Annotation

Вариант "Дельта" представляет собой заключительную (третью) часть трилогии А.В.Филатова "Маршрут в прошлое". Все три части трилогии объединены главными героями - учёным Фёдоровым и руководителем советской разведки (впоследствии - главой системы обеспечения безопасности государства) Шебуршиным. Объединяет три части и и Главная Идея, которую читатель, при желании, обнаружит сам.

Третья часть посвящена влиянию на организм человека и управлению его психикой с помощью упорядоченных колебаний звуковой частоты. Результаты таких воздействий (направленность, выраженность) определяются множеством факторов. В книге широко используется фактический материал, накопленный к моменту написания книги. Используя приём жизнеописания Андрея Черкасова, автору удаётся разоблачить сущность специально разрабатываемых на Западе в целях порабощения человека "музыкальных произведений". Им автор противопоставляет исконно народные мотивы, а также созданные на основе глубоких и систематических исследований лаборатории учёного Черкасова образцы таких искусственно созданных колебаний звуковых частот, которые призваны пробуждать в человеке его лучшие, высшие качества.

Глава, посвящённая Наташе Ветровой (будущей жене Черкасова) написана В.Н.Филатовой, супругой и соратницей автора.

Книга (как и вся трилогия) рассчитана на самую широкую читательскую аудиторию, но предназначена она тем, кто осознаёт нынешнее катастрофическое положение Русского Народа и Русской Цивилизации в целом, кто хотел бы их возрождения. Космополитам и "этастранцам" читать книгу не рекомендуется.

- Обращение к потенциальным читателям.

- ВМЕСТО ВВЕДЕНИЯ

- Андрей.

- Бим.

- Андрей. От школы к студенчеству.

- Музыка.

- Музыка - 2.

- От студенчества к научной зрелости.

- Совещание.

- В институте МБП.

- Жена.

- Наташа.

- В институте МБП – 2.

- В институте МБП - 3. Прорыв.

- Композитор Лабодин.

- Странные события.

- К очищению и духовному возрождению.

- Послесловие.

- Выходные данные бумажного издания.

Обращение к потенциальным читателям.

Стоит ли читать эту книгу? И если „да“, то кому? Сразу хочу сказать, что еёни в коем случае не следует читать всем, кто ненавидит Россию (в том числе, и в форме Советского Союза), Русских, Русскую цивилизацию, вообще – славян. Эта книга (как, впрочем и две предшествующие части трилогии) не подойдут такого рода людям.

Не стоит её читать и тем, кто одобрял убийство сербского героя Милошевича, казнь президента Хусейна и расправу над великим революционером-строителем Каддафи; а равно и тем, кто не читал или не понял Андрея Паршева и Б.М.Ключникова…

Мы обращаемся к тем, кто любит Рускую цивилизацию, кто болеет за Русскую государственность и за искусно истребляемый Русский народ. Стоит её прочесть и тем, кто не очень любит всё это, но кто уже дошёл до понимания тупиковости „рыночной цивилизации“ и навязчиво прославляемого (под маркой образца для подражания) „Американского пути“ (когда около 4,5% населения Земли потребляют – растрачивают – расхищают более 42% ВСЕХ земных ресурсов), кто осознал, что потребление и потребительство (с производством всё более короткоживущих изделий) – это путь не для Человека и человечества, но скорейший дъявольский путь к гибели…

Хотелось бы также предупредить, что все персонажи и события в этой книжке выдуманы и не имеют ничего общего с действительностью. Так что, аналогов искать не стоит… Правда, в некоторых случаях – в целях придания видимости правдоподобия фантазиям – пришлось употреблять имена некоторых известных политиков (ведь повесть-то написана в жанре „альтернативной истории“). Но уверяем, что характеры и поступки вымышленных героев с такого рода именами не имеют ничего общего с реальностью.

А вот всё то, что касается влияния на человеческий организм музыки (и иных упорядоченных колебаний звуковых частот, которых к музыке никак отнести нельзя), – взято из жизни, из литературы (использовались только источники, вызывающие достаточное доверие). Это касается как отрицательных, так и положительных результатов акустических воздействий. Впрочем, надеемся, что такое явление как „эффект Моцарта“, и без нас читателям уже известен. Признаемся, что в выборе темы для заключительной части трилогии существенное значение имели два обстоятельства: а) документальное знакомство с тем, как разрабатывались некоторые виды „современной «музыки»“, какие высококвалифицированные специалисты в таких разработках участвовали, какие средства на это были потрачены, какие цели ставились и какие результаты достигнуты; б) личные наблюдения, в том числе,– и с последствиями регулярного слушания такой „музыки“.

Если с помощью определённых акустических воздействий можно достигать самых разрушительных для человеческой психики (не только психики!) последствий, превращая людей в асоциальных агрессивных особей, прививая им тягу к наркотикам, доводя их до самоубийства и т.д., и мн. др. … Так, почему же никто не разработает таких акустических воздействий (композиций?), которые бы тянули человека в противоположную сторону – к Добру, Свету, пробуждали бы в нём Совесть и стремление к Правде?! У нас есть ответ на такого рода вопрос, но обсуждать его здесь мы не станем. Лучше попробуем пояснить, почему столь большая роль во всех трёх частях трилогии отведена органам государственной безопасности. Из любви к ним? – Вовсе нет! Скорее, в осуждение: ведь именно они были обязаны обеспечить своевременное и адекватное отражение внешних угроз, особенно, тех, что связаны с самим информационно-психологическим характером „холодной“ (а в действительности – Третьей мировой) войны, но… не сделали этого.

И.В.Сталин отнюдь не случайно и не без причин называл номенклатуру „проклятой кастой“. Понятно, что после того как лично Хрущёв вывел из под контроля системы государственной безопасности „номенклатуру“, и начался процесс разложения и гниения в КПСС. Так что, помимо небольшой прослойки коммунистов в партии становилось всё больше „членов“ и появились те, кого мы называем „капэЭсЭсовцами“. Имена некоторых из этих, последних известны каждому читателю… Однако, и это – ещё не всё. К середине пятидесятых годов система государственной безопасности СССР работала, в целом, неплохо. Из неё были вычищено большинство из тех, кто был ответственен за фабрикацию ложных обвинений (неважно, делалось ли это в силу некомпетентности, „для отчёта об эффективной работе“, по просьбе ли свата – кума – брата, желающего кому-то навредить, с кем-то „посчитаться“). Возрос профессионализм и уровень образованности сотрудников. Завершилась эпоха „авралов“, связанная с „Разгромом пятой колонны в СССР“ (почитайте эту книгу американцев М.Сайерса и А.Кана и не пройдите мимо расследорвания А.Колпакиди и Е.Прудниковой „Двойной заговор“!), с нейтрализацией агентов „Третьего райха“. И что же сделал „Никитка“ или „Хрущ–прыщ“, как его в своё время называли в народе? Хрущёв не только вывел из под контроля госбезопасности именно тех, кого внутри страны следовало контролировать в первую очередь, Хрущёв ещё и нанёс удар по самой Системе обеспечения государственной безопасности. Несколько ударов… Описывать эти удары здесь мы не станем. А в качестве иллюстрации их последствий сошлёмся на книгу начальника Пятого Главного управления КГБ СССР Ф.Д.Бобкова „Как готовили предателей“. Нам эта книжица представляется постыдной: не потому даже, что содержание не слишком соответствует претенциозности названия, а в силу того, что рефреном всех этих мемуаров могли бы послужить вот такие словосочетания: „не знал“, „не понимал“, „не мог себе представить“. И всё это – на фоне ничем не прикрываемого лизоблюдства перед Андроповым (который и создал „Пятку“).

Так возникла идея написания этой повести. Как говорится, sapienti satis.

________________

В заключение – несколько слов в связи с отзывами моих читателей. Прежде всего хотелось бы охладить пыл тех, кто сетует на отсутствие в моих книгах… советов и рецептов. Такие отзывы огорчают: ну, разве же можно выбрасывать на публику (в т.ч. и на созданную небезызвестным „Пятиугольником“ информационную свалку по имени „интернет“) такого рода советы и рецепты?!

Очень радуюсь пышущим злобой и ненавистью отзывам моих политических противников. К отзывам своих единомышленников отношусь довольно равнодушно: ведь не для них и совсем не для того пишу и публикую свои „сочинения“. А вот, скажем, отзывы людей компетентных в той профессиональной сфере, о которой пишу, всегда принимаю с благодарностью (значит – не ошибаюсь, хотя бы, в главном). А среди таких моих читателей (не побрезговавших написать отзывы), есть и люди самых высоких рангов – и в сфере государственной безопасности, и науки, и политологии, и подлинной истории, и маститые писатели…

Так что, с учётом всего сказанного, Ты, читатель, сможешь осознанно принять решение: надо ли и стоит ли (и, отчасти, в каких целях) читать эту последнюю, заключительную часть моего „Маршрута в прошлое“ – „Вариант Дельта“.

А.В. Филатов, 27 марта 2012 г.

ВМЕСТО ВВЕДЕНИЯ

(НЕСКОЛЬКО АРХИВНЫХ ДОКУМЕНТОВ)

Совершенно секретно

Приказ Председателя Комитета Государственной безопасности Союза СССР

За 2007 год

№ 001167       СОДЕРЖАНИЕ: о мероприятиях, обеспечивающих проведение операции –

кодовое название операции – «Вариант Дельта»

№ 001167                        21 апреля 2007 года                                        гор. Москва

В целях обеспечения подготовки к проведению операции «Вариант Дельта»

ПРИКАЗЫВАЮ:

1.      Начальнице режима Главного Управления Х КГБ СССР полковнику Фёдоровой В.П. –

организовать полную  разработку доктора психологических наук, кандидата медицинских наук и кандидата искусствоведения, Заслуженного изобретателя СССР Черкасова Андрея Васильевича. Основное внимание уделить мотивациям изобретательской деятельности, потенциальной способности объекта создать работоспособную аппаратуру, о которой шла речь на закрытом совещании в Управлении Х 12 февраля т.г. А также подробно выяснить причины и механизм развития у объекта тяжёлого кризисного состояния, приведшего его к утрате трудоспособности.

2.       По результатам разработки, в целях уточнения ключевых моментов использовать два – три зондирования с использованием установки «Бета» НИИ Х.

3.      Начальнику Отдела близкого зондирования НИИ Х генерал-майору, профессору психологии Дорохову В.Н. –

Обеспечить полковнику, кандидпту права Фёдоровой В.П.  разработку объекта, поименованного в п.1 настоящего Приказа с использованием установки «Бета», а при возникновении необходимости, также и «Гамма». Обсудить полученные результаты и доложить их мне лично.

4.      Начальнику Отдела близкого зондирования НИИ Х генерал-майору, профессору психологии Дорохову В.Н.. –

разработать меры, способные полностью восстановить здоровье и изобретательские способности означенного в п.1 наст. Приказа объекта; предложить мероприятия, которые могли бы способствовать восстановлению и усилению мотивации данного объекта  к его работе по теме «Вариант Дельта». О результатах доложить мне лично.

5.      Исполнителям – срок исполнения наст. Приказа – не более 30 дней.

6.      В случае, если для выполнения предписанного объёма работ потребуется привлечение третьих лиц (как имеющих допуск по форме «0», так и не имеющих его) незамедлительно докладывать лично мне.

Первый заместитель Председателя КГБ СССР

генерал-полковник госбезопасности, академик                                                             Фёдоров А.В.

Совершенно секретно [примечание: документ приводится с купюрами]

Приказ Председателя Комитета Государственной безопасности Союза СССР

За 2007 год

№ 001241        СОДЕРЖАНИЕ: о мероприятиях, обеспечивающих проведение операции –

кодовое название операции – «Вариант Дельта» -бис

№ 001241                        22 мая 2007 года                                           гор. Москва

В целях завершения подготовки к началу  проведения операции «Вариант Дельта»

ПРИКАЗЫВАЮ:

1. Начальнику Службы хранения документов КГБ СССР полковнику Провоторову В.Ф. –

Оформить доктору психологических наук профессору Черкасову Андрею Васильевичу допуск к материалам фондов ***, *** и *** по форме «0». Оформление допуска произвести незамедлительно в связи с положительными результатами проведённой должным образом проверки.

2. Полковнику Провоторову В.Ф. – в сотрудничестве с отделом * * Второго Главного управления КГБ СССР подготовить к фабрикации и сфабриковать материалы об успешных работах «инженера и музыканта Смирнова Ивана Васильевича» об использовании «звуковых воздействий в качестве Пси-оружия». По окончании разработки – до начала фабрикации – согласовать их содержание и форму с Профессором психологии генерал-майором Дороховым В.Н. из Главного Управления Х.

3. Генерал-майору профессору Дорохову В.Н. – со всей возможной тщательностью проверить и – при необходимости – скорректировать проект, поименованный в п.2 наст. Приказа. Вашей задачей является усилить мотивацию проф. Черкасова А.В. в работе над средствами «Варианта Дельта» и вселить уверенность в возможность быстрого достижения им желаемого результата. Окончательный вариант материалов перед их вбросом в архив согласовать лично со мной.

4.   Начальнику Службы хранения документов КГБ СССР полковнику Провоторову В.Ф. –

ввиду особой государственной важности задания, выполняемого профессором Черкасовым А.В. не допускать его контактирования с любыми другими сотрудниками вверенной Вам службы (исключая дежурных, которым вменяется в обязанность незамедлительно информировать Вас о прибытии в архитвы проф. Черкасова А.В.). Вам также вменяется в обязанность своим поведением, а также с использованием недомолвок создать у проф. Черкасова впечатление исключительной важности и узкой доступности предоставляемых ему для ознакомления документов, постепенно, но постоянно подводя проф. Черкасова А.В. к мысли, что главный, наиболее интересный для его темы документ находится в другом фонде, на ознакомление с которым у Черкасова почему-то («возможно – по ошибке»)  не было оформлено допуска. В последний день пребывания Черкасова А.В. в архивах (день истечения допуска) «под личную ответственность» предоставить ему для ознакомления сфабрикованный Вами (совместно с сотрудниками ВГУ и ГУХ) «документ», разрешив делать выписки. Оставить проф. Черкасова А.В. при ознакомлении с указанным документом наедине на срок не менее 40 мин и не свыше 60 мин, после чего со всей возможной осторожностью сообщить Черкасову А.В. о том, что до него с эти м документом бегло довелось ознакомиться всего одному человеку из штатских – «одному математику их Воронежа».

5. Начальнику Службы хранения документов КГБ СССР полковнику Провоторову В.Ф. –

сфабрикованный и предъявленный для ознакомления проф. Черкасову А.В. документ уничтожить в кратчайший срок в присутствии ответственной за режим Управления Х майора Фёдоровой В.П.

Первый заместитель Председателя КГБ СССР

генерал-полковник госбезопасности, академик                                                             Фёдоров А.В.

Совершенно секретно

Приказ Председателя Комитета Государственной безопасности Союза СССР

За 2007 год

№ 001242       СОДЕРЖАНИЕ: о мероприятиях, обеспечивающих проведение операции –

кодовое название операции – «Вариант Дельта» - бис-А

№ 001242                         22 мая 2007 года                                        гор. Москва

В целях завершения подготовки к началу  проведения операции «Вариант Дельта»

ПРИКАЗЫВАЮ:

1.                 Начальнику Управления Кадрами КГБ СССР генерал-лейтенанту Сороке А.Н. –

В недельный срок подобрать 2 – 3 кандидатуры в возрасте (визуально) 50 – 60 лет – либо из числа сотрудников Комитета, либо из вышедших в запас, которые смогли бы достоверно и убедительно сыграть роль некоего инженера-изобреталеля и музыканта Смирнова Ивана Васильевича, больного шизофренией, однако имевшего в прошлом реальные изобретения, которые были засекречены ввиду их оборонного значения.

2.                 В срок не позднее 30 мая т.г. представить отобранных лиц в Главное Управление Х (Председатель комиссии – генерал-майор, профессор Дорохов В.Н.), не допуская никаких контактов отобранных лиц между собой и предотвратив все возможные утечки информации о том, что таких кандидатур было отобрано несколько.

3.                 Начальнику Управления Кадрами КГБ СССР генерал-майору Сороке А.Н. –

незамедлительно лично  поставить в известность руководителей НИИ судебной психиатрии им. Сербского о том, что в целях выполнения специального задания к ним будет помещён на условиях строгой изоляции пациент Смирнов – сотрудник КГБ, любые контакты которого могут осуществляться только по письменному указанию руководства КГБ. С осведомлённых о предстоящем помещении в НИИ им. Сербского лиц взять подписки о неразглашении факта и содержания полученных ими сведений и предстоящего задания. В целях предотвращения утечки информации руководству НИИ им. Сербского предложить разработать приемлемую (правдоподобную) легенду и согласовать её с Вами лично. Кроме того, в названных целях, осуществлять «лечение» Смирнова И.В. препаратами плацебо с обязательным использованием «слепого метода».

Первый заместитель Председателя КГБ СССР

генерал-полковник госбезопасности, академик                                                             Фёдоров А.В.

Письмо, хранящееся в архиве НИИ Хронотроники:

адресовано доктору физико-математических наук, профессору Воронежского ордена Ленина Государственного университета, специалисту в области математического моделирования

Черных Ивану Кузьмичу, личному знакомому и бывшему сотруднику (по ряду изобретений)

проф. Черкасова Андрея Васильевича.

Доставлено фельдъегерской связью и после двукратного прочтения адресатом изъято для специального хранения.

„Здравствуй, дорогой мой Ваня!

Давно, очень давно тебе не писал… Надеюсь, ты простишь: сам ведь знаешь, как складывалось в последние годы моё житьё-бытиё. Лучше, наверное, сказать – „битьё житием“. И, откровенно говоря, не знаю, что бы дальше было… Жить не хотелось, работать не мог. Вернее – всё делал автоматически: ни одной новой идеи, никакой способности обдумать, обобщить результаты. А экспериментальных материалов в лаборатории накоплено довольно много. Помнишь наши с тобой задумки о психотропном оружии и о музыке, которую вполне можно приспособить для этих целей? И, выиграв тот конкурс в НИИ МБП, я приступил к исследованию механизмов психологических и биологических реакций на акустические воздействия.

Ты уже знаешь, что беда со мной произошла из-за Наташкиного предательства… Не хочу об этом ни думать, ни, тем более, писать. (А ведь – психологом называюсь. Хотя, кто и когда мог помочь себе? Разве что барон Мюнхгаузен,– так это из сферы сказок.) Пишу тебе совсем не для того, чтобы изливать свои невзгоды. Недавно меня выручил (скорее – спас!) один неожиданный счастливый случай. Я получил допуск к архивам, где хранятся материалы о работах над Пси-оружием. В общем, часть мая и весь июнь просидел в святая святых госбезопасности. Отнеслись там ко мне более чем серьёзно. Искал, искал, читал, делал выписки. (Разрешили! Хотя с собой их брать было нельзя! Ну, ты знаешь кое-что о моей памяти…)

Эта работа в архиве навела меня на некоторые новые идеи (в смысле подходов к поискам решения). Но всё это было, как бы тебе сказать, не то чтобы – совсем „не то“, но как-то всё не в ту степь. И лишь когда я уже совсем было отчаялся, вот тут-то случайно и удалось ознакомиться с потрясающим, совершенно невероятным документом. Представляешь, Иван, оказывается – всё уже было сделано! (Правда, до технического воплощения дело не дошло) Посмотрел время – совпадает с тем, когда над этой проблемой начали работать и мы с тобой! Здесь есть одно неприятное „но“: автор разработки (не вправе разглашать его фамилию), как говорят в народе, „сошёл с ума“ (болен шизофренией). И тут мне ещё раз помог счастливый случай. Не только удалось узнать, куда поместили „сумасшедшего“ изобретателя (он – вправду крупный изобретатель –ведь недаром все его авторские засекречены!). Я С НИМ ВСТРЕЧАЛСЯ! Можешь ты в это поверить?! Встречался дважды. В первый раз он рассказал мне кое-что из того, что я уже и так узнал в последний свой день работы в архивах. Потом, правда, он понёс ахинею: видимо, устал (шизофреникам ведь легче дрова колоть, чем думать). Ну, а во второй раз он бы настроен агрессивно, всё боялся, что я хочу украсть его изобретение. Во время второй встречи я понял, что послужило толчком к помешательству: страх, нет – уверенность, что его изобретение используют во вред людям, в целях их оболванивания, а то и – на войну! Довольно странные опасения – для гражданина именно нашей страны.

Более мне с изобретателем встретиться не удалось: бедняга умер. Врачи меня, правда, ещё до первой встречи предупреждали, что он плох, что вряд ли долго протянет. Потом, когда я попытался с ним встретиться в третий раз, сказали: „нельзя, больной находится в агональном состоянии“. Так что, в его смерти я не виноват. А довести дело до завершения, дело, которое начинали мы все трое (пусть мы с тобой не знали о нём, а он не знал о нас),– мы просто ОБЯЗАНЫ. Теперь сделать это будет проще: всегда ведь легче повторять чьё-то изобретение (пусть и по-своему, иным путём), тем более, когда есть уверенность: результат не просто достижим, но уже и был кем-то достигнут!

Теперь о главном (Ты, Иван, возможно, подумаешь: какое же может быть главное, ЧТО МОЖЕТ БЫТЬ ещё важнее, чем сказанное). Есть, Ваня, есть!

У меня в ходе всей этой работы в архивах возникло несколько добрых и полезных знакомств: это и одна симпатичная полковница из… одного из главных управлений Конторы, и даже сторонник-генерал, кстати – мой коллега (может, как раз поэтому и стал сторонником, что он – коллега?). Люди эти – безусловно порядочные. Но, самое главное,– они не только верят в наши с тобою способности, но и сами располагают немалыми возможностями. Я уведомлен сделать тебе предложение: согласен ли ты, Иван Кузьмич, ещё раз поработать со мной в одной упряжке. Только теперь – под могущественной крышей и (что ещё важнее) представители которой смотрят на вещи очень и очень сходно с нами. Ответь, пожалуйста, поскорее, лучше всего телеграммой. И, пожалуйста, вспомни о том, каких ошибок я наделал ТОГДА, пока ты не вошёл в дело со своими навыками математического моделирования (а не только матанализа, которому я уже и сам научился).

Преданный тебе твой старый друг

Андрей

P.S. Иван, пожалуйста, не сердись за то, что с тебя сейчас возьмут расписку: одной больше – одной меньше, не правда ли? Сам понимаешь, почтой отправлять было нельзя (да, и дольше бы было – а я весь уже в нетерпении: скорее бы начать работать, пока свежи все новые мыслишки и идейки). Да, Иван, ты можешь держать фельдъегеря сколько надо: читай, перечитывай моё сумбурное послание – никто тебя не осудит и не поторопит: дело – ГОСУДАРСТВЕННОЙ ВАЖНОСТИ!

Ну, на этот раз,– всё!“

Примечание: фельдъегерь был уполномочен доставить отправителю ответ и доставил его. Вот его текст: „Андрей! Очень рад, Всегда готов. Сообщи где и когда. Иван“

________________

Андрей.

Андрюша родился на самом излёте 1972 года – 21 декабря. Как говорил его дед – в один день со Сталиным. Был он довольно пухленьким крепышом с пронзительно голубыми, с самого рождения всем интересующимися глазёнками. Обычно он молча лежал в своей стандартной кроватке жёлтого дерева детской и сосредоточенно, хотя и неуклюже, теребил подвешенные над ним пёстрые пластмассовые детские игрушки. Вначале родители купили ему для этой цели лёгонькие округлые и довольно симпатичные на вид шарики, колёсики, какие-то „загогульки“. Все они были наполнены некими мелкими предметами, издающими при сотрясении негромкий и, в общем-то, приятный (для взрослого уха) шум. То есть, это были так называемые погремушки, которыми так любят играть все маленькие дети. Андрейка тоже обрадовался, когда впервые их увидел: трогательно „загукал“ и потянулся у ним ручонками. Но когда все эти пёстрые, такие привлекательные на вид изделия от Андрюшиного прикосновения начали шуметь и негромко, так, совсем тихонько „грохотать“, мальчонка отдёрнул от них руки, замер на секунду, а потом громко и обиженно расплакался. Не пришёлся ему чем-то этот „шум“ – совсем негромкий и даже приятный, как кажется нам, взрослым. Мудрые родители тотчас же погремушки убрали и куда-то запрятали. Да, так, что подросший Андрейка, вспомнивший о них, сумел их найти лишь после настойчивых и очень нелёгких поисков.

Плакал он, вообще-то, редко – только тогда, когда емудействительно было что-то очень нужно, а словами выразить своё пожелание ещё не умел. „Гукать “ тоже вскоре перестал. А месяцев с трёх-четырёх – едва только научился держать головку, начал издавать некие довольно певучие и мелодичные звуки: видимо, пытался подражать речи взрослых. Но Андрюшина мама утверждала, что это кое-какие итальянские слова. Ну, что возьмёшь с мамы, так любившей своё первое чадо – и не такое ей могло померещиться. С другой стороны, мама всё же окончила в своё время консерваторию и изучала итальянский – этот универсальный язык всех классически образованных музыкантов. К тому же, какая-то из её прабабушек происходила родом из Кремоны. Затем итальянка вышла замуж за бравого русского офицера. В общем, вполне возможно, что Надежда Евгеньевна – Андрюшина мама, не так уж и ошибалась в своих утверждениях. А, может быть, в Наде говорила скрытая грусть и тоска по большой сцене, надежду вернуться на которую, она – верная жена советского офицера – давно потеряла. Теперь она была простой преподавательницей городской музыкальной школы по классу скрипки. Кстати, она оказалась единственным человеком не только в школе, но и во всём небольшом городе, кто имел консерваторское образование.

Отец Андрейки был, как он любил говорить, „потомственным офицером“. Василий Андреевич даже окончил с отличием военную академию, но… то ли не обладал достаточными „дипломатическими“ способностями, то ли – не умел за себя постоять, но высоких чинов так и не достиг, долго служил на северах, а теперь оказался здесь, в Воронежской области в должности начальника райвоенкомата. Впоследствии Черкасов вышел на пенсию „по выслуге лет“ в звании подполковника – иметь большего звания должность не позволяла. Почему Василий Андреевич называл себя потомственным офицером? А потому, что и его отец был офицером в отставке, и отец отца – красным командиром. Конечно, своего деда Василий Андреевич помнить не мог: тот  погиб буквально в последние дни гражданской войны в должности комбата (то есть, подполковника, по–современному). Иначе говоря, пал в бою задолго до рождения своего внука.

А вот отец районного военного комиссара был личностью почти что легендарной. Почему „почти“? Да, потому, что о его прошлом – действительно, заслуженном и героическом – в городе, да и во всей области узнали лишь добрую дюжину лет спустя после рождения Андрюши. Узнали незадолго до празднования сорокалетия Великой Победы. Тогда, в апреле 1985-го, на имя Андрюшиного дедушки – Андрея Васильевича старшего пришло правительственное письмо. Конверт содержал в себе приглашение в областной центр. Ветерана для чего-то попросили прибыть в мундире, если он сохранился, и при всех орденах. Оттуда дедушка приехал сильно взволнованный, на чёрной „Волге“, дверцу которой перед ним предупредительно раскрыл молодой капитан. На дедушке вместо его довольно потёртого „парадного“ чёрного пиджака был новёхонький, но сидящий „как влитой“, мундир полковника Советской армии. Андрюша, выбежавший встречать деда, сразу же заметил, что на мундире кроме хорошо уже знакомых ему Ордена Красной звезды, Ордена Отечественной войны Первой степени и полудюжины медалей теперь, в дополнение к ним, сверкали Орден Ленина и Золотая  звезда Героя Советского Союза. На правом же лацкане мундира появился какой-то значок, Андрюшей никогда ранее невиданный. Только позже, хотя и в тот же день, Андрейка узнал, что это за значок: такие давали только самым заслуженным ветеранам госбезопасности.

––––––––––––––––

Хотя всё, только что здесь описанное, конечно же имело серьёзное отношение к формированию личности Андрюши, его мировоззрения и жизненных интересов, всё же вернёмся во времена его раннего детства.

Свои первые слова по-русски Андрюша совершенно отчётливо и вразумительно произнёс, когда ему ещё не было и десяти месяцев – в октябре 1973 года. Первым словом было отнюдь не „мама“. И даже – не „папа“. Нет, это была целая, осмысленная, грамотно построенная фраза: „Папа, хочу пись-пись“. Отец, стоявший возле даже ещё и не годовалого мальчонки, замер и отчего-то побледнел. Мать, находившаяся в той же комнате поодаль, негромко вскрикнула. Дедушка ничего не слышал – он занимался чем-то во дворе или в сарае. Сделав свои дела, малыш опять надолго замолчал, но примерно через месяц опять стал говорить. Поскольку слова он произносил совершенно чётко, со всеми звуками и правильно, но как-то очень похоже на дедушку, Андрюшина мама сразу же заподозрила, что её первенец – вундеркинд с так называемым абсолютным слухом.

Вы скажете: „Ну, конечно, чего ещё ждать от влюблённой в своё дитя мамаши?!“, но будете неправы. Да, абсолютный слух встречается у одного человека на 40000 (сорок тысяч!). Да в городке, где жила семья Черкасовых едва насчитывалось пятнадцать тысяч жителей, но, как минимум, два человека со столь редкой (очень нужной для музыкантов и… переводчиков) аномалией уже точно были – это мать Андрюши и его дедушка. И, пускай, дедушка ещё не получил своих заслуженных наград Героя, но заслужил-то он их благодаря своему великолепному произношению немецких слов. Более того, немецкий он освоил по-старинному, живя в городе Энгельсе на Волге. Оттуда в первый год войны эвакуировали всех так называемых „поволжских немцев“ (ладно, пусть – „депортировали“, если вам так привычнее!). Это был старый немецкий, мало изменившийся с Елизаветинских времён. Но обучаясь в инъязе, Андрей Васильевич старший быстро, без затруднений освоил баварское произношение: благо, что его группу вёл настоящий немец – выходец из Бухлое, что под Мюнхеном. А научиться говорить на иностранном языке без акцента и не обладая абсолютным слухом, а потом ещё без затруднений переучиться на баварский диалект – такое практически неосуществимо. Опять забегая вперёд, отметим, что именно это знание языка плюс замечательная наблюдательность и привлекли в 1939 году особое внимание ИНО НКВД СССР к персоне А.В. Черкасова. В результате этого внимания он и окончил войну в чине гауптмана (капитана) германского Вермахта и, одновременно, подполковника госбезопасности СССР.

Правда, Василий Андреевич – Андрюшин отец, абсолютным слухом не располагал, но имел очень хороший музыкальный слух. Вследствие этого, начиная с конца семидесятых, когда по радио всё чаще стало звучать „пение“ безголосых эстрадников, а то ещё и американо-негритянские звуковые поделки, он всё чаще морщился и тотчас выключал приёмник.

В общем, думаем, вас не удивит, если мы скажем, что Андрюша рос ребёнком, очень восприимчивым к звукам – голосам и музыке. Впервые родители обратили на это внимание, когда Андрюше ещё не исполнилось и полутора лет. В тот день по радио на УКВ звучала знаменитая „Дорическая“ Баха. К тому же – в превосходном исполнении Амадеуса Вэберзинке. Надежда Евгеньевна, вернувшаяся с работы вскоре после обеда ласково окликнула своего первенца, но ответа не дождалась. „Спит, наверное, наш малыш“,– подумалось ей. Потом она услышала нарастающее „forte“ органа и поспешила в комнату: она, как и все культурные люди, тоже любила эту вещь. Но картина, которую она застала в „большой комнате“ поразила молодую мать гораздо больше, чем одно из любимых ею произведений великого композитора: Андрюшка стоял между стереофоническими колонками в той самой точке, в которой достигается наибольший эффект объёмности звучания. Мальчонка стоял неподвижно, как статуя. Личико его выражало неописуемый восторг, зрачки голубых глазёнок были расширены, а в уголках их, как бриллианты, сверкали две крохотных слезинки. Мать всё поняла и, стараясь не потревожить ребёнка, уселась позади него на диван, хотя и старый, но поддерживаемый хозяевами во вполне приличном состоянии. Когда прозвучали последние звуки, Андрюша постоял ещё несколько секунд, не шелохнувшись, а затем бегом устремился к матери:

– Мама, мамуля! Это – что?!

– Это Бах, сынок, – такое имя было у композитора…

– Почему – „бах“?! – возмутился маленький радиослушатель, – Это – красиво!

– Бах, сынуля, это такая немецкая фамилия. По-немецки – „бах“, а по-русски – „ручей“, понимаешь? – терпеливо попыталась объяснить Надежда Евгеньевна.

– И неправильно! Неправда! Не ручей… Это… Это – как море!

– „Nicht Bach – Meer sollte er heissen“, – задумчиво молвила учительница музыки по-немецки и сейчас же перевела: „Не ручьём, а морем должен он назывыаться“– и тут же добавила, – Как наша фамилия?

– Чиркасовы! – почти идеально правильно произнося все звуки, ответил малыш.

– Правильно, Черкасовы. А композитора звали Бах, он в Германии жил, в Ляйпциге…

– Мамуля, пожалуста, ещё Бах! – попросил ребёнок.

Мать поднялась с дивана, быстро отыскала в идеально упорядоченной коллекции пластинку с записью „Дорической фуги BWV 565“ и поставила её на проигрыватель. Сын так же внимательно, как и в первый раз, прослушал произведение, а потом заявил, выдавая своё непонимание принципов радиопередачи и их отличия от особенностей граммофонной записи:

–        Мамуля, это – хуже! Пожалуста, сделай как первую!

–        Сынок, это невозможно. По радио сейчас другая передача. Мы можем только пластинку ещё раз проиграть! – При этом Надежда Евгеньевна с восторгом и ужасом подумала, не произнося, конечно же, этого вслух: „Неужели малыш услышал крохотную, никем не замечаемую ошибку органиста… Никем из тех, у кого был обычный музыкальный слух?!“ – Сынок, а почему – хуже? Объясни, пожалуйста.

И её крохотный сынок, не находя в своём ещё небогатом запасе нужных слов, просто пропел соответствующее место, пояснив, что в первый раз было „так“, а во второй, на пластинке – „этак“, и что это, второе, – неправильно. Вконец растерявшаяся мать (ведь её подозрения/надежды о слухе сына подтвердились!), не ответив сыну, предложила послушать другие органные произведения. Долго. А для столь маленького ребёнка – очень долго продолжался этот первый, стихийный урок музыки…

Так что, в отличие от многих детей, Андрюша не воспринял в штыки, когда родители навязали ему занятия музыкой. Ну, и, разумеется, занятия музыкой начались со скрипки, поскольку и мама была скрипачкой, и в доме имелась целая коллекция неплохих скрипок (в том числе одна „настоящая из Кремоны“, по-видимому, прабабушкино наследство, уцелевшее невесть каким чудом за все эти якобы полтора века). Потом, правда, года через два, услышав знаменитую „Сороковую“ симфонию Моцарта, шестилетний Андрюша самостоятельно подобрал её на пианино и буквально часами наигрывал её, пока никого не было дома. Вот за этим-то занятием (вместо приготовления уроков) и „застукал“ его добрый, но строгий дедушка. Он ничего не сказал внуку по поводу Моцарта, спросив лишь: „А уроки-то ты сделал?“ „Пока нет, дедуся, но я – мигом!“ – ответил честный парнишка. (Надеемся, читателям понятно, что родители пристроили мальчонку в общеобразовательную школу с шести лет – вернее, в неполных семь – заботились о будущем: не то ведь, как раз к окончанию школы парень мог попасть под призыв. Кое-кто подумает: „Ну, да, как же! Папаша – военком, да чтобы сынка не «отмазал»“. Для таких читателей специально заметим: и времена были не те, и Советскую армию уважали, и честных людей в Союзе – в отличие от её базарного, то бишь „рыночного“ огрызка в виде эРэФии было не в пример больше, и – самое важное – добрые и чистые дела делаются только людьми чистыми, с добрыми и честными намерениями).

Надежда Евгеньевна, узнав „по секрету“ о фортепьянных „проделках“ сына, сделала только одно замечание: чтобы он музицированиями не нарушал сон годовалой сестрёнки Леночки. Попом попросила сыграть „Сороковую“ и молча ужаснулась. Конечно же, постановка руки была неправильной. Спросила относительно того, не бывает ли в руках болей. Боли, естественно, – при такой постановке кисти – иногда появлялись. Напугав сына возможностью остаться с „высохшими неподвижными руками“ она попыталась, было, быстро и самостоятельно исправить положение. Но потом отвела парнишку к себе в музыкальную школу – к пианистке. Пианистка была очень строгой и не позволяла мальчику играть ничего кроме гамм и арпеджио, велела ещё перед занятием по особому – над клавиатурой – поводить руками, в кистях которых были резиновые мячики. Андрюше вскоре всё это смертельно надоело, и он заявил дома всем троим старшим, что больше на „общее ф-но“ ходить отказывается. Мать сказала: „Ну, что же – дело твоё, но тогда не смей портить руки дома своей неправильной постановкой! Ты понял?!“ (Андрюша кивнул – он уже давно и крепко усвоил, как правильно держать кисть, чтобы и руки не уставали, и звук получался бы сильнее). Отец сказал только, строго глядя на сына: „Ты ведь знаешь, что недоучек я не терплю! Любое дело надо доводить до конца!“ А дед, внимательно глянув и на семилетнего – теперь уже – первоклассника, и на каждого из родителей, умышленно и тяжело вздохнул (мальчишка всегда совестливо реагировал на подобные вздохи деда): „Даа… Руки искалечить – ничего не стоит! А куда он тогда – какая уж там скрипка! Нос –  и тот себе утереть не сможет“. Сказал и отвернулся, продолжая боковым зрением наблюдать за внуком. „Нет. Нет! Я буду заниматься, но – только музыкой… А то – только гаммы, гаммы. На фига они мне! А на скрипочке меня мама лучше научит! Ладно?! Я… Я слово даю!“

–        Ну, сын, смотри! Слово ты уже дал!

Надо ли пояснять, что в этой семье такого, чтобы кто-то сделал обещание и не выполнил его, дал слово – и нарушил его, такого просто никогда ещё не бывало за всю долгую (лет, этак, около пяти) сознательную жизнь Андрея Васильевича младшего.

В остальном Андрюша ничем особенным не выделялся среди своих сверстников. Читатель, конечно, уже понимает, что мы имеем в виду: он не выделялсебя ничем, играя со сверстниками. Правда, будучи от природы чрезвычайно восприимчивым, чутким, чувствительным ребёнком, он не любил ни футбола, ни других грубых игр, никогда не начинал драку. Зато не прочь был и в салочки поиграть, и в казаки-разбойники, и в ножички, и… в пристенок. Правда, поначалу, мальчишки заметили нелюбовь Андрюхи к силовым играм, футболу, дракам, отметив его виртуозное умение скакать через бечёвку и – с девчонками – играть в классики. А ещё – это явное удовольствие, с которым парнишка возился и следил во дворе за младшей сестрёнкой. Андрюша уже было мигом получил кличку „девчатника“ и репутацию „слабака“, однако сумел быстро исправить ситуацию.

Правда, Андрюшиной заслуги в подобной нормализации своего статуса среди ребят – однокашников и соседей – было маловато. Главное сделали его неглупые родители и видавший виды дед – бывший разведчик. Как-то, на каникулах после первого класса Андрюшу подкараулил один задиристый парнишка из соседнего двора, любивший поиздеваться над младшими (быть может потому, что отец его, слесарь авторемонтного завода, сильно выпивал и крепко бил под пьяную руку). Этот дворовый хулиган грубо вырвал из рук юного скрипача коляску, в которой тот катал сестрёнку, сказал несколько очень обидных слов, привычно ожидая получить в ответ на них неловкий удар. И уж „в ответ“ на этот удар, отлупить мальчишку, который был почти на четыре года младше. Но Андрюша, побледнев от обиды и услышанных несправедливых оскорблений, только спокойно попросил:

– Миша! Не трогай мою сестрёнку – не видишь: она совсем маленькая! А мне сейчас – не до тебя!

– Чево?! – развязно протянул дворовый хулиган и мигом нанёс Андрюше два удара: правым кулаком под нос, а левым – в „подложечку“. По счастью, удар в солнечное сплетение нанесён был не очень умело, так что у семилетнего мальчонки появилась лишь сильная боль, но дыхание не перехватило. Зато из носа сразу в две струи потекла кровь.

Зажав левой рукой нос, Андрей правой быстро подхватил коляску, в которой сидела сестрёнка, всё видевшая и сразу же расплакавшаяся. Мишка удрал сразу, едва увидел эти слёзы девчушки. Сообразил, что за малышку ему может достаться от кого угодно, даже и от собственного отца (вообще-то поощрявшего драчливость сына). Ну, что же, так и поступают все подлецы и трусы (хотя первое и вытекает из второго)!

Дома был только дед. Опытным взглядом определив, что нос у внука не сломан, он занялся сначала внучкой. Успокоив девчушку, быстро уложил внука на видавший виды, но заново обтянутый диван, подложил под шею свёрнутую вдвое подушечку и велел лежать не двигаясь. Тем временем дед развёл в чуть тёплой воде крепкий раствор обычной столовой соли, намочил тряпочку в холодной воде и со всем этим подошёл к внуку:

– Ну, что, Андрюха, терпимо?

– Ага… Только живот ещё болит и кровь не перестаёт, хотя в носу боль уже почти прошла…

– Ты только не волнуйся и делай, что скажу.

С этими словами дед положил на переносицу тряпочку с холоднющей водой и закапал по две капли солевого раствора в каждую ноздрю, приговаривая:

– Ничего, ничего, Андрейка, сейчас всё пройдёт. Только немножко пощиплет и будет горько. Но ты – терпи! А я сейчас – ещё кое-что принесу тебя полечить.

Дедушка ласково погладил внука по светлым мягким волосам, не остриженным коротко, как у большинства его сверстников. От этого мальчику стало как-то особенно спокойно, и все боли почти исчезли. Между тем, Андрей Васильевич старший вернулся с полиэтиленовым пакетиком, наполненным льдинками и снегом из холодильника и чем-то белым. Сменив на переносице внука уже согревшийся компресс этим мешочком со снегом и льдом, Андрей  Васильевич посмотрел на нос внука: „Кровотечение уже прекратилось, ватка, пожалуй, не понадобится, а вот припухлость несколько дней подержится“– подумал старый разведчик, спросив лишь:

– Как, не слишком холодно? Тогда я салфеточку подложу – переохлаждать тоже нельзя.

– Спасибо, дедусенька, мне уже лучше, но… холодновато как-то.

Дед молча снял лёд, глянул на часы, положил на переносицу салфетку, а поверх неё – мешочек со льдом:

– Ещё пять минут подержим – и всё! Ну, а теперь, давай – рассказывай, что случилось.

Пришедшие с работы родители (сегодня они пришли вместе), негодовали. Матери всё хотелось куму-то пожаловаться на хулигана. Отец возражал, уверяя супругу, что от этого сыну станет только хуже – совсем ему житья не дадут, хотя, поначалу, возможно, всё и попритихнет ненадолго. Дед, обычно выступавший на стороне невестки в спорах супругов, на этот раз её не поддержал. Вместо этого он, в сущности, хотя и более аргументировано повторил доводы сына. Завершил он свои убеждения так:

– Помнишь, Надюша, ещё год назад я предвидел подобные нападки на нашего Андрюшу? Помнишь, как предлагал научить его трём – четырём спецприёмам, а ты сказала, что он – скрипач, что ему руки беречь надо…

– Да, помню я…– чуть виновато признала Надежда Евгеньевна, – Надо, надо его научить… Но ведь как с руками-то быть? Ведь скрипка…

– А ты не волнуйся: Андрею Васильичу младшему я тоже не враг. Знаю, что предлагаю! В общем, так: дня три пусть носа из дому не высовывает… Тем временем – научу! Вот, только, мне бы напарничка для Андрюшки – лет от десяти до двенадцати. И – чтоб не из наших соседей… Как, Вася, Надя, – обеспечите? Смотрите – это в Андрюхиных интересах.

Первым отозвался сын:

– Да, есть тут, у меня, один капитан. Его сынишка тоже всё хочет приёмам научиться… Только ему уже около двенадцати – дылда такая против нашего Андрюши: ведь около четырёх лет разница!

– Цыц! – шутливо остановил сына Андрей Васильевич, – Завтра же, завтра же, чтоб тот парень был здесь!

––––––––––––––––

Следующую неделю в доме Черкасовых в строго определённые часы стал появляться парнишка, живший на совсем другом конце города. Оставался часа два – три, потом уходил. Иногда, уходя от своих новых знакомых, ему не удавалось сдержаться от тихого стона при неловком движении. Чем во время визитов этого парнишки занимались в доме Черкасовых, никто не знал. Только всегда в это время даже через закрытые окна из их квартиры какое-то время из этих пары – тройки часов слышалась громкая бравурная маршевая музыка. Трёх дней Андрею Васильевичу, конечно же, не хватило. Но за неделю он так натаскал своих учеников, что теперь оба могли справиться с двумя – тремя противниками без каких либо опасений за своё здоровье. Правда, после этой недели  интенсивных тренировок дедушка просил Андрюшиного папу растереть мазью тот или иной участок своего тела. Однако, к удовольствию Надежды Евгеньевны, придирчиво разглядывавшей руки сына в каждый из дней этой недели, никакого вреда для рук начинающего скрипача ею замечено не было. Правда, ежедневные уроки пришлось перенести на утренние часы, а потом… а потом ей приходилось на три часа исчезать из своего дома. Уходила она, по согласованным всеми условиям „спецтренировок“, сразу же, едва в доме появлялся Ваня Черных – новый товарищ сына.

После этой недели Андрюша, посоветовавшись с дедом, выбрал время и пошёл в дом хулигана Мишки. Время было правильное: вся семья в сборе. Произнеся на пороге отрепетированную с дедом фразу, Андрюша, не дожидаясь ответа, ушёл. Подготовленная дедом фраза была одновременно извещением родителей Мишки о его хулиганском поведении, и предупреждением о том, что ему в следующий раз достанется, если он будет продолжать хулиганить, бить младших.

Как и планировалось, высказанное Андреем предупреждение, лишь толкнуло начинающего хулигана на новые „подвиги“. Андрей же, обученный дедом, ждал нового нападения. При этом он старательно избегал таких ситуаций, когда мог оказаться один на один с Мишкой. И вот, однажды, уже под вечер, Мишка вновь появился в их дворе. Ребята играли в ножички. Игроков было трое и ещё несколько болельщиков – всего не менее пяти. „Все – малолетки“,– презрительно оценил Мишка возраст ребят, старшему из которых было едва десять, а младшему – так и вовсе лет шесть.

– Слышь?! Ты! – подошёл он к Андрею, как раз вышедшему из игры, – Ты, чё, падла, мало прошлый раз получил? Чё ты там –в моей квартире – плёл, что сдачу дашь. Дашь – мне?! Мож, попробуем, раз ты такой смелый?!

Андрей оглянулся, ни на секунду не теряя из виду Михаила, от которого можно было ожидать любой подлости. Да, все ребята слышали. Пожалуй, можно и начать… Андрей отошёл от ребят, бросив им: „Я – сейчас. Вы погодите маленько, ладно?“ Ребята, бросив игру, притихли, интуитивно ожидая чего-то более необычного, чем простая драка, пусть и драка – неравная: Мишка-то и старше, и тяжелей.

Андрей выбрал место, где поблизости не было ни камней, ни каких-нибудь железок или пенька и тихо, как бы боязно, сказал, глядя на Мишку снизу вверх:

– Миша, ты что, хочешь опять избить? Может хватит хулиганить? Против младших-то ты – герой…

– Ах, ты…. (Мишка произнёс нецензурное ругательство).

И тут же, неожиданно взмахнул обеими руками, целясь, как и в прошлый раз, одной рукой в нос, другой – в область солнечного сплетения. Никто не понял, что произошло, хотя все ребята в ярких лучах заходящего солнца внимательно наблюдали за схваткой. Андрюха – стоял, как стоит, а вот Мишка – этот известный всему микрорайону задира, матершинник и забияка – отчего-то лежал на траве, неистово вопя от боли.

– Миша, как, хватит, или ещё хочешь со мной побороться? – миролюбиво спросил Андрей.

– Аах, падла! Да я тебя щяс урою! – завопил, Мишка, поднимаясь. Ещё нетвёрдо стоя на ногах, он бросился бегом на Андрюшку, рассчитывая свалить его на землю тяжестью своего тела, а там уже с ним „рассчитаться“ за нанесённое публично унижение (так он расценивал неудачу своего очередного хулиганского наскока на „малолетку“). Но наскок не получился. Каким-то неуловимым движением „малолетка“ уклонился, одновременно умудрившись ловко, почти незаметно подставить подножку Михаилу, который уже не помнил себя от боли, „унижения“ и ярости. Хулиган вновь оказался на земле, на этот раз больно ударившись правой щекой. А Андрей, тем временем, громко и миролюбиво произнёс: „Хватит, Миша! Честное слово – хватит!“ Одновременно парнишка, как бы не оглядываясь, спокойно двинулся к группе ребят, с которыми ещё несколько минут назад играл в ножички. В действительности, обученный дедом, он ждал третьего нападения. Третьего, которое должно было произойти сзади и, может быть, с применением холодного оружия. Сердце неистово стучало (ведь боевая схватка была первой), но Андрей изо всех сил старался сохранять спокойствие и внимание. Так и есть! Правая рука поднявшегося с земли Мишки нырнула в карман, а вынырнула уже с ножом… „Сейчас, сейчас, ещё немного… пора!“ – и Андрей, умело сделав подсечку, согнулся и швырнул через себя вновь потерявшего равновесие хулигана. Одновременно он двумя своими не слишком сильными руками скрипача блокировал правую руку хулигана. Ту руку, в которой был зажат нож.

Андрюша рассчитал своё движение так, чтобы и нападение Михаила и его падение произошли прямо перед кучкой мальчишек. „Нож! У Мишки – нож! У, –бандюга!“ – послышалось в группе ребят. Но нет, среди наблюдателей появились уже и взрослые. Один из них, ближайший сосед Черкасовых, как раз возвращался с работы. Он ещё на ходу видел, что старший нападает на младшего, что младший спокоен и что он не хочет драться, но и в обиду себя давать не собирается. Сосед раньше ребят увидел, что Мишка достал нож: „Ну, как сейчас пырнёт в спину соседского мальчонку!“ – подумал мужчина и бросился вперёд. Бросился, но не успел: соседский мальчонка, к тому же – скрипач, оказался умнее и ловче: хулиган уже лежал на земле, а его руку с ножом изо всех своих небогатых силёнок удерживал „скрипач“.

– Молодец, Андрюха! Так ему! – сказал сосед, перехватывая руку с ножом и коленом надавливая на живот хулигана.

– Спасибо за помощь, дядя Витя! – сказал Андрей.

В тот вечер ребята больше не играли. Зато у взрослых к теме разговоров на какое-то время прибавилась ещё одна. Мы говорим „прибавилась“, потому, что год-то был олимпийским – в Москве проходила очередная Олимпиада.

________________

Тренировки с Ваней (будущим профессором математики Иваном Кузьмичом Черных) и старым разведчиком сблизили всех троих. Между прочим, с подачи Вани Андрей стал всерьёз интересоваться математикой. Но, в отличие от Ивана, это не стало у него самоцелью: просто он сумел самостоятельно дойти до мысли о том, что музыка, которая привлекала его с раннего возраста и трогала до глубины души (часто – до мурашек по коже),– это явление, которое должно поддаваться математическому анализу и поддаётся ему (много позже из этого родилась идея о математическом моделировании музыки). В общем, у Андрея появился настоящий друг, с которым у него было много общего и в подходе к жизни, и в интересах.

Зато сближение Андрея с дедом перешло на совершенно новую ступень. На вполне естественный вопрос мальчиков, откуда Андрей Васильевич старший знает такие специальные приёмы, дед, внимательно поглядев на обоих мальчиков, ответил:

– Время ещё не пришло, чтобы об этом вам рассказывать...

– Дедусь, ну, ты же расскажешь? – просил внук, – Ну, пожалуйста!

– Хорошо, расскажу... Но – через два года. Вот так! – помолчав и что-то прикинув в голове, ответил дед. Он, правда, в большей степени рассчитывал, что ребята, обретя новые интересы и знания, позабудут о своей просьбе, чем на то, что ситуация изменится настолько, что обо всём этом, можно будет говорить открыто и честно…

________________

Андрюша рос не только чутким, чувствительным, восприимчивым к музыке ребёнком. Он ещё и воспитывался в порядочной, в настоящей семье, в семье, где супруги были друг для друга самыми близкими, желанными, вернымии надёжными людьми, составляли собой единое целое. В семье царил достаток, но не было ни изобилия, ни тяги к богатству. Почти всё имущество в доме имело солидный возраст, но находилось в добротном состоянии. Вещи покупались лишь в силу необходимости (зато на увлекательные путешествия и развитие детей денег не жалели). Все трое старших (а потом и двое родившихся младших) главным достоянием человека считали его духовное богатство и душевную чуткость. Надежда Евгеньевна, слившись с мужем в единое целое, отказалась от сценической карьеры. Отказалась из-за того, что военный человек не имеет возможности самостоятельно выбирать место жительства. Отказавшись, не считала это жертвой. Напротив, поближе (уже в зрелые годы) познакомившись с театрально-артистической средой, радовалась тому, что не пошла по этой дорожке. Да, к сожалению, в средеартистов, музыкантов слишком часты неверность, измены, зависть, подлость, карьеризм и связанный с последним антипод: неудовлетворённость сценической судьбой и вообще жизнью. К тому же, для того, чтобы достичь известности, важнее иметь не способности, а связи и… определённое происхождение; а в результате, талант часто оказывается задвинутым на задворки, тогда как бездарность – процветает.

