Annotation

Андрэ Нортон не всегда писала фантастику. В данном томе представлены образцы раннего периода творчества известной писательницы. Но рука мастера чувствуется вполне. Трилогия о приключениях молодых голландцев и американцев в годы Второй мировой войны в оккупированной нацистами Европе и далекой и таинственной Индонезии никого не оставит равнодушными.

- Андрэ Нортон

- Глава 1

- Глава 2

- Глава 3

- Глава 4

- Глава 5

- Глава 6

- Глава 7

- Глава 8

- Глава 9

- Глава 10

- Глава 11

- Глава 12

- Глава 13

- Глава 14

- Глава 15

- Глава 16

Андрэ Нортон

Меч обнажен

«Лондон, Англия

2 июня 1940 г.

Дорогой Лоренс!

Если ты получишь до пяти копий этого письма, не удивляйся. Потому что я посылаю именно такое количество депеш разными путями, так что хоть одно, по крайней мере, гарантированно найдёт тебя. Это очень для меня важно.

Я сейчас в Англии. Так много всего случилось со мной с тех пор, как я последний раз писал в Америку. Во-первых, я вернулся домой из университета, когда разразилась война. Но в армию меня не взяли — я был ещё слишком молод! И пока я осматривался в Амстердаме, меня вызвали в дедушкин дом, что в окрестностях Роттердама, потому что…»

Глава 1

Падает чёрная ночь

— И потому теперь ты можешь сам видеть, Лоренс, что всё, о чём только что причитал в зале этот идиот Клаас, — я слышал его бормотание — чистая правда. Это конец Йориса Ван Норриса. Вот почему я послал за тобой…

Тяжёлые золотые занавески не были задёрнуты, но блеклый дневной свет не проникал за пределы их ревностной стражи. Эта величественная спальня никогда не была уютной, и даже теперь, в середине мая, дух унылого декабря витал в её затхлом воздухе.

В воздухе, столь же безрадостном, как и выражение источенного временем лица старого человека, поддерживаемого прямо-таки чудовищными подушками посреди похожей на пещеру огороженной занавесями кровати под пологом.

Но сегодня Лоренс решительно был настроен не дать запугать себя этой черноте в запавших глазах его деда, этим стиснутым в напряжении губам. Он почти нетерпеливо отвернулся от окна.

— Я всегда был готов — да и хотел — прийти… Вы знаете это, сэр!

— Но я не был готов принять тебя. Тому имелась причина, теперь она устранена или будет устранена довольно скоро.

Юноша остановился, почти на середине шага.

— Почему — почему вы так меня ненавидите? — просто спросил он.

— Ненавижу тебя? Слушай, мальчик, не будь хуже, чем тебя сотворил Бог. Ты и так всегда достаточно успешно меня устрашал.

Отдалённый грохот перекрыл тяжёлое дыхание старика. Над головой протестующе зазвенели хрустальные подвески люстры. А дубовый паркет, надёжно уложенный три сотни лет назад, содрогнулся.

— Итак, они здесь, верно? — вопрошающе проворчал Йорис Ван Норрис. — Дважды за жизнь целого поколения — и три раза за мою — они домогались подобным образом власти. И на этот раз, кажется, они выигрывают игру.

— Нет! — возражение его внука было быстрым и горячим.

Йорис Ван Норрис ухмыльнулся, его синие губы отодвинулись, обозначив жёлтые пеньки зубов. Изогнутый шрам, полученный им от пьяного ловца жемчуга на Суматре, превращал улыбку в настоящую гримасу.

— Ты всё ещё веришь в «право», «честь» и «свободу», я погляжу, — его слова решительно возвысились над назойливым перезвоном стеклянных призм, вновь сотрясённых отдалённым взрывом. — Что ж, молодёжь всегда идеалистична. Известно, что и Дом Норрисов цеплялся за гиблые дела с постоянством, достойным лучшего применения.

— Это дело не гиблое — всё ещё!

— Ты так думаешь? Держу пари, что чёрные рубашки будут разгуливать по улицам Амстердама ещё на этой неделе. Слышишь? Это смерть Роттердама. Однажды мы использовали наше величайшее оружие — освобождение вод моря — но на этот раз история не повторится, это нас не спасёт. Впрочем, что касается отдалённого будущего, ты можешь быть прав. Голландская кровь упряма, у нас в крови следовать теми путями, которые сами выбрали. Итак, поскольку ты последний из Норрисов — исключая этого болвана Пита — я составил планы для тебя…

Юноша нетерпеливо покачал головой.

— У меня есть свои собственные планы, спасибо, сэр. Может, я считаюсь слишком юным, чтобы сражаться, но и помимо этого найдётся много дел. Мы ещё сопротивляемся!

Йорис Ван Норрис поднял руку, призывая к молчанию.

— Утихни и слушай! Время — вот чем я больше не могу управлять, его у меня осталось совсем мало. Да, там всё ещё сопротивляются, сражаются в уже проигранной битве. Мы не сможем противостоять этому потоку, он снесёт нас на веки вечные. Единственный выход — это крепче охранять то, что у нас останется, планировать наперёд, готовиться принять завоевателей, когда они появятся.

— Я отказываюсь, — молодой голос перекрыл голос старика, — приходить с ними хоть к какому-то соглашению!

Старик кивнул.

— Да, наша кровь никогда не воспринимала легко согнутые колена и склонённую голову. Но я не думаю, что наши сегодняшние захватчики найдут покорных вассалов в лице нашей нации. Испанцам это так никогда и не удалось. Однако тебе не нужно оставаться здесь. Мертвец, хотя бы он и был мучеником во имя дела, принесёт своей стране меньше пользы, чем живой борец. Ты теперь будешь подчиняться мне, живому или мёртвому. Ты дашь мне своё слово в этом здесь и сейчас.

Голубые глаза схватились в безмолвной битве с упрямыми серыми. И в это долгое мгновение борьбы гладкое лицо юноши, казалось, истончилось до резких линий лица, наполовину утонувшего в подушках.

— И если я пообещаю идти вашим путём?..

— Тогда я вложу в твои руки оружие — чтобы использовать так и тогда, как ты сочтёшь нужным. Откажись — и выйдешь из этой комнаты с пустыми руками, как и заходил, вольный тратить свою жизнь так глупо и так быстро, как и собирался. Гораздо больше сражений выиграно умом, чем безумной смелостью.

Серые глаза Лоренса опустились на слабые коричневые руки старика, скручивающие и раскручивающие край толстого одеяла. Время теперь измерялось звяканьем стекла, отголоском звука агонизирующего города за шахматной доской полей.

— Почему вы просите меня об этом? На целые месяцы я был отлучён от этого дома, вы отказывались видеть меня или говорить со мной…

Йорис Ван Норрис нетерпеливо скрипнул зубами.

— Я уже сказал, что у меня была весомейшая причина для того, что я делал. И у меня нет времени теперь на объяснения. Каков твой выбор?

— Я сделаю, как вы пожелаете.

Казалось, теперь кожа его деда обрела лёгкий намёк на цвет, и когда старик заговорил снова, в голосе даже проскользнула некоторая живость, памятная Лоренсу по прежним временам.

— Открой Суму Нищего, если ты помнишь как, и принеси мне футляр, который там найдёшь.

Лоренс подошёл к жерлу пустого камина и скорчился, чтобы забраться в трубу. Наконец его ищущие пальцы коснулись потайной пружины. Она мягко подалась и внутри открывшейся ниши юноша нашёл ювелирный футляр. Не обращая внимания на пыль на крышке, Йорис жадно схватил футляр и со щелчком открыл его. На выцветшей бархатной подложке замерцало ожерелье из золотых цветов. Лоренс глубоко вздохнул.

— Цветы апельсина!

— Именно так. И это самый уродливый образчик рококо, какой я когда-либо видел. Но учитывая их историю и стоимость вот этого, — старик коснулся выполненных из драгоценных камней сердцевин толстых цветов, — украшение можно смело назвать бесценным. И не пытайся носить его с собой — оно слишком хорошо известно чёрным псам, которые будут рыскать вокруг. Они будут разыскивать это во всех местах, с которыми был связан Дом Норрисов. Я не сомневаюсь, что даже Сума Нищего, этот тайник, сумевший устоять перед искусством ищеек Пармы, хорошо известен им. Но я сделал некоторые приготовления. В самом маленьком винном погребе — ты знаешь планировку — я установил один из тех «именных сейфов», о которых мы когда-то спорили. Помнишь?

Лоренс энергично кивнул:

— Те, которые устанавливаются на имя и могут быть открыты только когда буквы этого имени набраны на диске…

— Но у этого сейфа есть впридачу интересные особенности, — Йорис улыбнулся второй раз. — И они изобретены проницательными умами наших новых друзей — за что их следует поблагодарить. Германская фирма, где я приобрёл его несколько лет назад, заверила меня, что он единственный в своём роде во всём мире. Однажды закрытый и запертый именем, он не может быть снова открыт в течение двух лет. А если будет предпринята попытка добиться этого силой, содержимое уничтожит изрядная порция кислоты. Я позаботился, чтобы об этом дополнительном штрихе стало известно в нужных кругах, так что они не осмелятся вмешаться. За два года многое может случиться. Возможно, вы, зелёные юнцы, окажетесь правы, веря, что захватчики всё-таки просчитались. Если это так, то им, — золотые цветы струились меж пальцев старика, — лишние два года хранения не принесут никакого вреда. Если же в конце этого периода страна превратится в одно из порабощённых ими государств, тогда ты сможешь использовать свою изобретательность, чтобы выработать ответ. Я слишком стар для далеко идущих планов и слишком устал. Лишь молодой человек может играть в игру жизни в этом новом мире. Используй данный тебе ум в меру своих способностей. И может, он в конце концов победит. Теперь возьми это и убери подальше, — Йорис капризным жестом оттолкнул ожерелье в сторону. — Когда ты это сделаешь, возьми письмо, приготовленное для тебя Клаасом и уходи…

— Но вы?..

— Я мёртв, и сейчас не время думать о мёртвых. Если снова увидишь этого глупца Пита, передай тому от меня, что ему следует заниматься лишь своими полётами на аэропланах, которые он так нежно любит; у него нет мозгов, чтобы заниматься настоящим бизнесом. Если Дом Норрисов когда-либо снова откроет свои двери, это произойдёт только потому, что ты усвоил кое-какой здравый смысл и можешь отличить аквамарин от изумруда. Теперь убирайся! Я хочу умереть спокойно!

Но брошенный напоследок мимолётный взгляд был оценивающим и пристальным, скользнув от пыльных ботинок тонкой фигуры перед ним до растрёпанных белокурых волос.

— Ты молод, слишком молод, чтобы иметь здравый смысл, но у тебя всё впереди. Ты — Норрис, это несомненно и в последние месяцы ты казался способным позаботиться о себе. Если этот мир когда-нибудь снова станет пригоден для жизни, ты можешь… Нет, убирайся, забирай эту штуку и иди. Я устал лицезреть тебя!

Но Лоренс рискнул приподнять одну из опухших рук и тихонько сжать её, прежде чем забрать ювелирный футляр. Голубые глаза были закрыты, толстые пальцы не ответили на пожатие. Йорис Ван Норрис никогда не обременял себя прощаниями в прошлом, и менее всего теперь. Он не соизволил поднять глаза, когда дверь открылась и снова замкнула мрак старой комнаты.

Зябкость комнаты, казалось, проникла и в холл. Она по пятам преследовала Лоренса, когда он спускался по широкой лестнице в высокую столовую. Серебро и полированный дуб, пурпур и тусклое золото — старое, солидное великолепие Дома Норрисов: покупателей и продавцов драгоценностей, друзей тронов, королей и королев, умерших и живущих, изгнанных и всё ещё поддерживающих тающее могущество. Четыре сотни лет коммерции, иногда извлечение своего богатства из земли своими собственными руками.

Основали династию первый Лоренс и Хендрик, проложивший путь в Индию ещё во времена правления Великого Могола, а так же Йорис. Некоторые из них скорее были искателями приключений, чем купцами. Среди старых записей хранились пергаментные карты, карты странных мест, сегодня даже толком не известных. Но Норрисы рисовали эти карты десятки, даже сотни лет назад.

Теперь же постоянное звяканье люстр заменяло своим призрачным эхом грохот мечей в призрачных сражениях. Норрисы в былые времена были воинственными людьми. Повинуясь внезапному импульсу, Лоренс подошёл к дальней стене, где висела тёмная картина. Его дед однажды сказал, что она написана Хопсом. Но это никогда не имело особого значения для юноши. Его больше интересовал человек, живший на потускневшем от времени холсте: первый Лоренс, человек, пропавший на Дальнем Востоке, когда Китай был наполовину легендой, когда архипелаги смуглокожих, воинственных малайцев были по большей части мифом. Лоренс Ван Норрис, первым выковавший торговую империю двумя своими могучими кулаками, правивший, как раджа на туманных островах, вернувшийся домой умирать тридцать лет спустя, преодолев Голландское море на странном заморском восточном корабле, с грузом таких богатств на борту, каких домоседы-бюргеры прежде никогда не видывали. Он взял с собой на восток невесту-голландку — против её воли, как гласит семейная легенда — и вернулся домой в окружении охраны из двенадцати высоких сыновей. Никто не мог сказать, легендой или правдой были истории о нём, истории, которые по прошествии лет превратились из обсуждаемого шёпотом скандала в гордость Дома Норрисов.

Его потомок задумался, как бы далёкий предок стал вести торговые дела с наци. Каким-нибудь поразительным, но весьма эффективным способом — судя по тому, что было о нём известно. Но по крайней мере, он не заслужил того, чтобы быть вынужденным терпеть врагов, когда он не смог бы больше препятствовать их приходу.

Налёт на ящики буфета обеспечил Лоренса острым фруктовым ножом, обещавшим исполнить работу достаточно аккуратно. Он спустил холст на стол и бережными движениями вырезал картину из рамы. Надеясь, что древняя живопись не растрескается, он закатал её в льняные обеденные салфетки и, прихватив с собой, зашагал через буфетные и пустынную кухню. Наперехват ему выдвинулась тёмная фигура.

— Это вы наконец, минхеер Лоренс? — плоское смуглое лицо Клааса не выглядело удивлённым. По мере того, как слуга старел, его малайская кровь, казалось, проявлялась всё сильнее. Лоренс часто задумывался, сожалеет ли он, что покинул Яву, страну своего рождения. — Ключи ждут вас, подвальная дверь отперта.

На кольце, протянутом им Лоренсу, болталось четыре ключа — старые, железные ключи с длинными стержнями из прежних дней.

— Сейф в маленькой комнате у канала. Не желаете, чтобы я понёс фонарь для вас?

— Нет, спасибо, Клаас. Я справлюсь.

Пляшущий круг света выхватывал на покрытых неглубокими выбоинами ступенях чёрные трещины, старый известковый раствор рассыпался там в пыль. Но сырость не одолевала, и воздух был довольно свежим. Лоренс миновал несколько пустых стеллажей, где запылённое стекло нескольких забытых бутылок поблескивало в свете фонаря. Потом ему пришлось оттолкнуть подгнившие деревянные бочки, ещё хранившие в себе слабый след давно исчезнувших напитков, на их занозистых боках отчётливо виднелись царапины от крысиных зубов. Даже здесь, под землёй, на много миль в глубине сельской местности, можно было ощутить муку подвергшегося налёту города. На что там сейчас должно быть похоже, среди потоков смерти, льющей жгучий огонь с неба, среди пламени и обломков на месте домов, магазинов и мирных улиц? В это трудно было поверить — в этот последний, венчающий всё ужас.

Комната у самого края канала была маленькой, много меньшей, чем другие пещеры подвала. Сейф оказался частично встроенным в стену и приобрёл непоколебимость её блоков. Но когда Лоренс опустился перед ним на колени, дверца с готовностью поддалась его усилиям.

Юноша поставил завёрнутую в лён картину в один угол и затем положил футляр на отдельную полку. Два года это пролежит здесь. Два года — чего?

Дверца со щелчком закрылась. Пальцы Лоренса легли на выпуклости диска. Какое бы слово набрать, чтобы привести в действие замок? И что произойдёт, если с ним потом случится какое-нибудь несчастье, ведь это слово будет знать только он? Никто не может сказать в такие дни: «У меня прекрасное будущее. Я наверняка приду сюда через два года и снова открою этот сейф». Можно только надеяться. Кто-то должен разделить с ним этот секрет. Кто-то, кому можно доверять.

Сейчас под крышей этого дома — с тех пор как остальным слугам было приказано уйти — находились только умирающий европеец и евразиец. Ни один из них не в силах был помочь ему. А к кому можно обратиться во взорванном Роттердаме?

Юноша вытер вспотевшие ладони о свои грубые твидовые брюки. Кто-то должен разделить его секрет, но кто?.. где?.. Когда же он снова нагнулся вперёд, в кармане неожиданно захрустела бумага. Лоренс потянул высунувшийся белый уголок. Там виднелся штамп гашения, синий штамп с непривычными отметками на белом. Он присел, медленно раскачиваясь на каблуках и пристально разглядывая конверт.

Здесь был ответ, идеальный ответ, единственный ответ, оставшийся ему. И Лоренс снова взялся за диск. Тот щёлкнул шесть раз. Проверяя, юноша попробовал снова провернуть диск, но сталь оставалась неподвижна. Приведён в действие и запечатан, в безопасности, на два года.

— Минхеер Лоренс! — Клаас поджидал его наверху, в холле. — Туан Йорис велели вам прочитать это, прямо сейчас.

«Это» было письмо, объёмистое и запечатанное. Конверт неровно разорвался под пальцами Лоренса, и он достал толстые плотные листы стандартного формата, коряво исписанные чёрными штрихами почерка его деда.

«Мой дорогой Лоренс!

Когда письмо попадёт в твои руки, это произойдёт потому, что я больше не смогу управлять своими собственными делами. Мне не хочется быть снова молодым, но если бы я смог прожить ещё лет десять, то вам было бы легче. Ещё два года назад я предвидел приход этой ночи, которая накроет Нидерланды. Мы не можем надеяться на мир, если не победим тьму. И мы никогда не воевали со столь опасным врагом. У них находятся союзники в каждой стране, их шпионы подкопались под основание каждого правительства, которое они собираются низложить. Сегодня уже трудно сказать кто друг, а кто враг. Один из самых любимых приёмов оккупантов, это внезапное нападение и ограбление ведущих промышленников и коммерсантов. Иногда такие дела происходят при помощи открытого грабежа, иногда совершаются в виде жалкого подобия продажи. Но так или иначе, все богатства попадают в руки наци. Этого не должно произойти с Домом Норрисов.

В течение всего последнего года я постепенно прекращал деловые контакты, тайно закрывал одно предприятие за другим, распределял наши семейные владения здесь и за границей. Весь наличный капитал, полученный в результате этих операций, был помещён в иностранные банки — в оплотах тех, кто противостоит захватчикам.

Если наша страна подвергнется оккупации, эти суммы будут «заморожены». Мы не сможем воспользоваться ими, но этого не смогут сделать и наши враги. И если они захватят Дом Норрисов, а мне уже об этом несколько раз намекали, то им достанется лишь пустая оболочка.

За мной наблюдали и следили, иногда и те, кому я доверял, не опасаясь предательства. И всё же я был связан этим невидимым надзором. Вот почему я разорвал все связи между нами, выгнав тебя прочь из дома и не позволяя вернуться.

Везде, где подобная информация принесла бы наибольшую пользу — пользу для нас и вред для наших врагов, — я позволял становиться известным, что я серьёзно неудовлетворён твоим поведением, что я верю в твою полнейшую непригодность для бизнеса, что я не доверяю тебе и не намерен делиться деловой информацией. Эта идея тщательно проводилась в жизнь, ей должны были все поверить.

Тебе только восемнадцать и, как несовершеннолетний, по закону, ты должен оставаться под опекой в течение ещё трёх лет. Может случиться так, что опекуном назначат наци, который и займётся методичным разграблением Дома Норрисов.

Тебя же, скорее всего, отправят в Германию, где ты будешь находиться под домашним арестом.

Поэтому, пока наследнику Норрисов не предоставится возможность сбежать от наци, у них будет мало интереса к Лоренсу Ван Норрису, лишённому наследства и не претендующему на имущество Дома. Мир узнает, что даже перед смертью я отказался разговаривать с тобой. Это же будут знать и наши враги. Если тебе придётся отвечать на их вопросы — помни об этом. Мы были в плохих отношениях и так продолжалось до самого конца.

Разумеется, ты должен попытаться сразу покинуть Нидерланды. Лучше всего, если ты сумеешь добраться до Пита на Яве. Хотя он и профан в бизнесе, но доверять ему можно. К тому же он ближайший твой родственник.

Когда ты покинешь этот дом, то немедленно отправляйся в Варлаам, рыбацкую деревню. Найди там капитана Вима Смитса. Следуй его инструкциям, я полностью ему доверяю.

Ты молод, но я никогда не ставил тебе этого в вину. Возможно, что молодость поможет пройти тебе через борьбу, и когда ты вернёшься в Дом, а ты обязательно вернёшься, я в этом уверен, то самостоятельно поведёшь дела Дома и сохранишь традиции Норрисов.

Поскольку я верю в тебя, пристально наблюдая за тобой все эти годы, я предоставляю тебе свободу самому определить своё будущее. Потому что ты никогда не забудешь, что ты не только сын Дома Норрисов, но и гражданин Нидерландов!

Твой дед».

Линии, образовавшие подпись «Йорис Ван Норрис» внизу страницы, были такими же чёткими, как и первые буквы, но Лоренсу показалось, что они дрожат. Он прочитал письмо всего лишь раз, но мог теперь по памяти процитировать целые строчки и абзацы. Их он должен запомнить навсегда.

Юноша скомкал жёсткую бумагу и бросил её в камин. Поблизости на столе стояла серебряная спичечница и лишь мгновение потребовалось, чтобы поднести горящую щепку к очагу. Он наблюдал как бумага вспыхнула и сгорела, а потом кочергой растёр чёрные листки в пыль.

— Хорошо, что вы это сделали, — Клаас бесстрастно, мягко ступая, снова спустился по лестнице. — Теперь вам пора уходить, минхеер Лоренс. И возьмите с собой этот футляр. В нём ваш паспорт и деньги. Старый туан оформил все необходимые визы.

— Он позаботился обо всём…

— Такие люди, как туан Йорис, только так и поступают, поэтому и живут очень долго.

— Можно ли увидеть его снова, просто, чтобы попрощаться?

— Он сказал нет, минхеер Лоренс. Подождите! — Клаас пристально смотрел в зарешеченное окно, его тело напряглось и застыло. — Они идут!

Лоренсу не нужно было объяснять, кто такие «они».

— Тогда я не смогу уйти сейчас…

Клаас, не оборачиваясь, приказал:

— Ступайте в гостиную. Помните, что вас сюда не приглашали. Мы найдём способ…

Когда Лоренс двинулся прочь, нетерпеливая дробь дверного молотка застучала по дому, отдаваясь эхом от стен лестничной клетки.

Глава 2

Враг

— Мы хотим видеть йонхеера Ван Норриса… — голос, начавший столь неуверенно, был перебит другим, не имеющим сомнений. Каждое слово сопровождалось стуком каблуков по полированному полу. — Прочь с дороги — ты!

И под эту команду, подобную щёлканью бича, Лоренс шагнул в дверной проём, чтобы увидеть ввалившихся в дом троих мужчин. Один из них был ему знаком.

— Штейнхальц!

В ответ на удивлённый возглас Лоренса голова мужчины качнулась на жилистой шее. В течение десяти… нет, пятнадцати лет… настолько давно, насколько Лоренс мог вспомнить, эта же самая голова качалась и кивала над одним из гроссбухов в приёмной бухгалтерии внизу, у городской пристани. Волосы поредели, а над изборождённым морщинами желтоватым лбом совсем исчезли, рот с каждым годом немного опускался, но Антон Штейнхальц был неизменной принадлежностью этого отмирающего ответвления семейного бизнеса. В такой же мере частью тёмной комнаты, как расшатанная печь и устаревший настенный календарь.

Но сейчас Штейнхальц стоял в холле Дома Норрисов, словно имел на это полное право. Обычное грязное однообразие его дрянной одежонки было усилено широким, ярко окрашенным бантом, криво пришпиленным на рукав, словно он прикрепил так его в спешке или при плохом освещении. В его тусклых чертах ничего не изменилось и он по-прежнему нервозно сгибал пальцы, словно пытаясь достать карандаши, не лежавшие более в деревянном лотке перед ним.

— Кто это? — спросил человек в серой форме.

— Это молодой минхеер Лоренс Ван Норрис. Что он здесь делает, я не знаю…

— Так! — прошипел высокий офицер. Весь вид его излучал недовольство.

— Могу ли я спросить, что вы здесь делаете, Штейнхальц, и что означает это вторжение? — задавать вопросы могут двое, подумал Лоренс, и, несомненно, демонстрация естественного негодования будет весьма соответствовать его роли.

— Теперь мы, маленькие люди, которых ваша светлость никогда не замечала, будем задавать вопросы, минхеер Ван Норрис. И вам придётся отвечать на них! — Штейнхальцу пришлось смотреть снизу вверх, чтобы встретиться с взглядом Лоренса. Его бледный язык облизывал пересохшие губы, словно он смаковал это мгновение. — Больше не будет этого «Пойди туда, Штейнхальц», «Сделай то, Штейнхальц». Теперь мы будем отдавать приказы, минхеер Ван Норрис.

— Молчать! — Офицер сдвинул пятки со щелчком, и отвесил юноше чопорный полупоклон. — Я обер-лейтенант Коббер, а это группенфюрер Швейд, — он указал на третьего члена команды, в чёрном драповом пальто. — Мы немедленно должны увидеть йонхеера Ван Норриса. Это очень важно.

— Мой дед умирает, — тихо ответил Лоренс. — Не может быть дел настолько важных, чтобы сейчас его беспокоить. Возможно я смогу помочь вам.

— А доверял ли вам дед в последнее время, минхеер? — отозвался группенфюрер Швейд.

Наглость этого человека заставила Лоренса сжать кулаки.

— Нет… — начал было он, но тут в разговор искусно вмешался Клаас. — Йонхеер ожидал этих джентльменов, минхеер. Он приказал сразу же впустить их. Могу ли я доложить ему о вашем прибытии?

И тут Штейнхальц зашёл настолько далеко, что осмелился протянуть робкую руку, словно собираясь тронуть обер-лейтенанта за рукав.

— Разве я вам не говорил? Мальчишка для йонхеера — пустое место. Он ничего не знает, совсем ничего. Мы только зря теряем время…

— Молчать! — бич снова щёлкнул и большая голова Штейнхальца, казалось, вжалась между ключицами, словно он ощутил удар хлыста по сгорбленным плечам. — Вы останетесь здесь, минхеер, — приказал Лоренсу офицер. — А ты, — он повернулся к Клаасу, — немедленно проведи нас к йонхееру.

Но Швейд не пошёл вместе со своими компаньонами. Вместо этого он проследовал за Лоренсом обратно в гостиную. Он был довольно молодым человеком, с резко очерченным, умным лицом и совершенно мёртвыми глазами. Его зрачки медленно передвигались, оглядывая комнату, словно взвешивая и просвечивая всё, что в ней находилось.

— Так вы больше не в фаворе у йонхеера, минхеер Ван Норрис?

Лоренс позволил себе открыто выказать раздражение и нетерпение: «Мои личные дела…» — начал он горячо.

Швейд прислонился своими тренированно-квадратными плечами к стене и сунул большие волосатые пальцы с длинными ногтями в карманы жилета.

— Ваши личные дела теперь дела Рейха. Вы и ваши соотечественники скоро поймёте цену сотрудничества. Мы не тратим драгоценное время на бесполезные споры. Я уже побывал в ваших апартаментах на Валирусстраабс. Да, — казалось, он искренне забавляется удивлением Лоренса, — мы интересовались вами, минхеер Ван Норрис, какое-то время. Вы весьма перспективный молодой человек — очень перспективный. И мы изучили всё, что считали важным относительно вас. Поэтому у меня имеется несколько вопросов к вам. Например — что это?

Он вытянул из кармана пальто пачку писем, соединённых скрепкой. Лоренс почувствовал волну тёплой горячей крови, подступившей к горлу. Чтобы добыть письма, этот черношинельный гестаповский шакал должен был перерыть его стол. Вернее, взломать его, поскольку стол пока ещё не сменил владельца.

— Это личная переписка.

— Верно. Но где вы повстречали столь интересного американца, посылающего вам длинные описания собственной жизни и своей страны? И почему он так интересуется деталями вашей повседневной жизни?

— Я никогда не встречал его, — Лоренс утомлённо пожал плечами. — Три года назад школьный товарищ рассказал мне о клубе, руководимом американской газетой, предоставляющей имена и адреса тех, кто интересуется знакомствами с молодыми людьми в разных странах. Это была попытка подружить молодёжь различных государств. Этот американский парень рассказывает мне о своей жизни, о прочитанных книгах, о своих увлечениях, о каникулярных путешествиях. А я рассказываю ему о жизни здесь — поэтому каждый из нас немного представляет страну, где никогда не бывал. Мы узнаём о народах, о повседневной жизни друг друга. Мы обмениваемся мнениями и идеями…

Швейд глубоко вздохнул. Его губы сложились во что-то вроде мягкого клюва. Теперь он был похож на сорокопута, размышляющего над какой-то новой разновидностью насекомого, прежде чем уложить его в свою древесную кладовую. Он иронически посмотрел на Лоренса.

— И ведь всё, что вы говорите, правда! Прекрасное оружие! Именно таким образом американцы собирают нужную им информацию. Они возьмут кусочек отсюда, кусочек оттуда — вот и готова картина, с которой можно работать!

— Это совсем не так! Я не верю, что мой тёзка Лоренс показывал мои письма кому-нибудь ещё, кроме членов своей семьи. Этот план всемирной дружбы не оружие, пока направлен против войны и непонимания. Если я подружился с одним американцем, значит, все они мне знакомы. Если молодёжь всех стран подружится, то как вы сможете развязывать свои войны?

К его удивлению Швейд кивнул:

— Да, к сожалению, мы тоже поняли это, когда организовали нечто подобное. Тупые американцы не отвечали на вопросы наших должным образом проинструктированных молодых людей. Они даже имели наглость издеваться над нашей пропагандой и слишком много болтали о своём демократическом образе жизни. Чтобы преуспеть, нужно овладеть умами молодёжи, наш фюрер понял это в самом начале. Вот почему все эти гнилые демократии падут перед железной решимостью Рейха. Мы теперь движемся к Каналу. Бельгия пала, скоро придёт очередь Франции, самодовольно спрятавшейся за линией Мажино. Мы уничтожим английские армии и вторгнемся на Остров. И на этот раз условия мира будут продиктованы на берегах Темзы!

Лоренс не удержался от вопроса:

— А не слишком ли вы самоуверенны?

— Самоуверен? — глаза Швейда расширились. — Почему бы мне не быть самоуверенным? Сейчас уже ничто не спасёт Францию и Англию. А сокрушив в сражении их армии, мы вольны будем следовать своему предначертанию. Австрия, Чехословакия, Польша — уже наши. И скоро весь мир ляжет у наших ног!

— У моего американского друга есть пословица, которую он часто цитирует: «Цыплят по осени считают».

— «Цыплят…» О, я понял. Но мы докажем, что эта поговорка неверна. А когда вся Европа будет наша, мы повернём на восток, как было обещано фюрером, и загоним коммунистических свиней России в их вечные снега навеки! Мы, господствующая раса, будем…

— Слишком поздно!

Слова эхом отразились вниз, в холл, в гостиную. И Лоренс понял, что покой Йориса Ван Норриса не был нарушен, что захватчики опоздали. Теперь он ничего не мог сделать для старого человека, которого немного боялся, от всей души уважал и никогда не осмеливался любить. Он повиновался его последним желаниям и оставил пустую оболочку Норриса тем, кто придёт предъявить права на него.

Сумерки бросали синие тени поперёк комнаты. Он знал эти места так же хорошо, как и собственный карман. Выбравшись наружу, он легко смог бы ускользнуть от любых наци, даже если бы у них нашёлся проводник, вроде Штейнхальца, тоже хорошо знающий окрестности.

Коббер и Штейнхальц спускались по лестнице, грохоча башмаками. Швейд двинулся им навстречу. Лоренс же начал медленно перемещаться к окну. Но у юноши не осталось времени, чтобы привести в действие свой импровизированный план.

Кашляющий рёв низко летящего самолёта внезапно наполнил комнату. Швейд заметался и бросился к окну, отшвырнув Лоренса с дороги. Когда юноша, спотыкаясь, забрался в камин, он увидел высокий силуэт Коббера, появившийся в дверном проёме как раз перед тем, как шум неисправных моторов над ними утонул в пронзительном вопле раздираемого воздуха.

Повинуясь инстинкту, Лоренс втиснулся в пещеру дымохода, прикрыв согнутыми руками лицо, чтобы уберечь глаза от едкого мелкого пепла. Он не слышал взрыва, возможно, его просто оглушило. Гигантская рука попыталась выдернуть его из убежища, а потом швырнула обратно на грубый камень, вышибая воздух из лёгких. И он просто лежал, безвольный и задыхающийся.

Когда он сумел подняться на колени, казалось, стало светлее. Всё содержимое комнаты было разбито в щепки, взболтано, как овсянка, и хорошо перемешано со штукатуркой и сажей. Когда Лоренс на дрожащих ногах выбрался из своей норы, под его туфлями захрустело и рассыпалось стекло. Огромная люстра упала, а там, где были окна, теперь зияла дыра с неровными краями, открытая поднимающемуся вечернему ветру.

Нога в чёрном ботинке под странным углом торчала из-под груды штукатурки и упавших балок. Лоренс поколебался, тупо уставившись на неё. Чёрный ботинок — там был человек в чёрных ботинках — обер-лейтенант! Что ж, судя по всему, он уже никогда не станет в дверях, как непосредственно перед финальным ударом — и никогда больше не станет тревожить умирающих.

Никаких признаков Швейда не наблюдалось. Но та часть комнаты, где он мелькнул в последний раз, являла собой разверстую рану. Не было причин предполагать, что гестаповец избежал ошибочного удара, нанесённого его соотечественником. Странно, горло Лоренса издало тихий булькающий звук, за своё спасение он должен был благодарить именно Швейда. Если бы честолюбивый агент не оттолкнул его от окна, то Лоренс мог бы тоже погибнуть.

Попытка прокашляться причинила ему боль, раздражая саднящее от пыли горло, но остановиться он не мог. Прижимая свои почерневшие, покрытые кровью руки к губам, юноша, пошатываясь, двинулся вперёд, перешагивая через обломки.

Холл тоже был завален обломками, но поменьше. На нижней ступеньке лестницы сидел Штейнхальц. И он мог больше никогда не подняться, потому что поперёк его ног лежали доспехи, обычно охранявшие дверь в гостиную. Большая голова предателя раскачивалась на плечах из стороны в сторону. Он открывал и закрывал рот, не издавая ни звука, хотя Лоренс подумал, что вполне мог бы услышать этот беззвучный вопль, если бы его собственная голова не раскалывалась от боли. В воздухе стояла пыль от штукатурки и древесины, образуя густой туман.

— Минхеер Лоренс! — оставался лишь ещё один человек, который мог свободно двигаться в этом обращенном в обломки мире. Клаас подошёл к юноше, спокойный и невозмутимый, словно и не было последних пятнадцати минут. — Минхеер Лоренс, нам лучше уйти. В левом крыле начинается пожар.

— Мой дед…

— Старый туан мёртв, минхеер Лоренс. Он был мёртв ещё до того, как эта падаль ступила в его комнату. Идёмте! — он взял Лоренса за руку и потянул к открытой двери.

— Но этот-то жив, — Лоренс вырвался и направился к Штейнхальцу. — Если приближается огонь, мы должны и его взять тоже…

Рот Клааса превратился в узкую щель:

— Этот чёрный предатель не стоит ваших забот!

Но Лоренс уже дёргал доспехи.

— Мы гордимся, что мы не такие, как они. Так что не будем действовать так, как действовали бы они. Давай, помоги мне поднять.

Пожав плечами, Клаас нагнулся, чтобы помочь.

— Это бесполезно. У него сломана спина, он уже мертвец…

Но Лоренс обратился к этому едва шевелящемуся рту, не способному издать ни звука, и выпученным глазам над ним:

— Мы сделаем, что сможем.

Когда миланская сталь была поднята, оказалось, что Клaac был прав. Штейнхальц свесился на ступени, его рот обмяк. Лишь тогда Лоренс покинул дом, понукаемый евразийцем. Жаркий воздух проносился сквозь разрушенные комнаты, и можно было слышать треск огня, пожиравшего мореный дуб, уничтожавшего потускневшие от времени краски и мебель, отполированную поколениями горничных. Уничтожался последний оплот Дома Норрисов.

Лоренс и Клаас стояли в запущенном английском парке, наблюдая как жёлтая линия огня движется от окна к окну, из комнаты в комнату. Никакой надежды потушить пожар не было.

— Что случилось — бомба?

— Это был один из их бомбардировщиков, потерявший управление, — Клаас показал на почерневшую массу на ободранной теперь крыше левого крыла. — Он сбросил свои бомбы на поле, а одну в сад, а потом попытался приземлиться на лугу. Но вместо этого рухнул на крышу и взорвался.

— Как тебе удалось спастись?

— Ещё не пришло время мне умирать, минхеер Лоренс, — евразиец пожал плечами. — Никто не может обмануть судьбу, начертанную при рождении. У меня есть жизнь, чтобы жить, хвала Аллаху, пока не уплачу свои долги. Уже темнеет. Огонь может привлечь ещё множество поедателей падали. Нам пора уходить.

Однако ушли они не далеко. Возле коттеджа Клааса Лоренс отскрёб кровь и сажу с лица и сменил изорванное пальто на жакет Клааса, позволив евразийцу перебинтовать свои руки, изрезанные стеклом. Сам Клаас снял свою обычную домашнюю униформу и надел одежду моряка — тёмные брюки, фуфайку и толстое короткое пальто. На поясе его теперь висел длинный нож в ножнах, а в карман пальто слуга, скрываясь, сунул револьвер.

Перед тем как уйти, Клаас завернул в квадрат грубого полотна буханку хлеба из буфета и полголовки сыра. Окинув последним взглядом комнату, он вытолкнул Лоренса наружу и закрыл за ним дверь. Ключ он прицепил к концу толстой часовой цепочки. Он был похож на домовладельца, отправляющегося на загородный отдых.

— Туда…

«Туда» было вниз по берегу канала к маленькому ялику в тени стены.

— Держитесь ближе к этому берегу, — предостерёг его Клаас. — Ещё не так темно, чтобы нас не смогли заметить.

И это было правдой. Потому что когда они миновали пылающий маяк дома, над городом стояло кроваво-красное зарево, и гудящие самолёты проплывали в строгих боевых порядках, чтобы скинуть, спустить, сбросить свой смертоносный груз. Во всех Нидерландах сейчас не было ночи, только бесконечный день пламени, страха и жизни во власти смерти.

Они гребли с хорошей скоростью. Несмотря на жгучую боль от порезов, Лоренс настоял на том, чтобы взять в свои забинтованные руки одно из вёсел. Склоняя тело в равномерных взмахах, он был в состоянии думать только об этом, сосредоточив мысли на точном вхождении весла в воду и правильном выборе момента для второго взмаха.

Почему-то он не мог поверить, что бодрствует и действительно переживает эти часы, что он, Лоренс Ван Норрис, недавно покинувший школу в Лейдене, действительно проживает это 14 мая 1940 года. Это был какой-то фантастический сон. Бомбардировщики, последний разговор с дедом, прибытие наци в имение Норрисов, нелепая беседа о пропаганде со Швейдом — всё это так походило на сон. Даже красное от ненависти небо было не настоящим.

— Вниз!

Клаас одним усилием заставил лодку пронестись под низкий мост и, ухватившись руками за сваю, он задержал её там. Теперь и Лоренс смог услышать ноющий звук машины, идущей на высокой скорости, и более громкий треск мотоциклетных двигателей. Эта кавалькада прогрохотала прямо у них над головами. Клаас продолжал удерживать лодку, пока процессия не удалилась на достаточное расстояние.

