Annotation

Юшкевич (Семен Соломонович) — талантливый писатель. Родился в 1868 году, в зажиточной одесско-еврейской семье. Окончил в Париже медицинский факультет. Дебютировал в печати рассказом "Портной", в "Русском Богатстве" 1897 года. В 1895 году написал рассказ "Распад", но ни одна редакция не решалась его печатать. Между тем именно этот рассказ, помещенный, наконец, в 1902 году в "Восходе", создал Ю. известность. После этого он помещал свои беллетристические и драматические произведения в "Мире Божьем", "Журнале для всех", "Образовании", сборниках "Знания" и других. Некоторые произведения Ю. переведены на немецкий и древнееврейский языки, а товариществом "Знание" изданы два тома его рассказов (СПб., 1906). В рассказе "Распад" Ю. показал, как разлагаются устои старой еврейской жизни, городской и буржуазной, распадается прежняя общественная жизнь, теряя сдержку внешней организации, еще оставшуюся от былой внутренней спайки: распадается и сильная до сих пор своим единством, своей моральной устойчивостью еврейская семья, не связанная никаким духовным верховным началом, исковерканная бешеной борьбой за жизнь. Образы этой борьбы — кошмар Юшкевича. В "Ите Гайне", "Евреях", "Наших сестрах" он развернул потрясающую картину мира городских подонков, с его беспредельным горем, голодом, преступлениями, сутенерами, "фабриками ангелов", вошедшей в быт проституцией. Ю. любит находить здесь образы возвышенные, чистые среди облипшей их грязи, романтически приподнятые. Эта приподнятость и надуманность — враг его реализма. Многие его произведения, в общем недурно задуманные (драмы "Голод", "Город", рассказы "Наши сестры", "Новый пророк") местами совершенно испорчены манерностью, которая, в погоне за какой-то особенной правдой жизни, отворачивается от ее элементарной правды. Но даже в этих произведениях есть просветы значительной силы и подкупающей нежности. Особенно характерен для внутренних противоречий дарования Юшкевича язык его действующих лиц, то грубо переведенный с "жаргона", на котором говорит еврейская народная масса, то какой-то особенный, риторически высокопарный. В драмах Юшкевича слабо движение, а действующие лица, характеризуемые не столько поступками, сколько однообразно-крикливыми разговорами, индивидуализированы очень мало. Исключение составляет последняя драма Юшкевича "Король", имеющая сценические и идейные достоинства. Писатель национальный по преимуществу, Юшкевич по существу далеко не тот еврейский бытописатель, каким его принято считать. Его сравнительно мало интересует быт, он, в сущности, не наблюдатель внешних житейских мелочей и охотно схватывает лишь общие контуры жизни; оттого его изображение бывает иногда туманно, грубо и безвкусно, но никогда не бывает мелко, незначительно. С другой стороны, чувствуется, что изображение еврейства не является для него этнографической целью: еврейство Юшкевича — только та наиболее знакомая ему среда, в которой развиваются общие формы жизни. А. Горнфельд.

- Саша

- notes

- 1

Саша

Сумерки быстро надвигались. Третья площадка нашей горы, вся освещённая, с позолоченной скалой, продержалась миг — побагровела, осветилась тёмно-красным огнём — посинела и потухла. Спускалась ночь. Голубятня потеряла очертания и казалась ящиком, домом, горой. По двору торопливо двигались люди. Слышался говор, кашель: то рабочие возвращались с фабрик, мастерских, с дока. Андрей вывел из конюшни кабриолет и, осторожно опустив оглобли на землю, пошёл за лошадью.

— Но, но, осади, — бормотал он громко, возясь у стойла.

Послышались глухие удары и звон уздечек. Тяжело ступая и выбивая искры подковами, шла "Жёлтая" и фыркала Андрею в спину.

— Но, но. — бормотал он, отстраняя её рукой и, повернувшись у кабриолета к лошади лицом, стал напирать на неё. "Жёлтая", нехотя и всё тяжело ступая задом, пошла в оглобли. Андрей стал запрягать. Спускалась ночь.

