Annotation

Рафальский Сергей Милич [31.08.1896-03.11.1981] — русский поэт, прозаик, политический публицист. В России практически не издавался.

Уже после смерти Рафальского в парижском издательстве «Альбатрос», где впоследствии выходили и другие его книги, вышел сборник «Николин бор: Повести и рассказы» (1984). Здесь наряду с переизд. «Искушения отца Афанасия» были представлены рассказ на евангельскую тему «Во едину из суббот» и повесть «Николин Бор» о жизни эмигранта, своего рода антиутопия, где по имени царя Николая Николиным бором названа Россия. А в 1987 увидел свет сборник статей Рафальского «Их памяти» — собр. заметок на культурные и политические темы, выходивших в «Новом русском слове», «Континенте» и «Новом журнале». В отличие от своей ранней статьи с обвинениями в адрес интеллигенции в этом сборнике Рафальский выступает в ее защиту. «Кто только не бросал камешков… в огород русской интеллигенции. К стыду своему и нижеподписавшийся к этому, не слишком благородному делу… и свою слабую руку приложил» (С.7). В статье «Вечной памяти» Рафальский защищает от нападок имя А.Ф.Керенского, присоединяется к обвинениям А.И.Солженицына в адрес западных интеллектуалов за поддержку советского режима («Страна одноногих людей»), но отстаивает свое понимание социализма как демократического общества («Путь человека»). Весь сборник объединяет мысль о защите демократических ценностей как от властей в СССР, их попирающих, так и от тех, кто считал саму демократию виновницей всего случившегося в России.

- Сергей Рафальский

- ДЕВУШКА ИН

- МОЛИТВА О РОССИИ

- * * *

- БУНТ

- СКРИПКА

- * * *

- СЕРГЕЮ ЕСЕИИНУ

- ПЛАНЕТАРИТ

- * * *

- ДНИ, КАК ЛИСТЬЯ

- ПОЛЕТ

- ВИДЕНИЕ

- В БИСТРО

- ДУЭЛЬ

- В ИЗГНАНЬИ

- ОТЕЧЕСТВО

- * * *

- * * *

- * * *

- ЦЫГАНКА

- * * *

- * * *

- ОНА

- notes

- 1

- 2

Сергей Рафальский

СТИХОТВОРЕНИЯ

ДЕВУШКА ИН

— Девушка Ин, с солнечными косами,

Милая, забавная, из далеких гор!

Что тебе у пристани с грубыми матросами,

Что с такими наглыми, дерзкими вопросами

На тебя смущенную обращают взор?

Что ты ищешь, девушка, девушка-весенница?

И зачем букетики голубых цветов?

Здесь любовь — ругательство, страсть здесь — только пленница, —

Разве что забудется, разве что изменится

От твоих задумчивых голубых зрачков?

Кто при жизни горбится — выпрямится в саване

Брось свои букетики феям светлых вод!

Тот, кого искала ты, — начинает плаванье —

В кабаках заплеванных, там, у шумной гавани,

Захмелевшей руганью встретит твой приход.

Вместе с проститутками, наглыми, бесстыдными,

Он губами липкими ищет губ хмельных —

И его желания будут зло-обидными

Для весенних сказочек, милых снов твоих! —

…«Хоть бы видеть издали, встретиться бы взорами,

С ним побыть минуточку быструю одну —

Пусть потом насмешками, грубыми укорами

Встретят меня близкие, встретят там, за горами, —

Я пришла отдать Ему первую весну.

Я пришла отдать Ему — все равно — пусть грубому,

Все равно — пусть наглому, но Ему, Ему!..

…Пароход у пристани закурится трубами —

Не вернуться Радости, солнцу моему!»

1922 «Сполохи». 1922. № 5

МОЛИТВА О РОССИИ

Можно молиться слезами, можно молиться кровью,

есть молитва ребенка, и молитва разбойника есть…

Не Ты ли прошел над нами огнепалящей новью.

и все выжег в сердце нашем, и только оставил месть?