— Я же говорил, что это их привлечёт, — Лоренс видел, как голова его компаньона обрисовалась на фоне воды, когда он оглянулся назад, рассматривая пылающий дом. — Возможно, Аллах вложит в их тупые головы уверенность в том, что мы надёжно поджарились. Это даст нам выигрыш во времени.

И они продолжили своё плавание по каналу, изгибавшемуся полосой металлически сверкающей воды в сторону пылающего города. Но ещё задолго до того, как они достигли предместий, Клаас причалил к берегу. Лоренс выполз из лодки, чтобы проложить тропу через болота, пока евразиец выбивал разбухшую затычку и сталкивал ялик в канал. Его закружило течением и он начал быстро заполняться водой. Клаас наблюдал за его исчезновением, а затем закинул свой мешок с провизией на плечи и присоединился к Лоренсу.

— Теперь мы найдём Вима, — сказал он и настолько усилил темп продвижения, что Лоренс едва за ним успевал.

Они следовали тяжёлым путём, иногда прокладывая дорогу по колено в грязи и воде, иногда карабкаясь вдоль борозд вспаханных полей. А потом появился песок, на котором они буксовали и проскальзывали, а сильный ветер хлестал их по лицам.

Один раз им пришлось ткнуться лицом в клочок жёсткой травы на подветренной стороне дюны, когда над ними проплыл самолёт. Чёрный крест его тени скользнул по замершим телам. Когда опасность миновала, они поднялись на ноги и побрели дальше.

Они теперь двигались прочь от города, вдоль побережья, и пламя пожара бушевало у них за спиной. Клаас тщательно придерживался ложбин между дюнами, используя каждый клочок тени.

Один раз он рассмеялся и на вопрос Лоренса закашлялся снова:

— Я просто подумал, минхеер, как к человеку иногда возвращается молодость. Всё это так похоже на наши путешествия со старым туаном в добрые старые времена. Эти дети Сатаны ещё поймут, что я не забыл старых уловок. А вот и Варлаам, минхеер Лоренс. Теперь мы будем искать Вима.

Глава 3

Вим Смитс, вольный торговец

Видимо к Виму Смитсу нельзя было следовать открыто, потому что Клаас, сторонясь мощёной булыжником главной улицы рыбацкой деревни, свернул в забитый тенями грязный переулок. В него выходили задние крылечки полудюжины тёмных домов и заканчивался он лестницей из покосившихся деревянных ступенек, выходящих на настил пристани, где разместился довольно большой пакгауз. Здесь Клаас, сдержав свой шаг, осторожно зашаркал, словно нащупывал себе дорогу. В гладкой стене внезапно появилось чёрное пятно, это евразиец толкнул дверь и шипящим голосом велел Лоренсу следовать за ним. Когда тот переступил порог, Клаас захлопнул дверь и язычок замка слегка щёлкнул, становясь на место. Узловатые, мускулистые пальцы Клааса нашли Лоренса, и он повлёк юношу вперёд за собой по маршруту, отыскиваемому им, казалось, без хлопот даже в этой бархатной черноте. Они задевали и стукались о бочки и ящики, а потом Клаас остановился так резко, что Лоренс с разбегу налетел него.

— Подождите!

Лоренс повиновался шёпоту и в мёртвом молчании услышал серию тихих ударов, выполненных в чётко заданном ритме. В ответ в нескольких дюймах от их ног пол прорезала тонкая линия синеватого света, и Лоренс увидел край медленно поднимавшегося люка. Клаас припал вниз, к этой расширяющейся щели.

— Норрис! — обронил он слово в глубину. И те внизу ответили, откинув квадрат настила наверх полностью. Лоренс слез за Клаасом в замкнутую комнату, обшитую покоробившимися от воды досками. Там ждали четыре человека, трое из них не на много старше самого Лоренса. Все были одеты в безликую одежду моряков, покрасневшая от ветра и непогоды кожа также свидетельствовала об их занятии.

— А, Клаас, наконец-то ты появился! — старший мужчина легко поднял своё плотное тело с поставленной на попа бочки, где он сидел, и протянул короткую толстую руку. Один из юношей взлетел на лестницу и потянул вниз дверь люка, теперь синий свет потайного фонаря стал ярче.

— А йонхеер, что с ним?

— Он скончался, и эти свиньи сожгли имение Норрисов вместе с ним. Это его внук, Лоренс Ван Норрис… — Клаас больше не был старшим слугой. Он как будто сбросил свои тихие манеры вместе с хорошо отглаженным сукном своего чёрного домашнего сюртука. Но Лоренс чувствовал, что хотя Клаас и привёл его сюда, что случится дальше — уже не его дело.

Толстая красная рука капитана Смитса обхватила руку Лоренса, протянутую в приветствии, и хватка, в которую попала плоть его руки, была прямо-таки сокрушительной.

— Рад видеть вас, минхеер. Йонхеер много раз говорил мне о вас. Да, он знал меня — Вима Смитса — и хорошо. Он всегда тянулся к морю, и часто в старые дни он выходил на целый день с сетями на моей «Труди». Да и потом, когда он угодил в постель, он часто приглашал меня рассказывать слухи. Он был великий человек, йонхеер. Мы можем никогда не увидеть таких, как он, снова. Но может быть, это и лучше, что он не живёт больше, чтобы не видеть Нидерланды в эти дни. Он всегда ненавидел бандитов.

— Он послал меня к вам, велел следовать вашим приказам… — начал было Лоренс, но капитан Смитс прервал его:

— Да, это было решено между нами, когда мы увидели, что ураган усиливается. Он знал, что мы сделаем всё, что в наших силах, чтобы осуществить его планы отхода. И если ветер и вода будут к нам благосклонны, мы переправим вас через канал завтра к этому времени. Ян, пойди наружу и посмотри вокруг. Там шныряли какие-то ищейки, вынюхивающие уже этот след, — добавил он для Клааса.

— Вот как? Что ж, мы сделали это место достаточно глубоким и незаметным, просто так его не разыщешь, — равнодушно прокомментировал евразиец. — Я отвлеку их внимание, чтобы они оставили вас в покое.

Капитан Смитс предостерегающе покачал головой, когда крышка люка снова бухнулась вниз за его сыном.

— Не думай, что все чёрные шинели глупы, Клаас. Никогда не принесёт пользы недооценивать своего врага. Разве при ловле акул ты используешь форелевый крючок? Мозги есть у людей всех наций, и когда мы забываем это, то напрашиваемся на встречу с неприятностями, не пройдя и четверти пути. Поэтому мы будем поддерживать наше наблюдение…

— Но послушайте, капитан Смитс, — вмешался Лоренс, более поглощённый своими собственными проблемами, — Я не могу позволить вам рисковать, переправляя меня в Англию…

— Рисковать? — дружеские смешки, исторгшиеся из глубин этого бочкообразного тела превратились в неприкрытые раскаты хохота. — Ну какой риск для моей «Труди» в таком деле? Она крепкая девочка и хорошо держит курс. И для неё не впервой пробивать эту тропу, — тут, к замешательству Лоренса, один из глаз капитана медленно подмигнул. Быстрый лающий звук, изданный в ответ Клаасом, едва ли можно было назвать смехом.

— Молодой минхеер не поймёт тебя сейчас, Вим…

— Да ты что? — голубые глаза и округлившийся рот выражали крайнее изумление. — В это я, зная породу йонхеера, едва ли поверю.

Туманные намёки, полузабытые рассказы о дурной репутации глав Дома Норрисов из семейной истории внезапно соединились вместе в сознании Лоренса, впервые образовав полную картину. Догадка вполне объясняла наличие подобного огромного пакгауза в маленькой рыбацкой деревне, существование этой самой комнаты, связь между капитаном Смитсом и Домом Норрисов.

— Контрабанда, — тихо проговорил он.

Капитан Смитс изобразил одной из своих больших рук нечто, что, по его мнению, должно было называться грациозным жестом.

— Что касается меня, то я предпочитаю старое название этого дела — свободная торговля.

— Но я считал, что это занятие исчезло сотни лет назад!

— Ну, что правда, то правда, — лицо капитана приняло почти тоскливое выражение, — теперь совсем не то, что во времена моего прадеда, минхеер, когда честный человек мог привезти добрый груз и полгода жить на доход от него. Но мы достаточно практиковались, чтобы не забыть большинство уловок этой торговли. А в нынешнее тяжёлое время нам понадобится каждая хитрость и уловка, которые мы сможем вспомнить. Чёрт побери — это так же верно, как то, что я голландец!

— Это так, — кивнул Клаас. — И это одна из причин, почему старый туан послал вас сюда, к капитану Смитсу, минхеер. Эти чёрные псы могут считать, что перекроют каждую дорогу, но на побережье имеются люди, рождённые для такого занятия так же, как вы, Норрисы, рождены для вашей купли-продажи драгоценностей. Они знают каждый изгиб и поворот побережья от Северного моря до Бискайского залива, каждую песчаную отмель и скалистый риф, каждого подверженного подкупу охранника и нечестного полицейского в гавани, как дети знают слова в своём букваре. И…

— И, — блаженно выдохнул Вим Смитс, сложив руки на животе, — какой же мы будем занозой им в заднице! Какими сетями для ног! Какими тупыми мы будем, совершенно не способными выполнять приказы этой расы господ! Но какими старательными, о, какими чрезвычайно старательными! Мы всегда будем прилагать все усилия, и наша ли в том вина, если сама судьба восстанет против нас. Это та же самая игра, в какую мы играли, когда изгоняли испанцев. Мы тогда достаточно напрактиковались. Но, конечно, нам потребуются кое-какие контакты по ту сторону границы. Вот где вы можете помочь, минхеер. В Лондоне есть человек — ещё два года назад он многое бы отдал, чтобы настигнуть нас, но теперь, я думаю, он будет очень, очень рад встретиться и поговорить с любым, кого мы сможем послать к нему. Вы поедете к нему, взяв определённые бумаги. Видите, мы составили планы за это время.

Непоколебимая уверенность Вима Смитса в будущем и в успехе его «планов» убеждала — по крайней мере, пока слышался голос капитана.

— Я сделаю, что смогу…

Но капитан воспринял подобный ответ, как нечто само собой разумеющееся. Было совершенно ясно, что Вим Смитс привык к безоговорочному подчинению. Он уже повернулся к своим сыновьям.

— Эй, Флип, подними-ка свою толстую тушу наверх, на землю, — пока твои плоские лапы не пустили здесь корни. Найди Яна и посмотри, чисто ли ещё у нас на пути. Мы должны уйти с отливом, если сможем. Ты знаешь, — продолжал он, когда Флип пропал из виду, — а ведь именно мы, моряки, очистили страну от напыщенных испанцев в старые дни — Морские Бродяги. Старое название хорошо и сегодня. Если нацистские стервятники добьются своего, мы все станем бродягами довольно скоро.

— Всё чисто, — долетел шёпот с крыши. — Этот Спаркенбом ушёл на болотную дорогу, Хини видел его. И никаких признаков чёрных шинелей, рыщущих во круг. Флип ждёт с яликом.

— Хорошо, хорошо! Тогда пришло время уходить…

— А кто такой этот Спаркенбом? — Клаас сидел, лениво развалившись на перевёрнутом ящике в углу. Он праздно играл с ножом, извлечённым из ножен, вертя серебряное лезвие между пальцев.

— Мы точно не знаем, — капитан Смитс поднял широкие плечи в подчёркнутом пожатии. — Но нам не нравится вид его паруса. Всегда найдутся такие, кто подтявкивает новым хозяевам. А Спаркенбом много говорит — но не говорит ничего. Потом он слушает, что говорят другие. Теперь, Йорни, ты останешься здесь…

Но прежде чем младший сын Смитса смог высказать свой мгновенный протест против этого приказа, вмешался Клаас.

— Нет! — он лениво поднялся на ноги, вытянув своё тощее тело во весь рост. И теперь он выглядел не как старик — каким Лоренс всегда считал его — и даже не человеком средних лет. О, он выглядел определённо опасным человеком. — Я останусь здесь, Вим.

— Но разве ты не поедешь в Англию? — Лоренс чуть не добавил «со мной». Но почему-то ему совершенно не хотелось говорить это вслух, это звучало бы слишком похоже на то, что он не хочет ехать один. Юноша беспокоился о том, чтобы не показать этому новому и тревожащему его Клаасу ничего, что могло бы иметь привкус слабости.

— Нет. Здесь имеется работа для такого, как я, чтобы приложить руки, — этот Спаркенбом, возможно. А что мне делать в Лондоне? Я уйду в подполье и принесу кой-какую пользу, когда придёт день столкновения. Когда я был всего лишь мальчиком, моложе, чем вы сейчас, минхеер Лоренс, туан Йорис взял меня и огранил для своих нужд, как он брал и гранил свои камни. И теперь я следую своему обучению. Я останусь здесь, пока вы не вернётесь, тогда я буду наготове…

— Пока я не вернусь?..

— Разве не правда, что судьба пишет будущее каждого человека, когда он рождается? — Клаас вытянул руку и коснулся лба Лоренса коричневым указательным пальцем. — Да, вы снова вернётесь, и ваше возвращение будет добрым — добрым для Норрисов, добрым для этой вашей окружённой водой страны. А до тех пор, Аллах да пребудет с вами в ваших приходах и уходах, минхеер Лоренс…

— Поторопитесь! — нетерпеливо приказал Смитс. Он уже наполовину протиснул свой корпус сквозь другой люк в полу потайной комнаты. Лоренс услышал шипение и журчание воды, пробирающейся рядом со складом, и когда капитан исчез, он уловил отблеск ялика внизу, где кто-то держал затемнённый фонарик как ориентир. Когда юноша тоже спустился, ступенька за ступенькой, он последний раз увидел лицо Клааса, прежде чем евразиец уронил дверь на место.

Они осторожно развернули ялик, зигзагами пробрались сквозь путаницу свай склада. А достигнув открытого залива, прокрались к корпусу низкосидящего рыболовного судна. Рулевые искусно подвели ялик борт о борт со шхуной. Лоренс неуклюже взобрался по верёвочной лестнице. Палуба под ногами казалась странно неустойчивой. Он никогда прежде не бывал на борту рыбацких лодок и в темноте не мог толком рассмотреть эту. Капитан Смитс подтолкнул его сзади, направляясь к штурвалу, пока двое его сыновей занимались якорем. Третий спрыгнул вниз в маленький люк и совершенно исчез. Когда якорь, капая, поднялся, Лоренс скорее ощутил, чем услышал, стук двигателя — словно внезапно забилось гигантское сердце. Поднимающийся просоленный воздух откидывал назад волосы и обжигал лицо, они направлялись в Канал. Юноша проковылял по палубе, чтобы присоединиться к капитану Смитсу.

— Она хорошая девочка, моя «Труди», — приветствовал его последний с мурлыканьем тёплого удовлетворения, смягчившим его голос. — Слышишь, как мало шума производит её двигатель — там отличная работа. И мой Флип знает, как содержать его в порядке. Она не красавица, моя «Труди». При дневном свете любой скажет, увидев её: «Ха, старая рыбацкая лоханка». Сколько раз я слышал такое. Но она может показать пятки, когда надо, это точно. Теперь, если мы ухитримся держаться вне видимости этих летающих наци, нам не о чем беспокоиться.

Лоренс глянул назад, на оставленную землю позади них. На севере меж морем и сушей протянулась алая лента.

— Там горят резервуары и причалы Роттердама. Может, Бог поможет кораблям там, — капитан Смитс тоже видел это. — За это придёт расплата, расплата натурой, если судьба будет добра к нам. Может, и я приму участие в сборе!

— Мы все примем участие в сборе этой платы, каждый человек Нидерландов, где бы он ни был сегодня! — и Лоренс знал, что пока он жив, след солёного воздуха, порыв сильного ветра, зрелище ночного неба будут вызывать перед его мысленным взором этот кровавый обод, оковавший его страну. Он, наверное, никогда не будет в состоянии охватить весь ужас этого дня и ночи, это слишком тяжело для кого-то из живущих. Когда-нибудь потом голландцы могут собрать и связать воедино сотни рассказов, но положенные на бумагу, они будут отдельными историями многих людей, видевших каждый то, что наиболее затронуло его. Всё, что любой из них унесёт с собой, будет лишь кусочком целого — так же, как Лоренс лучше всего будет помнить пылающие крыши имения Норрисов, вернувшие день в вечер. Но если каждый мужчина, женщина, ребёнок сохранит такие воспоминания, узнает подобную скорбь — и даже сильнее — тогда общее целое сплотит его народ в единую живую волю, чтобы бороться против власти тьмы, так же, как Инквизиция и железное правление испанцев однажды отковало из голландцев меч для уничтожения сотворенного испанцами. Эта же борьба только началась. Где бы люди голландской крови ни были сегодня, они теперь связаны, связаны той пылающей лентой поперёк неба — памятью о всём, что лежит под ней, — о мирном городе, не способном защитить себя, снесённом с лица земли без предупреждения. И эта жажда борьбы со смертью поднялась над личной ненавистью.

— Теперь, минхеер Лоренс, — капитан Смитс повернулся спиной к суше, — мы должны держать глаза на небе. Хотя у меня такое ощущение, что нам повезёт.

Но каким бы хорошим рыбаком ни был капитан Смитс, пророком он не был. Потому что удача, до сих пор сладчайше улыбавшаяся им, теперь решила повернуться своей широкой спиной. Они были уже далеко к северу, когда послышался пульсирующий звук несомых воздухом двигателей. Самолёт крался в ночном небе. «Труди» не несла фонарей, но на фоне серебрящейся воды она, скорее всего, станет слишком ясной мишенью для острого глаза наверху. А её команда не видела самолета, лишь слышала рёв двигателя, когда он подлетел ближе.

— Вниз всем! — голос капитана Смитса вознёсся даже над треском пулемета, изрыгавшего свинец на палубу «Труди» в линиях трассирующего огня. Лоренс легкомысленно стоял, пристально глядя вверх. Спустя мгновение он увидел зловещий силуэт нападавшего на фоне зарева города. Тот снова пикировал, чтобы убивать. Затем чья-то рука схватила его за лодыжку и дёрнула, лишив равновесия. Он рухнул лицом вниз на палубу рядом с одним из молодых Смитсов.

— Лёжа легче выжить, — остерегли его из темноты. — Неплохое развлечение для этого там, наверху; к счастью, он не несёт бомб. И он будет возвращаться, пока не устанет или пока не кончатся патроны. Смотрите.

Снова трассирующие пули прочертили огнём поперёк палубы, прорезав тонкую линию через самый центр «Труди». Четыре раза лётчик пикировал и полосовал их. А потом он не вернулся. Секунды плавно перетекли в минуты, и молодой Смитс и Лоренс осторожно выползли из своей норы между плоскодонкой и бочкой для воды.

— Что с вами, Йорни, Ян, Флип, минхеер Лоренс? — проорал капитан.

— Я в порядке, отец.

— И я.

— И я, капитан Смитс, — отозвался Лоренс.

— А ты, Флип? Флип! — забеспокоился Вим. — Флип! Отвечай немедленно!

— Я посмотрю, отец, — юноша рядом с Лоренсом двинулся к люку крохотного машинного отделения, и Лоренс последовал за ним. Одним рывком они откинули крышку люка. Наверх вырвался свет прикрученного к переборке потайного фонаря. Они опустились на колени, чтобы взглянуть вниз в пахнущую маслом яму, и обнаружили, что смотрят прямо в белое лицо молодого человека, лежавшего внизу. Пока они смотрели, тонкая малиновая линия просочилась вниз из его спутанных волос, разделив щеку и челюсть пополам. С придушенным криком Ян спрыгнул вниз к брату и приподнял безвольную голову. Но после пристального изучения раны он облегчённо вздохнул.

— Скажите отцу, минхеер, что Флип получил хороший удар по голове и это всё. Он скоро поправится и снова будет рассказывать нам как нянчиться с глиной. Иди сюда, Йорни, — приказал он другому брату, появившемуся из тени, — помоги вытянуть его отсюда и перевязать рану на его голове. А я присмотрю за двигателем. Мне всегда хотелось узнать, на что способна эта старушка, если ей не занимается Флип.

Так что «Труди» продолжала пыхтеть, следуя извилистым обводным курсом. Этот курс не был отмечен ни на одной карте и только капитан Смитс мог его спокойно пройти. Они без приключений пробрались через минные поля. На рассвете, когда другой самолёт угрожающе спикировал на шхуну, Лоренс сумел рассмотреть красное, белое и синее кольца, нанесённые на крылья.

— Это Сандерленд, — пояснил Йорни.

— Не стой как истукан, любуясь морем, кроличья башка! — рявкнул на него отец. — Подними вымпел, пока этот не решил добавить к нашему тоннажу ещё тонну-другую металла!

И когда красные и синие флага поднялись на верхушке мачты и заполоскались на ветру, пике выровнялось. Самолёт проделал над ними круг и торжественно помахал крыльями, прежде чем улететь.

— За нами кого-нибудь пришлют, как только они свяжутся по рации. А вот и Англия! — Смитс указал на синюю тень в море.

Шрамы от пуль, жёлтые на древесине, исхлестали палубу и круглые бока, но в основном «Труди» оказалась неповреждённой. А там была Англия! Лоренс ещё наблюдал за приближающейся береговой линией, когда полчаса спустя к ним подошёл патрульный катер, чтобы сопроводить их в порт.

«…вот каким образом я добрался сюда. Я не использовал настоящих имён, как ты понимаешь, потому что для капитана Смитса работа только началась.

Но и мне здесь делать нечего. Сейчас я жду корабль, отправляющийся на Яву, где живёт мой кузен. Он, как я тебе уже рассказывал, директор авиалинии «Сингапур-Ява».

Скорее всего, мне не удастся связаться с тобой в ближайшее время. Но если меня не будет слышно в течение года, будь добр, добейся встречи с каким-нибудь моим влиятельным соотечественником и вкратце перескажи ему всё то, о чём я тебе поведал. Цветы апельсина — которые нужно использовать на благо Нидерландов — запечатаны тем словом, которое является общим для нас двоих.

Пусть к вам в Америку никогда не придёт тьма, с которой мы боремся сейчас.

Твой друг

Лоренс Ван Норрис».

«Госпиталь,

Сидней, Австралия

8 апреля 1942.

Дорогой Лоренс!

Это первый день, когда мне разрешили встать с кровати и воспользоваться письменными принадлежностями. Теперь я могу рассказать тебе обо всём, что случилось со мной за прошедшие несколько месяцев. Так много — и всё так плохо.

Я прочитал в газете, которую мне принёс Пит, что один писатель сказал, что у наших людей есть только «храбрость львов и кусок проволоки». Что ж, это близко к истине и не очень хорошо для нас. Мы только делаем, что можем, с тем, что имеем.

Восьмого декабря я был на Суматре, в Сапабании».

Глава 4

Затишье перед бурей

Влажная, насыщенная испарениями жара тропиков удерживалась внутри комнаты толстыми стенами. Лишь у геккона хватало энергии, чтобы двигаться, рывками перемещая своё полупрозрачное тело поперёк потолка в поисках крылатого обеда. Лоренс, в десятый раз за десять минут, дёрнул воротник рубашки. На этот раз пуговица поддалась и, пропрыгав по заваленному бумагами столу, свалилась на пол.

— Ах, туан Ван Норрис, вы уронили это, — коричневая рука подобрала пуговицу и положила её перед юношей. — Вам не кажется, что сегодня жарковато?

— Жарко! — Лоренс откинулся назад в кресле и глянул снизу вверх на стройного молодого клерка-яванца. — У меня мозги превратились в сахарный сироп и совершенно застыли вместо того, чтобы пошевеливаться! А ты стоишь, словно тебя посадили в ящик со льдом. Как это тебе удаётся?

Смех Дева, никогда не осмеливавшийся стать большим, чем простое хихиканье, заставил спрятаться геккона.

— Я родился здесь, туан. Но для любого человека трудно работать в эти послеполуденные часы…

Лоренс провёл ладонями по лицу. Они стали влажными и липкими. Впрочем, юноша знал, что так и будет. Если он ещё хоть раз пошевелится, то, несомненно, растает в солёную лужицу на полу. Но в ответ на намёк Дева он лишь покачал головой.

— Эти бумаги обещаны к сегодняшнему вечеру. Они должны быть готовы. Если бы я получше разбирался в работе, то она бы двигалась побыстрее. Как насчёт твоих фирменных лимонных напитков, Дев? Это единственное что-то холодное из того, что я пробовал за последние дни.

— Когда пройдёт буря, станет посвежее. Может быть.

— А может, и нет, — Лоренс ухмыльнулся. — Здесь всегда только становится жарче и никогда холоднее, — он посмотрел на свои руки. — Думаю, не мешало бы их вымыть, чтобы не наставить грязных отпечатков на бумагах.

Он немного помедлил, прежде чем открыть окно. Затем, навалившись на широкий подоконник, взглянул вниз на картину, за которой никогда не уставал наблюдать. Это было одно из старейших зданий Старого города голландских первопроходцев в Батавии, выходившее на канал Моленвлиет, связывающий три отдельных части столицы Явы воедино.

Но канал служил городу не только транспортной артерией. Местное население приходило на его берега, чтобы искупаться и постирать одежду, поболтать и поторговать. Коричневая пена и отбросы, казалось, не препятствовали тяге туземцев к чистоте. Лоренс до сих пор изумлялся при виде яванской красотки или франта, выходивших из вонючей жидкости. Влажный саронг обтягивает тело, а в руке стиснуты совершенно западные зубная щётка и зубная паста. Но если яванцы и бывали чистыми, то отнюдь не благодаря свежести воды.

Архитектура зданий в этой части города была флегматично-голландской. Подняв глаза на несколько дюймов, Лоренс упёрся бы взглядом в старый Архив, считавшийся одним из лучших образцов «Старой Голландии» в Ост-Индии. Если бы не проезжавшие мимо такси, он вполне мог бы поверить, что находится сейчас в древней укреплённой Батавии, где железной рукой, необременённой никакими бархатными перчатками, правит Ян Питер Косн. Ведь три столетия тому назад Батавия была столицей пряностей для всего мира.

Лоренсу понадобилось несколько томительных месяцев, чтобы добраться до этой комнаты. Три из них он пробездельничал в Лондоне в ожидании корабля. Но там его нетерпение было слегка утешено выполнением странных поручений капитана Смитса. Затем длинное путешествие через Кейптаун, Мадагаскар и Индию в Сингапур, и последний быстрый скачок на одном из самолётов Питера в Батавию. А там Питер, не дав ему даже отдышаться, с головой загрузил работой. Голландская Ост-Индия была теперь сердцем расколотой империи. Родина может управляться чёрными ордами Зейц-Инкварта, но голландцы всё ещё были свободны и хотели и дальше сохранять статус кво.

В эти дни существенно расширенные верфи Сурабаи выпускали готовые суда в Тиморское Море в количестве, которое не могли предвидеть даже законченные оптимисты. Потому что каждый, от йонхеера Ван Старкенбог-Стаховера, заседавшего среди строгой элегантности дома правительства, до самых оборванных нищих на ступеньках храма, знал, что новое нападение врага — вопрос лишь нескольких месяцев.

Эти маленькие коричневые люди с севера не вызывали доверия даже у полного слепца. Ещё недавно столь учтиво кланявшиеся, а в последние месяцы предлагающие сотрудничество в добыче нефти и олова, во время своих длинных речей они старались хоть уголком глаза взглянуть на всё, что им нужно было увидеть. Приближалось время, когда маски будут сброшены, а оружие обнажено. Хотя американцы, со всей своей морской мощью, всё ещё сидевшей на привязи, казалось, этого не понимали.

Лоренс подобрал с подоконника кусок выпавшей штукатурки и задумался, наверное, в тысячный раз, что же на самом деле представляют из себя Соединённые Штаты. Может быть, в один прекрасный день, когда война закончится, он сможет поехать и посмотреть. На Яве его дожидались три письма, и с тех пор пришло ещё четыре. Ох, завтра исполнится целый год, как он попал в Индонезию! Восемнадцать месяцев с тех пор, как он покинул Голландию! Он стал старше на восемнадцать месяцев. На это нужно указать Питу и, может, он наконец даст согласие на его зачисление в курсанты пилотской школы. Туда ведь принимают юношей и помоложе. Разве не приняли на прошлой неделе Ника Ван Дайна? А он на шесть месяцев моложе Лоренса.

Было совсем неплохо обучаться вместе с Лэндстромом, но юноша не мог рассчитывать даже и на это с тех пор, как Пит приставил его к бумажной работе лишь потому, что он имел склонность к черчению и математике. Он так и не увидел ни одного из тех аэродромов, которые Пит вырубил в джунглях Суматры. Полировать штанами тисовое кресло в офисе — вот работка для войны! Пита вызвали этим вечером с какого-то острова, и на этот раз Лоренс по возвращении брата собирался потребовать прямого ответа — не слушая больше никаких разговоров о своей нужности на работе подобной этой — не в этот раз!

Лоренс поплескал руками в миске с водой, налитой из глиняного кувшина, сохранявшего затхло пахнувшую жидкость почти холодной. Вода придала ощущение свежести и он лишь слегка обтёрся мягким полотенцем. Теперь, если только Дев принесёт лимонный сок, он сможет, наконец, снова наброситься на эти колонки цифр и попробовать получить правильный результат.

— Добрый день, минхеер Ван Норрис…

Выронив полотенце, Лоренс повернулся к двери. И удивление, отразившееся на лице седовласого человека, стоявшего там, было столь же велико, как и его собственное.

— Простите за вторжение, я разыскиваю минхера Ван Норриса.

— Это я, сэр, — Лоренс почувствовал, что он, должно быть, сбросил с себя всё достоинство взрослого вместе с плащом, висевшим сейчас на спинке кресла. Пришедший, определённо, вызывал опасения.

— Но… У меня сложилось впечатление, что минхеер Ван Норрис… — морщинки вокруг глубоко посаженных глаз углубились, — как бы это выразиться… Постарше.

— Вы, должно быть, ищете моего кузена Пита Ван Норриса.

— Управляющего авиалинией «Сингапур-Ява»?

— Это Пит. Но, к сожалению, минхеер, он не скоро вернётся. Я могу вам как-нибудь помочь?

— Я Роберт Картландт из Штатов. Сейчас я представляю корпорацию «Канфилд-Картландт».

— Конечно, минхеер Картландт, это ведь ваша компания поставляет нам летающие лодки. Присаживайтесь. Дев! — яванец наконец-то появился с охлаждённым графином, — достань ещё один стакан для минхеера Картландта!

— Боюсь, я не смогу задержаться, минхеер Ван Норрис. Видите ли, внизу в такси меня ждёт дочь. Я забежал на минутку, узнать, здесь ли ваш кузен…

— Но, минхеер, в такую жару оказаться на улице… Почему бы юффру Картландт не насладиться отдыхом в тени? Хотя, — он оглядел пустую и в чём-то неопрятную комнату, — это весьма неподходящее место для леди. Но здесь всё-таки прохладней, чем снаружи.

— Очень мило с вашей стороны, минхеер. Карла говорила, что хотела бы осмотреть хоть один из этих старых домов. Видите ли, мы голландцы по происхождению. Правда, первый Картландт перебрался за океан ещё во времена покупки Нью-Йорка за связку бус. И моя дочь находит эти места похожими на описания в исторических книгах.

Лоренс поспешно сдёрнул свой плащ и отложил бумаги, над которыми работал, в сторону.

— Тогда, наверное, её заинтересуют некоторые антикварные вещи, которые мой кузен хранит в офисе. А я могу предложить вам прохладительные напитки.

Впоследствии он даже не мог сказать, соответствовала ли девушка, вышедшая из такси, его ожиданиям. Потому что когда он её увидел, то все предыдущие мысли мгновенно забылись. Она была высокой. Её короткие рыжеватые волосы, отсвечивавшие красным, мягкими кольцами завивались вокруг лица. Свою широкополую шляпу она небрежно держала в руке. Девушка улыбнулась, когда отец представил её.

— Боюсь, минхеер Ван Норрис, я разочарую вас своим голландским, — она говорила с остановками, разделяя слова, словно мысленно переводила их, прежде чем произнести. — Я ещё только учусь.

— Но я могу говорить по-английски, юффру Картландт. Может, так вам будет проще, — быстро ответил Лоренс.

— Это было бы намного проще для меня, но хуже для дисциплины, — засмеялась она. — Если вы смиритесь с тем, что я произношу одно слово в минуту, то давайте придерживаться голландского — и это последнее, что я говорю по-английски сегодня!

— Минхеер Картландт сказал, что вы интересуетесь этими старыми зданиями, — начал Лоренс, когда они двинулись по широкой лестнице, ведущей в его комнату на втором этаже. — Это были купеческие дома Ост-Индской компании. Но вот уже много лет, как здесь расположились офисы и банки, — он толкнул толстую деревянную дверь офиса Пита.

Здесь современные жалюзи задерживали солнце и, казалось, действительно тянуло ветерком. Дев поставил графин на боковой стол и достал три золотых, на витых ножках, бокала, привезённых из Голландии за век до того.

— Что за чудесная комната! — Карла остановилась прямо на пороге, рассматривая оружие и маски, развешанные на стене.

— Мой кузен что-то вроде коллекционера. Многое здесь местной работы, с Бали и Суматры. Они мастера по дереву — люди с Бали. Но Пит говорит, что они скоро утратят это искусство, потому что больше не развивают собственные идеи. Только изготавливают изделия по дешёвым образцам, которые, по мнению китайских торговцев, больше всего нравятся туристам.

— Но эти определённо не с Бали, — девушка указала на веер из дубинок и мечей на восточной стене.

— Нет. Это от охотников за головами с Борнео и внешних островов. Некоторые из них привёз ещё мой дед, когда командовал жемчуголовным флотом…

— Флот ловцов жемчуга… Ван Норрис… — пробормотал мистер Картландт. — Великие ружья! Вы связаны со знаменитым Домом Норрисов, торговцами драгоценностями?

— Дом Норрисов закрыл свои двери около года назад, минхеер, — Лоренс поставил графин, из которого наполнял стаканы. — Мой дед был его последним указующим духом.

— Да, теперь и я вспомнила, где раньше слышала это имя, — вступила в разговор Карла. — Это Дом Норрисов устраивал знаменитую выставку копий драгоценностей в Нью-Йорке. Я провела там несколько часов. Интересно, что стало с тем странным уродливым ожерельем из золотых цветов. Оно слишком тяжело, чтобы носить, но у него такая волнующая история!

— Это тройное ожерелье из мягкого золота, украшенное рубинами, изумрудами и топазами. Было изготовлено для герцога Монмута и преподнесено Марии, принцессе Англии. Впоследствии они стали консортом Вильгельмом Оранским и Марией Второй Английской. Оно оставалось во владении Оранского Дома до революции 1493 года, потом попало в Дом Норрисов в уплату долга. Коллекционерам всего мира известно, что «Цветы апельсина», по слухам, несут проклятье, — Лоренс по памяти воспроизвёл то, что было напечатано в каталоге.

— Это наверняка оно! Конечно, то, что показывали в Нью-Йорке, было копией. Но в нём что-то чувствовалось, несмотря на уродство… Я уверена, что проклятие хорошо продумано. Если бы оно обрушилось на знаменитую коллекцию герра Геринга, например…

— Я тоже на это надеюсь! Это как раз то, что нужно вешать на шею разбойников. Но я не могу помочь в том, чтобы они его нашли. Даже при всей его уродливости — оно слишком хорошо для наци!

— Что ж, если проклятие хорошо нацелено, они могут попытаться повернуть его обратно, — засмеялся отец девушки. — Но мне грустно слышать, что Дом Норрисов закрыт. История его длинна и почётна.

— Только на время… — в голосе Лоренса сквозила решительность. — Мы снова откроем наши двери.

— Так с ними и надо поступать! — энергично кивнул Картландт. — Исходя из того, что я слышал об этой вашей островной империи, думаю, что у вас хорошие шансы заполучить свою собственность обратно. Говорят, что янки умеют вести дела, но я считаю, что мы должны уступить место голландцам там, где требуется по-настоящему тяжёлая работа. У вас есть всё, что для этого требуется.

— У нас есть всё, кроме времени. Ровно столько, сколько осталось до прихода маленьких людей с севера.

— Японцы? — улыбка мистера Картландта исчезла. Он медленно вертел бокал, вглядываясь в мутную жидкость, словно хотел прочитать будущее в её глубине. — Да. Никто так не слеп, как тот, кто не хочет видеть. Мы сидели на берегу годами, тщательно закрывая глаза, и теперь боимся их открыть. Я только надеюсь, что нас не захватят врасплох, пока мы дремлем. Вы, голландцы, не спали бы, это определённо. А что это за штука? — он с видимым облегчением прихлёбывал свой напиток. — Лучшее из того, что я пробовал к югу от экватора.

— Концентрат лимонного и других фруктовых соков, фамильный секрет здешнего слуги. Я практически жив благодаря ему с самого начала сухого сезона. Эта страна нелегка для неприспособившихся европейцев.

— Для любого белого, я бы сказал! — воскликнул Картландт.

— Папа вспоминает прошлый обед, — засмеялась Карла. — Нам подали что-то, именуемое риджефейблом, совершенно непроизносимое слово для слабо знающих голландский. Мы сидели перепуганные, пока вокруг все стучали тарелками. Как вы это делаете?

— Но риджефейбл — это хорошо! — запротестовал Лоренс.

— Я придираюсь не к качеству, а к количеству. После такого дня — прошлявшись по солнцепёку — я предпочла бы салат и ничего больше. А вместо этого передо мной появились, — она начала загибать пальцы, — рис, жареная утка, жареный цыплёнок, яйца, колбаса, рыба и тефтели, тёртый кокос, маринованные огурцы, картошка, несколько видов овощей, жареные бананы и утка по-бомбейски. Я даже не пыталась сосчитать тарелки с закусками. Мы, американцы, так жить не можем, во всяком случае, будем терпеть не больше месяца.

— Это опять-таки вопрос приспособленности, юффру Картландт. Через два месяца вы даже не вспомните, когда не получали удовольствия от риджефейбла…

— Если мы ещё будем здесь через два месяца. Хотя хотелось бы.

— Мы хотим вернуться домой к Рождеству, — вмешался её отец. — Если я управлюсь со своими делами. А сейчас, дорогая, мы должны уходить, если ты, конечно, не хочешь опоздать на свои кулинарные курсы.

— Кулинарные курсы? — переспросил Лоренс.

— Гизелла Амбгроувс просила меня пойти с ней. Она сказала, что они будут консервировать нынче после обеда. Но я, должно быть, неправильно её поняла — консервировать в такую погоду!

— Консервировать? Ах да, «Вилемстарт» скоро отплывает. Они будут заниматься его грузом. Дело вот в чём, наша добровольная организация собирает одежду и обезвоженную пищу. Пища складывается в жестянки и запечатывается. Потом жестянки помечаются в соответствии с содержимым и отправляются в Англию, где будут храниться до тех пор, пока Нидерланды снова не будут свободны. Эта пища очень пригодится нашим людям в первые дни мира. Ушло уже много таких грузов…

— Я бы назвал это получше, чем предвидением, сынок. Вы все так уверены в победе, не так ли? — прокомментировал мистер Картландт.

— Мы победим, — просто ответил Лоренс.

— Что ж, если какая-то нация и делает всё возможное для этого — то это голландцы. Спасибо за гостеприимство, минхеер Ван Норрис. Я вернусь позднее, чтобы повидаться с вашим кузеном.

Когда они вышли в главный холл, то почти столкнулись с человеком, стоявшим там. Тот, очевидно, не в силах был решить, какая из трёх дверей ему нужна. Он избежал столкновения с мистером Картландтом, быстро шагнув вправо, и поклонился. Шёлк длинного купеческого балахона трещал по швам на его пухлой персоне.

— Я говорю с минхеером Дасдайком, да? — голландские слова, произнесённые его высоким напевным голосом, адресовались мистеру Картландту, но ответил Лоренс:

— Офис минхеера Дасдайка в другом конце коридора — последняя дверь направо.

