять. Но не могла остановить вихрем несущиеся в голове мысли. Десятки раз она повторяла: „Он написал мне, написал мне!.. Принц-наследник написал баронессе Марии Ветцера… Рудольф написал Марии… Он не забыл меня! Он думает обо мне и желает увидеть… Боже, он желает меня видеть… Он назначает мне свидание, хочет прогуляться со мной. Я, наверное, услышу нежные слова. Я умру от счастья! В Пратере, совсем одни в Пратере. После четырех начинает темнеть… Действительно ли он любит меня? Или я только предмет его очередного увлечения? Это ведь так естественно. Но не все ли равно – я люблю его, я его увижу, буду говорить с ним и смогу до него дотронуться…“ Она немного успокоилась. „Это чудо, что письмо попало ко мне, – думала она. – Все, что я получаю, проходит через руки маман, и, подумать только, одно это письмо… Бог за нас“.

Она еще витала в мечтах, когда вошла няня, чтобы забрать поднос с нетронутым завтраком.

– Что-то случилось, дитя мое? – спросила она.

Мария подняла глаза.

– Мне не до завтрака. Надо вставать, я больше не хочу оставаться в постели.

Впервые за полгода кормилица видела ее такой радостной. Любящее сердце возликовало.

– Я вижу, ты получила приятное письмо, – сказала она, наклоняясь за подносом. Когда ее голова оказалась рядом с подушкой, Мария шепнула ей на ухо:

– Он написал мне!

Старая няня едва не опрокинула поднос на кровать. Подхватив его и покачивая головой, она заметила:

– Вот вы уже и переписываетесь! Мария птицей летала по комнате.

Когда позже она пришла наконец в себя, то обнаружила, что упустила из виду маленькую деталь. „Я же не могу быть в Пратере, я никогда не выхожу из дома одна“, – спохватилась она.

Ее лицо опечалилось. Ничего не получится. У нее не было никакой возможности выйти из дома одной хотя бы на час. Увы, ей не удастся его увидеть, поговорить, пройтись с ним рука об руку! Только один человек в мире мог прийти ей на помощь – ее дорогая графиня Лариш! Она бы все устроила. Мадам Ветцера без колебаний доверила бы ей свою дочь. Они могли бы отправиться в Пратер вдвоем, и тогда… и тогда… Но об этом можно было только мечтать. Графиня по-прежнему была за городом… Так Мария в несколько минут пережила и отчаянную радость, и острое горе.

Несмотря на волнение, ясные и практические мысли взяли наконец верх в ее голове. Сначала следовало написать принцу, чтобы он завтра напрасно ее не ждал, а затем, не медля – графине Лариш и попросить ее возвратиться как можно скорее в Вену. Как только та приедет, все обернется к лучшему. Уверенность, что она скоро встретится с Рудольфом, помогла Марии пережить жестокое разочарование и смириться с невозможностью завтрашнего свидания.

Она взяла лист бумаги и, не раздумывая, написала принцу следующее письмо:

„Мой принц, как я была бы счастлива увидеть вас завтра в Пратере! К несчастью, я вынуждена отказаться от этой великой радости, так как не могу выйти одна. Это доставляет мне столько горя…

Ах, если бы здесь была графиня Лариш! Она бы не отказалась сопровождать меня. Я напишу ей тотчас же и попрошу вернуться в Вену.

Поверьте, мой принц, я глубоко опечалена этим препятствием“.

Она не знала, как следовало закончить письмо, и подписалась просто – „Мария“. Перечитав, она нашла письмо холодным и неловким. Но чем больше размышляла, тем яснее видела, что, как бы она ни написала, будет одинаково недовольна. Наконец вложила письмо в конверт, с невыразимой радостью написала адрес принца в Хофбурге так, как он указал в постскриптуме своего письма, с тем чтобы корреспонденция попала лично ему в руки.

Письмо к графине вышло подлиннее – сплошной радостный крик души, повторявшийся и так и эдак на четырех страницах и прерываемый настоятельными просьбами вернуться в Вену, не откладывая приезд ни на один день.

Окончив письмо, она подумала, что его доставят к графине в Пардубицы только завтра, и решила послать ей телеграмму. Старая няня тотчас отправилась на почту.

VI

3 НОЯБРЯ 1888 ГОДА

Получив письмо от своей молодой приятельницы, графиня Лариш через два дня приехала в Вену. Накануне отъезда она получила еще одно письмо, и весьма настоятельное – от наследного принца. Ей хотелось оказать услугу кузену, и она немедля отправилась в столицу, добравшись туда в день праздника Всех Святых. По своему обыкновению, она остановилась в „Гранд-отеле“. Там ее ждала записка от Рудольфа: будучи в тот день на охоте, он приглашал ее на завтра к полудню. Она улыбнулась, обнаружив в отделе и второе письмо: Мария приглашала ее на Залецианергассе, где рассчитывала быть одна тем же утром после одиннадцатичасовой мессы. Графиня отправилась туда пешком.

Мария не находила себе места. Каждую минуту крепла ее уверенность, что вскоре она увидит человека, который вот уже шесть месяцев владел ее чувствами. Она даже не задавалась вопросом, во что может вылиться их встреча. Она увидит его, услышит его голос, коснется его руки. Это ли не высшее счастье? Она бросилась на шею к графине, беспрерывно щебетала, не давая той вставить слово. А что с ней стало, когда она узнала, что Рудольф также написал графине и назначил ей встречу завтра в полдень!

– Я пойду с вами? – осмелилась она спросить.

Графиня рассмеялась.

– Вы представляете себя в Хофбурге, Мария? Это слишком опасно. Скорее уж пустынная аллея в Пратере. Да и то…

Перед расставанием они условились, что графиня попытается организовать свидание ближе к полудню – мадам Ветцера в это время охотнее отпустит с ней свою дочь.

На следующий день графиня только мельком смогла повидаться с кузеном. Он поблагодарил ее за то, что ради него она пожертвовала своим отдыхом. Принц говорил с ней в своем обычном ироническом тоне.

– К чему вам деревня, графиня, вы ведь горожанка с ног до головы. Сознайтесь, что я помешал вам скучать. Я же, напротив, стремлюсь вон из города, но вынужден жить здесь… Нет ничего утомительнее.

Он потянулся за папироской и продолжал:

– Я хотел бы познакомиться с вашей молоденькой приятельницей. Недавно я встретил ее в Пратере. Она показалась мне такой красивой и такой юной! Действительно редкостное создание… Хотел бы рассмотреть ее поближе. Она того стоит… Прошу вас, приведите ее сюда.

Графиня рассмеялась.

– Привести сюда, так запросто, молоденькую девушку! О чем вы говорите, мой дорогой кузен? Слишком велик риск, что вас увидят.

Рудольф отметил про себя, что графиня говорила лишь о рискованности свидания. Он понял, что добился главного, и ему оставалось лишь ободрить кузину.

– Вы предпочли бы ваши апартаменты в „Гранд-отеле“? Это все равно что назначить свидание в полдень на центральной площади. А вот Хофбург, если умело им воспользоваться, – самое укромное место во всей Вене. Вы там никого, кроме меня, не встретите. Приходите обе завтра утром. Нет ничего проще. Братфиш будет ждать вас около полудня позади „Гранд-отеля“, затем довезет до входа на Йозефсплац. Вы пройдете под аркой и в двух шагах, повернув направо, увидите маленькую железную дверь, которая будет приоткрыта. За ней будет ждать Лошек, он проведет вас сюда надежной дорогой.

Графиня еще попробовала протестовать. Рудольф прервал ее.

– Не заставляйте упрашивать себя, дорогая. Я знаю, что вы самая доброжелательная женщина на свете и будете счастливы сделать мне приятное.

Это было произнесено бесстрастным тоном. Графине ничего не оставалось, как согласиться.

В тот же вечер она снова посетила Ветцера и попросила доверить ей Марию на завтра, чтобы вместе походить по магазинам. Так случилось, что накануне Мария договорилась утром в субботу побывать у фотографа. Она вдруг обнаружила, что у нее нет подходящего портрета, который она могла бы подарить Рудольфу! Полная, приземистая баронесса Ветцера была только рада, что ей не придется подниматься на четвертый этаж в фотоателье.

– Как хорошо, – сказала она графине, – что вы избавляете меня от этой тяжелой повинности. Проследите, чтобы перед объективом Мария не выглядела нахохленной. Рассмешите ее. И не оставляйте ее ни на минуту, она самое ценное, что есть у меня.

Субботним утром графиня была на Залецианергассе в половине одиннадцатого. Мария блистала свежестью и румянцем. Графиня сделала ей комплимент в присутствии мадам Ветцера, которая с гордостью смотрела на свою дочь.

В коляске Мария говорила мало. Фотосеанс оказался долгим; было сделано три фото: одно – в зеленой бархатной шляпе и меховом жакете, второе – в декольтированном платье, третье – с распущенными волосами.

– Я выгляжу усталой, – говорила она мадам Лариш. – Он найдет меня уродливой…

Но вместе с тем она была рада, что сможет вскоре подарить принцу свою фотографию.

– Постарайтесь, чтобы я выглядела очень красивой, – сказала она фотографу и добавила, смеясь: – Но я должна быть и похожа на себя.

Каждую минуту она смотрела на часы; нельзя заставлять принца ждать. Около полудня они были в отеле. Никем не замеченные, они вышли из него через служебную дверь. Братфиш ждал их, восседая на своей повозке. Хотя в глубине темного ландо их вряд ли могли увидеть, тем не менее обе спрятали лица в боа.

Через пять минут Братфиш высадил их у условленного входа в Хофбург. В двух десятках шагов направо они увидели приоткрытую железную дверь. Толкнув ее, оказались в вестибюле, где их ждал Лошек. Они шли вслед за ним по длинным коридорам, поднимались по лестницам, пересекали пустынные салоны. „Покинутый дворец, – думала Мария, – дворец очарованного принца“. Ее вера в Рудольфа была так велика, что она совсем не опасалась нежелательной встречи. Если он указал дорогу, значит, она абсолютно надежна.

Наконец они остановились перед дверью. Лошек открыл ее, и они вошли в салон для приемов, меблированный в холодном, свойственном Хофбургу стиле. Из соседней комнаты донесся голос принца:

– Еще несколько шагов, дамы, я здесь. Внезапно Мария очутилась прямо перед принцем, который протягивал ей руку. Она присела в красивом реверансе. Графиня рассмеялась:

– Вы бы и перед императрицей не присели так глубоко, Мария.

Принц, не обращая внимания на кузину, уже вел Марию к креслу около дивана.

– Усаживайтесь здесь, мадемуазель, – сказал он. – Вы так молоды, что яркий свет вам не страшен. Я уже давно восхищаюсь вами издали. Позвольте мне теперь рассмотреть вас вблизи.

Каждое слово принца воспринималось Марией как ласка. Она осмелилась взглянуть ему в глаза. Они показались ей ласковыми и насмешливыми.

Между всеми тремя завязалась беседа.

К своему великому удивлению, Мария не испытывала никакого замешательства. Вот уже полгода она жила как бы рядом с принцем, посвящала его в тысячу тайн, ему единственному открывала всю глубину своей души. А теперь их диалог лишь продолжался. Даже присутствие графини не стало препятствием. Ведь она так часто говорила с ней о Рудольфе!

Но появилось нечто, чего она не представляла себе раньше и что смущало ее. Она чувствовала взгляд принца, который почти не отрывался от нее и охватил ее всю. Глаза принца то были обращены на ее лоб, то на щеки, то задерживались на губах, то спускались ниже, на грудь. И всякий раз она почти физически ощущала что-то похожее на легкий ожог, который, едва коснувшись ее плоти, утихал. Это ощущение дивной неловкости становилось временами настолько сильным, что Марии с трудом удавалось следить за темой беседы. При каждом удобном случае она поглядывала на принца. Он был еще прекраснее и обворожительнее, нежели она себе представляла. Его улыбка казалась ей неотразимой. Но его усталое лицо и тщательно скрываемая тревога вызывали ее беспокойство. Время от времени его лоб прорезала глубокая складка.

Он поблагодарил графиню за то, что она привела в Хофбург такую красивую девушку.

– Это единственное надежное место, – как бы невзначай сказала Мария.

– Логовище льва, – возразил принц насмешливо.

Вмешалась графиня:

– Мария воображает, что способна приручить диких животных.

– Не смейтесь надо мной, – ответила Мария. – Я хотела только сказать, что любое другое место чревато риском нежелательной встречи, а здесь я чувствую себя в полной безопасности.

Графиня обронила:

– Вот каковы молоденькие девушки в наши дни, мой дорогой кузен.

Едва графиня произнесла последние слова, как принц поднялся. Мария последовала его примеру.

– Нет-нет, – сказал принц, – сидите. Здесь между вами и мной этикет неуместен. Я прошу у вас прощения, что отлучусь на минуту, мне надо переговорить с кузиной. Могу я просить вас? – произнес принц, обратившись к графине.

Они вышли через маленькую дверцу в деревянной панели, которую Мария и не заметила. Оставшись одна, она могла беспрепятственно осмотреть помещение. Это был небольшой приватный салон, смежный с комнатой, где уже долгое время спал принц. Она поднялась и подошла к окну. Ее удивило, что окно выходило на Амалиенгоф, прямо на апартаменты императрицы. Только теперь до нее дошло, что она находилась в императорском дворце, в доме императора и императрицы. До этого мгновения она была просто-напросто у человека, которого про себя называла Рудольфом… Мария приблизилась к столу. Ее внимание привлек гримасничающий череп. „Как можно жить рядом с образом смерти?“ – подумала она. Внезапно вспомнила ту сцену пьесы, в которой Гамлет беседует с черепом Йорика. Рудольф в тот вечер был в театре. В какой-то момент образы Рудольфа и несчастного датского принца слились для нее воедино. Тогда ее охватила жалость, и до сих пор это чувство наполняло ее… Мария сделала еще шаг и заметила револьвер. Она питала инстинктивный страх к огнестрельному оружию и не переносила даже звук выстрела. Можно ли оставлять такое опасное оружие на столе? Она живо отпрянула… Вошел Рудольф, он был один.

– А где же графиня? – спросила Мария. Рудольф отметил, что ее голос, выразивший удивление, оставался спокойным.

– Мне стоило труда отделаться от нее, – ответил принц, смеясь. – Но я знаю, как с ней обращаться, и в конце концов она всегда поступает так, как мне нужно.

Он приблизился к Марии.

– Поскольку вы имели мужество прийти сюда…

Мария прервала его:

– Никакого мужества мне не потребовалось, уверяю вас.

Она произнесла это так искренне, что на секунду Рудольф почувствовал неловкость.

– Я оговорился. Поскольку вы оказались столь любезны и пришли сюда, мне трудно делить с кем-либо ваше присутствие. Наверное, вы знаете английскую поговорку „Two is а company, three is none„.[5]

– О, конечно, – живо отозвалась Мария, – ни с чем не сравнимо удовольствие быть вдвоем. И уж если откровенно – а я полна решимости говорить вам всю правду, – я мечтала увидеться с вами с глазу на глаз… Но и предположить не могла, что такое может случиться. И подумать только, что все мои желания сбываются как в сказке, и вы все это устроили в мгновение ока.

И интонация, и слова Марии потрясли принца. Никогда ему не приходилось слушать голос сердца такой кристальной чистоты. Он был счастлив, что однажды поддался минутному желанию и написал без особого умысла, как ему представлялось, письмо Марии Ветцера. Ведь обычно за визитами подобного рода следовало сиюминутное разочарование. Те, которых он желал на расстоянии, вблизи выглядели воплощением банальности. Ему хотелось отослать их туда, откуда они явились, еще до того, как он ими овладевал. Но эта молоденькая девушка, едва войдя к нему, оказалась победительницей. Она не притворялась, не старалась произвести эффект. Она ничего не скрывала, представ открытой, как на ладони; ничего больше ей и не требовалось, чтобы понравиться. Вокруг нее возникла аура, в которой ему дышалось удивительно легко. А как она была прелестна!..

Он с таким удовольствием смотрел на нее и слушал, что только время от времени удосуживался вставить словечко. Она говорила об „их“ прошлом.

– В первый раз я увидела вас 12 апреля, – вспомнила она. – Какая прекрасная погода стояла тогда! Вы знаете, это приносит счастье.

– Вы уверены в этом? – с улыбкой сомнения возразил он.

– Вы несчастливы? – живо поинтересовалась Мария.

– О, не будем говорить обо мне, – ответил Рудольф. – Вы представляете гораздо больший интерес. Но вы, по крайней мере, счастливы?

– Бывали моменты, – сказала Мария, – когда я воображала себя самым несчастным существом на свете, но случалось, что меня переполняла радость. Как разобраться в собственных чувствах?

Она поведала принцу о днях, пережитых в сумятице чувств, о ликовании, сменявшемся тоской, и Рудольф неожиданно понял, что единственным украшением такой внешне комфортной жизни этой молодой девушки на протяжении полугода были их встречи в театре, в Пратере, а причиной самого большого отчаяния, которое она пережила, – ее роковая поездка в Англию.

– Роковая? – переспросил принц. – Но отчего же? Все так любят проводить лето в Англии, особенно молодые девушки.

Мария заколебалась. Наконец произнесла:

– Вы будете смеяться надо мной. Тем хуже. Я не хотела быть вдали…

Она замолчала и в первый раз с тех пор, как беседовала с принцем с глазу на глаз, покраснела и отвернулась…

Наступила тишина, столь же приятная принцу, как и предшествующий разговор. Он сам себе удивлялся. Неужели он заставил ее прийти, и не без некоторого риска, в Хофбург только для того, чтобы слушать эти сладкие речи? Они были одни; она призналась в любви; он находил ее желанной, но они продолжали беседовать как двое друзей! Он подумал о графе Ойосе, который всегда цинично требовал от женщин ту единственную вещь, которую, по его мнению, они только и могли дать. Свободное время, и его, и мадемуазель Ветцера, было ограничено, драгоценные минуты визита уходили в песок. Так, значит, время было потеряно?

Он посмотрел на Марию. Смущение делало еще прелестней ее молодое личико. Его охватило нестерпимое желание обнять ее, поцеловать эти свежие уста, почувствовать прикосновение ее неискушенного тела. Не владея собой, он поднялся и произнес те слова, которые в подобные моменты говорил другим женщинам:

– Я совсем потерял голову и даже не предложил вам снять манто. Здесь жарко. И не откроете ли вы мне ваши волосы? Говорят, они восхитительны.

– Охотно, – согласилась Мария, поднявшись.

Она поискала глазами зеркало.

– Здесь нет зеркала, – заметила она. – Вы до такой степени лишены кокетства?

– Пройдите сюда, – ответил Рудольф, указывая ей на дверь спальни.

Мария вошла. Это была маленькая и просто обставленная комната. В углу стояла узкая кровать.

– Вы здесь спите? О, воображение молодых девушек! Я представляла себе просторную комнату с большой кроватью посередине – парадной кроватью принца.

Рудольф рассмеялся.

– Вы не ошиблись. Подобная спальня действительно существует, но эта мне нравится в тысячу раз больше, хоть она и лишена комфорта. Я здесь сплю больше года.