Отчего Ты не был суровым к другим, милосердный Боже,

и только в нас нещадно метнул огневое копье?

…И кровь, и позор, и голод… Довольно! России нет

больше! Только могилы и плахи, и только кричит воронье!

Трижды, четырежды распял… И труп распинаешь. Правый?

Быть может, грехам вековым еще не окончен счет,

быть может, нет искупления для наших забав кровавых —

но дети, но дети, дети! За что ты их мучишь? За что?..

Скройте лицо, Херувимы, плачь неутешно, Мария, —

только трупы и кости разбросаны по полям…

Разве не видишь, грозный, — изнемогла Россия.

Разве не видишь? Что же молчать не велишь громам?

Не видишь… И знать не хочешь… Весы Твоей правды строже!

Еще нужны искупленью тысячи тысяч смертей!..

Бичуй, карай — не поверим… Уже мы устали. Боже,

От воли Твоей…

Пусть теперь молятся камни, пусть рыдают и плачут,

пусть охрипнут от криков: «Господи, пощади!»…

Я свое человечье сердце, я страшное слово спрячу,

и только Тебе его брошу, когда Ты придешь судить!..

«За свободу!». 2.VII.1922

* * *

Я смешон с моим костюмом странным

средь чужих и шумных городов.

Девушкам красивым и желанным

не нужна случайная любовь.

Что им ласки хмурого скитальца

с вечной думой-грустью о своем?..

… У француза, негра, португальца —

где-то есть отечество и дом…

У меня — одна тупая рана,

только боль, томящая, как бред,

даже здесь, у шумного шантана,

даже в этот вешний полусвет.

Где-то там, в разграбленной России,

незабытым, злато-светлым днем

мне светили очи голубые

до сих пор волнующим огнем…

Больше встреч и больше ласк не будет —

— не вернуть забытых жизнью дней, —

и о ней мечтаю, как о чуде

Воскресенья Родины моей.

1922 «Сполохи» 1922 № 7

БУНТ

О гимны героических времен,

кровавый марш побед и эшафота!

Идут века, и вот века, что сон,

и точит моль гнилую ткань знамен,

где в первый раз начертано — Свобода!

Борьба за власть и тяжела, и зла,

как много дней нелепых и бесплодных!

У тюрьм не молк щемящий женский плач,

и короля на трон возвел палач —

— да будет царство нищих и голодных. —

Кто вспомнит всех бойцов у баррикад

и кто забыл тревожный треск расстрелов,

треск митральез, оркестр стальных цикад,

и взбрызги пуль у каменных аркад,

и в судорогах рухнувшее тело.

В кафе тревог не знает пепермент.[1]

забвенный бунт не беспокоит уши, —

на баррикады не разбить цемент, —

но только миг, о только бы момент —

— и крепче камня и сердца и души!

Швырнуть, как псу, изглоданную кость

и спрятать стыд под триумфальной аркой!

Но все равно — не выржавеет злость —

он у ворот великолепный Гость,

и скоро камни станут выть и каркать!

О, не забыть громокипящий сон.

и миллионов топот величавый,

и взвизги пуль, и алый плеск знамен,

и это буйство бешеных времен,

и смертный крик нечеловечьей славы!

1924 «Своими путями». 1924. № 1–2

СКРИПКА

В двенадцатом часу пуховики теплы,

и сны храпят, прожевывая будни…

В оскале улицы — луны блестящий клык

и тишина, застывшая, как студень…

И каждый раз, что на свиданье — мост,

два переулка влево, в подворотне…

Хозяин жирный, ласковый прохвост,

и злой лакей, зеленоглазый сводник…

Со скрипом дверь — из мира в мир межа,

огни сквозь дым, как дремлют — еле-еле…

У столиков — округленное в шар

лоснящееся сытостью веселье.

Хозяин знает, кто и почему —

который раз — «Пришли послушать скрипку?»

и, как иглу, в прокуренную муть

втыкает осторожную улыбку.