— О, я сожалею о причинённом беспокойстве, пожалуйста, простите. Всего хорошего, — он снова поклонился, прежде чем ускользнуть. Его туфли на войлочной подошве бесшумно скользили по старому деревянному настилу пола.

Происшествие, само по себе тривиальное, задержалось в сознании Лоренса после того, как он увидел, что Картландты убыли на поджидавшем их такси, и вернулся к своей работе. Дев скорчился над антикварной пишущей машинкой, выстукивая одним пальцем законченный ими доклад. И Лоренс задал ему вопрос: «Каким бизнесом занимается минхеер Дасдайк?»

Яванец позволил своим тонким пальцам соскользнуть с клавиатуры на колени.

— У него много интересов, туан, — плантации каучука, нефть, торговля копрой, плантации кофе, ценная древесина. Он везучий человек. Всё, к чему он прикасается, процветает.

— У него много контактов с китайскими купцами?

— Да, поскольку это необходимо. Видите ли, туан, у китайских купцов много денег. Многие из местных предприятий принадлежат им или ими финансируются. Однажды им запретили владеть землями в Индиях, поэтому они стали торговцами и владельцами магазинов, во многих местах ростовщиками. Как правило, они гордые и честные люди…

— Как правило, говоришь, — подсказал Лоренс.

— Ну… — Дев поколебался, прежде чем завершить фразу. — Богачам не нравится терять своё богатство. И во время войн они иногда говорят между собой: «Мы будем торговать с врагом, предложим ему золото и товары, чтобы он нас не трогал. Лучше заплатить, чем тратить жизнь и уйму наличности на бесполезное сопротивление». Так было в Китае. А к тому же у человека могут быть жена, дети или старые родители, живущие на оккупированной территории, и он может за них бояться. Так что… — он пожат плечами.

— Понятно, — Лоренс нарисовал карандашом маленький узор внизу доллара, лежащего перед ним. — И со здешними китайцами что-то подобное?

— Я этого не говорил, — Дев посмотрел ему в глаза. — Только китайцы осмелились так долго сопротивляться японцам.

— Ты этого не говорил, — быстро согласился Лоренс. — Но скажи мне, ты знаешь китайского купца из этого города, ростом мне до плеча, тучного и ещё он быстро передвигается. Молод и одет в старомодное купеческое платье, хорошо говорит по-голландски и у него красный маленький шрам на подбородке.

— Да, я видел его много раз внизу, в холле. Он ведёт дела с туаном Дасдайком.

— И к тому же, — задумчиво посмотрел на слугу Лоренс, — он так плохо знает дорогу в офис минхеера Дасдайка, что ему пришлось расспрашивать мистера Картландта, — он даже назвал его Дасдайком. Кто этот очень рассеянный джентльмен?

— Его зовут Ху Шань. Он из Кантона. Военный беженец и много помогает своим несчастным соотечественникам.

— Очень интересно. Предположим, Дев, что было бы возможно узнать побольше об этом Ху Шане…

— Это можно сделать, туан, — почти всерьёз согласился яванец. — Теперь вы позволите мне допечатать этот лист или, может, лучше мне забрать машинку в другую комнату, чтобы её стук вас не беспокоил?

— О, работай здесь. Я постараюсь последовать твоему примеру.

Но перед глазами юноши в течение всего длинного дня снова и снова возникало видение круглого вежливого лица с тонкой красной линией шрама поперёк пухлого подбородка.

Глава 5

Восьмое декабря

Но все мысли о Ху Шане легко позабылись после разговора, состоявшегося у Лоренса с Питом поздно ночью. На веранде не было света, привлекающего насекомых, и Пит казался всего лишь белой тенью, нескладно развалившейся в одном из шезлонгов. Красный уголёк сигареты сверкал в темноте, пока он слушал просьбы Лоренса допустить его к тренировкам, и он даже поучаствовал в беседе, пару раз хмыкнув.

Однако через несколько минут, когда кандидат в пилоты истощил свои доводы, Пит спустил ноги на пол, раздавил окурок в большой раковине на боковом столике и принялся выкладывать свои собственные соображения.

— Так, ты сообщил мне, чем хочешь заниматься, а теперь я скажу тебе, чем ты заниматься будешь. И, — он провёл пальцами по подбородку, как будто оценивая на ощупь длину своей щетины, — тебе нет нужды объяснять очевидное, что ты свободен и можешь поступать как тебе вздумается. Ты ещё поймёшь, что никто в тебе не заинтересован. Вместо этого ты завтра утром соберёшься, отправишься к восьми в аэропорт и вылетишь вместе с Сунг Веном. Я не могу находиться в двух местах сразу, так что ты послужишь моими глазами и ушами на том новом аэродроме на Суматре.

Вначале Лоренс пытался возразить, но теперь он помимо воли заинтересовался.

— А что там случилось?

— Насколько мне известно — пока ничего. Но я чувствовал бы себя намного уверенней, если бы мог кому-нибудь довериться в делах. Ради бога, Лоренс, неужели ты предполагаешь, будто я не знаю, что это такое — погрязнуть в рутине вместо того, чтобы получить форму и сражаться? Неужели ты думаешь, я бы не предпочёл прямо сейчас лететь в истребителе над Каналом — уж не в меньшей степени, чем ты хочешь рисковать своей головой в учебном самолёте над Сурабаей? — Пит скомкал пустую пачку из под сигарет и аккуратно положил её в импровизированную пепельницу. — Но кто-то должен делать и эту грязную работу — и делать её хорошо. Современная война зависит от того, сколько самолётов вы сможете поднять в воздух — и сколько сможете там удержать. Нужно поддерживать в постоянной готовности систему аэродромов повсюду на этих островах. Дела сейчас идут значительно хуже, чем год назад.

— Но есть же Сингапур, и американский флот и…

— Слушай! — Пит стукнул кулаком по столу так, что раковина аж подпрыгнула. — Представь себе, что случится, если роттердамские события повторятся по всему Тихому океану? Внезапные массированные удары по базам в один прекрасный день. Представь себе, что американский флот не сможет вступить в бой, что Сингапур и Гонконг падут. И как ты думаешь, сколько мы здесь сможем продержаться? Когда японцы вернулись домой с этой так называемой торговой конференции, они наверняка доложили, что мы только готовимся к сражениям. И они знают, что британские силы увязли в Европе и Африке. Для японцев лишь вопрос времени ударить и захватить весь Восток. И мы имеем дело не с дураками!

— Но в Вашингтоне готовятся к мирной конференции. Японцы посылают туда своих представителей…

— Болтовня о мире — хорошее прикрытие при подготовке к войне. Они усвоили урок Мюнхена, а мы, судя по всему, нет. Нет, буря уже надвигается и обрушится на нас скорее, чем мы думаем. Так что утром ты отправляешься на Суматру. Обслуживание аэродромов поручено Адриану Хейсу. Доложишься ему. А Сунг будет к вам заскакивать раз в неделю. Свои частные сообщения для меня можешь передавать с ним.

— Но я думал, ты доверяешь Хейсу…

— Ты думал! Неужели ты не усвоил, что в наше время нельзя никому доверять? Хейс хороший механик и знает, как заставить вещи работать — и это всё, в чём я могу поручиться. Если ты собираешься продолжать разыгрывать из себя простофилю, то я лучше пошлю Дева. Тебе же лучше держаться настороже и помалкивать.

Столь же резкий ответ Лоренса разбился о решетчатую дверь, захлопнувшуюся за его кузеном. Последнее время нервы у Питера были на пределе, и Лоренс знал, что его родственнику предстоит не ночной отдых, а утомительная возня с нескончаемой грудой бумаг, скопившихся за время его отсутствия. Когда же он научится тому, о чём только что говорил Пит — держать язык за зубами и быть осторожным? Сейчас не время для вопросов и бесплодных протестов. Но, безусловно, если он справится с этим поручением, Пит больше от него ничего не потребует. В конце концов, месяц или два на Суматре — и он обретёт право летать на учебном самолёте над Сурабаей.

На следующее утро, в восемь, он слонялся по краю взлётного поля, надвинув на нос пробковый шлем. Он уныло пинал свой вещмешок и недоумевал насчёт задержки Сунга. Судно «Сингапур-Ява» специфической зелено-коричневой окраски нигде не прорисовывалось.

— Добрый день, минхеер Ван Норрис! Вы тоже отбываете? — позади него стояла Карла Картландт, придерживая обеими руками широкополую шляпу и щурясь от пыли, поднятой взлетающим самолётом. — Вон там папа, — добавила она и энергично замахала небольшой группе людей, садящихся в большой пассажирский самолет. — Он отправляется в Сингапур!

— Вы не едете с ним?

— Не сейчас. Амбгроувсы пригласили меня на прогулку в горы, а он скоро вернётся.

Когда девушка последний раз широко взмахнула рукой в направлении, куда выруливал по полю самолёт, что-то маленькое и блестящее скатилось с её пальца на землю под ноги Лоренсу. Он поднял широкое серебряное кольцо, украшенное листом кувшинки, на котором сидела крохотная лягушка. Рептилия и листок были покрыты соответственно лиловой и зелёной эмалью.

— Ой, моё кольцо! Спасибо. Папа купил его мне вчера. Но оно слишком велико, и я собиралась отнести его обратно Ху Шаню.

— Куда? — перебил её Лоренс. — Извините, юффру Картландт, но куда, вы сказали, должны отнести это?

— Ху Шаню. Вы же наверняка знаете этот большой антикварный магазин в старом городе, всего в квартале от вашей конторы. У них самые необычные ювелирные изделия, ни одно не похоже на другое. И он, конечно, весьма занят, магазин был почти переполнен, когда мы там были. Гляньте, этот пилот пытается привлечь ваше внимание, минхеер Ван Норрис?

Лоренс оглянулся. У крыла своего самолёта стоял Сунг, половина его широкого лица пряталась за защитными очками. Пилот помахал им.

— Я, должно быть, уже опаздываю, — Лоренс подхватил свою сумку. — Могу я надеяться увидеть вас снова, юффру Картландт?

— Мы собираемся уплывать девятого. Папины дела опять отложены. Но если вы когда-нибудь окажетесь в Америке, не забудьте нас разыскать. До свидания, минхеер Ван Норрис!

Он поклонился и поспешил присоединиться к Сунгу.

— Я припоздал, — приветствовал его пилот-китаец. — Сожалею об этом, и, — он ухмыльнулся, показав крепкие жёлтые зубы, — я бы сожалел куда больше, если бы заставил ждать себя подобным образом минхеера Пита. Сюда — думаю, вам будет удобней со мной в пилотской кабине.

— Но что… — Лоренс уставился внутрь с неприкрытым изумлением. Роскошный пассажирский салон транспортного самолёта лишился кресел и ковра. Почти всё пространство было забито корзинами и мешками, лишь вдоль стен были закреплены скамейки со странными углублениями на них.

— Для парашютистов, — указал кивком на последние Сунг. — Видите, салон оборудовали для парашютистов. Всё, что нам теперь нужно — это рота обученных десантников. И мы теперь уже больше не пассажирская линия, это всё предназначено для перевозки снаряжения и войск — если таковые найдутся.

Он пробрался в пилотскую кабину, а Лоренс, бросив сумку среди корзин, последовал за ним и занял кресло второго пилота. Даже здесь произошли изменения, несколько новых приспособлений добавилось на панели перед ними.

— Когда-нибудь, — указал на одну из них Сунг, — это поможет нам сбросить несколько тонн стали на жёлтых макак. И, может быть, я буду одним из тех, кто это сделает. Их вооружение отличается от нашего, но, как я слышал, не слишком отличается от вооружения американских ВВС. Возможно, у нас вскоре появится возможность сравнить.

— Как?

— Ходят разные слухи, — Сунг пожал плечами. — Праздную болтовню куда только ветер не носит. Это поле в Сапабании было бы отличной базой для бомбардировщиков. Оно лучшее из всех, что до сих пор нашёл минхеер Пит. Хорошее покрытие, близко от линий снабжения, есть практически всё, что может нам потребоваться. И пока держится в секрете.

Они устойчиво набирали высоту, и вот уже Ява превратилась в изогнутый зелёный клинок на глади моря. Лоренс прижался носом к стеклу кокпита, чтобы посмотреть на проплывающий внизу Зондский пролив — старые пиратские воды, где боевые суда малайских раджей обычно подкарауливали купцов.

Постепенно из утренних облаков выросли горы Суматры, покрытые джунглями, тёмные, куда более впечатляющие, чем разбитые на террасы возвышенности Явы. То тут, то там язычок узкой дороги врезался в нехоженые районы, или появлялись заплатки деревень и расчищенных полей вынужденных эмигрантов. Целые деревни были отправлены с Явы строить новые дома и обживать земли, этот проект заботливо поддерживался правительством.

— Если бы у нас было больше времени, — пробормотал Лоренс, пытаясь сосчитать все клочки, что он мог увидеть.

— Время — неподвластный человеку дракон, — обернулся к нему Сунг. — Время — это вода, убегающая сквозь рыбацкие сети. Кто может одолжить время как одалживают наличные у ростовщика на базаре?

— Вы цитируете Конфуция? — спросил Лоренс.

— Нет, я цитирую Сунга, — пилот улыбнулся. — Интересно обряжать чьи-то слова в церемониальные одежды — тогда самое тривиальное утверждение обретает пуговицы мандарина. Так зачем вам нужно время, минхеер Лоренс, кроме как для приготовлений к приходу северных героев, жаждущих освободить красавицу востока от её цепей?

— Мы затеяли такие большие дела. И возможно, всё впустую! А ведь дай нам ещё пять лет мира и индонезийцы станут нацией — нам всем нужен шанс!

— А вместо этого мы вынуждены добывать этот мир мечом. Но вот о чём нужно помнить: человек может трудиться и строить могучий город, который война и завоеватель сровняет с землёй за одну ночь. Но память об этом городе и о совершённом здесь останется жить. И в последующие годы появится кто-то, чтобы отстроить всё заново. Ничто свершённое не пропадёт из мира, ни зло, ни добро; отзвуки от деяния расходятся дальше и дальше, от человека к человеку, и в конце оно может принести плоды за века и страны от места своего свершения. Если здесь было сотворено добро, и потом уничтожено, мы, выжившие, будем помнить об этом и по прошествии времени начнём возрождать основу прежнего плана. Мир следует за войной, как молотьба следует за жатвой. Иногда зло порождает добро, иногда наоборот. И никто не может сказать, посеяв, каков будет урожай.

Слова пилота наплывали на Лоренса, и он припомнил худого старика, которого он последний раз видел, обложенного подушками на широкой кровати. Сунг и йонхеер были очень похожи. Оба они, казалось, обладали иронической отстранённостью от этого сумасшедшего мира, вихрящегося вокруг человечества. Оба были людьми действия, не видавшими более в действии средства от этой болезни, распространявшейся от моря до моря.

— Ваш богочеловек, — Сунг слегка отжал рукоятку от себя и самолёт чутко среагировал, спустившись, — учит, что добро — это могучий воитель против зла, и в конце концов добро восторжествует. Но веришь ли ты этому учению? Пока человек не обрёл какую-либо веру: в своего Бога, свою страну, своего вождя, свою собственную силу — он лишь солома, носимая ветром. Ты должен иметь цель, ибо ни один человек, поддавшийся сомнению и отчаянию не может сопротивляться опасностям жизни. Мы в Китае это хорошо усвоили. И мы обрели эту веру. Но вы, европейцы, кажется, ещё не нашли нить обшей надежды, связывающую всё воедино. Ненависть, всеобщая ненависть не способна на это. И страх может породить только дешёвую подделку. Но когда у вас появится единая вера, то вы обретёте и свободу. А вот и Сапабания. Пристегнитесь, сейчас мы будем садиться.

Самолёт плавными кругами снижался к холмам, где глаза Лоренса могли различить только девственные джунгли. Несомненно, там не было посадочной площадки. А Сунг пилотировал так уверенно, как будто внизу их поджидала ровная бетонная полоса. Правда, он всё время переговаривался по радио на местном диалекте.

Они покружили, выписывая широкую замысловатую петлю почти над самыми верхушками деревьев. А потом целый участок зелени исчез и показалась коричневая вырубка, рассекающая землю надвое. Сунг вошёл в долгое медленное скольжение, пронёсшее его поперёк расчистки, затем резко повернул назад. Уверенной рукой опытного пилота он посадил самолёт без единого толчка на плотно утрамбованную землю, подъехав почти вплотную к длинному низкому строению под деревьями, прикрытому лозами и кустами.

Оттуда выбежали, ухмыляясь, местные механики и наземная команда, а за ними неторопливо проследовал белый мужчина в одежде цвета хаки.

— Перед вами Сапабания, новейший козырь, спрятанный в рукаве минхеера Пита, — Сунг расстегнул шлем. — А сейчас пойдём, посмотрим поближе.

Наземная команда уже открыла дверь и, выкрикивая приветствия, разгружала самолёт. Это были не яванцы, но и на уроженцев Суматры, которых Лоренс видел раньше, они тоже не походили. Они были выше ростом и кожа их была потемнее. Когда один из них прокричал что-то шутливое Сунгу, то молодой голландец увидел, что зубы у туземца сточены и заострены. Диалект, которым они пользовались, тоже был весьма странен.

— Кто они? — спросил Лоренс у Сунга.

— Люди с внешних островов, охотники за головами с Борнео. Специально подобранные люди, потому что это секрет, сохранить который очень непросто. Вот идёт минхеер Хейс. Добрый день!

Белый мужчина обошёл нагруженного ящиками носильщика и поспешил к ним.

— Добрый день, лейтенант Сунг! А вы, минхеер, должно быть, Лоренс Ван Норрис. Рад видеть вас, сэр.

Лоренс понял, что Хейс ему нравится. Механик принадлежал к тому типу людей, которых можно часто встретить на далёких островных заставах. Такие люди выглядят гораздо старше из-за постоянно давящего на них груза ответственности. Они громогласны и болтливы из-за того, что редко видят своих собратьев по крови, почти жалкие в своих стараниях проявить должное гостеприимство и временами до абсурда робкие и чувствительные в общении с другими европейцами. Хейс мог послужить типичным примером такой разновидности людей. Среднего веса, такой загорелый, что редкие коричневые волосы казались совсем светлыми по сравнении с кожей. Он носил подчёркнуто острую бородку и очки в тяжёлой черепаховой оправе.

Хейс пропустил гостей впереди себя в самую большую комнату увитого лозой здания, насильно усадил их в кресла и подозвал боя с закуской, прежде чем Лоренс сумел составить цельную картину того места, которому предстояло стать его домом на много долгих дней.

Местонахождение Сапабании держалось в строгом секрете, на чём и зиждилась надежда, что о ней больше никто не узнает. Несколько строений были хорошо замаскированы с помощью быстро разросшейся растительности. Взлётное поле пряталось под остроумной системой сетей, переплетённых камуфлирующими лозами и листьями. Это было маленькое уютное местечко, способное приютить не больше четырёх-пяти самолётов при максимальной загрузке. Но, как Сунг и Хейс с гордостью и настойчивостью указывали каждому, кто соглашался их слушать, настанет день, когда четыре-пять самолётов в критический момент смогут определить судьбу Индонезии на несколько столетий вперёд. Единственное препятствие заключалось в том, что эти несколько самолётов решительно отказывались материализоваться. Но их непременно пришлют — и скоро.

Тем временем Пит превращал свои авиалайнеры во временные военные самолёты, сдавал напрокат свои лётные поля — и надеялся на лучшее.

Немногие из других полевых аэродромов были обустроены лучше Сапабании — один или два представляли собой всего лишь примитивные посадочные полосы. Естественно, враг тоже искал площадки для приземления и те, что были предназначены для обороны, с такой же лёгкостью могут использоваться для базирования наступающих частей. Вот почему Сапабания продолжала оставаться секретом, и этот секрет был известен только нескольким доверенным лицам на обоих островах.

Оборону держали три пулемёта. Один из них был установлен на крыше жилого здания. Обслуживали их расчёты из туземцев под командованием сержанта Де Витта, отставника. Но, как выяснил Лоренс, Пит героически пытался раздобыть зенитное орудие.

Их основной задачей было содержать в порядке поле и хранить припасы, поступавшие к ним тоненькой, но устойчивой струйкой как на самолётах, так и на спинах носильщиков вдоль отрогов гор. Пришлых носильщиков близко к полю не подпускали. Припасы складывались около заброшенного храма, откуда Лоренс с полевой бригадой забирал их позднее.

Никогда ещё, с тех самых пор, как покинул Голландию, не чувствовал Лоренс себя таким отрезанным от мира и так далеко спрятавшимся от войны. Здесь, в этом зелёном сумраке под названием «джунгли», где начинался сезон дождей и потоки воды лились с неба с утра до вечера, он жил совершенно иной жизнью. Теперь стало вопросом чрезвычайной важности, прибудут ли в составе следующего груза консервированные персики или консервированные груши, поёт ли голубь Павани лучше, чем учёный голубь Кани, сумеет ли Хасан научить свою обезьянку собирать с деревьев фрукты и приносить их хозяину, не попробовав по дороге. Кожа покрывалась грибком, одежда плесневела и ничто не было по настоящему сухим. И лишь игра в шашки между Де Виттом и Хейсом, дело древнее и нескончаемое, наполняла их вечера неподдельным азартом.

Лоренс также нашёл себе занятие на долгие тоскливые вечера. Павани, лазая по горам в поисках своего удравшего голубя, как-то раз свалился в горный ручей, прихватив с собой несколько бушелей земли. При этом он потерял свой счастливый талисман, резной акулий зуб, и после этого постоянно обыскивал этот ручей, проводя всякую свободную минуту в бесплодных поисках.

Лоренс, маясь от безделья, однажды предложил ему свою помощь и таким образом собрал коллекцию лёгких шершавых камешков, распознанных им благодаря часам учёбы под строгим наставничеством старого йонхеера. Потрескавшиеся, бедно окрашенные и слишком маленькие для огранки, это бесспорно были рубины, все пять, что он триумфально принёс с собой в лагерь. В один прекрасный день он исследует этот ручей в поисках других.

Де Витт, выходивший победителем четвёртый вечер подряд, удовлетворённо сложил доску и подошёл полюбоваться на сокровища, которые Лоренс всё ещё исследовал при свете лампы, пытаясь спланировать хоть какую-нибудь огранку, чтобы придать ценность какой-нибудь из его находок.

— Рубины, а? — сержант подтолкнул один из камней указательным пальцем. — Выглядят не слишком похожими на готовые изделия, не так ли? Не то что жемчуг, там с первого взгляда можно сказать, что ты приобрёл. Помню, однажды я видел, как повезло одному китайцу — но тот был записной игрок.

— Это случилось, когда ловцы жемчуга привезли пузырь — один из тех кусков раковины, где может быть, а может и не быть приз внутри — и выставили его на аукцион. Там оказался англичанин, молодой парень, у которого денег было больше, чем здравого смысла. Он всё время поднимал цену, полагаю, наслушавшись баек про сорванные таким образом огромные куши, пока все остальные участники не отпали. Ну вот, дошло до тысячи фунтов и остался против него только этот китаец. В конце концов англичанин заполучил эту штуку и потащил её к «жемчужному доктору» чтобы вскрыть. Мы все пошли следом, это всё нас заинтересовало.

— Вы знаете, как работает доктор, снимает слой за слоем и делает это так аккуратно и медленно, работы тут на долгие часы. Он возился с этой штукой, а англичанин сидел напротив за столом, переживал за свои фунты. И тут мастер добрался до жемчужины — но это оказалась грязновато-серая штука, на которую торговец второй раз и не взглянет. Как только англичанин это увидел, у него глаза помертвели. При всей его самонадеянности ему следовало только посочувствовать — тысяча фунтов за кусок песчаника!

Мы все почувствовали, что что-то тут неладно, когда этот китаец, что перебивал цену, встал и заговорил. «Я дам вам тысячу фунтов за это», — сказал он, невозмутимый, как один из бронзовых божков на полке над его головой. Я полагаю, англичанин решил, что тот просто спятил. Он на островах был недолго, но я-то встречался с китайцами и кое-что заподозрил. Когда китаец вытащил пачку банкнот, англичанин шустро схватил их и быстро ушёл — боялся, что китаец передумает. Но тот лишь кивнул доктору, мол, пора снова приниматься за работу. Ну и, примерно через час, эта грязно-серая оболочка была снята и китаец получил одну из самых больших розовых жемчужин, о каких только слыхали на побережье. Не знаю, сколько он выручил за неё, должно быть, очень много. Но какие надо иметь нервы, чтобы положиться на судьбу и рискнуть. Ведь могло бы оказаться и так, что до самой сердцевины шла только эта грязно-серая масса. Это был бесстрашный маленький плут.

— А как его звали? — заинтересованно спросил Лоренс.

— Ху Шань. Он недавно завёл большой антикварный магазин в Батавии.

Хейс тем временем вертел ручки настройки радио и, услышав окончание истории, включил приёмник.

— …этим утром. Количество убитых и раненых пока неизвестно. Но есть опасение, что американский флот подвергся массированному удару. О подлости японского удара будут помнить среди американского народа, пока…

Хейс повернулся, тело его напряглось.

— Вот оно! — голос механика прорезался сквозь шум статики, заглушившей голос диктора. — Вот то, чего мы дожидались!

Глава 6

Жертвоприношение Ганеше

— Похоже… похоже, что… — Лоренс проталкивал зубец застёжки через соответствующие отверстия на ленте с патронами, надетой им на себя.

— Что мы проиграли? — губы Хейса изогнулись в кривой ухмылке. — Что ж, возможно и так, — он пригнулся в кресле перед радиоприёмником, пытаясь из сплошных статических помех извлечь что-нибудь более вразумительное, чем просто обрывки слов.

Дверь открылась и захлопнулась за Де Виттом. Судя по спотыкающейся походке и покрасневшим глазам, высокий сержант едва держался на ногах. Седеющая щетина на дюйм торчала на его лице, и он как-то по-детски тёр глаза руками.

— Что-нибудь новенькое? — хрипло спросил он.

— Только невнятные обрывки. Всё плохо, — Лоренс подобрал свою винтовку и раскрыл казённую часть.

— Выглядит так, словно нас тут позабыли, — Де Витт позволил своему телу рухнуть в ближайшее кресло так, что содрогнулся пол. — Сколько у нас осталось еды?

— Еды достаточно, а вот всего остального — нет. Если оставаться здесь…

— Но куда мы ещё можем деться? — Лоренс с удивлением взглянул на механика.

— Смотрите, — Хейс бросил возиться с радио и повернулся к ним. — То, о чём говорит Де Витт, может быть верно, о Сапабании могли вовсе позабыть. Хорошо, какие можно сделать выводы? Джапы сейчас захватывают острова, они везде высадили десанты. Нас отрежут и уничтожат, не дав нанести первый удар. Как ты думаешь, сколько мы тут продержимся? — он насмешливо посмотрел на хлипкое здание. — С другой стороны, можно уничтожить аэродром и припасы, отправиться на юг к морю и переправиться на Яву, где мы сможем принять участие в настоящей борьбе. Как насчёт этого?

— В этом что-то есть, — Де Витт задумчиво потянул себя за выпяченную нижнюю губу.

— Но что если этот аэродром собираются использовать? Что если прилетят наши и не смогут сесть, не смогут получить нужные им припасы? — спросил Лоренс. — У нас же приказ оставаться…

— Эти приказы были отданы до Пёрл-Харбора, — Хейс коротко хмыкнул. — Мы уже несколько недель не получали ни единого приказа. Повторяю, что если мы останемся, то первая же бродячая банда джапов сделает из нас бифштекс.

— Туан! Туан! — кто-то заколотил в дверь, едва не срывая её с хлипких петель.

Де Витт первым бросился ко входу, распахнул створки и втянул внутрь орущего туземца. Это был Павани, с его голых плеч стекали потоки дождевой воды.

— Туан! — забормотал он, обращаясь к Де Витту. — На небе, много-много белый штуки…

— Десантники! Я это знал! — казалось, Хейс даже обрадовался тому, что его дурные предчувствия так быстро оправдались.

— Как… как ты их увидел? — спросил Де Витт.

— С высокой скалы. Они падать на дальний дорога.

— Хм, — Де Витт ослабил хватку и опять дёрнул себя за губу. — Это значит, что им предстоит весьма долгая дорога через джунгли, чтобы добраться до нас. Нам даётся час, может, и больше. Похоже, наши проблемы свалились нам на голову, — он мрачно улыбнулся Лоренсу. — Надо двигаться уже сейчас. Следуем второму плану?

Они молча кивнули вместо ответа. Недели, прошедшие после начала войны, не пропали даром. Де Витт составил взаимозаменяемые планы именно на такой случай и принял окончательное решение, обучив каждого из них соответствующей роли в выполнении этих планов. Теперь каждый знал, что он должен делать, когда джунгли его поглотят.

Лоренс отпер кладовые. За ним перечирикивались между собой десять кули, снаряжённых сумками. И теперь они не теряли времени, взламывая ящики и бочонки и наполняя свои сумки. Лоренс собрал три заплечных мешка, приготовленных для европейцев.

Затем, вооружившись молотками, топорами и ломами, они начали разбивать и опорожнять жестянки с фруктами и другой пищей, банки масла и авиационного топлива, рассыпать и смешивать с грязью рис из мешков, эффектно сокрушая всё, что нельзя было забрать с собой.

— Всё сделано, туан, — кули шлёпнул смуглой ногой в скользкую смесь риса и масла. — Больше нет хороший.

Лоренс внимательно осмотрел картину полного опустошения. Да, ничто из этого не будет больше «хороший». Даже для смуглых людей, слывущих способными жить и бороться на пригоршне риса и придорожной травы. Он отослал кули наружу и вышел следом. Здесь он обнаружил занятную сцену.

Де Виттова гвардия стояла, построенная в шеренгу, с винтовками в руках, ещё четверо сзади при пулемётах. Хейс возился с несколькими ящиками, от которых во все стороны разбегалась путаница проводов.

— Порядок, — заключил Де Витт, заметив подошедшего Лоренса с продовольственным обозом. — Это сработает, как только мы захотим. — Он хорошо видел, что унылый дождь насквозь пробивает одежду. — Не боишься, что из-за воды будет слишком тяжело? — спросил он с сомнением.

— Нет. Мы приняли меры.

— Тогда пошли!

Де Витт рявкнул команду, и его армия потащилась на противоположную сторону росчисти; Лоренс и его подопечные последовали за ними, когда те прошли мимо. Только Хейс остался на открытом месте. Он ждал там, стоя на коленях возле ящиков, бережно укрывая в сложенной чашечкой руке окурок длиною в дюйм или около того. Достигнув опушки, вся партия обернулась, наблюдая за подрывником.

Хейс помахал своим окурком, прикрывая его согнутым запястьем, и быстро поднёс ладонь к верхнему из ближайших ящиков, чтобы остальные два взорвались сразу же за ним. Затем он помчался к ожидающим. Он был уже почти под прикрытием деревьев, когда прогремел первый взрыв. Комки земли и обрывки камуфляжной сетки пролетели у них над головами.

Вскоре посадочная площадка была искромсана кратерами, в которые провалился бы любой самолёт, попытавшийся сесть. И скопление кладовых и жилые помещения превратились в груду обломков, куда дождь вколачивал жалкие язычки жёлтого пламени.

— Хорошая работа, — прокомментировал Де Витт. — А теперь поспешим, пока джапы не примчались. Ну что, направимся прямо к Зонду?

— Этот план так же хорош, как и любой другой, — согласился Хейс.

Вот так, весьма прозаично, и началось то, что Лоренс много лет спустя будет воскрешать в памяти только против своего желания. Джунгли проглотили их, словно пасть гигантской твари. Тепло парящей, гниющей растительности, сырость вечного дождя опустошали лёгкие. И некуда было деваться от зловония слякоти под ногами. Лианы, похожие на змей, змеи, принявшие облик безобидных лиан. И постоянные, бесконечные укусы насекомых, привлечённых их сытной кровью.

Единственной защитой от последних были горькие таблетки хинина внутрь и мазь для кожи, разрекламированная Де Виттом. Но она не помогала. Беглецы потеряли представление о времени, каждый брёл по болоту следом за коричневыми ногами идущего впереди и, время от времени, становился первым, чтобы прорубать тропу для остальных. Лоренс не мог только понять, как можно воевать в таких условиях.

Довольно скоро они получили ответ. Партия наткнулась на прорубленный след, рассекавший дебри, через которые они брели. Он изгибался приблизительно в том же направлении, что и их собственная тропа. Туземцы присели, пока Хейс и Де Витт искали следы на земле.

— Сэкономим несколько часов, — пояснил механик подошедшему Лоренсу.

— Это не принесёт пользы мертвецам, — Де Витт носком ботинка поковырял мягкий грунт. — Представьте себе, что они спрятались где-нибудь впереди и только и ждут, когда мы совершим подобную глупость. Я бы сказал, что нужно придерживаться прежнего направления.

— Подождите, — Лоренс внимательно вглядывался в туннель из деревьев, накрывавших тропу. Он заметил, как подозрительно качнулась низко висящая лиана. Насколько можно доверять глазам в этих жутких джунглях?

— В чём дело? — Де Витт встал рядом.

— Там, примерно в футе за той кучкой красноватых цветов. Мне кажется, я видел как качнулась лиана.

Де Витт сделал выразительный жест. Беззвучно, лишь лёгкая дрожь веток выдала их движение, местные растворились в зелени. Хейс упал на колени под защиту полусгнившего ствола, а рука Де Витта втиснула Лоренса в такое же укрытие. Сквозь листву просунулись дула винтовок, и Хейс, скользнув назад, присоединился к одной из пар пулемётчиков.

Лоренс слизнул капельки пота с верхней губы и ощутил вкус крови из царапин и укусов насекомых. Сейчас, когда мысли уже не занимала необходимость точно следовать за безостановочно движущейся парой ног впереди, он начал ощущать боль и неудобство, жгучий зуд и монотонный гул крови в ушах.

Смуглокожая тень присоединилась к Де Витту. А потом исчезла опять, двигаясь с лёгкостью какой-нибудь гигантской хищной змеи. Лоренс переключил своё внимание на чёрную муху, только что вонзившую свой хоботок в нежную кожу между его большим пальцем и ладонью. Он попытался пошевелиться, чтобы отогнать назойливое насекомое, но Де Витт жёстко прижал его руку к земле.

Теперь слышались только звуки барабанившего дождя, временами раздавался треск падающего дерева, подточенного насекомыми или на корню сгнившего в этой сырости. Лоренс насчитал три таких падения, прежде чем разведчик Де Витта вернулся. Он отрапортовал на ломаном языке побережья, понятном обоим европейцам.

— Они мало-мало, Туан. Может, четыре, может, пять, может, десять. Они идти вместе чёрный мальчик. Он показывать им дорога. Они иметь ружья — много — стреляй. Но не знать вы быть здесь, Кавала думать.

— Десятеро с автоматами, — задумчиво произнёс Де Витт. — Смотри, Кавала, предположим, несколько человек пройдут через джунгли и обойдут их. Тогда эти люди могли бы…

Но растрёпанная копна волос Кавала уже кивала в энергичном согласии.

— Можно делать, туан. Только брать нет ружья — это лучше? — он извлёк из-за пояса полтора фута обнажённой стали, стали, не жалующейся на отсутствие острого кончика или заточенного лезвия. — Мы идти сейчас. Кавала брать хорошие бойцы.

Де Витт пополз к Хейсу, оставив Лоренса в одиночестве. Поэтому юноша был первым, увидевшим захватчиков. Лоренсу японцы всегда представлялись уменьшенным и более смуглым вариантом малайцев. Но этот, осторожно выбравшийся из зарослей, был довольно высок. Горшкообразная каска, выкрашенная в тот же оттенок оливково-зелёного, что и джунгли, затеняла большую часть его лица, но проворство и лёгкость движений создали у Лоренса впечатление, что враг молод — этот представитель противника в нынешней опасной игре.

Он не стал полностью выбираться на открытое место. Проверив след, японец переместился обратно, слившись с низким кустарником. Но Лоренс, наблюдавший его исчезновение, мог, сосредоточившись на одно-два мгновения, вычленить его силуэт из листвы. И его собственная винтовка медленно повернулась на линию, упиравшуюся в точку где-то на дюжину дюймов ниже этого шлема, а палец обвил курок.

Де Витт ушёл, растворившись в джунглях, чтобы посмотреть, как там дела у местных, обходящих противника с флангов. Японец оставался неподвижен, как будто пустил корни и превратился в часть кустарника, приютившего его. А не заподозрил ли он их присутствие и теперь давал им возможность обнаружить себя? Или это был всего лишь соблюдающий рутинные процедуры наступления разведчик вражеской территории? Лоренса раздражало собственное неведение. Может, японская партия остановилась по какой-то причине?

У Лоренса зачесался нос, и он с силой уткнул его в тыльную сторону руки, потерев при этом так, что на глаза навернулись слёзы. Что мог натворить сейчас один чих?

О, начале атаки местных возвестил вопль, который, должно быть, исторгся из горла разъярённой пантеры. От этого звука мышцы Лоренса инстинктивно дёрнулись. Он спустил курок. Куст около следа ожил с оборвавшимся криком. Трескотня винтовок, равномерный ужасный хохот пулемёта наполнили просеку, чтобы быть перекрытыми и задавленными нескончаемым воплем. Лоренс методично вёл огонь по мешанине деревьев, лиан и кустов перед собой. Но никто из врагов больше не попался ему на глаза. И сражение завершилось прежде, чем он успел сделать более шести выстрелов. Голова и руки одного из малайцев показались из-за стены деревьев, он махнул пулемётчикам и скрылся опять. Едва они успели сообразить, что это сигнал прекратить огонь, и повиноваться, как появился ухмыляющийся Де Витт, вытирая одну руку сначала пучком листьев, а потом о зад своих шаровар.

— Порядок, ребята, — окликнул он. — Мы заполучили кое-какие трофеи. Кому-нибудь нужен прекрасный охотничий нож? — и сержант помахал необычным коротким клинком. Мгновением позже к нему присоединился Кавала с парой полевых очков, раскачивавшихся на ремне вокруг его грязной шеи.

— Что ж поделать, — Хейс встал и потянулся. — Полагаю, это всё ваша работа, на нашу долю ничего не досталось?

— Я бы не сказал. Кто-то срезал их разведчика, таким чистым выстрелом, какого я ещё не видел.

Лоренс был занят очень серьёзными делами, такими, как подтягивание ремня своей винтовки и питьё из фляжки. Ему что-то не хотелось вспоминать этот выстрел и его результат. И отправляться с остальными за трофеями ему тоже не хотелось. Ему лишь хотелось, чтобы враг остался зеленоватой тенью в каске без настоящего человеческого лица.

Вскоре они опять были в пути. Но уже больше не заходило речи об использовании более лёгкой тропы. Если, как сообщил Кавала, врага вёл местный уроженец, то этот путь превращался в ловушку.

На второй день они вошли в опустевший кампонг; Де Витт скомандовал короткий отдых и все с благодарностью заползли в убежище. Не было и намёка на причины ухода жителей деревни, а пустые дома приютили на время лишь летучих мышей да ящериц. И джунгли уже отправили гонцов на задушенные сорняками поля.

Кавала с двумя товарищами скинули мешки со скудными запасами провизии и отправились на разведку в направлении пролива, в надежде высмотреть корабль, чтобы переправить всю компанию обратно на землю Явы. Три европейца вели бесконечные рассуждения о войне и о том, что сталось с их войсками повсюду на островах. Теперь, когда они не могли опираться даже на прерываемые помехами обрывки радионовостей, они чувствовали себя особенно беспомощными и выброшенными из мира.

— Что-то нарушило все наши планы — Хейс замолчал, пытаясь выловить языком зёрнышко риса из верхних зубов. — Проделать такую работу, чтобы подготовить поле, и не воспользоваться им ни разу. Плохо дело.

— Похоже на то, что все свернулось очень быстро, — Де Витт с замечательной точностью плюнул в голову ящерицы, выглянувшей из дыры в тростниковой крыше. — Видали, что происходит с насыпью дамбы, когда море однажды начинает просачиваться? Вся она внезапно обрушивается. Этим джапам требовалось лишь найти наше слабое место и ударить именно туда и вот вся наша оборона рухнула. Непонятно, как американцы удерживаются на этих своих горах — как они их теперь называют?