Я стоял в тёмном коридоре и, высунувшись из окна, с нетерпением следил за действиями Андрея. Мать, уже готовая к выходу, в пышном платье, которое чудесно шло к ней, весело торопила бабушку. Маша, стоя на коленях и лазая вокруг неё, оправляла складки, когда они ей казались не на месте, и беспрестанно что-то делала булавками, которые вынимала изо рта, где их было много.

— Готово ли, Маша? — спрашивала мать и, когда Маша отвечала: "сейчас, барыня", раскрывала веер и со скучающим видом обмахивалась им.

Во дворе между тем наступила тишина. Рабочие скрылись. Ласково ворчал Андрей. Лошадь фыркала. Поднималась луна и приятный светло-синий свет пал на гору.

— Ещё не готово, — с нетерпением шептал я. — Милая мама, поторопись, пожалуйста, мама, — просил я, точно мой шёпот мог передать ей и моё нетерпение.

Но вот показалась толстая тень и стала у входных дверей. Заворчала Белка.

— Готово, Андрей? — раздался голос матери.

— Готово, барыня моя… — ответил Андрей, подняв голову.

— Хорошо, мы сейчас, Андрей.

Я вздохнул от облегчения. Тотчас же, шурша платьем, с бабушкой под руку, показалась мать. Маша провожала их, и будто обе шли в дремучем лесу и могли о сучья порвать свои платья, — она и с боков и сзади и забегая вперёд, охраняла их.

— Выходят… — шепнул я Коле в открытую дверь.

— Тише! — погрозил он мне.

— В десять часов дети должны быть в постели, — донёсся ко мне голос матери.

— Ага, — подумал я радостно, — они вернутся очень поздно.

— Слушаю, барыня, — ответила Маша.

Стало тихо. Я ждал, выскользнув в беседку. Раздался важный отчётливый топот "Жёлтой", и Андрей, восседая на заднем сидении, показался у последнего окна и осадил.

— Пожалуйте, барыня, — почтительно проговорила Маша.

Лошадь забила копытами. Белка с лаем бросилась к воротам.

— Уехали! — крикнул я во весь голос, влетая к Коле, — уехали!

Я вскочил на кровать и дважды стал на голову, упираясь ногами о стену.

— Свободны, свободны! — всё кричал я, стоя на голове, и мне было смешно, что вижу комнату опрокинутой. — Маша, скорее чаю! — нам некогда.

— Маша, они уехали! — заорал Коля и, тщетно попытавшись, подобно мне, стать на голову, спрыгнул с кровати и понёсся по комнате.

Через несколько минут Маша внесла чай на подносе. Как далека она была теперь от меня. Целая неделя прошла с тех пор, как я просил у неё прощения, и добрые чувства, взволновавшие меня, давно уже успели затеряться среди будничной жизни, с её маленькими радостями и маленькими заботами. Отсутствие Сергея в эти дни помогло забвению, и Машенька опять превратилась для меня в Машу, в горничную, в безответную рабыню; и, требуя от неё услуг, я теперь делал это зло, как бы наказывая её за минуты моей слабости… Безучастным взглядом посмотрел я на её покорную фигуру и вдруг нарочно толкнул её, чтобы вывалить поднос со стаканами из рук. И когда стаканы со звоном ударились о пол, а она вскрикнула от ожога, я с торжеством выбежал в столовую, напевая:

— Машка, дурка, обожглась!

— Ну, идём, — выговорил Коля, погнавшись за мной. — Они сейчас должны прийти.

— Машка, дурка, обожглась, — повторил я со смехом.

Маша вышла из нашей комнаты и, не показывая нам вида, что ей больно, с беспокойством спросила:

— Куда вы уходите, паничи? Ведь мамаша сердиться будут.

— Не твоё дело, Машка, — бросил Коля, выбегая в коридор.

— Не твоё дело! — крикнул я в свою очередь, наскоро допивая чай.

Она молча вышла, а я, ужасно оживлённый, побежал за Колей. Возле конюшни я нагнал его и мы вместе пошли к голубятне, где было назначено свидание с Сергеем и Настенькой.

— Их ещё нет, — произнёс Коля, глядя на луну.

— Сейчас придут, — уверенно ответил я и постучал зубами от волнения.

