- Астрид Линдгрен

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

- 6

- 7

- 8

- 9

- 10

- 11

- 12

- 13

- 14

- 15

- 16

- 17

- 18

- notes

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

- 6

- 7

- 8

- 9

Астрид Линдгрен

Ронья, дочь разбойника

1

В ту ночь, когда родилась Ронья, над горами гремели грозовые раскаты. Да, гроза была такая страшная, что вся нечисть, обитавшая в лесу Маттиса, испуганно заползла в свои пещеры и потайные убежища. Одни только жестокие дикие виттры, любившие грозовую погоду больше всякой другой на свете, с воем и криком метались вокруг разбойничьего замка на горе Маттиса. Их вой и крики мешали Лувис, лежавшей во внутренних покоях замка и собиравшейся родить младенца. И она сказала Маттису:

— Прогони этих жестоких виттр, мне нужна тишина. Из-за них я не слышу, что пою.

А дело в том, что Лувис, рожая ребенка, пела. Она уверяла, что так ей легче, да и младенец наверняка будет более веселым, если появится на свет под звуки песни.

Маттис схватился за самострел и выпустил в бойницу несколько стрел.

— Убирайтесь прочь, дикие виттры! — закричал он. — Нынче ночью у меня родится ребенок! Понятно вам, кошмарихи вы этакие? Дитя грозы!

— Хо-хо, нынче ночью у него родится ребенок! Дитя грозы! Надо думать, маленький и уродливый! Хо-хо!

И Маттис еще раз выстрелил прямо в стаю. Но виттры только презрительно хохотали в ответ и, злобно воя, полетели прочь над верхушками деревьев.

Пока Лувис рожала и пела, а Маттис, по мере своих сил, расправлялся с дикими виттрами, его разбойники сидели внизу у очага в большом каменном зале, ели, пили и орали ничуть не хуже виттр. Чем-то же надо им было заняться в ожидании младенца. Все двенадцать разбойников ждали того, что должно произойти наверху, в башне. Потому что за всю их разбойничью жизнь в замке Маттиса не родился еще ни один ребенок.

А больше всех ждал младенца Пер Лысуха.

— Когда же родится это разбойничье дитя?! — спрашивал он. — Я уже стар и немощен, и скоро придет конец моей разбойничьей жизни. Хорошо бы перед смертью увидеть нового разбойничьего хёвдинга.[1]

Только он произнес эти слова, как двери отворились и в зал ворвался совершенно обезумевший от радости Маттис. Ликуя, он обежал весь зал, вопя как сумасшедший:

— У меня родилось дитя! Слышите, что я говорю? У меня родилось дитя!

— Мальчик или девочка? — спросил сидевший в своем углу Пер Лысуха.

— Дочь разбойника, о радость и счастье! — заорал Маттис. — Дочь разбойника, вот она!

И через широкий порог перешагнула Лувис с ребенком на руках. Среди разбойников воцарилась мертвая тишина.

— Ну, сейчас вы у меня захлебнетесь пивом! — сказал Маттис.

Взяв девочку у Лувис из рук, он обошел с нею весь зал, показывая дочку каждому разбойнику.

— Вот! Если хотите видеть самого красивого ребенка, который когда-либо родился в разбойничьем замке, пожалуйста!

Дочка лежала у него на руках и смотрела на него ясными, широко раскрытыми глазками, в которых и капли сна не было.

— Сразу видно, этот детеныш знает кое-что и уже разбирается кое в чем, — заявил Маттис.

— А как ее назовут? — спросил Пер Лысуха.

— Ронья, — ответила Лувис. — Я решила это уже давным-давно.

— Ну, а если бы родился мальчик? — поинтересовался Пер Лысуха.

Лувис спокойно и строго взглянула на него.

— Раз я решила, что мой ребенок будет зваться Ронья, значит, и появилась на свет Ронья!

И, повернувшись к Маттису, спросила:

— Хочешь, теперь я возьму ее?

Но Маттис не желал отдавать дочку. Он стоял, удивленно глядя на ее ясные глазки, на маленький ротик, на черные волосики, на ее беспомощные ручки, и просто дрожал от любви к девочке.

— Да, малышка, в этих вот маленьких ручонках ты держишь уже мое разбойничье сердце, — заявил он. — Не знаю, как это случилось, но так оно и есть.

— Можно, я подержу ее немножко? — попросил Пер Лысуха, и Маттис положил Ронью ему на руки так бережно, словно она была золотым яичком.

— Вот тебе новый разбойничий хёвдинг, о котором ты столько болтал. Смотри, не урони ее, а не то настанет твой последний час.

Но Пер Лысуха только улыбнулся Ронье беззубым ртом.

— Она словно бы ничего и не весит, — удивленно произнес он и несколько раз поднял ее вверх и опустил вниз.

Тут Маттис разозлился и рванул ребенка к себе.

— А чего ты ждал, баранья твоя башка? Что родится здоровенный, бородатый разбойничий хёвдинг с толстым брюхом?

Тут все разбойники поняли, что скалить зубы ни к чему, да и вообще касаться этого ребенка тоже, если не хочешь, чтобы у Маттиса портилось настроение. Да и в самом деле, незачем приводить его в ярость. Поэтому они тотчас же начали хвалить и прославлять новорожденную. Они также опрокинули несколько кружек пива в ее честь, чем несказанно обрадовали Маттиса. Он сел на свое почетное место во главе стола и время от времени показывал им свое необыкновенное дитя.

— Борка, поди, лопнет от злости, — радовался Маттис. — Пусть сидит в своей жалкой разбойничьей конуре и скрипит зубами от зависти, да, гром и молния! Тут такой вой и скрежет зубовный пойдет, что всем диким виттрам, да и серым карликам в лесу Борки придется заткнуть уши, уж поверьте мне!

Пер Лысуха радостно кивнул головой и, хихикнув, сказал:

— Да уж, Борка точно лопнет от злости. Потому что теперь род Маттиса продолжится, а роду Борки — конец!

— Да, — согласился Маттис, — его роду конец, это уж точно. Нет у Борки детеныша и не будет, так и останется он бездетным.

И тут вдруг раздался громовой раскат, какого никогда не слыхивали в лесу Маттиса. Грохот был такой, что даже разбойники побледнели, а Пер Лысуха повалился на пол. Ведь он был такой слабый. Ронья неожиданно жалобно всплакнула, и этот плач потряс Маттиса больше, чем раскат грома.

— Мое дитя плачет! — вскричал он. — Что делать? Что делать?

Но Лувис спокойно взяла у него девочку, приложила к груди, и малышка сразу перестала плакать.

— Ну и громыхнуло! — немного успокоившись, восхитился Пер Лысуха. — Готов отдать душу дьяволу, что молния ударила в замок!

Да, так и есть, молния здорово постаралась. Она ударила в замок, и, как только настало утро, все увидели, что древний замок — крепость Маттиса, на самой вершине горы Маттиса, раскололся надвое. От самого высокого зубца крепостной стены и до самого глубокого сводчатого подземелья, замок был отныне поделен на две половины, а между ними зияла бездна.

— Ронья, до чего же славно начинается твое детство! — сказала Лувис, когда с дочкой на руках стояла уже у расколотой зубчатой стены, глядя на постигшую их беду.

Маттис разъярился, словно дикий зверь. Как могло случиться такое со старинным замком его предков? Но долго свирепствовать Маттис не умел и всегда находил повод для утешения.

— Ну и ладно, зато теперь у нас не будет так много лабиринтов и подвалов, полных всякого хлама. И уж никто не заблудится в замке Маттиса. Помните ведь, как это было, когда Пер Лысуха заплутал там и не мог выбраться целых четыре дня!

Вот об этом-то Пер Лысуха не любил вспоминать. Разве он виноват, что так вышло? Ведь он только пытался узнать, насколько, собственно говоря, велик замок Маттиса. И, как уже было сказано, на своем горьком опыте понял, что он огромный и что там можно заблудиться. Бедняга, он был чуть жив, когда наконец-то нашел дорогу назад, в большой каменный зал. Разбойники, слава богу, так хохотали и вопили, что он услышал их издалека. Иначе ему никогда бы не найти дорогу.

— Замком целиком мы все равно никогда не пользовались, — сказал Маттис. — И мы по-прежнему будем жить в своих залах и покоях, и в башне, там, где жили всегда. Меня бесит лишь то, что мы остались без отхожего места. Да, гром и молния, оно ведь осталось по другую сторону подвала, и мне жаль того, кто не сможет удержаться до тех пор, пока мы соорудим новое.

Но и с этим все быстро устроилось, и жизнь в Маттисборгене снова пошла своим чередом, точь-в-точь как раньше. С той только разницей, что теперь там появился ребенок. Малышка, которая, как считала Лувис, мало-помалу превращала Маттиса и всех его разбойников в большей или меньшей степени в придурков. Не то чтобы для них было вредно стать чуть помягче и пообходительней, но ведь во всем нужна мера. Ну разве не смешно было видеть, как все двенадцать разбойников и их разбойничий хёвдинг сидят в замке, блея по-овечьи и ликуя лишь потому, что крошечный детеныш только-только научился ползать по всему каменному залу; сидят с глупым видом, сюсюкая и ликуя так, словно большего чуда никогда не свершалось во всем мире. Разумеется, Ронья передвигалась по полу с невероятной быстротой, потому что она как-то исхитрялась отталкиваться левой ножкой. И разбойники находили это чем-то в высшей степени выдающимся.

— Надо сказать, что большинство детей в конце концов учится ползать, — говорила Лувис. — Без громких криков и восторга, и без того, чтобы их отцу приходилось ради этого забывать все на свете и даже совершенно забрасывать свою работу.

— Уж не хотите ли вы, чтобы Борка захватил в свои руки всю добычу и здесь, в лесу Маттиса? — с горечью спрашивала она, когда разбойники во главе с Маттисом врывались в самое неурочное время домой в замок только ради того, чтобы поглядеть, как Ронья ест свою кашку, прежде чем Лувис засунет ее в колыбель на ночь.

Но Маттис не желал слушать эту глупую болтовню.

— Ронья, голубка моя! — кричал он, когда Ронья, ловко орудуя левой ножкой, кидалась к нему навстречу по полу, как только он появлялся в дверях. А потом он сидел, держа свою голубку на коленях, и кормил ее кашкой, а его двенадцать разбойников неотрывно смотрели на них. Плошка с кашкой стояла на плите очага, неподалеку от них, и Маттис со своими грубыми кулачищами был несколько неловок, да и, кроме того, Ронья время от времени отпихивала ложку, так что часть каши брызгала на брови Маттиса. Когда это случилось в первый раз, разбойники так расхохотались, что Ронья испугалась и начала плакать. Но вскоре она поняла, что придумала какую-то веселую забаву, и охотно повторила это еще раз, — что обрадовало разбойников куда больше, чем даже самого Маттиса. Хотя вообще-то Маттис думал: что бы Ронья ни делала — бесподобно, а самой ей равной на свете нет.

Даже Лувис не могла не смеяться, видя, как Маттис сидит со своей малышкой на коленях и все брови у него в каше.

— Милый ты мой, Маттис, кто бы мог подумать, что это ты — могущественнейший хёвдинг всех гор и лесов! Если бы Борка тебя сейчас увидел, он хохотал бы, пока не лопнул!

— Скоро я отучу его хохотать! — спокойно ответил Маттис.

Борка был заклятый враг Маттиса. Так же, как отец и дед Борки были заклятыми врагами отца и деда Маттиса. Да, с незапамятных времен род Борки и род Маттиса жили во вражде друг с другом. Испокон веков были они разбойниками и грозой честного люда, которому с лошадьми, каретами и повозками приходилось пробираться сквозь чащу глухих лесов, где обитали обе разбойничьи шайки.

«Да поможет господь тому, кто попадет на разбойничью тропу!» — говорили люди; а речь шла об узком горном ущелье между лесами Борки и Маттиса. Там всегда сидели в засаде разбойники, а были ли это разбойники из шайки Борки или из шайки Маттиса, не составляло ни малейшей разницы для тех, кого грабили. Но для Борки и Маттиса разница эта была велика. Они бились не на жизнь, а на смерть из-за добычи и грабили друг друга, если по Разбойничьей тропе не проезжало столько повозок с кладью, сколько нужно.

Обо всем этом Ронья ничего не знала, она была слишком мала. Не понимала она и того, что отец ее был разбойничьим хёвдингом, которого все боялись. Для нее же он был бородатым и добрым Маттисом, который громко смеялся и пел и кормил ее кашкой. Она любила его.

Но она росла с каждым днем и начала мало-помалу изучать окружающий ее мир. Долгое время она думала, что огромный каменный зал и есть весь мир. И там она благоденствовала, там она так надежно и уверенно сидела под громадным и длинным столом и играла с шишками и камешками, которые собирал и приносил для нее Маттис. Да и каменный зал был тогда вовсе не самым плохим местом для ребенка. Там можно было хорошенько повеселиться, да и многому поучиться. Ронье нравилось, когда разбойники пели у очага по вечерам. Она тихонько сидела под столом и слушала, пока не выучила все их разбойничьи песни. А потом тоже стала принимать участие в общем хоре и пела своим звончайшим голоском. Маттис только диву давался, какой у него необыкновенный ребенок и как он замечательно поет. Научилась Ронья и танцевать. Потому что если разбойники по-настоящему брались за дело и впадали в раж, они начинали плясать и прыгать как сумасшедшие по всему залу, и Ронья вскоре поняла, как надо плясать по-настоящему. Она плясала и прыгала совершенно по-разбойничьи. Да-да, и она тоже — на радость Маттису. А когда после этого разбойники кидались на лавки у длинного стола, чтобы освежиться кружкой пива, он хвастался своей дочкой:

— Она такая же красивая, как маленькая виттра, попробуйте не согласиться! Такая же гибкая, такая же темноглазая и с такими же черными перышками на голове. Вы никогда не видели такой красивой малышки, попробуйте не согласиться!

И разбойники кивали головами, соглашаясь со своим хёвдингом. А Ронья меж тем тихонько сидела под столом со своими шишками и камешками, а когда видела ноги разбойников в лохматой меховой обувке, она играла с ними, воображая, что это — ее непослушные козы. Таких она видела в козьем загоне, куда Лувис брала ее с собой, когда нужно было доить коз.

Но за всю свою недолгую жизнь Ронья едва ли видела кого-нибудь, кроме домашних. Она ничего не знала о том, что творилось за пределами Маттисборгена. И в один прекрасный день Маттис, хотя это было ему совсем не по душе, понял, что прежнее время кончилось и настала новая пора.

— Лувис, — сказал он жене, — наш ребенок должен научиться жить в лесу Маттиса. Отпусти Ронью на волю.

— Ну вот, наконец-то ты это понял, — обрадовалась Лувис. — Это случилось бы уже давным-давно, если бы в замке распоряжалась я.

И вот Ронье была предоставлена свобода бродить по всей округе, где ей вздумается. Но прежде Маттис преподал ей несколько уроков.

— Остерегайся диких виттр и серых карликов, да еще разбойников Борки, — предупредил он дочку.

— А как я узнаю, кто такие дикие виттры и серые карлики, а кто — разбойники Борки? — спросила Ронья.

— Сама увидишь, — ответил Маттис.

— Ну, тогда ладно, — согласилась Ронья.

— Да не заблудись в лесу, — предупредил ее Маттис.

— А что мне делать, если я заблужусь? — спросила Ронья.

— Найти нужную тропинку, — ответил Маттис.

— Ну, тогда ладно, — согласилась Ронья.

— И еще остерегайся плюхнуться в речку, — предупредил ее Маттис.

— А что мне делать, если я плюхнусь в речку? — спросила Ронья.

— Плыть! — ответил Маттис.

— Ну, тогда ладно, — согласилась Ронья.

— И еще остерегайся рухнуть в Адский провал, — предупредил ее Маттис.

Он имел в виду пропасть, которая проходила в самой середине замка Маттиса, разделяя его на две части.

— А что мне делать, если я рухну в Адский провал? — спросила Ронья.

— Тогда тебе ничего больше делать не придется, — ответил Маттис, заревев так, словно вся боль мира переполнила внезапно его грудь.

— Ну, ладно, — согласилась Ронья, когда Маттис наревелся вдосталь. — Раз так, я не рухну в Адский провал. Нет ли еще чего-нибудь, чего надо опасаться?

— Ясное дело, есть, сколько хочешь, — сказал Маттис. — Но постепенно ты сама во всем разберешься. А теперь иди!

2

И Ронья пошла. Очень скоро она поняла, какой она была глупой. Как она только могла думать, что огромный каменный зал и есть весь мир! Даже громадный замок Маттиса, и тот не весь мир! Даже высоченная гора Маттиса — не весь мир. Мир был гораздо больше, чем они. Он был так велик, что дух захватывало. Разумеется, она слыхала не раз, как Маттис и Лувис беседовали о том, что было за стенами замка Маттиса. Но только теперь, увидев, как эта речка с ее бурливыми порогами шумно мчится глубокоглубоко внизу у подножия горы Маттиса, она поняла, какие бывают речки. Не раз говорили они и о лесе. Но только теперь, увидев, какой темный и удивительный этот лес, со всеми его шелестящими листвой деревьями, она поняла, что такое леса. И тихонько засмеялась, радуясь тому, что на свете есть реки и леса. Она едва могла в это поверить. Подумать только, на свете есть такие большие деревьями большие речки и озера, и все они живут своей собственной жизнью. Ну как этому не радоваться и не смеяться!

Она прошла по тропинке прямо в чащу дремучего леса и подошла к небольшому озерцу. Дальше ходить Маттис ей не велел. Озеро чернело среди темных елей, и только лилии, плывущие по воде, сияли белизной. Ронья не знала, что это лилии, но она долго смотрела на них и радовалась, что они есть на свете.

Целый день оставалась она у озера и делала там много такого, чего никогда прежде и не приходило ей в голову. Она бросала в воду еловые шишки и хохотала, когда они кувыркались на волнах, стоило ей только поболтать ногами в воде. Никогда в жизни не было ей так весело. Ее ноги, казалось, обрадовались свободе, когда им довелось поплескаться в воде, и еще больше обрадовались, когда им довелось карабкаться по деревьям. Озеро окружали огромные, поросшие мхом валуны, на которые можно было взбираться, и ели и сосны, за сучья которых можно было цепляться. Ронья взбиралась и цеплялась до тех самых пор, пока солнце не начало садиться за вершинами гор, поросшими лесом. Тогда она съела хлеб и выпила молоко, которые захватила с собой в кожаном мешочке. Потом улеглась на мшистую кочку, чтобы немного отдохнуть, а над ее головой, в вышине, шумели деревья. Она лежала, глядя на деревья, и тихонько смеялась от радости, что они есть на свете. Потом она заснула.

Когда она проснулась, был уже темный вечер, и она увидела, как над верхушками елей горят звезды. Тогда она поняла, что мир еще громаднее, нежели думала она. Но ее опечалило, что, хотя на свете есть звезды, достать их невозможно, как к ним ни тянись.

Она была в лесу уже гораздо дольше, чем ей разрешили. Пора было отправляться домой, а не то Маттис сойдет с ума, в этом она была уверена.

Звезды отражались в озере, все остальное тонуло в кромешной тьме. Но к темноте она привыкла. Она ее не пугала. Ведь в замке Маттиса зимними вечерами, когда, бывало, погаснет огонь, стояла такая жуткая темень, гораздо чернее, чем во всех лесах! Нет, темноты она не боялась.

Только она собралась идти, как вспомнила вдруг про кожаный мешочек. Он по-прежнему лежал на поросшем мхом валуне, сидя на котором она ела хлеб и пила молоко. И она вскарабкалась в темноте на валун, чтобы забрать мешочек. И вдруг ей показалось, что здесь, стоя на этом высоком валуне, она приблизилась к звездам. И, протянув руки ввысь, она попыталась достать с неба хотя бы несколько звезд, чтобы принести их домой в кожаном мешочке. Но у нее ничего не получилось, так что она взяла свой мешочек и слезла с валуна. Тут она увидела нечто испугавшее ее. Повсюду среди деревьев сверкали глаза. Плотное кольцо глаз, карауливших ее, окружило валун, а она этого раньше не заметила. Никогда прежде не видала она глаз, которые светились бы в темноте, и ей они пришлись не по душе.

— Что вам надо? — закричала она.

Но ответа не последовало. Однако глаза придвинулись еще ближе. Они медленно-медленно приближались, и она услыхала бормочущие голоса, удивительные, старческие, серые, бесцветные голоса, которые бормотали, сливаясь воедино:

— Сс…серые кк…карлики, всс…се-всс…се до одд…ного, зз…десь чч…человек, зз…десь, в лесс…су Сс…серых кк… кар ликов, чч…человек! Сс…серые кк…карлики, всс…се-всс…се до одного, кк…кусайте и бб…бейте чч…человека! Сс…серые кк…карлики, всс…се-всс…се до одного, кк…кусайте и бб…бейте чч…человека!

И внезапно они очутились внизу, у самого подножия ее валуна, диковинные серые существа, наверняка желавшие ей зла. Она их не видела, но чувствовала, что они там, и все в ней содрогалось от ужаса. Теперь она поняла, как они опасны, эти серые карлики, которых ей велел остерегаться Маттис. Но было уже слишком поздно.

Они принялись колотить по валуну палками и дубинками или чем-то там еще у них в руках. Что-то так мерзко хлопало, грохотало и трещало в лесной тишине; и Ронья закричала от страха.

Когда она закричала, карлики перестали колотить по валуну. Но вместо этого она услыхала нечто еще более страшное. Они начали карабкаться вверх, на валун. Они приближались со всех сторон в темноте. Она услыхала, как они скребутся по валуну, взбираясь все выше и выше, она услыхала их бормотанье:

— Сс…серые кк…карлики, всс…се-всс…се до одного, кк…кусайте и бб…бейте!

Тут Ронья в полном отчаянии закричала еще громче и стала наносить удары во все стороны. Она знала: вот-вот они набросятся на нее и закусают до смерти. Ее первый день в лесу станет ее последним днем.

Но в ту же самую минуту она услыхала какой-то рев. Так отчаянно реветь и рычать мог только Маттис. Да, вот и он сам, ее Маттис, он шел там вместе со своими разбойниками, их факелы пылали среди деревьев, а рев и крики Маттиса эхом отзывались в лесу:

— Прочь, серые карлики! Убирайтесь к черту, пока я вас не укокошил!

И тут Ронья услыхала, как ударялись о землю маленькие тела, бросавшиеся вниз с валуна. При свете факелов она увидала их, серых маленьких карликов, которые спасались бегством, а потом исчезли в темноте.

Усевшись на кожаный мешочек, она съехала, как на санках, с крутого обрывистого валуна. А вскоре подоспел и Маттис. Он схватил ее, обнял, и она заплакала, уткнувшись в его бороду, и плакала все время, пока он нес ее домой, в замок Маттиса.

— Теперь ты знаешь, что такое серые карлики, — сказал Маттис, когда они сидели у очага и грели холодные ножки Роньи.

— Да, теперь я знаю, что такое серые карлики, — повторила Ронья.

— Но как тебе с ними обращаться, этого ты не знаешь, — продолжал Маттис. — Если ты боишься, они чувствуют это издалека, и тогда они становятся опасными.

— Да, — вмешалась Лувис, — все это примерно так и есть. Поэтому надежней всего — ничего не бояться в лесу Маттиса.

— Этого я не забуду, — сказала Ронья.

Тут Маттис вздохнул и крепко обхватил ее:

— Но ты помнишь, что я сказал? Чего ты должна остерегаться еще?

Да, ясное дело, она помнила об этом. И все последующие дни Ронья ничего другого не делала, как только остерегалась того, что опасно, и училась не бояться. Маттис сказал: она должна остерегаться плюхнуться в речку. Поэтому она с наслаждением прыгала на скользких камнях у самой кромки берега реки, где вода шумела и бурлила сильнее всего. Не могла же она уйти в самую дремучую чащу леса и остерегаться там плюхнуться в речку! Если уж нужно, чтобы из всего вышла какая ни на есть польза, ей необходимо находиться поблизости от речных порогов и водопадов, а не в каком-нибудь другом месте. Но чтобы подобраться к этим порогам и водопадам, нужно было вскарабкаться на гору Маттиса, которая крутым обрывом падала вниз, к реке. Таким образом Ронья также могла упражняться в том, чтобы не бояться. В самый первый раз было трудно, тогда она боялась так, что ей пришлось зажмуриться. Но мало-помалу она становилась все более и более дерзкой. И вскоре знала, где какая расселина, куда можно поставить ногу и где надо уцепиться пальцами ног за уступы, чтобы крепче держаться и не свалиться вниз, в водопад.

«Повезло же мне, — думала она, — что удалось найти такое место, где можно и остерегаться, чтобы не свалиться в речку, и еще научиться не бояться».

Так проходили ее дни. Ронья только и делала, что остерегалась и упражнялась гораздо больше, чем Маттис и Лувис знали об этом. В конце концов она стала Гибкой и сильной, словно маленькая зверюшка, которая ничего на свете не боялась. Ни серых карликов, ни диких виттр, ни заблудиться в лесу, ни упасть в реку. Она еще не начала остерегаться того, чтобы не рухнуть в Адский провал, но думала, что скоро примется и за это.

Зато замок Маттиса она изучила от подвалов до конька на крыше и зубцов крепостных стен. И повсюду отыскивала пустынные заброшенные залы, куда никто, кроме нее, никогда не заглядывал. И она ни разу не заблудилась ни в одном из подземных ходов и подвалов с низкими сводами, ни в одной из мрачных пещер. Она знала теперь все тайные подземные ходы замка и тайные узкие тропки. Она знала их наперечет и находила повсюду. Хотя охотней всего она проводила время в лесу и бегала там, пока было светло.

Но когда наступал вечер, а с ним и темнота, когда в каменном зале замка зажигали огонь, она являлась домой, падая от усталости, — ведь целый день она только и делала, что остерегалась и упражнялась в том, чтобы ничего не бояться. В это время из разбойничьих набегов возвращался Маттис со своими разбойниками. И Ронья сидела вместе с ними у огня и распевала разбойничьи их песни.

Но об их разбойничьей жизни она ровно ничего не знала. Она видела, как они подъезжают к замку с какой-то кладью, груженной на спины лошадей. С разной кладью в тюках и кожаных мешках, в ларях и шкатулках. Но где они брали все это, никто из них ей не говорил, а интересовало ее это ничуть не больше, чем вопрос о том, откуда берется дождь. На свете есть немало разных непонятных вещей; это-то она успела заметить.

Иногда она слышала болтовню о разбойниках Борки и тогда вспоминала, что их ей тоже следует опасаться. Но никого из них она еще не видела.

— Не будь Борка такой скотиной, я почти что мог бы пожалеть его, — сказал однажды вечером Маттис. — Солдаты охотятся за ним в лесу, у него нынче нет ни минутки покоя. А вскоре они, верно, выкурят его из его разбойничьей норы. Да, да, он, ясное дело, дерьмо, так что это пускай, но, во всяком случае…

— Вся шайка разбойников Борки — все до одного — дерьмо, — заявил Пер Лысуха, и все с ним согласились.

«Повезло же мне, что разбойники Маттиса лучше», — подумала Ронья.

Она посмотрела на них, на всех сидевших у длинного стола и глотавших похлебку.

Обросшие бородой и грязные, шумные, сварливые и совершенно одичавшие. Однако никто не посмеет прийти сюда и обозвать их при ней дерьмом. Пер Лысуха и Чегге, Пелье и Фьосок, Ютис и Юен, Лаббас и Кнутас, Турре и Чурм, Стуркас и Коротышка Клипп — все они ее друзья и пойдут за нее в огонь и воду, уж это-то она знала.

— Счастье, что мы здесь — в замке Маттиса, — радовался Маттис. — Здесь мы в такой же безопасности, как лис в норе или орел на вершине скалы. Пусть только явятся сюда эти дурьи башки — солдаты, они полетят ко всем чертям, и они это знают!

— Полетят и завоняют! — сказал довольный Пер Лысуха.

Все разбойники согласились с ним. Они только и делали, что смеялись при одной мысли о том, какие тупоумные должны быть те, кто попытается ворваться в замок Маттиса. Замок стоял на своей скале, неприступный со всех сторон. Только на южном склоне змеилась вниз узкая коротенькая лошадиная тропка, которая исчезала в лесной чаще у самого подножия. С трех же других сторон гора Маттиса круто падала вниз своими обрывистыми уступами.

— Нет на свете такой дурьей башки, которая осмелилась бы вскарабкаться тут наверх! — кудахтали от смеха разбойники.

Они ведь не знали, где именно Ронья вечно упражняется в том, чтобы ничего не бояться.

— А если они вздумают подняться вверх по лошадиной тропке, то неожиданно застрянут у Волчьего ущелья, — сказал Маттис. — Там мы остановим их, сбрасывая вниз огромные валуны. И все прочее также.

— И все прочее также! — повторил Пер Лысуха и хихикнул при одной мысли о том, как можно остановить солдат у Волчьего ущелья. — Немало волков прихлопнул я там в мои прежние денечки, — добавил он, — теперь же я слишком стар и никого, кроме моих собственных блох, мне больше не прищелкнуть. Хо-хо! Верно я говорю?

Ронья поняла, что Пера Лысуху надо пожалеть, потому что он такой старый. Но она не поняла, почему какие-то дурацкие кнехты[2] должны приходить к Волчьему ущелью и поднимать там шум. А вообще-то ей хотелось спать и не было сил думать об этом. Она забралась на скамейку, где обычно спала, и лежала там, не смыкая глаз. До тех пор пока не услыхала, как Лувис запела Волчью песнь. Она пела ее каждый вечер, когда разбойникам пора было отойти от горящего очага и разойтись по каморкам, где они спали. В каменном зале оставались только трое — Ронья, Маттис и Лувис. Ронье нравилось лежать в своей постели и сквозь щелку полога смотреть, как вспыхивает и медленно угасает огонь, пока Лувис поет свою песнь. Сколько Ронья помнила, она всегда слышала, как мама поет на ночь Волчью песнь. Это означало, что пора спать. Но прежде, чем сомкнуть глаза, она радостно подумала: «Завтра, завтра я встану пораньше!»

Лишь только занимался новый день, Ронья тотчас же вскакивала на ноги. Какая бы ни была погода, ей непременно нужно было в лес, и Лувис давала ей с собой в кожаном мешочке хлеб и фляжку молока.

— Ты — дитя грозовой ночи, — говорила Лувис, — и к тому же еще — дитя ночи виттр. Такие легко становятся добычей всякой нечисти, это всем известно. Так что смотри, как бы виттры не схватили тебя.

Ронья не раз видела, как дикие виттры парят над лесом, и быстренько отползала в сторону и пряталась. Виттры были самыми коварными изо всей нечисти в лесу Маттиса. Их надо было остерегаться, если хочешь остаться в живых, так говорил Маттис. И большей частью из-за них ему так долго пришлось держать Ронью дома, в замке. Красивые, неистовые и жестокие были эти виттры. С остекленевшими глазами летали они над лесом, высматривая, кого бы разодрать в кровь своими острыми когтями.

Но никакие дикие виттры не могли отпугнуть Ронью от ее тропок и от любимых мест, где она жила своей одинокой лесной жизнью. Да, она была одна в лесу, но ей не был нужен никто. Да и кто мог быть ей нужен? Дни ее были заполнены жизнью и счастьем, только они страшно быстро таяли. Лето прошло, и уже наступила осень.

А дикие виттры всегда становились еще неистовее по мере того, как приближалась осень. Однажды они целый день гонялись за Роньей по всему лесу до тех пор, пока она не почувствовала, что теперь ей и в самом деле грозит настоящая опасность. Правда, она умела бегать с быстротой лисицы и знала все потайные убежища в лесу. Но виттры упрямо преследовали ее, и она слышала их пронзительные крики.

— Хо-хо! Маленький красивый человечек! Иди-ка сюда! Сейчас мы разорвем тебя когтями, сейчас прольется кровушка, хо-хо!

Тогда она нырнула в лесное озерцо и поплыла под водой на другой берег. Там она взобралась на густую ель и спряталась меж ветвей, слушая, как виттры ищут ее и яростно вопят:

— Где этот маленький человечек, где эта девчонка, где она? Иди сюда! Мы разорвем тебя когтями! Сейчас прольется кровушка! Хо-хо!

Ронья продолжала сидеть в своем убежище до тех пор, пока не увидела, как виттры исчезают над верхушками деревьев. Однако оставаться в лесу она все-таки больше не хотела. Но до ночи и до Волчьей песни, которую пела Лувис, было еще много времени, и потому ей пришло в голову, что теперь ей и нужно сделать то, что она давно уже задумала. Ей нужно подняться на крышу замка и поучиться осторожности, чтобы не рухнуть в Адский провал.

Много раз слышала она о том, как замок Маттиса раскололся в ту ночь, когда она родилась. Маттису никогда не надоедало рассказывать об этом:

— Гром и молния! Какой грохот! Ты бы только слышала! Ну да, вообще-то ты слышала, хотя только-только родилась! Какая ты была тогда крошечная, бедняжка! Бах! Бах! И вместо одного замка у нас оказалось целых два, с провалом посредине. И никогда не забывай того, что я тебе сказал: берегись, не то рухнешь в Адский провал.

И вот теперь она как раз и решила поберечься. Это было самое лучшее, что она могла сделать, пока виттры бесновались в лесу.

Много раз бывала она на крыше, но никогда не подходила к страшной пропасти, которая разверзлась у нее под ногами, не огороженная никакой защитной стеной. Она подползла на животе к самому краю провала. Ух, до чего было страшно! Намного страшнее, чем она думала!