Мария приблизилась к зеркалу. Рудольф шел за ней, почти касаясь ее.

– Я, должно быть, разлохматилась и боюсь, что не понравлюсь вам, – сказала Мария.

Она сняла шляпу и открыла массу иссинячерных волос, закрученных в узел на затылке.

Распахнула манто. Рудольф подошел, чтобы помочь ей; он едва касался ее. Зеркало посылало им их отражение: глаза Рудольфа горели, а ясный взор Марии светился улыбкой. Он читал во взгляде этого ребенка, которого почти держал в руках, доверие и невинную радость. Она ничего не опасалась: он не мог сделать ей ничего плохого… В этот момент она так легко и целомудренно прислонилась к принцу, что тот вздрогнул и черты лица его напряглись. В нем боролись противоречивые чувства. Вдруг он резко отстранился и сделал два-три шага назад. Мария оглянулась и, обеспокоившись, приблизилась к нему.

– Что происходит? Что с вами?

– Небольшое недомогание… Как глупо… Но все прошло… Вы тому причиной.

Он уже улыбался, а его тон успокоил встревожившуюся Марию. Он походил еще по комнате, потом разом вернулся к молодой девушке, взял ее руки в свои и, заглядывая в глубину глаз, спросил:

– Вы часто творите чудеса?

В замешательстве Мария не знала, что ответить. Выражение лица Рудольфа было таким веселым, таким оживленным, что его было не узнать.

Он повлек ее в салон, усадил на диван, предложил бокал вина и сел у ее ног. Теперь он без умолку говорил обо всем и ни о чем. Его радостное настроение очаровало Марию. Он помолодел, складка поперек лба исчезла. Внезапно он осекся и заметил:

– Вы ничего не хотите просить у меня?

Мария с удивлением посмотрела на него.

– Да-да, – продолжал принц, – все люди, попадая ко мне, просят что-нибудь: одни – места, другие – продвижения, третьи – награды, а последний посетитель – просто-напросто денег. Вот поэтому я и хочу знать, чего желает самая прелестная просительница из всех, побывавших тут.

– Но я ничего не хочу, – ответила Мария. – Разве сегодня я не получила все, чего желала?

– А я подумал о вас, – продолжал принц. Он подошел к столу, открыл ящик и, вернувшись к Марии, протянул ей футляр.

Она озадаченно смотрела то на футляр, то на Рудольфа.

– Так откройте его, проявите любопытство!

Она сделала то, что он просил.

– О! Какой прекрасный перстень! – воскликнула она. – Сапфир и бриллианты. Но я не могу его принять… Конечно, я хотела бы его иметь, – спохватилась она, испугавшись, что Рудольф неправильно истолкует ее чувство, – но если маман его увидит…

– Перед тем как отказаться его принять, не хотите ли рассмотреть, что выгравировано на кольце? – спросил Рудольф.

Мария прочитала надпись: „12 апреля 1888 г.“.

– Возможно ли это? – живо спросила она, подняв глаза. – Я не могу в это поверить…

– Не у вас одной хорошая память на даты.

– Ах, я слишком счастлива! – продолжала Мария, взяв Рудольфа за руку. – Я буду надевать этот перстень у себя в комнате по вечерам, когда буду молиться за вас, и оставлять на всю ночь, чтобы вы снились мне…

Она легко прикасалась к коленям принца, перемежая свою ласку короткими нежными фразами: „Как вы добры! Как я люблю вас! Мой дорогой!“

В этот момент от дверей салона донеслось легкое царапанье. Рудольф вскочил.

– Это подает знак мой сторожевой пес. К сожалению, пора расставаться. У меня официальный обед. Хорошо, Лошек, я слышу! – крикнул он.

И повернулся к Марии.

– Что я могу вам сказать? Меня посетила фея, о которой я мечтал, когда был маленьким. Она была такой же красивой и доброй, как и вы. Она дотрагивалась до несчастного волшебной палочкой – и тот забывал свое горе.

Он помог Марии надеть манто.

– С тех пор, как вы появились здесь, даже атмосфера этой комнаты изменилась. Неужели мы в Хофбурге? Меня ничто не тревожит, я больше не чувствую себя несчастным.

Вот уже во второй раз принц произнес это слово и бессознательно акцентировал его, придавая ему почти патетическое звучание. Мария вздрогнула. Лицо Рудольфа стало другим. Он побледнел, казался растерянным, глаза наполнились тревогой.

– Неужели вы уходите? – прошептал он. – Обещайте, что вернетесь… Сжальтесь.

Это прозвучало неожиданно для обоих. Принц смутился. Короткий миг он не мог совладать с собой. Чтобы спрятать замешательство, он обнял Марию и положил голову ей на плечо. Она чувствовала на своей шее его нервное дыхание.

– Не оставляйте меня одного, – шептал он, – вы не представляете, как вы мне нужны.

Голос принца молил, заклинал, в нем слышались едва сдерживаемые рыдания. Неужели это принц-наследник огромной империи так говорил с семнадцатилетней девушкой? Сердце Марии стучало, глаза наполнились слезами.

– Я ваша, мой любимый, навсегда ваша, – сказала она. – Полностью располагайте мною.

Рудольф уже справился с собой. Безжизненным голосом, испытывая стыд за свою слабость, он сказал:

– Завтра я еду в Будапешт, на пять дней. Потом буду на охоте под Веной, в Майерлинге. Но в конце недели вернусь. Прошу вас, давайте увидимся. Моя кузина возьмет это на себя. А сейчас Лошек проводит вас к ней. Ну, в дорогу, надо снова нести свой крест.

Последние слова Рудольф произносил как торопящийся человек, не способный вырваться из жизненной круговерти. Он толкнул дверь салона, за которой стоял Лошек.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

I

НА ОПАСНОМ ПУТИ

Среди сумятицы впечатлений и чувств, с которыми вернулась домой в тот день Мария, ей чаще приходили на память последние минуты, проведенные с принцем. Странная сцена долго не давала покоя; ей слышался умоляющий голос, она ощущала прерывистое дыхание принца на своей груди. Итак, он не был счастлив! Она и раньше это знала. Но могла ли представить себе глубину его отчаяния? А теперь он нуждался в ней. Она была ему необходима, именно она, Мария Ветцера, с которой он впервые говорил сегодня. Как поверить в это? Но и можно ли усомниться? Он страдал от того, что ее не было рядом. Есть от чего и скорбеть, и радоваться! Она сгорала от желания быть с ним вместе, обнять его. Она упрекала себя в том, что была недостаточно нежна, не сумела его утешить. Собственные слова теперь представлялись ей лишенными глубокого смысла. „Что подумает он обо мне? – спрашивала она себя. – Не сочтет ли меня бесчувственной?“

Но, подобно ветру, разгоняющему облака, дуновение счастья гнало прочь беспокойные мысли. Все исчезало перед очевидной уверенностью: „Он любит меня! Что может быть важнее этого?“ Быть любимой Рудольфом! Могла ли она надеяться на подобное чудо даже в самых сумасшедших мечтах? Еще месяц назад, еще неделю назад он казался таким далеким, таким недоступным… А сегодня он был у ее ног, она ласково дотрагивалась до него, он почти плакал у нее на плече. Да возможно ли все это? Он ничего не просил у нее… Но она чувствовала, что благодаря этому была еще ближе его сердцу, что она одержала самую большую победу. И другие женщины тайком приходили в его жилище. Но многим ли говорил он при прощании те же слова, что и ей? Разумеется, нет, и она гордилась этим! Она покорила лучшую сторону души Рудольфа, и здесь у нее не было соперниц.

Но любовь не знает покоя, не терпит разлуки. Как снова увидеть принца?

Днями и ночами она думала лишь об этом. Покидать дом она могла только в сопровождении матери, остерегавшейся вверять ее даже служанке. Одна графиня Лариш пользовалась ее безоговорочным доверием. Конечно, на нее Мария могла полностью положиться. Но ведь и у графини были свои заботы – о муже, о замке вдали от Вены… Она не могла встречаться с Марией каждый день. Стоило ли рисковать и выходить из дома одной, пользуясь отсутствием матери и сестры и рассчитывая на молчание слуг? Если бы ее выдали баронессе, она знала, что ее могло ожидать: в лучшем случае отправили бы подальше от Вены, в худшем – поместили бы в монастырь, пока не нашли бы подходящего мужа.

Старая кормилица не могла прийти ей на помощь. Она лишь отправляла и получала письма. Но теперь и это оказалось невозможным. Охваченная лихорадочным возбуждением во время свидания, Мария забыла договориться с Рудольфом о письмах. Приходилось ждать следующей встречи.

Но когда она будет? Никогда еще неделя не тянулась так долго. Графиня Лариш на время поездки принца в Будапешт уехала к себе в Пардубицы, пообещав вернуться в Вену одновременно с кузеном. А пока Марии некому было довериться. С того дня, как она побывала у принца, Мария дала себе слово ничего не рассказывать кормилице, бывшей до тех пор ее ежедневной наперсницей, которой доверялись и печали, и надежды. На этот раз дело зашло слишком далеко. Никто на свете, даже ее старая няня, не должен был знать, как она поступала… Но и в радости, и в горе трудно хранить молчание. Не прошло и двух дней после взятого на себя обета, как переполненное сердце Марии излило свои чувства кормилице. Мария достала из футляра драгоценное кольцо. Склонная все прощать своей воспитаннице, на этот раз няня не на шутку встревожилась. Ее опасения были так сильны, что дали ей силу поговорить с Марией и обрисовать грозящую ей бездну:

– Разве ты не видишь, моя маленькая, что стремишься к несчастью? Ничего хорошего тебя не ждет… Ты ведь знаешь, наши принцы – избалованные существа. Они походя срывают красивый цветок, а потом бросают его, чтобы наклониться за следующим. Ты ждешь чего-то лучшего?.. Он не женится на тебе. А у тебя слишком доброе сердце, дитя мое, ты будешь страдать.

Она взяла руку Марии и поцеловала ее. Мария видела, что причинила горе кормилице, но не хотела поддаваться печали. Она засмеялась и сказала на ухо старой женщине:

– Ты не знаешь его, няня. Если бы тебе было двадцать лет…

Наконец наступила пятница, и графиня Лариш нанесла визит мадам Ветцера. Принц-наследник накануне вечером прибыл в Вену, и Мария знала об этом. Но сможет ли, захочет ли он увидеть ее в субботу? Графиня Лариш тотчас же рассеяла ее сомнения. Она попросила мадам Ветцера доверить ей дочь завтра после полудня.

– Это дитя так забавно, а меня некому сопровождать во время покупок. Я вскоре верну ее вам.

На этот раз мадам Ветцера пришлось просить, но не потому, что у той возникли подозрения относительно роли, которую играла ее приятельница, а потому, что она сама намеревалась выйти с Марией. Но так как она была сговорчива, то пошла на компромисс. Условились, что все трое встретятся в пять часов в „Гранд-отеле“ за чаем.

Снова Мария была в уже знакомых апартаментах Хофбурга. Графиня, покидая ее у маленькой железной двери, сказала с едва уловимой иронией в голосе:

– Вы теперь уже взрослая девушка, Мария, и я могу вам позволить идти дальше одной.

Это „теперь“ неприятно задело Марию. „Что она подумала?“ При этом риторическом вопросе ее лицо порозовело.

Маленький салон, куда ее проводил Лошек, был пуст.

– Принц сейчас придет, – сказал Лошек, исчезая.

Салон заполняли чудесные азалии и белые хризантемы. Этот деликатный знак внимания доставил удовольствие Марии. „Несмотря на занятость, он успел подумать о цветах!“ Посередине стола пустыми глазницами глядел череп. Мария подошла ближе. Она никак не могла привыкнуть к мысли, что Рудольф все время жил рядом с символом смерти. И револьвер по-прежнему здесь! Зловещее соседство.

Она осмелилась прикоснуться ладонью к блестящему темени черепа. Его холод вызвал у нее дрожь.

– Я надеюсь, эта голова не внушает вам страха, – раздался голос позади нее.

Она резко обернулась. Принц подошел к ней почти вплотную, но она не услышала его шагов. На нем был гражданский костюм; таким она его никогда не видела. Это было сюрпризом!

– Вы по-прежнему наследный принц? – спросила она с улыбкой. – Еще немного, и я бы вас не узнала.

– Тогда я бегу переодеваться в мундир. А я был так счастлив хоть на часок избавиться то него!

Она внимательно его оглядела.

– Нет, оставайтесь как есть. Я вас и таким люблю, мой принц.

Он прижал ее к себе.

– Вы, подобно солнечному лучу, освещаете мое печальное жилище.

– Вы живете здесь в плохой компании, – сказала она, указывая на череп. – Да еще вот это. Она кивнула на револьвер.

– Револьвер необходим тем, у кого рискованная профессия. Не забывайте, маленькая красавица, что я прежде всего офицер. Первый военный мундир на меня одели в четыре года. Представьте себе кудрявого мальчика в форме улана! Первый револьвер я носил на поясе, став младшим лейтенантом, лет в двенадцать, мне кажется. Вот как меня воспитывали. Бедному солдату надо многое прощать.

Как Марии нравился этот шутливый тон! Покоясь в объятиях принца, она уносилась на седьмое небо и успокаивалась.

Рудольф заговорил о черепе.

– В нем нет ничего ужасного, уверяю вас. Тот, кому он принадлежал, был несчастным…

– А вы его знали? – испуганно перебила Мария.

– Нет, я хотел сказать, что он был таким же несчастным, как все мы. У него была скандальная жена, плохие зубы, его терзали заботы, так что он уже не мог дольше этого выносить. И вдруг в один прекрасный день нет больше скандальной жены, исчезли тревоги, наступил покой… Вы находите это ужасным? Нет ничего более утешительного…

Он склонился к Марии и увидел улыбающиеся ему синие глаза.

– Оставим эти мысли, – промолвил он. – Они больше подходят для часов одиночества, когда я не могу любоваться вашим прекрасным молодым лицом.

Он подвел девушку к дивану, помог снять манто и шляпу.

– Здесь ваше царство, а я ваш подданный. Вы это поняли в прошлый раз. Здесь вы в такой же безопасности, как и на Залецианергассе.

Час промелькнул, как во сне. Рудольф никогда еще не был так весел, так искренен. Рассказывал об охоте – он начал охотиться совсем молодым и сразу же получил от этого величайшее удовольствие.

– Именно так состоялась моя первая встреча с природой. Вы остаетесь в неведении, пока воспитываетесь в саду или в парке.

Мне жалко городских детей – богатых ли, бедных ли! Они никогда не узнают, что такое настоящий лес. В лесу надо бывать, как только вы встали на ноги, помногу ходить, спать при дневной жаре, вздрагивать от страха, когда опустятся тени, и гадать, можно ли выбраться из него до наступления ночи. Все это я пережил, когда мне не было и десяти лет.

Мария завороженно его слушала. „Не он ли самый человечный из всех? Не он ли самый простой из принцев? – говорила она себе. – Да, я в нем не обманулась. Я самая счастливая женщина на свете, потому что он здесь, рядом со мной, и я могу его слушать“.

Когда он остановился, она спросила:

– Не могли бы вы однажды взять меня с собою в лес, недалеко от Вены? Если бы у вас нашлось всего лишь два часа… Но я слишком многого прошу… И потом, лес менее красив зимой.

– Лес прекрасен всегда, независимо от времени года, только по-разному, вот и все. Да, мы поедем вдвоем в Венский лес.

– И заблудимся! В страхе я прижмусь к вам.

– И мы никогда не вернемся! Послеполуденные часы они проговорили о чем придется.

Когда наступил миг расставания, Мария воскликнула:

– Но ведь я только что пришла!

Рудольф посмотрел на часы и не поверил собственным глазам.

– Возможно ли, чтобы два часа так пролетели!

Мария едва не плакала.

– Уже уходить! Задержите меня еще. Но вы не захотите больше меня видеть, ведь я ничего не сделала, чтобы развлечь вас!

Однако это безысходное свидание, во время которого, как они считали, ничего не произошло, в памяти ни за что конкретное нельзя было уцепиться, осталось в их воспоминаниях как самое счастливое мгновение, которое им пришлось пережить.

Их ждали тяжелые времена. На следующей неделе Рудольф день провел в Праге, два на охоте. К великому несчастью, на те четыре дня, что принц был в Вене, графиню задержали в деревне дела. Мария металась в маленьком дворце на Залецианергассе, как в тюрьме. Можно ли вообразить судьбу ужаснее? Принц был неподалеку, он ее ждал, наполнил цветами райский уголок в Хофбурге, который, как он поклялся, принадлежал только им, а она оказалась прикованной к матери, как каторжник к скамье галеры!

И все же она получила от него два таких нежных письма, что они скрасили ей темницу. Они адресовались няне, которая за всю свою жизнь не получала столько корреспонденции.

Из Праги принц прислал короткую записку, которая стоила целого тома… „Как я смогу обходиться без вас?“

Второе письмо было венским. Тон его был печальным. Он жаловался на неприятности, достаточно неопределенные, природу которых она не могла угадать… Быть может, его жена тому причиной? Теперь Мария ненавидела ее. Что представляла собой эта бельгийка, столь неуклюжая, что не сумела вызвать любовь мужа, столь злая, что сделала несчастным самого милого из всех людей? Вот уже год, как она грозилась покинуть его. Ах, если бы она вернулась в Бельгию! Печальная складка на лбу Рудольфа сразу бы исчезла.

Мария ответила на оба письма. Она посылала их на имя Лошека, а в Хофбург их доставлял нарочный.

„Я люблю вас, – писала она, – и я несчастна. Как все это объять умом? Я хотела бы быть всем для вас, но ничего не могу…“ Отсутствие графини Лариш удручало ее. „А когда она вернется, вы, может быть, уедете! Мне горько, когда вы далеко от Вены. Если с вами что-нибудь случится, что станет со мной?..“ Так она исписала четыре страницы.

Мария видела принца в Опере, где давали „Тристана и Изольду“. Она постаралась выглядеть красивой и попросила мать одолжить ей несколько драгоценностей. Обычно молодые девушки в Вене не выходили в дорогих украшениях. Скромный эмалевый крестик – это было все, что они носили вплоть до замужества. Однако баронесса Ветцера долго жила на Востоке и вращалась в дипломатическом мире, где границы дозволенного не столь узки. Она гордилась красотой дочери и для этого вечера дала ей бриллиантовую диадему, которую Мария прикрепила к прическе.

Как она сожалела, что не может надеть подаренное Рудольфом кольцо! Она поцеловала его перед поездкой в Онеру. На ней было платье из белого крепдешина. Она знала, что нравилась Рудольфу в этом наряде. Белыми цветами он украсил и салон в Хофбурге, в котором они провели незабываемые часы. Никогда она не наряжалась с такой тщательностью. В Опере ожидалась принцесса, а Мария хотела быть красивей всех и привлекать всеобщее внимание.