В комнате Странного Мальчика был свет. Знал ли он, что мы сейчас будем у него? Свеча с прыгавшим пламенем мерцала, как звезда. Весь двор и стены флигелей и крыши утопали в ярких синеватых тенях, и от них было весело, как в праздничный день. Из голубятни шли шорохи, воркование. Кричали птенчики, протяжно, жалобно.

— Кто-то идёт… — прошептал Коля.

Я впился глазами в длинные качавшиеся тени придвигавшиеся своими огромными головами к стене левого флигеля.

— Это Сергей и Настя, — прошептал я волнуясь, — кто же третий?

Тени согнулись, и головы их легли на стене.

— Это Стёпа, — с удивлением произнёс я, — откуда он взялся?

Мы вышли из засады и поздоровались. Стёпа, смеясь и видимо довольный, что озадачил нас, размахивал корзинкой, наполненной до краёв.

— И ты здесь, — произнёс я, чуть разочарованный.

Он не ответил и только шире сделал своё улыбавшееся лицо.

— Ну, вот и мы, — проговорил Сергей, и я вдруг почувствовал, что недоволен его голосом. — Что у вас нового?

— Странный Мальчик выздоровел, — ответил Коля.

— Знаю; Стёпа сказал. Ничего другого? Пойдём. Странный Мальчик ждёт нас.

— Когда ты познакомилась с Стёпой? — шёпотом спросил я у Настеньки.

— Это секрет, — таинственно ответила она.

— Секрет? — переспросил я обиженным голосом и ясно почувствовал, что теряю весёлость и оживление.

— А мне казалось, — промолвил я сейчас же, — что ты никогда не захочешь познакомиться с ним.

— Почему же, Павел? — с изумлением спросила она.

— Он… грязный, Настя.

— Он славный, Павел…

Я хотел ответить, объяснить, — почему Стёпа не мог быть ей товарищем, но уже не успел. Сергей входил в квартиру Алёши. Настроение моё совершенно испортилось и, глядя с неудовольствием на Настеньку, я думал: "Тебе нравится Стёпа, нехорошая! Ну и пусть. Я найду лучшую Настеньку, чем ты. Ты выйдешь замуж за него, и у тебя муж будет кузнецом". Но это не только не успокоило меня, а ещё больше расстроило. Я совсем надулся и отошёл от неё, чтобы она почувствовала моё презрение. На всём кругом потемнели краски. Что-то грызло мою душу, что-то беспокоило. В комнату я вошёл пасмурным. Сняв шапку и бросив "здравствуйте" я, пригорюнившись, уселся в углу, и старался только о том, чтобы не поддаться искушению взглянуть на Настеньку.

— Пусть знает, — обиженно думал я. — Теперь она увидит, кто лучше: я или Стёпа.

Между тем, Алёша, увидев нас, улыбнулся своей доброй улыбкой и подошёл к нам.

Настенька подала ему руку и долго вглядывалась в него. Сергей ерошил волосы.

— Я рад, что вы пришли, — говорил Алёша…

В комнате стояли две деревянные кровати и на одной из них лежал мальчик, до подбородка закрытый одеялом. В углу, подле печи, на низенькой скамеечке, сидел старик с большой седой бородой, покрывавшей всю его грудь, держал палку в руках, вертел ею и чертил что-то на полу. Соседнюю комнату занимала лавка, и в стеклянную дверь я видел женщину, вероятно мать Алёши. И всё в комнате казалось таким тихим, скромным, молчаливым, что мысль о другой жизни за этими стенами казалась обманом, сном. Незаметно и не привлекая внимания, висела икона… На стене, между двумя картинами, в клетке прыгал и царапался чижик, а под столом, как одногнёздки, высунув хвосты, лежали обнявшись котёнок и собачонка. Нежная тоска по чем-то прошлом, утраченном, не тревожа, тихо вошла в мою душу.

— Я рад, что вы пришли, — говорил Алёша, обращаясь к нам, к Настеньке…

— Ворон!.. — раздалось в углу.

Я вздрогнул. Настенька и Коля со страхом обернулись. То говорил старик с огромной седой бородой и чему-то улыбался.

— Молчи, отец, — оборвал его мальчик, лежавший на кровати.

Он повернулся к старику и, опираясь на локти, долго смотрел на него в упор, как кошка на воробья.

