Annotation

«Бедный Йорик!.. Где твои шутки? Где твои остроты?» — воскликнул Шекспир, поминая искрометный юмор Соммерса и Тарлтона, шутов Генриха VIII и Елизаветы Тюдор. Можно ли сделать глупость своим ремеслом? Конечно да, уже с XII века появился Праздник дураков: несмотря на строгие церковные запреты, ежегодно 1 января люди ходили на головах, жгли в кадилах старые подошвы, играли на алтаре в кости, вытворяли всякие безумства и напивались вечером до беспамятства. Одни дурачились на городских улицах, другие забавлялись прямо на полях сражений, третьи заставляли стены крепостей и замков сотрясаться от смеха. Шутов корили монахи и епископы, осмеянные рыцари пускали в ход оружие, а пажи — прибивали за ухо к столбу, но при королевском дворе ремесленники-острословы чувствовали вседозволенность и безнаказанность — такой была средневековая «гласность»: дураку доверяли больше, чем первому из министров. Хочешь узнать, над чем по-настоящему смеялся человек Средневековья, загляни в эту книгу и обнаружишь, как шутки и проказы Маркольфа оставили в дураках царя Соломона, а Джек из Дувра отправился по всей Англии искать самого выдающегося глупца.

Книга объединяет лучшие рассказы о шутах эпохи Средневековья, начиная от легендарного Маркольфа, дерзнувшего выставить на посмешище царя Соломона, до Уильяма Соммерса, донимавшего своими остротами Генриха VII, Синюю Бороду на английском престоле. Как многолика глупость, так разнообразны и оказавшиеся под одной обложкой произведения: развлекательная повесть времен крестовых походов, образчики придворных анекдотов XV — XVII веков, сборник новелл, рассказывающий о поисках самого тупого человека во всей Англии, бестолковый устав сборища нищих поэтов, разоблачительный трактат о шулерах, играющих в кости, и, наконец, пародия на астрологический альманах — истинный паноптикум масок и персонажей.

- Сборник

- ДУРАКИ, ДУРАКИ, ДУРАКИ БЕЗ ЧИСЛА

- Соломон и Маркольф

- Маркольф и царица Эфиопская

- Шутки Уильяма Соммерса из книги Роберта Армина «Дурак на дураке». Лондон, 1600

- Шутки Джека Скоггина

- Джек из Дувра, его любознательные поиски, или Частный розыск глупейшего из всех английских глупцов

- Парламент, протертый до дыр, или Поэты без гроша: сплошное веселье, острословие и довольство жизнью

- Показательное разоблачение самых отвратительных обманов и шулерства при игре в кости, другие хитрости игры: Полезное руководство для всех молодых джентльменов и прочих честных граждан

- Человек с Луны и его необычные предсказания, или Английский прорицатель

- Шуты и карлики при дворах английских королей [43]

- БИБЛИОГРАФИЯ

- notes

Сборник

Парламент дураков

THE PARLIAMENT OF FOOLS

Перевод с английского Любови Шведовой, Николая Горелова

Перевод с латыни Николая Горелова

Автор проекта Николай Горелов

© Н. Горелов, статья, состав, перевод, 2005

© Л. Шведова, перевод, 2005

© В. Пожидаев, оформление серии, 2004

Во первых строках, ради укрепления духа всех глупцов, мы считаем необходимым постановить, что каждого, кто, купив и прочтя эту книгу, не стал смеяться над прочитанным, следует обвинить в меланхолии и приговорить к принудительным прогулкам по болоту, которые следует совершать дважды в неделю, надев на себя грязную рубаху и башмаки, не надевая, однако же, чулок.

«Парламент, протертый до дыр, или Поэты без гроша: сплошное веселье, острословие и довольство жизнью»

Я слыхал о том, что братия некоторых монастырей, когда они только были основаны и малым владели, охотно принимала бедняков и путников и с радостью, без всякой гордыни служила Господу. Когда же они стали богатыми и завладели множеством имущества, то стали поступать совсем наоборот. Так вот, некий аббат, грубый и бесчеловечный, всегда принимал в своем аббатстве себе подобных негодников и назначал их в корчму или привратниками монастыря. Вышло так, что какого-то шута в пути застала ночь, и он повернул к монастырю, чтобы найти пристанище, но не обнаружил там ни приветливого лица, ни благочестия, один только почерневший хлеб, бобы с солью и водой, грубую и жесткую постель. С наступлением утра он отправился в путь и принялся размышлять о том, как отомстить тому, кто должен был заботиться о гостях, и тут ему навстречу попался аббат, который по какой-то нужде выходил из монастыря и вот теперь возвращался в обитель. А шут ему и говорит: «Рад приветствовать господина моего, доброго и радушного аббата, хочу воздать благодарность вам и вашему монастырю, ибо брат, который заведует гостиницей, ночью прекрасно обо мне позаботился — приготовил великолепной рыбы, прибавил к ней отменного вина, развел большой огонь, поставил передо мной столько кушаний, что я и сосчитать не смог, а на прощание дал пару обуви, с ремнями и ножиком». Услышав такое, аббат разгневался, отчитал грубияна за тяжкий проступок, лишил его должности и назначил того, кого считал еще более нечестивым, — так шут отомстил этому бесстыднику.

Яков де Витри.

Повседневные проповеди

ДУРАКИ, ДУРАКИ, ДУРАКИ БЕЗ ЧИСЛА

Наступление Рождества приводило средневековых людей в феерическое настроение, потому что праздники «навыворот» следовали один за другим. В день истребления царем Иродом Иудейских младенцев, 28 декабря, наступал праздник «епископа от отроков»: певчий возводился на сутки, а иногда и на целый месяц, в сан «епископа» (избирали такого «епископа» 6 ноября, в день святого Николая). Отрок участвовал в праздничной трапезе, на следующий день объезжал город, собирал причитающуюся «дань», а при отказе платить налагал на город временное отлучение. 1 января, в День Обрезания Господня, приходил черед Праздника Дураков, уже в конце XII века епископ Парижский пытался запретить клиру творить безобразия. В канун Праздника Дураков отмечали Праздник Осла — в честь легендарной осляти, на которой святое семейство отбыло в Египет. Что творилось во время Праздника Дураков, уму непостижимо. Клирики одевались мирянами, напивались, как свиньи, играли на алтаре в кости, жгли в кадильницах старые подошвы. Известно, что выбирали дурацких епископов и архиепископов, устраивали идиотские литургии. В некоторых городах предводителя дураков обливали водой прямо в церкви: примечательно принятое в середине XV века в Сансе постановление о том, что нельзя обливать главного дурака более чем тремя ведрами воды. И только в 1511 году запретили сбривать этому самому предводителю бороду.

Даты некоторых праздников были весьма подвижны. В ХШ веке в Бове осла вводили в церковь 14 января. Иногда переносили и начало карнавала, приходившееся то на Сретение (2 февраля), то на день святого Антония (17 января), на Крещение (6 января), и даже на 1 января, или январские календы, что позволяло гулять с самого Рождества просто без передышки. Хорошо еще, что финал карнавального действа четко определен — это «жирный» или «исповедальный» вторник, последний день, когда, в канун «пепельной» среды, можно было употреблять скоромную пищу. Казнь Карнавала (или его чучела) сопровождалась торжественной процессией, в странах Южной Европы перед смертью Карнавал читал свое завещание — плоть от плоти «Завещания поросенка», знаменитого образчика позднеримской сатиры [1]. В представлении средневекового человека глупость всегда должна быть персонифицирована. По праздникам ее функции может осуществлять выборный дурак, но нужно, чтобы кто-то подвизался на этом месте на постоянной основе. Так появился шут — персонаж, которого не знала античность. Эразм Роттердамский очень точно описал роль, в которой выступали придворные шуты: «Дураки служат потехой величайшим властителям; иные без них ни трапезовать, ни прогуливаться, ни даже единого часа прожить не могут. Своих дурачков государи любят, без всякого сомнения, больше, нежели хмурых мудрецов, которых, впрочем, тоже содержат у себя при дворе чести ради. Причина такого предпочтения столь же ясна, сколь мало удивительна: мудрецы привыкли докладывать государям обо всем печальном, и, гордые своей ученостью, они дерзают порою оскорблять нежные уши язвительной правдой. Наоборот, глупые выходки шутов, их прибаутки, хохот, балагурство монархам всего больше по нраву. Примите в расчет и то немаловажное обстоятельство, что одни дураки бывают вполне искренни и правдивы» [2].

Известно, что в Средние века различали шутов «от природы» (то есть карлики или люди с физическими недостатками) и по призванию, ведь не всегда чувство юмора обязательно сочетается с недостатком роста. Придворный шут (или дурак) был не просто человеком, обязанным вызывать смех. Шико, любимый шут Генрихов III, Валуа, и IV, Бурбона, исполнял важные государственные поручения и играл роль вестника, которому доверялась информация, слишком опасная, чтобы излагать ее на бумаге. Профессию шута едва ли можно считать безопасной. По крайней мере трое выдающихся представителей этой профессии погибли «при исполнении обязанностей». Шико обнаружил предателя и доставил его прямо к королю (благо былая военная выучка пришлась любимому персонажу А.Дюма тут как нельзя кстати). Но когда дворянин узнал, что его арестовал всего лишь… шут, возмущению не была предела. Арестант набросился на Шико и нанес ему несколько ран, которые оказались смертельными. В 1532 году Суниха, низкорослый толстяк, любимый шут императора Карла V, слишком неосторожно прошелся насчет одного благородного господина. Расплата не заставила себя ждать, и шута принесли домой тяжелораненым: «Ничего особенного, мадам, — сказал он с порога жене, — просто они убили Вашего мужа!» В 1599 году Клаус Хинзе, шут померанского герцога Иоанна Фридриха, рискнул опробовать на своем хозяине нетрадиционную медицину и спихнул господина, болевшего лихорадкой, прямо в пруд. Пора была холодная, и лечение студеной водой оказалось эффективным. Однако шута решили привлечь к суду за покушение на благородную особу. Смеха ради вынесли смертный приговор, но никто так и не сказал осужденному, что вместо топора собираются воспользоваться колбасою. Несчастный Хинзе скончался от разрыва сердца, едва орудие наказания коснулось его шеи.

Приключения Трибуле, Кайета, Полита, служивших при дворе короля Людовика XII, Дольчибене, «короля буффонов» в свите императора Карла IV, и Гонеллы [3], шута герцогов Феррарских, известны благодаря писателям, подвизавшимся на ниве краткого жанра — новеллы, такой, какой она стала, избавившись от нравоучительных концовок, придуманных еще в Раннем Средневековье Папой Григорием Великим, и позаимствовав немало похабщины из повседневной жизни эпохи Возрождения. Джованни Боккаччо, Франко Сакетти, Джованни ди Герардо де Прато и Бонавентура де Перье многим обязаны прославленным шутам своего времени.

Как ни странно, шутов стали рисовать значительно позднее, чем описывать. Смешное идет рука об руку с грустным — большинство из книжных иллюстраций, изображающих шутов, так или иначе связаны с Пляской Смерти. Смерть ценила шута невысоко и наведывалась к нему одним из последних, побывав у императора, короля, Папы, епископа, любовника, юриста и даже адвоката. Незавидным по сравнению с шутом было разве что положение слуги, ребенка и, наконец, короля, скелет которого изглодали черви.

Сохранилось несколько рисунков на полях рукописей ХШ века и пара-тройка инициалов с шутами — вот и весь изобразительный ряд, позволяющий судить о том, каким был шутовской костюм эпохи Средневековья. В «Романе о Ланселоте Озерном» (рукопись XV века) мы обнаруживаем шута, развлекающего короля и королеву во время обеда. На нем зеленая накидка, желтый дурацкий колпак с ушами, разноцветные чулки: один красный, другой — желтый. Именно пестрота отличала наряд шута от одежды остальных слуг. Главный атрибут придворного шута — дурацкий скипетр или погремушка, увенчанная его же собственным портретом. Однажды герцог де Невер обрядил некоего казначея Верто в костюм шута, обиженный подал жалобу королю, Генриху IV, с «бухгалтерской» тщательностью описав свой неприглядный вид:

«Костюм был сшит из саржи и состоял из полос, наполовину зеленых, наполовину желтых; на желтых полосах были зеленые позументы, а на зеленых — желтые, между полосами была также желтая и зеленая тафта, вшитая между упомянутыми полосами и позументами. Чулки, пришитые к штанам, были: один — целиком из зеленой саржи, а другой — из желтой. Кроме того, была шапка с ушами, тоже наполовину желтая, наполовину зеленая» [4]. Облик шутящего человека просто не мог быть нормальным. Именно поэтому легендарного пришельца с Востока, Маркольфа, обрядили в неописуемые лохмотья. Историю «Соломона и Маркольфа» знали и читали уже в XII веке, судя по всему, это произведение было известно и ранее. До нашего времени оно сохранилось в многочисленных рукописях, начиная от ХШ века и позднее, в особенности часто эта книга переписывалась в веке XV. Под заглавием «Соломон и Китоврас» этот сюжет известен с XIV века и на Руси. Дошли также древнеанглийские и средневековые немецкие переложения словопрений между мудрейшим из царей и простоватым бездельником [5]. Наибольшую популярность получил афористичный диалог двух главных персонажей (Маркольф при этом выступает под разными именами, превращаясь то в Сатурна, то еще в кого-нибудь), поэтому в данной книге мы попытались восстановить справедливость и опубликовать рамочный, прозаический сюжет, известный уже с ХШ века — повествование весьма комичное и замысловатое. Вообще-то говоря, Маркольф — откровенный жулик, он провоцирует ситуации, в которых царь Соломон непременно попадет впросак. Но этот плут и негодяй оказался первым шутом, и по образцу его шуток строилось поведение Уленшпигеля и Гонеллы, а затем и большинства английских шутов. Маркольф был первопроходцем в деле наживания неприятностей при дворе, не меньшую роль он сыграл и в создании идеологической базы средневекового антифеминизма. После Маркольфа было уже не так страшно шутить на женские темы, и Уолтер Maп, автор книги «Придворная маята», понимал, чем рискует, составляя в эпоху правления Генриха II и Элеоноры Аквитанской пространное послание под лозунгом «Не женись!». Судя по всему, редкий автор разбирался в женской природе настолько хорошо, как тот, кто вложил попрекающие лучшую половину человечества секвенции в уста самого Маркольфа. С тех пор всем шутам решительно не везет со слабым полом.

Хотя шуты жили при дворах по всей Европе, именно в Англии потрудились над тем, чтобы увековечить образ шута — сборники забавных историй о придворных дураках превратились едва ли не в самостоятельный жанр литературы.

Хорошо известно, что сам Джек Скоггин, если такой шут и вправду жил во времена короля Эдуарда IV (1461 — 1483), не имеет непосредственного отношения к собранию своих шуток. Самое ранее из сохранившихся изданий «Шуток Скоггина» было выпущено в 1613 году, однако Томас Колвелл еще в 1566 году заплатил четыре пенса за право напечатать подобный сборник. Большинство шуток были почерпнуты из английского перевода «Уленшпигеля», «Совинозерцала», и книги Бонавантюра Деперье «Новые забавы и веселые разговоры» (изд. в 1558). Вполне возможно, составителем сборника был специалист в области диетологии (очень важная специальность в эпоху повального обжорства) врач Эндрью Борд, которому эту честь приписывает издание 1626 года. Если так, то становится понятным, откуда у Скоггина оказались тесные «университетские» связи. В правление Генриха VIII, когда жил и трудился Эндрью Борд, выпускники университетов не считали для себя зазорным послужить при королевском дворе в качестве шутов — так поступил в 1539 году Джон Пэч. Да и сильные мира сего, например сэр Томас Мор, отличались, говорят, настолько изрядным чувством юмора, что могли легко соперничать с любыми шутами. Как бы там ни было, Скоггин — вымышленный или реальный — стал основоположником традиции, с него начиналась блистательная эпоха шутов при дворах Тюдоров и Стюартов.

При дворе нескольких монархов царил Уильям Соммерс (ум. 1560), который, «когда Его Величество, переговорив с ним, проникся к нему добрыми чувствами, и сказал: „Становись моим шутом, приятель", — ответил, что он уж останется в ведении своего родного отца, а когда король спросил: „Почему?" — тот ответил, что отцу он надоит для личных нужд, ибо у того только одна жена. „А у Вас уже было столько жен, видать, Вы по-прежнему живете в надежде, что будет еще больше. Почему бы Вам не сделать от одной из них себе своего собственного шута? Уж он-то точно окажется в Вашем полном распоряжении". Его привезли ко двору, и с тех пор никого, кроме Уильяма Соммерса, на месте королевского шута и представить себе было невозможно. Король настолько проникся его искрометными и остроумными шутками, что Соммерс мог попасть в королевскую спальню даже тогда, когда не то что придворный, но даже и Тайный Советник не мог переговорить с ним. Более того, когда король становился зол или был чем-то недоволен, так что никто и спросить не смел, в чем же дело, один лишь Уилл Соммерс с помощью пары острых слов мог остудить пыл его недовольства». Король Генрих VIII сделал Уильяма Соммерса своим придворным, позволив шуту любовно обращаться к себе «Гарри» или «Дядюшка» (Шекспир не преминул воспользоваться этим в «Короле Лире»).

Став литературным персонажем, Уилл Соммерс немало перенял от вымышленных предшественников. Горе-лекарем, продающим порошок от блох или вшей, становились до него то Уленшпигель, то Джек Скоггин. Хозяйки, с которыми довелось встретиться Соммерсу, оказались самыми тупыми из всех. Он, если верить памфлету 1676 года издания, посоветовал им: „Возьмите в одну руку маленькую палочку, другой схватите вошь за шкирку и, когда она разинет рот, затолкните ей порошок внутрь, от чего тварь испытает невероятные боли и никогда больше не станет кусать вас". Женщины прикупили себе еще порошка, горячо поблагодарили за объяснения и отправились домой, не подозревая подвоха или обмана».

Уильям Роули в пьесе «Как меня увидите, так меня узнаете» (поставлена в 1605, опубликована в 1613) воспроизводит диалог между Уильямом Соммерсом и герцогом Саффолком: «Уилл: „Ну уж нет, его кулак слишком тяжел для шута. Стоило вчера вечером вам уйти, как я отправился к нему и застал его в таком гневе, что стоило только заикнуться про смешное, как он врезал мне кулаком по уху. Да так сильно, что я пролетел через три комнаты, прокатился по четырем лестницам и свалился прямиком на пять бочонков в глубине погреба. И если бы я не промочил себя там хорошенько, видели бы вы меня сегодня живым!" Саффолк: „Слушай, Уилл, я дам тебе бархатный костюм, если ты заставишь его рассмеяться". Уилл: „Так-то, милорд? Оно конечно, еще одного удара по уху не миновать, но я уж как-нибудь попытаюсь с этим справиться"». В другой сцене Уилл Соммерс, поссорившись с шутом кардинала Уолси, Пэчем, прямо в винном погребе, обнаруживает, что винные бочки наполнены не столько вином, сколько золотом. Соммерс тут же отправился к королю и сообщил о своем открытии прямо в присутствии кардинала. Тот все отрицал. «Так что же, Уилл, — поинтересовался король, — все его вино превратилось в золото?» На что Соммерс ответил: «Я, мой господин, говорил Вам, что нечего дуракам верить. Уилл Соммерс напустит на себя таинственность, потому что если бы он распустил сейчас свой язык, то поведал бы королю, сколько там оказалось бочонков, полных золота и серебра, набитых посудой и украшениями, а еще двадцать сундуков с крестам, посохами, покровами, митрам, жезлами, золотыми распятиями, не считая четырехсот двенадцати тысяч фунтов — пенсов святого Петра, собранных с каждого бедняцкого очага. Нечего обращать на это внимания, ибо стоит стать Папой — и не такое можно себе позволить. Сплутуешь — сам себе и отпустишь!» Правда, не следует забывать, что исторический Уилл Соммерс поступил на королевскую службу через пять (!) лет после кончины кардинала Уолси.

Роули использовал в пьесе знаменитые стихи, имевшие, видимо, хождение еще при жизни Генриха VIII и Уильяма Соммерса. Так, на поэтическую лабуду: «Бутон раскрылся, роза красна — и зелен лист», — шут, не дрогнув, отвечает: «В кровати рядом с королевой шлюха спит!» При этих словах Кэтрин Парр выдала шуту два золотых, поблагодарив за прямоту и честность. Еще более романтические рассуждения о том, что в башне неподалеку растет цветок, которому принадлежит сердце короля, разбиваются о прозаическое замечание Соммерса: «Не пройдет и часу, она нассыт, как свинья, и издаст пердеж». Попытку Германского императора соревноваться с Уиллом в возвышенности, еще более сомнительную: «Император славен, трон его высок, кто его враги?» — справедливо парирует средневековая сентенция: «Конечно же черви, которые обглодают его скелет, хочет он того или нет». Похабно-фекальный юмор Уилла Соммерса имеет глубокие корни. В диалоге между Соломоном и Маркольфом тема испражнений является одной из ведущих:

Соломон: Когда небо затягивается облаками — быть дождю.

Маркольф: Когда собака выгибает спину, то хочет срать.

Соломон: Все тропинки ведут к одной дороге.

Маркольф: Все кишки ведут к одной какашке.

Соломон: От доброго мужа — добрая жена.

Маркольф: От отменной трапезы — отменный стул.

Соломон: Благослови справедливого, и обретешь великую награду — не от него самого, так от Господа.

Маркольф: Благослови пузо, и получишь за то великое облегчение — не из уст, так из задницы.

Особое внимание стоит обратить на разрабатываемые двумя спорящими иерархии — государственную или фекальную:

Соломон: Двенадцать харчевен — целое поместье. Маркольф: Двенадцать потуг порождают одну какашку.

Соломон: Двенадцать управителей поместий — целое графство.

Маркольф: Двенадцать какашек — целая куча дерьма. Соломон: Двенадцать графов — целое герцогство. Маркольф: Двенадцать куч дерьма — целый горшок «повидла».

Соломон: Двенадцать герцогов — целое царство. Маркольф: Двенадцать горшков повидла — целый чан «вина».

Соломон: Двенадцать царств составляют одну империю.

Маркольф: Двенадцать чанов — целый обоз нечистот.

В этом противостоянии «большого» и «низкого» симпатии читателя и слушателя, вне всяких сомнений, оказываются на стороне Маркольфа, ему приходится быть куда более изворотливым, изобретая «дерьмовую» терминологию. Риторика вопросов и ответов, скорее всего, восходит к классическим образцам, в том числе к истории об Александре Македонском и индийских гимнософистах.

Знаменитый шотландец Джордж Бьюконен (1506 — 1582) был не столько шутом, сколько воспитателем молодого короля Якова VI Стюарта, поэтом и ученым. До сих пор рассказывают историю о том, как, отправившись в город, Джордж Бьюконен повстречал на мосту рыцаря, который встал шуту поперек дороги, обнажив меч. Бьюконен вышел из этой истории победителем и побежал просить у короля прощения, представив дело следующим образом:

«— Ну, я, самой собой, тоже вытащил меч, и мы стали сражаться.

— Так, — сказал король, сгорая от любопытства, — хорошо подрались?

— Угу!

— Я рад, что драка пришлась тебе по душе.

— Ну да я и сам себе рад, — ответил шут, — Вы прощаете, Ваше величество?

— И что же ты такого натворил?

— Как бы это сказать, я с размаху сбросил его шляпу с моста…

— Пустяки, признавайся, что ты там натворил!

— Лучше простите мне то, что я со всего размаху… А тут и шляпа — с моста.

— Конечно, Джордж, ты прощен, еще раз прощен и можешь чувствовать себя самым прощенным из всех, кто просил у меня прощения.

— Отлично, Ваше величество! А то ведь с размаху вместе со шляпой у него и голова улетела!

Простив шута за шляпу, сброшенную с моста, король уже не мог наказывать за то, что одним ударом удалось снести вместе с нею!»

Но изначально в роли обезглавленного рыцаря выступал епископ… Бьюконен стяжал славу человека, острого на язык. Однажды король Франции продемонстрировал ему картину: изображение распятия в окружении двух высокопоставленных особ — самого короля и Папы Римского. «Спасибо, — отозвался шут, — мне частенько говорили, что Спаситель был распят в компании двух разбойников, но теперь мне доподлинно известны их имена». Бьюконен научил Якова,» те времена еще шотландского короля, обдуманно подходить к делам государства. Зная манеру Якова подписывать бумаги не глядя, он подсунул ему рескрипт, передававший королевскую власть шуту сроком на 15 дней:

«Едва заполучив бумагу назад, он отправился прямо к королю и сказал, что его время на престоле закончилось. Король вскочил от удивления, и Джордж, не мешкая, уселся на трон, провозгласил себя королем и сказал: „Ты, некогда владевший короной, станешь моим дураком, я теперь — мудрейший из людей". Король был возмущен до глубины души, но тут Джордж продемонстрировал бумагу за его собственной подписью и печатью. С этих пор король всегда вникал в то, что подписывал».

Как Уилл Соммерс до него и Арчи Армстронг после, Бьюконен был, не в последнюю очередь, выдающимся политиком и дипломатом. Он ездил с посольством в Италию, а на провокационное письмо французского короля, содержавшее риторическую фразу: «Если я приду, если я приду, если я приду!?» (издевательский намек на «пришел, увидел, победил» Юлия Цезаря), со спокойствием ответил: «И придешь, и придешь, и придешь» (то есть «где сел, там и слез», приходить — приходи, но только из этого еще ничего не следует). Подобный ответ полностью разрядил обстановку. В истории шутов наблюдается примечательная преемственность. Скоггин унаследовал шутки Маркольфа, Уленшпигеля и даже Гонеллы, Бьюконен принял эстафету у Скоггина, и уже его, правда абсолютно безосновательно, изгоняли из Шотландии (чтобы он мог вернуться, насыпав в туфли английской земли) или отводили в уборную, показать портрет Уильяма Уоллеса (англичанин утверждал, что «из почтения перед шотландцами мы держим его изображение и по сей день там, где испражняемся»). Национальный колорит шуток оттеняет большинство историй, которые рассказывают о Бьюконене. Однажды, когда английский епископ прошелся насчет шотландского пьянства, Бьюконен парировал выпад. «Как, вы — шотландец? — Да, — ответил Джордж, — я скотт. — Епископ поинтересовался: далеко ли скотту до пьяной скотины. — Сейчас не слишком — всего лишь протянуть руку на ширину стола. — А епископ и Джордж находились как раз друг напротив друга. Епископ вскочил и вышел, покраснев от ярости, а прочие гости чуть не вывихнули себе челюсти, смеясь над этой шуткой».

Любимым шутом королевы Елизаветы был Ричард Тарлтон (ум. 1588), говорят, что иным фаворитам приходилось добиваться не только внимания королевы-девственницы, но и, в первую очередь, ее шута. Тарлтон, который в молодости пас свиней, умело высмеивал графа Лестера, а именно граф привез его ко двору, регулярно присутствовал на королевских ужинах и славился тем, что мог вывести королеву из депрессии. Слава Тарлтона была настолько велика, что его портреты и несколько веков спустя все еще украшали вывески питейных заведений. В свободное от борьбы с невеселым настроением монархини время Тарлтон совмещал придворную карьеру с игрой на подмостках, и именно он принес на сцену образ шута, героизированный Шекспиром. Примечательно, что все шутовские роли в «Глобусе» исполнял непосредственный ученик Ричарда Тарлтона, Роберт Армии. К сожалению, к тому времени, когда Шекспир написал «Генриха VIII», Армин уже ушел со сцены, и Уильяма Соммерса было сыграть некому…

Считается, что Тарлтон веселил королеву скорее сценическими репризами, чем сентенциями на злобу дня. Этим он отличался от многих своих предшественников, например, Пэча, однажды приглашенного (после нескольких десятилетий изгнания) к королевскому двору. Королева поинтересовалась, на какие недостатки Пэч может ей указать, но прославленный (к тому времени) ученый муж — а его предупреждали быть осторожнее — не сдержался и ответил: «У меня нет обыкновения рассуждать о том, о чем судачит весь город». Больше Пэча во дворец не звали… «Книга шуток Тарлтона», сочинение апокрифическое, вызывает недоумение у современных ценителей острого слова. Неужели это (!) может быть шуткой:

«Тарлтон, пребывая в веселом настроении духа, сидел со своей женой и вдруг сказал ей: „Кейт, ответь мне на один вопрос, только не солги, и получишь золотой". И она огласилась на том условии, что в случае проигрыша ей придется отдать ему монету. А Тарлтон ей: „Кейт, скажи мне, рогоносец я или нет?" Она же не проронила ни слова, стояла молча, несмотря на то, что он по-всякому побуждал ее дать ответ. Тарлтон понял, что она не собирается говорить, и потребовал золотой. „С чего, — спросила она, — разве я наврала?" — „Нет", — ответил Тарлтон. „Ну тогда, дурень-муженек, я и выиграла пари". Тарлтон в гневе сочинил стихи:

Пустой болтовней она мужа изводит,

Молчаньем и то вокруг пальца обводит».

Шут Якова I Стюарта низкорослый Арчи Армстронг, подвизавшийся к тому же в роли придворного лоббиста, демонстрировал не только чудеса остроумия, но искусство политики. «Говорят, будто король любил его настолько, что редко совершал поступки, не спросив у Арчи совета, так что едва ли Арчи мог заполучить больше власти, стань он, например, регентом королевства». История появления Арчи при дворе весьма необычна. «Младшие судейские чины выследили вора, кравшего овец на границе, и по его следам добрались до расположенной посреди верескового поля хижины, где не обнаружили никого, кроме полоумного юноши, качавшего на коленях своего маленького родственника. Разочарованные офицеры уже было собирались уйти ни с чем, но тут им пришла в голову мысль обыскать… колыбельку, и младенец, к их удивлению, оказался той самой овцой, которую разыскивали. Ловкий, но приведенный в замешательство преступник был схвачен на месте и доставлен в Йедбург, где в то время правил выездной суд Якова VI. Когда Арчи Армстронга — а вором был именно он — приговорили к смерти за его преступления, он стал умолять короля, дескать, человек он темный и бедный, только совсем недавно узнал о Библии и вот теперь ради спасения своей души хочет прочесть драгоценный том: может быть, его величество проявит милость и отложит казнь, покуда он не справится с этим? Благородный монарх с легким сердцем удовлетворил прошение, и тут Арчи обрадовался и сказал с ухмылкой: „Забери меня дьявол, если я прочту оттуда хоть одно слово, покуда глаза мои открыты!" Королю настолько понравилась эта шутка, что он нанял этого малого к себе на службу». Известно, что во время сватовства принца Карла к испанской инфанте Арчи с помощью своих шуток настолько быстро «навел мосты» с мадридским двором, что виделся с невестой куда чаще и регулярнее жениха. Поездка принца не вызывала особой радости и у самого короля, так что Арчи заявил: «Вашему величеству следует поменяться со мной головным убором». — «Это почему?» — спросил король. «Потому, — отозвался Арчи, — что не я послал принца в Испанию!» — «А что ты скажешь, если принц вернется домой?» — «С удовольствием я сниму шутовской колпак с вашей головы и отправлю его королю Испании». Известно, что эту шутку повторяли при дворах Европы не один раз, шут Франциска I, Трибуле, до смерти напугал подобным образом императора Карла V, рискнувшего посетить Францию (читателю этот эпизод хорошо знаком по роману «Асканио» Александра Дюма). «В другой раз во время торжественной процессии по улицам Мадрида первый министр испанского короля Филиппа IV граф Оливарес спросил Арчи, верит ли тот, что „Христос находится сейчас здесь?" — „Нет, — ответил Арчи, — ведь передают, как я слышал, что, когда Он был на земле, какие-то воры и мерзавцы распяли Его, а потому Он не собирается появляться снова в той же компании". Тогда Оливарес заставил ответить Арчи еще на один вопрос: „Верит ли он, что Его Святейшество Римский Папа настолько непогрешим, что не может ошибаться, и если он скажет, что твой красный плащ — черен, то ты обязан ему верить?" Арчи переспросил: „А что думает ваша светлость?" — И пока граф замешкался с ответом, произнес приговор: „Если Папа так говорит, то у него плохо со зрением!" Когда об этом было доложено королю и королеве Испании, они от смеха назначили шуту пенсион в сто монет».

Литература знает немало примеров циклизации. Бывают циклы с четко заданным числом составляющих: по одному стихотворению или отрывку на 365 дней в году («Фасты» Овидия), на четыре времени года, двенадцать месяцев, каждый из ветров или знаков зодиака, алфавитные поэмы (по числу букв или рун), семь граций или семь мудрецов. Иногда состав остается на усмотрение автора — он сам определяет, какие названия или понятия должны быть объединены в цикл. За примерами далеко ходить не надо: «Корабль дураков» Себастьяна Брандта, где перечисляются людские пороки, или уже упоминавшаяся анонимная «Пляска смерти», где Доктор Смерть проходится по всем ступеням социальной лестницы. «Любознательные поиски Джека из Дувра» — из той же серии. Сборник рассказов выстроен по географическому принципу и объединен рамочным сюжетом — поиском самой большой глупости. Естественно, ей суждено обнаружиться именно в столице. Джек собирает истории по городам и графствам Английского королевства: при случае читатель может изучить реальную историческую географию того времени. Несмотря на то что маршрут Джека вряд ли рационально воспроизводить пешим ходом (равно как и с помощью иных средств передвижения), определенная пространственная логика в нем все же наблюдается. Джек начинает в Хантингтоне и планомерно продвигается на север и на восток, делает круг, завершая его в Виндзоре, затем отправляется на второй круг через Девоншир и Корнуолл, завершая свое путешествие в Лондоне. Сам Джек родом из Кента, но там он, судя по всему, решил дураков не искать.

Маршрут этот может иметь вполне прозаическое объяснение — он похож на путь, который проделывали труппы актеров (вспомните «Гамлета»), путешествуя по городам Англии с представлениями.

Цикл историй Джека из Дувра кажется бесхитростным на фоне таких произведений, как «Декамерон» Джованни Боккаччо или «Кентерберийские рассказы» Джефри Чосера. Рамочный сюжет донельзя прост, большинство из рассказов позаимствовано из средневековых сборников назидательных новелл, но сдобрено местным, английским колоритом. О Джеке из Дувра нам не известно ничего, кроме упоминания этого имени в прологе к «Рассказу повара» Джефри Чосера, где упоминается тот, кто всучивал дважды остывшее и дважды подогретое угощение [6]. Очевидно, что плут этот был еще тот. На самом деле под этим именем скрывается сушеный засоленный хек (или «морская щука»), а его портовое происхождение идет оттуда же, откуда обычай выставлять на стол «дуврское» вино — опивки, собранные со столов и налитые в новую бутылку: «Dover» понимали как «to do-it-over-again» (повторить еще раз). В 1601 году к сборнику рассказов Джека из Дувра было опубликовано продолжение; выходит, сам сборник напечатали еще во времена королевы. Елизаветы. Единственная сохранившаяся копия относится к 1604 году. Книги должны были продаваться в магазине с вывеской в виде папской головы над дверью таверны, неподалеку от биржи».

Другое дело «Парламент, протертый до дыр» — сегодня этот трактат известен по двум брошюрам, изданным в 1608 и 1615 годах. Если во времена Высокого Средневековья основным объектом пародии становились церковная служба и Святое Писание [7], то в новые времена ничего лучше постановлений парламента нельзя было и придумать. Ленивый не создавал в ту далекую эпоху поэтических, политических или религиозных обществ. Уже даже не важно было «ради чего», главное — обнаружить объект для агитации «против». Подходили идиоты, неверующие, женщины, еда, ведьмы, ханжи, паписты и так далее. Мы знаем эту эпоху по пьесам Шекспира и его современников и по сонетам того же Шекспира и иже с ним. По правде говоря, век или полтора века спустя после того, как Уильям Какстон завез в Англию печатный станок, в типографиях Лондона издавалась литература самого разного рода (долгое время не удостаивавшаяся в учебниках более чем одной страницы на тысячу): подробные отчеты о разоблачении и сожжении ведьм перемежались с рассуждениями о вреде табака или бесчестной игре в кости. «Парламент, протертый до дыр» — это устав и постановление одновременно, поскольку надо было себя занять. В Лондоне уже два века боролись с проституцией всеми возможными и невозможными способами: так, еще в 1393 году всем после девяти часов вечера запрещалось покидать пределы города и отправляться в его окрестности, куда переселили дам легкого поведения, к тому же ночью по городу запрещалось ходить в маске (а то некоторые отправлялись искать приключения, пряча свое истинное лицо). Свободное время уходило на творчество. Или на игру в кости.

Трактат, разоблачающий всю подноготную игры в кости, известен в двух копиях, которые, судя по владельческим записям, относятся еще к первой половине XVI века. Шулерство, игра в наперстки, финансовые пирамиды и подобного рода забавы — удел не только обществ периода кризиса и упадка. Игра в кости считалась пороком благородных, поскольку сам император Август, если верить Светонию, был к ней пристрастен и охотно спонсировал своих партнеров по игре [8]. Естественно, в подобных играх не обходилось без мошенничества. Опубликованный в 1575 году памфлет «Сотоварищество мерзавцев» [9] так описывал один из трюков этих пройдох:

«Подобная публика, как правило, — это особая разновидность бродяг-бездельников, распознать которых довольно трудно, так богато они разряжены. Иногда им прислуживает лакей, иногда — нет. Их главное занятие — проводить время в местах, где собираются для благородного времяпрепровождения джентльмены и прочие достойные граждане. Например, в соборе Святого Павла, в госпитале Христа или же на королевской бирже. У них обширные знакомства, они постоянно заняты тем, что стремятся привлечь в свою компанию все новых и новых достойных людей. Но их главная цель — заводить знакомства с теми (о ком они узнают благодаря усердному наведению справок), кто недавно получил порядочную сумму денег. Это могут быть молодые джентльмены, прибывшие в Лондон изучать право, или же торговцы, или представители других занятий, которые недавно получили от кого-либо крупную сумму денег для определенных целей. И вот, когда такая добыча намечена, они умеют втереться человеку в доверие, весьма любезно приглашают его позавтракать вместе и ведут в какое-нибудь хорошо им знакомое и заранее условленное место.

В это время на сцену выступает один из их шайки, человек уже в летах, поднаторевший во всякого рода обманах и хитростях. У него может быть фальшивая седина, морщины на лице, согбенная спина, — как правило, он еще и хромой, как будто от старости. Одет он подчеркнуто бедно, на нем дотертый плащ домашней выделки и поношенная шляпа. И вот этот смиренный старец появляется в заведении, будто бы никому не знакомый, тихонько присаживается на краешке скамьи поближе ко всей компании и заказывает себе кружку вина стоимостью в один пенни или пинту эля, что незамедлительно и получает.

Какое-то время он сидит вот так в одиночестве, грызет кусок хлеба или другую немудрящую еду, а остальные из шайки тем временем находят способ вступить с ним в шутливый разговор. Они спрашивают старика, откуда он родом и чем занимается, на что он обычно отвечает, что живет крестьянским трудом. Они продолжают беседовать и наконец предлагают старику с ними сыграть:

— Что скажешь, отец? Сыграй с нами партию, и мы купим тебе еды на обед. Мы бы не прочь повеселиться.

И этот согбенный старец, сначала выразив удивление, отвечает им так:

— Господа, я уже стар и почти ослеп, да и играть-то умею лишь в некоторые самые простые игры, вы, однако же, я вижу, добрые джентльмены, раз предложили мне такую плату. От нее вам самим не будет никакого проку, а только мне одному, значит, по праву, я должен и платить за свое удовольствие. Поэтому я с охотой выполню вашу просьбу.

И вот они начинают играть — когда в карты, когда в кости; старик первое время изображает полную неосведомленность и неумение играть, играет как будто бы против воли, проигрывает, делает вид, что сердится, даже впадает в ярость, начинает браниться. Но вот он предлагает поставить всем по паре шиллингов. Остальная компания веселится, поддразнивает старика и продолжает играть. Они все устраивают так, что каждый выигрывает у него по одному-два шиллинга, после чего кто-нибудь подсаживается к молодому человеку и принимается нашептывать ему на ухо, уговаривая, чтобы тот тоже поучаствовал в их забаве. Он соглашается и, за компанию, тоже вступает в игру. Как и остальные, он выигрывает у старика свой шиллинг, а тот, потеряв в общей сложности пять или шесть шиллингов, принимается плакать и стенать, что остался совсем без гроша. Он умоляет компанию вернуть ему хотя бы часть денег, чтобы он смог добраться до дому. Остальные же, конечно, наотрез ему отказывают, продолжая без умолку его дразнить и насмехаться над ним.

Теперь пройдоха изображает настоящую ярость. Он обращается к джентльменам и говорит, что они должны подождать его здесь, пока он сходит еще за деньгами. Или же пусть назначат какое-нибудь другое место, где они могли бы встретиться. Вся шайка, явно заинтересовавшись таким поворотом дела, с готовностью соглашается, и они бьют по рукам, договариваясь о встрече. После чего они принимаются уговаривать молодого человека не отступать от этой затеи и пойти на встречу вместе, захватив с собой побольше денег. Они говорят, что обманут старика в игре и сумеют тем самым неплохо поживиться.

В конце концов они устраивают все так, что молодой человек проигрывает, они сами, казалось бы, тоже в проигрыше и делают вид, что готовы вступить со стариком в драку. Старик же тем или иным манером скрывается, после чего все остальные с разъяренными и возмущенными криками разбегаются в разные стороны. Проигравший молодой человек остается в полном одиночестве» [10].

Махинации при игре в кости — дело непростое. Правильный кубик имеет шесть граней, значения двух противоположных всегда дают в сумме 7, таким образом, грани располагаются по принципу: 6 — 1, 3 — 4, 2 — 5. Кости шулеров могут иметь следующие «изъяны»: кость делают приплюснутой или, наоборот, продолговатой, добавляют лишний «вес» к одной из граней или прикрепляют к ней короткий волосок. Можно также изготовить кость, где на месте 5 будет стоять 2 и наоборот. Если кость «приплюснутая» и грани с тройкой и четверкой расположены ближе друг к другу, чем все остальные, эти числа выпадают при бросании чаще всего. Если продолговатая, то вероятность тройки или четверки существенно уменьшается.

Одна из игр в кости называется «пять-на-девять», и проигрывает тот, у кого в сумме при бросании двух костей выпадает первое или второе число (вероятность достаточно велика). Но если постараться сделать так, чтобы кость не ложилась гранями 3 и 4 вверх (то есть изготовить продолговатую кость), числа 1, 2, 5 и 6, выпадающие парами, никогда не дадут в сумме необходимых значений.

Подлинное искусство состояло в том, как подменить обычную кость обманной, ведь при долговременной игре можно было уследить «винтаж» или тенденцию к выпадению определенных чисел. Чтобы подставить игрока и убедить его в «честности», иногда требовалось специально использовать кость, которая будет с завидной вероятностью гарантировать «ненужную» сумму.

Еще один вид игры, «пассаж», заключался в том, что сбрасывались одновременно три кости. Игрок продолжал кидать кости до тех пор, пока две из них не ложились одинаковыми гранями кверху. Если общая сумма, выпадавшая на трех кубиках, была меньше десяти, игрок проигрывал и передавал ход, если больше десяти — выигрывал и передавал ход. Шулеру требовались две кости с неправильно размеченными гранями (например, такие, где на месте «двойки» стояла «пятерка»), и тогда выигрыш оказывался у него в кармане. Правда, надо было умудриться подменить кости при передаче хода.