Зато сейчас, на педагогическом поприще, она общалась с детьми, которые всё же ещё не настолько испорчены, как взрослые и очень часто способны от рождения на многое. Она любила детей и умела с ними ладить; она любила, понимала и знала музыку. В результате ли этого или же вследствие ещё каких-то способностей и талантов, но очень скоро она стала великолепным педагогом. И результаты своего труда видела не только и не столько в том, что с годами (чем далее, тем более) её ученики становились весьма известными (или мало известными, но талантливыми) музыкантами. Она видела, что с помощью музыки (при этом – далеко не всякой!) можно пробуждать в детях всё самое лучшее и тормозить дурные наклонности и черты характера, уже привитые родителями ли, средой ли, наследственностью ли. Понятно, что втакой семье, каковой была семья Черкасовых, все эти вопросы широко обсуждались. Пока молодые супруги скитались по северам, бесспорным главой семьи был лейтенант – старлей – капитан Черкасов. Но вот, отработав положенное и получив, наконец, право выбора, майор Черкасов подал рапорт, который и был удовлетворён. Рапорт майор писал с согласия своей супруги, основательно посоветовавшись с нею. Так они оказались в этом не самом большом городе Воронежской области, где у отца майора был свой небольшой аккуратный домик, с годами оказавшийся почти в самом центре города. Так решился непростой жилищный вопрос. А ведь решать его следовало срочно: оставались считанные месяцы до появления первенца.

Надежда вначале боялась, что со свекром могут не сложиться отношения. Но эти страхи не только не оправдались, а вскоре превратились в нечто противоположное. Овдовевший вскоре после войны Андрей Васильевич, оказался не только чистоплотным, умелым и рачительным хозяином в доме, но вскоре стал близким, всё понимающим другом своей невестки, в которой не чаял души и, отворачиваясь (чтобы скрыть слезу), говорил, что Надюшка очень похожа характером на его родную дочь, которую тоже звали Надюшкой, но которая погибла в сорок восьмом году от скарлатины (в возрасте около десяти лет). Не знаем, что уже там могло быть общего в характере зрелой женщины с девчушкой, которую разведчик и видел-то едва ли на протяжении первых полутора лет жизни. Возможно, это было просто тоской по женскому обществу. Той особой тоской, которая понятна лишь человеку, долгие годы прожившему среди врагов под чужой личиной. Человеку, рано утратившему из-за такой работы вначале повседневный контакт с родными, а потом и рано разлучённый с ними безжалостной смертью.

Сын Василий родился без отца, вернее, когда тот уже стал штабным лейтенантом Вермахта. Правда, это совпало как раз с тем самым коротким предвоенным годом „дружбы“ Германии и СССР, когда происходил обмен делегациями, когда Сталинское руководство Союза стремилось возможно дальше отодвинуть начало неизбежной войны. Оттянуть, чтобы хотя бы как-то к ней подготовиться. А времени на подготовку после раскрытия военного заговора Тухачевского почти не оставалось… В общем, руководство Иностранного отдела, заботясь о душевном равновесии разведчика  сумело организовать встречу семьи. Правда, проходила она бесконтактно, но и жена рассмотрела супруга, и разведчик – любимую жену. А когда женщина умудрилась показать мужу личико совсем крошечного, семимесячного сына Васьки, разведчик не смог сдержать слезу. Чтобы скрыть её, он закурил (будучи некеурящим), „подавился“ дымом, закашлялся и удалился с места „встречи“. Впрочем, она и так уже затянулась дольше запланированного.

________________

Но, вот, наконец, наступило лето 1982 года. Ваня Черных пришёл в дом Черкасовых в условленное с Андрюхой время. Внук, постучавшись, вошёл в „кабинет“ деда, сопровождаемый своим товарищем по „спецтренировкам“:

– Дедусь, а дедусь… два года прошло…

Дед внимательно оглядел своего внука и его приятеля и сказал:

– Да. Обещания надо выполнять… Хотя обстановка и не изменилась так, как я надеялся… Ну, слушайте, ребята. А, лучше всего, посмотрите вот на это.

Андрей Васильевич снял с книжного стеллажа (во всю стену) несколько толстых книг на немецком языке и вытащил спрятанную за ними коробку. Чуть помедлив, расстегнул рубашку и снял крестик, висевший у него на груди и оказавшийся ключом к потайной коробке, открыл её. То, что лежало в коробке, повергло ребят в удивление, граничившее со смятением. Там лежали немецкие наградные кресты времён Великой отечественной войны, какие-то ветхие, пожелтевшие бумаги – тоже немецкие. С разрешения деда внук доставал их чуть дрожавшими руками и передавал для ознакомления своему товарищу. Тот, так же как и Андрюха, сидел в увлажнившейся от волнения рубашке с широко раскрытыми глазами. Оба парнишка умели читать по-немецки. Надо ли говорить, что Андрей, дедовыми стараниями, говорил на этом языке так, что дворовые ребята только диву давались (до школы сведения такого рода ещё не дошли: лишь со следующей осени начнётся в Андрюшином классе изучение иностранного языка).

На самом дне коробки лежал какой-то свёрток, упакованный особенно тщательно – в целлофан (а не в нынешний такой привычный полихлорвинил), а поверх него – в некую промасленную бумагу. Но нет, это было не масло, а, скорее, калька. Дедушка осторожно развернул свёрток. В нём оказалось два документа – странные для советских ребят водительские права времён гитлеровского Райха и удостоверение капитана Вермахта, работника N-ского штаба. В обоих документах имелись фотографии. Ваня не понял, кто на них изображён. Зато Андрюша, видевший немало дедовских довоенных фотографий, сразу догадался, кому принадлежали эти фашистские документы.

– Дедусенька, так ты – не просто чекист. Ты – разведчик, да?!

Ваня Черных глядел на обоих, ничего не понимая. Он знал, что отец начальника его папы (тоже служившего в районном военном комиссариате) – бывший военный. Но что – разведчик – даже и подумать не мог. Парнишка с восторгом и безграничным удивлением глядел то на своего младшего товарища, то на его деда, пока, наконец, не сказал:

– Так вы – как Штирлиц! Вот это – да!!

– Ну, Штирлиц „дослужился“ до штандартенфюрера, то есть – до полковника. А я, как видите, всего лишь – до капитана… Начинал, правда, с обычного немецкого военного училища… Такие, вот, дела, ребята.

То, о чём поведал ребятам старый разведчик (взяв с них клятву хранить всё в строжайшей тайне), вполне заслуживает пера получше, чем у авторов данного повествования, а то и экранизации Т.М.Лиозновой. В самом конце войны, оказавшись на грани провала, уже преследуемый тайной государственной полицией (GeStaPo) гитлеровской Германии, советский разведчик подполковник Черкасов был вынужден бежать. У надёжных людей в Польше он оставил эти документы (которые и передали их ему годы спустя, приехав в СССР с целью туризма). Переодеться, однако, тогда не удалось. Черкасов лишь только, приближаясь к явке в Польше, сорвал погоны. Поляки благословили советского разведчика, показав ему, как проще всего попасть в Особый отдел, но, как и обычно на войне, произошло непредвиденное…

Скрывавшаяся в польских лесах вооружённая группа немцев напала на советскую комендатуру как раз тогда, когда Черкасов подходил к ней. Он был контужен осколком кирпича, отбитым пулей. В сознание он пришёл, уже находясь в советском госпитале в качестве… военнопленного. К тому же, хотя у него и не было ни оружия, ни каких-либо документов, его заподозрили в причастности к группе, совершившей налёт. Разумеется, Черкасов настоял на встрече с „особистом“, и тот направил людей на давешнюю польскую явку советского разведчика. Вот, только, там уже никого не оказалось: соседи показали, что эти люди ночью впускали в дом какого-то немецкого офицера, а на следующий день куда-то уехали. Взяли ли они с собой немецкие документы разведчика, спрятали ли их или уничтожили – оставалось неизвестным долгие годы. Правда, подозрение на причастность „неизвестного немца“ к  фашистским недобиткам, совершившим налёт, было снято. Но в неописуемой суматохе последних недель войны затерялись и те документы, которые составил на „неизвестного“ особист в новеньких погонах старшего лейтенанта. Так Черкасов оказался в фильтрационном лагере, а потом – на Урале: в лагере для военнопленных немцев. Мытарства Черкасова длились более полугода, пока ему не удалось, наконец, длинными окольными путями, связаться с Виктором Семёновичем Абакумовым – бывшем начальником уже ликвидированного СМЕРШа. До Лаврентия Павловича Берии, с которым Черкасов познакомился лично перед самой заброской в Германию, добраться не удалось, хотя Черкасов и пытался (зная уже из газет, что бывший первый заместитель Председателя Государственного Комитета Обороны уже не имеет отношения к той спецслужбе, которую он возглавил в 1938 году).

И вот, однажды, уже зимой 1945/46 года „военнопленного“ вызвали к начальнику лагеря, где в кабинете, кроме самого начальника, сидел бывший инструктор Черкасова, правда, теперь – с полковничьими погонами.

– Володя! – кинулся, было, к нему Черкасов, но тут же одёрнул себя, – Извините, тов… гражданин полковник…

– Вася! Живой! Ну, какой я тебе полковник – ведь и тебя представили и к званию полковника, и к Герою Советского Союза… посмертно…

Затем, обращаясь уже к начальнику лагеря, приехавший из самой Москвы полковник разведки сказал:

– Всё! Я его немедленно забираю! У вас тут найдётся для полковника Черкасова какая-нибудь подобающая одежда?! Начальник лагеря замялся:

– Понимаете… Одежда – найдётся… гражданская, а подобающей, извините, нет.

Тут же, практически мгновенно, Черкасову выдали вполне приличный гражданский костюм, пальто, шапку и – главное – оформили советский паспорт. Удостоверение чекиста его дожидалось в Москве.

––––––––––––––––

Казалось бы, злоключения бойца невидимого фронта, разведчика, представленного к высшей награде, высшему званию страны, должны были на этом и закончиться. Но – нет: разведчика, столь удачливого в тылу врага, на Родине преследовали нелепые, совершенно неожиданные, почти невероятные неудачи. Пассажирские поезда после войны ходили медленно. В дороге Черкасов, сопровождаемый и всё время подбадриваемый бывшим инструктором и нынешним полковником Владимиром Ивановичем, заболел. Заболел тяжело – сказалось и многолетнее напряжение за время работы в Германии, и нелёгкий физический труд с военнопленными на непривычном холоде Северного Урала. В общем, иммунитета не осталось почти никакого.

С тяжелейшей пневмонией Черкасова сняли в поезде в Казани. Спасибо ещё, что его старый товарищ лично доставил больного в военный госпиталь. Пришлось даже поскандалить, так как кроме паспорта (даже без прописки!) у Черкасова не было не то что – военных, а вообще никаких документов. Но полковник из центрального аппарата госбезопасности добился всего, чего следовало. В том числе – редчайшего в то время пенициллина. А документы… Что ж: документы московский полковникжелезно пообещал выслать из Москвы. Потом Владимир Иванович звонил начальнику госпиталя в Казани с каждой большой станции – справлялся, как там дела у его друга и героя войны. Так что, дела шли. Неожиданно быстро – фототелеграфом было выслано в Казань и старое чекистское удостоверение Черкасова (в нём он значился подполковником), а к моменту выписки из госпиталя подоспел и отправленный почтой оригинал. Но – тоже, почему-то  прежний, подполковничий.

С этими документами и справкой из госпиталя в апреле 1946 года и направился Черкасов домой, в Воронежскую область. А прибыв, узнал, что друг и бывший инструктор Володя, вскоре после приезда в Москву, скоропостижно скончался от инфаркта. К той поре семья Черкасова всё ещё не выбралась из эвакуации, из Сибири… Ну, о других бедах и горе вернувшегося на Родину разведчика мы здесь уже вкратце упоминали. А поскольку он не стал рассказывать об этом своему внуку и его приятелю, воздержимся от грустных деталей и мы.

________________

Беседа с дедушкой повлияла на дальнейшее развитие Андрюши странным образом. Нет, он по-прежнему занимался музыкой и считал, что ему стоит научиться анализировать её с помощью математики. Через год, в 1983-ем, Андрей сдал экстерном и блестяще экзамены в музыкальной школе, хотя и все семь положенных лет занимался не в классе, а дома. Но – какая, в сущности, разница, если он занимался с лучшим в этой школе педагогом, известной на всю область и даже республику скрипачкой Черкасовой?!

Видимо, рассказ дедушки оказался последним звеном в цепи событий, связанных с понятиями справедливости/несправедливости, совести/безнравственности, удач/неудач (несправедливое нападение Мишки в первый раз – специальные уроки самозащиты – ещё более явно лишённое совести нападение Мишки – нож – несправедливости в судьбе любимого дедушки – такого, оказывается, героического и –скромного). В общем, дедушкин рассказ стал тем ключом, что сосредоточило все интересы мальчика на вопросах Совести, Морали, Чести, Справедливости. Впрочем, Андрюша уже подходил к так называемому переломному возрасту (у него он начался рано). А юность – всегда максималистична, всегда – если не испорчена, не изуродована гадким воспитанием – ищет Справедливости, ратует за Честь и Совесть.

Но оказавшись в средних классах, Андрей был сражён биологией. Нет, ботаника его не соблазнила, но зоология, особенно, имевшийся в школе превосходный живой уголок… Так что, придя как-то домой, Андрей заявил родителям, что ему хотелось бывоспитывать собаку. Ни в доме, ни во дворе у Черкасовых не водилось никакой живности. Мама не терпела, когда кошки прыгали по столам, отец не любил драных обоев, а у дедушки оказалась аллергия на кошачью шерсть. Охранять от воров тоже было особенно нечего, а к сельскому хозяйству ни у кого из семьи Черкасовых ни навыков, ни наследственного опыта, ни желания не было.

Семейный совет проходил в отсутствие детей. Главным аргументом в пользу удовлетворения желания сына была вербализованная им аргументация – „хотелось бы“– во-первых и „воспитывать“ – во-вторых. Вердикт вынесли такой: если понимает всю меру ответственности, если берёт её навсегда на себя, то почему бы и нет! Уча других, учимся сами. Воспитывая других, воспитываем и себя. Детей позвали. В деталях, убедительно изложили выше названное. Дали время подумать – до завтрашнего семейного совета. И хотя Андрейка порывался дать ответ уже сейчас, ему было твёрдо сказано: нет, завтра!

Впрочем, ни родители, ни дед не сомневались в ответе четырнадцатилетнего подростка. Поэтому уже тем же вечером отец вышел из дому и из телефона-автомата (а не с домашнего) позвонил в милицейский питомник и – удивительное дело – тотчас же получил положительный ответ. Пара двухнедельных щенят оказалась лишней. Одна из очень породистых и умных служебных собак принесла неожиданно большой приплод. Ну, а нормы… сами знаете! В приплоде, очевидно, был виноват привезённый из Воронежа маститый орденоносец. Среди щенят, как ни старались, выбраковать было некого – все хороши. Вот так в доме Черкасовых оказался совсем ещё маленький пёсик породы, известной в СССР как „восточно-европейская“, а в других странах как „немецкая“ овчарка.

Начинающий собаковод долго и со всё возраставшим удивлением, смешанным с уважением, читал паспорт щенка с содержащейся в нём длинной и весьма убедительной родословной. Одновременно отец принёс подборку книг по собаководству и наладил предварительную договорённость о времени тренировки собаки в милицейском питомнике. В заключение, когда Андрей, наконец, отложил родословную щенка, отец сказал:

– Сынок! Ты понял, какую ответственность на себя взял? Ты отдаёшь себе отчёт, что значило бы не воспитать – как должно, а загубить такую собаку.

– Да, папа, – чуть помедлив ответил сын, – Я понимаю! Я постараюсь, но… – мальчик бросил взгляд на книги по собаководству, – Боюсь, что мне понадобятся советы кого-то опытного в таких делах… Вот, где бы их найти?… Музыкалку я сдал, так что времени появилось побольше… Уроки – тоже не так уж много времени занимают. Но до конца каникул мне многому придётся научиться… Пап, не посоветуешь ли кого, собаковода?

– Андрей, если до тебя дошёл весь объём забот и ответственности и если ты сомневаешься, то лучше собаку вернуть в питомник!

– Нет же! Я не сомневаюсь, а просто планирую, куда и к кому обращаться за советами!

Разумные, ответственные, такие взрослые слова сына и внука старшим Черкасовым очень понравились. Они переглянулись между собой, и каждый из них дал другим незаметный знак согласия и одобрения.

Вскоре выяснилось, что занятия с собакой заметно дисциплинируют подростка, способствуют его взрослению и выработке у него чувства ответственности. Всё время каникул Андрей почти не расставался Бимом (так Андрей нарёк пёсика – в честь героя книги земляка, жившего в Воронеже на Студенческой улице писателя–фронтовика Г.Н.Троепольского). Ну, конечно, прежние обязанности выполнялись им с обещанной добросовестностью. Например, он даже разучил на скрипке Третий концерт Вивальди, который, кстати понравился всем обитателям дома… кроме Бимки. На пёсика этот концерт явно нагонял тоску.

Это обстоятельство заставило Андрея задуматься о том, как же, всё таки,через какие механизмы, музыка оказывает своё воздействие на живые организмы и нельзя ли с помощью музыки… управлять не только чувствами и общим настроем живых организмов, но и, например, пробуждать совесть, заглушать агрессивность… Словом, и этот живой и трепетный кирпич под именем Бим (или Бимка) внёс свой весомый вклад в фундамент той идеи, того научного направления, которое с годами станет главным делом жизни учёного А.В.Черкасова, пока ещё – школьника.

________________

Бим.

Общение с подраставшим породистым псом обусловило ещё несколько важных наблюдений Андрея. Парнишка, как уже сказано, рос не только чутким, был весьма чувствительным от природы, но и обладал зоркой наблюдательностью. Первое из таких примечательных событий произошло в тот самый день, когда он впервые, чуть ли не через весь город, отправился с Бимкой на площадку, где тренировали собак для милиции.

Многие из прохожих с восхищением смотрели на явно породистого, красивого, ещё очень молодого пса, который не без усилия сдерживал (но, таки, – сдерживал!) свои ещё щенячьи порывы любопытства и довольно чинно шагал на поводке рядом с хозяином. Этот хозяин стал уже неплохо известен в городе. Не только из-за своих способностей и удивительно справедливого характера, но также и благодаря его деду. Старший А.В.Черкасов стал местной знаменитостью со дня празднования сорокалетия Победы. Но Андрей вместе с Бимом… Словом, эта пара выглядела настолько привлекательно, что кое-кто из прохожих оглядывался, когда мимо них проходили они оба – собака и юноша – подтянутые, стройные, и уже чем-то похожие друг на друга. Вернее сказать – это Бим, подрастая, незаметно начинал копировать некоторые из повадок, элементов осанки и поведения своего юного воспитателя.

Андрей уже был один раз на площадке. Надо было представиться, передать письмо-напоминание отца о заранее условленной договорённости. В общем – познакомиться. Но для Бимки здесь все и всё было внове. Юноша уже научился хорошо понимать эмоциональное состояние и переживания своего воспитанника.

– Тихо, Бим! Спокойно! – отдал юноша команды ласковым голосом и добавил совершенно „неуставное“,– Всё будет хорошо, маленький. Здесь у нас друзья.

Пёс повилял хвостом в знак того, что услышал хозяина (а, может быть, и понял их, пусть – по-своему?!). Однако успокоиться не смог. Рванулся вправо, ближе к хозяину, когда мимо обоих какой-то пожилой собаковод провёл на поводке отчего-то прихрамывающую молодую овчарку. Бим рванулся… и попал своей правой передней лапой прямо под кованый ботинок юноши, взвизгнул и мгновенно укусил Андрея за голень – чуть  пониже колена. Укусил и сразу же спохватился: такое было впервые. Поэтому и собачий укус оставил на ноге хозяина лишь синяк, а не кровоточащие ранки.

Оба растерялись: Андрей никак не ожидал такого  от своего воспитанника и любимца (хотя и смекнул, в чём причина); пёс же… С собакой творилось нечто доселе юношей невиданное. Она пыталась посмотреть в глаза своему хозяину (а ведь редкая собака выдерживает пристальный взгляд человека). Одновременно Бим, вертясь на месте, неистово мотал хвостом и издавал скулящие, прерывистые звуки – как будто пытался извиниться.

Андрей, хотя и с опозданием, сделав серьёзное выражение лица строгим голосом пожурил собаку:

– Фу! НЕхор-рошо! Плохо, Бим! Нельзя!

Что после этих слов сделалось с собакой – Бим прижал к голове уши понурил голову и отчаянно завыл. А ведь собаки, когда воют, глядят обычно вверх. До Андрея дошло: „Бимка… Он же всё понимает! Его же совесть мучит!!“ Да, у собак есть совесть – таков был вывод Андрея. Это так противоречило всему, чему его учили в школе на уроках биологии… Но зато это совпадало с красочными описаниями таких великолепных знатоков собак, каким был, например, американский коммунист и знаменитый писатель Джек Лондон. Андрей присел на корточки перед Бимкой, ласково погладил его по голове, пробормотал, успокаивающе:

– Ладно, ладно, Бимушка. Понимаю. Ты – нечаянно. Ты ведь больше не будешь, правильно.

Собака, как будто, приняла прощение хозяина, лизнула его несколько раз; сначала в укушенное место, потом в руку, наконец  в лицо. Затем она пошла и безукоризненно выполняла все команды весь урок и последующие остатки дня, но была невесёлой, выполняла всё без радости. В перерыве между упражнениями сидела с самым печальным видом, понурив голову. Немолодой (лет уже под сорок) собаковод обратил внимание на поведение собаки и спросил, не без подозрения глядя на юношу:

–              Он у тебя не болел недавно? Не наказывали за что? Не били его?

–        Нет, что вы, Пётр Степанович! Никогда! Но… – Андрей замялся, – понимаете, тут… он как-то растерялся, кинулся мне лапой под ботинок и… куснул – впервые в жизни!

–        Ааа! Так он – совестливый у тебя, – внимательно слушая и как бы обрадовавшись объяснению юноши, молвил Степаныч, всё время пристально глядя на Бимку, – Смотри, смотри: он же нас слушает.

Собаковод присел перед Бимкой на корточки и сказал ему – ласково, успокаивающе:

–        Хор-рошо, Бимка! Хороший пёс! Умный Бимка!

–        Бимка ведь больше не будет Хозяинакусать! – совсем не по уставному, ласково и утвердительно завершил собаковод и добавил, обращаясь уже к Андрею, – А ну, погладь его, приласкай!

Андрей последовал совету. После этого собака воспрянула духом и два последних упражнения выполнила не только старательно и хорошо, но и с заметной радостью. Но по окончании занятий пёс опять впал в уныние. Инструктор, примечая всё это, велел отпустить Бима погулять и провёл его в служебное помещение, всё насквозь пропахшее собачьим духом: не псиной – нет, и не пòтом (у собак нет потовых желёз), а именно чем-то иным, но – собачьим.

– Ты, вот что, Андрюха. Вы оба, я смотрю, от природы очень чувствительные и совестливые. Но имей в виду: собака, молодая собака, очень многое перенимает в характере от хозяина. В процессе воспитания, значит. Ты его никогда больше не жури за этот случай! Придёшь домой – покорми всласть, похвали за работу, погладь там… – ну сам уже должен понимать! Объясни, что прощаешь. Иначе он от больной совести заболеть может, понял! И ко мне… значит, сюда, – не раньше, как через три дня. Дай затихнуть его больной совести. Не напоминай ничем. А придёте – на входе приласкай. Приободри. Настрой на работу! Понял?

– Я всё понял! Спасибо, Пётр Степаныч. Так это верно, что у собак – совесть?

– А как же! И совесть, и чувства, и понимания там всякие… Как у людей! А вот такой дружбы и преданности собачьей я что-то между людьми не часто встречал… Ну, Павлов, рефлексы там, – это всё верно, конечно, но это – не всё! В общем, понял? Поласковее с Бимкой. Подобрее и – строже! Нельзя быть жестоким и добреньким, но можно и нужно быть жёстким, но добрым!

– И дедуся мой так говорит… – тихо вставил юноша.

– А кто у тебя дед – учитель, ветеринар, врач? – спросил инструктор.

– Да, нет… Понимаете, он – пенсионер, бывший разведчик… Герой Советского Союза. – не без гордости, но и со стеснением ответил Андрей.

– Аа! Черкасов. Андрей Васильич! Ну, конечно! Я чё-то не сообразил… Думаю: отец – военком, папаня у тебя – военный. А ты – вон чей наследник! Ну, ясно! Правильный у тебя дед. Настоящий! Знаешь как его в городе кличут? – Штирлицем! Правильный дед – настоящий сталинец! Эх, да, таких бы, в своё время, – вместо хруща…

Андрей кивнул. Но его сейчас более всего занимали недавние слова собаковода о совести, чувствах, разуме, преданности собак. Поэтому, кивнув, он попытался перевести разговор на „собачью“ тему:

– Так вы говорите, Бим…– закончить фразу инструктор ему не дал: ведь хороший собаковод всегда оказывается и тонким психологом:

– Да! Именно так: строгость и дисциплина, но любовь и ласка – будет дружба и преданность; жестокость и наказания, да ещё – без похвалы, заслуженной собакой,– станет мрачным и злобным без удержу. Ну, хозяина, понятно, не тронет, – побоится, но для всех прочих станет – не дай Бог!

Юноша серьёзно и последовательно выполнял всё, что ему советовал не слишком образованный, но умный, знающий и добрый собаковод. Только пёс, где-то в глубине своей собачьей души, так и продолжал носить чувство вины. И это чувство, вдруг затронутая неизвестно чем боль совести, побуждало порой подраставшую собаку к порывам, в которых особенно ярко проявлялись любовь и нежность собаки к хозяину. Всё поведение собаки в такие моменты однозначно указывало Андрею, в чём именно дело. И он, памятуя советы инструктора, всегда отвечал собаке в эти моменты ответными знаками любви и преданности. Порой они затевали после этого довольно бурные игры, но Бим никогда, никогда при этом не пользовался зубами (а ведь собаки во время подобных игр всегда любят изображать свою якобы ярость и будто бы злость, беззлобно и совсем не больно покусывая играющих с ними людей). Бимка изобрёл другой приём: он, в своей показушной ярости, то ли как футболист, то ли – как бык, своим носом, принимался толкать и пинать хозяина. А ведь нос у собак – самое чувствительное место.

Размышляя о собачьей совести, Андрей пришёл ещё к одному интересному выводу: очень походило на то, что 3-й концерт А.Вивальди – такой ритмичный, быстрый и, вроде бы, бодрый, всё же написан в миноре. Бим, услышавший этот концерт на второй или третий день после „нападения“ на Андрея, опять впал в тоску. Но это была уже не просто тоска, а душераздирающий вой. На этот вой в дом Черкасовых постучался кто-то из соседей. Андрей хотел было объяснить, в чём дело, но вмешался дедушка. Он ласково, но непреклонно отодвинул юношу и велел ему вернуться в дом. Сам же о чём-то долгих пять или даже десять минут объяснялся с соседкой. Говорили они таким тихим голосом, что Андрей ничего услышать не мог. Да, он и не имел привычки подслушивать.

Только после этой беседы деда с соседкой Андрей получил возможность выйти во двор, приласкать, успокоить и ободрить собаку. Для себя же начинающий исследователь сделал вывод: очень похоже, что минорный лад способствует активации совести. По крайней мере – у собак. А концерт пока что пришлось исключить из программы скрипичных тренировок Андрея.

Затем, ближе к зиме, произошло ещё одно событие, которое закрепило Андрея во мнении, что в собачьей психике есть много общего с человеческой (а отсюда оставался лишь шаг до того, чтобы принять решение об использовании собак в качестве модели для изучения механизмов воздействия музыки – звуков и ритмов – на психику человека). Что же это был за случай?

Таких служебных собак, как овчарки, обычно не держат в квартире, где живут люди. Правда, находятся и такие чудаки, но думается, что такого рода сожительство не приносит пользы ни одной из сторон. В общем, с самых первых дней появления Бимки в доме Черкасовых Андрей с отцом изготовили для него добротную собачью будку – просторную и тёплую. Андрей, правда, вначале поспорил было с отцом, что будка выходит слишком большой. Но Василий Андреевич легко урезонил сына:

– Ты посмотри, сынок, как быстро он растёт. Или ты собираешься делать для Бимаря каждый месяц по новой будке?

С приходом занятий в школе Андрей уже не мог уделять Бимке столько времени, как вначале. Нет, тренировки пса, его должное воспитание – всё шло по графику. Но кормить собаку всё чаще приходилось Андрею Васильевичу старшему. Подраставший пёс, тем не менее, Хозяином считал юношу. Все же остальные в доме были для собаки не более, чем жильцами, друзьями или какими-то второстепенными родственниками Хозяина. Не удивительно, что чем больше времени Андрей проводил в других делах и учебных заботах, тем чаще и больше скучал по нему молодой пёс. Однажды он не выдержал разлуки и прибежал в школьный двор (навсегда осталось невыясненным, как он сумел найти дорогу). Там, в школьном дворе, Бим, пускай – без причин, но чуть не насмерть напугал пожилую учительницу химии. Вера Петровна замерла и побледнела, хотя подбежавший к ней пёс и не тронул её, не гавкнул, а лишь обнюхал, зато ткнулся носом и в портфель, и в ботинок учительницы. Та с опаской, всё время оглядываясь, поспешила войти в здание. Лишь здесь она перевела дух и осторожно выглянула наружу: напугавший её довольно рослый пёс сидел на крыльце, демонстративно повернувшись спиной к двери. Лишь движения ушей собаки показывали, что её внимание приковано к тому, что творится за неплотно прикрытой входной дверью школы.

Едва прозвенел звонок с урока, Вера Петровна вошла в класс, где учился Андрей Черкасов. Вошла и, ответив кивком головы на приветствие учеников, строгим голосом спросила:

– Андрей! Это не твоя собака безобразничает там во дворе?!

– Бимка? Но… он не может безобразничать! Это дисциплинированный и очень добрый пёс… Сейчас посмотрю в окно… Ну, конечно же – Бимка! – обрадовано завершил свои объяснения юноша.

– Так! Пожалуйста, немедленно отведи, собаку домой! – приказала химичка.

Так и случилось, что Бим теперь сидел во дворе на цепи, дожидаясь хозяина. Впрочем, цепь была довольно длинной. Поэтому собака свободно перемещалась по всему двору. Андрея смущало одно обстоятельство: а не станет ли Бимка злобным, как… как цепной пёс. Своим сомнением юноша поделился инструктором на ближайшей же тренировке пса.

– Твой Бимка – злобным цепным псом?! Да, никогда! – развеял его сомнения опытный собаковод, казавшийся Андрею таким старым. Инструктор продолжил:

– Понимаешь, как я вижу, другого выхода нет. Если ты прикажешь ему „место“, – он так и будет сидеть, пока ты не снимешь запрет. Если прикажешь „сидеть“ – вообще не шелохнётся. А сколько часов ему так ждать… Нет, это всё не годится! Потом, когда мы завершим воспитание, ты сможешь ему растолковать, чтоб не выходил со двора. Но и тут есть одно „но“ – пёс-то молодой, живой, подвижный; терпения, как у всей молодёжи, ещё надолго не хватает. И если нарушит твой запрет – что же, наказывать за это? Но мы же условились, что с этим псом ладить надо только любовью и лаской… Нет! Не годится на запретах его держать! Сейчас – пока не годится!

Во двор к Черкасовым нередко заходили соседи. Бывало, что и с детьми. Весёлый, умный и игривый щёнок-подросток вызывал у ребят интерес и желание познакомиться поближе. Для Бимки же всякий, кто вошёл во двор и был приветливо встречен Хозяином или его Жильцами,– друг. А с друзьями – почему бы и не познакомиться. Словом, бывало, что соседские ребята осмеливались самостоятельно заходить во двор Черкасовых, чтобы поиграть с собакой…

Однажды, когда дедушка был в отъезде, мама и папа – на работе, в школьном дворе, уже покрытом снегом, вновь появился Бим. Только, на этот раз, за ним волочилась, легонько металлически звеня, длинная цепь. По счастью, случилось это во время „большой перемены“. Так что Андрей сразу же урезонил Бимку и, поискав, куда бы прицепить карабин, болтавшийся на конце цепи, ничего подходящего не нашёл. Тогда он просто приказал:

– Бим! Домой!

Собака послушалась и побежала по направлению к дому. Однако вечером (занятия у Андрея проходили во вторую смену) первым, кого встретил за школьной калиткой юноша, был Бим. Теперь он больше уже не заходил в школьный двор, а бегал взад и вперёд в ожидании Хозяина. Что делать?! Подхватив карабин и намотав бòльшую часть цепи себе на варежку, Андрей повёл пса домой. Лишь один раз ему потребовалось скомандовать: „Рядом!“. Всю не такую уж короткую дорогу собака ни разу не нарушила дисциплины. Лишь изредка, навострив высоко стоявшие уши, поворачивала свою улыбавшуюся морду в сторону Хозяина.

Вначале юноша подумал, что это соседские дети спустили молодую овчарку с цепи. Но снег во дворе был чист – лишь цепочка собачьих следов дважды пересекала двор. А у вращающегося кольца, вбитого посреди двора, того кольца, к которому цеплялся обычный пружинный („альпинистский“) карабин было устроено довольно странное сооружение из обломков кирпичей и камней разного размера. Темнело, хотелось есть, да, и заниматься было надо. В общем, Андрей недолго смотрел на эту груду камней, а просто разбросал её, прицепил карабин на место и прошёл в дом.

На следующий день, ближе к обеду, когда все необходимые дела и обязанности были выполнены, Андрей из окна кухни увидел, что его любимец собирает по двору камни. Причём, берёт в пасть не всякий из попавшихся на пути. Собирает камни и переносит их к месту крепления карабина. Собрав какое-то количество этих камней, Бимка стал подталкивать их под то место, где в карабине была устроена пружинная защёлка. Затем пёс подбежал к дому, обернул цепь вокруг балясины перил крыльца и стал плавно продвигаться к месту крепления кольца. Цепь натянулась, карабин дёрнулся и… лёг на пирамидку, построенную собакой из камней. Ещё чуть – и цепь оказалась бы свободной! Андрей, весь обратившись во внимание, наблюдал за действиями собаки.

Пёс опять вернулся к нижней балясине перил. Только теперь он двигался так, чтобы цепь не обвивалась вокруг этого отрезка трубы, который служил опорой перил. Освободив цепь, Бим подошёл к пирамиде, как-то „поколдовал“ с камнями и карабином: видно было плохо, потому что своим телом подросший пёс невольно закрывал от зрителя свои действия. Потом пёс осторожно, всё время оглядываясь на карабин, опять обернул цепь вокруг нижней опоры перил, и опять стал медленно натягивать цепь. Пружина карабина от этого натяжения отошла, отдавленная подложенным собакой камнем… Цепь оказалась свободной![1] Уважаемый читатель! Если Тебе показалось досужим вымыслом что-либо из сказанного в этой главе о способностях собаки, то просим принять во внимание следующее: в виде исключения в этой главе – всё рассказанное – правда. С Г.Н. Троепольским – фронтовиком, писателем и охотником автор долгое время жил в одном дворе и хорошо знал повадки очень совестливого сеттера-гордона Гавриила Николаевича. А несколько лет назад автор и сам стал владельцем и воспитателем собаки, подобной псу Андрея. Её тоже зовут Бим, она так же добра к людям, хотя и постоянно сидит на цепи, охраняя дом своего хозяина от непрошенных „гостей“. Наконец, автор так же один раз провожал пса домой – со всей его длинной цепью и карабином на конце, а дважды наблюдал (первый раз случайно, второй – спровоцировав собаку), как Бим устраивает из камней устройство, позволяющее посредством натяжения цепи расщёлкнуть карабин. Пришлось купить карабин с гайками…

Андрей вышел во двор, легко пожурил собаку, сообщив ей, что „нельзя“ приходить к нему в „школу“, а надо быть „во дворе“ – „охранять дом!“ Потом Андрей угостил Бимку кусочком колбасы, затем – большущим куском сахара, погладил по голове, приказал ещё раз: „Быть во дворе! Охранять дом“. А после этого – спокойно отправился в школу. В тот день на каждой из перемен он выходил во двор, выискивал Бима, но собаки нигде поблизости видно не было. Юноше не терпелось рассказать родным об удивительных способностях собаки: пёс явно совершил изобретение, оказался способным на цепь целенаправленных и последовательных событий и проявил терпение и сноровку в достижении этой цели. Всё это, думалось пытливому юноше, – ни что иное, как признаки интеллекта. Андрей пытался поделиться своими наблюдениями с „зоологиней“. Но учительница зоологии оказалась ортодоксальной последовательницей академика И.П.Павлова. Как показалось Андрею, она, вместо ответов на его прямые и чёткие вопросы, всё время уходила в сторону. Желанного объяснения юноша так и не получил.

Наконец, долгожданный выходной. Дед-то ещё в субботу вернулся из командировки, которые стали для него нередкими за последние годы. Мама в субботу была дома, но отец, как и все школьники, имел лишь один выходной – в воскресенье: у него ещё не окончилось время „осеннего призыва“ в Советскую армию. Юноша ещё в субботу вечером рассказал домашних о проделках Бимки. К сожалению, взрослые не то чтобы – не поверили, но решили, что Бима кто-то научил. Тогда, поднявшись в воскресенье в то время, когда все ещё спали, Андрей вышел во двор и дал Бимке несколько камней, указав рукой в направлении карабина. Ему показалось, что собака поняла, но не поверила: неужели Хозяин разрешает освободить цепь?! Бим глянул на камни, потом – на карабин, наконец – в глаза Хозяина и, улыбаясь, но не двигаясь с места, замахал хвостом. Тогда Андрей сам взял один из камней и отнёс его к защёлке карабина.

Собака, наконец, поверила необычному приказу хозяина и стала сооружать пирамиду. Когда всё было готово, пёс уже привычно устремился к опоре перил, но тут Хозяин его остановил. Андрей медленно, строго, но с нежностью в голосе, сказал:

– Бимка! Пока сидеть! Пока место! Потом – можно! Жди!

И пёс остался сидеть возле крыльца, нетерпеливо поглядывая в окна дома: когда же это ему разрешат показать, как он – Бимка – умеет освобождать цепь. Отец уже поднялся и разогревал в кухне завтрак. Дед ещё не вышел из ванной. Мама, очевидно, ещё спала. Младшая сестра – тоже. Юноша поздоровался и попросил внимания:

– Пожалуйста! Смотрите в окно кухни! Следите за Бимкой!

Мужчины с лёгкой улыбкой переглянулись, но  просьбу сына и внука выполнили. А Андрей вышел во двор и негромко (чтоб в доме не слышали) дал команду:

– Бимка! Можно, миленький! Можно!

Взрослые видели только, что Андрей стоит на крыльце, что собака, увидев его, радостно замахала хвостом, бросилась, было, к хозяину, но вернулась к месту креплениия карабина, подталкивая носом и лапами какие-то камни возле его места крепления. Потом собака медленно дотянула цепь до нижней балясины перил крыльца, всё время оглядываясь на карабин, обернула цепь вокруг нижней стойки и пошла назад – к карабину. Взрослые – и старший, и младший – не сдержали возгласа удивления, когда Бим, сделав какое-то неуловимое движение, расщёлкнул карабин и подбежал к своему хозяину. Они видели, как сын и внук ласково погладил собаку по голове, прошёл к кольцу крепления карабина и отодвинул оттуда камни, а затем вновь прицепил карабин на своё место. Пёс всё время вился рядом, внимательно наблюдая за действиями Хозяина. А тот опять сказал:

– Бимушка, родной! Можно! – одновременно указав рукой на кухонное окно.

Бим увидел в окне Жильцов Хозяина и понял: „Хозяин хочет, чтобы я жильцам показал, что я умею“. Мы не возьмём на себя смелости решить, как там и что же именно думал пёс, но действия собаки были такими, что сомнений не оставалось: собака понимала своего хозяина. Андрей ушёл со двора в дом, а пёс трудился – подбирал и укладывал камни, подходящие для того, чтобы карабин раскрылся. Взрослые – теперь среди них была и Андрюшина мать – с интересом наблюдали за работой собаки. Очевидно, закончив укладку камней, Бим почему-то стал пристально смотреть в кухонное окно. Андрей приблизился к окну (пёс неистово замахал хвостом, приветствуя Хозяина и давая ему знать, что видит его). В открытую форточку Андрей скомандовал:

– Сейчас можно, Бимка! Можно! В дом, Бимка, домой!

Собака радостно повторила свой трюк с раскрытием карабина. Только на этот раз она ринулась прямо к незапертой входной двери, навалилась на неё и замерла:

– А в дом-то, действительно ли – можно?

– Ко мне, Бимка! Домой! – повторил хозяин.

И собака с сияющими глазами, высунутым розовым языком, вся в снегу ворвалась в прихожую, где получила тройную порцию ласки – от Хозяина, от его старшего Жильца и от Жильца помоложе. Женщина отчего-то наморщила нос, но тоже ласково улыбнулась собаке, и пёс помахал ей хвостом в ответ.

________________

[1] Уважаемый читатель! Если Тебе показалось досужим вымыслом что-либо из сказанного в этой главе о способностях собаки, то просим принять во внимание следующее: в виде исключения в этой главе – всё рассказанное – правда. С Г.Н. Троепольским – фронтовиком, писателем и охотником автор долгое время жил в одном дворе и хорошо знал повадки очень совестливого сеттера-гордона Гавриила Николаевича. А несколько лет назад автор и сам стал владельцем и воспитателем собаки, подобной псу Андрея. Её тоже зовут Бим, она так же добра к людям, хотя и постоянно сидит на цепи, охраняя дом своего хозяина от непрошенных „гостей“. Наконец, автор так же один раз провожал пса домой – со всей его длинной цепью и карабином на конце, а дважды наблюдал (первый раз  случайно, второй – спровоцировав собаку), как Бим устраивает из камней устройство, позволяющее посредством натяжения цепи расщёлкнуть карабин. Пришлось купить карабин с гайками…

Андрей. От школы к студенчеству.

Впрочем, в процессе воспитания собаки, общения с ней Андрей обратил внимание ещё на несколько обстоятельств. Быть может, заметил их именно потому, что все такого рода обстоятельства затрагивали как раз то, что интересовало его более всего.

И это неудивительно: во-первых, как здесь уже сказано, вопросы совести, морали, чести стали интересны Андрею сами по себе – в силу ряда особенностей его воспитания, обстановки в семье и внешних жизненных обстоятельств. Таких, например, как борьба с Мишкой. Но, кроме того, как раз со средних классов во всех школах ввели преподавание совершенно новых, ранее небывалых предметов. Ох, как они были интересны! Помимо этого они многим, очень многим людям послужили ключом к пониманию сущности событий, которые происходили в стране и мире.

Понятно, что представления и знания, которые вкладывались в сознание школьников и студенческой молодёжи, вскоре стали предметом широчайших дискуссий в обществе. И вот, что интересно: как было замечено умудрёнными жизнью людьми, эти дискуссии, невиданные в стране уже много лет, похоже, организовывались „сверху“ – из центра, из Москвы. То, чем стали делиться со своими старшими родственниками школьники и студенты удивительным образом дополнялось и дополняло официальные сообщения правительства и публикации в „Правде“. Быть может, даже самим новым главным редактором этой газеты и бывшим главредом журнала „Человек и закон“ С.Н.Семановым, весьма уважаемом читателями.

Впрочем, развивалось всё это довольно постепенно – в течение, пожалуй, двух – трёх лет. Нет, скорее – четырёх, потому что началом перемен в духовной жизни советского общества, конечно же, стоило считать серию публикаций „Прывды“ в год Сорокалетия Великой Победы. В тот самый год, когда Андрюшиного деда с почётом, в чёрной „Волге“ и звездой Героя СССР доставили домой, к радости почти всего старшего поколения имя И.В.Сталина было возвращено народу. Но публикации продолжились, едва стихли майские празднования (теперь и день восьмого мая стал нерабочим, подобно тому, как впервые за 20 лет до этого – в 1965-ом – день 9 мая официально стал красным днём календаря).

В день 22 июня было сделано официальное заявление главы правительства СССР А.Г.Лукашенко, из которого следовало, что руководство страны отдаёт себе отчёт в том, что против Советского Союза в настоящее время ведётся война… Широко развёрнутая война нового типа, главным компонентом которой являются финансируемые в чудовищных размерах специально разрабатываемые информационно-психологические акции. А школьники старших классов взволнованно, порой – возбуждённо делились со своими старшими некоторыми (поразившими их) сведениями: об основах распознания манипулирования сознанием людей, об элементарных приёмах защиты от неё, о том, в чём состоят различия между „животной“, „человеческой“ и „промежуточной“ ориентациями развития личности человека, почему человек „животной“ („биологической“ или „потребительской“ по Д.Н.Узнадзе) ориентации наиболее легко манипулируем и потому близок к состоянию раба или робота, которые не сознают своей несамостоятельности.

В выпускном классе ввели предмет, который давал молодёжи элементарные сведения о генетике человека и животных, о том, как влияет на потомство и состояние генофонда народа супружеская верность и неверность, приводились сведения о телегонии, основанные на работах соратника Ч.Дарвина и советского современника П.П.Гаряева. Был введён „совершенно необязательный для посещения“ факультативный курс о семье и браке, читать который приглашали не только психологов, но и… некоторых православных священников. Впрочем, во-первых, это было организовано лишь в некоторых школах; во-вторых, очень скоро пришлось такие „факультативы“ отменить: якобы потому, что классы, где они проводились, вскоре перестали вмещать всех желающих, приходивших даже из других школ. Естественно, что такие „запрет“ или „отмена“, как и планировалось, лишь подогрели массовый интерес молодёжи. Так что, вскоре были созданы специальные циклы лекций и семинаров в самых больших залах дворцов культуры и недавно повсеместно развёрнутых „Домов творческого развития молодёжи“ („ДТРМ“). В одном из таких домов Андрей, будучи уже в выпускном классе школы, узнал поразившую его вещь. Это было явление, которое впоследствии немало пригодилось в подготовке к его будущей научной работы. Речь идёт о так называемом „Эффекте Моцарта“. Андрей недоумевал, почему, уже столь давно интересуясь влиянием музыки, он не знал ничего о таком примечательном явлении. Там же. В ДТРМ ему довелось самостоятельно участвовать в воспроизводстве „феномена Бакстера“.

Всё же, вернёмся к краткому описанию той обстановки, в которой происходило формирование личности Андрея.

Кажется, в 86-ом году к деду Андрея несколько раз приходили люди, бравшие у него пространные интервью. А после этого деда на целый месяц пригласили в областной центр. Всем в семье это показалось довольно странным – давний пенсионер, и вдруг – командировка. Так что, по возвращении Андрея Васильевича старшего родные засыпали его вопросами. Но дед был необычайно задумчив и, как всегда, молчалив. Так что ответ на множество вопросов оказался коротким:

– Мне кажется, то есть, – я убеждён, что нынешнее руководство страны хочет собрать, собрать по крупицам весь опыт моего поколения. Собрать, чтобы затем обобщить его. Я бы сказал, что они собирают и обобщают те знания, тот опыт, которые мы имеем в неявной форме, но которого уженет у нынешнего – молодого поколения руководителей…

Как говорится, „бывших разведчиков – не бывает“, так что, вывод Андрея Васильевича оказался правильным и точным. Чуть сутуловатый говоривший всегда не просто спокойно, но каким-то особенным, приглушенным голосом, старый разведчик теперь как бы становился всё более молодым. Он выпрямился, говорить стал, хотя и негромко, но звонким голосом. Почему это происходило? Быть может, ему пришлись по душе изменения, происходившие в стране? Возможно, он был рад тому, каким рос его любимый внук? Не знаем… Но вот, что абсолютно точно: впервые он выпрямился и заговорил звонче сразу после просмотра „Скворца и Лиры“. Этот фильм был создан в 1974 году, но на экраны вышел только дюжину лет спустя. В фильме впервые говорилось и о психологической войне против СССР, и о тех, кто теперь становились широко известными в СССР – о членах „тайного мирового правительства“. И, конечно же, всё это было показано на фоне работы советских бойцов невидимого фронта. „Кто?! Кто помешал выпустить в свет «Тайное и явное», «Скворца и Лиру»“, – мучило ветерана разведки, – „Ведь показывай всё это и подобное людям  раньше, своевременно – глядишь, и не зашло бы наше общество в духовно-идеологический тупик?!“ Но теперь следовали всё новые и новые публикации и, главное, – художественные произведения – одно серьёзнее и разоблачительнее другого. И, что ещё важнее, – с нарастающей убеждающей силой, силой фактов  и Правды.  С помощью искусства можно довести до сознания людей то, что блокируется механизмами психологической защиты, будь оно изложено в форме документальной книги или в докладе лектора…

Примерно в то же время произошло ещё одно ключевое событие. День 9 ноября 1987 года пришёлся на понедельник. Но его объявили нерабочим днём, заранее предупредив граждан страны, что в этот день будет сделано важное сообщение Центрального Комитета партии и Комитета Государственной безопасности. В назначенный час улицы опустели: люди собрались в клубах и кинотеатрах. На больших предприятиях, где имелись свои кинозалы, людей организованно пригласили туда. Лица до шестнадцати лет к просмотру не допускались. Многие недоумевали: почему было не сделать этого сообщения, как обычно, по телевидению и по радио? Но потом, после сообщения самые мудрые сообразили: телевидение разобщает людей, тогда как собирание их для совместного просмотра фильма, спектакля, балета и т.п. – служит сильным объединяющим фактором. Содержание же сообщения настоятельно требовалоименно сплочённости и возможности незамедлительного обсуждения услышанного и увиденного.

Кроме того, в каждый из таких залов были посланы небольшие группы специально подготовленных экспертов-комментаторов. Эти эксперты располагали также и коробками с дополнительными кинолентами, которые могли быть показаны людям, в зависимости от общего настроения в том или ином зале.

Перед началом демонстрации в каждом из залов такие эксперты сделали короткие выступления:

– Уважаемые зрители, товарищи! Сейчас вам будет показан фильм. Он был создан по заданию ЦК КПСС при тесном взаимодействии с КГБ СССР четырнадцать лет назад. Обстановка, царившая в то время в нашей стране и мире, не позволила довести до граждан сведения, которые касаются каждого из нас. И хотя в ноябре 1975 года было принято важное международное решение, только теперь – при новом курсе и новом руководстве нашей страны вы сможете увидеть, узнать ранее замалчивающиеся факты… Если после просмотра возникнут вопросы, то мы готовы ответить на любые из них.

Затем началась демонстрация фильма „Тайное и явное“, снятого ЦСДФ в 1973 году… за два года до принятия 10 ноября 1975 года 33 Генеральной Ассамблеей ООН её резолюции № 3379.

________________

Как-то так получилось, что вскоре после таких специальных демонстраций этого фильма в органы ЗАГС СССР стало обращаться довольно много граждан с заявлениями о смене фамилий. Почему-то такого рода заявителями оказались только люди с фамилиями, похожими то ли на польские, то ли на немецкие. Однако работникам всех органов ЗАГС были разосланы циркуляры с грифом „только для служебного пользования“, в которых предписывалось: а] для бесед с такого рода заявителями подобрать сотрудников, способных говорить с заявителями исключительно доброжелательно и уважительно; б] не принимать к исполнению такого рода заявлений, всякий раз давая отказ, в] приводились примерные тексты такого рода отказов и, наконец, г] предлагалось еженедельно передавать списки таких заявителей в местные органы государственной безопасности. Так что, работы работникам ЗАГС немного прибавилось.

Органы же государственной безопасности, как вскоре стало известно их руководителям, вовсе не случайно брали таких заявителей на учёт. Выяснилось, что лишь небольшое меньшинство среди носителей вроде бы немецкий и как будто польских фамилий, озаботилось тем каких зовут. Причём, это было как раз то меньшинство, которое не слишком лестно характеризовалось сослуживцами, либо руководителями предприятий, либо… ОБХСС. Большинство же носителей такого рода фамилий (и не менее нерусских имён и отчеств) продолжало по-прежнему честно работать на своих местах, пользоваться уважением и дружбой своих коллег. А порой, в узком кругу, такие граждане допускали явно искренние, но очень резкие высказывания о тех, о ком говорилось в упомянутом старом фильме. Смягчая подобные высказывания этих граждан, можно сказать, что они характеризовали „героев“ старого документального фильма как явных врагов народа. И прежде всего – своего народа.

В общем, кое-кому так и не удалось вычленить небольшое этническое меньшинство из полиэтнической общности – советской нации – и противопоставить его остальным этносам страны, сделать из него „пятую колонну“. Так была сорвана ещё одна, очень важная, многошаговая и широко разветвлённая операция внешних врагов России–СССР.

________________

А 20 декабря 1987 года, в воскресенье, в самое удобное время, вечером, приноравливаясь ко всем двенадцати часовым поясам страны, по всем программам советского телевидения была показана двухчасовая передача. В её начале в течение около 10 минут выступал Председатель КГБ СССР генерал-полковник Л.И.Шебуршин. Он сумел настолько разжечь интерес к предстоящему выступлению советского разведчика, недавно отозванного из США, что у телевизоров собралась огромная масса народа. Улицы городов и деревень опустели. Опустели в даже большей степени, чем это было тогда, когда около полутора десятков лет назад показывали многосерийный фильм о делах Штирлица. Это и неудивительно: Штирлиц был легендой, собирательным образом, вымыслом замечательных авторов Ю.С.Ляндреса (Юлиана Семёнова) и Татьяны Моисеевны Лиозновой. Полковник же Игорь Васильевич Калмыков (он же – Рудольф Вернер, он же – писатель Г.П.Клименко) был личностью реальной.

Герой Советского Союза генерал-майор Калмыков был превосходно подготовлен к выступлению. Знающие люди среди зрителей – режиссёры местных ТВ-центров, дикторы, догадались, что и с выступавшим в Останкино потрудились немало и что сам Калмыков – личность, интеллектуально одарённая. Говорил он живо, интересно, делая в нужных местах паузы. Его выступление сопровождалось тщательно продуманным видеорядом. Это были и короткие киноролики, и таблицы, и даже… всё ещё секретные документы иностранных государств.

