Annotation

Замечательная книга известного шведского путешественника Бенгта Даниельссона — он любил море так же безрассудно и страстно, как некоторые мужчины любят желанных женщин. Но, к сожалению, это была любовь без ответа, так как большая часть его многочисленных плаваний кончалась катастрофой. Пожалуй, уже раз десять его спасали от преждевременной, но, казалось, верной смерти в волнах океана.

- Вступление. Человек, который делал все, что ему взбредет в голову

- Глава первая. Необычный путь на Таити

- Глава вторая. Одни в утлой посудине

- Глава третья. Начинаем сначала

- Глава четвертая. Все в порядке

- Глава пятая. По колено в воде

- Глава шестая. Вышли из равновесия

- Глава седьмая. Новый плот - новая надежда

- Глава восьмая. К Самоа

- Глава девятая. Ракаханга

- Словарь морской терминологии

- notes

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

- 6

- 7

- 8

Бенгт Даниельсон. Большой риск. Путешествие на "Таити-Нуи"

Bengt Danielsson, Det stora vagspelet Tahiti Nui — expeditionen, Stockholm, 1959

Вступление. Человек, который делал все, что ему взбредет в голову

Это было ранним утром в конце октября 1956 года. Большинство пассажиров тихоокеанского французского парохода "Таити", водоизмещением 10 тысяч тонн, еще не проснулось. А я уже был на ногах и спешил подняться на палубу, - мне хотелось на рассвете полюбоваться самым красивым островом в мире, островом Таити.

Я возвращался туда уже в пятый раз. Было еще совсем темно, и прошло немало времени, пока мне с большим трудом удалось различить пикообразный силуэт острова. "Неужели мы у долгожданных берегов?" - подумал я. И действительно, через четверть часа, в бледном свете зари, показался ближайший к Таити остров Муреа. Чуть восточнее, в 13 милях от него, отчетливо вырисовывался на фоне быстро светлевшего неба зубчатый конус кратера Таити, высотой более 2 тысяч метров. Рельеф выветрившихся гор, издали серых и безжизненных, словно лунный ландшафт, по мере того как мы приближались к острову, становился все мягче, а сами горы, освещенные солнцем, поднимавшимся на горизонте, все зеленее и красочнее.

Я был зачарован этой картиной. Она оставалась такой же, какой запечатлелась в моем сердце два года назад. Я невольно окинул взглядом весь горизонт - от исторического залива Матаваи на востоке до голого мыса Оутумаро на западе, с которого, по древнему таитянскому преданию, души умерших погружались в море, стремясь возвратиться на Гаваики, свою легендарную родину - рай полинезийцев. Прошло уже более ста лет с тех пор, как население острова было обращено в другую веру и усердно посещало церковь, но мне приходилось встречать здесь глубоких стариков, все еще веривших в это предание.

"Интересно, жив ли кто-нибудь из них?"- подумал я, направляясь в свою каюту, чтобы собрать вещи.

Приблизительно через час я вместе с женой возвратился на свой наблюдательный пункт на верхней палубе. В это время мы уже были у самого прохода в коралловом рифе, как раз напротив маленькой столицы острова Папеэте, неказистые домики которой почти совсем скрывались за пальмами, растущими по всему берегу. Повсюду виднелись хорошо известные мне береговые знаки, вызывавшие приятные воспоминания.

Лоцман ловко провел нас через узкий пролив, и теперь можно было различить названия стоявших у причалов белых шхун для перевозки копры. А это что за странная посудина? От неожиданности я замер. Почти напротив американского консульства, на том же самом месте, где девять лет назад нашел убежище наш несравненный "Кон-Тики", стояло такое же судно. На миг мне показалось, что время остановилось и я снова вижу наш бальсовый плот. Но вежливое bonjour [1] начальника порта, поднявшегося на борт, вернуло меня к действительности. Присмотревшись, я увидел, что этот плот во многом отличается от нашего: он был из бамбука и с двумя двойными мачтами. Сгорая от любопытства, я спросил начальника порта, откуда взялся этот плот. Он испытующе посмотрел на меня и лукаво ответил:

- Ниоткуда. Он построен здесь. Ты смеешься или в самом деле ничего не слышал о новой экспедиции Эрика де Бишоп? На этом страшилище под названием "Таити-Нуи" он вместе с четырьмя другими сумасшедшими собирается в начале ноября отправиться в Чили. У нас на Таити вот уже несколько месяцев только об этом и толкуют.

Пароход уже подходил к причалу, и наш разговор был прерван шумной толпой встречающих. Они обнимали меня и мою жену и по таитянскому обычаю нанизывали на нас множество венков и гирлянд из живых цветов, от которых мы начали задыхаться. Толпа друзей ожидала нас и на самой пристани. Закончив все формальности с документами в таможне, мы сели в ожидавшее нас такси. Мы буквально утопали в венках, и все-таки, когда я проезжал мимо пристани, мне удалось, хотя и мельком, увидеть желтый бамбуковый плот.

Этого было вполне достаточно, чтобы дать волю фантазии.

- Странно, как ты сразу не догадался, что это плот твоего лучшего друга Эрика, - усмехнулась Мария-Тереза, моя жена. Мы ехали в это время через пальмовые рощи, начинавшиеся сразу за чертой города.

Она была права. Конечно, я должен был сообразить, что на Таити мог выдумать нечто подобное только такой неисправимый искатель приключений, каким был Эрик де Бишоп, живое воплощение знаменитой серии художника ОA [2]. "Человек, который делает все, что ему взбредет в голову". Я сказал "искатель приключений" потому, что это самое подходящее определение для Эрика. Надеюсь, оно не вызовет неправильных представлений, будто он плохо воспитан, или беден, или вышел из простых людей. Эрик был настоящим аристократом и по своему внешнему виду, и по манерам, и по происхождению; несмотря на фламандскую фамилию, он был сыном французского чиновника. Сам он ни когда не называл себя бароном, хотя и унаследовал этот титул, но всякий раз, когда мне приходилось слышать, как некоторые величали его бароном, я невольно вспоминал другую знаменитость - барона Мюнхгаузена. У Эрика бывали самые невероятные приключения, только в противоположность Мюнхгаузену все они случались в действительности. И, что, конечно, менее важно, все значительные приключения Эрика происходили на море. Он любил море так же безрассудно и страстно, как некоторые мужчины любят желанных женщин. Но, к сожалению, это была любовь без ответа, так как большая часть его многочисленных плаваний кончалась катастрофой. Пожалуй, уже раз десять его спасали от преждевременной, но, казалось, верной смерти в волнах океана.

Такая необыкновенная страсть к морю была замечена родителями Эрика еще в годы его юности. Естественно, что они встревожились и сделали попытку вмешаться в судьбу сына, отправив его учиться на гидрографа. Они были уверены, что большинство способных гидрографов кончает свою карьеру начальниками канцелярий в гидрографическом управлении. Как Эрик и опасался, это была типичная чиновничья служба, поэтому, когда началась первая мировая война, он, не раздумывая, предложил свои услуги флоту и принял командование тральщиком. А через несколько дней тральщик был потоплен в Ла-Манше немецкой подводной лодкой. Плавать 24-летний капитан не умел и был спасен в самую последнюю минуту французским патрульным судном. Дальнейшая служба на флоте показалась Эрику настолько однообразной и бедной событиями, что он решил перейти в только что зарождавшуюся тогда авиацию. Но это не значило, что он расстался с морем. Наоборот, да простят мне неуместную шутку, его контакт с морем стал более тесным; однажды, когда Эрик находился в разведывательном полете над Средиземным морем, испортился мотор, и самолет с 800-метровой высоты упал в море. Летчику. другого разведывательного гидроплана удалось спуститься и до прихода спасательной лодки удержать на волнах потерявшего сознание Эрика. До самого конца войны он пролежал в госпитале.

Затем Эрик влюбился, женился, завел торговое дело и прожил несколько лет без всяких приключений. Но постепенно тоска по морю одолела его, и он, купив себе трехмачтовое судно, занялся перевозкой лесоматериалов из Северной Африки во Францию. Однажды во время шторма груз на судне сместился, и, прежде чем экипаж успел зарифить паруса, оно перевернулось и утонуло. Эрик и немногие члены его экипажа были подобраны каким-то кораблем, к счастью оказавшимся в этот момент неподалеку от места катастрофы. В итоге Эрик лишился своего любимого трехмачтового судна и одновременно с этим крушением потерпел крушение в супружеской жизни: из-за своего неуемного стремления быть свободным ему вообще нельзя было жениться. Ничуть не унывая, вскоре, в один прекрасный день он купил на последние гроши билет на пароход и в самом радужном настроении уехал в Китай. Его манили, как он сам признавался в своих воспоминаниях, тайны Тихого океана, он искал "что-то такое, что могло бы заполнить его жизнь и сделать ее более достойной". Конечно, это были весьма туманные искания, скорее свойственные юноше, чем мужчине, которому было под сорок.

Свою жизнь в Китае Эрик начал с того, что поступил в полицейский корпус французской концессии в Шанхае. Таким образом он получил возможность скопить достаточную сумму для осуществления своих новых планов. Через несколько лет, а именно в конце 1932 года, Эрик решил совершить плавание по Южным морям и изучить морские течения. Вполне подходящий предмет изучения для гидрографа. По его чертежам была построена джонка, водоизмещением в 40 тонн, которую он назвал "Фоу-По". Спутником Эрика оказался его сослуживец из полицейского корпуса по имени Татибо. Он был моложе Эрика на 10 лет, и Эрик называл его просто Тати. Но не успели Эрик и Тати покинуть Шанхай и выйти в море, как с севера налетел сильный циклон и подхватил джонку. Плавание закончилось через пять дней у скалистых северных берегов Тайваня. Толпа местных жителей поспешила к месту аварии и спасла полумертвых неудачников.

Придя в себя, потерпевшие отправились на следующий день к месту крушения и с ужасом обнаружили, что их благородные спасители растащили все остатки разбитого судна, вплоть до последней дощечки.

Другой на месте Эрика после такой катастрофы раз навсегда отказался бы от дальнейших путешествий, но Эрик обладал двумя качествами: настойчивостью (если не сказать бычьим упрямством) и обаянием. Эти качества очень часто ему помогали, как прежде, так и теперь. Через несколько месяцев он возвратился в Китай и уговорил благоволившего к нему французского консула подарить ему необходимые строительные материалы. Из них он построил вместе с Тати и несколькими китайскими плотниками новую джонку, назвав ее "Фоу-По II", Новая 12-тонная джонка по сравнению с прежней была более удобной для экипажа из двух человек, вернее для капитана и одного члена экипажа: Эрик всегда был капитаном. Для пополнения своей порядком оскудевшей кассы Эрик решил накупить старинных китайских вещей и перепродать их в зарубежных портах, - по его мнению это была блестящая идея. Он полагал, что на этом можно хорошо заработать.

"Фоу-По II" превзошла все ожидания Эрика и Тати. Благополучно достигнув Минданао, самой южной точки Филиппинских островов, чему не в малой степени помог почти полный штиль, мореплаватели вышли в Тихий океан, чтобы начать исследования большого встречного течения, которое, судя по морской карте, пересекает на этой широте весь Тихий океан с запада на восток в направлении, прямо противоположном пассатам. Этнографы того времени утверждали, что полинезийцы плыли на своих каноэ этим удобным морским путем от берегов своей родины, находившейся где-то в Азии, к далеким островам Южных морей. Это было очень важное утверждение. Однако ни один этнограф или океанограф серьезно не занялся исследованием встречного экваториального течения, называемого основной морской рекой. То немногое, что было известно о нем, основывалось преимущественно на случайных наблюдениях.

Эрик решил пройти по этому течению до островов Галапагос, что составляло примерно 9 тысяч морских миль - около трети всей окружности земного шара.

Ему важно было установить не только направление и силу течения, но и его ширину; поэтому, вместо того чтобы лечь курсом на запад, прямо на далекие острова Галапагос, Эрик пошел зигзагами. Продвижение вперед было, естественно, не особенно быстрым. За месяц "Фоу-По II" прошла всего лишь 600 морских миль. При такой скорости понадобилось бы более года, чтобы проделать весь путь, но это ничуть не уменьшило энтузиазма Эрика. Зато Тати становился все мрачнее и все чаще выказывал недовольство. Эрик не обращал внимания на нытье своего экипажа и спокойно продолжал идти зигзагами. Он все больше и больше убеждался в том, что полинезийцы во время своих переселений не могли здесь плыть, так как экваториальное течение было слишком слабым, а встречный ветер слишком сильным. Именно в этот период Эрик проявил самый большой интерес к навигационному искусству и этнологии полинезийцев. Эрик был неумолим, когда речь шла о каком-либо открытии или доказательстве какой-то теории, и он наверняка равнодушно отнесся бы к жалобам Тати, если бы не выяснилось одно обстоятельство: на судне оказалась масса "безбилетников" - целая колония корабельных червей-шашней, забравшихся в доски ниже ватерлинии. Волей-неволей Эрику пришлось приостановить свои исследования, и он, развернувшись на 180°, направился к берегам тогдашней Голландской Ост-Индии, где можно было произвести ремонт корпуса и обшить его медными листами.

Он зашел на верфь в Амбоине на острове Серам. Местные искусные мастера быстро и хорошо выполнили необходимые работы. Непредвиденные расходы настолько опустошили кассу Эрика, что он решил зайти в Сидней и продать там кое-какие китайские антикварные вещи. Но вместо наикратчайшего пути через Торресов пролив Эрик избрал иной, более разумный, хотя на первый взгляд и долгий, - он задумал обогнуть с запада всю Австралию. В нормальных условиях хорошие попутные ветры способствовали бы быстрому и легкому плаванию. Но, к сожалению, все оказалось не так, как указывалось на картах и в лоциях. Задул не попутный ветер, а встречный, разыгрался сильный шторм, и джонка неудачников превратилась в разбитое корыто; Наконец им удалось ценой нечеловеческих усилий еле живыми выбраться на северо-западное побережье Австралии, возле поселка Брум, где жили искатели жемчуга.

Путешественникам все же пришлось пробираться через Торресов пролив, изобилующий опасными банками и подводными рифами. Они во что бы то ни стало хотели попасть в Сидней. К сожалению, на "Фоу-По II" двигателя не было, как и на большинстве судов, рисковавших заходить в эти воды. Поэтому, несмотря на искусство Эрика и острое зрение Тати, джонка неоднократно садилась на мель, больше того, в заливе Папуа, почти у самого выхода в открытое море, она потеряла мачту. Лишенную снастей джонку течение вынесло в устье реки возле южного берега Новой Гвинеи, где она увязла в иле среди вывороченных деревьев, сломанных сучьев и разного хлама. Не успели они хорошенько осмотреться, как из мангровых зарослей выбежала толпа людей, вооруженных острыми копьями, и свирепо уставилась на них. У каждого воина нос был прикрыт щепой. Зрелище было не из приятных. Оба путешественника подумали, что эти люди приведут своего кока и принесут большой котел, но вскоре они привели двух прилично одетых миссионеров и принесли длинную веревку. Отважные друзья по несчастью прожили некоторое время среди обращенных и необращенных новогвинейцев и в начале 1935 года снова отправились в путешествие. Эрик решил, что антикварные вещи можно было бы не продавать до прихода в Калифорнию, и поэтому он, не обращая внимания на протесты Тати, снова взял курс на экватор, чтобы продолжить интересные исследования. Все шло пока благополучно, только на Соломоновых островах Эрик, ослабевший и измученный малярией, свалился в воду. Наверное, он утонул бы, если бы его не спас верный Тати. После двухмесячного зигзагообразного плавания Тати порядком устал от исследований встречного экваториального течения и тут решительно потребовал высадить его на берег. Эрик понял, что придется пойти на уступку, не дожидаясь, пока его непривычный к морской жизни экипаж поднимет бунт.