«Человек с Луны» — мистификация, обнаружена эта книга была случайно. Кто ее автор, пока остается загадкой. Известно только, что в XVII веке этот трактат переработали еще раз и опубликовали под заглавием «Вечный Жид» (хотелось бы напомнить, что иудеям в эти времена жить в Англии запрещалось, их допустили на территорию страны только при Кромвеле). Правда, и сам Вечный Жид, впервые описанный английским хронистом середины XIII века Матвеем Парижским, еще только начинал приобретать популярность. Вопрос о том, есть ли жизнь на Луне, звучал в те времена не с меньшей актуальностью, чем есть ли жизнь на Марсе в прошедшем веке. Сочинения, исследовавшие состояние селенитов (то есть «детей Селены» — богини Луны), появлялись едва ли не как грибы после дождя. В 1638 году в Лондоне было напечатано сочинение Джона Уилкинсона «Об открытии нового мира на Луне», где всерьез обсуждались не только вопросы обитаемости светила, но и такие актуальные темы, как если для нас Луна — ночное светило, то Земля — светило на небе Луны? Другие аспекты диссертации заставляли задуматься. Так, ссылаясь на Томазо Кампанеллу и Николая Кузанского, Джон Уилкинсон рассуждал, «несут ли обитатели Луны на себе печать Адамова греха, а возможно, у них есть какие-то собственные грехи, за кои они были обречены на столь же горькую, сколь и мы, участь, от которой были избавлены, как и мы, со смертью Христа». В том же году епископ Уильям Годвин опубликовал книжку «Человек на Луне: рассказ о путешествии туда и обратно, принадлежащий гонцу-скороходу Доминго Гонсалесу». С помощью весьма оригинального устройства, запряженного птицами, Доминго Гонсалес поднимается на Луну, где обнаруживает прекрасных обликом обитателей, живущих не зная греха (верх моральности лунного общества определяется тем, что «там нет юристов»). На обратном пути Гонсалес попадает в Китай, где оказывается под подозрением в ведовстве, попадает в дом знатного мандарина и наконец возвращается домой, отправив свои записки через миссионеров. Популярность «лунных» утопий естественно предполагала, что в один прекрасный день персонаж-селенит вполне может оказаться на Земле. «Человек с Луны» построен по принципу, напоминающему популярные астрологические альманахи. С одной стороны, постоянные персонажи, автор в роли гостя и принимающая его троица: старик, Умник и Насмешник, с другой — их посетители: пьяница, курильщик, щеголь, транжира, прислужник, распутница, сводник, ростовщик, чревоугодник, прихлебатель, неверная жена, ревнивец, влюбленный, целомудренная девица. Гости тасуются, словно колода карт.

Собранные в этой книге новеллы и повести объединяет не только тема плутовства в самых разнообразных ее проявлениях, но и прием, с помощью которого эта тема раскрывается. Перед нами каждый раз панорама образов, списанных с натуры «типов». Рассматривая все эти портреты со стороны, главное — самому не попадаться.

Н. Горелов

Соломон и Маркольф

Человек ошибается по природе своей или по случаю. Когда Соломон стоял над гробом Давида, отца своего, наделенный и мудростью, и богатствами, увидел он некоего человека по имени Маркольф, пришедшего с востока, грубого и безобразного, но весьма красноречивого. С ним была и его супруга, ужасная и грубая. Царь приказал привести их обоих к себе, и они стояли перед ним, не обронив ни звука и не посмотрев на него.

Маркольф был приземист и толст. Голова у него большая, лоб широченный, красный и морщинистый. Уши — волосатые, достававшие до середины подбородка. Борода грязная и вонючая, как у козла. Руки скрюченные. Пальцы маленькие и толстые. Ноги кривые. Нос мясистый и горбатый. Губы большие и толстые. Лицо ослиное. Волосы, словно ежовые колючки. Обувь очень грубая. Чресла подпоясаны половинным мечом. Ножны потрескавшиеся посредине и у острия разошедшиеся надвое. Чаша у него была липовая, козлиным рогом украшенная. Одежды цвета самого гнусного, обтрепавшиеся и мятые. Ремни куцые, туника до ягодиц. Сапоги стоптанные.

Жена его была крохотная и очень толстая с пребольшими грудями. Волосы у нее были колючие, брови торчали, словно свиная щетина. Борода, как у козла, уши ослиные, глаза сумасшедшие, выражение лица змеиное, плоть морщинистая и черная. Свинцовая муха красовалась между ее большими грудями. Пальцы у нее были толстые и короткие, украшенные железными кольцами. Ягодицы огромные. Голени короткие и пухлые, волосатые, как у медведицы. Туника косматая и изношенная. Обувь потрескавшаяся и на ходу громыхающая. Это о такой один юноша сочинил стихи:

Уродливая жена тенью своей сражена.

С мрачным лицом ходит во мраке ночном.

Какое благородство в поклонении уродству.

Где уродливы бока, там порок наверняка.

Увидев их, царь Соломон начал свою речь так: «Кто вы такие и откуда род ваш?»

Маркольф ответил: «Сначала ты расскажи нам о происхождении своем и родителях, и тогда поведаю тебе, каков наш род».

Соломон говорит: «Мои предки — пророки в двенадцати коленах: Иуда родил Фареса, Фарес родил Есрома, Есром родил Арама, Арам родил Аминадава, Аминадав родил Наассона, Наассон родил Салмона, Салмон родил Вооза, Вооз родил Овида, Овид родил Иессея, Иессей родил Давида царя, Давид царь родил Соломона, и я — это царь Соломон».

Маркольф ответил: «А у меня предки — селяне в двенадцати коленах: Селянин родил Сельцо, Сельцо родил Сельчанина, Сельчанин родил Сельчатку, Сельчатка родил Тартана, Тартан родил Тартола, Тартол родил Людя, Людь родил Людину, Людина родил Маркуила, Маркуил родил Маркварта, Маркварт родил Маркола, Маркол родил Маркольфа, и я — это плут Маркольф.

Жена блудлива в двенадцати коленах: Блудница родил Блудня, Блудень родил Любоблуда, Любоблуд родил Добрку, Добрка родил Лотку, Лотка родил Плаку, Плака родил Ремку, Ремка родил Одножку, Однож-ка родил Однобожку, Однобожка родил Лежебожку, Лежебожка родил Красуху, Красуха родил Красухунью, и это Красухунья — моя жена».

Соломон сказал: «Вижу, что ты речист и остроумен, хотя кажешься грубым и тупым. Посему устроим друг с другом прения. Я стану тебя спрашивать, а ты мне отвечать».

Маркольф: «Кто плохо поет, тот первым и начинает».

Соломон: «Если ты сможешь ответить на каждое мое слово, я наделю тебя многими почестями и ты станешь самым знатным человеком в царстве моем».

Маркольф: «Священник здравие обещает, а властью на то не располагает».

Соломон: «Хорошо рассудил я двух блудниц, пререкавшихся из-за дитяти».

Маркольф: «Там, где повод, причину сыщешь, там, где женщины, там и притча».

Соломон: «Господь вложил мудрость в мои уста, и на всем белом свете нет никого, кто смог бы встать вровень со мною».

Маркольф: «У кого дурные соседи, тот сам себя хвалит» [11].

Соломон сказал: «Добрая жена превыше всякого блага».

Маркольф ответил: «Злая жена хуже любого бедствия. Ведь она — это замешательство для мужчины, ненасытная бестия, буря, сметающая дом, сосуд прелюбодеяния, неутихающая война, непреходящее проклятие, неподъемный груз, змий, не способный утолить жажду, ярмо человечества, при чьем появлении и свет гаснет». Соломон спросил: «А что есть друг?» Маркольф ответил: «Желанное имя, убежище от несчастья, избавитель от бед, постоянная удача, нерушимый покой».

Соломон спросил: «А что есть богатство?» Маркольф ответил: «Груз золота, прислужник заботы, забава, не приносящая удовольствия, неутолимая ревность, желанная вещь, безграничное желание, громадная пасть, ненасытное вожделение». Соломон: «А каков глупец?» Маркольф: «Человек ненасытный, в речах неумеренный, стремящийся ко всякому злу, говорящий бесстыдно, всегда смеющийся, низко людей ценящий, ни с кем дружбы не водящий, притворяющийся мудрецом, замышляющий неправедное, во всем невоздержанный, затаивший злобу».

[…]

Соломон: «Утомился говорить, я отдыхаю!»

Маркольф: «Я свою болтовню не оставлю».

Соломон: «Не могу болтать больше». Маркольф: «Коли не можешь, смиренно признай себя побежденным и дай мне обещанное!»

На это Ванея, сын Иодая, и Завуф, царский сотоварищ, и Адонирам, сын Авды, начальствовавшего над податями, сказали Маркольфу: «Чего ради ты станешь третьим человеком в царстве нашего царя-повелителя? Еще прежде выколют твои гнусные глаза из твоей гнусной башки. Лучше бросить тебя к медведям нашего господина, чем удостоить такого любыми почестями!» А Маркольф им ответил: «Кто липнет к заду, как не какашки? Что обещал царь?» Тогда Бен-Хур, Бен-Декер, Бен-Хесед, Бен-Авинадав, Ванея, Бен-Гевер, Ахинадав, Ахимаас, Ваана, Иосафат, Шимеа и Гевер, двенадцать препозитов царя Соломона, сказали: «Почто этот дурак набросился на царя нашего? Не лучше ли помять его кулаками, помолотить батогами и убрать с глаз господина нашего?» Но царь Соломон ответил им: «Не следует так поступать, хорошенько накормите и отпустите его с миром». А Маркольф на это: «Ваши слова меня укротили. Я всегда говорил так: где нет закона, там нет царя».

Как-то раз царь Соломон вместе со своими ловчими и сворой собак возвращался с охоты, и случилось ему оказаться совсем рядом с жилищем дурня Маркольфа. Когда приближенные ему сообщили, что это есть оно, Маркольфово жилище, он поворотил свою лошадь и, наклонив голову, через порог жилища спросил, кто там есть внутри. Маркольф сидел у очага и смотрел за горшком с бобами, а царю он ответил так: «Внутри человек, и получеловек, и лошадиная голова. Чем больше поднимаются, тем больше опускаются». А Соломон ему: «О чем это ты говоришь?» Маркольф в ответ: «Целый человек — это я, получеловек — это ты, потому что сидишь снаружи, верхом на лошади, голова которой и просунулась внутрь». И тут Соломон говорит: «А кто поднимается и опускается?» Маркольф: «Бобы, которые варятся в горшке».

Соломон: «Где твой отец и твоя мать? Твой брат и твоя сестра?» Маркольф: «Мой отец из одной напасти сделал две сразу, а мать моя делает для своей ближней то, что та для нее сделать уже не сможет. Брат мой, сидя снаружи, убивает всех, кого встретит. А сестра моя, сидя внутри, плачет над своим прошлогодним смехом». Соломон: «Что это все значит?» Маркольф: «Отец мой посреди тропинки, что идет через его поле, посадил терновый куст, путники же стали обходить куст с двух сторон — вот так из одной напасти появилось две. Мать моя пошла закрыть глаза своей умершей свояченице, что сама свояченица ей сделать уже не сможет. Братец мой сидит снаружи на солнце, расстелил перед собою овчинку и убивает всех блох, которые ему попадаются. Сестра моя в прежние времена полюбила одного юношу, который овладел ею, заигрывая, обнимая и целуя, а теперь, она, брюхатая, плачет из-за того, из-за чего раньше смеялась».

Соломон на это: «Хорошо, но откуда у тебя, крестьянин, такая мудрость?» Маркольф: «Во времена царя Давида, когда ты был еще младенцем, лекари отца твоего поймали коршуна — изготовить им надо было какое-то лекарство, и вот, когда они забрали себе необходимые части, Вирсавия, мать твоя, взяла его сердце, положила на сухарь, зажарила на огне и дала тебе съесть, мне же, который тогда оказался на кухне, хлебную корку бросила. Вот так скушал я корку, напитавшуюся жиром. Оттого, полагаю, и пошла моя хитрость, равно как и у тебя, съевшего сердце, мудрость появилась». Соломон: «Бог тебе в этом помогает! На горе Гаваон Бог явился мне и наполнил меня мудростию». Маркольф: «Коли так, выходит, что ты тот мудрец, который считает Его дураком». Соломон: «Разве ты не слыхал, какими богатствами наделил Он меня по мудрости Своей». Маркольф: «Слыхал. Знаю, правда, что где Господь захочет, там дождик и льет».

Засмеявшись, ответил царь Соломон: «Мои люди ждут меня снаружи, не могу дольше оставаться с тобой. Иди, скажи матери своей, чтобы она послала мне полный горшок молока от своей лучшей коровы и покрыла его коровьей лепешкой, ты же доставишь его ко мне». «Так и сделаю», — ответил Маркольф.

Царь Соломон, подняв шум во всем Иерусалиме, прибыл, как и подобает богатому и могущественному господину, в свой дворец. А мать Маркольфа, по имени Отброска, взяла полный горшок молока и, накрыв молоко горячим пирогом, послала его царю со своим сыном. Маркольф отправился по тропинке через луг, проголодался от жары и тут увидел лепешку коровьего навоза. Он тут же поставил горшок на землю, съел пирог, а лепешку навоза положил сверху. Пришел к Соломону и поставил перед ним молоко, покрытое навозом. Соломон спрашивает: «Почему горшок покрыт этим?» Маркольф: «А разве ты, царь, не приказал накрыть коровье молоко тем, что дает корова? Навоз-то, что, не коровий?» Соломон в ответ: «Не то я приказал». Маркольф: «А я так понял». Соломон: «Лучше бы молоко пирогом накрыли». «Так оно и было, но голод переиначил замысел». Соломон: «Каким образом?» Маркольф: «Я знал, что нет у тебя недостатка в хлебе, а поэтому, сам нуждаясь, съел пирог, которым было молоко накрыто и на его место исхитрился положить коровью лепешку».

Соломон: «На сей раз прощаем! Но если этой ночью ты не сможешь бодрствовать и бдеть вместе со мною, то по утру не сносить тебе головы!» Маркольф: «Славно». Наступило время бодрствовать, Маркольф и царь Соломон сели, но немногим спустя Маркольфа стало клонить в сон и он принялся похрапывать. Соломон его спрашивает: «Что, спишь, Маркольф?» А Маркольф: «Не сплю, а думаю». Соломон: «О чем думаешь?» Маркольф: «Думаю о том, что у зайца в хребте столько же позвонков, сколько на хвосте». Соломон: «Если не докажешь, быть тебе повешенным». Соломон замолчал, а Маркольф снова стал засыпать, похрапывая. Соломон его спрашивает: «Что, спишь, Маркольф?» А Маркольф: «Не сплю, а думаю». Соломон: «О чем думаешь?» Маркольф: «Думаю о том, что у сороки столько же перьев белых, сколько и черных». Соломон: «Если не докажешь, быть тебе повешенным». Соломон замолчал, а Маркольф опять стал засыпать, похрапывая. Соломон его спрашивает: «Что, спишь, Маркольф?» А Маркольф: «Не сплю, а думаю». Соломон: «О чем думаешь?» — Маркольф: «Думаю о том, что нет под небом ничего белее, чем день». Соломон: «А разве день и молока белее?» Маркольф: «Так оно и есть». Соломон: «Надо проверить». Соломон замолчал, продолжая бодрствовать, а Маркольф снова стал засыпать и храпеть. Соломон его спрашивает: «Что, спишь, Маркольф?» А Маркольф: «Не сплю, а думаю». Соломон: «О чем думаешь?» Маркольф: «Думаю о том, что ни в чем нельзя доверять женщине». Соломон: «И это надо проверить». И вот Соломон замолчал, продолжая бодрствовать, а Маркольф снова стал засыпать и храпеть. Соломон его спрашивает: «Что, спишь, Маркольф?» А Маркольф: «Не сплю, а думаю». Соломон: «О чем думаешь?» Маркольф: «Думаю о том, что природа сильнее воспитания». Соломон: «Не докажешь, быть тебе повешенным». На том ночь закончилась, и Соломон, утомленный бдением, улегся на свое ложе.

Маркольф, расставшись с царем, поспешил к сестре, по имени Дородина, и, притворившись опечаленным сверх меры, сказал ей: «Царь Соломон — недруг мой, не стерпеть мне его угроз и несправедливостей. Возьму-ка я нож, спрячу у себя под одеждами и сегодня, когда он ни о чем не будет подозревать, воткну нож ему в сердце — так и расправлюсь с ним. А тебя, дорогая моя сестра Дородина, прошу — не обвиняй меня, храни тайну и не рассказывай об этом моему брату Волопылу». На что Дородина ответила: «Дорогой мой брат Маркольф, не сомневайся, даже под угрозой смерти я тебя не выдам». После этого Маркольф с опаской возвратился ко двору.

Солнце, светящее по всей земле, озарило своими лучами царский двор. Соломон поднялся с ложа и воссел на трон во дворце своем. И тут по приказу царя поймали зайца и доставили ко двору, Маркольф насчитал у него равное число позвонков на спине и хвосте. Поймали и принесли царю сороку, и Маркольф насчитал у нее столько же черных перьев, сколько и белых. И тут, втайне от царя Маркольф принес таз с молоком, поставил его около дверей комнаты, закрыл все окна, чтобы дневной свет не проникал внутрь, и позвал царя. Когда царь попытался войти в комнату, он наступил в таз с молоком и расшибся бы, упав, но ухватился руками. Тут царь Соломон воскликнул в гневе: «Пропащая душа, что ты творишь?» Маркольф: «Не гневайся на меня! Разве не ты утверждал, что молоко белее дневного света? Что же ты тогда не увидел под своими ногами молоко, ведь при дневном свете ты можешь рассмотреть все что угодно? Рассуди справедливо! Я перед тобой безгрешен!» Соломон: «Погуби тебя Боже! Одежды мои залиты молоком, и я чуть из-за тебя не сломал шею, так-то ты передо мной безгрешен?» Маркольф: «А в другой раз уберег тебя, вот сядь и рассуди о том, о чем я тебе доложу».

Когда царь сел, Маркольф объявил: «Есть у меня сестра по имени Дородина, она — блудница, поскольку, забеременев, обесчестила всю мою родню, однако она все равно желает получить свою долю отцовского наследства». Тут Соломон произнес: «Пусть призовут его сестру, и мы выслушаем, что у нее есть сказать. Никого нельзя заочно судить!» Дородину позвали, она появилась перед царем, и тут Соломон засмеялся: «Вот уж точно, это сестра Маркольфа». Была Дородина приземистая и толстая, а от беременности еще толще казалась, из-за задницы и ног было не видно, лицом, глазами и сложением — всем она напоминала Маркольфа. Тут Соломон и говорит: «Скажи, чего ты требуешь от сестры своей». Маркольф встал и сказал во всеуслышание: «Открыто заявляю, о царь, перед тобою, что сестра моя стала блудницей, и понесла, как сами видите, и обесчестила все мое семейство, и к тому же она желает заполучить долю моего наследства. Посему молю, чтобы ты осудил ее, и она лишилась доли в наследстве». Услышав подобное, Дородина разозлилась и заорала во всю глотку: «Негодник! Почему это я не должна получить своей доли наследства? Разве я, как и ты, не появилась на свет благодаря Морколю?» Маркольф ответил: «Не получишь наследства, потому что твои прегрешения — это твой приговор». Дородина на это ответила: «Не сотворила я себе приговора, ибо если и грешила, исправлюсь. Но клянусь Богом и Его благами, если не оставишь меня, я расскажу такое, за что царь тебя повесит». Маркольф: «Жалкая блудница, что ты скажешь? Я ни перед кем не грешен». А Дородина ему: «Ты-то много грешил, ибо собираешься убить моего царя-повелителя. И если мне не верите, то поищите нож у него под одеждами». Приближенные стали искать нож и ничего не нашли, и тут Маркольф сказал: «Разве не правду говорил я, царь: ни в чем женщинам нет веры». Всех разобрал смех, а царь Соломон говорит: «Хитростью ты всего добился, Маркольф». Маркольф: «Не хитростью: ведь она во всеуслышание рассказала об обмане, которым я с ней поделился. А вот ее деяния — они взаправду». Соломон: «Но ты еще утверждал, что природа превозмогает воспитание». Маркольф: «Погоди немного, я тебе это докажу прежде, чем ты отправишься спать».

Прошел день, настал час трапезы, и Соломон вместе со всеми своими приближенными сел за стол. Маркольф, сев вместе с остальными, спрятал у себя в рукаве трех землероек. А был во дворце Соломона кот, выдрессированный так, что на протяжении всей ночной трапезы он на глазах у всех держал свечу двумя передними лапами, а сам стоял на двух задних. Все трапезничали, как и полагается, и тут Маркольф выпустил одну из землероек. Кот увидел добычу и захотел побежать ей вслед, но остановился из-за царского неодобрения. Со второй землеройкой произошло то же самое, и тут Маркольф выпустил третью. Кот ее увидел, свечу в сторону отбросил, побежал за землеройкой и поймал ее. Маркольф увидел это и сказал царю: «Вот, царь, на твоих глазах я доказал, что природа превозмогает воспитание». На это царь Соломон сказал, слугам своим: «Уберите его с глаз моих, а если еще появится, спустите на него всех собак». А Маркольф отвечал: «Вот теперь точно могу сказать, дурной это двор, ибо нет здесь справедливости». Выгнанный Маркольф стал рассуждать про себя: «Ни мытьем, ни катанием мудрый Соломон от плута Маркольфа покоя не добьется!»

На следующий день Маркольф поднялся со своей постели и стал размышлять, как бы ему попасть на двор к царю, да так, чтобы и собаки не тронули. Пошел, поймал живого зайца, спрятал его у себя под одеждой и возвратился ко двору. Слуги Соломона, едва завидев его, спустили царских собак. Маркольф же выпустил зайца. И собаки тут же оставили Маркольфа, погнавшись за зверьком. Вот так Маркольф предстал перед царем. Царь, увидев его, спросил: «Кто же впустил тебя?» Маркольф: «Хитрость, никак уж не милосердие!»

Соломон сказал: «Смотри, не плюй сегодня никуда, кроме как на голую землю». Но все плиты во дворце были застелены покрывалами, а стены драпированы завесами. А у Маркольфа был сильный кашель и во время разговора горло першило — и тут он увидал, что перед царем стоит один лысый. От превеликой нужды, а никакой голой земли, куда сплюнуть, поблизости не было видно, он собрал всю слюну, какую мог, во рту и выплюнул ее на лоб лысого. Лысый тут же от стыда вытер свой лоб, бросился к ногам царя и пожаловался на Маркольфа. Царь спросил Маркольфа: «За чем ты испачкал лоб этого человека?» Маркольф: «Не испачкал, а удобрил. Ведь неплодородную землю унаваживают для того, чтобы на ней лучше росли хлеба». Соломон: «И при чем здесь этот лысый?» Маркольф: «Разве ты не повелел мне сегодня плевать на голую землю? Я увидел, что его лоб гол, подумал, что это голая земля и плюнул на нее. Уж точно, не на что тут гневаться, ведь я совершил это пользы ради. Коли лоб частенько увлажняли подобным образом, так и волосы выросли бы». Соломон: «Бог тебе не поможет! Разве лысые не честнее всех прочих? Лысина это не порок, а признак благородства». Маркольф: «Скажу иначе, лысина — обман для мух. Посмотри, царь, мухи роятся над головой этого лысого значительно больше, чем над головами волосатых. Кажется им, будто это изящный сосуд, полный напитка, или камень, покрытый чем-то сладким, вот потому они и садятся на его лоб». В ответ на это лысый обратился к царю: «Почто этот нечестивый проказник допущен к моему господину? Неужели чтобы поносить и смущать нас? Или пусть замолчит, или вышвырните его отсюда!» А Маркольф ответил: «Да будет мир! Умолкаю».

Между тем к царю пришли две блудницы, которые принесли одного младенца, из-за которого сильно препирались перед лицом царя. Одна говорила: «Младенец мой». Другая утверждала: «Врешь, он не твой, а мой». Одна из них во время сна удавила своего сына, поэтому они и спорили перед Соломоном из-за живого младенца. Царь велел своим слугам: «Принесите меч и разделите младенца пополам, чтобы каждая получила свою долю». Услыхав это, блудница, чей сын остался в живых, сказала царю: «Молю, господин, отдайте ей живого младенца, только не убивайте его!» Ибо взволновалась вся внутренность ее от жалости к плоду своему (3 Цар. 4.26). А другая, наоборот, ответила: «Ни мне, ни тебе, пусть поделят». И тут царь Соломон сказал: «Отдайте этой живого сына. Она его мать».

Тут Маркольф, встав, сказал царю: «Как ты узнал, что она и есть мать ребенка?» Соломон: «От того, что изменилась она в лице и на глазах у нее появились слезы». Маркольф: «Не мудро, неужели ты веришь женским слезам? Разве не ведомо мудрому о женских уловках? Женщина плачет глазами, и смеется в сердце своем. Плачет одним глазом, а другим смеется. Показывает лицом то, чего не чувствует. Говорит устами то, о чем не помышляет в сердце. Обещает тебе то, что исполнять не собирается. Если меняется в лице, то умело перескакивает с одного на другое. У женщин ухищрений неисчислимое множество». Соломон: «У тех ухищрения, у этих честность». Маркольф: «Не честность, а притворство, ненасытны женщины в том, как научиться лучше притворяться». Соломон: «Но не все они притворщицы или блудницы». Маркольф: «Одна больше, другая меньше, я же всех считаю блудницами и притворщицами». Соломон: «Воистину блудницей и более чем блудницей была та, которая родила на свет подобного сына!» Маркольф: «Отчего ты так считаешь, царь?» Соломон: «Потому что ты порицаешь женский пол. А женщина — это создание честное, желанное, благородное и любимое». Маркольф: «Можешь также добавить — хрупкое и податливое». Соломон: «Что до хрупкости, так это от природы человеческой, что до гибкости, так это ради доставления наслаждения. Женщина создана из ребра мужчины и дана мужчине в подмогу и в наслаждение. Женщина — это воздух нежный». Маркольф: «Рифмуется с фразою „дух мятежный"» [12]. Соломон: «Лжешь, негодник. Дурной человек любую гадость может сказать о женщине. От женщин рождаются все люди, и тот, кто хулит женский пол, достоин самого жестокого порицания. Какое богатство, какое царство, какие владения, какое серебро и злато, какие самоцветы, какие драгоценные одежды, какие самые роскошные пиры, какие радостные дни, какие наслаждения имеют смысл, если нет женщины? Воистину можно назвать умершим для этого мира человека, который отлучен от женского пола. Женщина рожает сыновей и дочерей, воспитывает, любит, холит, лелеет, заботится об их благе и пожертвует своей жизнью ради их спасения. Женщина правит в доме, она печется о благе для мужа и семьи. Женщина — услада царю, наслаждение юноше, утешение старику, веселие детям. Женщина — это радость дня, успокоение ночи, утешение в трудах. Бог создал женщин, чтобы они, как я того и хочу, сопровождали мое появление и уход». На это Маркольф произнес: «Правильно сказано: „Что в сердце, то и на языке". Ты сильно любишь женщин, поэтому их и прославляешь. Хорошо поступаешь, потому что нечего плеваться на то, что собираешься положить себе в рот. Твои богатства, твоя знатность, красота и мудрость служат как тебе, так и женским любовным утехам. Но говорю тебе: хоть сегодня ты и славил женщин, однако еще прежде, чем ляжешь спать, станешь бранить их». Соломон ответил: «Наверняка врешь, ибо все дни жизни своей я любил и буду любить женщин. А теперь уходи от меня и смотри, не смей больше в моем присутствии говорить о женщинах ничего плохого!»

Тут Маркольф вышел из царского дворца, позвал к себе ту самую блудницу, которой царь возвратил живого сына и сказал ей: «Знаешь, что произошло при дворе царя Соломона?» А она ответила: «Сегодня мне возвратили моего сына, а что произошло затем, то мне вовсе неведомо». Маркольф ей: «Раздосадовался царь на то, что сегодня возвратил тебе живого сына и не поделил его на части. А потом приказал, чтобы назавтра позвали тебя и твою подругу, и тогда поделят сына твоего: одну половину отдадут ей, а другая останется тебе». На это блудница сказала: «Что за негодный царь и как плохи решения его!» Тут Маркольф продолжил: «Поведаю тебе новость более тяжкую и ужасную. Царь и все советники его постановили, чтобы каждый мужчина взял себе семь жен. Поэтому удивляются женщины, как же им поступить. Ведь если у одного мужчины будет семь жен, в доме уже не воцарится мир. Одну будут любить, а другую презирать. А та, которая будет милее остальных, чаще станет проводить время с мужем. Неугодная с мужем будет и вовсе изредка. Одна станет лучше одеваться, другая ходить почти нагой. Самая любимая получит кольца, ожерелья, серебро и злато, меха и пестрые ткани, станет хранить ключи от дома, жить в почете, прозываться в своей семье госпожою, все богатства мужа окажутся в ее распоряжении. Если одну так сильно будут любить, что тут сказать об остальных шестерых? Если двое, то о пятерых? Если трое, то о четырех? Если четыре, то о трех? Если пятеро, то о двух? Если шестеро, то об одной? Когда станут одну целовать крепче, ублажать больше и приближать к мужу чаще, разве остальные, видящие это, и вовсе не скажут: „Кто мы, ведь вроде и не вдовы, и не замужние, мы и не с мужем и не без мужа?“ Им станет досадно, что расстались они со своею девственностью. Гнев, насмешки, споры, соперничество и зависть всегда будут возникать промеж ними. Ненависть воцарится среди них. И если не наложить запрет на это повеление, одна приготовит для другой яд, и они перетравят друг друга. От того я весьма горюю. Вот почему ты, женщина, знающая свой женский пол, поскорее сообщи о сем госпожам этого города и скажи им, чтобы они не соглашались, но оспаривали волю царя и его советников».

Сказав это, Маркольф потихоньку возвратился к царскому двору и уселся в углу дворца. А эта самая блудница, поверив в то, что его слова правдивы, побежала по городу, ударяя себя кулаками в грудь и рассказывая всем о том, что услышала. Матроны сильно засуетились, соседка передавала, новости соседке, началось брожение, и в скором времени все женщины города собрались вместе. А собравшись, они пришли к тому, чтобы всем вместе отправиться во дворец, наброситься на царя и оспорить его волю. И вот при дворе появилось почти семь тысяч женщин, которые окружили дворец царя Соломона, своим натиском сокрушили его двери и с ужасным криком набросились на царя и его советников. Всех как одну обуял неугасимый гнев, одна больше, другая меньше, но все вместе подавали свой голос перед царем.

Царь, едва добившись тишины, спросил, в чем причина подобного волнения. На это одна, считавшаяся упорнее и красноречивее прочих, сказала царю: «Ты царь, к которому стекается золото, серебро, драгоценные камни и все богатства из разных земель, всегда исполняется воля твоя и никто не смеет противоречить тебе. У тебя есть царица и царицы и ты взял себе множество наложниц и юных дев без числа. Каждой даешь, сколько хочешь, ибо имеешь столько, сколько пожелаешь. Но другие так жить не могут!» Соломон ответил: «Господь сделал меня царем над Израилем, почему же я не могу поступать, как мне угодно?» А ему женщина: «Довольствуйся тем, чтобы осуществлять свою волю со своими. Почему с нами так поступаешь? Мы благородные женщины из рода Авраамова, придерживаемся веры Моисеевой. Что же ты желаешь поменять веру нашу? Ты, который должен заботиться о справедливости, почто несправедливость творишь?» Соломон, преисполнившись гнева, ответил: «Какую несправедливость я творю, о бесстыдная женщина?» А женщина ему: «Великая несправедливость в том, что ты хочешь установить так, чтобы каждый мужчина брал себе по семь жен. Определенно, этого никак быть не может. Ни у одного герцога, или графа, или принца нет таких богатств, чтобы исполнить волю и одной жены. Что же будут они делать, когда у каждого станет по семь жен? Это выше человеческих сил для любого мужчины. Пусть лучше уж у каждой женщины будет семеро мужей, да чтобы все работали и одну жену обеспечивали». Тут царь Соломон рассмеялся и ответил: «Хорошо она выступила в защиту своих подружек. Однако я полагаю, что число мужчин никак не может сравняться с множеством женщин. Женщин не просто больше, а едва ли не семижды более». Тут все иерусалимские женщины закричали в один голос: «Воистину, царь, негодник ты и насмешник, и несправедливы решения твои. Теперь-то мы знаем — правда то, о чем нам довелось слышать. Неподобающе ты говоришь с нами и насмехаешься над нами перед лицом остального люда. О Боже! В недобрый час стал править нами Саул, еще хуже — Давид, но самым нечестивым из всех оказалось правление Соломона!»

Тут царь Соломон разгневался и воскликнул: «Нет нечестивее головы, чем голова змеиная, нет страшнее гнева, чем гнев женщины. Лучше жить с львами и драконами, чем оказаться вместе с дурною женщиной! Любое зло быстротечно по сравнению со злом женщины. Удел грешницы выпал ей. Женский гнев и непочтительность приводят в великое смущение. Если женщине принадлежит верховенство, то она поступает вопреки мужу своему. Низменное сердце, печаль на челе, смертоносная чума — вот что такое гнусная женщина. От женщины берут начало свое грехи, и по ее вине все мы смертны. Горечь и скорбь в сердце — ревнивая жена. У неверной жены бич — язык ее, которым она всех стегает. Что для быка ярмо, побуждающее его идти, то и есть гнусная жена. Злая жена — плохая доля. Живущий с нею подобен поймавшему скорпиона. Пьяная жена — великая ярость, ее позор и бесстыдство ничем не скрыть. Любодейство женщины распознается по заносчивому взгляду и выпученным глазам. Не желай от дочери, чтобы она стала тебе надежной опорой, по случаю промотает нажитое. От примеров непочтительности ограждай глаза ее — и не удивляйся, коли она пренебрежет тобою».

При этих словах царя Соломона встал пророк Наган и произнес: «Почто царь, мой повелитель, наслал смущение на лица всех женщин Иерусалима?» Соломон ответил: «Разве ты не слышал, что они хулили меня, хотя на мне нет никакой вины?» Пророк Натан продолжал настаивать: «Слепым, глухим и до времени немым должен быть тот, кто желает жить в мире со своими подданными». Соломон сказал: «Глупо было бы отвечать на подобную глупость». И тут молчавший Маркольф обратился к царю с того места, где сам сидел: «Хорошо говоришь, царь, того мне и хотелось». Соломон ответил: «Как это?» А Маркольф говорит: «Сегодня ты сначала вовсю восхвалял женщин, а теперь вовсю их хулишь. Этого мне и было надо: ты всегда подтверждаешь мою правоту». Соломон спросил: «Что это, негодяй, значит, — никак ты стал причиной всех этих волнений?» Маркольф: «Не я — дело в их малодушии. Нечего доверять всему, что им говорят». Тут царь Соломон в гневе произнес: «Уйди от меня и сгинь, никогда больше мне в глаза не смотри». И Маркольфа тут же вышвырнули из дворца.

Те, кто находился вокруг царя, сказали: «Пусть наш господин ублажит слух этих женщин, с тем их и отпустят». Тогда царь обратился к женщинам с такими словами: «Да будет известно вашей прелести, что чист я перед вами и не совершал перед вами я никакой провинности. Все устроил этот хитрый проказник, его и судите. У каждого мужа останется только одна жена, которую он будет окружать любовью и почетом. А то, что я сказал о женщинах, то сказано не иначе как о женщинах нечестивых. Кто о доброй скажет плохое? Добрая жена — добрый удел. Блажен муж доброй жены. Удваивается число лет его. Благословлять женщину доставляет непрестанное удовольствие ее мужу и украшает уста его. Просвещенность женщины — дар Божий. Женщина разумная и молчаливая должна обладать еще и просветленной душой. Благословенно само благо быть женщиной святой и целомудренной. Подобно тому, как солнце в зените озаряет мир, так и прекрасная обликом женщина озаряет свой дом. Свеча сияющая в священном светильнике, что ее лицо, не изменяющееся с годами. Золотые колонны на серебряных постаментах, что ноги женщины, прочно опирающиеся на ступни. Вечное строение, возведенное на прочном камне, что веления Бога в сердце святой женщины. Сам Господь Бог Израиля благословляет вас и да приумножит Он семя ваше во веки веков». Единодушно произнеся «Аминь», они поклонились царю и удалились.

Маркольфу стало досадно от того, что царь поступил с ним так несправедливо и приказал ему никогда больше не смотреть в глаза, поэтому Маркольф стал размышлять, чтобы такое сделать. Следующей ночью на землю выпал обильный снег. Маркольф взял решето в одну руку, медвежью лапу в другую руку, сапоги свои надел задом наперед и подобно четвероногому зверю прошелся по улицам города, а когда выбрался за городские пределы, обнаружил печку и забрался внутрь. Ночь прошла и настало утро. Царские приближенные поднялись ото сна и увидели следы Маркольфа на снегу, подумали, что это следы какого-нибудь диковинного зверя и сообщили о том царю. Царь Соломон в сопровождении своры собак и своих ловчих отправился по следам Маркольфа. Он добрался до печки, у которой следы обрывались, спустился, подошел к духовке и стал рассматривать. Маркольф же лежал, изогнувшись, спрятал лицо и приспустил штаны, чтобы показать свои ляжки, задницу, дырку и тестикулы. Увидев подобное, царь Соломон спросил: «Кто ты, изогнувшийся?» А Маркольф в ответ: «Это я, Маркольф». Соломон: «А зачем изогнулся?» Маркольф: «Ты же сам повелел, чтобы я не смел больше смотреть тебе в глаза. А коли не хочешь видеть мой взгляд, то любуйся на мой зад».

Смущенный Соломон сказал своим: «Достаньте его и повесьте на дереве». Когда Маркольфа вытащили, он обратился к царю: «Царь, мой повелитель, окажи милость, пусть меня повесят на том дереве, которое я сам выберу». Царь Соломон ответил: «Да будет так. Мне все равно, на чем тебя повесят». И тут служители царя взяли Маркольфа и отвели его за город. Миновали они долину Иосафатову, склоны Масляничной горы, добрались до самого Иерихона — а все никак не могли найти дерева, которое Маркольф выбрал бы себе как виселицу. Перебрались за Иордан, обошли всю Аравию, а Маркольф все никак дерева себе выбрать не может. Обошли пастбища Кармила, кедры Ливана и пустыню, расположенную рядом с Красным морем, между Фараном и Тофелем, Лаба-ном и Астарофом, Оривом и Кадисом, Варном и землей Моав, но Маркольф так и не выбрал дерева. Затем миновали Хеврон и Бетель, Иеромет и Лахис, Эглон и Гасер, Дабир и Гадер, Герму и Лебну, Одоллу и Македу, но ни одно из их деревьев Маркольф не избрал, чтобы быть повешенным. И поскольку Маркольф не мог выбрать дерева для своего повешения, они его отпустили. Так Маркольф спасся от десницы царя Соломона.

А затем возвратились к царю Соломону и сообщили ему об этом. И тут Соломон сказал: «Волей-неволей выходит так, чтобы Маркольф был у меня на попечении. Дайте ему все необходимое, и он навсегда останется моим слугой. Победило меня твое лукавство, а для того, чтобы ты больше не донимал меня, позаботься, чтоб у тебя и твоей жены было все, что вам нужно из еды и одежды».

Маркольф и царица Эфиопская

Царь Соломон упорно просил Маркольфа остаться у него при дворе, обещая выказать ему свою милость. И вот Маркольф вылез из печи, отправился к себе домой, а потом перебрался ко двору и остался там. Как-то раз эфиопская царица, жена Соломона, которую тот сильно любил и из-за которой удалился от Бога и стал приносить жертвы тем идолам, которым она поклонялась, — так вот, как-то раз один языческий царь, чьи владения находились по соседству с царством Соломона, прибыл к нему под видом гостя и сошелся с этой самой женой, Соломоновой царицей, и договорился с ней, что увезет ее от мужа. Маркольф распознал подлость эфиопской царицы и рассказал об этом Соломону. Соломон же на Маркольфа разгневался и ему не поверил. А Маркольф сказал: «Не веришь мне? Увидишь, как все выйдет на самом деле, узнаешь все с печалью в сердце своем». А она согласно уговору с царем языческим сказалась больной и лежала, притворившись мертвой. Маркольф, зная об обмане, обратился к Соломону: «Ни в чем нельзя доверять женщине. Не больна она, а здорова, не мертва, а полна жизни». Соломон опять разгневался и ответил: «Лжешь, негодник!» Маркольф: «Не лгу, могу доказать на деле». Соломон: «Каким образом… ты это доказать хочешь?» Маркольф: «Дайте мне свинец». Взяв свинец, Маркольф расплавил его на огнем, вытянул ее ладонь и вылил туда этот свинец, так что свинец вытек сквозь руку насквозь — она же не почувствовала никакой боли, не пошевелила ни одним членом. Маркольф сказал: «Будут лучшие доказательства, и ты убедишься, а пока подожди немного».

Когда царицу понесли в склеп, его слуги, как он просил заранее, устроили в склепе укромное место, где можно было бы спрятаться. Царь Соломон, печалясь о смерти супруги своей, еще до заката солнца удалился к себе в спальню. Маркольф во мраке тайком пришел к нему и сказал: «Вставай, убедишься, что жена твоя жива, воистину я докажу тебе это». Царь Соломон в одиночку пошел вместе с Маркольфом к склепу. Маркольф взобрался на склеп и принялся мычать, словно не холощенный бык, и бить ногами об землю. Живая царица поднялась в могиле и, приняв Маркольфа за быка, прикрикнула на него: «Цысс, цысс, цысс!» Царь это услышал. Маркольф сказал: «Разве неправду я тебе говорил?» Соломон ответил: «Врешь, негодный. Это все проделки дьявола, в которые из-за тебя и я чуть не поверил». Маркольф: «Поутру увидишь иное чудо, вот тогда-то поверишь, что я говорю правду. Встань утром, отправляйся к склепу, но ее уже там не будет».

Вышло так, что этот самый языческий царь пришел ночью и увез царицу. Наступил день, царь Соломон встал поутру, отправился к склепу и не нашел ее там. В глубокой печали и скорби он вернулся домой, укрылся в спальне и принялся горько рыдать, приговаривая: «Кто избавит меня от ноши моей? Бедный я, несчастный!» Потом позвал Маркольфа: «Сожалею, что согрешил перед тобою, ибо не верил в правдивость слов твоих. А теперь прошу: коли хочешь чем меня поддержать, так вырви сердце мое, чтобы утихла печаль». Маркольф, почувствовав, что царь Соломон уже склоняется к нему, сказал гордо: «Где препозиты твои, что роятся вокруг тебя, которые довели тебя до горя, беспутства и печали? Почему они не избавили тебя от горести твоей и не позаботились, чтобы наступили времена радости? Никогда в Маркольфе не было надобности», — и добавил: «Дай мне, что пожелаю, и получишь назад супругу свою». А Соломон на это: «Бери что хочешь». Маркольф: «Дай мне три полка людей: один черного цвета, другой красного, третий — белого». Соломон: «Бери». Маркольф: «Дай мне денег, чтобы закупить товары». Соломон согласился на это.

Маркольф взял денег, понакупил товаров, которые могли бы понравиться царице, взял с собою три полка людей и тайно проник в страну того самого царя и отправился к городу, где жили царь с царицей. Оставил полки за городом и сказал: «Знаю, что когда в этом городе меня схватят, смерти мне уже не избежать никоим образом. Я устрою так, чтобы царь позволил трижды дунуть мне в мой рог. Когда в первый раз протрублю, пусть черный полк отправляется на зов моего рога. Во второй раз — время поспешить красным. В третий раз — пусть белый полк бежит гуда еще быстрее». Сказав так, Маркольф вместе с полками проник в город.

Наступило утро, и Маркольф расположился у дверей храма, где царь с царицей приносили жертвы идолам, и разложил все свои товары. Так он и стоял, прикрыв голову иудейской шапочкой. Царь с царицей отправились к храму, и тут царица приметила вещи, которые ей захотелось купить, вот она и стала просить царя, чтобы он позволил ей сделать покупки. Царица едва спустилась, увидала красивую вещицу, страстно возжелала такую и протянула руку, чтобы ее взять. У Маркольфа в руках был ореховый прут, и он ударил царицу по руке со словами: «Не пачкай мои вещи голыми руками!» Царица остолбенела от таких слов, узнала Маркольфа, бросилась к царю и стала просить, чтобы тот тут же казнил его, приговаривая: «Если немедленно не исполнишь, он причинит немало зла и мне, и тебе».

По повелению царя Маркольфа схватили и привели ко двору. Царь говорит: «Выбирай, какой смертью хочешь умереть, жить у тебя уже не выйдет». Маркольф: «Хочу, чтоб для меня построили новую виселицу — на ней пускай и повесят». Пока строили виселицу, Маркольф сказал: «Поступи со мной как полагается. Я из царского рода, а царей согласно их происхождению и сану полагается вешать на виселице золотой, ты бы ведь сам не захотел иначе». Царь приказал виселицу позолотить. Когда Маркольфа отвели на виселицу, он попросил, чтобы царь позволил протрубить ему трижды в свой рог ради спасения своей души. А труба у него была маленькая, но звучная. Царь дал на то разрешение. Маркольф взошел на первую ступеньку лестницы и протрубил в первый раз. Тут с горы с большим шумом стал спускаться черный полк. Царь увидел полк и спросил Маркольфа, что это значит. Маркольф ответил: «Это дьяволы идут за моей душой». Царица, увидев толпу людей, устремилась к царю со словами: «Не наживай лиха, повесь его поскорее». А Маркольф, поднявшись на вторую ступень, снова подул в рог, и тут же появился бегущий красный полк. Царь пожелал узнать, что же это значит. Маркольф: «Это адский огонь идет сжечь меня, ибо я — грешник». Когда Маркольф протрубил в третий раз, внезапно выскочил белый полк. Увидев их, царь спросил Маркольфа, в чем же тут дело. А Маркольф: «Смиловался, — говорит, — Бог и послал ангелов Своих, чтобы они вместе с дьяволами судили меня». Пока Маркольф все это объяснял царю, полки бежали к месту, чтобы освободить его. Прибежав, они схватили царя и повесили его, а Маркольф остался невредимым. Маркольф поймал царицу, отрубил ей нос и губы и доставил ее к царю Соломону. А царь Соломон стал после этого оказывать Маркольфу большой почет.

