Annotation

В любви иные печали прекраснее восторгов страстей. Никто не знает, почему загораются, почему остывают чувства… Почти полвека герои Франсуазы Саган встречаются, влюбляются, затем расстаются, чтобы встретиться вновь или забыть друг друга навсегда. И почти полвека шелестят страницы книг Саган в руках миллионов читателей.

- Франсуаза Саган

- Глава 1

- Глава 2

- Глава 3

- Глава 4

- Глава 5

- Глава 6

- Глава 7

- Глава 8

- Глава 9

- Глава 10

- Глава 11

- notes

- 1

Франсуаза Саган

Через месяц, через год

О делах подобных не размышляй, не то сойдешь с ума.

Шекспир. Макбет, II акт, II сцена

Глава 1

Бернар вошел в кафе, на секунду застыл в нерешительности под взглядами немногих посетителей, чьи лица странно искажал неоновый свет, и двинулся к кассирше. Ему нравились кассирши в барах, пышногрудые, полные достоинства, дремотно подающие мелочь и спички. Устало, не улыбнувшись, она протянула ему жетон для телефона. Было около четырех часов утра. Кабина телефона была грязная, телефонная трубка – влажная. Он набрал номер Жозе и только тогда понял, что его вынужденный марш-бросок из конца в конец Парижа, растянувшийся на всю ночь, довел его просто-напросто до такой усталости, что действовал он уже совершенно машинально. Конечно, звонить девушке в четыре часа утра было глупо. Она, разумеется, и намеком не даст понять, что это хамский поступок, но в таком звонке действительно было что-то беспардонное, чего Бернар терпеть не мог. Ее он не любил, это-то и было самое неприятное, но он непременно должен был знать, чем она занята, что делает, и мысль о ней изводила его весь день.

Послышались длинные гудки. Он прислонился к стене и опустил руку в карман за пачкой сигарет. Наконец трубку сняли, и сонный мужской голос произнес: «Алло». И сразу же он услышал голос Жозе: «Кто это?»

Бернар в ужасе застыл, боясь, что она догадается, что это он, боясь быть застигнутым за тем, что сам застиг ее. Это было жуткое мгновение. Он вынул из кармана сигареты и повесил трубку. Опомнился Бернар уже на набережной, он шел, невнятно ругаясь. То, что второй голос прозвучал почти одновременно с первым, успокаивало его, хотя именно это и бесило: «Она ведь, в конце концов, ничем тебе не обязана, ты у нее ничего не просил, она богата, свободна, ты даже не официальный ее любовник». Но он уже не мог избавиться от тревоги и беспокойства, его тянуло звонить ей каждую минуту, а ведь он надеялся, что это будет самый безоблачный его роман. Бернар вел себя как мальчишка, болтал с Жозе о том о сем, о книгах, провел с ней ночь, и все это как бы между прочим, все это с безупречным вкусом, к чему, надо сказать, весьма располагала квартира Жозе. А теперь ему предстоит вернуться домой и опять увидеть на письменном столе свой плохой роман, страницы, валяющиеся в диком беспорядке, а в постели – свою жену, которая, конечно же, спит. Она всегда спит в это время, повернув свое детское личико к двери, словно боится, что он так никогда и не придет, и даже во сне продолжает ждать его, как ждала целый день, с мучительным беспокойством.

* * *

Молодой человек положил трубку, и Жозе с трудом подавила гнев, охвативший ее в тот момент, когда он подошел к телефону и ответил, будто у себя дома.

– Не знаю, кто это, – недовольно сказал юноша, – но он повесил трубку.

– Почему же тогда «он»? – спросила Жозе.

– Потому что по ночам женщинам обычно звонят мужчины, – зевая, сказал молодой человек. – И вешают трубку.

Жозе с любопытством взглянула на него, пытаясь понять, что же он все-таки здесь делает. Она не знала, почему позволила ему проводить себя после ужина у Алена, и уж тем более – подняться затем наверх. Он был довольно красив, но вульгарен и малоинтересен. Куда менее интеллигентен, чем Бернар, даже, пожалуй, менее обольстителен. Молодой человек сел в кровати и взял в руки часы.

– Четыре часа, – сказал он. – Гадкое время.

– Почему гадкое?

Он не ответил, обернулся и пристально посмотрел на нее через плечо. Она ответила ему таким же взглядом, затем потянула на себя простыню, но почему-то замерла. Догадалась, о чем он подумал. Оказавшись у нее дома, он грубо взял ее и сразу же уснул, а теперь спокойно смотрел на нее. Его мало волновало, кто она такая и что сейчас думает о нем. В эту минуту она просто принадлежала ему. И от этой его уверенности она все сильнее чувствовала в себе не раздражение, не злость, а покорность, огромную покорность.

Он посмотрел ей в лицо и низким голосом велел откинуть простыню. Жозе послушалась его, и он медленно оглядел ее. Лежать так было стыдно, но не было сил пошевелиться, придумать что-нибудь забавное; будь это Бернар или еще кто-то, она бы пошутила и быстро перевернулась на живот. А тут ничего не получится: он не поймет, не рассмеется. Судя по всему, у него уже сложилось о ней вполне четкое представление, незыблемое и примитивное, и он от него ни за что не откажется. Сердце ее тяжело забилось. «Я пропала», – подумала она, почему-то ликуя. Молодой человек с таинственной улыбкой склонился над ней. Она, не мигая, смотрела, как он приближается.

– Должен же телефон на что-то сгодиться, – сказал он, резко и торопливо бросаясь на нее.

Она закрыла глаза.

«Я больше не смогу шутить в такие минуты, – подумала она, – и никогда теперь все это не будет происходить так легко в ночной темноте, и я всегда буду помнить этот его взгляд и то особенное, что в нем было».

* * *

– Ты не спишь?

Фанни Малиграсс жалобно вздохнула:

– Да астма все меня мучает. Ален, будь добр, принеси чашку чаю.

Ален Малиграсс с большим трудом выбрался из большой супружеской кровати и закутался в халат. Малиграссы были довольно красивы и влюблены друг в друга долгие годы еще с довоенных времен. Встретившись после четырехлетней разлуки, они обнаружили, что оба изменились и что прожитые каждым из них пять десятилетий не прошли для них даром. И потому были невольно и трогательно целомудренны и старательно скрывали друг от друга отметины прожитых лет. В то же время обоих тянуло к молодежи. О Малиграссах с теплотой говорили, что они любят молодых, и это были не пустые слова. Они действительно их любили, но не потому, что молодежь развлекала их или им нравилось давать бесполезные советы, нет, им действительно с молодежью было интереснее, чем со сверстниками. Интерес этот, как только представлялся случай, у каждого из них легко конкретизировался, вкус к молодости всегда сопровождался естественной нежной страстью к юной плоти.

Пятью минутами позже Ален ставил поднос на кровать супруги, глядя на нее с состраданием. Ее маленькое личико потемнело и осунулось из-за бессонницы, и только глаза – искрящиеся, быстрые и нестерпимо голубые – оставались по-прежнему прекрасными.

– По-моему, вечер был милый, – сказала она, беря в руки чашку.

Ален смотрел, как она глотает чай, как сокращается ее слегка морщинистая шея, и ни о чем не думал. Потом, сделав над собой усилие, заговорил:

– Не понимаю, почему Бернар всегда приходит без жены. А Жозе, надо сказать, сейчас весьма соблазнительна.

– И Беатрис, – со смешком заметила Фанни.

Ален рассмеялся вместе с ней. Его восхищение Беатрис всегда было у них с женой поводом для шуток. Она и не догадывалась, до какой степени все это стало мучительным для него. Каждый раз после их, как они в шутку говорили, «понедельничных салонов» он ложился спать, весь дрожа. Беатрис была красива и неистова; эти два эпитета мгновенно приходили ему на ум, и он повторял их про себя бесконечно. «Красивая и неистовая»: вот она смеется, пряча свое трагическое, печальное лицо, потому что смех ее не украшает, вот она гневно рассуждает о своей профессии, потому что ей пока не удалось преуспеть. Глупенькая Беатрис, как говорит Фанни. Глупенькая, пусть, но какая трогательная!

Вот уже двадцать лет Ален работал в издательстве, но платили ему немного. Он был очень образован и очень привязан к своей жене. И как эти шуточки насчет Беатрис могли превратиться в такой тяжкий груз, который он поднимал каждое утро, просыпаясь, и тащил всю неделю, пока не наступал понедельник? По понедельникам Беатрис приходила к очаровательной пожилой паре, то есть к ним с Фанни, и он играл роль деликатного, возвышенного и слегка рассеянного мужчины, которому давно перевалило за пятьдесят. Он любил Беатрис.

– Беатрис надеется получить небольшую роль в новой пьесе N… – сказала Фанни. – А бутербродов хватило?

Малиграссы должны были как-то выкручиваться, чтобы хватало денег на «понедельники». Новая мода на виски стала для них катастрофой.

– Думаю, хватило, – сказал Ален.

Он сидел на краю кровати, свесив руки между острыми коленями. Фанни нежно и жалостливо посмотрела на него.

– Завтра приезжает твой юный родственник из Нормандии, – сказала она. – Надеюсь, он чист сердцем и великодушен, Жозе наверняка влюбится в него.

– Жозе ни в кого не влюбляется, – сказал Ален. – Может, попробуем поспать?

Он убрал поднос с колен жены, поцеловал ее в лоб, в щеку и лег спать. Ему было холодно, хотя у них топили. Он был стар, а старики всегда мерзнут. И ни на какую помощь от литературы рассчитывать он больше не мог.

* * *

Что будет с нами через месяц, через год,

Коль за морями жизнь без вас полна невзгод,

Распустятся цветы и вновь поникнут,

Но никогда Тит не увидит Беренику.

Расин. Береника, III акт, II сцена

Беатрис стояла в халате перед зеркалом и любовалась собой. Стихи каменными цветами срывались с ее губ. «Где же я это вычитала?» – подумала она и вдруг ощутила в себе бесконечную тоску. И праведный гнев. Пять лет назад она изображала Беренику перед своим бывшим мужем, а вот теперь – перед зеркалом. Она бы предпочла стоять сейчас перед темным и пенящимся морем, на которое так похож зрительный зал в театре, и сказать хотя бы «Кушать подано», если для нее и впрямь нет другой роли.

– Ради этого я пойду на все, – сказала она зеркалу, и отражение улыбнулось ей в ответ.

* * *

Тем временем юный Эдуар Малиграсс, родственник из Нормандии, садился в поезд, который должен был отвезти его в столицу.

Глава 2

Бернар в десятый раз за это утро встал со стула, подошел к окну и оперся о стекло. Он устал. Что-то в его писательских потугах было унизительное. Написанное унижало его. Перечитав последние страницы, он почувствовал какую-то невыносимую их бессмысленность. Там не было ничего, что ему хотелось выразить, ничего важного, главного, того, что временами он, казалось, глубоко чувствовал. Бернар зарабатывал на жизнь критическими заметками в разных журналах, был сотрудником издательства, где работал Ален, и нескольких газет. Три года назад он напечатал роман, который критики сочли «тусклым, но довольно добротным с точки зрения психологии». У него было два желания: написать хороший роман, а с некоторых пор – обладать Жозе. Но слова продолжали предавать его, а Жозе исчезла, в очередной раз пленившись какой-нибудь страной или каким-нибудь юношей (поди узнай), тем более что богатство отца и собственное обаяние позволяли ей тут же реализовывать любую блажь.

– Что, не получается?

За спиной у него стояла Николь. Он просил ее не мешать ему работать, но она не могла удержаться и без конца заходила в кабинет под тем предлогом, что видела его только по утрам. Он знал, что ей необходимо видеть его только для того, чтобы жить, но не желал считаться с этим; они поженились три года назад, и с каждым днем она все больше любила его, а ему это казалось совершенно чудовищным. Николь была ему теперь безразлична. Ему только нравилось вспоминать, каким он сам был во времена их романа, нравилась тогдашняя собственная решительность, выразившаяся в том, что он на ней женился, ведь с тех пор он так и не принял ни одного серьезного решения, чего бы оно ни касалось.

– Да у меня вообще ничего не получается. И, судя по началу, не получится никогда.

– Все у тебя получится. Нисколько не сомневаюсь.

Ее нежный оптимизм бесил его больше всего. Если бы то же самое сказали ему Жозе или Ален, возможно, он поверил бы в себя, но Жозе в прозе ровно ничего не смыслила и признавала это, а Ален, хоть и подбадривал его, изображал благоговение перед литературой. «Главное, – любил он говорить, – будет видно потом». Что это в конце концов могло значить? Бернар силился разобраться. Вся эта тарабарщина выводила его из себя. «Чтобы начать писать, – говорила Фанни, – нужны лист бумаги, ручка и намек на идею». Он любил Фанни. Он любил всех… и никого. Жозе его раздражала. Но он без нее не мог. Вот и все. Хоть вешайся.

Николь всегда была под рукой. Она вечно прибиралась. Все свое время она проводила в уборке их крохотной квартиры, где он оставлял ее одну на целый день. Она не знала ни Парижа, ни литературы; и то и другое и восхищало, и пугало ее. Ключ ко всему был Бернар, а он от нее ускользал. Он был умнее, привлекательнее. Все хотели с ним общаться. А у нее пока не могло быть детей. Руан и аптека отца – больше она ничего не знала. Так ей однажды заявил Бернар, а потом долго умолял простить его. В такие минуты он был слаб, как ребенок, готовый расплакаться. Но ей легче было вынести эти его вспышки жестокости, чем повседневную жестокость, когда, небрежно поцеловав ее, он уходил после завтрака и возвращался только поздно ночью. Бернара и свои муки Николь, как ни странно, воспринимала как подарок. Но замуж за подарок не выходят. И потому она не могла винить его ни в чем.

Бернар смотрел на Николь. Она была довольно красива и довольно грустна.

– Хочешь пойти со мной вечером к Малиграссам? – с нежностью спросил он.

– С удовольствием, – ответила Николь.

В одно мгновение она стала счастливой, и Бернар внезапно почувствовал угрызения совести, но эти угрызения были так неновы, так привычны, что, как всегда, быстро исчезли. И потом, он ничем не рисковал, беря ее с собой, Жозе не будет. Жозе не стала бы обращать на него внимания, если бы он пришел с женой. Или говорила бы только с Николь. У Жозе были такие вот ложные представления о доброте, она только не знала, что это никому не нужно.

– Я зайду за тобой около девяти, – сказал Бернар. – Что ты сегодня делаешь?

И тут же осекся, он знал, что ей нечего ответить:

– Постарайся прочесть эту рукопись для меня, я никак не успеваю.

Он прекрасно знал, что толку от ее чтения ровно никакого. Николь всегда с таким почтением относилась к написанному, так восхищалась работой (даже самой нелепой), которую кто-то сделал, что была просто неспособна на мало-мальски критическое суждение. Сверх всего, она еще будет чувствовать себя обязанной прочесть эту рукопись, надеясь помочь ему. «Она хотела бы быть мне необходимой, – сердито думал он, спускаясь по лестнице, – типично женская причуда…» Внизу, глянув в зеркало, он увидел, какое злое у него лицо, и устыдился. Ну и влип же он.

В издательстве Бернара встретил Ален, явно очень возбужденный.

– Тебе звонила Беатрис, она просила, чтобы ты немедленно позвонил ей. – С Беатрис у Бернара сразу после войны был довольно бурный роман. С тех пор он разговаривал с ней как-то снисходительно-нежно, и это не давало покоя Алену.

– Бернар? – Беатрис говорила хорошо поставленным голосом, как в лучшие свои времена. – Бернар, ты знаешь N? У тебя ведь издаются его пьесы, да?

– Знаю немного.

– Фанни слышала, как он сказал, что хотел бы видеть меня в своей новой пьесе. Мне надо с ним встретиться и поговорить. Бернар, сделай это для меня.

Что-то в ее голосе напомнило Бернару лучшие дни их послевоенной молодости, когда оба они, вырываясь из уютных добропорядочных домов, встречались, не зная, где раздобыть сто франков на ужин. А однажды Беатрис даже удалось занять тысячу франков у одного хозяина бара, известного своей скаредностью. Просто благодаря вот этому своему голосу. Такая сила убеждения встречается нечасто.

– Я все устрою. Ближе к вечеру позвоню тебе.

– В пять часов, – твердо сказала Беатрис. – Бернар, я тебя люблю, я всегда тебя любила.

– Целых два года, – смеясь, ответил Бернар.

Продолжая смеяться, он обернулся к Алену и увидел выражение его лица. И тут же отвернулся. Голос Беатрис раздавался на всю комнату. Бернар заговорил снова:

– Ладно. Но я ведь в любом случае у Алена тебя увижу?

– Да, конечно.

– Он здесь, рядом со мной, хочешь с ним поговорить? – сказал Бернар, не зная, зачем задает этот вопрос.

– Нет, мне некогда. Скажи ему, что я его целую.

Малиграсс уже протянул руку к телефонной трубке. Бернар, стоя к нему спиной, видел только эту ухоженную руку с сильно вздувшимися венами.

– Обязательно скажу, – ответил он, – до свидания.

Рука опустилась. Бернар подождал секунду-другую, потом обернулся.

– Она вас целует, – сказал он наконец, – ее кто-то ждет.

И почувствовал себя очень несчастным.

* * *

Жозе остановила машину возле дома Малиграссов на улице Турнон. Было уже совсем темно, и в свете уличного фонаря тускло мерцали пылинки на капоте и мошкара на стекле.

– В общем, я с тобой не иду, – сказал молодой человек, – ей-богу, не знаю, о чем с ними говорить. Лучше пойду позанимаюсь.

Жозе как-то сразу и обрадовалась, и расстроилась. Неделя с ним в деревне показалась ей довольно тягостной. Он то молчал как рыба, то был чрезмерно общителен. И спокойствие его, как и его полувульгарность, отпугивали ее теперь не меньше, чем раньше притягивали.

– Я позанимаюсь и приду к тебе, – сказал молодой человек. – Постарайся вернуться не слишком поздно.

– Я вообще не знаю, вернусь или нет, – возмущенно ответила Жозе.

– Тогда так и скажи, что мне без толку приходить. Машины у меня нет.

Жозе не могла понять, что он при этом думал, и положила ему руку на плечо.

– Жак!

Он приветливо посмотрел ей прямо в глаза. Она погладила его по щеке, и он слегка нахмурил лоб.

– Я тебе нравлюсь? – с усмешкой спросил он.