Ближайшей землей были Маршалловы острова, один из них - Бикини - впоследствии стал всемирно известен, но Эрик не горел особым желанием к ним приближаться. После первой мировой войны Маршалловы острова, как и другие острова Микронезии, стали подмандатной территорией Японии, а японцы, как известно, всегда обращались бесцеремонно с иноземными посетителями. Но Тати так стремился выбраться на берег, что на него не действовали никакие увещевания. Неохотно, с предчувствием недоброго подошел Эрик к ближайшему атоллу Джалуит. Его опасения оправдались. Японский комендант сразу же учинил им перекрестный допрос и заявил, что будет допрашивать до тех пор, пока не добьется от них признания, что они американские шпионы. Через две недели терпение коменданта лопнуло, и он, не добившись от Эрика и Тати желаемого признания и даже не извинившись, отправил их на джонку, грубо приказав побыстрей и подальше убираться от Маршалловых островов. Повинуясь его приказу, они быстро подняли столько парусов, сколько мог выдержать такелаж джонки, и ушли.

Эрик окончательно убедился, что Тати больше не интересуется морскими течениями, и заявил о своем намерении высадить его на Гавайских островах; он даже не подумал о том, что это значило дать крюк ни много ни мало, как в 4 тысячи морских миль.

Через несколько дней мореплаватели почувствовали отвратительный запах гнили, доносившийся из помещения, где хранились съестные припасы. Они открыли дверь и сразу догадались, в чем дело. Пока их допрашивали, сыщики коменданта произвели на судне обыск. В поисках компрометирующих документов и адских машин они вскрыли все банки с консервами и заботливо опаянные ящики с провиантом. Эрик и Тати выбросили за борт испорченные продукты, и у них остался всего лишь один пакет сухарей. К счастью, цистерна с водой оказалась нетронутой и почти полной.

В течение трех недель путешественники питались сухарями, водой и супом, приправленным смазочным маслом. Вначале они попробовали ловить рыбу, но их старания оказались безуспешными, так как у них не было подходящей наживки. Тогда они решили не тратить свои иссякающие силы попусту, а постараться быстрее достигнуть далекой цели. Но ни течения, ни ветры им не благоприятствовали, и жизнь на джонке превратилась в бесконечный кошмар. На четвертой неделе путешествия Эрик и Тати настолько ослабели, что не могли управлять судном и пустили его по воле волн. К концу пятой недели, словно в тумане, им показалась земля - высокий, голый, скалистый берег. Путешественники хотели было приподняться, но это оказалось им не по силам, и они потеряли сознание. Когда же они пришли в себя, перед ними открылось невообразимое зрелище - вокруг них толпились страшные, отвратительные уроды. Они подумали, что это галлюцинация, но один из спасителей объяснил им, что произошло. Джонку прибило к северному побережью острова Молокаи (группа Гавайских островов), где находилась колония прокаженных Калаупапа. Узнав о том, что "Фоу-По II" разбилась о прибрежные скалы и все их записи, вахтенные журналы и другие вещи погибли, мореплаватели сильно огорчились.

За время вынужденного и довольно длительного пребывания в больнице Эрик прочитал уйму книг по этнографии. В одной из них он увидел рисунок полинезийского спаренного каноэ, и у него возникла новая идея: продолжать исследование морских течений на такой посудине. Если в доисторические времена местные жители пользовались спаренными каноэ для своих дальних путешествий, значит эти суда должны быть мореходными, кроме того, таким образом можно изучить полинезийский способ мореплавания. Выйдя из больницы, Эрик сразу же стал готовиться к новому путешествию. Он твердо решил, что впредь будет ходить в плавания только в одиночку. Но как быть с беднягой Тати, который отнюдь не собирался провести остаток своей жизни на Гавайских островах? Можно было вернуться домой на пароходе, но это стоило очень дорого, а кроме того, Тати давно отдал Эрику свои последние деньги. Эрик великодушно предложил Тати доставить его во Францию, будто речь шла о прогулке в шхерах, а не о рискованном плавании,- им предстояло покрыть расстояние, равное половине окружности земного шара.

Однако Тати, уже вполне усвоивший философию Эрика, безропотно согласился, радуясь, что наконец-то их пути разойдутся. Неразлучные друзья, не теряя времени, принялись за постройку третьего судна.

Через год судно было построено, и в начале марта 1937 года Эрик и Тати весело распростились с Гавайскими островами и множеством новых друзей, упорно предлагавших дать их скромному одиннадцатиметровому спаренному каноэ название "Два гроба". Хозяева же решили назвать его "Каимилоа", так называлось знаменитое каноэ, о котором рассказывается в одной гавайской легенде. Очень скоро выяснилось, что "Каимилоа" не только устойчивое и легко управляемое, но и быстроходное судно. Радуясь, что у него такая замечательная посудина, и горя нетерпением поскорее выполнить данное Тати обещание, Эрик поднял все паруса и совершил большой переход с необыкновенной для подобного судна скоростью. Первые 2 300 миль от Гавайских островов до острова Уиллис были пройдены без остановки за месяц с небольшим. Оттуда Эрик, не колеблясь, взял курс на Торресов пролив и прошел через него с такой уверенностью, будто помнил каждый риф еще с того времени, как плыл на "Фоу-По II". Остальная часть пути до Бали была пройдена легко и быстро - судно шло гораздо быстрее, чем прежние. В Индийском океане дела шли не хуже. Подгоняемая необыкновенно сильными северо-восточными пассатами, "Каимилоа" летела словно гоночная моторка. На 59-й день они прибыли в Кейптаун. Средняя скорость судна в сутки была не менее 100 миль, что можно считать потрясающим успехом, если учесть дальность расстояния. Следует заметить, что Эрик и Тати прошли бы этот путь еще быстрее, если бы в районе южнее мыса Доброй Надежды не попали в шторм; тогда вышло из строя рулевое управление, и их угнало к северной границе полярных льдов. Следующий этап от Кейптауна до Танжера они прошли за 100 дней. Затем они миновали Азорские острова и Португалию, даже не выходя на берег, и достигли конечного пункта - Канны. Тати не помнил себя от радости, когда наконец оказался дома; твердо решив никогда больше не совершать таких путешествий, он поспешно распрощался с капитаном и исчез, как только "Каимилоа" подошла к берегу. Эрик же, по-прежнему плененный тайнами Тихого океана, не хотел оставаться во Франции дольше, чем это было необходимо. "Каимилоа" несомненно была прекрасным судном, но Эрик считал, что его не мешало бы усовершенствовать. Улучшений понадобилось значительно больше, чем он предполагал, и поэтому после перестройки получилось совершенно новое каноэ с двойной оснасткой. На этот раз оно было названо двойным именем "Каимилоа-Вакея". В 1939 году перед началом войны, как раз в тот момент, когда Эрик уже собирался покинуть Францию, совершенно неожиданно появилась решительная американка с красивым полинезийским именем Папалеаиаина, с которой Эрик познакомился еще в Гонолулу. И вместо задуманного плавания в одиночку он быстро и весело принял решение совершить свадебное путешествие в Южные моря.

"Каимилоа-Вакея" оказалась быстроходнее и устойчивее своего предшественника. А Эрик превосходно владел искусством кораблевождения. Но неделю спустя после начала путешествия где-то у Канарских островов с ним произошло несчастье. Такие несчастья с необыкновенной регулярностью повторялись в течение всей жизни Эрика. Однажды темной ночью он, непонятно как, очутился под испанским пароходом. Красивое, милое каноэ было разрезано пополам и через несколько минут утонуло. Только благодаря тому, что Папалеаиаина умела плавать, Эрику, который так и не научился этому искусству, удалось продержаться на поверхности до появления спасательной шлюпки, спущенной с парохода. Молодожены были спасены.

Вслед за этим было еще одно приключение в полной событиями жизни Эрика. Ему не хотелось жить в оккупированной Франции, и он стремился во что бы то ни стало вернуться в Южные моря. Папалеаиаина, напротив, хотела остаться на суше. С удивительной изобретательностью Эрик разрешил эту, казалось совершенно неразрешимую, проблему. Он получил должность французского консула на Гавайских островах, как только Соединенные Штаты установили дипломатические отношения с правительством Виши. Если теперь, спустя много лет рассматривать его действия, они покажутся оппортунистическими и сомнительными. Однако, чтобы иметь правильное представление об этом эпизоде в его жизни, необходимо знать, что Эрик по старой семейной традиции был роялистом и родители его долгое время были соседями и друзьями маршала Петэна. Поэтому приход Петэна к власти рассматривался Эриком как правильный шаг, ведущий к восстановлению королевской власти, и благодаря личным дружественным узам со старым маршалом он слепо верил в него больше, чем в других соотечественников, которые - и этого не следует забывать - за небольшим исключением в то время считали Петэна спасителем Франции.

В Гонолулу Эрик пользовался уважением и популярностью. Но вскоре правительство Виши окончательно потеряло престиж. Положение консула постепенно стало осложняться. В конце концов власти упрятали Эрика в тюрьму, заподозрив в нем японского шпиона. На этот раз последствия оказались менее катастрофичными, чем десять лет назад, когда у японского коменданта на острове Джалуит зародилось такое же подозрение. Кончилась война, исчезла и шпиономания, поэтому освободили из заключения и Эрика. Он тут же начал подыскивать подходящее судно, твердо решив, независимо от того, согласится Папалеаиаина или нет, отправиться в задуманное плавание по Южным моряк, которое не по его вине оказалось отложенным на такой долгий срок.

Не найдя полинезийского спаренного каноэ, он, наконец, остановил свой выбор на китайской джонке "Ченьхэ", водоизмещением в 150 тонн. Когда-то это была роскошная увеселительная яхта, но во время войны американцы переоборудовали ее под плавучий офицерский салон в Пирл-Харборе. Хозяин судна, которому оно было только что возвращено, стремился использовать его с наибольшей выгодой. Наивный и легкомысленный в денежных делах, Эрик немедленно вошел с ним в компанию по закупке копры и торговле продовольствием, тканями и другими товарами во французской Полинезии. Видимо, он был искренне убежден, что ему удастся совмещать коммерцию с научной деятельностью. Компаньон Эрика, заинтересованный только в финансовой стороне дела, предусмотрительно решил не покидать берега. А когда Эрик возвратился из первого плавания в Гонолулу, довольный замечательными морскими течениями и знакомством с местными жителями, выяснилось, что дело, по непонятным причинам, оказалось убыточным. Крайне удивленный, Эрик собрался было снова отправиться в путь с тем, чтобы возместить убытки. Но у его компаньона были другие намерения. Из предосторожности он успел уже рассчитать экипаж и начал поговаривать о банкротстве и тяжбе с Эриком. Эрик почувствовал, что его недавно обретенная свобода находится под угрозой. Тогда он вместе с одним любителем приключений пробрался однажды темной ночью на "Ченьхэ" и, взяв курс на Таити, навсегда исчез из жизни своей жены и своего компаньона. Обычно экипаж этой большой джонки состоял по меньшей мере из восьми человек. На этот раз на нем отлично справлялись два пирата, и менее чем за три недели без каких-либо происшествий они прошли 2400 миль. Эта смелая авантюра вызвала огромную сенсацию в Гонолулу. За такой, мягко выражаясь, отчаянный поступок Эрик заслужил порицание в самых крепких выражениях, и не только со стороны своего бедняги-компаньона. В данном случае, как и во многих других подобных, Эрика можно было оправдать, пожалуй, только тем, что он, к сожалению, опоздал родиться на несколько веков. Ему следовало бы жить в XV или XVI веке, когда всякий, кому надоело сидеть дома, мог стать морским разбойником или конкистадором.

Я познакомился с Эриком как раз вскоре после этой смелой выходки. Несмотря на свой возраст - ему только что исполнилось 60 лет, - он выглядел таким живым и по-мальчишески веселым, что я сразу был им очарован. Мы расстались словно самые лучшие друзья, хотя наши взгляды почти во всем расходились. Последующие два года я провел на островах архипелага Туамоту, где Эрик время от времени появлялся на своей смешной джонке; случалось, что иногда он задерживался на день, на два только для того, чтобы убедить меня в правильности своих революционных этнографических теорий. У меня сложилось впечатление, что торговля копрой и другими товарами шла туго у новых компаньонов. Вскоре компания обанкротилась, и "Чень-хэ" пришлось продать.

Эту неудачу Эрик воспринял весьма хладнокровно, чтобы не сказать просто равнодушно, и тут же со свойственной его характеру приспособляемостью устроился землемером на архипелаг Тубуаи, состоящий из шести труднодоступных и изолированных скалистых островов, расположенных в 300 милях от Таити. В течение нескольких лет об Эрике было известно только то, что он пишет толстую научную книгу и пользуется необыкновенной популярностью среди местных земледельцев, благодаря своей изобретательности при разрешении спорных вопросов между ними. Я был убежден, как и все, что возраст взял наконец свое и Эрик ушел на покой. На самом деле оказалось, что он уединился на некоторое время на острове Тубуаи только для того, чтобы подготовиться к очередному и самому большому в его жизни морскому путешествию.

Естественно, что я просто сгорал от нетерпения узнать подробнее о новых планах Эрика, когда увидел его плот. Я бросил свои многочисленные чемоданы и саквояжи и на следующее утро возвратился в Папеэте. Мне не пришлось долго стоять на набережной и звать Эрика. Он сразу же появился в дверях каюты, скорее похожей на хижину и занимавшей большую часть палубы бамбукового плота. За те два года, что мы не виделись, Эрик заметно поседел. Вид у него был озабоченный и усталый. Но как только он заметил меня, лицо его просветлело, он перекинул сходни, и я перешел на борт плота. Внутри вместительной каюты я увидел красивую полинезийку, которую Эрик представил так: "Моя вахине с Руруту". С необыкновенной тактичностью, характерной для ее расы, она, улыбаясь, села в уголок, дав нам возможность поговорить наедине.

Как бы предупреждая мои расспросы, Эрик сразу же заговорил с некоторой горечью:

- Подражание вашему путешествию на "Кон-Тики" давно уже стало спортом, поэтому я ничуть не удивляюсь, когда вижу, как все покачивают головами и спрашивают, кому нужна такая экспедиция. Но могу тебя заверить, что у меня такие же серьезные намерения и такая же научная цель, как и у Тура Хейердала, когда он десять лет назад решил отправиться в путешествие на своем плоту. Разница лишь в том, что я хочу доказать прямо противоположную теорию. Но, может быть, не стоит об этом говорить? Ты ведь только смеешься над моими теориями и тоже считаешь меня сумасшедшим.