Отсутствующая графиня предоставила свою ложу, неподалеку от императорской, в распоряжение мадам Ветцера. В театре Мария имела большой успех. Диадема произвела сенсацию. Мария обрадовалась, узнав об этом от друзей во время антракта. Только теперь появились в театре принц с женой, которых сопровождала принцесса Кобургская, сестра Стефании. Принц сразу же повернулся к ложе, где сидела Мария. Хотя расстояние между ними было небольшим, он стал смотреть в бинокль и, выбрав удобный момент, незаметно, как он думал, послал ей знак восхищения. На этот раз Мария не покраснела. Вслед за тем – возможно, речь о ней зашла в императорской ложе – обе принцессы, к ее удовлетворению, стали смотреть на нее в бинокль… Позднее Мария в свою очередь рассмотрела их. И та, и другая были лишены красоты и элегантности. Сидящий позади них Рудольф казался существом другой расы… „Что может быть общего между ними?“ – думала Мария, и сердце ее сжималось при мысли, что судьба любимого ею человека связана с одной из этих женщин.

Конец вечера был невеселым. Все окружающее ранило ее, она как бы повсюду натыкалась на препятствия, разделявшие ее и Рудольфа.

Они находились в одном зале, но непреодолимая дистанция пролегала между ними. Он не мог сделать этих нескольких шагов до ее ложи – просто зайти и поздороваться, сесть рядом, как поступали другие мужчины, которых она знала. Ведь они любили друг друга. Между ними уже существовала та бесценная и столь редкая сердечная близость, та невыразимая нежность, которая соединяет человеческие существа надежнее любых официальных уз. Одновременно какой-то непонятный барьер вырастал на их пути, нечто, пришедшее из глубины веков, состоящее из груды условностей, хаоса правил, – старых, абсурдных, отживших, но сохранявших силу, достаточно неприступных, чтобы встать перед ними непреодолимой стеной. Они смогут видеться только украдкой, вырывая у судьбы короткие и всегда находящиеся под угрозой мгновения… Какое будущее!

На сцене умирал покинутый Тристан. Изольда следовала за ним в царство смерти. Неужели смерть – единственное убежище, где соединяются несчастные любящие души, – но зато навеки?

Вернувшись домой, Мария проплакала половину ночи.

Записка от Рудольфа не следующее утро вернула ее к жизни.

„Вы были самой красивой в Опере. Я люблю вас…

Р.“

Он писал на бумаге, помеченной грифом „Захер“ и датированной вчерашним вечером.

II

СТАККАТО

Прошла неделя. Графиня Лариш вернулась наконец в Вену и собиралась пробыть здесь до конца года. Между тем принц целыми днями был занят. Рутинные обязанности службы казались ему невыносимыми. Он не располагал своим временем, расписанным по часам и минутам, и это его особенно раздражало. Он смог уделить Марии только несколько коротких минут, и то не в Хофбурге. Графиня привезла ему Марию в уединенную аллею Пратера и оставила их одних.

Смеркалось. Принц, в наброшенном на плечи широком военном плаще, взял Марию под руку и энергичным шагом увлек ее на тропинку, ведущую в лес. Он шел так быстро, что Мария почти бежала рядом. Когда они углубились в гущу, он остановился.

– Ангелы, вероятно, потеряли наш след… Я окружен шпионами. Полицейский префект, премьер-министр, моя жена устроили за мной слежку. Меня гонят, как дичь… Что у меня за жизнь, моя маленькая Мария!.. И я не внушаю вам страха!.. Вы должны бы бежать от меня…

Он говорил отрывистыми фразами; ему не хватало дыхания. Продолжал жаловаться на окружающих его врагов, которые, по его словам, не успокоятся, пока не убьют его. Рассказывал также об изнуряющих, непереносимых головных болях. Его нервное возбуждение усиливалось, и сквозь наступающую темноту Мария различала лихорадочный блеск глаз и бледность принца.

Ее охватывали то ужас, то жалость. Что происходит с Рудольфом?.. Не сдадут ли у него до предела натянутые нервы? Его явно лихорадило, он мог заболеть. Она не осмеливалась прервать…

Не говоря ни слова и продолжая идти рядом, она взяла его за руку. Прикосновение прохладной руки подействовало на принца. Мало-помалу он успокоился и наконец умолк. Она старалась безмолвно внушить Рудольфу, что он был для нее дороже жизни, что с ним и смерть ей не страшна.

Опускалась ночь. Невидимые ветви деревьев хлестали их по лицу.

– Пора расставаться, Мария, – ласково сказал принц. – Пратер ночью опаснее дикого леса.

Он шел в темноте с уверенностью, которая удивила Марию. Деревья стали редеть, и они очутились на опушке.

– Карета графини вон там, – сказал он, показывая на горящие невдалеке фонари экипажа. – Я хороший проводник?.. Думайте только об этом и простите меня.

Его еще била дрожь. Внезапно он заключил молодую девушку в объятия и впервые страстно поцеловал в губы.

Мария одна подошла к карете графини. Поцелуй принца воспламенил ее. Зажженный Рудольфом огонь не угасал.

Время теперь понеслось галопом. В лихорадочном ожидании проходил каждый день, каждый час. Получить наконец долгожданное письмо; побежать на свидание, преодолев тысячу препятствий с той и другой стороны; заметить издали друг друга в Опере или в Пратере; вовремя заручиться помощью обязательной графини; с беспокойством ожидать газет, когда „он“ в отъезде – а это случалось каждую неделю, – и с замиранием сердца пробегать газетные полосы, испытывая радость, что они не сообщают крупным шрифтом о покушении на наследного принца; терзаться тревогой и тем не менее лучиться счастьем; каждое мгновение – когда кажется, что любой при желании узнает по вашему лицу о владеющей вами страсти, что это должно бросаться в глаза даже самому равнодушному, – каждое мгновение быть непроницаемой для окружающих, сохранять невозмутимость; говорить о вещах, ставших для вас посторонними, смеяться, выходить прогуливаться, выезжать в свет, танцевать, выслушивать пошлости и быть преследуемой тайной мыслью: „Где он сейчас? Не забыл ли он меня? Я люблю его!“

Оставаясь наедине с собой, Мария решительно отбрасывала всякую мысль о будущем. Что ее ждало? Каким будет конец этой великой любви? Можно ли думать об этом, когда перед вами настоящее, оно торопит, угнетает и чарует вас, наподобие властолюбивого и своенравного тирана – с хлыстом в одной руке и розой в другой.

Случалось, что в самые счастливые дни на Марию наваливалась тяжелая и беспричинная, как она думала, тоска. Ночью долго не приходил сон. Часто она засыпала с глазами, полными слез.

Здоровье принца ухудшалось. Его посетил личный врач императрицы, а за несколько дней до этого она имела тайную беседу с Лошеком. Рудольф родился на глазах доктора, который к тому же знал уязвимые места, если не сказать пороки, его предков в обеих, увы, ветвях. Он видел, что, несмотря на кажущуюся физическую крепость, Рудольф был натурой нервной, неустойчивой, уязвимой.

Доктору Видергоферу удалось завоевать доверие принца. В то утро они дружески беседовали за бутылкой вина. Доктор излагал одну из своих излюбленных теорий. Согласно ей, великие мира сего, на плечах которых лежит тяжелая ответственность, как правило, не созданы для того, чтобы вынести подобный груз. Жизнь у них самая суровая, а конституция самая хрупкая.

– Я знаю, – говорил он, – что с Вашим Высочеством можно беседовать откровенно. Вы просвещенный человек, мой принц, знакомый с новейшими научными теориями. Вам я могу сказать то, чего никогда не скажу в других покоях этого дворца. На сегодняшний день все ваши королевские династии дышат на ладан. И как может быть иначе? Те, кто к ним принадлежит, несут тяжкое бремя, вынуждены постоянно быть на людях и не имеют возможности расслабиться. Кроме того, ваше ремесло передается от отца к сыну, из поколения в поколение. Усталость накапливается и тоже передается по наследству. И в довершение всего царствующие особы женятся на себе подобных. Вот уже десять столетий ни одна капля свежей крови не проникла в ваши семьи. В сегодняшней Европе вы все кузены один другому. Вы вынуждены вступать в кровосмесительные браки… Это очень опасно…

– Я знаю кое-что об этом, доктор, – доброжелательно ответил принц. – Я истощен. Черт возьми, усталость десяти столетий давит на мои бедные кости. Им есть от чего сломаться. Но ведь от этого нет лекарства…

Старый врач опустил голову:

– Лекарства действительно нет. А вот семейному закону следовало бы вынуждать наследника в каждом поколении выбирать жену не среди порочного круга царствующих семей, а из буржуазного, аристократического общества, из народа, наконец. Такое случалось в далекие эпохи. Народные предания могут просветить нас на этот счет. Вам знакомы песни и сказки, в которых говорится о дочери короля, ждущей у окошка или спящей в замке в ожидании прекрасного искателя приключений. И он вдруг появляется и женится на ней. Или королевич влюбляется в Золушку с маленькой ножкой. Они становятся супругами и рожают много детей. Кровь смешивается и обновляется.

Свежее улыбающееся личико Марии предстало перед мысленным взором принца.

– Доктор, – сказал он, – я полностью согласен с вами. Попытайтесь убедить моего отца, и я быстро переменю веру. Я готов даже расторгнуть свой брак, чтобы последовать такому прекрасному примеру! Мне, возможно, и Золушку легко будет найти. А пока…

– А пока, мой принц, вам нельзя переутомляться. Вот единственный практический вывод из нашего разговора.

– Уж скорее попросите меня прекратить жить, – ответил Рудольф тоном, поразившим старого доктора. – Вы умный человек и сейчас, как и другие, посоветуете мне быть умеренным во Всем. А это как раз и невозможно. Хотите провести хотя бы один день со мной? Выслушайте меня, а потом решите. А пока выпейте порто. Если оно вам понравится, я пришлю вам несколько бутылок. Подобного ему вы не найдете нигде в Вене.

Он наполнил стакан доктора Видергофера и продолжал:

– В половине восьмого утра Лошек будит меня. Это нелегко, так как к этому часу я сплю крепко-накрепко, накануне улегшись, к сожалению, только в три часа, и сна мне не хватает.

– Вот теперь самое время вмешаться эскулапу, – прервал его врач. – Ложитесь до полуночи, и все постепенно наладится.

– Терпение, терпение, ваше суждение поспешно. В половине девятого начинается мой официальный день; я работаю с адъютантом, с военными, даю аудиенции, председательствую на комиссиях. Короче, не жалею сил. У меня возникают идеи – представьте, я все-таки принц, – и не только идеи, но и планы действий! Но чем все это кончается? На том посту, который я занимаю, нет места идеям. А если они у вас есть, вы вызываете недоверие. Если вы выдвигаете план, это еще хуже.

Вы сразу попадаете в разряд подозрительных личностей… Я – подозрительная личность, доктор, вам надлежит это знать. В официальных кругах мне противостоит твердая оппозиция, неослабевающее сопротивление. Конечно, все эти люди чрезвычайно вежливы и демонстрируют преданность. Формально они во всем со мной согласны. Но по существу не уступают ни на йоту. Ноль, ноль, ноль – вот результат моей упорной изматывающей работы, притом, осмелюсь подчеркнуть, многолетней работы ума… И так обстоит дело в любой области, какую ни возьмите. Я либерал, я вызываю подозрения. Подумайте, разве это не разрушает нервную систему? Вот вы медик. Предположим, что после упорных стараний вам удалось найти лекарство от болезни. Вы можете спасти жизнь несчастных. И что вы скажете, если ваши коллеги по университету единым строем выступят против вас и вашего открытия?

– Это случается, мой принц, и нередко, поверьте мне.

– Но лично вы можете вылечить людей, которых вы пользуете. Вы добиваетесь положительных результатов. Я же лишен возможности действовать подобным образом, хотя мой пациент требует самого большого внимания, это ведь двойная монархия всего-навсего. А эти безмозглые господа позволят ей скорее околеть, чем хоть раз прибегнуть к прописанному мною лекарству. Я чувствую всю глубину творимого зла, и это меня мучает. Иногда мои головные боли настолько сильны, что вы сами из жалости даете мне немного морфия. К концу дня у меня остается только одно желание: забыть, что я делал, забыть собственный гнев, потерянное время, глупцов, против которых я сражался… Но я еще не свободен – мне надо появляться на приемах, на завтраках, обедах, ужинах. Я должен продолжать играть свою роль – хотя там можно умереть от скуки. Случаются такие обеды, за которыми, мне кажется, не выпей я вина, я поубивал бы всех сидящих за столом. Они и не подозревают, что обязаны своей жизнью превосходному шампанскому, которое мне наливают… Я не говорю уж о тех интригах, что плетутся вокруг меня. Со мной связывают надежды многие достойные люди. Прохвосты пользуются этим и не оставляют меня в покое. Иногда они проявляют столько хитрости, что мне не удается ускользнуть от них. Сколько времени они у меня отнимают!.. А женщины – поскольку мы говорим сегодня откровенно, – что сказать о женщинах? В кондитерских, чтобы отвратить продавщиц от сладкого, им позволяют есть все, что они хотят, целый день. Наступает пресыщение, и они больше ни до чего никогда не дотрагиваются! Увы, доктор, для наследного принца в Австрии не существует запретного плода. Меня должны бы пресытить столь доступные вещи… Так оно и есть в некотором роде, – принц заколебался, – по крайней мере в духовном плане, если вы понимаете, что я хочу сказать. Но я сделал открытие. Оно состоит в том, что женщины – народ удивительный, мой дорогой доктор, их никогда не постигнешь, и они настолько непохожи, что сказанное об одной неприменимо к другой, – женщины „тоже приносят забвение“, как поется в песне. И не обманывайтесь на мой счет – прежде всего я нуждаюсь в забвении… Вот и конец моей истории.

Он откинулся в кресле и закрыл глаза.

Длинная речь не оживила его, напротив, заставила побледнеть. Врач смотрел на него с беспокойством. Лицо принца осунулось, кожа под глазами, запавшими в результате посещений тех, кто „приносит забвение“, отливала голубизной; во вздувшихся на висках венах пульсировала кровь.

Прошла минута. Не заснул ли принц? Нет, он выпрямился, мгновение смотрел на доктора и продолжил, будто не было паузы:

– Мне надо забыть, кто я есть, значит, забыть, что я принадлежу к той породе, дышащей на ладан, о которой вы говорили. Мне надо забыть о несправедливости жизни, которая заставляет меня расплачиваться за безумие и злоупотребления предшествующих двадцати поколений. Мне надо забыть, наконец, – в его голосе послышалось нечто значительное, – что я не имею права быть счастливым, что ни на мгновение мне не дано свернуть с начертанного пути. Вот почему вечерами после таких дней, что я вам описал, я пускаюсь во все тяжкие… Забыться не так просто. Это требует времени… Вот я и возвращаюсь в этот старый дворец, к стерегущим меня предкам, между двумя и четырьмя часами утра.

В результате визита доктора Видергофера в высоких сферах было решено, что принц проведет две недели на Адриатическом море с женой и дочерью. Они должны будут покинуть Вену сразу после Рождества.

III

ТРЕВОГА

Мария узнала эту новость однажды вечером в Хофбурге от самого Рудольфа. Ей удалось чудом выскользнуть из дома, когда мать и сестра были в Опере. Она не смогла сдержать слез. Рудольф уезжал на целых пятнадцать дней. Никогда еще так долго он не отсутствовал. И в довершение всего его будет сопровождать принцесса, они окажутся в уединенном месте, где, за неимением других дел и развлечений, ему ничего не останется, как провести с женой второй медовый месяц. Все это было специально придумано императором для того, чтобы сблизить супругов, – в этом Мария не сомневалась…

Напрасно Рудольф старался ее разуверить. Он объяснял, что только опасения за его здоровье вынудили его старого друга Видергофера поставить вопрос об отдыхе. Принц настоятельно нуждался в нем – вдали от Вены и работы, в средиземноморском климате. Уж одно то хорошо, что его не посылают на французскую Ривьеру или на Мадеру! Его жена? При такого рода поездке он не имел возможности оставить ее в Вене. Но у них будут отдельные апартаменты в отеле: у нее – с фрейлиной, дочерью и гувернанткой, у него – с адъютантом. Он будет проводить дни в море на яхте, заниматься парусным спортом. А она не выносит моря. У него будут также дела в соседней Поле, где базируется флот.

Ничто не могло утешить Марию. Принц заключил ее в объятия, говорил как с маленьким ребенком, пытался рассмешить.

Его нежность успокоила наконец Марию. Никогда еще он не был так добр с ней. Обычно это она отвлекала Рудольфа, гнала прочь заботы и черные мысли, которые слишком часто преследовали его. Она получала огромное удовольствие, играя эту истинно женскую роль. Сегодня роли переменились.

Этот эпизод сильно подействовал на Рудольфа, пробудил в нем глубоко спрятанное чувство, о котором он и не подозревал. Плачущая в его объятиях невинная девушка; молодое тело, так целомудренно прижимавшееся к нему; слезы, которые он старался осушить; наконец, улыбка, которую ему удалось вызвать на прелестных устах Марии, – все это наполнило его неведомым ранее волнением.

В тот день он не смог выразить своих чувств Марии, он и сам не отдавал себе ясного отчета в том, что испытывал. Они рано расстались, ибо Рудольф должен был ехать в Оперу. Но весь вечер, где бы он ни был, он непрестанно думал об этом.

Обычно принц не позволял себе копаться в собственной душе, по опыту зная, что ничего, кроме горечи и отвращения, это принести не может. Но тот Рудольф, что пробудился от встреч с Марией Ветцера, был существом, симпатичным ему самому. Где еще можно повстречаться с ним? Только вблизи кудесницы, возрождающей его душу.

И принц стал искать новых встреч с Марией, а препятствия лишь обостряли его стремление. Рядом с ней он превращался в человека, забывшего, что такое пресыщенность, для него вещи вновь обретали первозданный вид и истинную цену. Этот новый Рудольф еще не вкусил настоящей жизни. Он только теперь раскрывался навстречу неизведанному. Именно этот Рудольф принимал Марию в Хофбурге и тайком бродил с ней по аллеям Пратера. Рядом с ней к нему возвращались стеснительность и заботливость шестнадцатилетнего влюбленного, доверчивое сердце которого никто не обманывал. Он был полон грез и надежд молодости, испытывая душевные порывы, свойственные тем, кто полюбил впервые. Непостижимым образом этот Рудольф существовал рядом с Рудольфом королевского дворца и ресторана Захера, рядом с политическими интригами и свиданиями с цыганками.

Только теперь он ясно увидел и понял, что не может жить без Марии. Это открытие завладело им мгновенно и целиком. Любовь питается и отсутствием любимой, и свиданием с ней. Отвращение к вещам и людям, которое он испытывал в череде однообразных дней, делало еще более радостными редкие часы, проводимые с любимой.

Как-то во второй половине декабря принцу удалось устроить продолжительное послеполуденное свидание с Марией в их утопавшем в цветах салоне в Хофбурге. Он любил слушать ее рассказы, ее смех, а сам чаще молчал. Обычно Мария не придавала этому значения, видя, как напряженная складка на лбу принца мало-помалу исчезает. Но в тот день он показался ей молчаливее обычного, она забеспокоилась, не осмеливаясь спросить о причине.