«Забавно… он, должно быть, думает, что я без него жить не могу или что-нибудь в этом роде. Жак Ф… студент медицинского факультета, мой кавалер. Все это комично. И дело даже не в физиологии, я не могу понять, то ли меня притягивает к нему собственное мое в нем отражение, то ли отсутствие этого отражения, а может, просто он сам. Но он же неинтересен. Даже не жесток. Но он существует, вот и все».

– Нравишься, и вполне, – сказала она. – Это пока не великая страсть, но…

– А великая страсть ведь и правда существует, – серьезно заявил он.

«Бог мой, – подумала Жозе, – он, должно быть, влюблен в какую-нибудь юную, воздушную блондинку, которую сам выдумал. Интересно, способна ли я ревновать его?»

– У тебя уже была великая страсть? – спросила она.

– У меня – нет, а вот у приятеля была.

Жозе расхохоталась, он посмотрел на нее, не понимая, обижаться или нет, потом тоже расхохотался. Но смеялся не весело, а как-то сипло, почти зло.

* * *

Беатрис вошла к Малиграссам как победительница, и даже Фанни была поражена ее красотой. Ничто так не идет к лицу некоторым женщинам, как всплески амбиций. Любовь делает их безвольными. Ален Малиграсс бросился навстречу Беатрис, чтобы поцеловать ей руку.

– Бернар уже пришел? – спросила Беатрис.

Она искала глазами Бернара среди дюжины уже прибывших гостей и чуть было не оттолкнула Алена, тот отстранился, радость и приветливость так мгновенно сошли на нет, что опустошенное лицо его стало похоже на гримасу. Бернар сидел на диванчике рядом с женой и каким-то молодым человеком. Хотя ей было ни до чего, Беатрис сразу же увидела Николь и пожалела ее: та сидела прямо, держа руки на коленях, со смущенной улыбкой на губах. «Надо научить ее жить», – подумала Беатрис, почувствовав в себе прилив доброты.

– Бернар, – сказала она, – ты отвратителен. Ну почему ты не позвонил мне в пять? Я тебе десять раз звонила на работу. Здравствуй, Николь.

– Я встречался с N, – торжествующе ответил Бернар. – Завтра в шесть мы втроем увидимся за коктейлем.

Беатрис плюхнулась на диван, слегка задев незнакомого ей молодого человека. Извинилась. Подошла Фанни:

– Беатрис, ты не знакома с племянником Алена, Эдуаром Малиграссом?

Теперь она увидела его и улыбнулась. В лице Эдуара было нечто неотразимое, какая-то необыкновенная юность и доброта. Он смотрел на нее с таким удивлением, что Беатрис, а вслед за ней и Бернар рассмеялись.

– В чем дело? Я так плохо причесана или похожа на сумасшедшую?

Беатрис очень хотелось, чтобы ее считали сумасшедшей. Но тут она сразу поняла, что этому молодому человеку она показалась очень красивой.

– Вы вовсе не похожи на сумасшедшую, – сказал он. – Я весьма сожалею, если вы подумали, что…

Вид у него был ошарашенный, и она, почувствовав себя неловко, отвернулась; Бернар, улыбаясь, смотрел на нее. Молодой человек поднялся и неуверенной походкой пошел к накрытому в гостиной столу.

– Он без ума от тебя, – сказал Бернар.

– По-моему, это ты совсем без ума, я же только что вошла.

Но сама она уже была уверена в том же. Она очень легко допускала, что кто-то без ума от нее, но особенно этим не хвасталась.

– Такое случается только в романах, но этот молодой человек и впрямь словно сошел со страниц романа, – сказал Бернар, – он приехал в Париж из провинции, никогда никого не любил и в глубоком отчаянии признает это. Но теперь его ждет отчаяние другого рода. Наша прекрасная Беатрис заставит его пострадать.

– Лучше расскажи мне об N, – попросила Беатрис. – Он педераст?

– Беатрис, ты смотришь слишком далеко вперед, – сказал Бернар.

– Да нет, не в том дело, просто у меня с гомосексуалистами отношения что-то не складываются. Мне они неприятны, я люблю людей здоровых.

– А я вообще не знаю ни одного педераста, – сказала Николь.

– Это поправимо, – заметил Бернар, – начнем с того, что только здесь их трое…

И вдруг замолчал. Появилась Жозе, она смеялась, разговаривая у дверей с Аленом и поглядывая в комнату. У нее был усталый вид, а на щеке темнело пятнышко. Она не увидела Бернара, и он почувствовал какую-то глухую боль.

– Жозе, ты куда исчезла? – закричала ей Беатрис, та обернулась, увидела их и, улыбнувшись, подошла. Она выглядела утомленной и счастливой. В двадцать пять лет Жозе еще не рассталась с юношеской мечтательностью, и это роднило их с Бернаром.

Он встал:

– Вы, кажется, не знакомы с моей женой, – сказал он. – Жозе Сен-Жиль.

Жозе не моргнув глазом улыбнулась. Поцеловала Беатрис и села. Бернар стоял перед ними, опершись на одну ногу, и думал только об одном: «Откуда она появилась? Где была все эти десять дней? Если бы только она не была так богата!»

– Я провела десять дней в деревне, – сказала Жозе. – Там все уже совсем порыжело.

– У вас усталый вид, – сказал Бернар.

– Я тоже хотела бы поехать в деревню, – вступила в разговор Николь. Она приветливо смотрела на Жозе, впервые не чувствуя себя здесь скованно. Жозе боялись только те, кто ее хорошо знал, и для них ее любезность была просто убийственной.

– Вы любите деревню? – спросила Жозе.

«Так оно и есть, – злобно подумал Бернар, – она будет возиться с Николь и мило с ней разговаривать. „Вы любите деревню?“ Бедняжка Николь, она уже думает, что нашла себе подругу». Он пошел к бару, решив напиться.

Николь проводила его взглядом, и Жозе, перехватив этот взгляд, и разозлилась, и пожалела ее. Бернар вначале заинтересовал Жозе, но она быстро поняла, что он слишком похож на нее и слишком ненадежен, чтобы привязываться к нему всерьез. По-видимому, то же самое произошло и с ним. Она пыталась отвечать Николь, но быстро заскучала. Жозе устала, ей казалось, что во всех этих людях не хватает жизни. Она очень долго пробыла в деревне, а теперь словно вернулась из далекого путешествия в страну абсурда.

– И поскольку у меня нет знакомых с машинами, – говорила Николь, – я лишена удовольствия гулять в лесу.

И, помолчав, вдруг добавила:

– Впрочем, у меня нет знакомых и без машин.

Горечь сказанных слов потрясла Жозе.

– Вы очень одиноки? – спросила она.

Но Николь уже спохватилась:

– Нет, нет, это я просто так сказала, для сотрясения воздуха, я очень люблю Малиграссов.

Жозе на минутку задумалась. Три года назад она стала бы расспрашивать ее, попыталась помочь. А теперь – одна усталость. От самой себя, от жизни. Что значит для нее этот грубоватый молодой человек, да и вся эта компания? Она уже знала, что искать ответа не надо, надо ждать, пока вопрос отпадет сам собой.

– Если хотите, я заеду за вами, когда в следующий раз соберусь за город, – просто сказала она.

Бернар добился своего: он был пьян, но не очень, ровно настолько, чтобы разговор с юным Малиграссом доставлял ему удовольствие, хотя сюжет его по меньшей мере должен был раздражать.

– Вы говорите, ее зовут Беатрис? Она работает в театре, но в каком? Завтра же пойду ее смотреть. Видите ли, мне очень важно поближе познакомиться с ней. Я написал пьесу, и она как раз подходит на главную роль.

Эдуар Малиграсс говорил пылко, и Бернар расхохотался.

– Вы не написали никакой пьесы. Вы просто уже почти влюблены в Беатрис. Мой друг, вы будете страдать, Беатрис мила, но это само честолюбие.

– Бернар, не говорите ничего плохого о Беатрис, сегодня она вас обожает, – прервала его Фанни. – И потом, я бы хотела, чтобы вы послушали, как играет этот молодой человек.

Она показала на юношу, садящегося за пианино. Бернар устроился в ногах у Жозе, он чувствовал себя раскрепощенным, жить ему стало намного легче. Он непременно скажет Жозе: «Дорогая Жозе, это очень скучно, но я люблю вас», и, наверно, так оно и есть. Он вдруг вспомнил, как она обвила руками его шею, когда они впервые поцеловались у нее дома, в библиотеке, вспомнил, как она прижималась к нему, и кровь бросилась ему в лицо. Не может она не любить его.

Пианист играл замечательную вещь, как Бернару казалось, очень грустную, одна музыкальная фраза бесконечно повторялась, и Бернар подумал, что это мелодия, склонившая голову. Вдруг, неожиданно, он понял, о чем именно нужно писать и что объяснять: в этой музыкальной фразе была та Жозе, о которой мечтает каждый мужчина, да еще молодость и самые меланхоличные грезы. «Вот, вот, – в восторге думал он, – вот она, эта маленькая фраза! О Пруст, но Пруст ведь уже есть; и на что мне Пруст в конце концов!» Он взял руку Жозе в свои ладони, она отдернула ее. Николь посмотрела на него, и он улыбнулся в ответ, потому что она ему очень нравилась.

* * *

Эдуар Малиграсс был юноша чистосердечный. Он не путал тщеславие с любовью и мечтал только о великой страсти. Ее ему страшно не хватало в Кане, и в Париж он приехал безоружным завоевателем, не ради того, чтобы преуспеть или купить спортивный автомобиль, и даже не для того, чтобы хорошо выглядеть в чьих-то глазах. Отец подыскал ему скромную должность в страховом агентстве, и она его вполне устраивала вот уже целую неделю. Ему нравились открытые площадки в автобусах, нравились кафе, где пьют кофе за стойкой бара, нравилось, что ему улыбаются женщины, а улыбались они потому, что в нем и вправду было нечто совершенно неотразимое. И дело было не в простодушии Эдуара, а в его невероятной открытости.

Беатрис мгновенно внушила ему страсть, а главное, бешеное желание, которого он никогда не испытывал к бывшей своей любовнице, жене нотариуса в Кане. К тому же в салоне у Малиграссов Беатрис явилась ему во всем своем обаянии: легкомысленна, элегантна, артистична и, наконец, честолюбива. Этим качеством он всегда вчуже восхищался. Но настанет день, когда Беатрис скажет ему, склонив голову: «Карьера для меня значит гораздо меньше, чем ты», и умолкнет, а он, окунув лицо в ее черные густые волосы, будет целовать эту трагическую маску. Он так решил, пока пил лимонад, слушая музыку молодого человека. Бернар ему очень нравился: он находил, что тот пылок и саркастичен; именно таким он себе представлял парижского журналиста, читая Бальзака.

И он кинулся за Беатрис, чтобы проводить ее домой. Но у нее была машина, которую ей одолжил приятель, и она предложила, наоборот, отвезти домой его.

– Я могу проводить вас и вернуться домой пешком, – возразил он.

Беатрис сказала, что это ни к чему, и оставила его на жутком перекрестке бульвара Османна и улицы Тронше, неподалеку от его дома. У Эдуара был такой растерянный вид, что она потрепала его по щеке и сказала: «До свидания, козленок». Она обожала находить у людей сходство с разными животными. К тому же этот «козленок», похоже, уже готов был покорно войти в стадо ее поклонников, волею случая несколько поредевшее в последнее время. Да и вообще юноша был очень недурен собой. «Козленок» все стоял как зачарованный, не отпуская руки Беатрис, которую она протянула ему из машины, и был так похож на затравленное животное, что она, поддавшись эмоциям, гораздо раньше, чем это было в ее привычках, дала ему номер своего телефона. «Елисейские» – первые буквы телефонного номера Беатрис – стали символом жизни и успеха для Эдуара. А тоскливые «Дантон» (номер Малиграссов) и «Ваграм» (работы) далеко отошли на задний план. Он пешком прошагал через весь Париж, как это делают влюбленные – крылатые пешеходы, а Беатрис сама себе прочитала монолог Федры, стоя перед зеркалом. Это было отличным упражнением. Успех требует труда и порядка прежде всего – это знает каждый.

Глава 3

Первая встреча Жака с теми, кого Жозе про себя называла «они», произошла около месяца назад и оказалась для нее довольно мучительной. Жозе не без труда удалось скрыть это от них, потому что у нее возникло огромное искушение порвать какую-то нить, связывавшую ее с ними, порвать что-то, основанное на хорошем вкусе, на некоем взаимоуважении, на том, что располагало их друг к другу, но не позволило бы им понять ее интерес к Жаку, если бы они не решили, что интерес этот – исключительно сексуальный, объяснение в данном случае неверное. Только Фанни, пожалуй, могла бы понять ее. И потому именно к ней Жозе и привела Жака. Она была приглашена на чай, и Жак должен был зайти за ней на улицу Турнон. Он уже говорил ей, что в первый раз, когда они, собственно, и познакомились, он там оказался случайно. Его привел один из поклонников Беатрис. «Ты вообще могла со мной не встретиться, потому что я подыхал от скуки и собирался уйти», – добавил Жак. Жозе не стала спрашивать, почему он не сказал: «Я мог вообще с тобой не встретиться» или «Мы могли вообще не встретиться», потому что Жак всегда говорил так, будто встреча с ним для всех была каким-то событием – приятным или нет, он не уточнял. Жозе в конце концов решила, что, конечно, приятным. Для нее он и вправду оказался событием, но и оно начинало надоедать. Однако ей еще никогда не было так любопытно, как с ним.

Фанни была одна и читала роман. Она всегда читала новые романы, но цитировала только Флобера или Расина, зная, чем при случае можно блеснуть. Они с Жозе любили, но не всегда понимали друг друга, хотя каждая и доверяла другой больше, чем кому бы то ни было. Посудачив о безумной страсти Эдуара, они обсудили роль, которую получила Беатрис в новой пьесе N.

– Эта роль подходит ей куда больше, чем та, которую она играет, завлекая несчастного Эдуара, – сказала Фанни.

Она была изящная, прекрасно причесана, хорошо держалась. Лиловый диван, как и вся ее английская мебель, очень шел к ней.

– Вы очень хорошо смотритесь в своей квартире, Фанни, это так редко бывает.

– А кто оформлял вашу? – поинтересовалась Фанни. – Ах да, Левег. У вас очень уютно, не так ли?

– Не знаю, – ответила Жозе. – Говорят, что да. Но я не думаю, что моя обстановка хорошо со мной сочетается, впрочем, мне всегда казалось, что я ни с чем вообще не сочетаюсь. Разве что с людьми, да и то иногда. – Она подумала о Жаке и покраснела.

– Вы покраснели. Я думаю, что у вас просто слишком много денег. А как ваша луврская школа? Что родители?

– Вы же знаете, как я отношусь к школе. Родители по-прежнему в Северной Америке. И по-прежнему посылают мне чеки. А от меня по-прежнему обществу никакого толка. Мне на это наплевать, но…

Она задумалась, говорить – не говорить:

– Но мне бы страстно хотелось заняться чем-нибудь таким, что мне бы понравилось, нет, не просто понравилось, а страстно бы меня увлекло. Ну вот, видите, сколько всего страстного в одной фразе.

Она замолчала и вдруг сказала:

– А вы?

– Что я?

Фанни комично вытаращила глаза.

– Да, вы. Вы ведь всегда только слушаете. Давайте поменяемся ролями. Я очень невежлива?

– Я? – смеясь, сказала Фанни. – Но у меня же есть Ален Малиграсс!

Жозе вскинула брови: была минутная пауза, потом они посмотрели друг на друга, словно были ровесницами.

– Это что, очень заметно? – спросила Фанни.

Что-то в ее интонации тронуло и смутило Жозе. Поднявшись с дивана, она принялась ходить по комнате.

– Не знаю, что такого особенного в Беатрис. Красота? Или эта слепая сила? Ведь такого честолюбия, как у нее, ни у кого из нас нет.

– А Бернар?

– Бернар больше всего на свете любит литературу. Это разные вещи. И потом, он умен. А с ее глупостью жить куда легче.

Жозе снова подумала о Жаке. И решила рассказать о нем Фанни, хотя вообще-то собиралась промолчать, чтобы посмотреть, насколько та будет поражена, когда Жак придет за ней. Но пришел Бернар. Увидев Жозе, он засветился счастьем, и Фанни тотчас это приметила.

– Фанни, у вашего супруга – деловой ужин, и он прислал меня за элегантным галстуком, потому что сам зайти не успевает. Он дал мне точные инструкции: «Голубой в черную полоску».

Все трое захохотали, и Фанни отправилась за галстуком. Бернар взял Жозе за руки:

– Жозе, я счастлив, что вижу вас. Но несчастлив, что это всегда бывает так недолго. Вы больше не будете ужинать со мной?

Она смотрела на него: он был какой-то странный, огорченный и вместе с тем счастливый. Бернар слегка склонил свою черноволосую голову. Глаза его горели. «Он похож на меня, – подумала Жозе, – он одной со мной породы, я должна была бы полюбить его!»

– Давайте поужинаем, когда захотите, – сказала она.

Вот уже две недели она ужинала с Жаком у себя дома, потому что он, не имея возможности заплатить, не хотел идти в ресторан, а дома у Жозе его гордость страдала куда меньше. После ужина Жак часами зубрил свои уроки, а Жозе читала. Для нее, привыкшей к ночным развлечениям и веселым разговорам, такая почти супружеская жизнь с полунемым была просто невероятной. Она поняла это сразу же.

Раздался звонок, и она отняла руки.

– Спрашивают мадемуазель, – сказала горничная.

– Зовите же, – распорядилась Фанни.

Она стояла на пороге. Бернар обернулся и тоже посмотрел на входную дверь. «Ну прямо как в театре», – подумала Жозе, чуть не расхохотавшись.

Жак ворвался в комнату, как бык на арену; опустив голову, он постукивал ногой по ковру. У него была какая-то бельгийская фамилия, которую Жозе безуспешно пыталась вспомнить, но он уже заговорил.

– Я за тобой, – заявил он.

Жак стоял с угрожающим видом, не вынимая рук из карманов куртки. «С ним и вправду никуда нельзя ходить», – подумала Жозе, давясь от смеха. Зато как смешно, как весело смотреть на него и одновременно на обескураженное лицо Фанни.

А вот лицо Бернара вообще ничего не выражало. Как у слепого.

– Ты поздоровайся все-таки, – сказала Жозе почти нежно.

И Жак как-то даже грациозно пожал руки Фанни и Бернару. В свете заходящего солнца Жак казался совсем рыжим. «Таких, как он, – подумала Жозе, – можно охарактеризовать одним словом: „жизнестойкость“, а может, „мужественность“?..»