Взяв один из камней, валявшихся на краю, она бросила его в бездну и задрожала от ужаса, услыхав глубоко-глубоко внизу шум падения. Такой глухой и такой отдаленный! Да, этой бездны в самом деле надо было остерегаться! Но пропасть, разделявшая обе половины замка, вовсе не была такой уж страшно широкой. Если сильно оттолкнуться и прыгнуть, ее, поди, можно перескочить! Хотя вряд ли найдутся такие чокнутые! А может, все-таки стоит осторожненько попробовать? Поучиться остерегаться такой опасности? Она снова заглянула вниз в пропасть. Ух, какая жуткая глубина! Потом она глянула наверх, чтобы понять, как лучше всего перепрыгнуть через провал. И тут вдруг увидела то, что чуть не заставило ее от удивления плюхнуться в пропасть. Чуть поодаль, на другом краю провала кто-то сидел, похоже, что ее ровесник! Он болтал ногами над Адским провалом!

Ронья, конечно, знала, что она — не единственный ребенок в мире. Она была единственным ребенком только в замке Маттиса, да и в лесу Маттиса тоже. Но Лувис говорила, что в других краях полным-полно детенышей двух разных видов: таких, которые станут Маттисами, когда вырастут, и таких, из которых получатся Лувис. Сама же Ронья станет совсем как Лувис. Но она почувствовала, что тот, болтавший ногами над Адским провалом, — тот непременно станет Маттисом.

Он еще не замечал ее. Ронья не отрывала от него глаз. И потом тихонько засмеялась от радости, что он есть на свете.

3

И тут он увидел ее. А увидев, тоже рассмеялся.

— А я знаю, кто ты! — сказал он. — Ты — та самая дочь разбойника, что бегает в здешнем лесу. Я видел тебя там однажды.

— А ты кто такой? — спросила Ронья. — И как попал сюда?

— Я — Бирк, сын Борки. Я здесь живу. Мы переехали сюда нынче ночью.

Ронья вытаращила на него глаза.

— Кто это — мы?

— Борка и Ундис, и я, и наши двенадцать разбойников.

Не сразу дошли до нее те возмутительные слова, что он произнес, но в конце концов она сказала:

— По-твоему, весь Северный замок битком набит всяким сбродом?

Он засмеялся:

— Да нет. Там одни лишь честные разбойники Борки. А вот там, где живешь ты, собралось одно дерьмо. Об этом вечно только и слышишь!

— Вот как? Ты об этом слышишь! Ну и нахал же ты!

В ней все кипело. Но и это было еще не все.

— А вообще-то, — сказал Бирк, — это вовсе уже не Северный замок. С нынешней ночи он зовется крепость Борки, запомни!

Ронья просто задохнулась от дикого гнева. Крепость Борки! С ума сойти! Какие же негодяи люди Борки! А этот олух, что сидит тут и ухмыляется, — он же один из них!

— Гром и молния! — воскликнула она. — Ну, погоди, стоит только Маттису услышать эту новость, как все разбойники Борки мигом вылетят из замка!

— Ну, это мы еще посмотрим! — сказал Бирк.

Но Ронья думала о Маттисе и содрогалась от ужаса. Она не раз видела, как он теряет разум от ярости, и хорошо представляла себе, как это может быть. Она понимала, что теперь-то наверняка замок Маттиса еще раз расколется пополам, и застонала при одной мысли об этом.

— Что с тобой? — спросил Бирк. — Тебе худо?

Ронья не ответила. Сколько можно слушать этого дерзкого мальчишку! Теперь надо что-то делать. Разбойники Маттиса скоро должны вернуться домой, и тогда, гром и молния, все эти дерьмовые разбойники из банды Борки вмиг вылетят из замка Маттиса! Вылетят куда быстрее, чем туда попали!

Она поднялась, — чтобы уйти. Но тут увидела, что задумал сделать Бирк. Этот мошенник и вправду задумал перепрыгнуть через Адский провал! Он стоял там, на другой стороне пропасти, прямо напротив нее, и вдруг приготовился к прыжку. Тогда она закричала:

— Только посмей перепрыгнуть! Дам по морде так, что нос отвалится!

— Ха-ха! — засмеялся Бирк и одним прыжком метнулся через пропасть. — Попробуй так! — с легкой ухмылкой сказал он.

Этого ему говорить не следовало, этого она стерпеть не могла. Разве мало того, что он и эти его дерьмовые дружки устроили себе крепость в замке Маттиса? Но ни один разбойник из их шайки не смеет являться сюда и делать такие прыжки, какие не мог бы повторить разбойник Маттиса!

И она прыгнула. Да, она это сделала! Она сама не знала, как это получилось, но Ронья вдруг перелетела через Адский провал и приземлилась на другой его стороне.

— А ты не такая уж тихоня, — сказал Бирк и тотчас же прыгнул следом за ней. Но Ронья не собиралась ему уступать. Снова прыгнув, она перелетела через пропасть обратно. Пусть он стоит теперь там и пялится на нее сколько вздумается!

— Ты ведь собиралась дать мне по морде! Почему же ты этого не делаешь? — сказал Бирк. — Я иду к тебе!

— Вижу, — ответила Ронья.

И он явился вновь. Но даже и теперь она не стала его дожидаться. Она опять прыгнула через пропасть и собиралась прыгать до тех пор, пока не испустит дух, если это нужно для того, чтобы избавиться от Бирка.

А потом никто из них не произнес больше ни слова. Они только прыгали. Безумно и неистово прыгали они взад-вперед через Адский провал. Слышалось только их учащенное дыхание. Да лишь время от времени каркали на зубцах крепостной стены вороны. А в остальном было отвратительно тихо. Казалось, будто замок Маттиса, стоя на горе, затаил дыхание перед чем-то грозным и опасным, что должно вот-вот произойти.

«Да, скоро, верно, мы оба приземлимся на дно Адского провала, — подумала Ронья, — но тогда хотя бы настанет конец этому нескончаемому прыганью!»

И вот Бирк снова перелетел через пропасть прямо ей навстречу, а она приготовилась к новому прыжку. Да, и она тоже. Который раз подряд, она уже не знала. Казалось, будто она никогда ничего другого не делала, кроме как перепрыгивала через пропасти, чтобы избавиться от мошенников этого Борки.

И тут она увидела, как Бирк угодил на камень, лежавший на самом краю пропасти, как раз там, где приземлился. И услыхала, как он крикнул, прежде чем исчезнуть в бездне.

А потом она слышала только карканье ворон. Она закрыла глаза с одним желанием, чтобы этого дня никогда не было. И Бирка тоже не было бы на свете. И чтобы они никогда не прыгали через Адский провал.

Потом она подползла на животе к самому краю пропасти и заглянула вниз. И тут она увидела Бирка. Он стоял прямо под ней, на каком-то камне, или на балке, или на чем-то другом, торчавшем из треснувшей стены. На чем-то таком маленьком, что там помещались лишь его ноги и ничего больше. Он стоял над глубоким Адским провалом, а руки его судорожно нащупывали опору, какую-нибудь щербинку, за которую можно было бы зацепиться и которая помешала бы ему рухнуть вниз, в бездну. Но он знал, и Ронья знала тоже, что самому ему оттуда не выбраться. Ему придется стоять там, пока не иссякнут силы, они оба знали это, а потом Бирка, сына Борки, больше не будет на свете.

— Держись! — сказала Ронья, и он, слегка ухмыльнувшись, ответил:

— Придется! А чем еще здесь заниматься!

Но было заметно, что ему страшно.

Ронья сорвала с себя плетеный кожаный ремень, который всегда носила свернутым в клубок на поясе. Он помогал ей много раз, когда она карабкалась на деревья и цеплялась за ветки во время своей лесной жизни. Теперь она сделала большую петлю на одном конце ремня, а другой обвязала вокруг пояса. Затем она спустила ремень вниз, Бирку, и увидела, как блеснули его глаза, когда ремень, болтаясь, мелькнул над его головой. Да, она увидела: ремень оказался как раз нужной длины, что было большой удачей для этого мошенника, сына Борки.

— Обвяжись ремнем, если можешь, — сказала она. — А когда я крикну, начинай карабкаться вверх! Но не раньше!

Гроза, разразившаяся той ночью, когда она родилась, вырвала из крепостной стены целую каменную глыбу. И, к счастью, она лежала неподалеку от края пропасти. Ронья улеглась на живот, как раз за этой глыбой, а потом крикнула:

— Давай!

И вскоре почувствовала, как на животе у нее натянулся ремень. Ей стало больно. Каждый рывок ремня, пока Бирк карабкался наверх, заставлял ее стонать.

«Скоро я тоже разорвусь пополам, точь-в-точь как раскололся замок Маттиса», — подумала она и сжала зубы, чтобы не закричать.

Внезапно она почувствовала облегчение. И вот перед ней уже стоит Бирк и смотрит на нее! Она продолжала лежать, пытаясь понять, в силах ли она дышать. И тогда он сказал:

— А, стало быть, ты лежишь тут!

— Да, я лежу тут, — ответила Ронья. — Ну как, напрыгался?

— Нет, придется прыгнуть еще раз, чтобы попасть на другую сторону пропасти. Мне ведь надо домой, в крепость Борки! Поняла?

— Снимай сперва мой ремень, — велела Ронья, поднявшись на ноги. — Не хочу быть связанной с тобой дольше, чем нужно!

Он размотал пояс.

— Разумеется! — согласился он. — Но после того, что случилось, я как будто все равно связан с тобой. Без всякого ремня.

— Хорошенького понемножку! — ответила Ронья. — Катись отсюда подобру-поздорову! Вместе с твоей крепостью Борки!

Сжав кулак, она стукнула Бирка по носу.

Он улыбнулся.

— Советую тебе больше этого не делать! Но ты все равно добрая, раз спасла мне жизнь, спасибо тебе!

— Сказано тебе, катись! — крикнула Ронья и убежала прочь, не оглядываясь.

Но когда она стояла уже у каменной лестницы, которая вела от крепостной стены вниз, в замок Маттиса, она услышала, как Бирк кричит:

— Эй ты, дочь разбойника! Когда-нибудь мы еще обязательно встретимся!

Повернув голову, она увидела, что он приготовился к своему очередному прыжку. И тогда она воскликнула:

— Хоть бы ты снова сверзился туда, дерьмо ты этакое!

Все оказалось гораздо хуже, чем она думала. Маттис пришел в такую ярость, что даже его разбойники испугались.

Но сначала никто не хотел верить ее рассказу. Маттис впервые в жизни рассердился на Ронью.

— Иной раз можно и приврать! Или выдумать что-нибудь забавное! Да только такую чушь пороть не смей! Разбойники Борки в замке Маттиса! Да, ты на выдумки горазда! У меня аж кровь в жилах закипела, хоть я и знаю, что это — враки!

— Вовсе это не враки, — возразила Ронья.

И она снова попыталась рассказать ему о том, что узнала от Бирка.

— Врешь ты все, — повторил Маттис. — Во-первых, у Борки нет никакого мальчишки. У него не может быть детей, об этом всегда ходили толки.

Все разбойники сидели молча, не смея вымолвить ни слова. Но под конец Фьосок открыл рот:

— Да, это так, но говорят, у него все-таки есть мальчишка. Ну, тот самый, что Ундис родила от страха в ту самую ночь, когда разразилась страшная гроза. Ну, когда у нас появилась Ронья, помнишь?

Маттис вперил в него взгляд:

— И никто не сказал мне об этом! Ну, выкладывайте, есть еще на свете какая-нибудь дьявольщина, которую мне не привелось узнать?

Обведя зал диким взглядом, он с громким воплем схватил по пивной кружке в каждую руку и грохнул их о стену с такой силой, что пиво с шипением вылилось на пол.

— А теперь этот змееныш Борки разгуливает по крыше замка Маттиса? И ты, Ронья, говорила с ним?

— Он говорил со мной, — ответила Ронья.

С громким воплем схватил Маттис баранье жаркое, стоявшее на длинном столе, и швырнул его в стену так, что ломтики сала закружились в воздухе.

— И ты говоришь, будто этот змееныш утверждает, что поганый пес, его отец, вместе со всем разбойничьим сбродом перебрался в Северный замок?

Ясное дело, Ронья боялась, что Маттис, недослушав до конца, потеряет от злости разум. Но злоба была теперь просто необходима, чтобы вышвырнуть разбойников Борки, и поэтому она сказала:

— Да, это так. И теперь Северный замок называется крепость Борки, запомни это!

С громким воплем схватил Маттис суповой котел, висевший над очагом, и швырнул его в стену. Да так, что похлебка брызгами разлетелась во все стороны.

Лувис между тем сидела молча и только смотрела и слушала. Теперь она тоже разозлилась, и это было заметно. Взяв в руки миску с теплыми куриными яйцами, принесенными с птичьего двора, она подошла к Маттису.

— Вот тебе, — сказала она. — Но помни, ты сам уберешь за собой!

Маттис ваял яйцо, сначала одно. Потом другое, третье. И с безумными воплями стал швырять их, да так, что на полу растеклась настоящая яичница.

А потом заплакал.

— Жил я спокойно, как лис в своей норе и орел на вершине скалы, вот, так я всегда говорил. А теперь…

Бросившись на пол, он растянулся во весь рост, он плакал, кричал и сыпал проклятия до тех пор, пока Лувис это не надоело.

— Нет, на сегодня хватит, — сказала она. — Если в твоей шкуре завелись блохи, нечего тут валяться и скулить! Поднимайся и сделай лучше что-нибудь, вместо того чтобы плакать да орать.

Голодные разбойники уже сидели за столом. Лувис принесла баранье жаркое, валявшееся на полу, и слегка отряхнула его.

— Оно стало только мягче, — сказала она в утешение и стала нарезать толстые ломти мяса разбойникам.

Насупившись, Маттис поднялся на ноги и занял свое место за столом. Но он ничего не ел. Он сидел, обхватив свою черную, лохматую голову руками, и негромко рычал, вздыхая иногда на весь каменный зал.

И вот тогда к нему подошла Ронья. Она обвила рукой его шею и прижалась щекой к его щеке.

— Не печалься, — сказала она. — Теперь дело только за тем, чтобы вышвырнуть их из замка.

— Нелегко это сделать! — глухо произнес Маттис.

Весь вечер сидели они перед очагом, пытаясь придумать, как им поступить.

Маттис хотел знать, как вытравить блох из шкуры, как выгнать разбойников Борки из замка Маттиса, если они, что вполне вероятно, засели там крепко. Но прежде всего ему хотелось знать, как эти его заклятые враги, как эти паршивые миккели,[3] эти псы-ворюги смогли пробраться в Северный замок так, что ни один разбойник Маттиса ничего не заметил. Всякий, будь то пеший или конный, кому нужно было попасть в замок Маттиса, должен был пересечь Волчье ущелье, а там день и ночь неусыпно стояли на страже люди Маттиса. И все-таки никто из них не заметил и тени хотя бы одного разбойника из шайки Борки. Пер Лысуха презрительно расхохотался.

— Ну и ну! Неужто ты, Маттис, думал, что они, прогуливаясь по округе, явятся сюда через Волчье ущелье? Да еще весьма учтиво скажут тебе: потеснитесь-ка, добрые друзья, потому что нынче ночью мы хотим переселиться в Северный замок!

— Как же они туда попали?! Объясни мне. Ты ведь знаешь все на свете!

— Да уж во всяком случае не через Волчье ущелье и не через крепостные ворота, — ответил Пер Лысуха. — Ясное дело, они явились с севера, оттуда, где у нас никакой стражи нет.

— Еще чего, зачем там стража? Там ведь нет никакого входа в замок, а лишь одна крутая горная стена. Хотя они, может, летают или умеют ползать, как мухи, по отвесным скалам и потом проникать через маленькие бойницы? Не так ли?

Но тут ему в голову пришла внезапно какая-то мысль, и он уставился на Ронью.

— А вообще-то, что ты делала наверху, на крыше?

— Я старалась не упасть в Адский провал, — ответила Ронья.

Она страшно жалела, что не расспросила Бирка чуть подробнее. Тогда бы он, быть может, рассказал ей, как разбойникам Борки удалось пробраться в Северный замок. Но теперь было не время думать об этом.

Маттис выставил на ночь стражей не только у Волчьего ущелья, но и на крыше.

— Ну и дерзкий же этот Борка! — сказал он. — А вдруг он, словно бешеный бык, перескочит через Адский провал и захочет вовсе выгнать нас из замка Маттиса?

Схватив кружку с пивом, он швырнул ее в стену так, что пиво расплескалось по всему каменному полу.

— А сейчас я ложусь, Лувис! Но не для того, чтобы спать, а чтобы пораскинуть мозгами и осыпать врагов проклятиями. И горе тому, кто мне помешает!

Ронья тоже не заснула в этот вечер. Все внезапно стало таким ужасно несправедливым и печальным. Почему так случилось? А этот Бирк, которому она так обрадовалась, когда впервые увидела его? И почему, когда ей наконец-то встретился ровесник, он непременно должен был оказаться маленьким гнусным разбойником из шайки Борки?

4

Наутро Ронья проснулась рано. Отец уже сидел за столом и ел кашу. Ел он вяло. Мрачно подносил ложку ко рту, но иногда забывал при этом, что надо открывать рот. Так что каши ему доставалось совсем немного. И лучше не стало, когда Коротышка Клипп, который вместе со Стуркасом и Чегге нес ночью стражу у Адского провала, внезапно ворвался в каменный зал с криком:

— Борка ждет тебя, Маттис! Он стоит на той стороне Адского провала и кричит, что желает сию же минуту потолковать с тобой!

Затем Коротышка Клипп быстро отскочил в сторону, что было умно с его стороны, так как деревянная плошка Маттиса с кашей в тот же миг пролетела мимо самого его уха и ударилась о стену так, что каша брызнула во все стороны.

— Ты сам уберешь за собой, — строго напомнила мужу Лувис, но Маттис ее не слышал.

— Вот как, Борка желает потолковать со мной! Гром и молния! Так и быть, я с ним поговорю, только после ему вряд ли останется в жизни много времени на разговоры! — сказал Маттис и стиснул зубы так, что они заскрипели.

Тут из спальных боковуш[4] узнать, что случилось, сбежались в каменный зал разбойники.

— Лопайте свою кашу! Да побыстрее, так, словно вам пора на пожар! — приказал Маттис. — А потом мы схватим этого бешеного быка за рога и сбросим его в Адский провал!

Ронья быстро оделась. Много времени на это не потребовалось, потому что поверх рубашки ей надо было надеть лишь короткий кафтанчик из жеребячьей кожи и длинные штаны. Ей не приходилось тратить время на то, чтобы надевать, сапоги или башмаки, когда нужно было, как, например, сейчас, поторапливаться. Она ходила босиком до самого снега.

Если бы все шло как всегда, она немедленно отправилась бы бродить по лесу. Но все было уже не как всегда, и теперь ей пришлось подняться на крышу вместе со всеми — поглядеть, что там произойдет.

Маттис позвал своих разбойников, и, еще доедая на ходу кашу, они вместе с Лувис и Роньей храбро поднялись по ступенькам каменной лестницы замка на крышу. Один только Пер Лысуха остался сидеть со своей плошкой каши, сокрушаясь, что уже не в силах участвовать вместе со всеми в таком любопытном деле.

— Слишком много лестниц у нас в доме, — брюзжал он. — Да к тому же ноги меня не слушаются.

Стояло ясное, холодное утро. Первые красные лучи солнца освещали дремучие леса вокруг замка Маттиса. Ронья видела эти лучи над зубчатыми стенами. А ей хотелось быть там, внизу, в ее тихом зеленом мире. Не здесь, у Адского провала, где Маттис и Борка со своими разбойниками стояли друг против друга. И не спускали друг с друга глаз.

«Вон что, вот как он выглядит, этот дрянной миккель», — подумала она, увидев, что Борка стоит, широко расставив ноги и подняв вверх голову, перед толпой своих разбойников. Ей показалось, что он не такой рослый и красивый, как Маттис, и это пришлось ей по душе. Но нельзя отрицать, что он был сильным с виду. Конечно, невысок ростом, но широкоплеч и силен. Да к тому же рыжеволос, с торчащими во все стороны космами. Рядом с Боркой стоял еще один, тоже рыжеволосый, хотя волосы лежали у него на голове словно медный шлем. Да, это Бирк стоял рядом с отцом. Казалось, ему было весело наблюдать все это представление. Он украдкой кивнул ей, словно они были старыми друзьями. Как он только посмел так подумать, этот разбойничий пес-ворюга!

— Хорошо, Маттис, что ты явился так быстро, — сказал Борка.

Маттис мрачно смотрел на своего врага.

— Я пришел бы раньше, — сказал он, — но было одно дело, с которым надо было сперва покончить.

— Что за дело? — учтиво осведомился Борка.

— Песнь, которую я придумал на утреннем холодке. Называется «Плач и причитания на смерть Борки-разбойника». Может, эта песнь утешит немного Ундис, когда она станет вдовой.

Видно, Борка думал, что Маттис выговорится и не станет больше шуметь из-за этого дела с «крепостью Борки». Но тут же понял, что ошибался, и дал волю своему гневу:

— Ты бы лучше подумал о том, как утешить Лувис, которой приходится слушать каждый день, как ты дерешь свою широкую глотку.

Ундис и Лувис, обе женщины, которых собирались утешать, стояли, скрестив руки на груди, каждая на своей стороне Адского провала, и вызывающе смотрели друг другу в глаза. Обе они совершенно не походили на женщин, которые нуждаются в каком-либо утешении.

— А теперь выслушай меня, Маттис, — сказал Борка. — В лесу Борки нельзя больше жить. Кнехтов там столько, сколько слепней на лугу. Куда же мне податься с женой и ребенком, да со всеми моими разбойниками?

— Может, ты правду говоришь, — согласился Маттис. — Но вот так, ни с того ни с сего, без спросу ворваться в чужой дом! Так не поступает ни один человек, у которого есть хоть капля совести.

— Удивительные речи для разбойника, — заметил Борка. — Разве ты постоянно не берешь без спросу все, что тебе хочется?

— Гм! — только и хмыкнул Маттис.

Теперь он явно утратил дар речи, хотя Ронья не понимала почему. Интересно, что мог Маттис брать без спросу, она непременно должна это разузнать.

— Кстати, — помолчав немного, сказал наконец Маттис, — было бы забавно услышать, как вам удалось пробраться в замок, потому что тогда можно было бы вышвырнуть вас тем же путем.

— Ври, да не завирайся, — ответил Борка. — Как мы пробрались сюда? Да, видишь ли, есть у нас мальчонка, который может взбираться на самые крутые обрывы, а длинная крепкая веревка тянется за ним, словно хвост.

Он потрепал Бирка по медно-красной макушке, и Бирк молча улыбнулся.

— А после этот мальчонка надежно прикрепляет там, наверху, веревку, чтобы мы все вместе могли взобраться туда. Так что остается только войти прямо в замок и начать устраивать себе подходящее разбойничье логово.

Слушая эти слова, Маттис скрежетал зубами, а потом сказал:

— Насколько мне известно, здесь, на северной стороне, нет такого входа.

— Тебе известно! Не слишком-то много ты знаешь и не слишком-то много помнишь об этом замке, хотя и прожил тут всю свою жизнь! Да, видишь ли, в то время, когда здесь было куда больше построек, нежели один господский замок, служанкам нужна была хотя бы маленькая дверца, чтобы выйти и накормить свиней. Ну а где стоял свинарник, когда ты был ребенком, ты, поди, помнишь. Мы с тобой ловили там крыс до тех самых пор, пока на нас не наткнулся твой отец и не дал мне пощечину, от которой у меня башка чуть не отвалилась!

— Да, немало добрых дел сотворил в жизни мой отец, — сказал Маттис. — Он преследовал своих заклятых врагов, всех миккелей из рода Борки, всюду, где бы он их ни встречал.

— Да, твоя правда, — согласился с ним Борка. — И этот бандюга научил меня, что все из рода Маттиса — мои враги не на жизнь, а на смерть. Раньше я даже не подозревал, что мы из разных кланов, ты и я, и ты, верно, этого тоже не знал!

— Но теперь знаю! — ответил Маттис. — И либо тут сейчас мы справим тризну по Борке-разбойнику, либо ты и все твои прихвостни покинут замок Маттиса той же дорогой, какой пришли сюда.

— Что ж, тризну тут могут справить и по мне, и по тебе, — сказал Борка. — Но нынче я поселился в крепости Борки, здесь и останусь.

— Что же, поглядим! — пригрозил Маттис, а все его разбойники стали негодующе бряцать оружием. Они решили тотчас же вытащить свои самострелы, но разбойники Борки были также при оружии, и битва на краю Адского провала могла бы плохо кончиться для тех и других. Это понимали и Маттис, и Борка. Потому-то они на этот раз и разошлись после того, как для порядка в последний раз осыпали друг друга проклятиями.

Маттис вовсе не походил на победителя, когда вернулся обратно в каменный зал, да и люди его тоже не шибко развеселились, Пер Лысуха сначала молча разглядывал их, а затем лукаво улыбнулся беззубой улыбкой.

— Ну как там бешеный бык?! — поинтересовался он. — Ну, тот, кого вы собирались взять за рога и швырнуть в Адский провал? Представляю, какой поднялся грохот! На весь Маттисборген!

— Ешь-ка лучше кашу, если сможешь ее разжевать! А с бешеными быками я уж сам управлюсь, — заявил Маттис. — С ними-то я, верно, совладаю, когда придет время.

Но поскольку время еще, видимо, не пришло, Ронья поспешила отправиться в свой лес. Дни теперь стали короче. Всего через несколько часов солнце сядет, но пока наступит этот час, ей хотелось побывать в своем лесу и возле своего озера. Оно лежало, озаренное солнцем, и сверкало, как чистейшее золото. Но Ронья знала, что золото — обманчиво, а вода озера в глубине холодна, как лед. И все же она быстро сбросила с себя одежку и нырнула головой вниз. Сначала она взвыла, а потом засмеялась от радости. Она плавала и ныряла, пока холод не выгнал ее из воды. Дрожа, она надела на себя кожаный кафтанчик. Но теплее ей не стало, и она начала бегать, чтобы согреться. Она помчалась, словно троллиха,[5] среди деревьев и по скалам и носилась до тех пор, пока ей не стало жарко и щеки не запылали. А потом она продолжала бегать, только чтобы чувствовать, как она легка на ногу. Радостно рыча, промчалась она меж двумя лесными елями и наткнулась прямо на Бирка. И тогда в ней снова вспыхнула злоба. Подумать только, даже в лесу тебя не могут оставить в покое!

— Осторожней, дочь разбойника! — попросил Бирк. — Ты ведь не торопишься?!

— Тороплюсь я или нет, какое тебе дело! — прошипела она и снова ринулась вперед.

Но потом замедлила шаг. И вдруг ей пришло в голову прокрасться тайком обратно и посмотреть, что делает Бирк в ее лесу.

Он сидел на корточках перед норой, где ютилось ее собственное лисье семейство. Это привело ее в еще большую ярость. Ведь это были ее собственные лис и лисица. Она следила за ними до тех самых пор, пока у них весной не появились лисята. Теперь лисята были уже большие, но все еще не переставали резвиться. Они прыгали, кусались и дрались друг с другом перед норой, а Бирк сидел рядом и смотрел на них. Он сидел к ней спиной, и все-таки каким-то странным образом заметил, что она там стоит, и, не оборачиваясь, закричал:

— Чего тебе надо, дочь разбойника?

— Хочу, чтобы ты оставил в покое моих лисят и убрался из моего леса!

Тогда, поднявшись, он подошел к ней.

— Твои лисята! Твой лес! Ты что, не понимаешь? Лисята — ничьи, они — сами по себе. И живут они в лисьем лесу. Который точно так же принадлежит волкам и медведям, лосям и диким лошадям. И филинам с канюками, и лесным голубям, и ястребам, и кукушкам. И улиткам, и паукам, и муравьям.

— Я знаю, как живет весь этот лес, — сказала Ронья. — Нечего меня учить.

— Тогда ты знаешь, что этот лес — и лес диких виттр, и серых карликов, и ниссе-толстогузок,[6] и троллей-болотников!

— Ничего нового ты мне не скажешь, — оборвала его Ронья. — Ничего такого, чего бы я не знала лучше тебя. Так что помолчи!

— Кроме того, это мой лес! И твой лес, дочь разбойника, да, и твой тоже! Но если ты хочешь оставить его только себе, значит, ты глупее, чем я думал, когда в первый раз увидел тебя!

Он посмотрел на нее, и его голубые глаза потемнели от гнева. Было ясно, что она ему не нравилась, и она была этим довольна. Пусть думает о ней все, что угодно. Ей хотелось вернуться домой, только чтобы больше его не видеть.

— Я с радостью буду делить лес и с лисицами, и с филинами, и с пауками, но только не с тобой! — заявила она и пошла прочь.

И тут она увидела, как над лесом встает туман. Серый и ватный, поднимался он с земли и клубился между деревьями. Миг, и солнце исчезло. Исчезло и все золотое сияние озера. Теперь не видно было больше ни единой тропки, ни единого камня. Но это ее не испугало. Ясное дело, она сможет пробраться в замок Маттиса и сквозь самый густой туман, и обязательно попадет домой до того, как Лувис запоет свою Волчью песнь.

Ну а что будет с Бирком? Быть может, он найдет любую тропку и любую дорогу в лесу Борки, но здесь, в лесу Маттиса, он легко может заблудиться. «Ну что ж, придется ему тогда остаться здесь, с лисятами, — подумала она, — пока не займется новый день и туман не рассеется ».

И тут она услыхала, что он кричит из тумана:

— Ронья!

Смотри-ка, уже знает, как ее зовут! Она для него теперь не просто дочь разбойника!

— Ронья! — снова крикнул он.

— Чего тебе надо? — заорала она.

Но тут он уже догнал ее.

— Не нравится мне что-то этот туман.

— Вот как, ты боишься, что не найдешь дорогу домой, в свое воровское гнездо? Тогда тебе придется делить нору с лисицами. Ты ведь любишь делиться со всеми!

Бирк засмеялся.

— Ты — тверже камня, дочь разбойника! Но ты лучше меня знаешь дорогу в замок Маттиса. Можно, я буду держаться за твой кафтан, пока мы не выйдем из леса?

— Держись, мне-то что! — ответила Ронья. Но все же отвязала свой кожаный ремень, который уже однажды спас ему жизнь, и протянула ему один конец.

— Вот! Но советую тебе держаться на расстоянии длины веревки от меня!

— Как хочешь, злюка, — сказал Бирк.

И они пустились в путь. Туман окутывал их плотной пеленой, и они молча двигались вперед — на расстоянии веревки друг от друга, так, как велела Ронья.

Теперь нельзя было отступать в сторону от тропки. Малейший неосторожный шаг — и они заблудятся в тумане. Но она не боялась. Руками и ногами нащупывала она дорогу — камни, деревья и кусты были вехами на ее пути. Шли они медленно, Ронья надеялась все же вернуться домой до того, как Лувис начнет петь Волчью песнь. И не надо бояться.

Хотя более удивительного странствия на ее долю никогда не выпадало. Казалось, будто жизнь в лесу смолкла и вымерла, и от этого ей становилось не по себе. Неужели это ее лес, который она знала и любила? Почему же теперь он так тих и страшен? А что скрывалось там, в этих туманах? Что-то незнакомое и опасное, она сама не знала — что. И это пугало ее.

«Скоро я буду дома, — думала она, утешая себя, — скоро я буду лежать в постели и слушать, как Лувис поет Волчью песнь».

Но это не помогло. Страх в ее душе все рос и рос; никогда в жизни ей не было так страшно. Она окликнула Бирка, но голос ее прозвучал так жалобно! Он был так глух, что это еще больше напугало ее. «Я, кажется, сойду с ума, — подумала она, — и тогда мне — конец!»

И тут из самой глубины тумана донеслись сладостные, щемящие звуки. Послышалась песня, и то была самая удивительная песня во всем мире. Никогда она не слышала ничего подобного. О, как прекрасна была эта песня, какой прелестью наполнила она весь ее лес! Она прогнала страх и утешила ее. Ронья молча стояла, слушая эту песню и позволяя себя утешить. Как это было прекрасно! И как манила и притягивала к себе эта песня! Да, она чувствовала, что те, кто пели, хотели бы, чтоб она сошла с тропинки и последовала бы за этими прекрасными звуками в самую гущу тумана.

Песня звучала все громче и сильнее. Она заставляла дрожать ее сердце. Ронья тут же и думать забыла про Волчью песнь, ожидавшую ее дома. Забыв все на свете, она хотела лишь свернуть с тропинки и отправиться к тем, кто звал ее из тумана.

— Иду, иду! — воскликнула она и сделала несколько шагов в сторону. Но тут кожаный ремень так крепко натянулся, что она упала навзничь.

— Куда это ты собралась? — закричал Бирк. — Если позволишь заманить себя подземным жителям, ты пропала! Сама знаешь!

Подземные жители! Да, она слышала о них. Она знала, что они обычно поднимаются из темных земных недр наверх, в лес, только во время тумана. Никогда не доводилось ей встречать кого-либо из этого народца, но все-таки сейчас ей хотелось следовать за ними, куда бы они ни позвали. Ей хотелось быть рядом с ними и слушать их песни, даже если бы пришлось провести под землей все отпущенные ей на свете годы.

— Иду, иду! — снова воскликнула она и снова попыталась сойти с тропинки.

Но Бирк был тут, он бьет начеку, он крепко держал ее.

— Пусти меня! — кричала она, дико размахивая руками.

Но он крепко обхватил ее.

— Ты попадешь в беду! — сказал он.