Я постарался объяснить ему, что не могу быть ни сторонником, ни защитником его теорий, не познакомившись с ними, и снисходительно отношусь ко всякому сумасбродству. Эрик успокоился, достал карту Тихого океана и продолжал:

Мою экспедицию будут сравнивать с вашим путешествием на "Кон-Тики", поэтому я охотно принимаю теорию Тура Хейердала за исходную. Я вполне согласен с ним, что в Южной Америке и на Полинезийских островах существуют одинаковые нравы и обычаи и тот же растительный мир. Но мы по-разному объясняем это сходство. Тур Хейердал утверждает, что первыми поселенцами Полинезии были светлокожие люди из Перу, которые полторы тысячи лет назад переплыли через Тихий океан на бальсовых плотах и поселились на островах Южных морей. Я же, после двадцатилетних исследований и долгих размышлений, пришел к такому выводу: сходство объясняется тем, что в доисторические времена викинги из Полинезии, совершая свои далекие путешествия в Южную Америку и обратно, оказали влияние на индейские племена и, в свою очередь, сами подверглись их влиянию. Таким образом, здесь, на мой взгляд, первостепенное значение имеет не переселение из района в район, а культурный обмен между народами, который существовал раньше и теперь существует; да вот, например, американцы одеваются по парижской моде, а французские музыканты подражают американскому джазу.

- Но ведь это совсем не новая теория, - безжалостно возразил я. - Не меньше дюжины этнографов утверждали в своих книгах и статьях, что полинезийцы, совершая смелые дальние плавания вдоль и поперек Южных морей, не раз достигали берегов Южной Америки. Мой земляк Эрланд Норденшельд опубликовал, например, еще в 1931 году небольшой доклад, который...

- Я очень xoрошо знаком с тем, что написали Норденшельд, Фредерици, Диксон, Риве, Букк, Хорнел, Эмори и им подобные, - воинственно перебил меня Эрик. - Но никто из них ничего не понимает в мореплавании. Они передвигают народы по карте туда и сюда, словно шахматные фигурки, совершенно не считаясь с действительностью. Большинство из них полагает, например, что полинезийцы плыли прямо с Таити или Мангарева в Южную Америку на своих спаренных каноэ несколько тысяч морских миль, навстречу сильным восточным пассатам, дующим круглый год. Новое и ценное в моей теории заключается в том, что я показываю не только маршрут полинезийцев, но и на каких судах они плавали к берегам Южной Америки и обратно. Посмотри-ка на карту. Откуда бы полинезийцы ни начинали свои плавания в Америку, можешь быть уверен, они спускались примерно до 40° южной широты, в район сильных западных ветров. Почти у Южной Америки их подхватывало течение Гумбольдта и несло до Перу, откуда, естественно, легко было возвратиться в Полинезию, пользуясь восточными пассатами и течениями, как это было доказано вашим путешествием на "Кон-Тики", Все, кому бы я ни объяснял эту простую теорию, уверяют, что любой, полинезийский экипаж, пустившись на такую авантюру, неминуемо погиб бы из-за сильных холодов и штормов, свирепствующих в районе 40° южной широты. Значит, надо прежде всего доказать, что этот южный путь является единственно возможным, и я готов проделать его. Из всех этнографов, интересующихся мореходством полинезийцев, только Тур Хейердал решился на подобную попытку, и поэтому я его уважаю больше всех других моих противников.

Я с глубокомысленным видом кивнул головой и задал вопрос, уже давно вертевшийся у меня на языке:

- Но скажи, Эрик, почему ты собираешься отправиться в путешествие на бамбуковом плоту, а не на спаренном каноэ? Насколько я знаю, единственными судами, на которых плавали в былые времена полинезийцы, были каноэ с балансиром и спаренные каноэ.

- Ты отчасти прав. Ни один европеец никогда не видел настоящего морского парусного плота

полинезийцев, построенного из бамбука, - ответил Эрик. - Но не надо торопиться с выводом, что в Полинезии никогда не было таких судов. Они несомненно исчезли еще до того, как были открыты острова, и по той простой причине, что полинезийцы перестали совершать дальние плавания. Однако повсюду можно видеть парусные плоты, пусть претерпевшие большие изменения. И на некоторых островах по сей день живут старики, которые могут описать эти древние суда.

Должно быть, на моем лице выразилось сомнение, так как Эрик повысил голос и убежденно добавил:

- Надо полагать, что в очень далекие времена на всем Тихом океане плавали на парусных плотах. Если это не так, то чем же объяснить, что по обе стороны Тихого океана по-прежнему пользуются плотами одного и того же типа - в Перу на востоке, на Тайване и в Индокитае на западе?

- Поэтому-то ты и оснастил свой плот и перуанским выдвижным килем и китайским такелажем, всем сразу, - выпалил я.

Эрик с серьезным видом кивнул головой. Я не вполне себе представлял, как можно было построить доисторический плот, никогда не видев его. Но моя главная задача показать, каким человеком был Эрик де Бишоп и какую цель он преследовал, совершая путешествие на плоту. Поэтому я не буду подробно останавливаться на этом споре, который продолжался несколько часов. Наш разговор был прерван сильным стуком в дверь каюты. С разрешения Эрика вошел новый посетитель. Это был коренастый, крепкого телосложения мужчина лет тридцати, с прямым и смелым взглядом. Он сразу же произвел на меня приятное впечатление. Эрик представил его. Это был Алэн Брэн, один из его четырех спутников. Он спросил, как и где разместить только что привезенные съестные припасы. Эрик несколько раздраженно ответил, что Алэн достаточно опытный моряк, чтобы разрешить этот вопрос самостоятельно, и с жаром продолжал оспаривать мое замечание относительно его теории. В дверь снова постучали. На этот раз вошел коллекционер автографов. Он забыл свою ручку и книгу, но все же попросил Эрика дать автограф. Почти одновременно появились остальные три члена экипажа. Они пришли посоветоваться с капитаном по какому-то важному делу. Я быстро попрощался с Эриком и с его вахине, которая по-прежнему любезно улыбалась мне, и отправился укладывать свои вещи.

Через две недели после нашей беседы состоялось отплытие. Это был настоящий народный праздник. Подобное зрелище можно было увидеть на Таити во время ежегодных состязаний на каноэ по случаю национального дня Франции 14 июля. Все европейские обитатели Таити и тысячи островитян, во главе с губернатором и католическим епископом, торжественно прошествовали к пристани. Многие прибыли на парусных каноэ и, медленно подгребая веслами, нетерпеливо кружили вокруг обвешанного венками плота. Всюду стоял гомон, раздавался смех, звучали песни. Вдруг послышалась барабанная дробь. Шум стих, и все начали смотреть в ту сторону, откуда она доносилась. Через секунду из прибрежных зарослей показалась толпа таитянок-танцовщиц "хула-хула" в юбках из лыка. Ритмично покачиваясь, они приближались к Эрику и его спутникам. Затем они станцевали зажигательный "упаупа", спели сочиненную по случаю отплытия плота прощальную песню, сняли с себя венки из белых цветов, "тиары", и надели их на шеи путешественников. Это были типичные таитянские проводы, какие местное население устраивало в древние времена выдающимся вождям, отправлявшимся в дальние и неведомые края.

Явно взволнованные Эрик и его товарищи сошли на борт "Таити-Нуи" и забрались на крышу каюты. Ожидавший их буксир потянул плот в море. Я провожал взглядом эти два столь отличавшиеся друг от друга судна, пока они не скрылись за Оутумаро, мысом Прощания душ. Пятеро мужчин - маленький, сухой человек в белой рубашке и коротких штанах и четверо богатырей в набедренных повязках - до последней минуты стояли на крыше и весело махали оставшимся на берегу.

Два года спустя почти такая же толпа снова собралась на пристани в Папеэте, встречая возвращавшихся путешественников. Но на этот раз не было ни шуток, ни смеха, ни песен, девушки-танцовщицы, одетые в белые праздничные платья, стояли вместе со всеми.

За несколько дней до возвращения путешественников жителям Таити стало известно, что путешествие на плоту закончилось трагически: Эрик де Бишоп погиб.

Французская канонерка, высланная за оставшимися в живых, с приспущенным флагом медленно подходила к пристани. Офицеры и матросы выстроились в почетном карауле; под громкие рыдания женщин и мужчин матросы подняли из трюма судна простой деревянный гроб и установили его на прицеп военного автомобиля. Только через некоторое время после того, как автомобиль уехал, появились остальные участники путешествия. Товарищи Эрика медленно шли по сходням. Они были сдержанны, молчаливы и, казалось, все еще находились под влиянием пережитого. Их короткие ответы тонули в гуле толпы. Из того немногого, что я услышал, было не трудно понять, что все тяготы экспедиции легли на плечи Алэна Брэна. Опасное путешествие наверняка окончилось бы еще более трагично, если бы он не сдержал слово, данное Эрику, и не сопровождал его и на обратном пути от Чили до Полинезии.

Несколько дней спустя по счастливой случайности Алэн оказался моим соседом в Паэа, местечке на западном побережье Таити. И мы часто встречались. Вначале Алэну было, видимо, тяжело говорить о неприятных и вызывающих горькие воспоминания переживаниях. Но однажды вечером лед тронулся. Неторопливо, будто исповедуясь передо мной, он обстоятельно рассказал все, что произошло за эти два долгих года, начиная с того радостного дня, когда в ноябре 1958 года они отправились в путешествие с острова Таити, до печального возвращения в сентябре 1958 года.

Вот этот рассказ, просмотренный Алэном до того, как я получил разрешение на издание его в форме книги. Алэн был последним и самым близким другом Эрика де Бишоп, его достойным преемником по руководству экспедицией, и поэтому я позволю себе начать рассказ с него, то есть с тех странных обстоятельств, которые привели Алэна к первой встрече с Эриком.

Итак, слово предоставляется Алэну.

Глава первая. Необычный путь на Таити

В том, что за свою небольшую жизнь я в общей сложности больше года провел на различных плотах, которые имели свойство тонуть или разваливаться под ногами, главным образом виноват мой брат Мишель. Сейчас я живу на берегу сияющей лагуны, в прохладном домике из пальмовых листьев. Вспоминаю прошлое, беспечно развалившись в удобном кресле, и совсем не в обиде на брата. Наоборот, я благодарен ему. Без его вмешательства в мою жизнь и без его заразительного примера я, наверное, никогда не попал бы на Таити и никогда не познакомился бы с таким замечательным человеком, полным творческого вдохновения, каким был Эрик де Бишоп.

Первый раз Мишель сыграл в моей жизни решающую роль после окончания второй мировой войны, когда мне исполнилось шестнадцать лет. Справедливости ради я должен тут же заметить, что тогда его влияние на меня было ненамеренным и неосознанным. В войну я остался сиротой и жил то в различных детских колониях в Алжире, то был приемышем у чужих людей. Как только восстановилась связь между Северной Африкой и Францией, я отправился в Марсель разыскивать своих братьев и сестер, о которых несколько лет ничего не знал.

Кроме Мишеля, который был старше меня на год и уже служил моряком, я постепенно нашел всех: одни были в детском доме, другие воспитывались как приемыши. Прибыв во Францию, я решил было стать пекарем, чтобы после голода и лишений, перенесенных в годы войны, вволю наесться хлеба и пирожных.Но все булочники, к которым я приходил наниматься, казалось, угадывали мои намерения, смеялись надо мной и отказывались принять меня на работу. Поэтому я последовал примеру брата и поступил в марсельское мореходное училище. Я питал надежду попасть бесплатно в какую-нибудь далекую, не пострадавшую от войны страну, где было бы много молока и меда.

Через три месяца моя теоретическая подготовка закончилась, и меня взяли юнгой на пароход, направлявшийся в Индокитай. Но дальше Мадагаскара мы не ушли, застряли там на несколько недель из-за неисправности машины. Как и большинство членов экипажа, я был очень доволен этим и все свои деньги тратил на тропические фрукты и обеды в ресторанах. Последующие три года я плавал на старых развалинах, ходивших между Марселем и различными африканскими портами. Им давным-давно пора было бы на свалку, но на них все еще плавали из-за острой нужды в судах. Жизнь была очень трудная и тяжелая, но мне по крайней мере не приходилось заботиться о жилье и питании. А в то время только это и было мне нужно.

В начале 1949 года я нанялся на один французский пароход. Этот весьма потрепанный, запущенный пароход ходил в Австралию и французские владения в Тихом океане. Плавание продолжалось пять месяцев, стоянки в портах были короткие, и я был не очень доволен, своей службой. Рейс начался неудачно, в первый же месяц машина ломалась восемнадцать раз. На 47-й день после нашего выхода из Марселя мы добрались только до острова Таити, - тогда это для меня было лишь географическое понятие. Первым, кого я увидел в порту, был мой брат Мишель, которого я тщетно искал во всех портах каждый раз, когда попадал на берег. Он пришел сюда неделю назад на марокканском судне. Это судно, так же как и наше, было в ужасном состоянии и нуждалось в ремонте. Мишель значительно быстрее меня продвигался по службе. Он был уже вторым помощником капитана и получал приличное жалованье, но сразу уволился, лишь только попал на Таити. Он настоятельно советовал мне последовать его примеру и без конца рассказывал о веселой, свободной и прекрасной жизни на этом острове. Я пробыл на Таити сутки и тоже решил, что это самое подходящее для меня место. Не теряя времени, я разыскал уполномоченного пароходства и попросил рассчитать меня.

К сожалению, французские законы отличались от марокканских, которым подчинялся Мишель. Уполномоченный пароходства зачитал мне соответствующий параграф в контракте, из которого ясно следовало, что я могу получить расчет только по возвращении в Марсель. У меня оставался единственный выход - сбежать. В большинстве прочитанных мною приключенческих книг побег был захватывающей и опасной авантюрой, особенно в тропических портах, где беглеца преследует по меньшей мере полдюжины вооруженных людей. Разумеется, ему всегда удавалось скрыться, например, в экзотическом девственном лесу или затеряться в толпе, фланирующей по улицам одного из живописных кварталов порта. Откровенно говоря, у меня все обстояло значительно проще - я сидел в приятном обществе на веранде бара и наблюдал, как отваливает мое судно. На какую-то секунду старая посудина, отойдя 200 метров от пристани, застопорила. Я было встревожился, но это оказалось обычной поломкой в машине. Через час судно двинулось и вскоре вышло из пределов порта. Такое полное пренебрежение к моей персоне даже оскорбило меня.

Однако через несколько дней, когда я уже начал чувствовать себя спокойнее, меня задержали прямо на улице два здоровенных местных полицейских и отправили в тюрьму на допрос. Позднее я узнал, что они, как это ни странно, действовали по собственной инициативе, потому что уполномоченный пароходства еще не успел сообщить полицейским властям о моем побеге. Но, видимо, в Папеэте было не так уж много жителей, и полиция обратила внимание на подозрительного незнакомца. После молниеносного расследования я был приговорен к двум месяцам тюремного заключения и тут же посажен за решетку. К счастью, мне не возбранялось заполнить время чтением. Среди книг, разнообразных по своей тематике, оказался роман Германа Мелвилля "Ому" [3]; в нем автор с большим чувством юмора рассказывает, как сто лет назад он и его приятели также были осуждены на Таити за побег. Если верить Мелвиллю, он освободился самым неожиданным образом: таитянскому тюремному надзирателю якобы надоело следить за арестованными, и, намекнув им на возможность побега, он сделал вид, что не заметил их исчезновения. Но времена переменились, нынешние таитянские тюремные надзиратели, несмотря на свое добродушие и приветливость, никогда не забывали как следует запереть камеру. Так ничего и не увидев на Таити, кроме нескольких баров, дворца юстиции и тюрьмы в Папеэте, через два месяца я покинул остров на другом судне той же компании.