Рудольф, сидевший на пуфе у ее ног, внезапно поднялся и начал ходить по комнате. Он, казалось, с головой погрузился в свои мысли и забыл о Марии. Вдруг он поспешно вернулся к дивану, на котором она сидела, опустился рядом, обнял ее за талию и привлек к себе.

– Мария, – сказал он, – я хочу поговорить с вами.

Он произнес это так серьезно, что молодая девушка затрепетала от страха.

– Я долго думал об этом… – продолжал Рудольф.

Взглянув на Марию, он прочел в ее глазах такой испуг, что поспешил успокоить ее и, наклонившись к ней, прошептал:

– Не бойся, дорогая. – Впервые он обратился к ней на „ты“, и Мария опять встрепенулась, но уже от радости. – Я так люблю тебя, что не могу без тебя жить. Вот это я и хотел сказать. Хочешь, мы попытаемся устроить наше будущее?

Мария слушала его, не зная, что и подумать. Не потерял ли он голову? Наше будущее! Значит, оно у них есть? Она никогда об этом не задумывалась.

– Я не понимаю вас, – сказала она.

– Не следует говорить мне „вы“, моя маленькая Мария. И называй меня по имени – Рудольф.

– О! Для меня нет ничего легче! – воскликнула она в радостном порыве. – Ты всегда был для меня Рудольфом. Если бы ты знал, чего мне стоило говорить тебе „мой принц“. Мне казалось, что я обращаюсь к кому-то, кого я не знаю. Но если бы вы… если бы ты слушал, сколько нежных слов я посылала тебе, сидя одна в своей комнате, задолго до того, как мы встретились здесь! Они всегда предназначались Рудольфу… Еще недавно мне невыносимо было думать о твоем положении, которое нас разделяло… А теперь ты говоришь мне „ты“ и даже думаешь о нашем будущем!

Теряя голову от счастья, она бросилась ему на шею.

– Наше будущее, – повторила она, – но что это значит? Хотя не все ли равно? Достаточно и того, что любимые губы произносят „наше будущее“. Я не прошу большего. Наше будущее! Повтори еще раз, я должна быть уверена, что не ослышалась.

Еще долго Рудольф не мог вставить ни слова. Мария кружилась в танце, подбегала к нему, начинала его целовать, прикалывала ему цветок. Наконец она успокоилась в его объятиях и сказала торжественно:

– Я слушаю тебя.

Рудольф объяснил ей с некоторой долей смущения, что он затрудняется точно предугадать, что его ждет, настолько неопределенно его положение в государстве и императорском дворце. Могут возникнуть непредвиденные обстоятельства и в мгновение ока изменить ход событий. Он окружен врагами, которые занимают самые высокие государственные посты. Стоит отцу подхватить насморк, и все окажутся у его ног. Но в настоящее время ему не на кого рассчитывать. У него прохладные отношения с большей частью членов своей семьи, людьми недалекими, отсталыми и упрямыми.

– Об отце мы поговорим как-нибудь потом. Моя мать близка мне по духу, но она избегает не только меня, но и бежит от себя самой. Часто она одиноко бродит по этому огромному дворцу, двери которого раскрываются при ее приближении. Однажды я случайно наткнулся на нее в одном из приемных залов. Захваченная врасплох, она ускорила шаги, давая понять, что не хочет беседовать со мной. Проходя мимо, едва кивнула мне. И все же она любит меня… Знаешь, кого она напоминает? Узницу. И Хофбург, и Вена, и вся Австрия – ее тюрьма. Ей легко дышится только вдали от всего этого. Она желала бы сбежать отсюда и никогда не возвращаться… А разве я не такой же узник?

Он на мгновение умолк, потом, наклонившись к молодой девушке, прошептал ей на ухо, точно опасаясь быть кем-нибудь услышанным, как если бы и стены здесь имели уши:

– В один прекрасный день я уеду… И ты последуешь за мной.

Мария ошеломленно слушала этот полный таинственности шепот. Уехать! Конечно, по первому же знаку она последует за ним. Но как ему удастся покинуть Вену и Австрию? Это казалось невозможным. Но если он так говорил, следовательно, имел в виду нечто конкретное. Она не осмеливалась в это поверить, но сердце ее начинало биться при мысли, что судьба соединит их. Где? Это неважно, лишь бы они были вместе. Она не решилась расспросить его, хотя ей хотелось знать больше.

В другой раз, в Пратере – он только что возвратился из Мюнхена – принц заявил, что больше не в силах жить с женой. Быть может, в минуту гнева она наконец осуществит так часто повторяемую ею угрозу и уедет в Бельгию? Но в глубине души он в это не верил.

– Никогда она не уедет. Ее угроза – лишь способ вывести меня из себя, и ничего больше.

Сам он вынашивал смелый замысел. Он будет просить у папы римского расторжения своего брака. Сошлется на то, что принцесса неспособна дать наследника короне. После рождения дочери у нее не было больше детей, хотя он жил с ней еще четыре года после появления на свет первого ребенка. Тяжелые роды принцессы привели, по-видимому, к бесплодию. Это – сильный довод, и папа, без сомнения, проявит понимание.

Затем принц пускался в бесконечные политические рассуждения, за которыми Мария следила с трудом. Но было очевидным, что после того, как его брачный союз с принцессой будет аннулирован, он рассчитывал соединиться с Марией морганатическим браком.

– Я буду свободным, и мы больше никогда не расстанемся.

Временами, забывая о папе римском, он рисовал еще более прекрасное будущее, которое может открыться перед ними.

– Окружающие меня люди убеждены, что я стремлюсь к власти. Они ошибаются. Они были бы счастливы узнать, до какой степени внушили мне отвращение к ней. Сколько интриг! Сколько предательства! И столько лицемерных физиономий я вижу каждый день! Быть таким же свободным, каким станет однажды мой кузен, эрцгерцог Иоганн! Вести вдали отсюда независимую жизнь! И не надо думать, дорогая, что это невозможно. Может быть, достаточно только захотеть…

В другой раз, лихорадочно строя планы – а теперь он не мог ни о чем говорить без возбуждения, – он внезапно остановился, потом как-то странно рассмеялся, насторожив Марию.

– Дорогая, – сказал он, – ну не глупость ли это – так суетиться? Разве нет иного средства бежать от мира и навсегда соединиться друг с другом?

Она пристально смотрела на него, стараясь угадать суть его мысли, но он только добавил неопределенно:

– Что бы я ни предпринял, я знаю, что могу на тебя рассчитывать.

Мария прижалась к нему. Из его бессвязных слов она поняла одно: какое бы решение ни принял Рудольф, оно коснется и ее. Все ведет в конечном итоге к их соединению.

Сердце Марии наполнилось радостью. Она не хотела взвешивать все „за“ и „против“, отказывалась рассчитывать вместе с ним степень вероятности. Живя среди бесчисленных опасностей, она ничего не хотела знать, кроме очевидной для нее истины: он любил ее превыше всего и не хотел с ней разлучаться.

Они совершали прогулку в Шенбрунн. Мария давно хотела увидеть парк, закрытый для публики, в котором Рудольф играл ребенком. Впервые презрев предосторожности, которым он обычно следовал, принц ждал ее в ландо Братфиша на углу Марокманергассе, неподалеку от Залецианергассе. Выходя из дома в сопровождении графини, Мария огляделась – каждый раз, отправляясь на свидание, она опасалась слежки. Улица была пустынна. Только двое рабочих в пальто с поднятыми воротниками медленно шли в направлении Траунгассе. Графиня села вместе с Марией в ландо Братфиша и вышла из него на первой же стоянке фиакров. Братфиш доехал до Шенбрунна и остановился недалеко от входа. К воротам парка Рудольф и Мария отправились пешком.

У ограды Мария обернулась. В сотне шагов не спеша, несмотря на холод, прохаживались двое мужчин. Воротники их пальто были подняты; их рост и походка сразу напомнили Марии двух рабочих в Залецианергассе.

– За нами следят, – взволнованно предупредила она принца.

К ее великому удивлению, это не вызвало у него беспокойства. Он устало махнул рукой, произнес безразлично:

– Что с этим поделаешь? – И даже не оглянулся.

Мария похолодела. Так вот оно что, полиция знала об их связи! И, возможно, уже давно. За ней следили, а она этого пока не замечала! Эти люди, вернувшись в Вену, доложат куда следует. На чей стол ляжет сегодня вечером их донесение? Кому будет направлено далее? Наверняка дойдет до императора. Внезапно она ощутила себя такой слабой и беззащитной в тисках тайных имперских сил. Как с ними бороться? Она будет раздавлена, не успев и пикнуть.

Между тем Рудольфа удивило молчание любимой, и он спросил, что с ней. Не желая его тревожить и портить своими страхами прогулку, которая обещала ей столько удовольствия, она улыбнулась в ответ. Они шли теперь укромными аллеями парка.

– Где ты играл в детстве? – спросила она.

Рудольф рассмеялся.

– Мне не пришлось долго играть. С младенческого возраста меня отдали в руки генерала Гондрекурского, и я попал под обаяние строгой военной дисциплины. Ты знаешь, дорогая, можно сколько угодно протестовать, находить все это абсурдным, но, если с детства попадаешь в эту машину, освободиться от нее невозможно. Я – взрослый мужчина, образован, разделяю либеральные идеи, абсолютно чуждые генералу Гондрекурскому, однако и по прошествии двадцати пяти лет он сохраняет надо мной власть. Я слышу его высокий дискант, отдающий команду, и щелкаю каблуками. Ты видишь, я еще не свободен, я остаюсь солдатом… Какай ужас! – весело заключил он. – Ты сможешь любить солдата?

Мария взяла его руку в свою. „Бедный малыш, не знавший детства, – думала она. – Мне следует вернуть тебе радость, заставить смеяться“.

Опускалась ночь. Они возвратились в Вену. К Марии, оставшейся одной, вернулись страхи. Их связь не составляла больше тайны. Сколько потребуется времени, чтобы новость получила огласку и в конце концов дошла до ее матери? Куда бы Мария ни обратила взор, всюду ее ожидала неотвратимая катастрофа.

И все же ей пришлось смириться с отъездом Рудольфа, ее единственной опоры в жизни. В последний момент в доказательство своей великой любви он отложил отъезд к морю на двадцать четыре часа.

IV

ЖЕЛЕЗНОЕ КОЛЕЧКО

Ко всем тревогам добавилась еще одна. Разве может любящее сердце не беспокоиться по поводу супружеского уединения на берегу моря? Не попытается ли принцесса пустить в ход любые средства, чтобы вернуть мужа?

Мария получала от Рудольфа нежные послания. Могли ли они успокоить ее? Она повторяла его слова, его обещания соединить их судьбы. Эти слова, эти клятвы – такие прекрасные, такие пылкие, когда они выходили из его уст, – здесь, в домашнем одиночестве, казалось, теряли душу, становились неподвижными, тусклыми, холодными. Ей негде было искать утешения – перед отъездом Рудольф предостерег ее об опасности доверяться в чем бы то ни было графине Лариш.

Через две недели Рудольф вернулся еще более влюбленным. Быть вдали от Марии стало для него невыносимой мукой. В его испепеляющую или сжигающую жизнь она вносила живительную струю; он буквально был томим жаждой новых встреч. Их отношения были еще чисты; но потребность в физической близости уже давала ему о себе знать. Безыскусная речь этой молодой и красивой девушки, ее радостный смех, невинные ласки благотворно действовали на пребывающего в постоянном напряжении принца. В эту жизнь, которая сжигала его, она вносила живительную свежесть. Он больше не мог обходиться без Марии. Быть может, поначалу он думал позабавиться с ней, как со многими кокетливыми женщинами, которые знали, зачем идут к нему, и старались его не разочаровать. Но с первой же встречи с ней Рудольф понял, что Мария – из другой породы – самой высокой пробы. С тех пор, очарованный тем, что он называл чудом, он проникся к ней искренним уважением. А теперь поклялся сделать ее своей женой, чего бы это ему ни стоило.

Едва приехав в Вену, он должен был отправиться в Прагу и только издали видел Марию в Опере. Но двумя днями позже, в воскресенье, ловкая графиня привезла ее к семи часам вечера в Хофбург.

Силы почти оставили девушку. Но она дала себе слово, что скроет свою печаль от несчастного человека, который так нуждался в радости. Увы, разлука была слишком долгой и жестокой, и потому, как только Мария увидела Рудольфа, она потеряла самообладание.

Залившись слезами, она бросилась в объятия любимого, воскликнув:

– Так значит, я всегда буду вдали от тебя? Я не смогу так жить.

Интонация ее голоса, мучительное ощущение уязвимости их любви, постоянно находившейся под угрозой, волнение, которое он почувствовал, прижав к себе Марию, – полностью захватили его. Рудольф забыл о данной себе клятве. Мария, переполненная счастьем от встречи с любимым, не противилась.

С того дня, как они стали принадлежать друг другу, Рудольф знал, что медлить больше нельзя, надо обеспечить их совместное будущее. Даже если весь мир ополчится против влюбленных, это не разъединит их. Время речей прошло, и Рудольф перешел к решительным действиям.

В ту же ночь, вернувшись из театра, он сел за письмо папе римскому. Он описал свою семейную ситуацию, неспособность жены дать наследника династии, глубокий разлад между супругами, грозивший неминуемым скандалом – либо ее шумным отъездом в Бельгию, либо его собственным решением окончательно порвать с женщиной, с которой не мог жить вместе. Он просил Его Святейшество подумать о роковых последствиях этих семейных неурядиц для дома Габсбургов, для государства и церкви. Он умолял папу согласиться аннулировать его брак с принцессой Стефанией.

Письмо, написанное им собственноручно и в лихорадочном возбуждении, получилось достаточно убедительным. Оно ушло из Вены на следующий день с верным другом принца, которому поручалось передать его папе в собственные руки.

Когда к принцу вернулось самообладание, он счел свой поступок авантюрным. „Нет и десятой доли вероятности, что я получу то, чего прошу, – говорил он себе. – И все же, если есть хоть один шанс из тысячи, я должен попытать счастье“.

Через день он уезжал в Будапешт. Накануне тайком посетил кузена, эрцгерцога Иоганна Сальватора. Они не виделись после той драматической сцены, которая положила конец отношениям этих людей, схожих во взглядах на многие вещи, но по другим столь же важным вопросам придерживающихся противоположных мнений. В этот раз ощущение старой дружбы стерло все разногласия. Они еще раз откровенно поговорили, затронув и политические темы, ибо ни тот, ни другой не были частными лицами, и даже их личная жизнь, увы, была тесно связана с жизнью государства. Эрцгерцог Иоганн был поражен мертвенным цветом лица и нервным возбуждением кузена, который, казалось, был на исходе сил. Если бы какой-нибудь нескромный свидетель подслушал у дверей, он пришел бы в ужас от того, как часто повторялось слово „смерть“ в их беседе. На прощание эрцгерцог по-братски обнял Рудольфа и сказал:

– Ты единственный, кто меня здесь удерживает. Если тебя не станет, знай, что я и дня не останусь в этой проклятой стране.

В субботу утром 19 января Рудольф вернулся из Будапешта. Он назначил свидание во дворце. Мария удивилась, когда после расставания с графиней у железной двери Лошек повел ее к принцу незнакомой дорогой.

– У принца утренние аудиенции, – объяснил старый слуга. – Он примет баронессу в салоне, смежном с тем, где он принимает.

Лошек ввел Марию в просторную комнату, отделанную белыми с золотом деревянными инкрустациями в стиле Людовика XV. У одной из стен она увидела ковровые банкетки и старинное бюро. Другую часть салона, за широкой ширмой, занимали современный письменный стол английской работы, диван и два кожаных кресла.

Рудольф еще не пришел. Но спустя несколько минут Мария услышала голоса, доносившиеся из-за ширмы. Открылась дверь, и Рудольф бросился к ней.

– У меня полно работы в это утро, любимая моя, – сказал он. – Извини меня, но мне хотелось поскорее увидеть тебя, и я назначил свидание здесь. Еще одна депутация, и я буду свободен… А пока вот кое-что для тебя.

Он достал из кармана полированное железное кольцо прекрасной работы и протянул его Марии.

– Посмотри на внутреннюю сторону. Ты ведь знаешь, как я искушен в надписях.

Мария прочитала: „13 января 1889, 1. L.V.В.I.D.Т.“

– Я поняла лишь дату, и она мне нравится, – сказала она, бросая восхищенный взгляд на Рудольфа. – Прочти же остальное.

Торжественным голосом Рудольф прочел:

– „In Liebe vereint bis in dem Tode“ – „Соединенные в любви и в смерти“.

Мария прижалась к нему. Она не могла говорить. Слова этого чародея затрагивали ее за живое, воскрешали в душе видение, в которое она пристально вглядывалась. Он умел придать смерти странное очарование, венчая.

Она подняла глаза на Рудольфа, который крепко сжимал ее в объятиях.

– Я последую за тобой, куда захочешь, любимый.

Кто-то тихо постучал в дверь.

– Не беспокойся, это Лошек, – сказал Рудольф.

Это был в самом деле он. Депутация уже ждала принца в соседнем салоне.

– Я отлучусь ненадолго, – сказал принц Марии. – Скажу лишь несколько банальных слов этим достойным людям. Ничего не опасайся. Здесь ты ничем не рискуешь. Лошек тебя охраняет.

Он вышел, и Мария осталась одна.

Она чувствовала, что душа ее воспарила над бренным телом. Одно произнесенное принцем слово открывало ей доступ в неведомый мир, мир, недоступный земным бурям, погруженный в безмятежный покой. Тревоги и муки, терзавшие Марию, оставались по ту сторону этого мира. Здесь же не было места ни потрясениям, ни битвам, ни жестокому одиночеству, против которого нет лекарства. Здесь было царство вечного покоя и вечного единения.

Углубившись в свои мысли, испытывая острое чувство счастья, Мария вздрогнула, когда послышался звук голосов из-за маленькой двери позади ширмы. Дверь отворилась. Женский голос приблизился:

– Где ты был, Лошек? Я искала тебя в малых апартаментах сына.

В ответ раздался смущенный голос Лошека:

– Прошу прощения у Вашего Величества. Принц принимает сегодня здесь, и я его сопровождаю.

Марию за ширмой охватила дрожь.

– Как он себя чувствует по возвращении из Будапешта?

На этот раз голос слышался почти рядом.

– Принц чувствует себя хорошо… Он, несомненно, нуждается в отдыхе, но серьезных опасений не внушает.

Мария, скованная страхом, понимала, что Лошек делает все возможное, чтобы помешать императрице пройти в салон. Хоть бы ему удалось задержать ее перед ширмой.

– Передай ему, что я приходила осведомиться о его здоровье.

– Принц будет тронут заботой Вашего Величества.

Наступила тишина. Мария уже подумала, что спасена, когда женский голос произнес:

– Я оставлю ему записку на письменном столе.