Подсядет девушка полузабытым днем,

глаза сестры грустят в бокал налитый,

и тлеет память голубым огнем

в журчаньи мерном прялки Маргариты…

Знакомый фрак, потертый, как тоска,

сквозь дым не видно — кажется, что в гриме…

На горле струн усталая рука —

и до двенадцати им задыхаться в шимми…

Последний стрелке одолеть скачок,

последнюю секунду время душит —

взвивается, как бешеный, смычок —

и молнией в растерянные уши.

Старинных башен бьют колокола,

нет больше нищей и ничтожной плоти —

размах бровей — два хищные крыла,

и горло струн затиснувшие когти.

О, как растет, как ширится гроза!

В прибой у стен и грохот и раскаты!

Табун столетий опрокинул зал —

раскрыть глаза — и не вернуть Двадцатый!

И не жалеть, что в этом гневе зла

растоптана скупая добродетель,

когда в простор такой размах крыла —

через миры на бешеной комете!..

…У столиков — тупых зрачков свинец,

слюнявый рот, напудренные плечи…

И вот теперь, когда всему конец,

и смех у них такой не — человечий!

И для того ль Он искушал простых

и мудрый ум сомненьями тревожил,

чтоб, хрюкая, вздымались животы

и в сотни рож кривился облик Божий?

Свинцом заткнуть бы жадных улиц рот!

Из-под перин за шиворот на площадь!

Пусть устали не знает эшафот,

и пламя в небе черный дым полощет!

Пусть дрожь не успокоит пуховик,

и женский жир с готовностью разлитый —

когтимых струн невыразимый крик

не может быть, не смеет быть забытым!

Упал смычок. Сгоревшие глаза,

как вход в подвал. Идет ко мне без зова…

И пересохшим горлом не сказать

охриплого, взъерошенного слова.

И только девушка — как будто бы поет —

к его плечу — и без греха улыбка…

О, этой нежности она не продает,

что сумасшедшая найти умела скрипка!..

…По улицам — как студень — тишина.

Звезда кровавая предвестница рассвету…

Какое счастье — есть еще страна,

где миллионы слышат скрипку эту!

1925 «Своими путями». 1925

* * *

Как солнечные, зреющие нивы,

как женщины, успевшие зачать,

слова мои теперь неторопливы,

и мирная дана им благодать.

И мне дано, переживя порывы,

беспутство сил покоем обуздать,

к родной земле — ветвями гибкой ивы

мечты и сны блаженно преклонять.

И вспоминать звенящую, как звезды,

как звезды увлекающую лёт,

пору надежд невыразимых просто,

пору цветов, переполнявших сот,

когда душа томилась жаждой роста

земным недосягаемых высот.

1925 «Своими путями». 1925

СЕРГЕЮ ЕСЕИИНУ

До свиданья, друг мой, до свиданья…

С. Есенин

Среди всех истерик и ломаний

эстетических приятств и пустоты —

только Ты — благословенный странник,

послушник медвяной красоты.

Только Ты — простых полей смиренье,

дух земли прияв и возлюбив,

как псаломщик, пел богослуженье

для родных простоволосых ив.

И один, ярясь весенним плеском,

мог видать в пасхальный день берез,

как по-братски бродят перелеском

рыжый Пан и полевой Христос.

Четки трав перебирая в росах,

каждый трав Ты переслушал сон —

так процвел и твой кленовый посох

на путях нескрещенных времен.

Так умел Ты взять в слиянном слове —

очи волчьи тепля у икон —

гул бродяжьей неуемной крови

и лесной церквушки перезвон…

И стихов, что полыхают степью,

дышат мятой, кашкой, резедой —

ничьему не тмить великолепью,

никого не поровнять с Тобой,

наш родной, единственный наш, русский!

О, к кому теперь узнать приду

о березке в кумачевой блузке,

белым телом снящейся пруду?

Отрок-ветер будет шалым снова

дым садов над степью уносить —

только больше не услышим слова

первого поэта на Руси…

Все простив и все приветив к сроку,

Он покинул голубую Русь

и ушел в последнюю дорогу,

погруженный в благостную грусть.