Я странствовал по морям еще несколько лет, пока не наступило время отбывать воинскую повинность. Чтобы не разлучаться надолго со своей невестой, которая жила в Марселе, я попросил отборочную комиссию зачислить меня на флот. Я надеялся, что буду служить в соседнем городе Тулоне, где находилась одна из крупнейших французских морских баз. Просьбу мою удовлетворили, меня зачислили на флот, но направили в порт Лиотэ, в Марокко. Там, неизвестно по какой причине, меня назначили шофером на "джип". Брат мой в это время, с запозданием в несколько месяцев, отбывал воинскую повинность в Касабланке. Вот тогда-то у нас и появилась возможность поближе узнать друг друга.

При встрече с Мишелем мы часто обсуждали наше будущее, и всякий раз брат с жаром говорил о своем желании поселиться на Таити.

Однажды утром, в начале февраля 1953 года, за несколько дней до окончания моей службы в армии, Мишель позвонил мне и, захлебываясь от восторга, сообщил, что в Касабланку только что прибыл с Таити корабль с таитянским экипажем. Ему хотелось, чтобы я тотчас же приехал к нему. Я принял эту новость гораздо спокойнее, чем он, и вовсе не рассчитывал, что капитан и экипаж судна будут рады встрече с нами. Но тем не менее, как только мне представилась возможность получить увольнительную, я сел в автобус и поехал в Касабланку.

Таитянское судно оказалось теплоходом водоизмещением немногим более 100 тонн и называлось "Каумоана"; (название, как я узнал потом, было вовсе не таитянским, а туамотуанским). Действительно, экипаж состоял из веселых таитян, которые не только устроили для нас настоящее пиршество - угощали сырой рыбой, вареными бананами, жареным поросенком и красным вином, но и развлекали под аккомпанемент гитары песнями своей далекой родины. Я не знаю, сыграло ли тут роль красное вино, или печальные, полные тоски по родине песни, но только когда мы спускались с "Каумоаны" на берег, обоим нам захотелось на Таити. Задумчиво плелись мы по пристани. Мишелю оставалось отслужить еще несколько месяцев, а я мог демобилизоваться еще до того, как "Каумоана" отправится в путь. Моя невеста в Марселе уже давно полюбила другого, и я был свободным человеком, поэтому ничто мне не мешало возвратиться на Таити. У меня не было никаких планов на будущее. Через четыре дня я снова приехал в Касабланку, но уже в штатском костюме. "Каумоана" еще стояла на якоре, и хозяин оказался на судне. С замирающим сердцем поднялся я на судно и предложил хозяину свои услуги. Он любезно выслушал меня и ответил, что экипаж полностью укомплектован. У меня сразу упало настроение. После длительного и напряженного раздумья он вдруг сказал, что возьмет меня бесплатным пассажиром, если я соглашусь стоять на вахте. Разумеется, это был более или менее деликатный способ сообщить мне, что жалованье он платить не намерен. Но что за беда? Я сразу же согласился, боясь, как бы он не передумал. Капитан был далеко не в восторге от такого решения хозяина. Он немного поворчал: на корабле и без того слишком много народу, но после долгих поисков нашел наконец койку и для меня.

Пока мы шлепали по Атлантическому океану со скоростью десяти узлов, мои новые приятели наперебой рассказывали мне историю "Каумоаны". Сначала судно принадлежало американскому флоту и во время второй мировой войны входило в состав судов боевого охранения на восточном побережье Соединенных Штатов. Сразу же после окончания войны, как и многие другие патрульные корабли, которым не нашлось другого применения, оно было продано по смехотворно низкой цене. Потом выяснилось, что покупателями "Каумоаны" оказались международные контрабандисты; курсируя между свободным портом Танжер и Францией, они спекулировали американскими сигаретами. Контрабандисты, остановившись в трех милях от порта, ловко сбывали свой ходкий товар французским скупщикам, подходившим к ним под покровом темной ночи на гоночных моторках с глушителями. Таким путем они зарабатывали чуть меньше, но зато избегали неприятных посещений на борт французских таможенников.

Однажды разразился сильнейший шторм. Контрабандисты уже успели к этому времени освободиться от компрометирующего их груза и считали, что, ничем не рискуя, могут укрыться на Французской Ривьере. Но как только судно вошло в порт Вильфранш, следившая за ним французская береговая охрана без труда нашла подходящий предлог для обыска. Все контрабандисты были вскоре приговорены к длительному тюремному заключению, а судно конфисковано. Однако продать его оказалось сложным делом.

Пока бумаги кочевали из одной конторы в другую, когда-то красивое судно контрабандистов становилось все более неприглядным. Им снова заинтересовались только через два года. Как ни странно, о нем вспомнили не власти, а один вильфраншский фабрикант текстильной промышленности. Об этом судне он вспомнил только потому, что во Францию приехали его друзья, коммерсанты с Таити, которые хотели купить судно для перевозки копры. Дела в текстильной промышленности шли плохо, цены же на копру, напротив, несколько лет подряд беспрерывно поднимались. Фабрикант решил, что ловкий коммерсант должен приспосабливаться к конъюнктуре, и вступил с властями в переговоры о покупке забытого судна контрабандистов. Возможно, сильное желание фабриканта купить судно ускорило решение вопроса, но как бы там ни было, через некоторое время он стал его законным владельцем, заплатив ничтожную сумму. Немало удивленные этим коммерсанты с Таити сразу же организовали компанию и избрали фабриканта директором. Судно, которому тогда и дали название "Каумоана", стали быстро готовить к отплытию. Фабрикант, опасаясь наскочить на какой-нибудь коралловый риф, немедленно распорядился послать за опытными таитянскими матросами.

На судне царила сутолока. Оказалось, что свежеиспеченные компаньоны изъявили желание принять участие в первом плавании "Каумоаны" до Таити.

До Мартиники плавание шло хорошо, только директор сильно страдал от морской болезни; и сам он и все мы думали, что он отдаст богу душу. На Мартинике мы должны были пополнить запасы топлива, но директор компании узнал, что в Панаме оно значительно дешевле, и, справившись у механика, хватит ли оставшегося топлива, приказал идти прямо в Панаму. По мнению механика, топлива было больше чем достаточно. Не глупым был расчет и директора. Однако никто из них не подумал, что в Карибском море часто поднимаются сильные штормы, а в таких случаях топлива расходуется значительно больше, чем обычно. И мы действительно попали в шторм. На третий день он начал стихать, и тогда механик, поднявшись наверх, с озадаченным видом возвестил, что топлива хватит только на полчаса, да и то, если идти средним ходом. До Панамы оставалось более 100 миль. Капитан, у которого, наконец, попросили совета, приказал остановить машину и поднять импровизированный парус из брезента. Шли тихо, но во всяком случае правильным курсом. На третьи сутки этого тяжкого плавания, в девять часов вечера мы увидели огни маяка у входа в Панамский канал. Обрадованный капитан приказал пустить машину и взял курс на вход в порт, который, как указывалось в лоции, начинался сразу же за маяком. По-видимому, это соответствовало действительности в 1914 году, то есть в год издания лоции. Да и порт, когда мы туда вошли, выглядел совсем по-иному. К сожалению, все это мы поняли только тогда, когда под килем послышался невероятный скрежет. На рассвете я смог нырнуть, чтобы осмотреть корпус судна (капитан по неизвестной причине счел меня самым подходящим человеком для выполнения такой работы), после этого было установлено, что вал погнут, а винт поврежден.

В панамском городе Кристобаль-Колон есть две верфи. Весьма современная и чистенькая - в американской зоне, грязная и старомодная - в той части, которая принадлежала Панамской республике. У американцев ремонт стоил очень дорого, и расплачиваться нужно было долларами. У панамцев же значительно дешевле, и платить можно было песо, которые легче достать. Это и решило вопрос. С большим трудом "Каумоану" втащили на эллинг панамской верфи, и бригада смуглых мужчин в засаленных спецовках, очень недовольная тем, что пришлось прервать веселую картежную игру, принялась за дело. Так как я был пассажиром (хотя и бесплатным), я решил на время ремонта судна сойти на берег.

На верфи нас заверили, что ремонт продлится всего лишь несколько дней. На самом же деле понадобилось целых две недели, но и этот срок агентами местных пароходств и судовладельцами считался необычайно коротким. Довольные, как школьники на загородной прогулке, мы получили наконец свой корабль и, пройдя через Панамский канал, вышли в Тихий океан. Покачиваясь на огромных волнах, судно взяло курс на острова Галапагос, нашу последнюю остановку перед Таити. Но на третий день на палубу поднялся механик с таким же хмурым видом, какой у него был в Карибском море, когда там нас постигла неудача. На этот раз перегрелась соединительная муфта. Он настоятельно советовал фабриканту и капитану, пока еще не поздно, возвратиться в Панаму и устранить неполадки. После небольшого колебания они согласились. Тем временем муфта остыла. Прошло еще несколько часов. Машина продолжала работать безупречно. И чем дольше мы прислушивались к ее ровному грохоту, тем больше убеждались, что ремонтировать муфту, которая, по-видимому, была исправна, значит попусту тратить время и деньги. С чувством явного облегчения директор приказал развернуться на 180° и идти прежним курсом. Известно, что машина, как женщина, в любое время может закапризничать. И поэтому в течение нескольких часов мы с минуты на минуту все ждали печальных вестей из машинного отделения. Но их так и не последовало.

Тогда вдруг что-то стряслось наверху. Капитан и его первый помощник начали бегать в каюту главы фирмы. Слухи на судне распространяются с невероятной быстротой, и мы скоро узнали, что произошло. Заболел директор. Оказалось, что, кроме морской болезни, отравлявшей ему жизнь с момента выхода из Касабланки, его начали мучить колики. А может быть, это был заворот кишок? Никто не знал. Было ясно только одно - состояние его быстро ухудшалось. Он нуждался в медицинской помощи, но никто из нас не мог ему помочь. Хорошего врача можно было найти только в Панаме. Пришлось опять развернуться на 180°. Капитан распорядился поднять сигнал о медицинской помощи на случай, если встретится корабль, на борту которого есть врач.

Вскоре мы встретили большой немецкий грузовой пароход; завидев наш сигнал, он сразу же застопорил. Капитан послал одного из своих помощников за врачом или человеком, сведущим в медицине. Но все познания помощника в иностранных языках ограничивались несколькими английскими словами, и потому капитан предусмотрительно дал ему в качестве приманки с полдюжины бутылок превосходного бордосского вина из запасов директора. Долго пришлось нам ждать помощника капитана; он возвратился без врача и без вина, зато принес с собой какой-то странный продолговатый инструмент. Нетрудно было догадаться,кто выгадал от подобной сделки. Инструмент оказался всего-навсего стареньким зондом, им ни при каких обстоятельствах нельзя было оказать помощь больному. Да и вряд ли это имело значение, так как наш посланец ничего не понял из сложных объяснений немецкого капитана о способе его применения.

Больше мы не встретили ни одного корабля. Всеми средствами мы пытались облегчить страдания больного, но ему ничто не помогало. До спасительной панамской больницы оставалось не менее суток ходу. Положение было отчаянное. Но когда я стоял на вахте у руля, капитана вдруг осенила гениальная мысль. Может быть, есть врач поблизости, например на большом полуострове, что показался слева по борту в верхней части Панамского перешейка? Повинуясь приказу, я взял курс на полуостров. Через некоторое время мы увидели, как наперерез нам вышло невероятно грязное, ржавое, сильно дымившее каботажное судно. В надежде, что капитан судна сообщит нам, где ближе всего найти врача, мы стали быстро его нагонять. Вскоре мы смогли различить флаг и людей на борту. Судно принадлежало Никарагуа. Некоторые из членов экипажа - очевидно, капитан и его помощники - казалось, смотрели в длинные подзорные трубы, направленные в нашу сторону.

- Боже мой, так ведь это не подзорные трубы, а ружья у них в руках! - воскликнул один из помощников капитана: он только что начал рассматривать никарагуанцев в морской бинокль.

Никарагуанцы, очевидно, думали, что, пока они находились в плавании, в их стране снова вспыхнула революция, и они приняли нас за мятежников, пытающихся захватить их судно. Мы приблизились на расстояние слышимости. Капитан, презирая смерть, выбежал на палубу, схватил мегафон и сообщил о нашем трагическом положении. По его мнению, он изъяснялся на испанском языке. Продолжая держать ружья на прицеле, никарагуанцы долго и недоверчиво рассматривали нас; наконец один из них, указав на северо-восток, заорал во все горло: "Доктор, доктор, Койба!"

Мы взглянули на карту: действительно, в 25 милях от нас находится большой остров Койба. Мы поблагодарили никарагуанцев и повернули в сторону Койбы.

Было уже совсем темно, когда мы достигли острова. При слабом свете нескольких фонарей был хорошо виден бетонный причал. Не успели мы приблизиться, как вспыхнул ряд сильных прожекторов, а через несколько секунд к нам с шипением подошло окрашенное в серый цвет патрульное судно с вооруженными солдатами. Все пулеметы в носовой части судна были грозно направлены на нас. Было похоже, что теперь-то мы действительно попали в самую гущу революции в центральной Америке и что нас, видимо, принимали за сторонников противника. Черти никарагуанцы сыграли с нами злую шутку! Может быть, они решили, что мы морские разбойники? Нашему капитану, уже имевшему некоторый опыт, удалось довольно толково изложить свою просьбу, но в ответ с патрульного судна сердито крикнули по-английски:

- Койба - панамский лагерь для заключенных. Остров полон убийц. Заходить сюда строго запрещается. Убирайтесь!

Нам снова не повезло. Капитан разумно решил поскорее покинуть негостеприимный остров. Он сам встал у штурвала, чтобы сделать полный разворот. Однако наш маневр был приостановлен новым приказом командира патрульного судна. Он потребовал, чтобы мы подождали лагерного врача, который выяснит, нет ли с нашей стороны какого-нибудь подвоха. Через несколько минут подошел катер с врачом. Поспешно осмотрев директора, который выглядел очень больным и слабым, врач сказал, что случай серьезный, но, к счастью, у него есть с собой необходимое лекарство. Вслед за этим на борт поднялся ординарец, в руках у него была связка зеленых кокосовых орехов, которая и была нам передана. Командир патрульного судна разрешил нам продолжать плавание, и мы, не теряя ни секунды, отправились в путь.

Между тем больной захотел есть. Мы открыли один орех и заставили выпить его содержимое. Прошло немного времени, и мы поняли, что побывавший у нас врач был непризнанным гением, его следовало бы вспомнить при очередном присуждении Нобелевской премии. Уже через полчаса после того, как директор опустошил первый орех, ему стало лучше. А после трех-четырех орехов он совершенно излечился от таинственного недуга. Оказалось, что это был самый обыкновенный запор. На следующий день он не страдал даже от морской болезни и смог несколько часов просидеть в кресле на палубе. Но постепенно появились обычные признаки действия качки. И директор горестно жаловался, что никто не подумал попросить у врача какого-нибудь чудодейственного лекарства от морской болезни.

На пятый день мы подошли к островам Галапагос и бросили якорь в заливе со зловещим названием "Залив обломков". Машина уже давно перестала капризничать, и вообще казалось, что корабль в прекрасном состоянии, поэтому ни у кого из нас не было мрачных мыслей. Мы набрали воды и без особого сожаления попрощались с арестантами, рехнувшимися чудаками, с огромными черепахами, составлявшими единственное население острова, и взяли курс на Таити. Казалось, все горести и заботы остались позади.