Шутки Уильяма Соммерса из книги Роберта Армина «Дурак на дураке». Лондон, 1600

О том, как добрый шут Уилл Соммерс представил своего дядю королю и устроил ему двадцать фунтов годового дохода

Уилл Соммерс пользовался немалым уважением при королевском дворе, и вот как-то раз он гулял по парку в Гринвиче и заснул прямо на лестнице, и, хотя немало людей ходили той дорогой, однако из особой любви к нему они предпочли отправиться другим путем — только бы шута не беспокоить. И этому стоит удивляться, поскольку в нынешние времена бродяги проявляют истинную галантность, а люди благородного происхождения ведут себя очень грубо. Надо сказать, что Уилл Соммерс заслужил у всех такую любовь, что одна бедная женщина, увидев, что он задремал в столь опасном месте и может свалиться с лестницы, принесла подушку с веревкой. Одну подложить Уиллу под голову, а второй привязать его к ограде, чтобы он не свалился с лестницы. Вот так он и дремал, а женщина стояла рядом с ним, словно его постельничий.

Вышло так, что по причине, о которой вам вскоре станет известно, дядя Уильяма Соммерса приехал из Шропшира, чтобы встретиться с ним при дворе. Старику минул уже шестой десяток. На голове у него красовалась шляпа с пуговицами, из-под которой словно ленты свисали волосы — растрепанные, но чистые. Далее: грубая куртка, подхваченная конским поясом, слегка отороченным кожей. Округлые, плотно сидящие штаны из простой овечьей шерсти. Длинный белый шарф из грубой шерстяной ткани. Высокие туфли с желтыми пряжками. С ног до головы он был покрыт пылью, ибо в тот день пришлось старику проделать двадцать три мили в седле и пешком. А отправился он так далёко не сам по себе, а от имени своей округи.

И вот, оказавшись в Гринвиче, он спросил, как пройти во дворец. Все охотно указывали ему дорогу, и только один негодный паж показал ему путь в обратном направлении от ворот дворца и посоветовал отправиться на лодке в Блэквелл [13], сказав, что именно там расположен королевский двор. Наивный старик уже отдал пенс за переправу, но прохожий, слышавший разговор с пажом, пожалел несчастного, посмеялся над шуткой и указал старику, куда надо идти. Гринвич так поразил старика, что он встал, разинув рот, а стражники и дамы глазели на него из окон и потешались над ним. В конце концов кто-то спросил его имя. Старик и говорит:

— Я — бедный человек из Шропшира и хочу узнать, не живет ли при дворе человек по имени мистер Уильям Соммерс (ибо по всей стране разнеслась весть о том, что он в милости при дворе — ну так, по крайней мере, говорят). Придворный отвечает:

— Действительно, есть здесь такой.

— Слава Богу, ведь я прихожусь ему дядей. — При этих словах старик заплакал, причитая, что должен увидеться с ним.

— Хорошо, — говорит придворный, — я отведу тебя прямо к нему.

И принялся расспрашивать у всех, не видел ли кто-нибудь Соммерса. Сказали, что он отправился гулять в парк, потому что стояла жара и король заснул. Тогда они пошли искать его в парке.

Все это время дружище Уильям вел переговоры с лестницей, подушка выступала у них арбитром, а женщина — свидетелем всему, что было сказано и сделано. Наконец пришли эти двое и разбудили его. Уильям, почувствовав под головой что-то мягкое, спросил: «Откуда это тут мягкие ступени?» — «Это ступени моего собственного изготовления», — ответила женщина. Однако она не понесла никакого урона, позаботившись о Уилле Соммерсе. Шут помог ей добыть у короля прощение для сына, которого должны были через три дня повесить за пиратство: придумал, как одурачить палача. Надо сказать, что он сделал немало хорошего многим людям.

Так вот, шут проснулся, осмотрелся, поблагодарил женщину и спросил, что нового. Тут придворный и говорит:

— Сэр, ваш бедный дядюшка приехал из деревни, чтобы встретиться с Вами.

— Боже помилуй, — отвечает Уилл Соммерс, — спасибо, брат, за труды, но когда это я успел стать племянником?

— Сэр, я готов подтвердить, что и взаправду являюсь вашим дядей, господин Уильям. — И с этими словами старик заплакал.

— Так это ты — мой дядя? — спрашивает Уилл.

— Я, сэр.

— Ты — мой дядя?

— Точно и непременно.

— И вправду мой дядя?

— Клянусь моими молитвами, дядя! — отвечает старик.

— Ну раз так, «дядя моими молитвами», добро пожаловать ко двору! — произнес Уилл Соммерс. — И что же, дядя, тебя сюда привело?

Старик изложил суть дела. Уильям взял его за руку и говорит:

— Пойдем, дядя, я покажу тебе Гарри. Это единственный Гарри на всю Англию.

И он провел его по всему дворцу, через большой зал прямо в главную спальню, а затем в приемную, и по пути Уилл Соммерс кричал всем:

— Посторонись! Дорогу мне и моему дяде! И все плуты приветствовали его.

— Добро пожаловать, — говорил один.

— Добро пожаловать, — вторил ему другой.

От такого почтения старику почудилось, будто он уже попал на небеса. На пороге приемной Уилл посмотрел на дядю и решил, что он не слишком презентабельно выглядит для встречи с королем.

— Пойдем-ка, дядюшка, поправим платье. Уилл отвел его в свою комнату и надел на него

лучший шутовской наряд, побожившись, что это ему к лицу, и простоватый старик вот так запросто облачился в шута и нацепил себе на голову шутовскую шапку. В таком виде они покинули комнату, продолжили свой путь, отправились прямо к королю, который в ту пору разговаривал один на один с лордом-казначеем и воскликнул, увидев эту пару:

— Ого, Уилл привел еще одного шута! — Король полагал, что можно будет устроить состязание. — Так что у вас нового?

— Гарри, это мой дядя, прими его, ведь это мои плоть и кровь.

— Замечательно, — отвечает король, — мы рады его принять.

— Гарри, — продолжает Уилл, — сейчас изложу, как я могу сделать богатым тебя, а ты, в свою очередь, обогатишь моего дядюшку.

И вот Уильям рассказывает королю о том, как был огорожен Террел Фритт.

— А что такое этот Террел Фритт? — поинтересовался король.

— Как, да ведь это та самая пустошь, где я появился на свет! И эту пустошь забрал себе какой-то джентльмен, у которого такое же имя, как у нее, а раз имя такое же, то люди и поверили, будто пустошь эта ему принадлежит. Бедняки погибают, скотина голодает — кто им, кроме тебя, поможет?

— И что я должен сделать?

— Пустяк, — отвечает Уильям, — пошли к епископу Херефорда, он имеет большую власть над Террелом, так что пусть прикажет, чтобы поступили наоборот: пустошь — на волю, а Фритта — в тюрьму.

— А меня-то это чем обогатит? — спрашивает король.

— Бедняки будут за тебя молиться, — отвечает Уилл Соммерс, — и ты обретешь богатство небесах, а на земле ты уже без того богат!

На том и порешили, дядюшка Уильяма отправился домой, и на протяжении своей жизни занимал должность байли общин, а это место приносило более двадцати фунтов в год дохода.

О том, как добрый шут Уилл Соммерс устроил так, чтобы король взялся разгадывать три загадки

О том, каким образом эти три вещи сохранились в памяти и стали для увеселения использоваться в пьесах, того мне не ведомо, но определенно известно, что Уилл Соммерс задавал эти вопросы королю — кое-кто, способный подтвердить это, и по сию пору обитает в Гринвиче.

Король как-то раз впал в глубокую меланхолию и апатию, так что Уилл Соммерс ничем не мог его рассмешить. «Ага, — произнес он, — подобную тучу стоит окатить хорошим душем», — после чего спрятался за портьерами. «Гарри, я тут посижу за портьерой, подумаю над тремя вопросами, а когда вылезу снова, ты отложишь в сторону свою меланхолию и потрудишься ответить на то, что я придумаю».

«Ладно, коли они покажутся мне разумными».

В конце концов Уилл Соммерс высунулся из-за портьеры, изображая из себя шута на подмостках, выступающего на потеху зрителям, и говорит: «Гарри, что же это такое: чем оно меньше, тем больше его боятся?»

Король погрузился в размышления и, чтобы подзадорить шута, сказал: «Не знаю». Уилл сообщил: «Это маленький мост над глубокой рекой». Король улыбнулся: «Что дальше, Уильям?»

«Ха, вот оно: чье ремесло самое чистое?»

«Ха, — ответил король, — того, кто делает фрукты в сахаре, ибо он имеет дело только с чистой водой и одет в платье из самого чистого белого льна, когда продает свою работу».

«Нет, Гарри, ты далек от истины».

«А каков твой ответ?» — спросил король.

«Ха, это штукатур!» — произнес Уилл.

«Не может быть! — воскликнул король. — Вот глупость! Он же трудится по локоть в грязи!»

«Ага, но перед тем, как сесть поесть [14], он всегда моет руки!»

«Говорю тебе, Уилл, глупые твои мозги».

«Гарри, на мой взгляд, их вполне хватит, чтобы выставить дураком человека поумнее тебя». Король улыбнулся и потребовал третий вопрос.

«Ответь мне, Гарри, коли сумеешь, что может родиться на белый свет без жизни, без головы, без губы и без глаза, а все равно нестись с грохотом по всему миру до самого дня своей смерти?»

«Вне всяких сомнений, это — чудо, и оно мне не-ведомо».

«С чего бы, — воскликнул Соммерс, — ведь это обыкновенный пердёж».

На это король разразился таким приступом смеха, что поспорил с шутом, пообещав дать ему все, что ют пожелает.

«Спасибо Гарри, — прозвучало в ответ, — когда мне что-то понадобится, я знаю, где это найти, сейчас-то я пи в чем не нуждаюсь, но настанет и мой день. Ибо каждый человек видит свой конец, но ничего не знает о своем появлении». Король понял смысл его слов и с удовольствием отправился на покой, а Уилл уложил его спать в окружении спаниелей.

О том, как добрый шут Уилл Соммерс занял у кардинала десять фунтов, чтобы заплатить долги самого кардинала

В условленное время в Виндзоре, во дворе часовни король обедал вместе с кардиналом Уолси — а пришелся этот обед как раз на ту пору, когда кардинал пекся о возведении своей гробницы. У ворот замка собралась целая толпа народу, просившего милостыню. Обед уже почти закончился, когда мимо проходил Уилл. Король и кардинал окликнули его — такой значимой был Уилл персоной. Да и самому Уиллу это пришлось по душе. Уилл входит внутрь, видит, как король обедает, а кардинал при нем, и вот — дабы унизить того, к кому никогда не питал любви, — говорит:

— Гарри, одолжи десять фунтов.

— Зачем тебе, — спрашивает король.

— Заплатить паре-тройке кредиторов кардинала, я им дал слово, и вот теперь они пришли за своими деньгами. Поэтому и платить надо.

— Даю голову на отсечение, Ваше величество, — воскликнул кардинал, — ни один человек не смеет потребовать с меня ни пенса на законных основаниях.

— Ну нет, — отвечает Уилл, — давай десять фунтов, если я ими оплачу счета, по которым за тобой не числится долгов, я дам тебе взамен двадцать.

— Так и поступим, — сказал король.

— Сеньор, — отвечает кардинал, — я не знаю никого, кому бы был должен. — С этими словами он вручил Уиллу Соммерсу десять фунтов. Уилл отправился к воротам, раздал деньги бедным и пришел с пустым кошельком назад.

— Вот кошель, кредиторов твоих я удовлетворил, да и слово свое сдержал.

— Кто забрал деньги? — спрашивает король. — Небось, пивовар или пекарь?

— Ни тот, ни другой, Гарри, — отвечает Уилл Соммерс, — пусть лучше кардинал расскажет мне, кому он завещал свою душу?

— Богу, конечно!

— А свое имущество?

— Беднякам!

— Вот и поплатился! Видишь ли, Гарри, публичное признание предполагает столь же публичное наказание. Можешь распорядиться его головой по своему усмотрению. Я оплатил его долг перед бедняками, собравшимися у ворот. Его каменное сердце не растопить никакими мольбами, зато он готов заложить свою голову и даже дать мне денег, только бы поспорить, будто за ним должок не числится. Сам ведь знаешь: я беден, и нет у меня ни кола, ни двора, а все, что отдашь бедным, Бог возвратит тебе десятикратно. И пока он тут в роли моего поручителя, лучше арестуй его, а не то он повесит меня, как только мне представится возможность отплатить долги перед тобою. Король засмеялся, услышав подобную шутку, да и кардинал притворился, будто ему смешно. Хотя горестно ему было вот так запросто расставаться с десятью фунтами… Впоследствии Уилл Соммерс шутил над ним и того пуще, ибо на дух терпеть его не мог. Кардинал голову был готов отдать за то, чтобы посчитаться с шутом, но вышло иначе — и кардинал отправился на тот свет, приняв яд.

О том, как добрый шут Уилл Соммерс откушал молочный десерт, не воспользовавшись ложкой

Во времена Уилла Соммерса жил при дворе один шут, который благодаря своему заискиванию получил немало наград и подарков и скопил себе так целое состояние, за что его Уилл Соммерс просто ненавидел. Но, по правде говоря, шутам и так-то с трудом удается избежать стычек друг с другом: коли один бродяга постучался в дверь, то другому самое время из дома.

А был этот шут рослым детиной с громким голосом, длинными черными волосами, и огромной круглой бородой. Уилл Соммерс все время искал случая, как бы его унизить. И вот когда шут развлекал короля своими фокусами, Уилл вошел, держа в руках сливки и булку:

— Гарри, ложку не одолжишь?

— Дурак, — ответил шут, — руки-то тебе на что? Пошевели руками — будет кошель с медяками.

Он имел в виду, что так можно добыть кусок пожирнее.

— Лапами себе в рот пихать — это только звери себе позволяют. А еще, знаешь ли, у зверей в обычае и других принуждать делать то, что вытворяют сами.

— Уилл, — говорит король, — сам видишь, нет у меня ложки!

— Знаю, Гарри, потому и прошу! По мне, лучше уж (не подумай ничего дурного) не было бы у тебя языка — как бы ты тогда приказал подарить этому шуту новое платье? Ну да ладно, надо же мне как-нибудь съесть свои сливки.

Король, шут и все остальные собрались вокруг, чтобы посмотреть, как он справится с этой задачей. А Уилл принялся рассуждать о том, что сначала полагается есть за Гарри, потом надо успеть позаботиться о себе, тост за даму, опять же не забыть про себя, а прочим можно распоряжаться, как заблагорассудится [15]. Само собой, детина-шут оказался в сливках и крошках по самые уши, и голова и борода у него стали белые, даже глаз не было видно. Опасаясь последствий, Уилл Соммерс поспешил убраться восвояси. Шут в гневе вытащил кинжал и стал возмущаться.

— От чего это ты так возбудился? — воскликнул король. — Ну-ка, схватить его! И хотя ты обнажил свой кинжал прямо здесь, уберешь его обратно за пазуху в более подходящем месте! [16]

Несчастный и униженный шут надолго попал в немилость, и, хотя Уилл Соммерс, в конце концов, постарался вернуть его обратно ко двору (сначала разбил ему голову, а потом позаботился о том, где добыть пластырь), этому фокуснику уже никогда не позволяли приближаться к королю, ведь он был слишком опасным человеком, способным обнажить оружие в присутствии его величества.

Шутки Джека Скоггина

Однажды Скоггин послал Джека — бедного ученого и своего слугу — на ярмарку в Оксфорд: купить четыре свежих селедки на один пенни, сказав напоследок: «Или покупай четыре на одну монету, или не приноси ничего вовсе». Джек смог купить только три, с тем и пришел домой. Скоггин встретил его на пороге вопросом: «Ну и сколько же селедок ты принес?» — «Всего три, потому что никто за пенс четыре не отдавал». Тогда Скоггин заявил, что ему и одной не надо. Джек ответил: «Сэр, вот ваш пенни, а селедки я заберу себе». Пришло время обедать, Джек поставил перед своим хозяином хлеб и масло, пожарил селедку, сел в самом конце стола и принялся есть свою рыбу. Тут Скоггин и говорит: «Дай мне одну селедку, а в другой раз я с тобой поделюсь». — «Хотите одну селедку, это обойдется вам ровно в пенни». — «Брать столько у тебя совести не хватит!» — «По совести, вы и куска не получите, пока мой пенни не вернется назад». Пока они спорили, Джек управился со своей селедкой. Но тут Скоггин увидел, что к нему в дом направляется магистр из Оксфорда, его, Скоггина, сотоварищ, и тут же сказал Джеку: «Давай-ка, поставь тарелку с рыбьими скелетами передо мной». — «Сэр, — ответил Джек, — это будет стоить вам ровно пенни». — «Ты чего, отродье, меня позоришь!» — «Никак нет, отдайте мне мой пенни и забирайте себе кости, а не то я все расскажу!» Скоггин сунул Джеку его пенс, и слуга выставил перед ним на стол три рыбьих скелета, как раз в этот момент вошел магистр, и Скоггин приветствовал его из-за стола словами: «Пришел бы раньше, и тебе бы свежей селедки досталось!»

Скоггин постоянно нуждался в деньгах и никак не мог придумать, откуда бы их достать. Вот тогда он решил притвориться врачом, растер гнилой кол в порошок, наполнил им коробку, отправился в воскресенье в церковь и объявил женщинам, что у него есть порошок, с помощью которого можно истребить всех блох в стране. Каждая хозяйка купила на один пенни. Скоггин убрался восвояси, едва закончилась месса. Женщины разошлись по домам, посыпали порошком постели, но… блохи никуда не исчезли.

Как-то раз Скоггин оказался в воскресенье в той же самой церкви. Одна из женщин заметила его и сказала другой: «Это тот, кто надул нас с порошком от блох». — «Да, это он и есть». Когда месса кончилась, женщины собрались вокруг него и принялись попрекать: «Добрый человек, зачем ты обманывал нас, торгуя порошком, убивающим блох?»

«Как же так, — ответил Скоггин, — разве ваши блохи не передохли?»

«Нет, развелось еще больше, чем раньше!»

«Меня это удивляет, наверняка вы неправильно использовали порошок».

«Мы просто посыпали им наши кровати и наши спальни!»

«Да! Каким дураком надо быть, чтобы купить вещь, не поинтересовавшись, как ею пользоваться. Говорю вам, надо было взять каждую блоху за шкирку, а когда она зевнет, всыпать порошок ей прямо в пасть. Ни одной бы в живых не осталось».

Хозяйки запричитали: «Мы не просто потратили деньги зря, но и позволили посмеяться над своим усердием».

Однажды Скоггин сидел у старого священника за обедом. Священник принялся задавать Скоггину вопросы в надежде отвлечь этим его внимание, но Скоггин не хотел терять драгоценного времени и, наполняя свою утробу, отвечал весьма кратко.

«Что у тебя за платье?»

«Чужое».

«Какое вино ты пьешь?»

«Сухое».

«Какое мясо ешь?»

«Бычье».

«Тебе понравилось вино?»

«Вполне».

«Дома такое пьешь?»

«Нет».

«А что по пятницам ешь?»

«Яйца».

Во время подобного разговора рот Скоггина был постоянно занят, с таким усердием он отправлял себе внутрь один кусок мяса за другим.

Скоггин расхаживал туда-сюда по королевскому дворцу — рукава у него болтались, куртка сидела криво, шляпа съехала набок, — все только и потешались над ним. Одни говорили, что он добросовестный человек и ходит опрятным. Другие утверждали, что он шутовское отродье, которое как следует и одеться не может. Каждый настаивал на своем. В конце концов Скоггин произнес: «Господа, недурно вы меня хвалите, но вот одной детали подметить так и не смогли». — «В чем дело, Том?» — «К смеху сказать, я ведь косоглаз!» — «И что из того?» — «Я-то наблюдал за оравой жуликов, а вы, потешаясь надо мной, сами выставили себя дураками».

Скоггин раздобыл жирную свинью и заколол ее прямо под стенами замка, неподалеку от королевских ворот. Развел большой костер, достал огромный вертел, надел на него свинью, поставил жариться, притащил двенадцать фунтов масла и принялся из ковша поливать свиные ляжки. Люди стали подходить к нему и спрашивать, зачем он маслит свиную задницу, а Скоггин отвечал: «Я поступаю так же, как короли, лорды и все остальные люди: тот, у кого достаток, должен получать еще больше, а тот, у кого ничего нет, пусть ни с чем отправляется прочь. Эту свинью не к чему маслить, она и так жирная, вот поэтому ей и достанется еще больше».

Однажды Скоггин пришел к его королевскому величеству и испросил разрешения подходить в любое время и шептать королю на ухо: «Ave Maria, gratia plena, Dominus tecum». Король позволил, но предупредил, что так не следует поступать, когда он занят важными делами. «Уж нет, — сказал Скоггин, — я сам стану определяться со временем. Прошу Ваше Величество позволить мне заниматься этим на протяжении двенадцати месяцев». — «Я согласен», — ответил король.

Многие придворные хотели, чтобы Скоггин замолвил за них словечко, поэтому его стали одаривать

подарками, и за год Скоггин сколотил приличное состояние. Время было на исходе, и тут Скоггин пригласил короля к себе домой, разговеться. Король пообещал прийти. Скоггин приготовил для короля стол, выставил золотую и серебряную посуду, понатыкал золота по всем углам комнаты, даже на кровати. Король пришел, увидел посуду, золото и серебро и спросил Скоггина, как тому удалось разжиться подобным образом. Скоггин ответил: «Нашептывая Ave Maria вам на ухо! Видите, сколько мне удалось нажить всего шестью словами, что же говорить о тех, кто ежедневно видится с Вашим Величеством и закидает в Вашем королевском совете!

Однажды Скоггин шутил с королевой: «Мадам, богатство: золото, серебро и драгоценные камни, — и достоинство, вот что соблазняет мужчин, а женщин и подавно. И это очень горько, потому что женщина легко может поддаться искушению или совсем поглупеть». На что королева ответила, что порядочную женщину не соблазнят ни золото, ни серебро, ни прочие богатства. «А коли благородный рыцарь или лорд предложил сорок тысяч фунтов за то, чтобы с вами поразвлечься, каков был бы ваш ответ?» — «Даже если бы любой мужчина, из всех, какие только живут на свете, предложил бы мне сто тысяч фунтов, я бы не рассталась со своей добродетелью». — «А если бы он вам дал сто тысяч раз по тысяче фунтов, что бы Вы сделали?» — «Это слишком серьезная сумма, чтобы совершать глупости». — «А если человек отдал бы Вам этот дом, наполненный золотом?» — Тут королева и говорит: «Женщина сделает за это все, что угодно!» — «Во! Коли у мужчины много добра, так можно поиметь и королеву!» — воскликнул Скоггин.

Королеве сильно досадили эти слова. Выходит так, что не к добру шутить с лордами и дамами, а все потому, что если человек прям и говорит правду то не миновать ему гибели за свои труды.

Когда Скоггин был отправлен королем в изгнание, он переехал во Францию ко двору французского короля и стал шутить там. Вышло так, что один джентльмен обещал даме прийти к ней в постель в девять часов вечера, уговорились, что он встанет у двери ее спальни и примется царапаться и скрестись, как собака, а потом залает. Скоггин подслушал их уговор и еще до наступления девяти встал под дверью, принялся скрести ногтями и завывать как собака. Женщина поднялась и пустила его внутрь. Немного погодя пришел и джентльмен, который тоже стал скрестись и лаять. Скоггин вылез из кровати, подошел к двери и прорычал: «Вав, вав!» Вот так француженка полюбила англичанина. Посему в подобных случаях человеку не следует посвящать никого в свои намерения, а не то он будет обманут.

Однажды Скоггин уверил французов в том, что может слетать в Англию и обратно, для чего они принесли ему немало гусиных крыльев, которые он привязал к рукам и ногам. Вот в таком виде он поднялся на высокую башню, растопырил крылья, как будто в полете, а потом спустился обратно вниз, объявив, что перья ему не в пору, и лучше полетит-ка он завтра. Утром он опять поднялся на башню и увидел, что снизу собралось немало народу посмотреть, как он летает. Скоггин почистил крылья и сказал: «Что-то перья не по размеру, приходите завтра, и я полечу». На следующее утро Скоггин поднялся на башню, почистил крылья и крикнул: «Домой, дураки, домой! Думаете, я хочу ради вашего удовольствия свернуть себе шею? Так вот нет!» Но тут один француз возмутился и объявил Скоггину: «Завтра ты увидишь, как я слетаю в Париж!» Он взял себе крылья, поднялся на башню, растопырил их, свалился вниз и полетел прямо в ров, которым была окружена башня. Все бросились доставать его из воды, а Скоггин протянул ему руку со словами: «Сэр, добро пожаловать к нам назад из Парижа, кажется, в дороге вас застиг дождь». Посему каждый должен знать: быть дураком не так-то легко, и в награду за этот труд получаешь насмешки.

Однажды французский король, отправляясь в уборную, пригласил с собой Скоггина. Тут король Скоггину и говорит: «Оглянись-ка и посмотри, кто сзади изображен». Скоггин посмотрел и ответил: «Портрет похож». — «Видишь, как я поступил с портретом твоего короля!» Надо сказать, что Скоггин увидел" там портрет короля Англии и ответил королю Франции так: «Господи Иисусе! Во чудо! Интересно, что бы вы стали делать, столкнувшись с королем Англии лицом к лицу, если один его портрет наводит на вас такой страх, что вышибает из вас все дерьмо наружу?» Французский король изгнал Скоггина из Франции, и ему пришлось возвратиться обратно в Англию.

Возвратившись назад, Скоггин явился к королю в туфлях, наполненных французской землей — ведь ранее король повелел ему больше не ступать на английскую землю. Однако это не помогло, и Скоггин поселился в Кэмбридже, «ибо с помощью господина Эверида, бывшего ему другом, он смог заполучить комнатку в Колледже Иисуса».

Скоггин изнывал в Кэмбридже от скуки и никак не мог найти себе дела — ведь король приказал больше не показывать свое лицо ему на глаза. Наконец, он достал медвежью лапу и бычье копыто, которые привязал к своим ступням. Потом взял в руку конское копыто, а собственную ладонь решил использовать вместо четвертой лапы. Скоггин затаился рядом с королевским дворцом и вот однажды ночью выпал снег. В полумиле от дворца Скоггин встал на четыре лапы или ноги, сделал круг и спрятался в заброшенном доме, где была печь. Сам залез внутрь, спустил штаны и высунул наружу свою голую задницу.

Поутру, когда обнаружили следы загадочного зверя, разумно поступил тот, кто отправился ко двору, чтобы сообщить королю об этом диковинном чудище. Король и его свита отправились на охоту. Повсюду раздавался лай собак, трубили в рог, и вот, в конце концов собаки загнали зверя. Король и лорды отправились прямо на их лай, прискакали к старому дому, где увидели печь, откуда Скоггин показывал свой голый зад.

— А это еще что за жулик? — спросил король.

— Это я, сэр, — ответил Скоггин, — я тот самый, чье лицо вы больше не желаете видеть, вот мне и пришлось повернуться к вам своим задом.

— Ну, плут, за подобную проделку тебя повесят, — сказал король.

Тут Скоггин выбрался из печи, натянул штаны и сказал:

— Прошу вас об одной милости, коли быть мне повешенным, позвольте уж выбрать дерево, на котором мне предстоит висеть.

— Я согласен, — сказал король.

Четверым было поручено повесить Скоггина. Скоггин запасся бутылкой вина, вялеными фруктами, мармеладом, зеленым имбирем и сказал тем, кто был назначен его повесить: «Господа… в Виндзорском лесу — отменные деревья, вот туда я и отправлюсь». Скоггин шел впереди, осматривал дубы и прочие деревья, закусывал фруктами, мармеладом, понемногу отпивал из бутыли и приговаривал: «Бог-то знает, каково умирать насухую!»

Наступила ночь, сопровождавшие, у которых за весь день во рту не побывало ни кусочка мяса, падали от усталости. «Любезный Скоггин, ночь уже на дворе, а мы за сегодня ничего мясного не съели, и где заночуем — никому не ведомо. Ты уж выбери не одно дерево, так другое, на котором тебя повесить».

«Господа, — сказал Скоггин, — что вы так торопитесь меня вздернуть? Прикажи повесить лучшего из вас — он пуще меня опечалится». Скоггин продолжал плутать тут и там до самой глубокой ночи и вдруг сказал: «Вот дерево что надо. Приляжем под ним до утра». Сопровождающие ответили: «Мы так устали, что и не знаем, как быть».

«Слушайте, вы вроде как добрые люди, отправляйтесь к нашему королю и передайте ему, что я никогда не выберу себе дерева, на котором меня повесят. А теперь — прощайте. Безумный он человек — мог спасти свою собственную жизнь, да только убьет себя сам» [17].

Избежав повешения, Скоггин постарался какое-то время не попадаться королю на глаза, однако ему очень хотелось заслужить прощение. Однажды, когда король с королевой путешествовали по стране, Скоггин разлегся возле дороги, притворившись умершим. Стоило королевскому кортежу остановиться, как слуга Скоггина объявил: хозяин будто бы молил перед смертью простить его за все проступки.

«Бог простит, и мы прощаем его!» — ответили король с королевой.

Скоггин вскочил и произнес: «Спасибо, Ваше Величество! Больше я не стану досаждать вам: куда сложнее сберечь старую дружбу, чем завести новую!»

Тем не менее Скоггин был прощен.

Умирая по-настоящему, Скоггин сказал: «Господи Благой, благодарю Тебя за все милости. Но, господа, скажу вам всем, кто стоит сейчас вокруг меня, как бы я хотел дожить до того, чтобы вкусить рождественского пирога, а там уже можно и умереть. Ведь в рождественском пироге такое вкусное мясо… А еще прошу, чтобы меня похоронили в восточной части Вестминстера, под свинцовым водостоком, ибо на протяжении всей своей жизни я так любил хорошо выпить». Там его похоронили, и это именно там старый и мудрый король Генрих VII возвел одну из самых великолепных часовен на свете.

Джек из Дувра, его любознательные поиски, или Частный розыск глупейшего из всех английских глупцов

Любознательные поиски Джека из Дувра

Джек, весельчак из Дувра, предпринял частный розыск, желая обнаружить короля всех глупцов. В своих поисках он посетил все крупнейшие города Англии, а когда вернулся домой, его самого признали самым выдающимся из всех глупцов. И вот, утомленный пестротой и разнообразием увиденного, он решил все же найти где-нибудь такого простофилю, чтобы оказался еще поглупее его самого. Прибыв с таким намерением в Лондон, он отправился в собор Святого Павла, где и стал неспешно прогуливаться по центральному проходу в самом меланхолическом расположении духа в компании капитана Тингата и его приятелей. Здесь-то его и пригласили отобедать в покоях герцога Хамфри. Среди прочих крепких желудков, что собирались посетить сей щедрый пир, было и целое сборище поэтов, не имеющих ни пенса за душой. А поскольку поэты известны своим веселым нравом (что, впрочем, для всеобщего процветания все равно что огонь для соломы), Джек с радостью принял это приглашение. От поэтов происходит множество всевозможных глупостей и нелепиц, и Джек надеялся, что они-то и помогут ему в поисках короля всех глупцов, которого он так давно ищет. И вот, желая скоротать время за обедом в приятной беседе и предупредить их чрезмерное усердие при поглощении разнообразнейших кулинарных изысков, Джек поведал поэтам о своих шутовских поисках. Они немало обрадовались случаю повеселиться, ибо смех способствует хорошему пищеварению не меньше, чем кружка сухого белого вина с сахаром. Люди недалекого ума, они тотчас же принялись за свои собственные поиски вышеупомянутого короля глупцов, почитая свое усердие за благое желание оказать помощь Джеку и облегчить его тяжкое бремя. Слабые мозги ныне можно найти повсеместно, поэтому им было из чего выбирать. Вот как начался их поиск.

Глупец из Херефорда

— Однажды довелось мне, — начал один из собравшихся, — посетить город Херефорд. Там я остановился в гостинице, где мне и рассказали, что неподалеку проживает один джентльмен, до того слабоумный, что готов поверить любой нелепице, какую ему ни расскажут. Отправившись к нему под каким-то незамысловатым предлогом, я имел возможность свести знакомство с этим господином, и не напрасно, потому что в течение трех последующих дней я столовался в его доме и получил там великолепное развлечение. Я — путешественник, а потому среди прочих нелепиц я рассказал ему о том, что колокольня из Бернвуда, что в Эссексе, проплыла под парусом до самого французского Кале, после чего вернулась на свое законное место. В другой раз я поведал ему о том, что в Шервудском лесу в Ноттингемшире были замечены пять сотен галер, принадлежащих испанскому королю, прибывших для осады Робина Гуда, а сорок тысяч священников совершили церковный обряд, взяв в руки веточки бузины и забросав ими галеры. А потом я ему рассказал, как Вестминстерское аббатство было выслано в Стаффордшир по подозрению в измене. И наконец, я уверил его в том, что в Кентербери есть лудильщик, которого велено было затравить до смерти за то, что за один год он наплодил двадцать два ребенка. Услышав последнюю историю, этот человек взял лошадь и отправился в Кентербери, надеясь уличить меня во лжи. Я тоже оседлал свою лошадь и отправился за ним, чтобы убедиться в его глупости.

— Что же, — сказал Джек из Дувра, — весьма любопытная глупость, однако короля всех глупцов я еще не нашел.

Глупец из Хантингтона

— А мне однажды довелось побывать в Хантингтоне, — продолжил другой, — и там я услышал историю про одного башмачника, у которого было двое малолетних сыновей. Так высоко он занесся в своих мечтах, что пожелал обучить их грамоте, дабы, войдя в возраст, они могли лучше позаботиться о себе. Когда миновал год с начала их обучения в школе, башмачник стал их спрашивать.

«Мальчик мой, — так обратился он к одному сыну, — как твои уроки? Что ты изучаешь?»

«О отец, — отвечал ему мальчик, — я только что закончил благодать».

«А ты?» — обратился башмачник ко второму сыну.

Тот отвечал, что остановился на дьявольских кознях.

«Господи спаси, — воскликнул башмачник, — чему это учат моих детей? Для одного закончилась благодать, а другой остановился на дьявольских кознях!»

И он забрал обоих детей из школы, приставив их к своему ремеслу.

— Что же, — сказал Джек из Дувра, — весьма любопытная глупость, однако короля всех глупцов я еще не нашел.

Глупец из Бедфорда

— Немного лет прошло с тех пор, — начал третий рассказчик, — как я побывал в Бедфорде. Как раз в ту пору женщины городка решили состязаться друг с другом в том, чье же одеяние лучше. Та из женщин почиталась победительницей, чей наряд был самым прихотливым, да к тому же сшитым из самой дорогой и тонкой материи. Была среди тамошних женщин одна, жена местного торговца тканями, которая, хотя и не могла тягаться с остальными в богатстве верхнего платья, решила всех поразить своими нижними одеждами. Посему, в то время как другие носили шерстяные либо шелковые чулки, она смастерила себе пару чулок из великолепного атласа, которые и надевала всякий раз, выходя за порог к своим знакомым и соседям. И о ней стали судачить по всей округе. И долгое время она считалась победительницей женского состязания, превзойдя одеянием всех своих соперниц. Но слушайте, чем закончилась вся эта история. Ее супруг, мужчина уже в годах, но все еще по-молодому игривый, заглянул как-то раз в свои расходные книги и обнаружил излишние расходы на сумму в пять фунтов. Когда же наступила пора ему идти к господину мэру Бедфорда, он стал просить отсрочки по платежам. Но мэр, наслышанный о причудах его жены и зная, что она вышла победительницей в женском состязании, не пожелал предоставить ему отсрочку. Мэр сказал так:

«Послушайте, сэр, ведь супруга ваша превзошла всех женщин в смелости и смекалке, разве это не означает, что и вам следует превзойти всех мужчин в исполнении своего долга перед королевой? Боже правый, на ней атласные чулки! Ни шерсть, ни шелк не хороши для нее, чья же в том вина?» На что тот человек ответил:

«Будьте же милосердны, сэр, и простите меня. Я уже в летах, а женился на молоденькой резвушке. Что ж, не я первый, не я последний. Но молодость, соединяясь со старостью, всегда требует для себя отдушины. Признаюсь вашей милости, что лучшие мои дни в прошлом, а значит, я уже не могу порадовать свою жену там, что повыше колен. Что же остается? Радовать ее там, что пониже колен!»

От таких речей мэр пришел в веселое расположение духа и даровал тому человеку желаемую отсрочку. — Что же, — сказал Джек из Дувра, — весьма любопытная глупость, однако короля всех глупцов я еще не нашел.

Глупец из Бекингема

— Жил однажды в Бекингеме, — так начал следующий рассказчик, — один молодой человек, который долгое время домогался, с намерением жениться, одну богатую вдову из того же города. Он потратил много денег, но все напрасно, потому что после всех усилий он добился ее расположения не больше, чем в первый день знакомства. И вот молодой человек, не желая покамест отступаться от своих намерений, решил пойти другим путем — он поведал о своем несчастье одному родственнику, джентльмену весьма веселого нрава. Тот взял дело в свои руки и отправился к вдове и сказал ей, что его кузен, ее давнишний воздыхатель, нашел-таки себе супругу и более не станет ей докучать своими ухаживаниями. В следующее воскресенье о предстоящей свадьбе будет объявлено в церкви, но молодой человек опасается, что эта дама, вдова, станет высказываться против этого брака.

«Нет, — отвечала вдова, — клянусь вам, что ни я, никто другой от моего имени не станет возражать». Тогда пожилой джентльмен протянул ей пачку банкнот на сумму двести фунтов, чтобы она положила на нее руку и поклялась, что ни она сама и никто от ее имени не станет сейчас или когда-либо впредь возражать против этого брака. Завершив это дело, джентльмен откланялся и поспешил к своему кузену. Тот, не откладывая дело в долгий ящик, заказал на ближайшее воскресенье в церкви объявление своего брака с этой вдовой. Наступило воскресенье, вдова поднялась рано поутру, нарядилась в свое самое лучшее платье и поспешила в церковь, чтобы узнать, на ком это решил жениться ее старинный воздыхатель. Когда же служба окончилась, вдова, совершенно того не ожидая, вдруг слышит собственное имя вкупе с именем того человека! Она была так смущена, что не знала даже, что и предпринять, однако из страха нарушить клятву не стала возражать. Так ей пришлось дать свое согласие, и вот назначили день и сыграли свадьбу. Этот человек оказался заботливым мужем, и они жили вместе долго и счастливо, в любви и согласии.

— Что же, — сказал Джек из Дувра, — весьма любопытная глупость, однако короля всех глупцов я еще не нашел.

Глупец из Нортгемптона

— Жил однажды в городе Нортгемптоне один богатыйджентльмен, который строго соблюдал старые церковные заветы, — начал следующий рассказчик. — Он был очень добр к беднякам, и любой, кто только подходил к его порогу, получал щедрую милостыню. По поводу чего немало горевала его супруга, женщина жадная и скупая. И вот, путем бережного хозяйствования, она сумела скопить порядочную сумму денег и, не зная, как следует ее потратить, пришла к своему мужу. Женщина отдала мужу целый мешок золотых монет (с изображением архангела Михаила) и обратилась к нему с просьбой, чтобы он купил ей домик либо кусок земли, который стал бы ей подспорьем, коли случится так, что Бог призовет ее супруга к Себе. Зная скупой нрав своей жены, этот человек взял золото и обещал купить для нее дом.

Вышло, однако же, так, что спустя несколько дней он поменял это золото на мелкие серебряные монеты и стал щедрой рукой раздавать их бедным, какие только попадались ему на пути. Через весьма короткий срок от этих денег не осталось и следа. Жена же его полагала, что он занят поисками дома. Наконец, удивляясь, почему он ничего ей не сообщает, она, воспользовавшись подходящим случаем, задала ему вопрос о гом, где же находится тот домик, который он купил на ее деньги.

«О моя добрая жена, — отвечал муж, — этот дом — на небесах. На твои деньги я купил нам домик на небе, он никогда не разрушится, но будет стоять вечно».

Он хотел сказать, что, раздав деньги бедным, приобрел для себя и своей жены место на небесах, где вознаграждаются все добрые дела. Жена, однако, более никогда не отдавала ему своих денег, предпочитая тайно хранить их у себя.

— Что же, — сказал Джек из Дувра, — весьма любопытная глупость, однако короля всех глупцов я еще не нашел.

Глупец из Оксфорда

— Жил однажды в Оксфорде один весельчак кузнец, — начал следующий рассказчик, — которого в большой праздник пригласили на обед в дом благородного человека, что жил на расстоянии примерно двух миль от города. Этого кузнеца, весельчака и балагура, усадили за стол вместе с благородными и уважаемыми господами. На этот стол, помимо прочих яств, поставили и блюда с рыбами из породы триглов. Одну такую рыбу чрезвычайно большого размера поставили перед хозяином дома, благородным господином, а блюдо со второй, совсем маленькой рыбкой оказалось напротив нашего кузнеца. Тот же, будучи в самом веселом расположении духа и желая отведать крупной рыбы, взял в руки маленькую и поднес близко к уху, будто бы слушая, что она ему говорит. Увидев это, хозяин дома пришел в большое изумление и спросил, что это кузнец делает.

«О милорд, — отвечал тот, — хочется мне узнать новости о моем приятеле, который недавно утонул в море, вот о нем-то я и расспрашиваю эту рыбешку. А она отвечает, что не может мне ничего рассказать, ибо еще возрастом не вышла, но что есть у нее пожилая родственница, которая много знает о моем друге. А родственница эта лежит сейчас вон на том блюде, что стоит прямо перед вашей милостью, и я вас прошу позволить мне переговорить с нею немного».

Хозяину и его гостям эта шутка пришлась по вкусу, и они тотчас же передали кузнецу блюдо с большой рыбой. Кузнец получил желаемое, а все остальные были счастливы и довольны.

Глупец из Уорвика

Немного лет прошло с той поры, когда жил в Уорвике один простой крестьянин, и был он не из самой умной породы. Однажды, поднявшись с постели рано поутру, он обнаружил, что его лошадь загрызли крысы. Он очень опечалился и встревожился в своем сердце, потому что увидел в этом дурное предзнаменование и залог грядущих бед и несчастий. Тогда он отправился к своему соседу, чтобы спросить его мнения и совета. Ведь никогда раньше ничего подобного в его жизни не случалось. Сосед же, решив посмеяться над простофилей, отвечал ему так:

«Знаешь, дорогой сосед, в том, что ты рассказываешь, нет ничего странного. Вот если бы твоя лошадь напала на крыс и съела их, это было бы странно и необычно».

И бедный крестьянин, молча снеся насмешку, пристыженный, отправился восвояси.

— Что же, — сказал Джек из Дувра, — весьма любопытная глупость, однако короля всех глупцов я еще не нашел.

Глупец из Ковентри

Жил однажды в Ковентри оружейник, и в праздничный день явился к нему в дом искусный, но очень бедный музыкант (бедность — частая спутница тонких знатоков прекрасного). Надеясь на вознаграждение, музыкант предложил хозяину сыграть для него красивейшую и самую редкую музыку, какую только он слышал в жизни.

«Правда? — переспросил хозяин. — Что же, попробуй, и чем искуснее сыграешь, тем щедрее я тебя награжу».

Музыкант воспрянул духом и начал играть на своем инструменте торжественную и благородную музыку. Хозяин долго слушал, потом вдруг вскочил и бросился к себе в кабинет. Он провел в кабинете три или четыре часа, нимало не заботясь о том, что музыкант все еще играет в зале, надеясь на обещанное щедрое вознаграждение. Когда время уже шло к ужину, хозяин снова спустился в зал и стал прохаживаться перед музыкантом, не говоря при этом ни слова. Тот был в большом изумлении и, не получая ничего за свои труды, осмелился обратиться с просьбой к хозяину, чтобы он выдал ему обещанное вознаграждение.

«Но подумай сам, — отвечал ему хозяин, — награду, которую я тебе обещал, ты уже получил».