Только дух наш не бывает пленен,

Пленна плоть и сладок бренный плен…

Плотью смерть прияв, Сергей Есенин, —

в духе будь во век благословен!

1926 «Своими путями». 1926 № 10–11

ПЛАНЕТАРИТ

И. И. Фриш-фон-Тидеману

1

Даже молоту нужен размах,

Даже птице — колос в полях, —

Скудеет Земля,

Земля тесна,

Остается одно —

— вышина…

Эй, человек.

Новый нужен предел

Для Колумбовых Каравел.

2

Три раза в ночь просыпалась жена,

Подходила к дверям в кабинет:

— тишина —

— свет…

Стучала —

ответа нет…

Третью ночь не ложится в постель

Мистер Форд — не далеко цель.

Задыхается мысль —

— паровоз в ходу —

Задыхается трубка во рту,

Строятся формулы в длинный хвост: —

Как по мирам перекинуть мост?

Счета и расчеты, и снова счет,

Что на пытке сжимается рот,

В голове не мозги —

— динамит —

Зазевался —

и все взлетит.

Два,

три,

четыре часа.

Запорошила муть глаза.

Стоп.

Кофе, бисквит.

Трубка храпит.

Нависает бровями лоб —

«Планетарит».

Сонный город тягостно дышит,

В дальних полях тишина и март.

Алый маяк опускает за крыши

Планета надежды — первый старт.

К алому Свету, Кузнец победы!

Снова и снова

расчеты и счет…

Недаром оставили правнуку деды

Крепко сжатый упрямый рот.

На чертежах заревой стаял воск,

Отливаться по формулам стал

Раскаленный до бела мозг —

Благороднейший в мире металл…

3

Время метать золотую икру…

Семь стариков — заколдованный круг —

Семь миллиардов и семь катаров,

Семь портфелей — пилюли Ара…

Мистер Форд аккуратно брит,

Мистер бледен — счета и расчеты…

Сотый раз проверяются соты,

Где отлагается «Планетарит»…

Точка в точку —

в обрез…

Семь стариков пробурчали — «Yes».

Трещит телеграф,

хрипит телефон.

Город и Мир —

сражен.

Каждый слух исполински крылат:

«Планетарит Синдикат».

4

Песня поэта,

Солнце и лето —

Все это бредни,

вздор

День ото дня Сатанинский Хор,

День ото дня труд

крут.

Эй, не робей,

Подтянись.

Бей, молот, бей.

Колес подгоняй рысь.

И ты помогай,

Огонь-Чародей, —

Разъединяй и сливай,

Раскаливай —

Палевый,

Красный!

Не ты ли приял от купели мир бренный и все же прекрасный?

Не ты ли планетной метели Невестную Землю вознес

Росами роз,

Громом колес,

Мыслью рос?

Взойдет наливается, зреет — и сыплется зернами плод,

И вновь прорастет и созреет —

— таков Человеческий род…

Закон примиренья —

Закон постоянства…

Эй, Чародей, повели

Зерна Земли

Сеять в пространстве.

5

Даже на крышах — с бою места,

Каждому жаль происшествие скомкать…

Блещет на солнце алмазная сталь.

Речи, приветы и киносъемка.

Семь стариков… Победят старики —

К звездной пристани первый корабль.

Шагами мгновений веков шаги…

Пора!

Курс на неведомый порт,

Мистер Форд!

На рукоятке немеет рука,

Стрелка торопит — «…12…20…»

Идет жена бледна и тонка,

Идет, споткнулась —

— с живым прощаться…

Нет и не будет роднее уст —

Мир сиротеет в их теплой боли…

Припал, оторвался —

— и сразу пуст,

Только сгусток тяжелой воли,

Падает люк —

Мертвый звук,

Мертвую память долой с плеча

И до отказа рычаг…

Гром в гром,

В небо огнем,

Дымом в небе —

Был, как не был…

Только родные глаза еще плачут,

Только шляпы кружат и скачут,

Стекла выплюнул ближний дом…

6

В ущельи метель, туман,

Выше метелей — Монблан,

Выше гор человечья рука

Сталь и камень вкопала в снега.