Но она не слышала его. Звуки песни заглушали голос Бирка. Они были теперь такими сильными и громкими и наполняли весь лес, вызывая в ее душе томление и тоску, которым невозможно было не поддаться.

— Иду, иду! — в третий раз крикнула она и стала драться с Бирком, чтобы избавиться от него. Она дергала и рвала ремень, плакала и кричала, потом больно укусила Бирка в щеку. Но он крепко держал ее.

Он продолжал держать ее долго-долго. И вдруг туман поднялся ввысь так же быстро, как и появился. В тот же миг песня стихла. Ронья оглянулась. Казалось, будто она только-только пробудилась ото сна. Она увидела тропку, которая вела домой, и красное солнце, садившееся за поросшими лесом крутыми утесами. И еще Бирка. Он стоял совсем рядом с ней.

— На расстоянии длины веревки, — напомнила она ему.

Затем, увидев его окровавленную щеку, она спросила:

— Тебя укусила лисица?

Бирк не ответил. Свернув кожаный ремень, он протянул его ей.

— Спасибо тебе! Теперь я справлюсь сам, я один доберусь в крепость Борки!

Ронья смотрела на него из-под падавших на лоб прядей волос. Ей вдруг стало трудно плохо думать о нем. И она не знала почему.

— Убирайся прочь! — ласково сказала она.

И помчалась домой.

5

В тот вечер Ронья, сидя вместе с отцом у очага, вдруг вспомнила, о чем хотела у него узнать.

— Что это ты брал без спросу? Ну, то, что имел в виду Борка.

— Гм, — хмыкнул Маттис. — До чего же я боялся, что ты не найдешь в тумане дорогу, моя Ронья!

— Но ведь я нашла ее, — сказала Ронья. — Послушай-ка, что ты брал без спросу?

— Смотри, — уклонился от ответа Маттис и усердно стал мешать угли. — Разве ты не видишь? Вот уголек — ну прямо вылитый человечек! Он похож на Борку! Тви вале![7] Фу, черт!

Но Ронья никакого уголька, похожего на Борку, так и не увидела. Да и вообще не о том думала.

— Что ты взял без спросу? — повторяла она упрямо.

Когда Маттис не ответил и на этот ее вопрос, вмешался Пер Лысуха.

— Да многое! Хо-хо! Да многое! Я бы мог посчитать.

— Заткнись! — злобно произнес Маттис. — С этим я и сам справлюсь.

Все разбойники, кроме Пера Лысухи, уже разошлись по своим спальным боковушам, а Лувис вышла, чтобы присмотреть на ночь за курами, козами и овцами. И одному лишь Перу Лысухе довелось услышать, как Маттис объяснял Ронье, что за люди, собственно говоря, разбойники. Ну, те, кто берет разные вещи без спросу и без всякого разрешения.

Вообще-то, Маттис нисколько этого не стеснялся, наоборот! Он гордился и хвастался тем, что был самым могущественным предводителем разбойников во всех горах и лесах. Но теперь ему пришлось немного попотеть, рассказывая все это Ронье. Ясное дело, ему хотелось, чтобы она постепенно все узнала, ведь это было необходимо. Но он хотел подождать с этим еще некоторое время.

— Ты ведь, доченька, еще маленькое, невинное дитя, потому-то я тебе прежде об этом много не рассказывал.

— Ни слова ты не говорил, — заверил его Пер Лысуха. — Да и нам тоже ничего говорить не велел!

— А ты, старик, может, пойдешь да ляжешь спать? — поинтересовался Маттис.

Но Пер Лысуха ответил, что вовсе не собирается этого делать. Ему хотелось послушать, о чем Маттис говорит с Роньей.

И она поняла. Теперь наконец-то до нее дошло, откуда в замке все бралось. Все, что разбойники привозили по вечерам на спинах лошадей, когда возвращались верхом домой. Она поняла, откуда брались эти вещи в мешках и узлах, все драгоценности в ларях и шкатулках. Такое на лесных деревьях не растет! Отец ее безо всякого зазрения совести отбирал все это у других людей.

— А разве они не злятся и не бесятся, когда у них отнимают их вещи? — спросила Ронья.

Пер Лысуха хихикнул.

— Да они просто шипят от злости, — уверил он ее. — Ох-хо-хо, если бы ты только слышала!..

— Хорошо бы тебе, старик, наконец-то отправиться спать, — посоветовал. Перу Лысухе Маттис.

Но Пер Лысуха по-прежнему не хотел и слышать об этом.

— Иные из них даже плачут, — продолжал он свой рассказ, но тут Маттис зарычал:

— Замолчи, а не то я вышвырну тебя вон!

Потом он потрепал Ронью по щеке:

— Ты должна это понять, Ронья! Такова жизнь! Так поступали всегда. И не о чем тут спорить.

— Ясное дело, не о чем, — снова вмешался Пер Лысуха. — Но люди, понятно, никогда к этому не привыкнут. Они только воют, и плачут, и клянут разбойников, так что любо-дорого смотреть и слушать!

Маттис злобно поглядел на него, а потом снова повернулся к Ронье:

— Мой отец был предводителем разбойников, так же как мой дед и прадед, ты это знаешь. Да и я — не выродок, и я не опозорил честь нашего рода. Я тоже предводитель разбойников, самый могущественный во всех горах и лесах. И ты тоже, моя Ронья, станешь предводительницей разбойников.

— Я? — воскликнула Ронья. — Ни за что! Никогда в жизни, раз те, кого грабят, злятся и плачут!

Маттис схватился за голову. Вот еще несчастье! Он хотел, чтобы Ронья восхищалась им и любила его ничуть не меньше, чем он любил и восхищался ею. А теперь вот, нате вам, она кричит: «Ни за что!» И не хочет стать предводительницей разбойников, как ее отец и хёвдинг. Маттис почувствовал себя несчастным. Надо как-то заставить ее понять: то, чем он занимается, хорошо и справедливо.

— Видишь ли, моя Ронья, я ведь отбираю только у богатых, — уверял он ее.

А потом, немного подумав, сказал:

— А отдаю все награбленное беднякам, вот что я делаю!

Тут Пер Лысуха захихикал:

— Ну да, да, так оно и есть! Чистая правда! Помнишь, ты отдал целый мешок муки бедной вдове, у которой восемь человек детей?

— Вот-вот, — обрадовался Маттис, — так оно и было.

Он удовлетворенно погладил свою черную бороду. Наконец-то он был страшно доволен самим собой, да и Пером Лысухой тоже.

Пер Лысуха снова хихикнул:

— Хорошая у тебя память, Маттис! Ну-ка, с тех пор прошло, пожалуй, лет десять, не меньше. Уж конечно ты отдаешь награбленное беднякам. Частенько ты это делаешь. Не реже чем один раз в десять лет!

Тут Маттис взревел:

— Если ты сейчас же не ляжешь спать, то кое-кто поможет тебе грохнуться на пол.

Но этого не понадобилось. Потому что в зал вошла Лувис. Пер Лысуха тут же исчез безо всякой посторонней помощи. Ронья легла спать, а огонь постепенно угас в очаге, пока Лувис пела свою Волчью песнь. Ронья лежала и слушала, как поет Лувис, и ей было совершенно все равно, предводитель ли разбойников ее отец или нет. Он был ее собственным Маттисом, чем бы он ни занимался, и она любила его.

В ту ночь она спала неспокойно, ей снились подземные жители и их призывные песни. Но, проснувшись, она все забыла.

Зато она вспомнила Бирка. Все эти дни она иногда думала о нем: как он там, в крепости Борки? И сколько еще времени пройдет, прежде чем Маттис в конце концов выгонит его отца и весь этот разбойничий сброд из замка?

Каждый день Маттис строил новые потрясающие планы изгнания Борки из Маттисборгена, но ни один из них не годился.

— Не годится, — говорил Пер Лысуха в ответ на все, что придумывал Маттис. — Тебе надо быть хитрым, как старая лисица, потому что силой тут не возьмешь.

Не в духе Маттиса было хитрить, как старая лисица, но он старался, как мог. И пока это дело тянулось, грабежи случались не очень часто. Разбойникам Борки тоже, верно, надо было кое о чем подумать. И люди, которым приходилось пробираться в эти дни разбойничьей тропой, недоумевали: куда подевались все разбойники? Они не понимали, почему в лесу стало так спокойно. Куда попрятались все эти разбойники с большой дороги? Кнехты фогда,[8] которые так неотступно охотились за Боркой, нашли грот, где раньше было его разбойничье логово, но там теперь было пусто и тихо. Борки не было видно нигде, и кнехты с радостью покинули наконец-то лес Борки, мрачный, холодный и дождливый в эту осеннюю пору. Они знали, что там, далеко в Маттисборгене, тоже живут разбойники, но, видно, неохотно вспоминали об этом.

Худшего места в округе не было, и разбойничьего хёвдинга, который там свирепствовал, поймать было труднее, чем орла на вершине скалы. Лучше было оставить его в покое.

Большую часть своего времени Маттис тратил на то, чтобы попытаться выведать, чем занимаются разбойники Борки в Северном замке и как лучше всего до них добраться. Поэтому каждый день он выезжал на разведку. С несколькими своими людьми он объезжал лес с северной стороны, но захватчики Северного замка не показывались. В лесу было тихо и мертво, словно никаких разбойников Борки и в помине не было. Они, как удалось узнать, изготовили себе великолепную веревочную лестницу, так что могли без труда спускаться со скалы, на которой стоял замок, и снова подниматься наверх. Один-единственный раз видел Маттис, как они спускаются вниз. Тут он, потеряв голову, ринулся как сумасшедший вперед, чтобы взобраться наверх. Его разбойники последовали за ним, горя желанием сразиться с врагом. Но тут из бойниц крепости Борки посыпался дождь стрел, и одна вонзилась Коротышке Клиппу в бедро, так что ему два дня пришлось пролежать в постели. Насколько можно было понять, веревочная лестница спускалась вниз под строжайшей охраной.

Осенняя мгла тяжелым покровом нависала над Маттисборгеном, и разбойникам было не по себе оттого, что они так долго сидят без дела. Они стали беспокойными и препирались между собой злее обычного, так что Лувис под конец пришлось их резко осадить:

— Скоро у меня уши лопнут от всех ваших ссор и перебранок. Чтоб вам пусто было! Убирайтесь прочь, если не можете жить в мире!

Тут они замолчали, и Лувис заставила их заниматься полезной работой: убирать и чистить курятник, овчарню и козий загон, чего они терпеть не могли. Но никому не удалось увильнуть от дела, кроме Пера Лысухи да тех, кто в это время стоял в дозоре у Волчьего ущелья и наверху, у Адского провала.

Маттис также делал все, что мог, желая избавить своих разбойников от безделья. Он взял их с собой охотиться на лосей. С копьями и самострелами отправились они в осенний лес. И когда притащились домой с четырьмя огромными лосями, которых сразили наповал, Пер Лысуха, довольный, ухмыльнулся:

— А то все куриный суп, да баранья похлебка, да каша. Нет, так долго продолжаться не может, — сказал он. — Теперь есть что пожевать, а самые мягкие кусочки достанутся беззубому, это уж всякому ясно!

И Лувис жарила, коптила и солила лосятину; если добавлять ее к куриному жаркому да баранине, хватит на всю зиму.

Ронья, как всегда, проводила время в лесу. Теперь там было совсем тихо, но ей нравился осенний лес. Под ее босыми ногами расстилался влажный, зеленый и мягкий мох, в лесу так славно пахло осенью, а ветки деревьев блестели от влаги. Погода была дождливая. Ей нравилось также сидеть съежившись под густой елью и слушать, как снаружи тихо капает дождь. Иногда он поливал так, что шумел весь лес. И это тоже было ей по душе. Животные редко показывались теперь в лесу. Ее лис с лисицей и лисятами сидели в норе. Но иногда в сумерках она видела, как на полянку осторожно выходили лоси. А иногда между деревьями паслись дикие лошади. Ей очень хотелось поймать дикую лошадку, и много раз она пыталась это сделать, но ей не удавалось. Они были такие пугливые, и наверняка приручить их будет трудно. Хотя, пожалуй, настала уже пора обзавестись лошадью. Она сказала об этом Маттису.

— Да, если у тебя хватит сил самой поймать ее, — ответил он.

«Когда-нибудь я это сделаю, — подумала она. — Я поймаю маленького, хорошенького жеребенка, возьму его в замок Маттиса и приручу его так, как Маттис приручал всех своих лошадей».

Вообще-то осенний лес был на удивление пуст. Исчезли все его обитатели. Они заползли, наверно, в свои норы и логова. Порой, очень редко, прилетали с далеких гор и парили в воздухе дикие виттры, но теперь-то и они угомонились и охотнее всего оставались наверху, в своих горных гротах. Попрятались и серые карлики. Только однажды Ронья увидала, как они выглядывали из-под камня. Но серых карликов она больше не боялась.

— Убирайтесь прочь! — кричала она, и карлики, тихонько и хрипло шипя, исчезали.

Бирк никогда не показывался в ее лесу. И этому она только радовалась. Но в самом ли деле она этому радовалась? Она не знала.

И вот наступила зима. Падал снег, грянули холода, и иней превратил лес Роньи в ледяной лес, самый-самый прекрасный на свете. Она каталась на лыжах, а когда возвращалась в сумерках домой, в волосах у нее был иней, а пальцы рук и ног деревенели от холода, несмотря на то что на ней были меховые рукавицы и меховые сапожки. Но никакой холод и снег не могли удержать ее вдали от леса. На следующий день она уже снова была там. Маттис пугался иногда, видя, как Ронья шумно проносится вниз по холмам к Волчьему ущелью, и говорил Лувис:

— Только бы все было хорошо! Только бы ничего страшного с ней не случилось! Потому что этого мне не пережить!

— Чего ты беспокоишься? — успокаивала его Лувис. — Этот ребенок может защитить себя получше любого разбойника. Сколько раз тебе это повторять!

Конечно, Ронья могла защитить себя. Но однажды случилось такое, о чем Маттису лучше было бы не знать.

В ту ночь выпала целая гора снега и уничтожила все следы Роньи там, где она проходила на лыжах. Ей пришлось прокладывать новую лыжню, а работа эта была нелегкая. Мороз уже покрыл снег тонким слоем наледи, но он не был еще достаточно крепок. Ронья все время проваливалась в снег и под конец так устала, что ей захотелось поскорее вернуться домой.

Она поднялась наверх по крутому откосу и собиралась снова скатиться вниз почти по отвесному склону, но только с другой стороны. В руках у нее была лыжная палка, которой она могла бы притормозить, и она бесстрашно помчалась вперед, поднимая облака снежной пыли. На пути ей встретилась снежная горка, и она перелетела через нее. Но потеряла на лету одну лыжу и, приземлившись, угодила ногой прямо в покрытую снегом глубокую яму. Она увидела, как ее лыжа скользит вниз по откосу и исчезает, а сама она крепко застряла в яме по самое колено. Сначала это рассмешило ее, но она тут же смолкла, увидев, какая с ней стряслась беда. Увидев, что ей не высвободиться, сколько бы она ни дергалась и ни надрывалась. Снизу из ямы слышалось какое-то бормотание. Сначала она не поняла, в чем дело. Но вдруг увидала неподалеку целую стаю ниссе-толстогузок, кувыркавшихся в снегу. Их было легко узнать по толстым попкам, маленьким сморщенным личикам и лохматым волосам. Вообще-то ниссе-толстогузки чаще бывают добрыми и мирными и не причиняют ни малейшего зла. Но те, что стояли тут, неотрывно глядя на нее своими наивными глазками, были явно чем-то недовольны. Они бурчали и вздыхали, а один из них мрачно сказал:

— Поцему она так?..

И тотчас же другие стали повторять:

— Поцему она так? Она сломает нам клысу, поцему она, поцему так?..

Ронья поняла, что она въехала ногой в крышу их землянки. Ведь ниссе-толстогузки рыли для себя землянки, если им не удавалось найти для жилья хорошее дуплистое дерево.

— Я не виновата, — сказала она. — Помогите мне высвободить ногу!

Но ниссе-толстогузки только смотрели на нее и вздыхали так же мрачно, как и раньше.

— Она клепко застляла в насей клысе. Поцему она так?..

Ронья потеряла терпение.

— Помогите мне, чтоб я могла выбраться отсюда!

Но они словно бы не слышали или не понимали. Они только наивно смотрели на Ронью, а потом быстро исчезли в своей землянке. Оттуда послышалось их недовольное бормотание. Но внезапно ниссе-толстогузки начали так кричать и горланить, словно что-то их обрадовало.

— Пойдет! — кричали они. — Смотлите, колыбелька! Пусть кацает колыбель! Пойдет!

И Ронья почувствовала, как ей что-то повесили на ногу, что-то тяжелое.

— Маленький ниссе, как холосо ему висеть на ее ноге! — кричали ниссе-толстогузки. — Смотлите, он в колыбельке! Лаз уж все лавно нам нузно телпеть эту гнусную ногу на насей клысе.

Но Ронья вовсе не желала лежать на холоде, в снегу и держать на ноге колыбель ради прихоти каких-то там глупых ниссе-толстогузок. Она снова попыталась высвободиться, она рвалась и надрывалась изо всех сил. И тогда-то ниссе-толстогузки еще больше возликовали:

— Смотлите! Маленький ниссе, тепель его кацают в колыбельке как надо!

С детства она слышала, что в лесу Маттиса ничего нельзя бояться. И она попыталась приучить себя ничего не бояться. Но иногда не получалось. Как раз сейчас это у нее и не получилось. Подумать только, ведь если она не сможет вырваться, ей придется лежать здесь всю ночь и замерзнуть насмерть. Она видела темные снежные тучи над лесом. Должно быть, выпадет еще больше снега, целая гора снега! Может, ей придется лежать под снежным покровом, мертвой и окоченевшей, и держать крошечного ниссе-толстогузку на своей ноге до самой весны! И тогда, верно, первым явится Маттис и найдет свою несчастную дочь, которая замерзла насмерть в зимнем лесу.

— Нет, нет! — закричала она. — На помощь! Сюда, сюда, помогите мне кто-нибудь!

Но кто в этом пустынном лесу мог услышать ее? Ни одна живая душа, это она знала. Но все-таки кричала до тех пор, пока не выбилась из сил. И тогда вдруг услыхала, как внизу, в своей землянке, ниссе-толстогузки жалуются друг другу:

— Узе кончила петь колыбельную! Поцему, поцему?

Но Ронья как будто оглохла. Потому что внезапно увидела дикую виттру. Как большая красивая хищная черная птица, парила она над лесом, высоко-высоко под мрачными тучами; потом она стала спускаться вниз, она все приближалась и приближалась. Она летела прямо к Ронье, и Ронья закрыла глаза. Она поняла, что спасения нет.

Крича и смеясь, виттра приземлилась рядом с Роньей.

— Маленький красивый человечек! — пронзительно закричала она, дернув Ронью за волосы. — Лежит тут да только и делает, что бездельничает. Да-да, да-да!

И она снова расхохоталась, и хохот ее был гнуснейший.

— Тебе надо работать! У нас в горах! Пока кровушка не потечет! А не то мы разорвем тебя в клочья, а не то мы исцарапаем тебя!

Она принялась дергать и рвать Ронью острыми когтями, а когда увидела, что нога девочки все-таки по-прежнему крепко сидит в снежной яме, пришла в ярость:

— Хочешь, чтобы я исцарапала тебя и разорвала в клочья?

Она склонилась над Роньей, и ее черные остекленевшие глаза засверкали от злости.

Потом она снова попыталась высвободить Ронью, но как она ни дергала ее, как ни рвала, ей это не удалось; и под конец она выбилась из сил.

— Полечу-ка я и позову сестер, — закричала она. — Завтра мы тебя заберем. Никогда больше не будешь валяться здесь да бездельничать, никогда, никогда!

И она полетела прочь над верхушками деревьев и скрылась за горой.

«Завтра, когда прилетят дикие виттры, здесь будет валяться лишь глыба льда», — подумала Ронья.

Внизу у ниссе-толстогузок все стихло. Весь лес был тих и ждал только ночи, которая вот-вот должна была наступить. Но Ронья уже ничего больше не ждала. Она молча лежала, даже не пытаясь бороться. Верно, она скоро наступит, последняя, холодная темная одинокая ночь, которая прикончит ее.

Пошел снег. Крупные хлопья снега падали ей на лицо и таяли, смешиваясь с ее слезами. Потому что теперь она плакала. Она думала о Маттисе и о Лувис. Никогда больше ей их не увидеть, и в Маттисборгене никто никогда не станет больше радоваться. Бедный Маттис, он с ума сойдет от горя! И не будет Роньи, чтобы утешить его, как она обычно делала, когда он печалился. Нет, теперь уже никого на свете ей не утешить и самой не знать утешения, никогда, никогда!

Тут она услыхала, как кто-то назвал ее по имени. Ясно и отчетливо услыхала она свое имя, но решила, что, должно быть, ей чудится. И заплакала от горя. Никто никогда не назовет ее по имени, разве что во сне. А вскоре ей не придется больше и спать.

Но тут она снова услыхала этот голос!

— Ронья, не пора ли тебе идти домой?

Она неохотно открыла глаза. Перед ней стоял Бирк. Да, перед ней на лыжах стоял Бирк!

— Я нашел твою лыжу внизу. Похоже, тебе повезло, ведь иначе пришлось бы здесь ночевать.

Он поставил лыжу рядом с ней в снег.

— Помочь тебе?

И тогда она расплакалась, так громко и так неистово, что ей самой стало стыдно. Она так плакала, что не могла ему ответить. И когда он наклонился, чтобы поднять ее, она обхватила его руками и в отчаянии пробормотала:

— Не уходи от меня! Никогда больше не уходи от меня!

Он улыбнулся ей в ответ:

— Ладно, если только ты будешь держаться на расстоянии натянутой веревки. Отпусти меня и не реви — тогда я погляжу, смогу ли я высвободить твою ногу!

Он снял лыжи, потом лег на живот рядом с ямой и запустил туда руку — как можно глубже. Возился он долго, и под конец случилось невероятное чудо. Ронья смогла вытащить ногу, она была свободна!

Но внизу, в яме, ниссе-толстогузки страшно разозлились, а их малыш заревел.

— Лазбудила холосенького малютку, и в глазки ему насыпалась земля! Поцему она так, поцему?

Ронья все плакала и не могла остановиться. Бирк протянул ей лыжу.

— Хватит реветь! — сказал он. — А не то тебе никогда не добраться домой!

Ронья глубоко вздохнула. Да, в самом деле, хватит распускать нюни. Она стояла на лыжах, пробуя, сможет ли передвигать ноги.

— Я попытаюсь, — сказала она. — А ты пойдешь со мной?

— Я пойду с тобой, — сказал Бирк.

Ронья прыгнула с разбега и помчалась вниз по круче, а Бирк последовал за ней. Все время, пока она с трудом пробиралась домой на лыжах сквозь снежную круговерть, он шел за ней следом. Ей не раз приходилось оборачиваться, чтобы проверить, там ли он. Она так боялась, что он внезапно исчезнет и оставит ее одну. Но он следовал за ней на расстоянии веревки до тех самых пор, пока они не приблизились к Волчьему ущелью. Здесь им пришлось расстаться. После этого Бирку надо было тайными тропами пробраться в крепость Борки.

Падал снег, а они стояли молча, собираясь проститься. Ронья чувствовала, что это ей очень тяжело, и хотела изо всех сил удержать Бирка.

— Послушай, Бирк, — сказала она. — Я хотела бы, чтоб ты был моим братом.

Бирк улыбнулся.

— Я могу стать твоим братом, если так хочешь ты, дочь разбойника!

— Да, я хочу этого, — сказала она. — Но только если ты станешь звать меня — Ронья!

— Ронья, сестра моя, — произнес Бирк. И исчез в снежной круговерти.

— Ты нынче долго была в лесу, — сказал Маттис, когда Ронья уселась у огня, чтобы согреться. — Хорошо было?

— Очень даже хорошо, — ответила Ронья, протянув свои холодные как лед руки к теплу.

6

В ту ночь над Маттисборгеном и окрестными лесами падал такой густой снег, что даже Пер Лысуха не мог припомнить ничего подобного, ничего более страшного. Четверо людей Маттиса вышли из замка, надеясь отворить тяжелые крепостные ворота хотя бы настолько, чтобы можно было протиснуться наружу и убрать самые большие сугробы. Пер Лысуха тоже высунул нос за ворота и увидел белый пустынный ландшафт, где все теперь было укрыто и спрятано под снегом. Волчье ущелье было совершенно замуровано. «Через эту теснину, если все будет продолжаться так, как началось, вряд ли пройдешь, пока не начнется весна», — подумал Пер Лысуха.

— Эй ты, Фьосок, — сказал он, — если ты и вправду любишь разгребать снег, у тебя всю зиму будет веселая жизнь.

Предсказания Пера Лысухи большей частью сбывались, не ошибся он и на сей раз. Долгое время снег валил днем и ночью. Разбойники с проклятиями убирали снег. Зато им не надо было стоять на страже, опасаясь прихвостней Борки, возле Волчьего ущелья или Адского провала.

— Правда, Борка глупее поросенка, — сказал однажды Маттис, — но не до того же, чтобы биться с нами, когда снегу намело по самые подмышки.

Маттис тоже был не так глуп, чтобы барахтаться в снегу, да и не до Борки ему было сейчас. У него были более важные дела. Впервые в жизни захворала Ронья. На другое утро после дня, проведенного в зимнем лесу, дня, который чуть не стал для нее последним, она проснулась в страшном ознобе и почувствовала, к своему удивлению, что ей даже не хочется вставать и бежать в лес.

— Что с тобой? — закричал Маттис и кинулся на колени перед ее постелью. — Что ты говоришь? У тебя жар! Уж не захворала ли ты?

Он взял ее за руку и почувствовал, какая она горячая. Увидев, что девочка вся просто горит, он испугался. Никогда прежде он ее такой не видел. Всю свою жизнь она была цветущей и здоровой. А теперь его дочь, которую он безумно любил, тяжко занемогла! Он сразу понял, что ее ждет! Ронью у него отнимут, она умрет, он чувствовал это так отчетливо! У него страшно заболело сердце! И он не понимал, что ему делать со своим горем. Ему хотелось биться головой о стену и, по своему обыкновению, вопить. Но нельзя было пугать несчастного ребенка, это он все же понимал! Поэтому он положил лишь руку на ее пылающий лоб и пробормотал:

— Хорошо, что ты лежишь в тепле, моя Ронья! Так и надо, когда болеешь.

Но Ронья знала своего отца и, несмотря на снедавшую ее лихорадку, попыталась утешить его:

— Не говори глупостей, Маттис! Все это пустяки. Могло быть гораздо хуже.

«Могло бы быть так, что до самой весны пролежала бы я под снежным покровом, в лесу, — подумала она. — Бедный Маттис».

Она снова представила себе, как это могло бы сокрушить его, и слезы снова выступили у нее на глазах. Маттис увидел это и подумал: горюет оттого, что ей, такой юной, придется умереть.

— Милое дитя, ты снова выздоровеешь, не плачь, — сказал он, сдерживая рыдания. — Но где же твоя мама? — тут же зарычал он и, плача, побежал к дверям.

Ему очень хотелось бы знать, где же Лувис, почему она не стоит наготове рядом, со своими волшебными, утоляющими жар, целебными травами, когда жизнь Роньи висит на волоске!

Он искал ее в овчарне, но там ее не было. Овцы блеяли от голода в своем загоне. Но вскоре они поняли, что пришел вовсе не тот человек, который им нужен. Потому что этот прислонился головой к краю загона и так отчаянно плакал, что они насмерть испугались.

Маттис продолжал горько плакать до тех пор, пока Лувис, управившись с курами и козами, не появилась в дверях. И тут он зарычал:

— Женщина, почему ты не возле своего больного ребенка?

— А разве мой ребенок болен? — спокойно спросила Лувис. — Я этого не знала. Но как только я задам овцам корм, который они…

— Это я и сам могу сделать! Иди к Ронье! — закричал он, а потом чуть слышно пробормотал: — Если она еще жива!

Он начал вываливать в кормушки охапки запасенных веток осины, а когда Лувис ушла, накормил овец и выплакал им свое горе:

— Вы не знаете, что значит иметь ребенка! Вы не знаете, каково терять своего самого любимого ягненочка!

Но тут внезапно осекся, потому что вспомнил: весной все овцы принесли ягнят. А что сталось с ними… почти все превратились в баранье рагу.

Лувис дала дочери питье из целебных трав, унимающее лихорадку, и через три дня Ронья была здорова. К удивлению и радости Маттиса, Ронья была такая же, как всегда, только немного более задумчива. За три дня, проведенных в постели, она столько всего передумала. Что теперь будет? Что будет с Бирком? У нее появился брат, но когда она сможет бывать с ним вместе? Они должны встречаться тайком. Не может она сказать Маттису, что подружилась с одним из разбойников Борки. Это все равно что ударить Маттиса кузнечным молотом по голове, только еще хуже, и он будет еще более сокрушен и придет в еще большее бешенство, чем когда-либо. Ронья вздохнула. Почему ее отец всегда так неистов во всем? Был ли он весел, или зол, или чем-то опечален, все равно он вел себя так буйно, что этого хватило бы на целую разбойничью шайку.

Ронья обычно не лгала отцу. Она только умалчивала о том, что, по ее мнению, может огорчить или разозлить его. Или же и огорчить, и разозлить, что непременно будет, если она расскажет ему о Бирке. Но теперь уже ничем не поможешь. Раз у нее появился брат, пусть он будет рядом, даже если встречаться с ним ей придется тайком. Хотя как и где она может тайком встречаться с ним, когда всюду лежит такой глубокий снег? В лес ей не выйти, поскольку Волчье ущелье наглухо заперто снегом и недоступно. Да и вообще этот зимний лес чуточку пугал ее. На некоторое время хватит с нее, она уже достаточно натерпелась от леса Маттиса.

Снежные бури продолжали свирепствовать вокруг Маттисборгена. Они ярились все сильнее и сильнее, и Ронья в конце концов поняла, как это ужасно: ведь теперь ей не увидеться с Бирком до самой весны. Он был так далеко от нее, словно они жили на расстоянии тысячи миль[9] друг от друга.

А виноват во всем снег. С каждым днем Ронья все сильнее и сильнее злилась на него. Да и разбойникам он до смерти надоел. Некоторым из них приходилось расчищать тропу к роднику, из которого они брали воду. И разбойники каждый день спорили о том, чей черед разгребать снег на тропе. Родник был на полпути к Волчьему ущелью, и расчищать тропу, когда вокруг пела и бесновалась вьюга, а потом тащить в замок тяжелые ведра с водой, да так, чтобы хватило и людям и животным, было делом нелегким.

— Вы ленивые, как волы, — говорила разбойникам Лувис. — Вам бы только драться да разбойничать. Тут уж вы трудитесь на совесть!

И ленивые разбойники мечтали о весне, когда снова начнется славная разбойничья жизнь. Долгие дни ожидания они проводили, все чаще и чаще расчищая тропинки и вырезая из дерева лыжи, осматривая свое оружие и чистя лошадей или играя в кости; еще они, как всегда, плясали разбойничьи пляски и распевали перед очагом разбойничьи песни.

Ронья играла с ними в кости, пела и плясала, но она точь-в-точь как разбойники страшно тосковала по весне и весеннему лесу. Тогда она наконец-то снова сможет увидеть Бирка, сможет поговорить с ним и узнать, в самом ли деле он хочет быть ее братом, как обещал во время снежной бури.

Но ждать было трудно, к тому же Ронья ненавидела жизнь взаперти. Она просто не знала, чем заняться, да и время тянулось так медленно. Поэтому однажды она спустилась вниз, в подземелье, подвал под сводами, где так давно не была. Ей были не по душе старые пещеры, в которых прежде томились узники. Там, внизу, пещер было несколько, и они были выбиты в скале. Правда, Пер Лысуха уверял, что никто не сидел там в заточении с тех самых незапамятных времен, когда знатные вельможи и мелкие короли правили Маттисборгеном еще задолго до того, как замок стал разбойничьим. Но все-таки Ронья, спускаясь вниз в этот затхлый холод, чувствовала, как будто отзвуки рыданий и вздохов давным-давно умерших узников застряли в этих каменных стенах, и на душе у нее становилось жутко. Она осветила роговым фонариком темноту пещер, где несчастные узники сидели безо всякой надежды когда-либо увидеть свет божий. Некоторое время она постояла молча, опечаленная всеми жестокими преступлениями, совершавшимися в Маттисборгене. Затем, дрожа от ужаса, плотнее завернулась в волчью шкуру и поплелась дальше через подземный ход, который тянулся мимо пещер узников, простираясь подо всем замком. Здесь она ходила когда-то вместе с Пером Лысухой. Это он показал ей, что натворила гроза в ту ночь, когда она родилась. Мало того, что молния разрушила замок, образовав Адский провал. Прямо под этим провалом она расколола и гору, и поэтому подземный ход был перегорожен каменной осыпью ровно посредине и битком набит осколками камней.

— Стой, остановись здесь! — велела самой себе Ронья, точь-в-точь как приказал ей Пер Лысуха, когда она была здесь вместе с ним.

Но затем она начала размышлять. Ведь по другую сторону каменного обвала тоже продолжается подземный ход, это она знала, и об этом тоже говорил Пер Лысуха. Ее всегда раздражало, что она не могла пройти дальше, а теперь — больше чем когда-либо. Потому что, кто знает, быть может, за всеми этими каменными осколками именно сейчас скрывается Бирк.

Она задумчиво постояла, глядя на кучи обвалившихся камней. И под конец поняла, что ей надо делать.