То, о чём рассказывал Калмыков, рассказывал доказательно и иллюстративно, казалось зрителям чудовищным. Оно могло бы показаться и невероятным, чёрным вымыслом, от которого бы лучше всего отмахнуться. Но это стало невозможным на фоне всего информационно-психологического развития советского общества за последние годы, плавное и постепенного изменения идеологии. Последняя перестала уже восприниматься большинством как застывшая догма, оторванная от реальной жизни страны, а становилась всё более привязанной к многовековой исторической линии развития Отечества, делалась частью развития Русской Цивилизации.

Так советские граждане впервые узнали, что такое „Гарвардский“ проект, что первая часть этого американского плана называлась „Перестройка“, и почему новое руководство страны с первой половины восьмидесятых годов было вынуждено создавать видимость своего следования этим рецептам. Правда, в изменённой реальности сами названия частей разработанного в США „Гарвардского проекта“ уже не звучали столь откровенно, как для читателя – „Перестройка“, „Реформы“, „Завершение“… Но Калмыков рассказывал и об иных, запасных планах тех сил, которые стремились и старались разрушить нашу страну, стереть с лица земли не только Русскую Цивилизацию, но даже и память о великом русском народе. Том народе, который – по зарубежным, западным признаниям, прозвучавшим дюжину лет спустя, дал миру в ХХ веке 52 из всех 100 мировых открытий, которые оказали наибольшее влияние на развитие человечества.

Климов рассказывал о методах, которыми ведётся – сейчас, в настоящее время! – Третья Мировая война. Война нового типа – информационно-психологическая составляющая является в ней главной. Разведчик показывал добытые им (и, конечно же, другими разведчиками, ныне действующими, не названными зрителям) документы о сотнях миллиардах долларов, затрачиваемых на ведение этой новой войны – войны на уничтожение СССР. Рассекреченный герой, внедрённый в разработку „Гарвардского проекта“; поведал о том, что главный упор делается на разложение молодёжи, на отрыв её от корней родной русской культуры; сообщил, что в ходе исполнения плана все средства массовой информации должны постепенно сделаться рассадниками растления молодёжи, что в интересах разрыва преемственности развития и насаждения пропасти между поколениями должна быть создана специально разработанная „молодёжная субкультура“, что все радиостанции и телевидение расчленённой страны должны будут служить тому же и с помощью полного исключения из программ родных мелодий и насаждения чуждых произведений массовой „музыкальной культуры“ и шаманских ритмов. Тут выступление внезапно прервалось демонстрацией документа на английском языке, а диктор – всё тот же Калмыков – сопроводил демонстрацию переводом: это был уже всем известный „меморандум А.Даллеса“

Много ещё о чём говорил разведчик, но Андрею запомнилось, навсегда врезалось в память именно то, о чём мы здесь поведали. Взрослые, зрелые люди запомнили другую более значимую для них часть передачи. В частности, их мысль уцепилась за то, что совсем недавно – лишь несколько лет назад – в СССР как раз и была объявлена „Перестройка“. „Как же так? Неужели Романов… Нет! – Не может быть!… Ведь ясно же сказал об этом отозванный генерал–разведчик!“ – думалось умудрённым жизненным опытом людям. Людям, которые были способны и заметить перемены – перемены к лучшему, признаки явного духовного и идеологического выздоровления общества, но помнили и времена нерациональных решений, волюнтаристического произвола, творившегося при Хрущёве, а по воспоминаниям детства (или по рассказам своих родителей) вспоминали о необыкновенном всеобщем подъёме в эпоху Сталина. Того Сталина, который был подло убит (об этом теперь знали все). Убит за намерение укрепить советскую власть как особый, русский тип демократии, но – отстранив от неё для этого партийную номенклатуру. Люди, которым было за сорок и более, хорошо помнили непоказные траур и скорбь, охватившие страну с 6 марта 1953 года и рассказы своих родителей, в которых почти всегда сквозили не только искреннее уважение к Генералиссимусу и автору Победы, но и неподдельную, не надуманную любовь к погибшему лидеру страны…

И возникшим было сомнениям старших в „новом курсе“, и возвращавшейся уже уверенности подвёло итог заключительное выступление Генерального секретаря ЦК КПСС Романова:

– Уважаемые товарищи, дорогие телезрители, соотечественники! – сказал генсек, – Мы не случайно именно теперь рассекретили нашего самого плодотворного разведчика. Все мы должны сознавать, не забывать ни на минуту, что против нашей страны ведётся тотальная война. Война на уничтожение… Совсем недавно, несколько лет назад мы объявили „Перестройку“. Как будто, это совпадает с названием первой части иностранного плана разрушения нашей страны? Да, совпадает! Мы умышленно, в силу нашей тогдашней слабости пошли на этот шаг. Пошли по рекомендации иммунной системы страны – Комитета государственной безопасности. – Романов показал на сидящих в студии за столом, рядом с ним Шебуршина, Калмыкова и ещё одного, не представленного зрителям генерала госбезопасности, – Но вы, надеюсь, понимаете и хорошо помните те недавние перемены, которые стали происходить в нашей стране. Эти перемены позволили нам накопить определённые силы и… сделали возможным сегодняшнее разоблачение. Вам теперь известны основные приёмы и методы, которыми пользуются наши враги. Как говорится, „осведомлён – значит, вооружен“. Теперь все люди в нашей стране вооружены – в этом смысле… Но опасность ещё не миновала: враги богаты и изобретательны. Мы же многие годы практически ничего не делали для защиты от войны нового типа. От психологической войны. Мы отстали от наших врагов на 30 – 50 лет… Если мы не сумеем пройти этот путь за 5 лет – с нами может случиться самое худшее. Помните об этом товарищи.

________________

На этом двухчасовая передача завершилась. Заключительные слова идеологического лидера страны сделали лица старших серьёзными, даже – мрачными. Многое вспомнили слова Сталина, сказанные им за дюжину лет до Великой Отечественной войны. Те слова, смысл той фразы так походили на нынешние, на сказанные Романовым…

По завершении передачи вне программы минут 10 звучала классическая музыка, сопровождаемая фотографиями зимних пейзажей разных уголков страны. Затем последовало Правительственное заявление… Диктор Игорь Кириллов своим прекрасно поставленным голосом, чётко и проникновенно довёл до сведения телезрителей (одновременно – и радиослушателей), что с понедельника 21 декабря 1987 года в стране объявляется Особое положение. Из текста заявления следовало, что руководство страны сознаёт, что находится в состоянии информационно-психологической войны, которая в любую минуту может быть переведена в экономическую, в обычную „горячую“ или же в ядерную войну. Специально подчёркивалось, что руководству СССР и государственной безопасности Советского Союза известны его внешние противники, но они умышленно не называются, чтобы дать возможность их руководителям задуматься об этом факте и отказаться от своих разрушительных целей, перейдя на путь нормального сотрудничества с СССР – в строгих рамках международного права и данной Богом морали (слова о Боге впервые звучали на таком уровне от имени руководства СССР). Одновременно сообщалось, что НАТО во главе с США является блоком, противостоящим Советскому Союзу и странам Варшавского Договора, в обычном военном отношении и что, начиная с 21 декабря 1987 года Ракетные войска Стратегического назначения, пограничные войска КГБ СССР переводятся в режим „повышенной готовности отражения любой агрессии“.

Одновременно сообщалось, что с завтрашнего дня вводится „специальный режим пересечения границы СССР“, а также, учреждается „Комитет информационного контроля“. Правда, его функции не назывались, как не упоминалось и о том, что люди, долженствующие войти в этот комитет, уже около четырёх лет много и успешно работают. В заключение делался призыв к „доброй воле внешних противников СССР“ – отказаться от планов уничтожения СССР и перейти к мирному сотрудничеству или, хотя бы, к нейтралитету с ним. Тут же было сделано предупреждение о том, что в случае продолжения любых акций информационно-психологической войны, все сведения об этом, равно как и об их заказчиках и исполнителях, будут опубликованы… в удобный для СССР момент.

Ещё в пятницу восемнадцатого директоры школ и ректоры вузов СССР получили распоряжение. Согласно этому распоряжению первый урок (или первая лекция) в следующий понедельник заменялись обсуждением предстоящего Правительственного заявления и выступления генерала Калмыкова. Предлагалось сделать это в актовых залах и наметить кандидатуры комментаторов из числа сотрудников, „подготовленных в области политологии и психологии“. Руководителям предприятий поступила директива, провести в понедельник по окончании работы общие собрания трудовых коллективов и… включить в члены президиумов „направленных из центра инструкторов“. Да, такие инструкторы тысячами специально готовились к этому дню. Правда, подготовка их была несколько неполной, зато такой, что они получили возможность завершить свою подготовку, едва услышав выступление сотрудников КГБ в день чекиста и последующее Правительственное заявление.

________________

Слышу, кое-кто из читателей вопиёт: „О чём они тут пишут?! Тоталитарное государство!! Диктатура!!!“ „Тоталитарная“, то есть – целостная страна, не раздробленная на куски и кусочки, на группки и группочки, на враждующие меж собой (простите, пожалуйста, – на „конкурирующие“, ясно же!) партии и партийки? – Конечно! „Диктатура“ – нет! Простите, но это – лишь централизованное государственное руководство, действующее в интересах сохранения страны и народа, культуры и вектора собственного цивилизационного развития. Ах, вам и тут что-то не нравится? Ну, конечно же, – патерналисткое государство, а не „ночной сторож“! А вот нам, русским, не то, чтобы – не нравится, но не подходит ваше, западное (кстати, сверхбольшое и сверхбюрократическое) государство – Левиафан, как его называл кое-кто из ваших адептов! Нам также понятно, что врагам русской цивилизации так хочется, чтобы на удар вашего кистеня или кастета мы „отвечали“ ударом растопыренными пальцами, чтоб мы дрались между собой, укуривались, спивались, блудили… чтобы исчезли с лица Земли поскорее.

Что?! Ты, читатель, говоришь, что не из таких? Ну, тогда – давай „краба“ и читай дальше!

________________

Конечно же, молодёжи страны не хватило этого одного академического часа. Не хватило, чтобы „спустить пар“. Зато в большинстве случаев мотивацию и энергию молодых людей за этот час удалось направить в нужное, конструктивное русло. В результате страна без эксцессов и внутренней напряжённости людей вошла в мобилизационный режим (ещё раз, – уже в который – за этот бурный и тяжкий двадцатый век!). И… началась эпоха всеобщего творческого и трудового подъёма. Теоретически, во второй раз за историю СССР, но по своей сути, по содержанию, в первый. В первый, потому что не только внешняя и внутренняя обстановка в стране была иной. Но и задачи, которых предстояло достичь за пять лет, стали качественно иными. Не станем их перечислять – sapienti satis. Скажем только, что и социальная апатия, и пассивная (вместо необходимой активной!) поддержка народом правящего режима заметно снизились ещё до Правительственного заявления, сменившись затем на свою противоположность. Но гораздо сложнее обстояло, например, дело с уже давно культивировавшимися потребительскими тенденциями, с изживанием и заменой порождённого при Хрущёве вектора развития советского человека. Забегая вперёд, отметим: в целом, за пять лет, к 1993 году, не управились, но за семь лет – удалось вполне…

Ко времени знаменательных событий Андрей учился как раз в девятом классе. Увиденное и услышанное им 20 декабря привело юношу к окончательному решению: „Буду поступать в медицинский. Стану физиологом. Буду исследовать почему и как можно звуками так изуродовать человека. Раз можно искалечить, значит – можно и излечить! А, может, ещё удастся…“– Андрей даже наедине с собой постеснялся додумать мысль до конца: уж слишком смелой она была…

О том, почему мы назвали решение Андрея „окончательным“ – позже: в следующей главе мы расскажем о том, как он вообще пришёл к намерению стать исследователем в названном направлении. А теперь опишем вкратце, какие ещё события произошли до момента поступления Андрея Черкасова на лечебный факультет 1 Московского Ордена Ленина медицинского института им. И.М. Сеченова.

В следующем, 1988 году, как это следовало из прессы, органами государственной безопасности было разоблачено и арестовано большое число „агентов влияния“. Термин этот был новый, и люди пока ещё не понимали с достаточной чёткостью, что за ним кроется. Вскоре всё прояснилось: весь год и начало следующего проходили открытые судебные процессы. Приговоры были самыми разными: от высылки за границу с пожизненным лишением гражданства и права возвращения в СССР до… повешения. Да, 19 августа 1989 года были подвергнуты повешению несколько не слишком известных, но занимавших довольно высокие посты работников КПСС. Такой необычный и жестокий способ казни был введён в СССР ещё в 1986 году. Люди поудивлялись, поговорили и почти забыли об этом: приговоров, предусматривающих такое наказание, ещё несколько лет нигде не выносилось, принцип-то был справедливым: повешению подвергать только государственных преступников из числа высшего руководства страны, а также КПСС – начиная с секретарей обкомов. До августа 1989 года вновь введённый метод кары не применялся.

Проходившие процессы открывали всё новые и новые страницы истории войны. Той войны нового типа (информационно-психологической), о которой рассказывал старый советский разведчик в телевизионной передаче в декабре 1987 года. Сметливые догадывались, что давненько уже арестованных выпускали на суды (всегда – открытые) по какому-то, неизвестно кем разработанному плану. И это было действительно так: нельзя было допустить, чтобы в обществе, десятилетиями пребывавшему в комфорте, сытости и покое, погасла едва только разгоравшееся пламя понимания ответственности за страну, за её будущее. Понимание неустойчивости всего в постоянно меняющемся мире не имело права войти в привычку. В такую привычку, которая гасит зарождение любой творческой инициативу, притупляет чувство бдительности на фоне всеобщего благополучия, невозможности голода или безработицы.

Но сами процессы были исключительно честными, обвинения были ясными, чёткими и доказанными. Тщательно консультированные специально подготовленными психологами судьи ставили вопросы так, чтобы, находясь в рамках УПК, они  способствовали максимальному раскрытию всей неприглядной сущности личностей и деяний подсудимых. Было допущено участие иностранных журналистов. Но для этого немало пришлось потрудиться нашим разведчикам: к участию допускались лишь те иностранные журналисты, которые были известны своей честностью и неподкупностью.

Впрочем, на Западе от газет, чьи представители никак не могли попасть на суды в Москву, валом шли комментарии под заголовками: „Новый 1937-й в Москве“, „Тучи неосталинизма над Россией“ и далее, в том же духе. Однако ни статьи такого рода, ни блокирование целого ряда побывавших на процессах в Москве журналистов не смогли скрыть правду от тех людей во всём мире, кто хотел и был в состоянии воспринять правду. Во-первых, СССР запустил ряд специальный спутников для трансляции хода процессов. Синхронный перевод делался на шесть европейских языков (испанский, португальский, итальянский, немецкий, французский и английский). Во-вторых, Советский Союз начал выполнять своё обещание: по тем же спутникам шли передачи о том, как и за чей счёт организовывались порочившие СССР выступления прессы о процессах в Москве, как блокировались статьи и репортажи иностранных журналистов – свидетелей процессов. В-третьих, шли телепередачи, в которых эти иностранные журналисты давали интервью о процессах советскому телевидению. Наконец, было организовано распространение материалов о процессах тридцатых годов и, конечно же, старых кинохроник с участием таких участников тогдашних процессов, как Барбюс, Фейхтвангер.

В СССР были пущены в продажу книги с копиями документов о процессе М.Н.Тухачевского. Была во второй раз (с 1984 года) переиздана книга Лиона Фойхтвангера „Москва, 1937“. Ни у кого из граждан СССР не оставалось и доли сомнения в том, что ещё бы чуть, и агент германского генштаба маршал Тухачевский совершил бы кровавый военный переворот в СССР и сдал бы страну фашистской Германии… „Кстати, ох и неприятный же тип – этот Тухачевский, вместе с его польской фамилией и странно выпученными глазами“, – думалось многим. И вот – апофеоз судебных разоблачений: перед людьми с экранов предстали подловатого вида лысый тип с огромной „кляксой“ на лысине; довольно известный людям уроженец Ярославля, завербованный ЦРУ США почти четверть века назад, с недоброй бульдожьей мордой и неспокойным взглядом; какой-то грузин, кстати – бывший чекист – с повадками лакея и насквозь лживыми манерами и голосом; ещё несколько бывших чинов из министерств, ЦК КПСС и КГБ…

После этих процессов и приведения в исполнение смертного приговора несколько высших чиновников страны, членов ЦК, обкомов партии и сотрудников КГБ почему-то стали настаивать на своей отставке „по состоянию здоровья“. Ну, это обстоятельство никакого удивления в Пятом Главном управлении КГБ не вызвало; более того, – чего-то подобного именно от этих лиц и ожидали. А вот духовное очищение страны, её интеллектуальное развитие и, почему-то, развитие обществоведения пошли после этого семимильными шагами.

Примерно в то же время, кажется, в восемьдесят восьмом, произошло ещё два значимых для Андрея события. Во-первых, вернулся из полугодовой „стажировки“ в Великобритании  его старший друг – Ваня Черных. А потом, чуть ли не сразу, старшие Черкасовы дали своё согласие на полугодовое пребывание в их доме западногерманского юноши. Дело в том, что во второй половине восьмидесятых начала осуществляться программа „международного культурного обмена“ среди молодёжи. Организована она была по инициативе СССР. С советской стороны для полугодового пребывания за границей ребят отбирала специальная комиссия по никому неизвестным принципам. Но всякий раз получалось, что эти ребята непременно обладали следующими качествами: острой наблюдательностью, живоым интересом к окружающему, справедливостью, объективностью и умением рассказать о своих приключениях и переживаниях там, за границей. Ещё, почему-то, никогда не посылали ребят, не отличившихся своими успехами по всеми любимому „домоводству“. Ну, отчего это происходило, читатель, надеемся, догадается уже по прочтении начала следующей главы.

Возвратившись, ребята помногу раз рассказывали о своих впечатлениях. Их никто не принуждал к этому и никто (по крайней мере, явно) не контролировал. Правда, по возвращении их строго инструктировали: „Ни в коем случае не навязывать – прямо или косвенно – своих взглядов на западную жизнь, так как слушатели имеют право и должны сделать это самостоятельно“. Однако, не знаем почему, слушатели повсеместно приходили к очень схожим выводам: он начинали больше ценить свою защищённость, гарантии своего будущего в СССР, почему-то тяготели к книгам по истории и культуре своей родины (а новых, объективно написанных книг по истории и культуре отечества, стало издаваться великое множество) и в последующих беседах отвечали, когда их спрашивали, что нет, они не хотели бы навсегда поселиться на Западе.

Не знаем, что уж там рассказывали, вернувшись на родину, представители западной молодёжи после полугодового пребывания в СССР, но об одном случае рассказать попытаемся.

Долговязый, выше среднего роста Ханс-Юрген Неро, выпускник одной из школ Эссена, появился в доме Черкасовых ранним летом. То есть, примерно, месяца через два после возвращения из Лондона Ивана Черных. У Андрея как раз подходила к концу двухнедельная практика по школьному „политехническому образованию“. Он притащил домой с этой практики кучу радиодеталей, которые ему позволил взять мастер. Цель у Андрея была довольно интересная – создать музыкальный инструмент, который будет издаватьчистые, без высших гармоник, звуки. Вдруг он увидел в „большой комнате“ юношу, на год или два постарше его самого. Этот юноша сидел за столом и живо разговаривал с дедом по-немецки. Только у него было какое-то иное произношение – совсем не такое как у обоих Андреев Васильевичей. Папаня ещё не пришёл с работы, а мама, по всей видимости, пошла куда-то с Андрюшиной младшей сестрёнкой.

Андрей вошёл, сменил ботинки на тапочки, вошёл в комнату, бросив неодобрительный взгляд на грязные следы, оставленные повсюду тяжёлыми ботинками гостя („как он носит такие в жару?!“): только что закончился непродолжительный летний дождь, но во дворе-то у них – не асфальт, а земля. Дед заметил этот взгляд, гость – нет. Дедушка коротко пояснил Андрею по-русски:

– Это Ханс-Юрген из Эссена. Прибыл к нам по культурному обмену… Ты, Андрюша, пока потерпи. Грязь уберём, а гостя культуре обучим.

– Здравствуйте, Ханс-Юрген. Рад. Наконец-то и до меня добрался гость по линии культурного обмена. Вы… ты учишься в школе или студент? – произнёс Андрей на отличном немецком, с таким же, как у деда, баварским произношением.

– Оо! Здесь два человека отлично владеют немецким! Вы… ты что – учился в Баварии? – обрадовался немец. А я по-русскому совсем не очень хорошо разговаривать. Слов имею мало знать унд канн кайне комплициртэ зэтцэ рихьтихь конструирэн. – начал, было, по-русски и заканчивая по-немецки, ответил Ханс. – Да, как вас… тебя зовут, я не понял.

– Андрей, просто – Андрей. На будущий год кончаю школу, одиннадцатый класс.

– А меня зови просто Юрген. Так меня дома зовут. А школу я в этом году, только что закончил… Будешь учить меня русскому? Я собираюсь поступать в уни на русский факультет.

– Обязательно Юрген! Только…

– Пока чувствуй себя как дома, – перебил внука старший Черкасов, догадываясь, что именно хочет сказать внук, – А для этого тебе, Юрген, – дедушка поднялся, быстро прошёл в свою комнату, столь же быстро вернулся и протянул свёрток („Тапочки!“ –длогадался Андрей) немецкому гостю, – Вот такая вещь: у русских не принято тащить в дом грязь с улицы.

Гость коротко поблагодарил и принялся с недоумением раскрывать свёрток: „Что это – тапочки“,– догадался гость, – „У них тут везде дикая грязь! Вот и во дворе – земля вместо асфальта. Ну, дикари!“ Дедушка, тем временем, принёс ведро с водой и тряпкой, швабру и принялся подтирать пол. Шваброй не везде получалось. Тогда дедушка, тихонько кряхтя, приседал на корточки и продолжал работу. Андрей, едва увидев ведро, кинулся к деду, желая сделать эту необходимую грязную работу. Но дед коротко бросил:

– Не сметь! Следи за его реакцией… как я тебя учил.

Психомоторные реакции гостя не понравились Андрею: он смотрел на усилия пожилого человека равнодушно, хотя работа старика и была вызвана его – гостя неопрятностью; гость не спешил переобуться, а слегка ухмылялся, видя, что работа поломойки даётся пожилому человеку нелегко. Андрей поймал себя на том, что постепенно проникается неприязнью к немцу. „Стоп!“ – остановил он себя, – „Неприязни быть не должно! Нам жить вместе целых шесть месяцев… В конце-концов, Бимаря-то я воспитал. Неужели человека не научу понимать, что правильно, что – не допустимо?!“

– Вот, Юрген, –как можно приветливее произнёс Андрей, – Давай твой ботинки. Я их помою – как гостю, на первый раз. Пойдём, покажу, где раздеваться, где переобуваться, где мыться – по утрам и вечерам. Пойдём! Будешь начинать жить по-русски, а не только по-русски разговаривать.

Последнюю фразу он произнёс дважды: во второй раз – по-русски. Юрген повиновался, хотя и нехотя. Андрей отчётливо угадал по его лицу мысли молодого немца: „Придётся привыкать. Я здесь – надолго. Русский освоить надо, а скандалы пока не нужны“.

Так началось знакомство двух юношей: одного – насквозь пропитанного справедливостью, уважением и любовью к труду, пытливостью и миролюбием, и второго – привыкшего „брать от жизни всё“, ничего не давая взамен, не любившего „чёрной“ работы, эгоистичного сверх всякой меры (по нашим понятиям) или чуть-чуть эгоцентричного (по понятиям Запада), сына небедного предпринимателя.

________________

За шесть месяцев тесного контакта молодого западного немца с русской семьёй произошло многое. Конечно, изменить личность человека за такой срок невозможно, но во взглядах, в мировоззрении немца произошли серьёзные подвижки. При этом – к лучшему. С детства ему внушалось (отцом – предпринимателем и дедом – бывшим эсэсманом) отношение к русским, как представителям неполноценной расы, которые лишь благодаря проклятым морозам и грязи России не стали ещё в сорок первом их слугами и рабами. Так же с детства ему внушалось уважение и даже преклонение перед американцами (дед, правда, в таком воспитании не участвовал), а здесь – здесь над американцами посмеивались за их тупость, не уважали их, но тут же и жалели, ибо тупость их проистекала не от природы, а прививалась всей системой воспитания и образования. Ханс-Юрген вначале с удивлением, а потом и с уважением видел, что ещё не окончивший школу Андрей (хотя и проучившийся те же десять лет, что и немец) гораздо более образован. Быстрее его соображает. В дискуссиях, ставших к середине срока пребывания в России почти бесконечными, неизменно побеждает. Умеет спорить, спокойно и до конца выслушав противника, а потом так же спокойно выдвинуть такие доводы в пользу своей позиции, что остаётся только молчать. Молчать и соглашаться – если не хочешь выглядеть полным ослом.

Юрген почти сразу, в первый же день узнал, что отец его русского сверстника – офицер и самый большой военный начальник в городе. Уважение к военным молодому немцу также было привито с детства. Но здесь он увидел, что этот русский старший офицер – ещё и высоко культурный человек, у которого многому можно поучиться. Мать же Андрея – вообще личность сверхкультурная: оказывается, она не только с отличием закончила консерваторию, но и побеждала на международных конкурсах. Нет, немец не любил и не понимал классической музыки. Но здесь этой „устаревшей“ и „занудливой“ классикой было заполнено всё – дом, где он теперь жил, радио, телевидение. Правда, как выяснилось, всё же значительная часть этой классики оказалась также русской. Ну, ещё очень часто исполняли русские народные мелодии.

Вначале всё это вызывало у немца непонимание и неприятие. Он, воспитанный на „роках“ и „попах“ специально написанных для оболванивания молодёжи, поначалу сильно тосковал по этой „музыке“. Но здесь её не было вообще! Как-то, на третий месяц, Андрей, договорившись с преподавательницей домоводства, пригласил Юргена в субботу на занятия. Их темой были как раз анализ и разъяснения причин вредности для детей и молодёжи разработанных в США „музыкальных“ композиций и ритмов. Юрген ещё не успел овладеть русским в достаточной степени, но учительница позволила переводить немцу её пояснения. Юрген воспринимал всё это с недоверием и даже раздражением. Но потом были опыты… А завершилось всё прослушиванием примеров того, что на уроке именовали „вредной для развития и здоровья, угнетающей волю и мораль звуковыми комбинациями“. И, что было самым для немца удивительным, лишь в первую минуту демонстрации учительницей этих „звуковых комбинаций“ он испытал нечто вроде восторга. А потом, чем далее – тем более, он чувствовал себя всё более дискомфортно. Дискомфортно в этой, ранее такой привычной для него звуковой среде! При тех или иных переходах „звуковой композиции“ в голову лезли пояснения учительницы, добросовестно переведённые Андреем. Вспоминался опыт с усыханием растения и варкой яйца „тяжёлым роком“ в специальном звукоизолирующем, но прозрачном боксе… А потом была просьба соучеников Андрея – дать им отдохнуть в звуках „нормальной музыки“. И здесь, слушая Баха, Юрген, наконец, осознал, что всё, что говорилось в этой школе на этом уроке – верно. А к концу своего пребывания немецкий юноша уже сам просил своих русских хозяев дать послушать „что-нибудь из Моцарта или… этого…, ну, Вивальди“.

На пятом месяце, на параде, посвящённом 71-й годовщине Великой Октябрьской социалистической революции Ханс-Юрген с удивлением увидел на трибуне деда Андрея. Тот стоял в форме советского полковника, весь в орденах и со знаками различия Героя Советского Союза. В тот же день, вечером Юрген, уже научившись уважению к членам этой семьи, с непривычной для себя несмелостью попросил Андрея Васильевича рассказать, кем же он был во время войны. Ответ потряс молодого немца. Весь последний месяц Юрген донимал старшего Черкасова просьбами рассказать „о той войне“. И эти рассказы как раз и стали тем последним камнем, который не только полностью изменил здание мировоззрения молодого немца, но и перевернул все его прежние представления о Второй мировой…

Прощался гость со своими хозяевами уже совсем по-русски: и с посиделками „на дорогу“, и с объятьями, и с трёхкратными поцелуями (почему-то – только с Андреем Васильевичем старшим), и уже на очень приличном русском языке.

Вернувшись, Ханс-Юрген, как и мечтал, с лёгкостью поступил „на русский факультет“, но через полтора семестра был изгнан из университета… Если говорить кратко, то причиной изгнания послужили его многократные рассказы о жизни в СССР. Эти рассказы каждый раз завершались горячими спорами, но… живя у Черкасовых, Юрген научился многому, в том числе – и умению аргументированно спорить. Так что, победителем в таких спорах непременно бы выходил Юрген… если бы его кое-кто не освистывал и не прерывал. А в начале 1990 года Юрген, отправившись в западный Берлин, якобы к родственникам (которые там у него и вправду были), сумел перебраться в Восточный Берлин и там обратиться в Советское Посольство на улице „Под липами“ (Унтер ден Линден). Там он рассказал свою историю, не забыв упомянуть о заслугах Черкасова старшего и своём пребывании у него. На вопрос о том, почему бы ему – немцу – не поселиться в ГДР, Ханс-Юрген, основательно подумав, твёрдо ответил, что хотел бы, если это возможно, получить политическое убежище именно в СССР и что „он постарается и сумеет принести советскому народу пользу“. Просьба Ханса-Юргена Неро была удовлетворена.

А что же наш главный герой – Андрей Васильевич Черкасов младший? В июле 1990 года он сдал вступительный экзамен, как и планировал, в „Первый Московский мед“, а весь август провёл у родителей. Узнав о суровом приговоре и казни членов „пятой колонны“, Андрей заявил своим старшим:

– Ну, и что, что сурово?! Собаке… нет, не надо собачек обижать! Гадинам – гадючья смерть! Эх… если бы и Хрущёва в своё время – туда же…

Родители и дедушка Андрея переглянулись. А юноша увидел, что на лице старого разведчика прямо-таки написано: „А! Что я вам говорил?! Правильный парень вырос!“ Поэтому младший Черкасов продолжил:

– А что?! Сталин же говорил, что к середине шестидесятых Союз выйдет на первое место в мире по всем показателям!

– Было такое, Андрюша. Примерно так Сталин и планировал. И мы бы добились этого, если бы… Ну, сам теперь понимаешь, что! – резюмировал Черкасов старший.

В последних числах августа студент Черкасов уехал в Москву к месту учёбы.

________________

Музыка.

Как уже сказано, Андрей с самого раннего детства (и даже – до своего рождения) рос необычайно чувствительным к музыке. Он почти постоянно пребывал в доброй музыкальной среде (как до рождения, так и после). У него был абсолютный слух. С четырёх лет он развивал свои музыкальные качества, обучаясь игре на скрипке. А ведь скрипка – это не какая-нибудь балалайка или гитара: её гриф не разделён на лады, и нужная высота звука обусловливается лишь точным расположением пальца, прижимающего струну к грифу. Он почти с самого начала обучения с удовольствием начал сольфеджировать, то есть своим детским голоском воспроизводить звуки, соответствующие той или иной ноте или мгновенно пропевать названия услышанных им звуков. Учебник гармонии начал читать лет с шести или семи – едва научился бегло читать сложные тексты. Но не его музыкальные способности и не занятия музыкой по программе музыкальной школы пробудили  в юноше настоящий интерес к гармонически упорядоченным звукам. Тот интерес, который сделал из Андрея впоследствии учёным, исследовавшим механизмы воздействия звуков и ритмов на психику человека, и приведший его затем к открытию и ряду серьёзных изобретений.

И не наблюдения за собакой, за изменением поведения Бимки под воздействием музыки послужили первотолчком, который зародил в юноше научный интерес к звукам. Хотя он мгновенно подметил, что собачка впадает в печаль, когда слышит мелодии, написанные в минорном ладе. И, наоборот, пёсик приободрялся, становился активным, когда слышал музыку, сочинённую в мажорном ладе. Пусть бы она даже была не бравурной, а очень спокойной. Ещё шестилетним мальчонкой он спорил со своей мамой, утверждая, что то или иное произведение, исполняемое духовым оркестром, написано в миноре, а совсем не в мажоре. Мама урезонивала ученика-сына очень просто.

– Хорошо! Давай просольфеджируем: я тебе буду наигрывать основную тему, а ты запишешь нотки! – предлагала она.

Предлагала и всякий раз оказывалась права. Но почему же общее впечатление остаётся как от минорных пьес?! От любых, исполняемых духовым оркестром.  Нет, и не такое интересное обстоятельство пробудило в мальчике научный интерес к музыке. Этот интерес развился, как-то постепенно, очень плавно, на уроках. Да, на уроках „домоводства“ в обычной советской одиннадцатилетней „средней школе с начальным политехническим образованием“. Только, это было совсем не то „домоводство“, которое преподавалось девочкам женских школ в сталинские времена.

Теперь главным в этой дисциплине стали не основы ведения домашнего, семейного хозяйства, хотя и они преподавались. Со второй половины восьмидесятых годов эта вновь введённая дисциплина (так же, как и „возврат“ к одиннадцатилетнему обучению) содержала весьма обширную сферу знаний. Сюда входило и воспитание будущих Мужчин и Женщин – Отцов и Матерей (разумеется – без каких-либо намёков на „секс-просвещение“), и наука строить прочные семейные отношения, и сложный вопрос о правильных (полезных и для участников, и для общества) взаитмоотношениях между старшими и младшими. Именно к „домоводству“ прибавили факультатив. Тот факультатив, вести который было доверено специально подготовленным психологам и строго подобранным православным священникам.

Но самым важным, что получала молодёжь в результате освоения названной дисциплины, были (и успешно прививались) навыки логико-синтетиченского мышления и умение распознавать опасности. Среди опасностей особо и отдельно рассматривался вопрос манипулиррования личностью человека. Научившись распознавать опасности, опасности самого разного вида и происхождения (как внутрисемейные и социальные, так и исходящие извне страны), юноши и девушки постепенно становились способными и противостоять им, не допускать их разрушительного развития. Разумеется, пока что – в начальной, самой элементарной степени. И ещё: молодёжь росла активной и социально ответственной.

Новой дисциплине в программе было уделено много часов: по 3 часа из тех 12 каждую неделю (два учебных дня), что были выделены для „начального политехнического образования“. Поэтому нашлось время почти для всего: и для семинаров по вопросам телегонии или пьянства (которое в „допетровской Руси“ наказывалось тюрьмой и огромным штрафом), и о губительных последствиях табачного дыма для будущего потомства курящих девушек, и для просмотра интереснейших фильмов, и для наглядного разоблачения того вреда, который несёт распространённые на Западе рок и прочая деструктивная „музыка“. Это иллюстрировалось специальными опытами. Кроме того, молодёжи давали послушать – якобы в целях наглядности – некоторые из этих произведений западного „искусства“, специально сконструированных для порабощения и морального разложения неокрепших молодых душ. Только, такого рода слушания проводились в специальных звукоизолированных помещениях – громкость устанавливалась почти такой, как на концертах западных „рок-звёзд“. Кроме того, тексты были старательно переведены на родной язык учащихся – на русский. После таких „прослушиваний“ примерно две трети школьников приобретали стойкий иммунитет к звуковому яду. И это станет читателю тем более понятным, что якобы для возможности сравнения при таких прослушиваниях всегда присутствовало одно – два из завораживающих произведений Моцарта или духовно возвышающих – Баха.

Нередко случалось, что особенно чуткие к музыке подростки в ходе или после таких „наглядных примеров“ просили учителей включить запись кого-либо из классиков. Но учителя имели строгую инструкцию: не прерывать „примеров наглядности“ вреда, но всякий раз разрешать слушать на больших переменах либо специально подобранную в Москве (составителями программы „домоводства“) классическую музыку, либо столь же специально (и интуитивно) отобранных старых произведений русской (народной или классической) музыки. Таких, которые по мнению составителей музыкальной части программы „домоводства“ отражали „мощь русского духа“, „пробуждали патриотизм“ или были „особенно мелодичны“.

В общем, после подобных музыкальных больших перемен, дети отправлялись к своим педагогам по „политехническому образованию“ не только с головами, наполненными серьёзными мыслями, но и довольно-таки воодушевлёнными, настроенными на труд. Андрей ещё в самом начале своего обучения в девятом классе добился перевода из „отделения операторов ЭВМ“ в „отделение ремонтников радиоэлектронной аппаратуры“. Вы спросите: почему? Да, просто, именно тогда юноша решил, что станет учёным, который изучит, докопается до первопричин таких воздействий разной музыки на человека. Ну, это сказано на языке юноши, который даже ещё не закончил средней школы. На языке науки это называлось бы исследованием механизмов воздействия звуковых колебаний различной частоты и ритмичности на живые организмы и человека.

________________

Музыка - 2.

Как мы рассказали в предыдущей главе, ещё осенью восемьдесят восьмого, Андрей приступил к конструированию и постройке особого электронного музыкального инструмента. Он должен был издавать только чистые звуки. Если, скажем, звук ля первой октавы имеет частоту 440 Герц, то звук именно этой частоты должен появляться при нажатии соответствующей кнопки. Никаких гармоник (обертонов)! Работа затянулась: и заботы о госте из ФРГ занимали много места, и было очень трудно добиться нужных частот. Попробуем пояснить, почему.

Частоту ноты ля – шестой ноты первой октавы – мы уже назвали. Но ведь все остальные ноты той же октавы имели дробную частоту колебаний! Например, до (первая ступень) – 261,63 Герца; ре (вторая ступень) –293,67 Герца, а си (седьмая ступень, следующая после ля с его 440 Герцами) – 493,88 Герца.

Но почему?! Почему из бесконечного непрерывного множества звуковых колебаний европейская музыка исторически отобрала лишь некоторые? Причём, такие „неудобные“! Почему большинство народов Востока, впрочем, и некоторых западных (вроде кельтов, шотландцев). Строили свои мелодии, песни, основываясь на пентатонике – на пяти основных тонах? При этом их пентатоника была ангемитонной (без полутонов). В сущности „китайскую музыку“ может воспроизвести любой, нажимая только чёрные клавиши рояля или аккордеона. А, вот, к примеру, многие (но не все) народы Европы, а до них – русский народ использовал диатонику – то есть те семь основных нот, что соответствуют белым клавишам пианино. В чём тут дело? Выходило, что ничего объяснить не удастся, если не прибегать к знаниям из области психологии. Ведь психология не только разных рас, но и разных исторически сложившихся народов различна. Те же китайцы, когда слушают выдающуюся русскую или европейскую музыку вызывающую восторг (до мурашек по коже),– они не испытывают ничего. Да, они и не понимают и не любят её! А японцы, казалось бы, – народ, весьма близкий к китайским народностям, обожают и понимают европейскую музыку. Больше других – Баха, Чайковского, Моцарта.

И не только психология у разных рас и народов различна! Например, Андрей затруднился бы назвать хотя бы одного значительного композитора английского происхождения. Именно, англичанина по своему происхождению, а вовсе не гражданина Великобритании. И дело тут совсем не в численности народа. Норвежцев, например, или финнов на добрый порядок меньше, а и у них есть по одному выдающемуся композитору: Григ и Сибелиус, соответственно. Да, недаром говорят, что „англичанам медведь на ухо наступил“… А голосовой аппарат?! Послушайте как плоско, как бы – приплюснуто звучат голоса тех, кто профессионально занимается пением из числа китайцев. Разве можно сравнить это с самодеятельными певцами из Италии, не говоря уже о таких наших изначальных самоучках как Фёдор Шаляпин или киноактриса Екатерина Савинова?! Но японцы… посмотрите, какие у них встречаются голоса – не хуже, чем при итальянской постановке!

Андрей был уверен, хотя и не сумел бы этого доказать, что именно относительная ограниченность развитости слуха у большинства людей обусловила создание в Европе так называемого равномерно темперированного строя. Это такой строй, в котором каждая октава делится на математически равные интервалы и содержит двенадцать полутонов. Этот строй стал господствовать в профессиональной музыке с XVIII века. Основная заслуга в этом принадлежит Й.-С.Баху, создавшему хорошо продуманный сборник произведений (нотный двухтомник) – „Хорошо темперированный клавир“. В нём 48 произведений, потому что они были написаны на „…все тона и полутона,касающиеся как терций мажорных, так и терций минорных“. Так это значится в заголовке, написанном рукой Баха.

Но не потому ли это пришлось сделать Баху, чтобы музыка, написанная профессионалами была доступной обычным людям – не музыкантам, не композиторам с абсолютным слухом?! Известно ведь, что все известные композиторы имели и имеют абсолютный слух. Есть одно единственное исключение – Рихард Вагнер, у которого бы хороший музыкальный слух, но отнюдь не абсолютный. Кстати, Андрею с детства не нравились произведения Вагнера: его душе, его слуху в них чего-то не хватало. Более того, у него и с матерью порой возникали споры. Разучив то или иное произведение, он начинал его „улучшать“ – брал определённые звуки на 1/8 тона выше или же на 1/4 тона ниже, чем следовало играть по нотам. Все скрипачи имеют превосходный музыкальный слух. Это необходимо, но слух абсолютный им вовсе не обязателен, как он необходим композиторам. Поэтому мама всегда улавливала „фальшь“ сына и говорила мальчику об этом. Андрюша же возражал:

– Но, мама, так ведь лучше! Ведь гармоничнее – неужели ты не слышишь.

Молодой женщине оставалось только промолчать: она действительно не слышала гармонии, а только – фальшь! Как-то раз ей удалось показать сына одному известному музыканту, давшему всего один концерт в их небольшом городе. Мать попросила музыканта послушать сына. Органист ещё во время концерта обратил внимание на мальчонку в первом ряду, который слушал его с выражением восторга на лице. Поэтому он согласился немного послушать мальчика.

Скрипка – знаменитая семейная реликвия „из Кремоны“– была при нём. Поэтому восьмилетний Андрюша незамедлительно исполнил пару любимых им вещей, а потом, глянув искоса на мать, сказал знаменитому Гарри Гродбергу:

– Вы знаете, я иногда играю эту вещь не так, – я покажу. Мне кажется, так лучше, правильнее.

Знаменитый музыкант внимательно выслушал новое исполнение уже сыгранной Андрюшей вещи, помолчал с минуту, а потом сказал с доброй улыбкой и почти шёпотом:

– Знаешь, Андрейка, мне тоже иногда хочется на восьмушку или на четвертинку поправить композитора, но… понимаешь… Люди-то воспринимают это как ошибку. – потом, ещё чуть помолчав, прибавил, – А у тебя – абсолютнейший слух парень; я ещё такого не встречал…

– Знаю, – ответил мальчик.

И вот это самое качество, необходимое композитору и порой мешающее исполнителю, должно было помочь Андрею в исследовательской работе. Впрочем, оно помогло гораздо раньше – при настройке его самодельного электронного „фортепиано без обертонов“. Мастер „производственного обучения“, преподававший в его классе предмет „поиск неисправностей и настройка радиоэлектронной аппаратуры“, заявил Андрею, что без специальных приборов ничего не выйдет. Андрей промолчал, едва заметно ухмыльнувшись. И, конечно же, наладка ему удалась: его слух заменил звуковой генератор вместе с осциллографом. Но каково же было его изумление и огорчение, когда юноша попытался сыграть несколько простых, но всегда нравившихся ему пьес…

Они, что называется, не звучали! Нет, не подумайте, что настройка инструмента оказалась неверной: как вскоре выяснилось на одном из уроков „производственного обучения“, настройка не получилась бы более точной даже с приборами. Более того, мастеру и многим одноклассникам понравился и инструмент (его „очень чистый“ звук), и исполнение. Лишь тогда Андрей догадался, что для него вся прелесть музыки, исполняемой на реальных музыкальных инструментах, в „богатстве обертонов“, то есть, – в наличии многочисленных гармоник. Более того, юноша сообразил, что именно комбинации этих гармоник, их сложное наслоение друг на друга и позволяют достичь того или иного психологического восприятия. И вполне вероятно, что те же наслоения и интерференция гармоник допускают композиторам вводить в произведение диссонирующие, не согласующиеся гармонически звуки, и… примиряться с тем, что музыку приходится писать в рамках только полутонового звукового ряда – без „четверть-тонов“ и „восьмушек тонов“.

И именно наличию богатого спектра таких гармоник обязаны своей славой знаменитые скрипки мастеров из Кремоны: Николо Амати, Антонио Страдивари, Андреа Гварнери и Джузеппе Гварнери. Андрей вспомнил увиденный в прошлом году увлёкший его фильм „Визит к минотавру“ по произведению замечательных советских писателей – „детективщиков“ братьев Вайнеров.

Тем не менее, к началу выпускного одиннадцатого класса Андрей окончательно запутался в своих догадках, предположениях и… в планах на будущее. Мать, памятуя совет Гарри Гродберга, настаивала на том, чтобы юноша поступал в консерваторию. Муж и свёкор урезонивали её, утверждая, что юноша сам должен выбрать свой жизненный путь.

– У него уже есть развитое чувство ответственности и воля, – утверждал муж.

– Не переживай дочка, – говорил свёкор невестке, – Парень всё равно поступит по-своему. И всё равно останется при музыке: ты посмотри, какие штуки для изучения музыки он уже придумал. А сколько ещё сможет сделать! Пусть будет учёным, если захочет…– уверен, что он сможет.

К концу второй четверти Андрей решился: надо написать основное из того, что он знает о музыке и составить план – что нужно и что возможно изучить. На зимних каникулах такого рода „диссертация“ была готова. Мы видим и в преамбуле, и в самом плане множество недостатков: профессиональный, хорошо подготовленный учёный сделал бы подобный набросок совершенно иначе. Тем не менее, приведём его здесь без кавычек, но с некоторыми сокращениями.

________________

План. Что известно и что я хочу изучить о влиянии музыки на живых существ.

Музыка – это определённым образом а) упорядоченные звуковые колебания, которые сменяют друг друга б) в определённой последовательности и в) подчинены определённому ритму.

Родоначальником изучения музыки на человека был ученик Сеченова физиолог Тарханов (статья „О влиянии музыки на человеческий организм“, 1893 год).

Музыка (в том смысле, как я написал выше в определении) может быть полезной и вредной.

Тарханов показал, что только гармоничная музыка (консонансы, а не диссонансы!) положительно влияет на работу сердечно-сосудистой, дыхательной, пищеварительной систем (о влиянии на центральную нервную систему или не писал, или я пока не нашёл – буду изучать!). Важно: Тарханов установил, что влияет не только музыка извне, но даже если она лишь звучит внутри, если человек поёт „про себя“.

Мишель Одэн и Андрэ Бертэн установили, что классическая музыка положительно воздействует не только на мать, но и на ещё не рождённого ребёнка. (Почему? Ребёнок же лежит в особой воде, что вокруг него – он слышать не может или слышит? – Надо изучать!). Советский учёный-педиатр Лазарев, выяснил, что классическая музыка (основанная на „Хорошо темперированном клавире“ Баха) хорошо влияет на формирование костей скелета ещё не родившегося ребёнка. (Важно: изучить причины, определить наилучшую и самую вредную звуковую среду для формирования ещё не родившихся детей).

Исследователь из США роберт Шоффлер определил, что с лечебной целью, для ускорения выздоровления от болезней надо слушать все симфонии Чайковского, увертюры Моцарта, „Лесного царя“ Шуберта, оду „К радости“ из 9-й симфонии Бетховена.

В школе мы изучали, что музыка влияет и на растения, у которых нет органа слуха. Например, от музыки Моцарта и Баха помидоры растут быстрее, а от тяжёлого (и всех других видов) рока они даже засыхают. А вот бактерии, которые вызывают болезни, наоборот, прекрасно размножаются под звуки рока.

Советские исследователи из Самарканда определили, что важны не только композитор (жанр, лад, ритм, стиль), но и инструмент, на котором играют музыку (обертоны = гармоники? – надо изучить влияние звуков без гармоник и отдельно – самих гармоник). Например, звуки флейты-пикколо и кларнета улучшают кровообращение.

Установлено (французскими учёными), что негромкая и медленная мелодия струнных инструментов снижает кровяное давление.

При разных болезнях лечебной бывает разная музыка. Например, алкоголикам следует прописывать (как лекарство) слушать „Дафниса и Хлою“ Равеля, а Шизофреникам – музыку Генделя.

Известно, что люди разных рас и народов тяготеют к различным ладам, различному строю музыки. Так, почти все европейские народы и большинство народов европейской части СССР тяготеют к диатонике, двенадцати полутонам и равномерно темперированному строю (который состоит из повторяющихся фрагментов из 12 тонов, а каждый из этих интервалов = октав разделён на математически равные интервалы). Многое народы Востока тяготеют к музыке, построенной лишь на 5 тонах (пример – пентатоника китайцев). А, вот, негры Африки и в своей речи, и в песнях используют непрерывный ряд частот звуковых колебаний – то есть, они различают не только полутоны, но четверть-тоны, и 1/8-тонов, и 1/16… В общем – весь ряд звуковых частот,– сплошь. Профессиональной музыки (написанной композиторами) у негров нет, зато  их шаманы широко используют ритмы барабанов (их применяют даже для наказания – определёнными ритмами барабанов можно остановить работу сердца). (Почему так происходит – неизвестно: инфразвуки? Только ритм? – Надо изучать).

Но также хорошо известно, что определённая последовательность звуков определённой частоты может оказывать очень сильное впечатление на вообще всех людей (например, фригийский оборот, он же – дорийский). Причины этого неизвестны.

ГЛАВНОЕ: музыка бывает полезной или вредной. Как это происходит в деталях, почему – пока не изучено.

Хорошо известно, что наркомания на Западе распространилась только после развития и массового распространения в этих странах различных видов рока. Также известно (и мы изучали это в школе), что развитие рока связано с распространением на Западе сатанинской религии. Например, сатанистами являются масоны: хотя они и уверяют всех нас, что верят в Бога, но их божеством является Бафомет – другое название сатаны или антихриста. Великий германский психолог Фромм связывал всё это с развитием „деструктивности человеческой психики“ (у него даже есть и книга с таким названием). Для примера он описывал деструктивность (разрушительность и разрушенность) психики людей разных народов; особенно, на примере американцев США, евреев (думаю, верить ему можно, потому что он и сам был по происхождению евреем). Так что, не случайны названия рок-ансамблей, такие как „Звери“, „Машина убийства Иисуса“, „Гниющий Христос“, „Катафалк“.

В роке важно всё – строго продуманный ритм, разрушительная для психики последовательность звуков, громкость, тупые (всё время повторяющиеся), бранные или недобрые слова, сочетание со вспышками света, и совместность пребывания людей.

В школе мы изучали, что механизмы вредного воздействия рока не просто хорошо изучены на Западе, но что они специально придуманы для разрушения психики людей и превращения их в развратных подобий животных. В новой книжке для внеклассного чтения „Комитет Трёхсот“ (её написал английский разведчик Колеман, всю жизнь проживший в Канаде и разведывательно  работавший по линии США) сказано, что для разработки такой вредной музыки привлекали самых знаменитых психологов (например, Теодора Адорно). А исполнителей такого рока – если они кочевряжились – просто убивали и заменяли двойниками (например, в группе „Битлз“ был убит и заменён двойником Мак-Картни: нам показывали обложку грампластинки, где двойник Мак-Картни идёт не в ногу с остальными и босиком).

С помощью этого рока достигается изменённое сознание человека, в котором он становится очень податливым к любым внушениям. Кроме того, в мозге человека при этом выделяются внутренние „опиоидные вещества“ (это мы не проходили, я сам читал в „Науке и жизни“– у дедуси есть). Так что, рок – эта разрушительная музыка, и сама может вызывать у человека психическую зависимость, и поощряет развитие наркоманий (потому что в самом организме выделяется много эндорфинов и потому, что другим путём – кроме рока – такого же душевного состояния, самочувствия можно достичь только с помощью наркотиков).

Хочу изучить:

Как именно, почему, посредством чего звуки влияют на живые объекты: а) на человека и животных; б) на растения…

На этом мы прерываем цитирование „плана“ юноши. Дальше шли столь же непрофессионально сформулированные предложения (скорее – предположения), в каких направлениях ему хотелось бы вести исследования и как он намерен это сделать. Однако, при всём непрофессионализме, сделано это было последовательно и почти исчерпывающе. Во всяком случае, читатель уже может понять, что же именно занимало юношу, в каком направлении он думал, и насколько его замыслы согласовывались, во-первых, с моралью, во-вторых, с интересами духовного и душевного здоровья его соотечественников и развития страны в целом. А незрелость его „плана“, шероховатости, некоторую наивность – всё это нетрудно объяснить семнадцатилетним возрастом их автора, ещё даже не закончившего средней школы.

В дополнение к сказанному, пожалуй, будет не лишённым интереса прочесть избранные выдержки из дневника, который Андрюша вёл лет с двенадцати и который практически целиком так или иначе был связан с музыкой.

________________

Из „музыкального“ дневника Андрея.

Надпись на титульной странице:

„Музыка – это откровение более высокое, чем мудрость и философия.

Музыка должна высекать огонь из сердец людей.

Людвиг ванн Бетховен“.