— Батаан, — вставил Лоренс — Но что будет, если всё рухнет так легко, как вы говорите?

— Ну, мы продолжим отступление, затягивая его насколько сможем. А потом уйдём.

— Куда? — требовательно спросил Хейс.

— Полагаю, в Австралию. Передохнём чуток, сорганизуемся снова и вернёмся! Вернёмся не с пустыми руками и ещё покажем им, — сержант сжимал руки в кулаки, ударяя ими по настилу хижины. — Что до меня, то я всегда верил, как адмирал Хепфрич, что лучшее время для прекращения войны — это ещё до её начала. Если кто и может вытащить нас из этой неразберихи, то это он. И однажды я вернусь сюда — а вернувшись, останусь навсегда.

— Да здравствуют гёзы! Свободу нищим! — вспомнил Лоренс.

— «Да здравствуют нищие! Меч обнажён», — Хейс вздёрнул густую бровь. — Что ж, это столь же подходит нынче, как и четыре столетия назад.

— Только нынче вместо меча пулемёт, — прокомментировал Де Витт. — Я помню, что учил этот отрывок про нищих в школе дома. Интересно, что там делается сейчас?

— И где это «дома»? — спросил Хейс.

— А, Варлаам, маленькая рыбацкая деревушка…

— Но мне хорошо знакомы те места, — воскликнул Лоренс. — Наш дом был неподалёку. Скажите, вы знаете капитана Вима Смитса?

— Я покинул свой дом тридцать лет тому назад, — Де Витт покачал головой. — Сомневаюсь, что узнал бы собственного брата при встрече. Попадая на острова, человек расстаётся со своей прежней жизнью, и однажды начинает казаться, что всё, что он помнил о былом, происходило с кем-то другим. Ява для меня куда реальней Нидерландов. И однажды мы станем отдельной нацией! Дайте нам только время. Мы не допустим, чтобы кто-то, никогда не видевший острова, указывал нам, как жить. Никогда. И голландская армия, которая продолжает военные действия, — это мы!

Хейс сплюнул жвачку из листьев, которая заменяла ему сигареты.

— Может быть, ещё наступят лучшие времена, но тот, кто построил этот дом, их уже не увидит. Посмотрите, что он сделал со старым Ганешей, — и механик указал в противоположный угол.

В полутьме Лоренс едва мог различить глиняную статуэтку сидящего на корточках слоноголового божка. Но бедный Ганеша находился в весьма неудобном положении. Он стоял на голове, удерживаемый в этой недостойной позе двумя колышками.

— Банкрот, а? — хмыкнул Де Витт. — Вот что это означает, — объяснил он Лоренсу. — Когда человек здесь разоряется, то сообщает миру о своём несчастье, перевернув Бога Удачи вверх ногами — вполне логично. Может быть, на счастье нации, нам лучше перевернуть Ганешу обратно.

Лоренс пересёк комнату и вытащил колышки, чтобы придать божеству благообразный вид. Уверенно стоя в своей привычной позе, Ганеша казался успокоенным. Рот его под изогнутым хоботом был разинут в оскале, который по замыслу гончара должен был изображать сияющую улыбку.

— Ганеша должен был бы отнестись к вам благосклонно, в благодарность за ваши действия, — продолжал Де Витт. — Говорят, он также улыбается и пишущим. А вам, похоже, нравится писать. Возможно, возвратив старине его утраченное достоинство, вы принесли нам удачу.

— А ещё лучше, если бы нашлось немного масла для него, — предложил Хейс, — или мёда. Он сладкоежка. Сделаем ему подарочек! — Лоренс поймал брошенную ему смятую пачку сигарет. — Они только искушают меня, пока лежат в кармане. Пусть лучше лежат у Ганеши. Он должен быть признателен за мои последние американские.

Так они и оставили Ганешу, рассыпав у его ног полпачки сигарет, хотя Хейс по-прежнему утверждал, что от мёда или масла было бы больше толку. Но Лоренсу хотелось думать, что маленький бог провожает их в дорогу своей широкой улыбкой. Юноша не слишком бы удивился, если бы слоновый хобот прощально махнул им, когда они выныривали из низкой двери наружу.

Хотя дождь на мгновение прекратился, надежды остаться сухими не было. Промокшая насквозь листва обдавала беглецов водой на каждом шагу, пока они брели в сторону моря и Явы.

Глава 7

Патриотизм Ху Шаня

Рокочущий звук обрушился в узкую долину, завибрировав из-за поднимающегося ветра. Лоренс даже не поднял голову. Он и так слишком хорошо знал, что это было. Ещё одна фраза, записанная в историю удручающего поражения. Где-то в горах Лэндстром взорвал ещё один проход. И можно было различить привкус и запах горящей нефти с пылающих полей, где благосостояние этой страны исчезало в языках огня. Это была Ява, куда он с таким трудом вернулся. Ява, безжалостно уничтожаемая фут за футом своими правителями.

Где-то ниже по ручью, вдоль которого он сейчас направлялся к морю, находилось лётное поле, где по слухам три дня назад показывался Пит. Пит всё ещё оставался его официальным начальником. Но если это опять ложный след, один из многих, за которыми он гонялся в последние утомительные дни, то он вернётся и присоединится к первой же группе Лэндстрома, которую сумеет найти. Как это уже сделали Де Витт, Хейс и их островитяне. Они сделали это сразу же, как только утром высадились на берег с весьма трудноуправляемого китайского жемчуголова, реквизированного ими, когда тот неосторожно подошёл к побережью Суматры, чтобы пополнить запасы воды.

Среди эха взрывов появился новый звук. Лоренс глянул вверх. Как раз вовремя, чтобы увидеть чёрный крест бомбардировщика на фоне полуденного неба. Внизу действительно располагалось лётное поле, его информация по большей части оказалась верной. Если бы Пит нашёлся здесь!

Появился второй бомбардировщик, и третий — но они не пошли на посадку вопреки его ожиданиям. Они стремительно промчались в сторону моря.

Юноша ускорил шаг, продираясь сквозь кустарник. И чуть не выпал на дорогу, по виду которой можно было предположить, что её проложили недавно и весьма поспешно. Ровное покрытие позволило ему быстрее двигаться.

Теперь уже было несложно отыскать поле, квадрат утрамбованной земли, окружённый колючей проволокой. Возле ближайшего угла стояла небольшая группа мужчин, которые, щурясь, наблюдали, как последний бомбардировщик исчезает в облаках.

Когда Лоренс приблизился к воротам, часовой наставил на него винтовку.

— Капитан Пит Ван Норрис, — спросил Лоренс. — Он здесь?

Подошедший офицер-евразиец ответил:

— Капитана Ван Норриса здесь больше нет.

Лицо офицера расплылось в туманное пятно, затем снова сфокусировалось. Лоренс протянул руку и опёрся о стену поста. Он не мог вспомнить, когда ел в последний раз, а предыдущую ночь провёл в беспокойной дрёме на соломенной спальной циновке в местном кампонге. Теперь он добрался сюда, а Пит опять исчез.

— Куда он уехал? Когда? — уныло спросил он.

— Он уехал вчера поздно вечером. У нас приказ очистить поля. Это последний бомбардировщик, взлетевший отсюда…

— Вы хотите сказать, они покидают Яву — эти самолёты?

— Да. Все, которые в состоянии это сделать. Это конец.

Короткие фразы, произнесённые невыразительным тоном, были подобны удару по лицу. У этого человека уже не осталось никакой надежды.

— Всему, что ещё может летать на этом острове, приказано улететь. Капитан Ван Норрис отправился в Тжину наблюдать за эвакуацией наземного персонала — некоторые американские и британские корабли всё ещё стоят там.

— А где эта Тжина? — спросил Лоренс.

Офицер развернул засаленный квадратный лист бумаги.

— Это на южном побережье — вот здесь. Маленький рыбацкий порт. Держитесь подальше от дороги, её дважды бомбили и обстреливали из пулемётов сегодня, — он спрятал карту обратно в карман рубашки. — Мы сделаем всё, что положено, и затем отправимся наверх, — он ткнул большим пальцем в сторону гор и, не сказав ни слова на прощание, двинулся обратно к поджидающим его людям.

Лоренс замешкался. Он обнаружил, что ему всё труднее сохранять ясность мышления, так же, как и следить за временем. Что же делать теперь? Попытаться поймать Пита в Тжине, или пойти с группой, планирующей вернуться и присоединиться к войскам, ещё сопротивляющимся в горах? Вернуться означало сражаться и встретить конец в последней отчаянной борьбе среди террас полей. Если же он доберётся до Тжины и найдёт Пита, то сможет чем-то помочь ему и воздушным силам, которые Пит пытается спасти. Куда же идти?

Юноша повесил свою винтовку на плечо и сунул руки в карманы изодранных шаровар. В левом лежал носовой платок с завязанными в маленький узелок в уголке рубинами. Он вытащил их, чтобы взглянуть ещё раз на тусклые сероватые камешки. Потом выбрал самый большой.

— Если упадёт выше по дороге — иду в горы, — объявил он вслух. — Ниже — постараюсь добраться до Тжины. Пошёл! — и закрыв глаза, он швырнул камешек в воздух.

— Оно упало вон туда, туан, — часовой, наблюдавший с интересом, указал, как только Лоренс открыл глаза. — Это оно, верно? — серое пятнышко на коричневой глине было «оно». Лоренс подобрал его, потом, подчиняясь внезапному импульсу, повернулся и стряхнул его на широкие поля шляпы часового. — Сбереги его, — предложил он. — Это рубин. И удачи тебе, товарищ.

Он удалился прежде, чем оторопевший солдат смог придумать ответ, следуя за дорогой вниз по склону в сторону неведомой Тжины.

Через четверть часа он догнал первых беженцев. Это была семья из четырёх человек — бабушки, матери и двух маленьких сыновей. Комковатые узлы висели на плечах даже самого младшего. Они тоже двигались к побережью. В ответ на расспросы Лоренса мать сказала, что отец и старший сын служат в ополчении — а где, она не знала. Они собирались приютиться у её сестры, потому что их собственный кампонг разбомбили накануне.

Лоренс шёл с ними до тех пор, пока они не остановились у пруда на ужин, таща большой узел и отказываясь от предложенной порции их скудной пищи. Но нетерпение не позволило ему задержаться, когда они остановились. Юноша поспешил прочь, чтобы влиться в поток беженцев, идущих к морю.

Уже стемнело, когда он наткнулся на грузовик, соскочивший с дороги, и группу анцаков, надрывающихся в попытках извлечь его из жидкой грязи рисовой делянки обратно на твёрдую поверхность. Когда ответственный за эту группу сержант обнаружил, что Лоренс говорит на местном диалекте также хорошо, как и по-английски, он хладнокровно использовал его как переводчика, чтобы давать указания своей команде не только криками и жестами.

Но даже сержант был вынужден убедиться в невыполнимости этой задачи, когда колпаки больших колёс целиком скрылись в грязи. Он невозмутимо приказал своим людям разгрузить машину и забрать из припасов всё, что можно будет унести.

Лоренс сменил свой фонарик с почти севшими батарейками на новый из имущества Британской Армии, набил липким шоколадом рот, запихал за пазуху упаковку НЗ, завершив процедуру наполнением карманов винтовочными патронами, — всё это из ящиков, вскрытых по приказу сержанта. Всё оставшееся было сброшено на рисовую делянку и скрылось от взоров в грязи. Потом сержант построил своё отделение и повёл вперёд. Шоферы — яванцы, безоружные и не имеющие снаряжения, плелись сзади. Лоренс пристроился к сержанту, отвечая на его вопросы и задавая свои.

Никто, как выяснил голландец, казалось, не имел ясного представления о случившемся с Индонезией. Сингапур пал. Бирма уже потеряна или будет вскоре, с дезорганизованной союзной армией и голодающими китайскими войсками, пытающимися отступить в Индию. Суматра утрачена. На Борнео ещё сопротивляются. Да и для Явы, зажатой в клещи между оккупированными Суматрой и Бали, надежды не оставалось.

— Вот таким образом, приятель, — анцак объяснял своё собственное участие в бегстве. — Последним приказом было провести этот несчастный грузовик с припасами для ребят, обороняющих Тжину. Ну, ты сам видел, что случилось с грузовиком. А что ещё могло бы случиться, если ехать по такой дороге ночью без света? Доберёмся до Тжины на своих двоих и притащим всё, что смогли унести.

— Потом вы собираетесь остаться в Тжине?

— Почём я знаю? Разве можно предугадать всё, что случиться в этой войне? Джапы повсюду высадились на парашютах — не говоря уже о вошедших из Палсмбанга. Хотя до нефти им добраться не удалось. Ужасно всё это получилось. Понасыпали песка во все шестерёнки, взорвали скважины — и всё. А здесь все наши самолёты разбомбили в щепки, прежде чем они взлетели. Мы теперь летаем на древних колымагах, связанных ржавой проволокой, чтобы не рассыпались. Нельзя удержать страну, пока они забрасывают людей за наши линии и врезаются в нас с тыла. Мы даже не можем придумать, как сопротивляться. Я маленький человек. Сейчас мы направляемся в Тжину, и я надеюсь, что хоть там мы сможем найти управу на джапов! Даже если они и возьмут базу, мы уйдём в горы и будем продолжать громить их оттуда!

Лоренс обнаружил, что уже приспособился к походному ритму, заданному сержантом и людьми за ним. Он устал, но это было много часов назад. Теперь он не чувствовал ничего, кроме острого возбуждения, непреодолимого интереса к тому, что может случиться дальше. Сквозь ночную тьму можно было видеть зарево горящей нефти, заводов, верфей, складов, испускающих к облакам чёрный дым. Мелкая сажа и пепел повисли в воздухе.

— Вы, голландцы, отлично здесь распорядились, — прокомментировал сержант.

— Год, а может, и больше, с этой земли им ничего не получить, — ответил Лоренс. — Наши планы были составлены, очень давно.

— Ужасно досадно, приятель. Мы были на Мьюзи, когда подожгли поля и очистительные заводы — хорошая работа, совершенно верно. Было так жарко, что чувствовалось даже за рекой, а это полмили. Как же это неправильно, человек делает хороший бизнес, а потом приходят какие-то джапы или наци и сравнивают всё с землёй — или ему самому приходится сжигать всё. Плохая шутка. Вы местный?

— Нет, я из Нидерландов. Приехал сюда в прошлом году. Моему кузену принадлежит авиалиния «Сингапур-Ява». А вы из Австралии?

— Совершенно верно. Из Графтона в Новом Южном Уэльсе. Приличный город — возле Сиднея. Эта война всех перемешала. Вот вы из Голландии, я из Графтона, вчера я встретил янки из какого-то их восточного штата. Кливленд, Огайо, так он их назвал. А у него приятель — частично американский индеец, они оба пилоты. А их главный механик — китаец, а его помощник — шотландец из Абердина.

— Неважно, кто сражается на твоей стороне, если он сражается за твоё дело…

— Это правда. Вот я, на этой войне уже побывал в Египте и Греции, а мой брат в Бирме, возможно, он пробрался в Индию — ну, это проблемы Берта. И как знать, где мы будем, когда закончится вся эта кутерьма. Я весьма надеюсь повидать Берлин или Токио. Если там ещё останется на что смотреть. Эти жёлтые ребята уверены, что погнали нас нынче, но кто медленно запрягает, тот быстро едет. Джин, — окликнул он солдата. — Передай кому-нибудь из этих яванских ребят, что я хочу удостовериться в правильности нашего движения в сторону Тжины.

Яванец заверил его, как перевёл Лоуренс, что Тжина прямо перед ними и они должны войти в город задолго до рассвета.

— Там! — указал он на столб огня. — Нефтеочистительный завод туана Амбгроувса. А восточнее находится Тжина.

Амбгроувс, пытался сообразить Лоренс. Да, Пит говорил про Хенрика Амбгроувса, нефтяника. Амбгроувс — да ведь та самая американская девушка, Карла Картландт, собиралась остаться с Амбгроувсами. Интересно, что с ней случилось. Наверное, она покинула острова до нападения, её отец должен был проследить за этим. Может быть, с ней всё в порядке и она сейчас плывёт домой через Тихий океан — домой, в страну, где ночные города всё ещё не используют светомаскировку, где нет авианалётов и самолёты не сбрасывают свой смертоносный груз.

— Стой!

Может, сержант и не понял приказа, прозвучавшего на голландском, но настойчивость, сквозившая в окрике, заставила его прокаркать свой собственный ответ по-английски.

— Кто вы? — автоматически спросил Лоренс у еле видневшейся на фоне ночного зарева фигуры.

— Лэндстром. А вы кто?

— Это британские интенданты, следующие в Тжину, ответил Лоренс. — А я пытаюсь найти своего старшего капитана Ван Норриса из ВВС.

Луч фонарика осветил его лицо, затем направился на сержанта и его людей.

— Всё в порядке. Придерживайтесь этой дороги. До города будут ещё заставы. Лучше вам поторопиться. Говорят, на западе джапы высадили десант.

Лоренс перевёл и сержант кивнул.

— Хорошо, двигаемся сейчас же.

И они двинулись в таком темпе, что Лоренс быстро вспомнил о существовании собственных ног. По обе стороны дороги тянулись открытые поля, зарево пожаров давало достаточно света, чтобы разглядеть маленькие группы людей, решительно марширующих обратно, в сторону холмов.

— Похоже, мы собираемся сопротивляться. Этим ребятам было бы лучше найти себе укрытие, пока их не засекли самолёты джапов. Подтянись, Джин, скоро мы выясним, где более всего нужны.

Тжина располагалась в глубокой котловине, обрамлённой рифом. Год назад это была обычная сонная рыбацкая деревушка. Шесть месяцев назад она превратилась в важнейший порт снабжения. А теперь им открылся взбесившийся сумасшедший дом, полный суматохи, выкриков и нищеты. Найти кого-либо в толпе сталкивающихся беженцев, спешащих солдатских групп и суетливого городского населения — задача практически не выполнимая, решил Лоренс после первого же взгляда на всю эту суету, где люди в форме ещё пытались сохранять какое-то подобие порядка вопреки нарастающей панике.

Они с сержантом внезапно разделились, когда тот увидел и решил догнать стремительно удаляющиеся британские кители цвета хаки. За ним помчалась вся его команда. Но Лоренс остался, проталкиваясь сквозь толпу, пока она не вынесла его на ступени здания, бывшего главным отелем Тжины.

И эти ступени не пустовали. Он прокладывал путь меж сморенных сном тел, переступал через небрежно сваленные в кучи узлы и прочие сокровища, прихваченные людьми, воспитанными для мирной жизни и внезапно обездоленными войной. Бойцовый петух задушевно кукарекал в ивовой корзине, а ребёнок протягивал ему на коричневой ладошке несколько зёрен риса, пытаясь успокоить.

Вестибюль так же был переполнен беззаботно спящими, оккупировавшими кресла, столы, пол, оставившими свободной лишь узенькую тропку к конторке администратора. Лоренс направился к этому посту информации. Его уверенности в себе отнюдь не способствовал взгляд, брошенный мельком на одно из настенных зеркал. Он с отвращением отвёл глаза от этого потрёпанного чучела, которое отразилось в зеркале.

— Капитан Ван Норрис — повторил клерк-яванец. — Ну да, он был здесь ещё сегодня утром, туан. Он погрузил людей и припасы на борт танкера, отплывшего, предположительно, два часа назад. Где он сейчас, — служащий выразительно всплеснул руками, — кто может сказать? Никто больше ни за кого не отвечает в Тжине. Только взгляните, туан, на это сонное царство. И в каждой комнате по пять, шесть, даже десять человек. Тжина обезумела.

— Не оставлял ли он какой-нибудь записки? — Лоренс облокотился на конторку. — Я его кузен, Лоренс Ван Норрис.

— Минуточку, туан.

Клерк выдвинул ящик конторки и извлёк оттуда огромную связку клочков бумаги, мятую и перепачканную. Он просмотрел её с лёгкостью, достигнутой большой практикой. Рассматривая одну из бумажек, он заколебался, ещё раз перечитал адрес и протянул её гостю с выражением истинного триумфа.

— Вот она, как вы и говорили, туан, записка для вас.

Лоренс вскрыл конверт и прочитал строчки, нацарапанные поперёк половинки листа.

«Очень важно вы приходить лавка Куинг Сака сразу».

Подписи не стояло, но конверт был адресован именно Ван Норрису и только Пит мог ожидать его.

Следуя указаниям клерка, он сумел найти лавку Куинг Сака, разваливающийся китайский магазинчик в боковом проулке. Двери были закрыты и, вероятно, заперты на засов, каждая оконная ставня закреплена.

Лоренс громко постучал.

— Кто там? — спросил чей-то голос на жаргоне торговцев.

— Ван Норрис.

Послышался шорох отодвигаемого засова, и затем дверь открылась ровно настолько, чтобы он мог протиснуться.

Большая часть комнаты была погружена в темноту, лишь крохотная масляная лампа в руке владельца слегка разгоняла мрак. Старый китаец, державший светильник возле самого лица Лоренса, был одет в длинный балахон из тёмного шёлка, над которым виднелось лицо, сморщенное, как кожура ореха. Но возраст никак не отражался в его глазах.

— Ты идти рядом Куинг, — приказал он и пошаркал прочь вдоль длинной комнаты. Лоренс шёл за ним по пятам.

Лавка, должно быть, была больше, чем это казалось снаружи, потому что они миновали несколько тёмных комнат, пока не вошли в последнюю коробку без окон, где старомодная настенная лампа разгоняла тени по углам.

— Он придти, — сообщил Куинг двум фигурам у стола. — Но это не…

— Минхеер Ван Норрис!

Два возгласа прозвучали одновременно. Лоренс воскликнул: «Юффру Картландт!» Это действительно была она.

— Но мы ждали капитана Ван Норриса, — нерешительно проговорила молодая женщина.

— Мы? — юноша пристальным взглядом окинул её компанию.

Ху Шань ни в коей мере не утратил своей лощёности. Он выглядел так же, как и раньше. Благополучный купец, семенящий по залам того старого дома в Батавии. И теперь, уловив внимание Лоренса, он спрятал руки в длинные рукава и поклонился с формальной учтивостью.

— Но что всё это значит? Что вы делаете здесь, юффру, и…

— Пожалуйста, — Ху Шань поднял руку. — Сядьте и успокойтесь, минхеер, я попытаюсь всё объяснить. Случилось так, что когда всех американцев эвакуировали с островов, юффру Картландт решила остаться. Она была уверена, что отец вернётся за ней. Он бы продолжал её искать и не уезжал. Так она думала.

— Так-так, — Карла сама продолжила рассказ. — Я… ну, я спряталась. Амбгроувсы посчитали, что я уехала, а консул думал, что я с ними. Потом Амбгроувсы уехали, и когда я вернулись в их дом, там была записка от папы, в которой он написал, что мне нужно добраться до Сиднея и что он встретит меня там. Я не знала что делать, разве что попытаться пробраться в ближайший порт, где можно устроиться на корабль. А потом я обнаружила, что японцы прорвались и мы окружены.

— Это было тогда, — речь девушки прервал ровный голос Ху Шаня, — когда я буквально наткнулся на юффру и предложил ей свою помощь, чтобы добраться сюда. Мы пытались связаться с капитаном Ван Норрисом. Он, кажется, временно отвечал за эвакуацию. Но он куда-то отправился несколько часов назад, и теперь мы не знаем, где он…

— Вы не пытались пристроиться на одном из грузовозов? — спросил Лоренс.

— А вы? — возразила Карла. Она ещё была способна улыбаться, но улыбка получилась довольно грустная. — К билетным кассам и докам не пробиться. К тому же все места закреплены за стратегическими грузами и войсками.

— Есть и другие возможности, — добавил Ху Шань. — Этих новостей мы и ждём сейчас, минхеер…

— Вы тоже уезжаете? — спросил Лоренс у китайца.

— Я? Нет, минхеер. Я остаюсь. Тут есть ещё кое-какая работа.

— Работа? Какая работа…

— …может удержать китайца в пределах досягаемости его врагов? — закончил Ху Шань за Лоренса. — Та же самая работа ради моей страны, минхеер, для которой готовили и вас. Видите ли, коричневые макаки верят, что кое-кто из нас, спасая мошну и шкуру, будет делать всё, что они прикажут. И некоторые — чтоб им вечно бродить по семи преисподним! — делают. Но человек может выбрать службу, которая ему не нравится и именно так я и поступил. На этой земле я — глаза и уши для других. Макакам я поставляю ложную информацию, для тех, кто в Гунгкине — истинную. Так что мой долг — остаться и приветствовать торжествующих завоевателей, несомненно, для меня это будет самый поучительный опыт. Тогда как ваш долг — идти и бороться за себя, — он предостерегающе поднял руку, потому что вернулся старый Куинг, выдав череду гортанных звуков прямо от дверей. — Сегодня вечером, — поднялся Ху Шань, — Бог Удачи улыбается. Наш запасной выход пока ещё открыт. Мы идём?

Глава 8

Дуэль в небе

Их путь пролегал по задним дворам туземного квартала Тжины. Здесь мало что напоминало о диком возбуждении, наполнявшем европейский район толпами народа. Напротив, большинство кампонгов было заперто и темно, маленькие магазины позакрывались, и только одна-две спешащие фигуры виднелись на улицах.

Лоренс отметил это и Ху Шань коротко рассмеялся.

— Богатые уже сбежали, бедные заползли в известные им норы. Некоторые планируют, какие бы сделки заключить с коричневыми коротышками.

— У них нет надежды, что город удержат?

— Как может один человек или даже тысяча удержать этот город? Борьба, возможно, даст нам несколько часов для отправки ещё нескольких кораблей, которых тут же торпедируют за ближайшим рифом. Но это в лучшем случае. Ява пала ещё до того, как приземлились первые десантники. На самом деле она пала в тот день, когда первый японец вошёл в Индокитай.

— Но мы победим, — голос Карлы пресёкся в детском смущении. — Америка никогда не проигрывала войну.

— Войны, — заметил Ху Шань, — не выигрывали на одной самонадеянности, их выигрывали тяжёлой борьбой и превосходством над противником в искусстве военных действий и в умении думать. И прошлое не предсказывает будущее. Ещё далёк тот день, когда мы отыграем то, что потеряли нынче вечером. Мы должны доказать, что у нас есть терпение и…

— Вера, — добавил Лоренс, вспомнив беседу с Сунгом неделю назад.

— Да, вера, весьма необходимое оружие. А теперь извольте сюда, в лодку.

Китаец подобрал длинные полы своего балахона и неуклюже спустился в маленький ялик. Лоренс передал вниз Карлу и затем присоединился к ним. Голландец взялся за вёсла, тогда как Ху Шань принял руль, и, после нескольких пробных взмахов, вошёл в ритм, заученный ещё на каналах и болотных протоках своей родины.

Они огибали береговую линию, направляясь прочь от города и горящих нефтяных полей. Плечи Лоренса уже начинали всерьёз болеть, когда Ху Шань направил их к берегу, велев гребцу убрать вёсла. Волны принесли их к полоске песка, окаймляющей язык суши, врезающийся в море. Ху Шань свистнул и издали пришёл ответ. Лоренс последовал за китайцем через спутанные заросли, начинающиеся от самой кромки песка, стараясь прокладывать проход через лианы и кусты для Карлы, безропотно ковылявшей позади него, уцепившись пальцами за ремень. Как выяснилось, винтовка оказалась отличным оружием защиты от растений, круша и разрывая их на куски.

Пять минут такого путешествия привели их в бухточку, заросшую и хорошо защищенную деревьями. Невдалеке на якоре покачивался гидросамолёт.

— Ну, что же вы? — с жёстким акцентом спросил по-голландски чей-то голос. — Уже почти время. Я хочу взлететь до того, как эти парни начнут шуметь вокруг. Леди здесь?

— Да, — спокойствие Ху Шаня выглядело как упрёк раздражительности другого. — И ещё джентльмен.

— Послушайте, — тёмная фигура, отделившаяся от деревьев внезапно остановилась, — я говорил, что возьму одного, а не двоих.

— Всё в порядке, — прервал его поспешно Лоренс. — Я не собирался уходить. Я должен найти моего кузена.

— Капитан Пит Ван Норрис, — сказал Ху Шань, — отплыл на «Королеве острова» два часа назад. Если у вас есть намерение присоединиться к нему в Австралии, лучше отправляйтесь с Лю Гонгом. А вы, Гонг, можете выкинуть часть груза, который я отправляю с леди.

— Но я не могу позволить этого, — запротестовал Лоренс. Он изрядно вознегодовал на способ, каким китаец, казалось, устраивает его будущее, не посоветовавшись с ним самим.

— Минхеер Ван Норрис, многие годы я имел дело с Домом Норрисов и никогда не встречал среди их людей глупцов. А я встречал многих из них за те годы, что был агентом Дома в Порт Дарвине. Если я решил выплатить сейчас некоторые неординарные долги, кто может мне возражать? Поверьте мне, минхеер Ван Норрис, я говорю чистую правду, заявляя, что вы принесёте больше пользы своей стране, будучи живым и в Австралии, чем если вернётесь, чтобы умереть в каком-нибудь тщетном сражении в холмах.

— Ну, что делать будем? Решайте побыстрее, минхеер, — вмешался пилот. — Нам надо отправляться.

Как предположил Лоренс, человек стоял на резиновом плоту, укрывшись в тени. Идти или остаться, решение надо было принимать сейчас. Чего Пит ожидал от него? Но внезапно вместо опалённого войной лица Пита он увидел другое, тонкое и коричневое, на фоне выбеленного солнцем полотна.

«Мудрый человек не бросается своей жизнью, если не видит какой-то выгоды от этого». Сказал ли дедушка что-нибудь подобное в их последнюю беседу? Действительно, он может помочь убить несколько захватчиков в горах, но всякий согласится, что опустошение острова — это только вопрос времени. Если же он доберётся до Австралии, это будет означать шанс вступить в ВВС. А дать сдачи в воздухе — это сейчас единственный способ бить врага эффективно.

— Хорошо, я еду.

Плот мог принять только двоих за раз. Так что Карла первой прошлёпала по воде и взобралась в самолёт.

Затем Гонг привёз обратно два ящика, которые остались на берегу, когда Лоренс занял их место. Юноша попытался поблагодарить Ху Шаня, но китаец отказался его выслушивать.

— Время говорить об этом, минхеер, наступит, когда Дом Норрисов снова откроет двери для торговли.

— Я запомню это, — медленно проговорил Лоренс, и каждое слово было частью обещания, которое он никогда не забудет.

Сидений в самолёте не было. Карла поместилась в кресло второго пилота, а Лоренс был вынужден устроиться на полу внешней кабины, заставленной сейчас рядами корзин и коробок, связанных вместе. Он беспокоился, не слишком ли перегружен самолёт, чтобы взлететь, когда они выруливали для длинного разбега по воде залива.

Но пилот уверенно поднял их в воздух и взял курс на юг, прочь от пламени и дыма горящих нефтяных скважин, в свежую ночь над морем. Где-то на юг от Тимора лежал великий островной континент Австралия. Лоренс не имел представления о расстояниях в воздухе — как много времени потребуется им, чтобы достичь той ненадёжной безопасности, что предлагала теперь Австралия.

Должно быть, голландец заснул, потому что не смог бы припомнить ничего между взлётом и толчком, выкинувшим его с места на полу. Широкая полоса утреннего солнца лежала на его глазах. Они сели и бежали по неспокойным волнам в место, где подъёмы и спуски были менее беспокойными.

— Требуется дозаправка, дружище, и ты можешь приложить к этому руку, — над ним склонился пилот. Лицо в шлеме было лицом китайца, но Лоренс определил, наконец, его акцент — агрессивно американский.

— Но ведь вы же китаец, — пробормотал он неуверенно, пока тот разыскивал канистры с горючим.

— Китаец? Я стопроцентный американец, дружище. Рождён в Городе Ангелов. Осторожнее, слышишь? Если это попадёт в питьё, мы отправимся в рай играть на арфах. Путь до Сиднея и даже до Порт Дарвина долог, а у нас нет лишнего горючего.

Заправка оказалась тяжёлым утомительным занятием. Пока они управились, их рубашки поприлипали к спинам. Гидроплан покоился в почти замкнутом кольце кораллового рифа с покрытым пальмами островом по левую сторону.

— Отыскал это местечко пару месяцев назад, — объяснил Гонг. — Ага, бросай эти пустышки за борт, у нас каждая унция веса на счету, — он швырнул свою жестянку в чистую воду лагуны и Лоренс последовал его примеру.

— Не верь, что это место обозначено на карте. Это хорошая гавань. Слишком мелкая для транспортников, а нам в самый раз. Мисс Картландт, вы можете вынести корзину с провизией ещё раз. Нам стоит ещё слегка подзаправиться. Выбирай первым, парень, ты проспал завтрак.

Лоренс вгрызся в сухой сэндвич. Даже чёрствый, он был лучшей едой за все эти прошедшие дни. Поднимался лёгкий ветерок. Гонг взглянул на небо и закрыл дверь поплотнее.

— Этот боковой ветер не внушает доверия. Лучше нам опять взлететь.

Они летели над покрытым солнечными бликами морем. Полёт белых птиц, пересекших их путь, был направлен к покинутому ими безымянному островку.

Лоренс пробрался вперёд, чтобы прислониться к двери пилотской кабины. Он опёрся об неё одеревеневшими плечами, чтобы расслабить мускулы. Не принимая во внимание неудобство его положения, всё остальное как две капли воды походило на его прежние полёты. Он мог бы закрыть глаза и представить, что летит вместе с Питом, направляясь к аэродрому на Яве, где пулемётчики ПВО должны были толпой бежать на взлётно-посадочную полосу и гонять оттуда уток, когда самолёт заходит на посадку — всё очень по домашнему и странно невоинственно.

Теперь это поле, должно быть, покрыла сеть рваных воронок от бомб. Или же оно находилось в руках врагов. Юноша понадеялся, что утки по-прежнему не склонны к сотрудничеству. И кто будет сидеть теперь за его столом в старом доме в Батавии? Сейчас вся жизнь стала бесконечной чередой сборов и уходов — или уходов, когда нет времени на сборы. Что ему удалось унести с собой на этот раз? Он занялся инвентаризацией.

Винтовка, которую он нёс с собой с самой Сапабании. Пояс с патронами и фляжкой. А в поясе для денег — всё, что осталось от наличности, его паспорт и другие бумаги. Да ещё драные остатки полевой формы. Не слишком впечатляющий список имущества, подумал он. Можно предположить, что лицо его весьма далеко от чистого, а пальцы сообщили, что не мешало бы побриться. Тут он уловил пристальный взгляд Карлы.

— Интересно, юффру, сильно я похож на разбойника с большой дороги?

Девушка засмеялась.

— Скорее на романтичного викторианского разбойника, чем на грабителя, минхеер. Но мы тут все не представляем собой пример элегантности. Взять хотя бы мой собственный наряд. Надеюсь, что нам дадут возможность переодеться, прежде чем пригласят на какую-нибудь вечеринку.

На подоле её хлопчатобумажного платья зияла длинная прореха, неумело залатанная на скорую руку. Волосы она повязала местным платком из яркого батика, а лицо было откровенно грязным. Ноги без чулок были втиснуты в плетёные травяные сандалии.

— У меня даже пудры нет, чтобы привести лицо в порядок, — пожаловалась ему девушка, — а худшего для женщины и не придумаешь. Насколько я могу судить, это ситуация типа: «Не смейте смотреть сейчас — я пугало!» Мистер Гонг наш единственный респектабельный представитель. Мы заставим его выйти из самолёта первым — для поднятия духа.

— О'кей, мисс Картландт, — засмеялся пилот. — Но вам не придётся потратить много времени, чтобы привести себя в порядок. Эти анцаки — отличные ребята. Надеюсь, что мы по дороге не встретимся с джапами.

Земли по-прежнему не было видно. Только море на многие мили вокруг — сплошные переливы голубого, зелёного и бирюзового.

— Смотрите-ка! Нет, чуть левее! — указал Гонг и остальные посмотрели в ту сторону.

Сразу под поверхностью воды, искажавшей её очертания, пряталась тонкая тёмная полоска. Но это не было похоже на малька в пруду.

— Это подлодка! Не ясно только чья — наша или их. В этих водах могут рыскать и те и другие. Нам лучше спрятаться вон за той кучей облаков. Сейчас не время для глупостей. Возможно, что это джапы.

— Но что она может нам сделать? — удивлённо спросила Карла. Тут она заметила быстрый обмен взглядами между пилотом и Лоренсом. — О, понятно. Радио. Они могут передать сообщение о нас.

— Думаю, нет, — Лоренс вмешался, как он надеялся, с непререкаемой твёрдостью. — Мы для них, как вы американцы выражаетесь, мелкая сошка. Они не станут так волноваться из-за нас, как переживали бы из-за бомбардировщика. У них нет причин для охоты на безоружный коммерческий самолёт.

— Откуда вы знаете так много американских выражений, минхеер Ван Норрис? — спросила девушка, когда дымка облаков окутала самолёт. — Вы когда-нибудь бывали в Америке?

— Пожалуйста, — улыбнулся он сквозь подсыхающую грязь и потёки машинного масла, — для друзей у меня есть имя. Почему я всегда должен быть «минхеер»? Нет, я никогда не бывал в вашей замечательной стране, но у меня в Америке есть друг, который мне её подробно описывал. Так что мне даже иногда кажется, что я там бывал. Вы говорили, что посещали Нью-Йорк и Радио-Сити, верно? Лоренс мне много о них рассказывал.

— Да… Отличное место, — с энтузиазмом вмешался Гонг. — Самое грандиозное шоу из всех, что я когда-либо видел. И Таймс-Сквер, и Баттери, и всё остальное. Ты должен это увидеть своими глазами, парень.

— Возможно, так оно и будет, — добавила Карла.

Лоренс пожал плечами.

— Сейчас никто не может сказать, где он будет через год, даже через месяц или неделю.

— В этом что-то есть, парень, — бодро согласился Гонг. — Три месяца назад я торговал с пристани в Чайнатауне во Фриско и тратил лишние деньги, набирая лётные часы. А сейчас посмотрите на меня — гоняю частную маршрутку с Явы в Австралию. А если удача мне не изменит, скоро я буду гонять джапов в небе над Чунгкингом. Вы очень близко к этой войне, — повторил он утверждение сержанта.

— Что это вон там? На птицу не похоже, — Карла указала на чёрное пятнышко, быстро увеличивающееся за облачным полем.

— Конечно, нет! — мягкий юный рот Гонга неожиданно сложился в твёрдую линию. — Это Зеро!

— Что мы можем сделать? — Лоренс увидел, что ладони Карлы, свободно лежавшие на коленях, конвульсивно сжались.

— Поиграть в пятнашки! — Гонг потянул полукруг штурвала к животу. Самолёт ринулся в облачное морс, окунувшись в плотный туман. Они вышли уже над слоем облачности. — Он постарается сесть нам на хвост, — пробормотал пилот себе под нос. — А потом пришибёт нас, стоит ему только захотеть.

— А нельзя его обхитрить?

Косой взгляд, брошенный Гонгом, сверкал презрением, пока он не увидел, что Лоренс наблюдает за Карлой.

— Можно попытаться сделать что-нибудь. Ему же надо следить за расходом горючего, он довольно далеко забрался для сухопутного самолёта. Вот он, опять появился, смываемся!

Они вернулись под сомнительную защиту облака едва ли не раньше, чем Гонг закончил фразу.

— Далеко ещё до Австралии? — спросила Карла. Она смотрела прямо перед собой, весёлый изгиб её губ превратился в тонкую линию.

— Слишком далеко для нашего спокойствия. И до любого другого места, от которого нам была бы хоть какая-то польза. Впереди по курсу ничего, кроме пустыни, а это не то место, куда стоило бы направляться.

Некоторое время казалось, что Зеро лениво удовлетворяется предложенной ими игрой в прятки, или маневры Гонга и в самом деле привели противника в замешательство. Действительно, в эти стремительные мгновения китаец показал себя классным пилотом. Его повороты, развороты, искусное использование каждого облачка на небе поражали Лоренса.