Во все дни, последовавшие за этим ее походом, Ронью не очень часто видели в каменном зале. Каждое утро она исчезала, и никто не знал куда; и ни Маттис, ни Лувис даже и не подозревали, где она. Они думали, что она, как и все остальные, расчищает тропинку. А вообще они привыкли, что она приходит и уходит, когда ей вздумается.

Но Ронья не расчищала снег, она собирала осколки камней, так что ее руки и спина болели. А когда она, совершенно изможденная, валилась по вечерам в постель, она точно, раз и навсегда, знала одно: никогда больше в этой жизни она не сдвинет с места ни одного камня, ни большого, ни маленького. Но едва наставало утро, как она уже снова была в подземелье. И там, как одержимая, принималась заполнять одно ведро за другим каменными осколками. Она ненавидела ее, всю эту громаду каменных осколков, так, что гора могла бы просто растаять от ее ненависти. Но громада камней не растаяла, она по-прежнему лежала на том же месте, и Ронье самой пришлось уносить одно ведро за другим и высыпать его в ближайшую темницу.

Но настал день, когда темница доверху заполнилась камнями, а гора камней у осыпи к тому времени так растаяла, что, приложив некоторые усилия, можно было бы, пожалуй, перелезть через нее на другую сторону. Если только осмелиться на такое! Ронья понимала, что теперь ей нужно как следует обо всем подумать! Посмеет ли она отправиться прямиком в крепость Борки? И что с ней там будет? Этого она не знала. Зато точно знала, что она — на опасном пути. Хотя на свете, верно, не существовало преград настолько опасных, чтобы ей не хотелось преодолеть их на пути к Бирку. Она тосковала о нем! Как это получилось, она не понимала! Ведь раньше она презирала его и желала, чтобы он и все разбойники Борки убрались подальше. И вот теперь она больше всего на свете желает наконец-то перебраться через груду камней и попытаться отыскать Бирка.

Тут до ее слуха донеслись какие-то звуки. Кто-то появился на другой стороне каменной осыпи. Она услыхала чьи-то шаги. Кто бы это мог быть? Может, один из разбойников Борки? Затаив дыхание, она не смела пошевелиться; она замерла и стала прислушиваться. Ей хотелось уйти, прежде чем человек по ту сторону осыпи заметит, что она здесь.

И тут разбойник из шайки Борки начал насвистывать незатейливую песенку, которую она уже когда-то раньше слышала. Да, конечно же, она слышала ее раньше! Бирк насвистывал ее, когда надрывался, стараясь изо всех сил освободить ее от ниссе-толстогузок. Так, может, это сам Бирк так близко от нее? А может, все разбойники Борки насвистывают именно эту мелодию?

Ей до смерти хотелось узнать, как все на самом деле, но спрашивать она не могла, это было опасно. Все-таки ей во что бы то ни стало нужно было выведать, кто этот свистун. И она тоже принялась насвистывать. Очень тихо и ту же самую мелодию. Тогда по другую сторону каменной осыпи все смолкло, и долгое время было так отвратительно тихо, что она уже приготовилась удрать, если вдруг незнакомый ей разбойник Борки начнет перелезать через груду камней, чтобы запустить в нее когти.

Но тут она услыхала голос Бирка. Голос тихий и неуверенный, словно Бирк не знал, что ему и думать.

— Ронья?

— Бирк! — воскликнула она, обезумев от радости так, что у нее почти перехватило дыхание.

— Бирк, о, Бирк!

Потом она замолчала, а затем спросила:

— Правда, что ты хочешь быть моим братом?

Она услыхала, как он смеется за каменной осыпью.

— Сестренка, — сказал он. — Я рад слышать твой голос, но мне хотелось бы и видеть тебя тоже. Ты все такая же черноглазая, как и прежде?

— Приди и посмотри! — ответила Ронья.

Больше она не успела произнести ни слова. Потому что вдруг услыхала нечто, от чего у нее снова перехватило дыхание. Она услыхала, как тяжелая дверь подземелья далеко-далеко за ее спиной отворилась, а потом с шумом захлопнулась. И вот теперь кто-то уже спускается по лестнице. Да, кто-то идет, и если она сейчас же не придумает, что ей делать, она погибла! И Бирк тоже! Она слышала шаги, все ближе и ближе. Кто-то медленно и неотвратимо шел по длинной галерее. Она слышала шаги, она знала, что они означают, и все же стояла, застыв на месте, словно неподвижное, парализованное страхом животное. Но в последний момент она все же пришла в себя, к ней вернулась жизнь, и она быстро прошептала Бирку:

— До завтра!

Затем ринулась навстречу тому, кто шел по галерее. Кто бы это ни был, нужно во что бы то ни стало помешать ему увидеть, что она натворила с каменной осыпью.

Это был Пер Лысуха, и при виде Роньи лицо его просветлело.

— Как я искал тебя! — сказал он. — Ради всех диких виттр, умоляю, скажи мне, что ты здесь делаешь?

Она быстро взяла его за руку и заставила повернуть назад, пока не было еще непоправимо поздно.

— Нельзя же вечно расчищать снег, — сказала она. — Идем, теперь я хочу выбраться отсюда.

И вправду ей этого хотелось! Лишь сию минуту дошло до нее, что она натворила. Ведь она открыла путь в крепость Борки! И Маттис непременно об этом узнает! И узнает не потому, что хитер, как старый лис. Ведь просто нельзя не понять, что отсюда наконец-то можно проникнуть в крепость Борки. Об этом он и сам мог бы давным-давно догадаться, думала Ронья. Счастье, что он так и не догадался. Как это было ни удивительно, но ей больше не хотелось, чтобы кого-либо из разбойников Борки выгнали из Маттисборгена. Они должны были остаться здесь, ради Бирка. Бирка нельзя было выгонять отсюда, и если она только сможет помешать этому, никто не посмеет проникнуть в крепость Борки тем путем, который она открыла. Потому ей нужно позаботиться о том, чтобы Пер Лысуха ни о чем не догадался. Он шел рядом с ней, и вид у него был, как всегда, хитрый и таинственный. Можно было подумать, что он знает все тайны, какие только есть на свете. Но как он ни был хитер, Ронья на этот раз его перехитрила. Ее тайну он не открыл. По крайней мере, не открыл до сих пор.

— Ну, нельзя же вечно расчищать снег, — в этом Пер Лысуха был с ней согласен. — Но играть в кости можно день и ночь. Или нет? Как по-твоему, Ронья?

— Играть в кости можно день и ночь. А особенно сейчас, — ответила Ронья и быстренько потащила его за собой по крутой подземной лестнице подземелья.

Она играла в кости с Пером Лысухой до тех пор, пока Лувис не запела Волчью песнь. Но мысли о Бирке не выходили у Роньи из головы.

«Завтра! — Это была ее последняя мысль перед тем, как заснуть в ту ночь. — Завтра!»

7

И вот наступило это «завтра», и теперь она должна пойти к Бирку. Ей нужно отправиться в путь как можно скорее. Надо улучить миг, когда другие станут заниматься своими утренними делами, а она останется одна в каменном зале. Ведь в любую минуту мог вынырнуть Пер Лысуха, а ей хотелось избежать его вопросов.

«Я могу поесть и в подземелье, — думала она. — Здесь все равно спокойно не поешь».

Она быстро сунула хлеб в кожаный мешочек и налила козьего молока в деревянную флягу. И, никем не замеченная, исчезла под сводами подземелья. Вскоре она была уже у каменной осыпи.

— Бирк! — закричала она, страшась, что он не придет. Но никто не ответил ей за грудами камней, и она почувствовала такое разочарование, что чуть не заплакала. Подумать только! А если он не пришел? Может быть, он обо всем забыл? А может, раскаялся? Ведь она была из шайки Маттиса, врага Борки. В конце концов, быть может, он не захотел иметь дело с такой, как она.

И вдруг кто-то за ее спиной дернул Ронью за волосы. Она так испугалась, что вскрикнула. И надо же было снова подкрасться сюда этому Перу Лысухе! Шныряет тут и мешает ей.

Но это был не Пер Лысуха. Это был Бирк. Он стоял и смеялся, а его зубы блестели в темноте. При свете фонарика она больше ничего разглядеть не могла.

— Я долго ждал тебя, — сказал он.

Ронья почувствовала, как в душе ее затеплилась радость. Подумать только, у нее есть брат, который долго; ждал ее!

— Ну а я? — сказала она. — Я ждала с тех самых пор, как избавилась от ниссе-толстогузок.

Потом они некоторое время не могли произнести ни слова, и только молча стояли, несказанно довольные тем, что они наконец вместе.

Бирк поднял свою сальную свечу и осветил лицо Роньи.

— У тебя по-прежнему черные глаза, — сказал он. — Ты все такая же, только чуточку побледнела.

И тут Ронья заметила, что Бирк не похож на самого себя, каким она его помнила. Он сильно исхудал, лицо его стало совсем-совсем узким, а глаза большими-пребольшими.

— Что ты с собой сделал? — спросила она.

— Ничего, — ответил Бирк, — но я не так уж много ел все это время. Хотя мне и доставалось еды больше, чем кому-либо другому в крепости Борки.

Ронья не сразу поняла, что он имел в виду.

— Ты хочешь сказать, что у вас нет никакой еды? Что вы не наедаетесь досыта?

— Сытым никто из нас не был давным-давно. Все наши припасы уже кончаются. И если весна наступит не скоро, мы все уберемся отсюда. Точь-в-точь как ты хотела, помнишь? — спросил он и снова засмеялся.

— Но это было тогда, — возразила ему Ронья, — в тот раз у меня не было брата. А сейчас у меня есть один.

Она раскрыла свой кожаный мешочек и дала ему хлеб.

— Ешь, если ты голоден, — сказала она.

Бирк издал какой-то странный звук, похожий на легкий вскрик. И он взял в каждую руку по толстому ломтю хлеба, а потом стал есть. Казалось, Роньи там не было. Он был наедине с хлебом и проглотил его весь, до последнего ломтика. Тогда Ронья протянула ему флягу с молоком, и он жадно поднес ее к губам и пил до тех пор, пока фляга не опустела.

После этого он смущенно посмотрел на Ронью.

— Ты должна была съесть и выпить это сама?

— Дома у меня есть еще, — сказала Ронья. — Я не голодна.

И она мысленно увидела пред собой богатейшие припасы в кладовой Лувис: чудесный хлеб, козий сыр и масло из молочной сыворотки, и яйца, а также бочонки с солониной, копченые бараньи окорока, висевшие под потолком, лари с мукой, и крупами, и горохом, кувшины с медом, корзинки с орехами и мешочки, набитые разными травами и листьями, которые Лувис собирала и сушила как приправу к куриной похлебке, которой она иногда всех их кормила. Ах, эта куриная похлебка! Ронья почувствовала, как ей захотелось есть, когда она вспомнила, как вкусна курятина, особенно после солонины и копченостей, которыми разбойники кормились всю зиму напролет.

Но Бирк, видно, голодал по-настоящему, она не понимала почему. И ему пришлось ей объяснить.

— Сейчас мы просто нищие разбойники, понимаешь?! До того как мы пришли сюда, в Маттисборген, у нас тоже были и козы, и овцы. Теперь у нас остались только лошади, и их мы приютили на зиму у одного крестьянина, далеко за лесом Борки. Спасибо и за это, ведь иначе мы бы их, верно, уже съели. У нас был небольшой запас муки, но теперь и он истощается. Тви, тьфу, ну и зима у нас была!

Ронья чувствовала себя так, словно на ней и на всем Маттисборгене лежит вина за то, что Бирку пришлось так тяжко и что он стал теперь такой тощий и изголодавшийся. Но, несмотря ни на что, он мог еще смеяться.

— Нищие разбойники, так оно и есть! Разве ты не чувствуешь, что от меня несет дерьмом и нищетой? — ухмыляясь, спросил он. — У нас почти что не было воды. Нам пришлось растапливать снег, потому что слишком долго нельзя было спуститься в лес и достать из-под снега воды из ручья. А потом еще поднять ведро с водой наверх по веревочной лестнице в страшную снежную бурю. Ты пробовала когда-нибудь? Нет, иначе бы ты знала, почему от меня пахнет, как от настоящего грязного разбойника!

— Так пахнет от всех наших разбойников тоже, — заверила его Ронья, чтобы хоть немножко утешить Бирка.

От нее самой пахло очень хорошо, потому что Лувис мыла ее в большой деревянной бадье, стоявшей перед очагом, каждый субботний вечер и вычесывала из волос вшей у нее и у Маттиса каждое воскресное утро. Хотя Маттис жаловался, что она заодно вырывает у него еще и волосы, и не желал, чтобы его причесывали. Но это ему не помогало.

— Хватит с меня и двенадцати лохматых вшивых разбойников! — говаривала обычно Лувис. — Вашего хёвдинга я намереваюсь вычесывать на этом и на том свете, пока я в силах держать в руках частый гребень.

Ронья испытующе посмотрела на Бирка при свете фонаря. Даже если ему и вычесывали вшей, все равно волосы покрывали ему голову, словно медный шлем, и собой он был ладный, с прекрасной осанкой. «Красивый у меня брат», — подумала Ронья.

— Не беда, что ты нищий, вшивый и грязный, — сказала она. — Но я не хочу, чтобы ты ходил голодный.

Бирк засмеялся.

— Откуда ты знаешь, что я вшивый? Ну да, конечно, у меня вши! Хотя пусть я лучше буду вшивый, чем голодный, это уж точно!

Внезапно он стал серьезным.

— Тви, тьфу, ужасно быть голодным! Но все же следовало мне приберечь краюшку хлеба для Ундис!

— Я, пожалуй, смогу принести еще! — подумав, сказала Ронья.

Но Бирк покачал головой:

— Нет, я ведь не могу забрать домой хлеб для Ундис и не сказать, где я его взял. А Борка с ума сойдет от ярости, если узнает, что я принимаю от тебя хлеб, да еще вдобавок стал твоим братом!

Ронья вздохнула. Она понимала, что Борка, должно быть, ненавидит людей Маттиса так же, как Маттис ненавидит людей Борки. Но как это мешало ее дружбе с Бирком!

— Мы всегда сможем встречаться только тайком, — печально сказала она, а Бирк подтвердил:

— Да, это так! А я ненавижу делать что-либо тайком!

— Я тоже, — сказала Ронья. — Нет ничего хуже на свете, чем лежалая соленая рыба и длинная зима. Но еще хуже делать что-то тайком, это просто глупость.

— Но ты все-таки это делаешь?! Ради меня?! Погоди, весной станет лучше, — сказал Бирк, — а пока мы сможем встречаться в этом ледяном подземелье.

Оба они мерзли так, что стучали зубами, и в конце концов Ронья сказала:

— Мне, пожалуй, пора идти, пока я не замерзла насмерть.

— Но ты ведь придешь завтра снова? К своему вшивому брату?

— Я приду и принесу частый гребень и кое-что еще, — пообещала Ронья.

И свое слово она сдержала. Каждый день ранним утром, пока продолжалась зима, встречалась она с Бирком внизу, в подземелье, и поддерживала в нем жизнь припасами из кладовых и клетей Лувис.

Иногда Бирку было стыдно принимать ее дары.

— Мне кажется, я вас объедаю, — говорил он.

Но Ронья лишь смеялась в ответ:

— Может, я не дочь разбойника? Почему же я не должна грабить?

Вообще-то, она знала, что большая часть припасов, хранившихся у Лувис, уже была украдена у богатых лавочников во время разбойных набегов.

— Разбойник берет не спрашивая и безо всякого разрешения, это-то я наконец поняла, — сказала Ронья. — А теперь я сама так поступаю, будто меня этому научили. Так что давай ешь!

Каждый день она приносила ему также мешочек муки и мешочек гороха, чтобы он тайком добавил их к припасам Ундис.

— До чего же я дошла! Помогаю выжить разбойникам Борки! Если бы Маттис узнал про это!

Бирк говорил ей спасибо за ее доброту.

— Ундис каждый день удивляется, что в ее ларях не иссякли еще мука и горох. Она думает, что это проделки каких-то диких виттр, — сказал, рассмеявшись, Бирк.

Теперь он стал чуть больше походить на себя самого, и глаза его уже не казались больше голодными, и Ронья так радовалась этому.

— Кто его знает, — продолжал Бирк, — может, матушка правду говорит, может, это в самом деле проделки диких виттр. Потому что ты, Ронья, похожа на маленькую виттру.

— Хотя и добрую, без когтей! — подхватила Ронья.

— Да, такой доброй виттры свет не видывал! Сколько раз еще собираешься ты спасать мне жизнь, сестренка?

— Столько же, сколько ты спасешь меня, — ответила Ронья. — Ведь нам друг без друга никак не обойтись. Теперь я это поняла.

— Да, это правда, — подтвердил Бирк. — И пусть потом Маттис и Борка думают что хотят.

Но Маттис и Борка ничего об этом не думали, ведь они ничего не знали о встречах названных сестры и брата под сводами подземелья.

— Ты сыт? — спросила Ронья. — Тогда я иду к тебе с частым гребнем.

Подняв гребень, словно оружие, она двинулась к нему. У нищих разбойников Борки не было даже частого гребня! Тем лучше! Ей нравилось ощущать под руками мягкие волосы Бирка и вычесывать их гораздо дольше, чем требовала этого, строго говоря, необходимость.

— Я уже и так избавился от вшей, даже слишком, — сказал Бирк. — Так что, по-моему, теперь ты вычесываешь меня зря!

— Поглядим — увидим! — пообещала Ронья и с силой провела частым гребнем по его волосам.

Суровая зима мало-помалу становилась мягче. Сугробы начали понемногу таять, а однажды Лувис хорошей метлой выгнала разбойников на двор, чтобы они выкупались в снегу и крепкой щеткой смыли с себя самую страшную грязь. Сами они этого не хотели и всячески противились. Фьосок даже утверждал, что купаться в снегу, мол, опасно для здоровья. Но Лувис стояла на своем.

— Пришла пора изгнать из замка зимний запах, — сказала она, — даже если ни один разбойник не согласится на это.

Безжалостно выгнала она их на снег. И вскоре повсюду по заснеженным склонам холмов, спускавшихся вниз, к Волчьему ущелью, катались голые, дико вопящие разбойники. Они ругались так, что только пар шел, проклинали бесчеловечную жестокость Лувис, но все-таки усердно терли себя снегом, как она велела, не смея ей перечить.

И только Пер Лысуха все еще отказывался купаться в снегу.

— Помереть я и так помру, — говорил он. — И пусть моя грязь останется при мне.

— Твое дело! — отвечала Лувис. — Но перед смертью ты мог хотя бы постричь волосы и бороды остальным бешеным баранам.

Пер Лысуха сказал, что охотно это сделает. Он умел ловко орудовать ножницами, когда надо было стричь овец и ягнят, так что постричь какого угодно бешеного барана для него, верно, не составит труда.

— Но мои собственные две волосинки я стричь не стану. К чему лишняя морока, ведь мне все равно скоро на тот свет! — сказал он и ласково погладил свое лысое темя.

Тут Маттис схватил его своими огромными ручищами и приподнял над землей.

— На тот свет тебе? Это ты брось! Я еще не прожил ни единого дня своей земной жизни без тебя, старый ты дурень! И ты не смеешь меня предать, ни с того ни с сего умереть и бросить меня, ясно?

— Милый мой мальчик, это мы еще посмотрим! — сказал Пер Лысуха.

Вид у него был очень довольный.

Остаток дня Лувис кипятила и стирала во дворе замка грязные лохмотья разбойников. А в каморе, где хранилось старье, разбойники искали, что бы им натянуть на себя, пока их собственная одежда сушится; большей частью это были вещи, которые награбил и притащил домой дедушка Маттиса.

— Неужто кто-нибудь, у кого есть хоть капля разума в голове, может надеть на себя такое? — удивлялся Фьосок, нерешительно напяливая через голову красную рубаху. Однако с ним еще куда ни шло! Хуже обстояли дела с Кнутасом и Коротышкой Клиппом, которым пришлось довольствоваться юбками и лифами, поскольку вся мужская одежда кончилась, когда они пришли и захотели одеться. Женская одежда не улучшила их настроение. Но Маттис и Ронья как следует повеселились.

Чтобы помириться со своими разбойниками, Лувис угостила их в тот вечер куриной похлебкой. Они сидели, набычившись, за длинным столом, вымытые дочиста, подстриженные и совершенно неузнаваемые. Даже запах в замке стал другим.

Но когда могучий аромат сваренной Лувис куриной похлебки распространился над длинным столом, разбойники перестали хмуриться. А поев, стали, по своему обыкновению, петь и плясать, впрочем, немного пристойнее, чем всегда. Даже Кнутас и Коротышка Клипп не стали беситься, как прежде, когда подпрыгивали чуть ли не до потолка.

8

И вот, словно ликующий крик, над лесами вокруг Маттисборгена поднялась весна. Снег растаял. Со всех горных склонов стекали потоки воды, искавшие дорогу к реке. А река ревела и пенилась, опьяненная весной; ее водопады и пороги распевали безумную песнь весны, песнь, которая никогда не смолкала. Ронья слышала ее каждую минутку, когда не спала, и даже в ночных своих сновидениях. Длинная, ужасная зима миновала. Волчье ущелье давным-давно освободилось от снега. Там бежал теперь шумящий ручеек, и вода плескалась под копытами лошадей, когда Маттис со своими разбойниками однажды ранним утром проезжали через узкий скалистый проход. Минуя его, разбойники пели и свистели. Эх, наконец-то снова начнется чудесная разбойничья жизнь!

И наконец-то Ронья могла отправиться в свой лес, по которому так тосковала. Ей давно уже не терпелось поглядеть, что творится в ее угодьях с того самого момента, когда снег растаял и все льды вместе с талой водой унеслись прочь. Но Маттис упорно не пускал ее из дома. Он утверждал, что весенне-зимний лес полон опасностей, и отпустил ее на волю не раньше чем настала пора ему самому выезжать за добычей вместе со своими разбойниками.

— Ну, Ронья, теперь можешь идти, — разрешил он. — Да смотри только, не утони в какой-нибудь маленькой подлой луже.

— Да, так я и сделаю, — сказала Ронья, — чтобы у тебя наконец-то было из-за чего шипеть.

Маттис посмотрел на нее огорченно.

— Ах ты, моя Ронья! — со вздохом произнес он.

Затем прыгнул в седло и во главе своих разбойников пустился вскачь по склонам холмов и исчез.

Не успела Ронья увидеть хвост последней лошади, исчезавшей в Волчьем ущелье, как она тут же помчалась следом. Да, она тоже пела и свистела по-разбойничьи, переходя вброд холодные воды ручья. А потом побежала. Она бежала и бежала, пока не очутилась у озера.

А там ее уже ждал Бирк. Как и обещал. Он лежал, растянувшись на каменной плите, и грелся на солнце. Ронья не знала, спит он или бодрствует, и, взяв камень, бросила его в озеро, чтобы проверить, услышит ли он плеск потревоженной воды. Бирк услыхал и, мигом взлетев вверх по склону, пошел ей навстречу.

— Я долго «ждал тебя, — сказал он, и она снова ощутила, как в душе ее разливается нежная радость оттого, что у нее есть брат, который ждал ее и хотел, чтобы она пришла.

И вот — она здесь! И Ронья, горя нетерпением, с головой окунулась в весну и стала радостно купаться в ней. Повсюду вокруг нее все было так чудесно, что душа ее переполнилась через край. И она закричала, как птица, громко и пронзительно. Кричала она долго, а потом стала объяснять Бирку:

— Я должна выкричаться. Это мой весенний клич. Иначе я лопну. Слушай! Ты тоже должен слышать весну!

Они молча постояли некоторое время, слушая, как щебечет, и шумит, и поет, и журчит их лес. На всех деревьях, во всех водах и зеленых зарослях жизнь била ключом, повсюду звучала звонкая, безумная песнь весны.

— Я чувствую, как зима выходит из меня, — сказала Ронья. — Скоро я буду такая легкая-прелегкая, что смогу летать.

Бирк подтолкнул ее:

— Тогда лети! Там, наверху, немало диких виттр, можешь лететь вместе с их стаей.

Ронья рассмеялась:

— Да, я погляжу еще, как у меня получится.

Но тут она услыхала топот лошадей. Где-то они мчались быстрым галопом вниз, к реке, и она заторопилась:

— Идем! Я так хочу поймать дикую лошадку!

Они помчались к реке и увидели сотни лошадей, которые с развевающимися гривами неслись по лесу так, что земля гудела под их копытами.

— Должно быть, их напугал медведь либо волк, — сказал Бирк. — А иначе чего бы им бояться?

Ронья покачала головой:

— Они не боятся, они просто носятся, вытряхивая зиму из тела. Но когда они устанут и будут пастись на поляне, я поймаю одну из них и отведу ее домой, в Маттисборген, я давно об этом мечтала.

— В Маттисборген? Зачем тебе там лошадь? Ведь скакать верхом ты будешь в лесу! Пожалуй, мы поймаем двух лошадей и будем кататься здесь верхом!

Немного подумав, Ронья сказала:

— Видать, даже у людей из рода Борки бывает иногда разум в черепушке. Так и сделаем! Пошли! Посмотрим!

Она развязала свой кожаный ремень. У Бирка теперь тоже был такой же, и со своими лассо наготове они укрылись за камнем рядом с лесной поляной, где обычно паслись дикие лошади.

Им было вовсе не скучно ждать.

— Я могу просто так сидеть здесь и радоваться, и купаться в весне, — сказал Бирк.

Ронья украдкой посмотрела на него и тихо пробормотала:

— Потому-то ты мне и нравишься, Бирк, сын Борки!

Они долго сидели там молча, радостно купаясь в весне. Они слышали, как громко, на весь лес, поет черный дрозд и кукует кукушка. Новорожденные лисята кувыркались возле своей норы совсем близко от них, на расстоянии брошенного камня. Белки суетились на верхушках сосен, и дети видели, как по мшистым кочкам скачут зайцы и исчезают в лесных зарослях. Совсем рядом с ними мирно грелась на солнце гадюка, у которой вот-вот должны были появиться на свет змееныши. Ронья с Бирк не мешали ей, а она не мешала им. Весна была для всех.

— Ты прав, Бирк, — сказала Ронья. — Зачем я потащу с собой лошадь из леса, где ее дом? Но ездить верхом я хочу. А теперь — пора…

Поляна внезапно заполнилась лошадьми, которые тут же начали щипать траву. Они спокойно паслись, наслаждаясь свежей зеленью.

Бирк показал Ронье на двух молодых каурых лошадок, которые вместе паслись поодаль от табуна.

— Что ты скажешь об этих?

Ронья молча кивнула головой. И с лассо наготове приблизились они к лошадям, которых собирались поймать. Они подкрадывались к ним сзади, медленно и беззвучно, очень медленно, но все ближе и ближе. И тут какая-то веточка надломилась под ногой Роньи, и тотчас весь табун насторожился, прислушиваясь и готовясь бежать. Но так как ничего опасного не было видно, ни медведя, ни волка, ни рыси, ни какого-либо другого врага, они успокоились и снова стали пастись.

И две молодые лошадки, которых выбрали себе Бирк и Ронья, сделали то же самое. Теперь они были совсем близко. Дети молча кивнули друг другу, и тут же, разом, взметнулись их лассо… В следующий миг слышно было лишь, как дико ржали обе захваченные в плен лошади… А потом — громкий топот копыт, когда остальной табун бежал прочь и скрылся в лесу.

Они поймали двух диких молодых жеребцов, которые брыкались, и били копытами, и вырывались, и кусались, и яростно пытались освободиться, когда Бирк и Ронья хотели привязать их к деревьям.

Под конец им удалось привязать своих пленников, и, когда наконец это было сделано, дети быстро отскочили прочь, чтобы их не задели взлетающие на их головами копыта лошадей. Потом они стояли, задыхаясь и глядя, как брыкаются их норовистые лошади, а пена так и течет по их бокам.

— Но нам надо ездить верхом, — сказала Ронья. — А эти не дадут оседлать себя с первого раза.

Бирк это тоже понимал.

— Сперва нам надо дать понять, что мы не желаем им зла.

— Я уже пыталась это сделать, — сказала Ронья. — Я дала жеребенку ломтик хлеба. И если б я не отдернула быстренько руку, то вернулась бы домой к Маттису с парой откушенных пальцев, болтающихся у пояса. Это его не очень бы обрадовало.

Бирк побледнел.

— Ты хочешь сказать, что этот негодник, этот шалый пытался куснуть тебя, когда ты подошла к нему с ломтиком хлеба? Он в самом деле хотел куснуть тебя?

— Спроси его самого, — посоветовала Ронья угрюмо.

Она недовольно посмотрела на обезумевшего от ярости жеребца, который продолжал шуметь и бесноваться.

— Шалый — хорошее имя, — сказала она. — Так я и буду называть его.

Бирк расхохотался:

— Тогда ты должна дать другое имя моему жеребцу.

— Да, он такой же дикий, как и мой, — сказала Ронья. — Можешь назвать его Дикий.

— Послушайте-ка вы, дикие лошади! — заорал Бирк. — Теперь мы вас окрестили. А звать вас Шалый и Дикий, и вы теперь наши, хотите вы того или нет!

Шалый и Дикий не хотели, это было заметно. Они рвались на волю, они кусали кожаные ремни, пот лил с них градом, но все-таки они продолжали лягаться и бить копытами, а их дикое ржание пугало животных и птиц во всей округе.

Но день клонился к вечеру, и они мало-помалу устали. Под конец они уже тихо стояли, свесив головы, и только время от времени ржали смирно и печально.

— Они, верно, хотят пить, — сказал Бирк. — Надо их напоить.

И они отвязали своих, уже покорных, лошадей и отвели их к озеру, сняли с них кожаные ремни и дали им напиться.

Лошади пили долго. Потом они постояли тихие и довольные, мечтательно глядя на Ронью и Бирка.

— В конце концов мы их приручили, — удовлетворенно сказал Бирк.

Ронья погладила свою лошадь и, глубоко заглянув ей в глаза, объяснила:

— Раз я сказала, что буду ездить верхом, значит, буду, понятно?

И, крепко схватившись за гриву Шалого, метнулась к нему на спину.

— Эй ты, Шалый! — только и успела произнести она.

И тут же, описав широкую дугу, свалилась вниз головой в озеро. Она сразу вынырнула на поверхность, словно для того, чтобы увидеть, как Шалый и Дикий мчатся яростным галопом и исчезают среди деревьев.

Протянув ей руку, Бирк вытащил ее на берег. Он сделал это совершенно молча и не глядя на нее. Так же молча вылезла из воды Ронья. Она отряхнулась так, что только брызги полетели. А потом с громким смехом сказала:

— Сегодня я, пожалуй, больше верхом не поеду!

И тогда в ответ раздался похожий на вой хохот Бирка:

— И я тоже!

И вот наступил вечер. Солнце село, спустились сумерки, сумерки весеннего вечера, которые на самом деле казались лишь какой-то странной мглой, сгустившейся среди деревьев и никогда не превращавшейся в мрак и ночь. Черный дрозд и кукушка смолкли. Все лисята скрылись в своих норах, все бельчата и зайчишки — в своих дуплах и гнездах, а змея заползла под камень. Ничего больше не было слышно, кроме зловещего уханья филина далеко-далеко отсюда, а вскоре смолкло и оно.

Казалось, весь лес спал. Но вот он стал медленно-медленно просыпаться к своей сумеречной жизни. Все обитатели сумерек, жившие там, зашевелились. Кто-то полз, шуршал и пробирался тайком по мшистым кочкам. Среди деревьев шныряли ниссе-толстогузки, косматые тролли-болотники ползали, прячась за камнями, а огромные полчища серых карликов вылезали из своих потайных убежищ и шипели, чтобы напугать всех, кого им надо было утащить к себе. А когда с гор стали спускаться, паря в воздухе, дикие виттры, самые жестокие и самые неукротимые изо всех обитателей сумерек, они показались совсем черными на фоне светлого весеннего неба. Ронья заметила их, и это зрелище пришлось ей не по душе.

— Здесь снует куда больше всякой нечисти, чем добрых и полезных тварей. А теперь я хочу домой, я вымокла насквозь и вся в синяках.

— Да, ты вымокла насквозь и вся в синяках. Зато ты целый день радовалась весеннему лесу.

Ронья знала, что она слишком много времени проводит в лесу. И, расставшись с Бирком, она стала придумывать, как бы ей уговорить Маттиса не сердиться на нее за то, что она так долго радовалась, купаясь в весне, и поздно воротилась домой.

Но ни Маттис, ни кто другой не заметили, когда она вошла в каменный зал. Им было просто не до нее, потому что у них появились новые заботы и огорчения.

На звериной шкуре перед очагом лежал Стуркас, бледный, с закрытыми глазами. А возле него на коленях стояла Лувис и перевязывала рану у него на шее. Все остальные разбойники, подавленные, стояли вокруг, не отрывая от них глаз. Только Маттис непрерывно шатался по залу, словно разъяренный медведь. Он кричал, шумел и ругался:

— О, эти поганцы из рода Борки и их дерьмовые прихвостни! Ах, эти бандиты! О, я буду щелкать их одного за другим до тех пор, пока ни один из них не сможет больше шевельнуть ни рукой, ни ногой в этой жизни. О, о!

Затем речь изменила ему и перешла просто в вопли, которым не было конца, пока Лувис не указала ему строго на Стуркаса. Тогда Маттис понял, что бедняге не становится лучше от слишком большого шума, и неохотно смолк.

Ронья поняла, что именно сейчас с Маттисом говорить не стоит. Лучше спросить Пера Лысуху, что случилось.