— …И вы сделали хорошо, — добавил Алёша таким голосом, что всем стало хорошо на душе.

Только я ещё бунтовался. Настенька оглянулась на меня.

— Монах… Красный Монах… — продолжал старик и распустил бороду так, что она покрыла всю его грудь.

— Молчи, отец, — ещё громче произнёс мальчик, лежавший на кровати — и голос его теперь угрожал.

Старик поставил палку меж ногами и, насторожившись, внимательно прислушивался. Настенька со страхом прижалась к Сергею, и испуганно взглядывала на старика.

— Кто это? — спросил тихо Сергей у Алёши.

Стёпа смеялся и делал гримасы.

— Это мой отец, слепой, — ответил спокойно и улыбаясь Алёша. — Вы не бойтесь, — он хороший…

— Что же он говорит о Вороне?

— Это его тайна, — загадочно произнёс Алёша, — мне нельзя сказать.

— Ему снятся черти, — сердито выговорил мальчик с кровати. — Отец! — крикнул он, — положи палку, я приказываю.

Мы все задрожали от безумного страха. Слепой повертел палкой, будто писал ею в воздухе, и положил её на колени.

— Он добрый, — говорил Алёша, — он хороший, — он всё знает…

— Монах, — прошептал слепой.

— Вот это, Саша, — обратился Алёша к мальчику на кровати, и мы слушали с глухим беспокойством, — мои новые знакомые: Сергей, Настя. Коля, Павел…

Саша приподнялся на локте и внимательно осмотрел нас.

— Она мне нравится, — деловито произнёс он, указывая на Настеньку. — Пусть она сядет возле меня. А где Стёпа?!. Стёпа тоже.

Голос у него был такой же, как у Алёши, но казался более равнодушным и не тревожил. Стёпа прыгнул к нему на кровать, и оба они улыбнулись друг другу. Настя передвинулась так, что стала ему видна вся. Теперь и я заинтересовался и устроился подле Сергея.

— Почему ты не встаёшь, — недоверчиво спросила Настенька, усаживаясь на табуретке. — Встань, пожалуйста, и я тебя не буду бояться.

— Настя, — с упрёком выговорил Сергей.

— Но я его боюсь, — упрямо повторила она.

И когда Алёша подошёл к ней, чтобы успокоить, она вдруг, забыв о страхе, подала ему корзинку и сказала:

— Мама прислала вам всем… как братьям…

— У меня мёртвые ноги, — раздался голос Саши, — я всегда лежал.

— Как жаль, — произнёс Коля, внимательно посмотрев на него.

— Мёртвые ноги! — с удивлением вырвалось у меня и у Сергея.

Слепой завозился в углу, и я повернулся спиной к нему, чтобы совершенно не видеть его.

— Как здесь всё странно, — со страхом подумал я.

— Ты была на горе? — спросил Саша, тронув рукой Настеньку, и она отодвинулась. — Расскажи мне о ней. Через несколько дней мать на руках понесёт меня во двор и я её увижу.

— Я была на горе, — важно сказала Настя и все её ленточки задвигались на ней, — и тогда она ещё цвела вся. Теперь гора умерла…

— Алёша, — позвал слепой. — Выйди во двор и посмотри, где луна стоит?

— Сейчас, отец, — ответил он и вышел из комнаты.

— Тебе не скучно лежать? — спросил Сергей у Саши.

— Некогда скучать, — серьёзно произнёс Саша. — Я весь день чем-нибудь занят. Мне нужно за домом смотреть. Отец — слепой, занят своим, — и всё о чём-то с Алёшей шепчется. Мать ничего не понимает. Не понимает, — как бы удивляясь этому, повторил он. — Только плачет и жалуется. Разве слёзы помогают? Вещь — не пословица, жалоба — не дело.

— Но ты ведь не ходишь, — возразила Настенька, — как же ты за домом смотришь?

Он с удивлением посмотрел на неё, а Стёпа, знавший его мысли, рассмеялся и захлопал в ладошки.