— Либо эта птичка очень, очень глупая, во что я не верю — глупые курицы не летают на Зеро, — либо у него кончились боеприпасы или мало горючего. Он мог бы сбить нас в любой момент за последние пять минут.

— Может, он не решается нападать на гражданский самолёт? — предположила Карла.

Лоренц подумал, что этот вопрос порождён скорее надеждой, нежели здравым смыслом.

— Ну, так всегда в первый раз, — согласился Гонг — но я бы чувствовал себя куда лучше, если бы знал, что у него в пулемётах.

— Это не земля? — Карла указала на тёмную линию на горизонте.

— Да, это Австралия. Теперь мы повернём на запад, чтобы добраться до Дарвина. До которого, похоже, не доберёмся!

Его голос сорвался — Зеро покончил с игрой и теперь пикировал точнёхонько на них.

— Сможешь сесть? — вскрикнул Лоренс.

Едва последнее слово слетело с его губ, как правый мотор заглох, и клубы маслянистого, жирного дыма повалили на них.

— Таки попал! — ругнулся Гонг — С таким грузом я не смогу дотянуть на одном моторе. Постараюсь совершить вынужденную посадку. Привяжитесь! — велел он Карле — А вы, — бросил он через плечо Лоренсу, — держитесь. Садиться будем тяжело, если я вообще смогу это сделать!

И Гонг начал свою последнюю отчаянную битву за спасение самолёта. В течение бесконечного промежутка времени они пикировали к земле. Даже Зеро был позабыт, когда они увидели, что береговая линия превращается в жёлтый твердый утёс и земля стремительно надвигается на них. И вот, в последнем невыносимом всплеске грохота и перегрузки, Гонг совершил посадку.

Лоренс лежал на боку, придавленный к стене кабины одной из связок груза. Он сглотнул и почувствовал липкую сладость крови, наполнявшей рот и стекавшей по подбородку. Попытка пошевелиться была столь же инстинктивной, как и попытка открыть глаза и проглотить жидкость, продолжавшую заполнять его рот. Но он был надёжно придавлен грузом и абсолютно беспомощен.

Но уже через пару мгновений сплошной паники это, казалось, больше не имело никакого значения. Когда он открыл глаза и попытался поднять голову, смятые стены салона завертелись вокруг него.

Когда он снова очнулся, повсюду вокруг него был свет и воздух. Он лежал на спине в тени, отбрасываемой покосившимся крылом, голову подпирало свёрнутое пальто. Гонг сидел рядышком на коленях, наклонив голову, пока Карла затягивала повязку у него на лбу. Красноватые пятна украсили спереди подол её платья, а глубокая царапина, покрытая подсыхающей кровью, перечеркивала её скулу.

— Это всё чепуха! — пилот потроган повязку, когда она закончила. — Спасибо, мисс Картландт. Если этот — этот… — он сглотнул и продолжил более сдержанно, — джап опять вернётся, может, я смогу разглядеть достаточно, чтобы попасть в него из винтовки!

— Из чего? — голос Лоренса зарождался в глотке как обычно сильным и глубоким, но, достигнув губ, оказался едва ли громче обычного сиплого шёпота.

— Ох! — Карла подбежала и опустилась на колени рядом с ним. Гонг подошёл следом и рот его растянулся в то, что он хотел бы выдать за ободряющую улыбку.

— Итак, вы снова в рядах живых, — начал было пилот, когда Лоренс перебил его:

— Каков ущерб?

Гонг пожал плечами.

— Старушка больше ни на что не годится — абсолютно. У меня пробита голова и общая контузия. С мисс Картландт ничего не случилось, а…

— А я? — подстегнул его Лоренс, в отчаянном требовании впившись в чёрные глаза Гонга. — Предлагаю сказать правду — сейчас нет времени…

— Подсластить пилюлю? Что ж, это только на пользу. Вас прихлопнуло, когда мы плюхнулись. Один из тюков оборвал растяжки и свалился на вас. Насколько мы смогли выяснить, по меньшей мере сломана нога и…

Карла протестующе затрясла головой.

— Всё не так уж страшно, Лоренс. Множество людей ломали себе ноги.

Боль пока ещё сидела глубоко внутри смутным беспокоящим ощущением. Фактически он ощущал ошеломляющую отстранённость, как будто настоящий Лоренс Ван Норрис отступил от этого изломанного тела, распростёртого под крылом разбитого самолёта. И там он и должен оставаться, пока не ответит Карле. Потому что новый Лоренс боялся, отчаянно боялся того, что должен сделать, сделать таким образом, чтобы по крайней мере один из стоявших возле него не догадался, чего это ему стоит.

— Это пустыня, — начал он и снова посмотрел в глаза Гонгу. — Я так понимаю, что провизии у нас маловато, — он должен был удержать голову, должен! Бороться, чтобы не дать волне общей слабости, снова накатывающей на него, захлестнуть разум. — Я слышал, что на побережье попадаются миссионерские станции. Если вы пойдёте вдоль береговой линии, то доберётесь до одной из них. Нас никто не ждал и искать не будут.

Пусть они идут, пусть уйдут побыстрее. Прежде чем он потеряет всякий контроль над собой и начнёт стонать. Это будет непростительно — тогда они не захотят оставить его здесь одного! Только бы ему удержать это за сломанными зубами до тех пор, пока они не окажутся достаточно далеко.

— Но вы… — Карла вполне способна заставить его потерять самообладание. Даже эти произнесённые два слова значительно усложняли дело. Неужели Гонг не понимает? Неужели он не может просто уйти и забрать её с собой?

— Вы сможете послать мне помощь из миссии, — как это хорошо сказано, веский аргумент, способный отвлечь их внимание. — Неужели вы не видите, что мой единственный шанс выжить в том, что вы скорее туда доберётесь.

Но Карла не поднималась. И Гонг не делал попыток поторопить девушку. Она опять заговорила:

— Пусть Гонг пойдёт. Я выдохлась. Я свалюсь, не пройдя и мили, и тогда стану лишь обузой для него. В одиночку он сможет дойти и привести помощь.

— Вы должны забрать её с собой, — Лоренс приподнялся на локте, обращаясь непосредственно к китайцу.

— Ничего подобного он не сделает. А вы ложитесь. Слава богу, у меня хватило здравого смысла высидеть все эти курсы по оказанию первой помощи. Кое-что мне в голову вдолбили. Неужели вы не понимаете, что ваша история про миссию может оказаться правдой? Мы не можем отбрасывать такую возможность. Гонг сейчас самый сильный из нас. У него хорошие шансы найти помощь.

— Я кое-что знаю об этой части страны, — добавил пилот.

Он развернул карту на валуне и высчитывал расстояние от одной карандашной отметки до другой.

— Миссия примерно в двадцати милях отсюда. Я буду придерживаться побережья вот до этих пор, — он сделал ещё одну пометку на карте, — потом возьму направление по компасу. Потом…

Его слова растворились в гуле, заполнившем сознание Лоренса. Но юноша отчаянно уцепился за одну мысль — он не будет один. Он сделал всё от него зависящее и ничего больше не мог поделать. Он не будет лежать и наблюдать за их уходом. И появился проблеск надежды. Он не видел, как Гонг вскинул на плечо крохотный мешок с провизией и двинулся в необъятную дикую пустыню. И не видел, как Карла неподвижно сидела, наблюдая за его уходом, лишь однажды подняв руку в ободряющем жесте, прежде чем Гонг скрылся из виду.

«… Гонгу не сладко пришлось в пустыне. Скалы, на которые он не мог взобраться, вынудили его удалиться от побережья. Он заблудился. Но через два дня его нашли местные следопыты и доставили в миссию. Так что помощь всё-таки пришла, хотя я об этом ничего не помню.

Карла какое-то время проболела в доме отдыха. Сейчас она уехала к отцу. Всем нам там было очень хорошо. Для нашего удобства и удовольствия было сделано всё что можно.

Но всё, о чём я могу думать теперь, это вернуться — как уже сделал Гонг, улетев на бомбардировщике в Индию. Прошлой ночью в новостях, передаваемых здесь по радио, говорили о последнем сообщении, полученном с Явы. Это было:

«Мы разбиты. Встретимся в лучшие времена. Да здравствует Королева!»

Может, эти лучшие времена скоро наступят. Такая возможность не исключена, пока такие люди как Де Витт, Хейс, Гонг и ваш генерал Макартур желают этого и работают вместе ради этого.

Здесь я должен закончить, потому что слышу звуки из коридора, означающие, что сестра несёт ужин. У неё сразу испортится настроение, если она застанет меня с карандашом и бумагой. Даже Пит, который расположился неподалёку и часто меня навещает, пугается её голоса!

Спокойной ночи и до скорого свидания, мой добрый американский друг!

Лоренс Ван Норрис».

«Где-то в Соединённых Штатах.

21 апреля 1942 г.

Дорогой Лоренс!

Это написано в поезде где-то между вашим великим городом Нью-Йорком и канадской границей. Мне так жаль, что мы не смогли встретиться во время моего пребывания в вашей стране, но дела приобрели большую срочность.

У меня появился шанс и я наконец-то ухожу на войну! Мою работу может сделать только один человек. И этого человека зовут Лоренсом Ван Норрисом. Мне это до сих пор кажется странным. Когда всего одна фраза Пита заставила меня это понять…»

Глава 9

Страна сияющих огней

«… затем я вспомнил, что на всём этом пространстве пустынного моря нет других христиан, чтобы воспринять благоприятный бриз как дар нашего Господа Бога…»

Лоренс позволил тому, переплетённому в телячью кожу, съехать ниже уровня глаз. Конечно, сейчас никто не смог бы назвать Тихий океан «пустынным морем», независимо от того, каким он показался отчаянному торговцу специями в 1593 году. Он мог увидеть один, два, четыре, пять грузовозов, даже не поворачивая головы. И сторожевой эсминец периодически совершал обход каравана.

— Опять читаем? Определённо, ты за это время почти исчерпал корабельную библиотеку. Что у тебя на этот раз?

Рука Пита протянулась у него над плечом, чтобы сгрести книгу.

— «Правдивое и точное описание путешествий Гуго Зун дер Бега, капитана-навигатора, в морях Восточных Индий, и о чудесных диковинах, найденных им там». О чудесных диковинах… — Пит спрыгнул на край люка рядом с креслом Лоренса. — Держу пари, мы могли бы показать ему кое-какие чудесные диковины, каких он тогда не видел.

Лоренс передвинул ноющую ногу. Эта мерно пульсирующая боль стала уже такой неотъемлемой его частью, что без неё он будет чувствовать себя каким-то незавершённым. Точно так же юноша уже не понимал толком, каково это ходить свободным шагом, а не прихрамывать.

— Вроде подводных лодок и пикирующих бомбардировщиков… — прокомментировал он.

Пит полистал страницы, задерживаясь то и дело, чтобы разобрать строчку-другую чёрных букв, отпечатанных в семнадцатом веке.

— Не думаю, — продолжал Лоренс, — что мы могли бы на самом деле его этим удивить. У него был раскованный ум, у этого парня. Почитай, что он пишет о специфических трапезных обычаях даяков — если сможешь переварить эти свидетельства очевидца. После пары лет, проведённых в поисках наугад в этом районе мира, будучи первым европейцем, увидевшим большую его часть, он мог бы воспринять любое зрелище или рассказ без недоверия. И всё ради четверти бушеля, или около того, перца, представляешь!

— Сегодня такое проделывают ради галлона, или около того, нефти, — Пит закрыл книгу. — Иные времена, другие ценности. Нынче вы не можете быть действительно заинтересованным в чём-либо, кроме этих ваших цветных бумаг, а некий китаец видит благосостояние и борется за него на квадратах рисовых полей. Возможно, он и есть тот, кто обнаружил истинное благосостояние. Пища — это богатство, производить пищу — значит богатеть, страна, где производится пища, — богата. И в этой войне именно продовольствие определяет масштабы. Хлеб всегда имеет преимущество перед снарядами. Вот почему твой искатель перца был в какой-то степени прав.

Лоренс наблюдал за волнами, расходящимися от острого носа ближайшего транспорта. Высоко стоявшее горячее солнце ещё не запустило свои любопытные пальцы в этот клочок тени на палубе. Бриз трепал им волосы и раздувал открытые вороты рубашек.

— Завтра, как раз в это время, если повезёт, увидим землю, — проговорил Пит. — Наши жёлтые друзья, должно быть, потеряли свою хватку. У нас не было ни одной подлодочной тревоги за всю дорогу.

— Если они знают, какой шанс упустили, тогда прямо сейчас, должно быть, точат эти свои длинные зубы, которые им всегда пририсовывают карикатуристы, — ухмыльнулся Лоренс. — Капитан Пит Ван Норрис и его ВВС…

— Что от них осталось! — от клювастого носа Пита до его плотно сжатых губ тянулись глубокие линии, которых не было ещё два месяца назад. А на коричневом, как дубовая кора, лбу розовела отметина от пули. И солнце высвечивало серебряные блики у него в волосах.

— Если бы мы только могли встретить их самолётами! — его пальцы выстукивали неровный ритм по обрезу «Путешествий Зун дер Бега». — Если бы мы только смогли удержаться в воздухе! У нас были люди, если только…

— У тебя всё ещё есть люди, — напомнил ему Лоренс.

— И вы на пути к самолётам. У вас всё в порядке…

Но он, Лоренс Ван Норрис, хотелось закричать юноше, уже никогда не будет в порядке. Он никогда не сядет в один из этих самолётов, не познает высшего наслаждения от чувства покорности машины его рукам в воздухе. Так же как никогда не перебросит через плечо винтовку и не будет маршировать в строю с другими солдатами. Война продолжается для Пита и для тех двадцати пяти, что плывут из Австралии под его командой — так же как и для строевиков Де Витта на полях Австралии, для Сунга в небе над Моресби, для Гонга в Гунгкине, для Вима Смитса и Ху Шаня, играющих каждый в свою смертельную игру на вражеских территориях. Но для него война закончилась на полоске прибрежной пустыни. Теперь он лишь бесполезный багаж, несмотря на все прекрасные речи Пита об его необходимости. Что он делает на этом транспорте, идущем в Америку? Вместо него можно было бы отправить ещё одного лётчика.

Только, здесь Пит был прав, не было этого другого. Не сейчас. Слишком многие погибли, сгинули в море и джунглях, ушли во вспышке утолённой мести, как тот парень, что обрушил свой подбитый бомбардировщик на палубу вражеского транспорта.

— Интересно, что бы йонхеер подумал об этом? — Пит зажёг сигарету. — Не много же осталось теперь от его мира. Или от…

— Норрисов, — добавил Лоренс. — Во всяком случае, у тебя есть дело. Но, честно, Пит, ты должен признать, что я бесполезен. Покалеченный торговец драгоценностями не принесёт много пользы этому рынку… Какое сегодня число? — Лоренс подался вперёд в кресле и его вопрос выстрелил как приказ. — Какое число?

— Третье апреля 1942 года, — машинально ответил Пит. — Но что…

— Третье апреля 1942 года — пятнадцатое мая 1942 года, — медленно повторил Лоренс. — И там Смитс, конечно, там Вим Смитс.

— Что? — Пит почувствовал, что в эти секунды что-то произошло.

Но Лоренс знал, что. Потому что он уловил на мгновение контуры грядущих событий. Впервые за последние месяцы он почувствовал что-то, похожее на счастье. Это, должно быть, было знакомо йонхееру, когда он сидел недвижим в своём кресле и отдавал приказы, изменяющие жизненные пути людей за полмира от него. Но он, Лоренс, будет в большей степени участником событий, чем был йонхеер. Поскольку, как отметил Пит, у него всё ещё есть ноги и он может на них удержаться, пусть даже и спотыкаясь время от времени.

Оставим Питу его самолёты и обучение пилотов. У него же будут Цветы Апельсина и могущество, которое они принесут своему владельцу! В следующем месяце, мае 1942, он раздобудет это могущество.

— Ты что-то замышляешь! — обвиняющим тоном произнёс Пит. — Что?

— Кучу всякой всячины! — Лоренс жадно смаковал свой маленький триумф. Все эти последние недели Пит опекал его, навещал, глядя на него, как на калеку, часть военных потерь, которые следовало предусмотреть. Но Пит, при всём своём уме, своей силе, не может добраться до того маленького сейфа, повернуть диск замка и извлечь спрятанную удачу, которая, будучи наложена на масштабы войны, способна повернуть будущее в направлении благосклонности к Нидерландам. Пит может многое, но не это!

— Я собираюсь домой, — проговорил он медленно, — домой, в имение Норрисов.

— Что?

Он полностью завладел вниманием Пита, фактически, его кузен уставился на юношу так, будто увидел перед собой бредящего лунатика.

— Ты упомянул ресурсы Дома. Это была твоя идея, вспомни, — засмеялся Лоренс. — Что ж, по крайней мере одно сокровище у нас сохранилось, и я единственный, кто может наложить на него руку. Так что я пойду и получу его.

И он в двух словах поведал брату историю Цветов Апельсина и их нынешнего тайного местонахождения.

— Хотелось бы, чтобы это было сделано…

— Хотелось бы! — Лоренс уставился на своего кузена.

— Но разве я не сказал тебе, что это будет сделано? Нет, у меня не солнечный удар и не белая горячка. Есть способы пробраться в Нидерланды, так же, как я выбрался оттуда. Я пока не знаю какие, но выясню. Если Вим Смитс ещё жив, проблем не будет. В Лондоне имеется местечко, где я могу оставить ему сообщение. И тогда… — он пожал плечами, — всё будет следовать согласно заведённому порядку для такого рода дел. Однажды я доберусь до имения и добуду Цветы; вывезти же их из страны будет довольно легко. Подумай, что их ценность означает для нас!

— Ничего нельзя сделать так легко, как тебе кажется. И наци всегда настороже, чтобы поймать любого, играющего в подобные игры. Может, они уже вышли на след Цветов и только и ждут от нас каких-нибудь действий? Вся идея нелепа. Власти просто не позволят тебе отправиться в Англию, не говоря уже о том, чтобы помочь перебраться в Голландию…

— Нет? Тогда ты должен убедить их, Пит. Потому что если ты этого не сделаешь, то мне придётся совершить опасное путешествие зайцем — или предпринять ещё что-нибудь, столь же неприятное. Видишь ли, твоё одобрение или неодобрение очень мало значат для меня. Йонхеер однажды посоветовал тебе заниматься своими самолётами и оставить дела Дома в моих руках. А он всегда славился умением подбирать подходящих для работы людей. Так что я отправлюсь за Цветами пятнадцатого мая 1942 года.

— Ты сошёл с ума! — в голосе Пита звучала вера в это утверждение. — Я и не собирался с тобой спорить, — он бросил книгу на колени Лоренса и поднялся на ноги. — Оставляю тебя, чтобы дать возможность образумиться.

Но Лоренс из-под опущенных век заметил, что походка Пита была не столь уж уверенной, когда он повернулся уходить. Мысль была посеяна в коротко остриженной голове его кузена. И он знал, что каким-нибудь образом доберётся до Лондона и затем отправится дальше, к тому, что осталось от старого дома, виденного им в последний раз объятым пламенем на фоне вечернего неба. Это будет его игра, и сыграет он в неё со всем присущим ему искусством.

Сцепив руки на толстом фолианте Зун дер Бега, он откинулся в длинном кресле. Над головой чайка вовсю копировала тактику пикирующего бомбардировщика, а за серым Каналом будут другие чайки, которых он снова увидит. Надо только составить планы настолько продуманные, чтобы у Пита не возникало вопросов.

Лоренс заметил, забавляясь про себя и слегка удивляясь этому знаку быстрой победы, что Пит избегал его на протяжении нескольких последующих дней. Во всяком случае, он всегда оказывался очень занят тем или иным делом всякий раз, когда, казалось, появлялась возможность поговорить наедине. Хотя Лоренс должен был признать, что у брата действительно появилась масса всяких забот по прибытии в американский порт.

Они провели долгие часы, продираясь сквозь волокиту чиновников, пересаживаясь с автобуса на поезд. Лоренс подумал, что первый день в Соединённых Штатах оставит в его сознании только беспорядочную путаницу путешествия. Столько новых впечатлений обрушилось на его глаза и уши. Но несмотря на затемнения и сразу бросающуюся в глаза массу людей в форме, война была далеко отсюда.

И когда поезд покатил в глубь огромной страны, юноша обнаружил в себе недоумение. Что было реальностью, а что сном? Это комфортабельное мерное движение через невозмутимую страну чем-то напоминало поход через влажные джунгли Суматры. Только тут была страна, где Ганеша, конечно, твёрдо стоял на своём широком основании и не боялся переворачивания.

А потом они вышли из зоны затемнения. И здесь наконец-то увидели то, что давно стало для них лишь смутным воспоминанием — города, сверкающие огнями, безбоязненно открывающие себя взорам под мирным небом. Для Лоренса это было самым удивительным зрелищем. И весь остаток жизни он вспоминал лежащую к западу страну, как Страну Сверкающих Огней.

— Только подумать, — Дирк Хейтс перегнулся через юношу и ткнул пальцем в широкое окно пульмановского вагона. — Сегодня один солдат сказал мне, что вдоль северной границы у них нет пограничных застав, ни одной. Потому что у них не было войн с их северным соседом. Что бы мы могли только сделать, если бы нам не приходилось постоянно охранять наши рубежи?

— Это, — ответил суб-лейтенант Кип Ворст с высоты огромной мудрости своих двадцати лет, — от того, что они обе богаты, понимаете. Поэтому им ничего друг от друга не надо. Помните, что произошло на станции? Сигареты, которые они нам дали, тот сладкий шоколад и иллюстрированные журналы. Такие дорогие вещи и они отдали их путникам!

Лоренс покачал головой.

— Не все американцы богаты. Но для тех, кто им нравится, они всегда открывают свои сердца и кошельки. И они всегда дружелюбны…

— Точно, — Дирк энергично кивнул. — Они такие. Капитан тут как-то сказал, что мы приглашены пообедать с некоторыми американскими семьями, если пожелаем. Я сказал, что пошёл бы — хотя не очень хорошо говорю по-английски, — потому что Марта хотела бы услышать о том, как они здесь живут, эти американские девушки. Моя Марта, — он лучезарно улыбнулся своим слушателям, — она всегда интересовалась, как живут другие народы. Иногда я прошу её написать книгу об этом.

Так что я беру свою бумажку с написанным на ней адресом этих милых американцев. И показываю её водителю такси. Он говорит: «Верное дело, парень, я доставлю тебя». А потом, когда мы подъехали к дому, он спросил: «Ты один из тех датчан, что приехали учиться в ВВС?»

А я говорю, что не датчанин, а голландец, и спрашиваю сколько должен заплатить. Он отвечает: «Забудь про это. Всё за счёт заведения». Потом он уезжает до того, как я успел спросить, что такое «за счёт заведения». Этого, — засмеялся Дирк, — я никогда не учил.

Когда я нажимаю маленькую кнопку дверного звонка, хорошенькая девушка вроде Марты, только с тёмными волосами, выходит и приглашает меня внутрь, всё время радостно болтая, хотя я не очень её понимаю. Потом появляются отец, мать и большой брат. Брат служит в американской армии. Он тоже ходит в лётную школу, но сейчас в увольнении. И у него много вопросов.

Потом мы едим, — Дирк перевёл взгляд на потолок вагона и шлёпнул по пряжке ремня. — С тех пор как покинул Гарлеем, я такой еды не пробовал. И всё было просто здорово! Потом мы играем в весёлые американские игры. Лётчик и его отец привезли меня в отель на своей машине. Вот, — от вытащил клочок бумажки из кармана кителя, — у меня здесь их имена и адрес. Они говорят, что я должен им написать и зайти в гости, если у меня будет ещё увольнительная. Они очень похожи на добрый народ Гарлеема. Такие свойские!

Лоренс вспомнил торопливое письмо, посланное им из порта. Лоренс-американец будет изрядно удивлён, узнав, что он сейчас в Америке. Возможно, если будет время, он сможет встретиться со своим другом, которого никогда не видел. Интересно, как далеко дом здешнего Лоренса от учебного аэродрома в штате Миссисипи, куда несёт их поезд? Огромные расстояния, воспринимаемые американцами как само собой разумеющееся, всё ещё изумляли его. Поездки за несколько сотен миль — это ничто в их представлении. Но, возможно, его партнёр по переписке не будет жить столь далеко. Если он сразу же ответил на письмо, то ответ уже должен дожидаться Лоренса в гарнизоне.

В гарнизоне… это было место, где Лоренс не собирался оставаться. Он с тихой улыбкой глядел в окно на высокие телеграфные столбы, скользящие мимо с гипнотической регулярностью. Пусть Пит избегает его и воображает, что Лоренс не понимает собственных слов. Капитану Ван Норрису довольно скоро предстоит выяснить, что прославленное упрямство йонхеера ещё не исчезло из семьи. И целеустремлённая решимость, правившая ювелирной империей в былые дни, поведёт другого Норриса к триумфу в нынешние.

Драгоценные камни — он всегда знал и воспринимал их как часть своей жизни. Ведь ему не было и пяти лет, когда его привели к йонхееру и посадили напротив, по другую сторону обтянутых бархатом лотков, подложив подушки, чтобы поднять мальчика на соответствующий уровень над краем стола. Он узнал скользкость неограненных алмазов, когда другие мальчишки ещё постигали тайну волчков, рассматривал высочайшего мастерства изделия йонхеера раньше, чем научился читать его письма.

Жемчуг из Аравийского залива, из Зондского пролива, лежащий россыпью. Опалы, рубины, изумруды, сапфиры, природное богатство Дальнего Востока. Йонхеер всегда презирал обычные алмазы, приходящие с рынка, тщательно регулируемого, чтобы поддерживать цену. Но совершенные рубины, неповреждённые изумруды, сапфиры чистейшей воды — обычные или исторические камни из легенд. Его дед ласкал их глазами и пальцами. Лоренс вполне мог представить себя опять в высокой сумрачной комнате. Тонкие, пожелтевшие пальцы передвигают осколки живого огня, а тихий голос рассказывает истории…

«Этот взят из уха бирманской королевы, когда пало королевство Тебау. Обрати внимание на глубину цвета, блеск. Это называется голубиная кровь. Лишь однажды в истории самоцветов был найден белый рубин. Эксперт, которому его показали, отказался верить собственным глазам. Так что он был продан за бесценок и потерян. Когда-нибудь покупатель найдёт то, что кажется странным кусочком хрусталя, в антикварном магазине — может, здесь, в Роттердаме, может, в Лондоне или Париже, и тогда мы опять увидим это чудо. Но запомни этот урок и не говори: „Этого не может быть, потому что не может быть никогда“. Для каждого открытия в мире был первый раз, для каждого действия — первое свершение».

— Для каждого действия — первое свершение…

— Простите? — вежливо спросил Дирк, и Лоренс понял, что повторил эти слова вслух.

— Ничего, — пояснил он, — всего лишь старая семейная поговорка, которую я должен повторить своему кузену. Это может помочь ему обратить свои мысли к опасному делу.

Любое действие в мире однажды совершалось впервые — хотя бы и такое, когда колченогий калека посмеет рискнуть сунуться в волчье логово. И, может быть, ещё и выбраться оттуда с куском волчьей добычи в руках! Пусть теперь Пит попробует остановить его!

Глава 10

Письма и ещё письма

— Так чем же настолько интересен этот американский сержант? — Дирк неустойчиво балансировал на подлокотнике бамбукового садового кресла. — Три дня вместе. Даже теперь ты убегаешь с ним, когда Кип приглашает нас испытать его новую машину, а американские девушки затеяли пикник. Они нас без конца спрашивают про бесстрашного мистера Ван Норриса…

Тщательно нацеленная диванная подушка не только заставила насмешника умолкнуть на мгновение, но и бросила его задом на весьма жёсткий пол клубной веранды.

— Прекрасный выстрел! — зааплодировал Кип Ворст.

— Как только ты пожелаешь стать моим бортовым стрелком, Лоренс, только скажи! Хлоп, прямо в середку, и ты его достал — да ещё так чисто!

— Это чисто? — вспылил Дирк, бережно проверяя целостность своей персоны. — Во мне полно заноз! Нет, Лоренс, после этого мы не хотим видеть тебя рядом. Ты слишком грубо играешь! Я теперь с неделю не смогу даже сидеть. И тему ты не сменишь. Почему вы уходите с этим сержантом каждый день пополудни?

Лоренс опорожнил бутылку коки себе в стакан.

— Я хожу в школу.

— В школу? — заинтересовались собеседники. — Но что за школа? Где?

— Я учусь ходить.

Он заметил поспешный взгляд Дирка на его ногу, так же как и попытки Кипа не смотреть туда вообще.

— Чарльз Кована…

— Чарльз — кто? Это не похоже на американское имя.

— Самое натуральное американское. Этот сержант — чистокровный индеец сиу.

— Индеец! Но он выглядит так же, как ты или я! — возразил Дирк. — У индейцев длинные носы и раскрашенные лица и… и… я точно говорю вам, я знаю, я видел их много раз в американском кино!

— Уж к этому-то времени, Дирк, — засмеялся Лоренс, — тебе следовало бы уяснить, что американская жизнь вовсе не похожа на их кино. Прошло много лет с тех пор, как индейцы носили боевую раскраску и украшения из перьев. Теперь кое-где в армии служат коммандос, обученные, как сержант Кована. Но сейчас он уже занимается в стрелковой школе. А вот, — он посмотрел на гравийную дорожку, — идёт Сиболт с почтой.

Этого магического слова оказалось достаточно, чтобы вымести все мысли об индейцах из голов его друзей. Ему не хотелось объяснять всю подноготную этих послеобеденных уроков. Даже человек, полностью владеющий своими мышцами, может обнаружить, что они устали. А Лоренс знал, что его мускулы почти полностью истощены. Но у него оставалось так мало времени, и сержант знал столько такого, что могло означать жизнь или смерть за морем — как ходить, не издавая звуков, как ползти невидимым, пользуясь каждым клочком прикрытия, и даже как заставить человека замолчать — захват — поворот!

Он может носить ярлык «калеки», но он не будет совершенно беспомощным. Как говорил Пит, два глаза, две руки, две ноги, всё в хорошем рабочем состоянии — это то, за что можно быть благодарным. И теперь он учился их использовать так, как никогда не стремился использовать раньше.

— Одно для тебя, Лоренс. Нет, два. И кто же эта прекрасная леди? — Дирк держал бледно-серый конверт как раз вне досягаемости, пока Лоренс внезапно не вырвал свою собственность. Он прочёл обратный адрес на тыльной стороне и затем кивнул.

— Она леди и прекрасная. В этом ты прав, Дирк.

Но, к разочарованию остальных, он сразу засунул нераспечатанное послание в карман рубашки и вскрыл другое письмо. Оно было проштемпелёвано в городе Лоренса, но он не узнал почерк. Его глаза быстро пробежали по строчкам.

«… так жаль, что ваше письмо не пришло сюда днём раньше, потому что я поняла по штемпелю, что вы наконец-то достигли нашей страны и теперь в безопасности. Но Лоренс уже отбыл в лагерь. Я переслала ему письмо. Если вы окажетесь поблизости от Фрипорта, пожалуйста, не колеблясь приходите к нам. Мы обидимся, если вы этого не сделаете. После всех этих лет дружбы между вами и моим сыном, я чувствую, будто хорошо знаю вас.

Я уверена, что вашему кузену мистеру Ван Остеру, приезжавшему увидеться с Лоренсом в прошлом месяце, удастся в конце концов связаться с вами. Он был так разочарован, когда мы не смогли снабдить его вашим нынешним адресом или дать какой-нибудь ключ к вашему местонахождению».

«Вашему кузену мистеру Ван Остеру». Да, действительно, так и сказано. Он прочитал абзац дважды. Кто такой Ван Остер и почему он пытался добраться до Лоренса через американского Лоренса? Надо сразу написать Лоренсу — да, вот его армейский адрес в конце страницы. Но кто такой Ван Остер?

Было уже около двенадцати, вскоре Пит должен был вернуться на ланч. Может, у него найдётся какой-нибудь ключ к таинственному Ван Остеру. Насколько Лоренс помнил, у них вроде бы не было родственников с таким именем. Но он не был знатоком фамильного древа. А жизнь с йонхеером отгородила его от большинства контактов со своим собственным поколением. С осиротевшим ребёнком в доме взрослых обращались в основном как со взрослым — и то когда он не был совершенно без присмотра. Ван Остер мог, вероятно, быть кузеном, о котором он никогда не слышал. В конце концов, юноша не мог вообще припомнить, чтобы йонхеер когда-либо обсуждал с ним семейные дела. Но Пит мог бы знать.

К сожалению, Пит был уже глубоко погружён в профессиональную беседу с американцем, носившим крылышки и серебряные капитанские нашивки. Так что роль Лоренса свелась к тому, чтобы сидеть тихо и делать вид, что он осмысленно прислушивается к потоку технических подробностей, в котором мало что понимал. Капитан никак не желал оторваться от разговора до тех пор, пока от десерта не остались только воспоминания. А потом Пит объявил, что у него времени только на одну сигарету, прежде чем он отправится обратно на аэродром.

Лоренс бросился в атаку.

— Ты знаешь какого-нибудь Ван Остера?

— Ван Остера? — Пит сделал такой вид, будто лихорадочно копается в памяти. — Ван Остер звучит знакомо, но я не могу даже определить, кому принадлежит это имя. Он один из нас?

— Не здесь, нет. Я узнал о нём сегодня. Он прибыл из дома.

— Ван Остер. Странно, я должен был бы знать это имя. Если я смогу припомнить, то сразу же тебе скажу. А ты ответил на то письмо Крюбера?

Лоренс улыбался и двигал по столику солонку с видом человека, двигающего пешку на шахматной доске.

— Я могу отправиться в Нью-Йорк посмотреть на дело ближе к концу месяца.

— Прекрасно, прекрасно! — Пит повёл плечами, как будто с них свалилась какая-то тяжесть. — В любом случае, поезжай. Это отличная возможность проявить себя и, может быть, в ней твой шанс. Отправляйся, как только захочешь. Увидимся позже.

Лоренс понаблюдал, как брат выходил из двери и спускался к ангарам. Последнее время Пит обычно витал в облаках. Но всё равно было довольно странно, что почти подозрительное согласие Лоренса насчёт дела Крюбера не вызвало у Пита никаких сомнений. Пусть продолжает думать, что его беспокойный молодой кузен уже на пути к Нью-Йорку, чтобы занять крохотную должность в знаменитой ювелирной фирме. Бесполезно объяснять сейчас, что учтивое письмо с отказом уже в почтовом ящике, как и другое письмо в некий адрес в Нью-Йорке, в результате которого состоится куда более важная встреча.

Фактически, не было никаких причин посвящать Пита в истинное положение вещей, пока всё не будет подготовлено и Лоренс не отправится в путь. Однако, странное дело с этим Ван Остером. Имя занозой засело в мозгу. Юноша гораздо сильнее, чем Пит, чувствовал, что существует весомая причина для того, чтобы вспомнить это имя и человека, носившего его. Что ж, лучше всего написать Лоренсу и получить полный отчёт об этой беседе от него самого.

Но это письмо так и не было написано, хотя он и собирался. И впоследствии его долго мучал вопрос: изменилось бы что-нибудь, если бы он написал и получил ответ до того, как покинул Соединённые Штаты. Не мог ли Лоренс рассказать ему что-нибудь, что изменило бы ход событий в старом подвале за несколько тысяч миль отсюда?

Но другое письмо изгнало Ван Остера из его мыслей. Оно низвело нового «кузена» до уровня одной из относительно маловажных вещей, не имеющих в данный момент никакого значения. В это послеполуденное время юноша читал огромной важности записку, ожидаемую им с тех самых пор, как он прибыл в Джексон. На половинке листа были напечатаны дата, час, адрес конторы и номер комнаты. По крайней мере, они сочли задуманное им достаточно важным для того, чтобы позволить ему первый ход.

И если он сделает этот ход, возврата назад не будет. Но это было именно то, чего он желал. Желал ещё с Роттердама, ещё с Сапабании, ещё с тех чёрных часов в австралийской пустыне. Этот клочок бумаги мог стать его свидетельством о призыве в армию, название которой никогда не упоминается, члены которой засекречены, офицеры которой — люди без лиц и личностей.

Весь мир знает о существовании подобной армии. И он однажды сделал несколько шагов по направлению к ней вместе с Вимом Смитсом. То была война в духе йонхеера, ум против ума, секретные силы против неприкрытого насилия. Как бы йонхеер наслаждался этими окольными атаками и отступлениями!

Лоренс сидел, наблюдая, как солнце опускается к западному краю горизонта. В небе всё ещё кружили самолёты, гул их моторов заполнял этот кусочек мира. Это один путь борьбы.

Он скатал записку в длинную бумажную трубочку. Чиркнув спичкой по столу, поднёс к бумаге пламя и наблюдал, как она сгорает до невесомого пепла. Он не забудет того, что в ней написано. Сейчас не было видимых причин уничтожать записку, но это послужит отличной тренировкой, чтобы поступать так в дальнейшем. Никаких отметок, никаких клочков, ничего забытого. Ничего, что даст возможность проследить его путь. Сержант Кавана показал ему, как управлять своим телом, своими же мыслями он должен распоряжаться сам.

Юноша сдул кусочки чёрного пепла. А потом засмеялся над собственной торжественностью. Игра в шпионов, ребячество — так однажды назвал это Лоренс? Здесь, оглядывая прокаченную землю Миссисипи, в стране, не затронутой войной, он почувствовал, что всё промелькнувшее в его мыслях внезапно показалось слегка наивным.

— Лоренс, Лоренс Ван Норрис! — Кип мчался к нему вместе с Дирком. — Мы получили пропуск, — он размахивал в воздухе клочком бумаги, — для посещения города. На этот раз ты не сможешь сказать, что слишком занят. Мы тебя похитим! Хватай его за руку, Дирк, а если он станет упираться — тащи!

Они отказались выслушать беспомощные протесты и закинули пленника в джип на пару чрезвычайно костлявых коленок и в объятия двух рук, сомкнувшихся вокруг его талии. Так что когда джип тронулся, он нёс двойной ряд пассажиров на заднем сидении, не считая висящих на обоих передних крыльях и подножке.

— Мы скажем, — голос Дирка пронзительно выделялся на общем фоне, — вот, смотрите, юные леди, наконец-то мы привезли его — таинственную личность из джунглей Суматры. И они сразу соберутся около…

— Заткнись! — грубо прервал его Лоренс. — Дайте мне только выбраться отсюда… — он безрезультатно извивался в осьминожьих объятиях своего пленителя. — У меня есть более важные дела, чем шляться по городу с вами — вы…

— Джентльмены, джентльмены! — Кип завопил, чтобы быть услышанным в хоре улюлюканья, последовавшего в ответ на тираду Лоренса. — С нами деловой человек, мы должны сохранять почтительное молчание, мы должны…

— Торт ему в морду! — заорали по меньшей мере три голоса. — И мы это сделаем. Погодите только, мистер Ван Норрис! И прибавь газу, Кип, мы хотим ещё застать яркие огни, пока этот пропуск действителен!

Лоренс надеялся, что «торт в морду» не является гвоздём программы вечерних развлечений. Возможно, если он сохранит полное молчание, они забудут об этом неприятном для него предложении. «Торт в морду» именно и означал приложение свежего торта, желательно мокрого и липкого, к физиономии какого-нибудь временно непопулярного индивида. Грязное дело, во всех отношениях.

Но теперь они пели студенческие песни со звонкими припевами, впервые прозвучавшие в университетских залах Лейдена или Ульбрехта, сентиментальные песни, которые они ревели с высокомерным пренебрежением к слащавым словам, и армейские песни, преимущественно неприличные. Дирк, имевший слух на новые мелодии, пел перенятые от американцев. Да и остальные достаточно наслушались радио, чтобы подхватить хотя бы часть куплета или припева.

Кип подвёл машину к бордюру на боковой улице.

— Все выходят, — объявил он. — И я возвращаюсь на аэродром не позже десяти, запомните. Если вы не будете здесь к этому времени, то потопаете пешком. Конечно, если эта машина выдержит столько же пассажиров на обратном пути. Никого больше подбирать в последнюю минуту не буду, так что не приводите других, пообещав им бесплатную езду.