Тихий океан действительно оправдывал свое название, медленно и ровно катились его огромные волны. Создавалось впечатление, что мы незаметно скользим по ним. Умеренно пригревало солнце. Мы разделись почти догола и наслаждались теплом. Мне захотелось, чтобы это чудесное плавание было бесконечным. Не успел я об этом подумать, как мое желание, казалось, начало сбываться. Озабоченный вид механика и начавшаяся беготня говорили о том, что в машинном отделении опять не все благополучно. Конечно, злосчастная соединительная муфта опять перегрелась или, точнее, накалилась.

На долгом совещании капитана с механиком и директором было решено идти дальше, несмотря ни на что. Я считал их решение правильным и разумным. Такого же мнения придерживались и все остальные. Если машина выйдет из строя, мы снова поднимем импровизированный парус и наверняка достигнем своей цели с помощью попутных морских течений и пассатов, беспрестанно дувших с востока на запад, то есть в направлении нашего движения.

В машинном отделении муфта с поразительной регулярностью перегревалась несколько раз в день, но обилие соленых выражений и холодной воды не давали ей разлететься вдребезги. Когда брань и вода больше не помогали, машину приходилось на несколько часов останавливать. Постепенно мы стали смотреть на наш порывистый, неровный ход, как на нормальное явление, и нас это больше не тревожило. Такая беспечность отчасти объяснялась тем, что, несмотря на неоднократные остановки машины, мы делали около 200 миль в день.

К 25 апреля мы прошли две трети пути от островов Галапагос до Таити. Перед обедом мы остановили машину, чтобы дать муфте остыть. Через несколько часов механик установил, что мы без риска можем продолжать путь, и сразу же запустил машину. Но странное дело: "Каумоана" не сдвинулась с места. Капитан приказал дать полный вперед. "Каумоана" продолжала спокойно покачиваться. У капитана появилось страшное подозрение, и он, как бы угадав, что я его разделяю, приказал мне спуститься в воду и осмотреть гребной винт. Я надел водолазную маску и спустился по тросу, закрепленному на корме. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять, что произошло. Потеряли гребной винт. Вал не был поврежден, стало быть случившееся объяснялось только тем, что рабочие на панамской верфи либо забыли зашплинтовать винт, либо вставили шплинт так слабо, что он выпал.

Мы справились по морской карте и выяснили, что находимся в 250 милях от Маркизских островов и чуть дальше от ближайшего атолла архипелага Туамоту. За несколько дней мы вполне могли бы добраться до любой группы этих островов, подняв паруса, как это уже пришлось сделать в Карибском море, когда кончилось топливо. Но что будет, когда мы к ним подойдем? У Маркизских островов высокие скалистые берега. У островов архипелага Туамоту узкие, почти недоступные проходы или их совсем нет. Наши возможности управлять судном были весьма ограничены, двигаться против ветра мы не могли. Таким образом, задача подойти к любому из этих островов оказалась бы безрассудно смелой, если не сказать невыполнимой. Не было никаких сомнений в том, что нам нужен буксир, и чем скорее мы его добудем, тем лучше. Капитан был весьма осмотрительным человеком; он включил большой радиопередатчик и начал энергично вызывать станции в Папеэте и в Тайоа на Маркизских островах. Но сколько он ни нажимал на кнопки и ни крутил ручки, передатчик не издал ни единого звука. Капитан отказался от этой попытки только к утру следующего дня и начал искать другой выход из затруднительного положения. Поразмыслив некоторое время, он решил, что остается только одно - отправить несколько человек на шлюпке за помощью в Тайоа. Капитан выстроил всех нас на палубе и попросил выйти вперед тех, кто добровольно изъявит желание сыграть роль ангелов-спасителей.

Я сразу же согласился. Но, откровенно говоря, это вовсе не означало, что я оказался мужественнее остальных товарищей по несчастью. Мною руководил скорее эгоистический инстинкт самосохранения. Я был убежден, что у меня больше шансов остаться в живых на легко управляемой спасательной шлюпке, чем на трудно управляемой "Каумоане". Старший помощник капитана, два таитянских матроса и один машинист, очевидно пришедшие к тому же выводу, также шагнули вперед. В последний момент наша спасательная команда пополнилась, по приказу капитана, механиком, которому, собственно говоря, теперь нечего было делать на судне. Мы захватили на скорую руку немного провианта и воды, отдали концы и подняли паруса. Сильный попутный ветер очень быстро погнал нас от "Каумоаны". Скоро мы были одни в море.

Через два дня, когда на горизонте поднималось палящее солнце, мы с ужасом и в то же время с облегчением увидели, что находимся возле высокого скалистого острова, вероятнее всего Уа-Хука, из группы Маркизских островов. В тот же момент, совершенно неожиданно и непонятно почему, стих ветер. Теперь не оставалось ничего другого, как взяться за весла и грести изо всех сил. Нам недоставало коллективной тренировки - в сущности, никто из нас не был тренирован в гребле, - но тем не менее нас не поглотил морской прибой и мы не разбились о береговые скалы,

Судя по карте, от Уа-Хука до Тайоа на Нуку-Хиве, где находилась спасательная радиостанция, было 30 миль. Убедив друг друга, что наступивший штиль - чисто временное явление, мы налегли на весла. Однако шли часы, и не было ни малейшего дуновения ветра, ничто не нарушало сверкающую морскую гладь. Мы ужасно страдали от жары. Натруженные руки покрылись волдырями. Однако мы машинально продолжали грести и постепенно впали в полную апатию. Так длилось до тех пор, пока не наступили сумерки. Вечерняя прохлада оживила нас, когда мы оказались уже почти в самой бухте Тайоа. Несколько мигающих керосиновых фонарей указывали, где находится деревня. Покрытые ранами и волдырями руки и натруженные спины так болели, что мы чуть было не сдались, хотя до берега оставалось каких-нибудь 100-200 метров. Какой чудесной мелодией прозвучал в наших ушах скрежет шлюпки по дну! Чуть живыми выбрались мы на берег и поплелись на огонек. Где-то на половине пути к деревне мы встретили двух мужчин.

- Ага, вот они наконец, - бесцеремонно сказал один из них.

- Брось глупые шутки, - простонал старший помощник капитана.

- Наше судно потеряло гребной винт, мы пришли просить о помощи, - объяснил я слабым голосом.

- Да мы уже знаем всю вашу историю, - перебил меня второй. - Радист правительственной станции здесь в Тайоа связался с "Каумоаной" через полчаса после того, как вы отправились в путь. Ваша небольшая прогулка отказалась, собственно говоря, совершенно бесполезной.

Оба долго и от всей души хохотали над нами. Нам так и хотелось пристукнуть их, но мы были слишком слабы и измучены, чтобы справиться с ними. Да разве мы были виноваты - в том, что наш передатчик не работал?

Но в чем же все-таки было дело? Почему "Каумоана" так долго не могла связаться с Тайоа? Ответ на этот вопрос мы получили только на следующий день, когда немного пришли в себя. Объяснение оказалось простым и неожиданным. Все служащие радио французской Полинезии бастовали уже целую неделю, требуя повышения заработной платы. Один чиновник в Тайоа, искавший на коротковолновой станции джазовую музыку, совершенно случайно услышал позывные "Каумоаны". Шхуна, незадолго до этого прибывшая в Тайоа, тут же отправилась на помощь к дрейфующим товарищам. На следующий день она торжественно возвратилась с "Каумоаной" на буксире. Наши героические усилия были совершенно напрасны.

В бухте Тайоа "Каумоана" оказалась в безопасности, но никто не знал, когда начнется ремонт. Я все еще был пассажиром и потому счел себя в полном праве оставить директора и его друзей по несчастью. Я перешел на шхуну, перевозившую копру, которая вскоре ушла с Тайоа.

Через неделю я был уже в Папеэте, на этот раз свободным человеком.

Достаточно было одной-двух недель, чтобы убедиться, что жизнь на Таити не такая уж беззаботная, как я себе представлял. Даже нельзя было прилечь, где хотелось, под какой-нибудь пальмой - каждый клочок земли кому-нибудь да принадлежал. Вся земля была поделена на участки, так же тщательно огороженные, как в Европе. Деревья не ломились под тяжестью спелых фруктов, которые можно было есть даром. Лагуна была полным-полна всевозможной рыбы, но бедному европейцу, не знающему местных способов рыбной ловли, не поймать в ней ни одной рыбешки. Ясно, что моих сбережений хватило бы не надолго, и поэтому я благоразумно сразу же начал подыскивать работу. Несмотря ни на что, я не был разочарован. Жизнь здесь была интересной, климат - приятным, а местные жители оказались очень милыми и жизнерадостными людьми. Чего же еще желать? Тем более что таитянки вполне оправдывали свою славу очаровательных и соблазнительных женщин.

Истратив последние гроши - а произошло это очень быстро, - я нанялся матросом на шхуну по перевозке копры. Это была тяжелая и однообразная работа. Надо было таскать на шхуну и со шхуны 50-килограммовые тешки прогорклой копры и пряной ванили, но за этот каторжный труд нас щедро вознаграждали всякий раз, как только мы заходили на новый остров: появление шхуны у любого острова французской Полинезии было большим и редким событием, и поэтому нас встречали там песнями, танцами и празднествами.

У каждого влюбленного в Южные моря есть свой остров, полюбившийся иногда по самым странным причинам. Таким для меня был остров Руруту, и не таитянка заставила меня бросить бродячую жизнь моряка и прожить там целых восемь месяцев, а обилие овощей и фруктов. Нигде в мире я не видел таких больших и вкусных дынь, такой редиски и такого салата, как на острове Руруту. "Вот где я покончу с денежными затруднениями", - подумал я, разгуливая по плантациям. В Папеэте не хватало фруктов и овощей, а потому и цены на них были высокие. Заняться овощеводством, получать богатый урожай и поставлять овощи на Таити было бы очень прибыльным делом. Еще до того, как я стал моряком, мне приходилось заниматься овощами, ведь помогал же я своим воспитателям работать в огороде. И вот я принялся за осуществление своих планов. Без особого труда снял в аренду небольшой и дешевый участок земли. Овощи, что я посадил, хорошо принялись и выросли. Через несколько месяцев я собрал необыкновенный урожай. Таким образом, пока все шло блестяще.

К сожалению, я не учел одну небольшую, но очень важную деталь: между Руруту и Папеэте не было регулярного пароходного сообщения. На шхунах же, которые изредка заходили на эти острова, не всегда находилось место для моих овощей, но если и удавалось погрузить их, то в Папеэте они попадали уже гнилыми, так как шхуны эти до того, как зайти в Папеэте, долго болтаются между островами Тубуаи, а за доставку все равно приходилось платить. Мой так хорошо продуманный план рухнул, как карточный домик. Разочарованный, я покинул Руруту, воспользовавшись случаем сесть на шхуну, которая называлась "Каринга". Раньше я этой шхуны не видел, и все же она мне показалась удивительно знакомой. Вдруг меня осенило: ведь "Каринга" - это старая, незадачливая "Каумоана", отремонтированная и перестроенная так, что ее трудно было узнать.

Среди пассажиров, которых было более полсотни, оказался житель с Маркизских островов. Он ехал в Папеэте с тем, чтобы продать свою плантацию кокосовых пальм. Я понял, как глупо поступил, когда занялся овощеводством. Ведь единственное, на чем можно было заработать во французской Полинезии, это, конечно, копра. Орехи падали на землю сами, разве трудно было их очистить и высушить на солнце? При перевозке копра не портилась, а особый фонд гарантировал за нее. сравнительно высокую цену.

К сожалению, у меня не нашлось даже той скромной суммы, которую нужно было заплатить за плантацию. Кроме того, такая дешевизна вызывала у меня некоторые подозрения. Наверняка плантация была меньше, чем утверждал хозяин. Или, может быть, он был не единственным владельцем? Это часто случается. По прибытии в Папеэте мы тут же отправились с ним в контору по земельным участкам и тщательно просмотрели реестровые записи. Выяснилось, что он был единственным и законным владельцем, а площадь плантации составляла, как он и утверждал, 5 гектаров. Что и говорить, случай редкий, даже если плантация запущена. Жаль было терять такое выгодное дело.

Как всегда, в самый трудный момент в моей жизни где-то поблизости оказался брат Мишель. И теперь буквально через несколько дней я встретил его на улице. Он давно уже отбыл воинскую повинность, но не хотел возвращаться на Таити, прежде чем не сколотит сколько-нибудь значительного капитала. Я сердечно обнял его и тут же рассказал о блестящем дельце, которое ждало ловкого человека со средним капиталом. Мишель, ни секунды не колеблясь, выложил нужную сумму и сделал меня своим компаньоном на выгодных условиях. В веселом настроении, с купчей в кармане отправились мы на Маркизские острова. А через несколько дней удрученные и озадаченные вернулись на Таити. Фактически мы не были обмануты, ибо площадь плантации составляла ровно 5 гектаров и пальм росло там много. Но тем не менее нас обманули. Участок находился на склоне настолько крутой горы, что ее без преувеличения можно было назвать обрывом.

Удержаться на нем могли, пожалуй, одни серны. В довершение ко всему плантация спускалась к морю, так что орехи падали прямо в воду.

По возвращении в Папеэте Мишель вскоре получил место старшего помощника капитана дизельного судна на регулярной линии между Таити и островом Макатеа. Я было собрался уже снова наняться на какую-нибудь шхуну по перевозке копры. Но однажды, вернувшись из обычного рейса, брат рассказал мне, что на острове Макатеа есть вакантное место помощника начальника порта. По мнению Мишеля, я вполне подходил на эту должность. Я взвесил свое положение - мне стукнуло уже двадцать пять лет и пора было подумать о будущем, а эта работа могла обеспечить меня. Не питая больших надежд на положительный ответ, я послал заявление. К моему удивлению и, думаю, к удивлению Мишеля, я получил это место.

Время шло. С работой я, кажется, справлялся, и мною были довольны. Такой спокойной и приятной жизни у меня никогда еще не было. Но постепенно мне все настолько надоело, что к концу второго года я стал с тоской поглядывать на каждый выходивший из "моего" порта корабль.

И опять Мишель направил мою жизнь по новому руслу.

Глава вторая. Одни в утлой посудине

Однажды - это было во время появления Мишеля на острове Макатеа - мы сидели с ним и беседовали о всяких делах. Вдруг он совершенно равнодушным тоном сообщил мне, что собирается вместе с Эриком де Бишоп плыть на плоту в Южную Америку. Я подумал, что ослышался, и переспросил его. И он тем же спокойным голосом сказал мне о своем необыкновенном решении и добавил, что уже уволился с судна. От неожиданности я онемел и долго не мог произнести ни одного слова. Еще на Руруту я часто слышал об Эрике, поселившемся там задолго до моего приезда. Прочитал много книг о его приключенческих плаваниях. Мне он казался каким-то легендарным и достойным восхищения человеком, которого можно сравнить с Магелланом, Куком, Лаперузом. И это смелое плавание, которое он собирался совершить на 67-м году своей жизни, представлялось мне столь же грандиозным и фантастическим, как путешествия знаменитых первооткрывателей в Тихом океане несколько веков назад.

Мишель коротко рассказал мне о начатых приготовлениях. Эрик уже закончил детальный чертеж конструкции плота. Комендант маленькой военно-морской верфи в Папеэте выделил место для строительства и обещал всяческую помощь. Добродушные таитяне срезали в горах 800 толстых бамбуковых стволов и с большим трудом притащили их на верфь. Но Эрику не хватало рабочих рук. В его распоряжении было всего лишь несколько человек - Мишель, его ровесник некто Франсиско Коуэн, который также собирался принять участие в путешествии, и несколько таитян. Нужно было по крайней мере еще два добровольца. Мишель добавил, что если они покажут себя с хорошей стороны, то наверняка смогут участвовать в путешествии. Нетрудно было догадаться, куда он гнул. Меня он ни о чем не спросил, сразу же попрощался и медленно побрел в порт, где стояло его судно.