«Таких, как он, – в свой черед подумала Фанни, – можно определить одним словом: „прохиндей“. И где это я его уже видела?»

И тут же стала очень любезной:

– Но садитесь же. Почему мы все стоим? Вы что-нибудь выпьете? Или вы спешите?

– У меня время есть, – ответил Жак. – А у тебя?

Он обращался к Жозе. Она утвердительно кивнула.

– Мне нужно идти, – заметил Бернар.

– Я провожу вас, – сказала Фанни. – Вы забыли галстук, Бернар.

Побледневший, он стоял уже в дверях. Фанни хотела было поделиться с ним своим изумлением, но не двинулась с места. Не говоря ни слова, он ушел. Фанни вернулась в гостиную. Жак сидел и, улыбаясь, смотрел на Жозе:

– Пари держу, именно этот тип звонил тогда ночью.

* * *

Бернар шел по улице, как безумный, разговаривая с самим собой. Наконец нашел скамейку, сел и обхватил себя руками, словно ему было холодно. «Жозе, – думал он, – Жозе и этот маленький грубиян!» Он наклонился вперед и тут же распрямился, почувствовав сильную физическую боль; старушка, сидевшая рядом с ним, смотрела на него с изумлением, чуть ли не с испугом. Он заметил это, встал и пошел дальше. Надо было отнести галстук Алену.

«Хватит с меня, – думал он, полный решимости, – это невыносимо. Как в плохом романе – смехотворная страсть к маленькой шлюшке. А ведь она даже не шлюха. Я не люблю ее, но почему-то ревную. Так дальше жить нельзя, это слишком, или, наоборот, мне этого слишком мало». – И в ту же минуту он принял решение уехать.

«Придумаю себе какую-нибудь деловую поездку, связанную с проблемами культуры, – саркастически улыбнулся он, – это ведь все, что я умею делать: писать заметки о культуре, ездить в поездки по делам культуры, вести разговоры о культуре. Культура – вот что остается, когда ничего не умеешь делать». А Николь? Он отошлет ее на месяц к родителям, попробует взять себя в руки. Но уехать из Парижа, из Парижа, где живет Жозе?.. Куда она отправится с этим юношей, что будет делать? Он столкнулся с Аленом на лестнице.

– Наконец-то, – сказал Ален, – мой галстук!

Он шел ужинать с Беатрис перед ее спектаклем. Поскольку она была занята только во втором акте, у них было время до десяти часов. Но каждая минута наедине с ней казалась ему бесценной. Эдуар Малиграсс, его племянник, оказался подходящим предлогом для того, чтобы увидеться с Беатрис помимо понедельника.

* * *

Надев новый галстук, Ален, слегка обеспокоенный постоянным теперь грустным видом Бернара, которого считал своим подопечным, отправился за Беатрис к ней домой; она жила на маленькой улочке неподалеку от проспекта Монтеня. Ален размечтался и навоображал себе бог знает что: он и Беатрис в шикарном, но скромном ресторане, за окном шум проезжающих автомобилей, а главное, Беатрис, «восхитительная маска», как он про себя ее называл, пригашенная светом розового абажура и склонившаяся к нему. Он, Ален Малиграсс, слегка утомленный жизнью, наделенный хорошим вкусом, к тому же – высокого роста, что, как ему было известно, немаловажно для Беатрис. Вначале они снисходительно поговорят об Эдуаре, потом эта тема им наскучит, речь зайдет о жизни, о некоторых разочарованиях, непременно выпадающих на долю красивой женщины, о жизненных испытаниях. Он возьмет ее за руку. На большее он, пожалуй что, не решится. Но он представить себе не мог, как поведет себя Беатрис. Ален боялся ее, предчувствуя, что она будет в прекрасном расположении духа, вооруженная той страшной самоуверенностью, которую придает ей честолюбие.

Беатрис, однако, играла в тот вечер роль, вполне согласующуюся с ролью Малиграсса. Несколько добрых слов режиссера, ставившего пьесу N, и неожиданное внимание одного влиятельного журналиста внушили ей уверенность в успехе, окрыляющем тех, для кого самое главное в жизни – одобрение общества. Вот почему за ужином она чувствовала себя преуспевающей молодой актрисой. Приводя мечты в соответствие с действительностью, под воздействием волшебных минут сентиментального умиротворения, которое легко обретают души довольно низкие, она видела себя актрисой, достигшей зенита славы, но предпочитающей общество интеллигентного литератора с хорошим вкусом сомнительным радостям ночных кабачков, – успех ведь не исключает оригинальности. Потому она и потащила Алена Малиграсса, склонного, несмотря на расчетливость, к некоторым безумствам, в маленький ресторанчик, слывший заведением для интеллектуалов. Так что ее и Алена розовый абажур не разделял, между ними мелькали только суетливые руки официантки, а за соседними столиками стоял несмолкающий шум и звучала чудовищная гитара.

– Дорогой Ален, – заговорила Беатрис своим низким голосом, – что случилось? Не скрою, ваш телефонный звонок меня страшно заинтриговал.

(Последняя пьеса N была историческим детективом.)

– Я хотел поговорить об Эдуаре, – несколько нервозно сказал Ален.

Время шло и шло, а он все щипал свой хлеб. Первые полчаса вообще прошли в какой-то безумной неразберихе с такси, Беатрис путалась в объяснениях, не зная, как проехать к этой дрянной забегаловке, потом началось упрашивание, чтобы войти и получить место. Да и воздуха здесь не хватало: он задыхался. К тому же прямо перед ним висело зеркало, в котором он явственно видел свое длинное, довольно морщинистое, но, несмотря на это, местами слишком детское, инфантильное лицо. Бывают такие люди, которых судьба награждает какой-то безвозрастностью. Он тяжело вздохнул.

– Эдуар? – улыбнулась Беатрис.

– Да, Эдуар, – сказал он, и от ее улыбки у него сжалось сердце. – Мои слова покажутся вам смешными (Господи Боже, каким смешным кажется ей он сам!), но Эдуар – ребенок. И он любит вас. Со времени приезда он одолжил уже больше ста тысяч франков, пятьдесят из них у Жозе, и все чтобы экстравагантно одеваться и нравиться вам…

– Он осыпает меня цветами, – сказала Беатрис, снова улыбнувшись.

Улыбка ее была безупречной, снисходительной и слегка утомленной, но Ален Малиграсс, очень редко ходивший в кино или на плохие пьесы, ее не распознал. Она показалась ему улыбкой любви, и ему тут же захотелось немедленно уйти.

– Это досадно в конце концов, – сказал он.

– Досадно, что меня любят? – переспросила Беатрис, склонив голову и почувствовав, что пора переменить тему разговора. Но сердце Алена Малиграсса опять сжалось.

– Я его слишком хорошо понимаю, – с пылом сказал он, и Беатрис деланно рассмеялась.

– Я с удовольствием съем сыру, – сказала она. – Расскажите мне об Эдуаре, Ален. Не скрою, он мне небезынтересен. Но мне совсем не нравится, что он из-за меня влезает в долги.

Однако в ту же минуту она поймала себя на мысли: «Да пусть разорится! На что еще годятся эти молодые люди?» На самом деле Беатрис, конечно, этого не считала, у нее было доброе сердце, к тому же она понимала, что это совсем не то, что можно говорить отчаявшемуся дядюшке, а Ален и так был очень подавлен.

Она склонилась к нему совсем, как он мечтал, звуки гитары стали душераздирающими, а вычурные свечки, стоявшие на столе, покачнулись в глазах Беатрис.

– Ну что мне делать, Ален? И, честно говоря, что я могу сделать?

Он пришел в себя и пустился в пространные объяснения. Быть может, она даст понять Эдуару, что у него нет никакой надежды?

«Но она у него есть», – весело подумала Беатрис. Она вдруг остро почувствовала нежность к Эдуару, вспомнив его мягкие каштановые волосы, неловкие жесты, веселый голос по телефону. К тому же ради нее он залез в долги! Она забыла о пьесе N, о своем сегодняшнем спектакле, ей захотелось увидеть Эдуара, прижаться к нему, почувствовать, как он дрожит от счастья. Она видела его с тех пор всего один раз, в баре, он застыл на месте, и на лице его было написано такое восхищение, что она испытала какую-то гордость. Любое ее движение навстречу было ему восхитительным подарком, и она смутно осознавала, что ей нужно, чтобы все ее отношения с людьми были только такими.

– Я сделаю все, что смогу, – сказала она. – Обещаю вам. Клянусь здоровьем Фанни. А вы знаете, как я ее люблю!

«Ну и идиотка!» Эта мысль молнией пролетела в мозгу Малиграсса, но он все еще отчаянно цеплялся за намеченное: сменить тему, и сейчас же, а в конце концов взять Беатрис за руку.

– А что, если мы уйдем отсюда, – сказал он. – Может, выпьем где-нибудь виски, мы еще успеем до второго акта. Я не голоден.

«Можно было бы пойти в „Ват'с“, – подумала Беатрис, – но там бывает много знакомых. Ален, конечно, известен, но увы, в довольно узком кругу, и потом, этот его галстук, как у помощника нотариуса. Дорогой Ален, живое воплощение милой старой Франции!» И, протянув руку через стол, она сжала ладонь Алена.

– Куда вы хотите, туда и пойдем, – решила Беатрис. – Я счастлива, что вы есть на свете.

Ален вытер губы и угасшим голосом спросил счет.

Рука Беатрис, потрепавшая его ладонь, нырнула в красную, точно такого же цвета, как туфли, перчатку. В десять часов, выпив виски в кафе напротив театра и поговорив о войне и послевоенном времени («Нынешняя молодежь, – говорила Беатрис, – не знает ни что такое кабачок в подвале, ни что такое джаз»), они расстались. Ален сдался уже час назад. С мрачноватой радостью он слушал, как Беатрис нанизывает одну банальность на другую, и время от времени, когда ему доставало на это смелости, любовался ею. Раз или два она даже принималась с ним кокетничать, просто потому, что чувствовала себя в отличной форме, но он этого не заметил. Когда мечтаешь о чем-то как об огромном несбыточном счастье, перестаешь замечать маленькие дорожки, по которым можно (и довольно быстро) до него дойти. Стендаля Ален Малиграсс читал куда внимательнее, чем Бальзака. И это ему дорого обошлось. Впрочем, ему дорого обошлось и все то, что он хорошо знал по книжкам, а именно: что можно любить то, что презираешь. Конечно, это спасло его от стресса, но и стресс мог оказаться полезным. Правда, в его возрасте страсть легко обходится без уважения. Но у него не было той счастливой уверенности, которая питала жизненные силы Жозе: «Этот молодой человек – мой».

Ален вернулся домой крадучись. Проведи он эти три часа с Беатрис в отеле, он вернулся бы победно-торжествующим, счастье ведь гасит укоры совести. А тут – Фанни он не изменял, а возвращался как виноватый. Она была уже в постели, в голубой ночной кофточке, в которой любила читать в кровати. Ален разделся в ванной, что-то пробормотав про свой деловой ужин. Он был совершенно разбит.

– Добрый вечер, Фанни.

Он наклонился к жене. Она привлекла его к себе. Лицо его оказалось на ее плече.

«Она, конечно же, догадалась, – подумал он устало. – Но не это тощее плечо мне нужно, а круглое и крепкое плечико Беатрис; ее опрокинутое и исступленное лицо, а не этот интеллигентный взгляд».

– Я очень несчастен, – сказал он громко, потом разделся и лег спать.

Глава 4

Он уезжал, Николь плакала, и все это можно было предвидеть заранее. По мере того как он укладывал вещи, ему стало казаться, что всю его жизнь вообще можно было предвидеть. Само собой разумелось, что он был хорош собой, что у него была беспокойная молодость, роман с Беатрис и очень долгий роман с литературой. Еще более естественно было жениться на этой молодой, не очень привлекательной женщине, которая сейчас страдала из-за него чуть ли не как животное, чего он совершенно не понимал. Потому что, в сущности, он был скотиной и, как самый заурядный человек, был способен и на жестокость, и на самые банальные любовные похождения. А ему надо было до конца играть роль сильного мужчины. И, обернувшись к Николь, он обнял ее.

– Не плачь, дорогая, ты ведь уже поняла, что мне необходимо сейчас уехать. Для меня это очень важно. Месяц – это не тяжело. Твои родители…

– Я не хочу возвращаться к родителям даже на месяц.

Такая у Николь была новая навязчивая идея. Она хотела непременно остаться в этой квартире. И он знал, что каждую ночь жена будет спать, повернувшись лицом к двери, и ждать его. Жуткая жалость вдруг пробудилась в нем, но он тут же обернул ее на себя.

– Тебе здесь будет скучно одной.

– Я буду заходить к Малиграссам. И Жозе обещала свозить меня куда-нибудь на машине.

Жозе! Он отпустил Николь, стал хватать свои рубашки и упихивать их в чемодан. Жозе! Нет! Надо думать о Николь и быть человеком! Жозе! Когда он наконец избавится от этого имени, от этой ревности? От единственной безумной страсти в его жизни? И надо же статься, чтобы это была ревность. Он ненавидел себя.

– Ты будешь мне писать? – спросила Николь.

– Каждый день.

Ему хотелось обернуться и сказать ей: «Да я могу тебе тридцать писем заранее написать: „Дорогая, у меня все хорошо. Италия прекрасна, мы непременно поедем сюда с тобой вместе. У меня очень много работы, но я думаю о тебе. Мне тебя не хватает. Завтра напишу подробнее. Целую“». Вот что он будет ей писать целый месяц. Почему так получается, что для одних слова находятся, а с другими не знаешь, что и сказать? Вот Жозе, например! Он напишет ей: «Жозе, если бы вы только знали… Не знаю, как и объяснить вам! Я так далеко от вас, от вашего лица, но одна мысль о вас уже раздирает мне сердце. Жозе, неужели я ошибся? Может, еще не поздно?» Он был уверен, что напишет Жозе из Италии как-нибудь вечером, тогда тоска вконец одолеет его, а слова под его пером станут жесткими и тяжелыми, но слова, обращенные к ней, будут живыми. Он сумеет наконец написать ей. А вот Николь…

Белокурая Николь все еще плакала, опершись о его спину.

– Прости меня, – сказал он.

– Это ты прости меня. Я не знала… Знаешь, Бернар, я пробовала, я пыталась…

– Что? – испугался он.

– Я пробовала как-то подняться до тебя, быть достойной тебя, помочь тебе, быть тебе интересной собеседницей, но я не так образованна, не так весела, вообще я – никакая… и я ведь это знала… Бернар, Бернар!

Она задыхалась от слез. Бернар прижал ее к себе и упавшим голосом долго и исступленно просил прощения.

А потом была дорога. Только за рулем одолженного у издателя автомобиля Бернар обрел мужские повадки. Он вновь ощутил себя мужчиной, закурив сигарету и управляя одной рукой, вступив с другими ночными водителями в условное перемигивание фарами, посылая и получая в ответ тревожные или дружеские сигналы, а за окном мелькали деревья и пышная листва плыла ему навстречу. Он был сам по себе. Ему хотелось мчать по дороге всю ночь, и он уже чувствовал подступающую усталость. На него нисходила какая-то счастливая покорность судьбе. Все, может быть, упущено, но что с того? Было кое-что другое, и он всегда знал это, а именно он сам, его одиночество, – и это вдохновляло его. Завтра Жозе опять все заслонит собой, и он совершит тысячу низостей, испытает тысячу поражений, но сегодня вечером, устав и измучившись тоской, он обрел то, что будет теперь всегда с ним: собственное умиротворенное лицо в оправе листвы.

Ничто не похоже так на итальянский город, как другой итальянский город, особенно осенью. Проведя шесть дней в городах от Милана до Генуи, поработав в музеях и газетах, Бернар решил вернуться во Францию. Ему захотелось пожить в провинции, в гостиничном номере. Он выбрал Пуатье, казавшийся ему самым мертвым городком, и нашел там самый заурядный отель, который назывался «Щит Франции». Весь этот антураж он выбрал с такой же решительностью, с какой поставил бы мизансцену в пьесе. Только он еще не решил, какая пьеса будет разыграна в этих декорациях, похожих, в зависимости от погоды, то на атмосферу в книгах Стендаля, а то и у Сименона. Не знал, какой провал или ложное открытие ждет его. Но он знал, что ему будет очень скучно, бесконечно, даже отчаянно скучно, и отчаяние это зайдет так далеко, что, быть может, вытянет его из того тупика, в котором он оказался. Тупик – он знал это, проведя десять дней за рулем автомобиля, – не его страсть к Жозе, не его неуспех в литературе, не его охлаждение к Николь. Чего-то не хватало и в его страсти, и в его бездарности, и в его охлаждении к жене. Чего-то такого, что должно было заполнить утреннюю пустоту, избавить от раздражения против себя самого. Все. Будь что будет, он складывает оружие. Три недели он будет выносить себя сам, один.

С первого же дня он наметил себе каждодневный маршрут. Газетный киоск, аперитив в кафе, ресторанчик напротив, где подают фирменные блюда, кинотеатр на углу. На стенах номера в гостинице были серо-голубые обои, крупные цветы на них совсем выцвели, перед кроватью лежал коричневый коврик; еще был эмалированный умывальник, в общем, все было хорошо. Из окна он видел дом, старая рекламная афиша приглашала в «Сто тысяч рубашек», закрытое окно (может, когда-нибудь откроется) давало ему смутную романтическую надежду. Еще на столе лежала белая скатерть, она скользила, и, чтобы писать, надо было снимать ее. Хозяйка гостиницы была приветлива, но сдержанна, горничная на этаже – стара и болтлива. Ну а еще в Пуатье в этом году часто шел дождь. Устраивался здесь Бернар всерьез и надолго. Вел себя довольно церемонно, как иностранец; покупал массу газет, на второй день даже выпил пару лишних стаканчиков смородинового белого вина. Это вызвало опасное опьянение, в том смысле, что тут как тут возникло имя Жозе. «Гарсон, как быстро можно связаться по телефону с Парижем?» Но его хватило на то, чтобы не позвонить.