18/X-86г. Сегодня на уроке домоводства Роза Никитична сказала, что та „популярная музыка“ (сокращённо она её так некрасиво назвала – „поп-музыкой“) специально распространяется, чтобы отучать молодёжь думать! Похоже на рабство какое-то. Я не поверил, Витька тоже сомневался и Светка. Кто хотел – тому дали решить задачки. Р.Н. стояла с секундомером (какая она всё ж строгая!). Витька решил быстрее всех, я – второй. Потом нас повели в „музыкальную шкатулку“. Это был кошмар. Я зажимал уши, но Розочка велела сидеть, слушать и пытаться понять… А чего тут понимать?! После конца этой пытки (не я один так думал) попросил у Розочки Никитичны включить, если есть вторую часть 21-го концерта Моцарта. Запрретила! Потом все поняли – почему. Ещё раз дали решать задачку – очень похожую на ту, что перед „музыкальной шкатулкой“ с этим пыточным американским роком (не, Розочка сказала – какой-то „Тяжёлый металл“). ВСЕ сидели над задачкой дольше – кто в полтора раза, кто вдвое! Я был последним, кто решил, а Витюха – третьим от конца. А быстрее всех решили Светка и Федюнчик. Роза сказала – сделали одновременно, в полтора раза медленнее, чем ту первую задачку! Тут Розочка и говорит, ласково так: „Ну, нашим музыкантам теперь решать, что слушать. Предлагайте, ребята – ты, Черкасов!“ Я повторил своё предложение. Тут все зашумели: а почему этому „отстающему такое предпочтение; вон, Федя Зайцев пусть решает – он же быстрее всех решил“. Наша строгая Розочка сказала: „Нет. Объясню позже! Давай теперь ты, Ермолаев, предлагай!“, Ну, Витюха меня поддержал. Мы сидели и пол-урока слушали Моцарта. Вторую его вещь выбрал Витюха Ермолаев – фантазию ре-минор, № 397 (мож, потому, что сам её разучивал в музыкалке на ф-но?). И тут сразу, не дали даже короткой переменки, Розочка дала решить третью задачку (где она их берёт – у математика нашего, что ли?). И я был первым, Витька – вторым. Я РЕШИЛ ДАЖЕ БЫСТРЕЕ, ЧЕМ В ПЕРВЫЙ РАЗ! Роза говорит – все задачки совершенно одинаковой сложности. Вот и думайте теперь, наши лишённые музыкального слуха Светочка и Федя! Ведь даже на вас эта американская гадость влияет!

Примечание, без даты (написано другим цветом, внизу, в левом углу): Выходит, влияет НЕ ТОЛЬКО через слух! А черезо что ещё?! Что – как резонаторы мы какие, что ли?

26/Х-86г. Весь день проводил опыты над Бимкой. Он уже здорово подрос. Уже слушается. Он любит меня – это точно. Я выпросил у Розы Никитичны – на один день – записи этих американских роков. Ещё тогда, восемь дней назад просил. Но она сказала, что сама не может решить этот вопрос. Откуда-то обо всём узнали папа и дедуся. Видимо – поддержали меня, а то и – поручились, что я ни на что плохое не использую (может, о копировании записи был разговор?!). Главное другое: Бимка сначала навострил уши от рока, потом стал бегать по двору. Я посадил его на цепь, чтоб не мешал опыт проводить. Оказалось, что вовремя! Тут кто-то к нам во двор заглянул. Бимка прямо взвился, шерсть дыбом, глаза кровью налились, лаял так, что даже мне страшно стало. А я, по правде, растерялся, что не помню даже, не рассмотрел, кто к нам заходил. Причина понятна – эта американская якобы музыка. Выключил. Стал на скрипочке играть 3-й концерт Вивальди (Бим от него густит). Пёсик повернулся весь ко мне. Шёрстка ещё страшно торчит там, за головой, но уже спокойнее, а потом улёгся, уши – торчком, всё внимание – на меня, на то, как и что я играю. А потом стал мне подвывать. Тихонько так и хвостиком шевелит. Прямо – в такт! Успокоился совсем и очень добрый такой у него взгляд. А потом я опять рок включил. Результат – такой же, как уже был! А Вивальди на этот раз долго не помогал. Тогда я поставил кассету с фа-минорной прелюдией Баха. Вышло – вроде как в первый раз от 3-го концерта Антонио Вивальди! Дал Бимарю часок отдохнуть, побегать во дворе. Потом стал пробовать на собачке разные лады и обороты. Весь день занимался, даже не обедал (но Бимушку покормил, моего миленького!). Бимарь, как и я, очень любит фригийский оборот. А после маршевой музыки он с охотой выполнял команды, которые мы разучивали с тренером в собачатнике. Теперь всегда буду только под марши повторять с ним упражнения.

Примечание, без даты: Пётр Степаныч удивился, что Бим так быстро осваивает программу. Я ему рассказал, что специально музыку применяю при тренировках дома. Степаныч только утвердительно кивнул и, как мне показалось, с одобрением на меня посмотрел. Видно, знает о влиянии музыки на собак. Может, сам когда использовал?

10/XI-87г. Какая, всё же, неприятная музыка использована в фильме „Тайное и явное“ –визжащая, заунывная: будто кто-то визгливо бранится и одновременно – жалуется. Что это – написано специально для фильма (для усиления воздействия на нас; хотя – вряд ли понимали такую возможность так давно – мне был всего один год)? Или же это музыка сионистов? Для чего – для ещё большего обогащения или для захвата мирового господства? Не понимаю. Спросить надо у учительницы!

Приписка от 15 ноября:Вот это – да! Роза Никитична сказала, что это – типичная еврейская музыка! Ну, понятно, карапузы из евреев слушают это с детства – привыкли. Или – всё наоборот: эти звуки ведут к выработке каких-то черт характера этого маленького народа? А если бы всем малышам с детства слушать такую музыку, то что? Разовьются ли у них похожие черты характера? Или, как ясно из того страшного фильма, эти люди станут зависеть психологически от сионистов?!

13/Х-88г. Сегодня прогулял два урока. Ой, что будет?! Ну, до понедельника – ничего, это ясно. Зато посмотрел дома интереснейшую передачу! Давно собирался. И – не зря! Наш русский учёный (то ли Пётр Павлович, то ли – Пётр Петрович) Гаряев в программе „Образование и наука“ рассказал потрясающие вещи. Он записал на осциллограф, что молекулы ДНК всё время колеблются. Я сразу подумал: а если как-то преобразовать, усилить – то не получится ли своеобразной музыки?! Но Гаряева НЕ ЭТО интересует, хотя он и сказал, что у молекул ДНК «видимо есть свой, внутренне присущий ритм и музыка их колебаний»! Здорово! Потрясающе!! Спрошу у Розы Никитичны, а не изучал ли кто влияние „деструктивной“ и „лечебной“ музыки непосредственно на наследственное вещество – на ДНК?!

Приписка от 18 октября: Розочка в субботу внимательно на меня так посмотрела и говорит: „Нет, Андрей, не изучали – насколько мне известно. Но то, что музыка влияет непосредственно на живые объекты – это несомненно: ведь у растений, как установлено, нет органов слуха. Вспомни наши опыты.“ Потом помолчала и добавила: „Быть может, ты станешь первым, кто это выяснит“. И ещё она ОБЕЩАЛА УЛАДИТЬ всё, с кем надо, о моём прогуле. Ну, Розочка Никитична! Живу! Если она что обещает – это железно!

26/III-89г. Прочитал в „Науке и жизни“ две интересные статьи. В очень старом журнале 60-х лет (хранятся у дедушки) прочитал, что французские учёные установили: дети арабских иммигрантов, родители которых всё время, ещё до рождения своих детей говорили по-французски, такие дети лучше, быстрее усваивают французский язык. А те дети, родители которых до рождения детей говорили дома всё время по-арабски, плохо обучаются французскому языку. Дедуся подсунул мне и более новый журнал – я уже, наверное, в школу пошёл. Советский учёный Ю.Готовский НЕСКОЛЬКО ЛЕТ  успешно использовал музыку для благотворного влияния не внутриутробное развитие детей! Ну, почему нам об этом Розочка ничего не рассказывала?! Всё только о двух вещах – вредное воздействие, да, лечебное воздействие. А ведь это ОЧЕНЬ важно. Из этих двух опытов вот что получается. Если бы кто-то придумал везде – по радио, телевидению, на концертах, – ВСЕГДА исполнять ТОЛЬКО не нашу – не русскую, не отечественную музыку, то и ДЕТИ ДО СВОЕГО РОЖДЕНИЯ жили бы в этой чужой звуковой, музыкальной среде. Вот уж, точно, что они бы оторвались бы от своей культуры. Значит – в какой-то (большой) степени они бы вырастали УЖЕ НЕ РУССКИМИ! Но ведь об этом как раз и говорится в плане Даллеса, который мы проходили по обществоведению. Вот – ужас-то какой! Как хорошо, что у нас в Советском Союзе почти всегда звучат наши – русские, советские песни или – классика. Тоже  и нередко – отечественная. Как прекрасны песни композитора Исаака Дунаевского! А Рыбников, а Евгений Птичкин – да, сколько у нас замечательных композиторов. А вот Румын Владимир Косма, хотя и переселился во Францию – всё равно пишет, использует свои родные румынские мелодии (возьми, хоть, „Высокого блондина“). Но ведь по французскому радио ТОЖЕ чаще всего услышишь ИХ РОДНЫЕ французские  музыкальные темы, мелодии. А нередко и русские, советские – БЕЗ перевода! Эх, если бы ещё и во Франции, как у нас, приняли закон о защите языка против чужеродных влияний и заимствований! Да, где уж там – НАТО с их начальниками в США не позволят!

Примечание авторов: закон о защите французского языка во Франции – так называемый „закон Тубона“,– был принят в1991 году; приложением к нему является словарь, содержащий около 20 000 запрещённых англицизмов и американизмов. В СССР же подобный закон был принят в 1985 году только в результате изменения реальности, осуществлённых акад. А.В.Фёдоровым и генерел-лейтенантом КГБ (впоследствии – маршалом) Л.И.Шебуршиным.

11/XI-89г. Всё. Решено. Стану учёным – хочу исследовать самые тонкие причины, пути влияния музыки на живые организмы объекты. Следующим летом поеду в Москву. Конечно, не охота далеко от дома уезжать, но придётся. И потом, в Первом Московском меде физиологию лучше преподают, чем у нас. Я узнавал: в Воронеже кафедрой „нормальной физиологии“ (смешное какое-то название: будто есть и „ненормальная физиология“!) заведует профессор Виктор Николаевич Яковлев. А он совсем не разбирается в музыке, равнодушен к ней! Ещё говорят, он какую-то специальную гильотину изобрёл – для кошечек. Фу! Не хочу у него учиться! Хотя те, кто у него из нашего города учился в этом году, хвалят, говорят – человек не злой, не вредный на экзаменах. Но – мне ведь НЕ ЭТО НАДО! Кроме того, именно ученик физиолога И.М.Сеченова И.Р.Тарханов был первым, кто стал изучать, как музыка воздействует на человека. Решено – Первый, Сеченовский мед в Москве! Как сказать маме… Надеюсь, дедуся поддержит меня. Он что-то прихварывать стал часто. А ведь заметно: последние год – два помолодел, прямо, ободрился; утверждает, что теперь спокоен за страну. Почему – „теперь“? И, вообще, я музыку не бросаю. Наоборот, мне понадобится в исследованиях хорошая музтехника и умение играть на разных инструментах; а исполнителем быть не хочу. Папаня, ясное дело, нейтралитет держать будет. А сестрёнке я вообще – до лампочки. И почему она такая – мы с ней как-будто чужие… А Роза Никитична говорила нам на домоводстве, что шесть лет разницы (плюс-минус полгода) меж братьями и сёстрами – это плохо: часто противоположный характер и интересы. Теперь понимаю, как она была права…

Приписка от 2 декабря: Надо составить примерный, ну, план, что ли. Что именно хочу изучить во влиянии музыки на „живые объекты“ (Розочка сказала, что такое выражение правильнее).

Приписка от 7 января 1990 года: Семейный совет состоялся. Как и думал, мама продолжала уговаривать меня поступить в консерваторию. Не настойчиво, не навязчиво. Но – как убедительно. Я чуть было не заколебался! Но дедуся меня поддержал. И КАК поддержал! Какая у него логика! Какая строгость и чёткость мысли! Папа тоже поддержал. Но – по-другому: всё больше напирал на мою ответственность за свою судьбу и за принимаемые мною решения. Только мне от этой папиной поддержки отчего-то захотелось ещё больше подумать: а вдруг я не прав, а мама-то лучше в моих способностях понимает, чем кто другой. И тут сеструха вмешалась. Она вообще не хотела присутствовать на совете, но папа приказал. Строго так, убедительно. И тут Ленка говорит, так пренебрежительно и обидно: „Я бы, будь у меня такой музыкальный слух, не раздумывала! Мама права! А вы все – ошибаетесь!“ Папаня, было уже строгое „командное“ лицо сделал. Но дедуся вмешался сразу же, не дал Ленку к порядку призвать. „Не трогайте её“, – говорит, – „У неё переходный возраст, ей трудно, хотя она и совсем не права“. Мама поддержала, тихо так сказала папане, но я всё равно расслышал, что у Лены… не совсем разобрал – началась регулярность (первые полслова – точно!). Дедуся переспросил (не расслышал), а мама ему только кивнула, и он всё понял. Они всегда у меня заодно – дедушка и мама. Прямо, как брат с сестрой… Эх, мне бы такую сестрёнку! Мой план дедуся не одобрил. То есть, не совсем одобрил. Сказал, что много поверхностного, непрофессионального и недостаточно додуманного. Папа же план одобрил. Но главное – летом еду в Москву. Не срезаться бы летом на выпускных, медаль получить. Тогда при поступлении можно будет одну только химию сдавать.

________________

От студенчества к научной зрелости.

Итак. В 1990 году Андрей Черкасов стал студентом первого курса лечебного факультета Первого Московского Ордена Ленина государственного медицинского института имени И.М.Сеченова. Так это значилось в его студенческом билете. Так и произносил Андрей с гордостью свой „титул“.

О его студенческих годах писать можно или очень много, или совсем скупо – уж слишком необычно протекало это время у Андрея. Не подумайте, дело совсем не в тех адаптационных трудностях, которые связаны с переходом от статуса школьника к положению студента института. Тем более, что в медицинских институтах страны издавна практикуется такая учебная практика, которая позволяет практически всем выпускникам получить прочный базис знаний и напоминающая школу: те же домашние задания, те же контрольные (правда, теперь, в институте они именовались иначе). Только свободного времени – при добросовестной работе – у младшекурсников гораздо меньше, чем в старших классах школы. Да, ещё экзамены нужно сдавать не один, а два раза в год.

Суть особенности студенчества Андрея в ином. Почти сразу после начала учёбы он попытался записаться в научно-студенческий кружок медицинской психологии. Психолог, доцент кафедры психиатрии – умудрённый, многое повидавший в жизни человек – со всем вниманием и доброжелательностью отнёсся к просьбе начинающего студента. Из сбивчивой, взволнованной речи юноши и чёткости поставленной им перед собой цели доцент уяснил, для чего это Андрею нужно. После этого он стал ещё более доброжелателен, но как бы погрустнел. Сколько он повидал вот таких же молодых, верящих во всё светлое, окрылённых своей вполне здравой идеей! А скольким из них подрезали крылья… Пожилой доцент был рад переменам, быстро разворачивающимся в стране. Он видел, что теперь всё, что делается, – делается по какому-то хорошо продуманному плану. Как будто те, кто этот план составлял, уже повидали иное развитие страны. Будто они не предполагали, но знали, к чему всё может прийти, не возьмись они всерьёз за моральное и идеологическое оздоровление страны, не начни они – с молодёжи.

Делается не без ошибок? – Да, не без „эксцессов исполнителей“. Но делается, в целом, грамотно и, главное, очень последовательно. Но этот юноша лезет в науку. В большую науку. У него уже есть чётко сформулированная идея, даже – почти план исследований. Да, в идеологии удивительно плавно и „незаметно“ осуществлён крутой разворот. Доцент предвидел, что совсем недалеко то время, когда скажут: „Мы вовсе не собираемся следовать Марксу! Ведь уже сказано, что уже Ленин – задолго до октября 1917 понял пагубность его концепций для нашей страны. (Понял, но был вынужден говорить „на языке марксизма“ – иначе бы кто стал его слушать!). Уже сказано, что словом „большевики“ оказались объединёнными две совершенно непримиримых, несовместимых по их направленности партии – Патриотов и Космополитов. Так что, мы сейчас строим жизнь страны – для будущих поколений. И это будущее в интересах сохранения страны и её народа обязано идти своим путём, дорогой своей собственной цивилизации – Русской, Российской!“

Но… в науке – мало дураков. А если подлец – не болван, а умный, то он страшнее тем более, чем умнее, а это значит – вдвойне, вдесятеро! Весь язык науки, в своей сущности, язык западный, евроцентристский – никак не русский. А в науке… много людей ригидных. С одной стороны, это необходимо: ведь без настойчивости, без „упётрости“ в науке ничего серьёзного достичь нельзя. С другой же стороны, это с неизбежностью подталкивает к догматизму… Если же подлец – в годах и умный, но не очень, то отказаться от своих ошибочных взглядов он уже просто не в состоянии. Тогда из Учёного он превращается в „человека, которого много учили“ и – выучили… навсегда.

Доценту не нужно было сажать юного собеседника за тесты. Например, за тест для определения КИ. Они и без тестов – своим немолодым, по-доброму прищуренным глазом видел юношу насквозь. Он видел, что его коэффициент интеллекта никак не менее 150. Он рассмотрел и его ригидность – вполне в пределах допустимого. Он с уверенностью догадывался, что Андрей сможет и будет учиться и переучиваться до старости. В честных и ясных глазах юноши доцент видел Совесть – совесть с большой буквы. Стремление к Справедливости в этих глазах тоже отсвечивало. Тоже – с большой буквы… И ещё: парень был открыт. Открыт и… незащищён. Ох, трудно ему придётся! Как же помочь ему пробиться через козни „маститых учёных“– тех, кто не только уже никакого „пороха выдумать“ не в состоянии, но и отказаться от своих заплесневелых представлений, уже опровергнутых развитием Науки?! А ведь они, все они, будут говорить правильные слова. Говорить – правильно, а думать и поступать – по прежнему, в духе подлого, порождённого при Хрущёве, „шестидесятничества“. Слова-то будут правильными, а дела могут оказаться вполне чёрными… Да, помочь надо! Доцент вспомнил две своих докторских – одну, так и не допущенную к защите и вторую – защищённую при трёх „чёрных шарах“, и… зарубленную в ВАК.

– Вот что, Андрей… можно, я тебя буду звать просто Андреем? – молвил доцент после совсем уже затянувшегося молчания, – Идея твоя – интересная и, смею сказать, правильная. И ты правильно решил с будущего года заниматься в физиологическом кружке. И верно, что тебе понадобится глубокое знание психологии… Быть может, даже диссертацию по психологии защитишь. Но, пойми меня правильно, ещё – не время! Овладей базисом знаний. А потом – приходи! На базис у тебя уйдёт не больше трёх курсов.

– Да, но… как же… – бормотал смущённый юноша.

– Просто, очень просто, – мягко ответил доцент, – Например, какова роль ДОФАмина в возникновении эмоций? – Пока что не знаешь, верно? А в чём суть, смысл метода А.В.Филатова и Л.А,Стукаловой, предложивших в 1982 году лечить от наркотиченской зависимости с помощью препарата ST-155, он же – клофелин? Тоже пока не знаешь. А чтобы дойти до понимания тонких – ты понимаешь – тонких механизмов изменения психического состояния человека нужна основа. И основой этой тебе послужат отличные знания, прежде всего, в сфере физиологии, нейрофизиологии, фармакологии и… только уже потом может пригодиться „медицинская психология“  – как учебная дисциплина. Понял?!

– Понял, учиться надо… – понурив голову ответил Андрей.

– Да, не тушуйся, Андрюша! Ты правильно ко мне пришёл. Пришёл – ко мне. Мне твоя идея очень по  душе. Только, пожалуйста, заруби себе на носу или… не знаю где, но чтоб впредь нигде и ни перед кем не раскрывался! Не нужно никому и никогда рассказывать о своих идеях, не воплощённых в дело – в статьи, в изобретения!

– Но я… Раньше… В школе нас всегда учили…

– Ты хорошо учился, Андрей! Но, во-первых, ты – не в школе. И ты хочешь попасть, попасть – в науку. В большую науку. А путь этот – ох, как труден. И ты пройдёшь этот путь. Только не суйся со своим уставом в этот новый для тебя монастырь. А, во-вторых, поверь мне, – портятся идеи, пропадают, когда они – сырые, а о них начинают рассказывать первому встречному. А ведь твои идеи – сырые: где приборы, которые ты придумал для своих исследований? Где экспериментальный материал, который ты собрал? И даже тогда, когда у тебя всё это появится, даже тогда – пока не оформил заявки на изобретение, пока не послал статью в журнал – до тех пор терпи и помалкивай. Твоим идеям от этой скромности только лучше будет. И, это уже – в-третьих, запомни хорошенько: исследовательская работа – это одно, это может быть и Большой наукой. Но диссертация – квалификационная работа. Это – совсем иное. Защитив диссертацию, ты доказываешь, что имеешь право ставить научные вопросы и давать на них ответы. То есть проводить исследования по твоему плану. Давать ответы – организовав и проведя исследование. Понял! Так что, диссертацию ты будешь делать… Да, да! Думаю, начнёшь года через два – три ещё студентом! Диссертацию ты станешь делать такую, чтоб это право поскорее получить. Ну, а в заключение нашей беседы – маленький подарок.

С этими словами доцент не без труда поднялся из за стола, взял с полки не очень толстую синюю книжку, открыл её, ловко придерживая корешок протезом левой кисти и надписал: „Студенту Андрею Черкасову от автора с уважением“, подумав, поставил дату и расписался.

– Спасибо, – едва смог вымолвить Андрей, читая заглавие книги „Медицинская психология“. Авторами значились Банщиков, Гуськов, Мягков, – А вы…

– А я – как раз Мягков, – мягко улыбнувшись сказал старый доцент, – Приходи Андрей, приходи в любое время, – если возникнут вопросы, на которые не сможешь найти ответа сам!

________________

Эта беседа навсегда запомнилась Андрею. По чести сказать – огромной удачей было, что первым, кому он поведал о своих исследовательских замыслах, был старый доцент, фронтовик Мягков. Большим счастьем было попасть в такие, как это называется, „добрые руки“. Кто знает, как бы сложилась судьба талантливого, но не способного к интригам (и не ожидающего их), такого открытого юноши в жёсткой совершенно специфической среде московских научных работников…

Учился он отлично, но больше всего налегал на те предметы, которые смогли бы ему помочь в будущих исследованиях. Делал он это не без регулярных и таких своевременных подсказок старого доцента. Но обычной студенческой жизни у Андрея совершенно не было: он либо учился – согласно программе, либо обучал себя тому, что могло ему пригодиться в такой, казалось, далёкой, но желанной научной работе.

Понятно, что юноше не шли на пользу некоторая отгороженность от жизни курса и учебной группы (а в мединститутах группы маленькие). Однако вскоре сокурсники увидели, как уважительно разговаривают с Андреем некоторые преподаватели института. Некоторые даже здоровались с ним за руку. А однажды, по совету Мягкова, Андрей блистательно сыграл на скрипке несколько вещей. Случилось это после одного из торжественных собраний, на выступлении студенческой самодеятельности. Потом были удачные выступления Андрея на научных студенческих конференциях. Так что, скоро от недавней инстинктивной и всё нараставшей отчуждённости и неприязни к „отшельнику“ не осталось и следа. А одногруппники его защищали: „Отстаньте вы от него! Это же – наш учёный; к тому же – скрипач-виртуоз!“

Как и предполагал (или планировал) старый доцент „кафедры психиатрии с медицинской психологией“, к началу шестого курса у Андрея не только был собран материал, но и написан черновик кандидатской диссертации. Диссертации добротной, но без опасного (для защиты) оттенка „революционности“. Диплом он получил „красный“, оказался вторым в выпуске: получил меньше „пятёрок с плюсом“ на госэкзаменах, чем одна его однокурсница. А распределён был… в аспирантуру на кафедру психиатрии. Защиту удалось продвинуть в очереди – на ноябрь 1996 года. Так что, уже через пару–тройку месяцев после начала трудовой деятельности к Андрею был прикреплён в качестве интерна его бывший однокурсник. Надо ли повторять, сколь велика во всём этом была заслуга старого доцента Мягкова?!

А затем начались сплошные неприятности. Едва Андрей порадовал родителей и дедушку своими успехами, как в декабре девяносто шестого из дома пришла скорбная весть: скончался Андрей Васильевич старший. Андрей, получив положенные три дня, примчался в родной город (каким же маленьким и тихим он казался после сутолочной огромной Москвы!). Отец ходил бледным, как мел. Мама тоже сильно сдала, поседела (отец рассказывал, что за один день после смерти дедушки). Во время похорон отец схватился за сердце и… слёг в районную больницу с обширным инфарктом миокарда, от которого ему поправиться уже не удалось. Мама… ей удалось продержаться до февраля. Но 12 февраля 1997 года не стало и её – такой любимой, такой родной и всё понимающей, такой доброй, такой талантливой и – такой молодой…

„А как же сестра, Лена“, – спросит читатель. Поверьте, лучше об этом вообще не говорить! Единственное можем сказать, что более непонятного, более отчуждённого человека, чем родная сестра, Андрею не встретился в родном городе никто. Никто – за все три его экстренных приезда для похорон. Спасибо, был жив институтский добрый ангел молодого учёного – старый доцент Мягков. Не только жив, но активен, деятелен.

– Работа, Андрюша! Только работа! Мне ли тебя не понять, дорогой ты мой! Такой тяжеленный удар – тройной удар, тройное горе! Это мало кому под силу… Лишь на войне такое бывало… И то – знаешь, как тяжело?! Но ты – справишься. Справишься, если целиком – пока, на время,– полностью уйдёшь в работу. На полгода – на год. Боль постепенно утихнет. Поверь!

Андрей за десять месяцев довёл свою прежнюю диссертацию до уровня добротной докторской. И всё бы прошло гладко и легко… Но в феврале 1998 года скончался добрый ангел – учитель и покровитель Андрея фронтовик Мягков. Новый удар подкосил молодого учёного. Но и это – ещё не всё. Теперь Андрею предстояло узнать, что такое интриги в околонаучной среде. Он в полной мере познал подлость, всё видел и понимал, но… противостоять этому не умел. Почему-то Андрей неожиданно стал лишним на кафедре, а диссертация его была названа „сырой“, уже назначенная защита – отменённой. В общем, почти готовый доктор наук бросил всё – кафедру, институт, Москву… Приехал в свой маленький родной город.

И тут, в самое тяжёлое время в родном городке подоспела неожиданная помощь. Это была встреча с другом детства, ныне – доцентом Воронежского университета Ваней Черных. Встретились они случайно, на автостанции их родного городка. Андрей – с потухшим взглядом, давно не бритый, сутулившийся – только что приехал. Иван Кузьмич – бодрый, подтянутый, стройный, казавшийся лет на мять моложе своего друга – возвращался из дому, от родных на работу в Воронеж. Он не сразу узнал Андрея, настолько того согнули недавнее горе и только что пережитая большая несправедливость. Робко он подошёл к этому потерянному мужчине, всё же похожему на Андрея, несмело спросил:

– Извините, Вас не Андрей Васильичем зовут?

– Да, я… Черкасов, – глухо, совсем как его дед в прежние времена, ответил Андрей. Потом вгляделся в лицо подошедшего к нему мужчины, – Ваня, ты, что ли?

– Вот, что, друг! – ответил тот, мельком взглянув на часы, – Ленки сейчас в городе нет. Дом ваш пустой стоит. Нечего тебе там делать – только душу растравишь… Айда – со мной в Воронеж! Ну, чего ты мнёшься?! Если билетов нет – такси возьмём. Поехали!

Андрей как-то совсем уже безвольно махнул рукой, соглашаясь. Иван Кузьмич понимающе, с оттенком обеспокоенности глянул на старого друга и подошёл к кассе. Билетов на автобус, конечно же, уже не было. Он сдал свой билет и подъехал на такси к Андрею, словно застывшему на прежнем месте.

––––––––––––––––

Дорога была длинной – поездка длилась около трёх часов. За это время друзья успели поведать друг другу обо всём важном, что произошло в жизни каждого за последние годы. Впрочем спрашивал лишь Иван. А Андрей только отвечал – коротко, тихо, но исчерпывающе. А о другом Черных знал от знакомых по родному городку – о смерти родителей и деда Андрея, об отношениях с его сестрой. Иван всё говорил и говорил, пытаясь ободрить школьного друга. Ничего не выходило.

– Не надо, Ваня. Я всё понимаю, спасибо тебе, но у меня – полный крах, полный конец…

– Я понимаю, тебе тяжело. Точнее – тяжко до невыносимости. Но это пройдёт – поверь мне. Прежде всего, тебе нужна работа. Просто – работа. Работа по специальности. Зацепишься за это – вытянешь и всё остальное. К тому же, у меня есть план!

План был прост и практичен. Но – это самое главное – он был исполним. Черных прекрасно знал город, в котором уже не первый год работал, стал доцентом. Андрея он предполагал разместить в своей квартире. Работу найти – тоже не проблема. Вот с диссертацией сложнее: предложить Андрюхе сделать докторский „диссер“ во второй раз было бы лишённым совести; но помочь сдать экстерном экзамен на психологическом факультете в своём родном университете – вполне по силам. Был ещё и вариант устройства Андрюхи в докторантуру: его, с готовой диссертацией – с руками оторвут! Наконец, третье – музыкальная заморочка Андрюхи („Смотри-ка – сколько лет, но не отказался. Наоборот, надыбал много новых подходов и идей. Молодец! Неплохо бы к этим его идеям математический аппарат подключить, а то всё – физиология, да нейрофармакология…“ – размышлял Черных).

Пока доехали до дома Ивана Кузьмича, совсем стемнело: всё же – март лишь начался, а часы теперь уже несколько лет идут строго по поясному времени. Без этого идиотского перевода стрелок два раза в год, вызывающего серьёзный адаптационный стресс (а у „сердечников“, „язвенников“ и невротиков – серьёзные осложнения). Открывая дверь своей квартиры, Черных сказал:

– Ну, Андрейка, заходи первым. С женой я тебя знакомить не буду… Э, да, вот и она!

– Андрюха! – удивлённо воскликнула жена Ивана.

– Машка! – не менее удивлённо, впервые чему-то радуясь, воскликнул Андрей.

Ничего удивительного: и восьми лет не прошло с тех пор, как они вместе закончили одиннадцатый класс одной и той же школы.

– Только, тихо! – уже строже попросила Маша, а то нашего маленького Андрейку разбудишь, медведь!

– Андрейку? – смутно начиная понимать, переспросил молодой психофизиолог, догадываясь, в чью честь назвали супруги Черных своего первенца.

– Чего тут не ясного? Думаешь в честь тебя назвали? – притворно сварливо подтвердил мысль Андрея его старый друг, – Не заслужил ещё! Это – в честь Героя Советского Союза – „живого Штирлица“ – полковника Черкасова, понял?! – завершил Иван, радуясь в душе тому, что правильно поступил, что в домашней среде начинает оттаивать, приходить в себя его друг, который от тяжких потерь уже совсем было упал духом.

________________

С психологией, диссертацией и докторантурой получилось именно так, как хотелось Ивану. А работу строго по специальности пришлось бы ждать около полугода – до начала нового учебного года. Но тут, едва Андрей прописался и встал на воинский учёт, подоспела повестка из военкомата. Она была так кстати, что невольно встаёт вопрос, а не вмешался ли кто, не посоветовал ли военкому области „взять в оборот“ человека, на долю которого за последнее время выпало так много бед и невзгод. Ну, на вопрос этот отвечать мы не станем – думаем, что внимательному читателю и так уже всё ясно. Но, что было гораздо интереснее и важнее, военком почему-то уважил просьбу старшего лейтенанта запаса. Нетрудно понять, почему именно: ведь в Воронежском областном военном комиссариате слишком хорошо были известны двое Черкасовых – герой-разведчик и скоропостижно скончавшийся, совсем ещё не старый подполковник и районный военком. Эти  двое Черкасовых были не только хорошо известны, но весьма уважаемы и любимы. Так что, вместо двухмесячных офицерских сборов, положенных периодически врачам, оказался младший Черкасов вначале – на курсах для десантников, а затем уже и на курсах командиров этих десантников.

Правда, для этого и Андрею пришлось составить несколько заявлений, и военкому области провести несколько не совсем обычных согласований. Но чего не сделаешь для добровольца и в память его таких замечательных и известных покойных предков! Так в военном билете Андрея Васильевича Черкасова появилась запись не только об очередном воинском звании (капитана – минимум, положенный по закону по его учёной степени), но и вторая военно-учётная специальность. Эти четыре месяца пролетели для Андрея незаметно. В дом Черных он возвратился заметно окрепшим, загорелым по Средне-Азиатски (лицо – тёмное, лоб – белый), без следов былой депрессии. То есть – готовым и к работе, и к борьбе за свою идею. За научную идею, которая с годами хотя и становилась всё более зрелой, но так и не получила возможности вылиться во что-либо осязаемое.

________________

Так, к началу осени 1998 года Андрей Васильевич Черкасов вновь стал лицом совершенно гражданским. Только в характере его появилась некоторая жёсткость и непреклонность. Впрочем, до начала его необычных военных сборов именно этих качеств Андрею и не хватало. Иначе бы он никогда не раскис до такой степени.

Забот у Андрея Васильевича теперь опять стало, что называется, выше крыши. Во-первых, предстояло экстерном сдать государственные экзамены на психологическом факультете. Это было условием приёма в докторантуру: да,– с готовой диссертацией; да, – уже имеющего диплом. Но ведь – совсем по иной специальности. И „диссертацию на соискание учёной степени доктора психологических наук“ придётся перерабатывать… Конечно, всё это приводило к заметной отсрочке – года на два. И то – лишь при такой феноменальной памяти, которой обладал Черкасов, и только при его уровне работоспособности. А что же с главной темой его жизни? С той, которую он задумал ещё в отрочестве, к которой шёл уже долгие годы? Тесная практическая работа над ней опять откладывалась. Мы не случайно выделили слово „практическая“. Думать, думать и делать записи Андрей никогда не переставал.

Не станем описывать в деталях тот этап жизни Андрея Черкасова, который пришёлся на миллионный город Воронеж. Скажем только, что он всё время работал, работал и работал. Преподавал в ВУЗе (не доцентом, а ассистентом кафедры), готовился к экзаменам экстерна, сдал эти экзамены. Потом, параллельно с педагогической деятельностью, работал над своей „готовой“ докторской. Наконец, к началу первого года XXI века, кардинально переработанная докторская диссертация была представлена к защите. Да, в январе 2001 года и этот этап был Андреем успешно преодолён. Но… теперь у Андрея не было больше „ангела-хранителя“, и всё должно было идти своим чередом, обычным порядком. А очередь до защиты обещала затянуться на годы. Что делать – ждать, сидя, сложив руки?

Нет, не таков был Андрей. Он не сидел в ожидании, а действовал. В Воронеже, как он понял, ему никогда не удастся найти места, учреждения, в котором можно было бы приступить, наконец, к практическому осуществлению его мечты. Значит, надо было перебираться в Москву. Опять – в Москву. А её Андрей – ох, как не любил. Не любил за чрезмерную многолюдность, за всегдашнюю сутолоку и суету, за слишком большие „концы“ и необходимость проводить много времени в транспорте, за резкие перепады температуры при выходе из метро на улицу, особенно – в зимнее время. Наконец, наплыв так называемых „лимитчиков“, хотя и заметно схлынул за последние годы, но всё ещё досаждал и коренным москвичам, и тем, кто был вынужден здесь поселиться по профессиональной необходимости. Так что, – в Москву! Тем более, что и защита предстояла именно там. К счастью, однако, в совершенно другом „специализированном учёном совете по защите докторских диссертаций“, чем если бы он подавал её к защите „по медицинской линии“.

А как же Ваня Черных? С Иваном у Андрея сложились самые тесные отношения. Всё свободное время, хотя его было и не много, Черкасов проводил либо у Черных дома, либо у доцента Черных на кафедре в университете. Дома Андрея со всегдашней приветливостью встречала верная жена Ивана и одноклассница Черкасова. Здесь было душевно теплее и уютнее. Маша нередко включалась в дискуссии мужа с Андреем и, надо сказать, иногда подбрасывала неплохую идею. На работе же у доцента Черных был не просто „математический аппарат“, но и подобающая вычислительная техника. Нужно сказать, что не очень он смыслил в математике – изначальный музыкант Андрей, ставший врачом – физиологом – нейрофизиологом – психологом. Да, школьные знания у него были. Но этого было так мало! Опять пришлось учиться, учиться, учиться…

К слову сказать, ко второй половине девяностых годов в Советском Союзе наладили изготовление не только отличных быстродействующих стационарных ЭВМ, но и довольно крупное производство отечественных „личных электронно-вычислительных машин“, так называемых ЛЭВМ. Их ещё стали называть в среде владельцев „лиэвмами“, делая ударение на букве „э“. Откроем небольшой секрет: в своё время небезызвестный читателю академик Фёдоров (тогда ещё – профессор) подсказал Генеральному секретарю ЦК КПСС кто бы и как мог ускорить развитие такой отрасли сложной электроники. Романов принял совет во внимание, но ещё неизвестно, на сколько бы лет всё это затянулось, если бы не поддержка председателя КГБ генерал-полковника Шебуршина. Он обратил внимание генсека на чрезвычайную оборонную важность данной отрасли и на размеры отставания в ней. В общем, дело завертелось. Завертелось быстро, как это и возможно только в плановой, хорошо отлаженной, централизованно управляемой экономике. Ведь в ней „конкуренция“ осуществляется лишь на уровне идей; тогда как на всех последующих этапах происходитсотрудничество. Именно сотрудничество и вызываемый им „синергический эффект“ (когда 1 + 2 + 3 больше, чем 6, а то и 8) всегда обеспечивали стране советов гораздо более быстрое развитие, чем у самых „передовых“ стран Запада (развивающего себя, как всем известно, за счёт своих официальных или фактических колоний).

В начале девяностых Шебуршин организовал закупку на Западе нескольких, самых лучших и быстроходных персональных ЭВМ. Доставили их в страну „дипломатической почтой“. Лучшие специалисты страны быстро разобрались в этих непростых устройствах. Не только разобрались, но и нашли целый ряд неудачных и даже ошибочных решений. Не только – нашли, но и предложили свои собственные, весьма удачные решения. Было разработано несколько  видов микропроцессоров. Для скорости, заказ на их исполнение был размещён на Тайване и в Малайзии. Скоро дошли и до воплощения всех такого рода идей и разработок в „железо“. Любая советская „Лиэвма“ была устроена разумнее и удачнее, чем самый удачный „Маинтош“. Операционные системы были тоже своих разработок, требуя от „железа“ на порядок – полтора – два меньше ресурсов. Так что, скорость работы оказалась несравненной. Правда, никакая „Лиэвма“ не годилась для того, что известно читателю под названием „компьютерных игр“. Но рассчитать и создать любую математическую модель, но воспроизвести на экране любую самую сложную диаграмму или трёхмерную модель не составляло никакого труда. Вот на такой-то машине и учился работать Андрей Черкасов, проводя долгие вечера на кафедре прикладной математики университета у доцента Черных.

________________

Тем временем, Черкасов вовсе не терял времени и на своей новой педагогической работе в одном из институтов Воронежа. Уже в начале последнего года ХХ века, а именно, в марте двухтысячного Андрей стал доцентом. Согласитесь, что это – вовсе не плохо, в двадцать семь с чем-то лет! К тому же, в его профессиональной сфере: это – не математика, где вполне возможно стать профессором до тридцати (был бы талант!). За время „учёбы“ в университетской докторантуре Черкасов и там быстро стал своим человеком. Надо сказать, люди быстро замечают в других ум и эрудицию, талант и хватку. Исход таких наблюдений зависит, в основном, от их носителя. Конечно, и общий моральный фон коллектива играет огромную роль, но с этим в Воронеже было куда как проще и честнее, чем в Москве. Ну, а личное поведение Черкасова всегда было одним и тем же: честность, открытость, готовность помочь (и чему-то учиться у того, кому помогаешь). И – самое важное – полнейшее отсутствие самовосхваления или заносчивости.

Читатель может подумать и спросить: „Ну, всё это понятно и хорошо – увлечённый молодой учёный стремится приблизится к выполнению мечты жизни. Но что же с личной жизнью?!“ Как раз всё здесь вкратце описанное и составляло целиком личную жизнь Андрея. Причём, времени настолько не хватало, что сон приходилось ограничивать шестью часами, а физические упражнения заменять пешими пробежками между учебными зданиями и местом жилья.

Наконец, в конце июня 2001 года Андрею пришли из Москвы, одно за другим, два письма. В одном называлась весьма неприятная дата, вернее – год  защиты. Со вторым письмом пришла более весёлая весть: он прошёл по конкурсу на должность старшего научного сотрудника одного из известнейших НИИ столицы. Андрей надеялся, что именно в этом НИИ – в Институте медико-биологических проблем, ему удастся, наконец, заняться экспериментальными исследованиями по его собственной теме. По той теме, что зародилась около пятнадцати лет назад, которая вынашивалась им весь этот немалый отрезок жизни человека. Вынашивалась, зрела и обрастала деталям, планами исследований и методик… Андрей отдавал должное помощи друга и его жены – своей одноклассницы. Поэтому первым, что сделал Андрей, получив оба письма, стало посещение им своих друзей – семьи Черных. Теперь маленький Андрюша Черных встречал Черкасова весёлым возгласом: „Дядя Андей пишоль!“, а малышом в их семье был другой человечек – пускавшая пузыри в своей кроватке Светочка. Их добрая и заботливая, чуть располневшая (после рождения Светочки) мамаша при появлении Черкасова в их никогда не запиравшейся квартире всегда вставала из-за стола, откладывая тетрадки своих заочных студентов.

– Трудно будет Андрюшке… Опять – трудно! – сказала Маша супругу, когда Черкасов покинул их дом.

– Я, вот, думаю: надо ему что-то подарить к отъезду. Такое подарить, чтоб он всегда чувствовал – в любых его трудностях мы – с ним, – задумчиво молвил в ответ Иван.

– О чём тут думать?! – возразила жена, – Ясно же – пускай твои ребята Андрею „лиэвму“ соберут! Сам же говорил – из Калининграда с „Кристалла“ будто „целый вагон“ микропроцессоров и деталей привезли!

– Пожалуй…– согласился Иван, тут же возразив, – Но математический аппарат!! Ведь он же сам не в состоянии его доработать или сделать „с нуля“!

– Вот именно! Так что, уверена, именно такой подарок он и поймёт как намёк – ты всегда с ним, всегда готов прийти на помощь!

– Да, пожалуй. Дело говоришь.

Так и вышло, что, выйдя в отпуск (с увольнением по окончании отпуска), Андрей Черкасов купил себе за 10 рублей и 10 копеек купейный билет на вечерний поезд от Воронежа до Москвы. С сотрудниками института, где работал последние два года, Андрей попрощался заранее. Но перед зданием вокзала его ждала целая группа людей: это были аспиранты ВОЛГУ (которым помогал Андрей), семья Черных (с обоими малышами), один из университетских программистов (с какой-то толстой папкой) и ещё инженер с кафедры прикладной математики университета с каким-то небольшим чемоданчиком.

Андрей был обрадован и растроган чуть не до слёз:

– Дорогие мои… Друзья! Спасибо, спасибо вам, что пришли. Что проводить пришли. Откуда узнали? А, Ванюша сказал, наверное, – бормотал в волнении Черкасов.

– Долгие проводы – лишние слёзы! – прервал эту речь программист, – Вот тебе, Андрей Васильич, документация, Смотри мне, изучи внимательно!

– Держи чемоданчик, – тут же прибавил инженер, – Нет, лучше я тебе, Васильич, сам его в купе занесу. Не то – ещё уронишь, чего доброго…

– Куда вы, куда?! – Всей гурьбой! – запротестовала проводница, перегораживая путь Маше, – С детьми – нельзя!

– Ладно. Андрюша, всего тебе самого-самого! – пожелала Мария Черных отъезжающему.

Тем временем остальные провожающие расположились, вполне по-хозяйски, в купе Андрея. Один из них уложил выхваченный у Черкасова из рук чемодан под нижнюю полку. Другой уселся на ней, расположив на коленях принесённый чемоданчик, расщёлкнул его простые замки, приподнял крышку, опять её закрыл, явно волнуясь. Наконец, Андрей и сам появился в своём купе.

– Садись, Васильич, рядом, – предложил программист, державший на коленях свой чемоданчик, – Это – тебе. От всех нас. Держи крепко!

Черкасов, ещё не понимая, в чём дело, послушно уселся на мягкую полку рядом с программистом. Взял чемодан, открыл крышку и замер: „Вот это – подарок! Царский! Это же – настоящая лиэвма! Маленькая какая! “ Благодарными глазами он обвёл провожающих:

– Спасибо, ребята! Нет слов… А с математическим аппаратом, полагаю, ты собираешься помогать?! – добавил Андрей, глядя уже только на Ивана.

– Конечно. Всегда готов! Но, ты учти, это – всё Машенька придумала.

– Ну, да, придумала, – подтвердил инженер, – А мы все тут и ребята с двух наших кафедр, мы – подключились.

– В общем, давай, дуй! Работай! – заключил программист, – А в папке – подробнейшие инструкции. Голова у тебя на месте – разберёшься!

Вскоре поезд уже отсчитывал постукиванием колёс первые километры пути, а Андрей Черкасов в 2001 году стал первым в мире обладателем портативного „компьютера“ с десятичасовым запасом времени автономной работы, терабайтным накопителем и быстроходностью в несколько триллионов операций в секунду.

––––––––––––––––

Совещание.

В первой половине мая 2001 года, сразу же после Дня Победы в кабинете начальника Пятого Главного Управления государственной безопасности Советского Союза Платонова состоялось совещание. И хотя на совещании присутствовал первый зам „шефа“ академик Фёдоров, это никак не сказывалось ни на высказываниях, ни на общей линии поведения младшего по званию и должности председательствующего. Фёдоров впервые пришёл на подобное совещание сюда и был чрезвычайно доволен: молодой генерал-майор был ещё лучше прежнего начальника „Пятки“ – более смел, гораздо более эрудирован; при всей внешней дисциплинированности в нём чувствовались не скованные никакими уставами и субординацией оригинальность мышления и инициатива. Алексею Витальевичу вспомнились книги воспоминаний начальника той, прежней „Пятки“ из преодолённой реальности – генерал-полковника Ф.Д.Бобкова. Всё это было воспоминаниями человека недалёкого, скованного не только уставом и субординацией, но и явным преклонением перед Андроповым (доходящим до лизоблюдства), то и дело допускавшим признания вроде „не знал“, „не имел представления“, „не понимал“. Какое уж тут противостояние тотальной психологической войне, обошедшейся тогда Америке во многие сотни миллиардов долларов и приведшей к ликвидации СССР!

Найденный Шебуршиным в начале восьмидесятых новый начальник для „Пятки“ – всё понимавший и болевший за страну чрезвычайно инициативный патриот, тем не менее оставался человеком сугубо военным. Да, он во многом исправил положение, по-новому организовав работу управления. Управления, которое в его бытность стало ещё одним Главным. Но столь широкой эрудиции Платонова и, главное, этого его ничем не скованного творческого мышления, искрящегося водопада идей и неортодоксальности решений у него не было. Зато у ушедшего на заслуженный отдых недавнего начальника Пятого ГУ было ещё одно незаменимое качество: умение видеть и не стесняться своих недостатков, возмещая их способностями тщательно подбираемых им подчинённых. Вот и замену он себе нашёл с тем расчётом, чтобы „преемник“ смог его превзойти по всем статьям. Фёдоров давно убедился в том, что чистые дела могут делаться лишь чистыми руками и только людьми с чистой душой. Но людей такой кристальной чистоты как у три месяца назад занявшего пост начальника „Пятки“ Платонова и его предшественника Алексею Витальевичу доводилось встречать нечасто. Ещё в январе Платонов был подполковником где-то в далёком от Москвы Забайкалье. А менее трёх лет назад он работал в должности ассистента кафедры психологии одного из университетов в Восточной Сибири. Защитив блестяще диссертацию на соискание учёной степени кандидата психологических наук, он не стал делать карьеру, а пришёл в областное управление КГБ и попросился на работу в „отдел борьбы c психологическими диверсиями“, по понятным причинам не зная структуры и наименований подразделений той главной иммунной системы страны, где бы ему хотелось работать. Тогда-то его и приметил начальник Пятого Главного управления, ныне ушедший в отставку, а Платонов незамедлительно стал майором (с учётом его кандидатской степени и опыта работы по специальности). Почему-то ему доставались самые трудные задания. Задания, которые требовали не столько опыта чекистской работы, сколько инициативы, творческой мысли и… душевной чистоты. По прямому указанию из Москвы инициативу нового секретного сотрудника ничем не сковывали.

А менее полугода назад подполковник Платонов самостоятельно вышел на сеть умно и тонко действовавших американских агентов, работавших в Красноярске среди студентов. План разработанной Платоновым операции нейтрализации был одобрен областным управлением КГБ и утверждён лично начальником Пятого ГУ. В канун нового года созданная американцами сеть была нейтрализована. Возмездия не избежал ни один из виновных. В Красноярске был проведён показательный процесс, а в „Красноярской правде“ появилась умная, явно написанная хорошим психологом, разоблачительная статья, предназначенная для молодёжи и ею востребованная. Подписана статья несомненно псевдонимом – Ф.Дзержинский. Статья эта не только раскрывала методы, использованные американцами для очередной психологической диверсии, но и была написана столь захватывающе интересно для молодых людей, пользовалась таким спросом, что областному издательству пришлось спешно издать её отдельной брошюрой. Надо ли пояснять, что под псевдонимом „Ф.Дзержинский“ выступал подполковник Фёдор Андреевич Платонов и что именно он три месяца назад, в феврале занял свой новый и чрезвычайно ответственный и важный пост в системе обеспечения безопасности страны…

Поначалу кандидатура тридцатипятилетнего Платонова вызвала у Шебуршина сомнения и возражения. Но начальник „Пятки“ знал, что делал и как убедить грозного, но уже далеко не молодого маршала: подготовленное им досье кандидата в „преемники“ было исчерпывающим и чрезвычайно убедительным. Шебуршин взял его домой – в качестве вечернего чтенья. Прочитав, не выдаржал и, глянув на часы (было около полуночи, значит, в Калининграде – двадцать два часа), позвонил своему старому соратнику и другу:

– Здорово, Алексей Витальич! Не спишь… ну, тогда прими факсимильное сообщение…

– Привет, Леонид Иваныч! Что за срочность? Почему – домой?

– Какая разница, линия–то закрытая… Ну, что? Факс включил?

– Да, включил, включил… принимаю… Вика тебе поклон шлёт…

– Ей тоже дай почитать, а с утра пораньше позвони: я Ивана Васильевича на десять пригласил – обещал ответ дать по его кандидатуре.

– Иван Васильич! Тогда можно не читать! Я ему верю больше, чем себе…

– Вот что, генерал-полковник, – перешёл Шебуршин на шутливо-официальный тон, нередкий в их отношениях, – Приказываю прочесть и утром, не позднее девяти–нуль–нуль по Москве дать своё заключение! Ну, покеда, Алексей!

– Будь здоров, товарищ маршал… спи спокойно!

– Ну–ну! Это ты на моих похоронах скажешь! – завершил разговор маршал и, не дав ответить, положил трубку телефона специальной, защищённой связи.

Алексей читал досье Платонова со смешанным чувством: радуясь, что такой безусловно подходящий человек займёт пост того, кто руководит всей обороной страны в затянувшейся смертоносной информационно-психологической войне; одновременно Фёдоров грустил, что Иван Васильевич надумал уйти в отставку (хотя, пора, давно пора – два инфаркта и аортокоронарное шунтирование за последние десять лет и возраст – порядком за шестьдесят). В отставку уходит тот, с кем вместе пережито столько трудных часов и боёв на незримом фронте. В то же время генерал-полковник гордился, радовался тому, что кристально чистый, честный, умный, творчески одарённый и волевой патриот, не колеблясь, предлагает вместо себя человека, которого считает не просто достойным, но и открыто называет „более достойным, чем я“. Ко всем этим чувствам примешивалась и доля стыда. Алексей стыдился себя – такого себя, каким он поначалу (и долгие годы) был в той, ныне преодолённой реальности – замкнутым на своей науке и на своей семье человеком, который не очень-то задумывался о судьбе народа и страны, который принимал даваемые социальным строем блага как нечто естественное, чуть ли не природное… Ещё неизвестно, во что бы он с годами превратился, если бы не все эти испытания „перестройкой“ (той, а не нынешней!), „реформами“ (согласно разработанному в Гарварде проекту), последующей оккупацией НАТО, гибелью родных… Видимо, что-то из всех этих мыслей отразилось на лице, потому что Вика ласково, но не без тревоги спросила в тот вечер:

– Лёшенька, ты – что?! Чего это ты взгрустнул и как бы чего застыдился?

– Видишь, Вика, какие люди есть – не чета мне… То есть, наоборот – я им не чета! Они чище, лучше, способнее… Я вспомнил, каким был… каким был до катастрофы… Вот и стыдно стало, – ответил Фёдоров жене и соратнице, не пытаясь лукавить.

– Ну, во-первых, не забывай, академик, что эти люди воспитаны новой реальностью. Той реальностью, в тех условиях, которые созданы благодаря твоей воле, твоему великому открытию, твоему хронотрону и… помощи, которую тебе же оказывал Шебуршин.

Алексей хотел перебить, но в домашних условиях начальница режима НИИ Хронотроники (или Главного управления Х КГБ СССР), понятное дело, не соблюдала никакой служебной субординации. Так что, остановив мужа жестом, она продолжила:

– Вспомни, ты же сам мне сто раз рассказывал, какими вырастали люди в той реальности, в тех условиях! Вспомни и ответь, а смогли ли бы такие таланты и самородки возникнуть, развиться и проявить себя в той, преодолённой благодаря тебе и Шебуршину реальности?! Я уверена, что – нет, не появились бы такие люди, как Платонов! В лучшем случае, стали бы какими-нибудь более честными торгашами (или, как ты их называл, „предпринимателями“), менее жадными и не столь лишёнными совести, как другие!

– Ладно. Убедила! Давай спать, полковник! Завтра у нас с тобой дел по горло!