— Вот ноги умеют ходить, — сказал он, — а что толку? Без ног худо — без головы круто. А тут все без головы. Вот в чём беда. Отец всё сидит и шарит руками — точно таракан возится. То с Алёшей шепчется, — о чём говорят, я и не пойму. А их кормить нужно. Отец любит покушать. Вовремя не подашь — сердится, плачет. Вот он какой. Мать, когда в комнате, тоже плачет. Слёз у нас тут много. Слёз не оберёшься, — прибавил он угрюмо.

Вошёл Алёша и громко сказал:

— Луна стоит над башней, а флюгер горит, как звезда.

— Ну, так сегодня поедем, — ответил слепой, — и лицо у него стало светлое, приятное, — садись ближе, Алёша.

У Алёши заблестели глаза и — будто нас не было в комнате — он уселся возле старика. Голос его ласкал, как звуки струн, когда по ним ударят ладонью…

— Говори, отец, — попросил он. — Луна стоит над башней…

Слепой загадочно улыбнулся, погладил бороду. Горячий шёпот тронул тишину. Будто листья зашелестели.

— Вот так всегда они, — произнёс Саша, с беспокойством следя за ними. — О чём говорят, не пойму.

В голосе его была досада, но глаза неотлучно подстерегали каждое движение Алёши. Вдруг он упёрся на локоть и громко крикнул:

— Алёша!

Странный Мальчик медленно повернул голову, будто она была теперь так тяжела, что не поддавалась его усилиям. Глаза были полузакрыты. Что-то блаженное неземное лежало в его улыбке.

— Алёша, Алёша! — всё громче звал Саша.

— Лежи спокойно, — медленно, как бы вдумываясь, ответил Странный Мальчик, — я не сплю.

— Отчего же твоя мать плачет? — спросил Сергей дрожащим голосом, — и мы снова встревожились.

— От дел плачет, — ответил Саша, успокоившись, и повернулся к нам. — Ртов тут много, а дела плохие. Мать куда как мало кушает, а я ещё меньше. Всё для них бережём.

Он метнул глазами в сторону старика и Алёши и уже шёпотом прибавил:

— И ещё потому плачет, что сестрёнка наша умерла. В прошлом году умерла. Аннушкой звали. Одна у нас девочка была — и та умерла. Никак мать её забыть не может. Все забыли, — она не забывает.

— Плохо у вас тут, — вырвалось у Коли.

— Ну, и плохо… — вдруг сорвался Стёпа, тяжело дыша. Казалось мне, он злился на нас и у него глаза горели. — А я для Сашки на нож пойду. Батьке не уважу за него. Хочешь, сейчас тебе с горы земли принесу? Хочешь лягушку достану?

— Сиди, сиди, — деловито, но нежно ответил Саша, — и я тебя люблю.

Стёпа угрюмо, всё тяжело дыша, опять уселся и стал с благоговением слушать.

— Очень нехорошо у вас, — печально произнёс Сергей, и всем нам сделалось тяжело от его голоса, — но мать моя уже всё разберёт.

— Как лучше сделать? — угрюмо подхватил Саша. — Только даром голову мучишь. Кому оно нужно? Не видать кому. Сдаётся, будто кто балуется, а нам достаётся.

— Тебе жаль сестрёнки, Саша? — с жалостью спросила Настенька.

Он задумался, как будто загадку решал, и не мог найти ответа.

— Я и сам себя спрашивал, жалко ли мне её, или не жалко. Не знаю. Тесно ей было жить здесь, и никому она не нужна была. Вот оно что. И мы никому не нужны, — вдруг прибавил он растерянно, — и никто никому не нужен…

Настенька всплеснула руками. Я тоскливо посмотрел на неё, на Стёпу и вдруг обрадовался чему-то. Было так, как будто я до сих пор говорил: "не хочу, не хочу", — а кто-то сильный сказал: "надо", — и я уступил.

— Стёпу нужно любить, — молнией пронеслось у меня, — и я его люблю, — сейчас же ответил я себе.

— Вот, я Алёшу люблю, — опять сказал Саша, — больше себя люблю. — Куда Аннушка добрая была, а он ещё добрее. Смотрит он за мной крепко — да толку мало. И в дело, тоже не годится, и мать не годится. Она ведь шагу без меня не делает. Я деньги считаю, долги записываю. Что мать, что камень — всё одно. А кто тут из вас хозяйский сын?