Он снова взялся за свой роман. Первая фраза была фраза моралиста. «Ничто не вызывает больше наветов, чем счастье…» и так далее. Фраза эта казалась Бернару верной. Верной и ненужной. Но она красовалась вверху страницы. «Глава I… Ничто не вызывает больше наветов, чем счастье. Жан-Жак был счастливым человеком, и о нем говорили много дурного». Бернар предпочел бы начать как-нибудь иначе. «Маленькая деревушка Буасси предстает взгляду путешественника тихим посадом, залитым солнцем…» и тому подобное. Но так он писать не мог. Он хотел сразу перейти к главному. Но что было главным, что знал он об этом главном? По утрам он час писал; выходил за газетами, брился в парикмахерской и завтракал. Потом, после двенадцати, работал еще три часа, немного читал (Руссо) и до обеда гулял. Потом – кино, а однажды – публичный дом в Пуатье, жалкий, но не хуже других, где он понял, что воздержание способно возвратить утраченные ощущения.

Вторая неделя была куда тяжелее первой. Роман его был плох. Он хладнокровно перечитывал его и понимал, что он плохой. И не просто плохой, хуже. Скучный, и невообразимо скучный. Он писал так, как стригут ногти, крайне сосредоточенно и вместе с тем рассеянно. Он следил за своим самочувствием, заметил, что как-то по-новому начала барахлить печень, появилась нервозность, в общем, вернулись все неприятности парижской жизни. Однажды после завтрака, посмотрев на себя в маленькое зеркало, висящее в номере, он повернулся спиной к стене и, раскинув руки и прижавшись к холодной стене, так и стоял, закрыв глаза. А как-то раз написал короткое и отчаянное письмо Алену Малиграссу. Ален ответил, посоветовав ему оглядеться по сторонам, меньше копаться в себе и так далее… Глупые советы, Бернар все это знал и без него. Но на самом деле всем всегда некогда толком разобраться в себе, людей в основном интересуют в других только глаза, да и то чтобы видеть в них собственное отражение. Вот от этого, как-то подсознательно держась в границах, себе положенных, Бернар был застрахован. Ради какой-нибудь юбки в Пуатье из Парижа сбегать не стоило.

Да это ни к чему бы и не привело, разве что к новым страданиям. Он вернется в Париж с почти законченной рукописью. И даже отдаст ее своему издателю, а тот напечатает ее. А потом снова попробует встретиться с Жозе. Попытается забыть взгляд Николь. Хотя все это бесполезно. Но в осознании этой бесполезности Бернар черпал какое-то ледяное спокойствие. Он также знал, как именно он разукрасит свой рассказ о Пуатье и о здешних своих эскападах. И с каким удовольствием будет наблюдать за реакцией своих слушателей! И каким необычайно оригинальным будет он сам себе казаться! И наконец, как по-мужски сдержанно он скажет: «А главное – я работал». Он уже знал, в каком жанре все это будет стилизовано. Но ему было все равно. Ночью окно у него было открыто, он слушал, как в Пуатье идет дождь, следил за золотыми фарами редких автомобилей; когда они проезжали мимо, по стене скользили огромные розовые блики, тут же умиравшие в темноте. Вытянувшись на спине и закинув руки за голову, Бернар курил свою последнюю за день сигарету.

* * *

Эдуар Малиграсс простачком не был. Этот молодой человек был создан для счастья или для несчастья, но безразличие погубило бы его. Иными словами, он был очень счастлив, что нашел Беатрис и полюбил ее.

Быть счастливым просто потому, что любишь, – такого Беатрис в своей жизни не видывала, ведь для большинства смертных неразделенная любовь – катастрофа, и потому очень удивилась. Удивить Беатрис – значило выиграть полмесяца; даже красоты Эдуара для этого было мало. Беатрис, хоть и не была холодна, к физической стороне любви особого интереса не питала. Она считала тем не менее, что для здоровья это вещь полезная, и даже некоторое время верила в то, что она – женщина, которой властвуют инстинкты, во всяком случае, именно этим она вооружилась, чтобы изменить своему мужу. В ее среде адюльтер воспринимался, прямо сказать, почти как норма, но она решила сыграть роль женщины, вынужденной пойти на жестокий, но необходимый разрыв, от чего очень страдал ее любовник и злился муж, которому она, по всем правилам III акта, во всем призналась. Будучи человеком вполне здравомыслящим, к тому же уважаемым коммерсантом, супруг Беатрис счел совершенно абсурдным, что ей понадобилось признаться, что она завела любовника, и одновременно сообщить о том, что она с ним расстается. «Нет чтоб промолчать», – думал он, в то время как ненакрашенная Беатрис монотонным голосом каялась перед ним в своих грехах.

Итак, сияющего Эдуара Малиграсса можно было видеть повсюду: у служебного входа в театр, у парикмахерской, у швейцарской. Он не сомневался, что в один прекрасный день его полюбят, и терпеливо ждал, когда Беатрис представит ему то, что он считал доказательством любви. К несчастью, она быстро привыкла к его амплуа платонического возлюбленного, а нет ничего труднее, чем изменить такое восприятие, а уж если женщина не блещет умом – тем более. Но вот настал вечер, когда Эдуар, проводив Беатрис до подъезда, попросил разрешения подняться, чтобы выпить последний стаканчик. В оправдание Эдуара надо сказать, что он даже не догадывался о ритуальном смысле сказанной им фразы. Он так много говорил о своей любви, что у него все во рту пересохло и он просто хотел пить, к тому же у него не было ни сантима на дорогу. Перспектива идти домой пешком, изнывая от жажды, пугала его.

– Нет, Эдуар, миленький, – нежно сказала Беатрис, – нет. Вам лучше вернуться.

– Но я страшно хочу пить, – повторил Эдуар. – Я не прошу у вас виски, просто стакан воды.

И добавил:

– Боюсь, что в этот поздний час все кафе закрыты.

Они посмотрели друг на друга. Свет уличного фонаря был к лицу Эдуару, он оттенял тонкость его черт. К тому же было холодно, и Беатрис не без удовольствия представляла себе, как она откажет Эдуару в углу возле камина, и уже воображала красивую сцену, полную непринужденности и элегантности.

Эдуар разжег камин, Беатрис появилась с подносом в руках. Они сели у камина, Эдуар взял руку Беатрис и поцеловал ее; только сейчас он начал понимать, что оказался у нее дома. Его бил легкий озноб.

– Я счастлива, что мы с вами друзья, Эдуар, – мечтательно заговорила Беатрис.

Он нежно поцеловал ее ладонь.

– Понимаете ли, – продолжила она, – в театральной среде – я люблю ее, потому что это моя среда, – много людей, не скажу циничных, но как-то рано постаревших, вы молоды, Эдуар, и вам надо остаться таким.

Она говорила с очаровательной серьезностью. Эдуар Малиграсс и в самом деле чувствовал себя очень молодым; с горящими щеками он склонился над запястьем Беатрис.

– Оставьте меня, – вдруг сказала она, – не надо. Я доверяю вам, вы же знаете.

Будь Эдуар на несколько лет постарше, он, конечно же, был бы настойчивее. Но он не был старше, и это спасло его. Он поднялся, чуть было не стал извиняться и направился к двери. Беатрис не удавалось довести сцену до конца, доиграть свою элегантную роль; ей будет не по себе, и она не сможет заснуть. Спасти ее могла только одна реплика. И она произнесла ее:

– Эдуар!

Он обернулся.

– Вернитесь.

Беатрис протянула к нему руки, как женщина, которая сдается. Эдуар надолго сжал их, затем, счастливо повинуясь порыву юности, схватил Беатрис в объятия, потянулся к ее губам, нашел их и легонько застонал от счастья, потому что любил Беатрис. Поздно ночью он еще шептал слова любви, голова его лежала на груди Беатрис, мирно спавшей и вовсе не догадывавшейся, из каких грез и ожиданий рождались эти слова.

Глава 5

Проснувшись подле Беатрис, Эдуар испытал одно из тех счастливейших мгновений, про которые, когда они случаются, знаешь, что именно они оправдывают твою жизнь, и про которые потом, когда молодость сменяется слепотой, непременно говоришь себе, что из-за них-то она и прошла даром. Он проснулся, разглядел сквозь сомкнутые еще ресницы плечо Беатрис рядом с собой, и ненасытная память, наводняющая наши сны и хватающая нас за горло при пробуждении, тут же вернулась к нему. Он почувствовал себя счастливым и протянул руку к спине Беатрис. Но Беатрис знала, что для хорошего цвета лица необходим крепкий сон; она вообще была проста и понятна только в том, что касалось голода, жажды и сна. Она отодвинулась на другой край кровати. И Эдуар почувствовал себя одиноким.

Он был очень одинок. Нежные воспоминания еще распирали его. Но мало-помалу он начинал догадываться, что за этим сном таится подвох, великий подвох любви. Ему хотелось повернуть к себе Беатрис, положить голову к ней на плечо, поблагодарить ее. Но перед ним была эта упрямая спина, этот торжествующий сон. Тогда, уже почти смирившись, он погладил длинное, обманчиво-щедрое тело Беатрис.

Это было символическое пробуждение, но Эдуар не понял этого. Он еще не знал тогда, что его страсть к Беатрис сведется именно к созерцанию ее спины. Символы человек создает себе сам, когда у него плохи дела. Эдуар не был похож на Жозе, а Жозе проснулась в ту же самую минуту, что и Эдуар, посмотрела на спину своего любовника, крепкую и гладкую в рассветных лучах солнца. Она улыбнулась и тут же заснула снова. Жозе была гораздо старше Эдуара.

* * *

С той поры для Беатрис и Эдуара настала спокойная жизнь. Он заходил за ней в театр и старался позавтракать вместе с ней, если она на это соглашалась. Дело в том, что у Беатрис был культ дамских завтраков: она вычитала, во-первых, что это принято в США, а во-вторых, полагала, что у старших есть чему поучиться. И потому она часто завтракала со старыми актрисами, которые завидовали ее нарождающейся славе и вполне могли бы внушить ей своими замечаниями комплекс неполноценности, не будь Беатрис такой твердокаменной.

Слава приходит не внезапно, а потихоньку. Заявляет же она о себе в один или другой прекрасный день, каковой заинтересованная персона и считает самым знаменательным. Для Беатрис это был день, когда ее пригласил работать Андре Жолио, директор театра, гурман и обладатель всяких прочих добродетелей. Он предложил ей довольно большую роль в будущем своем октябрьском спектакле и свою виллу на юге для работы над нею.

Беатрис собралась звонить Бернару. Она считала его «умным молодым человеком», хотя он уже не раз бунтовал против такого определения. Когда ей сказали, что Бернар в Пуатье, она удивилась: «А что можно делать в Пуатье?»

Она позвонила Николь.

– Говорят, Бернар в Пуатье? Что происходит?

– Не знаю, – отрывисто сказала Николь. – Он работает.

– И как давно он там?

– Два месяца, – сказала Николь и разразилась рыданиями.

Беатрис была потрясена. В ней еще сохранилась какая-то доброта, и воображение тут же подсказало ей, что Бернар безумно влюблен в жену мэра Пуатье, – а как иначе можно вынести жизнь в провинции? Она договорилась о встрече с несчастной Николь, но выяснилось, что ее хочет видеть Андре Жолио, и, не осмеливаясь отказаться от его приглашения, Беатрис позвонила Жозе.

Жозе читала; дома, в своей квартире, ей было неуютно, и потому телефон, хотя и надоедал ей, все же как-то скрашивал жизнь. Беатрис обрисовала ей ситуацию, сильно сгустив краски. Жозе ничего не поняла из ее рассказа, потому что только накануне получила прекрасное письмо от Бернара, в котором он спокойно анализировал свою любовь к ней, и какая-то дама из Пуатье здесь была явно ни при чем. Жозе пообещала навестить Николь и отправилась к ней, потому что обычно делала то, что говорила.

Николь растолстела. Жозе тотчас заметила это. В несчастье многие женщины полнеют, еда как-то подкрепляет их. Жозе объяснила, что пришла вместо Беатрис, и Николь очень этому обрадовалась. Беатрис вызывала у нее ужас, и она уже раскаивалась, что разрыдалась, говоря по телефону. У худенькой, похожей на подростка Жозе было очень подвижное лицо и какие-то вороватые повадки. Николь, и не догадывавшейся о том, как уверенно чувствовала она себя в жизни, Жозе казалась еще более беспомощной.

– Так мы поедем за город? – предложила Жозе.

Она хорошо и быстро вела большую американскую машину. Николь забилась в угол. Жозе было скучновато, но она утешалась тем, что вроде бы исполняет свой долг. Она вспоминала письмо Бернара:

«Жозе, я люблю Вас, и это довольно ужасно. Я пытаюсь работать, но у меня ничего не получается. Жизнь моя – медленное кружение без музыкального сопровождения; я знаю, что Вы меня не любите, да и с чего бы Вам любить меня? Мы с Вами – родственные души, и я один виновен в „кровосмесительстве“. Я пишу Вам об этом, потому что теперь это не имеет значения. То есть теперь уже не важно, пишу я Вам или нет. Это единственная благодать в одиночестве: смиряешься, отказываясь от тщеславия. Ну да, есть этот молодой человек, он существует и, разумеется, не нравится мне». И так далее, и тому подобное.

Жозе помнила почти каждую фразу. Читала она это письмо за завтраком, пока Жак читал «Фигаро», на которую Жозе подписал отец. Она положила письмо на столик возле кровати с ощущением какой-то чудовищной путаницы. Жак, насвистывая, встал и, как обычно, объявил, что газеты совершенно неинтересны, – Жозе никак не понимала его маниакального пристрастия к их чтению. «Может, убил какую-нибудь старушку», – развеселившись, подумала она. Потом он принял душ, вышел из ванной комнаты в куртке и, поцеловав Жозе, отправился на занятия. Она сама себе удивлялась, что до сих пор все еще выносит его.

– Я знаю здесь неподалеку один трактирчик с камином, – сказала она Николь, чтобы как-то разрядить молчание.

А о чем было с ней говорить? «Ваш муж любит меня, но я его не люблю, у вас отнимать не стану, у него это пройдет». Да, но не могла же она предать интеллигентного Бернара. И потом, всякое объяснение с Николь было бы похоже на экзекуцию.

За обедом они разговаривали о Беатрис. Потом о Малиграссах. Николь была убеждена в том, что они любят друг друга, верны друг другу, и Жозе не стала разубеждать ее в этом. Она чувствовала себя доброй и пресыщенной. А ведь Николь была на три года старше ее. Но она ничем не могла ей помочь. Ничем. Женщины и правда бывают как-то особенно глупы, и выносить это под силу только мужчинам. Жозе потихоньку выходила из себя, презирая Николь, раздражалась, что та долго ничего не может выбрать в меню, злилась, что у нее такой испуганный взгляд. За кофе, после долгого молчания, Николь вдруг выпалила:

– Мы с Бернаром ждем ребенка.

– Я думала… – сказала Жозе.

Она знала, что у Николь уже было два выкидыша и ей настоятельно рекомендовали не пытаться больше рожать.

– Я очень хочу ребенка, – сказала Николь.

Она сидела, опустив голову и насупившись. Жозе с недоумением разглядывала ее.

– Бернар знает об этом?

– Нет.

«Бог мой, – думала Жозе, – такой, верно, по Библии, и положено быть жене. Она думает, что достаточно заиметь ребенка, чтобы привязать к себе мужчину, и ставит его в такое жуткое положение. Я никогда не стану библейской женой. А пока что эта, должно быть, очень несчастная».

– Надо ему написать, – твердо сказала Жозе.

– Я боюсь, – ответила Николь. – Сначала хочу увериться… что ничего не случится.

– Я считаю, что вы должны ему сказать.

А вдруг произойдет то, что уже случалось, и не раз, а Бернара не будет рядом… Жозе побелела от страха. Она плохо представляла себе Бернара в роли отца. А вот Жака… наоборот. Он со смущенным видом стоял бы у ее изголовья и с улыбкой смотрел на своего ребенка. Нет, право, бред какой-то.

– Давайте вернемся, – сказала Жозе.

Они медленно поехали в сторону Парижа. Когда Жозе повернула к Елисейским полям, Николь схватила ее за руку.

– Не отвозите меня сразу домой, – попросила она.

В ее голосе прозвучала такая мольба, что Жозе внезапно поняла, на что похожа сейчас ее жизнь: одинокое ожидание, страх смерти и эта тайна. Ей стало безумно жаль Николь. Они пошли в кино. Через десять минут Николь, шатаясь, встала, и Жозе последовала за ней. Уборная в кинотеатре была чудовищная. Жозе рукой придерживала мокрый лоб Николь, пока ту рвало, испытывая одновременно и жалость, и отвращение. Дома ее ждал Жак; рассказывая о прожитом дне, он был довольно нежен и даже назвал ее «своей бедной старушкой». Потом он предложил ей сходить куда-нибудь, решив прогулять на этот раз свои вечерние занятия на факультете.

Глава 6

Два дня подряд Жозе тщетно пыталась дозвониться до Бернара, чтобы убедить его вернуться. Писать ему надо было «до востребования». Она попыталась уговорить Николь съездить в Пуатье, та отказалась категорически: у нее теперь были постоянные боли. Услышав это, Жозе страшно испугалась. Она решила сама съездить за Бернаром и попросила Жака поехать с ней. Он отказался из-за занятий.

– Но мы же в один день управимся, только туда и обратно, – настаивала Жозе.

– Ну конечно! Совсем недолго!

Ей захотелось ударить его. Он был непреклонен, все всегда упрощал, и она бы дорого дала за то, чтобы он хоть на секунду вышел из себя, засомневался, стал бы оправдываться. Он властно взял ее за плечи:

– Водишь ты хорошо, тебе вполне хорошо и одной. А потом, лучше тебе с этим типом увидеться наедине. До его отношений с женой мне дела нет. А вот с тобой – да, это меня касается.

Говоря последнюю фразу, он сморгнул.

– Ой, ну послушай, ты же знаешь, – сказала она, – это ведь все давно…

– Я ничего не знаю, – ответил Жак. – Но если узнаю что-нибудь, уйду.

Она смотрела на него с изумлением и какой-то смутной надеждой.

– Ты меня ревнуешь?

– Да не о том речь. Делиться я не умею.

Он резко привлек ее к себе и поцеловал в щеку. Неловкость его жеста тронула Жозе, и она притянула его к себе, прижалась к нему. Она целовала его в шею, в плечо сквозь толстый свитер, улыбалась и повторяла задумчиво: «Так ты уйдешь? Уйдешь?» Но он не двигался, молчал, и у нее было ощущение, что она влюблена в медведя, повстречавшегося ей в лесу, медведя, который, быть может, и любит ее, но не может сказать этого, обреченный на бессловесность.

– Ну ладно, – ворчливо сказал наконец Жак.