Все быстро исчезли, кроме Дирка, державшего Лоренса за руку.

— Могу ли я осмелиться спросить, куда мы идём? — поинтересовался Лоренс, как он надеялся, с надлежащей кротостью.

— Можешь. А вот отвечу я или нет — это другой вопрос. А теперь, мужики, вперед!

Кип, со своим обычным незаметным тактом, укоротил свой обыкновенно широкий шаг, подстроившись под походку Лоренса.

— По правде говоря, — вмешался Дирк с другой стороны, — мы приехали сюда по делу.

— По делу?

— Да. Знаешь Мартиаана Ван Най? Того здорового парня с чёрными волосами и маленькой рыбкой, вытатуированной на руке?

— Да, хотя и не очень, — кивнул Лоренс.

— Так вот, Мартиаан получил сегодня письмо и теперь он немного не в себе, понимаешь? Поэтому мы идём, чтобы отыскать его до того, как ему в голову придёт слишком много чёрных мыслей. Он хорош в воздухе, лучше меня, и я, Дирк Хейтс, это говорю. И он не должен лишиться своего шанса снова добраться до этих там. Так что сейчас мы идём по улице и выискиваем мистера Ван Най, пока он не сделал какую-нибудь глупость.

В четвёртом кафе, куда они зашли, кадет Ван Най сидел в одиночестве за запятнанным столиком в самой последней кабинке, где янтарный свет превращал его лицо в странно плоскую маску. Он не пил, вопреки ожиданиям Лоренса. Вместо этого он пристально уставился на какие-то предметы, которые выстроил перед собой в ряд.

— Привет, Ван Най, — Кип скользнул на вторую скамью в кабинке.

Темноволосый юноша никак не отреагировал. И Лоренс увидел, что предметы, которые он так пристально рассматривал, были обыкновенными пуговицами. Большими жёлтыми пуговицами, неотъемлемой частью одежды рыбака.

— Мы носим их дома, — он говорил спокойным невыразительным тоном, словно читая лекцию каким-нибудь туристам, — чтобы, если человек утонет и будет вынесен на берег далеко от дома, их всегда можно было бы продать, чтобы обеспечить христианские похороны. Они золотые и две сотни лет принадлежали мужчинам из рода Ван Най, — он сдвинул одну часть пуговиц, так что те выстроились в математически прямую линию.

— Арне умер в болотах, когда они отправились в море. Он был ранен и о нём вспомнили слишком поздно, — указательный палец вытолкнул две пуговицы из линии. — Луис, он, должно быть, утонул вместе с «Гордостью Лейдена». О ней больше никогда не слыхали с тех пор, как она выпала из атлантического конвоя, — ещё две пуговицы выдвинулись. — А теперь… теперь Рудольф стал… стал… проклятым грязным предателем! — Ван Най отшвырнул пуговицу, и Лоренс уловил блеск слёз на его щеках.

— Ты уверен? Всегда есть шанс, — вмешался тихий голос Кипа.

— Сегодня убедился! Смотри, вот оно — это ничтожество, смеющее утверждать, что он один из Ван Наев — к нашему вечному стыду. Смотрите все!

Кип разгладил брошенную ему Ван Наем смятую фотографию. Это был всего лишь любительский не очень чёткий снимок троих моложавых мужчин в странной форме.

— Вер Афделинг! — выдохнул Дирк в шею Лоренсу.

— Точно! Нацистские свиньи, штурмовики. А это Рудольф. Мой дядя прислал это из Лондона, чтобы я мог знать, какое зло случилось с моим братом. Я буду жить, чтобы сорвать этот мундир с его трусливой спины!

— Ты можешь это сделать, знаешь сам. Если не упустишь шанс, — сказал Кип.

— Да? О, теперь я вижу, вы пришли, чтобы маленький мальчик не сделал какую-нибудь глупость. Хорошо, я обещаю, что не сделаю. Но нынче вечером я не слишком хорошая компания, вы уж простите мой уход, джентльмены, — он поднялся и поклонился с достоинством, неестественным для его тяжеловесной фигуры. Потом развернулся, чтобы уйти, но мужчина за соседним столиком окликнул его:

— Эй, солдат, это ты обронил? — и показал одну из пуговиц, которую он подобрал.

Ван Най долгое мгновение смотрел на неё, потом пожал плечами.

— Мне это больше не нужно, минхеер. Это ничто. Спасибо.

Он флегматично протопал наружу. Башмаки выстукивали мрачный ритм.

— С ним всё будет в порядке? — спросил Дирк у Кипа.

— Да. Он сдержит своё обещание, глупостей, как мы боялись, не будет. Но я не могу сказать, будет ли Мартиаан Ван Най когда-нибудь снова в порядке. Рудольф был его младшим любимым братом. Зачем это тебе? — закончил он, когда Лоренс подобрал снимок.

— Мне он не нужен. Но я полагаю, Ван Наю не очень-то хотелось бы оставлять это здесь. А теперь, раз нас больше не заботит Ван Най и мы в городе, куда вы так долго пытались меня затащить, предлагаю это отметить.

— Вот это, — Дирк хлопнул Лоренса широкой ладонью по плечу с искренним одобрением, — то, что я называю иметь голову на плечах! К тому же только позавчера выдали жалованье, так что деньги в карманах ещё остались. Мы тебе покажем этот город — как про это говорят американцы, Кип?

— Стильно.

— Правильно — стильно. Так что пошли…

И они пошли.

Стрелки на часах в комнате приблизились к двенадцати, когда Лоренс вошёл в квартиру Пита. Неясное ощущение вины заставляло его двигаться на цыпочках.

— Ну, и насколько сильно ты заставил этот город покраснеть от стыда этим вечером? — Пит смеялся, глядя на него поверх книги.

— Совсем чуть-чуть, — Лоренс аккуратно сел. — Возможно, последняя рюмка была лишней. А может, мне следовало заказать ананас вместо шоколада, как советовал Дирк.

— Дирк Хейтс? Никогда не следуй ни одному совету этого сорвиголовы, и с тобой всё будет в порядке в этом мире. А я дожидался как раз для того, чтобы сообщить тебе, что я, в конце концов, вспомнил, кто такой твой Ван Остер — или, во всяком случае, кем он может быть.

— И что?

— Наша тётя Лиза нашла себе мужа в одной из приграничных провинций. Вот почему йонхеер перестал с ней здороваться. И её мужем стал Ван Остер. У них был сын, съездивший в Германию на учёбу и никогда не позволявший никому забыть об этом. Он был в большей степени юнкер, чем прусский офицер, имел надлежащий дуэльный шрам поперёк челюсти и всё такое. Но мы, — голос Пита приобрёл налёт неосознанного высокомерия, пока его обычная медлительная речь не зазвучала почти как холодный тон йонхеера, — никогда не поддерживали с ним отношений. Я не узнал бы никого из их семьи, доведись нам повстречаться. Ты решил, когда повидаешься с Крюбером?

— Да, я уезжаю в пятницу.

— Хорошо, и дай мне знать побыстрее, как прошла беседа.

— Непременно так и сделаю, — Лоренс поднялся. — А теперь я просто уверен, что та последняя рюмка была ошибкой. Если я хочу находиться в добром здравии во время поездки в пятницу, то мне нужно держаться подальше от Кипа и Дирка.

Пит всё ещё смеялся, когда он закрыл дверь за собой в спальню.

Глава 11

Билет до Лондона

Лоренс бросил свою помятую за прошедшую ночь сумку между ног и вытер лицо. Ему хотелось думать, что пот у него выступил из-за Нью-Йоркской жары, а не по причине слабых нервов. Вестибюль здания конторы был выложен кафелем. Повсюду чувствовался запах пыли, машинного масла и жёлтого мыла, отравляющий любое дуновение слабого ветерка.

Немного правее располагалась дверь, ради которой он и проделал столь долгий путь. Её остеклённое до пола окно несло на себе отпечаток легенды в виде очень сдержанной надписи: «Грауфорд и сын, импортёры». Но чем мистер Грауфорд и его наследник занимались в сфере импорта, проходящим мимо оставалось только догадываться. Лоренс для поднятия духа последний раз взглянул на часы и открыл дверь.

Седовласая женщина, занимавшая пространство за побитой конторкой в приёмной, безразлично взглянула на него.

— Слушаю вас? — сё отстранённый голос, должно быть, был специально подобран, чтобы поставить на своё место любого пришельца.

— Мне назначена встреча, в десять, этим утром.

— Десять… — она провела пальцем по странице ежедневника на конторке. — И вы из?..

— Джексона. Миссисипи.

— Входите, вас ожидают, — она указала на дверь позади себя.

Юноша вошёл в совершенно обыкновенную, просто обставленную комнату. Дешёвый письменный стол располагался между двумя окнами. И только два кресла — одно за столом, другое прямо напротив него.

Человек за столом ничем не отличался от любого из служащих средних лет. Он мог бы быть старшим бухгалтером. Он смотрел в окно и, когда Лоренс вошёл, повернулся вместе с креслом.

— Мне назначено на десять, — начал Лоренс слегка неуверенно.

— О, да. Вы молодой человек из Джексона. Садитесь.

Лоренс же был похож на младшего клерка, рыщущего в поисках нового рабочего места. Он чувствовал смутное неудовлетворение. Это слишком уж не совпадало ни с его ожиданиями, ни с его представлениями о подобной беседе.

Человек за столом вытащил какие-то листы стандартного формата, сколотые вместе скрепкой.

— Ваше предложение попало в этот офис неделю назад. Оно имеет свои достоинства, но столь большой элемент личной заинтересованности не произвёл на нас впечатления хорошей идеи. Иными словами, вы пришли сегодня сюда убедить меня, что вы — единственный, кто может справиться с этим делом должным образом, и я предупреждаю вас, что совершенно в это не верю. У нас имеются хорошо обученные люди в этой точке земли, которые вполне способны выполнить всё, что потребуется…

— За исключением того, что они не смогут открыть сейф. Только один человек может сделать это, не повредив содержимого, — возразил Лоренс. Ему сразу не понравился этот тихий бесцветный человек.

— Всё, что нужно для этого, — это знание ключевого слова.

— Именно так — ключевого слова.

Его собеседник складывал бумагу в аккуратную стопку, озабоченный выравниванием углов. Лоренс решил подождать, пока человек сам не обратится к нему.

— Вы очень молоды, мой друг. Я могу понять ваше желание самому исполнить эту миссию. Но вы на два года выпали из происходящих событий. Вы не имеете представления о том, как изменилась жизнь. Было бы явным безумием посылать сейчас новичка на оккупированную территорию. Достаточно бывшему соседу вас опознать, как вас сразу возьмут на заметку.

— По всем их сведениям я мёртв. Дом Норрисов сгорел в ночь моего бегства и они, должно быть, убедились, что он стал для меня последним пристанищем.

— Пожалуйста, никаких имён, даже здесь. Возможно, что сказанное вами — чистая правда. Но с другой стороны, эту ошибку могли обнаружить. Вследствие вашего уникального положения вас уже держат на заметке. А они дотошные, возможно, самые дотошные работники в мире сегодня. Существует вероятность, что они прекрасно осведомлены и о том, где вы находитесь в данное время. Ваш план мы не будем даже обсуждать.

— Если, — Лоренс наклонился вперёд через край стола, — вы не поможете мне вернуться туда, тогда я пойду сам. В это вы верите?

Глаза под седыми бровями собеседника были необычайно светлыми и липкими, как будто то, что могло бы лежать в их глубине, было защищено плёнкой.

— Да, — согласился он, — верю. Человек, если его прижать к стене, способен на многое, — он хихикнул, но звуки, издаваемые им, никоим образом не походили на смех. — Поскольку мы нуждаемся в том, что вы можете нам предложить, то поддержим вас. Здесь, — он пододвинул конверт, — ваши билеты в Галифакс. Вы доберётесь туда к среде и доложитесь по этому адресу. Там стоит армейский бомбардировщик, следующий в Англию. По прибытии в Лондон отправляйтесь в то место, куда капитан Смитс посылал вас. Там позаботятся об остальном.

— Похоже, вы всё-таки подготовились к моему отбытию, — не смог удержаться Лоренс.

— Я уже и раньше сталкивался с темпераментом вашей семьи. Теперь, раз уж вы отсутствовали так долго, было бы неплохо мне дать вам последнюю информацию о местных делах. Там работают две основные подпольные группы — «Мы помним дубинки», зародившиеся в Амстердаме в квартале Де Йордан. Они интересуются главным образом подготовкой документов…

— День топора!

— Именно так. Они могут помочь в подготовке отчётов о преступлениях захватчиков, списков военных преступников и так далее. Я уверен, что у них есть люди, которые, когда придёт время, будут действовать решительно. «Гезы», возрождённая старая организация по освобождению и защите родины. И они имеют своих людей повсюду, что поможет делу. Каково их участие в субсидировании подпольных газет, мы не знаем, но оно должно быть велико. По слухам, их лидер — «Полковник Вердун». Это может быть один человек или группа людей, действующих по единому плану.

С противной стороны мы имеем Вольфсангел, Вер Афделинг и, естественно, гестапо. Из этих троих последнее наиболее опасно. Ренегаты-штурмовики особого интереса не представляют. Они даже не смеют носить форму на улице, если не окажутся в подавляющем большинстве.

Проблема с нацистами, — он уронил свои бумаги и сидел, сведя руки, словно профессор в колледже, читающий лекцию студентам, — состоит в том, что они не понимают психологии иначе, как применительно к германской нации. Они построили империю страха и крови и звереют от того, что всё идёт не слишком гладко. Они не понимают людей, которые только крепнут под давлением, вместо того, чтобы сломаться. Сначала они гневаются на продолжающееся сопротивление, потом боятся. Боятся, потому что каждый нацист в глубине души понимает, что он — проигравшая сторона, что скоро наступит День Топора. Так же неотвратимо, как и восход солнца. И этот страх идёт рядом с ним и спит в его постели. Так что сейчас мы играем на их больных нервах. Для этого достаточно мелочи. Песня на улице, слово, написанное на стене, остракизм. Да, это война нервов, но чьих — наших или наци?

Вы отправляетесь в плотную смесь подозрений, заговоров и контрзаговоров, несовместимых с нормальной человеческой жизнью. Да, я знаю, в это трудно поверить, сидя здесь, в этом офисе. Но это сущая правда. И вы должны понимать, что отправляетесь только с одной целью — забрать оставленное вами и вывезти это за пределы страны. Вы не должны более ни в чём участвовать. Вы должны закрыть глаза и уши и не дать прорваться благородному негодованию. А мерзостей будет там предостаточно. Рыцарство и порядочность должны быть отброшены. Вы не можете поддаваться им и мстить. Этот урок лишь немногие усваивают, не пройдя через пламя ада, созданного нацистами. Я не спрашиваю, есть ли у вас мужество действовать, но есть ли у вас мужество бездействовать? Бездействовать, когда каждое добропорядочное чувство, воспитанное в вас, побуждает вас к противному?

Лоренс пошевелился под испытующим взглядом этих плоских глаз.

— Я не знаю, — медленно ответил он. Это было нечто новое. Нечто, о чём он ранее не задумывался.

— Тогда вам лучше поскорее это узнать! Запомните, в ваших руках будет не только ваша жизнь. Мы редко прибегаем к оружию и избегаем открытых схваток. Люди просто исчезают, а объяснения следуют потом. Неужели вы не видите, что риск от того, чтобы предоставить вам свободу поступать как вздумается, может поставить под угрозу гораздо более важные планы ещё в самом начале? Наши враги обладают изощрённой варварской хитростью. Нормальный человек не в состоянии постигнуть всю глубину подобной испорченности. И мы, вынужденные играть по установленным ими правилам, неужели вы думаете, что мы сможем победить, не запачкав рук? Да, я искренне надеюсь вас сейчас напугать. Теперь такое время, что человеку полезно быть испуганным. Потому что я уверен — если вы не изменитесь, то не вернётесь…

— Я иду!

Человек без имени пожал плечами.

— Прекрасно. Я не буду больше тратить время на бесполезные споры. Перейдём к фактам. Здесь, — он ткнул пальцем в карту, — район, куда вы будете сброшены. Ваш дом по-прежнему в развалинах. И этот участок местности сейчас слабо заселён. Как вы проникнете туда, я сейчас не знаю, но для работы у вас будет чуть больше часа. Насколько хорошо вы знаете район?

— Я провёл там большую часть своей юности. Я ловил рыбу и плавал в этом канале, ездил верхом по этим дорогам. Я знаю почти каждого в деревне…

— Тогда держитесь от неё подальше! На возобновление старых связей совершенно нет времени — если там даже осталось, что возобновить. После того, как обезопасите свой пакет, вы возвратитесь в Англию тем способом, какой вам предложат на месте. Особую опасность представляет то, что наци, возможно, держат эту вещь на заметке. Совсем недавно наблюдалась какая-то активность в этом направлении. Наверное, толстый Геринг пожелал присовокупить ещё одно драгоценное изделие к своей коллекции. К тому же гестаповец в том районе молод и усерден, с амбициями. Он, должно быть, обладает каким-то эквивалентом совести и, следуя примеру Зейц-Инкварта, каждую ночь проводит под новой крышей. Его штаб-квартира находится вот в этом месте, примерно в миле по другую сторону деревни…

— Это дом Линдерсов!

— Гуго Линдерс был одним из заложников, расстрелянных в прошлом январе. Его дом теперь, естественно, собственность Рейха.

— Расстрелян в прошлом январе!

Боже, минхеер Линдерс, этот высокий улыбчивый человек, имевший обыкновение зазывать деревенских ребятишек совершить набег на его вишни, ходивший, прихрамывая, с тростью вниз по дороге на вечернюю партию в шахматы с отцом Ритмеестром, не мог жить отдельно от своего дома, который он так глубоко любил. Но это была правда — минхеер Линдерс больше не жилец на этом свете.

Человек за столом наблюдал за ним и кивнул, как будто Лоренс удачно ответил на какой-то трудный вопрос.

— Это заставляет вас осознать произошедшие перемены? Таких там ещё несколько.

— Отец Ритмеестр?

— Его вы тоже не найдёте. Церковь не питает симпатий к этому новому положению дел. Я уверен, что и само здание однажды ночью неожиданно сгорело. Предполагалось, что там временно разместили какие-то военные припасы. Несомненно, один из часовых закурил в нарушение приказа.

— Какая неудача! — Лоренс улыбнулся.

— Да, это доставило властям массу хлопот. Привело к некоторым арестам. Но позднее состоялась небольшая операция по освобождению заключённых, так что равновесие вновь было нарушено. Поговаривают о смещении гестаповского начальника. Но он, видимо, имеет весомые контраргументы. Это усилило его неугомонность до раздражающего уровня. И у нас появились некоторые проблемы, — он говорил теперь с почти игривой интонацией.

— А теперь, впридачу, появился ещё и я, — не удержался Лоренс.

— Вы необычайно проницательный юноша, настолько, что когда я попрошу вас начисто забыть об этой встрече, то буду знать, что так и произойдёт. А теперь, — он взглянул на часы, — ваши тридцать минут истекли. Полагайтесь на свою голову, а не на сердце, тогда, возможно, сможете выкарабкаться. До свидания.

Вот так человек, имени которого он никогда не узнал, в конечном итоге отделался от него. Но в кармане пальто остались билеты до Галифакса и перспектива дальнейшей транспортировки за его пределы. У Лоренса было ещё одно поручение в Нью-Йорке и, покинув офис «Грауфорда и Сына», он быстро нашёл нужное ему место на противоположной стороне улицы.

— Меня зовут Ван Норрис, — сказал он сутулому человеку, сгорбившемуся за низкой стойкой. — Надеюсь, вы закончили работу, о которой мы договаривались.

Человек выкрутил ювелирную лупу, ввинченную в его глазницу.

— Да, всё готово, сэр.

Он неторопливо развернул на стойке квадрат чёрного бархата, из которого извлёк что-то мерцающее, что должно было быть установлено с великой тщательностью, и спросил, прежде чем отступил назад и предложил Лоренсу взглянуть.

— Чей он, сэр?

— Мой, — Лоренс в нетерпении барабанил пальцами по краю стойки. Если бы у него у самого были необходимые инструменты и материалы, он бы никогда не послал это в столь сомнительную контору.

— Это правда? — ювелир удивлённо взглянул на него. — Но это работа опытного мастера. Я уверен, вы найдёте законченную вещь соответствующей вашим условиям.

Он наконец отошёл в сторону и позволил Лоренсу увидеть, на что похож плод его воображения, воплощённый в подходящий металл и камни.

Пухлый Ганеша, отражая свет серебром своего округлого брюшка, — никогда не предусматривалось, чтобы слоноголовый божок имел голодный и худой вид, — ухмылялся своему заказчику. В щедрых ладонях каждой из своих распростёртых рук он держал по одному рубину из ручья в джунглях. В Ганеше, предлагающем удачу и богатство всему миру, чувствовался некий лукавый юмор, как того пожелал Лоренс. И впервые нынешний глава Дома Норрисов познал удовлетворение, приносимое созиданием. Это было именно то, на что он надеялся.

— Жаль, что камни такие дешёвые, — прокомментировал мастер.

— Они имеют присущую только им цену, — возразил Лоренс. — Но я должен сделать комплимент, минхеер, вашему мастерству!

— Мне понравился этот заказ. Здесь есть радость, жизнь, возможно, озорство. Это было удовольствием, принести в жизнь вашего бога. Всего лишь однажды видел я подобную разработку. Это было кольцо, принесённое мне несколько недель назад для ремонта. Возможно, вы, согласитесь взглянуть. Я срисовал его, чтобы внимательно изучить на досуге.

Он отыскал толстый конверт и вытащил оттуда одну бумагу с карандашным наброском. Он был весьма необычным. Изображал паука, ожидающего в паутине прилёта мухи, осторожно севшей на край.

— Это красное золото, а паук — эмаль в старинном стиле, красная, тогда как муха сине-зелёная. Я сначала решил, что оно с востока, но владелец заверил, что оно сделано в Голландии в Доме Норрисов. Вас ведь тоже зовут Норрис. Возможно, что вы видели это кольцо и раньше.

— Видел, — Лоренс прослеживал линии на грязном листке. — Я видел, как его изготавливали. Но это кольцо… Вы сказали, что оно было здесь, в Нью-Йорке, всего несколько недель назад?

— Да, сэр. Владелец решил, что маленькая мушка сломалась.

— Я только сегодня узнал, что человек, для которого оно было сделано, мёртв, расстрелян, как заложник. Оно предназначалось для особого подарка и не могло быть передано кому-нибудь ещё…

— Если человек, для которого оно сделано, мёртв, значит, кольцо у кого-то ещё. Возможно, у грабителя, например.

— А как имя человека, который его принёс?

— Подождите минутку, оно должно быть в гроссбухе.

Ювелир раскрыл тяжёлую книгу и пролистал страницы.

— Харвей, Смит, Робертс… Вот оно — Ван Остер. Возможно, он родственник расстрелянного человека.

— Не думаю. А кольцо сейчас у него?

— Да. Он сказал, что ненадолго задержится в Нью-Йорке. Как жаль, что я не могу помочь вам в его поисках. Он мог бы вам рассказать, откуда у него кольцо.

— Это как раз то, что я хотел бы узнать, — ответил Лоренс. — Теперь насчёт этой броши. Упакуйте её и отошлите по тому адресу, что я вам дам, — мисс Картландт. Приложите эту карточку.

Он бросил последний взгляд на Ганешу и его потрескавшиеся рубиновые шарики, заплатил по счёту и ушёл. Карла тоже должна быть проинформирована об изменениях в его планах — когда он будет уже в пути. Пит и Карла. Ни одному из них не понравится то, что они узнают об его намерениях.

Но пока юноша шёл по улице, один-единственный вопрос крутился у него в голове, как заезженная пластинка. Он не давал ему даже составить планы на будущее.

Кто такой Ван Остер, и как получилось, что он носит кольцо, придуманное йонхеером для своего хорошего друга Гуго Линдерса?

«Я буду благодарен за любую информацию о Ван Остере, какую вы сможете для меня раскопать. Его присутствие в Соединённых Штатах и та настойчивость, с какой он меня разыскивал, тот факт, что он владеет кольцом Линдерса — всё это не даёт мне покоя.

Что касается меня — ну, отсутствие новостей тоже хорошая новость в наше время. Я должен проскользнуть из одного мира в другой и до сегодняшнего дня не имею представления, как это будет осуществляться.

Пишите мне до востребования в Лондон, когда я смогу, то сразу дам вам знать, как обстоят мои дела.

Лоренс Ван Норрис».

«Лондон. Англия.

Июнь, 1942 год.

Дорогой Лоренс!

Это длинное письмо, но не думаю, что ты найдёшь его скучным. Много разного случилось с тех пор, как я покинул твою Америку, ради моей собственной страны. Первое, что я должен сказать — я пробуду здесь не долго. Я уяснил, что те, с кем мы сражаемся, тоже люди и мы вполне можем померяться с ними умом и силой. Теперь у меня нет опасений насчёт неблагоприятного поворота событий. Потому что я видел врага на его собственной территории, в захваченной им стране и видел Объединённые Нации в их силе. Я знаю, кто выйдет победителем в этой схватке.

Как я снова обрёл веру? Я выучился, вернувшись в волчье логово.

Когда я добрался до Лондона два месяца назад, то…»

Глава 12

Лоренс прыгает

Лоренс в прошлом знал два Лондона. Один, не подверженный времени, ничуть не изменился. Жизнь величавым потоком плавно струилась рядом с офисом местного отделения Дома Норрисов в старом Сити. Юноша был в восторге от некоторых частей этого Лондона, тихих проулков Темпла, маленьких, окружённых со всех сторон домами церквей, нелепых осколков восемнадцатого века в заводях двадцатого. Этот Лондон был столь же несокрушим, как и египетские пирамиды.

Другой Лондон был взорванный, поколебленный на своих вековых устоях город, разрываемый и раздираемый каждую ночь, поглощаемый огнём, который, казалось, жадно выискивает и красоту, и историю и превращает их в пепел и несомую ветром пыль. Но это был Лондон мужества, упорства, мёртвой хватки, и кое что в этом Лондоне проникало в него. Так что, будучи беженцем и изгнанником, Лоренс узнал стальное сердце города, не подвластный коррозии металл его людей.

А сейчас он попал в третий Лондон, ждущий. Этот город отсчитывал время, ожидая только момента, когда война будет закончена, когда он вновь сможет окунуться в работу, осуществляя тысячи планов строительства и улучшения, наполняющих его голову. Из всего этого мог родиться четвёртый Лондон, и он только надеялся, проходя по улицам, что сможет дожить до этого дня.

Возможно, Лондон сейчас символизировал весь мир. Лишённый смерти и разрушения, огня и ненависти, он мог бы породить что-нибудь ещё, что-нибудь лучшее, чем то, на что надеялись люди в прошедшие годы. Всё меньше и меньше будут они следовать традициям, верить в то, что груз «вещей как они есть» должен нестись молчаливо. Они будут задавать вопросы и от этих вопросов родится нетерпение, которое нужно будет утолить.

Многое из того, что составляло его жизнь, будет — и уже отброшено прочь. Дом должен измениться, если выживет. Людям из поколения йонхеера придётся перекроить свои одежды и манеры по новому образцу. Иногда юноша думал, что должен бы ненавидеть этот новый нарождающийся мир, упрощённый и рационализированный до однообразия. Но даже если подтвердятся худшие опасения, он бы хотел стать свидетелем этого рождения. И он будет выполнять свою часть работы, чтобы это наступило как можно скорее.

Нельзя повернуть стрелки часов обратно. Наци скоро откроют это — если у них уже не появились тайные сомнения. Изменения произошли по направлению вперёд, а не назад. Это был естественный закон, за исключением тех случаев, когда Природа временами уничтожала цивилизацию и развитие начиналось по новому пути, в совершенно другом направлении.

Ох, чем же это он занимается, размышляя о подобных вещах и отклонившись на несколько кварталов от своего пути? Лоренс посмотрел на номер ближайшего дома и вздрогнул, словно очнувшийся лунатик. Времени для игр воображения уже не оставалось.

Место, которое он разыскивал, было не офисом, а узким домом за коричневым забором на террасе. Дешёвые кружевные занавески на окнах, подозрительный блеск дверного молотка повторялись по всей улице снова и снова.

Девушка, столь же бесцветная и стандартная, как и дом, ответила на его стук и замерла в ожидании. Её взгляд соскользнул с подбородка посетителя и так страстно прикипел к его ботинкам, что он засомневался — а не бродил ли он с развязанными шнурками.

— У меня встреча с мистером Неккером в десять. Меня зовут Норрис…

— Да, сэр, — голос её оказался неожиданно чистым и почти без акцента. — В студию, прошу вас, сэр.

Она указала на дверь в конце длинной прихожей, а потом исчезла в боковой комнате, предоставив ему действовать самостоятельно. После секундного колебания юноша постучал в дверь студии и подчинился приглушённому ворчанию, которое могло означать как «входите», так и что угодно другое.

Как и следовало ожидать по виду дома, студия оказалась узкой, неудобной формы комнатой, с двойными рядами книг на стенах в дополнение к общему впечатлению набитости и скученности. Маленький огонёк в камине теплился скорее для вида. Перед самым очагом стояли два кресла, оба занятые.

— Входите, входите, сэр. Я вижу, вам удалось найти нас без особых хлопот.

Развернувшись во всю свою длину, словно разболтанная деревянная кукла, выбирающаяся из ящика, один из огнепоклонников проследовал вокруг двух маленьких столиков и края письменного стола на расстояние рукопожатия к Лоренсу.

Не только неуклюжесть движений, но и глубоко продубленное невыразительное лицо и землисто-коричневая форма добавляли ему сходства с манекеном. Оживший деревянный солдатик, если не считать того, что в глазах подошедшего можно было найти что угодно, только не тупой взгляд, ассоциирующийся с привычными голубыми кружками, помещаемыми над круглыми щеками деревянного солдата. На квадратных плечах сверкали майорские короны, но в нём не было и намёка на «подобающий вид».

— Думаю, что вы уже знакомы с нашим другом.

Второй человек поднялся, хотя и не сделал попытки последовать за своим хозяином через мебельную ловушку. Поначалу Лоренс не согласился — перед ним стоял незнакомец. Но затем услышал:

— Конечно, мы были товарищами по плаванию. Помните, минхеер Ван Норрис?

— Ян Смитс!

Но что-то в юноше противилось узнаванию. Ян, хорошо известный ему по тому дикому переходу через Канал, был улыбчивым, ребячливым парнем, ничем не замечательным, кроме любви к приключениям, и показавшим глубокое понимание моря. Сейчас же перед ним был мужчина, чьё лицо могло обстругаться до нынешней жестокости не меньше чем десятком лет опасной жизни. Запавшие глаза лихорадочно блестели, а мальчишеский изгиб губ долго выпрессовывался в тонкую сине-розовую линию.

— Здесь я всё ещё Ян. Так что вы правы, минхеер Ван Норрис. А что произошло с вами?

Лоренс пожал плечами.

— Что произошло с любым из нас? Я выбрался с Явы. Это больше, чем смогли некоторые люди. А теперь я возвращаюсь домой…

— Да, — майор толкнул вперёд другое кресло, — это как раз то, что мы собрались обсудить. Так почему бы не сделать это с удобством?

Лоренс отметил, что, усевшись, Ян наклонился вперёд, протянув свои тонкие кисти к тлеющим углям, как будто даже весной он нуждался в том хилом тепле, которое они обещали.

— Мы знакомы с вашими требованиями, мистер Ван Норрис. Но, боюсь, что задача невыполнима…

— Я уже слышал это раньше! И я все-таки здесь.

— Да, это так. Но сам факт вашего физического присутствия ещё не устраивает других трудностей, мой мальчик. Вы хотите в Голландию. Мы хотели бы помочь в вашем путешествии, но не можем.

— Почему?

— Я предоставлю ответить на это нашему другу с той стороны. Что вы можете рассказать ему, мистер Смитс?

— Что он может пойти каким-то другим путем, если хочет перебраться через Канал. Мы больше не действуем, по крайней мере, на долгое время. Уже несколько недель мы подозревали, что что-то надвигается. Что ж, мудрый человек не пойдёт под всеми парусами в пасть шторма. Сейчас время закрыть все двери, запереть их накрепко и спрятать подальше ключи — до тех пор, пока «тупые головы» не устанут глазеть, ожидая, что мы заплывем в их хитроумные сети.

Видите ли, эти паршивцы — наци — как-то слишком притихли в последнее время. Мы думаем, что им известно чересчур много о нашей системе, о том, как мы сейчас работаем. Но они ещё не захлопнули капкан. Почему? Может быть по тому, что они хотят вытянуть своей сетью рыбу покрупнее, улов, который произведёт впечатление на других паршивцев у них дома.

— Большая рыба, которой будет дозволено вплыть в сети, интересно, — пальцы деревянного солдата гладили его квадратный подбородок. — Может, эта рыба вы, мистер Ван Норрис?

— Что?! — когда Лоренс понял, что майор не шутит, что он действительно имеет в виду, будто Лоренс может считаться призом, он смог только тупо уставиться на них.

— Я думаю, вы сильно недооцениваете собственную значимость, — продолжал майор. — Во-первых, вы выскользнули у них из рук один раз, а они всегда находили вкус даже маленькой неудачи чрезвычайно горьким. За тем то, что вы оставили после себя. Эта безделушка описана как минимум двумя коллекционерами. И они надеются это заполучить.

В-третьих, это стало вопросом морали. Если вы попадёте в Голландию, достанете свой пакет и благополучно выберетесь, подумайте, какой эффект подобная история окажет повсюду, где будет рассказана. Они просто не смеют допустить, чтобы такое случилось.

— Но как они могут знать что-либо об этом? Что я хочу вернуться? Что ожерелье всё ещё существует?

— Кое-кто проболтался. Попадись мне только в руки, грязная, скользкая… — голос Яна перешёл в неразборчивое громыхание.

— Но никто же не знал! — Лоренс был сбит с толку.

— Никто? — переспросил майор, подняв брови. — Кто-то узнал, что вы оставили в Голландии, и они могли выяснить, что вы вернётесь за этим, что время почти подошло…

Ладонь Лоренса сжалась в кулак.

— Те, кто знал, мертвы, или не из тех, кто рассказывает.

— Наши друзья за каналом — специалисты в развлечении, заключающемся в складывании головоломок. Слово здесь, полунамёк там, безобидная на слух фраза в третьем месте. Они собирают это всё в кучу, просеивают и терпеливо собирают оставшееся в удивительно чёткую картину. Вот почему мы должны предостерегать и вдалбливать каждому мысль о крайнем безрассудстве повторения чего бы то ни было, что может нести даже безобидные военные новости.

И вдобавок, в нашей организации по ту сторону Канала существует определённая утечка. В этом причина того, что подпольный маршрут должен быть закрыт, пока утечка не будет найдена и перекрыта — навсегда.

— А как насчёт вас, Ян, разве вы не собираетесь возвращаться? — спросил Лоренс.

— Собираюсь. Но вы не можете пойти моим путём, минхеер Лоренс. Я должен идти в одиночку, так как те, с кем я путешествую, не взяли бы даже моего брата, если бы не знали его в лицо. Этот путь лишь для тех из наших людей, кто хорошо известен друг другу.

— Вы могли бы поручиться за меня…

— За вас могла бы поручиться даже королева. Они всё равно не сделают этого, пока вас не узнают. Вы должны ждать, минхеер Лоренс, сейчас мы ничего не можем сделать для вас.

— Как долго?

Ян пожал плечами.

— Месяц, два месяца, до тех пор, пока наци не покажут свои чёрные руки или мы не найдём этого предателя, так одурачившего нас. Прибрежные станции закрыты. Они закрылись за мной, когда я пришёл в этот раз. И они не откроются.

— Я не собираюсь ждать месяцами, — спокойно ответил Лоренс. — Я намереваюсь добраться до нужной мне точки в Голландии пятнадцатого мая. Вы говорите, что станции на побережье закрыты. А как насчёт тех, что лежат дальше от берега?

— Мы не закрыли одну, что на болотах. Но вы не доберётесь до неё; было бы безумием пытаться сделать это, если вы не следуете надлежащим маршрутом!

— Как далеко от побережья она находится?

— В пяти милях. И там строят укрепления. Никто не сможет сделать это без нашей помощи.

— Предположим, что человек всё же туда добрался. Проводите ли вы его дальше, в глубь страны? Только не повторяйте, что он не сможет туда попасть, просто отвечайте на вопрос.

— Да. Если бы он попал туда, то мы послали бы его дальше. Но он туда не дойдёт.

— На что именно похожи болота? Много воды, песка…

— Это морские болота, оставшиеся, когда начали осушать западные земли. Но этот проект остановился, оборванный войной, — ответил майор.

— Сейчас там ещё больше воды, — вмешался Ян. — Болота смыкаются с морем на севере. Через них идёт канал для барж, но за его пределами никто, кроме местных, не осмеливается передвигаться. Если какой-нибудь паршивец попытается сунуть нос туда, куда его не просят, то отправится в долгое плавание с камнем на шее. Теперь они не появляются вблизи болот вообще. Там очень много воды, но и островов хватает, особенно для тех, кто знает, где их искать.

— Они широкие?

— Болота? Нет — длинная и узкая полоса вдоль канала за исключением того места, где солёное озеро. Подожди, я сейчас покажу. Где тут карта, сэр? — спросил Ян у майора.

— Думаю, здесь, — майор согнул длинную руку и вытянул ящик стола. Когда он раскатал вытащенную оттуда карту, Лоренс увидел, что она очень похожа на ту, которую видел в Нью-Йорке.

— Смотрите, — Ян положил бумагу на плиту перед камином, прижав её носками туфель. — Здесь, — он указал на линию точек, — находится канал, которым баржи следуют через болота. Здесь болотистая местность, длинная и тонкая полоса, кроме озера. Наша станция здесь, на этом острове, посередине озера. Здесь оно мили три в поперечнике, не больше…

— Три мили. Его можно пропустить в темноте.

— Но вы не можете! — Ян взглянул на Лоренса. — Немало людей бродили там ощупью и потеряли свои жизни. Там зыбучие пески. На карте оно выглядит не очень-то большим, но зато когда вы посмотрите на него поближе…

— Как это выглядит с воздуха?

— С воздуха? — отозвался Ян.

— С воздуха… — повторил майор и голос его был задумчив. — Так вот что у вас за идея. Все шансы против этого…

— Все шансы, кажется, против всего в этой войне и однако кое-кто из отчаянных игроков выжил, чтобы рассказывать свои истории, — ответил Лоренс. — Бомбардировщики иногда проходят над этой береговой линией, не так ли?

— Снова и снова, это так, — майор улыбнулся. — Они несут гостинцы с сюрпризами для городов немного подальше вглубь. Это чуть южнее нашего обычного маршрута, но не столь уж не по пути.

— Достаточно близко, чтобы сбросить пассажира?

— Да. Но и после этого вряд ли что получится. Ветер может унести его за несколько миль, прежде чем он достигнет земли. Призрачный шанс может быть только у очень хорошего парашютиста. И даже потом его, вероятнее всего, изловят. Вы представляете, как эта груда шёлка выделяется на фоне неба? Если прыжок будет совершён засветло, чтобы можно было разглядеть болота и нацелиться на них, вас мгновенно засекут и вышлют группу встречающих. Если же спрыгнуть в темноте, то у вас будет шанс один на тысячу, чтобы добраться до острова…

— Если это единственный способ, чтобы туда попасть, тогда я выбираю его! И, конечно, я смогу научиться управлять одной из этих штук, чтобы приземлиться в нужном мне месте!

— Чтобы стать парашютистом-десантником, требуются месяцы тренировок.

— Я не собираюсь становиться десантником, я только хочу один раз прыгнуть…

— Чего, — перебил Ян с каким-то мрачным удовольствием, — вполне хватит.

— А всё-таки, как насчёт этого? — спросил майор у молодого Смитса. — Если он доберётся до этого острова, возьмётесь ли вы провести его оттуда?