— Он хозяйский сын, — ответил Стёпа, указывая на Колю, — и Павка тоже.

— Хорошо быть хозяином, — задумчиво произнёс Саша, поглядев на нас. — И гора ваша?

— Гора наша, — сказал Коля.

Саша замолчал вдруг, и мы не знали о чём говорить с ним. Словно лежал старый, старый человек, а мы беспокоили его, и от этого стало неудобно как-то, неприятно. Старик всё шарил руками и шептал. Открылась дверь из лавки и вошла мать Алёши. Она была высокая, худая, с мутными, как у рыбы, глазами и длинным, длинным носом. Лицо у неё было в красных пятнах, как будто раскрашенное. Она ходила ровно, не качаясь, точно кто-то держал её за носки и так передвигал. Слепой, услышав, что дверь раскрылась, перестал шептать и недовольным голосом сказал:

— Мне, Марья, время покушать. Кушать я хочу.

— Вот слышите, — шепнул нам Саша, — только об этом и слышишь: "Мне, Марья, время покушать". Днём покушает и пойдёт на улицу.

— На улицу? — удивилась Настенька, — ведь он слепой.

— Он привык. У него палка — что глаза. Стучит палкой перед собой и ходит. А зачем ходить? На улице ему худо — мальчики его мучают. Дёргают его сзади, палку вырывают, и он падает. Вот он и придёт, сядет и плачет. Крепко плачет. Зачем ходить. Я всё слышу, вижу и тоже плачу… потихоньку. У нас только Алёша не плачет.

Опять Саша замолчал. Старуха возилась у печки. Слепой ждал, стучал тихо палкой и писал ею на полу.

— Чьи дети? — спросила вдруг старуха с беспокойством, и дала старику есть.

— Иди, мать, в лавку и не бойся, — ответил Саша. — Дети хозяйские. Вот корзину прислали тебе. После разберёшь.

— Хозяйские, — повторила она равнодушно. — Ну, и пусть… Христос с ними. Я, Саша, посижу здесь.

— Нельзя, мать, ступай в лавку. Придёт человек, никто не увидит, а он из лавки унесёт. Худо нам будет.

Она переполошилась от испуга.

— Взаправду придёт? — спросила она.

— Будешь здесь, придёт. Добро стеречь нужно.

— Так я пойду, Саша.

— Иди, мать, иди!

— Ты позови, когда что нужно будет. Я приду.

— Я позову. Иди.

Старуха вышла. Слепой уже поел и поднялся. Он был толстый, высокий, — и теперь борода его казалась ещё страшнее. Лицо у него было в морщинах, а веки он держал плотно закрытыми. Палка начала стучать по полу, и казалось, что глаза тихонько прыгают по земле и указывают дорогу.

— Ты куда идёшь, отец? — спросил Саша, — ночь теперь…

— Пойду под луну стану. Луна мне нужна.

— Зачем тебе луна? Садись, где сидел.

— Пойду я, — угрюмо ответил старик.

— Садись, отец. И без луны обойдёшься.

— Ты что в луне знаешь? — вдруг засмеялся слепой и это шло к нему. — Ты, червяк… земной…

Ему, очевидно, понравилось это слово, и он несколько раз кряду повторил: "червяк, червяк", и прибавил с нежностью в голосе:

— Про луну у Алёши спроси. Он знает.

— Не хочу о луне знать. Человеку хлеб нужен, — вот про это расскажи.

— А я знаю, что хлеб не нужен, — лукаво выговорил он, — я знаю. Правда, Алёша?

Алёша наклонил голову и гармоническим голосом сказал:

— Хлеб никому не нужен, никому!

Сергей давно порывался вмешаться, но сдерживался. Позже он говорил нам, что у него закружилась голова среди этих людей. Теперь он вдруг поднялся, и густым ровным голосом спросил:

— Что такое жизнь?

Я вздрогнул от радости, но тотчас же растерялся. Коля и Настенька поднялись за Сергеем. Было так, будто этот вопрос всё время мучил нас, каждый думал о нём, и только за тем и пришёл, чтобы спросить.

— Что такое жизнь? — говорил Сергей, — если знаете, скажите. С вами с ума сойдёшь.

— О, о, он горячий! — опять засмеялся слепой.