Стучит механизм,

вращается свод.

Окуляр за планетой идет.

Жадные очи вперила Земля

В чужие поля.

День за днем —

Ночь, рассвет —

Сигнала огнем

Нет.

Треск искр —

«…Всем…Всем…

По-прежнему диск

Нем…»

7

Собираются семь стариков,

Снова семь односложных слов,

Трещит телеграф,

хрипит телефон —

Город покорен —

— таков закон.

Лоб разбит —

ни на пядь

Нельзя отступать.

Вдове обеспечен текущий счет,

Сначала весь ход работ,

В пляске молота бубен сталь —

Новой жертвы Земле не жаль —

Другая жена просыпается в три, и четыре, и пять

И ей скоро мужа на смерть провожать!

Новый мистер упрям, как бес,

Проверяет прорыв небес.

Ищет неверный ход

Плохую ступень…

Так мысль кует и молот кует.

Бьет — кует

Звено и звено…

Все равно —

через день,

через год —

Победит

«Планетарит»!

Если живым запретила твердь —

Победит через смерть!

Пусть Форд, летя в бесконечность, гниет —

Он все же летит вперед,

И, что бы ни встретил на этом пути,

Зерну суждено прорасти.

Когда стальной разобьется гроб,

В гниющем мозгу будет жить микроб —

Он, как семя, земле и воде

На еще голубой звезде.

Века сотворят из чудес чудеса —

Откроются в мир человечьи глаза,

Откроется в мир человечья мечта.

И вновь повлечет высота!

Только жизнь для всего и над всем

Всех планет и времен Вифлеем!

Все земное когда-то умрет,

Не умрет Человеческий Род,

Ибо в нем изначала скрыт

«Планетарит».

1925 «Воля России». 1925. № 11

* * *

Туман над осенью, над памятью… В тумане

потеряны и версты и года…

Не пожалеть, себя тоской не ранить,

легко забыть и вспомнить без труда,

и без дорог — к благоуханной Кане,

на Вифлеем — куда ведет звезда —

о, без труда — волной на океане

взлетев, упасть и не найти следа.

И все, что в прошлое, как звучный камень, канет,

воспоминания подымут невода,

а жизнь дразнить и злить не перестанет,

и кончить жизнь не стоило б труда, —

но слаще длить в пленительном обмане,

что на ладони каждая звезда,

что мы кочующие в мире, как цыгане, —

на всех планетах строим города —

и смотрит большеглазый марсианин,

как в небе сумрачном сгорает знойно та,

где воды голубые в океане

и облачные к полюсам стада,

где осенью туманы и в тумане

теряются и версты и года…

1926 «Своими путями». 1926. № 12–13

ДНИ, КАК ЛИСТЬЯ

Т. Н. У.

Дни, как листья, в зыбком хороводе,

страшный миг — он так обычно прост!

Знаю я, что из-под ног уходит

самая прекрасная из звезд…

В эту грусть, совсем и без возврата

обреченный падать в пустоту,

принимаю сладостно и свято

каждую земную красоту.

И в апреле — всех нежней и проще —

я слежу, мечтатель и поэт,

как блаженно увядают рощи

тридцати благословенных лет.

И, как плод, что зрелость долу клонит,

тяжелею в сладостном бреду,

и последней в кроткие ладони

жизнь мою и смерть мою кладу.

О, теперь, когда не так уж просто

слушать мне согласный стук сердец,

возношу и вознесу, как звезды,

женщину — начало и конец!

Голосам непозабытых внемлю —

(никогда мне их не обнимать!) —

И прославлю трисвятую землю

как Сестру, любовницу и Мать.