— Таких, как Борка, нужно вешать, — сказал Пер Лысуха.

И рассказал почему.

— Маттис и его бравые молодчики сидели в засаде у Разбойничьей тропы, — рассказывал Пер Лысуха. — И тут им очень повезло, так как появилось множество проезжих купцов с огромными тюками, со съестными припасами, кожей и мехами, да еще, кроме того, при больших деньгах. Купцам и прочему странствующему люду не хватило мужества защищаться, и потому им пришлось расстаться со всем, что у них было!

— А они не разозлились? — невесело спросила Ронья.

— Догадайся сама! Если б ты знала, как они проклинали нас и кричали! Но купцам этим пришлось быстренько оттуда убраться. Думаю, они отправились жаловаться фогду.

Пер Лысуха усмехнулся. Но Ронья подумала, что тут нечему смеяться.

— А потом, представляешь, — продолжал Пер Лысуха, — когда мы чинно-благородно погрузили все награбленное на лошадей и собирались домой, явился Борка со своим сбродом и пожелал получить свою долю добычи. И эти разбойники принялись стрелять, вот негодяи! Стуркасу стрела попала прямо в шею. И тогда мы, ясное дело, тоже стали стрелять, да, да! Пожалуй, двоим-троим из них досталось так же, как и Стуркасу.

Подошедший к ним Маттис услыхал как раз эти последние слова и заскрежетал зубами.

— Погодите, ведь это только начало, — сказал он. — Я перестреляю всех, одного за другим. До сих пор я оставлял их в покое. Но теперь уж всем разбойникам Борки придет конец.

Ронья почувствовала, как в ней закипает ярость.

— Но тогда придет конец и всем разбойникам Маттиса, ты не подумал об этом?

— Я и не собираюсь думать об этом! — ответил Маттис. — Потому что этому не бывать!

— Откуда ты знаешь! — сказала Ронья.

Потом она пошла и села возле Стуркаса. Положив руку ему на лоб, она почувствовала, что у него жар. Открыв глаза, он посмотрел на нее и слегка улыбнулся.

— Меня им не так-то просто убить, — прошептал он невнятно.

Ронья взяла его за руку и сказала:

— Нет, Стуркас, тебя им не так просто убить.

Она долго сидела возле него, держа его руку в своей. Она не плакала. Но душа ее плакала так горько!

9

Рана у Стуркаса болела, и его лихорадило три дня. Он был совсем плох и лежал в забытьи. Но Лувис, знавшая искусство врачевания, ухаживала за ним, как мать, лечила его травами и припарками, и, всем на удивление, на четвертый день он встал на ноги, хоть и слабый, но почти здоровый. Стрела угодила ему в шейное сухожилие, и, по мере того как оно заживало, рана стягивалась все больше и больше. От этого голова у Стуркаса наклонилась набок, что придавало ему довольно печальный вид, но он не унывал и был весел, как всегда. Все разбойники радовались тому, что дело у него шло на поправку, хотя они теперь и называли его в шутку Кривой шеей. И Стуркаса это вовсе не печалило.

Печалилась лишь одна Ронья. Раздоры между Маттисом и Боркой доставляли ей немало хлопот. Она надеялась, что эта вражда потихоньку прекратится сама собой. А вместо этого она разгорелась еще сильнее и стала опасной. Каждое утро, когда Маттис со своими людьми выезжал верхом через Волчье ущелье, она с тревогой думала о том, сколько из них вернется домой целыми и невредимыми. Она успокаивалась, лишь когда все они усаживались вечером за длинным столом. Но на следующее утро она снова просыпалась в тревоге и спрашивала своего отца:

— Для чего вам с Боркой драться не на жизнь, а на смерть?

— Спроси Борку, — отвечал Маттис. — Он пустил первую стрелу: Стуркас тебе об этом расскажет.

Но под конец и Лувис не выдержала:

— Ребенок умнее тебя, Маттис! Ничего путного из этого не выйдет. Дело кончится кровавой баней, а что тут хорошего?

Увидев, что и Ронья, и Лувис против него, Маттис разозлился.

— Ничего хорошего? — заорал он. — Для чего я дерусь? Для того, чтобы выгнать его наконец из своего дома. Ясно вам, дурехи?

— Неужто для этого надобно проливать кровь, покуда все не погибнут? — спросила Ронья. — Неужто нет другого пути?

Маттис бросил на нее недовольный взгляд. Ладно бы еще препираться с Лувис. Но то, что и Ронья не хотела его понять, для него было слишком.

— Придумай тогда другой способ, раз ты такая умная! Выкури Борку из Маттисборгена. А после пусть он со своей воровской шайкой заляжет где-нибудь в лесу спокойно, как лисье дерьмо. Тогда я их больше не трону.

Он помолчал, подумал, а после пробормотал:

— Хотя Борку я убивать не стану, а не то все разбойники назовут меня негодяем!

Ронья каждый день встречала в лесу Бирка. Только это и утешало ее. Но теперь ни она, ни Бирк не могли больше беспечно радоваться весне.

— Из-за этих двух упрямых разбойничьих хёвдингов нам и весна теперь не в радость. Они просто спятили, — сказал Бирк.

Как жаль, думала Ронья, что Маттис стал старым и упрямым до глупости. И это ее Маттис, мачтовая сосна в лесу, сильный и смелый! Почему теперь она может лишь с одним Бирком поделиться своими горестями?

— Кабы ты не был мне братом, — сказала она, — что бы я стала делать?

Они сидели у лесного озерка, вокруг них цвела весна, но они этого не замечали.

— Правда, если бы я не считала тебя своим братом, я, может, и не печалилась бы оттого, что Маттис хочет сжить Борку со свету, — добавила Ронья.

Она взглянула на Бирка и рассмеялась:

— Значит, это у меня из-за тебя столько огорчений!

— Я не хочу, чтобы ты тревожилась, — ответил Бирк. — Но мне тоже нелегко.

Они долго сидели опечаленные, но вместе им все же было легче переносить все горести. Хотя — обоим им было невесело.

— Знаешь, как страшно ждать, гадая, кто из них вернется вечером живым, а кто мертвым? — сказала Ронья.

— Пока еще никто не погиб, — возразил Бирк. — Но это, видно, потому, что кнехты фогда теперь снова рыщут по лесам. Маттису и Борке просто некогда сводить счеты. Теперь у них главная забота — прятаться от кнехтов.

— Так оно и есть, и это здорово.

Бирк засмеялся:

— Подумать только, и кнехты фогда на что-то пригодились, ну и дела!

— Все же неспокойная у нас с тобой жизнь, — вздохнула Ронья. — И, верно, всегда будет неспокойной.

Они поднялись, пошли и вдруг увидели, что на лужайке пасутся дикие лошади. В этом табуне были также Шалый и Дикий. Бирк посвистел, подзывая их. Они оба подняли головы и нерешительно посмотрели на него, а после снова принялись щипать траву. Видно было, что он им ни к чему.

— Настоящие зверюги, а с виду такие кроткие, — возмутился Бирк.

Ронья решила идти домой. Из-за двух старых, упрямых, как быки, разбойников ей теперь и в лесу покоя не было.

В этот день они с Бирком расстались, как всегда, далеко от Волчьего ущелья, далеко от всех разбойничьих троп. Они знали, где обычно проезжал Маттис и где пролегали дороги Борки. И все же они боялись, чтобы кто-нибудь не увидел их вместе.

Ронья велела Бирку уходить первым.

— Увидимся завтра, — сказал он и убежал. Ронья задержалась ненадолго, чтобы поглядеть на новорожденных лисят. Они играли и так потешно прыгали. Но Ронью и они не порадовали. Она мрачно смотрела на них и думала: будет ли снова когда-нибудь все как прежде? Может, ей уже не придется больше радоваться в этом лесу.

Потом она отправилась домой и подошла к Волчьему ущелью. Там стояли на карауле Юен и Коротышка Клипп. Они улыбались, довольные.

— Давай-ка, поторапливайся, — сказал Юен, — дома увидишь, что случилось.

— Наверно, что-то, приятное, судя по вашим рожам? — полюбопытствовала она.

— Да, уж это точно, — ухмыльнулся Клипп, — сама увидишь.

Ронья пустилась бежать. Чего-нибудь приятного ей сейчас ужасно хотелось.

Вскоре она уже стояла перед закрытой дверью каменного зала и слышала, как смеется Маттис. Это был громкий, грохочущий смех, который согревал ее и прогонял прочь тревоги. И ей захотелось поскорее узнать, что его рассмешило.

Она быстро скользнула в каменный зал. Увидев ее, Маттис подбежал к ней, обхватил ее руками, потом поднял и закружил по залу.

— Ронья, дочка моя! — закричал он. — Твоя правда! Ни к чему нам проливать кровь. Теперь Борка уберется отсюда раньше, чем успеет пукнуть спросонок. Уж поверь мне!

— А почему? — спросила Ронья. Маттис показал пальцем:

— Погляди-ка! Погляди-ка, кого я только что поймал собственными руками!

В каменном зале было полным-полно разбойников, они громко шумели, прыгали, и Ронья не сразу разглядела, на что ей указывал Маттис.

— Ясно тебе, Ронья? Мне теперь стоит только сказать Борке: «Уберешься ли ты теперь отсюда? Хочешь получить обратно своего змееныша или нет?»

И тут она увидела Бирка. Он лежал в углу, связанный по рукам и ногам. Лоб его был окровавлен, а в глазах затаилось отчаяние. Вокруг него скакали разбойники. Они хохотали и кричали:

— Эй ты, сыночек Борки! Когда же ты отправишься домой к папочке?

Ронья громко вскрикнула, из глаз ее покатились слезы ярости.

— Ты не посмеешь этого сделать, зверюга! — кричала она, набросившись с кулаками на Маттиса. — Не посмеешь!

Маттис резко отшвырнул ее от себя. Смеяться он перестал. Лицо его побелело от злости.

— Что это я не посмею сделать? О чем это говорит моя дочка? — грозно прорычал он.

— Я скажу тебе, о чем! — крикнула Ронья. — Ты можешь грабить деньги, золото и разное там барахло, но людей красть я тебе не позволю, а не то я тебе больше не дочь!

— Да неужто это человек? Я поймал змееныша, вошь, щенка-ворюгу и наконец могу освободить замок моих предков. А останешься ли ты моей дочерью или нет — дело твое, — сказал он каким-то не своим голосом.

— Тьфу на тебя! — крикнула Ронья.

Пер Лысуха встал между ними, ему стало страшно. Никогда он еще не видел, чтобы у Маттиса было такое окаменевшее и грозное лицо.

— Разве можно говорить такие слова отцу! — сказал Пер Лысуха и взял Ронью за руку, но она вырвалась.

— Тьфу на тебя! — снова крикнула она.

Казалось, Маттис не слышал ее, будто для него теперь ее вовсе не было.

— Фьосок! — приказал он таким же грозным голосом. — Ступай к Адскому провалу и вели послать весть Борке, мол, я желаю видеть его на восходе солнца. Да пусть поторапливается, ему же будет лучше! Так и скажи.

Лувис стояла и молча слушала. Она нахмурила брови и ничего не сказала. Потом она подошла к Бирку и, увидев кровавую рану у него на лбу, принесла глиняную кружку с целебным травяным настоем и хотела было промыть рану, но Маттис прорычал:

— Не смей дотрагиваться до змееныша!

— Змееныш он или нет, но рану я ему промою.

И промыла.

Тогда Маттис подошел к ней, схватил ее за руку и швырнул на пол. Если бы Кнутас не придержал ее, она ударилась бы о ножку кровати.

— А ну, прочь отсюда, все, кроме Роньи! — закричала Лувис. — Катитесь подальше подобру-поздорову. От вас один только вред. Слышишь, ты, Маттис, убирайся!

Маттис бросил на нее мрачный взгляд. Он мог бы испугать кого угодно, но только не Лувис. Она стояла, скрестив руки на груди, и смотрела на Маттиса, выходившего из каменного зала вместе со своими разбойниками, которые уносили Бирка. Перекинутый через плечо Маттиса Бирк лежал, как мертвый, медно-рыжие волосы свесились ему на глаза.

— Тьфу на тебя, Маттис! — крикнула вдогонку ему Ронья, прежде чем тяжелая дверь захлопнулась за ним.

В эту ночь Маттис не спал в своей постели рядом с Лувис, и, где он был, она не знала.

— Какое мне до него дело, — сказала она, — теперь я могу растянуться на постели хоть вдоль, хоть поперек.

Но спать она не могла. Она слышала, как горько плачет ее дитя, но дитя не подпускало ее к себе и не позволяло утешить себя. Эту ночь Ронья должна была пережить в одиночестве. Она долго лежала с открытыми глазами. Ненависть к отцу заставляла ее сердце сильно сжиматься. Но как тяжело ненавидеть того, кого ты привык так сильно любить всю свою жизнь! И потому эта ночь была для Роньи самой трудной из всех.

Под конец она заснула, но, как только начало светать, в страхе проснулась. Скоро солнце встанет, и тогда ей нужно успеть к Адскому провалу, посмотреть, что там будет. Лувис пыталась удержать ее, но Ронья не послушалась. Она пустилась в путь, а Лувис молча пошла за ней.

И вот они снова стояли по обе стороны Адского провала, Маттис и Борка со своими разбойниками. Ундис тоже была там. Ронья издалека услыхала ее вопли и проклятия. Она проклинала Маттиса, да так, что всем жарко стало. Но Маттиса это нимало не смущало.

— Заставь-ка свою жену замолчать, Борка, — сказал он. — Не худо тебе послушать, что я скажу.

Ронья встала за его спиной, чтобы он не увидел ее. Видеть и слышать все это ей было просто невыносимо. Рядом с Маттисом стоял Бирк. Теперь он не был связан по рукам и ногам, но шею его сдавливал ремень, а конец ремня держал Маттис. Можно было подумать, что он ведет собаку на поводке.

— Ты человек жестокий, Маттис, — сказал Борка, — и подлый. Что ты хочешь выжить меня отсюда, я понимаю. Но схватить моего сына, чтобы добиться своего, это подло!

— Больно интересно мне знать, что ты обо мне думаешь! — ответил Маттис. — Я хочу знать лишь, когда ты уберешься отсюда!

Борка помолчал. От обиды слова застряли у него в горле. Он долго стоял молча, но под конец сказал:

— Сначала мы должны найти место, где нам разбить лагерь. А это не так просто. Но, если ты вернешь мне сына, я дам тебе слово, что мы уйдем до конца лета.

— Ладно, — ответил Маттис, — тогда я дам тебе слово, что ты получишь своего сына до конца лета.

— Я хочу, чтобы ты отдал его мне сейчас.

— А я хочу сказать, что ты его не получишь, — ответил Маттис. — Кстати, у нас в замке есть тюрьма в подземелье, там крыши для всех хватит, если лето будет дождливое. Так что не печалься.

Ронья тихонечко застонала. До чего жестокий у нее отец. Заставляет Борку убираться немедля, прежде чем он успеет пукнуть спросонок. А не то он засадит Бирка в темницу до конца лета. Ронья знала, что так долго он там не выживет. Он умрет, и у нее не будет больше брата.

Любимого отца у нее тоже теперь не будет, и это тоже причиняло ей боль. Ей хотелось наказать Маттиса за это и за то, что она теперь не сможет быть ему дочерью. О, как ей хотелось заставить его страдать так же, как страдала она сама! Как горячо она желала разрушить все его планы, помешать его козням!

И вдруг она догадалась, как это сделать. Как-то давно она в порыве ярости сделала это, а сейчас она была вовсе вне себя. Не раздумывая, она разбежалась и перемахнула через Адский провал. Маттис увидел, как она прыгнула, и издал вопль, похожий на вой смертельно раненного зверя. Такого вопля разбойники еще не слышали, и кровь застыла у них в жилах. И тут они увидели Ронью, свою Ронью рядом с врагом. Ничего хуже и непонятнее нельзя было вообразить.

Разбойники Борки не могли ничего понять. Они уставились на Ронью, словно к ним вдруг спустилась дикая виттра.

Борка тоже растерялся, но быстро пришел в себя. Он понял: теперь все изменилось. Явилась дочь Маттиса, эта дикая виттра, и выручила его из беды. Для чего она поступила столь безрассудно, он понять не мог, но поспешил, хихикая, накинуть ей на шею ремень.

Потом он крикнул Маттису:

— На этой стороне у нас тоже есть подземелья. И для твоей дочери найдется крыша над головой, коли лето будет дождливым. Будь спокоен!

Но какой уж там покой для Маттиса! Он стоял, раскачиваясь тяжелым телом, словно подстреленный медведь, чтобы заглушить невыносимые муки. Глядя на него, Ронья плакала. Он выпустил из рук ремень, надетый на шею Бирка, но мальчик продолжал стоять, не двигаясь, глядя на плачущую Ронью на другой стороне Адского провала.

Тут Ундис подошла и толкнула ее:

— Плачь, плачь! Я тоже плакала бы, кабы моим отцом был такой зверюга!

Но Борка велел ей убираться прочь. Мол, не ее это дело.

Ронья сама назвала отца зверюгой, но теперь ей все же хотелось утешить его, ведь это из-за нее он сейчас мучился так сильно.

Лувис тоже хотела ему помочь, ведь в беде она всегда помогала мужу. Она стояла рядом с ним, но он ее даже не замечал. Он не замечал ничего. В этот миг он был один во всем мире.

Тут Борка крикнул ему:

— Эй, Маттис, отдашь ты мне сына или нет?

Маттис наконец очнулся.

— Ясное дело, отдам, — равнодушно ответил он. — Когда пожелаешь.

— Я желаю, чтобы ты вернул мне его сейчас. Не в конце лета, а сейчас!

Маттис кивнул.

— Я сказал, когда пожелаешь.

Казалось, ему теперь это было безразлично. Но Борка, широко ухмыляясь, добавил:

— И в тот же миг я верну тебе дочку. Меняться так меняться, ясно тебе, скотина?

— У меня нет дочки.

Веселая улыбка исчезла с лица Борки.

— Это что еще? Опять ты замышляешь недоброе?

— Иди, забирай своего сына, — ответил Маттис. — А мне возвращать дочь не надо. У меня ее нет.

— А у меня есть! — крикнула Лувис истошным голосом, от которого даже вороны вспорхнули. — И ты мне ее вернешь, Борка! Ясно тебе? Сию же минуту!

Потом она бросила гневный взгляд на Маттиса:

— Не моя вина, что отец вовсе спятил!

Маттис повернулся и тяжелой походкой зашагал прочь.

10

Несколько дней Маттис не показывался в каменном зале. Не было его и у Волчьего ущелья, когда обменяли детей. Дочку приняла Лувис, с ней были Фьосок и Юен, которые привели Бирка. Борка и Ундис ждали со своими разбойниками по другую сторону Волчьего ущелья. Разозленная и торжествующая Ундис, завидев Лувис, выпалила:

— Видно, Маттису, укравшему ребенка, стыдно показываться нам на глаза!

Лувис сдержалась и не ответила. Она прижала к себе Ронью и хотела поскорее, не говоря ни слова, увести ее. Прежде она никак не могла понять, почему ее дочь добровольно отдалась в руки врагов, и лишь теперь стала смутно догадываться. Ронья и Бирк смотрели друг другу в глаза, словно они были одни в Волчьем ущелье и вообще во всем мире. Да, эти двое были друзьями, это заметили все.

Ундис сразу поняла это, и это ей не понравилось. Она резко дернула Бирка за руку:

— На что она тебе?

— Она моя сестра, — ответил Бирк, — и она спасла мне жизнь.

Ронья прижалась к Лувис и заплакала.

— Так же, как Бирк спас мою, — пробормотала она.

Но Борка покраснел от злости:

— Стало быть, сын за моей спиной якшается с отродьем моего врага?

— Она моя сестра, — повторил Бирк и поглядел на Ронью.

— Сестра! — крикнула Ундис. — Поглядим, что будет через пару лет!

Она схватила Бирка и потянула его назад.

— Не тронь меня! — воскликнул Бирк. — Я сам пойду, не хочу, чтобы ты дотрагивалась до меня!

Он повернулся и пошел. А Ронья жалобно закричала:

— Бирк!

Но он ушел, не оглядываясь.

Когда Лувис осталась вдвоем с Роньей, она хотела было расспросить ее о том, что случилось, но дочка попросила:

— Не говори мне ничего!

Лувис оставила ее в покое, и они молча пошли домой.

Пер Лысуха встретил Ронью в каменном зале так, словно она избежала смертельной опасности.

— Слава Богу, ты жива, — сказал он. — Бедное дитя, как я за тебя боялся!

Но Ронья пошла в угол, молча легла на свою постель и задернула полог.

— Одни напасти у нас в замке, да и только, — сказал Пер Лысуха, с мрачным видом подкачивая головой. Потом он шепнул Лувис:

— Маттис у меня в спальне. Лежит, смотрит в потолок и не говорит ни слова. Не хочет ни вставать, ни есть. Что нам делать с ним?

— Придет, когда хорошенько проголодается! — ответила Лувис. Но она была озабочена. На четвертый день она вошла в каморку Пера и сказала:

— Иди поешь, Маттис! Нечего дурака валять! Все сидят за столом и ждут тебя.

Под конец Маттис пришел, мрачный, похудевший, не похожий на себя. Он молча сел за стол и принялся за еду. Все разбойники тоже молчали. В каменном зале еще никогда не было так тихо. Ронья сидела на своем обычном месте, но Маттис ее не замечал. Она тоже избегала смотреть на него. Лишь разок она украдкой бросила на него взгляд и увидела, как он изменился, как не похож на того Маттиса, которого она знала! Да, все так изменилось, и все было так ужасно! Ей хотелось убежать прочь, исчезнуть, не видеть больше Маттиса, побыть в одиночестве. Но она продолжала сидеть в нерешительности, не зная, куда деваться со своим горем.

— Ну, что, наелись, весельчаки? — не выдержав молчания, с горечью сказала Лувис, когда трапеза была окончена.

Разбойники поднялись из-за стола, что-то бормоча, и быстро побежали к своим лошадям, которые четвертый день стояли без дела в стойлах. Эти удальцы не могли отправиться на добычу, покуда их предводитель лежал на кровати, уставясь в потолок. Они были недовольны, ведь как раз в эти дни по лесу проехало множество людей.

Маттис куда-то исчез, не сказав ни слова, и целый день его никто не видел.

А Ронья снова помчалась в лес. Три дня она искала Бирка, но он не пришел, она не понимала почему. Что они сделали с ним? Неужели они заперли его, чтобы он не мог убежать в лес и встретиться с ней? Нелегко ей было ждать, ничего не зная о нем.

Она долго сидела у лесного озера, а вокруг нее по-прежнему цвела весна. Но без Бирка она была Ронье не в радость. Она вспомнила, как когда-то бродила по лесу одна и была счастлива и весела. Как давно это было! А теперь ей хотелось, чтобы Бирк всегда был рядом.

Но, видно, и сегодня он не придет. Она устала ждать и поднялась, чтобы идти домой.

Но вот он пришел. Она услышала, как он свистит в ельнике, и радостно бросилась ему навстречу. И вот она увидела его! Он тащил на спине большой мешок.

— Я буду теперь жить в лесу, — сказал он. — Не могу дольше оставаться в крепости Борки.

Ронья с удивлением уставилась на него.

— Это почему?

— Таков уж я есть, не могу больше выслушивать брань и упреки. Трех дней с меня довольно!

«Молчание Маттиса еще хуже, чем упреки!» — подумала Ронья. И тут же она поняла, что ей нужно делать, чтобы больше не мучиться. Бирк сделал это, почему бы и ей не сделать?

— Я тоже не хочу больше жить в Маттисборгене, — воскликнула она. — Не хочу и все! И не буду!

— Я родился в пещере, — сказал Бирк. — И могу там жить. А ты сможешь?

— Вместе с тобой я могу жить где угодно, — ответила Ронья. — А лучше бы всего в Медвежьей пещере!

В окрестных горах было много пещер, но лучшая из них была Медвежья пещера. И Ронья это давно знала. С тех самых пор, как начала бродить по лесу. Ей показал ее Маттис. Мальчишкой он сам жил там не одно лето. Зимой там спали медведи, об этом ему рассказывал Пер Лысуха. Поэтому Маттис назвал эту пещеру Медвежьей, так она и стала с тех пор называться.

Вход в пещеру был на высоком берегу реки, между двумя отвесными скалами. Чтобы попасть туда, нужно было карабкаться по крутым опасным уступам, походившим на узкую лестницу. Но ближе к входу в пещеру эта лестница расширялась и заканчивалась широкой площадкой. На этой площадке, возвышавшейся над ревущей рекой, можно было сидеть и смотреть, как солнце, поднимаясь, заливает светом горы и леса. Ронья сидела там так много раз и знала, что можно жить там.

— Я приду сегодня к Медвежьей пещере, — сказала она. — А ты там будешь?

— Ясное дело, буду. И стану ждать тебя.

В этот вечер Лувис, как всегда в конце каждого дня, веселого или грустного, пела Ронье Волчью песнь.

«Но сегодня вечером я слушаю ее в последний раз», — думала Ронья, и это были печальные мысли. Тяжко было расставаться с матерью, но еще тяжелее перестать быть дочерью Маттиса. Потому она и решила уйти в лес, даже если она уже не услышит больше Волчью песнь.

И вот час настал. Лувис уснула, а Ронья ждала, уставясь на огонь. Лувис беспокойно ворочалась на постели. Но под конец она успокоилась, и Ронья, слыша ее ровное дыхание, поняла: она крепко спит.

Тогда Ронья осторожно встала и при свете очага долго смотрела на спящую мать.

«Милая моя Лувис, — думала она, — увидимся ли мы еще когда-нибудь с тобой?»

Волосы Лувис разметались по подушке. Ронья провела пальцами по рыжим прядям. Неужто это в самом деле ее мать? Она выглядела совсем девчонкой. Маттиса рядом с ней не было, и она казалась усталой и одинокой. А теперь и дочь должна была ее покинуть.

— Прости, — пробормотала Ронья. — Но я должна!..

Она тихонько вышла из каменного зала и взяла в кладовой свой узел. Он был такой тяжелый, что она едва тащила его. Подойдя к Волчьему ущелью, она швырнула свою поклажу под ноги Чегге и Чурму. Они в эту ночь стояли на карауле. Маттис не позаботился выставить караул, и за него это сделал Пер Лысуха.

— Куда это ты собралась среди ночи, виттры тебя побери?

— Я переселяюсь в лес, — ответила Ронья. — Скажи об этом Лувис.

— Почему ты сама не скажешь ей об этом? — удивился Чегге.

— Да ведь она меня не отпустит. А я не хочу, чтобы она мне помешала.

— А что на это скажет твой отец?

— Отец? — спросила печально Ронья. — А разве у меня есть отец?

Она пожала им на прощание руки.

— Передайте всем от меня привет! Да не забудьте про Пера Лысуху! И вспоминайте меня иногда, когда будете петь и плясать.

Тут Чегге и Чурм не выдержали, на глазах у них выступили слезы, Ронья тоже всплакнула.

— Думается мне, что танцам в замке Маттиса больше не бывать, — мрачно сказал Чегге.

Ронья взяла свою поклажу и перекинула ее через плечо.

— Скажите Лувис, пусть она не горюет и не боится за меня, что я живу в лесу. Она может найти меня, если захочет.

— А что сказать Маттису? — спросил Чурм.

— Ничего, — ответила Ронья, вздыхая.

Наступила ночь. Высоко в небе сияла луна. Ронья остановилась у лесного озера отдохнуть, посидела на камешке, прислушиваясь к тишине. В эту весеннюю ночь лес был полон тайн, колдовства и чудес, как в древние времена. Он таил в себе много опасностей, но Ронья их не страшилась.

«Только бы дикие виттры держались подальше, тогда мне нечего бояться, тогда лес для меня — дом родной, все равно что Маттисборген, — думала она. — Лес и всегда-то был мне домом, а теперь, когда другого дома у меня больше нет, он мне еще дороже».

На черной поверхности озера блестела узкая полоска лунного света. Она была очень красива, и Ронья радовалась, глядя на нее. Разве не удивительно, что можно радоваться и печалиться в одно и то же время? Она печалилась, думая о Маттисе и Лувис, и радовалась окружавшей ее волшебной, прекрасной, тихой весенней ночи.

Теперь она будет жить в этом лесу. Вместе с Бирком. Она вспомнила, что он ждет ее в Медвежьей пещере. Зачем же она сидит здесь и мечтает?

Она поднялась и взяла свою поклажу. Путь ей предстоял не близкий, ни тропинки, ни дороги туда не вели. И все же она знала, как туда идти. Так же, как знают звери. Как знают ниссе-толстогузки, тролли-болотники и серые карлики.

И так она шла спокойно по залитому лунным светом лесу между сосен и елей, ступая по мху и черничнику, мимо болот, поросших ароматным багульником, мимо черных омутов и бездонных трясин, карабкалась по поваленным деревьям, переходила вброд журчащие ручьи. Она шла по лесу напрямик к Медвежьей пещере.

Она видела, как на холме пляшут тролли-болотники. Пер Лысуха говорил ей, что они пляшут только лунными ночами. Она остановилась и стала украдкой смотреть на них. Странным был их танец. Они медленно и неуклюже кружились, бормоча что-то непонятное. Пер рассказывал, что это их весенняя песня. Он даже пытался сам петь, как тролли, бормоча что-то чудное. Но теперь она поняла, что его бормотание было вовсе не похоже на настоящую песню троллей-болотников. Их песня звучала как что-то древнее и печальное.

Вспомнив о Пере, она не могла не подумать о Маттисе и Лувис, и сердце у нее сжалось.

Но когда Ронья наконец подошла к пещере и увидела огонь у входа в нее, она забыла про отца и мать. Это Бирк разжег костер, чтобы они не замерзли прохладной весенней ночью. Костер пылал и светил так ярко, что был виден издалека, и Ронья вспомнила слова Маттиса: «Там, где очаг, там и дом!»

«А раз здесь горит огонь, — думала Ронья, — значит, это чей-то дом. Медвежья пещера будет мне домом!»

У входа в пещеру сидел Бирк и ел жаренное на костре мясо. Он надел на палочку кусок мяса и протянул ей.

— Я ждал тебя долго, — сказал он. — Ешь! А после споешь Волчью песнь.

11

Когда они улеглись на постели из еловых веток, Ронья начала было петь Бирку Волчью песнь. Но тут она вспомнила, как эту песнь пела Лувис ей и Маттису в ту пору, когда они еще жили в Маттисборгене, и сердце у нее сжалось так сильно, что она умолкла.

А Бирк уже начал засыпать. Весь день, ожидая Ронью, он чистил и мыл пещеру, которую медведи за время зимней спячки сильно запачкали.

Потом он натаскал туда из леса сухих дров и еловых веток. Устав за день, он быстро уснул.

Ронья не спала. В пещере было темно и холодно, но она не мерзла. Бирк постелил на ее постель козью шкуру поверх еловых веток, а укрылась она одеялом из беличьих шкурок, которое принесла из дому. Оно было мягкое и теплое, и заснуть она не могла вовсе не оттого, что ей было холодно. Просто сон не приходил к ней.

На душе у нее было невесело. Но в открытом входе в пещеру виднелось светлое, прохладное весеннее небо, а снизу доносился шум реки, и это успокаивало ее.

«То же самое небо смотрит на замок Маттиса, — думала она, — и та же река шумит рядом с ним».

И она тоже заснула.

Проснулись они оба, когда солнце уже светило над гребнями гор на другом берегу реки. Огненно-красное поднялось оно из тумана и горело, как костер, над ближними и дальними лесами.

— Я посинел от холода, — сказал Бирк. — Но на рассвете холоднее всего, а потом мало-помалу потеплеет. Как подумаешь об этом, становится радостнее.

— Радостнее было бы, кабы ты разжег огонь! — ответила Ронья.

Она тоже дрожала от холода. Бирк раздул угли, тлевшие под слоем золы. Они сидели у огня, ели хлеб, запивая его остатками козьего молока в деревянной фляге Роньи. Когда не осталось уже ни глотка, Ронья сказала:

— Теперь мы будем пить только воду из ручья и ничего больше.

— С воды не растолстеешь, — сказал Бирк. — Но и вреда от нее не будет.

Они глянули друг на друга и рассмеялись. Они знали, что жить в Медвежьей пещере им будет нелегко, но не падали духом. Ронья даже забыла, что минувшей ночью у нее было тяжело на сердце. Они наелись, согрелись, утро сияло ярким светом, и они были вольными, как птицы. Казалось, они только сейчас поняли это. Все тяжелое и печальное, что им пришлось пережить за последнее время, осталось позади, им хотелось все это позабыть и никогда более не вспоминать.

— Ронья, — спросил Бирк, — да понимаешь ли ты, что мы теперь до того свободные, что хочется хохотать во все горло?

— Да, — подхватила Ронья, — здесь теперь наше королевство! Никто не посмеет отнять его у нас или прогнать нас отсюда.

Так они сидели у огня, а солнце поднималось все выше, река под ними шумела, а лес просыпался. Утренний ветерок тихо колыхал верхушки деревьев, куковали кукушки, где-то поблизости стучал по сосновому стволу дятел, а на противоположном берегу на опушку вышло лосиное семейство. А детям казалось, будто все это принадлежит им: и река, и лес, и все живое, что здесь водилось.

— Заткни уши, сейчас прозвучит мой весенний крик! — сказала Ронья.

И она закричала так громко, что эхо отозвалось в горах.

— Вот сейчас мне больше всего пригодился бы мой самострел, когда бы на твой крик явились дикие виттры.

— Тогда принеси его. Он в крепости Борки?