«Как же так? — удивился музыкант. — Я ничего от тебя не получал».

«Ты получил от меня удовольствие в обмен на удовольствие, — сказал ему хозяин, — потому что я дал тебе радость надежды в обмен на ту радость, которую доставила мне твоя музыка».

— Что же, — сказал Джек из Дувра, — весьма любопытная глупость, однако короля всех глупцов я еще не нашел.

Глупец из Лейстера

Как-то раз одному рыцарю, что проезжал верхом через Лейстер, пришлось спешиться и перейти реку. Когда он проходил пешком по улицам города, к нему подошел нищий и попросил у его светлости пенни во имя Господа.

«Один пенни? — переспросил его рыцарь. — Это слишком мелкая монета для благородного человека».

«Раз так, дай мне золотой!» — обрадовался нищий.

«А золотой — слишком большая милостыня для такого бродяги, как ты», — отвечал рыцарь.

Так отверг рыцарь обе просьбы как недостойные себя.

— Что же, — сказал Джек из Дувра, — весьма любопытная глупость, однако короля всех глупцов я еще не нашел.

Глупец из Ноттингема

Жил однажды в Ноттингеме один судья. Ехал он как-то раз по улице верхом, и повстречался ему на пути бравый Том-весельчак, который в своей заносчивости так близко подошел к господину судье, что его лошадь чуть не свалилась в канаву вместе с седоком. Разгневавшись, судья преградил злодею путь и спросил его, кто он такой.

«Э-э, приятель, я такой же человек, как и ты», — ответил Том-весельчак.

«Но кому ты служишь?»

«Кому я служу? Конечно же, Господу Богу!»

«Господу Богу? — переспросил судья. — Да он издевается надо мной! Бросить наглеца в темницу! Я научу его, как следует отвечать на вопросы».

Том провел в тюрьме всю ночь, а наутро его опять привели к судье.

«Ну как, — спросил его судья, — набрался ума-разума? Так кому ты служишь?»

«Я служу Богу», — ответил ему Том.

«Ну а больше ты никому не служишь?» — не унимался судья.

«Служу, — ответил Том, — я на службе у милорда графа Йоркского».

«Святой Боже, почему же ты сразу не сказал?»

«Но как же, приятель, я-то думал, что Бог для тебя важнее, чем граф Йоркский! Теперь-то я вижу, что свобода мне досталась не от Бога, а от милорда графа. Ему-то, а не Господу Богу я и буду служить впредь».

— Что же, — сказал Джек из Дувра, — весьма любопытная глупость, однако короля всех глупцов я еще не нашел.

Глупец из Линкольна

— Слышал я, — начал следующий рассказчик, — что жил когда-то в Линкольне один бедный человек. Его жена была такой сварливой, что вся улица уже устала слушать, как она кричит и бранится. И вот однажды, во время очередной перепалки, этот человек вышел из дому и сел на камень у порога. Он безропотно сносил ругань своей жены и страдал молча. А жена его только сильнее от этого раздражалась. И она пошла в комнату и вылила на него из окна содержимое ночного горшка. Увидев это, бедняга сказал:

«Ну да, конечно, так я и думал, что после такого сильного грома должен пролиться дождь».

— Что же, — сказал Джек из Дувра, — весьма любопытная глупость, однако короля всех глупцов я еще не нашел.

Глупец из Йорка

— Жил однажды в Йорке, — так начал свой рассказ следующий, — один веселый портной, был он добрым и гостеприимным хозяином, чей дом всегда был открыт любому. Как-то раз у него за столом, среди прочих гостей, оказался сельский джентльмен но имени мастер Пуляр. Хозяин захотел оказать внимание своему гостю и, когда представился подходящий случай, заговорил так.

«А скажите-ка, мастер Пуляр, — обратился он к гостю, — какой птице вы бы отдали предпочтение, куропатке или вальдшнепу?»

А на столе тогда стояло великое множество разнообразных блюд, приготовленных из лесной дичи.

«Думаю, куропатке».

«Не могу с вами согласиться, — сказал тогда портной, — по моему мнению, мясо вальдшнепа куда как вкуснее. Ведь у вальдшнепа и крылья пожирнее, и ножки пожирнее, и гузка потолще — в общем, вальдшнеп настоящая пулярка».

Все общество весело рассмеялось таким словам, а мастера Пуляра с тех пор звали не иначе как вальдшнепом.

— Что же, — сказал Джек из Дувра, — весьма любопытная глупость, однако короля всех глупцов я еще не нашел.

Глупец из Дурхама

У джентльмена из Дурхама состоял в услужении один человек. И был он вороватого и подлого нрава. Хозяин задавал ему самую черную работу — вычищать двор, подметать улицу, носить воду. Слуга начал потихоньку воровать из дома своего хозяина разные мелкие вещи, такая привычка и раньше за ним водилась. Но на этот раз его поймали на краже и привели к хозяину. Желая оправдаться, слуга стал говорить хозяину, что воровство — это его судьба, а ведь никто в целом мире не в силах противиться своей злой судьбе и доле.

«Ну что же, — сказал тогда хозяин, — значит, выпороть придется твою злую долю, а заодно и злую судьбу. И ничего с этим не поделаешь».

Слуга пытался возражать, что в его проступке виновата только злая судьба, на это хозяин отвечал, что наказывает его тоже судьба. Короче говоря, злая судьба этого бедняги распорядилась так, что его примерно выпороли, после чего выгнали со службы.

— Что же, — сказал Джек из Дувра, — весьма любопытная глупость, однако короля всех глупцов я еще не нашел.

Глупец из Вустера

В Вустере жила одна вдова. Однажды пришли к ней двое мошенников и вручили ей для хранения некую сумму денег, поставив при этом условие, что отдать эти деньги ей следует лишь тогда, когда оба они явятся за ними вместе. Однако через некоторое время к ней пришел один из двоих, одетый в траурное платье. Он сказал, что товарищ его умер и что он сам хочет Теперь забрать деньги. Простодушная женщина поверила рассказу этого человека и отдала ему деньги. Но не прошло и нескольких дней, как к ней явился второй и тоже потребовал своих денег. Узнав же, что его товарищ нарушил уговор и забрал все деньги себе, он обвинил в этом бедную женщину и потащил ее на суд в Лондон. Там бедная женщина, уже стоя перед судьей, сумела прорваться к барьеру и сама стала защищаться.

«Милорды, — начала она, — этот человек возводит на меня напраслину и обвиняет меня незаслуженно. Зачем он стал преследовать меня по суду, ведь я признаю свой долг и готова отдать ему деньги».

«Давай, — воскликнул истец, — больше мне от тебя ничего не надо».

«Но как же твое условие? — обратилась к нему женщина. — Ты сам говорил, что я могу отдать деньги только вам обоим, но никому в отдельности. Иди же приведи своего приятеля, и сразу получишь деньги».

Мошенник совсем растерялся и не знал, что и сказать. Он-то понимал, что его приятель теперь далеко и найти его не удастся. Поэтому пришлось ему отказаться от своего иска, да еще и выплатить той женщине судебные издержки и плату за вред и ущерб, нанесенные ей этим преследованием.

— Что же, — сказал Джек из Дувра, — весьма любопытная глупость, однако короля всех глупцов я еще не нашел.

Глупец из Нортумберленда

Жил не так давно в Нортумберленде один простачок. И такой он был недотепа, что не мог ни имени своего запомнить, ни сосчитать правильно хотя бы до двадцати. Однако же он знал назубок все церковные наставления и пересказывал их с таким блеском, на какой не способны и мудрейшие из мужей. Можно вспомнить вот хотя бы такой случай.

Шел как-то вечером этот человек по зеленому лугу и услышал ненароком, как пылкий молодой холостяк упрашивает юную молочницу пустить его к себе на ночлег. За какую услугу барышня просила у него пригоршню золотых.

«Эх, дружище, — воскликнул наш недотепа в великом изумлении, — дорого же тебе достанется твое раскаяние!»

Он-то решил, что после запретного удовольствия раскаяние наступает сразу же.

— Что же, — сказал Джек из Дувра, — весьма любопытная глупость, однако короля всех глупцов я еще не нашел.

Глупец из Вестмерленда

Жил однажды в Вестмерленде один незадачливый портной, или швец, которого как-то раз хозяин послал к джентльмену по имени мистер Тейлор Швец. Этот джентльмен остался должен хозяину за четыре парадных наряда. Однако же требуемой суммы у него дома не оказалось, а признаваться в этом он почел ниже своего достоинства. И тогда он решил хитростью отсрочить выплату долга. Когда посланец попросил у него причитающиеся деньги, джентльмен спросил его, чем тот занимается.

«Я, с вашего позволения, швец, занимаюсь шитьем», — ответил молодой человек.

«Швец — это такая фамилия, в нашей округе повсюду можно встретить какого-нибудь Швеца. Да вот хотя бы и я сам. Но из каких именно ты Швецов, ответь же мне. Швецы бывают разные — одни только по фамилии Швецы, есть еще Швецы-торговцы, есть и женщины Швецы, есть Швецы-мореходы, есть резчики, есть заплатчики, есть Швецы честные, а есть и вороватые».

Этим перечислением он вверг беднягу в такое недоумение, что тот совсем смутился и поспешил убраться восвояси, не получив ни ответа, ни денег.

— Что же, — сказал Джек из Дувра, — весьма любопытная глупость, однако короля всех глупцов я еще не нашел.

Глупец из Ланкастера

Жили однажды в Ланкастере два человека, пахарь и мясник. И вот по какому-то пустяковому спору они обратились в суд, как будто не могли решить это дело полюбовно. Судебные издержки обошлись обоим очень дорого, но дело так и не было решено. И вот наконец, к их обоюдному удовольствию, дело передали судье, который жил в том же городе. Стараясь расположить судью в свою пользу, оба наших приятеля стали осыпать его подарками. Пахарь, желая улестить судью, преподнес ему пару жирных курочек, чтобы тот заступился в суде за своего приятеля и встал на его сторону. Судья же, с благодарностью приняв подношение, пообещал тому все возможные блага, на какие только он окажется способен.

Мясник, прослышав, что пахарь пытался подкупить судью при помощи двух куриц, пошел и зарезал здоровенного хряка, коего и преподнес судье, желая склонить его на свою сторону во время разбирательства. Судья с благодарностью принял и эту взятку и пообещал мяснику то же самое, что раньше посулил пахарю.

Вышло, однако, так, что дело в суде выиграл мясник. Пахарь, узнав об этом, стал спрашивать судью, не забыл ли он о славных жирных курочках?

«Э-э, приятель, — сказал ему судья, — ко мне прибежал толстый боров и проглотил твоих курочек».

«Будь проклят этот боров, — воскликнул пахарь, — который вместе с курами пожрал и мое дело!»

— Что же, — сказал Джек из Дувра, — весьма любопытная глупость, однако короля всех глупцов я еще не нашел.

Глупец из Вурстешира

Жил однажды в Вурстешире один поэт, который посвятил книгу своих стихов доброму господину, проживавшему неподалеку. Этим он хотел заслужить его благорасположение и какое-нибудь вознаграждение. Поэт преподнес свое творение этому господину, тот же, приняв дар весьма благосклонно и любезно, ничего, однако, не сказал дарителю. Книгу же убрал в карман. Спустя какое-то время поэт, желая напомнить тому человеку о своих стихах, преподнес ему еще некоторые из своих великолепных творений, кои постигла та же участь быть спрятанными в карман. И не единожды еще несчастный рифмоплет старался напомнить тому человеку о себе, но все напрасно, он не мог добиться ни награды, ни признания.

Слушайте теперь, чем закончилась эта история. Джентльмен, понимая, что никакими способами не в состоянии отделаться от навязчивого поэта, решил ответить ему тем же. На листе бумаги он собственной рукой написал несколько строк по-латыни и, завидя, что поэт опять приближается к нему, послал ему эти стихи со своим слугой. Поэт с благодарностью принял этот дар, после чего прочел стихи вслух, громким голосом и с выражением, сопровождая свое чтение изящными жестами. Поэт выразил свое глубочайшее восхищение прочитанными стихами. После чего, подойдя ближе к тому господину, он достал из кармана несколько монет по два пенса каждая и протянул их собеседнику с такими словами:

«Такая награда, конечно, недостойна высокого дара вашей светлости, но это все, что у меня есть. Будь у меня больше, я дал бы вам больше».

Господин же, сраженный остроумием и смекалкой поэта, позвал своего казначея и приказал выдать поэту четыре золотых.

— Что же, — сказал Джек из Дувра, — весьма любопытная глупость, однако короля всех глупцов я еще не нашел.

Глупец из Виндзора

Гостил как-то раз в Виндзоре один доктор медицины, приехавший из чужих земель. И вот однажды пригласили этого простачка на обед к декану колледжа в Итоне. Поддавшись благодушному настроению, он спросил у господина декана, что же такого есть в его колледже чудесного и необычного, о чем мог бы он рассказать у себя дома по возращении на родину. И тогда декан позвал маленького мальчика, школьника шести лет от роду, и сказал так:

«Господин доктор, вы видите перед собой единственное чудо, какое у меня имеется. В чем вы сами сможете легко убедиться, если пожелаете задать ему какой-нибудь вопрос».

Доктор подозвал мальчика к себе и спросил его:

«Милый мальчик, чем же ты так поражаешь всех вокруг?»

«Своими мыслями», — ответил ему мальчик.

«Ну и о чем же твои мысли?»

«Мои мысли — обо мне, — отвечал мальчик, — и я хорошо знаю, что я — ребенок».

«А не думаешь ли ты о том, что ты — мужчина?» — спросил тогда доктор.

«Это не так-то просто, господин доктор, представить, что ребенок может быть мужчиной. Проще, наоборот, представить, что мужчина может стать ребенком».

«Это как же?» — спросил опять доктор.

«А вот как. Когда человек стареет и становится слаб разумом, тогда он и превращается в ребенка или, скорее, в дурачка».

«Воистину такое дитя не часто встретишь, — сказал доктор, с улыбкой глядя на мальчика. — Боюсь только, что он подобен летнему яблочку — что быстро зреет, то быстро и сгнивает. У тебя такой сильный рассудок сейчас, в юности, но я опасаюсь, что к старости его совсем не останется».

«Возможно, — ответил мальчик. — Однако не позволите ли вы мне ответить на ваши слова?»

«Разумеется, мой мальчик».

«Из ваших слов, господин доктор, я заключаю, что и вы в юности блистали умом».

Закусив губу, доктор отошел в сторону, весьма недовольный разумными замечаниями мальчугана и в кои-то веки чувствуя себя дураком.

— Что же, — сказал Джек из Дувра, — весьма любопытная глупость, однако короля всех глупцов я еще не нашел.

Глупец из Дерби

Случилось однажды так, что в дом одного джентльмена из Дерби пришел кузнец из Лондона. После обеда этот кузнец стал рассматривать буфет с посудой, где среди множества богатой и искусно сработанной утвари он заметил две серебряные чаши, которые приглянулись ему более всего. Одна была сделана в форме тигра, другая — в форме краба. Кузнец обратился к хозяину дома с просьбой одолжить ему на пару дней чашу в виде тигра, чтобы изготовить с нее копию. Хозяин согласился, и кузнец забрал чашу с собой и продержал ее у себя целых три месяца. Джентльмен, весьма недовольный таким поворотом событий, послал к кузнецу за своей чашей, и она была доставлена домой. Не прошло, однако, и нескольких дней, как кузнец вновь послал к джентльмену человека с просьбой одолжить ему на время вторую чашу, изготовленную в виде краба. Вот что сказал джентльмен этому посланцу:

«Будь любезен, дружище, передай своему хозяину, что я бы рад оказать ему любую услугу, но меня останавливает одно опасение. Посуди сам, тигр — это самый быстрый в мире зверь, а ему понадобилось целых три месяца, чтобы добраться из Лондона домой, в Дерби. А неповоротливому крабу, если только он выйдет за мой порог, на такое путешествие потребуется, должно быть, целых три года. А посему прошу твоего хозяина простить меня».

— Что же, — сказал Джек из Дувра, — весьма любопытная глупость, однако короля всех глупцов я еще не нашел.

Глупец из Шрусбери

Жил в недавние времена в Шрусбери состоятельный человек (так начал свой рассказ один из собравшихся), и содержал он постоялый двор. В доме своем он приютил некоего глупца, которого спросил однажды, каким ремеслом, по его мнению, занимаются все жители города. Отвечал тогда глупец, что, по его мнению, все они лекари.

«Лекари, вот как, — отвечал хозяин. — И сколько же ты поставишь?»

«Ставлю пять крон, — сказал глупец, — что через пять дней я представлю тому неопровержимые доказательства. В противном же случае — заплачу деньги». «Что же, — сказал хозяин, — или ты заплатишь, или заплатят тебе. Если же сумеешь подтвердить свои слова, я самолично заплачу тебе пять крон». «Согласен».

И вот на следующее утро он подвязал себе щеку тряпицей и, прижимая руку ко рту, отправился в город. Он мотал головой из стороны в сторону, будто бы терзаемый невыносимой болью. И пришел он наконец в лавку своего приятеля, торговца ножами. Сделав вид, что ужасно страдает и мучается от зубной боли, глупец стал спрашивать приятеля, не знает ли тот какого-нибудь надежного средства для исцеления оной. На что он получил незамедлительно совет, как справиться с таким недугом. Поблагодарив приятеля, глупец удалился. И таким же манером он обошел почти все дома в городе, испрашивая совета, как излечить зубную боль, и записывая в свою книжку все разнообразные средства, о которых ему говорили люди? Против каждого средства он записывал имя того, от кого получил совет. Обойдя все дома, глупец возвратился на постоялый двор. Он не стал снимать своей тряпицы и все так же делал вид, что сильно страдает. Хозяин, завидя его, стал вести такие речи: «Увы, бедный мой глупец, не печалься так сильно. Если все дело лишь в зубной боли, я тотчас же исцелю тебя».

«Прошу тебя, — сказал ему глупец, — потому что мучения мои невыносимы».

Но не успел хозяин сообщить ему, каким именно способом собирается он излечить зубную боль, как глупец сбросил свою тряпицу и залился громким смехом, говоря при этом так:

«Это и есть наилучшее средство, о котором я когда-либо слышал, ибо оно не только исцелило меня, но и сделало меня на пять крон богаче». «Каким же образом?» — спросил хозяин. «А вот каким. Я держал пари, что в нашем городе все жители — лекари, и я сумел найти доказательства, что так оно и есть. Ибо почти в каждом доме, куда бы я ни зашел, мне сообщали верное средство для исцеления зубной боли. А те, кто знает средства для исцеления болезни, — кто же они, если не лекари? И в доказательство сего взгляни, вот моя книга, куда я записывал все их советы».

Хозяин же, увидев, что проиграл пари, выплатил глупцу деньги.

— Что же, — сказал Джек из Дувра, — весьма любопытная глупость, однако короля всех глупцов я еще не нашел.

Глупец из Винчестера

Жил как-то раз недалеко от Винчестера (начал следующий рассказчик) один недотепа судья. И вот пришел к нему джентльмен, владелец соседнего имения, и стал жаловаться на дурное поведение и недостойную жизнь, какую вели в его владениях некоторые из низших чинов. Джентльмен просил, чтобы судья послал за ними и хорошенько бы их припугнул.

Судья пообещал все исполнить в точности и приказал явиться к себе всем бейлифам, констеблям и десятникам, а также церковным служкам, состоявшим на службе во владениях джентльмена.

Собрав всех в одном большом зале, судья взял свое ночное платье, подшитое с подкладки черными овечьими шкурами, и надел его наизнанку. Закрывши один глаз рукой, будто бы он ослеп, стал он бегать перед собравшимися и громко кричать: «Идет коза рогатая», как некоторые пугают детей. Все в страхе от него разбежались, и тем самым судья выполнил просьбу того джентльмена.

— Что же, — сказал Джек из Дувра, — весьма любопытная глупость, однако короля всех глупцов я еще не нашел.

Глупец из Глостера

В былые времена (стал говорить другой рассказчик) пришел в Глостер один человек, и очень хотелось ему раздобыть немного денег. Оказавшись однажды в компании рудокопов, повел он внезапно такие речи:

«Друзья мои, коли кто из вас желает обогатиться за счет бедняка, подойдите ближе. Есть у меня для каждого одна вещь, которая продается за шиллинг, но послужит она вам на целых пять крон, если только правильно станете ею пользоваться».

Рудокопы, прослышав эти речи, надеялись поживиться и стали бросать тому человеку шиллинги. Каждому, кто давал ему деньги, он отрезал по четыре ярда тонкой нити, моток которой держал для этого случая в кармане. И всякому, кто получал от него обрывок нити, он давал такой совет:

«Завидев шута либо мошенника, смотри, не дозволяй им приближаться к себе больше чем на длину этой нити. Такая осторожность позволит тебе спасти свои пять крон».

Поняв, как их одурачили, рудокопы стали смеяться.

— Что же, — сказал Джек из Дувра, — весьма любопытная глупость, однако короля всех глупцов я еще не нашел.

Глупец из Девоншира

Вскоре я покинул Глостер, и путь мой лежал в Девоншир. Во время моего пребывания там я познакомился с простым сельским пахарем, проживавшим в тех местах. И за его простодушие и доверчивость многие над ним насмехались и дурачили его. Среди прочих жителей округи был один алчный джентльмен, который возымел сильнейшее желание заполучить себе отличную дойную корову из стойла бедного пахаря. И джентльмен этот часто стал говорить в присутствии пахаря, что случись кому отдать этому джентльмену любое свое имущество по доброй воле, то вернется это имущество к своему владельцу в удвоенном размере еще до конца года. Бедный пахарь, уже много раз слышавший эти слова, решил заполучить двух коров вместо одной. Увидел он в этом большую для себя выгоду и отдал свою корову тому джентльмену.

Жадный же джентльмен принял корову с превеликой радостью, поставил в стойло вместе с другой своей скотиной, даже и не помышляя отдавать ее владельцу.

Бедный пахарь поспешил домой и день ото дня стал ждать, когда же коровушка вернется домой, да не одна. Наконец однажды вечером он услышал под окном, как мычит его корова. Она, оказывается, убежала из стойла богатого джентльмена, да еще привела с собой жирного быка. Увидев этакое чудо, бедный пахарь воздел руки к небесам и возблагодарил Господа:

«Вот как Господь наш творит Свое благо через добрых людей! Этот джентльмен, пожалев мою бедность и убогость, прислал мою корову домой не одну, и я несказанно рад принять его щедрый дар».

С этими словами он загнал корову в хлев, а быка заколол. Мясо его он засолил и хранил в бочках из-под пороха.

На следующее утро пахарь отвел свою корову к тому джентльмену и сказал ему:

«Вот, ваша милость, вчерашним вечером вы, исполняя данное мне обещание, привели мою корову домой, да не одну. Сегодня я опять вручаю ее вашей милости, надеясь и впредь на вашу доброту и благорасположение».

Джентльмен, не придавая особого значения этим словам, а посчитав за обычное слабоумие пахаря, взял его корову и опять поставил в стойло вместе со всякой другой своей скотиной. Корова же не забыла тропинки в свой родной дом и каждую неделю исправно возвращалась к пахарю, всякий раз приводя с собой товарища. Так продолжалось до тех пор, пока в бочках пахаря не оказались засоленными шесть или семь лучших быков из стойла джентльмена.

Когда дело открылось, джентльмен не смог ничего доказать и вернуть свое имущество.

По моему мнению, это весьма любопытная глупость, однако короля всех глупцов я еще не нашел.

Глупец из Корнуолла

И вот, продолжая свои частные розыски, я перебрался из Девоншира в Корнуолл. По прибытии туда услышал я историю об одном занятном рыцаре, что проживал в тех краях. Однажды собрал этот рыцарь на большой рыночной площади великое собрание рыцарей, эсквайров, джентльменов, йоменов и прочей знати. Все они собрались там, ожидая услышать от него какой-нибудь примечательный рассказ либо речь. Рыцарь же стал баловаться и дурачиться, сам будучи не в силах удержаться от смеха, начал выделывать разные гримасы, закатывая глаза то в одну сторону, то в другую, принимая такой вид, будто как раз собирается начать речь.

Вот наконец он глубоко втянул в себя воздух, потом засопел, как боров, и громко выпустил газы. После чего сообщил, что целью его как раз и было устроить дело так, чтобы столь грандиозный залп произошел в присутствии этого благородного собрания.

По моему мнению, это весьма любопытная глупость, однако короля всех глупцов я еще не нашел.

Глупец из Гемпшира

После чего я продолжил свое путешествие и отправился из Корнуолла в графство Гемпшир, в город Саутгемптон, где услышал я историю об одной нищенке. Проходила она однажды мимо дома голландца, проживавшего в том же городе, и увидела на крыльце обезьянку Джека. Обезьянка стала корчить ей рожи и попрошайничать.

На что старуха, рассудив по-своему, сказала так: «О милый мальчик, не следует тебе надо мной насмехаться и дразнить меня, потому что по своим годам я гожусь тебе в бабушки».

Эти слова услышал молодой человек, хозяин дома, и сказал ей:

«Матушка, ты ошибаешься, думая, что говоришь с ребенком».

«Так это не ребенок? А кто же?» — спросила нищенка.

«Это обезьянка Джек».

«Обезьянка Джек!» — повторила старуха.

«Господи Иисусе, чего только эти фламандцы не придумают, чтобы заработать деньги», — подумала она про себя. Старуха искренне полагала, что видит перед собой творение рук человеческих.

По моему мнению, это весьма любопытная глупость, однако короля всех глупцов я еще не нашел.

Глупец из Беркшира

Далее путь мой лежал из Саутгемптона в графство Беркшир, где, недалеко от Ридинга, прослышал я про одного полоумного доктора, который воспылал такой страстью к жене мельника, проживавшего неподалеку, что бедная женщина никак не могла отделаться от своего воздыхателя. Она объявила о том своему мужу, и вот как муж отомстил обидчику.

Однажды наш веселый мельник прикинулся сумасшедшим, будто совсем ума лишился. И его жене пришлось со всей поспешностью посылать за доктором. Доктор же, едва только его позвали, бросился со всех ног к этому притворщику — и для того, чтобы еще раз доказать свои чувства возлюбленной, и для того, чтобы отыграться на ее муже. Больной, который тем временем лежал в постели, едва только прослышал о визите доктора, изобразил такой сильный припадок безумия, будто бы в него вселилась тысяча дьяволов. Доктора привели к больному, и доктор добрыми словами стал его утешать, больной же кидал на него такие свирепые взгляды, будто хотел растерзать его и разорвать на куски. Друзья мельника тем временем осыпали доктора благодарностями и упрашивали его излечить припадки, которым подвергается больной, для коей цели они хотели, чтобы доктор рассмотрел жидкость, излившуюся из больного утром того дня. Доктор с охотой согласился. Для этой цели специально был заранее заготовлен большой сосуд с мочой жеребой кобылы, ее-то доктор и стал рассматривать. Он долго вглядывался в жидкость, ведь ничего похожего он еще в жизни не видел. И стали его одолевать сомнения в благополучном выздоровлении пациента. Доктор стоял в полном недоумении, не зная, что и сказать. Заметив его замешательство, друзья мельника отозвали его в соседнюю комнату и стали умолять, чтобы он раскрыл им свое истинное мнение о болезни их друга и о том, насколько серьезной опасности он подвергается. Доктору очень не хотелось сообщать о том, что он обнаружил, но все же, чтобы не оставлять их в неведении, он сказал так.

«Знайте же, — начал он, — за всю жизнь не встречалась мне более странная моча, чем эта, ибо то, что она показала, противно природе. Я увидел, что в его теле скрывается еще одно живое существо, это дитя, как я полагаю. И весьма я сим открытием опечален и призываю вас, его друзей, молиться Господу Богу, чтобы Он смилостивился над несчастным».

Жена мельника тоже была там. Действуя, как было заранее уговорено, она, прослышав такие вести, принялась кричать и голосить, вопила, что лучше бы ей никогда не родиться на свет, чем стать всеобщим посмешищем. Столь искусно она разыграла эту сцену, что всем показалось, будто она и вправду одержима бесами. В великом волнении она выбежала из комнаты, не слушая никаких уговоров вернуться.

Доктор же, завидя, в каком бурном волнении пребывает его дражайшая возлюбленная (она же из благих побуждений пошла на подобный обман), тайно пробрался в то место, где она скрывалась от глаз людских, и, заверив ее еще раз в своих чувствах, предложил ей такую сделку. Если она пообещает выйти за него замуж, он немедля сделает так, что ее страдания прекратятся, потому что муж умрет.

«Ответь согласием на мои ухаживания, и я приготовлю для него особое питье, которое очень скоро лишит его жизни».

Женщина, не желая отступать от намеченных действий, уговорила доктора остаться до утра в их доме, а уж поутру она даст ему свой ответ. Доктор со всем рвением принял ее приглашение.

И вот после ужина его провели в отведенную комнату, где он и приготовился ночевать. Не успел он, однако, еще улечься в постель, как в комнату, к бескрайнему изумлению доктора, ворвался сумасшедший мельник и принялся выделывать свои безумные коленца.

«Чего ты хочешь?» — обратился к нему доктор, охваченный страхом.

«Злодей! — вскричал мельник. — Не двигайся с места, или погибнешь от моего ножа!»

Доктор, понимая, сколь бесполезно и опасно перечить сумасшедшему, безропотно подчинился его воле. Мельник же, связав его по рукам и ногам, позвал своих друзей, которые явились переодетыми и, достав березовые розги, так отходили доктора, что не оставили на его теле и живого места. После чего они окунули его в бочку с рассолом по самые уши, и тут он забыл не только о своей любви, но и о себе самом. И в таком положении оставили они его до самого утра.

Поутру же привели хирурга, который при всем честном народе отрезал ему яички. Перевязав рану, они усадили его на чесоточную кобылу и отправили искать свое счастье.

По моему мнению, это весьма любопытная глупость, однако короля всех глупцов я еще не нашел.

Глупец из Эссекса

Из Беркшира я отправился в Эссекс, где, после долгих поисков и расспросов, удалось мне узнать об одной вдове, живущей неподалеку. Ее одолевали своими ухаживаниями четверо важных кавалеров — адвокат, купец, солдат и придворный. И все они пылали к вдове такой страстью, что ее отказы не имели для них никакого веса: они готовы были добиваться ее руки, даже если она сама того и не желала. Вдове же приглянулся более других придворный, и вот она, будучи женщиной хитрой и изворотливой, так разделалась с остальными тремя.

Пришла она тайно к адвокату и стала его утешать, говоря, что из всех своих воздыхателей избрала она именно его и никого другого она не желает себе в мужья.

«Однако тебе известно, как настойчиво преследуют меня другие претенденты, и поэтому нам следует отправиться в церковь втайне от всех, иначе не будет нам покоя. Поэтому завтра поутру я посажу тебя в мешок из-под муки, и мой привратник отнесет тебя прямо в Ченсфорд, где я сама уже буду дожидаться в мужском платье. Так мы сумеем избежать их преследований и обвенчаемся».

Адвокату пришелся этот план по душе, поэтому той же ночью, в три часа, он с готовностью забрался в мешок и там сидел.

Вдова же тем временем пришла к купцу и объявила, что хочет стать его женой, а более ничьей и что для этого он должен завтра рано поутру явиться в ее дом, одетый как привратник, и отнести в церковь мешок, в котором будет сидеть она сама. Купец с готовностью согласился исполнить ее план. Одевшись как полагается, он отправился с мешком в Ченсфорд, но в мешке-то, вместо вдовы, сидел адвокат.

Так вдова перехитрила двоих и отослала их в дальние края. Вслед за ними она отправила солдата, переодетого певцом, дабы он своей песней поведал об их глупости. Он отправился на том условии, что по возвращении вдова выйдет за него замуж. Эта надежда окрыляла солдата, и он с радостью отправился в дорогу. С неменьшей радостью вдова его провожала.

Смотрите же, в чем ее шутка: пока эти трое, как безмозглые фазаны, направлялись в Ченсфорд, она в Бернвуде вышла замуж за придворного. По моему мнению, это весьма любопытная глупость, однако короля всех глупцов я еще не нашел.

Глупец из Лондона

Попав впервые в Лондон и продолжив там свои поиски пресловутого наиглупейшего из всех глупцов, я услышал как-то такую историю.

После смерти богатого ростовщика его сыну достался роскошный дом, а также многие земли. Увидев однажды, что его сосед выстроил себе дом в виде замка, со рвами и подъемными мостами, наш молодой человек захотел иметь такой же.

Но еще не успели закончить строительство, как он увидел, что у другого соседа

есть чудесный яблоневый сад. Молодой человек захотел иметь точь-в-точь такой же, для чего велел снести дом и на его месте разбить сад, где и высадить яблоневые деревья, чтобы было совсем как у соседа.

Когда его яблони подросли, молодой человек приказал выкорчевать их, решив на сей раз устроить на месте сада поле и засеять его капустой. Так его роскошный дом превратился в капустное поле.

Фантазии его на этом не закончились. Вскоре, скупив всех гусей в округе, приказал молодой человек разровнять свое поле и устроить на нем зеленую лужайку, где бы могли пастись гуси. Один приятель спросил его, зачем он так поступает. На это молодой человек ответил, что гуси дают перо, из коего можно изготавливать подушки и перины — предметы, значительно более для него ценные, чем капуста или же иные овощи, произрастающие в огороде.

По моему мнению, это весьма любопытная глупость, однако короля всех глупцов я еще не нашел.

Глупцы из собора Святого Павла, или же Глупцы из всех глупцов

— Полагаю, — сказал тогда один из собравшихся, — коль скоро нам не удалось обнаружить самого глупого глупца среди тех, о ком здесь говорилось, таким предводителем глупцов должен стать один из нас. Ибо думается мне, что нет на свете большего глупца, нежели поэт: он наделен разумом, но не умеет им пользоваться, у него есть деньги, но поэт не в силах удержать их в руках, у него множество друзей, которых он скоро теряет. А посему позвольте мне объявить наше собрание парламентом поэтов. Мы станем издавать такие законы и правила, которые послужат во благо содружеству глупцов всех мастей, основанному Джеком из Дувра.

Парламент, протертый до дыр, или Поэты без гроша: сплошное веселье, острословие и довольство жизнью

1. Во первых строках, ради укрепления духа всех глупцов, мы считаем необходимым постановить, что каждого, кто купил и прочел эту книгу и не стал смеяться над прочитанным, следует обвинить в меланхолии и приговорить к принудительным прогулкам по болоту, которые следует совершать дважды в неделю, надев на себя грязную рубаху и башмаки, не падевая, однако же, чулок.

2. Постановляем также большинством голосов, что те, у кого борода длиннее, редко оказываются большими мудрецами; что мошна скупого едва ли дарует своему владельцу добрый обед; а также ввиду того, что вода является весьма слабым природным элементом, вследствие чего род людской, оплакивая свои грехи, проливает немалые слезы, мы постановляем, что садовникам и огородникам следует высевать как можно больше лука, дабы вдовам не было недостатка во влаге из глаз, когда они будут на похоронах оплакивать своих мужей.

3. Точно так же мы полагаем, что красное вино следует употреблять непременно с устрицами, а некоторым девицам следует краснеть более от стыда, чем от застенчивости. Мужчины же должны, соблюдая осторожность, воздерживаться от слишком частых бесед с обладательницами красных юбок, а иначе они утратят все свои волосы, и цирюльники обнищают, оставшись вовсе без работы.

4. Далее, всем женщинам, что по утрам принимают пинту муската с яйцом, дозволяется кричать и браниться, равно как и тем, кто всю зиму попивает пиво. Джентльмены, продающие землю за бумагу, должны покупать бедность и нужду ценой раскаяния; тем, у кого много золота, полагается меньше всего милости; кто бодро запрягает, должен тихо ехать; а тот, кому нет доверия, не получит и много добра.

5. Приказываем также и постановляем, что те, у кого нрав холерический, должны иметь горя и печали вдоволь; тем, у кого мало денег, законом дозволяется поститься по пятницам. Те, у кого нет туфель, могут по праву весь год ходить в башмаках; всем же, не имеющим плаща, разрешается и среди лета надевать свое лучшее платье. Засвидетельствовано Праймом, сторожем игорного дома в Бетлеме.

6. Подобным же образом постановляется, что буде настанет такой день, когда в центральном проходе собора Св. Павла не найдется ни одного маклера или же его нищего спутника и товарища, тогда все лондонские ростовщики должны принести клятву в том, что возведут для собора новый купол. Для карточных шулеров пусть валеты засчитываются за старшую карту, а также при игре в кости — какая выпадет, та и старшая.

7. Далее, полагаем мы, что мужу и жене следует па равных бороться за главенство в доме, жена должна при этом играть на инструменте в верхних комнатах, тогда как муж — в кухне писать картины маслом. Также мы объявляем, что все маклеры — пройдохи, о чем следует им выдать верительные грамоты; ростовщиков же, взимая с каждого по пяти марок, законно будет хоронить в алтарной части церкви, хотя и завещали они свои тела и души дьяволу в аду.

8. Подобным же манером полагаем, что мускаты, хранящиеся в подвалах виноторговцев, имеют законное право обвинять своих хозяев в тяжком грехе и преступлении; любые стражники закона должны радоваться, когда арестуют кого-либо за его же вознаграждение. Хозяйкам трактиров дозволяется подавать скоромное по пятницам без всякого особого разрешения; те же, кто продает пиво в кружках по полпенни, должны целый год трудиться ради куска хлеба. Те, кто позабыл, что такое честь и стыд, пусть улыбаются при виде греха; те же, кто не печется о Боге, пусть совести предпочтут деньги.

9. Подставочкам для ног вменяется в право (при помощи женских ручек) летать, хотя бы и не имели они крыльев; бедняка всегда можно назвать мошенником, не имея к тому никакого повода. Те, кто менее всего лизоблюдничает, должны медленнее продвигаться. Свинкам по закону полагается отплясывать что есть мочи, повязав на шею колокольчик, к удивлению и изумлению всех свинопасов.

10. Удобно также, чтобы многие, не сильные в познаниях, надевали бы на голову капюшоны, ибо некоторые усердствуют в учебе и плывут против течения до тех пор, пока не свернут себе шею. Должны люди строить себе дома на взятки и копить несметные богатства, сея повсюду раздор и распри. И не успеют они оглянуться, как увидят, что богатство их перешло в другие руки, а им досталось одно только несчастье и разорение.

11. Следует далее постановить, что некоторым полагается непременно иметь у себя в животе вздутие наподобие того, как бывает, если женщина носит ребенка. Хотя отец и несет все расходы, редкий по уму младенец способен сам узнать собственного отца.

12. Законным правом будет для некоторых, чтобы у них в зубах завелась такая немочь, дабы они могли есть бесконечно много, гораздо более того, за что способны заплатить; некоторым надо иметь такое бельмо на глазу, чтобы они едва могли отличить собственную жену от соседской, кое-кому — такие перебои в сердце, чтобы они вечно противились любому благословению. Кто-то должен иметь такое гудение в ушах, какое сделает их врагами любого доброго совета, а также такой острый нюх, чтобы ни одна пирушка не обошлась бы без его общества. Некоторые же должны испытывать такую нужду, что ни их законные наследники не получат причитающегося наследства, ни бедные сироты — своего вспомоществования.

13. Повелеваем также, что некоторым следует ступать так широко и так много, чтобы ни на шаг не отставать от множества глупцов, их окружающих. Некоторые же до того скудны разумом, что ни единой мысли не заводится в их головах; другие столь стеснены в средствах, что и пенни потратить на свой воскресный обед считают для себя зазорным; еще есть такие, совесть которых столь измучена угрызениями, что неправое дело, по их разумению, и есть самое для них наилучшее.

14. Среди всего множества законов и установлений, которые мы принимаем, полагаем, что наиважнейшим является следующий. Совершенно необходимо, чтобы крестьяне истребляли огромное количество птицы, гораздо больше, чем их жены и девицы в состоянии продать. Приказываем также всем булочникам, дровосекам, мясникам и пивоварам вступить в огромный заговор. Так, чтобы не было ни у кого ни мяса, ни хлеба, ни дров, ни пива, а чтобы получить это все можно было лишь за звонкую монету.

15. Лизоблюдам по нашему закону полагаются наилучшие дары и награды. Честный труд едва ли заслуживает похвал и благодарностей. Думается также, что молодым девицам необходимо предаваться чудесным полуночным видениям, к великому сердечному огорчению их матерей.

16. Кроме того, постановляется, что, буде адвокаты станут разбирать дела бедняков бесплатно, Вестминстер-холл вскорости совсем опустеет, к великому неудовольствию карманников, воришек и прочих пройдох и мошенников. Тем, кто поет басом, полагается 'побить крепкие напитки, трубачи же, поющие дискантом, обязаны сверкать и блестеть. Дамам в длинных платьях разрешается поднимать пыль в марте. Те же, кто придерживается умеренности в пище, никогда не умрут от обжорства.

17. В подобной же манере морякам и солдатам позволяется тратить на собственное удовольствие все то, что они завоевали мечом. Коли случится так, что казначей выдаст им что-нибудь сверх счета, они, если не захотят выстроить на эти средства больницу, имеют полное право потратить их на свое облачение.

18. Далее мы также решаем и постановляем, что те, кто не прочь приложиться к белому испанскому вину, заработают себе к июлю огненный румянец на щеках. А вам, служители эля, вам, уничтожители солода, тем, кто способен выпивать целые бочки пива, тем, кто распевает про глупышку королеву за кружкой и плетет небылицы за бочонком с элем, вам, несчастным, придется излить из себя всю сладость, какую вы с превеликим удовольствием поглотили. Вы подчиняетесь закону, по которому ожидает -вас следующее наказание: гниль нападет на ваши кошельки, и глазом моргнуть не успеете, как проест она в них огромные дыры.

19. Полагаем также необходимым, чтобы у женщин, которые любят целовать чужих мужчин, а не своих мужей, губы распухали бы без всякой меры; у тех же, кто не желает свидетельствовать истину кроме как за плату, пусть чудовищно распухают щеки. Те, у кого длинный язык, должны рассказывать обо всем, что слышат, те, у кого мало мозгов, пусть много суетятся, а знают мало. Тем же, у кого нет ног, дозволяется ходить на костылях.

20. Кроме того, следует постановить, что элю полагается переливаться через любые границы, с тем чтобы многие желудки были залиты по самое горлышко, что будет способствовать повсеместной водянке, к превеликой радости всех лекарей. Некоторым дозволяется принимать очистительные средства, чтобы в случаях, когда природа сама не справляется, церковные черви устраивали у них в животах в любой день праздник с танцами. Портным же следует поступать по совести. Если когда не сумеют они присвоить больше чем одну четверть пошитого плаща, то им полагается тогда получить с клиента причитающееся в кружевах. И помимо того следует, сверх обычной старой платы, брать с клиента дополнительную плату за новую моду. Мы рекомендуем старым людям дальнейшие статьи нашего уложения читать в очках, чтобы, обнаружив великое множество мудрых постановлений, не ослепли бы они от чтения.

21. Теперь же, переходя к вопросу о частных домах, полагаем мы, что удобно и сподручно будет женатым мужчинам не самого сильного разумения и первейшей доблести обзавестись добрым оружием, дабы защищать себя от нападений, которые будут происходить около полуночи. Женам же дозволено будет обладать поистине мужской храбростью, так чтобы те, кто уже исполнил к этому часу свои желания, весь следующий год главенствовали в доме. Те же из мужей, кто не сможет оказать им достойного сопротивления, должны будут заплатить своему соседу штраф в виде овечьей головы, и тем будет наказана их глупость.

22. Руководствуясь своим мудрым суждением, мы рассмотрели многие плачевные несчастья и происшествия, случающиеся в наших краях. Для исправления таких несчастий и устранения происшествий мы постановляем и приказываем для излечения злобных хозяек применять масло падуба. Сократа же почитаем мы глупцом, потому как он позволил своей жене увенчать его ночным горшком. Тех же, кто позволяет женам иметь собственную волю, постановлением парламента мы признаем глупцами.

23. Кроме того, решаем мы также и постановляем, что телята из Эссекса должны обвинить ножи мясников в преднамеренном убийстве. Тот же, кто выкажет себя пристрастным присяжным в этом деле, в награду за свои труды получит еще горячую овечью шкуру. Колокольня в Чипсайде, если не переломится, будет обязана звонить громко. И если не будет недостатка воды в бочках, любителям пива достанется еще один лишний пирог к обеду.