Славлю жизнь, и жизни сердце радо,

страшный миг, — он так обычно прост, —

в пустоту уходит без возврата

самая прекрасная из звезд…

1926 «Перезвоны». 1926. № 18

ПОЛЕТ

А. Л. Бему

Как на костре, мечты дремоту жгли,

отец будил и поднял на рассвете…

Над морем шел волной упругой ветер,

и перья крыл гудели, как шмели.

Легко взнесли прочь от земли рули,

крича, внизу бежали стайкой дети,

день вырастал в торжественном расцвете,

а горы сизые снижались и ползли.

Крит падал в море дымный, как опал,

казалось солнце близким и косматым…

Отец внизу встревоженно кричал, —

но трудно быть покорным и крылатым…

…Был вечер тих, как мальчик виноватый,

на берег родины вступал один Дайдал.

1927 «Воля России». 1927. № 3

ВИДЕНИЕ

«Парфянская в ноге открылась рана.

Покинув двор и сплетни при дворе,

я жил в глуши, в прадедовской норе,

и не ушел с войсками Юлиана.

Мечтой был с ним. И вот в томленьи странном

прогуливался как-то на заре.

Вел раб меня, мы сели на горе.

Над морем тлели тонкие туманы.

Клянусь Луной — то было не во сне:

косматый фавн бежал, рыдая, мимо!

Раб закричал, крик передался мне,

и фавн исчез, как бы растаяв дымом,

и только эхо, не устав звенеть,

сказало нам, что пали боги Рима…»

1927 «Воля России». 1927. № 3

В БИСТРО

Не знали мы. кто в споре утвержден,

над Францией какое взвеет знамя —

и вот в бистро, между двумя глотками,

сказал матрос, что мертв Наполеон.

Затихли все. Лишь английский шпион

тост предложил своей случайной даме

за короля, что нынче правит нами,

рукой врага вернув наследный трон.

И — всем в укор — была соблюдена

гулящей девкой память славы нашей:

в лицо шпиону плюнула она,

на гнев растерянный не обернулась даже

и вышла вон. И в окна со двора

к нам донеслось, как эхо, — Ça ira…[2]

1927 «Воля России». 1927. № 3

ДУЭЛЬ

Еще рассвет из труб не вышел дымом,

спал Петербург — в норе осенней крот, —

скрипя ушли полозья от ворот —

и вот вся жизнь — как эти окна — мимо.

Нельзя простить, нельзя судить любимой

всему ль виной гвардейца наглый рот?

Ведь в первый раз ее душа поет,

а в первый раз поет неодолимо.

Но как ему — какой рукой гиганта —

клубок сует распутать и поднять?..

…И подошла шагами секунданта,

и в сердце смертная затихла благодать…

…И вдруг припомнил — по созвучью — Данта

и пожалел, что стих не записать…

1927 «Воля России». 1927. № 3

В ИЗГНАНЬИ

Утонет солнце, расплескав залив,

жар не томит тучнеющее тело,

и он глядит, как доит коз Марчелла,

литые руки смугло обнажив,

и шутит с ней. И даже с ней — учтив,

ее кувшин несет отяжелелый,

тугих грудей коснется мыслью смелой

и вспомнит все, тревогу оживив…

О, Дон Жуан! Припав на эту грудь,

тебе ль себя предать и обмануть,

несытый зной бросать в послушном теле,

и услыхать — перевернулся мир! —

Не командор идет на званый пир,

а Лепорелло крадется к Марчелле…

1927 «Воля России». 1927. № 3

ОТЕЧЕСТВО

Люблю отчизну я, но странною любовью.

М. Лермонтов

Когда казалось: из окна

Вся ширь возможная видна,

А дальше — бездна и туманы,

Когда в морях могли плутать

И мимоходом открывать

Еще неведомые страны —

Среди чужих чудес и тайн

Отрадно было вспомнить край,

Где все привычно и знакомо,

Где будет старенькая мать

Года покорно ожидать,

Что блудный сын вернется к дому.