— Нет, рядом с ней, в лесу. Всего разом не захватишь. Поэтому я завел тайник в дупле дерева и сложил там кое-что, а потом притащу все это сюда.

— Маттис не захотел дать мне даже самострел, — сказала Ронья, — но я могу смастерить лук и стрелы, если ты дашь мне ненадолго свой нож.

— Ладно, только береги его. Помни, что это у нас с тобой самое драгоценное. Без ножа нам в лесу не обойтись.

— Нам без многого не обойтись, — сказала Ронья. — Как, например, мы будем носить воду без ведра? Об этом ты подумал?

Бирк засмеялся.

— Ясное дело, подумал. Но думалкой воду не зачерпнешь.

— Ну и хорошо, теперь я знаю, где мне его раздобыть.

— А где?

— У целебного источника Лувис. В лесу, возле Волчьего ущелья. Она послала вчера Стуркаса за целебной водой, чтобы полечить живот Перу Лысухе. Но на Стуркаса напали виттры, и он вернулся домой без ведра. Лувис велела ему принести ведро сегодня, уж она заставит его! Но если я потороплюсь, то, может быть, приду туда раньше него.

И они оба поспешили туда. Живехонько пробежали они длинную дорогу по лесу, взяли что им было нужно и вернулись назад в пещеру. И все же времени на это ушло немало. Ронья принесла ведро, Бирк — самострел и то, что он припрятал в дупле. Он разложил свои сокровища на каменной плите у входа в пещеру, чтобы показать их Ронье: топор, точило, небольшой котелок, рыболовные снасти, силки на лесную птицу, стрелы для самострела, короткое копье — самые нужные вещи для того, чтобы прожить в лесу.

— Я вижу, ты знаешь, что нужно лесным людям, — сказала Ронья. — Добывать еду и защищаться от диких виттр и хищных зверей.

— Да уж точно, знаю, — ответил Бирк. — Уж как-нибудь мы…

Он не договорил, потому что Ронья рывком схватила его за руку и испуганно прошептала:

— Тихо! В пещере кто-то есть.

Они затаили дыхание и прислушались. Да, кто-то был у них в пещере, видно, он пробрался туда, пока их не было. Бирк взял копье, и они стояли, молча ожидая. Они слышали, как кто-то возился внутри, и было ужасно неприятно, ведь они не знали, кто это такой. Впрочем, казалось, что их там было несколько. А вдруг в пещере полным-полно виттр, и они в любую минуту могут вылететь и вонзить в них когти?

Под конец им стало невмоготу ждать молча.

— Выходите, виттры! — закричал Бирк. — Если только хотите поглядеть на самое острое копье в этом лесу!

Но никто не вышел. Изнутри послышалось злобное шипение:

— Чч…человек зз…здесь в лесс…су сс…серых кк…карликов! Бросс…сайтесь на него, сс…серые кк…карлики, бейте и кусс…сайте его!

Тут Ронья рассердилась не на шутку.

— Вон отсюда, серые карлики! — крикнула она. — Катитесь отсюда подальше! А не то я войду в пещеру и выдеру вам все волосы!

И тогда из пещеры повалили серые карлики. Они шипели и рычали на Ронью, она кричала на них, а Бирк грозил им копьем. Серые карлики пустились наутек вниз по склону. Они спешили вниз к реке, цепляясь за крутые уступы. Некоторые из них не сумели удержаться и, злобно пища, попадали прямо в стремнину. Целые гроздья серых карликов поплыли вниз по течению. Но под конец они все же умудрились выбраться на берег.

— Здорово плавает эта нечисть! — воскликнула Ронья.

— И хлеб они здорово едят! — сказал Бирк, войдя в пещеру и увидев, что серые карлики слопали целый каравай хлеба из их запаса.

Других бед они натворить не успели, но хватало и того, что они побывали здесь.

— Плохо дело, — огорчилась Ронья. — Теперь по всему лесу пойдет слух, эта серая нечисть станет повсюду шипеть и хрипеть про нас, и скоро каждая дикая виттра узнает, где мы живем.

Но Ронья с малолетства знала, что в лесу Маттиса нельзя никого бояться. И они с Бирком решили, что заранее печалиться просто глупо. Они навели порядок в пещере, сложили аккуратно запас еды, оружие и всякую утварь. Потом они принесли воды из лесного ручья, поставили рыболовные сети в реке, натаскали с берега реки плоских камней, устроили на площадке возле пещеры настоящий очаг и исходили весь лес, пока не наломали можжевеловых веток Ронье для лука. Они увидели диких лошадей, которые паслись на той же полянке, что и всегда. Они попробовали подойти поближе к Шалому и Дикому, говорили им ласковые слова, но все было напрасно. Ни Шалый, ни Дикий не понимали ласковых слов. Лошади умчались прочь легко и резво, чтобы пастись в другом месте, где им никто не мешает.

Остаток дня Ронья провела сидя возле пещеры, вырезая лук и две стрелы. Тетиву она сделала, отрезав полоску от своего кожаного ремня. Она решила испробовать лук и выпустила обе стрелы. Потом она до темноты искала свои стрелы, но так и не нашла их. Огорчаться из-за этого она не стала.

— Вырежу новые завтра утром, — решила она.

— Да смотри, не потеряй нож, — напомнил ей Бирк.

— Я знаю, что у нас самое драгоценное. Нож и топор!

Тут они заметили, что уже наступил вечер. И что они проголодались. Хлопот у них было так много, что день пролетел незаметно. Они бродили и бегали, таскали поклажу на себе и волочили волоком, наводили порядок в пещере и забыли про еду. Но сейчас они принялись с аппетитом уплетать хлеб с козьим сыром и бараниной, запивая еду прозрачной водой из источника, как и предсказывала Ронья.

В эту пору темных ночей не бывает, но они, устав от дневных трудов, почувствовали, что уже поздно и пора спать.

В полумраке пещеры Ронья спела Бирку Волчью песнь, на этот раз у нее получилось лучше. И все же она снова опечалилась и спросила Бирка:

— Ты думаешь, они вспоминают нас в Маттисборгене? Я говорю о наших родителях.

— А то как же! — ответил Бирк.

Ронья помедлила немного, сдерживая слезы, потом продолжала:

— Может, они горюют?

Бирк, подумав, ответил:

— Ундис, наверно, горюет, но еще больше злится. Борка тоже злится, но еще сильнее печалится.

— Лувис горюет, я знаю, — сказала Ронья.

— А Маттис? — спросил Бирк.

Ронья долго молчала, а после сказала:

— Я думаю, он доволен. Тем, что я далеко, что он может теперь забыть меня.

Она пыталась уверить себя, что так оно и есть, но в глубине души она знала, что это неправда.

Ночью ей приснилось, будто Маттис сидит один в темном еловом лесу и плачет так сильно, что у его ног натекло целое озеро, а в глубине этого озера сидит она сама, еще совсем маленькая, и играет шишками и камешками, которые он подарил ей.

12

Проснувшись ранним утром, они отправились к реке посмотреть, попала ли в сеть рыба.

— Сеть нужно вытаскивать до того, как прокукует кукушка, — сказала Ронья.

Она шла по тропинке впереди Бирка, весело подпрыгивая. Тропинка была узкая и извилистая. Она спускалась вниз по горному склону, поросшему молодым березняком. Ронья вдыхала аромат молодых березовых листьев. Они пахли хорошо, они пахли весной! Это радовало Ронью, оттого-то она и подпрыгивала всю дорогу.

Следом за ней шел еще совсем сонный Бирк.

— Может, в сетях вовсе и нет рыбы! Ты, поди, думаешь, что там ее полным-полно?

— В этой реке водится лосось, — ответила Ронья, — странно будет, если ни одна из рыбин не запрыгнет в нашу сеть.

— Странно будет, если ты, сестренка, не прыгнешь скоро носом в реку.

— Это мои весенние прыжки.

Бирк засмеялся:

— Эту тропинку словно нарочно проложили для весенних прыжков. Как ты думаешь, кто протоптал ее?

— Может быть, Маттис. Когда жил в Медвежьей пещере. Он любит лососину.

Она замолчала, ей не хотелось думать о том, что Маттис любит и чего он не любит. Ронье вспомнился ночной сон, и его она тоже хотела забыть. Но мысль о нем возвращалась снова и снова, как назойливый слепень, и не хотела оставлять ее в покое. Но тут она увидела, что в сети бился, поблескивая, лосось. Это была большущая рыбина — на много дней еды хватит. Бирк вытащил лосося из сети и сказал, довольный:

— Теперь, сестренка, мы с голоду не умрем, уж это я тебе обещаю.

— До зимы, — добавила Ронья.

Но до зимы было далеко, стоило ли сейчас думать о ней? Она решила отгонять назойливые мысли-слепни.

Они надели лосося на палку, взвалили его на плечи и отправились в пещеру. Вдобавок они тащили волоком поваленную ветром березу. Они привязали ее кожаными ремнями к поясам и с трудом волокли вверх по склону, как ломовые лошади. Им нужно было дерево, чтобы смастерить миски и прочую утварь.

Когда Бирк обрубал ветки, топор скользнул по стволу и поранил ему ногу. Ступая по тропинке, он оставлял кровавый след, но это его вовсе не печалило.

— Пустяки, пусть себе кровоточит, пока ей это не надоест!

— Ишь ты, какой храбрый! А вдруг медведь учует твои следы и захочет узнать, откуда взялась эта вкусная кровь?

Бирк засмеялся:

— Тогда я покажу ему откуда — своим копьем!

— Лувис всегда прикладывает к кровоточащей ране сушеный белый мох, — задумчиво сказала Ронья. — Надо будет и мне запасти побольше мха. Кто тебя знает, когда ты вздумаешь в следующий раз садануть себя в ляжку!

Так она и сделала, принесла из леса целую охапку белого мха и положила на солнышке сушиться. А Бирк угостил ее жаренным на углях лососем. И ела она эту рыбу не в последний раз. Несколько дней подряд они только и делали, что ели лососину и мастерили деревянные миски. Нарубить березовые заготовки было делом нехитрым, они рубили их по очереди, и ни один из них не поранился. Вскоре пять отличных деревянных болванок были готовы. Оставалось только вырезать из них миски. Они решили, что нужно именно пять посудин. Но уже на третий день Ронья спросила:

— Бирк, что, по-твоему, хуже: жареный лосось или волдыри на руках?

На этот вопрос Бирк не мог ответить, потому что и то и другое было отвратительно.

— Да, я знаю, что нам нужен какой-то другой инструмент. Вырезать посуду ножом — адская работа.

Но другого инструмента у них не было, и они по очереди строгали и скоблили, покуда не смастерили что-то похожее на миску.

— Больше я ни одной посудины делать не буду ни за что на свете. Наточу ножик в последний разок. Дай-ка мне его!

— Нож? — удивилась Ронья. — Да ведь он у тебя!

Бирк покачал головой:

— Нет, это ты брала его только что. Давай его сюда!

— Нет у меня ножа! Ты не слышишь, что ли, что я тебе говорю?

— А куда ты его подевала?

Ронья рассердилась:

— Куда ты его подевал? Ты брал его в последний раз.

— Не ври! — ответил Бирк.

Обозленные, они молча стали искать нож. Обшарили всю пещеру и площадку перед ней. Но нож исчез.

— Разве я не говорил тебе, что без ножа в лесу пропадешь? — спросил Бирк.

— Тогда тебе нужно было получше беречь его! — ответила Ронья. — И вообще, ты порядочное дерьмо! Сам потерял, а на других сваливаешь!

Бирк побледнел от злости:

— Помолчала бы ты, дочь разбойника! На тебя это больше похоже! И с такой вот мне приходится жить в одной пещере!

— А ты не живи! Оставайся со своим ножом! Если только найдешь его! И вообще, катись-ка ты отсюда!

Слезы обиды брызнули у нее из глаз. Она уйдет в лес, подальше от него. Ни за что на свете не захочет она больше ни видеть его, ни говорить с ним!

Бирк видел, как она скрылась в лесу. Это разозлило его еще больше, и он крикнул ей вслед:

— Катись ко всем виттрам! Туда тебе и дорога!

Он поглядел на мох, лежавший у входа в пещеру, как куча мусора. Глупая выдумка Роньи. Он в ярости расшвырял мох ногами.

Подо мхом лежал нож. Бирк уставился на него и взял его не сразу. Ведь они перебрали весь мох. Откуда здесь взялся ножик? И кто виноват в том, что он оказался здесь?

Во всяком случае, это Ронья притащила мох, значит, она и виновата. И вообще, она упрямая, глупая и просто невыносимая. Он мог, конечно, побежать за ней и рассказать, что нож нашелся. Но ей только полезно будет посидеть в лесу, покуда не надоест дурака валять.

Он хорошенько наточил нож. Потом он сидел с ножом в руке. Держать его было так приятно. Отличный нож, здорово, что он нашелся! Да вот только Роньи тут не было. Не потому ли сердце у него как-то странно сжималось?

«Оставайся со своим ножом!» — сказала она. Он снова разозлился. Где она сама-то будет теперь жить? Конечно, ему до этого нет дела, пусть катится куда угодно. Только если она сейчас не вернется, пусть пеняет на себя. Тогда путь в Медвежью пещеру будет для нее закрыт. Ему хотелось сказать Ронье об этом. Но не бежать же в лес разыскивать ее! Ничего, сама придет и станет проситься назад. Вот тогда-то он ей и скажет:

— Раньше надо было приходить! А теперь поздно!

Он сказал это вслух, чтобы услышать, как это звучит, и ужаснулся. И это он говорит своей названой сестре!

Но ведь она сама виновата! Он ее не прогонял.

Ожидая ее, он поел немного жареного лосося. Первые три раза лососина была ужасно вкусная. Но на десятый раз казалось, будто куски во рту вырастали, и их было никак не проглотить.

И все-таки это была еда. А что ест тот, кто блуждает по лесу? Что ест сейчас Ронья? Поди, корешки и зеленые листочки, если она только сумела найти их! Но какое ему до нее дело! Пусть себе бродит там, пока не зачахнет. Сама пожелала! И вернуться не подумала!

Время шло. И в пещере без Роньи было удивительно пусто. Без нее он никак не мог придумать, чем бы заняться. А сердце сжималось все сильнее.

Над рекой стал подниматься туман. И Бирк вспомнил, как он однажды, когда-то давно, боролся с подземным народцем за Ронью. Потом он никогда ей об этом не рассказывал, и она, верно, не знала, что подземный народец мог легко заманить ее к себе.

И до чего же неблагодарна к нему она тогда была! Укусила его за щеку, у него до сих пор остался небольшой шрам. И все-таки она пришлась ему по душе. Да, она понравилась ему с первого взгляда. Но она этого не знала. Он никогда ей об этом не говорил. А теперь было уже поздно. С этого дня он будет жить один в пещере. «Оставайся со своим ножом», — как она могла сказать ему такие жестокие слова! Он охотно бросил бы этот нож в реку, лишь бы вернуть Ронью. Теперь он точно это знал.

Туман над рекой часто поднимался вечерами, тут нечего было бояться. Но кто знает, а вдруг этим вечером туман пополз в лес? Тогда подземный народец может вылезти из своих темных глубин. Кто тогда защитит Ронью, кто помешает им заманить ее своими песнями? Правда, теперь это уже не его дело. Нет, как бы там ни было, он не может больше ждать! Он должен пойти в лес, должен найти Ронью.

Бирк бежал так быстро, что запыхался. Он искал ее по всем тропинкам, по всем местам, где, как ему казалось, она могла быть. Он звал ее так долго, что стал бояться собственного голоса, стал бояться привлечь внимание любопытных жестоких диких виттр.

«Катись ко всем виттрам!» — крикнул он тогда ей вслед. Теперь он со стыдом вспоминал об этом. Быть может, они уже утащили ее, раз он не мог ее нигде найти. А может, она отправилась в замок Маттиса? Может, она стоит перед Маттисом на коленях и умоляет его позволить ей вернуться домой и снова стать ему дочерью? Уж проситься назад в Медвежью пещеру она точно не станет. Она скучала по Маттису, это было видно. Хотя она и не хотела, чтобы Бирк это заметил. Теперь-то уж она, верно, радуется, теперь она нашла причину, чтобы уйти из Медвежьей пещеры и от своего названого брата!

Больше искать ее было ни к чему. Одинокий и несчастный, он отправился назад в пещеру.

Весенний вечер был прекрасен, как чудо Господне, но Бирк этого не замечал. Он не чувствовал весеннего аромата, не слышал пения птиц, не видел цветов и трав. Он чувствовал лишь боль обиды в груди.

И вдруг Бирк услышал, как ржет лошадь в смертельном страхе. Он побежал туда. Чем ближе он подбегал к ней, тем отчаяннее становилось ржание. Наконец на небольшой прогалине меж елей он увидел лошадь. Это была истекающая кровью кобыла. На брюхе у нее зияла глубокая рана. Она испугалась Бирка, но не ускакала, лишь заржала еще громче, словно просила помощи и защиты.

— Бедняга! — воскликнул Бирк. — Кто же это так тебя изувечил?

И в этот момент он увидел Ронью. Она выбежала из ельника и помчалась ему навстречу. Лицо ее было мокро от слез.

— Ты видел медведя? — крикнула она. — Ах, Бирк, он задрал ее жеребенка, он растерзал его!

Она разразилась отчаянным плачем. Но Бирк мог чувствовать лишь дикую радость. Ронья была жива, ее медведь не задрал. И ни Маттис, ни виттры не отняли ее у него. Какое счастье!

Но Ронья, стоя возле лошади, смотрела, как та истекает кровью. И тут она мысленно услышала голос Лувис, подсказывавшей ей, что нужно делать.

Она крикнула Бирку:

— Скорее! Принеси охапку белого мха, а не то она потеряет всю кровь.

— А ты? Оставить тебя здесь? Ведь медведь где-то рядом!

— Беги! — закричала Ронья. — Я должна остаться здесь с лошадью и утешить ее. Принеси мох! Да поскорее!

И Бирк побежал. А Ронья обняла голову лошади и стала шептать ей слова утешения. Лошадь слушала ее, как будто понимала, что ей говорит девочка. Она больше не ржала, быть может, у нее не было больше на это сил. По ее телу то и дело пробегала дрожь. Медведь нанес ей страшную рану. Бедная лошадка, она пыталась защитить своего жеребенка, но он все равно погиб. А сейчас она, верно, чувствовала, как жизнь медленно и неумолимо вытекает из нее с каждой каплей крови. Уже смеркается, скоро наступит ночь. И если Бирк не подоспеет вовремя, лошадь уже не увидит утра.

Но он подоспел. С целой охапкой белого мха. И рада она была ему, как никогда никому. Но об этом он узнает после, не сейчас. Сейчас им не до того, надо спешить.

Они прижали мох к ране и увидели, как быстро он пропитался кровью. Тогда они приложили побольше мха и привязали его крест-накрест кожаным ремнем. Лошадь стояла смирно, не двигаясь, будто понимая, что они делают. А высунувший голову из-за ближайшей ели ниссе-толстогузка не мог понять, чем они занимаются.

— Что вы это еще придумали? — мрачно спросил он.

Но Ронья и Бирк обрадовались ему, ведь это значило, что медведь ушел. Медведь и волк боялись сумеречного народца. Ни ниссе-толстогузкам, ни серым карликам нечего было бояться хищных зверей. Одного лишь запаха сумеречного народца было достаточно, чтобы медведь тихонечко скрылся в лесных дебрях.

— А где жеребенок-то? Нет его больше! Конец ему пришел! Не будет больше резвиться!

— Знаем без тебя, — печально ответила Ронья.

Эту ночь они провели возле лошади. Не спали, мерзли, но все им было нипочем. Они сидели рядышком под густой елью и говорили, говорили… но о своей ссоре не упоминали. Казалось, они о ней забыли. Ронья начала было рассказывать, как медведь убил жеребенка, но замолчала. Это было слишком тяжело.

— Такое случается в лесу Маттиса, — сказал Бирк, — да и в каждом лесу.

Посреди ночи они поменяли мох на ране, потом вздремнули немножко и проснулись, когда начало светать.

— Погляди-ка, — сказала Ронья, — кровь перестала идти. Мох сухой!

Они отправились домой, в пещеру. Лошадь они не могли оставить и повели ее с собой. Ей было больно и тяжело идти, но она охотно последовала за ними.

— Но ведь карабкаться по горе она даже здоровая не смогла бы, — сказал Бирк. — Куда мы ее денем?

Рядом с пещерой, таясь в ельнике и березняке, протекал ручей, из которого они брали воду. Они подвели к нему лошадь.

— Пей, и у тебя появится новая кровь.

Лошадь пила долго и жадно. Потом Бирк привязал ее к березе.

— Пусть она остается здесь, пока рана не заживет. Уж сюда-то не придет никакой медведь, за это я ручаюсь!

Ронья погладила лошадь.

— Не горюй, на будущий год у тебя будет новый жеребенок.

Они увидели, что из вымени лошади капает молоко.

— Это молоко должен был сосать твой жеребеночек, — сказала Ронья. — Но теперь ты можешь отдать его нам.

Ронья сбегала в пещеру за деревянной миской, вот когда она пригодилась! Девочка надоила в нее молока — до краев. Для лошади было облегчением почувствовать, что набухшее вымя выдоили. А Бирк радовался молоку.

— Теперь у нас есть домашняя скотина. Как мы ее назовем?

— Давай назовем ее Лиа. У Маттиса в детстве была лошадка, и ее так звали.

И они оба решили, что это подходящее имя для лошади. Теперь лошадь уже не погибнет. Лиа будет жить, они уже поняли. Дети принесли ей траву и хвою, и она стала жадно есть. Тут они почувствовали, что сами проголодались, и решили пойти в пещеру утолить голод. Лиа повернула голову и с тревогой посмотрела им вслед.

— Не бойся! — крикнула Ронья. — Мы скоро вернемся. Спасибо тебе за молоко!

До чего же было здорово снова напиться молока, свежего, охлажденного в ручье. Они сидели на площадке возле пещеры, ели хлеб, запивая его молоком, и смотрели, как занимается новый день.

— Жаль, что нож потерялся! — воскликнула Ронья.

Тогда Бирк вынул нож и вложил его ей в руку:

— Хорошо, что он нашелся. Он лежал себе подо мхом и ждал, пока мы спорили и ругались.

Помолчав немного, Ронья сказала:

— Знаешь, о чем я сейчас думаю? О том, как легко все испортить безо всякой причины.

— С этой поры мы не будем ссориться зря, — ответил Бирк. — А знаешь, о чем я сейчас думаю? О том, что ты дороже тысячи ножей!

Ронья посмотрела на него и улыбнулась:

— Ну, теперь я вижу, ты вовсе спятил!

Это были слова Лувис, она не раз говорила так Маттису.

13

Дни бежали, весну сменило лето, наступила жара. Потом полил дождь. Дни и ночи поливал он лес, и лес напился вволю, зазеленел пуще прежнего. А когда дождь прекратился и засияло солнце, от хвои на жаре поднялся душистый парок. Ронья спросила Бирка, есть ли другой лес на земле, в котором так сладко пахнет, как здесь. И Бирк решил, что другого такого леса не найти.

Рана у лошади давно зажила. Они отвязали ее, и она снова паслась с дикими лошадьми. И все же Лиа по-прежнему давала им молоко. По вечерам ее табун пасся недалеко от пещеры, и тогда Ронья с Бирком шли в лес и звали ее. Она отвечала им веселым ржанием, чтобы они знали, где она находится, мол, приходите подоить меня.

Вскоре и другие табуны диких лошадей перестали бояться детей. Иногда они приходили и смотрели с любопытством, как доят Лиу. Такого чуда они прежде не видели. Шалый и Дикий тоже часто приходили и вели себя до того назойливо, что Лиа прядала ушами и отгоняла их копытами. Но они, не обращая на это внимания, продолжали наскакивать друг на друга, прыгали, кидались из стороны в сторону. Они были молоды, и им хотелось играть. Потом вдруг пускались галопом и исчезали в лесу.

Но на следующий вечер они появлялись снова. Они уже стали прислушиваться, когда дети им что-то говорили. А потом они даже стали разрешать себя погладить. Ронья и Бирк ласково хлопали их, и лошадям это, видно, нравилось. И все же в глазах у них все время светился шаловливый огонек: нас, мол, не проведешь.

Но однажды вечером Ронья сказала:

— Раз я решила, что буду ездить верхом, значит, буду!

Была очередь Бирка доить Лиу, а Шалый и Дикий стояли рядом и смотрели.

— Ты слышал, что я сказала?

Этот вопрос она задала Шалому. И тут же Ронья вцепилась коню в гриву и вскочила ему на спину. Он сбросил ее, но уже не так легко, как в первый раз. Теперь она была к этому готова и пыталась удержаться. Ему пришлось немало побрыкаться, прежде чем он избавился от нее, но наконец это ему удалось. И Ронья, взвыв от злости, шлепнулась на землю. Поднявшись на ноги, цела и почти невредима, она потерла ушибленные локти.

— Как был ты шалым, таким и остался, — сказала она. — Но уж еще разок-то я прокачусь!

И она прокатилась не раз. Каждый вечер после дойки и она, и Бирк пытались научить Шалого и Дикого хорошим манерам. Но никакая наука к этим паршивцам не приставала. Ронью Шалый сбрасывал столько раз, что она сказала:

— Теперь у меня ни одного живого места нет.

И толкнула Шалого:

— Это все ты виноват, дрянь ты этакая!

Но Шалый стоял спокойно и, казалось, был вполне доволен собой.

Она поглядела, как Бирк продолжал бороться с Диким, который был таким же норовистым. Но Бирк сумел удержаться у него на спине до тех пор, пока Дикий не устал и не покорился.

— Погляди-ка, Ронья! — крикнул Бирк. — Он стоит смирно!

Дикий беспокойно ржал, но стоял смирно. А Бирк ласково похлопывал коня, не переставая хвалить его. Ронья возмутилась:

— Да ведь, по совести говоря, он тоже порядочное дерьмо!

Ронье стало обидно, что Бирк укротил Дикого, а ей никак не справиться с Шалым. А еще досаднее было, что в последние вечера ей приходилось все время доить Лиу одной, а Бирк, сидя на спине у Дикого, кружил вокруг нее, покуда она, стоя на коленях, доила кобылу. Это чтобы показать, какой он лихой наездник!

— Плевать на синяки! — сказала Ронья. — Вот сейчас кончу доить и прокачусь!

Сказано — сделано. Шалый ничего не подозревал, и вдруг на спине у него опять очутилась Ронья. Он изо всех сил старался сбросить ее и, когда это у него не получилось, обозлился и испугался. «Нет, на этот раз у тебя ничего не выйдет», — решила Ронья. Она намертво вцепилась в гриву коня, крепко сжала ему спину коленями и удержалась. Тогда он во всю прыть помчался в лес. Еловые ветки и верхушки сосен мелькали с такой быстротой, что у Роньи в ушах свистело. Конь понес, и Ронья в страхе закричала:

— Помогите! Пропадаю! Помогите!

Но Шалый вовсе ошалел. Он мчался так, словно хотел разорваться на куски, и Ронья ждала, что вот-вот она упадет и сломает себе шею.

И тут за ними помчался Бирк на Диком. А резвее коня было не найти. Дикий скоро поравнялся с Шалым и обогнал его. Бирк успел ухватить его за гриву. Шалому пришлось на всем скаку резко остановиться, и Ронья съехала ему на шею, чуть не свалившись. Но она все же удержалась и снова выпрямилась, сидя у него на спине. Шалый стоял понуро, он перестал беситься. Морда у него покрылась пеной, он дрожал всем телом. Но Ронья ласково похлопывала его, гладила и хвалила за то, что он скакал так быстро. И это успокаивало его.

— По правде говоря, тебе следовало бы надавать по морде, — сказала она. — Чудо, что я осталась жива!

— Еще большее чудо, что мы их укротили! — добавил Бирк. — Подумать только, обе эти животины поняли наконец, как себя вести и кто здесь хозяин.

Спокойной рысью они поехали назад, к Лие. Забрали молоко и, предоставив Шалому и Дикому резвиться в лесу, отправились домой, в свою пещеру.

— Бирк, ты заметил, что Лиа стала давать меньше молока? — спросила Ронья.

— Да, у нее, наверное, будет новый жеребенок. И скоро молоко у нее вовсе пропадет.

— Тогда нам снова придется пить одну ключевую воду. И хлеб у нас тоже вот-вот кончится.

Мука, которую Ронья принесла из дому, кончилась. Они испекли на горячих камнях очага последние жесткие лепешки. Дети уже доедали их. Скоро им предстояло остаться без хлеба. Голода они не боялись, в лесу было много озер, богатых рыбой, да и лесной дичи здесь водилось немало. Если будет голодно, они всегда могут поставить силки на тетерева и глухаря. Ронья собирала растения и зеленые листочки, которые годились в пищу, этому ее научила Лувис. К тому же поспела земляника. Она алела повсюду на южных склонах, а скоро поспеет и черника.

— Нет, голодать мы не будем, — сказала Ронья. — Но первый день без хлеба и молока вряд ли нам покажется веселым!

И этот день пришел раньше, чем они ожидали. Правда, Лиа преданно отвечала им, когда они звали ее по вечерам, но теперь ей явно не хотелось, чтобы ее доили. Под конец Ронья могла выдоить лишь несколько капель, и Лиа ясно дала ей понять, что доить ее больше не надо.

Тогда Ронья обняла ее голову и поглядела ей в глаза.

— Спасибо тебе, Лиа! Будущим летом у тебя будет жеребенок. Ты это знаешь? И тогда у тебя снова появится молоко. Но уже не для нас, а для твоего жеребенка.

Ронья ласково гладила Лиу. Ей хотелось верить в то, что лошадь понимает ее слова. И она сказала Бирку:

— Скажи и ты ей спасибо!

И Бирк послушался ее. Они долго оставались с ней, а когда пошли домой, Лиа долго шла за ними в тот светлый летний вечер. Казалось, она понимала: пришел конец тому удивительному, что случилось с ней, столь необычному для жизни дикой лошади. Маленькие люди, сотворившие это чудо, уходили теперь от нее навсегда, и она долго стояла, глядя им вслед, пока они не скрылись в ельнике. А потом она вернулась в свой табун.

Иногда по вечерам, приходя в лес, чтобы прокатиться верхом, они видели Лиу издали, окликали ее, и она отвечала им веселым ржанием, но никогда не покидала ради них свой табун. Она была дикой лошадью и домашним животным никогда бы не стала.

Но Шалый и Дикий, завидев Ронью и Бирка, охотно бежали к ним. Теперь они были рады скакать взапуски с седоками на спине. А Ронье и Бирку эти верховые прогулки в лесу доставляли большое удовольствие.

Но однажды вечером за ними погналась дикая виттра. Лошади обезумели от страха и перестали подчиняться седокам. А Ронья и Бирк не стали их принуждать и позволили им скакать, куда их несли ноги. Виттры ненавидели людей и норовили поймать их, а не лесных животных.

Для Роньи и Бирка опасность была велика. В страхе они разъехались в разные стороны. И в этом было их спасение. Их обоих виттра схватить не могла, но они знали, что она глупа и непременно попытается это сделать. Пока она гналась за Бирком, Ронья успела улизнуть от нее. Бирку пришлось труднее. Но когда виттра в ярости решила поискать, куда делась Ронья, она на короткий миг забыла про Бирка, и он, быстро соскочив с коня, спрятался между двумя большими камнями. Он сидел там долго, ожидая, что она вот-вот найдет его.

Но таковы уж дикие виттры: то, чего они не видят, для них не существует. Сейчас для нее людей, которым ей хотелось выцарапать глаза, больше не было, и она полетела, разъяренная, рассказать об этом своим злобным сестрам.

Бирк увидел, что она исчезла, и, удостоверясь в том, что она не вернется, крикнул Ронью. Она вылезла из своего убежища под елью, и они, радуясь своему спасению, стали весело плясать. Какое счастье! Виттре не удалось задрать их до смерти или утащить в горы и заточить на всю жизнь в плен.

— В лесу Маттиса бояться нельзя, — сказала Ронья. — Но когда дикие виттры хлопают крыльями у самых твоих ушей, поневоле испугаешься.

Шалый и Дикий куда-то запропастились, и детям пришлось весь долгий путь домой, в Медвежью пещеру, идти пешком.

— Да я готов хоть всю ночь идти пешком, лишь бы избавиться от диких виттр, — сказал Бирк.

И они брели по лесу, держась за руки, и не переставали болтать, веселые и оживленные после пережитого страха. Начало смеркаться, был прекрасный летний вечер, и они говорили о том, как прекрасно жить на свете, даже если здесь водятся дикие виттры. Как прекрасно жить в лесу, на свободе! Днем и ночью, под солнцем, под луной и звездами. Во все времена года, которые неторопливо сменяют друг друга: только что ушедшей весной, только что наступившим летом, осенью, которая скоро придет.

— А зимой… — сказала Ронья и замолчала.

Они увидели, как ниссе-толстогузки и тролли-болотники с любопытством выглядывают здесь и там из-за елей и камней.

— А сумеречный народец и зимой живет себе преспокойно.

И она снова замолчала.

— Но ведь сейчас лето, сестренка!

И Ронья поняла, что он прав.

— Это лето я запомню на всю жизнь! — сказала она.

Бирк поглядел на темнеющий лес, и в душе у него возникло какое-то странное чувство, непонятно отчего. Он не понял, что причиной этого чувства, похожего на грусть, была лишь красота и тишь летнего вечера.

— Да, сейчас лето, — сказал он и взглянул на Ронью, — и это лето я буду помнить до конца своей жизни. Я это знаю.