Это был ловкий маневр. Я, конечно, начал бы возражать Мишелю и нашел бы массу веских причин, чтобы остаться на Макатеа, где я был материально обеспечен и имел возможность продвигаться по службе. Он же сделал мне коварный намек и заставил работать мою фантазию. Ему лучше, чем мне, было известно, как сильно тоскуют по морю бывшие моряки. Почти против собственной воли я все чаще и чаще подумывал о чудесных приключениях. И участником их будет Мишель, а не я. Наконец я не выдержал и решил принять заманчивое предложение, которое мне пока никто еще не сделал.

В начале июня 1956 года я приехал в Папеэте. Я увидел, как Мишель и Франсиско на том месте, где строился плот, готовили огромные вязанки бамбуковых стволов. Каждый ствол был толщиной с руку. Вскоре пришел Эрик, по-видимому, он нисколько не удивился моему присутствию и одобрительно похлопал меня по спине. Должно быть, Мишель уже давно заверил его, что он может на меня рассчитывать. Во всяком случае, как мне показалось, поведение Эрика означало, что я принят в члены экспедиции. Со свежими силами взялся я за работу. Готовые связки бамбука мы укладывали в большую деревянную раму длиной 14 метров и шириной 45 метров. На этом огромном плавучем сооружении нужно было построить невысокую палубу, каюту и установить две мачты. Вряд ли есть более простой план постройки плота, но сидеть верхом на бамбуковых стволах и без конца закреплять, оттягивать и завязывать узлы при страшной тропической жаре очень утомительное занятие.

Через неделю приехал секретарь экспедиции - чилийский консул во французской Полинезии Карлос Гарсия Паласиос. С ним прибыл невысокого роста плотный чилиец, изъявивший, как сообщил Карлос, желание нам помогать. Мы с радостью приняли его предложение. Удовлетворяя наше любопытство, Карлос рассказал, что Хуанито - так звали его соотечественника- по профессии корабельный механик, прибыл на Таити десять месяцев назад на увеселительной яхте. Хозяин яхты получил выгодное предложение от одной торговой фирмы в Папеэте и продал ее. Вместо того чтобы сразу же вернуться в Чили, как сделали остальные члены экипажа, Хуанито стал попусту тратить полученные на билет деньги - устраивал пирушки с вновь обретенными таитянскими друзьями и подругами. Но ничто не вечно, тем более деньги на Таити. Бедняга Хуанито скоро остался без денег и без друзей. Последние месяцы он работал в саду консульства, но такое трудоустройство измучило обе стороны, и Хуанито решил переменить профессию. Он не знал ни слова по-французски, но мы выразительными жестами объяснили ему, что от него требуется. Весело улыбаясь, будто мы оказали ему какую-то услугу, он сел верхом на бамбуковые стволы и начал связывать их с такой быстротой и таким уменьем, что, казалось, ничем другим он никогда в жизни не занимался.

Скоро мы единодушно решили, что Хуанито заслуживает достойного вознаграждения и лучшим вознаграждением было бы взять его в путешествие на плоту.

Мы сказали об этом Эрику, и, поскольку один из предполагаемых участников только что сообщил о своем отказе, Эрик сразу же согласился внести Хуанито в список.

- Нам могут пригодиться его технические познания. Мы собираемся взять с собой полную радиоустановку с бензиновым мотором и прочим оборудованием, - добавил Эрик.

Хуанито, как обычно, улыбался, хотя ни слова не понимал. Точно я не знаю, когда окончательно было решено взять его в состав экспедиции, во всяком случае сам он никогда не пытался отказаться от этого. Как выяснилось впоследствии, он согласился главным образом потому, что власти на Таити отказали ему продлить срок его пребывания на острове.

Мы так хорошо работали, что уже в начале сентября плот был готов и спущен на воду. Мы назвали его "Таити-Нуи", что означает "великий остров Таити", гордое имя, данное острову в древние времена местными жителями. Плот заслуженно обращал на себя внимание не только своим видом, но и тем, что, вопреки всем предсказаниям, плавал на воде как пробка. Многие осматривали плот, пока он строился на военно-морской верфи, но скептичнее всех к нему отнесся Тур Хейердал. Он занимался археологическими раскопками на острове Пасхи и, возвращаясь оттуда, случайно задержался в Папеэте. Он озабоченно покачал головой и с серьезным видом заявил, что никогда не осмелился бы доверить свою жизнь такой фантастической посудине. Но ведь Тур Хейердал никогда не был моряком. Моя вера в Эрика осталась непоколебимой и укрепилась еще больше после весьма удачных испытаний плота, проведенных в начале октября. Как и остальные члены экспедиции - Эрик, Мишель, Франсиско и Хуанито, я верил в успех этого долгого плавания. Нам предстояло пройти 5 тысяч морских миль.

Эрик подсчитал, что путешествие займет три-четыре месяца, но провианта - муки, риса, макарон, консервов и других припасов - мы на всякий случай взяли на пять месяцев. Многие из друзей на Таити, беспокоясь, по-видимому, о нашем благополучии, в последний момент принесли прохладительные напитки, пиво, ветчину и свертки со всевозможной снедью. Некоторые доброжелатели проявили изобретательность и подарили нам дюжину живых кур, свинью и, как неприкосновенный запас, две сотни кокосовых орехов, отверстия в которых были заботливо закупорены по-таитянски камедью. Кроме того, в качестве талисманов нам были преподнесены три котенка.

Мы покидали Папеэте 8 ноября 1956 года. Наш плот напоминал Ноев ковчег. Это впечатление еще больше усиливалось от того, что таитянки украсили его от носа до кормы цветами и листьями. Внутри каюта была похожа на хороший бакалейный магазин во время ежегодного учета; но ни внешний вид плота, ни беспорядок, который царил на нем, нас не тревожили. Серьезное беспокойство вызывал вес нашей посудины, которая благодаря непредвиденной щедрости друзей стала много тяжелее. После двухсуточного плавания мы убедились в том, что нам необходимо либо выбросить часть груза за борт, либо возвратиться на Таити и увеличить плавучесть плота, заполнив бамбуковыми стволами пустое пространство под палубой. Не желая расставаться с ценными съестными припасами, Эрик решил немедленно вернуться на остров. Нетрудно понять, что возвращение после окончательного отплытия явилось бы поводом для злых сплетен и шуток. Я был восхищен пренебрежительным равнодушием Эрика, с каким он отнесся к этой неприятной перспективе. Несмотря на выдвижные кили, идти против ветра было трудно, и мы по радио попросили коменданта в Папеэте выслать за нами канонерку, на буксире которой мы выходили из порта. Через 12 часов пришла канонерка и, милостиво взяв плот на буксир, отвела нас в скрытый залив южного побережья Таити. Мы быстро собрали несколько сот бамбуковых стволов и, связав их, уложили под палубу. Это помогло. Довольные, что не пришлось лишиться части припасов, мы снова с помощью канонерки вышли из залива и легли курсом на юг.

В районе между Таити и зоной буйных западных ветров на 40° южной широты, метко названных моряками "the roaring forties" 3, господствуют главным образом восточные ветры. Сила их постоянно меняется. Мы знали, что, пока мы не достигнем 40° южной широты, первая часть пути будет самой беспокойной, и были к этому готовы. К счастью, почти сразу же подул сильный попутный ветер и дул всю неделю. Его сменил северо-восточный ветер, из-за которого мы потеряли несколько градусов долготы, но зато выиграли несколько градусов широты. А это было важнее. Но как только мы вышли на уровень группы островов Тубуаи, нашей удаче внезапно настал конец. В течение нескольких дней нас медленно, но неуклонно сносило назад к острову Райваваэ, где Эрик последние два года работал землемером. Когда прекратился ненужный нам встречный ветер, мы находились к северу от острова; описав почти точный полукруг вокруг его восточной половины и продолжая движение вдоль западного побережья острова, мы завершили круг, при этом несколько раз чуть было не разбились о высокие прибрежные скалы. Эрик пристальным взглядом провожал остров, свое последнее пристанище, пока тот не исчез за горизонтом. Выражение его лица было необычайно мягким.

На следующий день нам предстояли еще одни, но уже более веселые проводы. Перед нами вдруг появилась правительственная шхуна "Тамара", находившаяся в это время в инспекционном плавании в водах островов Тубуаи. Нельзя сказать, что это было для нас полной неожиданностью, потому что мы постоянно связывались с ней по радио. Капитан шхуны заявил, что у него есть приказ губернатора немедленно отбуксировать нас обратно на Таити, если мы выразим такое желание. Мы поблагодарили его за любезное предложение и объяснили, что нуждаемся только в воде, вине и сигаретах, так как не были уверены, что нам хватит этих необходимых припасов до Чили. Добряк капитан тотчас же уважил нашу просьбу и, дав протяжный гудок, стал медленно удаляться; таитянские матросы неуверенно махали нам на прощание, думая, вероятно, что уже никогда больше нас не увидят. Через несколько дней мы миновали широту последнего, самого южного из островов Тубуаи. Вся французская Полинезия с ее красивейшими островами и привычными для нас водами осталась позади. Перед нами простирался серый и холодный океан, пустынный на протяжении всего нашего долгого пути до Южной Америки, - а это 5 тысяч миль к востоку.

Уже в начале января 1957 года, то есть через семь недель после того, как мы покинули Таити, на 35° южной широты подул крепкий западный ветер. Он начал дуть значительно раньше, чем мы ожидали, и очень нас обрадовал. Мы взяли курс прямо на Южную Америку. Благоприятный и редко прекращающийся попутный ветер дул почти в течение двух месяцев большей частью на одной и той же широте. Погода стояла хорошая, температура держалась между 20° и 25° тепла (в южном полушарии в это время была середина лета). Плот управлялся почти сам собой с помощью выдвижных килей, он был безопасен и удобен. Мы легко справлялись с вахтой, сменой парусов, радиосвязью и приготовлением пищи. Еще никогда в жизни - ни на суше, ни на море - не было у нас столько свободного времени.

Эрик весь свой досуг посвящал чтению книг по океанографии и этнографии и делал записи для будущей диссертации о мореплавании полинезийцев. Он всегда жил в собственном мире, все неприятности воспринимал с олимпийским спокойствием и, казалось, был настолько занят своими мыслями, что не замечал происходящего вокруг. Франсиско больше всего интересовался рыбной ловлей. Он мог часами сидеть на палубе с таитянской пикой в руке и охотиться за золотой макрелью и тунцами. Но добыча его была очень скудной, что, впрочем, скорее объяснялось тем, что в этих широтах вообще мало рыбы. Франсиско родился и вырос на Таити и был не менее искусным рыболовом, чем коренные островитяне.

Наш радист Мишель, передав на Таити ежедневную сводку о погоде и новостях, забавлялся перекличкой с радиолюбителями многих стран мира, в том числе таких отдаленных, как Сирия или Норвегия. Иногда он брал подводное ружье, подаренное ему китайскими спортсменами перед отплытием из Папеэте, и прыгал в море охотиться за рыбой, однако успехи его были не лучшими, чем у Франсиско. Я же брал уроки по мореходству у Эрика и строил модель каноэ с балансиром, которая, как я полагал, смогла бы когда-нибудь послужить образцом для настоящего. Я давно уже мечтал о длительном плавании в водах Океании на таком каноэ. Хуанито тратил все свободное время на то, чтобы выучить наизусть французский словарь. Однако его первая попытка прочитать французскую книгу потерпела полное фиаско. Он выбрал детективный роман, изобиловавший воровским жаргоном, а таких слов, естественно, не оказалось в словаре. Поэтому он решил учиться языку у нас и быстро выучил множество повседневных слов и выражений.

Простите, я совсем позабыл об остальных участниках плавания, у которых с первого до последнего дня нашего путешествия была уйма свободного времени, - о свинке и котятах. С самого начала мы решили поберечь свинку - Хуанито назвал ее Чанчитой - до тех пор, пока не съедим кур. Лакомую пищу мы экономили и подавали жареных кур к столу только по воскресным дням. Поэтому прошло больше месяца до того, как мы начали с жадностью поглядывать на Чанчиту. У нас оставался еще роскошный петух, и мы решили бросить жребий, кто из них должен стать первой жертвой. Чанчита выиграла и, таким образом, была помилована еще на неделю. Но в следующее воскресенье, когда мы собирались ее зарезать, Мишель поймал золотую макрель, и мы вместо жареной свинины уплетали рыбное филе. Еще через неделю, когда было окончательно решено зарезать Чанчиту, Мишель опять поймал золотую макрель. Видно, свинке судьбой было предназначено остаться в живых. Мы, и особенно Хуанито, настолько к ней привязались; что решили обращаться с ней, как с членом экипажа. Чанчита, будучи полноправным участником экспедиции, начала получать не остатки с нашего стола, а настоящую порцию каждый раз, когда мы садились есть. Впрочем, мы сами были заинтересованы в том, чтобы Чанчита была сыта. Свое недовольство она выражала самым опасным для нас образом. Она рыла носом палубу и грызла бамбуковые стволы, благодаря которым плот держался на воде.

Один из наших котят-талисманов скончался, еще когда мы находились в водах островов Тубуаи. Двое других несколько раз сваливались в море, но нам всегда удавалось с большим трудом их спасти, когда они уже тонули. Наконец они окрепли и твердо стояли на ногах, казалось, им также нравится морская жизнь, как и всем остальным участникам экспедиции. Однажды - словно нам не хватало свинки и котят - мы обнаружили еще бесплатных пассажиров: стайку лагунных рыбок. Около борта плота можно было различить рыб величиной с палец, по-таитянски они называются "нануе". Живут они только около коралловых рифов в мелководных лагунах островов Южных морей. (По крайней мере никто раньше не встречал их в открытом море.) Очевидно, где-то возле южного берега Таити, куда мы заходили последний раз, они приняли наш плот за коралловый риф и обнаружили свою ошибку, когда было уже поздно. Мы часто надевали маски и ныряли в воду с тем, чтобы узнать, не отстали ли от нас "нануе", но они каждый раз приближались к нам тесной стайкой и весело помахивали хвостиками. Почуяв акулу или другого хищника, "нануе" немедленно прятались в щелях между бамбуковыми стволами. Там они чувствовали себя в полнейшей безопасности. На подводной части плота было, вероятно, достаточно морской травы и моллюсков, и они не голодали, но мы на всякий случай время от времени бросали им остатки пищи.

В субботу 23 февраля 1957 года мы пересекли 115-й меридиан, пройдя, таким образом, как раз половину пути. На первую половину путешествия, считая с момента выхода из Папеэте 8 ноября 1956 года, ушло ровно три с половиной месяца. Это было намного больше, чем рассчитывал Эрик, но, с другой стороны, все говорило за то, что оставшийся путь мы должны пройти за более короткий срок. Две последние недели мы шли со скоростью примерно 50 миль в сутки. В связи с приближением зимы ветры должны были еще усилиться. Мы решили отметить это событие великолепным воскресным обедом, но тут подул такой сильный ветер, что в ближайшие сутки мы только успевали следить за парусами и управлением плота. Мы отнеслись к этому довольно спокойно, тем более что после замера высоты солнца убедились, что за последние 24 часа прошли целых 70 миль. Но вскоре плот стал зловеще трещать по всем швам, и мачты, несмотря на сильно зарифленные паруса, звенели, словно туго натянутые струны пианино. Еще большую тревогу вызывал странный грохот под палубой каюты. Вдруг на наших глазах из-под кормы выскочил бамбуковый ствол и поплыл в кильватере. Но что можно было сделать в тот момент в бушующем море?