Так завершился тот зимний вечер. А теперь, сидя на совещании рядом с Платоновым, Фёдоров только радовался. Радовался чёткости мысли нового начальника Пятого управления. Радовался его умению по-разному говорить с разными людьми, когда надо, давая разъяснения, а в иных случаях ограничиваясь понятным, но жёстким и коротким приказом. Причём, всё это делалось открыто, наглядно для всех и таким образом, что не разделяло сотрудников, не унижало одних, возвышая других, а каким-то образом сплачивало их между собой и вызвало расположение и тягу к молодому руководителю главка.

– Вот, вы говорите, Семён Игнатьевич, – уважительно обращался Платонов к седовласому полковнику, начальнику одного из отделов, – Говорите, что за пять месяцев поисковой работы отобрали сто шестьдесят четыре кандидатуры. 164 человека из числа физиков, акустиков, психологов, но товарищ Смирнов отбраковал всех, кроме троих. Верно, Фёдор Карпович? – спрашивал он уже другого сотрудника, столь же пожилого и опытного.

– Так точно, товарищ гене… Фёдор Андреевич, – подтвердил Фёдор Карпович, на ходу поправив своё обращение к начальнику, проводившему политику сплочения коллектива ещё и методом сглаживания привычной для своей военизированной структуры субординации и различения людей по чинам и должностям.

– Вот видите! – подводя итог и так уже затянувшемуся обсуждению, заметил Платонов, – А в чём причина наших неудач, коллеги? Прошу высказываться!

– Разрешите, Фёдор Андреевич? – обратился к Платонову молодой майор, по-видимому, ровесник генерала.

– Конечно, товарищ Семёнов! Вы ведь, насколько я знаю, как и я, кандидат психологии, верно?

– Да, Фёдор Андреевич, – подтвердил майор и продолжил, – Мне представляется, что мы не совсем там искали.

У Фёдорова уже давно вертелось на языке предложение: не среди физиков, не среди физиологов, не среди акустиков и не среди психологов следует искать создателей будущего нового психологического оружия. Оружия, которое будет не столько поражать, сколько пробуждать. Пробуждать в людях заложенную в них до рождения Совесть, то, что Кант называл „нравственным законом во мне“. Одновременно оно должно стать способным воздействовать и как своего рода акустическая „сыворотка правды“, когда все эти бильдербергцы и члены „комитета трёхсот“ захотят поведать правду о своих тёмных делах и планах! Планах и деяниях, направленных против человечества. Искать надо среди „музыкантов“! Нет, не среди композиторов и исполнителей. У тех свои интересы, планы и заботы. Искать надо среди людей музыкально одарённых, обязательно – с абсолютным слухом. При этом, кандидатами могут быть лишь люди высоких интеллекта и творческих способностей, получившие, лучше всего, образование в сфере физиологии, нейрофизиологии, медицинской психологии. Но генерал-полковник и заместитель главы государственной безопасности держал свои соображения при себе. Он очень надеялся на то, что новый начальник „Пятки“ или сам дойдёт до этой мысли, или же (что было бы ещё лучше) спровоцирует такую идею у кого-либо из своих многочисленных сотрудников. Фёдоров уже убедился, что Иван Васильевич вовсе не зря поставил вместо себя этого молодого психолога. Ему уже удалось обойтись без тех болезненных явлений, которые, казалось бы, неизбежны при замене многолетнего руководителя гораздо более молодым, менее опытным, не заслужившим ещё авторитета человеком… Впрочем, авторитет у Платонова уже был! Честно говоря, Фёдоров был бы очень огорчён и… разочарован, если бы новоиспечённый генерал не подвёл бы своих сотрудников к идее изменения направления поисков создателей нового психологического оружия или бы не высказал идею сам.

– Ну, искали-то мы правильно, для начала, – поправил Платонов майора, тем самым исподволь защищая авторитет присутствующего здесь же „консультанта“, которым стал, конечно же, вышедший в отставку генерал-полковник и прежний начальник главка и который как раз это неудачное направление и задал.

– А что, если нам теперь попробовать поискать среди людей… ну, я бы сказал, музыкантов, – продолжил Платонов, – Понимаете, не тех, что пишут музыку или играют, но имеют идеальный слух, какую-то музыкальную подготовку и профессию, ну, физиолога, что ли? Как вы полагаете, Иван Васильевич? – обратился он к своему предшественнику.

Иван Васильевич, конечно же, понял „дипломатическую“ тактику своего преемника, чуть улыбнулся (с едва заметной грустинкой) и, подхватывая его идею, уточнил:

– Да, среди нейрофизиологов, физиологов, медиков, которые бы имели первым образованием музыкальное (или, хотя бы, музшколу), которые наделены абсолютным слухом мы ещё не искали, а следовало бы! Как, Алексей Витальевич?!

– Именно так, Иван Васильевич! А ещё бы я объявил, скажем, конкурс. Конкурс на занятие должности завлаба какой-либо новой „проблемной лаборатории“, допустим, от имени НИИ МБП. В принципе, лаборатория должна быть преподнесена как своего рода „группа свободного поиска“, но обязательно в сфере, близкой к физиологии, нейрофизиологии и, скажем, акустики… Детали объявления конкурса надо тщательно проработать.

– Проработать так, чтобы откликнулись и те, кто способен решить задачу, которую мы ставим, и те, кто уже пробовал или хотел бы сделать что-то в этой области. – подхватил Платонов, – Я верно понял ваши предложения, Иван Васильевич, Алексей Витальевич?

Генералы-полковники – действующий и ставший консультантом – понимающе переглянулись, подав друг другу едва заметные для всех прочих знаки согласия и одобрения и подтвердили:

– Верно!

– Именно так!

Дальнейшая, заключительная часть совещания в Пятом Главном управлении для читателя какого-либо интереса не представляет. Стоит заметить лишь, что Платонов провёл её блестяще, невольно демонстрируя свой высокий интеллект и превосходные организаторские способности. То, на что при Иване Васильевиче заняло бы не менее пары дней, Платоновым было порождено тут же, на месте: чёткий план действий и не менее чёткие и, казалось бы, тщательно продуманные распоряжения для исполнителей, которые были подобраны немедленно, здесь же.

– А Костя отлично изучил персонал, – тихо бросил Иван Васильевич Фёдорову за дверью, когда они первыми покинули кабинет начальника „Пятки“, будучи с вежливой предупредительностью пропущенными младшими работниками аппарата.

Уже к июню в Пятом главке были собраны досье на первых два десятка кандидатур, пригодных для решения поставленной задачи. Первым в списке этих кандидатов значился Андрей Черкасов. А в конце мая в центральной газете „Известия“ появилось объявление о конкурсе на замещение должности заведующего вновь создаваемой проблемной лабораторией НИИ МБП МЗ СССР.

________________

В институте МБП.

Воронежский этап своей жизни Андрей Васильевич провёл настолько погружённым в работу, что как-то, незаметно для самого себя, оказался оторванным от „большой жизни“ страны. Так что, сведения о конкурсе в знаменитом НИИ медико-биологических проблем с лёгкостью могли бы пройти мимо него, если бы не Ваня Черных. Именно его старый друг как-то вечером, после длительной дискуссии о подходе к математическому моделированию реакций живых объектов на внешние воздействия сказал:

– Андрюха! А почему ты до сих пор не подал документы на участие в конкурсе МБП?

– В каком конкурсе? – не понял Андрей.

– Ну, ты даёшь! Совсем от реальной жизни оторвался… Нет, я не осуждаю, –добавил Иван, заметив реакцию друга, – Всё правильно: иначе теперь, в нынешнем твоём положении к защите докторской тебе не пробиться. Разве что – сделать другую, с нуля. Но конкурс-то – как раз твой. Смотри: завлаб проблемной вновь создаваемой лаборатории! Направление, темы – никаких ограничений. Ведь это – как раз для тебя, для темы всей твоей жизни!

„С того разговора всё и началось“, – вспоминал Черкасов, сидя на своём месте в купе поезда, мчавшего его из Воронежа в Москву. Да, именно так всё и было. В тот же вечер Иван показал Андрею „Известия“ с объявлением конкурса. А какую-то неделю спустя Андрей отослал заказное письмо в конкурсную комиссию. Письмо это, кроме заявления на участие в конкурсе и требуемых документов, содержало лаконичный, но обстоятельный план „музыкально-физиологических“ исследований (впрочем, такое название плана обрезает заложенные в нём возможности и перспективы). Это был уже не тот первоначальный, сырой, во многом наивный детский план, о котором здесь шла речь ранее. Каждым своим словом план выдавал и серьёзность замыслов его автора, и глубокую продуманность деталей, и эрудицию, и исследовательский опыт молодого учёного. Заключительным разделом плана, как и надлежит, было изложение „предполагаемых результатов“ исследований.

Андрей, конечно же, как и все триста двенадцать миллионов человек Советского Союза, не знал и не догадывался, что „конкурсную комиссию“, состоявшую всего из полудюжины человек – высокопоставленных работников Пятого главного управления КГБ СССР, сотрудников научно-исследовательских институтов госбезопасности, больше всего привлекли слова не о предполагаемых результатах медицинского назначения, как куцая фраза о „достижении  положительного влияния на нравственные качества человека“. Не знал Андрей и о том, что его письмо, адресованное в МБП, в тот же день было доставлено по закрытой линии факсимильной связи маршалу Шебуршину и его первому заместителю по темпоральной безопасности генерал-полковнику Фёдорову. А на следующий день в „Пятке“ состоялось совершенно секретное совещание, на котором присутствовали лишь ведущий эксперт одного из НИИ Пятого управления, начальник Пятого ГУ, маршал Шебуршин, да генерал Фёдоров, который и вёл заседание как сотрудник, имеющий не только соответствующие базовое образование и опыт работы, но и инициатор темы. Той темы, ведущим исполнителем которой предназначалось стать Черкасову. Совещание было необычайно коротким. Вначале получил слово эксперт „конкурсной комиссии“, известный более в качестве главного специалиста по отражению атак смертоносной психологической войны. Затем Фёдоров, на правах председательствующего, задал вопрос о том, будут ли какие предложения. Вопрос был чисто формальным, так как на лицах всех присутствующих отчётливо читалось удовлетворение, смешанное с облегчением „наконец-то, нашли!“

Так в пятницу 22 июня 2001 года Андрей Васильевич Черкасов оказался утверждённым в должности заведующего „проблемной лабораторией НИИ МБП МЗ СССР № 11“. Он не знал и не будет знать ещё некоторое время о том, как, для чего и благодаря кому он получил эту интересную должность и работу. Как не подозревал он и того, что долгих трёх лет до защиты давно готовой докторской ему ждать не придётся, что защита произойдёт менее, чем через год, к тому же – в закрытом учёном совете. Не было Андрею известно и о том, что, конечно же, он был отнюдь не единственным, кто „прошёл по конкурсу“ либо оказался иным способом отобранным для разработки нового „психологического оружия“: слишком уж важной была задача, и страна не могла рисковать, полагаясь лишь на труд и способности одного человека, как бы талантлив и работоспособен он ни был. Собственно, а почему мы тут всё время говорим об „оружии“? Ведь им не собирались никого „поражать“, „покорять“, либо – как это с успехом делает западное ТВ – „оболванивать“? Речь-то шла чуть ли не о прямо противоположном – о пробуждении самых высоких сугубо человеческих качеств – Совести, Ответственности, стремления к Правде… К тому же, пока что ещё никому не было известно, а достижим ли вообще такой результат средствами акустических воздействий на человека. А пока скорый поезд мчал молодого учёного из Воронежа в Москву.

________________

Институт медико-биологических проблем – учреждение режимное. И хотя формально он находится в ведении министерства здравоохранения СССР, многие, очень многие ведущиеся в нём темы являются закрытыми. О результатах подобных работ редко сообщают в открытой печати. А если и публикуют в общедоступной газете кое-что, то довольно скупо и, к тому же, годы и годы спустя, как это было, например, в связи с разработками МБП по космической программе. В то же время это крупное научно-исследовательское учреждение формально никак не связано ни с минобороны, ни с системой обеспечения государственной безопасности. Иными словами, этот институт как нельзя более подходил для того, чтобы организовать в нём проведение тех исследований и практических разработок, которые так интересовали ведомство маршала Шебуршина.

Черкасову далеко не сразу пришлось приступить к непосредственным исследованиям. Хотя, надо прямо сказать, всё выполнялось исключительно чётко и быстро, настолько, что у Андрея как-то, в самом начале, мелькнула уважительная мысль: „Смотри-ка, какая чёткость и дисциплина. Прямо – как в армии!“ Под маркой обоснования научной и практической значимости исследований, „предложенных“ Черкасовым (а на деле – организуемых госбезопасностью), и размеров необходимого финансирования с него потребовали детальнейшего плана направлений и глубины предполагаемых исследований. Поначалу Андрей возмутился: как это можно заранее спланировать и измерить? – Дело-то, его тема – это нечто совершенно новое! Впрочем, внешне он своих чувств, как ему казалось, никак не проявил. А вскоре пришлось и порадоваться этому: необходимость что-то „доказывать“ и „разъяснять“ представителям администрации принесла запланированный в „Пятке“ результат. А именно, Черкасов не только сумел выявить в своём первоначальном плане (представленном на „конкурс“) слабые места, но и пришёл к нескольким совершенно новым для него соображениям. Соображения эти, вернее – пока ещё сырые мысли, повернули Андрею им же самим инициируемую тему с совершенно новой, неожиданной стороной и обещали принести соблазнительные практические результаты.

Будучи человеком открытым и честным, Андрей во время своей очередной встречи (консультации и доклада) с „представителем администрации“ МБП так прямо ему и заявил: „Вы подарили мне совершенно новые, интереснейшие идеи!“ Администратор же, в роли которого выступал один из опытнейших экспертов-психологов Пятого Главного управления, сразу же постарался откреститься от авторства этих идей и отшутился, сказав, что „один дурак может поставить, задать столько вопросов, что и сотня самых умных не сумеют на них ответить“. Такое отмежевание было необходимым в интересах дела: Черкасов (как и его дублёры, неведомые ему) должен был воспринимать всё, связанное с его темой, как своё собственное, а не навязанное или подсказанное ему со стороны. В противном случае в его сознании почти неизбежно произошёл бы раскол, своего рода размежевание вопросов и задач темы на „свои“ и „чужие“, кем-то ему навязанные. Подобное размежевание могло бы лишь повредить делу.

Медик – физиолог и медицинский психолог Андрей первоначально совершенно не задумывался и не планировал исследований в области влияния ритмических колебаний на наследственный аппарат живых объектов. Он просто не придавал им до сих пор должного значения, хотя и знал об интереснейших работах, проведённых П.П.Гаряевым. Более того, до этих регулярных консультаций с „работниками администрации института“ Черкасов, как прирождённый музыкант, думал лишь о влиянии именно тех звуковых колебаний, которые называются музыкой. Вынужденное „доказывание значимости темы“ позволило молодому учёному взглянуть на вопрос гораздо шире. При таком подходе, исподволь подсказанному ему всё тем же сотрудником госбезопасности, музыка, её влияние на живых существ становилась лишь одним из частных случаев воздействия акустических колебаний на них, а все эти звуковые колебания – частным случаем влияния ритмических колебаний на живые объекты. Осознав это, Андрей понял, что вынашивание им с детства идеи незаметно привело его к своего рода зашоренности и, как следствие, к неразумной ограниченности изначального плана исследований. Одновременно пришло и понимание того обстоятельства, что „тема“ в действительности представляет собой совершенно новое научное направление, и что его жизни может не хватить для доведения дела до конца. Отсюда родилась новая идея: заново переписать всю программу исследований, разделив её на две части – на своего рода программу-минимум и на перспективную программу.

Когда молодой учёный всё это изложил „работнику администрации“, то, к своему удивлению, встретил не только понимание, но и явное одобрение. А программу работ пришлось переделывать ещё раз… В такой подготовительной работе незаметно пролетело несколько месяцев. Окончательный план был завершён, принят и утверждён лишь в феврале следующего года. Андрей чувствовал себя совершенно измочаленным, но когда видевший это „администратор“, предложил ему взять отпуск, ответил на это возмущённым отказом:

– Да, что вы, в самом деле, Евгений Никифорович?! Как можно!… К тому же, я даже не отработал положенных одиннадцати месяцев!

– А как со здоровьем? А если свалитесь? Кто непосредственно организует начало исследований? Кто будет руководить работой?! Неет, голубчик – извольте на медкомиссию и – в отпуск!

– Да я сам – врач! Да…

– Ну, если вы о поговорке „medice, cure se ipsum“, то она призывает врача совсем к другому! В общем так: я веду вашу тему от администрации института, так что – послушайтесь! На комиссию!… Ну, а если и вправду медики позволят вам поработать, то –  пожалуйста.

Андрей, будучи медиком и прекрасно зная „три основных принципа советского здравоохранения“ (бесплатность, общедоступность, профилактическое направление), тем не менее, страшно не любил подвергаться медицинским исследованиям и проходить разного рода медосмотры. Пришлось! Обследование, которому он подвергся на этот раз, перещеголяло всё, что ему доводилось испытывать ранее и даже всё то, что знал как человек, получивший высшее медицинское образование, защитивший медицинскую диссертацию. Формализмом, тем более – какой-либо поверхностностью здесь и не пахло. После того как всё было окончено, Андрею пришлось провести томительных сорок или сорок пять минут в „ожидальне“ того, что в НИИ МБП традиционно именовалось здравпунктом, но походило скорее на диагностическое отделение какого-то очень серьёзного лечебного учреждения. Кроме Андрея здесь находилось ещё несколько человек. Все они, в отличие от Черкасова, вели себя совершенно спокойно и непринуждённо. Видимо, подобному дотошному „профосмотру“ они подвергались не впервые. Один из ожидавших „приговора“, подтянутый бородач, лет семидесяти, бросив на Андрея внимательный взгляд, сочувственно сказал:

– Вы, похоже, недавно у нас работаете… (Андрей утвердительно кивнул) Не волнуйтесь: они тут не дадут пропасть ни вашей работе, ни здоровью… А то, что вы уже умудрились измотаться, видно за километр! Я бы на вашем месте взял отпуск. Да, что я говорю! Сам ведь был в подобном состоянии года три назад… Даа! Чуть до прединфарктного состояния не дошло! Пришлось всё бросить на три месяца…

В этот момент из кабинета выглянула медсестра и, увидев Черкасова, пригласила:

– Зайдите, пожалуйста, Андрей Васильевич!

„Приговор“ был суров, но не только прекрасно обоснован, а и убедительно проиллюстрирован пациенту. Так что, пришлось согласиться на два месяца „интенсивной курортотерапии“. Главой медицинской комиссии был опытный, уже знакомый Андрею по совершенно иным делам психоневролог, который сообщил ему заключение медицинской комиссии и сказал напоследок совсем по-дружески:

– Таково наше официальное (он выделил это слово) заключение… А неофициально скажу вам, Андрей, что… мы тут посовещались и решили дать вам время для приведения дел в порядок. И то – только потому, что понимаем: иначе никакой курорт и никакое лечение вам сил не вернут. Вы ведь не сможете так просто всё бросить, как заурядный слесарь-токарь оставляет свой станок. Будете думать, думать и переживать… В общем, так: сегодня понедельник, а в следующую пятницу после обеда вас отвезут в аэропорт. За эти дни вы сумеете привести дела в порядок.

Деятельность, организаторские способности, проявленные Черкасовым в последующие восемь рабочих дней, превзошли всё, что когда либо ранее видел „представитель администрации“ и полковник КГБ Евгений Никифорович Петров. Андрей предусмотрел для начала исследований всё – численность и квалификации будущих сотрудников, необходимые для исследовательских работ приборы и места их установки, список и количество „живых объектов“ и инвентаря, реактивы и график использования институтской сурдокамеры… Молодой исследователь сознавал, что вряд ли бы он смог столь обстоятельно подготовить всё необходимое для начала больших исследований и спланировать их, если бы не постоянные, поначалу раздражавшие его консультации с „представителем администрации“. В пятницу утром он познакомился с двумя своими будущими ближайшими помощниками – старшим лаборантом и инженером-электронщиком. Оба были людьми солидными, значительно более старшими, чем их молодой руководитель, и оставили у Черкасова самое благоприятное впечатление. „Вот теперь я могу уехать подлечиться со спокойной душой. Эти – не подведут!“ – подумал Андрей, слушая умные, каждый раз „в точку“, вопросы этих двух своих первых сотрудников. Сотрудников „лаборатории № 11“, которая, наконец-то, с листов бумаги начала перебираться в жизнь.

В эти дни произошло ещё одно приятное событие: из Высшей Аттестационной Комиссии при СМ СССР пришла открытка, сообщавшая об утверждении Черкасова А.В. в степени доктора психологических наук. А полковник Петров, вернувшийся в ту пятницу из института МБП к месту своей основной службы, доложил о результатах своего уже многомесячного сотрудничества с молодым учёным. Заключительными словами его доклада руководству были такие:

– Позволю себе заметить, что из всех семерых кандидатов, отобранных для решения задач по „проекту дельта“, наиболее перспективным и самым способным считаю именно Черкасова. Со своей сугубо профессиональной точки зрения считаю необходимым сказать, что единственным слабым местом Черкасова является его чрезвычайно высокая уязвимость, его податливость воздействию внешних эмоциональных факторов… Подробнее об этом и о предполагаемых мерах защиты я написал в приложении к своему докладу.

Так Андрей был утверждён в роли Главного исполнителя проекта „Дельта“, хотя, до поры – до времени, знать ему об этом не полагалось. Не знал он и о том, что другие шесть исполнителей этого проекта ни в коем случае не сбрасывались со счетов. Напротив, каждый из них был призван подойти к решению проблемы со своей стороны, своим особым путём, во главе своей собственной исследовательской группы. Кое-кто уже начал работу. Иные же лишь приступили к тому, что Андрей завершил в эти дни – к разработке детального и согласованного плана научных изысканий. Потом, когда появятся зримые результаты исследований и если они появятся, кандидаты узнают  вначале об этих результатах, а затем им предстоит познакомиться и между собой. Это должно было придать новый импульс и ускорить достижение цели. Но пока – каждый из них должен был идти своим путём…

________________

Жена.

Вечерело. В комнате стало сумрачно, и Андрей включил настольную лампу под светло-зелёным абажуром. Мягкий, почти естественный свет „энергосберегающей“ лампы целиком осветил стол, часть кресла и занавеску на том окне, что было расположено слава от стола. Андрей ещё около минуты вглядывался в расползавшиеся перед его взором строки выписанного по МБА[2]французского научного журнала. Нет, чтение не шло! Андрею Васильевичу никак не удавалось ухватить мысль автора. И вовсе не потому, что он в недостаточной степени владел французским. Этим языком Черкасов владел почти столь же свободно, как немецким и итальянским. Просто, ему никак не удавалось сосредоточиться на работе – мысли его были заняты совсем иным…

Андрей резко бросил на стол раскрытый журнал и рывком поднялся с кресла. Поднялся так резко, что кресло, откатившись на своих колёсиках по мягкому ковру, ударилось спинкой о громадный книжный стеллаж, занимавший всё пространство от угла стены с окном до входной двери в его кабинет.  Обогнув свой немалый, самодельный, чистого соснового дерева стол, Андрей подошёл ко второму окну. Окно это выходило прямо на улицу. Впрочем, от тротуара до окна было метров пять. Естественным ограждением служил ровно подстриженный шиповник, а сам тротуар отделялся от проезжей части полутораметровой полоской земли, сплошь засаженной довольно высокими деревьями хвойных пород.

Андрей долго, уже много минут, вглядывался в почти пустынную улицу: время близилось к девяти часам, и в эти вечерние часы здесь обычно бывало почти безлюдно. Лишь редкий троллейбус, почти беззвучно шурша шинами, изредка проплывал по гладкому асфальту, а автомобильное движение тут, в этом жилом районе учёных, писателей, музыкантов и пенсионеров от правительства, было  запрещено. Всякий раз, когда в слабом уличном освещении его взгляд улавливал стройную женскую фигуру, Андрей почти прижимался лицом к стеклу, а сердце его тревожно замирало. Но каждый раз он ошибался – это был кто-то другой, а не его жена, не Наталья.

„Ну, где же она?! – опять и опять вставал, пусть – невысказанный, но от этого не становившийся менее мучительным вопрос, – Где опять задерживается законная, венчанная жена? Какое «объяснение» она придумает на этот раз?!“

Это продолжалось уже около четырёх месяцев: пожалуй, с апреля. Наталья систематически стала приходить домой поздно. Вначале два – три раза в неделю. Объяснялось это поначалу вполне естественно и правдоподобно – вечерними курсами повышения квалификации. В те времена, когда Наташа работала с Андреем вместе  – и в одном и том же НИИ МБП, и в одной лаборатории, у них частенько случались размолвки исключительно рабочего порядка: то Наталья забывала точно отмечать время в журнале экспериментов, то пропускала срок сделать инъекцию подопытному животному, предписанную супругом, но и старшим научным сотрудником, завлабом и руководителем темы… Вначале Андрей, по слепоте своей влюблённости, относил все огрехи такого рода на счёт  аналогичного же состояния своей супруги, но и подчинённой – старшей лаборантки. Но позже, когда он пытался делиться с Натальей своими мыслями о предназначении и ходе экспериментов… вот тогда до Андрея, наконец-то дошло, что причина в другом – в нехватке квалификации (ну, это бы ещё – полбеды!) и (что несравненно хуже) в отсутствии увлечённости работой, интереса к ней… К тому же, через каких-то полгода выяснилось, что эти заводимые Андреем дома беседы на рабочие темы стали не только не сближать супругов, но всё более отдалять их.

Впрочем, Наталья была достаточно умна, чтобы  довольно умело скрывать и причину, и сам факт своего раздражения мужем, его увлечённостью работой. Но Андрей – выпускник-отличник Сеченовского мединститута, к тому же, уже давно ставший заметным психологом-теоретиком, всё это прекрасно видел. Видел, но ничего не мог с этим поделать… В общем, когда жена – рядовая выпускница биофака МГУ, сказала мужу о том, что ей предложили работу в другом институте и, к тому же, в должности МНС-БУС[3],  Андрей, видя откровенную радость Натальи, лишь вслух порадовался за неё, когда она сказала, что теперь-то у неё – реальная перспектива сделать и защитить кандидатскую. Андрей не стал говорить жене, что под его руководством и в их лаборатории это можно было бы сделать быстрее. Мир между супругами и одобрение со стороны Андрея только укрепились, когда Наталья своей женской хитростью поняла: если хочет хотя бы на какое-то время не только нейтрализовать мужа, но и получать от него поддержку, то надо признать и свою нехватку квалификации („троечный диплом“), и тот факт, что не лежала у неё душа к той теме, над которой работал муж… „Ну, а дальше… – увидим, сообразим что-нибудь!“ – думала в тот момент Наталья Сергеевна, вовсе не желая терять поддержки и расположения такого находчивого и авторитетного мужа (слово „любовь“ не было доступным её пониманию).

________________

Потом, вскоре после „повышения квалификации“, появились „неотложные эксперименты“. Тут, правда, Андрей начал понемногу роптать: что это за семья – детей заводить жена категорически отказывается, считает преждевременным и несовместимым с его – да, да – его, Андрея, – нынешней загруженностью на работе. А теперь к этому прибавилось ещё и то, что никак не меньшая, но гораздо бòльшая загруженность работой возникла и у супруги! Андрей, знавший досконально все изъяны характера и недостатки жены, но любивший её безмерно, и помыслить не мог о таком, что у Наташи может возникнуть интерес не столько к работе на новом месте, сколько к кое-кому из её теперешних, новых сослуживцев…

Но ни до грозы, ни до серьёзной размолвки тогда не дошло: вскоре Наталья стала приносить домой такие материалы, которые явно свидетельствовали о том, что она и вправду пытается сотворить квалификационную работу, необходимую для получения учёной степени кандидата биологии. Наталья, вначале как бы нехотя, стала показывать мужу материалы, потом – обсуждать их с ним, и, наконец, якобы „вместе с ним“ планировать дальнейший ход этой квалификационной работы, диссертации. Андрею – кандидату медицинских наук, доктору психологии, а теперь ещё и кандидату искусствоведения, – и в голову не пришло, что им попросту манипулируют, что это уже не помощь старшего и гораздо более опытного исследователя начинающей исследовательнице, но такой любимой супруге – в обретении ею степени кандидата наук! Нет, это из советов и, поначалу – действительно сотрудничества, вскоре переросло в полную подмену труда соискательницы учёной степени трудом  опытного учёного – её мужа. Сначала Андрей Васильевич не только не задумывался над этим, но даже и не замечал этой подмены, да, чего уж там! – уже более ничем не прикрываемого прямого паразитирования соискательницы на опыте, знаниях, исследовательской квалификации её мужа.

Всякий раз после такой „помощи“ Андрея Наталья, по-видимому совершенно искренне, радовалась и благодарила мужа „за помощь и поддержку“. А беседа по теме очередного, выполненного им фрагмента диссертации, та беседа, в которой он давал своей жене и читательнице необходимые пояснения и советы… всё это воспринималось Андреем как обсуждение и вполне допустимые со стороны более опытного и старшего советы. В общем, чем более Андрей делал для своей любимой жены, чем явственнее подменял труд соискательницы своим трудом, тем прочнее укоренялось в его душе, тем ярче расцветало совершенно нерациональное и неадаптивное чувство любви к супруге. Как психолог, профессор Черкасов должен бы был все это видеть и правильно расценивать, но… он не видел, не замечал ничего. Так что, анализировать и оценивать по существу дела ему было нечего…

Однако вскоре время такого „сотрудничества“ и „помощи в работе над диссертацией“ окончилось, что, впрочем, при опыте и исследовательской квалификации Черкасова было вполне естественным и предсказуемым. Недели пролетели как миг, те недели, в течение которых супруги голова к голове склонялись над приносимыми Натальей экспериментальными материалами, ксерокопиями журнальных статей „по теме“ и выполненными Андреем рукописными фрагментами диссертации Натальи. Наталья опять – всё чаще и всё дольше – стала вечерами задерживаться то „в лаборатории“, то „на консультациях у научного руководителя“.

Однажды, во время одной из таких задержек, когда время близилось к двадцати двум часам, Андрей Васильевич не выдержал и позвонил этому её научному руководителю. Лишь после седьмого гудка на той стороне подняли трубку и Черкасов, наконец, услышал чуть хрипловатый голос Виктора Борисовича Трифонова – научного руководителя Наташи по теме диссертации и одновременно её начальника по работе. Андрею почудилось, что Трифонов удивлён и смущён этим звонком, что он, вроде бы, не ожидал того, что профессор Черкасов – муж соискательницы позвонит ему – её руководителю, позвонит домой, позвонит в такое время. К тому же, пускай – „теоретик“, но опытный психолог Черкасов кое-что успел уловить за время короткой этой беседы или, скорее, монолога, („Да, Наталья… Сергеевна уже где-то на пути  домой. Никак не доходят до неё некоторые элементарные вещи – она вам расскажет… Вы уж ей помогите! Ну, до свидания“ ). Андрей Васильевич уловил и то, что Трифонов, очевидно, не вполне трезв, что говорит он несколько смущённым тоном и, как бы, запыхавшись после какой-то нелёгкой физической работы. А ещё, в самом начале соединения с Трифоновым, Андрей понял, что аппарат у того снабжён определителем номера. Так что Виктор Борисович знал, с кем ему предстояло говорить. И не потому ли успело пройти семь сигналов, что Трифонов не успел сообразить, как ему поступить – ответить или же не отвечать, воспользовавшись поздним временем.

Наташа, и вправду, вскоре явилась домой. Она избежала взгляда в лицо мужа тем, что у неё почему-то никак не расстёгивались застёжки на обуви; она даже ругнулась вполголоса (не потому ли, что знала: её муж не переносит ни площадной брани, ни заменяющих её эвфемизмов). Во всяком случае, профессор Черкасов и вправду несколько отодвинулся от жены, к которой было уже кинулся с широкой улыбкой на своём по-умному строгом и обычно серьёзном лице, видимо собираясь заключить жену в объятья.

– Ну, что у тебя случилось? Зачем ругаешься? И отчего опять так поздно? – только и спросил он.

– Ааа! Шеф ругает постоянно… Говорит, что я ни хрена не понимаю в своей теме… Устала страшно… Голова раскалывается! – ответила Наталья и стремглав, едва сбросив обувь, устремилась в ванную, благо, дверь в которую располагалась рядом со входом в их жилище.

По ответу и по поведению жены Андрей понял, что Наташи и вправду не было рядом с Трифоновым, когда он ему звонил. Но вот запах… запах, который Черкасов успел уловить, когда жена в каких-то двух третях метрах от него прошмыгнула в ванную. Это была та самая смесь ароматов, которая вызывала отвращение и неприязнь у некурящего и не любящего алкоголь Черкасова: смесь запаха спиртного и табачной гари, прочно застрявшего в густых, красиво уложенных волосах супруги. Смущённый и даже несколько ошеломлённый своим открытием, Андрей Васильевич замер и минуту – другую недвижно, с помрачневшим и побледневшим, почти мраморным лицом постоял у двери ванной. За дверью слышался шум воды и негромкие постанывания супруги: „Ох! Головушка моя…“

Андрей тихонько прошёл в кухню, включил чайник и поставил в микроволновую печь ужин, который он с таким старанием и любовью готовил, в ожидании жены, но который теперь уже совсем остыл. Подойдя к висевшей на стене домашней аптечке, Андрей достал из неё облатку цитрамона, положил её на то место, за которым обычно располагалась жена. Налил полстакана лимонного сока, добавил в него добрую порцию сахара и поставил стакан туда же. Хотя микроволновка давно уже пискнула, извещая, что процесс подогрева ужина завершён, Андрей повременил его извлекать до появления Наташи.

Прошло ещё добрых четверть часа, пока она вошла в просторную кухню-столовую и, не садясь за стол, прежде всего проглотила таблетку цитрамона.

– Голова раскалывается. Андрей, аж до тошноты… Спасибо, но ужинать не буду. Лучше пойду, лягу спать. – заявила Наталья и, проходя мимо Андрея, легонько, как бы чего-то опасаясь или это было ей неприятно, клюнула – поцеловала мужа в губы. А вскоре профессор Черкасов услышал, что она улеглась в их широкую, кустарного производства супружескую постель.

Андрей автоматически отметил, что при поцелуе (пусть и необычайно кратком) никакого алкоголя он уловить не сумел – только запах и вкус мятной пасты с жень-шенем. Табачного запаха также не было и впомине (мелькнула мысль: „Немудрено, голову-то помыла“). „А, может, это мне мерещится невесть что?“ – подумал Андрей Васильевич, успокаивая себя и отгоняя ревнивые мысли, – „Может, и пары алкоголя – тоже застряли в волосах: вон у неё какая роскошная, густая шевелюра?!“ Но тут же в голове профессора возник и контрдовод: „Где же это она побывала, что из воздуха её волосы напитались парами спиртного? Разве что в ресторане… Но ведь её начальник и научный руководитель говорил с ним так, что подразумевалось: Наталья побывала у него дома. Но тогда, откуда пары спиртного?… Надо будет лично познакомиться с этим Наташиным шефом!“

Разумеется, ни в тот поздний вечер, ни на следующий день Черкасов не стал заводить разговоров с женой, которые бы могли как-то раскрыть его наблюдения и возникшие, пока ещё смутные, подозрения. Он уже по опыту (печальному опыту) знал, что всё равно прямых ответов от жены не добьётся, но в результате одной лишь попытки выяснить отношения она мгновенно преобразится: станет по-мужски жёсткой, язвительной, насмешливой, грубой, а в результате… выставит дело так, что виноват во всём – он, профессор Черкасов. Причём это его учёное звание будет произнесено с издёвкой и уничижительно. Более того, если всё же Наташа снизойдёт до ответов на какие-то из его вопросов, то и тогда это будут не объяснения и не ответы, но лишь едва прикрытая злоба и обвинения, всякий раз начинающиеся словами: „Потому что ты…“

________________

Андрей Васильевич отвлёкся от тяготивших его воспоминаний. Впрочем, а можно ли всё это считать настоящими воспоминаниями: ведь тому прошлому, которому он только что мысленно предавался от силы несколько недель, ну, пусть, месяцев. „Но куда же делось всё хорошее, что было в нашей совместной жизни все эти годы – почти три года после венчания… Куда и, главное, почему?!“

Черкасов взглянул на часы: уже без малого одиннадцать. Андрей Васильевич выключил настольную лампу. Теперь в доме не осталось включенным ни одного источника света. Ещё чуть далее отодвинув тюлевую занавеску, Черкасов боком уселся на широкий деревянный подоконник. В  иные времена он с успехом заменял ему стол, но сейчас стал своего рода наблюдательным пунктом. Профессора всё больше и больше терзала одни и те же мысли, ставшие уже обычными в последние пару месяцев: „Где Наташа? Почему она избегает его? Где она так подолгу и так часто задерживается? Неужели, всё же, это не флирт с Трифоновым – пусть грязно-постыдный, но хотя бы как-то… нет – не оправдываемый, но до какой-то степени объяснимый необходимостью ладить с капризным и своенравным научным руководителем в преддверии защиты диссертации…“  Андрей был не в состоянии довести логическую цепочку мыслей и известных ему фактов до конца, не мог ни произнести, ни даже подумать это слово: измена. Нет, вовсе не из нехватки мужества и не из неумения смотреть фактам в лицо, не из-за неспособности принять правду насколько бы ужасной или скверной она ни была! Нет – не поэтому! Всех этих качеств у профессора имелось в избытке, что порой даже приводило к некоторым осложнениям.

Причина была в ином – в его совершенно нелогичной, не обусловленной никакими рациональными или прагматическими моментами, в его безграничной и неделимой, неувядающей любви к собственной жене („дважды законной“ – как он любил подчёркивать, представляя её кому-нибудь с гордостью – венчанной и зарегистрированной). Женился он довольно поздно – в тридцать один год и не имел ранее совершенно никакого опыта отношений с женским полом: таким было и его воспитание, и обстоятельства жизни, и характер, требовавший вначале довести до завершения одно большое дело, лишь затем приниматься за другое. В общем, более или менее освободился он от этих „больших дел“ годам к тридцати. С Наташей он познакомился случайно, на курорте, где они оказались соседями по палате. Ему сразу приглянулась эта скромная, замкнутая, не пользующаяся косметикой высокая и стройная девушка или женщина, которая порой, тайком ото всех, смахивала платочком слезу из уголков своих прелестно серых глаз. Она практически ни с кем не разговаривала, всякий раз лишь коротко, суховато, но всё же по-доброму отвечая людям. Черкасов прибыл в этот Сухумский санаторий одновременно с Наташей Ветровой, но за одним столом они оказались почему-то лишь на третий день.

Черкасов не афишировал ни своих академических образований, ни степеней, ни учёных званий, но вот… стерпеть, когда кто-то в его присутствии несёт чушь – этого стерпеть тогда кандидат медицинских наук, доцент и доктор психологических наук, ну, никак не мог, не умел. Вот так и получилось, что когда один из соседей по столу, в ожидании „второго“, сморозил нечто несусветное с медицинской точки зрения, Черкасов ему и возразил. Возразил, так чётко и явно профессионально формулируя свои возражения, что все умолкли (к описываемому времени Андрей Васильевич начисто забыл, о чём же именно тогда, в Сухуми зашла речь в санаторской столовой). И тут неожиданно, как-то по особенному робко, но ясно, Наташа спросила:

–  А вы, судя по всему, врач? Верно?

–  Да, вот… к сожалению… – ответил Черкасов, имея в виду, конечно же, нежелательное для него раскрытие его профессионального инкогнито.

–  Ааа! – язвительно вмешался, оскорблённый своими собственными невежеством и неправотой визави, оппонентом которого нечаянно выступил Черкасов, – Сожалеете, вероятно потому, что научной степени не заслужили?!

–  Да, нет. Отчего же. Учёных степеней у меня две: кандидат медицинских наук, а недавно, перед поездкой сюда утвердили учёную степень доктора психологических наук. Ну а учёное звание у меня – старший научный сотрудник или, если хотите, доцент. А сожалею я о том, что, надо полагать, теперь ко мне начнут обращаться за консультациями. А давать их я не вправе. К тому же, я не лечебник, а чистый теоретик. Вот так! С этими словами Черкасов кивком поблагодарил официантку, принёсшую сразу и второе блюдо и десерт. Теперь за столом царило молчание. Постаравшись поскорее расправиться с едой, Андрей Васильевич, чуть ли не бегом удалился из столовой.

А вечером, за час или два до официального отбоя, пока Черкасов был в двухместной палате ещё один, раздался негромкий и какой-то робкий стук в дверь. Через минуту, чуть громче, в дверь стукнули ещё три раза. И почти сразу же за дверью послышалось лёгкое удаляющееся пощёлкивание женских каблучков. Черкасов быстро шагнув к двери, рывком распахнул её. Наталья – а это была она, его соседка по столу и по палате, мельком оглянулась на шум открываемой двери, и Андрей успел заметить, что глаза её покраснели и выглядели припухшими.

– Наталья Сергеевна! Извините, что не сразу открыл – не расслышал… Ну же! Подойдите пожалуйста. Ведь это вы постучали в нашу дверь?

– Да… нет… Это я так. Не стоит беспокоиться!

Но Черкасов уже был подле неё и легко коснувшись локтя одной из её рук, судорожно прижатых к отнюдь не пышной груди, развернул женщину лицом к себе:

– Вижу, что вы чем-то очень расстроены и нуждаетесь в совете, а то и в помощи. Пожалуйста, не стесняйтесь… Давайте пройдём к дальней беседке… Пока дойдём – совсем стемнеет. Там обо всё и поговорим. Ну, как, согласны? – убеждающе и почти нежно проговорил Андрей Васильевич. Отчего-то ему стало вдруг очень жаль эту скрывающую нервную дрожь женщину, которая, похоже, отчаянно нуждалась в помощи, но не имела никого, к кому могла бы за ней обратиться. Наталья молча утвердительно кивнула, осторожно, естественным движением высвободила свой локоть из руки Черкасова и чуть поодаль пошла вслед за ним к выходу их корпуса. Так, молча, они дошли до „дальней“ беседки, которая, по счастью, оказалась совершенно пустой.

Вот тогда-то, в беседке, Черкасов и узнал, как он думал, всю нехитрую, хотя и не блещущую чистотой и праведностью историю Натальи Сергеевны Ветровой – своей будущей супруги. Оказалось, что она на пять лет моложе Андрея Васильевича, так что, пока ещё не наработала ни ученых степеней, ни званий, что она окончила биофак МГУ, отработала три года по распределению учительницей в одной из районных школ. Поняла, что педагогика – это не для неё; впрочем, она и поступала-то на биофак не для того, чтобы учительствовать, а, как она выразилась, „чтобы познавать живую природу“. (Тут, сразу отметим, что Черкасов, которому и до того была симпатична его соседка, проникся к ней ещё большей симпатией, почему-то усмотрев в таком признании „родственность душ“).

Умело переведя беседу от „образовательной“ сферы к причине её переживаний и совсем уж недавних горьких слёз, Черкасов выяснил, что причина банальна – как раз из тех, что осуждаются и Православием, и русскими законами Рита, и „Домостроем“, и… Короче: речь шла о добрачной связи, которая месяц или два назад („Ого! Срок приличный, а депрессивный синдром не стихает!“ – мигом подумал Черкасов) окончилась полным крахом и… издевательствами, которые получили огласку. Без труда Черкасов выяснил, что таких добрачных сожительств у Чирковой насчитывалось уже три, и что все они были организованы её матерью, по её инициативе и под видом якобы „полезности и необходимости пробных браков“.

В тот раз Черкасов не стал разоблачать ни пагубности такого подхода к девственности, ни губительных последствий этих „пробных браков“ для создания в будущем подлинной семьи и здоровья детей. Не касался он и вопросов телегонии и генетических последствий неупорядоченной (то есть, вне семьи, не ради зачатия детей и вне истинной любви – но лишь во исполнение животного инстинкта) половой жизни. Зато без труда узнал, что мать Натальи Нина Петровна, была деспотом и на работе (завуч в школе), и противоестественной главой семьи. Что отец Натальи – крупный железнодорожный начальник, но в семье был на ролях безропотного слуги и что умер он четыре года назад.

–        Очевидно, от рака? – спросил Черкасов.

–         Как вы догадались? – несказанно удивилась Наталья.

Но Андрей Васильевич лишь отмахнулся от этой темы, заметив только, что „В описанной противоестественной ситуации это – элементарно“ и что сейчас стоит вопрос о другом – как помочь Наталье Сергеевне вернуться к здоровой жизни, а для этого избавиться от гнёта таких свежих и столь тяжких воспоминаний.

––––––––––––––––

Нет смысла пересказывать дальнейшую историю. Ясно ведь, что, взявшись помочь, пусть грешной („Но ведь не по своей инициативе, а по воле матери!“ – оправдывал для себя Наталью Черкасов), но глубоко несчастной и страдающей молодой женщине, что, проводя с нею сеансы психотерапии и просто разъяснительно-познавательных бесед, холостяк–учёный Черкасов, незаметно для себя всё более и более привязывался к своей неофициальной пациентке. А незадолго до окончания положенного срока пребывания в санатории, Андрей Васильевич решил завершить курс психологической реабилитации Натальи довольно необычным для учёного–естественника способом. Для этого он вывез Наталью в православный храм, где та приняла крещение, первое причастие и… совершила исповедь. Перед всем этим Черкасов обстоятельно поговорил с настоятелем – священником: пожилым, видавшим виды человеком с морщинистым лицом и по-детски чистыми и ясными, но в то же время – мудрыми глазами. Едва взглянув друг на друга учёный и священник мгновенно прониклись друг к другу симпатией и доверием. Отец Кирилл заверил учёного, что попытается помочь „нечаянной блуднице вновь стать своим духом девицей“ – при условии, что заметит искренность её покаяния. В переводе на околонаучный язык это обещание старца–священника означало, что он попытается преодолеть отрицательные информамционно-генетические последствия внебрачных соитий или, другими словами,– нейтрализовать тот вред, что был причинён по законам телегонии. От настоятеля не укрылось и то, в чём Андрей пока ещё не признался даже самому себе: „Надеюсь, что с Божьей помощью ты вскоре, мой учёный сын, сможешь  без боязни за своёпотомство венчаться со своей избранницей… Не смущайся! Я многое видал…“

Черкасов ожидал Наталью на скамейке подле храма. Ожидать пришлось долго, очень долго. Уж, что там делал настоятель – для Андрея так и осталось тайной. Но когда Наталья вышла из церкви и истово, впрямь как истинно верующая, трижды перекрестясь, повернулась к Андрею лицом, он не смог скрыть своего потрясения: она была совсем другим человеком – с чистым взором, в котором не оставалось ни хитринки, ни следов былой похоти, ни горя, ни греха. Это было лицо душевно и духовно очищенного человека, который живёт в ладу и со своей совестью, и с миром…

________________

Спустя год Андрей и Наталья приехали венчаться в этот же храм. Это было непросто, но удалось. Андрей опасался, что настоятель будет уже другой – уж больно стар был тот, кто помог Наташе, который очистил её. Священник, едва взглянув на Черкасова, прочитал эту его мысль, это опасение:

–        Бог считает, что я ещё нужен на земле.

Потом он поинтересовался, расписались ли они уже в ЗАГСе.

–        Нет ещё, но заявление уже подали… два месяца назад. – ответила Наташа.

–        Правильно сделали: Вам (настоятель выделил это слово) вначале к Богу надобно!

Потом начался обряд венчания, от которого у обоих супругов в памяти осталось (они поначалу не раз вспоминали Этот День) только ощущение чего-то очень торжественного, очень чистого и самого важного в их жизни. Остальные детали обряда, как то, вход в алтарь, венцы над их головами, запах ладана, глоток кагора из одного и того же кубка… – всё это помнилось, но как-то не в виде цепи событий, а фрагментарно.

Когда всё было окончено, настоятель подошёл к ним, пристально посмотрел в их глаза, своею рукою соединил руки супругов и сказал, сказал медленно, чётко и как-то по особому внушительно:

– Сын мой, вижу, что тебя ждут большие труды и… тяжкие испытания, но ты всё, – слышишь?! – всё сумеешь осилить и добьёшься многого – ради людей и ради нашей великой страны…

Чуть помолчав и глядя теперь прямо в глаза Натальи, настоятель продолжил:

– Дева Наталья! Ты – чиста! Ты сможешь быть верной супругой, сможешь родить троих здоровых, похожих на Андрея детей, но… – только если постоянно – мыслями и в делах твоих будешь с мужем твоим, всегда на его стороне… Я вижу, что тебя ждёт много соблазнов и многое будет даваться тебе легко –незаслуженно легко. От этого ты можешь отвратиться от мужа твоего… быть может даже – предать… Не допусти этого, дочь моя! Чаще приходи в церковь, исповедуйся даже в таком малом, что тебе покажется никчёмной мелочью!

– И последнее: в храмах Господних люди разные служат… Вам, дети мои, должно найти для себя такого, который был бы мудр и честен… Иначе Наталье грозит беда: сейчас она чиста, она – дева, но воля её устоять пред соблазнами ослаблена… Не дай тебе Бог, однажды сбиться с начатого тобою один год назад и продолженного ныне правильного, праведного пути! … Прощайте, дети мои и помните эту заповедь!

––––––––––––––––

В кабинете профессора Черкасова стояли старинные часы с боем, которыми он очень гордился. Правда, Наталья сетовала, что бой часов доносится в спальню и мешает ей спать. Тогда Андрей решился на реконструкцию часов. Пришлось приладить электронный механизм, с помощью которого, при надобности,  механизм боя можно было вообще отключить, и стало возможным, отключив старый механизм, одновременно включить электронное устройство. Это устройство точно имитировало звук механизма боя часов, а громкость регулировать он нуля до такого уровня, который был даже несколько громче, чем у древнего механизма. Сегодня на время работы над журналами (оказавшейся бесплодной) Черкасов полностью отключил бой, но потом, проводя время в беспокойном ожидании  прихода супруги, включил электронное устройство боя. Это устройство только что пробило 12… Андрей Васильевич вновь приблизил лицо к стеклу: нет, в тусклом свете специально притушенных час назад уличных фонарей не было видно ни души, не было слышно ни звука – все нормальные люди уже досматривали второй сон…

Расхаживая перед окном, выходившим на улицу, или сидя на его подоконнике, Андрей всё время в своих мыслях возвращался в прошлое. Вначале это было эпизодическими воспоминаниями, которые сами всплывали в памяти, в силу ли своей яркости, либо из-за их значимости для жизни супругов. Но потом навык методического мышления исследователя взял своё. Андрей Васильевич принялся прослеживать свою супружескую жизнь с самого её начала, по месяцам, по неделям, иногда даже по дням. Но ему никак не удавалось уловить момент, тот момент, когда всё начало катиться к пропасти, к разрыву (да, именно к разрыву, – теперь, после многочасовых ожидания и раздумий, он, скрепя сердце, всё же решился на этот вывод).

Но вот, наконец, в его памяти, во всех деталях, всплыл тот эпизод, тот, который можно было признать в качестве критической точки рокового поворота в их супружеских отношениях. Почему он никак не вспоминался раньше? Да, просто потому, что супруги после серьёзной (первой серьёзной) размолвки, вызванной тем случаем, помирившись, наконец, договорились забыть о нём, как и о размолвке, которая за тем случаем последовала. Это был неверный путь – забыть то, что произвело на обоих столь сильное впечатление, что не забывается. Теперь, не без труда обратившись к своей профессиональной способности рассуждать объективно и отстранённо, Черкасов понял: да, в тот первый момент, когда оба ещё не могли, не сумели бы обсудить всё спокойно и объективно, – тогда метод „забвения“ был единственно верным, но и временным выходом из критического положения; а вот когда страсти остыли, он обязан был принять меры к тому, чтобы „разморозить“ давешний тяжёлый эпизод и спокойно–взвешенно, чисто по-научному всё обсудить. Обсудить и… вынести вердикт!

Строго говоря, в отношениях двоих, как бы они не складывались, почти всегда виноваты двое. Пусть один (зачинщик, „агрессор“)  – больше, а другой (пострадавший, но и „давший ответ“ или же не сумевший, не успевший найти правильного решения) – меньше (и даже – несравненно меньше!). Но всё равно – виновны оба, им обоим и решение находить!

А тогда… Андрей и Наталья, как это и подобает супругам, всегда и везде бывали вместе (ну, разве, кроме редких случаев командировок, а потом и рабочих часов – когда Наталья ушла на работу в другой институт). Так было и на встрече выпускников – однокурсников по лечфаку „Сеченовки“ Андрея. Там с гордостью (которую видела Наталья, и которая ей льстила) Андрей представлял свою супругу, представлял именно не как „жену“, но как „супругу“. Этот ранг значил для них обоих (не без влияния венчавшего их священника) существенно больше. Потом Андрей говорил, что Наталья – выпускница МГУ (что сразу же повышало её ранг). Наконец, Андрей говорил: „Она – моя ближайшая помощница в экспериментальной работе“. Других пояснений не давалось, и у окружавших почему-то создавалось впечатление, что Наталья Сергеевна – тоже доктор или, как минимум, кандидат наук. У Натальи же крепло намерение сделать-таки квалификационную работу, дающую ей право на получение учёной степени.

Потом была аналогичная встреча с однокашниками Андрея по аспирантуре и докторантуре. Важным для Натальи обстоятельством стал и тот, приятно её удививший факт, что её супруг, не только явно умнее и талантливее своих однокашников, но и выглядит заметно моложе, подтянутее, спортивнее их. А вот на последовавшей через пару лет встрече однокашников Натальи с самого начала всё пошло не так, и не так, как бы хотелось Андрею, как он – на совершенно законных основаниях – полагал. Вначале, Наташа, несколько помявшись, выпалила, что на встречу хотела бы пойти одна. Объяснения, которые она явно заготовила заранее, не только не убедили супруга, но обидели его и вызвали целый ряд вполне резонных и, к тому же, ожидаемых Наташей вопросов, но… вразумительных ответов она так и не нашла. Вернее (что выяснилось позже) не захотела дать (тем самым впервые противопоставив себя супругу, значит и – прекратив быть в это время единым целым с ним; а, значит, совершила тот тяжкийсупружеский грех, против которого её специально предостерегал ещё перед началом обряда венчания тот мудрый священник).