Послышались звуки быстрых шагов по паркету, и императрица, подойдя к английскому столу, увидела покрасневшую, сконфуженную Марию, которая не знала, куда себя деть. После секундного колебания императрица произнесла с изысканной вежливостью:

– Прошу прощения, что побеспокоила вас, мадемуазель.

И, живо повернувшись к Лошеку, лицо которого окаменело от смущения, добавила:

– Ты должен был меня предупредить, что здесь кто-то есть, простофиля… Оставь нас.

Лошек вышел.

Глаза императрицы снова обратились на Марию, которая, придя в себя, наконец присела в глубоком реверансе.

– Я хотела узнать, как дела Рудольфа. Я все-таки напишу ему пару слов, если позволите.

Она села за письменный стол, положила веер, нашла бумагу и перо. Потом посмотрела на Марию.

– Вы видели моего сына этим утром, мадемуазель?

– Да, мадам, – чуть слышно произнесла Мария и снова сделала реверанс.

– Как он выглядит?

– Он показался мне немного утомленным.

– Бедный мальчик! – сказала императрица, поднимаясь и говоря как бы сама с собой. – Судьба слепа. Он не создан для жизни, которую я ему дала.

Голос, манера произносить некоторые слова, даже смысл того, что она говорила, так живо напоминали Марии Рудольфа, что страх уступил место душевному волнению.

Императрица взяла веер и направилась к двери. Собиралась ли она совсем уйти? Теперь Марии хотелось, чтобы она осталась, возможно, потому, что почувствовала: в этом враждебном мире императрица могла бы стать ее союзницей.

Между тем, поколебавшись, императрица изменила решение и вернулась к Марии.

– Я никогда не встречала вас, мадемуазель, я больше не выезжаю в свет. Мне, однако, известно, кто вы. Наши дороги не должны были пересечься, но раз уж случаю было угодно, чтобы мы встретились, хочу этим воспользоваться. Присядьте.

Она указала ей на кресло, сама же опустилась на диван. Несколько раз взмахнула веером, затем быстрым движением ноги поправила шлейф своего черного платья и внимательно посмотрела на Марию.

– Вы еще более прелестны, нежели мне говорили… И вы так молоды!.. Сколько вам лет? Вас об этом еще можно спрашивать.

– Мне семнадцать, мадам.

– Семнадцать! – задумчиво повторила императрица. – Неужели возможен такой возраст?

Она помолчала, потом добавила, словно забыв о Марии:

– В семнадцать лет я была замужем и уже несчастна. Однако я была молода, – она взглянула на Марию, – и красива, как вы.

Мария осмелилась произнести:

– Ваше Величество красивы и сейчас.

– Как может быть красива пожилая женщина…

Эти слова, произнесенные особым тоном, упали как бы последним камнем надгробия, под которым она навсегда похоронила молодость. Мария не осмеливалась поднять глаз. Она лишь слышала тихий шорох веера.

Императрица продолжала:

– Какое сияние излучает молодость, какое очарование! Мы пытаемся бороться со временем, прилагая массу усилий, чтобы сохранить фигуру. Но ребячьи пухлые щеки, живой блеск глаз, само колдовство юности – где найти его, когда оно исчезает!.. Истинна и прекрасна только молодость. Она не ошибается. Все, что она делает, прекрасно… Ей принадлежит мир. Лучше умереть молодым!

На какое-то время она углубилась в собственные мысли, потом уже другим тоном произнесла:

– Прошу у вас прощения, мадемуазель – я позволила себе помечтать вслух, как это случается с теми, кто долго живет в одиночестве… Лучше, чтобы мой сын не видел нас вместе. Я довольна, что познакомилась с вами. Теперь я знаю, что вы прекрасны и в вас нет зла… Я хотела бы, чтобы мой сын был счастлив. Ему отпущено для счастья слишком мало лет, ведь только оно наполняет смыслом жизнь. Но стать счастливым, будучи принцем, трудно. Часто мне хочется пожалеть его, но я не говорю ему об этом. Растроганность чувств не ведет ни к чему… Мы живем в печальном дворце… В нем вы напоминаете цветок. Не возвращайтесь сюда. Здесь тяжело дышится. Здесь даже цветы быстро вянут… Позвольте мне поцеловать вас, дитя мое. Вы близки моему сердцу.

Она поднялась, обняла Марию и поцеловала в лоб. Потом быстрой походкой, с высоко поднятой головой, пошла к дверям. Шелковое платье мягко шелестело при каждом ее шаге.

Уступая наплыву чувств, Мария упала на диван и, обхватив голову руками, тихо заплакала.

Мария не заметила, как открылась большая двустворчатая дверь и появился Рудольф.

Завершая разговор с депутацией, находившейся в смежной комнате, он сказал:

– Господа, я благодарю вас и говорю „До скорого свидания“.

Дверь закрылась. Рудольф увидел плачущую, как ребенок, Марию. Он подошел к ней и, лаская, спросил о причине слез.

Быстро утешившись, но еще вся в волнении, Мария рассказала ему о только что состоявшейся встрече с императрицей.

– Я была так напугана, что не могла и слова произнести. Но мои страхи оказались напрасными. Я сразу же поняла, что она по крайней мере не стремится нас разлучить. Есть в ней что-то такое, что нелегко объяснить, – великое и высокое, даже таинственное, как если бы она знала нечто, неведомое нам… Она употребляет простые слова, но смысл их так глубок… Не думай, что она старалась запугать меня. Напротив, она была добра со мной и даже нежна. Ты не поверишь – она меня поцеловала! Возможно, она почувствовала, что нас ждет большое несчастье, и поддалась чувству жалости. Она об этом не говорила, но это можно было прочесть в ее манере держаться, в том, как она смотрела на меня и молчала… Когда она вышла, я была так взволнована, что принялась плакать без причины. Ты видишь, какая я глупая… И все же, Рудольф, – добавила она, обвивая его шею руками, – я счастлива. Истинным несчастьем была бы только разлука с тобой, но кольцо, которое ты мне подарил сегодня, внушает надежду.

V

СЛУХИ

В хорошо информированных кругах двора и города стали распространяться слухи. „Это неправда, – говорили одни, – что принц находит удовольствие только в разврате. На сей раз он влюблен“. Более проницательные добавляли, что это случилось отнюдь не вчера, а гулянки у Захера преследовали только одну цель – скрыть истину от публики. Восхищались двойной игрой принца и элегантностью, с которой он провел любопытствующих.

Но кого же он полюбил? Здесь мнения расходились. Одни утверждали, что нашлась молодая красивая девушка, которая сумела завоевать сердце этого мужа, дотоле не отдававшего его ни одной женщине. Другие с сомнением покачивали головой: „Кто поверит, что такой мужчина, как наследный принц, удовольствуется неопытной девочкой, какой бы хорошенькой она ни была?“ Обмен взглядами в Опере, тайная встреча в Пратере (об этом свидании говорили, как о достоверном факте) – неужели этого достаточно для такого пресыщенного человека, как принц? О том, чтобы он встретился с ней в интимной обстановке, не могло быть и речи. Молодая девушка, имя которой передавалось шепотом, нигде не появлялась одна, только в сопровождении матери или графини Лариш. (При этом имени два-три собеседника, для которых у венского общества не имелось секретов, обменивались быстрыми понимающими взглядами, но по вполне понятной причине избегали комментариев.) Приходилось допускать, что молодая красавица, бесспорно, не оставившая принца равнодушным, в свою очередь, служила прикрытием для кого-то другого. Но для кого? Вот здесь-то обладающие самым тонким нюхом ищейки теряли след… Упоминалась высокопоставленная польская дама немецкого происхождения, наверняка шпионка, или, если это слово шокировало, агент дьявольски хитрого железного канцлера, который, будучи недоволен либеральными идеями принца, рассчитывал вернуть его на праведный путь дорогой, усыпанной розами… Была, наконец, и такая версия: некая мещаночка неземной красоты заставила принца потерять голову до такой степени, что и империя и корона стали представляться ему безделушками по сравнению с обладанием этой скромной особой.

Как бы там ни было, но все сходились во мнении, что на сей раз непостоянный и неуловимый принц попался в сети. Что касается последствий этого события для государства, короны, династии, политических партий, для оппозиции и правительства, армии и, наконец, для самого принца, то их невозможно было точно предсказать, слишком сложными, неопределенными и переменчивыми они обещали быть.

Имя молодой баронессы Марии Ветцера произносилось в этой связи так часто, что это не могло не дойти до ушей двух наших героев. Граф Ойос, питавший к принцу истинно дружеские чувства и державшийся в стороне от дворцовых интриг, счел необходимым предупредить его. И был несказанно удивлен, услышав простой ответ принца:

– Благодарю вас, Ойос. Я действительно люблю эту девушку, но я рассчитываю, что вы будете опровергать всякие сплетни, в которых ее имя связывается с моим.

Что касается самой Марии, то глаза ей открыл случай, произошедший в опере. Приехав туда до поднятия занавеса, она шла по коридору, ведущему к ложам, опережая мать и сестру. Из приоткрытой двери одной из лож до нее донеслись голоса двух дам, приятельниц матери. Мария решила подойти к ним, чтобы поздороваться. Дамы, сидевшие к ней спиной, беседовали так оживленно, что не услышали легких шагов молодой девушки. Мария была совсем рядом, как вдруг различила свое имя и имя наследного принца… В этот момент дамы заметили ее и прикусили язык. Хотя обе были искушены в светской жизни, они не смогли скрыть некоторого замешательства. Растерялась и Мария. Приближение баронессы Ветцера положило конец неловкости, длившейся всего секунду, но показавшейся бесконечной.

Подобный инцидент, произойди он месяцем раньше, ужасно напугал бы Марию. Но в тот Вечер он оставил ее почти равнодушной. Она чувствовала себя игрушкой опасных и неподвластных ей сил, способных расправиться с ней по своему усмотрению. Не все ли равно, что в Вене распространялись сплетни о ее связи с принцем? Требовалось время, чтобы слухи достигли ушей ее матери, – все эти „говорят, что…“ не были подкреплены фактами. Время! С некоторых пор она не загадывала дальше трех дней вперед. Кто мог с уверенностью сказать, где она будет через месяц или неделю?

Рудольф к тому же был в очередной двухдневной отлучке. Ее заботило только это. Что нового привезет он? Получит ли телеграмму из Рима? Ее жизнь висела на этой короткой ниточке.

Вернувшись после двух дней охоты из замка Орт на Дунае, принц не обнаружил так нетерпеливо ожидаемого ответа от папы. Надо полагать, услышанное им в Хофбурге вынудило его принять дополнительные меры предосторожности при свиданиях с Марией. Опасаясь скандальной выходки со стороны принцессы, которая несколькими двусмысленными словами намекнула, что знает о его последней связи, он не осмелился пригласить любимую к себе и попросил свою услужливую кузину привезти Марию в Пратер к девяти вечера. В зимний сезон в конце дня Пратер был самым надежным местом для свиданий.

В ландо Братфиша Мария с удивлением обнаружила если не веселого, то достаточно спокойного Рудольфа, который говорил о чем придется с непривычным для Марии безразличием. Он завернул ее в полу своего широкого манто, а она удобно устроилась в его объятиях, зябко прижавшись к нему. Дороже ее у него не было ничего на свете, и в этот вечер он и не просил большего у жизни. Рудольф не желал внимать слухам, расползавшимся вокруг них, не придавал значения завуалированным угрозам со стороны жены. Ответ от папы задерживался – ну что ж, если папа откажет в поддержке, придется обойтись без этого.

– До тех пор, пока я уверен в тебе, – нежно сказал он Марии, – ничто не сможет выбить меня из седла.

Легко вообразить радость, испытанную Марией при этих словах. Только для того, чтобы еще раз услышать их из уст любимого человека, она готова была пойти на все муки ада.

Ночные тени окружали их. Вдали мерцали огни враждебного города. Мороз покрыл инеем окна кареты, которая пусть ненадолго увозила прочь от людей два существа, отрешенных от всего на свете, кроме высшего счастья быть вместе.

VI

ИМПЕРАТОР И СОЛДАТ

Суббота 26 января должна стать, как они думали, счастливым днем: утром они предполагали увидеться тайком в Хофбурге, а вечером встретиться на балу, который давал немецкий посол, принц Ройсский. Марии предстоял первый выход в высший свет. Рудольф будет на балу с принцессой. Мария готовила свой самый изысканный наряд, намереваясь украсить прическу бриллиантовой диадемой матери и надеть подаренный ей Рудольфом перстень. Она сказала матери, что перстень этот – подарок по случаю ее светского дебюта, сделанный их дорогой приятельницей графиней Лариш.

Однако колесо фортуны повернулось совсем в иную сторону, нежели предполагали двое влюбленных.

Уже утром она нашла Рудольфа весьма озабоченным, и, хотя он постарался скрыть свое состояние от Марии, ему этого не удавалось – Мария слишком хорошо его знала. Из Рима не поступило никаких известий. Только ли из-за этого он был печален? Пытаясь развеять его, она прибегла к средству, которое часто оказывалось успешным: стала говорить об ожидающих их счастливых днях, когда Рудольф, отрекшись от своего сана, получит возможность как частное лицо жить с ней вдали от Австрии. Никакая другая перспектива не была близка сердцу Рудольфа. Если же папа даст согласие на признание его брака недействительным, он сохранит титул наследного принца со всеми вытекающими из этого высокого положения обязанностями, функциями, ответственностью и постоянной утомительной работой. Конечно, у него оставалась надежда получить согласие своего отца на морганатический брак с Марией. Но осуществима ли она? Марию приводила в ужас сама эта идея. „Счастья на людях не бывает“, – говорила она. Жить вдали от высшего света – как дорога была эта мечта им обоим!

В то утро она вновь заговорила на эту неиссякаемую тему.

– Ты знаешь, – рассуждала она, – я боюсь, не будет ли тебе в тягость безделье. Ведь ты к нему не привык.

– Два десятилетия отдыха будут едва ли достаточны, чтобы сбросить накопленную усталость. Куда мы поедем?

И вот они уже мысленно отправлялись из Андалузии в страну басков, из Алжира в Нормандию, с островов Тихого океана на Цейлон.

Итог подвела Мария.

– Какая мне, в сущности, разница, куда ехать? Рай – это то место, где я смогу никогда с тобой не расставаться.

Рудольф обнял ее.

– Я заключаю тебя в твою собственную тюрьму!

Мария вернулась к более конкретному примеру.

– Ты забыл, что уже давно должен показать мне зимний лес? Как я могу верить человеку, который не выполняет своих обещаний?

– В следующий понедельник и вторник я буду на охоте в Майерлинге, посреди Венского леса, где начинаются горы. Там у меня небольшой охотничий замок. Хотелось бы провести эти дни с тобой, но пока это, увы, невозможно!

– А как бы я была там счастлива! Но будь осторожен, Рудольф, если ты возьмешь меня с собой, я никогда не вернусь в Вену.

– Хорошо, будь по-твоему. Когда нам уже не надо будет расставаться, я повезу тебя туда.

Именно в этот момент донеслось поскребывание со стороны двери, которым Лошек давал о себе знать, и настроение принца мгновенно изменилось.

– Ты видишь, – сказал он Марии, – они не оставляют меня в покое. Они сговорились… Что я им сделал? Неужели они не могут забыть про меня хотя бы на день?.. Входи! – крикнул он Лошеку.

Появился старый слуга.

– Что там еще, почему ты меня беспокоишь? – В голосе принца прозвучала тревога.

– Мой принц, адъютант Его Величества желает говорить с Вашим Высочеством.

Рудольф повернулся к Марии.

– Пройди на минуту в мою комнату. Наверняка ничего важного, но мне необходимо его принять.

Как только Мария исчезла, Лошек ввел офицера. Тот пришел уведомить принца, что император желает его видеть сию минуту в своем кабинете.

Адъютант еще не закончил фразу, а Рудольф уже понял, что отец вызывает его по самому важному для него делу и их беседа решит его участь.

– Я следую за вами, – ответил он.

Офицер вышел. Рудольф открыл дверь комнаты, где находилась Мария. Она заметила, что его лицо переменилось.

– Я должен идти к отцу. Он всегда многословен. Я не могу заставлять тебя ждать, любовь моя.

Марию объял ужас.

– Он будет говорить с тобой обо мне?

– Маловероятно. Скорее, речь пойдет о скучных служебных проблемах.

Тревога не покидала Марию.

– Я так боюсь! Рудольф обнял ее.

– Ничего не бойся, дорогая. Ты знаешь – ничто уже не может нас разлучить. В крайнем случае мы вместе отправимся в Майерлинг, готовые к тому, чтобы никогда оттуда не вернуться… Я попытаюсь после полудня послать тебе записку. Если удастся, найду способ вечером в посольстве дать тебе понять, что нас ожидает.

В страстном порыве они бросились в объятия друг друга.

Несколько минут спустя Рудольф входил в кабинет императора – просторное неприветливое помещение, в котором мебель никогда не меняли местами. Стулья и кресла напоминали строй солдат, ни одной бумаги не было забыто на столе или бюро, ни одно перо, ни один карандаш не покидали того места, где им надлежало быть. Свет в кабинет поступал через два больших окна, окаймленных зелеными, прямо ниспадающими гардинами. Когда принц вошел, в кабинет проникал печальный зимний свет низкого серого неба.

В этот день у него были самые серьезные причины опасаться разговора с отцом, и, поскольку Рудольф боялся, что в предстоящем поединке силы окажутся неравными, его охватило тягостное чувство, которое, постепенно усиливаясь, стало невыносимым. Холодная обстановка кабинета представлялась ему полем битвы, где два противника сойдутся в рукопашной, которая закончится гибелью одного из них. Увы, заранее предназначенный на роль жертвы, он опасался, что нервы его не выдержат. Какое оружие пустит в ход отец? В их разговорах темы личной жизни Рудольфа не затрагивались, и он не мог себе представить, каким окольным путем император приступит к ним. „Лишь бы он оставался официальным!“ – думал Рудольф.

Император сидел за столом, облаченный в повседневную форму фельдмаршала. Его редкие волосы, усы и бакенбарды стали совсем белыми. На крупный нос были водружены очки. Он читал бумагу большого формата, водя карандашом по строчкам.

Взмахом руки он дал понять сыну, чтобы тот сел и подождал.

Рудольф разглядывал императора так, будто давно его не видел. Между тем, он обедал с ним накануне. „Он сильно постарел, – отметил принц, – а ему всего лишь шестьдесят. А был ли он когда-нибудь молодым? Он похож на старого бюрократа, которому поручено ведение дел фирмы Габсбургов, – целыми днями не отрывает носа от бумаг. Теперь он займется досье „Рудольф – Мария“, и наша драгоценная жизнь подвергнется анализу, как если бы речь шла о выборе шинельного сукна для армии“.

Император закончил чтение. Открыл ящик письменного стола и аккуратно опустил в него бумагу. Положил карандаш в компанию карандашей другого цвета, подравнял их. Снял очки, протер их, спрятал в футляр, который в свою очередь улегся между чернильным прибором и карандашами.

Проделав все это, император повернулся к сыну и начал говорить бесцветным голосом:

– Этим утром я получил письмо из Ватикана, которое весьма меня удивило. Это личное письмо от Святейшего Отца, письмо, которое не прошло через официальных лиц курии. Его содержание, следовательно, известно только Его Святейшеству и мне.