И она уехала одна. Рано утром села за руль своего автомобиля и теперь медленно катила среди по-зимнему обнаженных деревьев. Было очень холодно, и бледные, искрящиеся лучи солнца лились на голые поля. Она опустила верх автомобиля, подняла высокий ворот свитера, который взяла у Жака, но лицо ее стыло на морозе. Дорога была совершенно пустынна. В одиннадцать часов она остановилась у обочины, сняла с заледеневших рук перчатки и закурила сигарету, первую после отъезда. На минуту она замерла, откинув голову на высокую спинку сиденья, и с закрытыми глазами медленно вдыхала дым сигареты. Несмотря на холод, она почувствовала, что солнце пригрело ее сомкнутые веки. Тишина стояла мертвая. Открыв глаза, она увидела ворону, севшую неподалеку от нее на поле.

Выйдя из машины, Жозе пошла по дороге среди полей. Она двигалась так же беззаботно, как двигалась бы в Париже, и в то же время ей было как-то тревожно, она прошла мимо фермы, мимо нескольких деревьев, конца дороге видно не было. Через какое-то время Жозе обернулась; черный, преданно ждавший ее автомобиль еще можно было разглядеть вдали на шоссе. Обратно она возвращалась еще медленней. Ей было хорошо. «Но ведь должен же быть ответ, – сказала она вслух, – и даже если его нет…» Ворона, каркнув, улетела. «Я люблю такие передышки», – опять произнесла она вслух, бросила окурок и тщательно раздавила его ногой.

К шести часам она добралась до Пуатье и долго искала гостиницу, где жил Бернар. Темный, с большой претензией обставленный холл «Щита Франции» показался ей чудовищным. По длинному коридору, где лежал бежевый ковер, о который она то и дело спотыкалась, ее провели к номеру Бернара. Он писал, повернувшись спиной к двери, и рассеянно сказал: «Войдите». Удивившись ответному молчанию, обернулся. И только тогда она вспомнила о письме и о том, что могло значить для него ее появление здесь. Она попятилась. Но Бернар уже сказал: «Вы приехали!» – и протянул к ней руки; его лицо так преобразилось, что у Жозе мгновенно промелькнула мысль: «Вот, значит, какое лицо бывает у счастливого человека». Он прижимал ее к себе, душераздирающе медленно терся головой о ее волосы, а она стояла, окаменев, и думала только об одном: «Надо же ему все объяснить, это же гнусно, надо все сказать».

Но он снова заговорил, и каждое его слово становилось препятствием на пути к правде:

– Я и не надеялся, не смел надеяться. Это слишком прекрасно. Как мог я так долго жить без вас! Это так странно – быть счастливым…

– Бернар, – сказала Жозе, – Бернар!

– Знаете, даже забавно, я ведь представлял себе все совсем по-другому. Я думал, это выйдет как-то бурно, я засыплю вас вопросами, а тут я словно обрел что-то давно знакомое. Что-то, чего мне не хватало…

– Бернар, я должна вам сказать…

Но она уже знала, что он не даст ей договорить и что она промолчит:

– Не говорите ничего. За такое долгое время со мной впервые происходит что-то настоящее.

«Так оно, вероятно, и есть, – думала Жозе. – Жена по-настоящему любит его, ей грозит настоящая беда, вот-вот разразится настоящая драма, а для него единственная подлинность – в его заблуждении, и я к тому же молчу и не разубеждаю его. Настоящее счастье – моя любовь к нему. Но ведь лежачего не бьют». И она решила ничего не говорить. Промолчать ей было нетрудно, ни жалости, ни иронического отношения к Бернару у нее не было, она чувствовала себя в полной мере его соучастницей. Когда-нибудь, без сомнения, она так же обманется и так же, как он сейчас, будет играть в счастье.

Он повел ее пить белое смородиновое вино в «Кафе де Коммерс». Много говорил: о ней, о себе, и говорил хорошо. А она уже очень давно ни с кем не разговаривала. И стала жертвой страшной усталости и нерастраченной нежности. Пуатье взял ее в плен: желто-серая площадь, редкие прохожие в черном, любопытствующие взгляды посетителей кафе и платаны, раздетые наступившей зимой, – все это было принадлежностью того абсурдного мира, о существовании которого она знала всегда и в который ей суждено было еще раз погрузиться. Ночью, лежа рядом с уснувшим Бернаром (ей было тесно и неудобно рядом с ним, а рука его как-то по-хозяйски лежала на ее плече), она долго разглядывала крупные цветы на обоях, время от времени освещавшиеся фарами проезжавших автомобилей. Было спокойно. Через два дня она скажет Бернару, что пора возвращаться. Она подарит ему два дня из собственной жизни, два счастливых дня. И, разумеется, они дорого обойдутся и ей, и ему. Но она думала о том, как Бернар долгими ночами вот так же смотрел на эти безобразные, слишком грубо прорисованные цветы. В конце концов ей тоже нужна передышка. Даже ценой лжи во спасение.

Глава 7

Андре Жолио решил, что Беатрис должна стать его любовницей. Он понял, что, во-первых, она талантлива, а во-вторых – до умопомрачения честолюбива: то и другое его привлекало. Ну и, конечно, к красоте Беатрис он тоже не был равнодушен, к тому же ему, утонченному эстету, льстила мысль, что они будут неплохо смотреться вместе. Это был сухощавый, если не сказать тощий, человек с довольно неприятной саркастической улыбочкой, и в пятьдесят лет сохранивший неподобающие возрасту юношеские повадки. Из-за этого он даже прослыл гомосексуалистом, а отчасти и сам поддерживал этот слух: как известно, эстетизм порой приводит к весьма недостойным отклонениям; словом, Андре Жолио был из тех людей, которых называют «яркими», потому что они отличаются некоторой независимостью и в своей среде держатся вызывающе. Жолио был бы совершенно несносным, если б не относился к себе с неизменной иронией и не был бы по-настоящему щедрым, когда речь шла о деньгах.

Завоевать Беатрис, играя на ее честолюбии, ему ничего не стоило. Он слишком хорошо знал эту стихию безмолвного торга, чтобы она могла его увлечь всерьез. И потому он просто решил поучаствовать в той пьесе, которую Беатрис играла в жизни, выбрав для себя… скажем, роль Моски из «Пармской обители», но Моски-победителя. Ему, конечно, не хватало величия героя Стендаля, а Беатрис – благородства Сансеверины, и только обаяние Эдуара Малиграсса было похоже на обаяние Фабрицио. Но все это для Жолио не имело никакого значения. Ему нравились пошлые сюжеты. И веселая пошлость нынешней его жизни все реже приводила Жолио теперь в отчаяние.

Итак, Беатрис оказалась перед выбором: любовь или могущество, а точнее, перед выбором между пародией на любовь и пародией на могущество. С одной стороны, Жолио, ироничный, порочный, эффектный, с другой – Эдуар, нежный, красивый, романтичный. Она была в восторге. Жестокость этого выбора делала ее жизнь восхитительной, хотя она, исходя из профессиональных соображений, откровенно предпочла Жолио. Именно поэтому она одаривала теперь Эдуара таким вниманием и такими знаками любви, которых ему бы в жизни не дождаться, будь он один хозяином территории: жизнь всегда одной рукой отбирает то, что дает другой.

Итак, Жолио, не поставив никаких условий, отдал Беатрис главную роль в своем будущем спектакле. И даже сделал ей комплимент по поводу красоты Эдуара, никоим образом не раскрыв своих намерений. Правда, он все же ясно дал понять, что будет счастлив бывать с ней в свете, если она когда-нибудь расстанется с Эдуаром. Это было похоже на простое заигрывание, но на самом деле значило куда больше. Жолио знал, что женщина типа Беатрис ни за что не расстанется с мужчиной, не имея на примете другого. Беатрис, пришедшая вначале в восторг от полученной роли, забеспокоилась, не понимая, что значат ухаживания Жолио. Любовь Эдуара бледнела перед светским безразличием Жолио. А Беатрис нравилось побеждать.

Как-то Жолио повез ее ужинать в Буживаль. Вечер был не очень холодный, и они прошлись по берегу реки. Эдуару она сказала, что ужинать будет у своей матери – суровой протестантки, которой весьма претили выходки дочери. Собственная ложь, которая обычно ей ничего не стоила, на сей раз ее взбесила. «С какой стати мне отчитываться перед кем бы то ни было?» – раздраженно думала она, когда врала Эдуару. Он, впрочем, вовсе не требовал, чтобы она давала ему отчет в своих действиях, ему было довольно и того, что она позволяла ему быть счастливым, и он попросту огорчился, что не будет с ней ужинать. Однако тон ее пробудил в нем подозрения, даже ревность. Беатрис не могла знать, что он любит ее с той безумной доверчивостью, на которую способна лишь юная любовь.

Жолио, держа Беатрис за руку, рассеянно слушал ее болтовню об очаровательных маленьких баржах. Если с Эдуаром Беатрис предпочитала играть роль фатальной женщины, то с Жолио ей, наоборот, нравилось изображать восторженного ребенка.

– Как красиво! – восклицала она. – Никто не сумел описать Сену и баржи, разве что Верлен, пожалуй…

– Да, и, пожалуй, неплохо…

Жолио ликовал. Он смотрел на Беатрис и слушал ее бесконечные поэтические излияния. «Может, я потому и волочусь за ней, что она такая смешная», – подумал он, и эта мысль развеселила его.

– Когда я была молода, – Беатрис ждала, что он рассмеется, и он хмыкнул, – когда я была совсем маленькой, – уточнила она, – я вот так гуляла вдоль реки и думала, как много в жизни всего красивого, я была очень восторженной девочкой. Вы и не поверите, но такой я и осталась.

– Я вам верю, – отвечал Жолио, Беатрис страшно веселила его.

– И все же… в наше время кому еще нужны баржи, кого они теперь приводят в восторг? Ни наша литература, ни наше кино, ни наш театр…

Жолио молча кивал…

– Я помню себя только с десяти лет, – снова мечтательно заговорила Беатрис. – Но что вам за дело до моего детства! – вдруг оборвала она сама себя.

Из-за неожиданности атаки Жолио почувствовал себя безоружным. На секунду его охватила паника.

– Лучше расскажите мне о вашем детстве, – сказала Беатрис. – Я так мало знаю о вас. Вы ведь для всех загадка.

Жолио отчаянно пытался припомнить что-нибудь из своего детства, но у него это никак не получалось.

– У меня не было детства, – проникновенно произнес он.

– Иногда вы говорите ужасные вещи, – сказала Беатрис и сжала его руку.

На этом с детством Жолио было покончено. Зато детство Беатрис обогатилось многочисленными историями, в которых проявлялись сообразительность, живость и очарование малышки Беатрис. Она была явно растрогана собственным рассказом. Руки Беатрис и Жолио в конце концов встретились в кармане последнего.

– Какая у вас прохладная рука, – тихо сказал он.

Она не ответила и прислонилась к нему. Жолио понял, что Беатрис уже вполне готова, и на какой-то миг задумался, хочет ли он ее; впрочем, ответ его мало интересовал. Он повез Беатрис в Париж. В машине она положила голову ему на плечо, прижалась к нему. «Дело сделано», – устало подумал Жолио, и они поехали к ней домой: первую ночь он хотел провести у нее.

Как и всех несколько уставших от жизни людей, в любовных похождениях его привлекала перемена мест. Однако у дверей ее дома по долгому молчанию Беатрис и полной ее неподвижности он понял, что она уснула. Он осторожно разбудил ее, поцеловал руку и, прежде чем она успела опомниться, оставил ее в лифте одну. У погасшего камина Беатрис увидела Эдуара; он спал, ворот его рубашки расстегнулся, и в нем была видна длинная, почти девичья шея. Глаза Беатрис на секунду увлажнились слезами. Она была расстроена: во-первых, потому, что так и не поняла, нравится ли Жолио, во-вторых, потому, что Эдуар казался ей очень красивым, но ей было не до этого, она обращала внимание на его красоту только в ресторанах. Беатрис разбудила Эдуара. Едва пробудившись, он нежно объяснился ей в любви, но его слова не утешили ее. Когда он захотел пойти вместе с ней в спальню, она сослалась на мигрень.

Жолио тем временем в прекрасном расположении духа пешком возвращался к себе домой, шел вслед за какой-то женщиной и, зайдя в бар, увидел там мертвецки пьяного Алена Малиграсса. За все время их знакомства, то есть почти за двадцать лет, такое с Аленом случилось впервые.

После вечера, проведенного с Беатрис, Ален Малиграсс решил никогда с ней больше не встречаться: любить женщину, которой до такой степени наплевать на тебя, к тому же совершенно тебе недоступную, – невыносимо, и он решил, что спасти его может только работа. Тем более что из-за отсутствия Бернара ее было сверх головы. И он попытался забыть Беатрис, в чем ненавязчиво помогала ему Фанни. Естественно, ничего из того не получилось. Он слишком хорошо знал, что страсть, если она тебя захватила, – соль жизни и, пока тобой правит страсть, без соли обойтись нельзя, хотя в другое время это вполне возможно. И все-таки он остерегался видеться с Беатрис. Он ограничился тем, что как можно чаще стал звать к себе Эдуара, находя мучительное удовлетворение в том, как счастлив тот. Ален даже сам придумывал доказательства этого счастья. След от пореза бритвой на шее у Эдуара становился следом нежного укуса Беатрис – он представлял себе ее страстной женщиной, несмотря на невольный смешок Бернара, – и темные круги под глазами у племянника, его усталый вид тоже были поводом для его страданий. Долгие часы он проводил у себя в кабинете, листая рукописи, делая пометки, заполняя карточки. Он прикладывал линейку к картону, подчеркивал заглавие зелеными чернилами и вдруг застывал, зеленая черта ползла вниз, карточку надо было переделывать, сердце у него бешено колотилось. И все потому, что он припоминал очередную фразу Беатрис, сказанную ею во время того пресловутого ужина. Он выбрасывал карточку в корзину и начинал все сначала. На улице Ален задевал прохожих, не замечал знакомых, понемногу становясь очаровательным рассеянным интеллектуалом, каким все и хотели его видеть.

Утренние газеты он начинал просматривать со странички «Спектакли» в надежде прочитать там что-нибудь о Беатрис – о ней действительно начинали говорить, – а потом, рассеянно скользя глазами по театральным объявлениям, он в конце концов упирался взглядом в большую рекламу театра «Амбигю» и в набранную мелким шрифтом фамилию Беатрис. Он тут же отрывал взгляд, словно его поймали с поличным, и проглядывал, не вникая в их смысл, обычные репортерские сплетни. Накануне того дня, когда он встретился с Жолио, Ален прочитал «вторник – выходной», и сердце у него упало. Он знал, что каждый день в течение десяти минут может видеть Беатрис на сцене. Он всегда удерживался от этого, но угроза выходного дня совсем добила его. Без всякого сомнения, Ален и не пошел бы в театр, но об этом он даже не подумал. Беатрис… красивая и неистовая Беатрис… красивая и неистовая Беатрис… Он опустил глаза. У него больше не было сил. Придя домой, он застал Эдуара и узнал, что Беатрис ужинает у своей матери. Но эта новость не утешила его. Зло уже свершилось, он понял, до какой степени влип. Сославшись на деловой ужин, он понуро бродил вокруг кафе «Флор»,[1] встретил двух приятелей; они ничем не могли ему помочь, но, заметив, как он бледен, уговорили его выпить стаканчик, а потом и другой, виски. Для слабой печени Алена Малиграсса хватило бы и этого, но он продолжал пить и около полуночи оказался в убогом баре на площади Мадлен, где его и увидел Жолио.

* * *

С Аленом все было ясно, вдобавок опьянение уж очень не шло ему. Его бледное и утонченное лицо с набухшими веками неприлично подергивалось. Жолио, пылко пожав ему руку, выразил свое изумление. Он и представить себе не мог, что Малиграсс способен так напиться в одиночку в каком-то сомнительном баре, где полным-полно девиц легкого поведения. Он любил Алена, и в нем одновременно проснулось любопытство и какое-то садистское и вместе с тем дружеское чувство – ведь он больше всего на свете ценил сложные ощущения. Естественно, разговор зашел о Беатрис.

– Ты, кажется, пригласил Беатрис на главную роль в твоем новом спектакле? – спросил Ален.

Он выглядел вполне счастливым, измотанным, но счастливым. Бар кружился вокруг него. Он был на той стадии любви – и опьянения, – когда человек совершенно поглощен собой и прекрасно обходится без «другого».

– Я только что ужинал с ней, – сказал Жолио.

«Так, значит, она врет», – подумал Малиграсс, вспомнив, что ему сказал Эдуар.

Он как-то сразу и обрадовался (ложь Беатрис означала, что Эдуара она на самом деле не любит) и огорчился. Раз Беатрис лгунья, она, стало быть, совершенно для него недоступна: он понимал, что она никогда не будет принадлежать ему без достаточно хороших оснований. А сама она, значит, не больно-то хороша.

– Она хорошая девушка, – тем не менее сказал он, – очаровательная.

– Она красивая, – сказал Жолио, усмехнувшись.

– Красивая и неистовая, – добавил Ален, вспомнив свою привычную формулу; сказал он это таким тоном, что Жолио повернулся к нему.

С минуту они молча смотрели друг на друга, понимая, что ничего толком друг о друге не знают, несмотря на «тыканье» и дружеские похлопывания по спине.

– У меня к ней слабость, – жалобным, а не беззаботным, как ему хотелось бы, тоном сказал Ален.

– Это вполне естественно, – ответил Жолио.

Он чуть было не рассмеялся, но Алена надо было утешать. Вообще-то первым его поползновением было сказать: «Но ведь все еще можно устроить», – однако он тут же осознал, что это не так. Не отдастся Беатрис убогому старику. В любви тоже одалживают только богатым, а Ален себя чувствовал скорее бедным. Жолио заказал еще два виски. Он понял, что вечер будет долгий, и это его радовало. Такое Жолио любил больше всего на свете: меняющийся в лице собеседник, гладкий стакан в руке, конфиденциальный разговор, вечер, затягивающийся до рассвета, усталость.

– Что я могу, в моем-то возрасте? – спросил Ален.

Жолио поморщился и очень твердым голосом сказал: «Все». Ведь это был «их» возраст.

– Но она создана не для меня, – сказал Ален.

– Никто ни для кого не создан, – на всякий случай ответил Жолио.

– Нет, почему же, Фанни создана для меня. А тут, знаешь, это ужасно. Прямо наваждение. Я себя чувствую чуть ли не паралитиком, чудаком каким-то. Только это ведь единственное, что еще живо во мне.