На этой встрече, как уже сказано, всё шло не так. Наталья была какой–то напряжённой, пусть это и замечал один Андрей. В то же время её оживление было неестественным, отчасти  наигранным. Представляя мужа, она не называла его супругом, а говорила „мой муж“. При этом, как-то незаметно проглатывала его вторую (и высшую) учёную степень (третьей степени – по искусствоведению у Черкасова тогда ещё не было), а от этого у присутствующих сложилось превратное впечатление что „муж“ Натальи выше её всего на одну ступень – на одну первую учёную степень. И Бог бы с ним – Черкасов был не настолько честолюбив, чтобы придавать этой продуманно невнятной скороговорке „доктор психологии“ оскорбительное значение. Андрей лишь терялся в догадках, почему и с какой целью Наташа так поступает. Наконец решил – для себя, конечно, не для истины, что Наташа не хочет, чтобы её сочли кем-то вроде пациентки психолога.

Потом, разговорившись с кем-то из однокашников Наташи – каким-то экспериментатором и уже кандидатом, он дал тому рекомендацию обязательно учитывать в работе психологию животных, в частности, чёткое наличие у собак врождённой (и весьма развитой) совести.

– Вы рекомендуете это как доцент и кандидат медицины? – довольно заинтересованно спросил собеседник.

– Нет, почему же. Это я вам советую как профессор и доктор психологии, как раз работающий в этой области.

– Вот как?! – поразился Наташин однокашник, – А из Наташкиных слов – она как-то невнятно вас представляла – я понял только, что вы – медик… Ну, тогда ваш совет обязательно учту!… А телефончик не оставите? Может, пересечёмся когда – по работе.

Расстались он вполне по–дружески и со взаимно возникшей симпатией. Но тут, отходя от своего собеседника, Андрей с тревогой заметил, что Натальи поблизости нет. Более того, её не было ни за столом, ни возле одного из „фуршетников“, вообще – не было в зале. Андрей, пока ещё без каких-либо нехороших мыслей или предчувствий, отправился на поиски супруги. Вначале он был спокоен и не слишком спешил. Но вскоре заметил, что целый ряд участников встречи однокашников разбился на пары, на разнополые пары, и стремится найти место поуединённее. К залу примыкало два коридора и несколько незапертых кабинетов. Выйдя в коридор, за тёмными занавесками одного из окон он заметил обнимавшуюся парочку. Впрочем, штора их прикрывала лишь отчасти, и при звуке шагов Черкасова парочка мгновенно прекратила объятия и изобразила свою увлечённость беседой о чём-то, что якобы находилось там – за окном.

„Да, что тут у них за нравы такие?! – с возмущением подумал Андрей, – Как будто мимо них стороной прошла вся гигантская работа, которая вот уже годы и годы ведётся в стране для укрепления семьи и с целью преодоления распущенности, связанной с некоторыми из хрущёвских деяний!“. Андрей прошёл дальше и осторожно открыл дверь, ведущую в какой-то кабинет. Здесь царила тьма. Поэтому, чуть пошарив по стене, Черкасов, как и ожидал, нашёл выключатель. В комнате вспыхнул яркий свет… А в углу, возле одного из столов Андрей увидел пару: мужчина крепко обнимал вяло сопротивлявшуюся и как бы „не позволявшую“ себя поцеловать женщину. Женщину, которая, тем не менее, всё более обмякала в руках коренастого чернявого мужчины с небольшой плешью на затылке. Кроме этого Черкасов не рассмотрел в мужчине ничего: ему было не до того – ведь в страстных объятьях этого недомерка всё более и более поддаваясь ему, была Наташа, его супруга…

Андрей бросился вперёд, крепко схватил мужика, едва достававшего ему до подбородка, за предплечья и, упёршись коленом тому в крестец, резко потянул мужичонку на себя. Тот, не удержавшись, упал, потом поднялся. Глаза его налились злобой и кровью, изо рта вырывалось алкогольно-табачное зловоние.

– Тыы… чего?! Ты – кто тут такой! Не видишь – я со своей давнишней тёлкой! – явно не узнавая Черкасова прокричал мужичонка и уже было замахнулся на Черкасова рукой, в которой было зажато нечто, блеснувшее металлом.

– Феденька! Не надо! Это же – муж мой! Ты что, не видишь? – почти жалобно, совсем негромким голосом произнесла Наталья. А Черкасов, услышав это „Феденька“, эту мольбу с явным сочувствием не к мужу, но к этому, не помня себя, ринулся на коротыша, ловким натренированным движением бывшего десантника выбил из его руки кастет и изо всей силы нанёс хук в подбородок. Недомерок и явно их бывших Наташкиных любовников „Феденька“ свалился в нокдауне.

– Ты! Ты!… Почему ты здесь  – с этим?!… Как ты посмела? Как дала себя уговорить себя?! … Жена… – последнее слово Черкасов произнёс с болью, упрёком и невыразимым презрением.

– Это всё он, он сам, он один! – невразумительно, срываясь почти что на визг ответила Наташка. Неожиданно она продолжила в совершенно ином тоне:

– Ты сам виноват! Бросил меня одну… Влез в разговор с этим нашим „ушастиком“ (действительно, давешний собеседник Черкасова – кандидат и экспериментатор, был довольно лопоухим. Но разве в этом дело?!). Говорил с ним, а меня бросил, бросил, бросил!

––––––––––––––––

Автор – не любитель описывать скандалы, тем более – семейные, в которых слишком много эмоций, несправедливости, предвзятости, неправды…. и … боли (для другой стороны). Важнее другое: Андрею Васильевичу всё же удалось собраться и, если не успокоиться внутренне, то, хотя бы внешне, принять серьёзный, спокойный, трезво-рассудочный вид. Он строго и молча смотрел на жену (право именоваться супругой она, конечно же, потеряла), с едва заметными в его взгляде упрёком и болью. Смотрел долго, прямо в глаза. А когда Наташка стала всё чаще отводить взгляд вбок, Андрей крепко, но нежно направил её лицо, её взгляд на себя, на свои глаза. Наталья долго этого выдержать не смогла, пустилась в слёзы, стала бормотать: „Андрюшенька, прости… Я не знаю, что на меня нашло… Это был мой первый мужчина… Мама хотела, чтобы мы поженились…“

– Я не верю таким слезам! Ведь ты  – была моей супругой1 Ты клалась мне перед Алтарём в верности, в единстве в горе и в радости!! А сейчас ты меня – предала!!!

–        Андрейка! Ведь ничего не было…Ведь я… Ведь он…

– Вот, второй раз за всё время супружества ты назвала меня ласковым именем! А то всё – „Андрей“, да „Андрей“, а то ещё и „Андрей Васильич“!

– Андрюша! Ведь то на работе…– перебила жалостливым тоном Наталья, впрочем, уже с абсолютно сухими глазами.

– Не перебивай! Это – во первых. А, во–вторых, то есть как это „ничего не было“, когда я сам видел и ваши объятья, и твою податливость… Да ты уже почти легла на стол! Ты это имеешь в виду, это – что ещё не легла?!! А всё остальное – во–первых, твоя готовность поддаться, во–вторых, сама эта постыдная податливость, в–третьих, объятья и, в–четвёртых, поцелуи – это что: не в счёт?!!

Увидев, что низкорослый „Феденька“ начал приходить в себя, Черкасов подошёл к нему, достал из своего кармана чужой кастет, обтёр его тщательно платком и вложил в руку Фёдора – как собственно это и было до нокдауна. Ещё не отойдя от поверженного давнего любовника своей жены Андрей повернулся и резко приказал Наталье:

– Твои объяснения не принимаются! Быстро исчезни отсюда! Езжай домой, отмойся получше от этих мерзких объятий и поцелуев и ложись спать... на диване в библиотеке!

– А вечер? А как же мои однокурсники... – всё ещё не смиряясь и явно не чувствуя за собой вины, начала было Наталья.

– Ты, я вижу, ничего не поняла! Вместо извинений и раскаяния бормочешь что-то там о вечере! Я, что ли, всё испортил?

Наталья покорно, опустив голову, пошла к выходу. Андрей не слышал, как она чуть ли не шёпотом, уходя, бросила: „Ну! А кто же ещё?!“

________________

На другой день Наталья была полна раскаяния, не смела поднять на мужа глаз, просила прощенья. Вот тогда-то Черкасов и совершил ошибку. Даже – две: во–первых, на определённых условиях предложил всё забыть; а, во–вторых, не позаботился о том, чтобы его жена посетила храм,не нашёл он для неё такого священника, как тот настоятель в Абхазии, и даже не помыслил о том, чтобы слетать туда, в храм, где они венчались. А к обычным, заурядным священникам у Натальи, к сожалению, ни уважения, ни доверия, ни способности перед таковыми искренне покаяться – нет, таких качеств и способностей у Натальи, к сожалению, не прослеживалось…

––––––––––––––––

Шёл уже второй час ночи, когда, наконец, послышался лёгкий шорох шин электромобиля, в нарушение дорожных правил заехавшего на эту улицу. Из машины вышла женщина, в которой Черкасов сразу же узнал свою „дважды законную“, но такую ненадёжную и неверную жену. Едва выйдя из машины, женщина повернулась к ней лицом и склонилась над дверцей с опущенным до упора стеклом. В окне дверцы показалось уже знакомое Черкасову губастое и очкастое рыхловатое лицо В.Б.Трифонова – научного руководителя, начальника и… по всей видимости – тайного любовника его, Черкасова, жены.

Андрей Васильевич мигом отскочил от окна и улёгся на кушетку, имевшуюся в кабинете. Лёг он так, чтобы голова была обращена к двери – тогда не видно будет выражение его лица, если Наташка решит – конечно же, с какой-нибудь фальшивой фразой, – заглянуть к нему в кабинет. Раздеваться времени не было. Поэтому Черкасов укрылся пледом от пят до головы. Через считанные секунды после этого послушался осторожный звук открываемой входной двери. Затем – тихие шаги и, наконец, шум воды в ванной комнате.

По–видимому, убедившись, что мужа–рогоносца в спальне нет, предательница осторожно приоткрыла двери в мужнин кабинет. Послушав секунду-другую ровное, с лёгким похрапыванием дыхание преданного ею супруга, изменница вернулась в спальню. Надо ли пояснять, что спать в эту ночь Черкасов не мог. В голове роились десятки мыслей – одна тягостнее и скорбнее другой. Выждав около получаса, Андрей Васильевич поднялся и, стараясь соблюдать тишину, прошёл в ванную комнату, где сразу же закрылся на замок (чего супруги ранее ещё никогда не делали). Воздух в ванной ещё был насыщен парами горячей воды. Кроме того, в нём присутствовал тот запах, который никакой врач никогда не сможет спутать с любым иным – это был запах семенной жидкости. Наташка – то ли по глупости, то ли по своей лени, даже не удосужилась вначале застирать своё испоганенное бельё гулящей ни холодной водой, ни перекисью водорода (которых в их ванной, кстати, всегда хватало). Нет же! Выстирала всё чуть ли не кипятком. И теперь в ванной стоит этот запах…

––––––––––––––––

[2] МБА – межбиблиотечный абонемент.

[3] МНС – младший научный сотрудник; БУС или, в просторечии, „бусик“ – без учёной степени.

Наташа.

Появление в семье крохотного нового человечка повлекло за собой специфическое изменение отношений. Не такое, как в обычных семьях, где появление на свет  ребенка вызывало каскад добрых и восторженных чувств, как при появлении желанного ребенка. Напротив, в данной семье, были вроде бы и не против его появления, так как разговоры о появлении на свет младенца  в семье велись, но как-то без особого чувства восторга или желания. Старшие понимали, что появление на свет ребенка вызовет ряд нежелательных для них изменений в привычном образе жизни семьи – лишит их „свободы“ (а, точнее говоря, былой безответственности).  Поэтому ожидание прихода младенца было чем-то  обыденным и, в то же время, настораживающим.

И вот, это событие  случилось. За ним, как и ожидалось, последовали определенные изменения в обычном укладе жизни семьи, естественные, с точки зрения нормальной советской семьи. Но появление в семье Ветровых маленького, сморщенного, красненького комочка было воспринято вначале, как определенная обуза, вынуждавшая поменять образ жизни, привычки. В дальнейшем, под действием человеческих инстинктов самосохранения, желание убавить эгоизм,  переполнявший старших в данной  семье, привело к тому, что появление дочери, как-то заставило всех членов семьи обратить внимание на собственное существование. Так или иначе, но перемены произошли и, надо сказать, положительные.

Появившуюся в семье девочку нарекли Наташей, что в переводе с латинского языка  означало „родная“.  Тем не менее, в противовес предполагавшемуся мнению, что ребенок вызовет существенные изменения в семье, этого не произошло. Ребенок оказался спокойным, почти постоянно спал, изредка просыпаясь для принятия пищи.  Наташу никто не слышал по ночам. Когда она бодрствовала, подходившим к ее кроватке взрослым она всегда улыбалась. Такая реакция ребенка в итоге заставила взрослых обитателей квартиры обратить на неё своё пристальное внимание и проявить начавшуюся сказываться любовь к девочке. Взрослые члены семьи всё чаще стали заводить разговоры насчёт будущего воспитания ребенка и первую скрипку в этом вопросе стала играть мама, наиболее психологически сильная натура в данной семье. Сделаем небольшое отступление, пояснив читателю, что мама имела высшее педагогическое образование и занимала должность завуча в ближайшей школе, находившейся не на последнем месте среди других школ города. В среде учеников, да и учителей тоже, Нину Петровну называли „Матильда“ за нрав её, неприступно своенравный при общении с подчиненными и учениками.

Начиная подрастать, приобретая навыки общения со взрослыми членами семьи, Наташа оказалась смышленым ребенком. Довольно рано она стала произносить первые слова человеческой речи. Надо отдать должное матери, она по долгу общалась с девочкой, уделяя теперь ей почти всё своё свободное время. Благо, муж её был человеком покладистым и не чурался любой работы, даже, по представлению некоторых своих знакомых и друзей, женской. Однако больший восторг дочь проявляла, когда к ней подходил папа Сережа. Сергей Николаевич был мужчиной интеллигентным, молчаливым,  лет сорока. Образование имел – высшее транспортное и занимал не малую должность в местном отделении  железной дороги. Появление в семье маленького человечка и на него оказало не меньшее воздействие. Он уже не засиживался по долгу на работе, а старался быстрее оказаться дома. По пути он, как правило, заходил в пару магазинов и покупал своей дочке то музыкальную игрушку, то хорошо иллюстрированную книжку для малышей и спешил домой. Дома, наскоро переодевшись и поужинав (теплый ужин далеко не всегда ждал его), он сразу же направлялся в комнату к своей Наташеньке, отдавал ей новую игрушку, предварительно показав, как с ней надо обращаться. Поиграв некоторое время новой игрушкой, дочь и отец принимались за чтение книжки. Это постепенно становилось их любимым занятием.

В комнату то и дело заглядывала мама, с восторгом произнося „умница моя!“,  дивясь, что дочь с особым интересом относится к чтению книжек. В семьях их знакомых редко кто говорил, что читают книги своим детям, едва вышедшим из грудного возраста. Там всё больше внимание уделяли механическим игрушкам, лишь бы ребенок не отвлекался и не мешал взрослым заниматься своими делами.

В семье Ветровых, наоборот, всячески старались ограничить просмотр взрослыми телевизора, смотрели только вечерние новости, некоторые программы: „В мире животных“, „Клуб кинопутешественников“ с Юрием Сенкевичем, „Служу Советскому Союзу!“, „Здоровье“. Всё же другое время телевизор был выключен и завешен накидкой.

Когда Наташенька подросла, ей разрешили минут пятнадцать смотреть избирательно подобранные Ниной Петровной мультфильмы. Все остальное время взрослые члены семьи проводили с девочкой поочерёдно и довольно активно: играли, пели, читали. В хорошую погоду выходили на прогулку в парк, располагавшийся неподалеку от дома. В выходные дни посещали зоопарк или Парк культуры. Так и стала рости Наташенька – на радость своим родителям и соседям, которые также любовались смышленой и хорошенькой  белокурой и голубоглазой девочкой.

Незаметно пробежали периоды посещения детских яслей, детского сада, наступило 1-е сентября, когда Наташенька должна была стать первоклассницей. К этому знаменательному дню Нина Петровна, съездив в „Детский мир“, купила Наташеньке красивое шерстяное  коричневое платье, белый (праздничный) фартук с кружевами на лямках и на карманах, два белых, расшитых бисером, банта и черный (рабочий) фартук. „То-то моя дочь будет самой красивой девочкой на торжественной линейке!“, – думала любящая мама. Предполагалось, что первый звонок на школьной линейке, посвящённой Дню знаний, даст именно её Наташенька. А, кто же еще? Ведь мама – завуч! Так и случилось!

Начались школьные будни. Наташенька поначалу оказалась очень прилежной, успевающей по всем  предметам ученицей. Да по-другому и не могло быть, ведь Наташенька – дочь завуча одной из школ, находящихся на хорошем счету в городе.

В квартире у Нины Петровны дело учебы было поставлено на высшем уровне и довольно строго: несмотря на любые недомогания, усталость и прочее, Наташенька должна была быть всегда готовой к урокам, даже если её и вызывали к доске на прошлом уроке и поставили „пятерку“. Нина Петровна всегда говорила дочери и своему супругу, приходившему на помощь к Наташеньке, что она должна быть готовой к любым неожиданностям, она – дочь завуча, „одной из“, а возможно и лучшей школы! Вокруг столько „мерзавцев“, желающих её „подсидеть“. Она часто говорила дочери, что в учебе, да и в жизни вообще, она непременно должна быть самой лучшей, в противном случае, её опередят, а это – быть в отстающих, на вторых ролях – непростительно ужасно. Вокруг людишки только и мечтают сделать гадости друг другу. Вот почему её супруг Сергей Николаевич – самый талантливый инженер на отделении железной дороги, но до сих пор не назначен на должность главного инженера или начальника отделения! Его коллега Кирпичников Виктор Семенович, будучи не лучшим инженером, но якобы „имевший обширные связи там, где нужно“, смог обскакать талантливого Сергея Николаевича и сесть в кресло главного инженера. Таких вот мнений и взглядов придерживалась Нина Петровна. Сложилось это у неё ещё в „Брежневские времена“, но почему-то она не смогла, не сумела или не захотела заметить разительных, хотя и постепенных, изменений, которые всё больше оздоровляли идейно-психологический климат страны.

„Так вот, с моей Наташенькой такого не произойдет! Я постараюсь вложить в неё все силы, чтобы она окончила школу с золотой медалью и поступила в Московский университет! Да, знаний для закрепления в этой жизни не всегда достаточно, я же смогу привить в ней и определенные качества, которые помогут, в отличие от ее отца, выйти на определенные высоты!“ – полагала Нина Петровна.

Так вот и росла, закалялась Наташенька „для будущей жизни“. Помимо средней школы, все первые восемь лет она параллельно училась в музыкальной школе по классу фортепьяно, лет пять получала уроки рисования в кружке при местном Доме творчества детей и молодежи. Принимала участие во всех концертных программах и выставках, олимпиадах по математике, физике и химии, и нередко получала благодарности. Там, где иногда не хватало „чуть-чуть“, нескольких баллов, на помощь всегда приходила неукротимая Нина Петровна со своим административным ресурсом: где поговорит „с кем надо“, с соответствующим поднесением, а где и поднажмёт на кого-то своим авторитетом. В результате Наташенька никогда не оставалась без второго- третьего места, иногда даже и первого. Так постепенно вырабатывалось у Наташеньки стремление быть всегда первой, на виду. А ведь это – очень сладкое чувство: тебе все аплодируют, улыбаются, хвалят. Было бы так всегда! Иногда Наташа тушевалась, когда у неё что-то не получалось, расстраивалась. Так, в средней школе, где училась Наташа, обязательным предметом было домоводство, цель которого было привить девочкам – будущим женам и матерям основы не только правильного построения семьи, но и ведения домашнего хозяйства. Предмет, в этой второй его части, был очень интересны : девочек учили готовить несложную еду, шить одежду: ночные сорочки, юбки, вязать, вышивать. Особенно интерес вызывался тем, что преподавание его осуществлялось высококвалифицированным мастером производственного обучения – психологом одного из городских техникумов Тумановой Светланой Петровной. Домоводство преподавали также и мальчикам, только изучали они основы строительного дела и автовождения. Преподавали ребятам старших классов и ещё один очень важный предмет в рамках домоводства, уделяя этому предмету по два – три часа в неделю: преподавались такие темы, как телегония, основы распознания манипуляции сознанием, нравственная чистота, где разоблачались механизмы и способы ведения „холодной войны“.

Однако почему-то этот предмет не нравился Наташе, так как  и дома её к этому не приучали, а на подхвате всегда были родители: дочь должна была только учиться. А тратить два часа в неделю „на такую ерунду“ ей не очень-то хотелось. Допускала Наташа и прогулы этого предмета, но всегда находилось убедительное обоснование: Наташа была большой общественницей и времени у неё на всё не хватало. Учитывая, что преподавательница домоводства была человеком принципиальным, то и по данному предмету Наташа получала не более „тройки“. Но „поговорив“ наедине  со Светланой Петровной, добивалась, что за четверть Наташе по данному предмету „натягивали“ „четверку“.

В любой ситуации всегда приходила на помощь мама, которая подбадривала её, внушая „необходимость“ не обращать внимание на то, как это выглядит со стороны, и уж, тем более, что об этом подумают другие. „С другими  тебе не жить! Плевать на чужое мнение!“ Иногда Наташу это приводило в замешательство, ведь мама не рядовой педагог, она обучает молодежь, да и примером должна быть у подчиненных коллег по школе. И в школе она говорит совершено другое… Но Нина Петровна, всегда находила всему оправдание: все люди являются не теми, за кого они себя выдают! Все стараются казаться интеллигентными людьми, но когда пообщаешься с ним, на изнанку выползает такое, что, за голову приходится иногда хвататься. В дальнейшем, Наташа стала пристальнее приглядываться к окружающим ее людям, с кем приходилось общаться, и замечать, что, действительно, многие не придерживаются ранее данных ими слов, стараются остаться в выгоде перед другими, но, тем не менее, старались, чтобы их поступки выглядели „красиво“ перед окружающими. Для этого они прибегали к словесному убеждению, не забывая помянуть, кто они, а кто вы – слушатель и наблюдатель.

Но вот и конец школе! Перед Наташенькой встал вопрос – куда идти учиться дальше? Но, как мы понимаем, и данный вопрос был уже давно за неё решен мамой. К данному вопросу взрослые члены семьи подошли со всей ответственностью: были расспрошены знакомые разных специальностей и должностей. Во внимание принималось всё: от интереса к делу, которым их дочь будет заниматься, посвятив себя, может быть, целиком, до материальной составляющей, возможного положения в обществе. Конечно же, при этом не сбрасывалось со счетов и такое существенное условие, как удачный выход замуж за внушительного человека, желательно – дипломата. При этом, конечно, Наташенькина карьера могла накрыться, но из всего этого приходилось бы выбирать что-то одно. И, конечно же, Нина Петровна выбрала бы для дочери карьеру жены дипломата! А как иначе? Для содержания семьи дипломатического или консульского работника, воспитания детей, поддержания на должном уровне связи с им подобными у Наташеньки, как считала её мама, есть всё – и воспитание, и образование, и внешность.  Но,  ввиду отсутствия на ближнем горизонте дипломатического работника, это пока придерживалось для  будущего! Но после окончания института Наташе придется осваивать свою профессию, „завоевывать место под солнцем“, а затем и проявлять иные качества для „роста по службе“. Однако, мама каждый день, вернее вечером, после ужина – за вечерним чаем любила проводить беседы о том, как молодежь добивается хороших материальных результатов в жизни. Да, конечно же, мораль не должна сбрасываться со счетов, всего следует добиваться своим трудом, и выходить замуж надо по любви, но, как говорится, и это приложится. „Для устройства всего достойного в жизни необходимо использовать нужные связи“!

И так, Наташенька, сдав хорошо вступительные экзамены в московский университет, стала по настоянию Нины Петровны студенткой биологического факультета. Данный факультет не так сложен, как медицинский институт, и за биологией будущее, всегда можно быть с деньгами. На худой конец, можно пойти и в престижную школу учителем химии или биологии, ведь профессия учителя – не из последних профессий в обществе. Этой профессии всегда, во все времена отдавали дань уважения!

Конечно же, Наташа хотела получить консерваторское образование, но не повезло ей, слух музыкальный был у неё далеко не идеальный. А перспектива – стать завхром в клубе на периферии или музыкантом второсортного ансамбля – была для нее невыносимой. Везде ей хотелось быть первой, лучшей, как и было привито ей  в семье с детства.

Наступил сентябрь. Для студентов началась пора двухнедельных сельскохозяйственных работ.  Перспектива для дочери собирать вместе со всеми по полю картошку или морковь, Нине Петровне представлялась ужасной. Тут же, связавшись с  кем надо из медицины, Наташенька, по „состоянию здоровья“ получила двухнедельную работу в местной библиотеке, располагавшейся в сельском клубе. Село, в которое направили студентов первого курса биофака, имело хороший клуб, но специалистов для работы в библиотеке и клубе не было. Никто из выпускников столичных вузов не желал задерживаться в селе. Поработав месяц – другой, получив открепление, москвичи быстро уезжали. Вот это место на время сельхозработ первокурсников и получила Наташенька. Но, надо отдать ей должное, за это время она привела в порядок картотеку библиотеки, организовала для местной молодежи театр самодеятельности. Организовывала для местных жителей и своих сокурсников вечера советской песни, танцы под проигрыватель и магнитофон „Маяк“. Все оставались довольны.

Возвратившись в Москву на учебу, Наташеньку выдвинули в профактив факультета, доверив ей сборы профсоюзных средств. Данное место обеспечивало ей безбедное существование: кроме стипендии, она имела талоны на бесплатное питание, путевки в местные турбазы и дома отдыха. Иногда можно было доставать путевки и для нужных маминых людей.  Так и познавала Наташа жизнь в полуподпольном „избранном“ обществе, сохранившемся кое-где с Брежневских времён: ты – мне, я – тебе.

Заняв „хлебную“ общественную должность в университетском профкоме, Наташа познакомилась с массой студентов от первого до пятого курса всех факультетов, а это, ни много ни мало, несколько тысяч человек. Перед ее глазами прошли многие люди, и по научению мамы Наташе приглянулся очень интересный со всех сторон, молодой человек – студент её же биохимического факультета, но третьего курса, по имени Федор. Был он, нельзя сказать – красавцем, но выразительным курчавым брюнетом, немного выше среднего роста.  Кроме эрудиции, сверхобщительности, он отличался от других юношей-студентов умением модно и со вкусом одеваться, часто использовал английскую речь в общении. Федор со своей стороны также стал приглядываться к Наташе. Однажды, встретив Наташу в коридоре факультета университета, Федор завел разговор, о том, что его товарищу по курсу необходима путевка в санаторий чтобы „подлечить нервишки“, а он, в долгу не останется. „Как на счет модного английского батника? Можно недорого подогнать! Есть люди, которые могут достать все, даже „птичье молоко“!“ Надо сказать, что Наташа уже давно мечтала, носить одежду, отличавшую её от других девочек, которые со вкусом и модно одевались. Это были дочери ответственных советских работников, работавших или часто выезжавших в командировки за границу. Глядя на них, Наташа часто вспоминала своего отца, который мог, но не пожелал сделать себе карьеру, и немного ругала его про себя за непрактичность. В такой вот довольно необычной (для описываемых времён) атмосфере оказалась Наташа. Нам очень жаль, что перемены к лучшему почему-то ещё не захватили к той поре МГУ…

Так как первое общение Наташи и Федора прошло благополучно для них обоих, все остались довольны. Дальше – больше. На фоне материального обмена, Наташа и Федор почувствовали физический интерес друг к другу. Федор всё чаще стал приглашать Наташу на различные модные интеллектуальные  молодежные закрытые вечера, кафе, кино. Даже пару раз пригласил к своему знакомому – выпускнику инъяза Сержу на дом для просмотра запрещенного кино. Сережа трудился переводчиком во французском посольстве в Москве и мог доставать и модную одежду, обувь, и фильмы. Те фильмы, которые призваны прививать западной молодёжи навыки представителей общества потребления и приглушать высокие устремления молодых, ещё не окрепших душ. Правда, переводы этих фильмов ожидали быть лучшего, но, при отсутствии лучшего, и это было здорово! После походов Наташа делилась со своими подружками-знакомыми новыми впечатлениями от увиденного, более, конечно же, для зависти.

Так пробежали два года. Наташа заканчивала третий курс биофака, а учёба Фёдора  подходила к концу: защита диплома, госэкзамены. Наташа с Фёдором договорились отметить его получение диплома в областном пансионате на берегу Москва-реки. „Организовать“ путевки для десяти человек (по мнению Фёдора – самые нужные люди, в том числе „пробившие“ ему направление на работу в один из московских НИИ) должна была Наташа, всё остальное – дело Фёдора. Запланировано это было на последнюю пятницу июня, сразу же после распределения.

Нину Петровну долго не пришлось уговаривать, так как Фёдора она видала, он ей нравился, и она мечтала видеть этого „пробивного“ парня своим зятем. Чувствовалась в нём сила практичного человека, непременно добивающегося своих целей. Она также знала, что Фёдор не обидит её Наташеньку, так как знакомы они уже не один год. В том числе, с его родителями.

К вечеру собрались все приглашенные. Столы „ломились“ от разных, в том числе заморских снеди и напитков. Здесь были красная и черная икра, и заливной язык, тушеный заяц, цыпленок-табака, семь видов сыров. Конечно же, был организован шашлычок. Усевшись за стол, гости по очереди стали поздравлять Федю с удачным окончанием (защита диплома на „пять“, на „пять“ и сдача госов) университета, но, самое главное, с „хлебным“ и интересным местом будущей работы под руководством профессора – научного сотрудника одного из НИИ. Фёдор был счастлив. За его успехи радовалась, была в восторге была и Наташа: как никак он – её друг! Тосты шли один за другим. Гости захотели танцевать. Всем было весело! Около двух часов ночи гости стали расходиться по своим комнатам. Войдя в свой номер, Наташа обнаружила, что её кровать сдвинута с кроватью её соседки и была кем-то занята. Наташа вышла на крыльцо. Был чудесный вечер, светила полная луна. Недалеко звонко щебетали редкие ночные птицы. Наташа, увлёкшись ночными звуками, не услышала, как к ней тихо подошёл Фёдор. „Тебе нравится?“ – тихо и нежно над ухом Наташи спросил он. „Да, сегодня всё очень замечательно! Но и немного грустно: у тебя всё уже закончено, а мне еще тянуть два года! И потом, неизвестно, куда я попаду по распределению!“, – с  нескрываемой грустью ответила Наташа. „Вот ещё, нашла о чем грустить! Два года пролетят незаметно, как один день. К распределению что-нибудь придумаем, друзей в беде не оставляют! Я ведь никуда не уезжаю. Пока!“ – весело и многозначительно, подняв указательный палец вверх (так всегда делал Фёдор при стопроцентной уверенности), сказал-выпалил Федя. Затем, он нагнулся к Наташе и поцеловал ее в шею под ухом. „Ты не устала? Пойдем ко мне в комнату, музыку послушаем. Моего соседа нет, да, видимо, он и не придет, уж очень он был внимателен к твоей соседке – Люсе!“. Наташа было запротестовала, но, подумав, что уже становится прохладно и всю ночь на воздухе не проведешь, а ещё завтра целый день отдыха, она взяв Фёдора под руку, пошла за ним.

В его комнате горело бра, занавешенное тюлевой, с подушек накидкой. Было загадочно и уютно. Фёдор включил магнитофон, зазвучал французский шансон. Наташе нравился этот вид пения. Вообще ей нравилось всё французское, да и язык она знала неплохо. Ей вдруг припомнилось, как в одном из старших классов её средней школы, она была лишена возможности по обмену поехать в Париж: сказалась ее неуспеваемость по, казалось бы, несущественному предмету – домоводству. Однако, комиссия, выявив неуспеваемость, несмотря на мамино влияние, ей так и не предоставила возможности увидеть своими глазами Париж.

Однако, вспомнившаяся в эту минуту давнишняя „несправедливость“ тут же развеялась, под звуки проникновенного голоса Азнавура. Фёдор подошёл с двумя бокалами шампанского и с тостом: „За скорейшее посещение Франции!“ (он также, как и Наташа, увлекался французским языком и киноискусством. Вернее будет сказать, что именно Фёдор привил Наташе интерес к Франции). Его мечтой также было посещение Парижа, а еще лучше – жить там! Но это всё в будущем, а сейчас надо жить сегодняшним днем. Пара, чокнувшись, под звук бокалов  выпила шампанское. Фёдор пригласил Наташу на танец, как раз зазвучал голос Джо Дасена „Если бы тебя не было“. Музыка навеяла на них романтическое настроение. Не удержавшись, Фёдор стал страстно целовать Наташу в лицо, шею, губы. Наташе было приятно, сопротивляться натиску Федора не хватило сил, тем более, что выпитое шампанское сделало ее вялой, податливой. Все наставления мамы по вопросу общения с противоположным полом, куда-то улетучились. Пара в танце подошла к одной из кроватей номера и не в силах больше удерживаться от страсти небрежно улеглась на нее….

Проснулась Наташа первой. В окно пробивались первые лучи восходящего солнца. День обещал быть чудесным и тёплым. Наташа потянулась в утренней неге, и вдруг ей всё вспомнилось. Она тут же полностью проснулась в ужасе от происшедшего, ей стало противно и страшно. Она встала тихо, стараясь не разбудить Фёдора, который, развалившись, безмятежно спал, слегка похрапывая. Женщина быстро причесалась, умылась и вышла из номера Фёдора. На улице пока никого ещё не было: видимо, после бурного вечера, все крепко спали. Но вскоре, стали появляться гости: у кого-то была сушь в горле, кому-то уже хотелось завтракать. Чтобы как-то развеять свои страшные мысли, Наташа принялась наводить порядок на столе и готовить еду. „Ну, соседка, как спалось?!“ – проговорила Люся, выйдя из их номера. Но, не обратив внимания на состояние Наташи и рне дожидаясь ответа, тут же пошла умываться и приводить себя в порядок: „Щас, приду на помощь! Есть ужасно хочется!“.

Фёдор проснулся только после обеда, часа в три. Вид у него был помятый, голова трещала, он не смог вспомнить ничего из вчерашнего вечера. Ничего! Да он и не был, тем человеком, которого интересовало прошлое. „Живи настоящим и радуйся!“ – было его девизом. Как-будто ничего ничего и не бывало, он подошел к Наташе, поздоровался: „Привет!“ и сел есть. Опять стали звучать поздравления в его адрес (благо и еды и питья было достаточно)! Время бежало очень быстро, но не для Наташи. Приближался вечер. Настроение Наташи к этой поре так и не улучшилось. Она извинилась перед семью гостями и перед Фёдором, сказав, что должна уехать домой, так как когда вчера уезжала, мама была нездорова, и она поэтому очень волнуется за её самочувствие. Фёдор, произнеся „Жаль“, хотел было пойти проводить Наташу до остановки, но та остановила его, произнесла: „Не надо, занимайся гостями. Остановка вот – рядом, две минуты ходьбы“. Так и распрощались Наташа с Фёдором, не предполагая, что на длительное время.

Наташа после вечеринки через три дня с родителями ухали в Белоруссию (к её бабушке и дедушке) на все лето. Там быстро улеглось у неё на душе всё, что осталось от свершившегося в пансионате (маме она о своей близости с Фёдором ничего не сказала, объяснив, что немного поругались с ним). Да и мама с бабушкой помогли: „Нечего убиваться из-за хлопца! Ты – вон какая красивая, найдешь еще краше и умнее, да и побогаче этого студента!“.

А Фёдор в ближайший понедельник, отнес в НИИ свои документы и с головой погрузился в интересную работу.

В течение последующих двух лет Наташа только два раза видела Фёдора и то – мельком: разговаривать у него почему-то не находилось времени, он всегда куда-то торопился. К этой поре он уже получил должность младшего научного сотрудника, побывал в командировке в Польше и Болгарии по делам института. А так – всё один: работа занимает всё время. „А, как ты? Скоро защита? Ну желаю удачи! Пока!“ Вот и всё.

Вначале Наташа сильно переживала, что её  необоснованно „бросили“, даже горевала, говорила себе: „Все, с мальчиками больше никогда дел иметь не буду!“. Возможно, в таких её настроениях сказались и те остатки знаний, которые она всё же успела получить благодаря уроком „домоводства“... И действительно: полгода, она никуда не ходила, ни с кем, даже из подруг, не общалась. Родители тревожились, но Наташа объясняла это тем, что её новая работа, а она по окончании университета распределилась в среднюю школу №143 учителем биологии старших классов, требует от неё тщательной подготовки. Ведь, преподавая предмет, у учеников надо выработать интерес к нему и любовь. А это возможно лишь, если она будет находить интересные дополняющие школьные знания факты. Впрочем, родители ведь жили в Смоленске, так что не имели возможности часто и сильно „доставать“ свою дочку.

Но как бы Наташа не убеждала, прежде всего – себя, на работе у нее не всё „клеилось“. Воспоминания о своей первой неудавшейся „любви“, не оставляли ей возможности полностью переключиться на работу. Она постоянно думала о Фёдоре, даже хотела сама встретить его после работы. И даже предприняла такую попытку. В одну из пятниц, ее уроки в школе закончились до 12 часов. По полудни, она направилась к НИИ, где работал Фёдор. Ждать пришлось довольно долго, около двух часов, пока она увидела выходящего их мощных дверей известного института своего возлюбленного. И уже собиралась его окликнуть, как их тех же дверей выпорхнула стройная, хорошо одетая и ухоженная молодая женщина лет 22-х и довольно громко и радостно окликнула: „Федя!“. Фёдор радостно улыбнулся, сделал шаг навстречу вышедшей женщине, поцеловал её в лоб. Она взяла его под руку, и они  побежали к остановившемуся рядом с НИИ троллейбусу. Когда троллейбус отъехал, Наташа почувствовала всю безысходность своего положения и горько заплакала. Благо пошел дождик, и под раскрытым зонтиком она спрятала свое несчастное лицо.

После окончания университета её подруги разъехались по всему Союзу, получив распределения в разные места. Переписку Наташа поддерживала с двумя-тремя своими однокурсницами. В своих письмах она часто жаловалась, что не может устроить хороших отношений с учениками, что они не понимают её и не интересуются её предметом. Недели через две после последней встречи с Фёдором, ей пришло письмо от лучшей подружки – Кати Петровой, которая попала по распределению в лабораторию одной из фармацевтических фабрик Новосибирска. Эта работа ей нравилась, да и город большой и красивый. А сколько здесь институтов и НИИ, отделение Академии Наук СССР, сколько ученых мужей! Можно сделать достойную партию! В пришедшем письме она сообщала Наташе, что у них в лаборатории освобождается должность лаборанта. Заработок у неё будет раза в полтора повыше и не придется „трепать нервы “ с учениками.

Наташа, поразмыслила над своим существованием и предложением Кати, решила, что если переедет, то возможно удастся быстро забыть Фёдора и покончить со своими переживаниями. Вечером за чаем Наташа, не колеблясь, уведомила своих родителей о своем намерении уехать из Москвы в Новосибирск. Она ознакомила их с письмом Кати, обнадежив родителей, что, наконец, ей выпала возможность сделать карьеру ученой- биолога. Возможно, со временем она изобретет лекарство против рака и станет известной не только в Советском Союзе, но и за рубежом!  В своих речах и письмах Наташа умела быть очень убедительной. Родителям, погоревав, ничего не оставалось, как согласиться и отпустить так далеко от себя и от „центра“ свою единственную и любимую дочь.

На Нину Петровну легла забота увольнения своей дочери из школы без отработки. После недельных хлопот сбора в дальнюю дорогу и приобретения билета на поезд Минск–Новосибирск, члены семьи сидели на чемоданах- по традиции „на дорожку“.

Наташа всех торопила. И вообще она не хотела, чтобы ее провожали: мама обязательно устроит слезы, а это дочь стало последнее время раздражать, так как и сама она пролила ночами много слез в свою подушку по ушедшей первой любви и об утраченном возлюбленном.

Усевшись в купейный вагон и разложив по местам чемоданы, отец, мать и дочь, поцеловавшись на прощанье, вышли из вагона на перрон. По обе стороны от входа маленькими кучками стоял народ, провожавший отъезжающих. Нина Петровна, проговорив Наташеньке последние наставления, смахнула платочком с глаз набежавшую слезу, взяла под руку своего „неудачливого“ Сергея Николаевича. Стояли молча, наблюдая, как дочь поднимается по ступенькам в вагон. Вдали протяжно прокричал гудок тепловоза, медленно и с трудом стали раскручиваться колеса, поезд набирал ход. Наташа кратко помахала родителям кистью руки и тут же исчезла в вагоне, дверь в который закрылась.

Родители постояли некоторое время, пока из виду не исчез хвост поезда „Минск –Новосибирск“, и медленно побрели домой. Дома Нина Петровна всплакнула немного, встретившая их тишина и некоторый беспорядок от сборов – проводов, застала её неожиданно. Сергей Николаевич, как мог, утешил жену, высказал предположение, что грустить не надо пока дочь не прибудет и не устроится на новом месте. Чтобы как-то скоротать оставшееся до сна время, супруги в одиночестве сели пить чай, ужинать им совсем не хотелось. А тем временем Наташа всё дальше и дальше удалялась от дома, от Москвы и от родителей. Поезд нес её навстречу новой жизни.

Соседи по купе оказались людьми скучными, для Наташи – неинтересными. Познакомившись с ними, перебросившись парой-тройкой фраз, типа „куда, зачем едет“, вытащив из чемодана роман Набокова „Лолита“, завернутый в газету специально, чтобы соседи по купе не видели его название (по случаю достала у знакомого, занимавшегося распечаткой и распространением новомодных непристойных, с точки зрения моральной цензуры, произведений зарубежной литературы), забравшись на верхнюю полку, Наташа принялась его читать.

На конечную станцию поезд прибыл уже за полдень. Как и было условлено, на перроне вновь прибывшую встречала её бывшая однокурсница Катя. Та искренне рада была встретить бывшую подружку. Они радостно расцеловались, взявши по чемодану, под руку, они весело зашагали к остановке привокзального такси.

Катя жила в двадцати минутах езды от железнодорожного вокзала, снимала комнату в двухкомнатной квартире знакомой своего коллеги Снегова. Эта знакомая в настоящее время находилась в командировке на Кубе, и впустила Катю по протекции Снегова с целью присмотра за квартирой и цветами, которые росли здесь в большом количестве и разнообразии. Уход был не простым, каждое растение требовалось поливать по определенной схеме с использованием различных удобрений. Для этого хозяйкой была составлена целая программа, так что для Кати это уже перестало быть обременительным занятием, и стало ей даже нравиться. В комнате, где обитала Катя, были диван – кровать и кресло–кравать, кофейный столик. Вдоль стен стояли шкафы с книгами, платяной шкаф с зеркалом во весь рост. Все свободное пространство занимали цветы. Несмотря на большой объем комнаты, здесь было очень уютно.

– Вот, твое кресло! – сказала Катя, – Половина шкафа тоже твоя, развесишь одежду. Надеюсь, у тебя её не много! А то, здесь не развернешься. Можно было бы и вторю комнату оккупировать, но там ещё больше цветов и большинство их-кактусы! Так что, будем жить здесь, а там можно будет располагаться по необходимости! – хитро подмигнув, сказала Катя и побежала на кухню, готовить еду.

________________

На новой работе Наташе вначале всё очень понравилось: и новые помещения лаборатории, и чистый, продуманно организованный виварий, и обилие исследовательской аппаратуры. Правда, её сразу же было испугало, что большинство из приборов оказались для неё совершенно незнакомыми. Как на них работать, она не знала. Но первые сомнения и даже некоторый страх тут же и были рассеяны завлабом – молодым рыжебородым и очкастым кандидатом наук, недавно подавшим к защите докторскую диссертацию. Завлаб (а звали его Григорий Семёнович), внимательно поглядел на Наташу, мгновенно уловил её некоторую растерянность и сказал, чуть картавя:

– Да, вы не тушуйтесь, не расстраивайтесь, Наталья… Семёновна…

– Я – Сергеевна, – сочла для себя возможным перебить начальство Наташа.

– Верно. Извините… Так я и говорю: не смущайтесь – здесь почти всё новое. Некоторые приборы – это даже опытные образцы. А коллектив у нас ещё не сложился. В общем, знакомьтесь – со всем и со всеми, если что – спрашивайте, не стесняясь! Всем нам нужно как можно скорее сработаться. Ведь задачи перед нами поставлены серьёзные. Вы в курсе? (Наташа только молча помотала головой с красиво уложенными волосами, что тут же было отмечено завлабом). Как же так? – как бы про себя задал вопрос заведующий и тут же принял решение, – Ну, неважно!… Так… Мы тут посоветовались: у нас пока некому работать на аппарате для измерений показателей КЩР или – по-новому – КЩС. Вы, конечно, понимаете всю важность кислотно-щёлочного состояния подопытных животных при испытании любых новых лекарственных веществ? (Наташа скромно кивнула), ну, а нашего препарата – тем более.

– В общем, так! – подвёл завлаб итог первой беседе с новой лаборанткой, в которой ему, непонятно почему, что-то неуловимо не понравилось, хотя он и сознательно отбросил свои сомнения – мало ли что могло показаться! – Вы будете по заданному графику производить заборы крови на КЩС и определять их вот на этом приборе. Вот инструкция. Думаю, вы ещё на такой машинке ещё не работали – верно?

– Ну, на этой – нет, а на датском аппарате фирмы „Радиометр Копенгаген“ – доводилось не раз – ответила Наташа, постаравшись быть убедительной. Она ведь уловила и было возникший специфический интерес к ней завлаба, и его сомнения: уж что – что, а в мужских настроениях относительно себя самой она уже научилась разбираться прекрасно.

Коллектива в лаборатории и вправду пока ещё не было. Пока что имелась лишь группа людей (не слишком многочисленная), которые работали вместе, перед которыми была поставлена единая задача. Методики и аппаратура тоже не были ни придуманы, ни заказаны сотрудниками лаборатории, а заданы „сверху“, диктовались поставленными задачами. Всё это существенно облегчило Наташе в установлении ею необходимых трудовых отношений и освоение совершенно новой аппаратуры. Вся аппаратура и вправду была отечественной. И хотя Наташа не любила техники, плоховато её понимая, она быстро выяснила: за неказистой внешностью (оформлением) приборов кроются гораздо более богатые возможности, чем у западных аналогов, производители которых так пока что ещё и не изжили диктуемую совсем ещё недавними „рынком“ и „конкуренцией“ необходимость не лучше быть, а лучше выглядеть, словом – казаться.

Памятуя не слишком удачное начало своей трудовой деятельности по окончании МГУ в школе и опасаясь и здесь, на новом месте оказаться в незавидном положении, Наташа в первые месяцы работы, что называется, выкладывалась. Она прекрасно замечала тот интерес к ней, который ещё несколько раз нечаянно выказывал завлаб, но пока что сознательно делала вид, что ничего такого не видит. Тем не менее, ещё и поэтому Наташа постаралась как можно лучше овладеть функциями, вменёнными ей в служебные обязанности. Она даже просидела несколько вечеров в библиотеке, восполняя свои явные пробелы в знаниях кислотно-щёлочного состояния и аппаратного определения его показателей. А вот в работе с животными освоиться никак не могла: ну, не любила она, не понимала не только детей, но и животных. Кролики (а исследования проводились, в основном, с использованием этих симпатичных созданий) видимо что-то такое чувствовали, потому что один из них ощутимо куснул её за палец, когда Наташа в очередной раз забирала кровь из ушной вены животного. Наташа вскрикнула, но ни пробирку, ни шприц не уронила, хотя палец её всё сильнее кровоточил.

Завлаб оказался рядом. Он всё увидел, но неверно расценил судорожную реакцию лаборантки как намерение, несмотря на травму, не утратить пробу крови, столь необходимую для анализа. Перехватив у лаборантки пробирку и шприц, завлаб сам отнёс их на аппарат КЩС и довольно ловко сделал перевязку. В заключение Григорий Семёнович сказал:

– Ну, вот и всё! А вы молодец – сохранили кровь для анализа. Чего это Алмаз так вас невзлюбил… Ведь запросто и палец откусить может. Не нравятся ему наши опыты, ох – не нравятся!

– Спасибо, Григорий Семёнович, – молвила Наташа, тут же прибавив, – Пусть не нравятся: для людей же работаем! Не добровольцев же нам среди кроликов выискивать.

Завлабу эта шутка о кроликах–добровольцах, видимо, пришлась по душе, так что он коротко, хотя и довольно громко хохотнул: новая лаборантка ему нравилась всё больше и больше: и сейчас не растерялась, и пять дней назад отлично, с хорошим знанием методик и пониманием поставленных перед ней задач доложила на общем „производственном“ собрании лаборатории всё, что требовалось – и по вопросам аппаратуры, и по роли КЩС в исследованиях нового фармакологического препарата. И хотя Григорий Семёнович Рубинштейн кроме своих должностных обязанностей был всецело занят подготовкой к защите, всё же он не мог не признаться самому себе ещё в одном: ему вообще нравилась эта стройная, довольно высокая русская девушка (то, что она не замужем, значит – девушка, завлаб узнал из анкеты отдела кадров НИИ).

Работа в науке – это совсем не то, что в школе или на заводе: хотя своего рода поток существует и тут, и там, и здесь. В науке нет и не может быть ничего, что бы рутинно повторялось изо дня в день на протяжении всей трудовой жизни человека. Ведь, скажем, на той же фармацевтической фабрике при производстве одного и того же лекарственного средства  требуется строжайшее соблюдение всегда одних и тех же технологических требований – отступления, „эксперименты“ здесь недопустимы. В школе же, хотя и разным наборам школьников, детям с различными особенностями их личностей (сказывающихся и на общем климате в том или ином классе) приходится из года в год, исполняя требования одной и той же учебной программы, лишь чуть варьируя (с учётом психологии того или иного класса), „вдалбливать“ ученикам одно и то же, а именно то, что предусмотрено государственной программой. В повседневности человека, работающего в науке, всё иначе. Рутина здесь состоит в том, что отработав методики, необходимые для того или иного исследования, требуется строжайше их соблюдать (иначе не достичь сопоставимости результатов исследований; их просто недопустимо станет сравнивать); изо дня в день нужно повторять определённые методики и процедуры, но – лишь до тех пор, пока данное исследование не завершено; ещё исследовательскому персоналу (техническому – в гораздо меньшей степени) надлежит регулярно и подолгу работать со специальной литературой. Учёный, если он намерен достичь сколько-нибудь значительного результата, работает воистину как вол – далеко не всегда соблюдает предусмотренные советским КЗОТ требования к режиму труда и отдыха: наука – это не столько профессия, сколько образ жизни. И с окончанием рабочего дня размышления учёного не заканчиваются. Нередко случается, что самые удачные мысли, решения и находки приходят именно в официально нерабочее время, в выходные, во время отпуска. Но на всём сказанном „рутина“ и кончается, ибо в своей сути работа в сфере науки – это непрерывные поиск, раздумья, дерзания, зачастую – тот или иной риск. Словом – постоянное и отнюдь нелёгкое творчество, которое не всякому по плечу.

До понимания всего этого Наташа дошла далеко не сразу. Ей понадобилось более полугода. И тогда она со страхом поняла, что не только рутинная деятельность ей не подходит, но и находиться в постоянном поиске и размышлениях – не в её характере. А вот эта, лаборантская работа, пожалуй, и станет её жизненным потолком. Примириться с такой мыслью молодой женщине было чрезвычайно трудно. Как же так? Ведь её с детства готовили быть первой, убеждали не только в якобы насущной необходимости этого, но и в возможности… Но, собственно, именно такое воспитание и плодит тех, кто потом всю жизнь считает себя неудачниками, боясь признаться в этом и себе, и даже как-то выказать перед другими это своё скрываемое от себя понимание.

Так Наташа пришла к мысли, что никакое погружение в профессию, никакой – даже самый добросовестный – труд не принесут ей жизненного счастья, что и наука – не её путь. Более того, до неё стало доходить и то обстоятельство, что, по всей видимости, жизненное кредо её матери Нины Петровны тоже было неправильным. Как-то у неё мелькнула уже совсем ранее невозможная, даже ещё и сейчас диковатая мысль: похоже и отношения в её семье, вернее – в семье её матери, не были правильными; не должен был отец Сергей Николаевич быть всегда таким пассивным, таким безропотным исполнителем воли матери, женской воли… Придя к этому, Наташа всё больше склонялась к тому, чтобы начать, наконец, строить свою жизнь в соответствии с тем, чему её последовательно и методично учили (и научили, таки, несмотря на Наташины „тройки“) в советской школе; в основном – на уроках со странноватым, но ставшим привычным названием „домоводство “. Наташе захотелось построить, заиметь семью, свою собственную, а не родительскую…

Сразу скажем читателю, что ни в коей мере не считаем такую жизненную переориентацию Натальи Сергеевны чем-то неправильным, тем более – предосудительным. Напротив, такие перемены можно было бы лишь приветствовать. Ведь как раз искусственное навязывание мужчинам исконно женских социальных ролей (а к этому – ещё и манер, стиля социального поведения), а женщинам – мужских как раз и вело и к разрушению института семьи, к чудовищным последствиям в воспитании детей, к снижению способности человеческого общества к самовоспроизводству (самосохранению). Именно так это и происходило сплошь и рядом ещё совсем недавно на Западе (и не было изжито ко времени описываемых событий). Именно в эту сторону шло и развитие советского общества со времён Хрущёва, среди прочего, разрешившего внутриутробное умерщвление ещё неродившихся детей и создавшего предпосылки для проникновения в нашу страну тлетворных и убийственных для генофонда „сексуальных революций“ и „толерантности“ к психопатам–извращенцам в сфере отношений полов. А в результате, к концу „эры Брежнева“ чуть ли не 3/4 всех расторжений брака в СССР осуществлялись по инициативе женщин, то есть, тех, кто самой природой предназначен для творчества в сфере создания и укрепления семьи. А дети в таких кастрированных „семьях“ безо всяких исключений всегда оставались с матерями–разрушительницами собственных семей. Мужское начало в воспитании детей последовательно истреблялось…

Мы сказали, что Наташины перемены можно было бы приветствовать. Что же нам мешает сделать это безо всяких „бы“? А то, что Наташа во всём остальном продолжала следовать не слабо усвоенным школьным знаниям, а наущениям своей матери. Мать же, Нина Петровна, всегда убеждала дочь в „необходимости попробовать с человеком всё“, то есть была последовательницей и проводницей разрушительного для будущей семьи западного института „пробного брака“, чаще всего прискорбно заканчивающегося и для самого человека. В результате материнского воспитания, Наташа, поняв, что большая наука – не её путь, не стала тратить ни усилий, ни стараний, ни много времени на поиски своей „второй половинки“, а просто и не без охоты поддалась „ухаживаниям“ своего шефа – завлаба Рубинштейна.