24. Полагаем мы, что по закону следует признать раздельщиков туш лекарями исключительного таланта, ибо среди требухи могут они изыскать так много медицинских образцов, сколько Гален не мечтал собрать и за всю жизнь. Далее, когда танцоры не смогут выдерживать ритм и делать четкие движения, полагается им расплачиваться со своим наставником гусем пожирнее. Страдающим от французской болезни следует в течение трех недель блюсти диету. Те же, у кого имеется всего лишь одна рубашка, чтобы прикрыть наготу, могут, не преступая закона, нарушить куртуазность и облачаться в воскресные дни в несвежее белье. Следует также издать указ, чтобы коноплю разводили повсеместно и запасы ее были бы в изобилии не только в высокогорьях, но и на больших дорогах, чтобы ее побеги доставали до самого Тайберна.

25. Подобным же образом полагаем мы необходимым, чтобы в тавернах поднимался большой шум и царствовала воинственность, чтобы от вина люди становились безрассудно храбрыми и отважными и стремились бы уничтожить супостата за один присест. Полагаем мы также, что мастерство должно присутствовать в любой работе, те же, кто кается в этом мире, должны получить утешение в мире лучшем. Ткачи, работающие по шелку, должны жить в довольстве и процветании, если только станут они усердно мыть руки по постным дням, ибо иначе, запачкав свою работу, они будут изгнаны хозяевами. Глупцам по закону полагается оставить высокие здания и поселиться в низких домишках; те же, кто сведущ в музыке, должны уметь отличать нотный знак от трели. Наставники молодых должны быть чрезвычайно осторожны, ибо, если их питомцы узнают (лишком много, они окажутся должниками своих учителей.

26. Полагаем мы также необходимым, чтобы и в наше время Иудино племя ходило бы по миру, продавая своих ближних направо и налево за звонкую монету. С ростовщиками, однако, следует обойтись поиному. Испокон века они получали на каждый шиллинг по пенсу в месяц, теперь же дозволяется им с чистой совестью замахнуться и на три пенса. Многие из людей, проявив свою воровскую и плутовскую сущность, с полным сознанием собственной правоты могут не считать себя таковыми, и многие женщины мо-гут полагать себя многократно красивее, чем они есть на самом деле.

27. Для пущего усиления повсеместной глупости полагаем мы необходимым установить, что самые фантастические выдумки и ухищрения являются самыми реальными. Те, кто станет строить козни другим, сами должны попадаться в свои же сети, некоторые будут изобретать новшества на свою же голову, другие же — расставлять ловушки, в которые сами же и попадутся.

28. Считаем мы жизненно необходимым, чтобы те, кто называет себя предсказателями, ставили бы мошенника посреди круга, после чего, принимаясь искать дьявола, находили бы его у себя в груди. Безбожники, согласно нашим законам, должны быть настолько же отвратительны, насколько они беспечны. Те же, кто полагается не на Бога, но на судьбу, имеют право вглядываться в даль сквозь узкую решетку ограды гостиницы Футменс-Инн. Но наши дражайшие друзья-бакалейщики, будьте во всем благословенны, предоставляется вам полное право при помощи своих фиг и изюма завлекать и соблазнять милых девушек. Многим из людей законом дозволяется быть столь добросердечными, что для доказательства своей невинности достаточно им поцелуя и яблока.

29. Постановляем также далее, что в тех домах, где хозяйка жаждет подчинить себе хозяина, тогда как за ней самой требуется пристальный присмотр, должны твориться многие необъяснимые дела.

30. Считаем мы также весьма удобным, чтобы кое-кто принимал соседскую постель за свою, слугу — за хозяина. Если свечки смогут рассказывать сказки, пусть многие думают на своих родичей, что это — блохи. Полагаем мы также необходимым, чтобы многие птицеловы стали бы, вместо жаворонков, ловить деревенских мужланов. Те же, у кого мозги в недостатке, могут продавать свои земельные наделы за табачные трубки да нижние юбки. Много также должно быть принимателей — кое-кто станет принимать глупцов за умников, другие будут принимать от своих должников подпорченных ангелов, а в придачу еще и кварту мальвазии, раз уж им не раздобыть целого галлона.

31. Но давайте прервемся: к чему же мы придем, ежели не станем объявлять широкой публике самые наиважнейшие законы? Постановляем мы поэтому и приказываем, что непременно должна разразиться борьба между солдатами и лучниками. И коли не разрешится спор между бочонком эля и черным пудингом, не миновать жестокого кровопролития. Ибо некоторые станут думать, что турка можно побить двенадцатью булавочными уколами. Ergo, быков одолели лук и стрелы. Некоторые будут говорить, что печной горшок — опасное орудие против глиняной стены и главный враг малярных трудов. Среди всех этих разногласий, полагаем мы, следует обратиться к богу Купидону. Он тоже лучник, он разрешит все сомнения и споры и докажет, что стрельба из лука — занятие, достойное небес, ибо в размышлениях на эти темы он утратил зрение.

32. О любезные солдаты! Оставьте же свое противоборство, если, речь идет о любви к женщине. Ибо я способен доказать, что сладкий пирожок — более действенное оружие, нежели мушкет. Тот же, кто рискнет усомниться в моей правоте, пусть приходит в «Кинжал подешевле» да прихватит с собой коробочку оловянных ложек. Я тогда все ему объясню. Если же я не сумею доказать, что сладкий пирожок во всем превосходит воинский мушкет, согласен в наказание обедать дважды в неделю у герцога Хамфри.

33. Постановляем также, что всем четырем валетам полагается выпрыгивать из колоды, после чего носиться сломя голову по всему заведению в поисках своего старого хозяина, капитана Рваное Ухо. Считаем также полезным, чтобы некоторые были изворотливы без меры и чтобы, написав один только посыл, не могли разобраться в нем годами.

34. Некоторым полагается заняться глубоким изучением того, куда именно им следует направляться в поисках пропитания. Тогда как другие соблюдают чрезмерную осторожность, отправляя пищу в свой желудок. Следует также объявить строжайший надзор по всем кухням, чтобы некоторые отчаявшиеся женщины как следует бы варили, парили и заготовляли свечное сало для повсеместного употребления всей честной компании прожигателей свечей.

35. Увы! Увы! Как тяжело нам приходится, когда посвящаем мы себя столь опасным предметам! Согласно решению парламента, портным позволяется изобретать новую моду. Тем же, кто пинтами поглощает ирландское виски, можно брести спотыкаясь, падая и разбивая лицо, не нарушая при этом закона. Удобным полагаем также, чтобы некоторые, достигнув крайней нужды, имели полное право являться без ножа и без шпаги в кладовые лорда мэра, где хранятся полные бочки всякого добра. Кое-кого же обуяет такой азарт и храбрость, что они отправятся в самую глубь Петтикот-лейн, откуда выйдут целыми и невредимыми.

36. Подобным же образом реке Темзе разрешается очищать своей водой все, как это делалось и в старые времена. И если случится лондонским пивоварам закупить запас доброго солода, бедным лодочникам их Куинсхайта полагается за один пенни продавать целую кварту. В Биллинсгейте положено по закону лук продавать связками, а ткачам на бирже стать такими совестливыми, чтобы продавать отложные воротнички всего за двенадцать пенсов.

37. Кузнецам законом предписывается любить добрый эль. И, если такое окажется возможным, людям следует предоставлять трехнедельный мороз в июле, так чтобы они не пугались хорошего огня и разгар лета. Корзинам носильщиков надо разрешить вмещать в себя гораздо больше того, что смогут унести. А на Варфоломеевской ярмарке в Смитфил-де следует устроить такой сквозняк, чтобы бочки никогда не стояли полными.

38. Фигуры святых в церкви Тампль, коли случится так, что они опять поднимутся, должны раскопать Чаринг-Кросс своими мечами. Мельникам полагается не иметь большого расположения к утренним молитвам, если в воскресный день ветер дул для них в нужную сторону. Те, кто, отправившись на войну, не сумел ничего завоевать, имеют полное право возвращаться домой бедняками. Те, кто ловко обходится с женскими завязками, могут предпринять поход за винчестерским голубем. Дабы избежать болезни, следует по утрам принимать настойку мимозы (noli me tangere [18]), каковая мера спасет человека от издевательств лекарей.

39. Булочникам полагается процветать за счет двух вещей: оплачиваемых по совести счетов и честности мельников.

40. Лекарям положено процветать за счет мучений других людей, церковникам же — за счет частых похорон.

41. Считаем мы также, что для содружества будет выгодно, если на Фиш-стрит станут продавать больше лосося, чем пива на Биллинсгейт.

42. За сердечный покой знахарки могут взимать какую угодно плату, и это будет не противно закону.

43. Вменяем также в обязанность человеку, пробежавшему в зимний день четырежды по двадцать миль, к семи часам вечера испытывать жгучую жажду.

44. Склонных к водянке можно законно излечить, если бы только лекари знали, как это сделать.

45. Мы также приказываем и объявляем, что, если не будет достаточного количества бурь, хлебцы за два пенса следует продавать в Уайтчапеле по одному пенсу.

46. Книги Чосера постановлением нашего парламента следует сегодня рассматривать как наимудрейшие и остроумнейшие, ибо столько в них разбросано, а лучше сказать, рассеяно умных мыслей, что и мелкая блоха не проскочит без их комментариев.

47. О, какие жуткие неурядицы ожидают женщин, перешагнувших порог четырежды по двадцать да еще десяти лет! Ибо те из них, кто имеет больше зубов, чем в состоянии использовать, умрут от старости, разве только не выживут они каким-нибудь чудом.

48. Считаем мы также необходимым, чтобы те, кто имеет два глаза во лбу, могли бы время от времени спотыкаться. Те же, кто не знает ни чтения, ни письма, могут столь же смело нарушать клятвы, как и те, кто грамоте обучен.

49. Законом допускается, что составители альманахов могут больше уделять внимания разным басням и выдумкам, нежели правдивым историям.

50. Те же, кто выходит в море, не прихватив с собой запасов, имеют полное право умереть с голоду.

51. Подобным же образом полагаем мы, что любой человек имеет право носить при себе больше золота, чем железа, если только сумеет он столько раздобыть.

52. Те, кто склонен к унылости духа, особенно если это женщины, должны быть весьма осторожны. Ибо если они слишком горько оплакивают свои тайные грехи, то могут оказаться на небесах во время родов.

53. Поэтому следует девицам самим смотреть за тем, как именно они ложатся на спину, чтобы не подцепить себе сороканедельную благодать.

54. Когда случится кому жениться на сварливой карге, а потом, по счастью, ее похоронить, должен он крайне осмотрительно ввязываться в новые чулочные сети.

55. Далее, тот, кто богат, должен по закону иметь много друзей. Тот же, кто беден, может надежно хранить свои деньги, если только сумеет их добыть честным путем.

56. Повелеваем мы также, чтобы те, у кого нет совести, не старались бы в своих делах чрезмерно, а то они могут умереть, сделавшись должниками дьявола. Что же до остальных, то те, у кого денег больше, чем им самим нужно, могут, имея на то желание, помогать своим срседям.

57. Законным полагаем мы для тех, кто страдает от ревматизма, пить холодное питье. Те же, кто поставил себе целью обогащать докторов, никогда не должны оставаться без болезни.

58. Солдаты, если они не имеют шанса обеспечить себе процветание честным делом, должны по закону принимать каждое утро по унции сахарного сиропа. Если и это средство не поможет, то следует им, как мы полагаем, четыре раза в год рыбачить на равнине в Солсбери.

59. Далее, для усиления и процветания всеобщей глупости полагаем мы необходимым, чтобы те из наших дорогих друзей, кто принес клятву верности в своем служении женским прелестям, учредили для себя такой порядок. В день праздника полагается как следует принарядиться и отправиться на прогулку. И если между собором Св. Павла и Стретфордом не повстречается тебе ни одна прелестная девушка, то положено тебе купить для себя новый атласный наряд.

60. Что же касается наших любимых друзей-ученых, такое мы им оказываем благорасположение, что дозволяем на обед питаться лишь своим умом. И если станут они исправно платить хозяйке, то ничего страшного, если и наедят на кругленькую сумму.

61. Лучшим средством для отмороженных пяток следует считать молоко любимой, равно как чашку белого вина перед сном — первейшим лекарством от ревматизма.

62. Те, кто весной болен, имеют полное право принимать лекарство, те же, кто мерзнет, могут, не преступая закона, надеть на себя что-нибудь потеплее.

63. Чтобы ноги не устали от долгой ходьбы, в дальние поездки следует отправляться верхом на лошади. И более прилично ходить в рваных чулках, нежели вовсе босиком.

64. Некоторым законом дозволяется быть тощими, раз уж они не в силах потолстеть.

65. Некоторым следует любить говядину, ежели они не признают никакого иного мяса. Другие же, по своему вкусу, могут к обеду добавлять еще к мясу яйцо, а в вечернюю трапезу — лакомиться телячьей лопаткой.

66. Тем, кто испытывает нужду в деньгах, позволяется быть печальными, а также влюбляться во вдов, скорее ради их богатства, нежели честности.

67. Необходимо также, чтобы некоторые с подозрением относились к тому, чем их жены занимаются дома, поскольку сами они, выходя за порог, позволяют себе вольности.

68. Некоторые люди любят кегельбан больше, нежели церковную службу.

69. Самое важное состоит в том, что около полуночи сон ваш будут смущать привидения в передниках.

70. Для тех, кто женится, не имея на то средств, окажется вполне законным, если им нечем будет прикрыть в кровати свою наготу, те же, кто исключительно преуспел в трате денег, умрут в нищете.

71. Полагаем мы законным, что если кто женится ua сварливой карге, то его голова будет разбита четырежды в год — столь же часто, как он вносит плату за жилье.

72. Те же, кто получает удовольствие от тонкости обращения, может по закону начинать играть с валета. Тому же, кто растратил все свое мужество и доблесть, разрешается по постным дням кушать баранину.

73. В заключение, поскольку следует соблюдать десять заповедей в искусстве ругани и перебранки, мы смиренно покидаем пир герцога Хамфри и отправляемся в часовню дурных советов. Где, вооружившись парой кварт отличнейшего табака из Тринидада, мы сможем противостоять пушечному обстрелу железных языков и уберечься от нападок сэра Джона Придиры. Vale, дорогие друзья, покидаю вас до следующих встреч.

Показательное разоблачение самых отвратительных обманов и шулерства при игре в кости, другие хитрости игры: Полезное руководство для всех молодых джентльменов и прочих честных граждан

Любезный читатель, когда ты будешь держать в руках эту книгу, написанную для того, чтобы изобразить во всей правдивой полноте бесчестные уловки, к которым прибегали и, весьма вероятно, еще будут прибегать в заведениях, где практикуется игра в кости, не думай, что написанное здесь призвано опорочить или обидеть честных людей. Цель этой книги — обличить тех, кто под яркой и притягательной завесой дружбы стремится вовлечь многих молодых джентльменов в свои сомнительные махинации. А также научить тех, кто еще не вкусил сего горького угощения и не попался на хитрую наживку (которой все прельстившиеся рано или поздно поперхнутся), избегать опасности благодаря знаниям о неблаговидных порядках и весьма искусных приемах, с помощью которых обманщики заполучают в свои сети новую добычу. При помощи этой книги вы увидите как в зеркале, к каким плачевным последствиям может привести это занятие некоторых очаровательных джентльменов, которые из-за недостатка знаний склонны приписывать свои несчастья невезению. Пояснив в нескольких словах, с какой целью, раскрываемой далее на этих страницах более подробно, была написана эта книга, я прощаюсь с вами.

Собеседники Р. и М.

Говорит Р.: — С того времени прошло уже около двадцати дней. Как-то раз я неспешно прогуливался в церкви Св. Павла, ожидая своих знакомых, с которыми должен был встретиться, когда заметил, что мимо меня прохаживается один джентльмен, разодетый в шелковые одежды, расшитые золотом и изукрашенные каменьями, в сопровождении трех или четырех слуг в ярких ливреях. Я посматривал на него с благосклонностью, давая тем самым понять, что мне приятен его облик, в особенности же его наряд. И он тоже, проходя мимо меня, всякий раз бросал на меня полные значения взгляды. Не хмурился, как будто затаил какое-нибудь зло или же презрение в мой адрес. Скорее по его взглядам можно было заключить, что я ему чем-то весьма понравился и он был бы не против завязать знакомство, если бы нам представилась такая возможность. И пока я размышлял, как следует мне понимать его поведение и что он за человек, — вам ведь известно, какова человеческая натура в делах подобного рода, сколь мы любопытны, особенно если дело касается проявленного к нам внимания, — он повел со мной разговор, чем, признаюсь, несколько меня разочаровал. «Сэр, — сказал он, — сдается мне, что нас привели сюда схожие обстоятельства, ибо вот уже более получаса, как вы ходите взад и вперед в полном одиночестве, и иногда ваше лицо становится таким печальным и грустным, будто вас снедают тайные страдания, а одиночество вы больше не в силах переносить. О себе же могу сказать, что, хотя и сохраняю внешнее спокойствие, вовсе не испытываю его в душе. Ибо если бы все обещанное исполнялось, я бы прямо здесь, вот у этой чаши со святой водой, получил бы немалую сумму денег в долговых договорах, облигациях и прочих бумагах, скрепленных печатями, составление коих стоило мне дважды по сорок шиллингов. Но ничего не поделаешь, это уже не моя печаль, и, если в этот раз меня проведут, я сумею взять свое при другом случае. Пусть угли раздувают те, кто продрог. Хотя должен признаться, что неверность слову ранит меня сильнее любой другой обиды, так противна она моей природе. Вам же, если ваше недовольство промедлением так велико, как мне представляется, могу посоветовать умерить свою печаль. Вы ведь, как мне кажется, не из тех, кто полезет в воду, не зная броду, но их тех, кто всегда может найти хорошую и надежную переправу. Поэтому спешу вам предложить — давайте же оставим нашу ненужную печаль и поговорим о приятных предметах, которые взбодрили бы наш дух, ведь день уже в самом разгаре и скоро наступит час обеда. Может статься, нам представился случай завязать новое и приятное знакомство». «Сэр, — ответил я ему, — что касается причины, побудившей меня провести здесь так много времени, на не слишком важна, да и не имеет ни малейшего отношения к тем материям, о которых вы недавно рассуждали. Однако же одиночество способно любого привести в весьма мрачное расположение духа».

«Что же, — сказал он тогда, — если ваш дух не отягощен никакими иными заботами, ваше бремя будет не трудно облегчить, ибо неглубокая печаль быстрее забывается. Однако скажите же, сэр, состоите ли вы при дворе? Кажется мне, я уже где-то вас встречал, но не могу только припомнить, где именно».

М.: — Клянусь святой Марией, ловкий парень! Прекрасно представляю себе, что было у него на уме. Однако же продолжай.

Р.: — Я ответил ему, что состою при дворе совсем недавно, всего несколько месяцев как окончил учебу, и поступил теперь на службу к лорду канцлеру Англии. Что моя цель — набраться опыта и умения, дабы применять их в дальнейшей жизни, а также приобрести опору и поддержку, при помощи которой я мог бы строить свою жизнь. А он снова пустился в пространные рассуждения на тему о том, как многие замечательные люди по незнанию совершают опрометчивые поступки, сбивающие их с верного пути, подрывающие их твердое положение и в конце концов повергающие их в пучину самой жестокой и безысходной бедности. А также о том, как другие люди, наделенные разумом и привыкшие с усердием трудиться, но не имеющие в жизни такой надежной опоры, вынуждены терпеть страдания от тиранических нападок.

«И поэтому, — говорит он, — я не могу не восхищаться вашим усердием, проявляемым на придворной службе. А я уж постараюсь сделать для вас все возможное, чтобы вам помочь, и не нарушу при этом интересов милорда вашего господина. Ибо хотя повидал я многих знатных господ (некоторые из них частенько приглашали меня к себе отобедать и быть товарищем в их развлечениях), однако его одного ценю я превыше всех остальных. Должен сознаться вам со всей искренностью, что и своим положением я во многом обязан его дружескому участию. Теперь, когда я провел здесь столь долгое время и много успел повидать, я не стану скрывать от вас правды. И если мы решим продолжить паше знакомство и благодаря частым встречам укрепим пашу дружбу, я непременно смогу преподать вам кое-какие ценные уроки. И с этими намерениями, дабы нам принести друг другу обоюдную пользу, прошу вас, если у вас нет других обязательств, отобедать нынче со мной. И хотя трапеза вас ожидает весьма скромная и умеренная, стакан доброго вина я вам обещаю, а прочие недостатки кухни окупятся теплым дружеским приемом».

«Благодарю вас, сэр, — ответил я, — я не заслуживаю такой любезности. Но раз уж я провел здесь столько времени, мне следует остаться еще на один час и посмотреть, сдержат ли те, кого я жду, свое обещание. По этой причине позвольте мне избавить вас от своего общества до следующего, более подходящего случая».

«Нет, нет, — возражал он, — я не пожалею и двадцати фунтов, лишь бы милорд, ваш хозяин, увидел, какое почтение я питаю даже и к последнему пажу из его свиты, что отношусь к нему как к своему самому дорогому родственнику. А посему забудьте все ваши отговорки и готовьтесь отобедать нынче со мной. А наши слуги пробудут здесь до двенадцати часов, и, если ваши друзья появятся, они приведут их ко мне домой. Мне нравится, когда благородные люди держатся вместе, как репейные колючки».

М.: — Ну и как? Вы пошли вместе?

Р.: — А что еще мне оставалось? Ты думаешь, я смог бы отказаться от такой теплой дружбы и такого полезного знакомства?

M.: — О нет! Увы, увы! Как легко поддается кроткий ягненок, когда его ведут на бойню! Как быстро неопытные юнцы попадаются в искусно расставленные силки прожженных негодяев!

Р.: — В его доме, когда мы туда прибыли, я увидел стол, покрытый узорчатой скатертью, буфет, заставленный отличной посудой. Вскоре к нам вышла благородная дама, его супруга, облаченная в вышитый шелковый наряд. Голову ее венчал убор, расшитый золотом и жемчугами. Шею украшало не менее роскошное колье, в котором сверкал целый букет замечательных бриллиантов. Ее пальцы унизывали многочисленные дорогие кольца.

«Бесс, — обратился он к ней, — поприветствуй этого джентльмена».

При этих словах она любезно поцеловала меня, после чего повела приятный разговор обо мне, откуда я родом, поинтересовалась, когда почил мой батюшка, а также женат ли я, и украшала свою речь изысканными оборотами, и я подумал тогда, что никогда еще в жизни не встречал столь любезной и восхитительной женщины. Хозяин тем временем отправился на кухню. Вскоре он воротился и стал недовольно упрекать жену за то, что обед еще не подают. Когда же она удалилась, оставив нас вдвоем, чтобы самой позаботиться об обеде, он сказал:

«Пойдемте, я пока покажу вам свой дом. Он не такой большой, как ваши огромные деревенские хоромы. Комнаты в лондонских домах тесноваты, зато мебель в них дорогая. Провизия же здесь стоит так дорого, что деньги расходуются мгновенно, особенно у неразумных хозяев. Тем не менее примите мои самые искренние заверения, что вы всегда желанный гость в этом доме».

Итак, мы прошли по огромному множеству изысканно убранных покоев, даже самые скромные из которых украшала зелень. В нескольких комнатах стены пыли завешаны богатыми гобеленами, повсюду стояли кровати и кресла, на которых были сложены разноцветные яркие подушки, искусно расшитые шелком и золотом.

«Смотри же! — воскликнул он. — Вот мое скромное жилище, и если оно пришлось тебе по вкусу — а хуже лондонских гостиниц во всем свете не сыскать, — пожалуйста, милости прошу. Оставь только одну комнатку для милорда кузена, родственника моей жены, которого мне бы не хотелось огорчать, а то, если он разгневается, нам всем житья не будет».

Я тепло поблагодарил его, как и положено в таких случаях, но уклонился от прямого ответа на его любезное приглашение. Мое собственное жилье было, конечно, грязновато, да и слишком густо заселено, но, однако же, я не чувствовал себя вправе воспользоваться его гостеприимством. После этого мы спустились в гостиную, где нашли троих джентльменов, коих я видел впервые в жизни. Что еще можно добавить кроме того, что мы сели обедать.

М.: — Рассказывай же, о чем вы беседовали во время обеда и как проводили время, прежде чем ваше общество распалось.

Р.: — Это я и собираюсь сейчас сделать. Я помню всепрекрасно, ведь это совсем недавние события. Что касается угощения, то куропатки и перепела не слишком-то изысканные яства, но виноградные вина лились рекой. Не буду, однако же, останавливаться на еде подробно, поскольку ты спросил меня о другом. И вот вскоре после того, как мы насытились, не знаю точно, как именно, но речь зашла о недавних событиях, в том числе и о Буллене. Мы говорили о том, какой дорогой ценой далась эта победа, какую тактику применяли в военных действиях и как проходила осада. Вспомнили и о том, что по мере того, как королевские войска продвигались вглубь страны, они теряли обозы с провиантом и вынуждены были сами заботиться о своем пропитании, так что в запасе у них было не больше, чем у последнего бродяги в тех краях.

От этой темы хозяин перевел разговор на приятные стороны домашней жизни. Он так усердно расписывал красоты Лондона и веселое времяпрепровождение, что мне подумалось: он, видно, сам имеет богатый опыт в таких делах.

«Мне кажется, — сказал он, — что наша простая трапеза, вкушаемая в тишине и покое, без ружейной стрельбы, значительно лучше, нежели королевское угощение на театре военных действий. Потому что тогда каждый проглоченный кусочек был бы отравлен неизменным чувством страха перед внезапной бедой или же вражеским нападением. И хотя может показаться, что в военном лагере знатные и благородные люди становятся более доступными и открытыми для встреч, я, со своей стороны, не могу ни на что пожаловаться — так эти люди со мной любезны. Не было еще случая, чтобы лакей не пустил меня на порог, если мне захотелось нанести кому-нибудь из них визит. Высочайшие из принцев сами иногда посещают мое бедное пристанище, чтобы отобедать в моем обществе. Должен сказать без хвастовства и чванства, что это обходится мне порою в двадцать фунтов ежедневно. Уверен, что кое-кто из собравшихся здесь помнит, какое изысканное общество лордов ужинало со мной в прошлом месяце. Думаю, вам также известно, что кое-кто из них заработал на этом два или пять фунтов».

За такими разговорами прошел наш обед. Когда стол убрали, один из слуг принес великолепное серебряное блюдо, наполненное игральными картами и костями.

«Прошу вас, — обратился к гостям хозяин, — выбирайте, кому что по вкусу. Вот мои двадцать фунтов, выигрывайте, и они ваши».

Все присутствующие разделились. Кто-то стал играть с хозяином в кости, другие же принялись за новую игру, которая называется «примеро».

М.: — А ты чем занимался в это время?

Р.: — Они стали убеждать меня сыграть в кости, говоря, что не пристало джентльмену сторониться общества игроков и не поставить свои двадцать — двадцать пять крон. Но я сослался на неумение. И хозяйка дома сказала, что я не должен оставаться без дела, тогда как все другие заняты, и мы принялись играть в сонт, что обошлось мне значительно дешевле.

М.: — И как же дальше развивались события?

Р.: — Проиграв около двадцати или двадцати пяти шиллингов, я вышел из игры. Игроки в кости продолжали без устали, начиная все новые и новые партии. Один или двое уже получили полное причастие, и у них больше не осталось денег, поэтому они тоже выбыли. В конце концов, когда пришла пора прощаться, меня никак не хотели отпускать, чтобы я не нарушил компанию, и мне пришлось оставить хозяину дома кольцо в залог того, что я приду к ужину. Одним словом, с той самой поры, как я познакомился с этим человеком, я мало времени проводил в каком-нибудь ином месте, кроме его дома. Мне так по вкусу пришлись и угощение, и питье, и комната, что я не спешу менять их на что-нибудь другое.

М.: — И что же, все это бесплатно? Ты даже не платишь за стол?

Р.: — Совершенно бесплатно. У нас, однако, есть такое правило, что каждый, сдавая карты в первый раз, должен опустить в общую копилку одну крону. Эти деньги идут на хозяйственные нужды.

М.: — За эту цену можно получить хорошую порцию старого доброго жаркого.

Р.: — Воистину, для того, кто готов сорок фунтов пустить на развлечения, такая плата за хороший стол вовсе не обременительна. Кому суждено проиграть сотню-другую крон, не станет печься об одной лишней, те же, кто выиграет, должны быть сущими скрягами, чтобы пожалеть такую малость.

М.: — Все ли из тех, кто там собираются, участвуют в игре или же кому-то удается откупиться?

Р.: — Те, кто не хочет делать ставки в азарт, играют в мам-шанс на свою крону [19]. Одни выигрывают, тому же, кто проиграл, приходится платить вдвойне. Мы никогда не забываем внести свою лепту в хозяйственные расходы, да это и понятно, потому что средства тратятся не только на закупку припасов, на содержание изрядного числа слуг, на бой посуды и на столовое белье, но, кроме того, нашему хозяину приходится платить двадцать или даже сорок фунтов за то, чтобы составить нам компанию.

М.: — А ты как проводишь время? Ты что же, так поднаторел в азартных играх, что можешь составить им достойную компанию?

Р.: — Почему бы и нет? Какая трудность в том, чтобы сделать свою ставку или запомнить два-три шанса? Но, откровенно говоря, сам я играю немного, разве что в карты, а в остальном я всегда предпочитаю составить пару с нашим добрым хозяином, чтобы наши интересы совпадали.

М.: — И каковы же твои успехи?

Р.: — Меньше чем хотелось бы. Ты мне друг, и я буду с тобой откровенен, за последнюю неделю я проиграл сорок фунтов. Должен сказать тем не менее, что совершенно не жалею об этих деньгах, ибо получил от игры истинное удовольствие. И скажи, кто бы ни согласился рискнуть двадцатью фунтами ради такого пристойного общества, где грубого слова не услышишь? А если повезет, из сорока фунтов может получиться и вся сотня, мне такие случаи известны. А еще я видел, как один человек начинал играть с пятью сотнями земельных марок. И вскоре, не успел еще кончиться год, как он был готов продать все, что имел, хотя бы и земельные наделы, если бы они у него были.

М.: — Да, всякое бывает.

Р.: — Этому человеку очень не повезло, едва ли такое невезение случается чаще чем раз в сто лет.

М.: — Это всего лишь одна возможная точка зрения. Я вижу подобные происшествия ежедневно, хотя, вероятно, и не столь ужасающих размеров. Ты же, как я погляжу, еще совсем новичок в таких делах и самый гнусный обман готов принять за проявление чистейшей искренней дружбы. Ты уже попался на удочку, и не пройдет и нескольких дней, как все твои старания и труды последних лет пойдут прахом. Из дружеских чувств, кои я к тебе питаю, а также из глубокой ненависти к обманщикам я не могу не открыть тебе глаза на те хитрости и фокусы, к которым обманщики весьма часто прибегают при игре в карты или кости. Я покажу тебе всю подноготную, но не для того, однако, чтобы ты перенимал этот пример, но для того, чтобы знал о расставленных силках и ловушках.

Р.: — Я тебе искренне признателен за столь любезное предложение и буду рад узнать про возможные трюки на тот случай, если вдруг злая судьба когда-либо приведет меня в общество нечестных людей. Но в то место, где бываю я, являются лишь люди весьма почтенные и уважаемые. Одни приезжают на богато запряженных мулах, других привозят удобные наемные экипажи. Такие люди, сдается мне, и за сотню фунтов не согласятся прибегнуть к шулерству.

М.: — Знаешь, давай об этом предмете поговорим после, когда тема разговора сама приведет нас к интересующему вопросу. Пока могу только сказать, что едва лишь ты заговорил о своем новом знакомстве в соборе Св. Павла, как я сразу понял, что сети, в которые должны попасться твои денежки, уже расставлены.

Р.: — Если это так, то я уже и в себе самом должен сомневаться, настолько честный и благопристойный вид имеет все происходящее.

М.: — Послушай же, что я тебе расскажу. Во всем мире, пожалуй, не найдется человека, который имел бы подобный опыт в собственной жизни, но благодаря книгам мы можем сравнить наши дни с более древними временами и легко заметить многие перемены. Так же как время сейчас стремительно бежит вперед, набирая скорость, так и разум, в старые времена свойственный лишь немногим, сумел с течением лет пустить столь обширные корни, что сегодня мы видим все новые и новые его ростки в самых неожиданных уголках. Чтобы доказать свою мысль, приведу лишь один пример из множества подтверждающих верность моего предположения. Возьмем латинскую и греческую историю. Известно немало случаев, когда добропорядочные правители запрещали в своих странах игру в когти как незаконную или же подвергали ее приверженцев жесточайшим гонениям. И это притом, что в дни наших прадедов и слыхом не слыхивали о таких хитростях и плутнях в игре, которые в наше время стали повсюду обычным делом. Также и Ходж Сеттер, человек, по имени которого видно, какого мнения придерживались о нем те, кто его знал, сорок лет назад был столь сведущ и искусен в хитростях и коварстве игры, что, как говорят, не имел в этом деле себе равных. Теперь же, на закате лет, он сильно уступает молодым соперникам, и я лично знаком более чем с двадцатью из тех, кто легко его одурачит, кто и в мыслях своих не станет называть его искусным игроком. Еще двадцать лет назад тех, кто добывал себе средства к существованию игрой и шулерством, можно было перечесть по пальцам, их не хватило бы, чтобы составить команду и для небольшой потасовки. А по своему богатству и положению все они, как и Ходж Сеттер, недалеко ушли от нищих и бродяг. А в наши дни так низко пали нравы и так разгулялась несчастная братия, не ведающая истины и правды, что из одних только игроков в кости легко составится целая армия. При этом все они нарядно разодеты, богаты и без стеснения навязывают свое общество тем, кто стоит по положению значительно выше их, при всякой удобной возможности стремясь проникнуть в частные владения и в личную жизнь благородных джентльменов. Поэтому можно с уверенностью заключить, что на одну только помощь своих высокопоставленных друзей эти люди не могли бы вести столь роскошную жизнь, к коей они имеют привычку, они и сами зарабатывают своим ремеслом немалые средства. Они всегда щегольски разодеты, сияют, как звезды на небе. По ночам они предаются разгулу, кутят под звуки фанфар, днем же выманивают у джентльменов их фамильные богатства. Одним словом, их процветание можно сравнить с развитием порядочных и либеральных наук, которые произросли из весьма грубых и неблаговидных занятий. Потом же, через старания и усердие честных людей, занятия эти мало-помалу облагораживались и достигли наконец совершенства. Так и в нашем случае, обыкновенное воровство и обман, основывающийся на парочке-другой немудрящих приемов, в течение нескольких лет вырастают в особую область истинного искусства, коему свойственны свои специальные понятия и правила и коему служат многие и многие, все равно что грамматике, логике или любой другой почтенной науке. И пусть не покажутся тебе мои рассуждения странными, потому что подобные истины не очень-то широко известны. Ибо в этом ремесле есть одно непреложное правило: если обман или плутовство раскроется хотя бы однажды, урон будет нанесен всему шулерскому цеху. Главный их закон — держать свои занятия в строжайшем секрете, добиваясь тем самым той же цели, что и какой-нибудь прохвост, набившийся в попутчики к простофиле в дальнем путешествии, — разбойник всю дорогу его развлекает баснями, а потом, добравшись до уединенного и глухого места, с легкостью набрасывает сзади ему на шею удавку. Также и шулеры в любом обществе, скрывая от посторонних свои истинные намерения, стараются вести себя любезно и сохраняют пристойный вид, тогда как сами заняты при этом весьма неблаговидными тайными делишками. Для своего хитрого ремесла они выбрали название «мошенники», переняв это слово от адвокатов, разбирающих дела о помещичьем имуществе.

Р.: — Не хочешь ли ты сказать, что эти люди связаны со слугами закона?

М.: — С честными — никогда. С теми же, кто не чурается взяток и вообще склонен потворствовать и нашим и вашим, у них очень много общего. Как и с теми, кто отступился от честной жизни, отошел от тягот и трудностей добродетели, дабы окунуться в нежную мягкость беспечной праздности и ловкого обмана, приносящего неплохой доход. Ибо легкая и богатая жизнь — вот к чему они стремятся превыше всего. Дорасти до подобной жизни, воспользовавшись честными и порядочными путями, им даже не приходит в голову. И получается так, что и словам они стремятся придать новый смысл. Закон, или право, к примеру, в своем главном и непреложном смысле, означает распорядок, принятый честными людьми и призванный помогать обществу в преодолении и подавлении любых проявлений порока. Эти же пройдохи все поставили с ног на голову и словом «право» именуют самые разнообразные грехи и проступки. Они так сильно переврали и исказили все понятия, что ученые слова — плод серьезной науки — превратились в подспорье для их изнеженных праздностью тел, в орудие разрушения, служащее во вред всем честным гражданам. Именно поэтому многим хитростям, плутням и обманам, придуманным лишь ради разорения добрых людей, дается имя закона, или права, призванного, как мы знаем, защищать честные порядки. Для сборища себе подобных они придумали название «хитроумного права». Есть также и другие названия, такие как «право большой дороги», «постельное право», «право ловкости пальцев» и тому подобное.

Р.: — Что все это значит? Ты изъясняешься на простом английском языке, так откуда же взялись все эти таинственные и непонятные обороты, от которых у меня уж в горле першит?

М.: — Горло твое здесь ни при чем. Но подумай сам, ведь у плотников, к примеру, есть множество разных слов, понятных их подмастерьям, но совершенно неведомых всем остальным людям. Также и у мошенников, не без причины, имеются свои секретные выражения. Ведь обман, если только его раскроют хотя бы однажды, уже никогда не достигнет своей цели. И тебе никогда не ухватить суть их ремесла, если я не познакомлю тебя с некоторыми из этих секретных выражений. Запоминай, что постельное право означает проституцию, право большой дороги — грабеж, а право ловкости пальцев — не что иное, как искусство карманников.

Р.: — Но зачем им все это? Что общего у мошенников с ворами и проститутками?

М.: — Тот общий принцип, что лежит в основе всего их сообщества. Ибо первое и наиважнейшее правило мошенничества — обманчивая наружность, и это правило находит свое применение повсюду. Искусство казаться, но не быть по своей сути. И поскольку ни один обман не может увенчаться успехом, если ему не сопутствует некоторая степень доверия, любой мошенник, возделывая свою ниву в надежде на богатый урожай, приложит все возможные усилия и старания, чтобы у честных и порядочных людей сложилось о нем доброе мнение. Кто лучше карманника умеет прикинуться простачком? А какая из женщин кажется столь пылкой и страстной, как обыкновенная шлюха? Вот почему, как я уже объяснял тебе, притворство и очковтирательство — основа основ для подобного народца. Так, произрастая из единого корня и питаясь из одного источника, все они тянутся к одной и той же цели, а именно к праздности и легкой жизни, завоеванной путем греха и насилия, путем пожирания плодов, добытых трудами честных людей. А различие между ними заключается лишь в конкретных средствах, которые они избирают для достижения своей единой цели.

Р.: — Я уже начинаю испытывать страх, слушая твой рассказ о том, что беспечные игроки столь тесными узами связаны с ворами и карманниками. Однако же прошу тебя, продолжай, мне хочется услышать, на какие еще хитрости они способны, если приглядеться внимательнее.

М: — Но я не обещал раскрыть тебе все секреты, не обещал сообщить так много, как ты сейчас просишь, ибо у всех этих пройдох и мошенников есть целая школа, где можно обучиться их ремеслу. И если бы мне вздумалось поведать тебе подробно о каждом хитром обмане, прикрытом завесой порядочности, о каждой гнусности, какую им приходится скрывать, мне пришлось бы затронуть столько разных тем и подозрительных предметов, сколько не наберется и скал на морском берегу в Милфордской гавани, которые защищают корабли от разъяренной стихии. Поэтому позволь мне прежде всего остановиться на тех предметах, какие мне лучше всего известны, а при всяком удобном случае по ходу рассказа я буду обращаться и к смежным темам, так чтобы у тебя составилось наиболее полное представление обо всех хитрых проделках, хотя, уверен, мне в своем рассказе не описать и половины. Начать с того, что любой мошенник станет открывать новичку тайны своего искусства лишь тогда, когда он этого новичка, в прошлом весьма состоятельного, обобрал до нитки и обрек на такое нищенское существование, что тот уже готов хвататься за любую самую грязную работу, готов перепахать любое поле голыми руками в надежде найти один завалявшийся грошик. И при этом он станет проявлять великое усердие. Ибо правильно говорит пословица: «Если бес попутал, нужды не избежать». И вот для богатого человека, которого попутал бес, нужда и нищета становятся последним прибежищем. Мошенник, выжав из своего незадачливого товарища все до последней капли, когда ясно, что более от него ничего получить не удастся, прибегает к этому весьма действенному средству и слегка приоткрывает для него завесу своего хитрого плутовского искусства. И если этот новичок, по счастью, окажется зорким, как орел, сообразительным и усердным в обучении, опытный мошенник быстро сделает из него своего коллегу, чтобы тем самым зарабатывать на нем еще большие деньги и вместе с тем чуть облегчить свою собственную нужду. И тогда, отведя новичка в какое-нибудь тихое место, мошенник приступает к своей главной цели, обращаясь к нему с такими словами:

«Я уверен, ты хорошо помнишь, при каких обстоятельствах мы с тобой впервые встретились. Как сильно ты проигрался как раз накануне того дня, когда мы познакомились, и какая малая польза для меня оттого что ты проводишь время в моем доме. И вряд ли ты забыл, с каким дружеским участием я входил всегда во все твои обстоятельства и делил с тобой и собственный дом, и слуг, и одежду. Теперь же я замечаю, что, движимый юношеской беспечностью и повинуясь детской недальновидности, ты, незаметно для меня самого, зашел так далеко в своем увлечении и так предался неразумной расточительности, что уже не в силах стоять на собственных ногах и распускать гордые паруса наравне с прочими, как это было ранее. Сам же я, хотя и весьма сочувствую твоему положению, не могу не сожалеть о том, что оно — результат твоей собственной беспечности, а также и о том, какие плоды этой беспечности тебе еще предстоит пожать в недалеком будущем. Во-первых, друзья твои — а они, как я слышал, весьма многочисленны и все люди весьма достойные — хором осудят тебя за твою небережливость, и ни один не захочет прийти тебе на выручку, чтобы наложить целительный пластырь на болезненные и кровоточащие раны, нанесенные нуждой. А во-вторых, поскольку судьба забросила тебя именно в мой дом, то причиной твоих несчастий объявят меня, тогда как я просто хотел наслаждаться твоим обществом. Меня будут клеймить и позорить, хотя мне-то достались всего лишь мелкие перышки из гнезда, уже разоренного другими. Вот по этим причинам, а главное — чтобы помочь тебе опять встать на ноги и зажить, как подобает джентльмену, кем ты и был еще» писем недавно, я хочу наставить тебя на путь истинный. И, следуя по этому пути под моим руководством, ты снова станешь желанным товарищем для приличных людей и тебе не придется бежать к своим друзьям с мольбой о помощи. Однако помни, что, если только станешь ты хитрить со мной, скрытничать и проявишь недостаточно верности и преданности (а ты, и заметил, склонен иногда быть себе на уме), уж будь уверен, не услышишь ты от меня ни единого слова о секретах ремесла, а будешь навсегда предоставлен собственной судьбе и наверняка окончишь жизнь в бедности и позоре».

Молодой человек, привыкший жить в довольстве и развлечениях, теперь лишился привычного уклада, поэтому он со смирением всецело предается в руки своего хозяина, клянется ему в вечной верности и сердечно благодарит за заботу и доброту. Тогда мошенник продолжает:

«Хотя твой опыт и невелик, я уверен, что ты прекрасно сознаешь, что жить достойно человек может лишь тогда, когда у него есть свои маленькие хитрости, свои скрытые от посторонних глаз уловки, помогающие ему удерживаться на плаву. Ты ведь не думаешь, что благородные джентльмены, живущие на широкую ногу в нашем жестоком мире, ограничены и своих доходах одной лишь рентой? А адвокаты с такой легкостью тратят немалые деньги вовсе не потому, что их заявления в суде короткие и ясные, а все их решения — одна лишь справедливость да чистая совесть. Или ты думаешь, что владельцы магазинов и лавок, приобретая свое заведение, тратили бы такие большие деньги, не рассчитывая в будущем и самим нагреть руки на обмане и воровстве? А купцы, что богатеют не по дням, а по часам, покупают титул и делают своих потомков джентльменами, разве они гнушаются обманом или подлогом, разве не способны они ради своей выгоды притушить свет в лавке, чтобы всучить какому-нибудь простофиле вовсе не то, что он хочет? Разве этих примеров недостаточно? Тот же, кто не изобрел для себя секретной поддержки, помогающей выжить, тот, кто всегда, как говорится, идет прямой дорогой, может благополучно идти по этой дороге от силы год или два, на третьем же году ему не избежать ям да ухабов, которые вскорости и приведут его к нищете и нужде. А посему мой совет тебе — не жалей ни сил, ни умения, старайся что есть мочи оказывать мне поддержку и помощь. У тебя, я знаю, обширные знакомства в здешних местах, и все твои товарищи живут в довольстве и достатке. Они к тому же хорошо понимают, как может однажды повезти в игре. Поэтому пусть лучше каждый из них получит небольшой урок, чем тебе прозябать всю жизнь в бедности. Ты поэтому должен повстречаться с кем-нибудь их них, однако таким образом, чтобы это выглядело как случайная встреча. Потом тебе не составит труда зазвать человека отужинать с тобой, и ты приведешь его сюда. А здесь уж, будь уверен, то или иное занятие придется ему по вкусу, и тогда кошелек его значительно облегчится, прежде чем он двинется в обратный путь. Я же выдам тебе некоторую сумму, чтобы ты чувствовал себя свободно, а потом поделюсь с тобой заработанным. Более того, дабы не оставлять тебя в неведении относительно средств, кои я применяю в своем деле, пойдем сейчас в мою комнату, и я преподам тебе полезный урок».