Но почему, когда прочли

Все тайны моря и земли

И каждый путь давно известен,

Когда сравняли навсегда

В священном равенстве труда

Различья стран — различья чести, —

Всего больней, всего нежней

Порою думаешь о ней,

Руси покинутой и нищей,

О горестных ее полях,

О длительных ее снегах,

О старой церкви на кладбище…

Не так ли пепел первых встреч

Всю жизнь назначено беречь,

И даже буря поздней страсти

Не унесет — о, никогда! —

Благословенные года

Неповторяемого счастья…

Земля моя, столица звезд!

Мне жребий твой чудесно прост,

Как смысл священного писанья:

Семья, Отечество и Мир,

И нескончаемая ширь

Неукротимого желанья, —

Но жизни каждую ступень

Не забываем через день:

Веками тень идет за нами,

И отливается печаль,

Когда ушедшего не жаль,

Благословенными стихами.

И эту грусть мы унесем

И в новый мир, как в новый дом,

И на полях планеты новой

Всего больней, всего нежней

Нам суждено мечтать о ней,

Земле своей, звезде суровой.

1926 «Воля России». 1927. № 7

* * *

Когда в лесах чужих планет

винтовка эхо перекатит

и смертный страх за горло хватит

в пространстве потерявших след,

звезду, взошедшую в зените,

одну на помощь призовет

Колумб неведомых высот

и побежденный победитель.

Уже я вижу этот взгляд.

Уже я слышу этот голос.

На части сердце раскололось —

и только часть тебе, Земля!

«Ковгег». 2. 1942

* * *

Уже устали мы от стали,

от лязга наших городов.

Нет больше неоткрытых далей

и необстрелянных лесов.

Тупик надежд тесней и глуше,

и замыкается стена…

О, как хотели б слышать уши

неслыханные имена!

Колумба радости и муки,

Сопричащенная тоска —

к чему ты простираешь руки,

какие видишь берега?

Что ласточка — еще крылатей, —

покинувшая отчий дом,

не пожалеешь об утрате,

не затоскуешь о земном.

Чтоб где-нибудь у новой цели,

преодолевшей пустоту,

еще нежней глаза смотрели

на отдаленную звезду.

«Ковгег». 2. 1942

* * *

Опять звенит ковыль-трава

И пахнет кровью в диком поле…

Не наш ли клад взяла Москва

Перед татарскою неволей?

О, богомольной не упрек

Тяжелый дух кондовой кельи.

Но потерял славянский Бог

Золотоусое веселье —

Зато недаром Калита

Был прославляем для потомка, —

И хитроумна и проста

Москвы мужицкая котомка.

Немало втиснули туда

Разноязычного богатства —

И опрокинули года

Свобода, Равенство и Братство.

И снова север — скопидом,

На юге — посвист печенежий —

Над обезглавленным орлом

Твои мечты, Москва, все те же.

О, пусть ты миру голова

И Рим четвертый — Рим кровавый,

Но если раньше было два —

теперь их больше, братьев Славы!

Пора посбить крутую спесь

рыжебородым северянам

и пятый Рим построить здесь,

спиною в степь — лицом к лиманам.

Отсюда ближе все поля,

и станут завистью чужому

врата державного Кремля,

где примирятся Рем и Ромул.

«Ковгег». 2.1942

ЦЫГАНКА

Мне верить хочется — не в первый раз живу,

не в первый раз я полюбил земное.

И то, что в памяти для нынешних чужое,

не выполоть как сорную траву.

Преображение — следами разных стран

тончайшей пылью над живым и мертвым,

и эхо прошлого — когда нельзя быть черствым,

как в раковине — дальний океан.

Когда я пьян и от гитары чуд.

и в сердце захлестнувшаяся мука —

воспоминания стремительней текут

и ускоряются — и вот рокочет вьюга.

Вниз головой — четыре ночи пьянка.

Хор гикает. Бренчат стаканы в пляс,

И на меня не подымает глаз

и ежится в платок моя цыганка.

У купленной нет холоднее губ.

Чем заплатить, чтоб ласковей любила?

Четыре ночи!.. Радостней могила.

Четыре ночи… Больше не могу.