„Он избрал официальный тон, я был прав“, – нетерпеливо подумал Рудольф. Вопреки напряженности момента – ведь сию минуту он должен был узнать жизненно важный для него ответ папы – его стало охватывать раздражение от монотонного голоса отца.

– Мне также стало известно, – продолжал Франц Иосиф, – что ты писал непосредственно папе 14 апреля этого года по поводу дела, о котором ты со мной не поговорил.

Император взглянул на сына, ожидая ответа. Рудольф сказал:

– Это личного свойства, отец.

– Ты заблуждаешься, – произнес лишенный краски голос. – Это дело не может никоим образом рассматриваться как личное, оно касается высших государственных интересов. Святейший Отец того же мнения, вот почему он адресовал ответ на просьбу, направленную тобой, мне. Такого рода просьба могла исходить лишь от меня как главы семьи и императора, наделенного абсолютной властью, согласно пакту, регулирующему эту сферу.

Тут император пустился в сложные и хитроумные юридические толкования статуса 1839 года, в котором мудро определялись права и прерогативы главы императорской семьи. Он скрупулезно рассуждал о том, связан ли император параграфами этого статуса, или в качестве главы семьи он выше их. Казалось, ему хочется, чтобы Рудольф разделил его восхищение Фердинандом 1 и его советниками, так тонко отредактировавшими этот государственный акт.

Внутри Рудольфа все кипело. И он нетерпеливо бросил, когда император наконец умолк:

– Каков же ответ?

Император удивленно взглянул на сына:

– Неужели тебе не хватило проведенных здесь минут, чтобы понять?.. Ответ отрицательный, мой мальчик, отрицательный…

Он одобрительно покачал головой и счел нужным добавить несколько соображений общего порядка. Рудольф уже не слышал его.

Теперь, узнав реакцию папы, он понял, что ни секунды не верил, что ответ может быть иным. А действовал он под давлением обстоятельств. Человек, у которого есть лишь два пути, позволяющие избежать смерти, должен испробовать и тот, и другой. Он обнаружил, что первый путь ведет в тупик, однако у него в запасе другой – уехать вместе с Марией…

Сейчас он желал только одного: на этом прекратить разговор. Рудольф еще не вступил в борьбу, но уже чувствовал себя усталым до изнеможения. Ему нужен краткий отдых, чтобы суметь подготовить тайный побег…

Но, затронув тему, император непременно развивал ее дальше. „Какая медлительность! – думал Рудольф. – Это свойственно старикам“. Он посмотрел на уши отца. Они и раньше казались ему огромными. Не увеличились ли они еще в размере? Уши были пергаментного цвета; казалось, что кровь не циркулирует в них. „Они мертвы, – говорил себе Рудольф, – быть может, они отвалятся“. Эта мысль показалась ему забавной.

Император умолк. Наступила тишина. Рудольф, считая аудиенцию законченной, поднялся.

Жестом отец удержал его.

– Я еще не кончил.

Он пощипывал усы – безошибочный признак нервности. „Ну вот мы и приехали, – заключил Рудольф, – сейчас начнется бой“. Улыбающееся лицо Марии предстало перед его взором, и он почувствовал прилив сил.

– Я никогда не беседовал с тобой о твоей личной жизни, – тон императора изменился, – и предпочел бы вовсе не говорить о ней. Но в настоящее время ситуация такова, что император, а не отец вынужден вмешаться. У тебя связь…

Рудольф не мог больше сдерживаться. Его терпение и так подверглось длительному испытанию. Он забыл об уважении, которое должен был выказывать отцу, и резко спросил:

– У меня одного?

Властно и сухо, но с прежним спокойствием император продолжил:

– Речь идет сейчас о тебе. Тебе не удалось сохранить свою связь в тайне. Ты был крайне неосторожен. Твоя жена в курсе дела, и ты знаешь, чем это нам грозит. Мы должны избежать скандала. Для людей нашего ранга он недопустим. А по тому, как развиваются события, можно ожидать взрыва… Он падет позором на наш дом. – Это слово, полное для него глубокого смысла, император произнес с особой силой. – Мы окружены врагами. Многие люди готовы воспользоваться всем, что может ослабить монархию. И ты собираешься скомпрометировать своей легкомысленностью дело, над которым мы трудимся столетиями?

Слишком много слов в этой краткой речи задело Рудольфа за живое. Можно ли было без гнева слышать, как термином „связь“ называется вечный союз между ним и Марией? Как он мог вынести слово „легкомысленность“ по отношению к чувствам, которые бросали вызов самой смерти? Этого было достаточно, чтобы вывести его из себя. Но он сдержался и сделал усилие, чтобы остаться спокойным.

Между тем император ждал ответа.

– Тебе нечего сказать по этому поводу?

– Чего вы хотите от меня?

– Я хочу, чтобы ты порвал с мадемуазель Ветцера.

Хотя Рудольф ожидал, что имя будет произнесено, он вздрогнул, услышав его. Ему показалось, что оно заполнило всю огромную немую комнату и даже мебель сдвинулась с места. Только император, пристально глядя на сына, оставался мрачным и бесстрастным. Задохнувшись от волнения, Рудольф не мог вымолвить ни слова, только отрицательно покачал головой.

– Мне кажется, ты меня не понял, – произнес император.

На этот раз Рудольф смог заговорить, сначала глухим, потом все более отчетливым голосом.

– Ваше требование не удивило меня. Когда вы прислали за мной, я уже знал, что вы собираетесь мне сказать. Порвав с…

Он мгновение колебался. Произносить имя Марии в присутствии отца казалось ему кощунством. Мадемуазель Ветцера? Кто такая мадемуазель Ветцера? Он взял себя в руки.

– Порвать? Это невозможно. Не рассчитывайте на это. Не думайте, что я говорю сейчас в раздражении. Вот уже не один месяц этот вопрос стоит передо мной. Так вот, я сделал открытие, да-да, важное открытие, что у меня только одна жизнь и что я хочу быть… мне почти стыдно вымолвить это слово, которое, может быть, никогда здесь не звучало… я хочу быть счастлив.

Он смолк, потому что ему показалось, что отец смотрит на него с любопытством. „Я, должно быть, выгляжу в его глазах весьма странным созданием“, – подумал Рудольф. Он вдруг почувствовал какую-то отрешенность и продолжал говорить свободно, тоном, в котором проскальзывало немножко дерзости.

– Я удивлен, что вы вынуждаете меня принимать определенное решение. Я предполагал, что при вашей мудрости и опыте вы позволите мне выбрать тот образ жизни, который примирил бы противоречивые обязательства – в отношении к вам и к самому себе. Разве такое невозможно?

Император отрицательно покачал головой. Он постукивал по столу кончиком ножа для резки бумаги, и только в этом проявлялась его нервозность. Настырный звук раздражал Рудольфа. Он почувствовал, что не выиграл и малой толики битвы, и вдруг решился перейти в атаку.

– Я не стремлюсь к власти, я задыхаюсь в ее отравленной атмосфере. Долгое время я думал, что могу оказаться полезным. Ваши советники, отец, избавили меня от иллюзий…

– Советников нет, – заметил император, – есть я.

– Все едино. Ни мои разнообразные занятия, ни работа, которую я выполняю, не избавили меня от чувства, что я бесполезен для империи. У меня чисто декоративная роль, и я не верю в то, что делаю. Вот почему я отказываюсь от власти. Насколько я знаю, нет закона, запрещающего так поступать.

Нож сухо ударил по столу.

– Что я слышу? – гневно произнес император. – Ты забыл, что должен выполнить миссию…

Рудольф не дал ему закончить:

– Кто-нибудь другой ее выполнит. Ведь не впервые в династии Габсбургов престол был бы унаследован побочной ветвью? Мой кузен Франц-Фердинанд займет мое место и справится наилучшим образом. Его идеи вполне безопасны, тогда как мои отдают крамолой. В правительственных кругах на меня смотрят с недоверием. Моему уходу будут только рады.

– Ты не уйдешь.

Тон был резким. Лицо Рудольфа побагровело. Но он сделал еще одно усилие, чтобы сдержаться.

– Я мог и не родиться и могу завтра умереть. Монархия не кончится вместе со мной.

Мои кузены составляют неисчерпаемый резерв…

– Достаточно софизмов, – прервал его император.

– Но это вовсе не софизмы, – бросил Рудольф. – Вы что же, не поняли, о чем мы спорим в течение часа? Я нашел наконец счастье и от него не откажусь. Если вы не позволите мне как официальному лицу воспользоваться им, я стану лицом частным.

– А на что ты будешь жить?

Вопрос прозвучал так неожиданно, что Рудольф осекся. Он в ярости смотрел на отца.

– Вы хотите сказать, что лишите меня всех материальных средств к существованию? Это в вашей власти, но это будет недостойный поступок.

– Замолчи! Я не собираюсь давать тебе отчет… Я поступлю, как сочту наиболее целесообразным.

– Будьте осторожны. Из тупика, в который вы меня загоняете, есть и иной выход.

За этой угрожающей фразой последовало долгое молчание. Франц Иосиф поставил локти на стол и охватил голову руками, как делал всякий раз, когда хотел поразмышлять.

Рудольф поднялся и, забыв об этикете, ходил взад-вперед по кабинету. Он сделал выбор и добьется свободы, а если нет… Мысль о возможном расставании с Марией ни разу не пришла ему в голову. Они останутся вместе, как бы ни сложилась их судьба. Их союз не будет разорван.

Рудольфа охватила ужасная усталость, он жаждал полного отрешения от происходящего вокруг него. Зачем он все еще находится в этой холодной комнате? Почему немедленно не уйдет? На что еще надеется? Что за абсурд продолжать сражаться, когда так легко достигнуть обители, где нет места борьбе, где царит вечный покой. Очарованная страна за границами земного мира представлялась ему такой безмятежной, такой притягательной, что ее образ он хранил до конца этой тягостной сцены.

Император наконец встал. Он подошел к сыну и, положив руку ему на плечо, повел к дивану.

– Присядем. Теперь с тобой говорит не император. Побеседуем как отец с сыном.

И жест, и тон императора удивили Рудольфа. Но он не позволил себе расслабиться. Отец, будучи старым опытным политиком, умевшим манипулировать людьми, приготовил, без сомнения, некую западню. Принц дал себе слово быть настороже и не рисковать. А на приглашение императора ответил с такой охотой, что тот не усомнился в его искренности.

– Ничто не могло бы доставить мне большего удовольствия.

Император усадил Рудольфа рядом.

– Ты мой сын, единственный сын. Я люблю тебя и жалею, что у нас не было возможности поговорить друг с другом с открытым сердцем. Мое время не принадлежит мне, ты знаешь. – Он вздохнул. – Сколько трудов, сколько забот!

Он продолжал тем же доверительным тоном рассказывать о своей жизни, о том, как в восемнадцать лет его царствование началось среди урагана, свирепствовавшего над Европой и опрокидывавшего династии как карточные домики; как все эти годы его лампа первой загоралась в еще спящей ночным сном Вене; о том, что с тех пор четыре десятилетия прошли в тяжелом и неблагодарном труде и теперь подошла старость, а у него не было ни дня отдыха.

Он говорил мягко, не жалуясь, не стараясь возвеличить себя, с видимым безразличием. На фоне этой рисуемой крупными мазками картины у Рудольфа мало-помалу возникало новое представление об отце. „До какой степени он хитер, я и не представлял себе“, – размышлял он про себя. Ему пришло на память замечание современного писателя: „Все Габсбурги – прирожденные артисты“, – которое его озадачило. И вот теперь он открыл – невозможно не поверить, – что его отец был наделен талантом! В этот момент Рудольф восхищался им, но твердая решимость выстоять, с которой он начал беседу, оставалась непоколебимой.

Император продолжал рассуждать: – Мы представители многовековой династии, сын мой. В оппозиционных кругах, которые ты посещаешь… о, я не сержусь на тебя, – поспешил он добавить, – это входит в твою роль наследного принца… в этих кругах мою политику судят без снисхождения. Люди, не обладающие властью, думают лишь о настоящем. Что касается меня, то, будучи звеном в длинной цепи людей, выполнявших одну и ту же задачу, я вынужден думать о поколениях, которые придут за нами. Мои народы не всегда понимают причинность моих действий, но я завоевал их доверие, потому что они смутно чувствуют, что их император и король беззаветно работает для них… Если мы откажемся от нашей миссии, сын мой, если династия прекратится, ныне объединенные народы разделятся и начнут вести братоубийственные войны. На месте процветающей и славной империи, которую твои предки складывали по камушку, останется горстка государств, слабых, уязвимых, со страхом смотрящих в свое завтра, границам которых будут угрожать мощные соседние державы… Ты же понимаешь, Рудольф, что невозможно опровергнуть то, о чем я тебе говорю.

При других обстоятельствах Рудольф был бы счастлив впервые в жизни вступить с императором в политическую дискуссию. Теперь было слишком поздно, на карту оказались поставленными не сорок миллионов жителей и сама империя, а жизнь его и Марии. Рудольфу стало совсем не по себе. Ему противостоял искушенный противник, навязавший сражение на своей территории. Рудольф неминуемо обречен на поражение. Лучше бы разом порвать все, спастись бегством… Проявив слабость, принц не решился на такой шаг и все-таки ввязался в спор:

– А не является ли служение ради будущего ничем иным, как самообманом? Народы никогда не бывают довольны, они постоянно жалуются, они неблагодарны. Да и неизвестно, что может случиться. Ураган может обрушиться на нас с севера. Где сказано, что наша тысячелетняя династия будет продолжаться бесконечно?

– Не знаю, – заметил император, – иногда и у меня появляются сомнения. Возможно, я буду последним императором. И все же наш долг от этого не меняется. Солдат не обсуждает приказов. Скоро наступит твоя очередь взять бразды правления в свои руки. Я рассчитываю на тебя.

Глухим голосом, будто обращаясь к самому себе, Рудольф промолвил:

– Единственное, что имеет значение, – это чтобы бразды правления были переданы. Упавшего солдата заменяет другой.

Император вздрогнул при этих словах. Неужели так рассуждает его сын, представитель династии Габсбургов? Вот они – бок о бок, двое мужчин одной крови. Однако их разделяет бездна. Император сидел неподвижно, опустошенный, не зная, что делать.

Вдруг с Франценсплац донесся звук горна, оповещающий о смене караула. Сорокалетнее царствование приучило императора наблюдать за прохождением батальона, который в этот час вступал во дворец. Каким бы делом он в данный момент ни был занят – давал ли аудиенцию или председательствовал на совете, – он отвлекался, шел к окну, и его сердце солдата по-особому радовалось строю бравых солдат, которых он готовил для защиты империи.

В этот раз, как и всегда, он встрепенулся, услышав звук горна, и подошел к окну. Рудольф последовал за ним. Бодрые звуки военного марша донеслись до них, и враждебная атмосфера салона преобразилась. Теперь здесь находились два человека одной профессии, со знанием дела наблюдавшие спектакль, к которому оба были причастны.

– Полк тирольских егерей, – отметил император. – Какой шаг, какая осанка!

– Это выходцы из Мерана и Инсбрука. Они исключительно выносливы и никогда не жалуются.

– Ты знаешь, новый устав содержит много прогрессивного в области подготовки новобранцев. Большая часть этих солдат – всего полгода в казармах. И вот видишь, каков результат.

Они беседовали теперь как люди, которые с юных лет носили военную форму и никогда с ней не расставались. Они забыли о своих разногласиях.

Внезапно император взял сына за руку.

– Ты солдат, как и я. Мы можем найти общий язык… Посмотри на этих молодцов. Они молоды, у них вся жизнь впереди… Они не знают меня и ничего от меня не ждут. Для них я только воплощение тяжелой военной службы… Но если завтра случатся осложнения, какой-нибудь ураган с севера, как ты говоришь, обрушится на нас, я обращусь к ним, и они ответят на мой призыв все, как один, чтобы отдать самое ценное – свою кровь!.. Ты думал над этим, Рудольф? И ты, мой сын…

Пока император говорил, отчаяние Рудольфа достигло предела. Император с неповторимой виртуозностью проигрывал ему мелодию, которая заставляла звучать самые чувствительные струны его души. В этом приеме было нечто вероломное. Казалось, император подстроил появление военного оркестра в определенный час, чтобы придать своим аргументам больше пафоса, наподобие того, как в мелодрамах в самые драматические моменты смычковые берут верхние ноты, подхлестывая нервы зрителей. „Я не попаду в его сети, – думал Рудольф, – но как ускользнуть от них?“

Он больше не слушал отца и повторял про себя слова, сказанные ранее императором: „Я поступлю, как сочту наиболее целесообразным“. Именно к этому выражению он прибегал, когда хотел отложить ответ на просьбу, в которой уже решил отказать. Над этой фразой иногда посмеивались в семье, когда обстоятельства тому благоприятствовали. Теперь она имела точный смысл: император, единолично распоряжавшийся всем состоянием и имуществом дома Габсбургов, не даст сыну ни гроша, если тот покинет Австрию… „Я поступлю, как сочту наиболее целесообразным“ – это было ничем иным, как шантажом с целью вынудить его порвать с Марией, шантажом тем более абсурдным, что теперь разлучить их было невозможно. Император со своим непробиваемым упрямством и черствым сердцем поймет это слишком поздно, когда они оба умрут… Но пока, сдерживая нараставший в нем гнев, Рудольф сохранял ясность ума… Ему надо было прибегнуть к хитрости, иначе отец не отпустит его, не взяв с него обещания… Чего стоила бы клятва, вырванная в таких условиях? По этому поводу еще можно было бы поспорить. Но, даже припертый к стене, Рудольф не желал быть клятвопреступником. Следовало найти какую-нибудь лазейку и обещать лишь то, что он мог выполнить… Короче, все упиралось в слова. Кто виноват в том, что они оба оказались в таком сложном положении? Разумеется, император упрям в своем ослеплении.

Начиная с этой минуты Рудольфу ничего не остается, как маневрировать, чтобы получить право на смерть, маневрировать с тем же хладнокровием, мужеством и ловкостью, с какими при других обстоятельствах защищается право на жизнь.

Все это с бешеной скоростью проносилось в его голове, пока отец продолжал говорить. Император закончил фразой из своего лексикона:

– Итак, мы договорились, Рудольф.

– Надо внести ясность еще в один вопрос, – ответил принц, сознательно выбирая тот же тон, что и отец. – Не мог бы я повидаться с мадемуазель Ветцера? Я не могу ее отослать, как вы увольняете какого-нибудь министра. Есть в этом какая-то бесполезная жестокость.

Лицо императора просияло, он почти улыбался. Он действительно гордился своей способностью элегантно отделываться от министра, который переставал ему нравиться. Выходя после любезного приема на аудиенции, тот чувствовал себя осыпанным императорской милостью. А возвратившись к себе, находил распоряжение о своей отставке, и ему ничего не оставалось, как поставить свою подпись под приказом.

– Я не буду возражать, если ты увидишь ее еще раз.