– Все остальное – литература, – сказал с усмешкой Жолио. – Я знаю. Хуже всего в твоем случае, что Беатрис не умна. Но она честолюбива, заметь, это уже кое-что в наше время, когда люди вообще ничего из себя не представляют.

– Я мог бы дать ей что-нибудь, чего она, без сомнения, не имеет. Доверие, например, преклонение перед ней, тонкость, наконец… И потом…

Жолио так выразительно посмотрел на него, что Ален замолчал и как-то неопределенно повел рукой, пролив виски на пол. И тут же бросился извиняться перед хозяйкой бара. На Жолио накатило чувство острой жалости.

– А ты попробуй, старичок. Объяснись с ней. Во всяком случае, если она скажет «нет», мосты будут сожжены. Хоть узнаешь, на каком ты свете.

– Сказать ей сейчас? Когда она любит моего племянника? Это значит погубить единственный шанс, если он у меня есть.

– Ты ошибаешься. Есть женщины, которых надо долго обхаживать. Беатрис – совсем другое дело. Она выбирает сама, а уж когда, этого никто не знает.

Малиграсс провел рукой по волосам, их у него было очень мало, и жест вышел довольно жалкий. Жолио все пытался придумать что-нибудь эдакое, чтобы милый старый Малиграсс смог-таки заполучить Беатрис, после него самого, разумеется. Ничего не придумав, он заказал еще два виски. А Малиграсс тем временем пустился в разглагольствования о любви: девица, сидевшая рядом, слушала его, кивая головой. Жолио, знавший ее, познакомил с ней Алена и ушел. Над Елисейскими полями занимался бледный рассвет, и сырой утренний запах Парижа, запах деревни, заставил Жолио на секунду остановиться; он долго и глубоко дышал, потом закурил. Пробормотав «очаровательный вечер», он улыбнулся и юношеской походкой зашагал к себе домой.

Глава 8

– Я позвоню тебе завтра, – сказал Бернар.

Он склонился к ней над раскрытой дверцей. При расставании он, должно быть, чувствовал что-то вроде облегчения – так бывает, когда страсть бурлит в тебе. Кажется, что, расставшись, будешь наконец спокойно наслаждаться своим счастьем. Жозе улыбнулась ему. Она снова задышала ночным парижским воздухом, слышала шум автомобилей вокруг, снова жила своей жизнью.

– Поторопись, – сказала она.

Жозе посмотрела, как он входит в подъезд, и отъехала. Накануне она сказала ему о том, что грозит Николь и что им нужно срочно выехать к ней. Ждала бурной вспышки, страха, но единственной реакцией Бернара был вопрос:

– Так ты потому и приехала?

Она ответила «нет». И сама не знала, почему струсила. Быть может, ей, как и Бернару, хотелось защитить эти три серых, удивительно нежных дня в Пуатье: неспешные прогулки по замерзшим лугам, долгие разговоры без пустых фраз, ночные нежности, и все это под знаком ошибки, делавшей все абсурдным и – как ни странно – честным.

В восемь она уже была у себя. Помедлив, все-таки спросила горничную о Жаке. И узнала, что через два дня после ее отъезда он ушел, забыв пару туфель. Жозе позвонила по тому адресу, где Жак жил раньше, но он переехал, куда – неизвестно. Она повесила трубку. Люстра ярко освещала ковер в слишком просторной гостиной, она почувствовала, что смертельно устала. Посмотрела на себя в зеркало. Ей было двадцать пять, у нее были три морщинки, ей было необходимо снова увидеть Жака. Как-то смутно она надеялась, что он будет сидеть здесь, в своей куртке, и она объяснит ему, что ее отсутствие ничего не изменило. Она позвонила Фанни, та пригласила ее ужинать.

Фанни похудела. Ален витал где-то в облаках. Жозе еле вынесла ужин – так отчаянно пыталась Фанни придать ему светский характер. Наконец, когда подали кофе, Малиграсс, извинившись, встал из-за стола и пошел спать. Фанни некоторое время выдерживала испытующий взгляд Жозе, затем встала и начала что-то прибирать на каминной полке. Она была совсем маленького роста.

– Ален слишком много выпил вчера, его надо простить.

– Ален слишком много выпил?!

Жозе рассмеялась. Уж это совсем не вязалось с Аленом Малиграссом.

– Не смейтесь, – резко сказала Фанни.

– Простите меня, – сказала Жозе.

И Фанни наконец объяснила ей то, что считалось «капризом» Алена и портило им жизнь. Жозе тщетно пыталась уверить Фанни, что увлечение быстро пройдет.

– Он не сможет долго любить Беатрис. Не такой она человек, чтобы это было возможно. Она очаровательна, но совершенно чужда сантиментам. Нельзя долго любить безответно. Она ведь не…

Жозе не осмелилась спросить: «Она не уступила?» Как можно «уступить» такому воспитанному человеку, как Ален?

– Нет, конечно, нет, – сердито ответила Фанни. – Простите, что я заговорила с вами об этом, Жозе, но я почувствовала себя довольно одинокой.

В двенадцать часов Жозе ушла. Она все время боялась, что, услышав их голоса, придет Ален Малиграсс. Несчастья страшили ее, перед страстью она в бессилии отступала. Жозе вышла от Малиграссов с ощущением какой-то чудовищной путаницы.

Ей надо было найти Жака. Даже для того, чтобы он ее избил или оттолкнул. И вообще, будь что будет. Она отправилась в Латинский квартал.

* * *

Ночь была темная; накрапывал дождь. Это было ужасно, вот так нелепо искать в Париже Жака; усталость вызывала в ней бунт; да так ли уж ей необходимо найти его? Где-то ведь он должен быть, в каком-нибудь кафе на бульваре Сен-Мишель, у приятеля, а может, у девушки. Она не узнавала сейчас этого квартала; погребок, где она танцевала во времена своей студенческой юности, стал забегаловкой для туристов. Жозе поняла, что почти ничего не знает о жизни Жака. Вообразила себе, что он – типичный студент, слегка хамоватый, во всяком случае, именно таким он казался ей. Сейчас она отчаянно пыталась припомнить, не называл ли он случайно какого-нибудь имени или адреса. Она входила в одно кафе за другим, оглядывалась по сторонам, и свист и словечки, которыми ее награждали студенты, били наотмашь. Она и не помнила, испытывала ли когда-нибудь такой страх, такое унижение. Вполне возможно к тому же, что поиски ее бесполезны, а главное, страшно даже представить себе непроницаемое лицо Жака: от всего этого Жозе впадала в отчаяние.

В десятом по счету кафе она его увидела. Он стоял к ней спиной за электрическим бильярдом. Она сразу же узнала его по склоненной над бильярдом спине, по затылку, заросшему жесткими белокурыми волосами. Она подумала, что у него слишком длинные волосы, как у Бернара; должно быть, это признак брошенного мужчины. Она не решалась подойти к нему и со сжавшимся сердцем на минутку застыла в неподвижности.

– Вам что-нибудь угодно?

Сама судьба прислала сюда эту хозяйку. Жозе пошла вперед. У нее было слишком элегантное манто для этого кафе. Она машинально подняла воротник и остановилась за спиной Жака. Окликнула его. Он оглянулся не сразу, но она увидела, как у него покраснела сначала шея, потом правая щека, которая была ей видна.

– Ты хочешь поговорить со мной? – наконец сказал он.

Они сели, и он даже не посмотрел на нее. Только спросил хриплым голосом, не хочет ли она чего-нибудь выпить, потом склонился и решительно, как ей показалось, уставился на свои широкие ладони.

– Попытайся понять меня, – сказала Жозе. И усталым голосом начала свой рассказ; теперь ей все это казалось призрачным и ненужным: Пуатье, Бернар, ее собственные соображения. Она сидела напротив Жака, он был живой. Перед ней опять была эта плотная глыба, которая должна была решить ее судьбу, и слова едва долетали до этой глыбы. Она ждала, и все, что она говорила, было только способом обмануть это ожидание.

– Я не люблю, когда на меня плюют, – в конце концов сказал Жак.

– Но это вовсе не так, – начала Жозе.

Он поднял на нее глаза. Они были серые и бешеные.

– Это именно так. Когда живут с одним, три дня с другим не проводят. Вот и все. Или хотя бы предупреждают.

– Я же стараюсь все тебе объяснить…

– Плевать я хотел на твои объяснения. Я не мальчик, а мужчина. Я ушел и даже сменил квартиру.

И еще более сердито добавил:

– Не так много найдется девушек, из-за которых я стал бы переезжать. Как ты нашла меня?

– Вот уже целый час я ищу тебя по всем кафе, – сказала Жозе.

Она была совсем без сил и закрыла глаза. Ей показалось, что она чувствует тяжесть своих синяков под глазами. Он помолчал, потом спросил сдавленным голосом:

– Зачем?

Она взглянула на него, не сразу поняв, о чем он спрашивает.

– Зачем ты меня ищешь целый час?

Она снова закрыла глаза и запрокинула голову назад. Жилка на ее шее сильно билась. И вдруг она услышала, как отвечает ему:

– Я не могла без тебя.

И, почувствовав, что это наконец-то правда, она расплакалась.

В этот вечер он вернулся вместе с ней. Когда он взял ее в свои объятия, она вновь ощутила, каким бывает тело, какие бывают движения, какое бывает наслаждение. Она поцеловала его руку и так и уснула, уткнувшись губами в его ладонь. Он некоторое время не спал, потом осторожно накрыл одеялом плечи Жозе и повернулся на другой бок.

Глава 9

У себя в прихожей Бернар застал сменявших друг друга медсестер. Он понял, что несчастье уже произошло, и тут же ощутил полную свою беспомощность. Он оцепенел. От медсестер Бернар узнал, что у Николь позавчера случился выкидыш и что опасность уже позади, но доктор Мартен решил не оставлять ее без присмотра. Обе сиделки смотрели на него с явным осуждением и, конечно же, ждали каких-то объяснений. Но он молча отстранил их и вошел в спальню Николь.

Она лежала лицом к нему, в полутьме, горела только низкая фарфоровая лампа у изголовья, подаренная Николь ее матерью; Бернар так никогда и не решился сказать ей, насколько эта лампа безобразна. Николь была очень бледна; когда она увидела его, в лице ее ничего не дрогнуло. Николь была похожа на покорившееся животное, лицо выражало одновременно тупость и достоинство.

– Николь, – обратился к ней Бернар.

Он сел на кровать и взял ее за руку. Она спокойно смотрела на него, потом глаза ее вдруг наполнились слезами. Он осторожно обнял ее, и голова Николь упала к нему на плечо. «Что делать? – думал Бернар. – Что ей сказать? Ну и сволочь же я!» Он гладил ее по голове, пальцы его путались в длинных волосах. Машинально он принялся распутывать их. У нее еще был жар. «Надо же что-то сказать, – подумал Бернар, – я должен что-нибудь сказать ей».

– Бернар, – сказала она, – нашего ребенка…

И Николь, прижавшись к нему, зарыдала. Он чувствовал, как подрагивают ее плечи. Говорил: «Ну-ну», стараясь успокоить ее. И вдруг понял, что это – его жена, его достояние, что она живет только для него, думает только о нем и что она чуть было не умерла. Без сомнения, Николь – единственное, что у него есть на свете, а он едва не потерял ее. Чувство хозяина и жалость к себе и к ней одновременно с такой душераздирающей силой охватили его, что он отвернулся. «С криком рождаются, и это неспроста: все последующее – лишь смягчение этого крика». Какое-то странное ощущение сдавило ему гортань, и он в бессилии склонил голову на плечо Николь, которую давно не любил, будто вернулся сейчас к тому первому крику, при рождении. Все остальное казалось мелочами, вывертами, комедией. На минуту он даже забыл о Жозе, целиком погрузившись в свое отчаяние.

Позже он, как мог, утешал Николь. Был нежен, говорил ей о будущем, о своей книге, которой якобы был доволен, о детях, которые скоро родятся у них. Этого она хотела назвать Кристофом, призналась Николь, еще немного поплакав. Он одобрил имя, предложил еще «Анну», и она рассмеялась: мужчины, как известно, мечтают о дочерях. А он тем временем думал, как бы сегодня же вечером позвонить Жозе. И быстро нашел предлог для этого: у него кончились сигареты. Табачные лавки куда полезнее, чем это кажется на первый взгляд. Кассирша весело приветствовала его: «Наконец-то вернулись!», и он выпил за стойкой рюмку коньяка, прежде чем спросить жетончик для телефона. Он хотел сказать Жозе: «Вы нужны мне», что было бы правдой, но ровно ничего не меняло. Когда он говорил с ней о любви, она рассуждала о быстротечности чувств. «Через год или через два месяца ты разлюбишь меня». Жозе, единственная из всех его знакомых, всегда знала, что все проходит со временем. Остальные, подчиняясь естественным движениям души, стремились поверить в длительность своего чувства, поверить в то, что с одиночеством покончено навсегда, и Бернар был из них.

Он позвонил, но никто ему не ответил. Вспомнив ночь, когда он звонил и попал на того жуткого типа, Бернар радостно улыбнулся. Жозе, должно быть, спала, свернувшись калачиком, вытянув руку с распростертой ладонью; этот ее жест был единственным свидетельством того, что она в ком-то нуждалась.

* * *

Эдуар Малиграсс подавал липовый чай. Вот уже неделю, заботясь о своем здоровье, Беатрис пила липовый чай. Он поставил чашечку перед ней, другую – перед Жолио; тот рассмеялся и сказал, что это пакость. Тогда мужчины налили себе виски. Беатрис обозвала их алкоголиками, и Эдуар, совершенно счастливый, развалился в кресле. Они пришли из театра, куда за ней зашел Эдуар, и она пригласила Жолио выпить по стаканчику напоследок. Все трое сидели в тепле, за окном шел дождь, и Жолио был очень забавен.

Беатрис, однако, страшно злилась. Ей казалось недопустимым, чтобы Эдуар подавал чай и вел себя как хозяин дома. Это компрометировало ее. Она забывала, что Жолио был прекрасно осведомлен об их связи. Она забывала к тому же, что сама приучила Эдуара ко всему этому, с легкостью превратив его в своего пажа.

Она принялась рассуждать с Жолио о пьесе, упрямо не позволяя Эдуару участвовать в разговоре, несмотря на все попытки Жолио помешать ей в этом. В конце концов Жолио обратился прямо к Эдуару:

– Как дела в страховой конторе?

– Очень хорошо, – ответил Эдуар.

И покраснел. Он задолжал сто тысяч франков, то есть свое двухмесячное жалованье, директору и пятьдесят тысяч Жозе. Эдуар старался не думать об этом, но целый день мысль о деньгах не давала ему покоя.

– Вот что мне нужно было бы, – ничего не подозревая, заметил Жолио, – такая вот работа. Можно не волноваться, где взять деньги на постановку.

– Я плохо представляю себе вас в этой роли, – сказала Беатрис. – Ходить из дома в дом или вроде того… – Она оскорбительно засмеялась, поглядев на Эдуара.

Тот и не шелохнулся. Но с изумлением посмотрел на нее. Жолио заговорил снова:

– Вы ошибаетесь, я был бы прекрасным страховым агентом. И моя сила убеждения очень бы здесь пригодилась: «Мадам, у вас такой плохой вид, вы явно скоро умрете, застрахуйтесь же, чтобы ваш муж, имея небольшое состояние, мог снова жениться».

И сам рассмеялся. Но Эдуар мягко запротестовал:

– Знаете, это не совсем то, чем я занимаюсь. У меня есть контора… где довольно скучно, – добавил он извиняющимся тоном, поскольку «у меня есть контора» прозвучало несколько претенциозно. – Но на самом деле работа моя состоит в том, чтобы классифицировать…

– Андре, не выпьете ли еще виски? – прервала Эдуара Беатрис.

На минуту воцарилась тишина. Жолио сделал еще одно отчаянное усилие:

– Спасибо, нет. Я тут видел очень хороший фильм, который назывался «Страховка от смерти». Вы видели его?

Вопрос был обращен к Эдуару. Но Беатрис больше не владела собой. Она не могла дождаться, пока Эдуар наконец уйдет. Только он, судя по всему, собирался остаться, к этому его вполне располагало поведение Беатрис в последние три месяца. Он останется и будет спать в ее кровати, это-то и раздражало ее до смерти. Она попыталась отомстить.

– Эдуар, знаете ли, приехал из провинции.

– Я видел этот фильм в Кане, – сказал Эдуар.

– Ох, этот Кан – еще одно чудо света, – с насмешкой сказала Беатрис.

Эдуар поднялся, чувствуя легкое головокружение. Он был совершенно раздавлен, и Жолио решил, что Беатрис еще заплатит ему за это.

Уже встав с места, Эдуар застыл в нерешительности. Он не допускал и мысли, что Беатрис его больше не любит или что он ее раздражает; это было бы крушением его нынешней жизни, а такого он даже представить себе не мог. И все же он вежливо спросил ее:

– Я утомляю вас?

– Нет, что вы, – несколько испугавшись, сказала Беатрис.

Эдуар снова сел. Он рассчитывал на ночь, на то, что в тепле постели он ее обо всем расспросит. Ее запрокинутое лицо, такое красивое и трагическое в полумраке, ее беспомощное тело будут лучшим ему ответом. Он всегда страстно желал Беатрис, хотя она была довольно холодна. Ее холодность, неподвижность делали Эдуара еще более нежным, еще более страстным в ласках. Часами он лежал, опершись на локоть, – молодой человек, обожающий мертвую, – и смотрел, как она спит.

В эту ночь она была еще более далекой, чем всегда. Беатрис никогда не страдала от угрызений совести. В этом и был секрет ее обаяния. Эдуар спал очень плохо и начинал осознавать свою участь.

* * *

Не будучи уверенной в чувствах Жолио, Беатрис не решалась прогнать Эдуара. Никто не любил ее так самозабвенно, с такой преданностью, и она знала это. Тем не менее Беатрис резко сократила их встречи, и Эдуар почувствовал себя в Париже одиноким.

До сих пор в Париже для него было только два маршрута: от конторы до театра и от театра до дома Беатрис. Всякий знает, как страсть создает свою маленькую деревню в самом большом городе. Эдуар сразу же растерялся. Но маршрутов своих не изменил. Поскольку теперь в свою гримерную Беатрис его не допускала, он каждый вечер покупал себе билет. И рассеянно слушая, ждал, когда на сцене появится Беатрис. У нее была роль остроумной субретки. Она выходила во втором акте и говорила молодому человеку, пришедшему за своей любовницей раньше назначенного времени:

– Вы, мсье, еще поймете это. Вовремя – для женщины это чаще всего вовремя. После – иногда тоже вовремя. Но уж раньше времени – никогда.