— Если он доберётся до острова — да. Но мы не разыскиваем его, это понятно? Он сам приходит к нам. Мы будем сидеть очень тихо, ничего не делая для того, чтобы заставить паршивцев рыскать вокруг. Доберётесь до острова, минхеер, и мы доставим вас назад. Если же свернёте себе шею в полях, мы даже пальцем не шевельнём, понятно?

— Понятно. Вот и всё, сэр. Я получу свой шанс?

— Если вы будете так глупы, то не мне говорить «нет».

Вот так Лоренс и попал прямиком на тесный насест внутри бронированного брюха бомбардировщика, летевшего под звёздами прочь от высоких утёсов Англии к тёмному изгибу оккупированной Европы. Со времени встречи в том лондонском доме до его нынешнего положения миновало уже несколько дней. Пока юноша сидел, его пальцы сжимались и разжимались, имитируя захваты, которым обучил его сержант. Именно так вы натягиваете и ослабляете стропы над вами, выплескивая ветер из чаши шёлка, удерживающей вас, так, чтобы иметь контроль над выбором места приземления.

Да, приземление — это искусство, которому, как откровенно сказал сержант, невозможно научиться за столь короткое время. Новичок должен подготовиться к переломам и растяжениям. Но Лоренс отказался слушать. Всё, что имело значение сейчас, так это прыжок в темноту, несколько минут в воздухе и затем прикосновение к земле Нидерландов. На этот раз он уверен в своих ногах, он знает, что может сделать и как это сделать. И в мыслях его сам прыжок превратился в незначительный промежуток между бомбардировщиком и землёй, куда он так стремился.

Юноша даже не слушал предостережения. Потому что был уверен, что то, что ему предстоит сделать, — его собственный способ участия в войне, и что ему удастся успешно завершить это дело. Он не знал почему, но думал, что это правда, а не самонадеянность или слепой отказ взглянуть в лицо опасности.

А теперь над ним нависла громоздкая фигура в лётной форме.

— Время прыгать…

Лоренс потрогал пряжки на своём поясе. Парашют мешал идти, когда он боком пробирался вдоль лестницы.

— Это то место?

— Да. Навигатор проверил. Удачи и до свидания!

Он наполовину выпал, наполовину выбросился вперёд в свирепый взрыв воздуха, вытолкнувший его в пугающую пустоту ночного неба. Нащупав кольцо, Лоренс потянул за него. Тело тут же дёрнуло вверх, сильным рывком, встряска от которого не пропустила ни единого позвонка в его позвоночнике.

Позади, на побережье, распускались цветы зенитного огня и лучи прожекторов, обшаривающих небо в поисках бомбардировщиков, уже благополучно углубившихся на их территорию. Мир под ним выглядел плоской чёрной массой без единого лучика света, который мог бы послужить ориентиром. И впервые Лоренс осознал грандиозность своей задачи. Сможет ли он нацелиться на край болот, как беспечно планировал, если самих болот не видно? Даже если они лежат прямо внизу, он не может этого определить. Придётся довериться точности навигатора и своему собственному управлению парашютом. Он лишь понадеялся, что приземлится достаточно близко от цели.

И едва ли не раньше, чем эти мысли пронеслись в голове юноши, его пальцы занялись своей недавно выученной задачей. Слегка потянуть, потом сильнее, попытаться в другом направлении. Так, пытаясь управлять наполненным ветром шёлком, Лоренс несся вниз, к невидимому пятну, которое было Нидерландами.

Глава 13

Волчья пасть

В конце концов он разминулся с сущим бедствием меньше, чем на ширину ладони. Возможно, что лишь последний отчаянный рывок, судорожное усилие, когда он разглядел привыкшими к темноте глазами, что надвигается на него, отнесло его прочь от смерти.

Потому что вместо открытого всем ветрам поля, он попал в рощу.

Одно долгое мгновение Лоренс продирался и проталкивался сквозь листву и ветви, скрёб руками и ногами кору, чувствуя это даже сквозь одежду. Затем он закачался маятником, шёлк парашюта основательно запутался у него над головой. О том, чтобы расстегнуть упряжь и спрыгнуть, не могло быть и речи — под его болтающимся телом могло быть и три, а то и все десять футов пространства. Разглядеть это подробнее не удалось.

Снова обретя дыхание, юноша попытался подтянуться по стропам, хотя бы для того, чтобы слегка побеспокоить путаницу шёлка вверху. Потом протянул руки в отчаянной надежде найти какую-нибудь ближнюю ветвь, способную выдержать его вес. Ногти коснулись коры, слегка её процарапав. Он радостно взбрыкнул, заставив упряжь снова раскачиваться.

Он смог уцепиться ногтями. В последнем усилии Лоренс потянулся к тому, что сулило помощь. И через две минуты вскарабкался верхом на внушительную ветвь и уселся, крепко прижимаясь спиной к стволу дерева, пока не освободился от лямок.

Первым делом следовало освободить парашют и спрятать его. Но обстоятельства не позволяли этого сделать. Альтернативой было убраться как можно дальше от предательского свидетельства своего присутствия прежде, чем его заметят.

Австралия оставила Лоренса не в лучшей форме для альпинизма и он мог только поблагодарить американского десантника за толику искусства, которое он сумел продемонстрировать в этом карабкании, завершившемся тем, что менее предвзятый наблюдатель назвал бы скверным падением.

Некоторое время юноша лежал, втягивая воздух в лёгкие, откуда тот был вышиблен, пока осторожно не призвал одну мышцу за другой возобновить свою работу.

Теперь он смог разглядеть нечто за стволом дерева и сразу вскочил. Белая стена, значительно выше его роста. Вид её не сулил ничего хорошего. Но оказался ли он снаружи или внутри? И что она защищает или ограждает?

Держась вначале под прикрытием дерева, а затем проскользнув в объятия колючего кустарника, Лоренс добрался до стены и, мгновением позже, до полоски земли, разрешившей его вопрос слишком очевидным образом. Свежепроведённые борозды, как в саду. По всем признакам он находился внутри.

Ну хорошо, пришло время воспользоваться головой, если он хочет сохранить её на плечах. В каждой стене есть ворота. Ему нужно только найти их, а потом он скроется в ночи, оставив свой парашют пугать и мистифицировать каких-нибудь невинных жителей утром.

Подходящим методом поиска ворот казалось просто следовать вдоль стены. Но здесь это было легче сказать, чем сделать. Владелец явно имел склонность к высаживанию кустов и деревьев, которые необходимо обходить стороной.

Безусловно, ни одна стена не может уходить слишком далеко, не поворачивая. Хотя и может тянуться миля за милей… Казалось, прошли часы, пока он, слегка успокоившись, направился на поиски ворот. Ну вот, наконец, угол и ещё один ряд кустов. Затем юноша неожиданно угодил в холодный пруд и с трудом подавил восклицание, готовое сорваться с его губ. К тому же он, должно быть, оставлял след подобно слону, но с этим ничего не поделаешь.

Затем путь преградила стена низкого кустарника, через который он проложил путь на четвереньках и в конце концов был вынужден ползти. И только за ним он уткнулся подбородком в гравий на дорожке. Перед Лоренсом возникли столь долгожданные ворота.

Но потребовалось вмешательство врага, чтобы спасти его от последней глупости — желания подняться на ноги и выйти в эти, вроде бы, безопасные ворота. Послышавшийся низкий свист загнал его обратно под кусты. И он увидел, предельно сконцентрировавшись, одеревеневшую фигуру человека, совершающего обход. Часовой был настороже и не олух. К тому же имел неприятную привычку останавливаться на полушаге, тревожно оглядываясь вокруг, словно он был в сердце вражеской страны, а не у ворот дома среди уже год как оккупированной нации. Эта чрезвычайная встревоженность много говорила о ночных развлечениях Лоренсовых собратьев-голландцев, но он бы хотел, чтобы у часового не было причины бояться чего-то в темноте — хотя бы этой ночью. Но поскольку причина существовала, шанса преодолеть этот барьер не было. Следовало попытаться где-нибудь в другом месте. Но юноше не хотелось оставлять подъездную дорожку ради загадок сада, где он мог без предупреждения наткнуться на что-нибудь незнакомое, что сразу выдаст его. На одном конце дорожки были ворота, а что на другом?

Стараясь припомнить все уроки по знанию леса, он пополз обратно вдоль гравия. Очевидно, наци, охранявшие дом, ничего не опасались внутри ограды, не то они повытаптывали бы всё здесь давным-давно. Растревоженные ночные насекомые вились над лицом и шеей, а влажная трава путами обвивалась вокруг запястий и кистей, когда Лоренс нащупывал свою тропу. Хотя ночь выдалась холодной, его рубашка прилипала к плечам и рёбрам, и капли пота выступали у корней волос, стекали по щекам и капали с носа и подбородка. Несмотря на все попытки двигаться бесшумно, случались моменты, когда треск сломанной веточки звучал в его собственных ушах так громко, как зенитный огонь. Но, возможно, часовой свыкся со всякими звуками в ночном саду и ни крика «стой», ни звука выстрела, которых временами ожидал Лоренс, так и не раздалось.

А потом дорожка внезапно повернула налево, и он воспользовался короткой остановкой, чтобы отдышаться и постараться спланировать следующий шаг в этом полуночном кошмаре. Другой конец дорожки замыкал, само собой разумеется, дом. Никаких огней в тёмном корпусе, расположенном посреди ровного круга лужайки, где дорожка описывала полукруг перед парадной дверью.

Лоренс присел на корточки в то, что, как выяснилось мгновением спустя, было особо липкой грязной лужей и рассмотрел ситуацию. Он мог бы, конечно, отправиться бродить в темноте в поисках других ворот. Но юноша знал, что его время неумолимо истекает. Он не имел возможности сказать, сколько минут или часов прошло с тех пор, как он шагнул из бомбардировщика. Но утро непременно наступит и при дневном свете обнаружение парашюта на дереве будет неизбежно. Что означает охоту на него всей их своры, рыскающей по полям.

Сначала они обыщут ближайшие окрестности, сад, пристройки — особенно после того, как часовой засвидетельствует, что он не проходил и не пытался проходить через ворота. Но станут ли они обыскивать сам дом? Этот старый-старый трюк со спрятанным на видном месте письмом, работает ли он ещё? Это возможность номер один.

В качестве же альтернативы у него оставалась возможность номер два — найти место, где стена хотя бы чуть-чуть выщерблена, и таким образом выбраться наружу, на свободу. Но разве часовых расставляют только у ворот? Наци, казалось, не предполагали, что кто-нибудь попытается преодолеть их ограду. Не означает ли это, что они имеют какую-то соответствующую защиту, навроде мин-сюрпризов, чтобы позаботиться о честолюбивых альпинистах? И сможет ли он осуществить такое восхождение? Спина и ноги ещё болели от предыдущих упражнений, сможет ли он предпринять новую, более трудную попытку, не отдохнув?

Внутрь или наружу, вопрос колебался в его мыслях как маятник. Воспользоваться диким шансом в доме или ещё раз попытать счастья на стене? Гул мотора хорошо ухоженного автомобиля вырвал Лоренса из его колебаний и сомнений. По дорожке ползло чёрное пятно, две круглые синеватые фары у самой земли походили на глаза. Оно остановилось у двери дома и водитель заглушил двигатель.

— Ну, вот мы и тут, Франц. Мне опять придётся вылезать или ты поднимешь свой толстый зад с сидения и доложишь капитану, что мы прибыли?

Ответом его компаньона послужило недовольное мычание и щёлкание дверного замка.

— Вечно мне приходится этим заниматься, Манфред. Почему, я спрашиваю?

— Ты лучше спроси, не придётся ли нам выезжать снова этой ночью. Англичане пролетели час назад. Когда они будут возвращаться, могут быть неприятности. Помнишь прошлую неделю?

— Попробуй позабудь! — горько ответил Франц. — Морда в грязной луже, а осколки свистят мимо ушей. Английские свиньи сваливают бомбы куда попало, когда возвращаются домой. Когда завоет сирена, лучше скорее искать укрытие. Если бы капитан это усвоил…

— Не позволяй себе, Франц, учить капитана его обязанностям, — Манфред хихикнул. — Он же герой.

— Хорошо, а я разве нет? Носиться по всей округе в полной темноте за этими проклятыми голландцами, единственная страсть которых — ставить ловушки на нас. Что случилось с Куртом в гавани Дельфта? Он вышел на прогулку и с тех пор его никогда не видели. И разве мы не нашли эмблемы Густава в том амбаре, где капитан слишком поздно устроил облаву? Я учился с Густавом в школе, и он был хороший человек. Разве не он выиграл кросс в Польше? И он был слишком хитрым, чтобы дать себя одурачить этим голландцам. Я говорю тебе, Манфред, мы имеем дело не с покорённым народом, мы сражаемся с армией, — тайной армией. И ничего хорошего из этого не выйдет…

— Ничего хорошего не выйдет из твоей пустой болтовни. Доложи капитану, что мы уже здесь, и надеюсь, что он не собирается кататься всю ночь.

— Хорошо-хорошо. Мы вовремя, нет нужды торопиться. И почему мы должны кататься туда-сюда по этим мрачным дорогам каждую ночь? Кого он ищет?

— Откуда я знаю? Но он будет искать тебя, если ты не пошевелишься.

Тень, которая была Францем, потопала к двери. Пока он не постучал, Лоренс считал, что там пользуются звонком. Мгновение спустя дверь качнулась внутрь, по-прежнему без всяких признаков света. И всё, что наблюдатель мог услышать, это приглушённую беседу. Потом Франц вернулся к машине.

— Он идёт? — спросил Манфред.

— Да. Когда же наконец нам выпадет удача — всё так плохо. Мы отправляемся — кататься по округе в темноте до утра. Что за способ тратить добрые часы сна? И будем надеяться, что мы не попадём в беду из-за этой глупости… — голос замолк, когда ещё одна фигура устремилась от дома к машине.

— Нынче ночью, — приказал более холодный и пронзительный голос, — мы будем патрулировать дорогу вдоль канала до Дельфтской гавани. Не более двадцати миль в час и наблюдать за той стороной канала. Понятно?

— Так точно, гepp капитан, — Манфред завёл двигатель и развернул машину на дорожке с искусством опытного водителя. Затем они направились к воротам.

Значит, капитан, кем бы он ни был, убыл до утра. А сколько обитателей осталось в доме? Разведку лучше начинать с задней стороны. Открытое окно в кухонном помещении было бы подходящим… Но тут мысли Лоренса потекли в новом направлении. Кто этот капитан, и почему он занимается этим странным патрулированием на дорогах, которое так не по вкусу его подчинённым? Он хотел разгадать этот секрет прямо сейчас. Хороший совет, услышанный им в Нью-Йорке, — никогда не позволять себе отвлекаться от своей особой цели, — быстро разделил судьбу большинства хороших советов.

Дом, как он вскоре выяснил, был построен в виде буквы Т, позади передней перекладины находилось короткое выступающее крыло, где, по его выводам, могли отыскаться хозяйственные службы. Лоренс направил свой путь к стыку крыла с главным домом. Окна прикрывали толстые деревянные ставни, защита для затемнения, а те два, что он украдкой попробовал открыть, даже на долю дюйма не поддались усилию, которое он осмелился приложить.

Но справа от стыка нашлась дверь. Без особой надежды юноша скользнул к её старой задвижке и толкнул. К его изумлению, она поддалась, качнувшись внутрь. Он вошёл в выложенный кафелем коридор, в дальнем конце которого слабое сияние света очерчивало другую дверь.

Лоренс нагнулся в темноте, скинул свои ботинки и, связав их шнурками вместе, перекинул через плечо. Здесь он не рискнул бы использовать револьвер, лежавший за пазухой, разве что как последнее средство. Но британские армейские ботинки на толстой подошве могут стать оружием, с которым следует считаться в ближнем бою. Опираясь одной рукой на стену, как на поводыря, он тихо двинулся к манящей щелке света.

Но, кажется, недостаточно быстро. Потому что дверь, через которую он вошёл, отворилась, и юноша услышал, как кто-то проскользнул внутрь со слабым шорохом. Затем послышался звук, как он опасался, поворота ключа в замке. Нравится ему это или нет, теперь он был вынужден идти вперёд, все пути отступления были отрезаны, — во всяком случае, в настоящий момент. Каким путём пришёл этот вновь прибывший? Он же не мог не пройти мимо охраны. Как и он сам. Грубая шерстяная ткань задела Лоренса и послышался один-единственный испуганный вздох. Он услышал учащённое дыхание другого, а потом раздался шёпот.

— Ну что за безрассудство, Петер? — проговорила женщина. Женщина с крепкими нервами, раз она не закричала при столь неожиданной встрече в темноте. Но раз она, кажется, посчитала его «Петером», встреча не была такой уж неожиданной. И если она обнаружит, что это чужак… Пока юноша колебался, женская рука отыскала во тьме и сжала его запястье.

— Тише, — приказала она. — Капитан опять уехал, а два других дурака на кухне, их головы заняты Кати. Возможно, ты хорошо сделал, в конце концов, у нас есть время отправить тебя наверх, прежде чем они вернутся.

Значит, Петер, должно быть, прячется от наци. Тогда его проводник скорее всего отнесётся более приветливо к сюрпризу в виде его собственной личности. Во всяком случае, он будет ей подыгрывать сколько возможно.

Ступая осторожно, как только мог, он позволил женщине провести себя сквозь освещенную дверь. В свете нескольких свечей в ветвистом подсвечнике он смог теперь увидеть свою компаньонку, по крайней мере, затылок её прямо поднятой головы. Она была одета в крестьянский костюм. Батистовый чепец с крылышками прикрывал волосы и большую часть отвёрнутой головы. Но он каким-то образом уверился, что это не женщина с фермы. Не оборачиваясь, чтобы взглянуть на своего пленника, она тянула Лоренса через комнату со свечами и по замкнутому коридору, откуда наверх вела лестница. Только здесь она бросила его руку, чтобы взять горящую свечу слева на широкой стойке перил. Но она всё ещё не оглядывалась назад. Лоренс теперь ступал более уверенно. Похоже, его удача здесь, очень хорошо.

— Пошли, — всплыл её шёпот, и они начали подниматься по лестнице. Лестничный пролёт вывел в короткий холл, куда выходили закрытые двери одна напротив другой. Рядом с Правой дверью надменно стояла пара высоких военных ботинок. Но женщина не остановилась. Напротив, она направилась в дальний конец холла, где другая лестница, уже и без ковра, вела куда-то наверх. Этот подъём тоже завершился дверью, которую женщина от крыла энергичным толчком. Снова холл и две двери. Она повернула налево и вошла в комнату с Лоренсом, по-прежнему следующим за ней по пятам.

Комната, в которой они оказались, должно быть, служила убежищем прислуги. Из мебели имелись лишь полуразвалившаяся раскладушка, придвинутая к дальней стене, умывальник напротив и побитый комод, стоявший рядом. Над ним, правда, висел довольно необычный предмет — длинное зеркало, обрамлённое потускневшей от времени позолотой. Само стекло было туманным, но не настолько мутным, чтобы не отражать свечу и их лица — белые овалы с черными пятнами глаз и ртов. Женщина замерла, пристально смотря в это зеркало, а потом одним гибким движением повернулась, встав напротив Лоренса. Она всё также держала свечу в левой руке, но в правой появился курносый револьвер, маленькая изящная вещица, тем не менее весьма грозная.

— Кто вы? — слова были произнесены низким тоном, но в них хорошо чувствовалась напряжённость, придавшая вопросу больше силы, чем если бы он был дико выкрикнут. Глаза Лоренса встретились с женскими, спокойными и тёмными, а затем переместились на её рот с бледными прямыми губами. Лицо женщины было измождённым, с ввалившимися щеками, тонкокостное, под голубовато-белой кожей пульсировала тонкая жилка.

— Я из Англии. Я случайно приземлился в вашем саду — спустился с парашютом…

— Королевские ВВС?

— Нет, я голландец. Я прибыл выполнить некую часть работы. Я говорю вам правду…

— Правду! — неприятный резкий смех звучал совсем не как её шёпот. — Что есть правда в наши дни. Какие у вас доказательства?

— Никаких. За исключением парашюта, запутавшегося в ваших деревьях.

— Так…

Лоренс почувствовал, что первая враждебность частично ушла, что она сейчас рассматривает ситуацию со всех сторон.

— И что вы намереваетесь делать? — спросила она через мгновенье.

— Откровенно говоря, не знаю. Я планировал приземлиться в поле, откуда мог бы добраться до цели. А вместо этого приземлился здесь, а там часовой у ворот. Возможно, стена…

— Через неё не перебраться. У них там провод под высоким напряжением вдоль гребня. Как только посветлеет, они найдут парашют — и что тогда? Не думаете же вы, что они не обыщут каждый дюйм на земле и в доме. Это опорный пункт, они были уверены в его безопасности. Подорвать эту уверенность значит пробудить их худшие черты характера. За голову капитана назначена награда, на него было уже три покушения. Сюда не допускают никого, за кого они полностью не ручаются и о ком не навели справки…

— А вы? А Петер?

— Не тешьте себя надеждой, что я встревожена вашим упоминанием о Петере. Вы на самом деле ничего о нём не знаете. Но ничего хорошего нет и в том, что вы споткнулись о план, слишком хорошо разработанный и слишком далеко зашедший, чтобы быть отброшенным. Нам придётся задержать вас при себе и вывести отсюда, хотите вы этого или нет. Но сейчас оставайтесь здесь. На этот этаж никто не ходит, кроме Кати и меня. Временно, — она снова изучала его лицо, — мы должны будем довериться друг другу. Вы согласны?

Он кивнул. Несмотря на её грубое платье, юноша был теперь уверен, что она не простая служанка.

— Юффру, как я могу поступить иначе?

— Теперь, где этот парашют, возможно, его удастся укрыть…

— Я оставил его запутавшимся в каком-то высоком дереве и потом шёл вдоль стены, через пруд, к дорожке.

— Тогда он на дубах на западе. Оставайтесь здесь и не открывайте дверь никому, кто не постучит дважды, подряд. Я посмотрю, что можно устроить.

И она ушла, забрав с собой и оружие и свечу. Лоренс ощупью пробрался через комнату и положил засов на место. Потом нащупал раскладушку и рывком распахнул ставень на окне над нею. Поднимался предрассветный ветер, но небо было ещё тёмным. Он присел на комковатый матрас, недоумевая, в какую путаницу завели его импульсивные действия.

Глава 14

Восход апельсинового солнца

Вскоре Лоренс скользнул вниз, чтобы вытянуться во весь рост на раскладушке, прижавшись щекой к затхлой поверхности плоской подушки. Его сон был глубок и не обеспокоен сновидениями, а когда он поднялся, по краям ставня просачивался сероватый свет восхода.

Снизу доносился рокот голосов и Лоренс, привстав на колени, глянул вниз через подоконник, позаботившись прикрыть ставень, за исключением щели внизу. Хотя солнце ещё не взошло, света хватало, чтобы увидеть капитана, чопорно вылезающего из машины. Он направился прямо в дом. Машина же покатилась снова, лязгая передачами, что свидетельствовало о том, что водитель устал и с трудом работает руками. Больше смотреть было не на что, кроме пары птиц, совершающих краткую инспекцию клочка травы. Лоренс отодвинул ставень на дюйм шире, сложил руки на подоконнике и опустил на них подбородок.

Рассвет в Нидерландах.

Ночь выдалась тёмной, с тяжёлыми облаками. Но сейчас небо, насколько он мог видеть, было чисто выметено, подготовлено для солнца. И уже показались концы цветных полос. Иногда в комнату залетал сладкий ветер, овевавший его голову и плечи. Он видел рассветы за полмира отсюда, всплески слепых цветов, предвестники медных солнц, но ни один из них не был подобен этому. Что эта грозная женщина, оставившая его здесь, сделала с парашютом? Удалось ли снять его с деревьев и куда-нибудь спрятать, где вещь не могла бы выдать своего хозяина? Почему-то юноша верил, что это так. Его хозяйка производила впечатление человека, не болтающего попусту.

Лоренс поднялся и прошёлся по комнате, исследуя её, как зверь, запертый в клетке, осматривает её поначалу. Чердак слуги, причём бедного слуги. Два кресла, ни одно из них не было целым. Кувшин на комоде утратил большую часть своего носика, а чашка под ним треснула. Кроватью служила узкая раскладушка с комковатым матрасом и многократно заштопанными простынями. На полу валялась сильно вытертая и потерявшая цвет ковровая дорожка.

Лишь зеркало свидетельствовало об ином образе жизни и более светлых днях. Его позолоченную раму украшало литьё в виде цветов и пухлых головок купидонов. Рококо, поздний восемнадцатый век, решил Лоренс, в этом есть прелесть минувшего.

На юношу уставилось его собственное лицо, отразившись в виде бесформенного, скучного овала. Где он раньше видел подобное отражение? Такую же прорезанную складками кожу, постепенно сереющий загар, такие же ввалившиеся щёки и затуманенные усталостью глаза?

Да, это было в Тжине, в том отеле, куда он попал в поисках Пита. Юноша задумался, что стало с тем отелем и юным клерком, который послужил невольным орудием перемены всей его будущей жизни.

Два приглушённых удара привели его от зеркала к двери. Лоренс мягко отодвинул засов, сжимая пальцами другой руки связанные шнурки его ботинок.

Внутрь прошаркала маленькая посетительница, подхватив сложенный вдвое фартук как мешок своими клешневатыми руками. Она ходила забавной раскачивающейся походкой, держа одно плечо выше другого. И она не поднимала головы, чтобы взглянуть на него, пока не выронила из своего фартука узел, увязанный в грубую салфетку.

— Но, — Лоренс ослабил хватку ботинок, — ты же всего лишь маленькая девочка!

Она улыбнулась какой-то не детской улыбкой, что-то пугающее проскальзывало в этой кривой ухмылке. Рубец белого шрама рассекал её тонкую щеку отвратительным образом. Но глаза были большими и голубыми, с длинными шелковистыми ресницами.

— Меня зовут Кати, минхеер, — хотя голос её был едва ли громче шёпота, прозвучал он весьма убедительно. — А это ваш завтрак или обед. Мы не можем ходить сюда часто, чтобы не привлекать его внимания, — она мотнула своей склонённой головкой вбок, что означало нижние этажи. — Вечно он шпионит и подглядывает.

— Парашют?

— С ним всё в порядке, — Кати снова беззвучно рассмеялась. — Он там, где его не смогут найти. Но вы должны находиться здесь до тех пор, пока за вами не придут. Теперь я должна уйти. Он просчитывает каждую минуту, что я нахожусь вне кухни. Закройтесь и старайтесь поменьше двигаться, чтобы не услышали внизу.

Она хлестнула своими пыльными и заштопанными юбками по краю двери и ушла. Лоренс поставил засов на место и решил поближе познакомиться со своим завтраком. В кармане у него имелся пакет НЗ, но юноша решил приберечь его до худших времён.

В салфетку было завёрнуто несколько ломтей хлеба. Такого хлеба он раньше никогда не видел. Серый, с песком, будто несколько точильных камней были раздроблены в муку. Кисловатый, с неприятным запахом. К нему прилагался маленький кусочек сыра, сухое безвкусное вещество, мало напоминающее золотое богатство прежних дней. И это было всё.

Проглотить подобную порцию хлеба с сыром, по вкусу напоминающим замазку, было трудной задачей. Особенно после изобилия Америки и сбалансированного меню в Англии. Такую скудость пищи он никак не мог отождествить с собственной страной.

Для питья же имелось только затхлое содержимое собственной маленькой фляжки. И глотка, который он себе позволил, едва хватило, чтобы смягчить необычайную сухость пищи.

Но нехватка воды оказалась не единственным осложнением во время медленно тянущегося дня. Его донимала скука. Лоренс попытался снова заснуть, но преуспел лишь в попытках идентифицировать звуки дома, когда лежал на спине. Книг не было, заняться было нечем и оставалось только лёжа рассматривать потолок или сидеть, уставясь на стену.

В конце концов, он совершил ещё один тур по изучению комнаты. И в одном из ящиков умывальника нашёл спасение — огрызок карандаша. Используя затейливое зеркало в качестве модели, он начал рисовать на досках пола.

Этот завиток украшенного листа, упростить его здесь, удлинить концы, подчеркнуть изгиб, оформить в зелёных бриллиантах или викторианской французской пасте — и вот одна из современных моделей.

А взять купидона — это Лоренс проделал быстро. Добавить крохотные рожки и изменить линию пухлых губ — и чертёнок приобрёл дьявольскую привлекательность. Купидон и чертёнок вместе на броши — Лоренс продолжал рисовать на полу, высунув кончик языка от усердия, когда исправлял не верную линию.

Карле бы это понравилось. На мгновение Лоренсу почудилось, что он слышит её серебристый смех. Он вроде бы даже увидел девушку с брошью в руках. Странно, но руки её юноша помнил грязными и запачканными, с песком под сломанными ногтями. Однако эти руки были его единственной опорой в безумном, смятенном мире боли, жажды и сокрушающей жары. Они всегда будут для него эталоном для сравнения.

Да, Карле бы понравились чертенята. Он продолжал их рисовать. Но теперь память придала им кое-что от насмешливой снисходительности Ганеши к миру людей и всех их безумств.

Это было второе рождение Дома Норрисов. Лоренс, заботливо оберегающий свой огрызок грифеля, впервые дал воплощение идеям, сделавшим его впоследствии знаменитым. Купидону и чертёнку с отброшенного за ненадобностью зеркала в комнате прислуги было суждено отправиться в мир на своих кургузых крыльях, чтобы покорить всех обаянием своих толстых персон.

Не то чтобы он так легко забыл об окружающей обстановке. Один раз юноша замер, прижавшись к двери, когда туфли на деревянной подошве простучали вверх по лестнице мимо его комнаты. И спустя некоторое время он услышал, как они простучали в обратном направлении.

Солнечный свет позднего утра просунул яркие пальцы сквозь щель в ставнях, и Лоренс рискнул ещё раз взглянуть на сад.

Кати проходила вокруг дома своей странной раскачивающейся походкой. Тяжёлый букет ещё сильнее перегибал её согнутое тело. На небольшом расстоянии за ней следовал человек в серо-зелёной форме. Каска делала его сверху похожим на разновидность поганки.

Маленькая служанка не обращала внимания на свой эскорт, и они вскоре скрылись из виду за изгибом дорожки. Наверное, подумал Лоренс, обитателям этого дома разрешается выходить в парк только в сопровождении одного из наци.

Но тогда кто такой Петер и почему его ожидали здесь прошлой ночью? Что это за план, частицей которого стал Лоренс, вовсе того не желая? И как он сможет выбраться из этой ловушки и добраться до болот? Времени оставалось всё меньше. Пятнадцатого мая он должен быть в имении Норрисов. И никакой капитан не сможет его остановить.

Прошло несколько часов, уже давно перевалило за полдень. Внизу тем временем что-то произошло. Дважды посыльные на мотоциклах с рёвом подкатывали к передней двери, а позднее ещё один часовой был поставлен для обхода дома. Эта внезапная активность усложняла задачу Лоренса.

Потом перед дверью остановилась машина и одетый в чёрное капитан торопливо втиснулся в неё, в спешке даже не заботясь о сохранении достоинства. По его команде часовой тоже забрался внутрь. Ещё один солдат бежал от обратной стороны дома и едва успел запрыгнуть на подножку, когда машина развернулась, набрала скорость и исчезла в граде выброшенного из-под колёс гравия.

Лоренс старательно наблюдал, пока они не исчезли из виду. Тут в холле послышались шаги и раздался двойной стук, заставивший его открыть дверь. Вошла высокая юффру. За ней следом вкатилась Кати. Обе имели более уверенный вид, как будто на какое-то время они избавились от необходимости постоянно держаться настороже.

— Садитесь, — юффру махнула в сторону раскладушки, взяв себе одно из хлипких кресел. Кати прислонилась согбенной спиной к закрытой двери, прижавшись одним ухом к старой обшивке, словно прислушиваясь.

— Возможно, у нас появилось свободных полчаса. Они отправились на охоту по горячему следу. А нам надо многое спланировать. Сейчас вас не ищут, так как мы убрали парашют с дороги. Нет, не надо меня благодарить, — женщина протестующе подняла руку, когда он попытался её перебить. — Он мог выдать нас так же быстро, как и вас. К тому же, — впервые на её точёных губках появилось слабое подобие улыбки, — добротный шёлк найдёт достойное применение. Мы уже давно не прикасались иголкой к чему-то подобному, верно, Кати?

— Да, юффру, — кивнула Кати, спрятав свои руки под драным фартуком.

— Так что слушайте и не перебивайте. Вы должны знать эти вещи. Во-первых, этот дом — временная штаб-квартира начальника гестапо нашего района. Он боится покушений на свою жизнь и имеет несколько штаб-квартир, постоянно переезжая с одной на другую. Он надеется перехитрить нас таким образом. Но в данный момент нам выгодно оставлять его живым.

Власть разъедает этих наци. Они так долго изображают суперменов, что когда внутри их металла появляются каверны, они сразу начинают ломаться. Поэтому мы предпочитаем не допускать к власти того, о ком знаем мало. Каждый наци в пределах наших границ живёт в долг и прекрасно это понимает. Вот почему капитан должен патрулировать дороги по ночам, в вечном страхе перед восстанием или актом саботажа, который убьёт его или сразу или позже, гневом вышестоящего начальства.

Но его присутствие здесь — отличное прикрытие для нашей собственной деятельности. Я не знаю, какова ваша миссия здесь, минхеер. Очевидно, что вы не подосланы наци. Они бы снабдили вас соответствующей информацией.

Она сделала паузу, словно ожидая каких-то объяснений. Лоренс колебался. Он слыхал истории о вражеских агентах, внедрённых в подпольное движение, чтобы выдать своих товарищей в подходящий момент. Но он не мог поверить, что эта женщина, чей взгляд был так пронзителен, могла быть одной из них.

— Я пытаюсь добраться до острова на болотах. Оттуда меня проведут в нужное место.

— Вы один из них? — спросила она. — Но вы на добрых пять миль отклонились от своего курса. И я не вижу возможности вернуться обратно…

— Обратно? Вы хотите сказать, что я дальше от побережья, чем болота?

— Да. Это Достердорн.

— Достердорн! Но ведь я тогда в пределах прямой досягаемости от своей цели! Скажите, что вы знаете о событиях в деревушке Норриподер?

— Норриподер? Им пришлось тяжко. Это район капитана и, кажется, он питает злобу к этому месту. С начала года оттуда брали заложников три раза. Он держит городок под усиленным наблюдением, словно ожидает каких-то событий.

— Боюсь, — размышлял вслух Лоренс, — что он ждёт меня.

Женщина разглядывала его в молчании, которое не прерывалось довольно долго.

— Он знает, что вы вернулись?

— Он не может этого знать. Надеюсь, что нет. Он только надеется, что я вернусь. Мы оба охотимся за одной вещью, надежно спрятанной в Норриподере.

— Вы знаете, где это?

— Я единственный человек в мире, который может её отыскать.

— Это необходимо для вашего дела?..

— Настолько, что британцы доставили меня из Америки, чтобы это заполучить.

— Юффру, — Кати пошевелилась возле двери, — если они его ждут, нельзя ему получить помощь от нас?

— Возможно. Если бы он пришёл болотной дорогой, то нас бы вовремя проинформировали. Хорошо, мы сделаем всё, что можем, чтобы вам помочь. Но, — она встала, — не в ущерб нашим собственным интересам. Запомните это хорошенько.

— Естественно, юффру. Если вы сможете вытащить меня из этого дома и переправить через стену, то в дальнейшем я сам о себе позабочусь.

— Легко заметить, минхеер, — хихикнула Кати, — что у вас нет опыта в подобных делах. Вас схватят прежде, чем вы перейдёте первое же попавшееся поле.

— Да, одного лишь мужества здесь недостаточно, — согласилась женщина, — нужна хитрость. Дайте нам время до вечера и мы найдём способ обезопасить ваш путь хотя бы частично. Пошли, Кати. Надо ещё поставить суп.

Но Кати покачала головой.

— Подождите! — слово прозвучало скорее как приказ, чем просьба. Девочка открыла дверь и стояла, прислушиваясь. Лоренс пытался подражать спокойствию застывшей женщины.

— Внизу кто-то есть, — продолжила Кати. — Это не один из них. Во всяком случае, не из тех, кого мы знаем.

— Как вы можете быть в этом так уверены? — спросил Лоренс.

— Уши Кати — её арсенал, — с еле заметной ироничной улыбкой женщина повернулась к девочке. — Она может опознать любого члена этого семейства по звуку шагов. Сколько и где?

— Только один. Сейчас в гостиной. Он не знаком с домом.

Лоренс решительно направился к двери. Унылое бездействие часов, проведённых им на этом чердаке благоприятствовало страстному желанию двигаться, не будучи ограниченным чужой волей. Но женщина ухватила его за рукав и остановила.

— Вы дурак! — фыркнула она. — Хотите всех нас угробить? Предоставьте управиться с этим мне и Кати…

— А если не удастся?

— Тогда отправляйтесь нам на выручку, странствующий рыцарь! — грубая издевка прозвучала весьма откровенно.

И женщина поспешила наружу, в холл. Кати не торопилась следовать за ней. Вместо этого она повернула своё изуродованное лицо к Лоренсу.

— Мне это не нравится, — прошептала она, прежде чем присоединилась к своей хозяйке, оставив дверь широко открытой.

Правильно или нет, Лоренс воспринял это как молчаливое приглашение. Так что пока женщина и Кати смело спускались по лестнице, чтобы противостоять вторжению, Лоренс крался за ними. Он считал, что ему удалось ввести в заблуждение хозяйку, но он также был уверен, что девочка знает, где он находится.

Солнце стояло ещё высоко, но холлы этого дома уже поглотили сумерки. Так же как солнечный свет тянул к этим холлам танцующие золотые пальцы, так и мрак, казалось, собирал седоватые тени, кравшиеся по потолку и находившие себе убежища в дальних углах. Этот дом не был уютным, равно как и счастливым.

Кати слышала звук шагов чужака, но Лоренс не мог различить ничего, кроме клацания женских туфель на деревянной подошве. Они сейчас преодолевали последний пролёт лестницы, ведущей в цокольный этаж дома.

Лоренс благоразумно замедлил шаг, потому что женщина остановилась в одном шаге от пролёта. Она посмотрела на Кати, указавшую на дверь прямо перед ними. Спрятав руки под фартук, женщина снова расправила плечи в их обычном напряжённом достоинстве и вошла в комнату.

— Кто вы такой, минхеер? — донёсся её голос до Лоренса, когда он рискнул сделать последние несколько шагов вниз.

— Я говорю с юффру Стаатс? — ответил ей мужчина.

— Да, — непреклонно краткое слово.

— Восходит оранжевое солнце, юффру.

— Кто вы такой? — она повторила свой вопрос, но теперь это прозвучало, словно офицер обращается к равному по званию.

— Я Хендрик, из лейденского отделения. Мы срочно нуждаемся в контакте с вами, здесь, на юге…

— Очень хорошо, минхеер. Но должна предупредить, чтобы вы были кратким. Это не лучшее место для встречи.

— Думаю, что мы некоторое время в безопасности, юффру. Это тщательно подготовлено.

— Мы должны были подозревать что-то в этом духе, а, Кати? — юффру Стаатс почти повеселела.

Лоренс не мог больше сдерживать своего любопытства. Он подкрался к двери и заглянул внутрь. Ставни были закрыты на всех окнах, кроме одного. Свет из него обозначил Хендрика только в профиль. На мгновение Лоренсу показалось, что эта личность ему знакома. Но тут мужчина повернулся и Лоренс понял свою ошибку.

Увидев юношу, мужчина побледнел, а правая рука нервозным жестом метнулась за пазуху респектабельного чёрного пальто.

— Кто это, юффру? — спросил он излишне громким голосом.

Глава 15

Старик Кати

— Визитёр из-за Канала, — ответила женщина. Её безмятежность была непоколебима. — Он ищет помощи, чтобы попасть в Норриподер.

— Норриподер! Невозможно! Они рыскали вокруг до тех пор, пока не перепахали собственными носами большую часть земли. Я не знаю, что Линдерс им рассказал, но это, наверное, было…

— Гуго Линдерс? — вмешался Лоренс. — Что заставляет вас думать, будто он хоть что-то сказал наци?