Не станем описывать, как это крайнее „сближение“ произошло. Отметим лишь, что Григорий Семёнович, во-первых, был настроен к Наташе, в принципе, довольно серьёзно, что, во-вторых, со своим нескромным предложением он обратился к ней перед самой командировкой в Москву (где вскоре должна была состояться защита его докторской). В-третьих, убедившись в своей ошибке (Наташа, как знает читатель, девушкой уже не была), мгновенно потерял к ней интерес и прекратил с нею какие бы то ни было личные отношения. Для сотрудников лаборатории все эти события произошли почти незаметно: и шеф уехал – на сравнительно долгое время отбыл в Москву, и поступил он разумно – без каких-либо попыток избавиться от сотрудницы, ставшей ему лично неинтересной (впрочем, и советский КЗоТ, строго охранявший права трудящихся, не позволял ничего подобного без достаточных оснований, а Наташа работала хорошо, хотя и не хватала с неба звёзд; но требуется ли такое от лаборантки?!). Наконец, и сама Наташа, допустившая своё второе падение, пошла на это шаг вполне трезво и с удивляющей нас расчётливостью, а не по причине влюблённости, которая зачастую толкает людей на самые невероятные поступки.

________________

Впрочем, кое-что безумное Наташа все-таки совершила. Произошло это уже через несколько дней по возвращении  Григория Семёновича из Москвы. Свежеиспечённый доктор, не утверждённый ещё ВАК, сразу же стал проводить линию на формализацию отношений в своей лаборатории. Одновременно он заявил, повседневно подтверждая свои слова и делами, что хотел бы, чтобы как можно больше сотрудников лаборатории, не имеющих учёных степеней, защитились. В целом, некоторое отчуждение завлаба от своих сотрудников и ближайших помощников, вызванное утратой им потребности в их личной помощи, прошло достаточно безболезненно. Лишь перед Наташей он сделал признание в своей ошибке, что заблуждался относительно её нравственной чистоты. Одновременно он твёрдо заявил, что хотя между ними и „всё кончено“, это ни в коей мере не отразится на их трудовых взаимоотношениях. Да, надо сказать, и мудрости, и последовательности в этом Рубинштейну вполне хватало!

Наташе же в ту унизительную для неё пятницу стало так худо, так скверно… В лаборатории она в тот день задержалась дольше всех и безо всякой на то нужды. Свои обязанности она выполняла автоматически и вполне исправно, но думала, думала, думала о совершенно другом: о своей „разбитой Рубинштейном жизни“, о своей явной неспособности вырасти до уровня профессиональной учёной, о ещё раз сорванной попытке обрести свою собственную семью. В таком настроении, с такими мыслями она не смела появиться перед Катей: та бы сразу обо всём догадалась, а при Катином-то целомудрии… В общем, объясняться с подругой совершенно не было ни желания, ни сил.

Недолго поразмышляв, Наташа отправилась на вокзал. Нет, она не собиралась никуда уезжать. Просто, там, на вокзале, было много посторонних людей и никого из тех, кто её знал, не мог в этот день и час там находиться: значит – никаких вопросов, никаких разговоров и мучительных объяснений. Потолкавшись среди людей, побывав почти во всех помещениях этого великолепного здания (копии Минского вокзала, выстроенного в девяностые годы), Наташа устала и решила пройти в ресторан. Не в одно из нескольких кафе вокзала, но именно в ресторан. Заказав отбивную с салатом и  напиток из цикория со сливками, Наташа в ожидании исполнения заказа принялась разглядывать других посетителей этого заведения. Вот маленькая группа тихих китайцев, вон – японец с переводчиком ведут, похоже, деловую беседу с советским партнёром. А кто это там, за колонной? Да, это же французы, а ведь Наташе так хотелось в юности побывать в этой стране… По-видимому она бросила в сторону французов такой взгляд, который непроизвольно выдавал какой-то её особый интерес.

Вероятно этот интерес – к стране, а не именно к этим её гражданам – был уловлен и превратно понят одним из иностранных гостей. Высокий француз с густой чёрной шевелюрой поднялся, подошёл к Наташе, одинокой за своим маленьким столиком „на двоих“, сказал нечто галантное на приличном русском языке. А вскоре, не понимая, как это произошло, Наташа стала четвёртой за столом французов. Молоденькая официантка сюда же доставила и ужин, заказанный Наташей. Дальнейшее она помнила плохо. Похоже, обманувшиеся в интересах и намерениях Наташи французы оказались чересчур умелыми и опытными в обхождении с женщинами. После своего заказа Наташа ела что-то ещё, что-то ещё пила – отнюдь не привычное, безалкогольное…

________________

Очнулась она лишь ранним утром в гостиничном номере, в чужой постели. Рядом с нею похрапывал француз: не тот высокий, чернявый, который подходил в ресторане к её столику, а другой – шатен постарше и с солидным брюшком. Наташе стало противно, а чуть позже её охватил ужас: что же теперь будет?! Теперь объяснения с Катей по поводу завлаба и которых она так старалась избежать, представлялись ей детской забавой…

Наталья тихонько поднялась, прошла в ванную и с остервенением принялась себя отмывать. Потом она столь же тихо и быстро оделась, выскользнула из номера, предварительно убедившись, что никого в этот ранний час в коридоре нет. Промчавшись на цыпочках к лифту, она лишь на секунду задумалась, а затем решительно устремилась к служебной лестнице. Ей посчастливилось никем выскользнуть из гостиницы, не замеченной.

________________

Дальнейшая жизнь в Новосибирске стала для Натальи кошмаром. Она никому не посмела сказать о своём третьем, теперь уже предельном падении (подумать только – после ресторанного знакомства, с иностранцем…). Катерина вполне удовлетворилась „объяснениями“ подруги, которые та дала, описав историю своей порочной связи с завлабом. Видя глубокие и искренние переживания Наташи, её раскаяние и неправильно всё это истолковав (о французах ведь Катя не знала ничего), Катя умудрилась не только не упрекнуть подругу, но и поддержать её. В понедельник та вышла на работу уже во вполне работоспособном состоянии. А кошмар начался позже. Когда через две недели не пришло то, что она с седьмого класса испытывала каждый месяц, Наталья задумалась. Ещё через две недели – всерьёз заволновалась, а ещё неделей позже – запаниковала. Так и не сумев, не осмелившись открыть перед Катей правду, Наталья поведала той лишь о последствиях, которые связала с совершенно непричастным к ним Рубинштейном. Подлость её поступка заключалась ещё и в том, что Наталья, оболгав своего завлаба, как ни в чём ни бывало, продолжала ежедневно контактировать с ним по работе, тогда как пред Катериной завлаб оказался представленным чудовищем, отказавшимся от якобы зачатого им ребёнка. С великим трудом Наталье удалось отговорить „подругу“ (какая уж тут дружба, если в отношения прочно вошла ложь!) от адекватных, принятых среди советских людей, мер.

На большее от Кати рассчитывать не приходилось, тем более – заикнуться о своём всё более крепнувшем желании лишить жизни крохотное существо, носимое ею под сердцем. Ну, как говорится, кто ищет, тот всегда найдёт. Нашла себе криминальную помощь и Наталья Ветрова. Дорого ей эта „помощь“ обошлась. И не в деньгах было дело, до которых столь падка оказалась эта старуха, своими взглядами и манерами вдруг почему-то напомнившая Наталье её мать. Думать об этом не хотелось. К тому же, и в её письма родителям, в её отношения с ними теперь прочно вошла ложь. Старая повитуха „помогла“, но условия были жёсткими: случись осложнения, они друг друга не знают и никогда не встречались, выкручиваться придётся самой.

________________

Михаил Петрович был слишком опытным акушером-гинекологом, повидал в своей долгой жизни слишком много, чтобы не понять, что новая пациентка, поступившая в его дежурство с маточным кровотечением, беззастенчиво врёт. Стиль же и содержание рассказа молодой пациентки позволили старому врачу безошибочно угадать и назвать больной их подлинного автора. Услышав категорическое „нет“ и видя при этом расширившиеся от ужаса зрачки пациентки, её ещё более побледневшее, и без того почти белое лицо, он тихо сказал:

– Ну, ну, успокойтесь! Успокойтесь и расскажите, что вас к этой старухе привело. И не бойтесь: я – врач, а не прокурор. А  если станешь и дальше мне врать, – тогда и вправду сообщу, куда следует: надо же, наконец, остановить эту повитуху… А ведь акушеркой раньше была… и неплохой…

Старый врач говорил что-то ещё и ещё. Его слова как бы обволакивали сознание Натальи, лишив её способности стоять на своём и лгать, лгать, лгать. Она рассказала всё. И это в самом деле было всем, всем, что касалось её неправедных отношений с мужчинами.

Осложнений Наталье избежать не удалось: слишком поздно она обратилась за квалифицированной медицинской помощью. И хотя мощный антибиотик тиенам спас молодую женщину от сепсиса, частичного зарастания полости матки избежать не удалось, а это означало невозможность в будущем иметь детей. Долго пришлось лечиться Наталье в этой больнице. Многое она узнала от принимавшего её по дежурству старого врача. Одним из открытий стало, что в случаях подобных зачатий, совершённых под действием алкоголя и чьей-то недоброй воли (даже и без физического насилия), в виде исключений допускалось внутриутробное умерщвление детей, которые вряд ли могли способствовать улучшению генофонда народа. Но, кроме того, оказалось, что разработаны способы, которые позволяли избежать и подобных „ресторанно-гостиничных“ эксцессов.

Что же касалось бывшей акушерки и подпольной повитухи, то Наталья так и не выдала её, поспособствовав тем самым продолжению её отнюдь не гуманной, зато противозаконной деятельности. Михаил Петрович не настаивал: он понимал, что огласка и неизбежное участие в судебном процессе не под силу его пациентке. То же самое подтвердил и „консультант-терапевт“, приглашённый старым гинекологом и оказавшийся в действительности психиатром. В общем, за повитуху пришлось браться по-иному, без содействия Натальи, которую врачебно-консультационная комиссия по выписке из больницы отправила на один из южных курортов. Там-то Ветрова и познакомилась с Черкасовым.

––––––––––––––––

В институте МБП – 2.

Через год после возвращения Черкасова из санатория в Сухуми лаборатория № 11 сумела накопить огромный экспериментальный материал. Однако Андрей Васильевич, чем далее – тем более, становился всё более мрачным и озабоченным. Причиной тому было полное отсутствие ясности. Той ясности, которую Андрею Васильевичу хотелось получить в вопросе о механизмах влияния упорядоченных звуковых колебаний на эмоциональную сферу и о возможности стимуляции того, что старина Кант называл „нравственным законом во мне“. В хроническом эксперименте находилось одновременно девяносто шесть собак, двенадцать обезьян. „Вспомогательная группа“ проводила опыты in vitro. Уже были подтверждены результаты, о которых ранее сообщал П.П.Гаряев. Уже была были получены совершенно загадочные, но повторявшиеся вновь и вновь в остром эксперименте сведения о том, что в момент смерти подопытного животного ДНК излучают модулированные радиоволны. При этом закономерность их модуляции определённо подчиняется принципам того, что в теории музыки называется музыкальной гармонией. Но ясности, но понимания непосредственных причин этого так и не приходило.

Молодой руководитель лаборатории порой не только дневал, но и ночевал на работе. Андрей осунулся, похудел. Под глазами залегли широкие синие круги. Дошло до того, что медкомиссия вновь отстранила Черкасова от экспериментальной работы, вновь позволив ему две недели „приводить дела в порядок“. Однако Андрей умудрился выторговать на эти цели целый месяц. То, чего он достиг за эти четыре недели, было поразительным: завлаб, отключившись от физиологической стороны исследуемых им вопросов, написал пространную статью, которая более всего походила на работу музыковеда. Черкасов, прекрасно сознавая это, написал два варианта статьи – один для „Вестника Академии наук“, второй, адаптированный – для одного из профессиональных журналов по музыковедению. Делая это, Андрей рассчитывал на то, что в среде музыковедов возникнут дискуссии, которые, быть может, приведут к постановке таких вопросов, что окажутся способными навести его на новые идеи.

Единственной отдушиной в течение всего этого напряжённого, до краёв наполненного работой года, были нечастые свидания с Наташей. Вернувшись в прошлом году из санатория, Черкасов сразу же подал заявку на оформление Наташи в свою лабораторию в должность старшей лаборантки: уровень её образования как раз соответствовал такому положению в иерархии его лаборатории. Но оформление почему-то задерживалось. Андрей не знал, что по поводу его заявки (вернее – ходатайства) состоялось специальное совещание в Пятом Главном управлении ведомства, обеспечивающего безопасность страны.

________________

Основным докладчиком на этом совещании был, естественно, полковник Евгений Никифорович Петров. Но до него слово было дано майору, курировавшему биофак МГУ, в распоряжении которого также имелись материалы, касающиеся „выпускницы биологического факультета МГУ Ветровой Н.С.“ Эти материалы, собранные ранее другими сотрудниками, содержали массу сведений об участии Натальи Сергеевны Ветровой в „полуконспиративной деятельности молодёжных групп потребительской ориентации“.

– И эту мещаночку, кстати – довольно сомнительных моральных качеств, вы предлагаете допустить к режимным работам в МБП?! – с некоторым недоумением спросил Петрова Фёдор Андреевич Платонов – начальник „Пятки“.

– Между прочим, Фёдор Андреич, я лично летал в Сухуми, встречался с тем священником, отцом Кириллом, который и провёл первую, если можно так сказать, психологическую разработку кандидатуры. А потом он осуществил и очень грамотное, надо сказать, кодирование кандидатки Ветровой…

– Неужели вы всерьёз принимаете все эти религиозные обряды?! – не удержался от вопроса предшественник Платонова, седовласый консультант Пятого управления Иван Васильевич.

– Между прочим, Иван Васильевич, и товарищ Сталин был верующим человеком. Вспомните, сколько тысяч церквей стали строиться в стране, начиная с тяжких лет войны… пока этот процесс не был повёрнут вспять Хрущёвым. В 1941 году Сталин посетил Матрёну Московскую, впоследствии причисленную к лику святых. Он был ею благословлён и укрепил свою волю к победе в войне с фашистским нашествием. А вскоре, по совету Матрёны, организовал сверхсекретную миссию – облёт столицы на самолёте, который нёс икону Богоматери… – вместо Платонова ответил генерал-полковник Фёдоров.

– Если позволите, – совсем по-штатски обратился к Платонову Петров, – Я бы ещё прибавил, как психолог бы сказал, что православные священники с успехом исполняли роль психологов и психотерапевтов ещё в то время, когда и психологии-то, как науки, вообще не существовало.

– Верно. – подтвердил генерал Платонов, – Давайте резюмируем всё сегодня сказанное… Пожалуйста, Евгений Никифорович!

– Во-первых, Черкасов попал в психологическую зависимость от Ветровой (если по бытовому – влюблён в неё). Во-вторых, вряд ли способная на любовь Ветрова в настоящее время испытывает привязанность к Черкасову. В-третьих, в результате данных обстоятельств, их совместная работа может принести неожиданные, в том числе – положительные плоды. В-четвёртых, предлагаю оформить допуск по форме „Б“; в сущности, вся лаборатория № 11 пока что, ведёт работы частично – открытые, частично – в рамках этого уровня допуска. В-четвёртых, у Черкасова не будет ни времени, ни возможности (ослеплён влюблённостью) специально и настойчиво заниматься воспитанием Ветровой. Поэтому, с уровнем вероятности выше 0,7 предполагаю, что в течение не более двух лет Ветрова не выдержит работы, требующей столь высокой преданности делу и ответственности. В общем, полагаю, она сама подаст заявление об уходе ещё до того, как будут получены результаты, требующие отстранения от работ в лаборатории № 11 всех ненадёжных сотрудников. В-пятых, не предоставление Ветровой допуска именно сейчас, с учетом профиля личности Черкасова и его психологического состояния, с уровнем вероятности не менее 0,95 приведёт к резкому снижению его работоспособности.

Так, не скоро и не сразу, лишь после тщательной разработки, через одиннадцать месяцев было принято решение о допуске Наташи к работе в лаборатории № 11 НИИ МБП. Уже выйдя из кабинета генерала Платонова, Фёдоров придержал Петрова за локоть:

– Послушай, Женя, – обратился он к полковнику Петрову, – А она, эта Ветрова, случайно не может пойти на измену Черкасову… ну, если они, скажем, поженятся? Ведь к этому идёт – верно?

– Да, Алексей Витальич, скорее всего – так… Я же докладывал, что у Черкасова не будет ни возможности постоянно заниматься её воспитанием, ни даже осознавать необходимость этого…

– Но тогда это – очень жестоко! Знать о таком развитии событий и не предупредить возможную жертву – это…

– Да, пробовал я, товарищ генерал-полковник, – совсем не по-уставному перебил Фёдорова старый психолог, – Андрей же слеп, ничего не видит, не замечает, не понимает! Ведь влюблённость и любовь – две совершенно разные вещи! А первая из них – типичное психотическое состояние… Пробовал я, Алексей Витальевич. Три раза ситуацию организовывал… Ясно, – так, чтобы объект… то есть, Черкасов увидел, понял бы и чтоб не знал, что события организованы. Ничего не выходит! Короче, лишить Андрея Наташки сейчас – ещё худший садизм получается…[4]

________________

Ничего этого Андрей Васильевич не знал. Более того, в отпуск он уходил со спокойной душой, хотя на работе пока что и не ладилось. Те результаты, которые были получены, в том числе те, о которых он написал специально для музыковедов, его не удовлетворяли. Да, его статья, выйдя из печати, произведёт фурор. Да, за эту работу ему присудят степень кандидата искусствоведения. Но ведь совсем не к этому стремился ещё молодой, но уже маститый учёный. Совсем не это было его сокровенной, вынашиваемой с детства идеей и целью…

А пока что он вместе с Натальей Ветровой, которую наконец решили принять на работу в МБП, ехал на юг. Туда, где они повстречались, туда, где им ещё предстояло (в том году) повенчаться…

Время отпуска пролетело незаметно. С новыми силами и идеями Черкасов вновь с головой окунулся в работу. Наташа поначалу была счастлива. Она тоже старалась работать добросовестно и с полной отдачей сил. Но… влюблённости в Андрея у неё не было, а чувство благодарности и вызванной ею привязанности пока что так и не начало перерастать в любовь. К тому же, как уже знает читатель, отнюдь не Труд и даже вовсе не собственное Духовное Развитие составляли суть её жизненных интересов. Как говорится – воспитание у неё было – не то…

Уже через несколько месяцев она стала уставать быть всё время внимательной, обязательной и точной. Всё чаще она допускала ошибки. Поначалу Андрей, действуя очень бережно, деликатно, исправлял эти огрехи сам. Но однажды вследствие такой ошибки погибла обезьяна. Черкасов в тот же день созвал общее собрание лаборатории, на котором скупо, по-деловому, негромким голосом, с мрачным выражением лица вынес на обсуждение вопрос о проступке старшей лаборантки Черкасовой и попытался на этом примере заострить внимание всех сотрудников на необходимости строжайшего соблюдения всех условий, тщательно продуманных и проводимых здесь экспериментов.

Сразу скажем, что этого вовсе не требовалось: все сотрудники лаборатории уже довольно давно прониклись к своему руководителю глубочайшим уважением. Да, что там – его просто любили! Любили, а значит, видели и понимали всю глубину его привязанности к жене. Уже не раз другим сотрудникам приходилось исправлять ошибки Натальи. Завлаба об этом в известность не ставили. Да этого и не требовалось, поскольку всякий раз удавалось предотвратить непоправимые последствия. Но на взаимоотношениях Натальи с остальными сотрудниками подобные эпизоды не могли не сказаться. Наталью щадили, но щадили лишь потому, что она была женой, любимой супругой шефа. В общем, действуя на этой основе и инстинктивно, работники лаборатории перешли на, пожалуй, единственно верный и понятный для Натальи тон – тон предельной формализации и регламентации отношений. До поры это помогало, но сегодня… Сегодня весь персонал смог ещё раз убедиться, насколько объективен и справедлив их шеф, насколько Дело для него выше любых пристрастий и личных отношений. В результате, старший научный сотрудник акустик Ванеев, стремясь утешить завлаба, практически, взял Наталью под защиту. В своём выступлении он попытался обосновать исчерпанность, фактическую завершённость работы с умершей обезъянкой и предложил воспользоваться её гибелью для „генетических исследованиях максимального уровня“. Черкасов, прекрасно знавший, что означает это выражение на внутреннем языке их лаборатории, тотчас же заметно воспрянул духом, поблагодарил Ванеева и предложил генетикам обсудить это. Так Наталья, неожиданно для неё, оказалась позади линии боя. Позже, после собрания, улучив момент, она со слезами на глазах поблагодарила Ванеева, начала ему что-то лепетать о том, что она „никогда более..“ и „приложу все силы“. На это доктор наук Ванеев, довольно сердито ей заметил:

– Ладно, ладно! Вы бы, Наталья Сергеевна, лучше перед мужем извинились! Позволю себе заметить, что вам сказочно, недопустимо повезло: вы посмотрите – какой он учёный, какой Человек, как он вас любит… Да, если бы меня бы кто любил так, как он вас, – я бы горы свернул! Эх вы… – с негодованием завершил фразу Ванеев и ушёл прочь, не слушая лепета оправданий Натальи.

Не знаем, было ли всё это давно продуманной или стихийной реакцией акустика, но именно короткая отповедь Ванеева привела к тому, что первоначальная озлобленность и неприятие, вызванные действиями мужа, уступили место раскаянию и осознанию действительной недопустимости своих ошибок. Поэтому дома Наталья повела себя на этот раз тихо, не пытаясь оправдываться, а, напротив, стремясь как-то загладить свою вину. К счастью, её муж был не только строгим и требовательным, хотя и справедливым, научным руководителем, но и добрым, отзывчивым человеком. Правда, поначалу он был рассержен. Рассержен настолько, что не удержался от упрёка жене в нежелании иметь детей. Несчастный! Он и понятия не имел, что после того эпизода в Восточной Сибири, который завершился уголовно преследуемым убийством неродившегося ребёнка во чреве матери и привёл Наталью в Сухуми, она уже никогда не сможет иметь детей… Отчасти и по причине такого незнания гнев очень скоро утих. Андрей завершил ссору совершенно по-доброму:

– Ладно, Наташенька, я-то тебя прощаю. Другие могут не простить. Главное: Дело, наше Дело, не терпит небрежности… Ты постарайся, пожалуйста…– совсем уже ласково завершил Черкасов, нежно целуя жену.

А менее чем через неделю Наталья совершила ещё одну, куда более серьёзную ошибку: все восемь собак „деструктивной“ серии были переданы ею для очередного воздействия колебаниями „спектра тета-четыре“. Таким образом чистота хронического эксперимента, продолжавшегося уже десять недель, была непоправимо нарушена. На собаках „деструктивной серии“ изучались механизмы воздействия установленных в прошлом году тех ритмически изменяющихся акустических колебаний, которые вызывали агрессивность животных и разрушительные изменения в определённых внутренних органах. Так называемый „спектр тета-четыре“, как обнаружили несколько дней назад, стимулировал быстрое развитие у собак привязанности к „хозяину“. Быть может, Наталья допустила свою непростительную ошибку отчасти потому, что обе подопытных группы – „старая“ „деструктивная“ и новая для серии звуковых воздействий „спектра тета-четыре“ состояли из животных породы восточно-европейских овчарок. Разумеется, такие собаки – все похожи одна на другую, но не проверить бирки на ошейниках, но перепутать вольеры…

Наталья обязана была организовать доставку животных к малым сурдокамерам и разместить их там (согласно номерам). Первым же, кто подходил к подопытным животным группы „тета-четыре спектра“, по условиям этой серии экспериментов был их „хозяин“: ведь было решено, кроме аппаратных исследований и фиксации результатов опытов, осуществлять ещё и визуальный (с видеозаписью) контроль поведения животных по отношению к их „хозяину“ сразу же после сеанса воздействия. Так что высвобождал животных из „сурдокамер“[5] их „хозяин“ м.н.с. Глухов.

Он и выявил ошибку. Трудно сказать, что бы могло получиться из всей этой истории, если бы не три обстоятельства: во-первых, реакция животных „деструктивной“ группы была совершенно иной, чем у взятых в эксперимент несколько дней назад собак группы исследования „тета-четыре спектра“; во-вторых, продолжительность эксперимента над животными из „деструктивной“ группы была запланирована ровно на десять недель. Так что, этих животных в тот день просто вообще надо было не подвергать никаким воздействиям, а лишь исследовать результаты ранее произведённых воздействий; в-третьих, самое важное, именно тот парадоксальный результат, который первым обнаружил Глухов, довольно сильно искусанный собаками (и несмотря на специальные защитные халаты!), навёл Черкасова на несколько весьма важных идей.

Так что, в этот раз ни упрёков Наталье, ни собраний лаборатории, ни домашних ссор и разбирательств не последовало. Наоборот, Андрей Васильевич сам представил дело так, будто это он вдруг решил изменить условия эксперимента и подвергнуть хроников „деструктивной“ группы новому воздействию. Наташа, отнюдь не полностью лишённая совести, поняла и расценила поступок мужа по-своему… Дома она была тише воды и ниже травы. А наутро, перед отъездом супругов на работу, Наташа сказала, что хотела бы сменить место работы и что якобы ей обещают место младшего научного сотрудника.

Результаты идей, родившихся у Андрея Черкасова в результате серьёзной ошибки Натальи, очень скоро привели к ошеломляющим результатам. Тут сразу надо отметить, что не стоит приписывать Наталье никаких заслуг: просто каждого исследователя, глубоко погрузившегося в свою работу, на новую идею может натолкнуть, включить её в сознании, любой, самый незначительный внешний фактор. Как сон Д.И.Менделеева привёл его к формулированию знаменитого периодического закона.

Уже через несколько недель, но после ухода из лаборатории № 11 Натальи, стало ясно, что так называемая „мусорная ДНК“ (составляющая чуть ли не 99% всей дезоксирибонуклеиновой кислоты в организме) – это нечто вроде биомолекулярного компьютера, что внешние воздействия акустических частот вызывают разнообразные, но определённым образом направленные изменения, что с помощью звуковых воздействий возможно… непосредственно повлиять на наследственное вещество, и что целый ряд таких изменений этого вещества может стать необратимым. В общем, уже первые результаты исследований в этом новом направлении вели лабораторию № 11 к серьёзному открытию, а не просто к ряду изобретений. Так что, к явному удовлетворению Е.Н.Петрова, теперь уже генерал-майора, профессор Черкасов самостоятельно пришёл к соображению о недопустимости открытых публикаций вплоть до завершения работы над смутно виднеющимся, но уже различимым открытием.

У Андрея Васильевича в связи с новейшими данными исследований возник ещё целый ряд мыслей, которыми он не смел поделиться ни с кем – слишком уж они противоречили всем принципам научных исследований, включая принцип Оккама. Ведь даже из довольно специфических исследований лаборатории на уровне нуклеиновых кислот выходило, что этот пресловутый „наследственный аппарат“ не только не вмещает, не способен вместить во всех своих „генах“ информации, достаточной, для передачи потомкам всех необходимых сведений о структуре, строении органов и систем и всего организма в целом, для задачи им всем программ  их функционирования… Нет, к тому же ещё выходило, что этот „наследственный аппарат“ – нечто вроде приёмо-передатчика, который связывает „биомолекулярный компьютер“ „мусорной ДНК“ организма… с каким-то грандиозным и невидимым внешним миром. И очень похоже, что такого рода связь осуществляется с тем, что можно назвать „информационно-биологическим полем“.

К таким неортодоксальным мыслям пришёл Андрей Васильевич Черкасов. Поделиться ими он ни с кем в лаборатории и во всём институте не смел. Но отчего-то, видимо – совершенно случайно (но читатель-то знает, почему!) Петров подкинул Черкасову весьма подходящую ко всем таким его мыслям информацию: дал почитать результаты совершенно закрытых работ восьмидесятых годов профессора А.Н.Меделяновского из института патологической физиологии АМН СССР. Работы эти имели прямое отношение к „биополю“ и к тем „паранормальным способностям“, которыми обладала, в частности, Е.Д.Давиташвили, более известная как Джуна.

Как бы то ни было, но все такого рода новые исследования и необычные идеи значительно сгладили для Андрея Васильевича ту горечь, которую он испытал в связи с вынужденным уходом Наташи из его лаборатории. Этот уход и последовавшее засекречивание работ лаборатории № 11 (с невозможностью говорить о работе дома) привели ко всё большему отдалению супругов Черкасовых. Поначалу это сглаживалось той помощью, которую Андрей оказывал Наталье в её квалификационной работе на соискание учёной степени кандидата биологических наук. Да, сглаживало, но не отменяло…

Чем всё это кончилось, читателю известно. Однако, известно лишь с фактической стороны. Для лаборатории же это оказалось катастрофой: она осталась, по существу, без руководителя. Нет, Андрей Черкасов не пропускал рабочих дней, оставался всё тем же аккуратным и точным исследователем, но его исследовательский дух, его воля были сломлены. Черкасовым и его сотрудниками был собран и продолжал набираться огромный фактический материал. Но его интерпретация, но новые идеи, но обобщение и выводы… Всё это оставляло желать гораздо лучшего. Как это ни покажется парадоксальным, но именно преданность сотрудников лаборатории своему шефу, любовь и бережное отношение к нему стали одной из причин творческого застоя. Да, в лаборатории было собрано много толковых, одарённых и весьма инициативных работников. Однако никто из них, щадя и оберегая завлаба, не осмеливался предложить свои идеи шефу. Всем было известно, что произошло между Черкасовым и его женой. Не было никого, кто не осуждал бы Наталью и не сочувствовал бы Андрею Васильевичу, и все видели, в каком состоянии он находится.

Разумеется, и куратором лаборатории № 11 Петровым, и его руководством по Комитету госбезопасности принимались меры к выводу Черкасова из состояния депрессии и душевной растерянности. Побывал завлаб и на институтской медкомиссии, и на курорте. С точки зрения физического и психического здоровья Черкасов вернулся к норме примерно через семь месяцев. Но творческий дух, исчезнувший в названное тяжёлое время, так и не возвращался. В отличие от того тяжкого этапа жизни, когда Андрей утратил и всех своих родных, и научного покровителя, здесь, в Москве рядом с ним не оказалось ни его верного друга Ивана, ни кого-либо другого, кто оказался бы способным вывести чрезмерно чувствительного учёного из состояния душевной апатии и творческого застоя. Вот тогда-то в недрах ведомства, призванного обеспечивать внешнюю и внутреннюю безопасность страны в мирное время, и появились документы, которые мы представили читателю в самом начале этой книги.

________________

В институте МБП - 3. Прорыв.

Двадцать четвёртого августа две тысячи седьмого года профессор Черкасов позвонил из своей лаборатории генералу Петрову:

– Евгений Никифорович, есть ли у вас время со мной поговорить?

– Конечно, Андрей Васильевич! Подходите… скажем, минуток через пятнадцать. Годится?

– Спасибо. Буду! – ответил Черкасов, глянув на висевшие над входной дверью часы.

________________

Совсем недавно, по завершении работы в архивах он был внезапно вызван на площадь Дзержинского. Там, вопреки его предположениям, ему в считанные секунды выдали пропуск. Оформлен он был почему-то в виде красной книжицы и с фотокарточкой. Но в те минуты Андрей не обратил на это совершенно никакого внимания. Но если бы обратил, то у него появилась бы масса вопросов. И первыми среди них были бы: „Как это так? Какой такой я сотрудник КГБ? Что же, получается – без меня меня женили?!“ А произошло это нелепое событие по причине двух совпавших случайностей – внезапной инфекционной болезни его давнего институтского куратора Петрова и смерти тёщи того лейтенанта, который должен был дать Черкасову от имени генерала Петрова все подобающие случаю предложения и разъяснения. Так что, в общем-то, всё верно: Черкасова приняли в штат конторы без его ведома, хотя он и знал (уже в течение последних пары лет), в чьём ведении находится его лаборатория, и каким именно „представителем“ является Е.Н.Петров.

А здесь, в „предбаннике“ ведомства на площади Дзержинского он настолько волновался, что даже не заглянул вовнутрь книжечки, расписываясь в её получении. Да, честно говоря, и времени не было: похоже, здесь всё было расписано не только по часам, но и по минутам. Едва Черкасов успел расписаться, как предупредительный, вежливый прапорщик уже пригласил следовать за ним, „чтобы не ошибиться дверью“. А за дверью довольно просторного кабинета его ждали целых три генерала – два генерал-майора и сидящий сбоку генерал-полковник. Причём, одним из генерал-майоров был давнишний знакомый Андрея Васильевича Евгений Никифорович Петров… Другой, самый старший по званию, очень походил на Фёдорова, знакомого Черкасову по Академии Наук …

Вот тогда-то всё и разъяснилось. Тогда же Черкасову рассказали, что кроме него ещё шесть человек руководили похожими лабораториями и все шесть зашли в тупик, что лишь в „лаборатории № 11“ были достигнуты результаты, внушающие оптимизм. Наконец, Андрею было сказано, что именно его давняя заинтересованность в возможности воздействия на моральные качества человека, что его страстное желание найти способ безвозвратно пробуждать в людях Честь и Совесть как раз и являются тем, чего хотели бы достичь собравшиеся в этом кабинете руководители „конторы“.

________________

Все эти недавние события вспомнились Андрею Васильевичу, пока он проделывал не такой уж короткий путь от своей лаборатории до кабинета Петрова. Петров, как и всегда, был доброжелателен, внимателен и приветлив. Всем своим обликом и манерами опытный психолог располагал к доверию и открытости в беседе. Суть просьбы (или, скорее, предложения) Черкасова сводилась к тому, чтобы пригласить из Воронежа в институт, хотя бы на какое-то время, его старинного друга и толковейшего математика-прикладника профессора Ивана Кузьмича Черных. Одновременно Андрей доказательно пояснил генералу, что тот математический аппарат, который применялся в его исследованиях до сих пор, совершенно не соответствует задаче, стоящей перед лабораторией, что применявшиеся им до сих пор (на его собственной лиэвме) методы математического анализа и обработки получаемых результатов кустарны и примитивны, что его – Черкасова – знаний и навыков в математике совершенно недостаточно. И, главное, что тема исследований лаборатории № 11 известна Черных… с детства.

– Ну, что же, Андрей Васильич, я не против. Только… Ведь у Ивана Кузьмича трое маленьких детей и жена в декретном отпуске по уходу за меленьким ребёнком… Как-то не по-человечески было бы в такой ситуации семью разрывать…

– А зачем разрывать, товарищ генерал! – возразил Черкасов, – Маша, вы правильно сказали, в отпуске; ведёт заочное обучение студентов. Будет это делать здесь – по сети. А у меня в квартире, – лицо Андрея помрачнело, но лишь на секунду, – У меня места много, всем хватит…

– Ну, хорошо! А сроки? Сколько вам понадобиться времени, чтобы придумать и отладить математический аппарат?

– Пожалуй, если постараться… – не сразу ответил Андрей, прикидывая предстоящие сложности и требуемые результаты, – Пожалуй, двух–трёх месяцев должно хватить.

________________

Стоит ли пояснять, что ни двух, ни четырёх, ни даже шести месяцев не хватило. А когда хватило, Иван, по уши влюбившийся в тему своего школьного друга, изъявил желание „оставаться в теме до конца“. Но до „конца“, до завершения темы было ещё далеко. Математическая модель, и в самом деле, была вчерне завершена через три месяца, но этого исследователям оказалось недостаточно. Для использования математической модели, для работы с ней в лаборатории была установлена специальная ЭВМ, занимавшая целую тумбу письменного стола, на столешнице которого был закреплён огромный (80 х 60 см) жидкокристаллический экран. Системный блок, смонтированный в левой тумбе стола, содержал целых четыре процессора. В целом это было чудовищно быстроходное устройство, позволяющее решать одновременно множество задач.

Когда Иван, всю свою профессиональную жизнь связанный с ЭВМ, впервые увидел это „счётно-решающее устройство“, то только присвистнул:

– Фью, Андрюха! Ну, ты, я вижу, большим человеком стал! Это надо же – такую лиэвму для тебя персонально отгрохали!

Черных настроил яркую лампу на гнущейся во все стороны ножке, открутил четыре винта, крепивших отделанную под дерево металлическую крышку левой тумбы „стола“ и замер. Так, рассматривая внутреннее устройство системного блока, он просидел на корточках несколько минут. Потом сказал Андрею, сидящего на низенькой скамеечке рядом, тихим голосом:

– Слушай, а документацию-то прислали? Я тут что-то не пойму – никогда ещё такого зверя не видел. Это – нечто совсем новенькое!

Черкасов вернулся к дощатой, только что снятой со „стола“ упаковке и с лихим хрустом оторвал приклеенный изнутри чёрный пакет из плотного полиэтилена и протянул его Ивану:

– Вот. Это, наверное!

–        Давай-ка, пристроим здесь, на табуретке. Чтоб и читать, и устройство видеть.

Черкасов, уже превосходно освоивший работу на лиэвме, умевший найти и устранить практически любые неисправности, всё же не имел специального образования и опыта в устройстве других ЭВМ. Черных же считался в Союзе крупным специалистом именно в этой области. Именно поэтому он, знакомый практически со всеми типами и марками отечественных и зарубежных „компьютеров“, был поражён устройством новой машины, присланной сюда по спецзаявке из Калининграда. Он уже с первых минут не сомневался в том, что машина эта – сверхсекретная, предназначенная лишь для военных целей. Выходило, что работа, на участие в которой его пригласили в Москву, имела серьёзное оборонное значение. Около двух часов друзья провели в изучении устройства машины и приложенной к ней инструкции. Странное дело, но неспециалист Андрей улавливал некоторые детали устройства быстрее профессионала Черных. Объяснение тому было одно, то которое Иван высказал вслух в виде вопроса:

– Послушай, дружок, а не ты ли писал техзадание на создание этого зверя?

– Ну, я. И что?

– А то, что эта машина не только идеально подходит для загрузки в неё именно нашей математической модели, но и для решения именно твоих задач… Я теперь понимаю, почему ты так упорно спорил со мной, настаивая на своём: знал, какая именно машина окажется в твоём распоряжении! Вот, например, этот блок, – ткнул он пальцем в схему, – Это же дискретный звуковой генератор со ступенчатой шкалой в одну тысячную герца… Ты, я вижу, здорово поднаторел в вычислительной технике.

– Видишь ли, Ваня, я с самого начала знал, что без сложнейшего математического аппарата не обойтись. Можно сказать – знал с детства… Ну, и потом, наши с тобой ночные бдения, когда я жил у тебя, а Машка всё ругалась… Наконец, та машинка, что собрали для меня твои ребята на прощание, здорово мне помогла. Но, видишь, её сейчас, для наших нынешних задач, никак не хватит.

– Ничего, дома мы с тобой будем отрабатывать кое-что на упрощённой модели… Но ты посмотри: операционная система-то здесь – встроенная! Вот в этого зверя прошита, – показал он пальцем на огромную микросхему без маркировки, но со множеством серебряных выводов, – Представляешь, какая надёжность? При запуске операционная система от БСВВ[6] загружается в оперативную память. Сколько её тут…– ага, шестнадцать гигов… так, – тоже наша, отечественная. А давай быстродействие проверим? У меня тут „3DMark“ свежайший есть.

Черных достал из кармана оптический диск восьмисантиметрового международного стандарта, сунул его в оптический привод (все второстепенные и периферийные устройства не были отечественными, а поставлялись из КНР), пошевелил „мышью“ и нажал в выскочившем окне на „кнопку“ „Setup“. Одновременно он получил возможность убедиться в том, что отечественная операционная система прекрасно совместима с приложениями, предназначенными для американского „Виндоса“, как это с оттенком пренебрежения было принято говорить среди отечественных „компьютерщиков“. Запустив установку, он, наконец, поднялся с низкой скамеечки, чтобы размяться, рассчитывая на ожидание окончания установки минут не менее, чем через пяток. Но едва он поднялся, как машина мелодично пискнула. „Что за неполадка? Несовместимость с системой?“ – мелькнула мысль. Но на огромном экране (производства КНР) сияла надпись „установка успешно завершена“. Такого быстродействия он не ожидал, даже изучив инструкцию, даже зная, что машина 128-битовая (со встроенными эмуляторами на 16, 32 и 64 бит). Вслух же он прокомментировал это обстоятельство так:

– Всё, Андрюха! Живём! При таком быстродействии мы за месячишко выжмем из твоих экспериментальных данных всё, что только возможно! „Машына – звэрь, слюшай!“

В тот день и в ту ночь друзья совсем не спали. Им не терпелось загрузить в машину уже подготовленную ими математическую модель. Дело шло сравнительно быстро, потому что почти всё необходимое с помощью прежней лиэвмы Андрея уже было перенесено на оптические носители. Но закончив эту работу к пяти часам утра, они глянули друг другу в глаза, кивнули в знак понимания и согласия: начало работы с моделью стоило отложить.

________________

С помощью новой ЭВМ работа пошла быстрее. Разумеется, собранных лабораторией данных не всегда хватало. Отчасти на общем собрании лаборатории было решено использовать метод экстраполяции данных. Но некоторые моменты потребовали дополнительных экспериментов. Зато, когда все эти дополнительные опыты и расчётные работы были завершены, дело двинулось вперёд с космической скоростью.

Мы не имеем здесь возможности говорить о том, какие же именно результаты были получены, какие способы воздействия и какими частотами были предложены лабораторией № 11: всё это представляет собой государственную тайну. Но кое-что сообщить читателю можно.

Было установлено, что одни из звуковых (и… иных) колебательных воздействий могут приводить к необратимым последствиям – вплоть до гибели организма. Другие же, и их было большинство, к счастью, имели обратимый характер. Третьи – существенно сказывались на наследуемых свойствах живых организмов. А иные из этих последних были способны серьёзно повредить наследственность. Оказалось возможным не только влиять на эмоциональную сферу (это-то известно давно: иначе бы никакой музыки никогда не возникло!), но непосредственно на моральные качества человека. Да, после того как это подтвердилось на собаках и обезьянах, в лаборатории нашлось множество добровольцев, изъявивших желание проверить полученные данные на себе… Много препятствий пришлось преодолеть Черкасову, пока он получил право проводить испытания на людях, и никакая госбезопасность тут почему-то нисколько не помогла. Тем не менее, к приезду Черных и этот этап оказался проработанным в общих чертах. Теперь же, после создания математической модели, работы значительно упростились и сократились. Не хватало лишь тех сведений, которые касались… как бы это сказать, не затрагивая секретов… которые касались строго направленных результатов воздействий.

Главными же результатами, тем важнейшим, что более всего интересовало Черкасова, стали возможность стойкого пробуждения в людях Чести, стремления к Справедливости, на обретение духовно высоких устремлений и целей. Впрочем, всё предшествующее развитие личности Черкасова и его жизненный опыт способствовали его заострённости, сосредоточенности на получении именно таких результатов работы.

________________

Тут мы обязаны дать читателю некоторые пояснения и привести здесь те сведения на тему понятия справедливости, которые были получены в иной реальности, в той, которая через расчленение СССР, разрушение сельского хозяйства, промышленности, науки, систем образования и здравоохранения и культуры привела к ликвидации остатков суверенитета частей бывшего Союза и оккупации их НАТО… Русское, советское понятие справедливости имеет вовсе не такое содержание, как в странах Запада. Вот что было известно на эту тему в той, деструктивно искажённой реальности:

„Разные исследователи в разное время приходили к выводу, что ценность справедливости занимает одно из ведущих мест в русской культуре. Существует идея, что справедливость — системообразующая ценность русской культуры и что её эрозия разрушает фундамент моральных и правовых представлений россиян“ (Наумова Н. Жизненная стратегия в переходном обществе // Социологический журнал. 1995. № 5).  В качестве системообразующего фактора справедливость понимается русскими (если угодно, – советскими) людьми совершенно иначе, чем в странах западной культуры. Это находит своё отражение в языке. В западных языках, собственно, отсутствует понятие справедливости как таковое: там оно заменено словом, соответствующим русскому понятию правосудия. Так, в немецком языке слово „гэрэхтихькайт“ (die Gerechtigkeit) – обозначает одновременно и „правосудие“, и „справедливость“, понимаемую как „законность“; есть ещё устаревшее значение – „право“, „привилегия“. Как всё это далеко от того, что вкладывает в понятие Справедливости русский (и советский) человек! А французское слово „ justice“ мы вообще комментировать не станем: и без того понятно, что то, чем переводчики с русского на французский заменяют русское понятие справедливости, на самом деле никакого отношения к ней не имеет!

Как писала О.М.Здравомыслова (Мир России, 2004, №3), участвовавшая в совместном российско-французском социально-психологическом исследовании, „В исследовании образов права, осуществлённом в 1993 году, мы нашли подтверждения тому, что представление о справедливости занимает особое место в комплексе  российских правовых представлений.“ При этом, „… российские представления о справедливости  соответствуют трём образам: 1) моральное добро (правда, честность); 2) равная ценность людей; 3) воздаяние по заслугам. При этом ведущий образ – «торжество правды», или «добро». Справедливость, таким образом, выступала в качестве морального закона в обществе и в межличностных отношениях и являлась  моральным стержнем правового сознания. ... В противоположность этому во французских ответах справедливость почти целиком укладывалась в область юстиции, а моральная нагруженность не имела сколько-нибудь важного значения. В чём это выразилось?

По мнению французских респондентов, справедливость обеспечивает суд; в русских ответах, напротив, справедливость часто противопоставлялась закону и возвышалась над ним“.

Иначе говоря (также, если суммировать результаты названного международного исследования), у русских доминирует моральная концепция справедливости, а у западноевропейцев – правовая: „как суд решил (по закону или за взятку – неважно!) – то и справедливо!“, что, собственно, и закреплено отсутствиемв западноевропейских языках слова, адекватного русскому понятию справедливости. Иначе, говоря языком психологии, с точки зрения понятия „справедливости“ русский человек в большей степени контролируется изнутри, тогда как западноевропейский – в большей степени извне… Ну, и кто же из них, в таком случае, ближе к рабу (управляемому извне роботу) и кто более свободен?!

Полагаем понятным, что при таких различиях и результаты воздействий „упорядоченными колебаниями акустических частот“ лаборатории № 11 на представителей разных культур были не одинаковыми, хотя их направленность была одной и той же.

________________

И последним, что мы вправе здесь раскрыть, стало обнаружение того обстоятельства, что вовсе не обязательными были именно звуковые воздействия: ведь вся суть этого внешнего фактора состоит в том, какие резонансные… процессы он способен запустить или, напротив, в силу резонанса, затормозить. Так что, одним из разработанных в лаборатории приборов стал беззвучный генератор, который, тем не менее, вызывал в организме точно такие же реакции, как и весьма специфическая, синтезированная в лаборатории „музыка“.

Когда основные этапы всех работ – экспериментальных и опытно-конструкторских – в лаборатории № 11 были завершены, Андрей и Иван решили провести один небольшой публичный эксперимент. То есть, идею-то выдвинул физиолог и психолог Черкасов, а математик Черных возражал, опасаясь, как он говорил, „непредсказуемых и опасных последствий“ такого эксперимента. Понятно, что со стороны профессора Черных это было вызвано, с одной стороны, его добросовестностью, но, с другой стороны, просто вполне естественной для математика нехваткой знаний в области психологических, физиологических и наследственных реакций человеческого организма на изобретённые в лаборатории „упорядоченные, ритмические акустические колебания“. Впрочем, спор между друзьями был недолог. И конец ему положила не аргументация Андрея, не его ссылки на результаты опытов с добровольцами, но простое замечание не научного, а бытового уровня: „А как же в таком случае быть с теми „экспериментами“, которые проводили надо всеми нами наши школьные учители, когда заставляли нас слушать вредоносные образцы западной, так сказать, музыки?!“ Черных на пару секунд задумался и сдался…

Предварительную сдачу работы профессор Черкасов предложил провести в одном из конференц-залов института. Представитель администрации и куратор темы от КГБ генерал-майор Евгений Никифорович Петров внимательно выслушал это предложение. Опытнейший психолог пристально поглядел на руководителя темы, чуть улыбнулся с хитринкой и сказал:

– Полагаю, что профессор Черкасов решил не только отчитаться перед комиссией о проделанной работе, но и произвести над нею небольшой опыт практического использования достигнутых результатов?

– Ну, вообще… да! – несколько смутившись, признал Андрей Васильевич.

– Ну, что же: я, в принципе, не против. Только, давайте договоримся: никому об этом ни слова. Кому нужно – пускай сам поймёт. Я же постараюсь собрать побольше противников вашей… нашей темы. Ясно – из числа допущенных к этому уровню секретности. Как, не повредит это делу?

– Так ведь, именно этого мы и хотим!

– А получится? Так сказать, акустическая „сыворотка правды“…

– Ну, если не получится, то цена всей нашей работе – грош, а я… а мне пора на помойку…

– Договорились. Действуйте! Я – за!

Конференц-зал был небольшим, но и в нём, когда началось заседание, более половины мест пустовали: уровень секретности работ обусловил ограниченность числа „посвящённых“. А собрались они здесь практически в полном составе. Петрову удалось уговорить прибыть на отчёт лаборатории № 11 даже самого маршала Шебуршина и кое-кого из его заместителей. Вход в зал для конференций оборудовали тамбуром со звуконепроницаемыми дверями. С наружной стороны тамбура стоял пост из двух капитанов госбезопасности в штатском, приглашённых сюда генералом Петровым. Как и обычно в подобных случаях, кто-то пришёл заметно раньше, кто-то – перед самым началом. Но все участники совещания сразу же обращали внимание на то, что в зале звучит какая-то странная, тихая, но почему-то проникающая в самую глубь души музыка. Эта музыка была совершенно лишена тех диссонансов, которые умышленно используются многими композиторами. Музыка не была лишена ритма, но уловить его закономерность не удавалось. И ещё: собравшиеся в зал люди отметили, что им стало как-то спокойнее в этой звуковой среде. Других изменений в своём состоянии и настрое не обнаружил никто, хотя изменения и происходили…

Совещание началось с умышленным опозданием в три минуты. Генерал Петров посмотрел в конференц-зал через „окно“, выглядевшее „с той стороны“ как зеркало и спросил Черкасова:

– Ну, что? Можно начинать? А ведь я, признаюсь, с самого начала совершенно не верил ни в ваши идеи, ни в вас.

– Меня наша музыка тоже призывает быть честным и откровенным: вы мне, Евгений Никифорович, поначалу так не понравились, показались таким ограниченным и без нужды педантичным администратором, что я даже пожалел о своём приходе в институт… Лишь много позже пришли понимание и благодарность… Давайте, я выйду, начну доклад…

Полный текст своего отчётного доклада Черкасов подготовил на бумаге. Он и читал его, не отрываясь от этой бумаге ни на секунду. Иначе было нельзя: неизвестно, куда бы завела „акустическая сыворотка правды“ своего главного создателя в процессе отчёта. Но и этот фактор – „бубнение“ отчёта по бумажке – стал составной частью того, что Андрей назвал „отчётом–экспериментом“. Первый же из оппонентов честно и открыто заявил, что ему очень не понравилось это, как он выразился, занудное чтение с листа: ведь, как всем в зале ясно, докладчик не только прекрасно знает свой материал, но и, похоже, продумал каждое слово в отчёте; тогда зачем же эта бумажка?

Потом оппонент перешёл к практической стороне работы лаборатории и разнёс её в пух и прах, каждым своим словом выражая свою предубеждённость и неверие в возможность достижения тех результатов, о которых докладывал руководитель темы. В заключение первый оппонент сказал:

– Хочу сказать вам, уважаемая комиссия, ещё две вещи. Я тут был перед вами совершенно откровенен и открыт, не скрыл ни своей предубеждённости, ни отношения к руководителю лаборатории. Я никогда ранее не позволял себе такого, всегда предпочитая дипломатичность. Но сегодня сделал это, не знаю – почему… Видимо моё чувство Справедливости потребовало именно таких слов. И последнее: да, выключите же вы, наконец, эту музыку! Нет, не скажу, что она неприятна или раздражает. Но не принято делать доклады и выступления под какое бы то ни было музыкальное оформление! Спасибо за внимание!