И они вернулись домой, в Медвежью пещеру. А на площадке у входа в пещеру сидел Коротышка Клипп и ждал их.

14

Да, там сидел Коротышка Клипп, такой знакомый и дорогой: приплюснутый нос, косматые волосы, косматая борода. Ронья бросилась к нему с радостным криком:

— Коротышка Клипп! О, это ты?.. Это ты!.. Ты пришел!

От радости она стала заикаться.

— Красивый отсюда вид, — сказал Коротышка Клипп, — на лес и на реку!

Ронья засмеялась.

— Да, на лес и на реку! Потому-то ты и пришел сюда?

— Нет, Лувис прислала вам хлеба.

Он развязал кожаный мешок и достал пять больших круглых караваев. Тут Ронья снова закричала:

— Бирк, погляди-ка! Хлеб! У нас теперь есть хлеб!

Она схватила один каравай, поднесла к лицу, стала вдыхать его запах, и на глазах у нее показались слезы.

— Хлеб, который испекла Лувис! Я и забыла, что на свете есть такое чудо!

Она стала отламывать от каравая большие куски и пихать их в рот. Она хотела накормить и Бирка, но он, помрачнев, стоял молча и, отказавшись от хлеба, скрылся в пещере.

— Ну вот, Лувис решила, что хлеб у вас к этому времени поди уже кончился.

Ронья не переставала жевать. Вкус хлеба казался ей самым прекрасным на свете и напомнил ей о Лувис. И тут она спросила Клиппа:

— А как Лувис узнала, что я в Медвежьей пещере?

— Уж не думаешь ли ты, что мать у тебя глупа? Где же тебе еще быть? — фыркнул Клипп.

Он посмотрел на нее и задумался. Вот она сидит, их милая, красивая Ронья, и уплетает хлеб, словно больше ей ничего на свете не нужно. А он должен сейчас выполнить поручение. Лувис сказала, чтобы он сделал это похитрее. Но Коротышка Клипп хитрить особо не умел.

— Послушай, Ронья, — осторожно сказал он. — Ты не собираешься воротиться домой?

В пещере что-то загремело. Видно, их кто-то подслушивал. И этот кто-то захотел, чтобы Ронья поняла это.

Но Ронью сейчас занимал только Коротышка Клипп. Ей так много нужно было узнать у него, хотелось расспросить его обо всем. Клипп сидел рядом с ней, но, задавая ему вопросы, она, казалось, не видела его. Глядя на реку и лес, она тихо, еле слышно спрашивала его:

— Как сейчас там у вас, в замке?

И Клипп говорил ей чистую правду:

— Невесело сейчас в замке. Вернись домой, Ронья!

Ронья продолжала смотреть на речку и лес.

— Это Лувис велела просить меня об этом?

Клипп кивнул:

— Да, плохо нам без тебя, Ронья. Все ждут дня, когда ты вернешься домой.

Ронья поглядела на речку и на лес, а потом тихо спросила:

— А Маттис? Он тоже хочет, чтобы я вернулась?

Коротышка Клипп выругался:

— Эта чертова скотина! Кто знает, чего он хочет!

Снова наступило молчание, а после Ронья снова спросила:

— Он говорит когда-нибудь обо мне?

Клипп заерзал, ему велели схитрить, поэтому он просто промолчал.

— Скажи честно, упоминает он хоть когда-нибудь мое имя?

— Не-а… — неохотно признался Клипп. — И другим не велит говорить при нем о тебе.

Черт побери! Вот он и выболтал то, о чем Лувис велела молчать. Вот так схитрил! Он умоляюще поглядел на Ронью:

— Однако все будет хорошо, дружочек, как только ты воротишься домой.

Ронья покачала головой:

— Я не вернусь! Покуда Маттис не назовет меня своей дочкой. Так и скажи ему. Да погромче, чтобы слышно было во всем замке!

— Нет уж, спасибо, такую весть даже Пер Лысуха не посмел бы ему принести!

Коротышка Клипп рассказал, что Пер Лысуха хворает. Да и не мудрено, раз в доме такая беда. Маттис все время не в духе, то и дело рычит на всех. И с разбоем нынче дела плохи. В лесу полным-полно кнехтов, они схватили Пелье и посадили к фогду в темницу, на хлеб и воду. Там сидят двое из людей Борки. Сказывают, фогд поклялся, что скоро пересажает всех людей из банды Маттиса, чтобы наказать их по заслугам. А какое им выйдет наказание, кто знает? Поди, смертная казнь.

— А что, он теперь больше никогда не смеется?

Коротышка Клипп удивился:

— Кто не смеется? Фогд?

— Я спрашиваю про Маттиса, — ответила Ронья.

И Клипп уверил ее, что с тех пор, как Ронья на его глазах перепрыгнула через Адский провал, никто не слыхал его смеха.

Клиппу надо было возвращаться до темноты. Он собрался идти, заранее печалясь о том, что он скажет Лувис. Напоследок он решил попросить еще разок:

— Ронья, воротись домой! Будь умницей! Послушай меня, воротись!

Ронья покачала головой и сказала:

— Передай привет Лувис, да скажи ей тысячу раз спасибо за хлеб!

Клипп быстро сунул руку в кожаный мешок.

— Ой-ой-ой! Чуть было не забыл! Ведь она послала тебе еще мешочек соли! Хорошенькое было бы дельце, кабы я принес его назад домой!

Ронья взяла мешочек.

— Моя мать обо всем позаботится! Она знает, без чего в лесу не обойтись. Но как она догадалась, что у нас осталось всего несколько крупинок соли?

— На то она и мать, — ответил Клипп. — Мать сердцем чует, когда ее дитяти чего-то не хватает.

— Только такая мать, как Лувис, — ответила Ронья.

Она долго стояла и смотрела Клиппу вслед. Он ловко спускался по крутой узкой тропинке. Когда Клипп исчез из виду, Ронья вернулась в пещеру.

— Так ты не пошла с ним домой, к отцу? — спросил Бирк. Он лежал на постели из еловых веток. Ронья не видела его в темноте, но слова его расслышала, и они ее рассердили.

— У меня нет отца, — ответила она. — А если ты будешь меня злить, то не будет и брата!

— Прости, сестренка, если я тебя обидел. Но я знаю, о чем ты думаешь иногда.

— Да, — отвечала из темноты Ронья. — Я думаю иной раз о том, что я жила на свете одиннадцать зим, а на двенадцатую умру. А мне бы так хотелось еще побыть на земле. Ясно тебе?

— Забудь про зимы, сейчас лето.

И в самом деле, было лето. День ото дня становилось все теплее и теплее, ласковее и безоблачнее. Такого лета в их жизни еще не бывало. Каждый день в полуденную жару они купались в холодной речке. Они плавали и ныряли, как выдры, и позволяли течению уносить себя, пока грохот водопада Ревущий не предупреждал их об опасности. Ревущий обрушивал воды реки с огромного утеса, и никто, попав в его водоворот, не выходил из него живым.

Ронья и Бирк знали, когда им начинала грозить опасность.

— Как только покажется утес Ревущий, поворачивай назад, не то пропадем, — сказал Ронья.

Утес Ревущий, огромный камень, стоял посреди реки, чуть повыше водопада. Для Роньи и Бирка он был предостерегающим знаком. Им пришлось выбраться на берег, а это было нелегко. Потом они долго лежали на прибрежных камнях, запыхавшиеся и посиневшие от холода, греясь на солнышке и с любопытством глядя на выдр, без устали плавающих и ныряющих у берега.

Когда спустилась вечерняя прохлада, они отправились в лес, чтобы покататься верхом. Шалый и Дикий несколько дней не показывались. Их испугала виттра, но они опасались и тех, кто сидит у них на спине. Теперь же они перестали бояться и радостно выбежали навстречу детям, не прочь снова побегать взапуски. Ронья и Бирк позволяли им вначале скакать во всю прыть, а после ехали шагом, прогуливаясь по своему любимому лесу.

— Хорошо кататься теплыми летними вечерами, — сказала Ронья.

А про себя подумала: «Почему в лесу не может круглый год длиться лето? И почему у меня не радостно на душе?»

Она любила свой лес и все, что в нем было, что в нем жило и росло: все деревья, маленькие озерца и болота, ручьи, мимо которых они проезжали, все замшелые валуны, земляничные полянки и черничники, все цветы, всех зверей и птиц. Отчего же тогда ей иногда становилось так грустно и отчего непременно должна наступить зима?

— О чем ты думаешь, сестренка? — спросил Бирк.

— О том… что вот под тем валуном живут тролли-болотники. Я видела, как они плясали прошлой весной. Я люблю троллей-болотников и ниссе-толстогузок, но не серых карликов и диких виттр, сам знаешь!

— А кто их любит!

Стало раньше смеркаться. Время светлых ночей прошло. Вечером они сидели у огня и смотрели на загоравшиеся в небе бледные звезды. Чем сильнее сгущалась темнота, тем больше их становилось, тем ярче горели они над лесом. Пока это было еще летнее небо, но Ронья знала, что говорили звезды: «Скоро придет осень!»

— Нет, диких виттр я ненавижу! — сказала она. — Удивительно, что они так давно не охотились за нами. Может, они не знают, что мы живем в Медвежьей пещере?

— Это потому, что их пещеры на другом конце леса, а не у реки, — ответил Бирк. — И серые карлики, наверно, на этот раз не разболтали про нас, иначе виттры давно бы уже явились сюда.

Ронья поежилась.

— Лучше про них не говорить. А не то мы можем приманить их.

Наступила ночь. Потом настало утро и новый теплый день. Дети, как всегда, пошли купаться.

И тут появились дикие виттры. Не одна, не две, а множество, огромная свирепая стая. Они кружились над рекой, кричали и выли:

— Хо-хо! Красивые маленькие человечки в воде! Сейчас прольется кровушка, хо-хо!

— Ныряй, Ронья! — крикнул Бирк.

Они нырнули и плыли под водой до тех пор, пока не вынуждены были выплыть наверх и набрать воздух, чтобы не погибнуть. Увидев, что тучи виттр затмили небо, они поняли: это им не поможет, на этот раз им от виттр не уйти.

«Виттры позаботятся о том, чтобы нам не пришлось тревожиться о зиме», — с горечью подумала Ронья, слушая их не смолкающие крики:

— Маленькие красивые человечки в воде! Сейчас мы их раздерем в клочья! Сейчас прольется кровушка, хо-хо!

Но дикие виттры любят пугать и мучить свои жертвы, прежде чем нападают. Потом они рвут их когтями, убивают, но не менее приятно для них сначала полетать, повыть, попугать. Они ждут, когда Большая виттра подаст знак: «Пора!» А Большая виттра, самая дикая и кровожадная из них, описывала над рекой большие круги. «Хо-хо!» — она не торопилась! Погодите, скоро она первая вонзит когти в одного из этих, барахтающихся в воде. С кого же ей начать? Вон с этой, черноволосой? Того, с рыжими волосами, что-то не видно, но он, поди, тоже вынырнет. Хо-хо! Много острых когтей ждет его, хо-хо!

Ронья нырнула и вынырнула вновь, хватая воздух ртом. Где же Бирк? Его нигде не видно. Она застонала от отчаяния. Где же он, неужто утонул? Неужели оставил ее одну на растерзание виттрам?

— Бирк! — закричала она в страхе. — Бирк, где ты?

И тут Большая виттра с воем кинулась на нее. Ронья закрыла глаза… «Бирк, брат мой, как ты мог покинуть меня в самую трудную, в самую страшную минуту?»

— Хо-хо! — выла виттра. — Сейчас прольется кровушка!

Нет, она подождет еще чуть-чуть, самую малость, а потом… Она сделает еще один круг над рекой. И тут Ронья услыхала голос Бирка:

— Ронья, сюда! Быстро!

Течение реки несло поваленную березу с еще зеленеющими листьями, и Бирк крепко ухватился за нее. Ронья увидела его голову рядом со стволом дерева. Вот он, он не оставил ее в беде. Ах, какая радость!

Хотя стоит ли торопиться? Поток уносит Бирка, и ей его не догнать. Она нырнула и поплыла, собрав все силы… и… догнала его. Он подал ей руку и притянул к себе. Секунда… и они оба повисли на плывущей березе. Густая листва березы скрывала их.

— Послушай, Бирк, — пролепетала, задыхаясь, Ронья. — Я думала, ты утонул.

— Пока еще нет, но скоро утону. Ты слышишь грохот Ревущего?

И Ронья услышала рев водопада, голос Ревущего. Поток нес их в эту бездну, они были к ней уже слишком близко, она это видела. Река мчала их все быстрее, и все громче ревел водопад. Она уже чувствовала, что водопад неумолимо засасывает их. Скоро, совсем скоро он швырнет их в пучину, прокатит их в первый и в последний раз.

Ей захотелось быть поближе к Бирку. Она подвинулась к нему вплотную и знала, что он думает о том же, о чем и она: «Лучше Ревущий, чем виттры».

Бирк обнял ее за плечи. Что бы ни случилось, они будут вместе, брат и сестра, теперь их ничто не разлучит.

А виттры метались в ярости. Куда подевались маленькие человечки? Пора вонзать в них когти. Куда они запропастились?

По воде плыло лишь дерево с ветвистой кроной. Поток быстро гнал его вниз по течению. Что скрывала зеленая листва, виттры видеть не могли. Воя от злости, они продолжали кружить в поисках людей.

Но Ронья и Бирк были уже далеко и не слышали их воя. Они слышали лишь все усиливающийся рев водопада и знали, что теперь он совсем близко.

— Сестренка моя! — позвал Бирк.

Ронья не слышала его слов, но читала их по губам. И хотя брат и сестра не могли расслышать ни словечка, они вели разговор. О том, что нужно высказать, пока не поздно. О том, как прекрасно любить кого-то так сильно, что можно не бояться даже самого страшного в жизни. Они говорили об этом, хотя не могли слышать ни единого слова.

А потом они уже больше не говорили. Они держались друг за друга, закрыв глаза.

И вдруг они почувствовали сильный толчок, заставивший их очнуться. Береза наткнулась на утес Ревущий. Толчок заставил дерево повернуться и изменить направление. И прежде чем поток снова подхватил его, оно подплыло ближе к берегу.

— Давай попытаемся, Ронья! — крикнул Бирк.

Он оторвал ее от дерева, в которое она вцепилась, и они оба оказались в пенящемся водовороте. Теперь каждый должен был бороться за свою жизнь, сражаясь с безжалостным потоком, который изо всех сил старался утащить их к водопаду. Совсем рядом, у берега, вода была спокойной, но добраться до нее было нелегко.

«В конце концов Ревущий победит», — думала Ронья. Силы у нее иссякли. Ей хотелось сдаться, лечь неподвижно, позволить потоку унести ее и исчезнуть в водопаде.

Но впереди плыл Бирк. Он оглянулся и посмотрел на нее. Потом он оборачивался снова и снова», и тогда она решила попытаться еще раз. Она опять стала бороться, пока совсем не обессилела.

Но теперь она уже очутилась в спокойной воде, и Бирк потащил ее к берегу. И тут силы тоже оставили его.

— Мы должны… мы должны… — говорил он, задыхаясь.

В полном изнеможении они выбрались на берег. Согревшись на солнышке, они тут же уснули, не успев понять, что спасены.

Домой, в медвежью пещеру, они вернулись уже перед заходом солнца. А на площадке перед входом в пещеру сидела Лувис и ждала их.

15

— Дитя мое, — сказала Лувис, — отчего у тебя мокрые волосы? Ты купалась?

Ронья стояла молча и смотрела на мать, которая сидела, прислонясь к стене пещеры, сильная и надежная, как сама скала. Ронья смотрела на нее с любовью, но все же ей хотелось, чтобы Лувис пришла к ним в другой день, только не сейчас! Сейчас ей хотелось побыть наедине с Бирком. Ей казалось, будто в душе у нее все дрожит от пережитого ужаса. Ах, как нужно ей было в эту минуту спокойно поговорить с Бирком и порадоваться, что они остались живы!

Но вот здесь сидит Лувис, ее милая Лувис, которую она так давно не видела. И мать не должна подумать, что сейчас она нежеланная гостья.

Ронья улыбнулась ей:

— Мы с Бирком поплавали немного!.. Бирк! — Она увидела, что он поднимается к пещере, а это было некстати.

Не нужно ему было сейчас встречаться с Лувис. Ронья бросилась ему навстречу и тихонько спросила:

— Ты не хочешь поздороваться с моей матерью?

Бирк холодно посмотрел на нее:

— С незваными гостями не здороваются. Этому научила меня мать, когда еще носила меня на руках!

Ронья чуть не задохнулась от возмущения и отчаяния, сердце у нее до боли сжалось. Неужели это Бирк смотрит на нее ледяным взглядом? Тот самый Бирк, который только что был ей настолько дорог, что она готова была следовать за ним даже в кипящую бездну Ревущего! А сейчас он предал ее, стал чужим. О, как она ненавидела его за это! Никогда она еще не испытывала такой ярости! По правде говоря, она ненавидела не только Бирка, но все на свете. Все, что мучило ее сейчас так, что она была готова лопнуть от злости: и Бирка, и Лувис, и Маттиса, и виттр, и Медвежью пещеру, и лес, и лето, и зиму, и эту Ундис, которая вбила в голову Бирка такие глупости, когда он еще был грудным младенцем, и этих проклятущих виттр… нет, их она уже упоминала! Хотя она ненавидела и многое другое, что забыла перечислить, ненавидела до того, что ей хотелось кричать! Она уже сама не помнила почему, но крикнуть ей нужно было непременно, да так, чтобы горы рухнули!

Но она не закричала, а лишь прошипела Бирку:

— Жаль только, что твоя мать не научила тебя вежливости.

И юркнула в пещеру.

Она пошла назад к Лувис и объяснила, что Бирк устал. И замолчала. Она села на каменную плиту рядом с матерью, и уткнулась лицом в ее колени, и заплакала, но не громко, не так, чтобы горы рухнули, а тихо, совсем неслышно.

— Ты знаешь, зачем я пришла? — спросила Лувис.

И Ронья, всхлипывая, пробормотала:

— Уж, верно, не затем, чтобы принести мне хлеба!

— Нет, — ответила Лувис, гладя дочку по голове. — Хлеб у тебя будет, когда ты вернешься домой.

Ронья продолжала всхлипывать.

— Я никогда не вернусь домой.

— Тогда дело кончится тем, что Маттис утопится в реке.

Ронья подняла голову.

— С какой стати ему топиться? Это из-за меня-то? Да он обо мне даже не вспоминает!

— Правда, днем он о тебе не вспоминает. Но каждую ночь зовет тебя во сне.

— Откуда ты знаешь? Он что, опять спит в твоей постели, а не в каморке Пера Лысухи?

— Да, Перу он мешал спать. Да и мне мешает. Но кто-то должен терпеть его, когда ему так худо.

Она долго молчала, потом добавила:

— Знаешь, Ронья, тяжко смотреть на человека, когда он так мучается.

Ронья боялась вот-вот взвыть так, что горы рухнут. Но она сжала зубы и тихо спросила:

— Скажи, Лувис, если бы ты была ребенком и твой отец отказался бы от тебя и даже не хотел бы упоминать твоего имени, ты вернулась бы к нему? Если бы он даже не подумал прийти и попросить тебя об этом?

Лувис помедлила немного с ответом.

— Нет, не вернулась бы! Пусть бы он попросил меня вернуться!

— Но Маттис никогда не попросит! — воскликнула Ронья.

Она снова уткнулась в колени Лувис и смочила ее юбку из грубой шерсти тихими слезами.

Наступил вечер, стемнело. Самый тяжелый день был на исходе.

— Ложись спать, Ронья, — сказала Лувис. — Я посижу здесь, подремлю, а как станет светать, пойду домой.

— Я хочу заснуть у тебя на коленях, а ты спой мне Волчью песнь!

Она вспомнила, как однажды пыталась спеть эту песнь Бирку, но ей это скоро надоело. А теперь Ронье не придется больше петь ему песни, это уж точно.

Но Лувис запела, и весь мир сразу преобразился. Положив голову на колени матери, Ронья заснула при свете звезд глубоким и сладким детским сном и проснулась лишь ясным утром.

Лувис в пещере уже не было. Но свою серую шаль, которой она укрыла Ронью, Лувис не взяла. Проснувшись, Ронья ощутила тепло этой шали и вдохнула ее запах. Да, это был запах Лувис. Еще он напомнил Ронье, как пахло от зайчонка, который был у нее когда-то.

У огня, опустив голову на руки, сидел Бирк. Рыжие пряди волос свисали ему на лицо. Он казался таким безнадежно одиноким, что у Роньи кольнуло в сердце. Она тут же все забыла и, волоча шаль, подошла к нему. Потом, остановившись, помедлила: а вдруг он не хочет, чтобы ему мешали? И все же спросила:

— Что с тобой, Бирк?

Он взглянул на нее и улыбнулся:

— Да вот, сижу здесь и горюю, сестренка!

— Из-за чего же?

— Из-за того, что ты мне по-настоящему сестра, лишь когда Ревущий зовет меня. А не тогда, когда твой отец присылает людей с разными вестями. Потому-то я и веду себя иной раз как скотина, а после жалею об этом, если хочешь знать.

«А кому хорошо? — подумала Ронья. — Разве мне не обидно, что я никак не могу никому угодить?»

— Правда, я не могу тебя за это упрекать, — продолжал Бирк. — Я знаю, что так оно и должно быть.

Ронья робко посмотрела на него.

— Так ты все же хочешь быть мне братом?

— Сама знаешь, что хочу. Я и так тебе брат везде и всегда. А теперь я скажу тебе, почему я хочу, чтобы нынче нас оставили в покое, чтобы никто из замка не приходил сюда. И почему я не хочу говорить о зиме!

Это Ронье хотелось узнать больше всего. Она удивлялась тому, что Бирк не боялся зимы. «Ведь сейчас лето, сестренка», — говорил он спокойно, будто зима никогда не настанет.

— У нас с тобой только одно лето для нас двоих, — сказал Бирк. — А когда тебя со мной не будет, мне и жизнь не в жизнь. Придет зима, и тебя здесь не будет. Ты вернешься в замок к Маттису.

— А как же ты? Где ты будешь жить?

— Здесь, конечно. Я бы мог попроситься назад, в крепость Борки. Они бы меня не выгнали, я знаю. Но к чему мне это? Тогда я тебя все равно потеряю. Я даже не смогу видеться с тобой. Уж лучше я останусь в Медвежьей пещере.

— И замерзнешь насмерть.

Бирк засмеялся:

— Может, замерзну, а может, и нет. Надеюсь, ты будешь прибегать иногда ко мне на лыжах и приносить немного хлеба и соли. Да прихватишь мою волчью шубу, если сумеешь вызволить ее из крепости Борки. Ронья покачала головой:

— Если зима будет такая, как в прошлом году, на лыжах далеко не уйдешь. Я не смогу пройти через Волчье ущелье. И если ты останешься в Медвежьей пещере, тебе придет конец, Бирк, сын Борки!

— Ну и пусть, — ответил Бирк. — Но ведь сейчас лето, сестренка!

Ронья посмотрела на него без улыбки.

— Лето или зима… Кто сказал тебе, что я вернусь в Маттисборген?

— Я сказал. И я сам отведу тебя туда. Замерзать здесь я собираюсь один, если уж мне это на роду написано. Но сейчас лето, ведь я уже говорил это тебе!

Лето не вечно, он это знал, и Ронья тоже знала. Но теперь они начнут жить так, будто лето никогда не кончится, и будут стараться не думать о печальной зиме. С рассвета до заката они радовались каждую минуту сладостному теплу лета. Дни бежали, а они жили, опьяненные летом, ни о чем не печалясь. У них оставалось еще немного времени.

— Это время у нас никто не отнимет, — говорил Бирк, и Ронья соглашалась с ним.

— Я пью лето, как дикие пчелы пьют мед, — говорила она. — Собираю огромный ком лета, чтобы его хватило на… на то время, когда… будет уже другая пора… А ты знаешь, что это за ком? — И она объяснила Бирку: — В нем солнечные восходы и черничник, синий от ягод, и веснушки, как у тебя на руках, и лунный свет над вечерней рекой, и звездное небо, и лес в полуденный жар, когда солнечный свет играет в верхушках сосен, и вечерний дождик, и все, что вокруг… и белки, и лисицы, и лоси, и все дикие лошади, которых мы знаем, и купание в реке, и катание на лошадях. Понимаешь? Весь ком теста, из которого выпекают лето.

— Неплохо ты умеешь печь лето, давай, пеки дальше!

Все дни с утра до вечера они проводили в лесу. Ловили рыбу, охотились, чтобы прокормиться, и жили в мире со всеми лесными обитателями. Бродили по всему лесу, разглядывая птиц и зверей, лазили по деревьям, карабкались по горным склонам, ездили верхом и плавали в лесных озерах. Виттры больше не нападали на них. Так проходило лето.

Воздух становился прозрачнее и прохладнее. После нескольких холодных ночей листья на верхушке березки у реки вдруг пожелтели. Они заметили это ранним утром, сидя у огня, но оба промолчали.

Дни становились все яснее и холодней. На целые мили в округе можно было разглядеть зеленые леса, но теперь в их зелень вплелись золотые и красные цвета. И вскоре крутые берега реки запылали золотом и пурпуром. Они сидели у огня и молча любовались осенью.

Туман стал раньше ложиться на реку, и однажды вечером, когда они пошли к источнику за водой, он поднялся выше деревьев, и они вдруг оказались в сплошной белой мгле. Бирк отставил ведро с водой и взял Ронью за руку.

— Что с тобой? — спросила Ронья. — Никак ты боишься тумана? Думаешь, мы не найдем дорогу домой?

Бирк не сказал, чего он боялся. Он молча выжидал. И вдруг откуда-то далеко из леса до них донеслась жалобная песня, которую он сразу узнал.

Ронья тоже стояла и слушала.

— Слышишь? Это поет подземный народец! Наконец-то я слышу их!

— А ты раньше никогда их не слышала? — спросил Бирк.

— Никогда. Они хотят завлечь нас к себе, в подземную страну, ты знаешь это?

— Знаю. А ты пошла бы за ними?

Ронья засмеялась:

— Я еще не спятила! Но Пер Лысуха говорит…

Тут она замолчала.

— Что говорит Пер Лысуха? — спросил Бирк.

— Да это неважно…

Но пока они стояли, ожидая, когда туман немного рассеется, чтобы пойти домой, она думала о том, что говорил Пер Лысуха: «Когда подземный народец выходит в лес и поет, знай, наступила осень. А стало быть, скоро зима. Хо-хо-йа-йа!»

16

Пер Лысуха был прав. Если подземный народец поднимается в лес и заводит жалобные песни, значит, наступила осень. Даже если Бирку и Ронье не хотелось в этом признаться. Лето медленно умирало. Унылый осенний дождь зарядил надолго, и даже Ронье, которая любила дождик, стало не по себе.

Они целыми днями сидели в пещере, слушая, как дождь непрерывно барабанит по каменной площадке. В такую погоду нельзя было даже поддерживать огонь, и они намерзлись до того, что решили побегать по лесу, чтобы согреться. Им стало чуть теплее, но они промокли насквозь. Вернувшись в пещеру, они сбросили мокрую одежду, закутались в меховые одеяла и уселись, тщетно ожидая, что небо хоть немного прояснится. В пещерном проеме они видели лишь стену дождя.

— Дождливое нынче лето, — сказал Бирк. — Однако скоро должно распогодиться.

И в самом деле, дождь наконец прекратился. Его сменила буря. Она вырывала с корнем сосны и ели, срывала листья с берез. Золотой наряд крутых берегов пропал. Свирепый ветер раскачивал деревья, пытаясь оторвать их от почвы.

— Ветреное нынче лето, — сказал Бирк. — Но скоро ветер, поди, утихнет.

Хорошей погоды они так и не дождались. Стало еще хуже. Наступила стужа, с каждым днем становилось все холоднее. Мысли о зиме теперь было не отогнать, во всяком случае Ронья не могла не думать о ней. Ночами ей снились страшные сны. Однажды ей приснилось, что Бирк лежит, зарывшись в снегу, лицо у него белое, а в волосах иней. Она с криком проснулась. Было уже утро, и Бирк хлопотал у огня. Она выбежала из пещеры и ужасно обрадовалась, что волосы у него, как всегда, рыжие и никакого инея на них нет.

Но лес на другом берегу реки в первый раз опушил иней.

— Морозное нынче лето, — сказал, усмехнувшись, Бирк.

Ронья поглядела на него с досадой. И как только он может быть таким спокойным? Как легко он говорит об этом! Неужто он вовсе не боится за свою несчастную жизнь? Она знала, что в лесу Маттиса бояться нельзя, но теперь она начала бояться. Стоило ей подумать о том, что с ними станется зимой, как в сердце к ней заползал отвратительный страх.

— Сестренке моей невесело, — сказал однажды Бирк. — Пора ей уходить отсюда и греться у другого очага.

А она ушла в пещеру и улеглась на постель. «У другого очага!» Другого у нее не было! Он подразумевал очаг у нее дома, в каменном зале, думая, что она тоскует по нему в этой проклятой ледяной стуже. Ах, как она мечтала еще хоть разок в жизни согреться! Но в Маттисборген она не могла вернуться, раз она теперь не дочь Маттису. Очаг родного дома никогда ее больше не согреет, она это знала. Ничего не поделаешь. И поэтому будь что будет. Что толку думать об этом, все равно ничего не придумаешь!

Она увидела, что ведро пусто. Нужно сходить к источнику за водой.

— Я прибегу, как только разведу огонь! — крикнул Бирк ей вслед.

Носить воду в пещеру было тяжело, они делали это вдвоем.

Ронья стала спускаться по узенькой тропинке вдоль скалы. По ней нужно было идти осторожно, чтобы не полететь под гору вниз головой. Потом она пробежала по лесу меж сосен и елей к прогалине, где бил родник. Но, не успев добежать, она остановилась как вкопанная. Кто-то сидел на камне у ручья. И это был не кто иной, как Маттис! Она узнала темную кудрявую голову, и сердце ее дрогнуло. Стоя у березы, она начала тихо плакать. И тут она увидела, что Маттис тоже плачет, да, плачет, точно так же, как тогда, во сне. Сидит один в лесу и плачет. Он еще не заметил ее. Но вот он поднял голову и увидел Ронью. Тогда он закрыл глаза рукой, чтобы скрыть слезы. Этот жест был такой беспомощный и отчаянный, что она не выдержала. С криком она бросилась ему на шею.

— Дитя мое, — шептал Маттис, — дитя мое…

Потом он громко крикнул:

— Дитя мое снова со мной!

Ронья роняла слезы ему на бороду и повторяла:

— Теперь я твое дитя, Маттис? Я в самом деле опять твоя дочка?

А Маттис отвечал, плача:

— Да, ты всегда была моей дочерью, Ронья, дитя мое. Я плакал по тебе день и ночь. Боже мой, как я страдал!

Он отодвинул ее слегка от себя, чтобы видеть ее лицо, и покорно спросил:

— Правду говорит Лувис, будто ты вернешься домой, если я попрошу тебя об этом?

Ронья промолчала. И в эту минуту она увидела Бирка. Он стоял в березняке, бледный и печальный. Нет, я не хочу, чтобы он страдал. Бирк, брат мой, о чем ты сейчас думаешь, о чем печалишься?

— Это правда, Ронья, что ты пойдешь теперь со мной домой? — снова спросил Маттис.

Ронья не отвечала и смотрела на Бирка. «Бирк, брат мой, ты помнишь водопад Ревущий?»

— Идем, Ронья, домой! — сказал Маттис.

Бирк знал, что пришло время. Время сказать Ронье «прощай» и с благодарностью вернуть ее Маттису. Другого выхода нет, ведь он сам этого желал. И он давно знал, что так будет. Отчего же все-таки ему так больно? «Ронья, ты не можешь понять, что я сейчас чувствую! Уходи скорее!»

— Правда, я тебя не просил еще об этом, — продолжал Маттис. — Но я прошу тебя сейчас. Очень прошу, пойдем домой!

«Так трудно мне еще никогда не было», — думала Ронья. Она должна ответить Маттису сейчас. Это убьет его, но она должна ответить ему. Что она останется с Бирком. Что она не может оставить его одного замерзать в зимнем лесу, — «Бирк, брат мой, ничто не может разлучить нас ни в жизни, ни в смерти, разве ты не знаешь этого?»

Маттис только сейчас заметил Бирка. Он тяжело вздохнул, но после крикнул:

— Бирк, сын Борки! Поди-ка сюда, я хочу сказать тебе пару слов.

Бирк неохотно подошел ближе, но остановился на расстоянии. Он угрюмо посмотрел на Маттиса и спросил:

— Что тебе надо?

— Да надо бы отлупить тебя, но я не стану этого делать. Вместо этого буду просить тебя: пойдем, Бога ради, со мной в замок! Не подумай, что ты мне очень нравишься! Но ты, я вижу, очень нравишься моей дочке, может, и я когда-нибудь полюблю тебя. У меня было время обо всем поразмыслить.

Когда до Роньи дошло, что сказал отец, внутри у нее словно что-то оборвалось и зажурчало. Слова отца заставили растаять мерзкий ледяной ком, стоявший у нее в горле последнее время, превратили его в весенний ручей. Какое счастье, что ей теперь не нужно выбирать между Бирком и Маттисом. Ведь она любит их обоих. Теперь ей не придется терять одного из них! Ну разве это не чудо? Она бросила на Маттиса взгляд, полный любви и благодарности. А потом поглядела на Бирка и поняла, что он вовсе не рад. В его глазах она прочла замешательство и подозрение. Ей стало страшно. До чего же упрямым и норовистым он может быть! Неужели он не захочет понять, что для него лучше, и не пойдет с ними?