И вот мошенник достает большую коробку с костями и сперва обучает новичка лангрету.

Р.: — А это еще что такое, во имя Господа? Я слышал про шулерство при игре в кости, но такого изысканного названия ни разу еще не встречал.

М.: — Тем легче ты станешь жертвой обмана. Однако потерпи немного и не перебивай меня, и я распишу тебе удивительную картину самыми яркими красками.

«Слушай, — говорит мошенник своему ученику, — вот кубик, хороший и ровный на вид, однако же две грани, тройка и четверка, отстоят друг от друга дальше остальных, отсюда и название. И всегда получается так, что более длинная сторона при вращении тянет вниз, так что сверху оказываются шестерка, двойка или туз. Этим приемом пользуются в основном в novem quinque. И пока пара таких кубиков катается по столу, ни за что на свете не выпадет ни пятерка, ни девятка, разве что уж очень не повезет и кубик, зацепившись за какую-нибудь неровность или выбоину, упадет не так, как ему положено. Если этого не случится, можешь быть уверен, ни пятерка, ни десятка никогда не выпадут».

Р.: — Тогда получается, что выигрывает и обирает остальных всегда тот, кто первым бросает кости?

М.: — Так и есть, но это еще не все. Существует другой меченый кубик, известный под названием «плоская тройка», где этот номер является основным, благодаря такому приему тройка, или же четверть, всегда будет выпадать на одном из кубиков. И даже если другой кубик обычный, все равно этого достаточно, чтобы получалось пять или девять, и тот, кто бросает кости, теряет все.

«Поэтому, — так поучает наставник своего ученика, — необходимо хорошо знать свою плоскую тройку, и, пока этот кубик в игре, ты не должен ни под каким видом бросать кости сам. А чтобы не вызвать подозрения, я тоже буду играть, и тогда весь выигрыш попадет в твои руки».

Р.: — Но как же им удается этот меченый кубик вводить и выводить из игры?

М.: — На то есть свой хитрый прием, который называется «всучивание». Это не что иное, как шулерство, суть которого — держать меченый кубик незаметно в руке и выпускать его только в нужную минуту. Так что пока он сам или его партнер бросают кости, меченый кубик никогда не окажется в игре до тех пор, пока они не выиграют все, что захотят. В остальное же время плоский меченый всегда тут как тут, кроме разве что одного-двух раз, когда мошенники позволяют простофилям выиграть, подогревая их затухающую надежду на возможную удачу, чтобы у тех не пропал интерес к игре.

Р.: — Все это устройство представляется мне очень странным и необычным. У меня никак в голове не укладывается, как это можно держать в руке одновременно несколько кубиков, производить какие-то хитрые манипуляции и подмены, чтобы твою хитрость при этом не раскрыли?

М.: — Равно как и искусство фокусника представляется чем-то неземным, пока не узнаешь некоторых трюков. Но есть ли что-нибудь такое, что было бы неподвластно упорному труду? Конечно, чтобы овладеть приемом всучивания как следует, научиться подбрасывать меченый кубик незаметно и вовремя, да при этом еще не забывать считать деньги, требуются немалые усилия. Для этого нужна смелость и приличный опыт, хотя это всего лишь первый прием, коему обучается новичок. Продолжим, однако же, нашу тему. Если у новичка не хватает ловкости рук и зоркости глаза, чтобы правильно различить меченый кубик, когда тот вступает в игру (ведь умение приходит исключительно с тренировкой, и наш случай не будет исключением), то, чтобы хотя бы немного приоткрыть новичку завесу секретов ремесла и научить молодого петушка кукарекать на свой лад, старый плут может продолжить его обучение следующим образом:

«Ты, может быть, замечал, что грубые слова и ругань, а также клятвы, которые часто слышатся за игрой, отпугивают некоторых людей от того, чтобы делать большие ставки. На этот случай у нас есть специальное правило: главное — это сохранить компанию и продолжать игру, а если игре угрожает опасность, выражения можно немного и смягчить. Среди клятв, к которым мы прибегаем, нет особо торжественных. Мы клянемся только правдой, честью, солью или святым Мартином. При этом, подкрепляя свои слова такой клятвой, человек имеет в виду нечто прямо противоположное тому, что утверждает. Если, например, твоя очередь бросать кости и я тебе говорю, что надо ставить все, — это означает, что ставки, наоборот, надо делать очень маленькие. Или если, скажем, некая вещь принимается в заклад и я клянусь святым Мартином, что это чистое золото, надо понимать, что это обыкновенная медь. Тут как в старой поговорке: „Как запряжешь, так и поедешь". Поэтому усваивай хорошенько мои уроки, будь помягче с дурачками-простофилями, сделай так, чтобы тебя пригрели на своей груди. Потому что втереться к ним в доверие не так сложно, как постоянно это доверие поддерживать. Эти сосунки так слабы на голову, так непостоянны и ветрены, что нужны каждодневные усилия и старания, дабы заставить их плясать под твою дудку. Однако же, продолжая нашу тему, должен тебе сказать, что и молодых, и старых, попавшихся к нам в руки и не знающих премудростей нашего ремесла, мы называем кузенами, будто бы они — наша родня и мы сделаем для них все, чего только они ни пожелают. Вообще-то в этом и есть основная соль нашего искусства — надо делать все возможное, чтобы кузену было хорошо и чтобы ему хотелось играть и дальше. При этом надо всегда быть начеку и следить, чтобы не запахло жареным, ведь как только он почует какую-нибудь, пусть и самую маленькую, для себя опасность, он сорвется с крючка — и тогда поминай как звали. И всякий раз, как только ты начнешь обрабатывать кузена, ты должен представлять себе — и чем точнее, тем лучше, — сколько курочек у него в курятнике, то есть сколько денег у него в кошельке. А также крупные ли это несушки или же цыплята, то есть больше у него золота или серебра. И к какой игре он питает большую слабость, чтобы мы могли предложить ему то, что наиболее по вкусу, и приготовить для него самое лакомое блюдо. Потому что есть тысячи таких, кто, пожалев двухпенсовик для игры в девятку, в азарт способны проигрывать сотнями. Некоторые не захотят в кости и грошом рискнуть, а в карты способны спустить все до нательного креста. Поэтому надо быть готовым угодить всем. Что же касается меченых костей, их изготавливают и в Кингз-бенч, и в Маршальси (лондонская тюрьма для должников), но первейший их изготовитель — Бирд из Холборна. Советую тебе свести с ним знакомство, и пусть он изготовит для тебя парочку продолговатых костей разных размеров, один побольше, один поменьше, чтобы было с чем начинать игру, пока не разберешься, что у тебя получается лучше всего. Ты должен еще заготовить и все остальные разновидности меченых кубиков, чтобы, когда придет надобность, иметь под рукой все необходимое, например один кубик с утяжеленной двойкой, один — с облегченной двойкой, по одному также с облегченной и утяжеленной шестеркой и тройкой. Запасись и парочкой кубиков с неправильно размеченными гранями, они оказываются весьма кстати при игре в азарт. И хотя снаружи они самые обыкновенные, но с угла укреплены оловом или еще каким-либо твердым материалом и потому не менее полезны, чем любые другие. Далее, тебе также следует запастись всем необходимым для мам-шанса и пассажа. Нужен еще удлиненный кубик для чет-нечета, чтобы ощипывать клиентов по мелочи, на одну-две кроны или же на оплату обеда. Что же касается гард и щетинок на кубиках, они требуют хорошей подготовки, поэтому пока о них говорить рано. Стоит упомянуть еще облегченные насечки, половинки, противовесы и еще кое-какие хитрости, способные противостоять любой очевидной выгоде и применяемые для самых разнообразных целей. На сегодня, однако, достаточно. Я ввел тебя в курс дела и подсказал, каким инструментом тебе следует запастись, чтобы стать настоящим мастером. Как-нибудь на досуге я объясню тебе более подробно, как следует пользоваться всеми этими приспособлениями, пока же запомни лишь еще одну вещь. Если в игре участвуют ровно квадратные кубики, очень могут помочь зацепки. То есть если нижний кубик остановился, придавленный другим сверху, и мне выпадает шестерка, а тебе — десятка, смело ставь на этот кубик, а я сумею подцепить так, что всегда выпадет туз, двойка или тройка. И тогда я могу поставить на шестерку, но никогда — на десятку. Зацепки бывают разных сортов, но испанская справедливо считается наилучшей и вызывает меньше всего подозрений».

«Благодарю тебя», — отвечает тогда новообращенный, который полагает себя теперь так хорошо вооруженным, что хотя он еще и не готов обманывать других, но думает, однако, что вполне в состоянии защитить себя от любого плутовства и хитрости, предназначенных для вытягивания денег. Но он не может понять, сколь многое осталось ему неведомым, сколько еще имеется уловок у хитрых мошенников, тягаться с которыми он сможет не раньше чем лет через пять.

Р.: — Как! Неужели существуют еще какие-то приемы, чтобы выбить человека из седла и вытянуть из него деньги? Неужели это еще не все?

М.: — Увы! Я всего лишь приподнял завесу. Это все равно что слегка пригрозить мальчишке розгой, чтобы он не заглядывался туда, откуда исходит для него опасность. Все, что я тебе рассказал или же что намеревался поведать, не имеет своей целью обучить тебя всем премудростям мошенников. Потому что с тем же успехом я мог показать тебе дорогу на Тайберн (место казни в Лондоне). Тебе следует так же хорошо разбираться в их плутнях и хитростях, как сапожнику в тонкостях кожевенной выделки. Он должен понимать, хорошо ли вымочена эта кожа, правильно ли обработана. И, по моему мнению, не следует одному человеку совмещать два различных занятия, то есть быть одновременно и сапожником, и дубильщиком, ибо во что тогда превратятся наши башмаки? Дубильщик будет хитрить в своей работе, а сапожник словами и уговорами прикрывать эту хитрость. Равно как не должен человек быть одновременно и придворным, для кого честная, умеренная игра не будет большим преступлением, и мошенником, который непременно, хотя и неявно, дерзко противопоставляет себя обществу. И пусть даже наш новообращенный, кого якобы приняли в свое заведение эти подпольные дельцы, окажется шустрым и сообразительным, освоит правильный способ обращения с мечеными кубиками и даже проведет две-три прибыльные игры на пару со своим хозяином. Пусть он будет так остер на язык и проворен мыслью, что с легкостью научится выуживать у кузенов все до последнего гроша. Стоит ему лишь раз проявить недостаточно рвения в поисках кузенов, чуть загордиться своими новыми успехами, отыграть в удачном пассаже кое-что из прежде утраченного, как хозяин дома, его благодетель, не преминет тайно обратиться к некоему третьему лицу. Обычно таким лицом оказывается тот, кто охраняет покой всей компании. И хозяин поведет с ним приблизительно такой разговор:

«Знаешь, есть в моем доме один молодой человек, кто в свое время был великолепным кузеном, пока мы не выкачали из него все до последнего гроша. Теперь же — ума не приложу, каким образом, — он кое в чем разобрался, а в разговоре усерден сверх всякой меры. Весьма прилично он разбирается в лангрете. Я неплохо поживился за его счет, это продолжалось весь последний месяц, потому что у него обширные знакомства и люди в основном из западной части, все больше состоятельные. И вот поначалу он всякий день поставлял нам отличнейших толстосумых кузенов. Хотя он и был не пригоден ни к какому настоящему делу, я поступал с ним честь по чести и за его услуги отдавал ему положенную долю прибыли, чтобы он и дальше старался изо всех сил, приводил к нам кузенов и запудривал им мозги разговорами. Но вдруг он непомерно возгордился собственными успехами, купил себе новую цепь, приоделся и обзавелся иным имуществом, и мне уже не удается выгнать его на промысел. „Поработай-ка сам, поищи своих кузенов, — заявляет он мне, — а не то отдавай всю добычу". И понимаешь, ничем его не пронять, а по-моему, как раз приспело время поучить его уму-разуму, пусть маленько похудеет да сбросит жирок, который нарастил за прошедший месяц. Вот тогда сукин сын попляшет. Пусть тогда погоняется за каждым кузеном по всей округе. Ты должен появиться как новый человек и как следует его обработать за столом. Если есть в чем недостаток, говори, поделюсь с тобой парой кубиков, точно таких же, какими пользуется он сам».

Р.: — Неужели меж ними не осталось ничего святого? Разве не могут эти пройдохи, сговорившись вместе плутовать и мошенничать, быть честными хотя бы друг с другом?

М.: — Никогда в жизни! Разве не предупреждал я тебя в самом начале, что обман — вот их главный принцип и краеугольный камень всего мастерства? А ты хочешь, чтобы они отступились от своего единственного закона и нарушили первейшую заповедь профессии. Нет, они всегда сохраняют верность своим правилам. А если все прочие хитрости уже испробованы и оказались неудачными, посмотри, как каждый из них старается тут же, на столе, прикарманить деньги, подвигая их к себе фут за футом, сколько удастся, а потом запихивает их по чулкам, и чем больше, тем лучше. Когда же они приступают к дележу добычи и оказывается, что они недосчитываются денег, проигранных кузеном, какой поднимается крик, какие звучат клятвы и заверения, как один обвиняет другого в нечестности, будто хоть кто-то из них знает, что такое честность. Что еще добавить про их гнусные препирательства и дрязги? Если бы они были столь же щедры на милостыню, как на брань и склоки! Такие бури, однако, бушуют лишь при закрытых дверях, и оканчиваются они весьма часто дракой. Тот, кто сильнее, отбирает добычу, не гнушаясь и сорвать одежду с побежденного, чтобы ему не удалось скрыться с деньгами и чтобы он впредь не поддавался корысти.

Р.: — Значит, мне смешно надеяться отыграть свои деньги в этой компании? Если во всей их шайке 164

они друг другу не верят, что говорить обо мне, новом среди них человеке? Мне не удастся найти среди них никого, кто был бы со мной честен.

М.: — На этот счет могу посоветовать тебе вот что. Никогда не заговаривай об этом с ними, но всегда твердо помни, что все их усилия тебя развлечь и доставить тебе радость имеют своей целью лишь одно — заставить тебя вступить в игру, а потом выжать все до капли. Ничуть не лучше и притворство хозяина, когда он играл с тобой в паре и, будто бы случайно, проигрывал и свои, и твои деньги.

Р.: — Тогда получается, что мне вовсе нельзя делать никаких ставок в азарт, а если рисковать, то придется все время сомневаться и подозревать остальных участников игры.

М.: — В этом нет никаких сомнений. Зараза шулерства распространилась так широко и повсеместно, что мошенники уже свили себе гнезда во всех уголках, так что спокойно можно себя чувствовать лишь тогда, когда от компании игроков бежишь, как от полчища скорпионов.

Р.: — Я уже получил хороший урок на эту тему. Однако в начале нашего разговора ты наравне с игрой в кости упоминал и карты, будто бы они следуют рука об руку, как старые приятели, как кони в одной упряжке. Скажи, и в картах столь же много хитростей и шулерства, как и в игре в кости?

М.: — В общем-то, я не стал бы делать между ними большого различия. Мошенники так набили руку в шулерстве при раскладе и сдаче карт, что, в какую бы игру ты ни играл, все равно обречен на неудачу. Если двое решают одурачить третьего, устроить такой обман можно значительно легче, чем если бы они сражались один на один, ведь способов обмана существует великое множество. Некоторые играют на острие, другие помечают карты ногтем или же оставляют на них едва заметные чернильные пятна. Кое-какие трюки придумали испанцы, их превзошли итальянские изобретатели, при помощи их уловок наши хитрецы выигрывали немалые суммы. Доморощенные мудрецы, однако, сумели опередить в плутовстве и шулерстве и тех и других. Сдавать с козырей, сдавать с джокера и тому подобное — все это дает большие преимущества, так же как и сдавать с неиграющей карты снизу и сверху. Можно еще вытягивать карты из отыгранной колоды, если к тому располагают условия игры. Играя в западню, они заранее договариваются о том, когда выигрывать, а когда проигрывать. Слышал я и еще о кое-каких приемах, — например, кузена сажают спиной к большому зеркалу, в которое игрокам напротив отлично видно, какие карты у него на руках. Еще в шулерстве помогают те, кто сидит рядом просто так, не участвуя в игре. Этот прием, как мне кажется, за последнее время значительно усовершенствовался. Игрок много проиграл в компании шулеров и, в конце концов, сделался до того подозрителен, что не мог терпеть рядом с собой никаких зрителей. И тогда мошенники придумали новую уловку. Рядом с игроком сажали женщину с шитьем, которая определенными движениями своей иглы должна была подавать мошенникам знаки о том, какие карты у игрока.

Я привел тебе лишь несколько примеров из поистине бесчисленных способов обмана, но вывод, я думаю, напрашивается сам собой — если решаешься играть, значит, согласен на проигрыш.

Р.: — Сдается мне, что когда бы ни решился человек сыграть в азартные игры, весьма и весьма вероятно, что он окажется в проигрыше. Много, однако, есть и таких людей, кто относится к игре с большим подозрением и сдержанностью и ни за что на свете не возьмет в руки карты. Другие же воздерживаются по той причине, что не обладают знаниями и умением и необходимой хитростью.

М.: — Согласен, что есть и такие, однако же не помню случая, чтобы мошенникам попался такой твердый орешек, которого не удалось бы склонить к тому или иному из их шулерских «прав». Поэтому, принимаясь за нового кузена, они изо всех сил стараются понять, что он за человек, в чем его слабости и каковы склонности. Если окажется, что он питает пристрастие к женскому обществу, на него поведут атаку постельным правом. И уж не сомневайся, что все потаскушки в округе — это близкие приятельницы наших мошенников. А значит, им не составит ни малейшего труда подобрать для нашего страстного рыцаря какую-нибудь подружку в любое время дня и ночи. Весьма вероятно, что наш кузен порастратит тогда свои украшения, кое-что из одежды и тому подобное. А нежная дама отблагодарит его поцелуем. Потом же попросит сделать для нее небольшую ставку в игре — двадцать — двадцать пять крон, не больше. «Ты не представляешь, как иногда женщинам везет!» — станет говорить она. Если же он откажется, Боже праведный, как она будет гневаться и возмущаться! И согласится на примирение лишь в обмен на новое платье или же отрез шелку, какую награду она обычно получает от хозяина дома да от его помощников-головорезов, которым суть дела излагается впоследствии. Да, скажу тебе больше. Если окажется так, что кузен предпочитает непользованный товар, но возгорается страстью при виде девственности, можешь не сомневаться, в течение часа ему смогут предоставить огромный выбор подходящих претенденток. Они способны устроить все так, что и последняя шлюха окажется юной девицей, как будто она ни разу в жизни не переступала порога публичного дома и не открывала мужчине свою страстную дрожь. Тайну сего превращения ты без труда поймешь, когда выслушаешь одну историю, свидетелем которой был я сам.

Один молодой джентльмен, весьма сластолюбивый, возжелал девственницы, чтобы утолить свою страсть. За этим он отправился к сводне и пообещал ей хорошее вознаграждение, если она выполнит его желание к следующему дню. Он объяснил ей, что невинность ценит превыше красоты, но если случится так, что девушка будет обладать обоими этими качествами, то это доставит ему еще большее наслаждение и, соответственно, возрастет плата, которую она получит. Эта старая сводня решила исполнить его желание в точности. А в ее доме жила одна разрисованная и жеманная шлюха, невинности у которой было не больше, чем у трижды ожеребившейся кобылы. И вот сводня отправилась поутру к аптекарю, в лавке которого купила полпинты сладкой водицы, обычно называемой серной водичкой или же спеканкой. А по дороге к себе она зашла в дом одного джентльмена с намерением навестить его повара, своего старинного приятеля. Но не успела она еще и ступить на порог кухни, поставить на стол стакан с водой, чтобы хорошенько обогреться перед очагом, как повар уже схватил ее в объятия. И пока они боролись, больше чтобы соблюсти приличия при свете дня, нежели по иным, более тонким и чувствительным мотивам, стакан опрокинулся, и водичка разлилась. «Ох несчастье!» — воскликнула женщина. «Успокойся, — утешал ее повар. — Пойдем пока в хлебную кладовую, позавтракаем, а потом я куплю тебе новый стакан и заплачу за то, что в нем было». И они ушли с кухни. А мальчишка-поваренок, отглотнув из стакана остатки, пришел в такой восторг от сладости водицы, что слизал со стола пролитую жидкость, а потом еще умылся последними каплями, стекавшими на пол. Вскоре после этого жидкость быстро высохла от жара печи, и на лице мальчишки образовалась твердая корка. Повар, воротившись в кухню, обнаружил, что грудка каплуна, жарившегося на вертеле, сильно подгорела. Он уже схватил было палку, чтобы примерно наказать зазевавшегося поваренка, но, по счастью для мальчишки, успел бросить взгляд на его лицо. Тут-то повар и заметил, что и губы, и глаза у того так сильно слиплись, что он не может ни смотреть, ни открыть рот, чтобы произнести хоть слово. Пораженный столь внезапной переменой, повар стал носиться по всему дому и кричать, что в мальчишку вселился дьявол, поскольку он потерял и зрение, и дар речи. И вот обитатели дома по очереди прибегали посмотреть и подивиться на невиданное превращение. Бедняга промучился не меньше часа, пока один добрый человек не подсказал, что следует смыть крахмал горячим бульоном из телятины, — и тогда глаза у него широко распахнулись, а рот раскрылся ничуть не хуже, чем раньше.

Р.: — Весьма интересное чудо, к тому же легко осуществимое. Если так просто вернуть невинность, что же удивляться, что в Лондоне невинных девиц можно найти несметное множество. Но прошу тебя, продолжи свою мысль: если человек не интересуется шлюхами, к каким еще уловкам прибегают мошенники?

М.: — Их уловки бесчисленны, я не сумею назвать и половины, приведу лишь самые известные. Если на дворе зима и время маскарадов, они, кто при»сяком удобном случае старается сэкономить, легко пускаются на довольно серьезные траты. Прежде всего они запасаются подходящим маскарадным нарядом, а потом приглашают гостей к ужину. В основном людей, имеющих некоторое положение в обществе, таких, кому было бы приятно в компании друг друга, или же таких, кто, как они полагают, не будет чересчур щепетилен и с легкостью сделает ставки в мам-шанс. И таким образом они, по крайней мере, отыграют стоимость своего ужина, а может быть, возьмут фунтов двадцать и сверх того. И что бы ни думали об этом большинство людей, я твердо уверен, что более половины веселых лондонских маскарадов устраиваются именно с такими целями, когда мошенники стараются тем или иным способом одурачить и обворовать подданных его величества.

Существует еще одна ловкая подлость, которая по хитрости исполнения и изощренности выдумки далеко превосходит все остальные мне известные. Она называется «законом Барнарда». Для осуществления этого плана требуется по меньшей мере четыре человека, каждому из которых предписывается своя, строго определенная и сложная роль. Первый, заводила, обладает самыми разнообразными талантами и умениями, путем долгой и упорной тренировки он обучился искусству втираться в доверие и навязывать свое знакомство и общество самым разным людям. Зайдет ли речь о законе, он тут как тут. Мгновенно приведет множество примеров самых разнообразных разбирательств и процессов в судах по всему королевству. Стоит лишь заговорить о выпасе скота и хлебопашестве, как он уже в центре беседы, ибо кто же лучше знает самые плодородные пастбища, а также пути и способы продать урожай с наибольшей выгодой и миновать все подводные камни рыночных скачков цен. И так по любому предмету; даже если вы заговорите о ремесле чистильщиков обуви, он знает лучше всех, какие именно ботинки для них предпочтительнее, так как приносят больший доход, и почему именно эти, а не другие. Мошенник всегда сумеет повернуть разговор таким образом, что вскоре обнаружится, что он — ваш земляк, и это еще самое малое. А возможно, и родственник, какой-нибудь троюродный племянник, или же родственник со стороны жены, или, в общем, кто-то из семьи, если, конечно же, вы не слишком превосходите его по происхождению. Когда вы наконец произносите, что рады такому знакомству и вам приятно его общество, на этом его роль заканчивается, и он уступает место главному персонажу, а именно Барнарду. Имеется в этой компании и еще один персонаж, который выдает себя за помещика и выступает под кличкой Рифмоплет. И хотя быть хорошим заводилой, человеком, сведущим во всех делах, — дело весьма непростое, хитрость и ловкость Барнарда настолько превосходят таланты заводилы, насколько неверное мерцание зимних звезд уступает сиянию летнего дня.

Роль Барнарда начинается с того, что он нетвердой походкой вваливается в заведение, изображая зажиточного крестьянина, новичка в этих краях, не имеющего ни души знакомых, который приехал сюда на рынок со своим товаром и так напробовался мальвазии, что и двух слов связать не может. Он так беспечен и свободен в средствах, что с легкостью вышвыривает на стол сотню-другую золотых и, отойдя чуть в сторону, заказывает себе кружку эля с такими словами: «Господа, простите мне мою дерзость, что я поднимаю свою кружку за ваше здоровье!»

Тем временем Рифмоплет, изображающий джентльмена, подходит к вам и усаживается рядом, желая вместе посмеяться над выходками пьяного крестьянина. Между этими двумя все очень тщательно продумано и тонко рассчитано, так что вдруг откуда ни возьмись появляется пара потертых карт, и Барнард принимается обучать Рифмоплета новой игре, за которую он сам заплатил пару кружек эля тем же вечером, не более двух часов назад. Первая ставка — пиво, потом играют на два пенса, потом ставки начинают расти. Короче говоря, все заканчивается тем, что даже самый стойкий, самый крепкий орешек, всю жизнь не бравший карт в руки, оказывается рано или поздно не в силах отказаться занять место Рифмоплета. Игра вскоре поворачивается таким образом, что он теряет, все свои деньги, будь это хоть сотня фунтов. И вот когда дело сделано, кузен начинает возмущаться и грозить, что этот пьяный пройдоха не получит от него ни цента, тогда в дверях появляется следующий персонаж — затируха. Он достает нож и по самому ничтожному поводу затевает ссору с конюхом, с буфетчиком или еще с кем-нибудь. И пока вся компания собирается поглазеть на их драку, Барнард потихоньку улепетывает и скрывается где-нибудь в заранее условленном месте. Там он и поджидает остальных из своей шайки, чтобы поделить добычу.

Если же случается так, что все эти уловки применить невозможно, кузена ведут на какое-нибудь шумное зрелище или на медвежью травлю — короче говоря, туда, где собирается множество народу. И там, стараниями прилежного ученика Джеймса Элиса, его кошелек будет срезан, а денежки украдены. И наконец, самое последнее средство, к которому прибегают мошенники, — это услуги их жадных сотоварищей по праву большой дороги. Они стаскивают с кузена одежду, связывают его и грабят, отбирая все до последнего гроша. Так что уж лучше было ему поддаться на их уловки с самого начала, заткнуть добычей их жадные рты, чем держаться так долго, чтобы в конце концов тебя ободрали как липку, обрили, как безмозглую овцу, и бросили одного на дороге, вдали от друзей, добираться до которых придется босиком по проезжей дороге и просить по пути милостыню на пропитание.

Р.: — Да, нечего сказать, удивительные способы зарабатывания денег. Однако ведь рано или поздно все они ведут к плачевному концу.

М: — Понимаю, что ты имеешь в виду. Ты полагаешь, что подобные людишки оканчивают свою жизнь на Тайберне или же у святого Томаса из Уортингса, но это происходит далеко не так скоро, как можно было бы предположить. Лишь мелкие воришки да неопытные юнцы находят короткий путь на виселицу. Опытные старые пройдохи и мошенники предаются своему порочному ремеслу в течение двадцати, а иногда и тридцати лет кряду. Их редко ловят, на них редко падает подозрение. Надежнее других защищены те, у кого есть большая шайка помощников-сообщников. Их ремесло превыше всякого другого требует опыта и умения, у них разработан хитрый и сложный секретный язык, поэтому постороннему пробраться в такую шайку очень и очень непросто. Сначала надо пройти хорошую школу, научиться ремеслу, а еще узнать друг друга как следует и приучиться выполнять любые приказания старших. Человек должен при этом работать и практиковаться в своем ремесле только там, где ему положено, он ни при каких обстоятельствах не смеет ступить на чужую территорию. Так, некоторые орудуют только в соборе Св. Павла, другие — в Вестминстере, кое-кто занимается мясными и рыбными рядами на рынке в Чипсайде, кто-то — только медвежьей травлей в Боро. Некоторые под видом коробейников-разносчиков трудятся на деревенских рынках. Вообще говоря, их вотчина — это любое скопление людей. У них есть специальные соглядатаи, по совету которых шайки время от времени меняют место своего промысла, чтобы на них не пало подозрение. И если что случится, хотя бы даже и в Ньюкастле, все остальные члены шайки, не покидая Лондона, оказываются прекрасно осведомлены о том, кем и когда совершено дело. У них имеется еще один весьма важный помощник — казначей, кто хранит богатства. К его услугам прибегают в том случае, когда невозможно сразу продать украшения, драгоценности или какое иное добро, чтобы не вызвать при этом подозрений. И тогда эти ценности попадают в руки казначея, будто бы в залог за выданную в долг сумму денег. Выписывается также счет о продаже, и тем соблюдается полная видимость честности и законности сделки. Поэтому когда два или три месяца спустя первоначальный хозяин вещей решает их продать, чтобы заработать на краденом, он по первому требованию может представить этот самый счет, выписанный каким-нибудь Джоном Ноком или Джоном Стайлом, человеком, которого никто никогда не видел и не увидит. Вот каким образом воровство получает весьма благообразное прикрытие.

Из каждой добычи, из каждого срезанного кошелька немалая доля выделяется в специальный фонд, который также хранится у казначея и предназначен на случай, если кто-нибудь из них будет схвачен и посажен в тюрьму. Тогда средства этого фонда пускаются на подкуп, чтобы спасти пострадавшего от виселицы, а также на помощь его близким.

Вот сколько я порассказал тебе об их хитростях, плутнях и обмане. Надо бы тебе завести специальный календарик, чтобы все записать, не полагаясь только лишь на собственную память. Думаю, мой рассказ послужил тебе хорошим предупреждением и ты отойдешь от своей сомнительной компании. И если мое участие спасет тебя от многих возможных бед, я буду счастлив думать, что мы сегодня встретились не случайно.

Р.: — Да, ты можешь быть уверен, что твои слова произвели на меня огромное впечатление. И, проживи я хоть до ста лет, меня не так-то легко будет заманить в силки мошенников. Но ты говорил больше о наиболее важных и крупных обманах, из чего я заключаю, что кое-какие более мелкие подробности ты не упомянул в своем рассказе. И я прошу тебя, просвети меня и на этот счет, и тогда, клянусь Богом, па прощание я вознесу тебе такую хвалу, как если бы ты выложил огромную сумму денег на выкуп моей земли и тем самым спас ее от продажи. Потому чтоне далее как на прошлой неделе сильно проигрался один из моих товарищей, и думать о его потерях для меня еще тяжелее теперь, когда я знаю всю подоплеку обмана и надувательства.

М.: — Да, наука проигрывать — весьма горькая. Но я уже говорил тебе в начале нашей беседы, что мошенники все свои мысли, всю хитрость и умственные усилия направляют к единственной цели — обмануть, у них просто не остается выбора. И каждый день им приходится изобретать все новые и новые хитрости и плутни, с помощью которых обводить простаков вокруг пальца.

Не так давно знал я одного молодого человека, столь осторожного и осмотрительного, что никакими путями: ни картами, ни игрой в кости, ни уловками прекрасных дам — не удавалось выудить из его кошелька ни единого пенни. И тогда мошенники сговорились с его квартирной хозяйкой, чтобы она разговорила джентльмена, сделала вид, что ей очень нравится его цепочка, и как-нибудь упросила бы ненадолго дать ей свою цепь. Они хотели снять пару звеньев. Все было исполнено, и вот не прошло и нескольких дней, как мошенники изготовили точно такую же цепь, только из меди. В следующий раз дама опять принялась играть его цепью, примерять ее то так то эдак, надевая сначала на себя, потом ему на шею, и в конце концов она подменила золотую цепь медной и таким образом обворовала молодого человека на добрых сорок фунтов.

Я не слишком стремлюсь удерживать в памяти уловки и хитрости, подобные этой, поскольку в таких случаях не существует некоего общего правила, на котором строится обман, как это бывает в карточном шулерстве. Мошенники сами постоянно изобретают множество новых хитростей и каверз, и такая изобретательность — их общее главное свойство, основное занятие, ныне повсеместно применяемое в сам) разных развлечениях и играх. Так, совсем недавно был случай, когда один человек проиграл в стрельбу на сотню фунтов земли только из-за того, что игравший с ним в паре на самом деле оказался мошенником и подталкивал его к проигрышу. Другого обчистили на целых шестьсот фунтов при игре в теннис, и тоже через мошенничество партнера.

Мне думается, самое лучшее, что можно сделать для них, — это отправить домой, восвояси. А раз мошенники были первыми, кто додумался до такого обмана, пусть они и берут на себя всю вину. Я же, вкратце изложив тебе главные принципы искусства мошенников, карточных шулеров и их товарищей по ремеслу, на этом с тобой прощаюсь.

Человек с Луны и его необычные предсказания, или Английский прорицатель

Nihil sub sole certum [20].

Достойному другу, мистеру Томасу Смиту из Кларкенвелла, достопочтенному лорду Лесли, камергеру ее высочайшего величества

Любезный сэр, если я попытаюсь возносить хвалу тем чудесным качествам, коими вы обладаете в изобилии, многие подумают, будто я избрал самый простой, не требующий усилий путь, вам же это может показаться обидным, ибо я знаю, как чуждо вам тщеславие. Если раскрою миру, сколь глубоки ваши дружеские чувства ко мне, смиренному, то лишь выставлю себя на всеобщее посмешище. Если пожелаю помощью вашего участия и расположения защитить, как щитом Аякса, сие робкое и неумелое детище своего мозга, меня сочтут кривлякой и шутом с неуемным воображением. Поэтому, предоставив раболепие льстецам, нападки — тем, кому это по вкусу, обвинения в глупости — тем, кто не умеет думать своей головой, а подражание — таким, кто не способен сам изобрести ничего нового, я просто преподношу вам этот искренний дар своей любви. Ваш бесконечно любящий

У.М.

Читателю

Твоя судьба сложится счастливо, ибо именно в этом цель нашего предсказателя, пусть сперва тебе и покажется, что это не так. Пусть Умник, его помощник, резко и прямо высказывается о твоих качествах, ведь он и не должен приукрашивать действительность, скрывая грубые пороки за красивыми словами. Пусть Насмешник, его паж, насмехается над твоими дурными манерами, все для твоего же блага, чтобы дать тебе шанс исправиться. А если сам хозяин разделает тебя в пух и прах, помни, ему можно доверять, он не из породы пройдох и прохвостов. Если где встретятся погрешности правописания, так в том виноват главный считывальщик, потому что я в свое время тщательно изучил орфографию. Если же что-либо придется не по вкусу в самом сочинении, то это моя вина, обещаю извлечь из своих ошибок должный урок.

У.М.

Человек с Луны и его необычные предсказания, или Английский прорицатель

Однажды, во время долгого путешествия, в конце утомительного дня, внезапно наступившая ночь застала меня в пути. Я не знал хорошо дороги, а поблизости не было никого, чтобы спросить совета, и меня охватил страх. В небе надо мной светили звезды, дикие звери молча смотрели мне вслед, летучие мыши хлопали крыльями у самых ушей, и сова ухала над головой. Пахарь не свистел в поле, не звучала утренняя песня пастуха, охотничий пес не преследовал куропатку, и заяц смело скакал в поисках пропитания, не опасаясь погони, охотников и собак. Леса замерли в задумчивом молчании, поля были объяты тишиной, на небесном своде царствовала тьма. Не пробивался ни единый луч, который осветил бы мне путь, не слышно было ни единого человеческого голоса. Так я и шел, не зная дороги. И вот я добрался сам не знаю куда и заметил, что кто-то сидит на крыльце дома, но кто это — я не мог разобрать. Некоторое время я стоял поодаль, опираясь на свой посох, как усталый паломник, и размышлял, удача или злой рок привели меня сюда.

Дом располагался в уединении, и я решил, что передо мной лесное жилище, но вокруг не слышался лай собак. Стояло множество амбаров, и я подумал, что передо мной крестьянский дом, но вокруг не было слышно хрюканья свиней. Дом был окружен рвом, и я подумал, что это помещичья усадьба, но нигде не было видно ни работников, ни слуг, которые вышли подышать, когда хозяйка уже отошла на отдых. Жуя травинку, сорванную у самых ног, я решил не страшиться ничего, что бы ни оказалось в этом доме, и мне было все равно, кто его хозяин, поэтому я смело приветствовал его и спросил, может ли он приютить меня на ночь. Взглянув мне в лицо, он взял меня за руку и повел в дом. Усадив меня в кресло у очага, он, без долгих проволочек, весьма любезно приветствовал меня, а потом удалился в соседнюю комнату. Это показалось мне немного необычным и опять пробудило мои страхи, но я вспомнил, сколь серьезные и любезные манеры он проявил, и снова воспрянул духом. Он был весьма преклонных лет, роста среднего, с румянцем на лице. В наряде его не было видно следов гордыни, а во взгляде угрюмости. В его гостиной царствовала тишина, в кладовых трезвость, умеренность в кухне и целомудрие в покоях. Здесь не нашлось места для перебранок с кухаркой и забав со служанками.

Так размышлял я, сидя в полной тишине, когда появился юноша и пригласил меня следовать за ним. Он привел меня в комнату, где за накрытым столом сидел хозяин. Угощение было щедрое и обильное, хотя и без излишеств. Старик приветствовал меня и предложил сесть.

— Милостью Божией, — произнес он, и я подумал, что нечего бояться в доме, в котором пребывает милость Божия.

Я вкушал угощение, стоявшее передо мной, и пил, когда была в том нужда. Насытившись вдоволь, хозяин, как и в начале трапезы, обратился к Богу со словами благодарности, после чего торжественно повернулся ко мне:

— Сын мой, возможно, ты изумлен и полагаешь, что я немой или же слабоумный, потому что не произнес еще и двух слов с минуты нашей встречи, но таков мой обычай, и это хорошо известно всем, кто меня знает. Допустим, я бы спросил у тебя, кто ты. Незнакомец, ты мог бы ответить на этот вопрос, как тебе вздумается. Спроси я, откуда ты прибыл и куда направляешься, ты бы в ответ на первое мог сочинить любую историю, относительно же второго ты и сам еще можешь быть не вполне уверен. Я мог бы спросить тебя, из какой ты семьи, но это бессмысленная женская болтовня, случись так, что ты унаследовал лишь худшие черты своих родителей. Я мог бы поинтересоваться твоим образованием, но такой вопрос излишен, ибо твое поведение и поступки скажут сами за себя. Я мог бы за ужином предлагать тебе отведать кушаний, но какая в этом нужда, когда твой желудок сам знает, чего хочет? Я мог бы поднять за тебя тост, но вдруг, получше узнав твои обстоятельства, я не испытаю желания продолжать наше знакомство? Если ты станешь мне другом, негоже обращаться с тобой грубо. А если врагом? Тогда доброе обхождение покажет мое благородство и щедрость. Если ты умный человек, ты поймешь мою мысль и узнаешь еще многое, прежде чем наступит время нам расстаться. Ежели ты глуп, пользуйся моим кровом, угощением и вином, я дарю тебе свое гостеприимство.

«Кратко и весьма разумно», — подумал я и дал ему такой ответ в его же духе:

— Сэр, если я не сумею отблагодарить вас за вашу доброту верными словами, вы сочтете меня деревенщиной. Если я не приложу все усилия, чтобы за вашу любовь преподнести вам должное воздаяние, вы решите, что я неблагодарный. Будучи не в силах, однако, преподнести вам это воздаяние немедля, я почту за благо сделаться с этой минуты вашим должником. Пока же преподношу вам одно только слово благодарности за столь неожиданную любезность. Хочу только сказать, что пусть и я могу показаться грубым невеждой, однако же воспитывался я в местах, известных изысканным обращением и любовью к знаниям. — И я в свое время отдавал должное музам, — заметил он, — но голова моя так устроена, что мне никак было невозможно следовать каким-то одним курсом. Я путешествовал во многих странах и видел разные обычаи. Но когда возраст стал усмирять ничем другим не подавляемую indomitam juventutem [21], я обосновался в этом доме, где проживаю уже долгое время. Большего мог бы я добиться в жизни, но мне не хотелось слишком себя утруждать, больше горечи, чем меда (plus alloes quam mellis Habens). Мог бы я выбрать для себя жену, но, глядя на других, я пришел к выводу, что это неотвратимое зло (mala necessaria) весьма неудобное приобретение. Я мог бы собрать несметные богатства, но они приносят больше волнений, нежели радости. Если бы я жил вечно, тогда стоило бы возвести для себя храм на земле. Памятуя же, сколь малый срок отпущен мне для земного существования, я придаю богатству значения не больше, чем песку, по которому ступают мои ноги. Я отверг славу как мыльный пузырь, как порыв ветра, vocem populi [22] как пустой звук, а высокопоставленные матроны для меня все равно что крохотные букашки. Нет, сын мой, я весьма доволен тем, что Господу было угодно мне даровать. Я занимаю низкое положение, но не горюю о том, ведь я никогда и не был знатным и благородным. Если я нынче беден, печаль моя об этом мала, ибо я никогда не был богачом, однако же имею все, что необходимо. Величайшее мое горе в том, что я отдалил себя от мира. Мое занятие — помогать тем, кто ищет моей помощи, кто, не страшась долгого пути, отправляется ко мне. Среди глупцов, ищущих утешения, совета или наставления, меня считают хитроумным предсказателем, изобретателем и прорицателем будущего.

— Поверьте мне, сэр, — ответил я, — в эти глухие места соберется вскоре много народу, чтобы узнать у вас свое будущее, и я тоже буду среди них, хотя и с иной целью, потому что твердо уверен, что будущее ведомо лишь Всемогущему.

— Истину ты говоришь. Ко мне обращаются с такими вопросами, ответы на которые ведомы одному лишь нашему Создателю, и в этом мое глубочайшее горе. Но если таков мой долг, я расскажу им их будущее и покажу, что ожидает каждого из них. Теперь же, когда час уже поздний, а ты, я вижу, устал, полагаю я, что тебе следует отдохнуть остаток ночи. Поутру же ты узнаешь больше.

Мы ласково простились, а поутру, когда я поднялся с постели, старик уже сидел в кресле. Жестом он пригласил меня сесть и быть зрителем происходящего. Он сидел торжественно и невозмутимо, как Гиппократ. Я видел его почтенную бороду, морщинистое лицо, его простое одеяние, собранное у чресл, пару черных ботинок на ногах, отороченный мехом ночной колпак на голове и руки, скрытые перчатками. Слева от него стоял дерзкий юнец, веселый и ловкий, как мальчишка, что встречает покупателей в лавке, и проворный, как жук-древоточец, живущий в старом комоде. Его звали Насмешник, и он в насмешливых словах сообщал Фидо о приходящих, о том, как они выглядят и как себя ведут. А проницательный Фидо по этим рассказам верно угадывал, что у человека на уме.

Справа от него стоял еще один человек, более зрелый годами и солидный наружностью, настроенный весьма скептически и язвительно. Фидо прозвал его Умник. Этот человек столь тщательно изучил физиогномику, что с первого взгляда мог самым точным образом описать человека и выявить его суть. И Фидо, его хозяин, легко угадывал, что ожидает этого человека в будущем. Эти трое были похожи на актеров. Насмешник описывал внешность и поведение, Умник раскрывал обстоятельства человека, а Фидо предсказывал судьбу всякому, кто обращался к нему с такой просьбой. В одиночестве мы пробыли недолго, как вдруг раздался сильный стук в ворота, будто кто-то хотел их распахнуть настежь.