Хендрик пожал плечами, как будто ответ был очевиден.

— Почему? Потому что паршивцы не проявляли интереса к городку, пока не взяли Гуго в заложники. Он был хорошим другом йонхеера Ван Норриса и мог знать что-нибудь о том, что стало с сокровищами этого Дома. Захватчики их так и не нашли. Во всяком случае, они усиленно охраняют те места.

— Один человек там бывает, — тихо сказала Кати.

Хендрик вздрогнул, а потом перевёл оценивающий взгляд на её округлые формы. Девочка вызывающе встретила его, подняв подбородок и прищурив глаза.

— А это кто? — снова спросил гость хозяйку.

— Моя помощница, — в её ответе проскользнула вспышка раздражения. Ей явно не понравился этот вопрос или, возможно, тон, которым он был задан.

— С каких это пор необходимо совершать набеги на интернаты…

— Успокойтесь! — теперь сталь её голоса проявилась полностью. — Вам следовало бы знать, что из интернатов вышли многие лучшие из нас!

— Дети не должны вмешиваться, — продолжал он упрямо, изогнутая вена поперёк его высокого лба набухла, а пальцы стискивали подлокотник кресла. Лоренс был озадачен подобными признаками гнева, совершенно не вязавшимися с обстановкой. Как будто человек из Лейдена был лично оскорблён присутствием здесь Кати.

— У Кати есть веская причина вмешиваться — как вы это называете, — хозяйка восстановила самообладание. — И я не думаю, что вы, минхеер Хендрик, прибыли сюда, чтобы критиковать мои порядки.

— Действительно, юффру, простите, пожалуйста, мою вспышку. Это всё из-за того, что я испытываю неприязнь, видя юных, вовлечённых в эти темные опасные пути…

«Ложь, ложь», — тикало предостережение в голове Лоренса. То, что возбудило мужчину, касается не возраста Кати, это что-то ещё, как будто он её опасается.

— Но что там было сказано насчёт человека, способного войти в Норриподер, — довольно спокойно спросил подпольщик.

— Старик приходит и уходит, когда пожелает, — Кати отвечала так, как будто не замечала отголосков бури, промчавшейся у неё над головой.

— И этот старик?..

— Он сумасшедший, — объяснила юффру Стаатс. — До войны, говорят, он служил неподалёку. Сейчас бродяжничает. Но всегда каждый месяц возвращается в Норриподер. Бедняга, кажется, хочет сохранить связь с местом, которое он считал своим домом.

— Он один из нас? — упорствовал Хендрик.

— Один из нас? — юффру Стаатс рассмеялась. — Разве я не сказала, что у него не всё в порядке с головой. Он не может связно произнести и двух слов. Нет, он ничто, для нас он бесполезен.

— Что ж, это оставляет проблему нашего юного друга по-прежнему не решённой, — Хендрик снова обратил внимание на Лоренса. — Мы должны посмотреть, что можно сделать для него. Но сейчас, минхеер, я должен попросить вас уйти. То, что мы будем обсуждать, — не для посторонних. Вы понимаете?

— Естественно, — Лоренс коротко кивнул и шагнул обратно в холл. У него сложилось своё собственное мнение. Юффру Стаатс может рассматривать Хендрика как оправданный риск. Но он не будет. Ему не понравился этот человек. И дорогу в Норриподер он выберет сам, а не по указке этого гладкоречивого Хендрика.

Лоренс едва успел ступить на лестницу, когда Кати тоже вышла, закрыв за собой дверь. Сделав это, она сняла башмаки, подобрала их и сделала движение, приглашая Лоренса следовать за ней в заднюю часть дома.

Он знал, что в носках можно двигаться бесшумно. Но Кати двигалась впереди него, как привидение. Их путь вёл по коридору, где он был изловлен хозяйкой, в огромную кухню.

Там Кати села на скамью у очага и поставила свои башмаки.

— Эти деревянные подошвы, — заметила она, — всем объявляют, что кто-то идёт.

— Что мы собираемся делать? — резко спросил Лоренс.

Кати долгое мгновение рассматривала его.

— Вы сказали, что хотите попасть в Норриподер. Что, если я смогу показать вам дорогу?

— Её? — Лоренс ткнул большим пальцем в сторону фасада.

— Нет. И не его, — исступлённо пробормотала она.

— Значит, он и тебе не понравился…

— Почему бы и нет, — девочка была довольно логична. — Даже хозяйка не знает всего. Он пришёл, благосклонно отрекомендованный теми, кому она доверяет. Но мне он не нравится. И я думаю, что вам было бы лучше проделать этот путь самому.

— Я и сам так думаю! — Лоренс сел на скамью напротив неё и, натянув ботинки, завязал шнурки. — Если ты сможешь вывести меня из сада…

Юноша взглянул вверх и обнаружил, что Кати пристально его изучает. Её глаза, эти поразительно прекрасные глаза, столь резко контрастирующие с ее испорченным лицом, соединились с его взглядом. Девочка спокойно сбросила свой фартук быстрым движением пальцев, и он заметил её руки, отнюдь не похожие на руки служанки, не взирая на шрамы и мозоли, наоборот, руки с длинными пальцами, созданными для творчества.

— Кто ты, Кати?

— Мы не задаём этот вопрос никому — теперь, — ответила она. — Я Кати, служанка, остальное не имеет значения. Прошлое сгорело, как вы сами это поняли. Клянётесь ли вы мне, минхеер, в том, что всё ещё верите, что ваша задача в Норриподере послужит на благо нашего дела?

— Я клянусь, Кати.

— Тогда достаточно.

Она поднялась и подошла к буфету, из которого достала кусок песчаного хлеба. Глядя на него, она засмеялась.

— Богатая плата, вполне подходит для глупых голландцев. Но по крайней мере, мы можем есть это и всё, что они дозволяют нам. Человек быстро усваивает, как мало надо для жизни, и пестует ненависть — и надежду. Они живут хорошо и ведут себя бесцеремонно. В городах они заставляют маленьких детей выпрашивать шоколад, снимая эти сцены своими фотоаппаратами. А потом, когда фотографирование завершено, забирают свои подачки обратно.

— Вы знаете, каково это, быть постоянно голодным? Постепенно тупеть, не имея возможности согреться, чтобы избавиться от боли в животе? Мы, голландцы, знаем это. Они прошли через эту страну прожорливой ордой. Скот, продукты, зерно — всё забрано. Фермер умирает от голода посреди своих собственных полей. Их «Новый порядок» ни что иное, как бездонное германское брюхо, в которое должна поместиться вся пища мира.

Она бросила хлеб в маленькую закрытую корзинку и добавила тонкий ломтик сухого сыра. Потом мотнула головой в сторону запертой на засов двери.

— Сюда.

Лоренс вытащил засов и открыл дверь. Они вышли в маленький внутренний дворик, окружённый несколькими приземистыми постройками. Кати протопала к одной из них и мягко стукнула ладонью в закрытую дверь.

— Это Кати.

— Входи, малышка.

Лоренс почти отшвырнул девочку с дороги.

— Клаас! — у него едва хватило благоразумия, чтобы не закричать.

Но человек, скорчившийся на вонючей кипе прелого сена, был не Клаас. Лоренс отказывался верить, что вялый рот, сочащийся слюной в уголке, тусклые бессмысленные глаза, сгорбленное нескладное тело принадлежат Клаасу, которого он знал всю свою жизнь.

И этот сумасшедший не узнал Лоренса, никак не отреагировав на его присутствие. Вместо этого создание жадно схватило корзинку с провизией, поставленную Кати на пол. Он набросился на хлеб и безвкусный сыр, словно умирающий с голоду, издавая животные звуки удовольствия.

— Послушай, старик, — Кати наклонилась над ним. — Ты должен кое-что сделать.

Впервые на лице старика появились признаки осознанности. Он посмотрел на девочку, взяв её руку в свою и поднеся к губам, что-то при этом бормоча. Он напевно говорил что-то снова и снова. И Лоренс вынужден был примириться с правдой. Это был Клаас, сидящий на корточках в грязи и обращающийся к Кати, как к «Великой леди» и «Королеве внутреннего дворца».

— Клаас, — юноша упал на колени перед жалкой развалиной, — ты помнишь меня? Я Лоренс, Лоренс, которому ты рассказывал сказки, Лоренс, которого ты учил обращаться с крисом. Клаас, это Лоренс Ван Норрис вернулся домой. Неужели ты не можешь меня вспомнить?

Но Клаас даже не повернулся, чтобы взглянуть на него. Он пристально смотрел на Кати, какой-то смятенный поиск прищурил ему глаза и прочертил морщинами пергаментную кожу похожего на глину лица.

— Ты слышишь, малышка? — спросил он. — Это туан Безаар зовёт меня. Но он был старым, а теперь у него снова молодой голос…

Кати достаточно быстро сообразила, как воспользоваться предоставившейся возможностью.

— Это твой туан Безаар, старик. Он хочет пройти в Норриподер и ты должен показать ему дорогу. Но у него есть враги и он не может идти открыто. Ты знаешь тайные тропы? Спасибо, старик.

— Кто смеет угрожать туану Безаару! Эта полукровка Снур или Чёрный Генри? Они вернулись за жёлтой жемчужиной, туан Безаар?

Когда Лоренс хотел было ответить, Кати предостерегающе помахала рукой. Она взяла руку Клааса и говорила медленно, как говорят с маленьким ребёнком, когда хотят, чтобы что-то отпечаталось в его памяти.

— Туан Безаар опасается тех, кто одет в чёрное и серое. Они не должны увидеть его. Но он должен до браться до Норриподера, и поэтому он пришёл за помощью к тебе, Клаас, — к тебе!

Эта просьба достигла цели. Голова Клааса поднялась в чём-то напоминающем прежнюю высокомерную осанку, вялые черты лица, казалось, подобрались в соответствующую маску, знакомую Лоренсу многие годы. Даже плечи его распрямились.

— Не беспокойтесь об этом.

И они поверили этому обещанию. Раздавленный ум Клааса снова приобрёл должный образ. Лоренс задал Кати безмолвный вопрос и она ответила вслух. Клаас, казалось, не заметил её слов.

— Да, ему можно доверять. Он служил у меня раньше. Я временами сомневаюсь, так ли он безумен, как мы уверены. Его ни разу не засекли и я бы доверилась ему скорей, чем другим, — девочка резко кивнула в сторону дома, где Хендрик, по-видимому, всё ещё был поглощён своим очень важным делом.

— Как мы выберемся отсюда? Охраняются ли ворота?

— Да. Но раз солдат впустил Хендрика, значит, он подкуплен или один из нас. У нас есть друзья даже среди высшего командования гестапо. Но нет необходимости связываться с ним. У меня есть собственный секрет, о котором известно только старику.

И она отшвырнула ногой кипу грязного сена. Клаас неуклюже пытался ей помочь. В гнилых досках пола обозначился квадратный контур люка. Клаас подцепил пальцем железное кольцо и поднял крышку. Он лишился разума, но не силы.

Они спрыгнули в грубо выкопанную яму и Кати, не сказав ни слова на прощание, прежде чем Лоренс смог спросить или возразить, опустила люк, оставив их в кромешной тьме. Он мог слышать стук её деревянных подошв, когда она уходила. А потом всё стихло.

— Итак, минхеер Лоренс, вы вернулись?

— Клаас! Но…

Ответом был гортанный смешок в темноте. Но этот звук исходил не из губ и горла почти идиота, увиденного им в старом сарае наверху.

— Старик ещё чего-то стоит, а? Но сейчас не время и не место для пустой болтовни. Вперёд, минхеер Лоренс.

Клаас подал ему свою твёрдую руку и они стали продираться сквозь узкий проход; голова юноши время от времени задевала о кровлю.

— Дальше поползём. Опускайтесь на колени!

Пока он полз, тяжёлые сабо Клааса то и дело оставляли болезненные царапины на его пальцах. Руки юноши вязли в скользкой глине, которая к тому же насквозь промочила одежду.

— Поверните здесь и будьте осторожны.

Лоренс как раз вовремя поднял руку, чтобы попасть ею в старую кладку. Потом он мало-помалу нащупал путь вокруг крутого изгиба, чтобы увидеть впереди серый диск, означавший наличие дневного света. Голова и плечи Клааса временами загораживали его, когда они продвигались, но спустя короткое время они оба сидели на каких-то черепках у края воды.

— Это часть старой дренажной системы, — объяснил Клаас. Он потянул за верёвку, уходившую другим концом в воду, и вытащил старую полузатопленную лодку.

— Спускайтесь и устраивайтесь, как сумеете, — скомандовал он.

Лоренс подчинился, не задавая вопросов. Он словно снова стал десятилетним мальчиком, когда Клаас контролировал большую часть его жизни. Когда он уселся на влажный настил, старик набросил на него грязную попону, сделанную из кусков мешковины. Затем Клаас занял своё место в лодке и отчалил.

— Но почему ты…

— Потерял рассудок, минхеер? Кто присматривается к дураку или проверяет жизнь слабоумного? О, моя роль «старика» сейчас в самый раз. Я изображаю его больше года. Никогда не предполагал в молодости, что достигнув преклонных лет, стану Гурвинеком.

— Гурвинек — марионетка, — сухо заметил Лоренс, его сейчас уязвляла мысль о своём поведении в сарае. — Полагаю, что никто не дёргает за твои ниточки.

Клаас рассмеялся, обрадованный и удовлетворённый.

— Этого они не делают. Вы, минхеер, первый, кто заглянул под маску.

— А Кати?..

— Малышка? — было ли это лишь воображением слушателя, или голос Клааса действительно странно смягчился? — Нет, она тоже не знает. Ей и так живётся нелегко. Зачем мне добавлять ей знания, представляющие опасность? Если меня поймают, а это маловероятно, так как мысли у этих детей Сатаны следуют только проторенными путями, а под ними можно путешествовать в безопасности, то я никого не потяну за собой. Тем более малышку.

— А как насчёт хозяйки?

— Дурак тот, кто полагается только на собственную мудрость, — Клаас сплюнул в воду. — Однажды она споткнётся, потому что не видит ловушек у себя под ногами. Когда это случится, я постараюсь избавить от неё малышку. Это призрак воинственной королевы. Но давайте подумаем о вас, минхеер Лоренс.

— Я иду за Цветами.

— Что? Но там же на каждом шагу ищейки. Они ничего не знают, но многое подозревают. И они приготовили сети для вашего возвращения.

— Я должен ждать до пятнадцатого. Мне надо где-то спрятаться…

— Вы можете сделать то, зачем пришли, и уйти прочь ещё до утра!

— Что ты имеешь в виду?

— Я был с туаном, когда он покупал сейф. Он говорил, что режим времени плохо работает. После того, как вы покинули Голландию, я пошёл к изготовителю сейфа и поговорил с его главным мастером. Этот сейф был снят с производства. Его можно открыть в любое время в течение последних пяти месяцев — и он будет открыт сегодня. Мы поболтаемся здесь, изображая рыбаков, пока не стемнеет. За этим участком канала наблюдения практически не ведётся. Потом пойдём через парк к развалинам.

Всё прошло так, как и планировал Клаас. Сумрак застал лодку под когда-то гордыми водяными садами Норрисов. Лоренс изучал береговую линию из-под попоны, пока Клаас в роли старого идиота бормотал и трясся над леской, тянущейся под воду.

— Наружная дверь подвала во внутреннем дворе открыта. Мы можем там пройти.

Лоренс старался не думать о том, что эта почерневшая скорлупа, успешно оккупированная зелёными лозами и спутанной травой, и была имением Норрисов. О том, что это место стало могилой трёх человек, он вообще предпочитал забыть.

Они прокрались во внутренний двор. Дверь подвала сгорела дотла и медленный спуск не представлял трудностей. Клаас вытащил маленький карманный фонарик. Тоненький луч света помогал избегать явных ловушек.

Каждая деталь того дня, когда он в последний раз посетил это место, чётко отпечаталась в мозгу юноши. Лоренс мог бы поклясться, что найдёт сейф с закрытыми глазами. Но наткнувшись на массу обломков, заваливших проход, он обнаружил, что не имеет ни малейшего представления о том, как их преодолеть. Пришлось обратиться за помощью к Клаасу.

Дело кончилось небольшими раскопками, они по очереди разгребали куски обугленного дерева, пепел и непонятные сплавившиеся комки. Дважды пришлось поднимать полуобгоревшие балки. Затем они добрались до той части подвала, которая простиралась за домом. Здесь путь оказался сравнительно свободным.

И вот настал момент, когда Лоренс опустился перед сейфом, тщательно вытер пальцы и набрал на диске шесть букв. Что если слесарь был не прав? Что если сейф не откроется до пятнадцатого? Или, быть может, хитроумный замок заело и он никогда не откроется.

Юноша втиснул своё ухо почти внутрь стального кожуха, пытаясь услышать работу механизма. Но звук текущей воды за стеной заглушал всё вокруг.

«Л — О — Р — Е — Н — С». Лоренс по-голландски, Лоренс по-английски. Имя, которое он делил со своим заморским другом. Всё сделано, откроется ли дверь? Он резко потянул за упрямый металл, не сдвинувшийся ни на дюйм.

— Твой слесарь… — начал он раздражённо.

— Поверни один раз направо, — приказал Клаас, — а потом приподними, когда потянешь.

Лоренс повиновался и на этот раз дверь стронулась с места, неохотно, с протестующим визгом петель, прозвучавшим как раскат грома для их сверхчувствительных ушей.

Ему не потребовался фонарик, чтобы найти плюшевый футляр на внутренней полке. Но когда юноша открыл его крышку, Клаас повернул фонарик вниз, выхватив каждую сверкающую грань драгоценного камня. Он был здесь и абсолютно неповреждённый.

— Очень мило, минхеер!

Лоренс и Клаас обернулись словно один человек — лицом к бедствию. В проходе стоял Хендрик, улыбаясь при свете мощной лампы. Его рука была протянута словно в приветствии, но в ней был пистолет, нацеленный на них. А с ним пришли и другие — люди, одетые в чёрные пальто, имевшие, казалось, особый блеск, как будто они были покрыты надкрылками чёрных жуков.

Глава 16

Кузен Хендрик

— Разве я не говорил вам, капитан, что лиса приведёт нас прямо к курятнику?

— Вы много чего болтали своим длинным языком. Но на этот раз, кажется, вы оказались правы. Итак, мы снова встретились, минхеер, возможно, не под той же самой крышей, но, во всяком случае, на этой же земле.

Это приплюснутое лицо под козырьком армейской фуражки, этот рот — Лоренс же видел их прежде. Только без этой чёрной формы. Что он там сказал насчёт встречи на этой же земле? Он видел здесь лишь двоих наци, и они оба мертвы, или…

— Группенфюрер Швейд! Но я думал…

— Капитан Швейд! Вашей памяти можно только позавидовать. Думаю, что вы считали меня мёртвым. Долгое время я имел такую же грустную уверенность относительно вас. И поверьте, минхеер, я был действительно опечален. Видите ли, мы выяснили, что вы единственный человек, знающий секрет этого места, — он указал стеком на Цветы Апельсина. — Мы знали, что рано или поздно вы за этим вернётесь. Так и случилось. К счастью, Ван Остер шёл по вашему следу, потому что мы едва не упустили вас сегодня вечером — едва! Если бы он не увидел вас сегодня…

— Ван Остер? — переспросил Лоренс. Затягивание времени не могло им помочь, но если он сможет заставить Швейда продолжить свои разглагольствования, может быть, у них и появится какой-нибудь шанс.

— Пардон, — Швейд щёлкнул каблуками в чопорном поклоне. За прошедшие два года он приобрёл какой-то юнкерский лоск. Возможно, он был одним из наци, приветствующих аристократические замашки. — Пришло время родственных встреч. Минхеер Лоренс Ван Норрис, могу я представить вам Хендрика Ван Остера? Он ваш троюродный брат.

Заключительная фраза заставила Лоренса вспомнить свой разговор с Питом. Он повторил вслух:

— Мы не знаем их.

Швейд засмеялся с искренним удовольствием, возросшим, когда он повернул голову и заметил краску гнева, выступившую пёстрыми пятнами на пухлых щеках Ван Остера.

— Идеальный ответ. Но теперь, боюсь, обстоятельства изменились и теперь Остеры не будут знать вас. Предатель Рейха не является хорошим родственником для человека, преданного Фюреру.

— Я не предатель, — Лоренс изумился своей возможности продолжать разговор. В прошедшие две минуты Клаас слегка сдвинулся к границе светового круга. Достаточно ли они увлечены беседой, чтобы этого не заметить?

— Думаю, вы и сами поймёте, что вы предатель. Любой, кто не сочувствует нынешнему правительству, рассматривается в подобном качестве. Мы обнаружили, что это чрезвычайно упрощает дело. А теперь, минхеер, я собираюсь попросить вас и вашего друга — которого я хотел бы поздравить с таким прекрасным образцом лицедейства — отойти в сторону от сейфа. Вполне возможно, что там, где было одно сокровище, найдётся место и для другого.

Клаас повиновался, прежде чем капитан закончил, с готовностью, показавшейся Лоренсу многозначительной. Поэтому, не вступая в спор, юноша проследовал за стариком к противоположной стороне камеры.

— Я был прав! — Швейд устремился в распахнутый сейф и вытащил оттуда свёрнутую в рулон картину. Он с лихорадочной поспешностью стянул салфетки, обвязанные когда-то вокруг неё Лоренсом, и развернул портрет первого Лоренса Ван Норриса.

— Я прав, думая, что это имеет ценность? — с беззастенчивой наглостью спросил он Лоренса.

— Только для меня. Это мой предок…

— Вниз, туан, к стене!

Слова были малайские. Рука Клааса, ударив Лоренса поперёк груди, отшвырнула его спиной на камень. Кто-то, возможно, Ван Остер, поднял повыше лампу. Все увидели в руке Клааса какой-то тёмный предмет. Словно в замедленном кино он его подержал и потом лениво швырнул прямо под ноги Швейду.

И тут же Клаас быстро бросился вниз, прикрывая Лоренса своим телом. Единственным результатом испуга был звук шаркающих ног, утонувший в сверкании и вспышке, оглушительном звуке взрыва. Вокруг начали падать окровавленные куски тел. В самой земле что-то зажурчало и потекло.

Лоренс слепо дёрнулся, выползая из-под безвольного тела, навалившегося на него. Он понимал, что всё ещё жив, и что надо выбираться из этой темноты. Поддавшись панике, он заковылял вперёд — лишь для того, чтобы наткнуться на воду. Та медленно поднималась, поступая через взорванную дверь подвала, словно камера была ведром, поставленным под струю насоса.

Это привело юношу в чувство и он отправился на поиски Клааса. Если стена, отделяющая канал от подвала, исчезла, снесённая взрывом, у них мало надежды. Пальцы Лоренса нащупали волосы и, захватив их в кулак, он побрёл, поддерживая безвольную голову над водой. Слегка успокоившись, он поудобнее пристроил тело, прихватив его под мышки и прижав к себе. Вода уже доходила до пояса и всё ещё прибывала. Её рёв оглушал. Больше ничего не было слышно. Если кто-то из команды Швейда и пережил взрыв, то, скорее всего, он просто захлебнулся в этом наводнении.

— Клаас! Клаас! — юноша потряс безвольное тело, которое судорожно встрепенулось. А потом Клаас шевельнул рукой.

— Клаас! — закричал он снова. — Стена канала разрушилась и вода прибывает. Мы должны выбираться!

Теперь вода уже холодила его грудь. Она будет подниматься всё выше, пока не заполнит всё, что осталось от старого подвала. Он явственно различал её специфический рыбный запах.

Клаас шевельнулся в его руках, что-то бессмысленно проговорив. Затем его вялое тело напряглось, словно сознание вернулось к старику.

— Вода?.. — раздался тихий вопрос.

— Канал! — повторил Лоренс. — Стена исчезла!

— Тогда нам тоже надо бы исчезнуть…

Лоренс развеселился, что-то вроде смеха клокотнуло у него в горле. Но это было ближе к воплю и он сдержал его, сжав губы.

— Каким образом? — выдавил он.

— Под водой. В канал, — казалось, Клаас пришёл в себя. — Ты не разучился плавать?

Вода уже подобралась к плечам Лоренса. Проплыть под водой, рискуя застрять в обломках старой стены? Предложение безумца. А с другой стороны, что им ещё оставалось делать?

— Ты сможешь справиться? — спросил он.

— Я вырос в воде, туан, разве вы забыли? — Клаас хихикнул. — Пошли!

Он выскользнул из объятий Лоренса, и юноша услыхал шлепки его ладоней сквозь шум потопа. Ему ничего не оставалось делать, как только направиться за старым слугой.

Он должен был нырнуть и довериться удаче, чтобы выбраться из этого подвала, который стал эшафотом. Но уже пригнувшись, чтобы сделать этот последний шаг, Лоренс снова резко выпрямился. Его руки были пусты — где же ожерелье? Не для того он пересёк полмира, чтобы сейчас его потерять.

Он держал футляр в руках, когда Швейд приказал ему отойти от сейфа. Значит, ожерелье по-прежнему где-то у той стены, куда его толкнул Клаас. Шаг за шагом юноша возвращался по своим следам, вытянув руки перед собой.

Когда он споткнулся о кирпич, вода уже плескалась у самого его подбородка. Та самая стена, где придётся нырнуть для поисков. Глубокий вдох и вниз. Его ногти скребли по кирпичу, служившему ему ориентиром. Каждый осколок, до которого он дотрагивался, заставлял сердце сбиваться с, ритма, но пока попадались лишь камни и куски кирпича.

Лоренс выпрямился. Лёгкие его горели. Снова вниз, он должен найти на этот раз, должен! Скоро здесь нельзя будет вообще набрать воздуха. Он отчаянно нырнул, подавляя панику.

И в последнюю секунду, когда уши начали уже наполняться диким грохотом, он коснулся бархата, скользкого от воды. Футляр едва не выскользнул из пальцев Лоренса, когда он ухитрился вскрыть свой улов и вытянуть острогранную гирлянду цветов. Юноша выпрямился, повесил ожерелье себе на шею и набрал побольше воздуха в лёгкие.

Теперь назад и побыстрее, как можно быстрее. Клааса не было слышно и ориентира у него тоже не было. Придётся положиться на удачу, чтобы выбраться отсюда. Лоренс медленно двинулся вперёд, пока не почувствовал давление втекающего потока.

Клаас был прав, большая часть стены рухнула вместе с толщей земли, служившей естественным берегом канала, и вряд ли стоило ожидать значительных препятствий на пути. Несомненно, наверху его ждёт открытый воздух. Юноша выскочил на поверхность, разбив самое начало серебряной лунной дорожки.

— Плыви к берегу, болван!

Отданная свистящим шёпотом команда сопровождалась энергичным размахиванием ветки, нависавшей над водой у берега имения Норрисов. Лоренс, поплыв в направлении сигнала, достиг конечного пункта в несколько гребков. Затем, мокрый как водяная крыса, он упал, задыхаясь, рядом с Клаасом. Тот сидел, скрестив ноги, в позе медитирующего Будды, пристально наблюдая за течением.

— Лучше бы нам убраться подальше, — предложил юноша несколькими мгновениями спустя. — Хотя мне не верится, что нас будут искать…

— Не будь так в этом уверен!

— Почему? Швейд, несомненно, мёртв, так же как и остальные…

— Не все. Кто-то выбрался на берег до нас. Видишь ветку ивы с ободранными листьями? Там он вышел из воды. А дальше свежие следы, ведущие наверх, к дому.

— Швейд? Но он не мог остаться в живых после того, как у него под ногами взорвалась граната. Собственно, я не понимаю, как мы сами спаслись. Я думал, эти штуки помощнее.

— Обычные — да. Эта была специально изготовлена для подпольщиков. Нет, я не думаю, что капитан выжил, но даже его труп может доставить нам немало неприятностей…

Лоренс с трепетом бросил взгляд на безмятежные воды канала. Он понял, что хотел сказать Клаас этим несколько двусмысленным утверждением.

Но другие стояли дальше от гранаты. Кто-то сохранил самообладание и выбрался до того, как вода поймала его в ловушку. Он может вернуться с подкреплением или может счесть нас мёртвыми и промолчать…

— Почему?

— Из-за этого, — Клаас протянул руку и дотронулся до ожерелья на груди Лоренса. — Бесхозная драгоценность. Надёжно спрятана в известном лишь ему месте. Вот так он может подумать. И если это правда, он не станет торопиться писать доклад. Напротив, он постарается завладеть ею сам, когда события этой ночи сотрутся из памяти его товарищей.

— Надеюсь, что это не Ван Остер…

— Вы знали его раньше?

— Да. Он изображал одного из подпольщиков, — Лоренс пересказал беседу с юффру Стаатс.

— Мы должны удостовериться в его гибели, — Клаас даже прищёлкнул языком от досады. — Малышка не должна подвергнуться опасности из-за этой падали. Спрячь это, — он постучал по ожерелью, — и пошли.

И, используя каждый клочок прикрытия в саду, они начали погоню за неизвестным. Преследование закончилось, когда следы привели к месту стоянки машины, уехавшей совсем недавно.

— Мы должны возвращаться по реке, — тяжело вздохнул Лоренс. — И нам не стоит опасаться наци в доме. Большинство из них, если не все, были здесь.

— Но мы не сможем воспользоваться ходом с реки. Я ходил там, только когда малышка меня ожидала, а она не будет делать этого второй раз за ночь.

— Ну, тогда попытаем счастья с охранником у ворот. Пошли быстрее! — какая-то лихорадочная суетливость охватила Лоренса.

Один раз он уже испытывал такое ощущение — по дороге в Тжину. Юноша сделал то, за чем пришёл, но не собирался уходить, пока не убедится, что Кати не запуталась в паутине, сплетённой Ван Остером. Если бы это было возможно, то он забрал бы её с собой в Англию.

Теперь не требовалось прятаться под попоной в лодке. Напротив, он вырвал вёсла из рук Клааса. Старый евразиец мог проявить железное мужество перед миром, но хватка его стала менее уверенной, шаг не таким твёрдым. Он пустил полузатопленное судно вниз по течению и стал грести с самым высоким темпом, на какой только был способен.

— Мы вытащим Кати и хозяйку и возьмём их… — планировал юноша вслух.

— Куда? — в вопросе Клааса послышалась снисходительность.

— На болотный остров, где они будут в безопасности…

— Вы не сможете сделать этого, даже ночью, — покачал головой Клаас. — Наци мечутся по округе весь день. Они в тревоге. Нет, мы должны взять малышку и другую, если она пойдёт, в Варлаам — неужели вы так быстро забыли Вима Смитса?

— Но в Лондоне я видел Яна Смитса. Он говорил, что они прикрыли это отделение подполья. Что появился предатель…

— Ван Остер?

Лоренс задумался над этим предположением. Это могло быть правдой. Юффру Стаатс приветствовала дорогого Хендрика, как кого-то, стоящего высоко в табеле о рангах подполья. Если он был предателем, то сейчас, после его разоблачения, проход к морю снова могли открыть.

— Ближе к берегу! — послышалась команда Клааса. — Держись берега!

Они вплотную подошли к берегу, скребя по нему, и продолжили свой путь волоком, цепляясь за кусты и траву. Затем, по знаку Клааса, они выползли на берег. Между ними и высокими стенами расстилалось поле, оставленное под пастбище.

Они пересекли его и медленно двинулись вдоль стены, пока в поле зрения не показались ворота. Часовой стоял там настороже и в полной готовности. Клаас толкнул Лоренса локтем.

— Окликни его, — приказал он, — остальное оставь мне.

Клаас не стал ничего объяснять и скользнул обратно в кусты. Лоренсу ничего не оставалось, как только выполнить приказ. Он поднялся на ноги и сильно наклонился вперёд, стараясь принять вид смертельно усталого человека.

— Помогите!

Часовой направил штык винтовки в его сторону.

— Стоять!

— Помогите! — Лоренс качнулся к противоположной стороне дороге, прижав руки к голове, словно в полном ошеломлении. В темноте его комбинезон трудно было отличить от нацистской формы. — Капитан…

— Что случилось с капитаном? Стой, или буду стрелять!

Лоренс остановился, покачиваясь и оценивая расстояние между ними. Возможно, если он внезапно рванётся вперёд…

Но этого не потребовалось. Тёмная тень выросла позади часового. Быстрый толчок бросил часового на дорогу.

— Пошли, — Лоренс потянул Клааса за плечо, — он не станет…

— Да, теперь он не поднимет тревогу, — закончил тот фразу своего компаньона. — Нет. А вот это нам пригодится, я сейчас, — старик отцепил штык. Лоренс уже был на половине пути по дорожке. Но Клаас задержался, чтобы оттащить обмякшего часового в кусты. Он присоединился к Лоренсу в момент, когда тот резко остановился.

Машина с ещё работающим двигателем стояла перед дверью дома.

— Он добрался сюда первым!

— Но он ещё не ушёл. А теперь начинается твоя игра. Я снова старик.

Казалось, жёсткое лицо Клааса размякло, перетекло в вялое выражение идиота. Прямая спина согнулась, весь свет ушёл из этих чёрных глаз. Как прокомментировал Швейд, это был истинно великий пример лицедейства.

— …молодой дурак! Я пытался помочь, а ему надо было сунуться с гранатой и разнести большинство из нас на куски, — голос доносился из полуоткрытой двери. — Нам здесь больше нечего делать, пора уходить.

— Но почему вы были с капитаном, минхеер? — это спросила Кати.

— Нужно ли мне объяснять всё, что я должен делать ради дела? Иногда нам приходится выдавать себя за то, чем мы не являемся…

Три фигуры вышли наружу и Лоренс двинулся наперехват им.

— А иногда, — проскрежетал его голос, — мы не те, за кого себя выдаём.

— Вы! — голос Ван Остера взвился. — Вы же мертвы — вместе со Швейдом!

— Это вы так обо мне доложили, но меня трудно убить. Юффру, — обратился он к более высокой из закутанных женщин, — этот человек предатель. Это Ван Остер, коллаборационист, работавший со Швейдом. Так мне сказал сам капитан этой ночью!

— Ложь! Я говорил с наци, был одним из их советников, всё для нашего дела.

— Чьего дела? — спросил Лоренс. — Юффру, я думаю, для вашей собственной безопасности было бы мудрее отправиться со мной.

— Так вы возьмёте её в Англию? — засмеялся Ван Остер. — Я удивляюсь, мой ловкий юный друг…

— Кто сказал, что я собираюсь в Англию?

— Вы, совсем недавно, вы…

— Он не говорил! — в разговор снова встряла Кати. Она немного отошла в сторону. — Юффру, я никогда не доверяла этому человеку, а теперь…

— Ну хорошо! — Ван Остер вскинул руки в жесте раздражения. — Примите слово этого случайного пришельца против моего. Отправляйтесь с ним в поля и посмотрим, что это вам принесёт. Но поспешите с этим. У нас осталось не так много времени.

В первый раз юффру нарушила молчание.

— Когда он говорит, — женщина обращалась непосредственно к Лоренсу, — это его слово против вашего. Он пришёл, имея поддержку нашей организации. Вы пришли без какой бы то ни было рекомендации. А случившееся этой ночью так же соответствует его истории, как и вашей. Я думаю, что лучше поверить ему. Пошли, Кати, мы должны уходить.

— Нет, юффру, я остаюсь здесь.

— Ты пойдёшь, как тебе сказано! — Ван Остер схватил было руку девочки, но Лоренс шагнул между ними и юффру тронула старшего мужчину за плечо.

— Предоставьте девчонку её же глупости. Мы не принуждаем друг друга, она имеет право на свой выбор. Прощай, Кати.

— Прощайте, юффру, — равнодушно ответила девочка.

Но Лоренс воззвал последний раз. В конце концов, эта женщина спасла его однажды.

— Пожалуйста, юффру, вы спасли мне жизнь. Я не могу позволить вам уйти…

Тогда она засмеялась, одним из своих странно булькающих смешков.

— Уверяю вас, странствующий рыцарь, я не в опасности. Думаю, я знаю больше об этой игре, чем вы. Прощайте.

Ван Остер посадил её в машину и они уехали вместе, это был последний раз, когда Лоренс видел загадочную леди поместья Швейда.

— Вы действительно собираетесь в Англию? — спросила Кати.

— Мы собираемся в Англию, — поправил он.

— Не так. Поймите это, прежде чем мы уйдём, минхеер. Я могла бы уехать из Нидерландов пять раз за последний год. Но я не еду — как бы то ни было. Есть работа, которую нужно делать…

— Ты слишком молода, чтобы вмешиваться в это.

— Слишком молода? Вы не слишком хорошо меня поняли, минхеер. Дети тоже сражаются в этой войне. И я не молода, я перестала быть молодой 15 мая 1940 года. Тогда я была молодой, и даже хорошенькой! Но я жила в Роттердаме. И поэтому я ни за что не поеду в Англию! Но до побережья — да. Мы пойдём теперь, минхеер?

И они пустились по дорожке, Лоренс держал натруженную руку Кати в своей, Клаас тащился за ними.

«И она не поехала со мной в Англию. Вопреки всем нашим увещеваниям, поскольку Клаас присоединил свой голос к моему, она предпочла остаться, ценный член организации капитана Смитса.

А теперь я расскажу тебе один большой секрет. Я тоже буду работать с Вимом Смитсом. Вскоре я возвращаюсь в Нидерланды, на этот раз окончательно. Решиться на это было не так легко, как ты можешь подумать. У меня остались определённые привязанности в Америке, которым я теперь должен сказать «до свидания», может быть, навсегда. Я написал письмо, потратив на его составление день и ночь, — но во время войны много прощаний, а ещё есть надежда…

Вернуться назад — это не выбор, это долг. Там много работы, даже для такой «клячи», как я. А потом, я должен наблюдать за Ван Остером. Я не верю ему, хотя меня уверяли со всех сторон, что у него хорошая репутация, и что у него высокий ранг в подполье. Капитан Смитс указал мне, что его объяснение того, как он оказался вместе со Швейдом той ночью, вполне может оказаться правдой. В прошлом много раз кое-кому из нас приходилось играть двойную роль.

Но я теперь вспомнил, где впервые увидел его лицо — на том снимке, что был у Ван Ная, с его братом-предателем. Тогда Ван Остер был одет в нацистскую форму, так же, как, я уверен, он одет в неё в душе всегда. И если я прав — тогда между нами разразится война — война на истребление! А ещё между ним и могуществом Норрисов ничего не стоит, кроме двух жизней — моей и Пита. Фортуна войны может забрать Пита в любой момент, он выбрал службу в том поле, с которого не многие возвращаются. И если дорогой кузен Хендрик сможет прикончить меня втихомолку, тогда имя Норрисов станет его собственностью. Никто не может заставить меня считать, будто он не учёл такой перспективы. Быть наживкой в капкане будет не легко — но у меня есть Клаас, чтобы помочь мне там. И я одолею моего любимого кузена, я верю в это.

Так же, как я уверен в этом, я уверен, мой друг, что мы встретимся когда-нибудь в грядущие дни — в один из дней, когда мы снова будем свободными людьми в свободном мире. Потому что теперь я знаю, что сказанное мне Сунгом так давно, есть правда, — человек должен иметь веру, чтобы сражаться. Я нашёл такую веру в сердцах и умах моих соотечественников. Для таких, как Кати и Клаас, свобода — это не мёртвое слово.

До дня нашей встречи и, может, он придёт скоро!

Лоренс Ван Норрис».

Table of Contents

Андрэ Нортон Меч обнажен

Глава 1 Падает чёрная ночь

Глава 2 Враг

Глава 3 Вим Смитс, вольный торговец

Глава 4 Затишье перед бурей

Глава 5 Восьмое декабря

Глава 6 Жертвоприношение Ганеше

Глава 7 Патриотизм Ху Шаня

Глава 8 Дуэль в небе

Глава 9 Страна сияющих огней

Глава 10 Письма и ещё письма

Глава 11 Билет до Лондона

Глава 12 Лоренс прыгает

Глава 13 Волчья пасть

Глава 14 Восход апельсинового солнца

Глава 15 Старик Кати

Глава 16 Кузен Хендрик