Эдуар не мог понять почему, но эта малозначительная реплика надрывала ему душу. Он ждал ее, наизусть зная три предыдущие фразы, и закрывал глаза, когда Беатрис ее произносила. Она напоминала ему те счастливые времена, когда у нее не было всех этих деловых свиданий, этих мигреней, этих завтраков у матери. Он не осмеливался признаться себе: «Во времена, когда Беатрис любила меня». Сам того не сознавая, он всегда чувствовал, что любил-то он, а она была лишь объектом любви. Эдуар даже испытывал от этого какое-то горькое удовлетворение, которое облек в робкую формулу: «Она никогда не сможет сказать, что разлюбила меня».

Вскоре, несмотря на основательную экономию на завтраках, ему не стало хватать денег даже на откидные места. Встречи с Беатрис становились все более редкими. Эдуар не смел ничего сказать ей. Он боялся. И поскольку он не умел притворяться, свидания их превратились в серию немых мученических вопросов, которые изрядно портили настроение молодой женщине. А вообще-то Беатрис учила роль в новой пьесе и, можно сказать, лица Эдуара не видела. Впрочем, лица Жолио тоже. У нее была роль, настоящая роль, и зеркало стало ее лучшим другом. Оно не отражало теперь длинной фигуры и склоненного затылка юного шатена, а только страстную героиню драмы XIX века.

Эдуар, обманывая свою беду и заглушая неотступную тоску по Беатрис, стал много бродить по Парижу. Он вышагивал в день по десять-пятнадцать километров, являя взорам встречавшихся на его пути женщин свое похудевшее, отсутствующее, голодное лицо, из-за чего у него могло быть множество любовных приключений, если бы он замечал этих женщин. Но он ничего не видел вокруг. Ему необходимо было разобраться в происшедшем, понять, почему он оказался недостойным обладания Беатрис. Он не мог знать, что, напротив, в высшей степени был достоин ее, а этого тоже не прощают. Однажды вечером, вконец отчаявшийся и голодный – он не ел уже два дня, – Эдуар оказался у дверей дома Малиграссов. Он вошел. Дядюшка, лежа на диване, листал какой-то театральный журнал: это удивило Эдуара, обычно Ален читал только «Нувель ревю Франсез». Они недоуменно посмотрели друг на друга, оба были изрядно измотаны, и оба не догадывались, что причина их мучений одна и та же. В комнату вошла Фанни, поцеловала Эдуара, удивилась, что он так плохо выглядит. Сама она, напротив, помолодела и похорошела: решив не обращать внимания на недуг Алена, она принялась ходить по институтам красоты и задалась целью сделать еще более привлекательным для мужа свой очаровательный дом. Она прекрасно понимала, что действует всего лишь по рецептам женского журнала, но, поскольку вся эта история была свойства далеко не интеллектуального, Фанни без всяких колебаний поступала именно так. Когда первая волна ее гнева схлынула, она мечтала только о счастье или хотя бы покое для Алена.

– Эдуар, малыш, вы выглядите очень усталым. Это все ваша работа в страховой конторе? Надо за вами присмотреть.

– Я очень голоден, – признался Эдуар.

Фанни рассмеялась:

– Пойдемте со мной на кухню. Там остались ветчина и сыр.

Они были уже в дверях, когда услышали голос Алена, невыразительный и безликий до неузнаваемости:

– Эдуар, ты видел эту фотографию Беатрис в «Опера»?

Эдуар подскочил и заглянул через плечо дядюшки в журнал. На снимке была Беатрис в вечернем платье: «Юная Беатрис Б. репетирует главную роль в пьесе N в театре „Атена“». Фанни посмотрела на спины мужа и племянника и пошла на кухню. Глянув в маленькое зеркальце, она громко сказала:

– Я почему-то нервничаю. Странно все как-то…

– Я ухожу, – сказал Ален.

– Ты сегодня вернешься? – мягко спросила Фанни.

– Не знаю.

Он и не посмотрел в ее сторону, он вообще больше не смотрел на нее. Он проводил теперь почти все ночи напролет с девицей из бара «Мадлен» и спал у нее, обычно так до нее и не дотрагиваясь. Она рассказывала ему о своих клиентах, а он не перебивая слушал. У нее была комнатка поблизости от вокзала Сен-Лазар, окнами на фонарь, и свет этого фонаря причудливо расцвечивал потолок. Когда Алену случалось выпить лишнего, он сразу же засыпал. Ален не знал, что Жолио платил этой девице, и считал, что ее расположение к нему объясняется любовью, впрочем, она в конце концов действительно привязалась к этому нежному и так хорошо воспитанному человеку. Он запрещал себе думать о Фанни, хорошее настроение которой как-то успокаивало его.

– И давно вы ничего не ели?

Фанни с радостью наблюдала, как Эдуар заглатывает еду. Он посмотрел на нее и от нежности, которую прочел в ее взгляде, переполнился благодарностью. И вдруг как-то сломался. Эдуар был так одинок, так несчастен, а Фанни была так добра. Он залпом выпил стакан пива – в горле у него стоял ком.

– Два дня, – сказал он.

– У вас нет денег?

Он кивнул. Фанни возмутилась:

– Вы сошли с ума, Эдуар. Вы прекрасно знаете, что наш дом всегда открыт для вас. Приходите когда хотите, не дожидаясь голодных обмороков. Это же смешно.

– Да, – сказал Эдуар. – Я смешон. И не просто смешон, а еще хуже.

Пиво слегка опьянило его. Впервые он подумал, что хорошо бы освободиться от своей неудобной любви. В жизни ведь есть и кое-что другое, он понял это. Дружба, привязанность, а главное, понимание, вот этой, например, замечательной женщины, Фанни, на которой так умно и так счастливо женился его дядюшка. Они перешли в салон. Фанни взяла в руки вязанье – вот уже месяц, как она начала вязать. Для женщин в несчастье вязание – один из спасительных выходов. Эдуар сел у ее ног. Они зажгли камин. Им обоим стало полегче – и ей, и ему.

– Ну, расскажите мне, что у вас там не ладится, – через какое-то время сказала Фанни.

Она была уверена, что он заговорит о Беатрис, и ей в конце концов даже стало любопытно, что же она такое? Фанни всегда считала ее красивой, довольно живой и глуповатой. Может, Эдуар объяснит, в чем секрет ее обаяния? К тому же она была почти уверена, что Ален одержим некой идеей, а не самой Беатрис.

– Вы ведь знаете, что мы… ну, что Беатрис и я…

Эдуар смешался. Фанни заговорщически улыбнулась ему, и он покраснел, – душераздирающая жалость к самому себе пронзила его. Ведь всем он казался счастливым возлюбленным Беатрис. А он им больше не был. Эдуар прерывистым голосом начал свой рассказ. По мере того как он пытался объясниться и разобраться в причинах своего несчастья, оно становилось все более очевидным, и кончил он свой рассказ, положив голову на колени Фанни и сотрясаясь в рыданиях, освобождавших от мучений. Фанни гладила его по голове и взволнованным голосом говорила: «Маленький мой». Она была даже огорчена, когда он поднял голову, потому что ей очень нравилось гладить его мягкие волосы.

– Прошу прощения, – со стыдом сказал Эдуар. – Я так одинок, и так давно одинок…

– Я знаю, что это такое, – сказала Фанни не подумав.

– А Ален… – начал Эдуар.

Но остановился, вдруг вспомнив, как странно вел себя Ален и как внезапно он исчез. Фанни казалось, что Эдуар в курсе дела. Она принялась рассказывать ему о безумии мужа и опомнилась, только когда увидела, что Эдуар оцепенел, пораженный услышанным. Оцепенение, впрочем, было довольно оскорбительным. Он окаменел от мысли, что его дядя мог любить и страстно желать Беатрис. Поняв свою неловкость, он подумал о том, как опечалил Фанни, и схватил ее за руку. Эдуар сидел в шезлонге у ее колен; он был совершенно измучен тоской. Он потянулся к ней, положил голову ей на плечо, и Фанни отложила вязанье.

Эдуар задремал. Фанни погасила свет, чтобы ему легче было уснуть. Она не двигалась, едва дышала, равномерное дыхание молодого человека щекотало ей шею. Она была немного взволнована, но старалась не думать об этом.

Через час Эдуар проснулся. Было темно, голова его лежала на плече у женщины. Первым его жестом был жест мужчины. Фанни прижалась к нему. Один жест повлек за собой другой. На рассвете Эдуар открыл глаза. Он был в незнакомой постели; на уровне своих глаз он увидел старческую руку, унизанную кольцами. Он закрыл глаза, потом встал и тут же ушел. Фанни сделала вид, что спит.

Наутро Жозе позвонила Бернару. Она сказала ему, что ей нужно поговорить с ним, и он тут же все понял. Впрочем, он всегда это понимал и удивился собственному спокойствию. Она была нужна ему, он любил ее, а она его не любила. Эти три предложения были последними звеньями в цепи его мучений и слабостей, и ему теперь долго придется освобождаться от них. Три дня в Пуатье – единственный подарок этого года, когда он, благодаря тому, что был счастлив, почувствовал себя мужчиной. Несчастье не учит ничему, а все отверженные – уроды.

Дождь лил как из ведра; все говорили, что весна эта не похожа на весну. Бернар шел на последнее свидание с Жозе; подойдя, он увидел, что она уже ждет его. Все происходило так, словно он и раньше всегда представлял себе эту сцену.

Они сидели на скамейке, без конца шел дождь, оба чувствовали смертельную усталость. Она говорила ему, что не любит его, он отвечал, что это не имеет значения, и убогость слов наполняла их глаза слезами. Это было на одной из лавочек на площади Согласия, среди вечного и нескончаемого потока автомобилей. И огни города там такие жестокие, какими бывают воспоминания детства. Они держались за руки, Бернар склонялся к лицу Жозе, залитому дождем, а его лицо было залито страданием. И поцелуи, которыми они обменивались, были поцелуями страстных любовников, потому что жизнь не удалась у обоих, и им это было безразлично. Нельзя сказать, что они не любили друг друга. И промокшая сигарета Бернара, которую он тщетно пытался закурить, была метафорой из жизни. Потому что никогда не суметь им быть счастливыми, и они уже знали это. И оба смутно понимали, что и это им все равно. Ну совсем все равно.

Неделю спустя после вечера, проведенного у Фанни, Эдуар получил ультимативное требование заплатить портному. Последние франки он истратил на цветы для Фанни, над которыми она плакала, чего он, разумеется, не узнал. У Эдуара был только один спасительный выход, но он к нему уже прибегал: обратиться к Жозе. Утром в субботу он зашел к ней. Ее не было дома, зато он застал Жака, который был по уши погружен в свои медицинские книги. Он сказал Эдуару, что Жозе придет к обеду, и вернулся к своим занятиям.

Эдуар ходил взад-вперед по гостиной в отчаянии от того, что нужно ждать. Решимость его улетучивалась с каждой минутой. Он уже придумывал какой-нибудь предлог для оправдания своего визита, но тут Жак пришел к нему, рассеянно поглядел на него и сел напротив, предложив ему «Голуаз». Молчание становилось невыносимым.

– Что-то у вас вид невеселый, – сказал наконец Жак.

Эдуар покачал головой. Жак смотрел на него с симпатией.

– Меня это, конечно же, не касается. Но я, пожалуй что, вряд ли когда видел такого растерянного человека.

Еще немного, и он бы восхищенно присвистнул. Эдуар улыбнулся ему. Жак был ему симпатичен. И совсем не похож ни на театральных юношей, ни на Жолио, и Эдуар снова почувствовал себя молодым человеком.

– Женщины, – лаконично ответил он.

– Бедняга, – сказал Жак.

Была долгая пауза, каждый вспоминал свое. Жак кашлянул:

– Жозе?

Эдуар отрицательно покачал головой. Ему вдруг захотелось произвести впечатление на собеседника:

– Нет. Актриса.

– Не знаю, что это такое.

И добавил:

– Должно быть, еще того не легче.

– О да, – сказал Эдуар.

– Пойду спрошу, нельзя ли выпить по стаканчику.

Жак поднялся и, проходя мимо Эдуара, дружески, даже, пожалуй, слишком сильно хлопнул его по плечу и вскоре вернулся с бутылкой бордо. Когда возвратилась Жозе, оба были чем-то очень довольны, говорили друг другу «ты» и болтали о женщинах.

– Здравствуйте, Эдуар. Вы что-то плохо выглядите.

Ей нравился Эдуар. Он всегда был трогательно безоружен.

– Как поживает Беатрис?

Жак сделал ей большие глаза, и Эдуар заметил это. Они все посмотрели друг на друга, а Жозе рассмеялась.

– Я так понимаю, что дела ваши не очень хороши. Почему бы вам с нами не пообедать?

После обеда они вместе гуляли по лесу, разговаривая о Беатрис. Эдуар и Жозе шли под руку по аллеям, а Жак то и дело забирался в кусты, бросался шишками, изображал лесовика. И время от времени, подходя к ним, заявлял, что эта Беатрис заслуживает хорошей шлепки, и все тут. Жозе смеялась, а Эдуар понемногу приходил в себя. В конце концов он признался, что ему нужны деньги, и Жозе сказала, что вот уж по этому поводу он может не беспокоиться.

– Чего мне, кажется, больше всего не хватает, – сказал, краснея, Эдуар, – так это друзей.

Как раз в этот момент подошел Жак и сказал, что если это касается и его, то тут, во всяком случае, дело решенное. Жозе высказалась еще более горячо. С этих пор вечера они проводили вместе. Были очень расположены друг к другу, молоды и довольно счастливы.

И тем не менее, хотя Жозе и Жак каждый день подбадривали Эдуара, они же вгоняли его в отчаяние. Исходя из того, что он рассказал им о своих взаимоотношениях с Беатрис в последнее время, они сделали вывод, что для него все потеряно. Тогда как сам Эдуар вовсе не был в этом уверен. Он виделся иногда с Беатрис между репетициями, и она в зависимости от своего настроения то говорила ему «моя лапочка», а то и вовсе не смотрела на него и выглядела очень утомленной и рассеянной. Эдуар решил выяснить отношения, хотя выражение это казалось ему каким-то фальшивым.

Он нашел Беатрис в кафе напротив театра. Она была еще красивее, чем всегда, потому что устала, а ему так нравилась ее бледность, ее трагическая и благородная маска. Этот день у нее был «рассеянный», Эдуар, конечно, предпочел бы «нежный», тогда у него был бы хоть какой-то шанс услышать, что она ответит: «Ну конечно, я люблю тебя». И все-таки он решился наконец объясниться с ней:

– Работа над пьесой идет хорошо?

– Мне придется репетировать все лето.

Беатрис торопилась уйти. Жолио должен был быть на сегодняшней репетиции. Она до сих пор так и не знала, любит ли он ее, испытывает ли к ней влечение, или она для него просто актриса.

– Мне надо кое-что сказать вам, – произнес Эдуар.

Он склонил голову. Она увидела его макушку, его тонкие волосы, которые так любила гладить. Но теперь он был ей совершенно безразличен.

– Я люблю вас, – не глядя на нее, сказал он. – А вы, похоже, не любите меня или хуже того…

Как ему хотелось, чтобы Беатрис перебила его именно на этом месте, ведь он все еще надеялся… Возможно ли, чтобы эти ночи, эти вздохи, этот смех?.. Но Беатрис молчала. Она смотрела поверх его головы.

– Ответьте мне, – выговорил он наконец.

Ее молчание было невыносимо. Хоть бы она что-нибудь сказала! Эдуар страдал и машинально ломал под столиком пальцы. А Беатрис словно только что очнулась. И подумала: «Какая скука!»

– Эдуар, миленький, вы должны кое-что знать. Я действительно больше не люблю вас и все же очень люблю. Вы очень нравились мне.

Она всегда вкладывала особый смысл в слово «очень», когда речь шла о чувствах. Эдуар поднял голову.

– Я не верю вам, – грустно сказал он.

Они посмотрели друг другу в глаза. Такое с ними случалось не часто. Ей хотелось крикнуть ему: «Нет, я вас никогда не любила. Ну и что с того? Почему я должна была любить вас? Почему вообще надо кого-то любить? Вы что думаете, мне больше делать нечего?» Она представила себе театральные подмостки, ярко освещенные юпитерами или совсем темные, и ее захлестнула волна счастья.

– Ладно, можете мне не верить, – снова заговорила она. – Но я всегда буду для вас другом, что бы ни случилось. Вы – очаровательное создание, Эдуар.

Он перебил ее, тихо сказав:

– А та ночь…

– Что это значит: «та ночь»? Вы…

Беатрис замолчала. Эдуара уже не было, он ушел. Как сумасшедший бродил он по улицам, повторял: «Беатрис, Беатрис», и ему хотелось биться головой о стены. Он ненавидел ее и любил одновременно, а воспоминание об их первой ночи сбивало его с ног. Он очень долго гулял и наконец добрался до дома Жозе. Она усадила его, дала большой стакан виски и ни о чем не расспрашивала. Эдуар свалился и уснул мертвецким сном. Когда он проснулся, пришел Жак. Все вместе они пошли в кафе, все трое вернулись очень пьяные к Жозе, и его уложили в комнате для гостей. Там он и прожил до лета. Он все еще любил Беатрис и так же, как дядюшка, в газетах прежде всего читал театральную страницу.

Лето камнем упало на Париж. Все жили своими тайными страстями или привычками, и жестокое июньское солнце разбудило в каждом обезумевшего ночного зверя. Надо было уехать, найти хоть какое-то продолжение жизни или хотя бы оправдание минувшей зиме. Все обрели свободу, одиночество, которое несет с собой приближение каникул, каждый задавал себе вопрос, с кем и как его переживать. И только у Беатрис, занятой репетициями, не было этой проблемы, на что она, впрочем, очень жаловалась. Что до Алена Малиграсса, то он страшно много пил, Беатрис теперь была лишь предлогом. Он завел привычку повторять: «Да, у меня работа, которая мне нравится, очаровательная жена, приятная жизнь. Ну и что?» На это «ну и что?» ответить не мог никто. Жолио только заметил, что ему поздновато знакомиться с этой фразеологией. Но запить, конечно, было никогда не поздно.