Только на следующий день ветер внезапно улегся и настал полный штиль. Мы немедленно попрыгали в море и тщательно обследовали подводную часть плота. К нашему утешению, выяснилось, что утеряно было всего лишь несколько бамбуковых стволов из тех, которыми мы заполнили пустое пространство под палубой каюты, когда возвращались на Таити. Все остальные бамбуковые стволы оказались неповрежденными. Мы закрепили болтавшиеся стволы, вскарабкались на борт и сели в ожидании ветра. Вскоре огромные, тяжело перекатывающиеся волны стали ершиться, а затем подул крепкий, ненужный нам восточный ветер. Скорость его достигала 20 метров в секунду. Мы попробовали плыть навстречу ветру, но скоро убедились, что нас только быстрее сносит на запад. Поэтому мы сняли паруса и бросили импровизированный плавучий якорь из бревна и парусины. Это отчасти помогло.

Встречный ветер продолжал дуть целых две недели. По карте, висевшей на стене каюты, можно было видеть, как нас ежедневно относило назад на 20, 30, 40 миль. Во мне часто поднимался глухой гнев, такой же, как в юношеские годы, когда я, проиграв партию в шахматы, вынужден был снова расставлять фигуры и начинать новую. Но здесь ничего нельзя было изменить - это ведь не шахматы, когда можно перевернуть доску или предложить другую игру. Каждый день из-под палубы уплывали один или два бамбуковых ствола. Правда, теперь это не имело особого значения - наши съестные запасы значительно сократились и плавучесть плота сохранялась за счет уменьшения его веса, но смотреть, как стволы плыли вперед, а нас относило к Таити, было настоящей пыткой.

8 марта восточно-юго-восточный ветер сменился на северо-северо-восточный. Мы снова подняли паруса в надежде спуститься еще южнее. 11 марта мы завершили круг и миновали тот самый пункт, где находились еще 23 февраля, 17 дней назад. Итак, мы снова были на полпути. На следующий день установился полный штиль. Мы с опаской думали: какой же сюрприз нам уготован судьбой на этот раз? И только с наступлением сумерек подул легкий ветерок. Мы нетерпеливо, зажигая спичку за спичкой, толпились вокруг компаса на корме. Без всякого сомнения это был попутный ветер, и, пока мы стояли вокруг компаса и перекидывались шутками, ветер быстро наращивал силу. Всю неделю дул он ровно и сильно в одном и том же направлении. Постепенно мы начали убеждаться в том, что нашим неприятностям наступил конец.

21 марта западный ветер совершенно неожиданно сменился на юго-восточный. Мы пытались было идти ему навстречу, но не смогли. Плот несло на север. С каждым днем наш путь все больше и больше походил на тот огромный круг, который мы проделали месяц назад. Почти одновременно с этим мы сделали еще одно тревожное открытие: оторвался один из 10-сантиметровых бамбуковых стволов, составлявших остов плота. Через некоторое время отвязался еще один, но на этот раз его удалось схватить прежде, чем он уплыл. Мы с любопытством осмотрели его. Он кишел большими белыми корабельными червями-шашнями. На пробу отломили кусочек и бросили его в море, он сразу же утонул. Вероятно, большая часть бамбуковых стволов была еще в сравнительно хорошем состоянии, иначе мы давно уже покоились бы на дне морском. Но надолго ли сохранят они свою плавучесть?

Мы напрасно размышляли над этим вопросом, ответ на него можно было получить только лишь разобрав плот, что, разумеется, немыслимо, а непрекращающийся юго-восточный ветер медленно относил нас к острову Пасхи. Эрик выдвинул весьма убедительную в нашем тогдашнем положении теорию, что этот загадочный остров был первоначально открыт и заселен полинезийскими мореходами, которых во время одного из их плаваний в Южную Америку так же, как и нас, относило в сторону. Я подумал о том, что хорошо было бы последовать их примеру и поискать убежища на острове Пасхи. Ближайшими за ним были остров Питкерн на западе и остров Хуан-Фернандес на востоке, но до них оставалось более 1000 миль. Нашим единственным спасательным средством могла служить резиновая лодка, которую едва ли удалось бы надуть - столько в ней оказалось дыр, но она была настолько мала, что все мы в ней, конечно, не поместились бы. Бесполезным оказался и радиопередатчик, в случае кораблекрушения мы вряд ли встретили бы поблизости какое-либо судно в этих пустынных водах. Вернее сказать, просто не встретили бы. Таким образом, если плот пойдет ко дну, спастись мы можем только на острове Пасхи.

Но мы так и не приблизились к этому острову больше чем на 300 миль. 3 апреля снова подул попутный ветер. Нам ничего не оставалось, как продолжать курс на Вальпараисо. Еще до начала путешествия Эрик предполагал сразу же спуститься до 40° южной широты, где круглый год дуют западные ветры. Но, достигнув 33° южной широты, мы свернули на восток, потому что уже здесь встретили благоприятный попутный ветер. Можно, конечно, спорить, насколько это было правильным решением. Возможно, нам удалось бы избежать дрейфа назад и продвижение вперед шло бы быстрее, если бы Эрик не изменил своего первоначального решения. Но в течение трех с половиной месяцев все шло хорошо, поэтому все протесты против решения Эрика постепенно прекратились. После того как мы потеряли более пяти недель на бессмысленное плавание по замкнутому кругу, у всех появилось сильное желание спуститься к южным широтам. Но вместе с тем мы понимали, что это было равносильно самоубийству. Ведь наш плот находился в плачевном состоянии. Поэтому мы продолжали путь прямо на запад, утешая себя тем, что после всего перенесенного, по теории вероятности, нам долгое время должны благоприятствовать попутные ветры.

Казалось, наша вера в теорию вероятности оправдывалась. Свежий попутный ветер не только не переставал дуть, но в течение нескольких последующих недель постепенно нарастал. Время от времени мы видели, как обломки разъеденного червями бамбука выскакивали из-под кормы и кружились в водовороте кильватера, но, несмотря на это, плот почти не погружался. В конце концов нас совершенно перестала беспокоить подрывная работа шашней. Зато самую серьезную тревогу в течение всего апреля вызывали иссякающие запасы воды и провизии. Трудно было представить, чтобы их хватило до Вальпараисо, как бы мы их ни подсчитывали и ни распределяли. А туда в лучшем случае можно было добраться лишь в середине июня. Хуже всего дело обстояло с питьевой водой. В первые месяцы нашего плавания дожди шли настолько часто, что казалось, в случае необходимости мы всегда сможем пополнить запас воды. Но в апреле не выпало ни одного капли дождя. Одновременно, по странному стечению обстоятельств, исчезла вся рыба, постоянно сновавшая до этого вокруг плота. Мы не могли рассчитывать даже на рыбью кровь, когда выпьем последние капли воды.

- Знаете ли вы, что вера творит чудеса? Растяните парус и соберите все бутылки и банки, - сказал как-то в конце месяца с лукавой улыбкой Эрик. Это было в самый разгар обсуждения грозящих затруднений с водой.

Мы изумленно посмотрели на голубое небо, откуда ярко светило солнце, и громко расхохотались. Но, привычные к морской дисциплине, мы без возражений выполнили приказ капитана. В ту же ночь грянул гром, засверкала молния, и меньше чем за полчаса все наши бутылки и банки были доверху наполнены водой. Конечно, это была чистая случайность, но я не совсем уверен, что Эрик именно так и воспринял этот эпизод. Он не был религиозен, но случайности подобного рода иногда спасали ему жизнь, и он, казалось, постепенно уверовал, что родился под счастливой звездой, и никакую опасность не воспринимал всерьез. Именно эта убежденность и заставляла его рисковать, когда в том не было никакой необходимости.

В начале мая - на седьмом месяце нашего плавания - ветер еще больше усилился. От Вальпараисо мы все еще находились на расстоянии примерно 1000 морских миль. Томимые желанием поскорее добраться туда, мы подняли все паруса. Это был явно необдуманный поступок, ведь мы не знали, как это отразится на состоянии плота. Мы не без тревоги ежедневно осматривали его, но плот, казалось, выдерживал, и с каждым днем мы все больше надеялись, что выиграем соревнование с корабельными червями. Однако нам предстояло испытать гораздо худшее.

В ночь с 5 на 6 мая меня разбудил какой-то шум. Керосиновая лампа, которую мы на ночь всегда оставляли в каюте на столе зажженной, погасла. Сонный, я спрыгнул с верхней койки, желая выяснить, что случилось, и застыл на месте. Вода доходила до колен. Я мигом выхватил из-под подушки карманный фонарик и осветил каюту. Мебель, одежда, книги - все плавало в воде. Со всех коек смотрели удивленные сонные физиономии. Не было только Франсиско.

-Похоже, что мы тонем, - спокойно сказал Эрик.

Все мы еле слышным голосом подтвердили это трагичное для нас открытие, но отнеслись к нему так же, как и Эрик. Возможно, мы давно уже освоились с этой мыслью и решили, что так и должно быть. А возможно, мы еще не совсем проснулись. Мы так и не сдвинулись с места, даже не изменили позы, когда в каюте, бредя по колено в воде, появился Франсиско и весело крикнул:

- Ну, как тут в рыбьем садке? Волноваться не стоит, но на следующий раз лучше уж закрывайте дверь с кормы, если хотите спать спокойно.

Франсиско коротко рассказал, что случилось. Огромная волна накрыла плот с кормы. Мы видели сотни громадных волн и раньше, все они высоко поднимали плот и катились под ним, даже не замочив палубы. Эта же таинственная волна неслась намного быстрее, чем другие. Она обрушилась на плот, но Франсиско просто повезло. Он успел вскарабкаться на мачту. Одно мгновение казалось, что плот скрылся под водой, и все же он вынырнул из пенистого водоворота, но весь содрогался.

Все мы сочли, что такая волна - признак приближающейся бури. Ничего удивительного в этом не было - мы захватили большую часть зимы в южном полушарии. Но, как говорится, беда не приходит одна. На следующий же день Эрик из-за невольного купания в эту злополучную ночь почувствовал себя хуже. Еще несколько месяцев назад он начал страдать от холода и сквозняков, и мы с трудом уговорили его отказаться от вахты, а после того, как мы миновали меридиан острова Пасхи, - это было в начале апреля - он почти все время лежал в постели. Сколько мы ни листали книги по медицине, нам так и не удалось установить, почему у него высокая температура и одышка. Мы решили, что он просто изнурен и истощен. Но после несчастного случая с таинственной волной нетрудно было понять, что он сильно простужен.

Необходимо было поскорее добраться до Чили. Как по заказу, ветер постепенно крепчал. Однако наша радость скоро омрачилась. Казалось, что наш плот не выдержит такой нагрузки: мачты дрожали, словно натянутая тетива, хотя мы убрали все паруса, кроме одного. 7 мая мы были вынуждены спустить и последний парус, маленький, жалкий фок. Каюту мы разобрать не могли, ветер наваливался на нее с такой огромной силой, что плот накренялся на 45°. Невозможно было ни ходить по палубе, ни управлять плотом. Мы заползли в каюту в надежде, что нас по крайней мере пригонит к берегам Южной Америки. На следующий день буря стихла, и мы осторожно выглянули из двери каюты. Мачты уцелели, но правая сторона палубы была разворочена, один из столбов, к которому крепился бамбуковый остов, был разбит, и со всех сторон плота торчали растрепанные бамбуковые стволы.

Исправив самые серьезные повреждения, мы снова подняли парус и, подхваченные умеренным попутным ветром, понеслись к берегам Чили. Прошла неделя. Наши надежды возросли, но резко упавший 16 мая барометр предупредил о надвигающемся новом шторме. Из предосторожности мы сейчас же убрали все паруса. И правильно сделали. Через полчаса начался такой сильный шторм, какого я не видел за всю свою жизнь. В мачтах зловеще свистел ветер, плот кренился и болтался так сильно, что мы в каюте падали друг на друга. В довершение всего мой маленький карманный компас показывал, что шторм налетел с востока, а это означало, что нас снова несло к Таити. Только через два дня шторм немного утих, и мы смогли выбраться из каюты на палубу и посмотреть, в каком состоянии плот. Мы поняли, что до Вальпараисо нам не дотянуть. До него оставалось 800 морских миль, или 16 суток плавания. До ближайшего острова архипелага Хуан-Фернандес - Мас-Афуэра было 350 миль. Может быть, нам удастся добраться туда прежде, чем плот окончательно развалится? После тщательного осмотра нашего дорогого "Таити-Нуи" стало совершенно ясно, что без буксира нам нечего и думать попасть на эти острова.

Регулярной связи с каким-нибудь радиолюбителем в Чили нам еще не удалось установить, но верный друг Ролан д'Ассиньи на Таити по-прежнему немедленно отвечал на наши позывные. После долгого обсуждения всех обстоятельств мы вызвали его поздно вечером в субботу 18 мая и попросили послать телеграмму секретарю нашей экспедиции Карлосу Гарсия Паласиосу. Он уже приехал в Чили и готовился к нашему прибытию. В телеграмме мы настоятельно просили Карлоса немедленно нанять судно, которое отбуксировало бы нас к острову Мас-Афуэра. Отремонтировав там плот, мы смогли бы самостоятельно дойти до Вальпараисо. Ролан повторил содержание телеграммы и обещал немедленно ее отправить. Море все еще волновалось, и наш беспомощный плот бросало из стороны в сторону. Несмотря на это, мы решили выспаться, чтобы быть готовыми к предстоящей трудной буксировке.

На другой день, в воскресенье 19 мая, мы начали крутить приемник, чтобы узнать, нет ли ответа от Карлоса. И случайно напали на передачу последних известий из Америки. Сообщались большей частью политические и другие мало нас интересующие новости. Но вдруг, к нашему изумлению, диктор начал читать потрясающее сообщение о трагической гибели плота "Таити-Нуи". Из коммюнике, бездушно прочитанного тем бодрым голосом, каким на всех радиостанциях мира обычно сообщают об особенно печальных событиях, мы узнали, что плот совершенно разбит и трое из нас серьезно ранены. Но надежда еще не потеряна, услышали мы через несколько секунд, на наш сигнал SOS нам на помощь, несмотря на штормовую погоду, вышел чилийский крейсер "Бакедано". В заключение диктор с полным пониманием трагичности создавшегося положения торжествующим голосом объявил, что нам удалось сообщить свои точные координаты и это поможет "Бакедано" нас разыскать. Мы удивленно посмотрели друг на друга и расхохотались - мы уже давно не слышали подобного вздора. Однако очень скоро мы настроились на серьезный лад. Нас не столько волновало ложное сообщение о нашем сигнале SOS, сколько координаты, которые совсем не соответствовали действительности. "Бакедано" шел к месту катастрофы где-то в районе 32° южной широты и 88° западной долготы, а на самом деле мы находились в районе 35°05' южной широты и 89°24' западной долготы. Не трудно было сообразить, что произошло. Какой-нибудь "услужливый" радиолюбитель подслушал - а это, к сожалению, часто бывает - наш разговор с Роланом и, не разобравшись толком, забил ложную тревогу.