Видавшие виды члены комиссии и приглашённые были в полном недоумении: им прекрасно был знаком этот оппонент Черкасова, они знали его непростой характер, не без некоторой склонности к небольшим интригам, знали его дипломатичность, склонность говорить намёками, не упрекать никого открыто и не хвалить. Что же с ним стало? Откуда такие открытость, честность, стремление к справедливости с большой буквы?! Более того: рассказывая аудитории о своих предубеждениях, оппонент практически разоружился, потому что всё высказанное им против проекта было до этого методично и доказательно заранее опровергнуто автором отчёта! И для чего, в самом деле, Черкасов бубнил свой отчёт по бумажке?! Что же касается этой странной музыки…

Но додумать эту мысль, которая очень скоро смогла бы привести большинство из членов комиссии к правильным выводам, довести предположения и рассуждения до логического конца присутствующим не удалось: музыка исчезла, а на трибуну для ответа оппоненту вышел руководитель темы профессор Черкасов:

– Уважаемая комиссия! Уважаемые товарищи! Только что вы испытали на себе действие одного из созданных в лаборатории акустических воздействий. Евгений Никифорович Петров образно назвал его „акустической сывороткой правды“. Прошу уважаемого оппонента нас извинить! Мы не хотели никого задеть, обидеть или выставить в неприглядном свете. Тем более, что убеждены: Правда, Честность, чего бы они ни касались, не могут оскорбить или унизить никого! А теперь, если позволите, мы бы хотели продемонстрировать вам ещё три из найденных в нашей лаборатории эффектов: мы бы предложили погрузить всех присутствующих в глубокую грусть, затем – дать возможность побыть в состоянии счастья, а потом, в заключение,  привести ваши вас в состояние покоя, которое будет сочетаться с активацией ваших интеллектуальных и критико-аналитических способностей…

В зале поднялся шум. Выдержанные, маститые, обременённые опытом и чинами члены комиссии и приглашённые были единодушны в своём изумлении. Объяснение, которое им в такой необычной форме дал завлаб Черкасов, не оставляло никакого места ни сомнениям, ни недоверию. А его последнее предложение… нет, тут стоит подумать! А безопасно ли всё это?! Но тут вышел генерал Петров и встал рядом с Черкасовым, ещё не покинувшим трибуны:

– Товарищи! Уверяю вас, что та небольшая практическая демонстрация достигнутых лабораторией результатов, которую предлагает осуществить полковник, профессор Черкасов, совершенно безопасна и никаких неприятных или необратимых последствий иметь не будет! – Петров выждал несколько секунд и завершил, – Ну, так, что же, товарищи? Согласны? Кто за – прошу поднять руки… Нет, нет, сотрудникам лаборатории голосовать не надо – вы, разумеется, лучше всех знаете тему, но вы – не члены комиссии!… Так, вижу… Кто против? Никого! Воздержавшиеся?… Один человек…

Полагаем, читателю уже стали ясны два обстоятельства: то, что происходило на отчёте лаборатории № 11 потом, совершенно не соответствовало ни форме, ни традициям проведения подобных отчётов; во-вторых, понятно, что ни сомневающихся, ни – тем более – противников в ходе трёхчасовых обсуждений не осталось. В заключение конференции взял слово приглашённый на неё первый заместитель председателя КГБ академик Фёдоров. Его выступление оказалось коротким:

– Уважаемые члены комиссии! Уважаемые товарищи! Сообщаю вам, что работы лаборатории и само её создание были инициированы председателем КГБ СССР маршалом Шебуршиным и согласованы с президентом страны Никитиным. Результаты работы имеют стратегическое оборонное значение. Поэтому сообщаю вам, что к концу обсуждения его результаты были доложены нами – маршалом Шебуршиным и мною – руководству страны. Получено распоряжение подвергнуть всех присутствующих такому созданному лабораторией акустическому воздействию, которое полностью исключит возможность утечки информации или непроизвольного раскрытия факта или хотя бы части содержания состоявшейся конференции. На всякий случай, если остались сомневающиеся… (в зале послышались необычные для отчётных конференций такого рода возгласы: „нет!“, „какие сомнения“, „не сомневаемся!“). Ну, всё равно! Напомню, что всё это – совершенно безопасно!

Так получилось, что никто и никогда ни словом, ни намёком, ни промахом своего поведения не выдал, не обмолвился и не намекнул на ошеломляющие результаты работы лаборатории НИИ МБП МЗ СССР № 11.

________________

Конец же, точнее – завершение работы над темой, наступил ровно год спустя после того, как Черкасов высказал своё пожелание генералу Петрову, как был из Воронежа в Москву приглашён Черных. Двадцать шестого августа две тысячи восьмого года уже упомянутый здесь отчёт, подписанный „руководителем темы“ Черкасовым и „ответственным исполнителем“ Черных, был передан генералу Петрову. Вкратце описанная отчётная конференция состоялась в субботу 18 октября. А в канун Нового 2009 года профессоры Черкасов и Черных были приглашены на закрытое торжественное вручение Сталинской премии Первой степени. Премию вручал сам Председатель Совета Министров СССР Александр Григорьевич Лукашенко.

Ивану Кузьмичу, который видел Предсовмина впервые, почему-то больше всего запомнилось, что тот при его богатырском росте был как-то неуловимо изящен, а взгляд его казался одновременно строгим и добрым. Черкасова же более всего заботило другое – чтобы никто из его сотрудников не остался без значка лауреата государственной премии. Так что, ни на взор, ни на облик Предсовмина Андрей внимания не обратил, находясь во время приёма в приподнятом состоянии и даже испытывая лёгкое головокружение… Нет, это не было тем „головокружением от успеха“, о котором писал в своё время Сталин. Совсем наоборот! Читатель спросит: „А причём тут вообще Сталин? Потому, что госпремия носит его имя?“ Да, но не только. Просто за последние лет пять – десять в гуще народа всё чаще можно было услышать выражения вроде „батька Лукашенко“ и даже „Лукашенко – это Сталин сегодня“. Да, в исправленной реальности руководители Советского государства пользовались уважением. И это уважение было заслуженным… как и награда, которая была в тот предновогодний день вручена коллективу лаборатории № 11, завершившему подготовительный этап „Операции Дельта“.

________________

[6] Базовая Система Ввода-Вывода информации. Содержит основные сведения о конфигурации ЭВМ. Содержащаяся в ней микропрограмма необходима для запуска ЭВМ.

Композитор Лабодин.

Тому, о чём рассказывалось в предыдущей главе, предшествовали ещё некоторые события. Примерно за месяц до отчёта лаборатории, совершенно неожиданно для всех её сотрудников, без каких-либо предупреждений в неё нагрянули два человека: человек несколько выше среднего роста с густыми, коротко подстриженными седыми волосами и чисто русским лицом лет семидесяти и другой – тоже сохранивший стройность фигуры, ещё выше ростом, лишь начинающий седеть мужчина едва ли достигшиё шестидесяти лет. Войдя в лабораторию (очевидно у них был собственный электронный ключ), вошедшие переглянулись и замерли, вслушиваясь в тихо звучавшую, но заполнявшую собой всё немалое пространство лаборатории, странную, завораживающую мелодию.

Она была совершенно непривычна русскому уху, но странным образом располагала к себе, хотя её ритм и то, что называется музыкальными фразами, не походили ни на что. Некоторое время вошедшие стояли молча – вслушиваясь в эту необычную музыку и глядя на чёткую, видимо давно и хорошо отлаженную спорую работу сотрудников лаборатории. Её сотрудники, по всей видимости, были настолько погружены в свой труд, что совершенно не обращали внимания на вошедших. Похоже, никто даже не заметил их присутствия. Уже через минуту гости лаборатории почувствовали необыкновенный прилив сил и удивительную ясность мысли. Именно эти обстоятельства позволили вошедшим сделать вывод: их теперешнее состояние – результат воздействия этой странной музыки. Гости взглянули друг на друга и удовлетворённо улыбнулись: мысли и чувства каждого показались понятными другому без слов…

Наконец, их заметили. Черкасов, вставший из-за своего стола, направился было в другой угол помещения и лишь тогда увидел вошедших:

– Здравствуйте… Как вы здесь оказались? О! Академик Фёдоров! А вы – маршал?!

– Да, Андрей Васильич! Это мы – председатель КГБ Шебуршин и первый зам председателя Фёдоров… Вы не волнуйтесь: у нас есть и право допуска и свой ключ. – перехватывая инициативу в разговоре, сказал Шебуршин, – А вы, я вижу, времени зря не теряли, сразу стали использовать результаты своих открытий…

– Но… Мы хорошо изучили механизмы, через которые осуществляются такого рода звуковые воздействия. То, что вы сейчас слышите, абсолютно безвредно. Безопасно и завершается почти сразу после окончания звучания.

– Зачем оправдываться, Андрей Васильевич, – сказал Фёдоров, – Ведь никто вас и не упрекает!

– Более того, – подхватил маршал, – Не думали ли вы о том, чтобы пустить такого рода музыку через эфир? Испытания-то, насколько я знаю, давно завершены. Как польза, так и безвредность – доказаны.

– Да. Но мы не вправе без заключения государственной комиссии запускать в оборот столь массовые воздействия, как это предлагаете вы.

– Ну, за этим дело не станет! – заверил Черкасова Фёдоров, –Вопрос в другом: кто будет числиться автором этой новой музыки? Вы не думали?!

– А о чём тут думать. Алексей, – тут же отреагировал маршал, глядя своими пронзительными и умными глазами на заведующего лабораторией, – А.Ч.Лабодин.

– Это что же, – с оттенком неудовольствия на лице спросил Черкасов, – Андрей Черкасов – Лаборатория Одиннадцать?!

– Так точно, – вместо Шебуршина весело ответил Фёдоров, – Разве не справедливо?! А что до „госкомиссий“ и „разрешений“, то ещё пару десятков лет назад такого рода массовые акустические воздействия производились и без санкций, и без исследований на вредность–полезность. Только направленность их была однозначно иной!

– Да, верно… Ничего, кроме вреда, эта западная „музыка“ нашим людям не принесла… – согласился Черкасов.

– Значит, на том и порешим! – завершил разговор Шебуршин, – Ну, Андрей Васильич, показывайте своё хозяйство.

________________

Прошла отчётная конференция. Были оформлены необходимые нормативные акты, разрешавшие воздействовать новой электронно-синтетической музыкой на граждан СССР. Коллективный композитор стал обладать утверждённым псевдонимом, удачно, хотя и походя предложенным Фёдоровым. Потом, уже после описанной „отчётной конференции“, всё же, было решено не спешить. В эфир произведения электронного „композитора“ А.Ч.Лабодина впервые вышли после празднования Дня Победы в 2009 году. Но это – уже совсем другая история…

________________

Странные события.

Прошло уже около трёх лет с тех пор, как Андрей, сражённый предательством Натальи, официально расстался с ней. Но и в то время, когда он был болен этим предательством, и в последующее время, когда в упряжке с Черных с успехом была завершена работа над „психотропным оружием“, Черкасов не переставал думать о Наташе и… любить её. Да, несмотря на супружескую измену и всё то постыдное и омерзительное, что было связано с ней, Андрей Васильевич, мучаясь, не переставал любить эту ветреную и неспособную на Любовь женщину. Более того, со временем он стал всё больше винить себя: „Ведь говорил же настоятель Кирилл, как надлежит вести себя, куда и как необходимо направлять Наталью! Так, нет – не внял этим советам! Ничего требуемого не сделал – пустил всё на самотёк! Видите ли, „не нашлось времени“… Но ведь известно, что „кто хочет чего-то достичь – ищет возможности, а кто не хочет – ищет причины!“ Вот и „нехватка времени“ – одна из подобных „причин“…“

О событиях в Новосибирске, приведших Наталью к бесплодию, Андрей так ничего и не узнал. Как, впрочем, не узнал об этом и старый священник. Да, признаем, что отец Кирилл, несмотря на весь свой опыт и тонкое умение распознавать людей, так и не услышал во время исповеди от Натальи ничего об этой её страшной тайне. Невольно встаёт вопрос: да, была ли она тогда вполне искренна?!  А какое же покаяние без искренности, без честности перед самою собой?! Но не менее важно и другое обстоятельство: если сделать вид, если настроить себя на то, что „ничего не было, ничего не произошло“, то это ни в коей мере не отменит тех последствий, что были вызваны реальным событием. Тем более, таким событием, которое обусловило не только „информационно-психологические“, но и телесные последствия.

Потом, когда работа стала всё явственней подходить к своему концу, к успешному завершению, в сознании Черкасова зародилась  и стала крепнуть чисто мальчишеская идея: „А если сделать маленький, совсем портативный аппарат… Если включить его, направив на Наташу… Ведь – сработает. Не может не сработать! Ну, не совсем же она пропащая, или…“ Не тем человеком был Черкасов, чтобы не привести задумку к исполнению. Так, всё к тому же Новому 2009 году в его распоряжении оказался совсем небольшой, умещавшийся в портфеле, аппарат. Он был способен генерировать как раз те колебания, которые – нравится это кому или нет – надёжно и навсегда пробуждали у человека совесть и честность. Никаких побочных эффектов метод „ЧЧИ“ („Импульсы Черкасова–Черных“) не давал. Более того: человек, например – врач, оставался способен „лгать во спасение“, но совершать подлости, строить козни… – всё это исключалось! Да, Черкасов сознавал, что метод создан для борьбы с преступниками, со внешними врагами – шпионами, диверсантами (в том числе – с „мастерами“, магистрами „холодной войны“), что использовать его по иному назначению и, к тому же, ещё и без согласия человека – само по себе является преступным. Сознавал, но поделать с собой ничего не мог. Единственное, что он придумал в оправдание своему не очень-то законному замыслу, была разработка способа, позволяющего достигать желаемого результата лишь на время, а именно – на и во время акустического облучения.

Разумеется, само по себе скрытное воздействие на человека от этого не становилось менее предосудительным (и запрещённым советским законодательством, включая вновь написанные инструкции для спецслужб). Так что, оправданий такого рода замыслам и намерениям профессора Черкасова мы не видим и найти не можем. Что же нам делать, если главный герой этой повести оказался вовсе не таким уж праведником, как это казалось (да и было – было ведь!) поначалу?! В общем, приходится описывать то, что происходило на самом деле…

А происходило вот что. В один из последних дней февраля 2009 года Черкасов уже около часа мёрз перед выходом того института, где в должности младшего научного сотрудника числилась его бывшая жена. К этому времени Андрей уже знал, что Наталья, едва лишь была утверждена дата защиты её диссертации, оставила своего любовника Трифонова. Оставила и, защитившись, тут же нашла себе новую работу. Андрей мучился вопросом: что же её, в таком случае, связывало с этим деятелем? Неужели – лишь этот корыстный расчёт?! Это было бы слишком низко и омерзительно, и поверить в такое объяснение Черкасов не мог. Уж лучше бы она была в него влюблена…

Вот, наконец, и Наташа… Но как она выглядит?! Она заметно постарела – это за каких-то два с небольшим года! А в её лице, во всём её облике появилось нечто от „портрета Дориана Грэя“! Как же она жила всё это время после их разлуки? Да, недаром нам ещё в школе втолковывали, что гулящие люди, особенно – женщины, быстро изнашиваются, рано стареют…

– Наташа… – негромко и несмело окликнул женщину маститый учёный и лауреат Государственной премии.

Та в недоумении оглянулась: мужской, какой-то надтреснутый голос показался ей знакомым, но лица окликнувшего её мужчины она рассмотреть не смогла: он стоял в тени колонны. Наталья Сергеевна Ветрова (она вернула себе после развода девичью фамилию) сделала шаг в сторону окликнувшего её человека и тут же замерла – это был Андрей! На лице Натальи за несколько секунд сменилось несколько выражений: первоначальная радость тут же сменилась раздражением, которое уступило место озабоченности: „Как бы их тут вместе никто не заметил. Начнут потом судачить!“

Но Андрей зациклился лишь на первой реакции: обрадовалась – значит помнит, значит ещё не всё потеряно… Как психолог он знал, что истинна именно первая реакция. Андрей не захотел, не сумел принять во внимание, что устойчивой-то реакцией была именно озабоченность. Та самая озабоченность, которая говорила о том, что женщина не хочет, не намерена возобновлять хотя бы каких-то отношений с преданным ею супругом. Да, с супругом, – ведь согласно православному учению „то, что соединено Богом, не может быть разделено людьми“. Значит, и развод, оформленный в ЗАГСе, ничего не значил…

– Пойдём, Наташа, – предложил Андрей, почему-то подняв при этом свой портфель и что-то сделав с его защёлкой, – Пойдём, я тебя довезу: у меня тут машина, „Пчела“…

Наталья, которая уже в первые секунды решила немедленно прервать едва начавшийся словесный контакт с бывшим мужем, почему-то согласилась, взяла его под руку и, ведомая им, послушно прошла к его маленькому и шустрому электромобилю. При этом она пробормотала:

– Я так виновата перед тобой, Андрюша, так виновата… Это невозможно простить… Но, поверь, – мне очень совестно, очень стыдно. Спасибо, что даёшь мне шанс хотя бы оправдаться за моё вероломство, за мою подлость… Только – нужно ли всё это тебе…

Мы не станем приводить здесь далее ни подробностей, ни даже сути состоявшейся между ними двухчасовой беседы. Беседы, которая проходила в маленьком светлом и уютном безалкогольном кафе. Таких за последние лет пять наплодилось в Москве великое множество. Большинство из них были частными и функционировали благодаря необузданным кулинарным фантазиям изобретательных людей, которым было „тесно“ в рамках кухонь, режима и меню государственных ресторанов и кафе. Надо ли пояснять, что ни ценами, ни доходами своих работников, ни качеством (отменным – по мнению иностранцев) эти частные кафешки ничем не отличались от государственных. Ведь спекуляция, как и иные нетрудовые доходы, карались довольно строго, а после второй обоснованной претензии клиентов лицензии у „кабатчиков“ отбирались навсегда.

Итак, о содержании беседы супругов мы рассказывать здесь не станем, а вот о последствиях стоит сказать несколько слов. Андрей был ошеломлён, удручён и раздавлен тем, что поведала ему Наталья по своей ли воле или под воздействием маленького, скрытого в портфеле ЧЧИ–генератора. Да, он узнал, наконец, о её Новосибирском „эпизоде“, о его страшных последствиях (о тех, которые именно и довели молодую женщину до тяжёлой, затяжной депрессии и которую не сумели снять врачи знаменитого санатория в Сухуми). Он узнал, что эта женщина никогда его не любила (но была и остаётся ему благодарной) и даже не понимает, что такое Любовь… Скажем ещё, что не сразу после этой беседы пришло понимание всего того, что было сказано тогда в уютном маленьком кафе и что семейная жизнь „в любви и согласии“ с Натальей принципиально невозможна. Так пришло излечение: Андрей Черкасов освободился от своей психологической привязанности к Наталье. А вместе с этим открывалась и возможность создания новой, настоящей семьи. Черкасову в то время было уже за тридцать шесть лет – ещё не поздно, но уже трудно…

________________

Близилась шестьдесят четвёртая годовщина Победы советского народа в Великой Отечественной войне. Заранее, ещё в марте приглашение на участие в параде на Красной площади на этой некруглой дате получили многие руководители стран Запада, а не только стран СЭВ. Приглашения получили также руководители различных „негосударственных организаций“, включая крупнейшие масонские ложи, Бнай-Брит. Здесь стоит напомнить читателю, что после первоначального шока, вызванного событиями конца восьмидесятых годов, краха доллара США (вернее, частной лавочки под именем Федеральной резервной системы), спустя всего лишь десяток лет они постепенно возродились, как Феникс из пепла. Нет, им не суждено было достичь прежнего могущества, основанного на фантиках, именуемых „долларами США“ и поддерживаемых пушками да штыками. Но в конце восьмидесятых – начале девяностых оказались выкошенными лишь вершки опутавшего Землю античеловеческого масонского спрута. Корешки же остались. И вот, постепенно, к двухтысячному – последнему году двадцатого века – липкая паутина античеловеческих (добавим – и антихристианских) сил вновь опутала значительную часть планеты. К счастью, пока эта паутина была тонкой, её ещё можно было растворить. Но изощрённые, существующие уже тысячелетиями силы Мирового Зла всё более крепли…

Теперь они действовали иначе, чем прежде. И их методы развивались и множились. В течение последних четырёх–пяти лет скончалось несколько человек, занимавших очень важные, можно сказать – ключевые, посты в недавно созданной системе. Той системе, что была призвана противостоять и нейтрализовать поползновения сил, которые прежде действовали под вывеской якобы неизбежной и необходимой „глобализации“, а на деле вели к тоталитарной унификации всего и вся – во имя торжества сатанистского „золотого тельца“. Да, тогда, летом девяностого, удалось вовремя нейтрализовать и обезвредить всех руководителей и исполнителей акции Бнай-Брит против Ирака. Но теперь стало ясным, что на время затаившиеся силы разрушения, смерти и унификации действуют тем же оружием, что было применено против них самих в девяностом. Мириться с этим далее было невозможно.

Достаточно сказать, что Фёдоровский НИИ Хронотроники уже не успевал выявлять и обезвреживать все нежелательные и опасные бифуркационные точки, а могучая разведывательная система страны не успевала подсказать Управлению Х КГБ (которым и был НИИ Фёдорова), где эти точки надлежит искать… Впрочем, нас это удивить не может: ведь известно, что „египетские“ тайные принципы порабощения человечества, послужившие основой деятельности всех тайных обществ – претендентов на мировое господство, зародились отнюдь не в Египте. Они лишь дошли до масонских структур через эту древнюю цивилизацию. Так, сколько же, в таком случае, лет этим силам Мирового Зла? Вернее – сколько тысячелетий?!

Но известно, что зло только кажется могучим, непобедимым, вечным. Если бы это было и в самом деле так, а не казалось, Мировое Зло уже давно бы удушило всё доброе в своих щупльцах. На деле же зло мгновенно отступает и рассыпается в прах под натиском правды. И этим орудием правды должно было стать открытие профессора Черкасова и изобретения, сделанные им совместно с Черных… Внимательный читатель скажет: „Но во второй книге уже шла речь о каком-то «Варианте Дельта». И это было задолго до Черкасова с его изобретениями и открытиями!“ Верно! Но поскольку в девяностом произошла утечка информации, название решили не менять. В тех же целях конспирации разработка „оружия Правды, Чести и Совести“ была строго засекречена. Но одновременно Черкасову было позволено опубликовать несколько малозначительных начальных работ, что быстро погасило уже было возникший интерес к его труду. Более того, с самого начала века системой государственной и темпоральной безопасности была проведена массивная операция прикрытия. В её ходе многие из выявленных очагов бифуркационных воздействий стали оставлять не нейтрализованными заранее. Операции в этих очагах проводились с умышленным опозданием и так, что они далеко не всегда завершались успехом. Так была ослаблена бдительность врагов человечества и уже было возникшие в этой среде подозрения о существовании возможности темпоральных вмешательств против них. Да, такой метод повлёк за собой жертвы, жертвы немалые! Но… КГБ – ведомство военное, а на войне, как на войне. К тому же, к участию в этих всё более частых операциях прикрытия привлекались лишь добровольцы. Но теперь – к совершенно не круглой дате Победы – час настал…

________________

К этому времени было предпринято ещё несколько операций прикрытия. Проводились они с того времени, как стало ясно, что успешное завершение работ в лаборатории № 11 уже не за горами. Все такие операции были дипломатического свойства и очень тонкими. Их целью было дать понять силам Мирового Зла, что доселе боровшиеся с ними представители Советского Союза и его стран-союзниц осознали свою младость, слабость и неопытность в такого рода делах, что руководители этих стран видят быстро возрождающееся могущество Мировой Закулисы и готовы капитулировать. Но – при одном обязательном условии: сохранении жизни и свободы своим лидерам и хотя бы какого-то нейтралитета на 10 – 20 лет… Именно такая позиция и такие просьбы были понятны представителям Закулисы, с которыми велись переговоры. Переговоры были тонко организованы, проходили в условиях чисто масонской скрытности и недоговорённостей, символов и знаков. Организация этих переговоров стоила немало сил и здоровья министру иностранных дел. Как известно, с девяносто второго года этим человеком был Владимир Александрович Заломай, бывший крупный партийный работник Бреста. Человек доброжелательный, внешне открытый, энергичный и трудоспособный без меры, он сумел быстро стать великолепным дипломатом и умелым организатором внешнеполитического ведомства страны. Заняв пост „мининдела“ он стал четырнадцатым и последним посвящённым в факт состоявшегося изменения реальности.

– Знаешь, Лёша, – сказал как-то Заломай Фёдорову вскоре после своего посвящения в тайну, – А ведь у меня нередко при встречах с тобой мелькала мыслишка, смутная такая… будто мы с тобой уже раньше встречались… будто – не у меня в Бресте, а у тебя в Калининграде… Возможно такое – в  свете открытой мне Тайны?

– Именно так и было, Александрович… – медленно произнёс после раздумий Фёдоров, – Так всё и было… Никто иной как В.А.Заломай долгие годы был главой представительства Республики Беларусь в Калининграде…

– Ну, тогда мне остаётся работать за двоих – за себя того и за себя нынешнего.

Заломай, известный в стране не только своей мудростью, но и выдержкой, нимало не смущался тем, что внешне все эти тонкие переговоры, полные двусмысленностей и недоговорок, внешне ни к чему не привели. Ответов к весне 2009 года получено так и не было, но этого и не требовалось…

Зато вполне естественными выглядели сделанные на фоне этих приготовлений приглашения ко всем ведущим представителям Закулисы, всё более оправляющейся от поражения в конце восьмидесятых. Эти приглашения призваны были послужить как бы напоминанием о ранее сделанных „капитулянтских“ дипломатических ходах. Одновременно они могли быть расценены и как намёк на то, что если и не все, но большинство этих персон „комитета трёхсот“, бильдербергцев, масонов и иже с ними – известны тем, кто пытался с ними бороться, а теперь решился на почётную капитуляцию.

Читатель! Не стоит переоценивать могущество и интеллектуальные качества сил Мирового Зла! А круг их понятий и представлений (о мире, о способностях Человека) весьма узок, зашорен. Не удивительно поэтому, что они поддались на названные уловки!

________________

Президент Советского Союза Владимир Степанович Никитин и глава правительства Александр Григорьевич Лукашенко, конечно же, посвящённые во все тонкости предстоящей операции „Вариант Дельта“, приложили немало усилий, чтобы все приглашённые прибыли и чтобы повсеместно был обеспечен прямой эфир. Спокойный, рассудительный, чуть тяжеловатый Никитин и худощавый, горячий, со взрывным характером Лукашенко – они прекрасно дополняли друг друга и были едины в одном – в искренней любви к Русскому Народу, к своей Родине, в совместных усилиях, направленных на её процветание. Трудно было Александру Григорьевичу, открытому и прямому до резкости, лукавить и хитрить в ходе подготовки „Дельты“. Чуть легче это давалось ненавидящему всякую подлость, но более дипломатичному от природы Владимиру Степановичу. Во всяком случае, оба с нелёгкой задачей справились. Заметим, что вопреки названию данной главы, ничего странного в этом не было. Не было странностей и со стороны трёх других организаторов названной операции – маршала Шебуршина, генерал-полковника Фёдорова и генерал-лейтенанта Платонова. Каждый из них чётко и последовательно исполнял свою роль в совместно разработанном плане этой грандиозной операции. Так что, странности проявились совсем у других людей и в другом месте.

Победа. Как много связано с этим словом для русского человека! Это – и преодоление беды, и разгром врага, и тот подъём духа, который и позволил достичь Победы. Это – и напоминание о горечи утрат и потерь: родных, близких, друзей, домов, городов и деревень, фабрик и пашен. Это – и стимул–призыв к солидарности, к объединению в лихую годину, когда бы она, подлая, ни пришла. Это – и гордость за наш народ, советский народ, прежде всего – за его объединяющую, сплачивающую и не допускающую какие-либо „межнациональные распри“ русскую составляющую; то есть, ту составляющую, за которую великий Сталин в сорок пятом произнёс свой знаменитый тост. Тот тост, который ему так и не смогли простить сионисты (хоть они и назначили национальный траур Израиля по причине странно скоропостижной смерти советского вождя). Но Победа – это ещё и призыв, призыв не забывать тех кто боролся за неё, и кто отдал свою жизнь в этой борьбе. Это – призыв к бдительности и, ещё раз, к сплочённости народной в больших и малых делах: так – победим!

Во время парада по случаю Дня Победы на трибуне мавзолея, как и всегда, разместились руководители государства. Среди них, конечно же, были и президент, и предсовмина, и председатель компартии, и министр иностранных дел, и глава системы безопасности государства со своим заместителем по темпоральной безопасности, и начальник „Пятки“, и несколько самых выдающихся деятелей науки: Кара-Мурза, Тугаринов, Алфёров, Черкасов, Черных… Для приглашённых иностранных гостей специально оборудовали две трибуны – справа и слева от мавзолея. Такого ещё никогда не бывало! Численно получилось, что гостей гораздо, гораздо больше, чем тех, кто по своему рангу и положению в советской стране занимал сегодня место на трибуне мавзолея. „Да, – думалось в те часы многим из приглашённых представителей хищной и всёразрушающей мировой Закулисы, – это и есть капитуляция!“.

Многие наши сограждане, собравшиеся в этот праздничный день на Красной площади, недоумевали: как же так? Почему, за что всем этим иностранцам – недружественным чужеземцам такой почёт?! Ведь наши руководители и герои, стоящие сейчас на главной трибуне мавзолея, просто теряются, растворяются в этой иностранной массе! Но до открытых выражений народного возмущения дело не дошло: слишком велик стал к этому времени авторитет руководителей страны и доверие к ним. А вскоре, едва лишь закончился необычайно краткий, хотя и пышный военный парад, к людям постепенно стало приходить понимание происходящего. Это понимание в самых умных головах смешивалось с восхищением…

По окончании военного парада президент Никитин своим чётким голосом низкого тембра объявил, что слово предоставляется представителю Соединённых Штатов… нет, не президенту, а главе Федеральной Резервной Системы, выпускавшей хотя и жутко обесценившиеся, но всё те же „доллары США“. Голос это деятеля мировой Закулисы звучал сразу на пяти языках: здесь. На Красной площади – по-русски в великолепном синхронном переводе, а по радио и телевидению – на английском с синхронным переводом (а на экранах – ещё и с подстрочным переводом) на немецкий, французский, испанский и португальский.

В самом начале этого выступления на Красной площади поднялся, было, гул негодования. Но громкоговорители делали своё дело, методично и чётко вбивая в головы людей потрясающую информацию. На кремлёвской стене был установлен огромный экран, на котором все присутствующие без труда могли следить за артикуляцией и мимикой каждого из выступавших на этом параде. В самом начале американец поздравил „людей красной России“ с праздником, но тут же, с кривой и злобной улыбкой на своём жёстком и недобром лице методично и лаконично стал излагать планы, которые против этой самой „красной России“ уже многие-многие десятилетия вынашивались в его стране, которую выступавший открыто и недвусмысленно назвал главной исполнительной силой мирового масонства…

Много ещё чего сказал американец, фактами и именами подтверждая те чёрные планы, которые вынашивались и готовились к осуществлению его организацией. Но то, что американец сказал в заключение своей речи, перекрыло всё предыдущее:

– Я не знаю, зачем я вам всё это говорю, вам – двуногим животным, которых я всегда считал пригодными лишь на роль рабов. Но отчего-то мне стала неприятна моя деятельность. Деятельность и цели, ради которых я жил к которым стремился всю свою сознательную жизнь. Во всяком случае, заявляю, что намерен и от этой цели, и от своего поста отказаться и уйти на покой – хватит с меня! А Правда, я это сейчас вижу, Правда – на вашей стороне!

Ещё задолго до конца это странной саморазоблачительной речи многие из гостей захотели покинуть воздвигнутые для них трибуны, но отчего-то… не могли сдвинуться с места. А их злобные гримасы на лицах, зачастую заставлявших вспомнить о образе дьявола, были отчётливо видны на экранах, установленных высоко позади каждой из дополнительных трибун.

Вторым слово получил руководитель Всемирного еврейского конгресса. Он также, поздравив „присутствующих здесь гоев“ с праздником, незамедлительно приступил к разоблачениям. Разоблачал он как самого себя, так и всё сионистское движение. Говоря об его истинных целях, он сослался на уже известный читателю советский разоблачительный фильм четверть-вековой давности „Тайное и явное“, сообщив, что „… это – пожалуй, самое лучшее, хотя и далеко не полное изложение целей сионизма“. На площади стояла мёртвая тишина. Правда, во время речи сиониста в толпе несколько раз тут и там возникало волнение. Но это было лишь тогда, когда оратор весьма нелицеприятно говорил о „рядовых евреях“ как о „слепом стаде“ и „лишь дешёвом средстве достижения великих целей сионизма“. Надо полагать, это волновались представители той самой небольшой, рассеянной по Земле, гордой этнической общности, о которой столь нелицеприятно, как о средстве и стаде говорил оратор…

Обличительные выступления продолжались весь день. Люди устали. Первоначальный ажиотаж, вызванный этими саморазоблачительными речами врагов человечества, постепенно утих. Закусок и питья на площади добыть удавалось далеко не всем, но лишь тем, кто стоял по краям – вблизи десятков специально устроенных здесь лотков и стоячих закусочных. К концу светового дня на Красной площади осталось не более десятой части из тех, кто здесь оставался по окончании военного парада. Иначе было в домах городов и деревень огромной страны: улицы совершенно опустели, а телевизоры, радиоприёмники, радиоточки работали до самого конца этого праздничного дня. Девятое мая в том году выпало на субботу, но Лукашенко объявил нерабочим днём ещё и понедельник одиннадцатого. Теперь, когда посыпались разоблачения – одно убедительнее и страшнее другого – многие думающие люди поняли, что уж руководству-то страны о предстоящих в День Победы разоблачениях было известно заранее. Правда, оставалось непонятно, каким образом всё это было организовано и какие силы пробудили во всех этих врагах человечества, казалось бы, давно убитую в них Совесть. Но факт оставался фактом: операция саморазоблачения сил Мирового Зла состоялась!

Не менее странные события происходили и далеко за рубежами нашей страны. Кое-кто из руководителей зарубежных частных телецентров попытался, было, отключить прямой эфир из Москвы, но почему-то столь же быстро и возвращал вещание к прямой трансляции передачи из Москвы. Подобным возвратам предшествовали извинения, очень странные, непривычные своей совестливостью и честностью. По окончании передачи из Москвы на многих западных теле– и радиоцентрах стали возникать весьма странные заминки. После них дикторы объявляли своим зрителям и слушателям, что, вот, сейчас должна была последовать рекламная передача такой-то фирмы, но её показывать не будут, потому что она призвана обманным путём вынуждать людей покупать такие-то и такие-то товары… Да, немало произошло странностей в тот и последующий день.

Например. Во Франции и в Великобритании полицейские участки оказались запружены преступниками, которые решили добровольно сдаться властям и прекратить свою преступную деятельность. Одновременно совершались разные преступления. Как выяснилось вскоре, – теми, кто никаких передач из Москвы не смотрел и не слушал. Всё это казалось странным и удивительным. Правдоподобных объяснений происходящему никто придумать не мог.

А вскоре по окончании пребывания в Москве некоторых из приглашённых, занимавшихся саморазоблачениями, постигла скоропостижная смерть. В некоторых случаях она выглядела вполне естественно, в других – довольно подозрительно. Однако уже несколько дней спустя в полицейские участки стали приходить довольно именитые люди, часто – члены различных лож, клубов „Ротари“ и тому подобных организаций. То есть, – отнюдь не бедняки и не закоренелые престукпники. Все такие люди исповедовались в совершении ими убийства того или иного деятеля, выступавшего в Москве с разоблачениями.

Странным было и то, что ни в Советском Союзе, ни в странах советского содружества – СЭВ ни массовых сборищ явившихся с повинной у милицейских участков, ни саморазоблачений убийц не отмечалось. Почему бы это? Быть может, потому, что к описываемой поре в этих странах преступность и без того упала до мизерного уровня? Или же потому, что никаких дополнительных излучений на свои народы в этих странах не осуществлялось? Впрочем, и в западных странах через какое-то время преступность, хотя и сильно уменьшившись, стала постепенно приближаться к привычному уровню. Да и число являвшихся с повинной серьёзно сократилось.

________________

К очищению и духовному возрождению.

Уверены, что читатель уже догадался, почему стали возможными те действительно странные события, о которых шла речь в предыдущей главе. Не станем ни подтверждать, ни опровергать таких догадок. Важно иное: именно эти удивительные события послужили тем толчком, который развернул вектор развития человечества от дороги к деградации, разложению, смерти на путь оздоровления – совершенствования – жизни. И ещё: в общем, произошло то, о чём говорили некоторые толкователи смутных пророчеств (смутнах и не поддающихся однозначному трактованию, как и все „предсказания пророков“) болгарской слепой с двенадцати лет Ванги. Впрочем, были и другие пророки и прорицатели, которые хотели бы (простите: которые „предсказывали“) в России, в русской цивилизации и русском мировоззрении найти выход из тупика, в которую завела человечество родившаяся на Британских островах „рыночная“ „модель развития“ и которая выразилась, в конечном счёте, в тотальном отказе от моральных ценностей (с заменой их ценами и меркантильными соображениями базара), поворота интересов человека к животным, биологическим, к наступлению всепланетного фашизма (под вывесками „демократии“, „прав человека“ и „глобализации“).

В разных странах этот поворот происходил по разному, с разной скоростью и последовательностью развития событий и имел различные по форме последствия. Единственно общим для всей Земли был день начала поворота: 9 мая 2009 года.

А, в самом деле, есть ли хотя бы какие-то (уж не говорим – веские) основания искать, видеть в русской цивилизации то, что действительно позволило бы, помогло бы, посодействовало повороту вектора развития человечества с пути к деградации и оскотиниванию людей, уничтожения природы и её ресурсов, от самоуничтожения, обусловленного около трёх веков назад зарождением и развитием „рыночного“ общества, на дорогу к нравственному очищению, духовному возрождению и существованию в гармонии и единстве с природой? Или же, быть может, всё такого рода „мессианство“, все надежды иллюзорны, не имеют под собой достаточных оснований и представляют собою не что иное, как фантазии и прожекты русофилов и ненавистников „всего западного“?!

Прежде, чем попытаться дать хотя бы подобие ответа на подобные вопросы, приходится сделать оговорку. Дело в том, что то, что абсолютным большинством людей воспринимается в качестве „исторических фактов“, слишком часто на деле является продуктом продуманных и систематических манипуляций сознанием огромных масс людей и результатами „переписывания истории“. Мы не станем здесь даже намекать на то, по чьему же, собственно, заказу, по чьей воле, какими силами осуществляются подобные замены фактов целенаправленными ложными представлениями. Впрочем, всё же позволим себе сделать пару намёков: разве принятие Русью Христианства более десяти веков назад не сопровождалось именно такого рода „переписыванием истории“ и „забвением“ (в действительности – стиранием из людской памяти) ключевых фактов и положений предшествующего развития того, что потом стало называться Россией? Разве „реформы Петра Великого“, проводимые от этого имени, по завершении „Великого Посольства“ не привели к ломке основ предшествующих устоев русской жизни?!

А теперь, в заключение этой самой короткой главы нашей повести, приведём сведения, собранные большим Русским Патриотом, выходцем как раз из тех мест, где генофонд Русского Народа сохранился практически в первозданном виде, неустрашимым и активным борцом за Русское Возрождение – Владимиром Степановичем Никитиным (опубликованные им в 2008 году в книге „Заговор против человечества“).

Как государство, Россия сложилась, по сведениям В.В.Кожинова („Победы и беды России“, 2002) около 1200 лет назад. А до того на этих землях существовало ведическое государство. В III – X тысячелетиях до Новой эры оно входило в состав Ведической империи, простиравшейся от Северного Ледовитого океана до Индии и от Германии до Оби. Кстати, отсюда и происходит известная любому филологу „индоевропейская группа языков“. Поскольку история Ведической империи тщательно замалчивается, привелём краткие сведения о ней. Основополагающим принципом ведического общества был „богоцентризм и коллективизм“. Богоцентризм связан с космизмом. Коллективизм позволял в максимальной степени использовать синергический эффект сотрудничества людей и предотвращал их вражду („конкуренцию“) между собой. Согласно названному мировоззренческому ядру ведов, всё живое и неживое во Вселенной взаимосвязано, находится в общем пользовании и принадлежит всем. Каждый член общества вправе брать то, что необходимо для жизни – что выделено ему как его доля, но не может посягать на остальное.

Ведическое общество состояло из четырёх сословий: волхвов, витязей, деловых людей и тружеников. Границы между этими сословиями были подвижными, так как принадлежность человека к тому или иному сословию определялась качествами человека. Изменив их, человек мог изменить и своё положение в обществе. Волхвы – это те, кто стремился познать мир и общество. В силу этого волхвы являлись одновременно учителями и хранителями знаний. Волхвы не имели права состоять на службе у государства, поэтому и материально они не зависели от чиновников, исполняя функции воспитателей детей, наставников юношества, учителями управленцев и советников правителей. Волхвам запрещалось передавать свои знания за плату.

Вторым по значимости, правящим сословием были витязи – отбираемые волхвами мужчины и женщины с развитым умом и моральными качествами: выраженной потребностью ставить общественные интересы выше личных, развитым чувством справедливости, смелостью и решительностью в борьбе со злом. Именно из этого сословия происходили, создавались правители. Третьим сословием были деловые люди. В него выдвигались люди, отличавшиеся повышенным честолюбием, привязанностью к богатству, склонные к материальным наслаждениям и к плодам богатства. Такие качества этих людей использовались обществом для обеспечения экономического благополучия общества. Веды категорически воспрещали пополнять за счёт данного сословия ряды витязей и правителей.

Наиболее многочисленным сословием ведического общества были труженики. В отличие от волхвов и витязей они были вправе получать значительное материальное вознаграждение за свой труд, но – только за труд. Проявив качества, описанные в предшествующих абзацах, труженики могли стать (в отличие от представителей третьего сословия) витязями.

Таким образом ведическое общество поощряло не только высокую нравственность, но и стремление человека к духовному совершенствованию, а „материальные притязания“ членов общества имели тенденцию не к безудержному росту, в были весьма ограниченными. О расточительности, в том числе – в отношение природы, и речи быть не могло. Так что, даже не имея такой высокоразвитой материально-производственной базы, которыми располагают современное общество Запада (к тому же – за счёт дешёвого труда колоний или иной периферии), ведическое общество было в целом гораздо более благополучным. Иначе говоря, вектор развития ведического общества был диаметрально противоположен тому, который существует в „рыночном обществе“. Вторым принципиальным отличием ведической цивилизации, ведического общества от всех иных было то, что в нём чем выше социальный ранг человека (принадлежность к определённому сословию), тем ниже его права в распределении материальных благ.

Исповедовавшая высокие духовность и нравственность, материальную непритязательность человека Ведическая империя оказалась не готовой к борьбе с силами противоположной мировоззренческой ориентации, неразборчивыми в выборе средств (вспомните иезуитское „цель оправдывает средства“), не знавшими Чести, не пренебрегавшими тем, что зовётся подлостью. К 2000 году до Новой эры Ведическая империя оказалось разбитой под ударами усилившейся к тому времени Иудейской цивилизации, проиграла ей навязанную цивилизационную войну. А сохранившие ведическое мировоззрение роды – древляне, кривичи, русы, поляне и северяне – создали свою государственность.

В официальной истории читатель не найдёт даже упоминаний о том, о чём вкратце сказано в данной главе. Однако следы подлинной истории порой можно найти в языках некоторых народов. Так, например, латыши до сих пор называют русских кривичами (krievs), но во всех официальных словарях этому латышскому слову присвоено значение „русский“ – совсем так же, как французскому слову „ justice“ (правосудие) без каких-либо пояснений (не говоря уже об основаниях!) присваивается „перевод“ „справедливость“…

________________

Мы не станем здесь нарушать принцип Оккама и высказывать предположения на тему о том, как же именно, откуда произошла на Земле ведическая цивилизация – происходила ли она в качестве наследия допотопных (в прямом смысле), доледниковых древних цивилизаций, была ли привита части землян космическими (либо иными) пришельцами или была непосредственно дана Богом. Для нас здесь важнее другие обстоятельства: прежде всего, думается, непредвзятому читателю (не настроенному прозападно и не русоненавистнически ориентированному) ясно, что все упомянутые в начале этой главы предсказания и надежды на Возрождение и духовное очищение человечества в связи с ядром русского мировоззрения, с Русской цивилизацией тяготеют именно к тому, что тут было сказано о Цивилизации ведов и унаследованием ядра их мировоззрения именно русскими. Во-вторых, противостояние Запада и Русской цивилизации имеет не многовековую, но многотысячелетнюю историю. Иное дело, что к концу ХХ века эта цивилизационная война вновь обострилась. А поскольку все процессы в Мире проявляют цикличность („спираль развития“), то логичным и правомерным представляется допустить, что те силы, которые в своё время сумели одолеть высоконравственную Ведическую цивилизацию, на этот раз потерпят от её наследников сокрушительное поражение…

________________

Послесловие.

Эта последняя часть нашей трилогии „Маршрут в прошлое“ уже была готова к вёрстке, когда пришла скорбная, глубоко огорчившая весть: не стало Леонида Владимировича Шебаршина. Для всех, кто его знал, это – огромная и несправедливая потеря. Теперь, после его страшной кончины (вполне закономерно завершившей его отнюдь нелёгкую, ставшую в последние годы совершенно трагической, судьбу) нет более смысла скрывать, что именно он – последний начальник ПГУ и однодневный председатель КГБ СССР был избран автором трилогии в качестве прототипа одного из её двух главных героев.

В сущности, Леониду Владимировичу не хватило всего лишь трёх „если“ для того, чтобы спасти страну: 1) если бы именно он (а не Владимир Александрович Крючков) ещё до убийства Л.И.Брежнева возглавил разведку; 2) если бы он уже к тому времени узнал или, хотя бы, понял, что собою представляет верхушка того ведомства, которое официально должно было являться Главным Иммунным Органом страны; 3) если бы на его пути встретился такой человек, как другой главный герой трилогии Фёдоров (полностью вымышленный). При этом, не обязательно – непременно посланник из будущего, располагающий достоверными сведениями о том, к чему приведут „демократизация“, „перестройка“ с „гласностью“. Шебаршину хватило бы уже одного с огромными трудностями добытого в США „Гарвардского проектв“, если бы он лёг на его стол, а не на стол того, кого историк и русский патриот С.Н.Семанов называл в своей книге „Семь тайн генсека с Лубянки“ криптоиудеем и кто в действительности был ставленником сил Мирового Зла (и такого его орудия как масонство, пусть – в лице его мелкого исполнителя О.В.Куусинена, тем не менее, сыгравшего одну из ключевых ролей в решении проблемы уничтожения СССР „без танков и ядерных бомб“. Непосредственной креатурой которого и был этот сионист, русофоб и антисоветчик, а также, тайный организатор убийств многих советских государственных и политических деятелей, опасных для мировой закулисы, от Машерова до Брежнева).

Леонид Владимирович Шебаршин был человеком не только исключительно ярким, неординарно мыслящим, чрезвычайно умственно одарённым, располагающим к себе всех, кто когда-либо имел с ним дело, но и сложной, не лишённой противоречий личностью. Прежде всего, это был глубоко порядочный человек (и совсем не в том ограниченном смысле, как он это изложил в своих метких и едких афоризмах), но – в то же самое время – и „аппаратчик“, для которого формальные служебный долг и дисциплина зачастую оказывались первостепеннее того, что было его личным убеждением. А главным в его убеждениях (если такое Качество личности вообще допустимо низвести до уровня „убеждений“) был Патриотизм. Знай он ещё тогда то, что узнал годы спустя после своей отставки в сентябре 1991 года (и очень достойного выступления по центральному телевидению в то же время), что знают теперь практически все русские патриоты, он бы не бездействовал. Уж, какие бы поступки он совершил, какие бы действия счёл бы приемлемыми для спасения страны, мы не знаем и не собираемся гадать, но то, что он пошёл бы на любой риск ради этой цели, для нас представляется несомненным. Почему? Да, потому, что Леонид Владимирович никогда не боялся никакогооправданного риска.

В конторе, после ухода из жизни главного врагадейственной системы государственной безопасности страны (и вообще – страны) патриотические силы получили некоторую возможность активизироваться. Представляется, что именно благодаря подобным силам (и их представителям, таким как Леонов, Шам) стали назревать перемены в необходимую сторону, но… времени не хватило. Его может не хватить и сейчас… Ну, а быстрый карьерный рост Леонида Владимировича по возвращении из Ирана (где его и всю нашу разведку подло предал Кузичкин), как теперь ясно уже многим, произошёл, главным образом, благодаря такому представителю патриотического крыла конторы как генерал Н.С.Леонов.

Как-то Леонид Владимирович признался автору этих строк, что с конца семидесятых годов заинтересовался вопросами массовых манипуляций сознанием людей (как способом управления обществами, государствами, миром), а с начала восьмидесятых – занимался этим профессионально. Однако сам генерал-лейтенант Шебаршин, к моему великому сожалению, не раз становился жертвой подобных манипуляций (если хотите – дезинформаций): так это было, например, в изменении его отношения к Сталину (в сторону ухудшения к концу Третьей Мировой информационно-психологической войны и антиконституционной ликвидации СССР; в противоположную сторону изменения произошли постепенно, лишь на основе фактов, ставших известными уже в ходе осуществления „Реформ“, то есть, второй части „Гарвардского проекта“). Так это, к глубочайшему моему сожалению, произошло и в памятные дни августа 1991 года. Мы знаем и верим, однако, что Леонид Владимирович в обоих упомянутых примерах (как и в иных, не названных здесь) был тем, кто называется „добросовестно заблуждающимся“, точнее сказать – умышленно введённым в заблуждение... наряду с миллионами других.

При всём этом (на наш взгляд – довольно неприятном недостатке, хотя, с другой стороны, а кто был полностью безгрешен в данном смысле в те годы и не поддался на клевету и манипуляции, впервыеи внезапно сменившую недавние советские сведения – объективные, хотя и „серые“, а частенько и  тупо-агиточные?!) Леонид Владимирович умел чрезвычайно быстро обучаться (как, впрочем, и всякий очень умный человек) и менять свои убеждения. Нет! Не как хамелеон (приспособленец): он менял лишь ошибочные представления наверные – соответствующие фактам. Так что, если бы в 1982 году он был главой разведки, если бы знал о том, что во главе конторы стоит скрытый враг, если бы ему показали и доказали – какое будущее ждёт страну, продолжай всё идти „своим чередом“…

Считаю себя вправе признаться, что приступая к работе над первой частью трилогии, исходил из посылок: „кто был обязан“ вовремя распознать и нейтрализовать исходящие извне усилия, направленные на уничтожение СССР, а в этой среде – „кто бы лучше всех смог“, а уж среди этих людей – „кто бы смог, но не сделал этого“ (и неважно, в силу каких обстоятельств). Так что в первую часть трилогии автоматически закрался упрёк, упрёк весьма мною уважаемому Леониду Владимировичу, человеку, к которому я имею веские основания испытывать благодарность и признательность. Думаю, очевидно что, это совсем не тот упрёк, который я адресовал Предателю Андропову и его верному вассалу Бобкову – начальнику Пятки (впоследствии – одному из членов обслуги Гусинского)! И, насколько я видел, именно так – как упрёк–сожаление („Кто, если не ты и когда, если не тогда…?“) мою „Тайну академика Фёдорова“ генерал Шебаршин и понял. Понял и принял, как он сам отзывался, с одобрением и интересом. Охотно признаюсь, что горд тем обстоятельством, что к моим представлениям и идеям Леонид Владимирович относился с пониманием, а к самому автору „Тайны академика Фёдорова“ – с искренним сочувствием.

Вторая часть трилогии стала, скорее всего, охудожествленным изложением некоторых (отнюдь не самых главных и не самых осуществимых!) идей возможного преодоления социальных болезней и недопущения осуществления импортных планов и мероприятий, разрушивших нашу страну (и поныне успешно продолжающих это чёрное дело вместе с геноцидом Русского Народа, который этими силами признан „лишним“! Глупым было бы в таких условиях играть открытыми картами!). Как и первая часть, вторая – скорее художественная публицистика, а не  истинно фантастическое произведение жанра „альтернативной истории“. А третью, заключительную часть трилогии, хотя бы – в электронной форме, Леонид Владимирович получить не успел… Жаль… И жаль мне вовсе не того, что мой старший и почти полный единомышленник не прислал своего отзыва на последнюю часть трилогии, а что ушёл из жизни (при таких страшных обстоятельствах) Умный, Добрый (хотя и жёсткий), Выдающийся Человек, Патриот и Разведчик высочайшего класса. Ушёл, потеряв последовательно и неуклонно практически всё, чем и кем дорожил – дочь, профессию, Родину, жену, зрение и – как мне это видится – самое главное: возможность исправить ошибки; и среди них, конечно же, упущенный им шанс спасения страны. Он всё понимал (потому и стал религиозен). Да простит ему Бог его последнюю слабость: нет, не то, что принято именовать „смелостью труса“ (трусом Леонид Владимирович никогда и ни в малейшей степени не был), а тот грех, который связан с полной утратой надежды. А на что, на кого он, в самом-то деле, мог надеяться… Насколько я понимал Леонида Владимировича, эта утрата Надежды и привела к трагическому финалу. Прости, пожалуйста, Господи, душу Большого Русского Патриота и прими к себе, и, самое главное, не допусти даже временной победы Мирового Зла: ведь мы-то так и не успеем узнать, что его победа – временная! А как же нам жить без надежды?!

А.В.Филатов, Москва, 24 апреля 2012 г.

Выходные данные бумажного издания.

Table of Contents

Обращение к потенциальным читателям.

ВМЕСТО ВВЕДЕНИЯ (НЕСКОЛЬКО АРХИВНЫХ ДОКУМЕНТОВ)

Андрей.

Бим.

Андрей. От школы к студенчеству.

Музыка.

Музыка - 2.

От студенчества к научной зрелости.

Совещание.

В институте МБП.

Жена.

Наташа.

В институте МБП – 2.

В институте МБП - 3. Прорыв.

Композитор Лабодин.

Странные события.

К очищению и духовному возрождению.

Послесловие.

Выходные данные бумажного издания.