— Маттис, — сказала она, — я должна поговорить с Бирком наедине!

— А зачем? — спросил Маттис. — Ну да ладно, я пойду пока погляжу на свою старую Медвежью пещеру. Только договаривайтесь побыстрее, нам пора домой!

— Домой! — воскликнул Бирк с горькой усмешкой, когда Маттис скрылся из виду. — В чей дом? Неужто он думает, что я соглашусь стать у его разбойников мальчиком для битья? Да ни за что на свете!

— Мальчиком для битья? Какой же ты дурак! — ответила разъяренная Ронья. — Так ты считаешь, что лучше замерзнуть насмерть в Медвежьей пещере?

Бирк помолчал, потом ответил:

— Пожалуй, лучше!

— Жизнь свою нужно беречь, ясно тебе? Если ты останешься на зиму в Медвежьей пещере, погубишь свою жизнь! И мою тоже!

— Это еще что? Как я могу погубить твою жизнь?

И тут Ронья в ярости и отчаянии крикнула:

— Да потому, что я останусь с тобой, дурак ты этакий! Хочешь ты этого или нет!

Бирк долго стоял молча и смотрел на нее, а потом сказал:

— Знаешь ли ты, что говоришь, Ронья?

— Да, знаю! — крикнула Ронья. — Разлучить нас ничто не может! И ты это знаешь, баранья башка!

И тут на лице Бирка засияла счастливая улыбка, и лицо его стало таким красивым!

— Я вовсе не хочу погубить твою жизнь, сестренка! И пойду за тобой, куда хочешь. Если даже мне придется жить у разбойников Маттиса, пока я не сдохну!

Они погасили огонь и уложили свои вещи. Покидать Медвежью пещеру было нелегко.

— Следующей весной мы снова поселимся здесь! — тихонько шепнула Ронья Бирку на ухо, чтобы зря не расстраивать Маттиса.

— Тогда снова начнется настоящая жизнь! — сказал весело Бирк.

Маттис тоже был рад. Он шагал по лесу впереди детей и пел так громко, что все дикие лошади испуганно шарахались от них. Все, кроме Шалого и Дикого, которые стояли смирно, думая, что сейчас они снова поскачут наперегонки.

— Не сегодня, — сказала Ронья, поглаживая свою лошадь, — но, может, уже завтра. Может, будем скакать каждый день, если только снега выпадет не слишком много!

А Бирк похлопал Дикого.

— Да, мы вернемся! Вы только не замерзайте насмерть.

Они заметили, что волос у лошадей стал гуще, скоро они вовсе обрастут шерстью для защиты от мороза. Шалому и Дикому тоже предстояло пережить нелегкую зиму.

Но Маттис, не останавливаясь, шел по лесу с песней, и они побежали догонять его. А когда они подошли к Волчьему ущелью, Бирк остановился.

— Послушай, Маттис, — сказал он, — мне сперва нужно отправиться в крепость Борки и узнать, как там поживают он и Ундис. Спасибо, что ты разрешил мне приходить к вам и видеться с Роньей, когда я захочу.

— Ладно, ладно, приходи, хотя мне это будет нелегко! — ответил Маттис и засмеялся. — А знаете, что говорит Пер Лысуха? Этот дурень думает, что фогд и кнехты под конец переловят нас, если мы не поостережемся. Мол, разумнее всего было бы бандам Маттиса и Борки объединиться. И чего только не выдумает этот старый болван!

Он с сочувствием поглядел на Бирка:

— Жаль, что у тебя отец такое дерьмо, а не то можно было бы и в самом деле об этом подумать.

— Сам ты дерьмо, — дружелюбно ответил Бирк, и Маттис расхохотался.

Бирк протянул Ронье руку. Они всегда прощались здесь, у Волчьего ущелья.

— Скоро увидимся, дочь разбойника! Каждый день будем видеться, сестренка!

Ронья кивнула:

— Каждый день, Бирк, сын Борки!

Когда Маттис и Ронья вошли в каменный зал, разбойники смолкли. Никто из, них не посмел выказать радость: Маттис давно запретил им радоваться. Один лишь Пер Лысуха от радости сделал высокий не по возрасту прыжок, громко пукнув. Но он не растерялся и сказал:

— Все-таки нужно дать хоть какой-нибудь салют, когда люди возвращаются домой.

А Маттис залился таким громким смехом и хохотал так долго, что у разбойников от счастья на глазах выступили слезы. Они в первый раз услышали его смех с того злосчастного утра у Адского провала, и они тоже стали хохотать до упаду. Смеялись все, и Ронья тоже. Но вот пришла Лувис из овчарни, и наступила тишина. Нельзя же было смеяться, глядя на то, как мать обнимает свое потерянное было, но вернувшееся домой дитя. И у разбойников снова на глазах показались слезы.

— Лувис, ты сможешь принести мне большой чан? — спросила Ронья.

— Ясное дело, я уже грею для тебя воду.

— Так я и знала. Ты всегда обо мне позаботишься, мама. А ребенка грязнее меня ты в жизни не видела!

— Это уж точно, — улыбнулась Лувис.

Ронья лежала в постели чистая, сытая, согревшаяся. Она поела испеченного Лувис хлеба и выпила кружку молока. Лувис отскребла ее докрасна в чане с горячей водой. И теперь она лежала в своей постели, глядя в проем полога на догорающий огонь очага. Все было по-старому. Лувис спела ей и Маттису Волчью песнью. Пора было засыпать. Ронью клонило ко сну, но мысли уносили ее далеко. «Холодно сейчас в Медвежьей пещере, — думала она, — а я вот лежу в тепле, мне жарко до кончиков пальцев на ногах. Разве не удивительно, что можно быть счастливой из-за такой малости!» Потом она подумала о Бирке, хорошо ли ему в крепости Борки. «Пусть ему тоже будет тепло аж до кончиков пальцев на ногах, — подумала она и закрыла глаза. — Спрошу его об этом завтра».

В каменном зале было тихо. Но вдруг Маттис в страхе завопил:

— Ронья!

— Что случилось? — спросила она сонным голосом.

— Я просто хотел увериться, что ты в самом деле здесь.

— Ну конечно, я здесь, — пробормотала Ронья.

И тут же заснула.

17

Лес, который Ронья любила даже осенью и зимой, снова стал ее другом, как прежде. В последние дни там, в Медвежьей пещере, он казался ей опасным и враждебным. А теперь она ездила с Бирком по зимнему лесу, и он дарил ей только радость.

— Лес хорош в любую погоду, если только знаешь, что можно согреться, когда вернешься домой, что не придется после мерзнуть в пещере, — объяснила она Бирку.

А Бирк, собиравшийся зимовать в Медвежьей пещере, теперь был доволен, что можно греться у очага дома, в крепости Борки.

Он понял, что ему надо жить там, а иначе вражда между Маттисом и его отцом разгорится еще сильнее. И Ронья с ним согласилась.

— Ты знаешь, — рассказал ей Бирк, — Ундис и Борка были сами не свои от радости, когда я пришел. Я и не думал, что они так любят меня.

— Да, тебе надо жить у них до самой весны.

Маттис тоже был доволен, что Бирк жил у своих.

— Да уж ясное дело, — сказал Маттис жене. — Пусть уж лучше этот пащенок приходит и уходит, когда ему вздумается. Я хотел взять его с собой, к нам. Однако куда лучше не видеть его рыжие космы каждую секунду!

Жизнь в замке шла своим чередом, веселье снова воцарилось здесь. Разбойники пели и плясали, а Маттис, как прежде, хохотал громовым басом.

И все же разбойничать им теперь стало труднее. Кнехты фогда теперь вовсе не давали им покоя. Маттис знал, что они охотятся за ним.

— Это за то, что мы вызволили Пелье из их чертовой темницы, да заодно и двух ворюг из шайки Борки, — объяснил он Ронье.

— Коротышка Клипп думал, что Пелье повесят, — сказала Ронья.

— Моих ребят никто не повесит. Теперь я доказал фогду, что разбойникам никакие темницы не страшны!

Но Пер Лысуха глубокомысленно покачал лысой головой:

— То-то сейчас кнехтов полно в лесу, точно мух. И под конец фогд добьется своего. Сколько раз мне повторять это тебе, Маттис?

Пер Лысуха снова начал охать и твердить, что Маттис с Боркой должны помириться, пока не поздно. Одной сильной разбойничьей банде будет куда легче отбиваться от фогда и всех его кнехтов, чем двум, которые только и знают, что обманывают друг друга да дерутся из-за добычи, словно волки, считал Пер.

Такие советы Маттис слушать не желал. Хватало и того, что он сам начал тревожиться.

— Ты дело говоришь, старик, — сказал он. — В главном-то ты прав. Ну а кто станет вожаком в этой большой банде? Об этом ты подумал?

Он скривил губы в презрительную усмешку.

— Борка, а? Я, Маттис, самый могущественный, самый сильный предводитель разбойников во всех горах и лесах и собираюсь им оставаться. А кто знает, может, наш ненаглядный Борка не поймет этого?

— Так докажи это ему! — возразил Пер Лысуха. — В единоборстве с ним ты уж, верно, его поборешь. Бычище ты здоровенный!

До этого Пер Лысуха додумался, когда сидел один в своей каморке. Поединок укажет Борке его место и заставит уступить. Тогда в Маттисборгене будет одна-единственная банда, и она станет водить кнехтов за нос, пускать их по ложному следу, загоняет их до того, что они устанут охотиться за разбойниками. До чего же хитро он это придумал!

— Я думаю, что куда хитрее перестать разбойничать, — сказала Ронья. — Я всегда так думала.

Пер Лысуха улыбнулся ей беззубым ртом:

— Правда твоя, Ронья! Умница ты у нас. Но я слишком стар и немощен, чтобы втемяшить это Маттису в башку.

Маттис бросил на него злобный взгляд:

— И это говоришь ты, лихо разбойничавший под началом моего отца и под моим! Перестать разбойничать! А на что тогда мы станем жить?

— А ты что, так никогда и не замечал, — ответил Пер Лысуха, — что на свете есть люди, которые не разбойничают, а все же живут, не умирают?

— Да, но как? — спросил Маттис с кислой миной.

— Я научил бы тебя, кабы не знал, что ты все равно будешь разбойником, покуда тебя не повесят. Но Ронье я поведаю однажды маленькую тайну.

— Что это еще за тайна?

— Как я уже сказал, — отвечал Пер Лысуха, — я поведаю ее Ронье, чтобы она не пропала, когда тебя повесят.

— Повесят, повесят, повесят! — разозлился Маттис. — Накаркаешь беду, старый ворон! Замолчи-ка лучше!

Дни бежали, а Маттис не слушал совета Пера Лысухи. Но однажды утром, когда люди Маттиса еще не успели оседлать своих коней, Борка прискакал на лошади к Волчьему ущелью и пожелал говорить с Маттисом. Он принес недобрую весть. Его заклятый враг вызволил недавно двух людей из банды Борки, и потому он пришел предупредить Маттиса. Борка сказал, что в этот день ни один разбойник не должен высовывать носа из леса, если не хочет лишиться жизни. На них снова устроили облаву. Он только что был на Разбойничьей тропе и узнал, что кнехты сидят там в засаде. Двух его людей они успели схватить, а третьего сильно ранили стрелой, когда тот пытался бежать.

— Эти злодеи лишают бедных разбойников куска хлеба! — с горечью сказал Борка.

Маттис нахмурил брови:

— Нет, нам надо поскорее проучить их хорошенько! Долее терпеть нельзя!

Лишь потом он заметил, что сказал «нам», и тяжело вздохнул. Он постоял молча, меряя Борку взглядом с ног до головы.

— Может, нам… объединиться, — сказал он под конец и сам ужаснулся своим словам. Надо же сказать такое Борке, сыну Борки! Его отец, дед и прадед перевернулись бы в гробу, услышав это!

А Борка оживился:

— Впервые слышу от тебя умные слова, Маттис! Одна сильная банда, что может быть лучше! И один сильный главарь. Я знаю одного такого, — сказал он и распрямил плечи, — сильного и толкового, как я!

Маттис разразился громовым хохотом:

— Пошли, я покажу тебе, кто достоин быть главарем.

И вышло так, как хотел Пер Лысуха. Маттис и Борка решили, что устроить поединок — мысль хорошая. Разбойников эта новость до того поразила, что они в утро поединка повалили валом в каменный зал, и Лувис была вынуждена выгнать их.

— Вон отсюда! — закричала она. — У меня уши болят от ваших воплей.

С нее хватало слушать Маттиса, который, скрипя зубами, ходил взад и вперед по каменному полу и грозился измолотить Борку так, что после даже Ундис его не узнает.

Пер Лысуха хмыкнул:

— Не хвались, идучи на рать, говаривала моя матушка!

Ронья поглядывала неодобрительно на расходившегося отца:

— Я не стану смотреть, как ты будешь его молотить.

— Да тебе и не положено, — ответил Маттис.

Обычай не велел женщинам и детям смотреть на поединок. Считалось, что им вредно глядеть на «схватку диких зверей». Так называли подобное единоборство, жестокие приемы которого оправдывали такое название.

— Но ты, Пер Лысуха, приходи поглазеть, — добавил Маттис. — Хоть ты и немощен, «схватка диких зверей» тебя подбодрит. Иди сюда, старик, я посажу тебя на свою лошадь. Пора ехать!

Было холодное солнечное утро, землю запорошил иней. На поляне возле Волчьего ущелья стояли Маттис и Борка, их окружили кольцом разбойники из обеих банд, вооруженные копьями. Сейчас все увидят, кто достоин быть хёвдингом.

На уступе скалы сидел закутанный в звериную шкуру Пер Лысуха, похожий на старую ворону. Глаза его горели, он с нетерпением следил за тем, что творилось внизу.

Борцы сняли с себя теплую одежду и остались в одних рубашках. Стоя на замерзшей земле босиком, они играли мускулами и то и дело подрыгивали ногами, чтобы поразмяться.

— Гляжу я, — сказал Маттис, — нос у тебя посинел, Борка. Но так и быть, ты скоро у меня согреешься!

— И я тебе обещаю то же самое, — заверил Борка.

В «звериной драке» никакие уловки и ухватки не считались позорными. Можно было ломать, рвать, выдирать, царапать и кусать, пинать босой ногой во все места, но только не в пах. Удар в пах считался подлым, и тот, кто наносил его, проигрывал бой.

Но вот Фьосок подал долгожданный знак, Маттис и Борка с воинственным кличем бросились друг другу навстречу, и бой начался.

— Экая досада, — сказал Маттис, хватая Борку поперек туловища своими медвежьими лапами, так слегка, для разминки, чтобы Борка немного попотел, — что ты такое дерьмо, а не то я давно сделал бы тебя своим помощником. Тогда не пришлось бы выжимать теперь из тебя почечное сало.

И он сжал противника так сильно, что у Борки внутри что-то захрипело.

Но Борка, опомнившись, ударил со всей силы Маттиса головой по носу, разбив его в кровь.

— Экая досада, — сказал Борка, — что придется попортить тебе рыло, — и нанес удар по носу во второй раз. — Ведь ты и без того страшила.

Потом он с силой дернул Маттиса за ухо, сказав:

— Два уха тебе, поди, нужнее, чем одно, — и рванул ухо во второй раз, надорвав его.

Но тут он потерял равновесие, и Маттис в ту же секунду опрокинул его и надавил своим железным кулаком на лицо Борки с такой силой, что оно стало еще более приплюснутым.

— До чего же мне жаль! — сказал Маттис. — Но придется отделать тебя так, что Ундис будет реветь каждый раз, когда увидит тебя при свете дня!

Он снова ткнул Борку кулаком в лицо, но тот ухитрился укусить его за руку. Маттис взвыл и пытался отнять руку, но Борка держал ее зубами, пока не запыхался. Потом он выплюнул Маттису в лицо кусок кожи, крикнув:

— Отнеси ее домой своей кошке!

Борка сильно пыхтел, потому что Маттис навалился на него всей своей тяжестью. Вскоре стало ясно, что, несмотря на свои крепкие зубы, по силе Борка не мог равняться с Маттисом.

Когда поединок был окончен, хёвдинг Маттис стоял с окровавленным лицом, остатки рубашки в виде ленточек болтались вокруг его тела.

Борка был тяжко избит. Казалось, он вот-вот заплачет. И Маттис обратился к нему со словами утешения:

— Брат Борка, с этой минуты мы с тобой братья. Звание и честь хёвдинга ты сохранишь до смерти и своими людьми можешь распоряжаться сам. Однако не забывай, что Маттис самый могущественный хёвдинг во всех горах и лесах, и мое слово впредь для тебя закон!

Борка молча кивнул, говорить ему сейчас не больно хотелось.

И в тот же вечер Маттис устроил в каменном зале пир для всех разбойников Маттисборгена, как для своих людей, так и для людей Борки. Богатый был пир, столы ломились от яств, и пиво лилось рекой.

В этот вечер Маттис и Борка в самом деле подружились и стали братьями. Они сидели рядом за длинным столом и, то плача, то смеясь, вспоминали свое детство, когда они вместе гоняли крыс в старом свинарнике. Да, много приятного вспомнили они в этот вечер. Разбойники слушали их с удовольствием, прерывая рассказы своих хёвдингов громовым хохотом. Даже Бирк и Ронья, сидевшие в конце стола, слушали их с интересом. Их звонкий смех перекрывал грубые голоса разбойников, лаская уши Маттиса и Борки. Слишком долго не слышно было смеха Роньи и Бирка в Маттисборгене, и отцы их еще не успели привыкнуть к счастью, что дети вернулись домой! И потому их смех звучал в ушах Маттиса и Борки сладчайшей музыкой и вызывал все новые воспоминания о проделках собственного отрочества.

Внезапно Маттис сказал:

— Не печалься, Борка, что тебе не повезло сегодня. Настанут для рода Борки и лучшие времена. Думается мне, твой сын будет хёвдингом, когда нас не станет. Моя-то деваха нипочем не желает им быть, а уж коли она говорит «нет», значит, ни за что не согласится, это у нее от матери.

Борку эти слова несказанно обрадовали. Но Ронья крикнула отцу:

— И ты думаешь, что Бирк захочет быть разбойничьим хёвдингом?

— Ясное дело, захочет, — уверенно сказал Борка.

И тут Бирк вышел на середину зала, чтобы все могли его видеть. Он поднял правую руку и дал священную клятву в том, что никогда не станет разбойником, что бы с ним ни случилось.

В зале наступила мрачная тишина. У Борки на глазах выступили слезы. Как мог его сын так опозорить его род! Но Маттис принялся утешать его:

— Я уже с этим смирился, и ты свыкнешься! Такие нынче пошли дети. Что хотят, то и творят. Нам тут остается лишь смириться, хоть и нелегкое это дело!

Оба они долго сидели, погруженные в мрачные мысли о будущем, когда славные дела рода Маттиса и рода Борки станут лишь сагой и быстро забудутся.

Но постепенно они снова принялись вспоминать о крысиной охоте в свинарнике и решили веселиться, несмотря на огорчения, которые им доставляют дети. А разбойники, чтобы развеять уныние, грянули удалые песни и пустились в пляс. Стараясь переплясать друг друга, они бешено кружились и скакали так, что только половицы трещали. Ронья и Бирк тоже не могли усидеть на месте, и Ронья принялась обучать Бирка забавным прыжкам и коленцам.

Все это время Лувис и Ундис сидели в отдельном покое. Они ели, пили и беседовали. Почти обо всем они думали по-разному и сошлись лишь в одном: до чего же хорошо дать иной раз ушам отдохнуть и не слушать ни единого словечка из уст мужланов.

А в каменном зале продолжался пир. До тех пор, пока Пер Лысуха вдруг не рухнул на пол от усталости. День этот для старика был веселым и радостным, но под конец силы его иссякли, и Ронья помогла ему добраться до спальной каморы. Тут он, обессиленный, но довольный, повалился на постель, и Ронья укутала его хорошенько меховым одеялом.

— Мое старое сердце успокоилось, — сказал Пер Лысуха, — оттого, что ни ты, ни Бирк не желаете разбойничать. В прежние времена это было распрекрасное дело, не стану кривить душой. А нынче не успеешь опомниться, как тебя повесят.

— К тому же люди кричат и плачут, когда у них отнимают их добро, — добавила Ронья. — а этого я никогда не смогла бы вынести.

— Это уж точно, дитя мое, этого ты вынести никак не смогла бы. А теперь я поведаю тебе одну маленькую тайну, коли ты обещаешь мне не выдавать ее никому.

И Ронья обещала.

Тогда Пер взял ее маленькие теплые руки в свои холодные, чтобы согреть их, и рассказал ей:

— Послушай, моя радость. Когда я был молод и обретался все время в лесу, как и ты, спас я однажды жизнь одному крошечному серому карлику, за которым охотились виттры. Ясно, что серые карлики дрянь, но этот был не похож на остальных. После я с трудом отделался от него. Он во что бы то ни стало хотел дать мне… ах, никак Маттис пришел…

В дверях стоял Маттис, желавший узнать, куда подевалась Ронья. Праздник кончился, и пришло время петь Волчью песнь.

— Сперва я хочу дослушать сказку до конца, — сказала Ронья.

И покуда Маттис упрямо стоял и ждал, Пер Лысуха прошептал ей эту историю до конца.

— Вот здорово! — воскликнула Ронья, узнав, чем закончилось дело.

Наступила ночь. Вскоре весь Маттисборген, все его закоренелые разбойники уснули. Но Маттис, лежа на постели, не переставая охал и стонал. Лувис омыла ему раны и синяки, но это не помогло. Все его тело отчаянно ныло и болело. Он не мог сомкнуть глаз, и ему было досадно, что Лувис спала себе спокойным сном. Под конец он разбудил ее.

— У меня все болит, — сказал он. — Одно утешение, что этому чертову Борке, поди, куда хуже!

Лувис повернулась к стене.

— Ох уж эти мужики! — сказала она и тут же уснула.

18

— Нечего было старикам сидеть и мерзнуть, глазея на «звериную схватку», — строго сказала Лувис наутро.

Пера лихорадило, все тело у него ныло так, что он не захотел вставать с постели.

— Не все ли равно мне, лежать не двигаясь или сидеть как вкопанному! — сказал он.

Маттис каждый день заглядывал к нему в камору, чтобы рассказать, как идут теперь разбойничьи дела. Маттис был доволен. Борка ведет себя как и подобает ему, и голоса не поднимает. Толковый он парень, по правде говоря. Теперь они вместе обделывают одно дельце за другим. Кнехтов фогда они дурят так, что только душа радуется, и скоро весь лес очистится от этих болванов. В этом Маттис был твердо уверен.

— Ну, ну, не хвались, идучи на рать, — бормотал ему в ответ Пер Лысуха, но Маттис его не слушал. Да и недосуг ему было выслушивать старика.

— Ах ты, доходяга! — ласково восклицал он, похлопывая Пера. — Нарасти хоть немного мяса на костях, чтобы они могли держать тебя!

И Лувис старалась как могла поставить его на ноги. Она приносила ему для подкрепления горячий суп и его любимые лакомства.

— Поешь супа, согрейся, — говорила она.

Но даже огненный суп не мог изгнать холод из тела Пера, и это огорчало Лувис.

— Давай перенесем Пера в каменный зал и согреем его, — сказала она.

И сильные руки Маттиса перенесли Пера из одинокой каморы. Теперь он спал рядом с Маттисом, а Лувис делила постель с Роньей.

— Наконец-то я, старая ледяшка, чуть-чуть оттаял, — говорил Пер.

Маттис был горяч, как печка, и Пер Лысуха, прильнув к нему, словно дитя к матери, пытался согреться и утешиться.

— Не толкайся, лежи смирно, — говорил ему Маттис, но Пер все равно льнул к нему.

Наутро он ни за что не пожелал переселяться в свою камору. В этой постели ему лежать нравилось больше. Здесь он мог видеть, как Лувис день-деньской хлопотала по хозяйству, здесь по вечерам собирались разбойники и хвастались своими подвигами, сюда приходила Ронья и рассказывала, что они с Бирком видели в лесу. Пер был доволен.

— Вот и хорошо, здесь я могу спокойно ждать!

— Чего ждать?

— Угадай! — ответил Пер.

Маттис угадать не мог. Но он с тревогой заметил, что Пер Лысуха просто таял на глазах. И Маттис спросил Лувис:

— Что это с ним, как ты думаешь?

— Старость, — ответила Лувис.

Маттис с испугом поглядел на жену:

— Неужто он от этого помрет?

— Да, помрет, — сказала Лувис.

Маттис ударился в слезы.

— Замолчи! — заорал он. — Этого я ни за что не позволю!

Лувис покачала головой:

— Привык ты командовать, Маттис, но в этом ты не волен!

Ронья тоже тревожилась за Пера, и теперь, когда он слабел с каждым днем, она все чаще приходила и сидела рядом с ним. Пер большей частью лежал с закрытыми глазами и лишь время от времени приоткрывал их, чтобы взглянуть на нее. Тогда он улыбался и говорил:

— Ну что, моя радость, ты не забыла, что я тебе сказал?

— Нет, не забыла, но найти это место никак не могу.

— Найдешь, — уверял ее Пер. — Придет время, и найдешь!

— Найду, наверное.

Время шло, и Пер Лысуха вовсе ослабел. Под конец настала ночь, когда им всем пришлось не спать и сидеть около него: Маттису, Лувис и разбойникам. Пер Лысуха лежал неподвижно с закрытыми глазами. Маттис с тревогой старался убедиться, что он жив. Но возле постели было темно, хотя Лувис зажгла сальную свечу. И, не обнаружив в старике ни малейших признаков жизни, Маттис вдруг крикнул:

— Он помер!

Тут Пер Лысуха открыл один глаз и с упреком поглядел на Маттиса:

— Вовсе я не помер! Неужто ты думаешь, у меня хватит совести не попрощаться с вами перед смертью?

Потом он снова опустил веко, и все вокруг него долго стояли молча. Слышалось лишь его хриплое дыхание.

— А теперь, — сказал Пер, открыв оба глаза, — теперь, други мои верные, я хочу со всеми вами проститься! Теперь я помираю.

И он умер.

Ронья никогда не видела, как умирают люди. Она поплакала немного. «Правда, — думала она, — он так устал в последнее время. Теперь он, верно, отдыхает где-то в неведомом мне краю».

А Маттис с рыданиями мерил шагами каменный зал и кричал:

— Ведь он был всегда! А теперь его нет!

И снова, и снова повторял:

— Ведь он был всегда, а теперь его нет!

И тут Лувис сказала ему:

— Маттис, ты ведь знаешь, что никто не может жить вечно. Человек рождается на свет, поживет и умирает. Так было всегда. Плачем горю не поможешь.

— Но мне худо без него! — кричал Маттис. — Так худо, что сердце надрывается!

— Давай я обниму тебя и посидим вместе, хочешь?

— Давай! И ты иди ко мне, Ронья!

И он сидел, наклоняясь то к Лувис, то к Ронье, и старался выплакать все горе. Ведь Пер Лысуха всегда был в его жизни, а теперь его не стало.

На следующий день схоронили они Пера на берегу реки. Зима стояла на пороге, и, когда Маттис со своими разбойниками несли мертвое тело к вырытой могиле, на гроб Пера падали первые мягкие мокрые снежные хлопья. Гроб Пер Лысуха смастерил себе сам, еще давно, когда был в силе, и все эти годы хранил его в каморе, где висела одежда.

— Разбойнику может понадобиться гроб, когда он меньше всего этого ожидает, — говаривал Пер, а в последние годы он все удивлялся, что гроб до сих пор ему не пригодился.

— Но раньше или позже он мне пригодится, — повторял он.

И вот теперь гроб ему пригодился. Всем в замке сильно не хватало Пера Лысухи. Маттис всю зиму ходил мрачный. Разбойникам тоже было невесело, потому что от настроения Маттиса зависели в замке и радость и печаль.

Ронья отправилась с Бирком в лес, где зима вступила в свои права, и, стоя на лыжах у горного склона, она забыла все печали. Но, вернувшись домой и увидев Маттиса, который, нахохлившись, сидел у очага, она вспомнила все снова.

— Утешь меня, Ронья, — попросил он, — помоги, мне ужас как тошно!

— Скоро придет весна, и тебе станет легче, — сказала Ронья, но это его не утешило.

— А Пер Лысуха весны не увидит, — мрачно ответил он, и на это Ронья ничего утешительного сказать ему не могла.

Но вот зима миновала и наступила весна. Она приходила всегда, невзирая на то, кто умер и кто остался жить. Маттис повеселел, как было с каждой весной. Проезжая во главе разбойников по Волчьему ущелью, он насвистывал и пел. А на другом конце ущелья его ждал Борка со своими людьми. Хо-хо! Наконец-то они примутся разбойничать после долгой зимы! Маттис и Борка родились разбойниками и по глупости радовались этому. Но дети их были куда умнее. Они радовались вовсе не разбойничьим удачам. А тому, что снег стаял и можно снова ездить верхом, что они скоро снова переберутся в Медвежью пещеру.

— И еще я рада тому, что ты, Бирк, никогда не станешь разбойником.

Бирк засмеялся:

— Не стану. Я в этом поклялся. Однако я не знаю, на что мы с тобой будем жить?

— А я знаю. Мы станем рудокопами. Что ты на это скажешь?

И тут она рассказала Бирку сказку про серебряную гору Пера Лысухи, которую ему когда-то показал серый карлик в благодарность за то, что он спас ему жизнь.

— Там есть серебряные слитки величиной с булыжник, — рассказала Ронья. — И кто знает, может, это вовсе не сказка? Пер Лысуха поклялся в том, что это правда. Мы как-нибудь поедем с тобой туда и поглядим, я знаю это место.

— Ни к чему торопиться! — сказал Бирк. — Только никому про это не рассказывай! А не то все разбойники помчатся туда за серебром!

Теперь засмеялась Ронья:

— Ты не глупее Пера Лысухи. Разбойники жадны до любого добра, как всякая нечисть, говорил он. Поэтому-то он и не велел мне рассказывать про серебро никому, кроме тебя!

— Но покуда мы обойдемся с тобой и без серебра, сестренка! В Медвежьей пещере нам оно не нужно!

Становилось все теплее, и Ронья ломала голову над тем, как ей сказать Маттису, что она снова собирается перебраться в Медвежью пещеру. Но Маттис был человек чудной, никогда нельзя было знать заранее, что он скажет.

— Да, моя старая пещера хороша, — сказал он. — В это время года жить там одно удовольствие! Не правда ли, Лувис?

Лувис не удивилась, она привыкла к его капризам.

— Отправляйся туда, доченька, раз твой отец так считает, — сказала она. — Хотя я по тебе стану тосковать!

— Но ведь ты вернешься к осени, как всегда, — добавил Маттис так, словно она много лет подряд переселялась туда и обратно.

— Да, конечно, как всегда, — заверила его Ронья, радуясь, что на этот раз все обошлось так легко. Она ждала слез и криков, а Маттис сидел веселый, как в тот раз, когда вспоминал проделки своей юности в старом свинарнике.

— Да, когда я жил в Медвежьей пещере, я проделывал штуки похлеще! И к тому же эта пещера моя, не забывайте это! Я, может, буду навещать вас!

Когда Ронья рассказала об этом Бирку, он ответил важно:

— По мне, пусть приходит! — И добавил: — Только бы не видеть его черную кудрявую голову каждый день!

Раннее утро. Прекрасное, как первое утро мира! Новоселы из Медвежьей пещеры бредут по своему лесу, а вокруг ликует весна. Повсюду: на деревьях, в реках и озерах, в зеленых кустарниках — пробуждается жизнь. Она щебечет, шелестит, рычит, поет и журчит. Повсюду слышна звонкая, дикая песнь весны.

Они входят в свою пещеру, в свой дом в глухомани. Здесь все, как прежде, надежное, знакомое: река, бурлящая внизу, лес, залитый утренним светом, все такое же, как год назад.

Это новая весна, но все осталось прежним.

— Не пугайся, Бирк, — говорит Ронья. — Сейчас ты услышишь мой весенний крик!

И она кричит, звонко, как птица. И этот ликующий крик слышит весь лес.

ПРИМЕЧАНИЯ

«Ронья, дочь разбойника» (Ronja rövardotter). Повесть-сказка. Впервые на языке оригинала — Stockholm, Rabén-Sjögren, 1981. Впервые на русском (в переводе Л. Лунгиной) — М., Детская литература, 1985 (под названием «Рони, дочь разбойника»). В настоящем Собрании сочинений публикуется в новом переводе Л. Брауде и Н. Беляковой, сделанном по первому шведскому изданию и впервые напечатанном в издательстве «Ангстрем», Москва, 1993.

Л. Брауде

notes

1

Хёвдинг — здесь: предводитель разбойничьей шайки, вожак.

2

Кнехты (нем.) — наемные солдаты.

3

Миккель — прозвище Лиса в народных сказках Скандинавии, здесь: хитрецы.

4

Боковуша — боковая комната, смежная с большой горницей или залом

5

Троллиха, тролль, троллята — персонажи скандинавских сказок, человекоподобные существа, косматые, живут в горных пещерах, злые, но чаще — глупые.

6

Ниссе — домовой, здесь: обитатель леса, придуманный Линдгрен.

7

Тви вале! — ругательство троллей в народных сказках Скандинавии.

8

Фогд (шв.) — полицейский чиновник.

9

Миля — шведская миля равна примерно 10 км.

Table of Contents

Астрид Линдгрен Ронья, дочь разбойника

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

1

2

3

4

5

6

7

8

9