На карте весь — и не хватает банка,

а тот, направо, хмурится и пьет.

И знаю — завтра же она к нему уйдет.

Уйдет к нему. А мне куда, цыганка?

Пей, чертова! Недалеко разлука.

Вино до капли. Вдребезги стакан.

И сразу все, как вихревой туман

и в сердце разорвавшаяся мука.

В лицо. В упор. Ну, вот и доигрались.

Коса змеей сосет у раны кровь,

еще живая шевелится бровь.

Любимая, зачем так поздно жалость?

В зрачках тусклей свечи плывущей пламя.

Рука к виску — и чей-то крик… О, нет!

И медленно роняет пистолет

к ее лицу — и потухает память.

Не угадать — и я гадать не стану,

обманутый уже который раз, —

где видел я тоску ослепших глаз

и кровью захлестнувшуюся рану.

Не потому ль, что крепче жизни память,

я, только странник и в добре и в зле,

ищу следов знакомых на земле,

и светит мне погаснувшее пламя.

Ищу у купленной некупленную ласку

и знаю, что не будет никогда.

И памяти моей мучительную сказку

тащу медлительно через года.

* * *

Много дум просеяно сквозь сито,

Но еще зачем-то берегу

Нежность, что прилипла к позабытым,

Как листок осенний к сапогу…

И от наглости холодного рассудка.

Не умея выйти напролом,

Все еще надежда-институтка

Под подушку прячет свой альбом…

Обнищал… Все отдал до сорочки,

Забубенная осталась голова…

Жаль мне вас, наивные цветочки,

Голубые, детские слова.

Не грустить, не радоваться вами —

Ночь строга, строга и глубока…

Все равно с кошачьими глазами

Неотступно крадется тоска…

* * *

Ф. М. Рекало

Уже года превозмогли

Страстей порывы и тревоги —

И вот я, мирный гость земли,

На вечереющей дороге.

И все, что мучило и жгло,

Что помнить я не перестану,

Уже нести не тяжело.

Как зарубцованную рану.

И только в мерные стихи

Сложу когда-нибудь для друга —

Какие знали мы грехи,

Какая нас кружила вьюга…

Всему бывают череда —

И он придет сюда, смирея,

И так же снизятся года,

Земным отрадно тяжелея, —

И полон той же тишины,

Причалит к той же светлой межи —

К священной верности жены,

К блаженству первой колыбели.

И, затихая, утвердит,

Не свист свинца, не грохот стали,

Не гул крушительных копыт,

Не странствий сказочные дали,

Не славы огненную сень —

А мирный труд в скупой расплате

И счастье тихое, как день,

На золотеющем закате.

1926

ОНА

…По вечерам, когда войдет Она,

в дыханьи спящих тайная тревога,

их сны манят с чудесного порога

и странные бормочут имена…

Как много раз менялись времена

с тех пор, как стала нищей и убогой

земля для нас, и звездная дорога

под новым солнцем селит племена, —

но до сих пор осталась нам печаль, —

о, та печаль, что первых заставляла

глядеть ночами в мировую даль,

где в хор светил Она звездой вступала…

Не видим мы ее полей и дней,

Но наши сны — и до сих пор — о Ней…

notes

1

пожилой обыватель (от фр. ререге — дедушка, папаша, пожилой человек).

2

Это будет… (фр.) Начало нескольких песен времен Великой Французской Революции.

Table of Contents

Сергей Рафальский СТИХОТВОРЕНИЯ

ДЕВУШКА ИН

МОЛИТВА О РОССИИ

* * *

БУНТ

СКРИПКА

* * *

СЕРГЕЮ ЕСЕИИНУ

ПЛАНЕТАРИТ

* * *

ДНИ, КАК ЛИСТЬЯ

ПОЛЕТ

ВИДЕНИЕ

В БИСТРО

ДУЭЛЬ

В ИЗГНАНЬИ

ОТЕЧЕСТВО

* * *

* * *

* * *

ЦЫГАНКА

* * *

* * *

ОНА

1

2