– Тет-а-тет? – спросил Рудольф.

– Тет-а-тет, если желаешь, хотя подобные свидания тягостны. Разумнее их избегать.

Рудольфа снова охватила ярость.

– Это мое личное дело, – выдохнул он.

– Изволь. Встречайтесь, но чтобы в последний раз. Дай мне слово.

– Я даю его.

Император поднялся. Он сделал нерешительную попытку обнять сына. Но лицо Рудольфа было так бледно и искажено, его глаза так обжигали, что Франц Иосиф только вздохнул и заключил официальным тоном:

– Ты свободен.

VII

МАЙЕРЛИНГ

В эту субботу, 26 января 1889 года, в германском посольстве принц Генрих Vll Ройсский дает самый блестящий бал сезона. Присутствуют императорская семья, наследный принц и принцесса Стефания, эрцгерцоги и эрцгерцогини, дипломатический корпус, императорский двор, важные сановники, армейские начальники. Здесь можно видеть первых красавиц двойной монархии, любоваться туалетами и мундирами, платьями на широчайших кринолинах, туниками, расшитыми золотом, фамильными диадемами, которые достаются из футляров три-четыре раза в год, рыцарскими знаками на груди старых служак, жемчугами, бриллиантами, ожерельями, колье, подвесками, серьгами, играющими под хрустальными люстрами тысячами отсветов! Оркестр Иоганна Штрауса исполняет самые знаменитые вальсы, танцы перемежаются непродолжительным отдыхом, повсюду царят роскошь и удовольствия. Короткое забытье и передышка в суровой борьбе за существование, улыбка, просиявшая сквозь гримасы – вот что такое бал.

Кто бы мог подумать, что здесь находятся двое обреченных умереть? Им остается жить всего три дня. Однако оба приехали на бал. Он – первое лицо на празднике, Его Императорское и Королевское Высочество, принц-наследник Рудольф; она – самая красивая, самая соблазнительная, самая молодая из участниц бала, – ей, баронессе Марии Ветцера, совершающей свой первый выход в свет, только семнадцать. На ней бледно-голубое платье, диадема в волосах, бриллиантовая брошь и перстень на пальце. Она очаровательна, любезна, легко завоевывает сердца. Уже десять элегантных, знатных и богатых претендентов предлагают ей руку и сердце. Но она предпочла тайно обвенчаться со смертью.

Принц сегодня в радостном настроении. Он смеется, шутит и ухаживает за женщинами. Обменивается несколькими словами с Марией Ветцера – в этот момент глаза многих устремлены в их сторону. Сколько людей наслышаны об их безумной страсти! Но можно ли верить этим слухам? Как он непринужденно держится! Как она грациозна! О чем они говорят? После обычных комплиментов, которые принц умеет расточать хорошеньким женщинам, удается перехватить несколько слов: „Мы охотимся в Майерлинге, в понедельник и вторник“. И все. Но в этом решительно нет ничего подозрительного. Еще минуту они беседуют, потом расходятся и теряют друг друга в водовороте бала. Где им придется встретиться вновь?

Можно ли вести себя так раскованно и непринужденно в преддверии смерти? Без сомнения, они не знают, что умрут. Вот простое объяснение их радости в этот вечер – такой естественной, такой искренней – и счастья, которым полны прекрасные глаза девушки.

Но нет, они знают все. В книге судеб стоит их подпись. Утренняя беседа с императором подвела черту. Они едут в Майерлинг и там… Мария узнала об этом несколько часов назад из записки Рудольфа, полной нежности, и любви, и почти что радости при мысли о том, что они наконец-то смогут вырваться из столь жестокого мира. Пока она думает лишь об одном – она будет жить рядом с ним день или два, вдали от всех. Этого достаточно, чтобы светилось ее лицо. Сегодня вечером он находит ее прекрасной, она нравится ему, он хотел бы заключить ее в объятия. Этот бал – самая чудесная вещь на свете.

Граф Ойос приглашает ее на танец; она рада видеть его с тех пор, как узнала, что Рудольф дружит с ним. Она вальсирует и с Мигелем Браганским, кузеном принца. Он также ухаживает за ней и, стоит ей захотеть, женится на ней хоть завтра и обеспечит ей легкую, роскошную жизнь в любом уголке Европы. Не слишком ли поспешно отказывается она от такого выгодного брака? Но в этот вечер ей нравится быть легкомысленной.

Танцующие пары замирают. Что произошло? Принцесса под руку с германским послом обходит салоны. При ее приближении мужчины склоняют головы, женщины приседают в реверансе.

Мария и Мигель Браганский также останавливаются. Принцесса подходит все ближе, расточая приветствия. Она высокого роста, полная, ей так и не удалось восстановить фигуру после первых и единственных родов. Она кажется Марии обделенной красотой, грацией и, главное, нежностью. Она довела до отчаяния принца, подобного которому не знала Австрия, – надежду народов двойной монархии; она осудила его на смерть. Эти лихорадочные мысли вихрем кружатся в голове Марии, разжигая ее гнев… Принцесса всего в трех шагах от нее, с любопытством и вызовом разглядывает Марию… Как выдержать эту дерзость?.. Десятки пар глаз наблюдают немую сцену между принцессой и той, кого молва считает ее соперницей. Еще шаг. Рядом с Марией все склоняются в поклонах и реверансах. Взгляд принцессы меряет Марию, но… та остается неподвижной. Ее ноги не сгибаются, как повелевает этикет, голова гордо запрокинута. Мария смотрит прямо в глаза неприятелю… Принцесса и посол проходят мимо. От группы к группе передается молва об инциденте, о нем сообщают на ухо, он летает из уст в уста под хрустальными люстрами, над бархатом банкеток, сопровождаемый веселыми звуками вальса Штрауса и звоном бокалов с шампанским…

А два дня спустя – иная сцена: зимние сумерки; небо в облаках, гонимых резкими порывами ветра; розовая полоса на западном небосводе поверх горной гряды; ветки елей, отяжелевших от мокрого снега; группа низких строений, окруженных стеной, тянущейся по склону холма. С этого места открывается вид на долину, где несколько домов теснятся вокруг островерхой церкви, а на заднем плане виднеются заросшие лесом откосы гор. Это Майерлинг – охотничий замок в сорока километрах от Вены, владение наследного принца.

Рудольф и Мария идут по тропинке, вьющейся через лес. Они держатся за руки. И если принц прокладывает путь, то она – та опора, которая его поддерживает, – таково реальное положение дел. Слышны то глухие удары дятла по коре бука, то его шумный, похожий на хохот крик, когда путники заставляют его сниматься с места. Тропинка поднимается круто в гору. Иногда Мария останавливается.

– Я запыхалась, – говорит она Рудольфу, прикладывая его руку к своей груди.

Принц различает частые удары сердца, доносящиеся сквозь бобровую шубку. Жизнь кипит в этом молодом теле…

– Мне бы хотелось заблудиться, Рудольф, но с тобой это не удастся. Ты здесь знаешь каждое дерево. Они охраняют нас. Среди них мне совсем не страшно.

Дальше они идут молча, им не нужны слова. Безмолвные думы не вызывают в них страха. Им нечего скрывать друг от друга. Мария ощущает себя частицей зимнего леса, побывать в котором она так давно мечтала.

Однако пора возвращаться, ночь здесь особенно темна. Лишь вдалеке мерцают два-три деревенских огонька. Пройдя еще немного, они оказываются на пороге охотничьего замка.

Просторная комната, которая служит и гостиной, и обеденным залом. Стены украшены лесными трофеями и гравюрами с охотничьими сценами. И повсюду цветы – сколько же их здесь! Никогда еще Марию так не встречали. А сама она – не подобна ли розе, которой суждено умереть, едва распустившись? Рудольф раздвигает занавес – за ним скрывается широкая кровать, занимающая почти все пространство этой крошечной спальни. В задней стене – дверь в туалетную комнату.

– Это все, – говорит, извиняясь, принц. – Тебе будет удобно?

Она бросается ему на шею, чтобы скрыть смущение.

Мария бежала из дома с одной ручной сумкой, как если бы пошла за покупками. Но в туалетной комнате она находит ночное белье, элегантное домашнее платье из тонкой ткани с белыми кружевами и очаровательные туфельки, отделанные лебяжьим пухом. Рудольф подумал обо всем. Она целует его еще и еще – ведь он пожелал видеть ее красивой за ужином.

В другие времена ей было бы не по себе, окажись она вот так, за одним столом, с принцем Филиппом Кобургским и графом Ойосом – компаньонами Рудольфа по охоте. Но и она, и Рудольф уже далеки от этого мира, для них не важны больше ни этикет, ни „что об этом подумают“. Она продолжает говорить „ты“ своему возлюбленному. Неужели, слушая ее, они не понимают, что она стоит на краю могилы? Удивительно, но ни у кого не возникает даже тени подозрения. Ужин проходит весело. Братфиш, приглашенный по этому случаю, насвистывает популярные арии с таким искусством и с такой пародийной издевкой, что Мария изнемогает от хохота.

Все рано отправляются спать – охота завтра начинается спозаранку. К несчастью, погода ужасна, в горах буря. Возможно, завтрашний день пропадет для охоты.

Впервые после того, как они осыпали друг друга нескончаемыми ласками, Мария испытывает незнакомое наслаждение – заснуть в объятиях Рудольфа. Она просыпается поздно и обнаруживает его рядом. Сюрприз, чудо из чудес – он не пошел на охоту! Он не оставит ее ни на минуту. За окнами шквалы снега с дождем обрушиваются на стонущие деревья. Рудольф шутит с Марией, поддразнивает, развлекает. Как счастлива она видеть его нежным и беззаботным!

После завтрака, воспользовавшись тем, что распогодилось, они снова идут в лес. У них уже успели сложиться общие привычки! Она замечает, что Рудольф спокоен, лоб его разгладился. Раньше его тревожило обремененное заботами прошлое; теперь его глаза, как и ее, смотрят в будущее. Мгновение размышляет она о том, от чего он отказывается из любви к ней… Однажды она видела в сокровищнице корону Карла Великого – из массивного золота, инкрустированную драгоценными камнями. Она тайком посматривает на Рудольфа, мысленно примеряя древнюю корону к любимому. „Как бы он был красив… И из-за меня…“ Она не думает, чем жертвует сама – о божественном даре молодости, об ужасе приближающегося последнего часа. Ей радостно, что она будет сопровождать Рудольфа в пути, который он выбрал. Может ли она отпустить его одного в путешествие, откуда не возвращаются? Ведь он может быть счастлив только вместе с той, кого любит… Мария опасается, что сумерки плохо подействуют на любимого, и приказывает принести лампы.

– Я хотел бы написать письмо, – говорит Рудольф.

Она с беспокойством смотрит на него. „Его еще занимают дела, что-то еще привязывает его к жизни, от которой он стремился прочь?“

Он понимает ее без слов.

– Письмо матери… Есть кладбище в лесу неподалеку отсюда, в Алланде. Пусть нас положат там рядом. Те страждущие, кому мешают любить друг друга, будут приносить цветы и молиться на нашей могиле. Она всегда будет в цветах, и в нашем вечном сне мы будем слушать, что нашептывают влюбленные.

Мария тоже пишет своей матери, сестре, брату. Она просит прощения за то, что так уходит. Ее жизнь навсегда связана с жизнью Рудольфа. А здесь, на бренной земле, им не суждено обрести покой. Ее слова нежны и наивны. Она просит брата не оплакивать ее и обещает хранить его оттуда, из другого мира.

На ужине к ним присоединяется только Ойос. Принц Кобургский уехал в Вену предупредить императорскую семью, что Рудольф не приедет в Хофбург, где его ожидают к семейному ужину.

Наступает ночь. Они остаются одни, в объятиях друг друга. То молчат, то обмениваются нежными словами любви, как тысячи любовников до них. Мария не знает, какое решение принял Рудольф, когда наступает конец. Она спит, полная доверия, счастливым сном ребенка. Ночь убаюкивает Марию. Ей что-то привиделось в забытьи, и она улыбается. Она не чувствует, как Рудольф осторожно поднимается с постели, не слышит ни едва заметного скрипа, ни звука выдвигаемого ящика, ни щелчка стального курка… Она не видит, как в неясном свете, чуть струящемся от окна, неслышными шагами приближается к ней сказочный король ужасов.

Первый выстрел разбудил Лошека, спавшего поблизости. Еще не совсем проснувшись, он не сразу разобрал, откуда донесся звук выстрела. Кто-то охотится, наверное… И все же он поднялся с постели. В тот момент, когда он входил в прихожую перед комнатой принца, раздался второй выстрел. Он бросился к двери – она была заперта. На звук выстрелов прибежал граф Ойос. Вместе они взломали дверь.

На постели лежала Мария Ветцера, покрытая розами. Смерть сразила Марию во сне, не нарушив выражения умиротворенности на ее лице.

Поперек постели был распростерт бывший наследный принц Австро-Венгерской империи, его череп был наполовину снесен выстрелом револьвера в правый висок.

ЭПИЛОГ

В среду утром, после одиннадцати, мадам Шратт, как всегда нарядная и бодрая, пришла к ожидавшей ее императрице. Та приняла ее в своей спальне, и между двумя столь непохожими, но близкими императору женщинами завязалась легкая беседа. Мадам Шратт умела развлечь императрицу.

В этот момент дверь, ведущая в салон для приемов, открылась и вошла одна из фрейлин императрицы, самая приближенная к ней, мадам Ференци. Вопреки всегдашней ее выдержке, на этот раз лицо фрейлины было неузнаваемо растерянным. Императрица, показывая на нее мадам Шратт, сказала, усмехаясь:

– Взгляните на нее, она всегда все драматизирует. Сейчас она объявит, что одно из моих меховых манто съедено молью.

Эта шутка не произвела ожидаемого впечатления. Бледное лицо мадам Ференци осталось напряженным. Она приблизилась к императрице с письмом в руке. Та, поглядев на нее внимательнее, в испуге поднялась.

– В чем дело?

Мадам Ференци делала напрасные попытки заговорить. Напуганная императрица с немым вопросом в глазах схватила ее за плечо. Несчастная фрейлина, дрожа как лист, нашла наконец силы вымолвить:

– Граф Ойос только что приехал из Майерлинга…

Она замолчала. Императрица широко открытыми глазами в упор смотрела на нее… Наконец фрейлина едва слышно произнесла:

– Ужасное несчастье!.. Принц… мертв!..

Несмотря на природное мужество, императрица не выдержала удара и стала оседать. Мадам Шратт бросилась поддержать ее. Вместе с фрейлиной они привели императрицу в чувство. Силы вернулись к ней, и уже твердым голосом она попросила рассказать подробности… Самоубийство! Она содрогнулась, вспомнив о таком же конце стольких близких ей людей… Принц ушел из жизни вместе с Марией Ветцера… Она взяла из рук фрейлины письмо и прочла первые строчки: „Дорогая мама, я убил…“ Она не смогла продолжать и, не произнеся ни слова, закрыв лицо руками, разрыдалась.

Потом подняла голову.

– Император… его надо предупредить сейчас же…

И, повернувшись к мадам Шратт, спросила:

– Кто из нас это сделает?

Обе женщины смотрели друг на друга. Кто из них осмелится принести эту весть в императорский кабинет?

Охваченные ужасом, не знающие, как поступить, страдающие от мучительной душевной боли, они оставались в таком состоянии, когда со стороны лестницы, ведущей в покои императора, донеслось поскрипывание ступеней.

– Это он, – прошептала императрица и подошла к мадам Шратт.

Открылась дверь, появился император. На его морщинистом лице можно было прочесть удовольствие, которые испытывает школьник, сбежавший с уроков.

Императрица решительно направилась к нему и очень мягко, но не подыскивая щадящих слов, коротко поведала ужасную новость.

Некоторое время император, казалось, ничего не понимал. Он переводил бессмысленный взгляд с жены на мадам Шратт, безмолвно вопрошая обеих. А когда осознал случившееся, убитый горем, тяжело упал на диван…

Потом он долго сидел между женой и мадам Шратт, державшими его за руки, и не пытался бороться с терзавшей его болью. Он страдал не только как отец, но и как верующий, и как император. В его ушах звучал голос Рудольфа: „Из тупика, в который вы меня загоняете, есть и иной выход…“ Он не поверил этой угрозе. Однако он видел бледность сына, его сверкающий гневом взгляд. Он поступил, как счел наиболее целесообразным – так привык он говорить. Но обстоятельства оказались сильнее его. Самоубийство! Его сын, его единственный сын, единственная надежда, убил себя! Это было чудовищно и непонятно… Голова начинала кружиться от невозможности постичь… Церковь! Как поступит она? Неужели Рудольф предстанет перед Высшим Судией без молитв, без отпевания? Суждено ли ему за минутное заблуждение заплатить вечными муками? А монархия, детище терпеливого и многовекового труда его династии, выдержит ли она этот губительный удар? Куда ни посмотреть, всюду ждала его катастрофа. Проходили драгоценные минуты, а он оставался недвижим. Надо было принимать срочные меры. Граф Ойос уже ждал его в императорском кабинете. Тело Рудольфа все еще было там, рядом с телом этой девушки… Император смахнул с увядших щек слезы, поцеловал жену и мадам Шратт и направился в свои покои.

Вскоре из Хофбурга последовали распоряжения.

Спустя полтора часа из рейхсрата прибывает доверенное лицо императора, глава кабинета министров граф Тааффе. Вызваны также полицейский префект и члены гражданского кабинета. В обстановке полной растерянности и подавленности принимаются спешные меры.

В Майерлинг немедленно выезжают высокопоставленный полицейский чиновник граф Шезен Темеринский, один из императорских врачей, профессор Видергофер, другие высшие должностные лица двора. Они должны привезти оттуда тело Рудольфа. В отношении Марии Ветцера следует самое жестокое указание…

Посланцы возвращаются в столицу в четверть второго ночи. Рудольфа положили в его комнате, выходящей окнами на швейцарский дворик. Его желание быть похороненным вместе с Марией на деревенском кладбище в Алланде не принято во внимание. Для Хофбурга Мария не существует, она никогда и не существовала. Рудольф покоится на походной кровати в заполненной цветами комнате, покрытый до лица шелковым красным покрывалом, голова забинтована, чтобы скрыть черепную рану.

Вокруг Хофбурга собирался народ. Плотная толпа в волнении… На помощь полиции, которой не удается поддержать порядок, вызывают войска. Есть раненые, один человек погиб. Роковой судьбе угодно, чтобы всякое большое событие, будь то траур или рождение знаменитости, сопровождалось человеческой жертвой. В который раз этот темный и странный, но непреложный закон торжествует – погиб человек, потому что наследный принц умер.

Пока официальная версия гласит, что Рудольф скончался от аневризмы сердца.

Ночью производится вскрытие. Несмотря на принятые меры предосторожности, больше невозможно скрыть самоубийство. Медицинское заключение обнародуется в пятницу 1 февраля. Вердикт – принц покончил жизнь самоубийством в результате временного помутнения сознания.