— Жизни нет, — тихо, но уверенно ответил Алёша.

Настенька опять всплеснула руками и, смотря прямо на Алёшу, взволнованно произнесла:

— Жизнь есть, Алёша, — вы говорите неправду. Вы здесь, я говорю с вами… Сергей слушает. Это жизнь.

— Вам кажется, — спокойно возразил Алёша.

— Кому кажется, — подхватил Сергей? — мне или вам?

На лице слепого играла лукавая усмешка. Словно вечные враги сошлись, — а ему дорога была победа одного, — он гладил бороду, слушал и кивками одобрял Алёшу.

— Мне кажется, — убеждённо ответил Алёша, чуть покраснев, — вас всё-таки нет, хотя я и отвечаю вам.

— Вы сумасшедший! — точно она, наконец, догадалась, воскликнула Настенька, и я задрожал от её голоса.

— Червяк, червяк… — проговорил слепой, и тихо и долго смеялся.

— Уйдём отсюда, — вырвалось у меня, — я боюсь.

Мы переглянулись, — и от моего голоса все поняли, как нам страшно. И лишь только поняли, — страх удесятерился, и точно кто-то выстрелил в нас, мы вдруг бросились к двери и с криком выскочили во двор.

— Больше никогда не пойду к ним, — шепнул я Коле.

— Вот странные люди, — запыхавшись прибавил Сергей.

Настенька держала его за руку, — и тихо говорила: "Какие они несчастные!"

Посреди двора мы остановились, чтобы разобраться в том, что случилось. От голубятни падала длинная тень…

Вдруг я крикнул не своим голосом. Кто-то сзади тронул меня за куртку.

— Отчего вы крикнули? — раздался голос Алёши.

Я бросился к Сергею и, держась за него, со страхом глядел на Алёшу.

— Я ведь не страшный, — тихо говорил он, и луна освещала его лицо. — Вот вы убежали и Саша заплакал. А в доме нехорошо, когда он плачет.

— Но вы все такие чудные… — произнёс Сергей.

Алёша пожал плечами.

— Приходите завтра на гору, — вдруг предложил он. — Придёте? Мать вынесет Сашу во двор, и он всех вас будет видеть. Когда я ему это обещаю, — он успокоится. Придёте? — попросил он, как бы делая кому-то уступку.

— Я приду, — с жаром произнёс я, — я тебя люблю. Боюсь и люблю. А расскажешь о Красном Монахе? Милый Алёша, обещай нам и мы все придём.

— Я расскажу, — серьёзно ответил он. — Поднимемся на третью площадку, и будем смотреть на море. — Там и расскажу. Пошёл бы теперь, но Саша ждёт. Море ночью ещё красивее.

— Разве ты был ночью на горе? — недоверчиво спросил Сергей.

— Конечно, был…

— И не боялся, — с нетерпением допытывался Сергей.

— Я никого не боюсь, — улыбнувшись ответил Алёша.

— Алёша! — позвал голос Слепого, — Алёша!

— Ну, прощайте! Завтра на горе увидимся, — торопливо сказал он. — Прощайте!

— Прощай! — крикнули мы все в один голос и смотрели ему вслед, пока он не скрылся в комнате.

— Он бы и мать мою удивил, — сказал Сергей. — Однако пора, милые, домой.

Мы все были так полны пережитыми впечатлениями, что не хотелось ни о чём говорить, думать.

— Домой, домой, — заторопился и я, — скоро мама с папой вернутся. Придёшь завтра на гору, Сергей? А ты, Настя?

Оба кивнули головой и мы простились.

— Ещё несколько дней и снова начнётся осень… — говорил я Коле, раздеваясь. — Как скучна жизнь. Правда, Коля?

— Интересна, — возразил Коля и, потушив свечу, накрылся одеялом.

— Завтра узнаем о "Красном Монахе" — сказал я громко через несколько минут, но Коля уже не ответил мне. Повернувшись лицом к стене, он спал.

[1]

notes

Примечания

1

Источник текста: Источник: Юшкевич С. С. Собрание сочинений. Том IV. Очерки детства. — СПб.: "Знание", 1907. — С. 159.

Оригинал здесь: Викитека.

Table of Contents

Саша

Примечания

1