Вот так и получилось, что Ален Малиграсс пребывал в смятении чувств и нашел способ избавления, скорее свойственный совсем молодым людям: пьянство и девочки. В этом – беда больших и ранних страстей, как и страсти к литературе; кончается тем, что вы отдаетесь самым мелким из них, но более живучим и куда более опасным, потому что они запоздали. Ален Малиграсс предавался своим страстям с ощущением полного комфорта, будто наконец обрел покой. Его жизнь превратилась в череду бурных ночей – подружка Жаклин была настолько мила, что даже устраивала ему сцены ревности, приводившие его в восторг, – и дней полной прострации. «Я – как бодлеровский странник, – говорил он ошеломленному Бернару, – смотрю на облака, на восхитительные облака».

Бернар мог бы его понять, если б он полюбил эту девушку, но не мог понять, что можно было полюбить эту жизнь. К тому же он испытывал что-то вроде зависти к Алену. Он тоже хотел бы запить, забыть Жозе. Но прекрасно понимал, что не хочет такого бегства от жизни. Однажды под вечер он по делу зашел к Фанни и был поражен тем, как она похудела, как зажалась, словно броню на себя нацепила. Естественно, они заговорили об Алене, его алкоголизм уже не был ни для кого секретом. Бернару пришлось взять на себя его часть работы в издательстве – пока всеобщее замешательство было настолько сильным, что это положение дел еще не вызвало никаких последствий.

– Что я могу сделать? – спросил Бернар.

– Да ничего, – спокойно ответила Фанни. – Было в нем что-то, чего я не знала да, без сомнения, чего он и сам не знал. Я думаю, что когда два человека живут вместе двадцать лет, настолько не зная друг друга…

Ее лицо так грустно передернулось, что это потрясло Бернара. Он взял ее за руку и удивился и той живости, с которой она ее отдернула, и тому, как она вдруг покраснела.

– Ален переживает кризис, – сказал он. – Это не так опасно…

– Все началось с Беатрис. Из-за нее он понял, что жизнь его пуста… Да, да, я знаю, – сказала она устало, – я верная подруга.

Бернар вспомнил пламенные рассказы Алена о его новой жизни, припомнил подробности, значительность, с которой он говорил о жалких сценах в баре «Мадлен». Бернар поцеловал руку Фанни и откланялся. На лестнице он встретил Эдуара, пришедшего навестить Фанни.

Они никогда не говорили о той ночи. Она просто бесстрастным голосом поблагодарила его за цветы, которые он прислал ей наутро. Теперь он только сидел у ее ног, и они вместе смотрели в окно, смотрели, как садится в Париже яркое июньское солнце. Говорили о том о сем, о деревне, говорили рассеянно и нежно, и все это вызывало у Фанни незнакомое ей ощущение конца света.

Эдуар, сидя у нее в ногах, умиротворенно переживал боль – становившуюся все менее отчетливой – и смущение, настолько сильное, что оно приводило его к Фанни два раза на неделе, словно он всякий раз должен был убедиться, что не причинил ей зла. И потому с облегчением и какой-то радостью он шел затем к Жозе. Там был Жак, безумно тревожившийся по поводу своих летних экзаменов, и Жозе, склонившаяся над картами Швеции, потому что в конце июня они втроем должны были отправиться туда.

* * *

В намеченный день они уехали. Малиграссы, в свой черед, были приглашены на месяц в деревню, к друзьям. Ален все свои дни провел, открывая бутылку за бутылкой. И только Бернар все лето остался работать над своим романом в Париже, отправив Николь отдыхать к родителям. Беатрис прервала репетиции и поехала к матери на Средиземное море, где успела разбить несколько сердец. Париж вибрировал от гулко звучащих и неустанных шагов Бернара. Вот на этой скамейке он в последний раз поцеловал Жозе; вот из этого бара он звонил ей в ту ужасную ночь, когда она была не одна; вот здесь он остановился, переполненный счастьем в тот вечер, когда они вернулись и ему казалось, что у него наконец-то что-то есть… В его кабинете на ярком солнце была видна пыль, он много читал, и странным образом в том наваждении, в котором он теперь жил, у него бывали минуты огромного покоя. Со своей скорбью, с воспоминаниями об этой скорби он шел к светящимся золотом мостам. И в сверкающем, солнечном Париже часто возникал дождливый Пуатье. В сентябре все вернулись; он встретил Жозе, она сидела за рулем автомобиля и остановилась у тротуара, чтобы поговорить с ним. Он оперся локтем о дверцу, смотрел на ее тонкое загоревшее лицо под шапкой густых черных волос и думал о том, что никогда больше не придет в себя.

Да, путешествие прошло хорошо, в Швеции очень красиво. Эдуар опрокинул их в канаву, но это ничего, потому что Жак… Она осеклась. Он не смог сдержаться:

– Я покажусь вам грубым. Но на мой взгляд, эти радости спокойного счастья не очень вам к лицу.

Она ничего не ответила, только грустно улыбнулась.

– Простите. Не мне, наверное, говорить вам о счастье, спокойном ли, неспокойном. Но я не забыл, что вам я обязан тем единственным, которое у меня было в этом году…

Она накрыла его руку своей ладонью. Их руки были совершенно одинаковой формы, только рука Бернара была больше. Оба заметили это, но ни он, ни она ничего не сказали. Она уехала, а он вернулся домой. Николь была счастлива, потому что он был милым и спокойным – из-за того, что на душе у него была печаль. Так оно всегда и бывает.

* * *

– Беатрис, теперь вы.

Беатрис вышла из темноты на освещенный участок сцены, вытянула вперед руку. «Неудивительно, что она так пуста, – вдруг подумал Жолио. – Все это пространство, всю эту тишину она должна заполнять каждый день, нельзя с нее спрашивать…»

– Смотрите-ка… она прекрасно справляется.

Журналист, стоящий рядом с ним, не мог оторвать глаз от Беатрис. Шли последние репетиции, и Жолио уже знал: Беатрис будет открытием года и, больше того, может быть, великой актрисой.

– Расскажите мне что-нибудь о ней.

– Она сама вам все расскажет, мой милый. Я – всего лишь директор этого театра.

Журналист улыбнулся. Весь Париж был убежден, что у них роман. Жолио повсюду бывал с ней. Но из-за своего пристрастия ко всему романтическому он ждал генеральной репетиции, чтобы «легализовать» их отношения, к большому разочарованию Беатрис, считавшей более разумным иметь любовника. Если бы он не скомпрометировал ее, она вообще была бы смертельно на него сердита.

– Как вы познакомились с ней?

– Она сама вам это расскажет. Она хорошо рассказывает.

Беатрис действительно прекрасно умела обращаться с представителями прессы. Она отвечала на вопросы дружелюбно и вместе с тем столь снисходительно, что производила впечатление настоящей «театральной дамы». По счастью, она еще не была известна, не снималась в кино и не была замешана ни в одном скандале.

Улыбаясь, она шла к ним. Жолио представил их друг другу.

– Я вас оставлю; Беатрис, жду вас в баре.

Он удалился, Беатрис проводила его долгим взглядом, который призван был открыть журналисту то, в чем он и так был уверен, и наконец обернулась к нему.

Через полчаса она подошла к Жолио, тот пил джин с тоником. Беатрис, в восторге от такого разумного выбора, всплеснула руками и заказала себе то же самое. Она пила джин через соломинку, время от времени поднимая свои темные глаза на Жолио.

Жолио почувствовал прилив нежности. Как мила она со своим притворством, со своими мелкими, но бешеными амбициями! Как забавна ее жажда успеха в этом огромном цирке нашего бытия! Он ощущал себя человеком, мыслящим глобально.

– Какая суетность, дорогая Беатрис, все наши усилия в последнее время…

Жолио начал длинный монолог. Он обожал это; минут десять что-нибудь объяснял ей, она внимательно слушала, затем резюмировала все сказанное в одной короткой, разумной и банальной фразе, чтобы показать ему, что она все правильно поняла. «В конце концов, если она способна это резюмировать, значит, у всего сказанного есть резюме». И, как всякий раз, когда он напарывался на собственную посредственность, он странным образом испытывал бурную радость.

– Да, это совершенно верно, – сказала наконец Беатрис. – Мы мало что из себя представляем. К счастью, мы частенько не осознаем этого. Иначе вообще ничего бы не сделали.

– Именно, – ликовал Жолио. – Вы – само совершенство, Беатрис.

Он поцеловал ей руку. Она приняла решение объясниться с ним. Либо он ее хочет, либо он педераст! Третий вариант для мужчин у Беатрис не предусматривался.

– Андре, знаете ли вы, что на ваш счет ходят сомнительные слухи? Я говорю это вам как друг.

– Сомнительные слухи насчет чего?

– Насчет, – она понизила голос, – насчет ваших нравов.

Жолио расхохотался.

– И вы им верите? Беатрис, дорогая, как же мне разубедить вас?

Он издевался над ней, и она мгновенно поняла это. Они уставились друг на друга, и он поднял руку, словно хотел предупредить взрыв эмоций.

– Вы очень красивы и очень желанны. И я надеюсь, что в скором будущем вы позволите мне высказать это не так кратко.

Она королевским жестом протянула ему руку над столом, и он приложил к ней свои смеющиеся губы. Нет, в самом деле, он обожал свою профессию.

Глава 10

И вот наконец настал вечер генеральной репетиции. Беатрис, стоя у себя в гримерной, смотрела в зеркало на убранную в парчу незнакомку; смотрела в растерянности. Именно эта незнакомка должна была решить ее судьбу. До Беатрис уже долетал глухой шум зрительного зала, но она словно оледенела. Ждала страха перед выходом на сцену, а его все не было. А ведь хороших актеров он непременно посещает, Беатрис это знала. Но она могла только смотреть на себя в зеркало и, не шевелясь, машинально повторять первую фразу своей роли:

«Опять он! Разве не довольно того, что я уже удостоилась его милостей?..»

С ней по-прежнему ничего не происходило. Только руки стали немного влажными, и все казалось ей какой-то абсурдной нелепостью. Она боролась, так долго ждала этой минуты. Она должна преуспеть; Беатрис взяла себя в руки, поправила прядь волос на лбу.

– Вы обворожительны!

Улыбающийся Жолио в смокинге только что открыл дверь. Он подошел к Беатрис.

– Какая досада, что нас призывает долг. Я бы с удовольствием пошел с вами куда-нибудь танцевать.

Долг!.. В открытую дверь ворвался шум, и Беатрис вдруг поняла: «они» ждали ее. Сейчас все их взгляды устремятся на нее, взгляды всех этих кровожадных, назойливых и болтливых людей. Ей стало страшно, она сжала руку Жолио. Хоть он и соучастник, сейчас он оставит ее одну. На секунду Беатрис возненавидела его.

– Пора спускаться, – сказал он.

Он так выстроил первую сцену, что при поднятии занавеса она должна была стоять к публике спиной, опершись о пианино, и повернуться только на второй реплике партнерши. Он хорошо знал, зачем ему нужна была эта мизансцена: сам он будет стоять за кулисами и увидит выражение лица Беатрис, когда за ее спиной поднимут занавес. Ее лицо волновало его больше, чем судьба спектакля. Что будет делать это животное – Беатрис? Жолио поставил ее возле пианино и занял свое место.

Раздались три удара. Беатрис услышала шуршание занавеса. Она смотрела на нарочно оставленную складку на салфетке, лежавшей на пианино. Теперь «они» видели ее. Она протянула руку и расправила складку. А потом кто-то, а не она сама, как ей показалось, обернулся:

– Опять он! Разве не довольно того, что я уже удостоилась его милостей?

С этим было покончено. Беатрис пошла через сцену. Она забыла, что актер, устремившийся ей навстречу, – ее заклятый враг, потому что его роль была такой же важной, как и ее; она забыла, что он педераст. Она будет любить его, ей надо нравиться ему, для нее он – сама любовь. Беатрис даже не видела темной массы, дышавшей справа от нее, она наконец-то жила.

Жолио видел инцидент с салфеткой. На секунду у него мелькнуло предчувствие, что Беатрис когда-нибудь заставит его страдать. Потом, в конце первого акта, когда загремели аплодисменты, она подошла к нему, целая и невредимая, во всеоружии, и он улыбнулся.

Это был триумф. Жозе была в восторге, она всегда относилась к Беатрис с веселой симпатией. Она вопросительно поглядела на Эдуара, сидевшего справа от нее. Он, казалось, был не очень взволнован.

– Вообще-то я больше люблю кино, – сказал Жак, – но это совсем неплохо.

Жозе улыбнулась ему; он взял ее за руку, и она, хоть и ненавидела какие бы то ни было проявления чувств на публике, руки не отняла. Они не виделись две недели, потому что ей пришлось съездить к родителям в Марокко. Встретились только сегодня – после занятий он зашел за ней к друзьям. Было очень тепло, Жозе сидела возле раскрытой балконной двери; она издали увидела, как Жак, бросив пальто у входа, устремился в гостиную. Она даже не пошевелилась, только почувствовала, что не может не улыбаться, губы ее сами раздвигались в улыбке; заметив ее, он тоже остановился с такой же, почти мучительной, улыбкой. Потом он приблизился к ней, но не успел он сделать и трех шагов, оставшихся между ними, как она поняла, что любит его. Большого, чуть глуповатого, неистового. Когда он торопливо обнял ее – там ведь были посторонние, – она провела рукой по его рыжим волосам, думая только об одном: «Я люблю его, он любит меня, это невероятно». И только тогда очень осторожно начала дышать.

– Ален, кажется, вот-вот уснет, – сказал Эдуар.

Малиграсс, три месяца не видевший Беатрис, дрожа, пришел в театр посмотреть на нее и теперь сидел и впрямь окаменевший. Эта красивая незнакомка, которая так талантливо что-то делала на сцене, не имела теперь к нему никакого отношения. Он пытался придумать какой-нибудь повод, чтобы подойти к ней в баре после того, как опустится занавес. К тому же его мучила жажда. Бернар был так мил, что в первом антракте повел его выпить виски, но во втором Ален не решился покинуть свое место. Фанни и виду бы не подала, что ей это неприятно, но он знал, о чем она будет думать; впрочем, свет в зале уже снова погас. Он тяжело вздохнул.

Это было великолепно. Беатрис знала, что это было великолепно. Ей уже многие это сказали. Но такая уверенность ничего не давала ей сейчас. Быть может, завтра она проснется с этими словами на губах, в полной уверенности, что наконец-то она – Беатрис Б. – открытие театрального года. Но сегодня вечером… Она бросила взгляд на Жолио, отвозившего ее домой. Он вел машину медленно, словно размышляя о чем-то.

– Что вы думаете об успехе?

Она не ответила. Успех – это любопытствующие глаза, смотревшие на нее со всех сторон во время ужина после генеральной репетиции, изумленные фразы, произнесенные хорошо знакомыми ей людьми, бесконечные вопросы. Это была ее победа, в чем-то она победила, и теперь ей было немного странно, что она так рассеянно воспринимает доказательства своего триумфа.

Они подъехали к ее дому.

– Я могу подняться?

Жолио открыл ей дверцу автомобиля. Она погибала от усталости, но не осмелилась отказать ему. Все это, конечно, было вполне логично, но она никак не могла осмыслить связи между своими устремлениями, волей, не дававшей ей роздыха с самой ранней юности, и сегодняшним вечером, увенчавшим ее славой.

Со своей кровати она смотрела на Жолио, ходившего без пиджака взад и вперед по комнате. Он говорил о достоинствах пьесы. Это было вполне похоже на него: увлечься сюжетом пьесы, после того как он выбрал, поставил и слушал ее три долгих месяца на репетициях.

– Я ужасно хочу пить, – сказал он наконец.

Она показала ему на кухню. Смотрела, как он идет туда, немного узкий в плечах, слишком, пожалуй, и неуместно оживленный. На секунду ее мысленному взору предстал высокий, гибкий Эдуар, и она пожалела о нем. Ей хотелось бы, чтобы здесь оказался он или кто угодно другой, но молодой, чтобы она могла вместе с ним восторгаться этим вечером или, наоборот, смеяться над ним, как над невероятным фарсом. Кто угодно, лишь бы он был готов отдать жизнь за все это. Но здесь был только Жолио со своими ироническими комментариями. И ей предстояло провести с ним ночь. Глаза ее наполнились слезами, она вдруг почувствовала себя слабой и очень молодой. Слезы брызнули из ее глаз, она повторяла себе, что все было великолепно. Жолио вернулся в комнату. К счастью, Беатрис умела плакать, не становясь безобразной.

Среди ночи она проснулась. И тут же вспомнила о генеральной репетиции. Но она больше не думала о своем успехе. Она думала о тех трех минутах, когда поднялся занавес, когда она обернулась и пережила что-то очень существенное, сделав всего лишь одно простое движение. Отныне эти три минуты Беатрис будет переживать каждый вечер. И она уже смутно догадывалась, что они будут единственными минутами правды во всей ее жизни, что это – ее удел. И она спокойно заснула снова.

Глава 11

В следующий понедельник у Малиграссов был обычный званый вечер, первый с весны. Бернар и Николь, скромная, но торжествующая Беатрис, Эдуар, Жак, Жозе и все прочие явились, как всегда. Вечер получился довольно веселый. Ален Малиграсс слегка пошатывался, но никто не обращал на это внимания.

В какой-то момент Бернар оказался возле Жозе, они стояли, опершись о стену, и смотрели на всех остальных.

Поскольку он задал ей вопрос, она подбородком указала ему на севшего за пианино и начавшего играть молодого музыканта, которому покровительствовала Фанни.

– Я знаю эту музыку, – прошептала Жозе, – она очень хороша.

– Это та же самая, прошлогодняя. Помните, мы были вон там, и он играл тот же самый отрывок. У него, должно быть, ничего другого и нет за душой. У нас, впрочем, тоже.

Жозе не ответила.

Она смотрела на Жака, стоявшего в другом конце гостиной.

Бернар проследил за ее взглядом.

– Когда-нибудь вы разлюбите его, – нежно сказал он, – когда-нибудь и я, несомненно, разлюблю вас. И мы станем опять одинокими, и все опять будет как прежде. Только к прошлому прибавится еще один год…

– Я знаю, – сказала Жозе.

И в темноте взяла его за руку и, не глядя на него, сжала ее.

– Жозе, – сказал он, – это невозможно. Что мы все наделали?.. Что произошло? Что все это значит?

– О делах подобных не размышляй, – нежно сказала она, – не то сойдешь с ума.

1957 г.

notes

Примечания

1

Излюбленное место встречи литераторов.

Table of Contents

Франсуаза Саган Через месяц, через год

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Примечания

1