Опираясь на доклад врачей, император посылает папе телеграмму в две тысячи слов, испрашивающую разрешения на церковные похороны сына. Это исключительно важно для него, мучительно необходимо; сын его срочно нуждается в церковном обряде. Ватикан колеблется. Как прикрыть столь явное самоубийство? Новая телеграмма от императора. Если церковь откажет ему в этом последнем утешении, он отречется от престола. Папа Лев XIII, вопреки сопротивлению государственного секретаря кардинала Рамполлы, наконец смягчился и разрешает церковные похороны.[6]

Пышные похороны состоялись 5 февраля в 4 часа пополудни. Гроб с телом Рудольфа был перенесен в склеп церкви Капуцинов, где покоятся все Габсбурги, а также герцог Рейхштадский, приписанный к австрийской династии.[7] Императрицы, принцессы Стефании и эрцгерцогинь на похоронах нет – они принимают участие в службе, которая проходит в дворцовой часовне.

Император, похоже, хорошо владеет собой. По прибытии он оглядывает собравшихся, удостоверяясь, что церемония пройдет как положено. Во время мессы он остается бесстрастным, а теряет самообладание позже, когда в склепе гроб открывают и останки сына представляют приору ордена иезуитов. Это делает гофмаршал двора, принц Гогенлое, который вопрошает:

– Узнаете ли вы бренные останки Рудольфа, эрцгерцога Австрии и при жизни наследного принца короны?

Приор ордена отвечает традиционной фразой:

– Да, я узнаю их, и отныне в благоговении мы будем бдеть над ними.

Оставим склеп, где столько высоких авторитетов собралось вокруг могилы принца, которого привела к смерти любовь. Пусть чуть колеблются на заледенелых стенах полотна с имперскими гербами. Позволим блуждающим душам этого подземелья возрадоваться и принять несчастную жертву, попавшую к ним с еще не высохшей молодой кровью, и вернемся к Марии Ветцера в ту обитель, где она нашла смерть. Жестокость, с которой обошлись с останками этой прелестной девушки, не имеет себе равных.

В понедельник 28 января, когда Мария отправилась в Майерлинг, графиня Лариш Валлерзее возвратилась на Залецианергассе одна. Она притворилась обезумевшей от горя. Мария, по ее рассказам, использовав момент, когда графиня была занята покупками, скрылась от нее. Она будто бы написала записку, оповещающую, что собиралась утопиться в Дунае.

Можно вообразить оцепенение, ужас и боль баронессы Ветцера – ведь ничто не предвещало случившегося. Графиня поспешила успокоить свою приятельницу, но учинила ей новую пытку, сказав прямо:

– Мария не покончила с собой – она убежала вместе с наследным принцем, от которого без ума.

– Но она с ним не знакома, – возразила мадам Ветцера.

Мадам Лариш Валлерзее, ни словом не обмолвившись о своей роли в интриге, душой которой была, рассказала о связи Марии и наследного принца.

Мадам Ветцера не верила собственным ушам. Ее дочь, которую она никогда не оставляла одну, этот еще почти ребенок – любовница принца, с которым ее разделяет буквально все!.. Нужно срочно вернуть беглянку. Она решила бежать к графу Тааффе, премьер-министру, которого лично знала. Графиня разубедила ее. Граф слишком часто бывал в свете, история получила бы немедленную огласку. Тогда она пойдет к полицейскому префекту, говорила баронесса, не переставая повторять: „Я потеряла Марию, я должна ее найти“.

Мадам Ветцера действительно отправилась к префекту. Тот ответил, что не предпримет никаких действий, пока ему не подадут официальное прошение. А подать его может только мать пропавшей. И даже в том случае, если его люди нападут на след принца, они обязаны немедленно прекратить выслеживать его, поскольку не имеют на это права.

Тогда мадам Ветцера послала к префекту своего брата Александра Балтацци вместе с графиней. И этот новый демарш не принес успеха. Опасаясь скандала и не теряя надежды, что Мария вернется домой, баронесса не решилась подать прошение. Пытаясь выяснить, где находится наследный принц, она послала к графу Ойосу, компаньону Рудольфа по охоте. Портье графа не знал, где охотится его хозяин.

Графиня предложила навести справки в Хофбурге. Вернувшись оттуда вечером, она сообщила, что Рудольф охотился в Майерлинге вместе с друзьями и должен вернуться завтра к вечеру на семейный ужин во дворце.

Прошла ночь. Мария не появилась. На следующее утро графиня Лариш сочла благоразумным покинуть Вену и вернуться к себе в замок. Бедная мадам Ветцера снова побежала к полицейскому префекту. Он отнесся с недоверием к версии графини об исчезновении молодой девушки. Зная высший свет, он без обиняков спросил мадам Ветцера:

– Вы доверяете графине?

Баронесса вручила ему прошение о расследовании похищения дочери, но префект повторил еще раз, что если он и нападет на след принца, то не сможет продолжать слежку.

Проходили часы, и мадам Ветцера совсем обезумела от горя. Она хотела броситься в ноги императору, но, не имея возможности попасть к нему, попросила графа Тааффе принять ее. Тот уже был оповещен префектом полиции и посоветовал мадам Ветцера проявить терпение. Ведь точно неизвестно, в Мейерлинге ли мадемуазель. Этим вечером он обедает в Хофбурге и увидит там принца. Тогда поиски могут быть легко организованы.

Мадам Ветцера не видела смысла в отсрочках и умоляла графа самому поговорить с принцем. Тот ответил, что их отношения не того рода, чтобы позволить ему вмешиваться в личные дела принца. Он добавил, что если подозрения баронессы обоснованны, то единственный, кто может обратиться с таким вопросом к принцу, – императрица, имеющая па пего влияние.

– Если принц будет сегодня вечером во дворце, – заверил граф, – мой шеф сыщиков проследит за ним после ужина, хотя мне бесконечно неприятно вмешиваться в частную жизнь принца-наследника.

Прошла еще одна ночь. Мадам Ветцера не находила ни минуты покоя. Утром она получила письмо от мадам Лариш с конкретными доказательствами связи между Марией и Рудольфом. Стало очевидным, вопреки осторожным сомнениям высоких чиновников, что она уехала вместе с ним. Известий от графа Тааффе не было. Видел ли он принца накануне в Хофбурге? Почему молчит? Не выдержав тревожной неизвестности, она в первой половине дня отправилась во дворец, надеясь увидеть мадам Ференци, которую немного знала.

Фрейлина приняла ее, заставив прождать довольно долго. Граф Тааффе ввел ее в курс дела, заявила она, но не добавила, что ей уже известен трагический конец обоих возлюбленных. Баронесса умоляла ее добиться аудиенции у императрицы, которая наверняка знала, где находятся принц с Марией, и могла помешать разразиться скандалу. Мадам Ференци уклончиво ответила, что теперь слишком поздно, скандал неминуем, но Ее Величество все-таки примет мадам Ветцера.

После этих слов, исполненных угрозы, фрейлина удалилась, оставив растерянную баронессу одну.

Несколько минут спустя вошла бледная, с застывшим лицом, императрица. Она подошла к мадам Ветцера, взяла ее за руку и сказала:

– Наших детей больше нет.

Эти человеческие слова императрицы дошли до глубины сердца изнемогающей от горя мадам Ветцера. Они объединили в общем чувстве нестерпимой потери двух убитых равным несчастьем матерей.

Чтобы как-то отвлечься, императрица заговорила о том, какой страшный удар, силу и последствия которого нельзя измерить, постиг императора.

Мадам Ветцера вернулась после этой аудиенции в таком состоянии, что только у себя вспомнила: императрица ни слова не сказала ей о том, как и при каких обстоятельствах ушли из жизни Мария и принц.

Муки мадам Ветцера только начинались.

Во второй половине дня, когда она с минуты на минуту ожидала уведомления из Хофбурга, что ей отдадут тело дочери, высокопоставленный дворцовый чиновник нанес ей визит. Иносказательно и злонамеренно он дал ей понять, что для нее было бы благоразумнее тотчас покинуть Вену; обстоятельства смерти принца скоро будут известны всем, и можно опасаться взрыва гнева со стороны народа, обожавшего Рудольфа.

Мадам Ветцера смотрела на него не в силах что-либо понять. Тогда он объявил, что баронесса Мария Ветцера отравила принца, а затем покончила жизнь самоубийством. Для мадам Ветцера забронировано купе в вечернем поезде, отправляющемся в Венецию.

Онемевшая от ужаса, сраженная этим последним подлым ударом, она подчинилась. Она уедет вечером, не дожидаясь возвращения своего деверя, графа Штокау, который отправился в Майерлинг около полудня. Но бедная женщина переоценила свои силы. Почувствовав себя крайне плохо, она вынуждена была выйти из поезда в Рейфлинге, где и провела ночь. Утром следующего дня, в четверг 31 января, вернулась в Вену, где граф Штокау рассказал ей все, что узнал в Майерлинге. Принц и Мария умерли от двух револьверных ран; нельзя было и вообразить, что Мария убила принца. Все говорило за то, что, напротив, Рудольф сначала застрелил Марию, а потом пустил себе пулю в висок. Как бы то ни было, графу не позволили войти в замок и увезти тело племянницы.

Лишь позже стало понятным возмутительное поведение чиновника, посланного Хофбургом. Там опасались, что мадам Ветцера сама отправится в Майерлинг требовать останки дочери. Было решено заставить ее покинуть Вену в тот же день. Мы видели, как высокий чиновник выполнил свою презренную миссию. Хотелось бы верить, что он один ответственен за то, каким способом ее осуществил.

Между тем, мадам Ветцера продолжала ждать из Хофбурга позволения похоронить дочь. Как и император, она была верующей, как и он, желала церковного отпевания Марии. Кто позаботился о ее бедном ребенке? Чьи руки обрядили ее в последний путь? Кто был рядом с ней в пустом замке? Эти вопросы, остававшиеся без ответа, разрывали ей сердце.

После полудня граф Штокау вернулся с поручением от императора. У него было письмо наследного принца, обращенное к баронессе. Перед прочтением она должна была дать слово вернуть письмо графу, который возвратит его императору.

Дав обещание, она получила конверт. Только адрес был написан рукой принца. В конверте она обнаружила три письма от Марии, датированные 29 января: одно – для матери, два других – для брата и сестры.

В первом говорилось:

„Дорогая мама, прости меня за то, что я сделала… Я не могу сопротивляться любви… Хочу быть похороненной рядом с ним на кладбище в Алланде… Я счастливее в смерти, чем в жизни“.

Сестре она писала:

„Мы с радостью отправляемся в иной, таинственный мир. Думай иногда обо мне. Будь счастлива и выходи замуж только по любви. Я не могла этого сделать и, будучи не в силах сопротивляться любви, ухожу вместе с ним.

Мария.

Не плачь, я полна радости. Здесь чудесно, и все напоминает Шварцау. Вспомни о линии жизни моей ладони. Еще раз прощай. 13 января[8] каждого года приноси цветы на мою могилу“.

В письме брату Мария писала:

„Дорогой брат, прощай. Я буду молиться за тебя в другом мире, так как очень люблю тебя. Твоя верная сестра“.

Прочитав последние слова, написанные дочерью, баронесса Ветцера отослала письма императору. Спустя час они были возвращены ей через графа Штокау, теперь она могла их хранить. Императрица также прислала ей от имени Рудольфа фотографию Майерлинга; окна комнаты, которую занимали Мария и принц, были помечены чернильными крестами. Наконец граф Штокау получил распоряжение отправиться в Майерлинг и похоронить Марию на кладбище недалеко от Хейлигенкройца, принадлежащем монастырю того же названия. Мать усопшей должна была уполномочить его на эти действия. Монастырской службе были отданы необходимые распоряжения, касающиеся похорон. Мадам Ветцера строго запретили присутствовать при погребении, которое должно было состояться ночью и втайне. Жесткие инструкции Хофбурга запрещали графу привести с собой гроб и саван. Его также обязали ехать из Майерлинга в Хейлигенкройц в простой карете, которую он должен был взять в Вене. Ни один священник не смел сопровождать его. Гроб и саван были приготовлены в морге монастырского кладбища. Там же ожидал его и высокопоставленный комиссар полиции.

Беспричинная жестокость этих рассказов стала для мадам Ветцера тягостным испытанием. Но она понимала, что не смогла бы вынести напряжение и ужас подобного путешествия, и потому предоставила графу Штокау требуемые полномочия. Тот отправился в дорогу вместе со своим деверем, бароном Александром Балтацци.

Поздним вечером дяди Марии добрались до замка. На их звонок никто не ответил. Они ждали уже полчаса, когда из Вены прибыла еще одна карета с придворным советником Слатиным, представляющим гофмаршала двора, и личным врачом императора профессором Аухенталером, которые добились, чтобы им открыли дверь.

Затем они взломали печати на двери комнаты, в которой находилось тело Марии.

Какое зрелище ждало их!

Почти обнаженная Мария лежала на кровати. Накануне утром ее поспешно перенесли сюда, беспорядочно бросив поверх тела ворох одежды, едва прикрывавшей ее. Никто не позаботился об умершей, никто не закрыл ей глаза и не вытер кровь, вытекшую у нее изо рта. Она уже окоченела, голова была повернута в сторону, у ее изголовья никто не читал молитвы.

Был составлен протокол о самоубийстве, хотя по траектории пули, вошедшей позади левого уха, представлялось очевидным, что ее убили. Дяди Марии вынуждены были подписать это заключение, иначе пришлось бы погребение отложить и начать неизбежное следствие, которое завершилось бы еще более крупным скандалом.

Доктор Аухенталер и слуга обрядили умершую в последний путь. Ужасающая подробность – надо было надеть на одеревенелый труп платье, в котором полная радости Мария приехала в Майерлинг. Когда она была одета, причесана и в шляпе, дяди взяли ее под руки с обеих сторон и вместе с ней опустились в ночи по лестнице, будто с живой. Тупой и жестокий Хофбург не желал, чтобы в Майерлинге рядом с трупом принца оказался другой труп.[9]

Двое мужчин поместили труп Марии между собой в карете, которая выехала на горную дорогу, ведущую в Хейлигенкройц, что в шести километрах от Майерлинга. Из-за выбоин окаменевшее тело качалось при каждом толчке, падая то влево, то вправо.

Карета продвигалась медленно: погода была ужасной. Началась гололедица, и лошадям меняли подковы, чтобы они не скользили. Перед въездом в Хейлигенкройц карету остановил и сел в нее рядом с кучером высший комиссар полиции барон Горупп, отдавший приказ ехать прямо на кладбище, которое начиналось в конце обсаженной деревьями аллеи, в нескольких шагах от дороги.[10]

Только в полночь тело, отнесенное сначала в небольшой морг, было завернуто в саван и положено в гроб, наспех сколоченный монастырским плотником. Часть ночи ушла на регистрацию и подписание официальных бумаг. Дождь, туман и гололед затрудняли работу могильщиков. Только к утру с помощью обоих дядей Марии и двух комиссаров полиции гроб был опущен в землю. Настоятель монастыря прочитал молитву на могиле и благословил ее.

Спустя много времени баронесса Ветцера получила разрешение перевезти тело дочери в Вену. Она не воспользовалась им. Мария была оставлена в тиши сельского кладбища, где нашла наконец покой. Мадам Ветцера возвела в память своего дитя часовню. На ее стенах уместно было бы выгравировать благоговейные строки Шекспира:

„Не потревожим ее тени. Позволим ей пройти мимо. Не пожелаем ей зла, удерживая ее здесь и подвергая тяжким мукам этого жестокого мира".[11]

Амбуаз, 21 февраля 1929.

notes

Примечания

1

Правильней было бы «Ястребиной»: название происходит от одноименного замка, построенного в XI веке в Швейцарии и называвшегося тогда «Habichtsburg», что означает "Ястребиный замок". – Прим. переводчика.

2

Итак, будем радоваться, пока молоды (лат.). – Прим. переводчика.

3

Ради высшей славы Господней (лат.). – Прим. переводчика.

4

Бульвар, на котором расположено военное министерство. – Прим. переводчика.

5

Двое – то, что нужно, трое – перебор. – Прим. переводчика.

6

Опасения, которые испытывал тогда Франц Иосиф, не были беспочвенны. Позднее его подробно уведомили о позиции, занятой кардиналом Рамполлой. Тринадцать лет спустя на конклаве, который состоялся после смерти Льва XIII, кардинал дорого заплатил за свою верность церковным канонам. Когда казалось, что он добьется легкой победы на выборах папы, Австрия, прибегнув к чрезвычайно древнему исключительному праву, высказалась против. Франц Иосиф ничего не забыл.

7

Это была последняя церемония, на которой присутствовал эрцгерцог Иоганн Сальватор в качестве официального лица. Спустя несколько месяцев он отказался от всех титулов и прав, женился, взял имя Иоганна Орота, покинул Австрию и отправился на купленном им паруснике «Санта-Мария» в южные моря, где в июне 1890 г. погиб вблизи мыса Трес Пунтас.

8

День, когда, как вы помните, Мария отдалась принцу.

9

Полгода спустя баронесса Ветцера подала императору прошение о том, чтобы предать огласке всего для нескольких друзей документы, которые использованы мною в этой книге и проливают истинный свет на личность Марии и обстоятельства ее смерти.

Ответ императора, врученный мадам Ветцера 19 июля 1889 г. и составленный генерал-адъютантом графом Эдуардом Пуаром, свидетельствует, что император выражает позднее сожаление по поводу отданных им распоряжений:

"Его Величество, весьма сожалея по поводу обиды, которая могла быть нанесена скорбящей матери распоряжениями, отданными при погребении ее несчастной дочери, вынуждены, однако, отметить то невероятное смятение, которое царило на месте катастрофы, и необходимость быстрого принятия решений и срочного их исполнения".

10

Мы располагаем протоколом комиссара полиции Габрды, касающимся погребения Марии Ветцера. Этот протокол, находившийся в архиве графа Тааффе, был опубликован в "Нойе фрайе прессе" 11 октября 1922 г. В нем есть все мрачные подробности перевозки тела из Майерлинга в Хейлигенкройц и самого погребения.

11

Вольный перевод. – Прим. переводчика.

Table of Contents

Клод Анэ Майерлинг

ПРОЛОГ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

I ПРИНЦ-НАСЛЕДНИК

II ХОФБУРГ

III МАЛЕНЬКАЯ ГОЛУБАЯ НЕЗАБУДКА

IV 12 АПРЕЛЯ 1888 ГОДА

V СЕРДЦЕ МОЛОДОЙ ДЕВУШКИ

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

I РЕШАЮЩИЙ ЭТАП

II ВОДОВОРОТ

III ПОЛИТИКА

IV ОТРЫВНЫЕ ЛИСТЫ ОКТЯБРЬСКОГО КАЛЕНДАРЯ

V ПИСЬМО

VI 3 НОЯБРЯ 1888 ГОДА

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

I НА ОПАСНОМ ПУТИ

II СТАККАТО

III ТРЕВОГА

IV ЖЕЛЕЗНОЕ КОЛЕЧКО

V СЛУХИ

VI ИМПЕРАТОР И СОЛДАТ

VII МАЙЕРЛИНГ

ЭПИЛОГ

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11