Как Насмешник описывает веселого пьяницу, который пришел узнать свою судьбу

— Посмотри, кто там, — сказал Фидо. Насмешник скользнул к двери, чтобы впустить

счастливо прибывших, и, вернувшись назад, сказал:

— Сэр, мне очень повезло, что у меня нет бороды, а то она бы загорелась, вздумай я приблизиться к его полыхающему носу. Кем бы он ни был в жизни, несомненно одно — у него лошадиная болезнь, вертячка. И еще мне кажется, что ему очень досаждают стены вашего дома, он то и дело бьет по ним ногами. Говорит, что сделаны они из дуба, и при этом еще и плюется по целой кружке. Ну и рожа (eheu quid faciam)! Какого же оттенка у него лицо? А зубы у него столь ужасны, будто бы их только что выкопали из могилы. Его плащ не способен прикрыть тело, настолько он истрепан, а на штаны будет стыдно смотреть, вздумай он только сделать шаг пошире. На нем нет ни пояса, ни завязки на шляпе. И вот, сдвинув шляпу на сторону, он устремился сюда, подобно кораблю под парусом посреди волнующегося моря.

Что сказал Умник о пьянице

— Подобных ему профаны называют преданными, — начал Умник. — В еде он вовсе не гурман, но в питье даст фору любому голландцу. Если хочешь с ним подружиться, пей за его здоровье, но если ты добрый человек — не предавайся подобным глупостям. Его родина — пивная, кружка — его скипетр, который он редко выпускает из рук. «Эй вы, подлецы и мошенники, — так любит он кричать, — почему это джентльмену не оказываете должного почтения?» Хотя сам-то он обыкновенный лудильщик. «Налейте нам еще по полной, подумаешь, на год раньше свезут на кладбище!» После чего он принимается швырять стаканы о стену, будто бы они не стоят денег, водит хороводы вокруг пивной кружки, будто бы перед ним майское дерево. Потом начинает сюсюкать с хозяйкой и приставать к каждой юбке. Он ни капли не печалится о том, что случится с ним завтра, он не заботится о плате за свое жилье, но все, что только может раздобыть или взять в долг, он приносит в пивную. Одним словом, о нем можно сказать так: будь он слугой, такой слуга — мука для хозяина, будь он господином — такой господин станет проклятием для своих слуг. Он крест для жены, случись, что он женат, а детям своим он способен дать лишь нищенское существование. Себе же самому несет он полное и окончательное разрушение. Таков он, горький и отвратительный пьяница.

Речь прорицателя Фидо, обращенная к пьянице, в которой он предсказывает его судьбу

— Правду говорит пословица, хотя изощренные умы и считают ее старомодной: «Когда пиво льется в глотку, из головы вытекают мозги». Ты же еще только откупорил свою выпивку, значит, мозги твои пока на месте. Порок, которому ты столь сильно подвержен, — это пьянство. Пьянство — мать всех злодеяний, источник грязи, корень всякого мошенничества. От пьянства отказывает голова, притупляются чувства, разрушается совесть. Пьянство — пожиратель времени и добровольное безумие, оно несет с собой позорную слабость и отвратительные манеры. Пьянство — проклятие всей жизни. Пьяница отвержен Богом, забыт ангелами и избегаем людьми. Но хотя Богу, людям и ангелам пьянство так отвратительно и постыдно, хотя оно и разрушает твою душу, тело и все существо, проще вырвать палицу из руки Геракла, нежели отвратить тебя или тебе подобных от этого грязного порока. Предприми я или кто-нибудь другой подобную попытку, ты будешь упрямиться и упираться изо всех сил, как та собака, что никак не может отойти от собственных нечистот. Я твердо придерживаюсь такого мнения, потому что отлично вижу, что это удовольствие стало для тебя превыше всех прочих возможных удовольствий.

Я вспоминаю теперь одну историю, которая может оказаться вполне подходящей для такого случая. Как-то раз один достойный джентльмен повстречал на дороге здоровенного детину, просившего милостыню. Джентльмен начал его попрекать, говоря, что он, такой молодой и здоровый, должен не побираться, а работать или же поступить на службу, если бы только была у него приличная одежда.

«Истинно вы говорите, сэр, — отвечал ему нищий, — но не так-то легко такому бедняку, как я, купить себе хорошую одежду».

«Пойдем со мной, — предложил ему джентльмен, — я справлю тебе одежду, и ты поступишь ко мне на службу».

«Сэр, — ответил нищий, — в соседней деревне, что лежит не далее чем в восьми пенсах отсюда, у меня есть вполне приличный костюм, и, если вам будет угодно отвезти меня туда, я буду вам чрезвычайно признателен и отплачу доброй службой».

Джентльмен отвез нищего, куда тот ему указал, и очутились они в пивной. Детина попросил джентльмена спешиться и войти вместе с ним внутрь. Джентльмен уселся за стол, счастливый и довольный, и стал ждать, когда его спутник попросит принести свой костюм, чтобы за него можно было заплатить. Нищий же подозвал хозяйку и сказал ей:

«Хозяйка, неси сюда мою рубашку».

И она принесла ему кружку темного эля, которую он выпил.

«А теперь, — продолжал он, — неси мне камзол».

И она принесла ему еще одну кружку эля. Он выпил и эту.

«Теперь — мои бриджи».

И он выпил следующую кружку.

«Неси мои чулки и башмаки».

И хозяйка принесла ему еще две кружки эля, которые он тоже выпил.

«Теперь — шляпу и плащ».

И она принесла ему три кружки эля. Выпив и этот эль, нищий сказал:

«Джентльмен, вот тот костюм, о котором я вам говорил, и теперь, когда он наконец со мной, я чувствую, что стал красивым и нарядным, не хуже самого короля».

Джентльмен улыбнулся, уплатил за выпитый эль и удалился.

Так и подобные тебе, какие бы выгоды ни сулила вам жизнь, вы ни за что на свете не откажетесь от пьянства. И будущее у тебя такое: ты истратишь все свои деньги и так глубоко влезешь в долги, что весь твой кредит по уши уйдет в землю, и, если только ты не откопаешь его живой наличностью, хозяйка пивной выставит тебя за дверь без всяких разговоров. Жена пожелает твоей смерти, друзья станут тебя стыдиться. Враги будут торжествовать. Трезвые люди будут избегать твоего общества, тело твое подвергнется болезням. В кошельке своем ты никогда не сможешь найти ни пенса, ни клочка одежды у себя на спине. Ни один человек не доверит тебе никакого серьезного или тайного дела. И в конце концов ты умрешь в грязной канаве или же в тюрьме. Если тебе нравится такое будущее, продолжай свою жизнь в том же духе, но если ты выберешь другой путь, то и судьба твоя изменится.

Пьяница, который начал мало-помалу приходить в себя, отступил назад, изрядно протрезвевший. А Насмешник тем временем вновь устремился к воротам.

К прорицателю является бравый курильщик. Насмешник описывает его внешность

— Кто там? — спросил Фидо.

— Сэр, — заговорил Насмешник, — не могу сказать в точности, но мне кажется, что он собирается сыграть нам какую-то веселую песню, потому что из кармана у него торчит множество свирелей. Вот он вытаскивает из коробочки кусочек трута и кремень и принимается за дело. Похоже, у него в горле горит огонь, потому что изо рта клубами вырывается дым. Надо бы плеснуть ему на бороду водой из таза, как бы не загорелась. Вот он берет в рот какую-то ужасную штуку, он задыхается, кашляет и бледнеет, и, видимо, во рту у него отвратительный вкус, потому что он постоянно плюется. Ну и тело у него, будто кувшин насажен на палку! Еще немного, и он рассыплется в прах прямо на нашем крыльце. Как он кашляет и вздыхает, сколько выпускает из себя дыма!

Что сказал Умник о курильщике

— Имей терпение, Насмешник, он еще только завтракает, пребывая на небесах или, точнее сказать, в преисподней. Думается мне, что и пять дымоходов не смогли бы произвести столько дыма, тумана и облаков, сколько вырывается у него изо рта и ноздрей. И лучше бы жить между двумя пивоварнями, нежели поблизости от его жилища. По мне, предпочтительней сунуть голову в отхожее место, чем отважиться войти в его покои. И лучше стоять на страже у горы нечистот, чем хотя бы с расстояния сорок футов уловить его дыхание. А для него самого, однако же, подобные неудобства — это вкус и цвет всей жизни, ими дорожит он больше, чем любовью самых лучших женщин. Проснувшись поутру, он дымом прочищает горло; плотно отобедав среди дня, он закусывает дымом на сладкое, дымом он полдничает, тот же дым для него — приятный горячий напиток на ночь. Ни прогулка, ни беседа не милы для него, если он не курит. Нет, скорее он расстанется со своими внутренностями, чем откажется от трубки. Заложит последнюю рубашку, чтобы только насладиться курением. Короче говоря, он сам разрушает свою силу, портит красоту, притупляет мозги, ослабляет память и убивает аппетит. Вот его точный портрет — портрет беспечного курильщика.

Речь Фидо, обращенная к курильщику, в которой он предсказывает его будущее

— Сэр, — обратился к нему Фидо, — наилучший совет, какой мне следует дать, это чтобы вы отвратились от курения табака. Однако же сия привычка столь сильно подчинила вас себе, что, боюсь, развязать этот узел мне окажется не по силам. Однако же позвольте сказать, что курение есть вдыхаемый яд, быстро сокращающий жизненные годы, обрывающий нить раньше срока, прежде чем она успеет до конца размотаться. Курение иссушает дыхание. Такие как вы тем не менее твердо уверены в обратном. Вы полагаете, что курение — это средство от всех болезней. Подайте вам табаку, а доктор может идти своей дорогой. Хотя бы табак и в самом деле был лекарством, как вы утверждаете, но ведь никакое лекарство нельзя принимать во всякое время и постоянно, не делая перерыва. Не бывает такого, чтобы одно и то же лекарство одинаково излечивало бы все болезни, подходило бы всякому человеку независимо от его возраста и сложения. На самом же деле табак подобен яду, который Цирцея подсыпала воинам Одиссея, отчего они превратились в свиней. И вот эта, как вы считаете, не имеющая цены трава так сильно опьяняет тех, кто к ней пристрастен, что они, подобно свиньям, валяющимся в грязи, все глубже и глубже погружаются в трясину собственных чванливых заблуждений на тему ее полезности. И так крепко укореняются в них эти заблуждения и чванство, что ни доводы рассудка не способны на них повлиять, ни печальный опыт ближнего, извлеченный из этого пристрастия, не может заставить их отступиться. Не стану отрицать, заблуждения и пустые надежды способны иногда творить чудеса, но они не в состоянии искоренить чванливость. Слыхал я о человеке, который, поддавшись неразумному тщеславию, вообразил себе, что нос у него размером с небольшую башенку и что одним только своим видом он способен изгонять дьявола. Так же и вы, руководствуясь непомерным тщеславием, приписываете многие славные и чудодейственные свойства своему индейскому зелью, полагая в нем тончайшую и мудрейшую из всех философий. Толстяка, по вашему мнению, оно сделает стройным, худому же, наоборот, придаст крепость и силу. Покажите мне хотя бы одного такого толстяка, и я вам поверю. Тугодума, вы считаете, курение сделает смышленым, забывчивому освежит память и осуществит еще многие и многие другие чудесные превращения. А также оно способно излечивать разные болезни, в том числе и оспу. Мне не составит ни малейшего труда развенчать все ваши убеждения, но это уже сделали и до меня. Люди, наделенные недюжинными знаниями и богатым опытом, составили солидный труд под названием «Пособие для трубочиста», где подробно описывается и осуждается ваша пагубная привычка. Но сколько бы томов ни написали по этому предмету, пусть даже больше, чем Дидим посвятил грамматике, вы не станете их читать, а уничтожите, отрывая листок за листком, чтобы разжечь свою трубку. Nitimur in vetitum [23]! Глупость с охотой следует тому, что запрещает мудрость.

Будущее ваше таково. Если вы не отступитесь вовремя от своего индейского зелья, то так сильно к нему пристраститесь, что, когда почувствуете его пагубные последствия и все несчастья, кои оно способно принести, когда поймете, как глупо вели себя, будет уже поздно и вы не сможете бросить свою привычку, хотя бы и имели к тому сильное желание. Вы умрете раньше положенного срока. Ваше тело, пристанище многих недугов, так прокоптится от дыма, что станет черным, как преисподняя, и будет так отвратительно пахнуть, что ваше дыхание будет нести отраву и для вашей жены, и для всех вокруг, кроме разве что вам подобных.

Курильщик отошел в сторону, а в дверь опять постучали.

Пошатываясь, в дверь вошел транжира. Насмешник описывает его походку и обличье

— Кто там? — спросил Фидо.

— Не знаю, сэр, из какой страны он прибыл, какой он нации, даже какого пола. По лицу как будто мужчина, но, глядя на его прическу, можно сказать, что и женщина. Цирюльник, который его пользовал, должно быть, совсем уже ослеп, потому что волосы подстриг неровно: одна прядь свисает ниже остальных на добрую четверть ярда. Глядя с затылка, скажешь, будто бы он испанец, а камзол на нем французский. Штаны у него как два надувных шара, загнутых одним концом кверху. Глядите-ка, его плащ просто бесконечный! Такие носят, наверное, в парижских садах. Он, несомненно, еще молод годами, потому что туфли у него украшены розами, чтобы показать, сколь пылок и горяч его нрав. Но вид у него солидный и важный, и ступает он величаво.

Что сказал Умник о транжире

— Этот чванливец был в свое время весьма буйным жеребчиком, который хорошо порезвился в домах честных людей. В детстве он был усладой для своего папаши и маменькиной душечкой. На потребу своего брюха он истратил столько, сколько и не снилось языческим богам чревоугодия, в глотку себе залил больше, чем выпила Клеопатра, стараясь поразить Марка Антония. Той груды золота, что навешана на его наряде, не увезти и ослу. Обычная еда ему не нужна, ему подавай что-нибудь изысканное. Наша привычная одежда ему не по нутру — предпочитает заморские моды. Простая семейная жизнь не может удовлетворить его желания. И днем и ночью он зорко осматривается в поисках какой-нибудь чужой женушки. Он весел и спокоен только в сомнительной компании, радуется лишь богопротивному делу и занятию. Он сочувствует шлюхам, он помогает виноторговцам, портных он делает джентльменами, если только не слишком много им задолжал. Короче говоря, он — покровитель распутства, мотовства и лени, поклонник гордыни и чревоугодия, крестный отец пьянства. Вот каков он — бесстыдный транжира.

Речь прорицателя, обращенная к транжире, в которой он обличает его распутную жизнь и предсказывает будущее

— Сэр, вы человек хорошего происхождения, но тем больше для вас позора, что вы избрали для себя столь низменный образ жизни. Вам достались многие богатства, и больно смотреть, сколь неправедно вы ими распоряжаетесь. Вы хороши собой, но красота не принесет вам счастья, ежели вы не станете бережно с ней обращаться. Ибо то, чем Бог и природа наградили нас при рождении, вы своей распутной жизнью обращаете для себя в настоящее зло и погибель. Если бы наши предки прожигали жизнь так же, как и вы, им никогда не добиться бы золотого шара, благодаря которому вы стали джентльменом. Свой изысканный и необычный наряд почитаете вы за тонкость и возвышенность, мудрецам, однако, не свойственно подобное тщеславие. Почитаете вы, что славно и почетно швырять деньги направо и налево, не глядя кому и за что они достаются. И тогда приближаются к вам те, кто из всего стремится извлечь свою корысть. Тогда как других, кто не ищет всюду одной только наживы, вы уподобляете горящей свече, которая, ценой собственной жизни, приносит свет другим. Почитаете вы за великое счастье пользоваться расположением многих и многих красавиц, однако вам суждено познать, что это заблуждение. Гордыня ваша станет причиной падения, когда вы меньше всего будете этого ожидать. Любовь к излишествам пожрет ваши богатства, и глазом моргнуть не успеете, разнообразие удовольствий приведет к телесному ослаблению, тогда как вам будет казаться, что вы достигли вершины наслаждения.

Когда же тело ваше ослабнет, богатства иссякнут, а дух поникнет, вот тогда ступайте к вашим прелестницам, к тем, что сейчас готовы броситься вам на шею и повиснуть ожерельем из драгоценных плодов, попробуйте явиться к ним с пустым кошельком. Оставайся, Гомер, снаружи (stabis, Homere, foras)! Долго же вам придется стучаться у их порога. Ступайте тогда к торговцам, кои нынче лебезят и раболепствуют перед вами, и посмотрим, как они вас встретят. Найдутся ли у них слова утешения, кроме разве что жалоб на собственные несчастья и затруднительное положение. Ступайте за помощью к тем, кого вы облагодетельствовали и сделали богатыми, и посмотрим тогда, как пылко станут они жаловаться на свои стесненные обстоятельства, на непомерную аренду и убытки от воровства, на нерадивых должников и на тысячу подобных несчастий, о которых вы и слова не услышите, пока у вас имеются деньги и средства.

Если Фортуна добра и тебе улыбается ясно,

Все устремляются вслед за колесницей твоей.

Но разразится гроза — и бегут, узнавать нежелая,

Прочь от того, за кем сонмом теснились вчера. [24]

Пока вы восседаете на троне фортуны, власть имущие смотрят на вас с уважением, щеголи и кавалеры — среди ваших друзей, вам льстят прихлебатели, вам охотно одалживают деньги, ростовщики к вам благосклонны, простые граждане вам поклоняются, адвокаты всегда на вашей стороне, прислужники раболепствуют, красавицы вешаются на шею. Но случись так, что колесо фортуны подомнет вас под себя, вот тогда великие мира сего о вас позабудут, щеголи, распустив парусами свои плащи, отплывут к другим берегам, льстецы будут сторониться вас, — не видать вам тогда хороших займов, а от ростовщиков, наоборот, покоя не будет, торговцы станут переходить на другую сторону улицы, чтобы только не столкнуться с вами, адвокаты перестанут вас защищать, прислужники будут опускать глаза при встрече, а прелестницы вольно или невольно желать вашего окончательного падения.

Вот какая ожидает вас судьба. Продолжая жить такой жизнью, вскоре вы заметите, что сытная пища принесла вам худобу и немощь, многие тосты за здоровье отняли у вас ваше собственное, а неумеренность сделала ваше лицо бледным. Вы слишком тщательно следуете за модой, но мода все равно обгонит вас, и вы будете смешны в своей нелепой гонке. Ваша беспутная жизнь приведет вас к жалкой смерти. Такого несчастья, однако, можно избежать. Кое-какие богатства у вас еще остаются, так распорядитесь же ими с умом. Ведь малые средства при правильном обращении принесут большую выгоду, нежели огромные богатства, пускаемые по ветру. Ваш разум еще способен приносить плоды, пестуйте же его усердием и сосредоточенностью. Тело еще не безнадежно, ведь ранние болезни вскоре излечиваются.

Ежели нынче отнесетесь вы к моим добрым словам с насмешкой, то горько пожалеете об этом после, когда под гнетом несчастья вы сделаетесь подобны зернышку, задавленному мельничным жерновом, или приметесь навешивать на столб пеньковую веревку, чтобы убежать из этого мира. Примите мой совет, и он принесет вам немалую пользу.

Щеголь в задумчивости отошел в сторону, а Насмешник направился к двери.

Узнать свою судьбу пришел слуга щеголя. Насмешник рассказывает о нем

— Кто там? — спросил Фидо.

— Весьма обходительное создание, — ответил Насмешник, — то и дело норовит поправить вам волосы или же шляпную завязку. «Ах Боже мой, у вас на чулках дырочка!» Спасения от него нет, так он хочет понравиться. И при этом все время целует свои пальчики, будто свою невесту.

Что сказал о прислужнике Умник

— Человек этот, хотя и не пьяница, себе не принадлежит. В детстве он был хорошеньким, красивым в юности, сейчас он стал взрослым мужчиной. Малолеткой он был капризным, юношей — гордым, теперь, в зрелые лучшие годы, он предается излишествам. То, что ему дано, он тратит не глядя, надеясь на лучшую долю в будущем, попусту растрачивает свои силы, не получая желаемого результата, поглощает многое, ожидая грядущего восполнения всего, что пускает по ветру сегодня. Верх блаженства для него — зажимать горничных по углам, наиважнейшее занятие — подпаивать приятелей своего господина. Он виляет хвостом перед теми, к кому благосклонен его хозяин, и скалится, если хозяйка хмурит бровь. В чем-то похож на путника, потому что всегда готов сделать ноги, а основная идея его философии заключается в словах: «В самом деле, так и есть» или «В самом деле, ничего подобного». Жизненные принципы, коим он подчиняется неукоснительно, — это спешить на любой зов, вставать в любой час, пускаться в путь в любую погоду. Он готов питаться объедками с хозяйского стола и ходить в хозяйских обносках, если удается их раздобыть. Итак, мы видим, что это — комнатная собачонка благородной дамы, прихвостень своего хозяина, предшественник портмоне или же футляра для часов, то есть подобострастный прислужник.

Речь Фидо, обращенная к прислужнику, в которой прорицатель дает советы, как следует вести себя на службе, а также предсказывает его судьбу

— В наш век много среди людей неблагодарных и жестоких сердцем, таких, что пойдут на все ради получения мгновенной выгоды или удовольствия. Усердным, значит, приходится тебе быть, чтобы завоевать расположение своего хозяина. Завоевав такое расположение однажды, следует вести себя по-умному и не потерять его. Ведь попадаются среди господ такие, кто своих слуг ни во что не ставит и, удовлетворив свои запросы и корысть, попросту выставляет их за ворота без всякой награды из-за какого-нибудь мелкого пустяка или неудовольствия. И все же миру известны примеры, когда люди истинного благородства помогали тем, кто их поддерживал, тем, кто, протягивая своему господину руку помощи, и сам сумел возвыситься и достичь высокой ступени достоинства. Таких хозяев, однако, не очень-то легко встретить, да и слуги, возвысившиеся благодаря старанию на службе, тоже не из тех пьяниц и бродяг, что шляются по дорогам да валяются в канаве. Они — люди доброго поведения и крепкого умения. Ибо мудрецу важен не только облик, но и суть — уживчивый нрав, честность и добродетель. Ни пьянство, ни зазнайство добра не принесут, разгул и бесчинства высоко не поднимут, разве что на виселицу.

А судьба твоя такова. Если, поступив на службу, ты не станешь исполнять ее с примерным прилежанием и старанием, вскоре останешься ты ни с чем. С умом трать свое время, и оно принесет тебе пользу, но если станешь ты тратить его напрасно, потом уже не вернешь упущенное, как бы ни кричал и ни звал. Потому что старик-Время, хотя и много пожил, поступь все еще имеет легкую и быструю, и, начав какое-либо дело, он всегда доводит его до конца. Если ты не соберешь плодов в летнюю пору своей молодости, в зиму преклонных лет придется тебе просить милостыню, ибо не будет пощады тому, кто имеет способности, но не имеет желания. И когда ты станешь старым и нищим, ни один мальчишка не пройдет мимо, чтобы не пнуть тебя презрительно. Так, старуха, проведшая молодость в распутстве, вызывает лишь презрение. Припомнят тебе тогда твои прежние выходки, все твои ошибки и глупости. Если ты кого обидел в юные веселые годы, он дождется, когда ты станешь немощным и слабым, чтобы тебе отомстить. Когда лев состарился и у него выпали зубы, шакал отомстил ему за обиду, нанесенную очень, очень давно.

Ты теперь в услужении, веди же себя честно и правдиво, пока ты молод. Бережно храни то, что имеешь. Исполняй свой долг исправно. В будущем получишь ты в награду покой, довольство и доброе имя.

Слуга последовал за своим хозяином, а в дверь опять постучали.

Узнать свою судьбу приходит распутная женщина. Насмешник рассказывает о ее внешности

— Кто там пришел? — спросил Фидо.

— Некто скрытый под маской, раз уж вы спросили, — ответил Насмешник. — Это женщина с прямой осанкой и твердой походкой (вот если бы ее правила были бы такими же твердыми). У нее высокий лоб, круглые щеки, на подбородке ямочка. У нее гладкая шея и тонкая талия. На ней яркая шляпка и яркое платье, в руках ярко раскрашенный веер. Но будь она даже во всем темном, все равно видно, что перед нами — женщина легкого поведения.

Умник разбирает обстоятельства распутной женщины

— О, — произнес Умник, — это женская ипостась лени, распутства и пьянства. Она столь же непостоянна, что и флюгер, похожа на обезьяну в своей невоздержанности, она дальше от веры, чем грубые язычники, она — сама падшая чувственность и средоточие гнили. Сцилла в городе и Харибда в деревне. Она — утешение карманников и товарищ пьянчугам, завсегдатай многих пивных и благодетель всех брадобреев-лекарей. От общения с ней парализует тело и разлагается душа, а кошелек худеет. Такие обычно по рождению бастарды, по природе каннибалы, а по манерам пуритане. Манит словно сирена, выглядит словно святая, а по сути — дьявол. Выражаясь простым английским языком — обыкновенная шлюха. Не верьте ее жалобам, ибо она живет ложью, не прикасайтесь к ней, ибо она — грязь, inquinans omnes qui tangunt eam [25], не предлагайте ей ничего, ибо она способна пожрать и уничтожить все, что попадется ей в руки. И вот, сэр, она стоит перед вами во всем своем распутстве.

Речь предсказателя, обращенная к гнусной продажной женщине, описывающая все омерзение ее жизни и будущего, ее ожидающего

— Прелестное создание, мне сообщили в подробностях о твоих обстоятельствах, и я приложу все усилия, чтобы их исправить. Однако же надежды изменить твой образ мыслей могут оказаться столь же бесплодными, как если бы я вздумал выбелить Черную Пустошь. Наверное, моим дряхлым рукам скорее удастся выкорчевать из земли старый дуб, нежели искоренить похоть, которая давно уже свила себе гнездо и твоем сердце. Но если ты сама уразумеешь всю плачевность своего положения, которое расслабляет ум, разлагает тело, разрушает бессмертную душу, возможно, ты и сумеешь отступиться от этой жизни. Подумай сама, только безумец способен съесть кусочек сахара, зная, что он пропитан ядом, но будучи не в силах отказаться от сладкого. Что же говорить о тебе? Разве не знаешь ты, что похоть — это и есть сладкая отрава, разрушающая здоровье и несущая с собой болезни? Она старит раньше времени, она губит твою красоту в самом расцвете, притупляет еще не старый ум и отвращает твои помыслы от всех добродетельных предметов и размышлений. Ты не можешь об этом не знать и все же не отступишься от своей чувственности. Поправ Диану, ты слепо поклоняешься Венере; презрев Весту, ты посвящаешь себя каждодневной праздности. Насмеявшись над браком, ты не свяжешь себя его узами, поскольку привыкла жить свободно и не желаешь подчиняться мужу. И все же ты в самом беспросветном рабстве: любой фат и бездельник может тебе приказывать, были бы у него деньги. А заполучив над тобой власть, он станет тебя оскорблять, заставляя исполнять любую свою прихоть.

Если мое предупреждение не заставит тебя хорошенько задуматься, будущее тебя ожидает такое. Тебя будут травить, как дикого зверя, гнать, как кролика из норы, и хлестать кнутом, как старую клячу. Ты не сможешь подолгу жить на одном месте, потому что власти не будут давать тебе покоя. Заработанное за три месяца ты будешь тратить за один, и какие бы ценности ни попадались тебе в руки, пользы они не принесут. Красота и приятность твоего тела скоро завянут. Волосы, сейчас длинные и густые, опадут с головы, как осенние листья с деревьев; лоб, нынче гладкий, станет сухим и морщинистым, как старый пергамент; румяная кожа пожелтеет, щеки впадут. Дыхание твое утратит свежесть, а во рту выпадут зубы. Из легких будут слышаться хрипы, кости начнут рассыпаться, а все тело подвергнется разложению. Наслаждение и радость превратятся в боль, пение — в печаль. Каждая жилка будет болеть, а в сердце поселится мука. Болезни одолеют каждую клеточку твоего тела, а душа твоя будет обречена на вечные страдания.

Она сделала шаг назад, а Насмешник бросился к дверям, не дожидаясь очередного стука. Вертихвостка не сомневалась, что, пока ее красота еще в расцвете, у нее не будет недостатка в приятелях, готовых услужить.

Сводник, сопровождавший женщину, приходит, чтобы узнать свою судьбу. Насмешник описывает, как он выглядит

— Есть там кто-нибудь еще? — спросил Фидо.

— Есть один, — ответил Насмешник, — он едва видит, куда ступает, длинные волосы закрывают все его лицо. Fatuus in facie, et leno in corpore [26]. Он кругл лицом, но телом тощ. Желчь в нем так и бурлит. Однако же, пока есть на свете всякая шваль, он не останется в одиночестве. Ботинки у него измяты, будто в морщинах, как лицо у старухи. Что?! И на носках шляпки? Уж конечно, он не станет снимать такие шляпки при встрече с благородным человеком! Печально я замечаю, что его шпоры давно не знали чистки, такие они ржавые. Кто бы он ни был, вполне мог бы сойти за честного человека, если бы почаще умывался да помнил о Боге.

Что сказал о своднике Умник

— Помнил о Боге! — начал Умник. — Нет уж, скорее он вспомнит дьявола. Он много лет уже не входил в церковь, разве лишь затем, чтобы обчистить кому-нибудь карманы или соблазнить жену честного человека, — никакой иной цели в священных стенах у него не было. Его размышления злобны, речь груба, а поступки отвратительны. Лучшие друзья у него — карты, а игральные кости — настоящие райские кущи. Ни одной подлости, какую только может совершить, он не упустит. Он одурачит собственного отца, предаст мать и продаст родную сестру. Если только придумает как, он и собственную жену сделает проституткой и станет продавать ее за деньги, самолично держа свечку для любого негодяя, который будет творить с ней непотребства под покровом ночи. За шестипенсовик он готов принести любые клятвы и обещания. Словом, перед нами образец негодяя, предводитель сутенеров, ищейка, унюхивающая притоны, вероломный сводник.

Речь Фидо, обращенная к своднику, где он говорит о его порочности и предсказывает судьбу

— О жалкий, участь твоя в руках дьявола, твое ремесло отвратительно, ты сам омерзителен. О жизни подобных тебе мне мало что известно, не писали о них также и древние авторы. И все же кое-кто из вашего племени попадался мне на пути, но я не всматривался пристально в их жизнь, потому что никогда не собирался иметь с ними никаких дел. Но, услышав сейчас достаточно о твоих обстоятельствах, я мог бы без труда описать в подробностях твои мерзкие грехи, но кажется мне, что в этом нет нужды. Ибо я надеюсь, что сумел расстроить основание, на котором зиждется вся твоя гадкая работа. Я говорю о женщине, что здесь была до тебя, о твоей товарке. Если она отступится от своей греховной жизни и прежних заблуждений, то и ты останешься ни с чем, если только не подберет тебя какая-нибудь старая карга, да и то ненадолго. Слушай поэтому, какая судьба тебя ожидает — ранняя смерть от удара ножом, нанесенного в пьяном угаре каким-нибудь ревнителем женской чести, или же от дурной болезни, полученной от своей товарки, или же в петле, если не исправишь свою жизнь.

Сводник отправился следом за своей товаркой, а в дверь снова постучали.

Прихрамывая, входит ростовщик, чтобы узнать свою судьбу. Насмешник рассказывает, как он выглядит

— Кто следующий? — спросил Фидо.

— Vеtus, vietus, veternosus senex [27]. Должен признать, в глупости его не обвинишь, потому что он всегда умеет найти себе теплое местечко. Цирюльник — не лучший его друг, если судить по бороде, заросшей и давно не чесанной. Платье его все бурое, в пьянстве, однако же, он не замечен. По виду можно сказать, что он привык утолять жажду простой водой, а не добрым вином и крепким пивом. Плащ его, на латинский манер, оторочен по всей длине мехом, вокруг шеи — жесткий воротник, не как у всякого пройдохи, а приличный, в дюйм шириной. Перчатки он заткнул за пояс, чтобы мы полюбовались его кольцами. Храни вас Бог, ваша милость. Вот он идет сюда, покашливая на ходу.

Что сказал о ростовщике Умник

— Этот человек, — начал Умник, — miser qui nummos admiratur [28], ловкий скупец, имеющий немалые деньги. Золото — вот его божество, а серебро — его сонм святых. Библия его — долговые расписки, а облигации — его горизонты будущего. Жрецы его веры — нотариусы, они справляют службу, разоряя его братьев во Христе. Охранники и надсмотрщики всегда ему послушны. Подобно хозяину притона, он живет за счет чужого добра, сделки его бесчестны, как у шулера. Он похож на алхимика, потому что самую малую толику золота и серебра способен со временем превратить в горы драгоценностей. И небогатому джентльмену лучше уж угодить в лапы льва, чем в его цепкие руки, потому что высвободиться из его долгов труднее, нежели спастись из когтей разъяренной медведицы, — одним словом, он ненасытный обжора, бездонная прорва, безжалостный продавец денег под сорок процентов из ста, бессовестный вымогатель.

Речь Фидо, обращенная к ростовщику, в которой он обличает его дела и предсказывает судьбу

— Добро пожаловать, отец, я выскажу тебе все, что у меня на уме, без всякой лести и страха. Вот уже много лет, как ты занимаешься нечестивым и противозаконным делом. Я называю его нечестивым, поскольку оно противно любым законам верховной небесной власти. Противозаконным же — потому как никогда не слыхал, чтобы в каком-нибудь добром законе позволялось бы делать то, что делаешь ты. Что касается моего первого определения, возьми Книгу книг, и ты увидишь, как строго осуждаются в ней подобные тебе. И насчет закона ты тоже не сможешь мне возразить, потому что все законы в стране строго-настрого запрещают взимать более десяти процентов на сотню, пустячок, если сравнить с твоим капиталом; ты же, поправ все законы, берешь гораздо больше, чем и совершаешь тяжкое преступление. Но зачем касаюсь я столь важных вещей, серьезных правил, которые и без моего участия уже не раз изучались более сведущими и образованными людьми? Зачем распинаюсь я перед тобой, если у тебя не осталось ни веры, ни надежды, ни милосердия? К чему призываю тебя к благородству, если богатство так вскружило тебе голову, что ни о чем другом ты и помыслить не можешь? И почему мне кажется, что мои слова могут тебя убедить, если сит te neque fervidus aestus dimoveat lucro, neque hyemps, ignis, mare, ferrum? [29]

Сразу безумцев увлек, ослепленных жаждою злата,

Смело идти по мечам, через трупы отцов. [30]

Отсюда и проистекает твоя будущая судьба, та, что непременно тебя настигнет, если только ты не отступишься от того, что свершаешь ныне каждый день. Ты всегда будешь хотеть большего и никогда не удовольствуешься тем, что имеешь. Жадный всегда нуждается (semper avarus eget). Ты, хотя и хозяин, будешь подобен слуге, что трудится в поте лица за гроши и бережет каждый пенс. Ты будешь жить в бесконечном страхе и ужасе. Ту, кого пригрел ты на своей груди, станешь ты подозревать в воровстве. Ты будешь страшиться, как бы не ограбили тебя те, кого породили твои собственные чресла. И ты будешь подозревать всякого, кто только приблизится к тому месту, где хранится твое золото, как бы не замыслили они отнять его у тебя. Ни жена твоя, ни дети не желают тебе благоденствия, все ближние ненавидят, и мужчины и женщины. Жена твоя пожелает, чтобы тебя повесили, — так грубо ты с ней обращаешься; дети твои будут молить Бога о твой смерти, — так мало ты о них заботишься; твои соседииродня не скажут о тебе доброго слова, — так жестоко ты с ними обходишься. Когда же ты умрешь, к тебе устремятся дьяволы, чтобы обречь тебя на вечные муки и адские страдания, а на твоих похоронах будут звучать проклятия. Потом твоя жена без памяти влюбится в какого-нибудь транжиру, который быстро промотает богатства, что ты копил так усердно. Наследство, завещанное тобой детям, не принесет им пользы, ведь слишком много сопряжено с ним злобы и порока. Твое имя будет предано забвению или же останется в недоброй памяти плохим примером. Если не нравится тебе такая участь, оставь свой грабеж и скупердяйство, перестань мучить и обирать бедняков. Возмести им то, что уже отнял, или же, по крайней мере, не отнимай больше, твори добро сообразно тому, чем владеешь, и тогда снизойдет благодать и на тебя, и на твое потомство.

Ростовщик отошел, а в дверь снова постучали.

Узнать свою судьбу явился чревоугодник. Насмешник описывает, как он выглядит

— Кто следующий? — спросил Фидо.

— Чудище ужасное, огромное, безобразное (Monstrum horrendum, informe, ingens), — ответил Насмешник, — настоящее чудовище. Наша дверь слишком мала для этого гиппопотама. Чтобы войти, ему придется снести стену. Слава Господу, у него хватило ума протиснуться боком, как если бы на нем были широкие штаны с фижмами. Он сопит и отфыркивается, как запыхавшаяся лошадь. Он ступает переваливаясь, как беременная женщина. Шея у него как у быка, живот — как у коровы, а разумом он — сущий теленок. Больше мне сказать нечего.

Что сказал о чревоугоднике Умник

— Отлично сказано, Насмешник! — сказал Умник. — Он бы смертельно возненавидел тебя, если бы только услышал, и жестоко отомстил бы, если бы ты чем-то ему навредил. Перед нами — большой человек, и ему нет дела до глупостей всякой мелкоты. Пантагрюэль мог бы стать его крестным, он также любит поесть, а Гаргантюа — господином и повелителем, они равны в своем обжорстве. Он не из таких, как вы, мелкие людишки, кому и трех пенсов хватит, чтобы насытиться. Нет, ему подавай жареного быка, фаршированного пудингом, тогда как кролик — это всего лишь закуска на зубок, а каплунов он щелкает так же быстро и проворно, как бродяга давит вшей. В еде он верховодит. Он с усердием разделается с щукой, вымоченной в бульоне. Однако в разговорах не силен, и, будь молчание за столом добродетелью, быть бы ему первым и непревзойденным. Да, он добродетелен, потому что за столом его рот постоянно занят едой, а покушав, он крепко засыпает в ожидании следующей трапезы. Одним словом, он — погибель хлебам и булкам, кои уничтожает с невероятной скоростью, поглотитель каплунов, цыплят и прочей птицы, усыпальница для рыб морских, речных и озерных, острозубый пожиратель овечьего и бараньего мяса, обжора-чревоугодник.

Речь Фидо, обличающая грех чревоугодника и предсказывающая его судьбу

— Tantum cibi et potionis adhibendum ets, ut refl-ciantur vires, non ut opprimantur [31]. Приветствую вас, сэр, этой цитатой из Цицерона, ибо наблюдаю, что вы извечно угождаете своему желудку, этому неблагодарному созданию, которое никогда не будет нам признательно за вашу заботу, но, наоборот, каждый день станет требовать все больше и больше. И почему это человек, наделенный способностью мыслить и судить, столь рабски подчиняется низменному аппетиту? Удовлетворить природные потребности можно всего лишь малой толикой, а чрезмерное изобилие приносит скорее вред, нежели пользу, ибо оно препятствует активной и подвижной деятельности. Излишкам к тому же возможно найти и более полезное применение, да и для вас это обернется лишь пользой. Вспомните, как люди жили в старые времена, довольствуясь плодами, что приносили им деревья да прочая растительность. Они жили дольше, они были сильнее, нежели те, что живут сегодня. Они не знали поваров, кто готовил бы им изысканные блюда, голод был их единственной и наилучшей приправой к пище, а труд и занятия — поварами, что приготовляли такую приправу. Если вы решитесь испробовать эту приправу, сготовленную такими поварами, вы сможете застегнуть свой костюм еще на одну пуговицу и будете меньше, чем сейчас, напоминать своим обличьем Борея. Если же нет, то я здесь бессилен и не стану больше обращаться с призывами к вашему глухому богу, а точнее, желудку. И тогда вот какая судьба вас ожидает. Угнездятся в вашем теле многие болезни, вызванные лишь вашей неумеренностью в пище, вы сделаетесь совершенно не способны ни к какой службе, а также и к семейной и домашней жизни. Глупцом проживете вы свой век, глупцом и болваном умрете, и случится это гораздо скорее, чем если бы стали вы придерживаться более умеренной диеты. Потворство и баловство, с коим вы относитесь к своему брюху, не приведут ни к чему иному, потому что и цели у вас другой нет во всей жизни, как только прокормить свою утробу. И в конце концов вы сами сделаетесь пищей для червей.

Чревоугодник с трудом двинулся к воротам, а Насмешник бросился следом, надеясь, что и свита у этого человека будет такой же обширной, как и его фигура, потому что у богатых всегда полно друзей и товарищей и они остаются в одиночестве, только когда сами того пожелают.

Входит прихлебатель, встречавший чревоугодника у ворот. Насмешник описывает, как он выглядит

— Кто это? — спросил Фидо.

— Весьма манерный господин, — ответил Насмешник. — Кланяется не переставая, прямо как попугай. Я не успел еще и рта раскрыть, чтобы спросить, что ему угодно, а он уже сдернул с головы шляпу, а коленками истер весь ваш порог. Я пригласил его войти. Весьма к тому же умелый парень, сама любезность, улыбается не закрывая рта. Вот он глядит на вас, сэр, стоя с непокрытой головой. О, какое нам открылось редчайшее и изумительное зрелище! Трижды он поцеловал свои пальцы и на трех шагах сделал три изящных поклона. Вот он приближается к вам. Он, похоже, полагает, что перед ним Папа Римский, и собирается припасть к вашим ногам.

Что сказал о прихлебателе Умник

— Перед нами не циник и не критик, это и не Мом [32], который стал бы с вожделением цепляться за любую гнусность, попадающуюся на пути. Ему не важно, каков человек сам по себе, главное — чтобы он был богатым. Там, где богатством не пахнет, его застать невозможно. Если он улыбается, глядя на вас, не следует думать, что это просто от веселья. Если же он дает труд своим ногам, то для этого тоже всегда имеется скрытая цель и причина. И подлизываться, как спаниель, и преследовать вас, как навязчивая собачонка, он будет, лишь руководствуясь собственными расчетами и интересами. Что бы вы ни сказали, он поклянется в том же самом. Что бы ни сделали — он станет вас ободрять и поддерживать. Если вы пьяница, он издевается над трезвой жизнью, придумывая для трезвенников массу оскорбительных кличек. Вам по душе распутницы? Он начнет почесывать, где вовсе и не чешется, и дразнить ваш слух сладострастными историями. Вам не чужда добродетель? Он превознесет ее до небес. Вам не знакомо дурное? Он вообще не знает, что это такое. Он с непомерным усердием восхваляет то, что вам по нраву, и с жесточайшей суровостью ругает то, что вы не любите. Однако его слова ничего не стоят. Он не задумывается о том, что именно говорит, он не воздает должное самому предмету, у него всегда — или слишком много, или чересчур мало. Мера и истина ему неведомы. Для своей цели он извратит любые идеи. Если вы трусливы, он называет вас мудрым и осторожным человеком, если распутник — настоящим либералом. Скряга? Бережливый и предусмотрительный. У вас большая голова? Это признак ума. Маленькая? Такая свойственна всем великим. У вас длинный нос? Великолепное украшение, он знал одну знатную даму, которая на другие и смотреть не могла. Короткий? Красивее и быть не может. У вас румяные щеки? Признак здоровья. Вы бледны? Загадочно и привлекательно. У вас высокий рост? Все, кто ниже вас, — карлики. Вы коротышка? Тогда все остальные — дылды и оглобли. Одним словом, в любом грехе он будет вам подпевать, потворствовать любой вашей глупости и отвратительному сумасбродству. Таков он, потакатель богачам, смертельный враг неимущим, насквозь фальшивый, подобострастный прихлебатель.

Речь Фидо, обращенная к прихлебателю, в которой он раскрывает его грехи и предсказывает судьбу

— Сэр, — обратился к нему Фидо, — поскольку я получил весьма подробное описание ваших обстоятельств, мне не потребуется много времени, чтобы вынести свое суждение. Мое свободное мнение, выраженное несколькими словами, заключается в следующем: подобные вам — самые ядовитые змеи, когда-либо встречающиеся в обществе. И все, кому дорога собственная безопасность, должны избегать вас, как самых страшных гарпий, и затыкать уши, чтобы не слышать ваших слов, столь же опасных, как песни русалок. Plus nocet lingua adulatoris, quam gladius per-secutoris [33]. Ваш язык способен причинить больше вреда, нежели война или чума, а злодеяния, какие вы творите, страшнее неверия и безбожия. Вы убаюкиваете человека сладкими речами, тогда как его первейший долг, для собственного же блага, хранить ясный разум, который помог бы ему разглядеть все свои грехи и ошибки, дабы, из страха или стыда, приложить усилия к своему исправлению. А значит, это вы виновны в преступлениях, совершаемых людьми, и в излишествах, которым они предаются, убаюканные вашими сладкими речами.

И жизнь ваша в конце концов окончится плачевно. Да, какое-то время вам будет хорошо и вы будете пользоваться людским расположением, но когда обнаружится, что ваши утверждения фальшивы, дружба неискрення, а советы вредны, тогда можете сказать последнее «прости» своему счастью. Любившие вас станут бояться пуще смерти, те, кто вам верил, не выслушают ни одного слова, хотя бы и стали вы говорить им чистую правду. Бывшие благодетели первыми отрекутся от вас и станут публично поносить вас и позорить, добиваясь вашего полного уничтожения. Ибо вы, как последний предатель, потворствовали их падению тем, что скрывали их ошибки и поощряли дурные дела.

Прихлебатель отошел прочь, а в дверь опять постучали.

Узнать свою судьбу пришла беспутная жена. Насмешник описывает ее появление

— Кто там? — спросил Фидо.

— Это, несомненно, очень красивая женщина, — ответил Насмешник. — Разве по запаху не чувствуете? Глаз у нее быстрый, вон как стреляет. Волосы чудесные, были бы свои такие. Высокий лоб, если только не выбрит, лицо дивной красоты, жаль, что нарисованное. Шея белая, потому что покрыта белилами, спина прямая, оттого что в корсаже, талия тонкая, потому что затянута, хорошенькая ножка, но все благодаря стараниям сапожника. В общем, создание редкой красоты, но не ведающее, что такое честь.

Что сказал Умник о беспутной жене

— О si fas dicere [34]. Нагой пришла она в этот город, нагой она его и покинет, если только не придется ей каяться, обернувшись с головы до ног в белые одежды, как она того заслуживает. Ее муж женился на ней из любви, но ей неведомо, что это такое, и вряд ли ему удастся научить ее этому. Ее главное желание — щеголять наравне с самыми красивыми и развлекаться в обществе самых шумных и веселых. Она хочет, чтобы ей поклонялись, как императрице, и чтобы служили ей, как герцогине. Она завидует всем, кто выше по положению, и не доверяется никому, кроме таких же беспутных, как сама. Ни одна модная вещица не может ускользнуть от ее внимания, ни одно любопытное зрелище не должно остаться ею не замеченным. Ни единой безделицы, о которой только она услышит, не может она пропустить. Покупать она будет лишь самое дорогое, наряжаться — только в причудливое и изысканное, вкушать — лишь наилучшее. Ее муж, честный человек, дома становится игрушкой в ее руках, а на людях — шутом и посмешищем для ее товарок, таких же, как она, попрыгуний. И они забавляются, показывая на него пальцем. А сам он страшится ее пуще смерти. Днем он боится к ней приблизиться, потому что она всегда готова обмануть, ночью же не хочет возлечь с ней, потому что не верит ее ласкам. Он не в силах ее прокормить, так она переборчива в еде, не в силах ее одеть, так дорого обходятся ее наряды. Он не умеет угодить ей ни словами, потому что она очень придирчива, ни делом, потому что она чересчур избалованна. Если он хочет добрым советом наставить ее на правильный путь, она отговаривается тем, что не разумеет его ученых речей. Если он шутит и подтрунивает над ее выходками, то он насмешник и задира. Если он не дает ей денег, то она способна вырвать их у него любыми клятвами, любой ценой, хотя бы ей за то грозила виселица. Если он не пускает ее за порог, то весьма возможно, что, когда он сам в следующий раз отправится из дому, его арестуют на улице за неуплату какого-нибудь долга, в который она влезла без его ведома. Одним словом, она — несчастье для мужа, позор своих детей, повод для сплетен, скандалов и дрязг. Вот она какая — балованная, непутевая красивая жена.

Речь Фидо, обращенная к неверной жене, в которой он обличает ее отвратительные привычки, а также предсказывает судьбу

— Если бы дух твой был столь же прекрасен, как и тело, ты была бы достойна всяких похвал. Твое дурное поведение, однако, способно погубить твою красоту, а я не могу питать к тебе ничего, кроме презрения. Разве не ты приносила торжественные клятвы в верности и послушании своему мужу, которые сама же вероломно нарушила? Разве не ты сама допустила, чтобы запретный плод сорвался с дерева, за что и была изгнана из рая, дабы вкусить в полной мере невзгоды и тяготы мирской жизни? Если ты способна дурачить и обманывать своего мужа, притворяясь скромницей, настаивать на своей невинности, ты можешь лишить его всех достоинств, высмеять его при всяком удобном случае, оскорблять за его спиной, и все это — ничуть не стыдясь. Если же ты полагаешь, что такое поведение допустимо, значит, ты сама — порождение греха. Но есть око, которое наблюдает за тобой, как глубоко бы ты ни пряталась в укрытиях, есть ухо, которое слышит каждое твое слово, пусть и произнесенное самым тихим шепотом. Есть сердце, которое видит тебя насквозь, на какие бы хитрые увертки ты ни пускалась. И от этого сердца ты не сможешь скрыть ни свои мысли, ни слова и поступки, ни свои насмешки над мужем, которого ты обманывала и дурачила. Бывают люди столь дерзкие, что им безразлично, знают ли про их грехи другие. Они полагают, что дурная слава — достойная слава и что чем больше вьется вокруг них воздыхателей, тем лучше. Немудрено, что где падаль, там и воронье. У удовольствия красивое лицо, но отвратительное тело, у него сладкий вкус, но дурное послевкусие. Оно ведет к приятной жизни, но к мучительной смерти. Взгляни на полянку у меня в саду, видишь, как она восхитительна в своей свежести. Если бы я позволил соседям бросать сюда мусор, она вскоре превратилась бы в обычную свалку. Или возьми колодец, вода в нем чистая и свежая. А если в него попадут сточные воды, вскоре от этой свежести и следа не останется. Так же и ты, сейчас — хороша и прекрасна, такою ты останешься еще некоторое время. Но если ты не изменишь своего поведения, на твоем прекрасном теле пышным цветом расцветут язвы и бельма — привольно, как лягушки и жабы в гниющем болоте. И поэтому я не могу винить тех, кто, опасаясь за собственное благополучие, испытывает страх перед такой женой, ведь одна паршивая Овца может испортить все стадо, одна червивая свинья заразит весь хлев, а один прокаженный — угроза целому народу.

Слушай же свою судьбу. Однажды потеряв доброе имя, его уже не восстановить. Если сейчас, пока молода, ты предаешь и обманываешь своего мужа, то, когда придет старость, ты не будешь знать уважения, а муж откажется от тебя. Дети твои обречены будут побираться или воровать. Для чего мужу заботиться о чужих отпрысках? Если же он скончается прежде тебя, ни один честный человек не захочет тебя взять, разве что кто-нибудь из твоих же распутных приятелей, да и то больше из похоти, а не из любви. И он никогда не станет доверять тебе, зная, как нечестно поступала ты с первым мужем. И тогда, возможно, ты пожалеешь о том, что была так непостоянна со своим нареченным и так легко доверялась случайным приятелям, но будет уже поздно. Плачь же теперь, кайся в своей распутной жизни и начинай все сначала, оставь лень и разврат, и тогда ты еще можешь надеяться на светлые дни и счастливую жизнь. А иначе ждут тебя лишь позор да нищета, которые принесут тебе много несчастий, если ты сама не захочешь сейчас позаботиться о своем будущем.

Она ушла, а в дверь снова постучали.

Узнать свою судьбу явился ревнивец. Насмешник описывает его обличье

— Кто там? — спросил Фидо.

— Некто грустный, как побитая собака, — ответил Насмешник. — Он взглянул на меня так, будто хотел пронзить взглядом насквозь. Похоже, он что-то потерял и ищет, потому что все время озирается по сторонам. Эй, не опускай голову, будто тебе стыдно, а смотри прямо, как подобает честному человеку. Ох, как же он вздыхает, как бьет себя в грудь, будто гнев не дает ему покоя. Почему он то и дело подносит пальцы ко лбу? Сомневается, по-прежнему ли тот гладкий? Бьюсь об заклад, скоро они у него прорежутся, и тогда он станет похож на большеголового Актеона, после того как тот подглядел, как богиня купалась в фонтане со своими нимфами.

Что сказал Умник о ревнивце

— Он страдает больше от страха, чем от боли, — начал Умник. — Он смущает свой дух без всякой причины, тревожит помыслы без всякого повода. Его жена верна ему, поэтому он думает, что она его обманывает. Она весела и разумна, а он считает ее вертихвосткой. Стоит кому-нибудь с ней заговорить, он видит в этом домогательство, стоит мужчине взглянуть на нее, он думает, что между ними любовь. Если она с ним мила, муж думает, что она притворяется, если же строга — опять не верит. Если жена сидит дома, он полагает, что это против ее воли, но стоит ей выйти за порог, как его сердце разрывается, а голова болит. Если она наряжается, это чтобы завлечь и понравиться другим, если одета по-домашнему, то чтобы пустить пыль ему в глаза, ведь она знает, что он нынче дома. Когда они вдвоем идут по улице, стоит ей повернуть голову, и он уже знает, что у нее на уме. Ее любезность — не более чем магнит для притяжения распутников, а приветливость — хитрый способ сообщить о своих необузданных желаниях. Если приглашенного гостя она угощает за столом, это в надежде на какое-нибудь амурное вознаграждение; если она пьет за его здоровье, то тем самым принимает его скрытые признания в любви. Он не верит тем, кто благодарит его за доброту, полагая, что они тем самым одобряют свободное поведение его жены. Он подозревает всех, кто ступает на его порог, будь они даже ближайшие родственники. Одним словом, он предвосхититель собственной судьбы, мучитель собственного духа, отрава всей своей жизни. Из черных подозрений он отвергает любовь самых близких и тем портит себе жизнь. А все потому, что сам не без греха. Путаник и еретик, как думает о нем жена, вот он какой, беспричинный ревнивец.

Речь предсказателя, обращенная к ревнивцу, в которой он обличает его заблуждения и предсказывает судьбу

— Сэр, подобных вам из всех людей я считаю самыми безумными, ибо вы уверились в причиненном вам горе, не имея на то ни твердых оснований, ни ясных доказательств. Разве не может ваша жена быть и честной, и сладострастной? Что скажете вы о Лукреции? Что стоит лишь мужу выйти за порог, как она предается распутству? А о Пенелопе, что десять лет прожила без мужа в чистоте и целомудрии? Предположим, однако, что ваши опасения подтвердились. Но о неизлечимых болезнях не стоит и думать. Quod factum est, infectum esse nequit: сделанного не воротишь, чему быть, того не миновать. Если она чиста и добродетельна, она не соблазнится никакой красотой, не прельстится никакими дарами и подношениями, не поддастся никаким уговорам. Но если она неверна, как ее ни запирай, она рано или поздно изыщет способ вырваться и предаться обману.

Тела блюдешь чистоту, а душа все равно любодейка.

Женщину не устеречь против желанья ее. [35]

Когда Юпитер полюбил прекрасную Ио, его жена стала преследовать его, чтобы разузнать правду. Он же, желая скрыть свое прегрешение, превратил возлюбленную в корову, которую Юнона у него выпросила и поручила Аргусу ее сторожить. Он же, хотя и стоглазый, все же недоглядел и упустил эту величайшую ценность, которую оберегал столь ревностно. Поэтому сколь бы бдительны и осторожны вы ни были, она добьется своего, если только сама того захочет.

Осуществится всегда то, что желанно двоим. [36]

А если нет причины для волнений, то и тревога ваша ни к чему. И пусть есть у вас какие-то причины, но пользы от них не будет. Naturam expellas furca, licet usque recurret. [37]

Теперь о вашей судьбе. Если вы будете упорствовать в своей уверенности и тем самым еще больше утвердитесь в своем заблуждении, то подвергнете себя мукам невыносимым. Ваше здоровье вскорости пошатнется, а состояние ухудшится, потому что, когда ваши мысли заняты такими беспокойными материями, вы не можете серьезно заниматься важными делами и проектами. Наилучшее, что вы можете сделать, — это думать о хорошем и судить по-доброму.

Ты притворись, что здоров, будешь и вправду здоров [38].

Ревнивец удалился прочь, а в дверь снова постучали.

Узнать свою судьбу пришел влюбленный. Насмешник описывает его внешность

— Кто там? — спросил Фидо.

— Не могу сказать, — ответил Насмешник, — но на вид он жалок и печален. Весьма жеманной наружности, к тому же большой щеголь. У него жесткий воротник, неугодный Богу, и прямой камзол, носить который не сможет тот, кто не прочь выпить. Потому что стоит лишь один раз сесть в таком камзоле, и на нем не останется ни единой пуговицы. Да, не станешь хвалить портного, который сшил ему такую одежду! Имейте к нему милосердие! А если немного опустить глаза, станет заметно, что всю оставшуюся ткань этот портной пустил ему на штаны. Эй, парень, не падай духом: не захочет эта — найдется другая!

Что сказал Умник о влюбленном

— Вижу как сейчас, — начал Умник, — его кровоточащая рана нанесена его же собственной рукой, а не бритвой цирюльника, и он провозглашает свои мучения в честь возлюбленной. Ради этой прекрасной дамы он склонял колени чаще, нежели во имя Спасителя. Мыслями о ней он терзает себя, а разговорами о своей любви утомил уже всех друзей. Он склонен впадать в глубокую задумчивость, размышляя о небесной красоте, открывшейся ему в возлюбленной, и поэтому иногда забывает пообедать, целует полено (oscula dat ligno). Прикасаясь губами к дверному косяку, он представляет, что покрывает поцелуями нежное лицо любимой; крепко обхватив подушку или же хватая руками пустой воздух, он воображает, что сжимает в объятиях ее тело. В своем обожании он превратил ее в божество, свет глаз которого затмевает сияние солнца и луны. В мечтах о ней он пребывает на седьмом небе, полагая, что никто из сущих в подлунном мире не может сравниться с ней, пусть бы на самом деле она была черна, как негр, длинноноса, с грубым, как у испанцев, лицом, по-фламандски толстой шеей и по-турецки кривонога.

Все утро он занимается только тем, что украшает свое тело, надеясь усладить ее взор. Весь день он придирчиво размышляет, придумывая изысканные речи, чтобы вызвать ее восторг. Вечером же, если они обедают вместе, он выискивает на блюдах самые нежные кусочки, чтобы пришлись ей по вкусу. А ночью он только и делает, что молится, не сводя с нее глаз, вздыхает, как бестолковая собачонка, да плачет, как горький пьяница, опасаясь, что у него появится соперник, который добьется успеха, а он сам окажется брошен и забыт. Одним словом, перед вами жалкое создание, вызывающее грусть у своих друзей, злобный смех у врагов, насмешки возлюбленной, существо, само распаляющее печаль своей души и страдания тела, несчастный влюбленный.

Речь Фидо, обращенная к влюбленному, в которой он говорит о его привязанности и предсказывает судьбу

— По всему видно, ты влюблен. В кого? В женщину. Какая она, эта женщина? Прекрасная, богатая или честная? И чем она платит за твою любовь? Насмешкой, ненавистью, презрением? Значит, она из тех женщин, кто полагает, что мужчины — их враги, и думает, что наивысшее удовольствие мужчина находит в том, что женщина не допускает его к себе. Вспомни о Гальбе, кто, увидев, что жена соседа повесилась на фиговом дереве, возжелал и себе заполучить такое же дерево, надеясь, что и в его саду оно принесет столь же сладостные плоды, подразумевая свою собственную жену. Вот тяжелейший груз, выпадающий на долю мужчины, как показал нам один человек, который, когда поступила команда от капитана корабля бросать за борт самый бесполезный груз, схватил свою жену и хотел было вышвырнуть ее в море. Но его вовремя остановили. А если жена — враг своему мужу, то какое же согласие будет в их жизни? Если нет счастья, кто станет вздыхать, потеряв супруга? Если на плечи давит тяжкий груз и непосильное бремя, кто не возрадуется, когда представится случай это бремя сбросить? Но она прекрасна, богата и честна. Что же такое красота, когда страдают душевные качества? Тогда красота — это прекрасный цветок с дурным запахом, разукрашенная гробница, в которой тлеют вонючие кости. Что такое богатства при бесчестье характера? Они всего лишь золотая чаша, наполненная смертельной отравой. И, подобно цинику, который говорил, что глупый богатей все равно что овца с золотым руном, ты можешь сравнить богатую, но упрямую женщину со старой клячей в золотой сбруе. А что есть честь? Это небесное свойство, это сверкающая звезда, ты мне скажешь. Но звезды ведь все разные. Одни висят неподвижно и постоянно, другие блуждают, третьи падают. Предмет твоего поклонения никак не назовешь постоянной звездой, ведь она отреклась и покинула тебя. Она к тому же тебя презирает, ненавидит и насмехается над тобой. Если бы подобным образом с тобой обошлись лучшие друзья, ты бы порвал с ними дружбу, однако ее, своего злейшего врага, ты не перестаешь чтить и уважать. Мужчины, подобные тебе, похожи на маленьких собачонок, которые тем сильнее льнут, чем яростнее их гонят прочь. Поэтому чем капризнее становятся их обожаемые возлюбленные, тем настойчивее они сами пресмыкаются перед ними. Quod licet ingratum est, quod non licet acrius urit [39], тогда как, будь они менее подобострастны, они добились бы больших успехов. Novi mulierum mores, ubi velis nolunt, ubi nolis capiunt ultro [40]. «He верьте женщине» — у строгого Катона, оставившего будущим поколениям такое напутствие, были на то свои веские причины. Несчастный философ имел богатый личный опыт, который позволил ему прийти к заключению о том, что в старости жениться поздно, а в молодости рано. Я не хочу, разумеется, опорочить добродетельных женщин или же отговорить тебя от женитьбы. Но невозможно мужчине, царю и правителю всего сущего, созданию с непорочным телом и великодушным разумом, так падать духом, так бледнеть лицом и истощаться в членах, и все из-за женщины. Из-за такой женщины, которая презирает его, ненавидит и издевается над ним. Будь она верна и преданна тебе честным и законным манером, я с наилучшими намерениями и пожеланиями соединил бы вас двоих. Но ведь это не так, поэтому прими мой совет, и он поможет тебе погасить желание и утишить любовь в сердце. Во-первых, избегай праздности, матери распутства. Во-вторых, сторонись одиночества, будь всегда чем-то занят либо же проводи время за беседой в обществе. В-третьих, не забывай о себе и, чтобы развеселить свой дух, ищи общества лучших женщин, нежели она. В-четвертых, старайся вырвать из сердца воспоминания о ее лучших качествах, но думай и пестуй в своей душе любой ее изъян и несовершенство. Потому что любовь делает человека слепцом, и он не в состоянии судить верно, а стремится муху превратить в слона, а корову в богиню. Лучшее средство против любви — находить всякие возможные противоречия тому, что она утверждает, принижать то, что для нее всего ценнее. Вот, скажем, толста ли твоя пассия? Толстомясой быстро пресыщаешься. Она тощая? А на что здоровому желудку голые кости? Она бледна? Наверняка плакса. У нее яркий цвет лица? Это плохой знак. Она больше молчит? В тихом омуте черти водятся. Она любит поболтать? Значит, пустомеля и сплетница, а кому нужна такая болтушка? И все в таком духе. В-пятых, если когда она плохо обходилась с тобой Словом или делом или же одобряла твоих врагов или недоброжелателей, запиши эти случаи в специальную книжечку, а еще лучше на стене в своей спальне, чтобы во всякое время можно было вспоминать о них. И подумай также, не причинила ли она тебе вреда своими ласками. Много чего еще я мог бы порассказать, но не хочу слишком утомлять тебя.

О судьбе твоей могу сказать, что нынче она весьма тяжела, хуже и придумать трудно. Всем им, по правде сказать, место на виселице, ибо там и оканчивается любое волнение, порожденное любовью. И только от тебя одного зависит, как дальше будет складываться твоя жизнь. Если последуешь моим советам, можешь надеяться на лучшее, если же нет, тогда тебя ожидает весьма незавидная участь, какая досталась уже многим твоим собратьям.

Влюбленный пошел прочь, а в дверь снова постучали.

Узнать свою судьбу пришла девица. Насмешник рассказывает о ее внешности

— Кто там пришел? — спросил Фидо.

— Сама Диана или же одна из ее питомиц, — ответил Насмешник. — Я смущен и удивлен всем ее видом. Одного взгляда достаточно, чтобы впасть в глубокое изумление. Ее чело прекрасно, в глазах скромность, щеки пылают здоровьем, разговор немногословен, дыхание ее благоуханно, шея безупречна, талия умеренна, вся ее фигура хороша и миловидна. Над ее портретом стала бы вздыхать Цицерия, Делия бы в ее обществе покрылась румянцем. Она не стреляет глазами направо и налево, ее речь тиха и спокойна, нет гордыни в ее осанке, а в походке жеманства. Она воплощение скромности и образец чистоты.

Что сказал о девице Умник

— Rem tenes [41], — сказал Умник. — Теперь, когда ты перестал болтать попусту, ты облегчил мне работу. Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться, кто перед нами, — это невинная девица.

Речь прорицателя, обращенная к девице, в которой он поощряет ее целомудрие и предсказывает судьбу

— Прекрасная дева, ты ведешь чистую и целомудренную жизнь, следуй же и дальше без сомнения по этому пути, и ты обретешь истинное счастье, ведь ты обладаешь целомудрием, этим бесценным сокровищем, которое является украшением небес, подругой ангелов, попирателем похоти, королевой всех добродетелей. И оно снизошло на тебя, земное создание, чтобы царить в твоей душе и твоем теле. Знай же, что это сокровище не имеет цены, а потому ты должна бережно хранить и беречь его. Ценность, не знающая себе равных, как преданно ты должна любить его! Оно — великий победитель и триумфатор, и как ревностно ты должна его охранять! Воистину оно твой первейший союзник, сколь многого можешь ты достичь, обладая таким сокровищем! Чтобы показать тебе бесценность твоего богатства, я сравню его с цветком. Не с живым растущим цветком, но с созданным искусством и умением. Как и у живой лилии, у этого цветка шесть серебристых лепестков, на каждом из которых вырезано мудрое изречение, призванное сохранить твою чистоту.

Первое гласит: cibi et potus sobrietas, что означает умеренность в еде и питье. Умеренность — хорошее средство для победы над похотью, тогда как потворство одной или же обеим сразу этим слабостям способствует ее пробуждению и расцвету и в то же время и уродует внешность того, кто им предается. Ибо невоздержанность в пище пестует пять пороков в поведении девицы, кои наносят больший вред ее репутации, нежели пятна или прыщи, выскакивающие на лице. Первый из них — это непристойность речи, ужасное качество в любом человеке. Второй — болтливость, склонность к пустым разговорам. Третий — глупая радость или же дерзость движений. Четвертый — отрыжка, рвота и все в таком роде. Пятый — вялость в теле и затуманенное сознание. Эти качества, возможно, не сильно заметны в других, но в поведении молодой особы они ясно видны, так же как пятна грязи скорее проступают на белой ткани, чем на темной одежде. Что касается невоздержанности в питье вина, оно запретно для всех, но для тебя в особенности, ибо virgo fugiat vinum et venennum, nam vinum in adolescentia est duplex incendium voluptatis, то есть девица должна отворачиваться от вина как от яда, ведь оно вдвойне опасно для юности, ибо возбуждает желания. Поэтому воздержание — вот первое оружие в защиту добродетели, повергающее ее врагов в панику. Оно уместно для любого, но особенно ценно для представительниц женского пола, ибо помогает им сохранять ясность мысли, предотвращает грузность, а также красные пятна на лице. Однажды мудрец сказал о девицах, что они щипают себя за бока (весьма полезная привычка), чтобы стать тонкими, как тростиночки.

Второй лепесток твоей лилии учит: asperitas vestitus, что означает скромность в одежде, ибо яркие и причудливые наряды безмолвно свидетельствуют о легкомысленном настроении ума. Как говорил один человек, имеющий опыт в этом деле, роскошные и богатые одеяния говорят о гордыне владельца, а легкие и свободные являются свидетельством роскоши. В прежние времена на старых лошадей, когда хотели их продать, надевали во множестве цветы и венки, точно так же те, кто излишне украшает себя всякими побрякушками и безделушками, заявляют тем самым, что они готовы к любым предложениям, которые могут поступить. Так пусть поэтому наряд твой будет простым, но приятным для глаза, такой не подаст повода никаким злым языкам. И путь он будет сшит из такой грубой ткани, какую ты только сможешь вытерпеть, ибо тогда одежда наилучшим образом поможет тебе подавить свои желания.

Правило на третьем лепестке гласит: laboris stre-nuitas, то есть усердие в трудах. Ибо когда твой разум занят делами хозяйства или же любыми другими размышлениями о каких-либо серьезных предметах, грешные желания никогда не овладеют твоими мыслями. Мы читаем о Пенелопе, которая все десять лет, что отсутствовал ее муж, своими руками чесала шерсть и пряла, ведомая одним только стремлением не поддаваться праздности, которая могла бы стать причиной сладострастных мыслей и желаний. И о весталках, которым приходилось зажигать свой священный огонь от солнечных лучей, если только по их недосмотру он когда-либо затухал.

На четвертом лепестке начертано: custodia sensuum, что означает «береги свои чувства», не давай им ни малейшей свободы. Особенно это касается слуха и зрения, потому что именно через глаза греховные мысли проникают в сердце. Многие попались в ловушку также из-за того, что склоняли свой слух к соблазнительному пению сирен.

Пятое правило — modestia verborum, следует проявлять скромность в высказываниях. Qualis homo, talis oratio, то есть каков человек, таковы и его речи. Гордячка изъясняется надменно и резко, дурочка находит самые глупые слова, распутница сладострастные, а добродетельная женщина говорит скромно и мало. Поэтому, как скажет любой серьезный отец, девица должна выражаться кратко, медленно, вежливо и по делу. Тогда ее станут почитать за ее разговор не меньше, чем за ее чистоту. А злые слова портят манеры и характер.

Шестой, и последний, лепесток лилии гласит: fuga opportunitatem, избегай соблазна. Следует сторониться общества и разговоров с мужчинами. И хотя я сам мужчина и меня не одобрят за то, что я наговариваю «на свой род, однако же ради блага такого божественного создания, как ты, обидеть которое большой грех, я расскажу тебе о некоторых хитростях, кои изобретают мужчины. Разумеется, не все прибегают к одним и тем же уловкам, но мои советы помогут тебе избежать многих ловушек, расставленных, чтобы лишить тебя твоего драгоценного сокровища без закона и без чести, то есть не вступая в брак. Мужчины в большинстве своем обгоняют женщин в добродетели и уступают им в хитрости, уловках и кознях, в которых столь опытны хитрые и коварные дамы. Рядом с лукавыми искусительницами они выглядят простачками. Они слабее духом, нежели непорочные девицы, которые так невинны, что, сами не совершая обмана, не станут подозревать в хитростях других людей.

Я твердо уверен, что обмануть женщину — дело бесславное. Какая доблесть в том, чтобы победить более слабого противника, потопить более легкое судно, пусть бы даже это судно было прекрасно по своей природе и к тому же искусно разукрашено? А какие преграды не преодолевают мужчины, чтобы только этого добиться! Какие шансы упустят, чтобы украдкой заполучить лакомый кусок! На какие только траты не идут, чтобы достичь своей цели! А когда цель достигнута и желанное попадает к ним в руки и становится предметом их заботы, как многие из них обходятся с долгожданной наградой? Подобно малым детям, когда те, вдоволь наигравшись, охладевают к своей игрушке, едва заметив что-нибудь новое, и не могут успокоиться, пока не приберут к рукам желаемого. Или же как солдаты в прежние времена, которые, захватив город после долгой и многотрудной осады, принимаются его грабить и уничтожать, а потом отправляются на завоевание следующего, и так без конца.

Слышал я об одной девице, живущей неподалеку, которая твердо придерживалась принципов и заветов добродетели, за что ею восхищались все соседи. И вот появился однажды в тех краях один сладострастный воздыхатель, богатый и пригожий собой, и стал он пламенно за ней ухаживать. Он настойчиво штурмовал крепость ее сердца. Красноречивые пламенные клятвы, обеты, признания и заверения с легкостью слетали с его уст, и эта крепость была уже готова сдаться на милость победителя. Прошло некоторое время, девица размышляла о его поведении, вспоминала, как он рвал на себе волосы, как заливался слезами в самой искренней печали, как с дрожью целовал ее руки, как по своей воле выказывал ей преданность и подобострастность. И, будучи девушкой твердых правил, она представила, что и он, так же как она, испугается нарушить свои торжественные клятвы и обещания. Поэтому она уступила его желаниям. А он, добившись своей цели, сразу же оставил эту девушку.

Потом был еще другой мужчина, который обошелся с ней таким же образом. За ним — третий. Девушка начала беспокоиться. Вот появился четвертый, в обычае которого было волочиться за каждой и, если она уступала, оставлять ее немедленно. Однако же на этот раз он старался напрасно, подношения его не приносили плодов, обещания не вызывали веры (можно заметить, что у нее к тому времени уже были хорошие учителя). Словом, он влюбился в эту девушку и женился на ней. И вот на вторую ночь, когда они легли в постель, он сказал ей: «Знаешь, дорогая, я так старался тебя соблазнить, и, если бы ты уступила моим домогательствам, я бы тотчас же тебя оставил». — «Ну-ну, муж мой, — ответила женщина уже, наверное, сквозь сон, — значит, я повела себя мудро, потому что до встречи с тобой уже трое обошлись со мной подобным манером».

Я рассказал тебе эту историю не для того, чтобы ты следовала примеру этой женщины, но чтобы ты избегала подобных мужчин, ибо тот, кто не задумываясь нарушает седьмую заповедь, не станет заботиться о том, чтобы соблюсти третью. К тому же, сдержи такой человек свое обещание, он не даст тебе жить спокойно, преследуя тебя своей ревностью. Ведь если до свадьбы ты не побоялась прогневить Бога, осуждающего прелюбодеяние, твой муж будет уверен, что и после свадьбы ты не испугаешься греха.

Возьми эту лилию и перечитывай стихи, начертанные на ее лепестках. Но главное — никогда не доверяйся словам недостойных просьб и желаний. Взгляни на эту картину. Это дама по имени Дидона, царица Карфагена, которая, чрезмерно доверившись одному заезжему юноше, совершила с ним грех, а после, когда он ее оставил, велела зажечь большой костер и в горе и страдании взошла на него. Девица Филиция, царица Родопская, прислушалась к пламенным речам Демофона, который принадлежал к царскому роду. Он же, добившись своей цели и получив от нее все, чего желал, навсегда покинул ее. И вот на картине ясно показано, как она, сгорая от стыда и страшась будущих страданий, повесилась. Возьми с собой эти картины и помни, что две эти царицы обманулись из-за своего чрезмерного доверия. Fide, sed qui vide [42]. Это старая поговорка, она говорит о том, что, прежде чем верить, надо испробовать. Если бы все девицы следовали этому правилу, они были бы обмануты из-за своего доверия и с ними обходились бы так же, как с этими двумя.

Девица пошла прочь, подобная величественной царице Юноне, а за воротами еще многие ожидали своей очереди. Фидо, который к тому времени устал и ослаб, решил больше никого не принимать, а отложил на следующий раз. После чего он удалился в свои покои.

Шуты и карлики при дворах английских королей [43]

Хитард 1016 Эдмунд II

Роберт Рогатый 1087-1100 Уильям II

Рахере 1087-1100 Уильям II

Роберт Фатуус 1122-1204 Элеонора Аквитанская

Роллан де Петтур 1154-1189 Генрих II

Ральф Стультус 1199-1216 Иоанн Безземельный

Уильям Пиколь ок. 1200 Иоанн Безземельный

Джон ле Фоль ок. 1216 Иоанн Безземельный,

Генрих III

Майкл 1292-1358 Изабелла

Французская -

Роберт Уизастаф 1307-1327 Эдуард II

Роберт ле Фоль 1314-1369 Филиппа де Энно

Джон из Элтама 1327-1377 Эдуард III

Роберт Фул (Уиль— 1364 Эдуард III ям Чёпэйн)

Уильям 1413-1422 Герних V

Джон Скоджин 1461-1483 Эдуард IV

Уильям ок. 1485 Елизавета Йоркская

Томас Блэкалл 1485-1509 Генрих VII

Пэч 1485-1509 Генрих VII

Дик 1485-1509 Генрих VII

Дего 1492 Генрих VII

Мартин «Королевский шут» 1505 Генрих VII

Томас-шут 1509-1547 Генрих VIII

Секстен 1509-1547 Генрих VIII

Джейн (шутиха) 1553-1558 Мария Кровавая

Уилл Соммерс ум. в 1560 Генрих VIII, Мария Кровавая, Елизавета I

Томазина (карлица) 1558-1603. Елизавета I

Пэк 1558-1603 Елизавета I

Монархо 1558-1603 Елизавета I

Клод 1558-1603 Елизавета I

Уильям Шеитоп ок. 1578 Елизавета I

Ричард Тарлтон ум. в 1588 Елизавета I

Джордж Быоконен 1567 — 1625 Яков I Стюарт

Джон Лоу Макл 1567-1625 Яков I Стюарт

Джон 1567-1625 Яков I Стюарт

Томас Дери 1603-1625 Анна Датская

Арчи Армстронг 1615-1640 Яков I, Карл I

Том Киллигрью 1660-1685 Карл II

БИБЛИОГРАФИЯ

АНГЛИЙСКИЕ ТРАКТАТЫ О ГЛУПОСТИ И ДУРАКАХ

«Соломон и Маркольф»

Salomon et Marcolfus: Kritischer Text mit Einleitung, Anmerkungen, Ьbersicht ьber Sprьche, Namen — und Wцrterverzeichnis / Herausgegeb. von Walter Benary. Heildelberg, 1914.

Роберт Армии. «Дурак на дураке». 1600

The collected works of Robert Armin / With introd. by J. P. Feather. New York — London, 1972. Vol. I-II. (Репринт оригинальных памфлетов)

«Шутки Скоггина»

Scoggins Jests. London, 1613.

The First and best Part of Scoggins Jests, gathered by Andrew Boord, Doctor of Physicke. London, 1623.

Wardroper J. Jest upon Jest: A Selection from Jestbooks and Collections of Merry Tales published from Reign of Richard III to George III. London, 1970.

A Hundred Merry Tales and Other English Jestbooks of the Fifteenth and Sixteenth Centuries / Ed. Zall P. M. Lincoln, Nebraska, 1963.

Hazlitt W.C. Shakespeare Jest-Books. London, 1864. Vol. I — III.

«Джек из Дувра, его любознательные поиски, или Частный розыск глупейшего из всех английских глупцов» и «Парламент, протертый до дыр, или Поэты без гроша: сплошное веселье, острословие и довольство жизнью»

Jacke of Dover, His Quest of Inquirie, or His Privy Search for the Veriest Foole in England. London, 1604.

The Penniles Parliament, or Threed-bare Poets. London, 1615.

Percy Society. Early English Poetry, Ballads, and Popular Literature of the Middle Ages. Edited from Original Manuscripts and Scarce Publications. London, 1842. Vol. VII.

«Показательное разоблачение самых отвратительных обманов и шулерства при игре в кости, другие хитрости игры; полезное руководство для всех молодых джентльменов и прочих честных граждан»

Walker Gilbert. A manifest detection of the most vyle and detestable use of diceplay, and other practices lyke the same; a Myrour very necessary for all yonge Gentilmen and others sodenly enabled by wordly abundance, to loke in. Newly set forth for theire behoufe. London, 1552

The Elithabethan Underworld / The Text prepared with notes and introduction by A V.Judges. New York, 1930. P. 26-50.

Трактаты о криминальном мире Елизаветинской эпохи собраны в книге:

The Elithabethan Underworld: A collection of Tudor and early Stuart tracts and ballads telling of the lives and misdoings of vagabonds, thieves, rogues and cozeners, and giving some account of the operation of criminal law / The Text prepared with notes and introduction by A. V.Judges. New York, 1930.

«Человек с Луны и его необычные предсказания, или Английский прорицатель»

The Man in the Moon telling Strange Fortunes; or, English Fortune-Teller. London, 1608.

Percy Society. Early English Poetry, Ballads, and Popular Literature of the Middle Ages. Edited from Original Manuscripts and Scarce Publications. Vol. XXII. London, 1849.

(Godwin W.). The man in the Moone and Nincius Inani-matus / For the first time edited, with introduction and notes, from unique copies of the first editions London, 1629 and London, 1638 by G.McColley // Smith College Studies of Modern Languages. 1937. Vol. XIX. P. 1-78.

Wilkins J. The Discovery of a World in the Moon (1638) / Facsimile reproduction with introd. By B.Shapiro. New York, 1973.

Истории и анекдоты об английских шутах наиболее полно представлены в книгах:

South worth J. Fools and Jesters at the English Court. London, 1998.

Otto В. К. Fools are Everywhere: The Court Jester Around the World. Chicago, 2001.

Самое подробное описание Праздника Дураков и Праздника Осла можно обнаружить в первом томе фундаментального исследования сэра Эдмунда Чамберса о средневековом театре:

Chambers, Sir Edmund. Medieval Stage. Oxford, 1903. Vol. I. P. 274-371.

Краткое изложение собранных Э. Чамберсом сведений — Андреев М. Средневековая европейская драма: происхождение и становление (X — ХШ вв.). М., 1989.

Собрание средневековых прозаических пародий :

Parodistische Texte: Beispiele zur lateinsichen Parodie im Mittelalter / Herausgegeb. von P. Lehmann. Mьnchen, 1923.

Яков де Витри. Примеры из проповедей

Die Exempla aus den Sermones feriales et communes des Jakob von Vitry / Herausgegeben von J. Greven. Heidelberg, 1914. — (Sammlung mittellateinischer Texte; Hf. 9).

The Exempla or Illustrative Stories from the Sermones Vulgдres of Jacques de Vitry / Ed., with Introd., Analysis, and Notes by Th. F. Crane. New York, 1890.

ПРИМЕЧАНИЯ

notes

[1] «Завещание поросенка» — пародия на формуляр юридического документа, было написано и III или IV веках и сохранилось в рукописях Х — XI веков.

[2] Эразм Роттердамский. Похвала глупости / Пер. И. К. Губер под ред. С.П.Маркиша // Себастиан Брандт. Корабль дураков; Эразм Роттердамский. Похвала глупости. Навозник гонится за орлом. Разговоры запросто; Письма темных людей; Ульрих фон Гуттен. Диалоги // Пер. с нем. и лат. Вступ. er. Б. Пуришева. М., 1971. С. 153.

[3] Гонелла был 1442 г. изображен на картине, написанной Жаном Фуке, — это первый портрет шута в Западной Европе.

[4] Хрестоматия по истории западноевропейского театра / Сост. и ред. С. Мокульского. М., 1953. Т. I. С. 153.

[5] Тем, кто хочет проникнуть глубже или, наоборот, окончательно запутаться в истории бытования сюжетов о Маркольфе, можно порекомендовать докторскую диссертацию академика А. Веселовского «Славянские сказания о Соломоне и Китоврасе и западные легенды о Морольфе и Мерлине» (1872), а также его статья «К вопросу о родине легенды о святом Граале» (1900)» «Шведская баллада об увозе Соломоновой жены» (1896).

[6] В доступном читателям русском переводе И. Кашкина имя Джека опущено.

[7] Лучшие образцы этих пародий известны читателю в переводах М. Л. Гаспарова и Б. И.Ярхо и опубликованы в книге «Поэзия вагантов» (изд. подготовил М. Л. Гаспаров. М., 1975).

[8] Светоний. Жизнь двенадцати цезарей / Пер. М. Л. Гаспарова. М., 1988. С. 86 — 87.

[9] Подробный анализ литературы, посвященной данному кругу произведений, можно найти в статье А. В. Березкииа «Английские памфлеты о бродягах и преступниках XVI — начала XVII вв>, опубликованную в сборнике „Проблемы социальной истории и культуры Средних веков и раннего Нового времени“. Вып. 4 / Под. ред. Г. Е. Лебедевой. СПб., 2003. С. 91-102.

[10] Пер. Л. Шведовой.

[11] Дальше следует пространный диалог между Соломоном и Маркольфом, однако наиболее интересная версия их обмена вопросами и ответами представлена в рукописи XV века, где Маркольф не парирует хрестоматийные сентенции весьма однообразными суждениями, а подбирает метафоры. К сожалению, у нас не было возможности привести это поэтическое соревнование, в чем-то напоминающее поиски поэтических образов Спори Стурлусона, целиком.

[12] Игра слов, доел, mulier (женщина) — mollis aer (нежный воздух) и mollis error (легкая ошибка).

[13] При Генрихе VIII в Блэквелле построили доки.

[14] По не совсем ясной причине Роберт Армии «исправил» шутку. Опираясь на другие источники, можно сказать, что ответ Уилла звучал следующим образом: «Штукатур, ибо он не сядет пи жрать, ни срать, пока не помоет руки».

[15] В оригинале рассуждения Уильяма Соммерса зарифмованы.

[16] Шутка имеет явную сексуальную коннотацию («Хоть ты показал свою срамоту при нас, засунешь ее обратно где-нибудь подальше отсюда!»). Вполне возможно, Армин опять решил сделать содержание «поприличней».

[17] Не совсем понятно, о каком именно короле идет речь. Эдуард IV плохо кончил. Чрезмерной подозрительностью, отпугивавшей людей, страдал Генрих VII, именно он получил прозвание «английского Соломона», так что перенесение истории с Маркольфом на Скоггина в данном случае было бы более чем естественным.

[18] Не тронь меня (лат.).

[19]Азарт и мам-шанс— игры в кости.

[20] Нет ничего определенного под солнцем (лат).

[21] Необузданная юность (лат.). Из этих слов и выводится имя главного героя — Фальшивка (Fido), монета с браком чеканки, а indomitas argentum — это серебро, еще нс прошедшее чеканку.

[22] Глас народа (лат.).

[23] Нас тянет к запретному! (лат.)

[24]Овидий. Скорбные элегии. I, 5. Пер. С.Ошерова

[25] Оскверняется всякий, кто ее тронет (лат.).

[26] Глуп лицом и изнежен телом (лат.).

[27] Старый, немощный, сонный старец (лат.).

[28] Несчастен тот, кто давится деньгами (лат.).

[29] Тебя от жажды наживы не удержат ни летний зной, ни ледяная стужа, ни огонь, ни море, ни меч (лат.).

[30]Лукап. Фарсалия, VII, 747-8. Пер. Л.Е.Остроумова

[31] Следует потреблять столько еды и питья, чтобы подкреплять, а не истощать свои силы (лат.).

[32]Мом — божество злословия.

[33] Язык обманщика ранит сильнее, чем меч преследователя (лат.).

[34] Коли мне дозволено произнести (лат.).

[35]Овидий. Любовные элегии. III, 4. Пер. С.Ошерова

[36]Овидий. Любовные элегии. II, 516. Пер. С.Ошерова

[37] Гони природу вилами, она все равно возвратится (лат.). Гораций.

[38] Лекарство от любви. Пер. М. Гаспарова

[39] Что разрешено, то неприятно, а что запрещено, сильно мучит (лат.).

[40] Знаю я женский норов: когда желаешь — не хотят, а когда хочешь — берут и того больше (лат.). Терепций. Евнух. 812.

[41] К делу (лат.).

[42] Доверяй, но тому, что видишь (лат.)

[43] Для большинства шутов указаны даты правления их покровителей.

Table of Contents

Сборник Парламент дураков

ДУРАКИ, ДУРАКИ, ДУРАКИ БЕЗ ЧИСЛА

Соломон и Маркольф

Маркольф и царица Эфиопская

Шутки Уильяма Соммерса из книги Роберта Армина «Дурак на дураке». Лондон, 1600

Шутки Джека Скоггина

Джек из Дувра, его любознательные поиски, или Частный розыск глупейшего из всех английских глупцов

Парламент, протертый до дыр, или Поэты без гроша: сплошное веселье, острословие и довольство жизнью

Показательное разоблачение самых отвратительных обманов и шулерства при игре в кости, другие хитрости игры: Полезное руководство для всех молодых джентльменов и прочих честных граждан

Человек с Луны и его необычные предсказания, или Английский прорицатель

Шуты и карлики при дворах английских королей [43]

БИБЛИОГРАФИЯ