Мишель в отчаянии нажимал на все кнопки приемника. И вдруг случилось невероятное - впервые за несколько месяцев он наладил прямую связь с чилийским радиолюбителем, голос которого, к тому же, был слышен необыкновенно четко. Мы не успели рассказать обо всех нелепых ошибках в сообщении, как он стал излагать план новой спасательной экспедиции, которую подготовила чилийская авиация. По его мнению, это был простой и смелый план. Несколько самолетов сбросят нам резиновые лодки, которые мы должны надуть, а затем забраться в них и спокойно ждать, пока не подойдет крейсер и не подберет нас. Мы поспешили заверить чилийца, что находимся не в таком уж угрожающем положении, как это кажется ему и другим нашим доброжелателям в Чили, нам достаточно буксира, о котором говорилось. Затем мы попросили его позаботиться о том, чтобы командир "Бакедано" получил наши точные координаты, которые мы тут же сообщили. Облегченно вздохнув, мы выключили радио и попытались подсчитать, сколько времени понадобится крейсеру, чтобы дойти до нас.

Выходило, что на это нужно не менее двух суток. Снова подул умеренный западный ветер, мы решили поднять все паруса и идти навстречу своим спасителям. Состояние плота было ужасным, он не смог бы выдержать длительную буксировку, поэтому с каждой пройденной милей становилось больше шансов на его спасение. Мы надеялись, что чилийский радиолюбитель информирует "Бакедано" о нашем местонахождении. На следующий день, в понедельник 20 мая и, между прочим, на 193-й день нашего путешествия, мы немного починили плот и, по старой морской традиции, привели и себя в порядок. Наш оптимизм, казалось, подбодрил Эрика. Он поднялся с постели и последовал нашему примеру. Покончив с туалетом, мы завели под плот толстый канат и сделали на носу прочную петлю, за которую можно было закрепить буксирный трос.

Во вторник утром Мишель установил прямую связь с "Бакедано". По нашим подсчетам, мы должны были встретиться с ним ночью между двумя и тремя часами, конечно, если наши координаты и скорость были определены более или менее правильно. Ошибка всего лишь в несколько миль могла привести к тому, что "Бакедано" пройдет мимо нас и драгоценные день или два будут потеряны. Я встал на ночную вахту и с волнением начал всматриваться вдаль: не покажутся ли впереди мерцающие огоньки? Очевидно, как мы, так и на "Бакедано" безупречно владели искусством кораблевождения, ибо в 2 часа 45 минут, в почти точно вычисленное время, я заметил на востоке слабый огонек. Я поспешил в каюту сообщить приятную новость товарищам, но Мишель уже вел оживленный разговор по радио с офицером связи крейсера "Бакедано". Мишель тут же передал ему, что мы уже в пределах его видимости. Через несколько минут чилийцы включили сильный прожектор. Я ответил более скромным образом: забравшись на мачту, помигал карманным фонариком. Мы не знали, когда у нас будет время поесть, а потому приготовили поистине обильный завтрак и съели его с большим аппетитом.

"Бакедано" подошел к "Таити-Нуи" в начале пятого и, не дожидаясь рассвета, направил к нам спасательную шлюпку. При свете наших огней и карманных фонариков мы разглядели, что в ней находилось семь человек. Нам всем это показалось просто чудом - ведь они были первые люди, которых мы увидели за последние полгода. Первый человек, перебравшийся на борт нашего плота, был с повязкой красного креста. И, прежде чем мы смогли различить внешность и звание второго мужчины, вспыхнул огонь магния. Это был фотограф. Третий, офицер, казалось, смутился, - он-то думал, что увидит на полуразрушенном плоту изголодавшихся и опустившихся людей, а тут пятеро хорошо одетых и выбритых мужчин приглашали его на чашку кофе к недурно сервированному столу. Эрик был настолько бодр и весел, что решил сам отправиться на спасательной шлюпке для переговоров с командиром крейсера. Он взял с собой Франсиско и Мишеля, мне и Хуанито была предоставлена честь принять на себя временное командование "Таити-Нуи". Через два часа наши товарищи возвратились, нагруженные сигаретами, вином и провизией, и тут же начали рассказывать о своих впечатлениях. Командир крейсера сначала хотел, чтобы мы немедленно оставили плот и возвратились на его корабле в Вальпараисо. Эрик, как всегда, настаивал на своем. Командир в конце концов согласился сделать попытку отбуксировать плот к островам Хуан-Фернандес, хотя и не был уверен в успехе. С торжествующим видом Эрик сел за стол в каюте и проложил новый курс.

Через некоторое время - это уже было утром в среду - "Бакедано" подошел к нам вплотную. Несколько матросов, весело улыбаясь, перебросили тяжелый буксир, который нам еле удалось выловить и с большим трудом закрепить. С замиранием сердца следили мы, как увеличивались обороты гребного винта "Бакедано" и медленно натягивался канат. Плот дрогнул и неуверенно поплыл за крейсером. На этот раз погода оказалась благоприятной. Все было бы хорошо, если бы не столь большое различие между нашими судами. Труднее всего было держать скорость, которая устраивала бы оба судна. Нормальная крейсерская скорость "Бакедано" - двадцать узлов, и для него было очень трудно держать скорость менее чем в три узла. Наш же плот начинал зарываться в воду и трещать по всем швам, как только скорость превышала два узла. Благодаря удивительному терпению и вниманию чилийцев за первые сутки не произошло ничего серьезного. Наши надежды возрастали.

Однако в четверг вместе с падением барометра упало и наше настроение. На море пошли бугристые волны, плот начал скрипеть и содрогаться. Оторвалось несколько больших бамбуковых стволов как с правого, так и с левого борта. В полночь оборвался буксир. Выловить оборванные концы и соединить их нам не удалось, поэтому мы до утра решили несколько часов поспать. Мы очень в этом нуждались. В пятницу утром "Бакедано" снова подошел к нам. Командир крейсера спросил, намерены ли мы продолжать идти на буксире. Получив утвердительный ответ, он приказал бросить новый канат. Во время этого трудного маневра произошло несчастье - плот ударился о крейсер. Весь левый борт плота был разбит, масса бамбуковых стволов пошла ко дну. Плот сильно накренился, но тем не менее мы закрепили буксир и дали "Бакедано" сигнал о готовности. Теперь уже всем стало ясно, что конец наш близок. Но пока была хоть капля надежды - до островов Хуан-Фернандес оставалось не более 150 морских миль, - мы не могли заставить себя покинуть плот.

Утром в субботу буксир снова оборвался. Тут же от командира "Бакедано" поступило сообщение по радио, что он, к сожалению, должен оставить все дальнейшие попытки вести нас на буксире. Довод он привел довольно жалкий: из-за малой скорости расход топлива был слишком большой, и, если "Бакедано" немедленно не пойдет полным ходом, горючего едва хватит до Вальпараисо. Командир крейсера сообщил также, что из-за больших волн он не может спустить спасательную шлюпку, и приказал подготовиться к переходу на борт крейсера прямо с плота. С тяжелым сердцем собрали мы свои пожитки в водонепроницаемые мешки. Это был наш 199-й и, по-видимому, последний день в море.

"Бакедано", развернувшись широкой дугой, стал медленно приближаться к корме плота с наветренной стороны. Под защитой громадного корпуса корабля причудливый танец плота на волнах стал менее бурным, но тем не менее мы не без оснований беспокоились за исход предстоящего сближения с крейсером. Первый конец, переброшенный чилийцами, со свистом разлетелся, как только мы его привязали к бортовому столбу. Не увенчалась успехом и следующая попытка. Но третий конец выдержал, и скоро мы были соединены с "Бакедано" тремя прочными канатами. Теперь нам нужно было побыстрее поворачиваться и успеть перенести на борт крейсера все свое хозяйство. С минуты на минуту мы могли разбиться о гигант, покачивающийся в каких-нибудь 10 метрах от нас. Наши спасители ловко и искусно бросили нам несколько гибких линей, к которым мы привязали свои матросские мешки. Один за другим они были подняты через релинги нашего большого соседа. Ухватив последний линь, Хуанито усердно начал перевязывать что-то в углу носовой части верхней палубы.

- Ну что ты там ковыряешься? - сердито крикнул я и бросился к нему, чтобы помочь, и что же я увидел... Возле него лежал не мешок, а Чанчита, наша свинка.

- Надеюсь, вы не собираетесь оставлять ее на "Таити-Нуи"? - укоризненно спросил он.

Конечно, мы не собирались оставлять свинку, а просто забыли о ней. Хуанито удалось обвязать Чанчиту спасательным поясом, я же помог ему закрепить его. К моему удивлению, свинка не оказывала никакого сопротивления, и, когда я попытался поставить ее на ноги, она была какой-то вялой и мягкой, словно поросенок из марципана.

- Чанчита умирает от страха, или же с ней что-то приключилось! - воскликнул я удивленно. - Ведь еще утром она была бодрой и здоровой.

- Ничего с ней не приключилось, - ответил угрюмо Хуанито. - Я напоил ее вином из последней бутылки, чтобы немного успокоить.

Общими усилиями мы сбросили пьяную свинку в море и дали знак матросам на борту "Бакедано" поднять ее наверх. Они, очевидно, решили, что это один из членов экипажа, потерявший сознание от слабости. Мы видели, как подбежали корабельный врач и два санитара. Через некоторое время хохот всего экипажа "Бакедано" возвестил, что Чанчита в безопасности и ее спасители поняли свою ошибку. Довольный Хуанито сунул котят в мешок и взял его под мышку. Ну, теперь наша очередь. Мы не испытывали особого желания попасть на корабль таким же образом, как попала

Чанчита, а потому вскарабкались на крышу каюты и попросили чилийцев подтянуть плот поближе. Как только волна поднимет его вровень с палубой "Бакедано", можно будет прыгнуть на борт крейсера. Это далеко не лучший и не безопасный способ, но он был единственным в нашем положении.

Медленно приближались мы к двухэтажной серой громаде. Я подумал, а что будет с нами, если плот разобьется о борт корабля, но сразу же отогнал от себя эту неприятную мысль. Очень волновал меня утомленный и ослабевший Эрик. Не было никакой уверенности, что он справится с предстоящим акробатическим номером. Мы с Франсиско держались возле него, чтобы помочь ему в случае необходимости. Мы не успели еще толком договориться между собой, как были уже перед "Бакедано", и через несколько секунд нас подняло вверх, словно в быстроходном лифте. Передо мною выросла шеренга матросов с протянутыми руками. Не менее полдюжины рук схватили Эрика и втащили его на борт. Я облегченно вздохнул, сделал гигантский прыжок и попал в дружеские объятья.

В тот самый момент, когда я внимательно осматривался, проверяя, не забыли ли мы кого-нибудь, чего, к счастью, не произошло, послышался зловещий грохот. Я бросился к релингу. "Таити-Нуи" ударился о борт "Бакедано" своим левым бортом, вдавленным после первого страшного столкновения, затем скользнул поперек подошвы волны, и вся палуба окунулась в море. Бац, бух, хлоп, трах - рвались один за другим швартовы. Матросы выбирали канаты. На конце одного из них висел вырванный деревянный полинезийский божок. Он стоял на плоту, как опора для крыши каюты. Дорогой, старый друг! Я бережно взял его в руки и обнял.

Едва я с облегчением подумал, что все обошлось благополучно, как вдруг вспомнил: плот потонет, а что будет с бедными рыбками "нануе", сопровождавшими нас от самого Таити? Это лагунные рыбки, и наш плот был их убежищем, а теперь, когда его нет, они могли легко стать добычей прожорливых хищных рыб. Или же они вместе с плотом погибнут в морской глубине? Я снова посмотрел на море. "Таити-Нуи" скользил далеко за кормой. Словно устав и придя в отчаяние от нашего малодушного бегства, он потерял способность сопротивляться и начал тонуть. Спасать "нануе" было поздно. К тому же командир "Бакедано" несомненно принял бы меня за сумасшедшего и вряд ли внял моим мольбам, если бы я вдруг прибежал на капитанский мостик и стал просить спустить шлюпку, чтобы спасти погибающих рыбок. Молчаливо, как-то сразу почувствовав усталость, я стоял у релингов и со слезами на глазах следил за быстро тонувшим плотом, пока он не скрылся в пучине океана.

Глава третья. Начинаем сначала

Проснулся я на следующий день в удобной и со вкусом убранной каюте крейсера "Бакедано". Это был самый глубокий, самый сладкий сон в моей жизни. Я почувствовал себя бодрым и веселым. Так чувствует себя человек, выздоравливающий после тяжелой болезни. Видимо, последние дни на плоту были куда утомительнее и напряженнее, чем нам казалось. Франсиско, с которым я столкнулся в коридоре, тоже выглядел бодрым и отдохнувшим. Мы вместе пошли проведать Эрика и застали его в постели, он лежал, весь скорчившись, и вид у него был неважный. Измятые простыни свидетельствовали о том, что он плохо спал.

- Обидно, что пришлось сдаться у самой цели, - сказал он, и в голосе его прозвучало отчаяние. - Плохо, что мне не удалось доказать свою теорию. А хуже всего, что погиб "Таити-Нуи", На постройку нового плота, уйдет много времени, если мне вообще это удастся. Я не стану вас упрекать. Вам, наверное, надоело так называемое "путешествие на плоту", и вы хотите, по прибытии в Вальпараисо, вернуться домой пароходом или самолетом. Что ж, возвращайтесь. Вы свободны от обещания, которое дали перед отплытием в Папеэте, не покидать меня до окончания плавания.

- Постой, Эрик, - сказал Франсиско с горячностью. - Во-первых, я совершенно не согласен с тобой, что экспедиция не удалась. Ведь нашей целью было показать, что проплыть на бамбуковом плоту из Полинезии в Южную Америку южным маршрутом возможно, и разве мы не доказали это, пройдя более 4 тысяч морских миль? Ни один разумный человек не станет сомневаться в том, что мы одолели бы и то небольшое расстояние до Вальпараисо, какое нам еще осталось, если бы не разразился шторм, а такого шторма не бывало в этих водах уже пятьдесят лет.

- А во-вторых, нам вовсе не надоело то, что называется путешествием на плоту, - добавил я. - Мы всегда готовы вернуться с тобой на Таити.

Франсиско кивнул в знак согласия. Эрик долго молчал и испытующе смотрел на нас. Казалось, он не был уверен, говорим мы серьезно или просто неуклюже пытаемся его утешить. Наконец его лицо озарилось улыбкой, он коротко и решительно сказал:

- Хорошо, тогда мы вместе начнем все сначала.

Таким образом, этот вопрос был решен, и разговоры о путешествии на плоту больше не поднимались, пока мы находились на борту крейсера "Бакедано", который очень быстро - за двое суток - доставил нас в Вальпараисо. Мы прибыли туда 28 мая в полдень. Первое приветствие с берега несколько смутило нас. С самолета, пролетевшего над нами, когда мы входили в порт, был сброшен на парашюте большой пакет. К сожалению, он упал в воду в нескольких стах метрах от "Бакедано". Мы, неистово жестикулируя, подавали знаки пассажирам большого моторного бота, который отошел от пристани, чтобы они выловили пакет. Но бот шел прямо к "Бакедано", и не успели мы объяснить, что нам нужно, как пассажиры уже поднимались по трапу, спущенному с крейсера. А через секунду нас окружила толпа галдящих мужчин и женщин с блокнотами и фотокамерами. Первым моим желанием было убежать подальше и спрятаться, и лишь спустя некоторое время я сообразил, что это журналисты и репортеры. Вопросы посыпались на нас градом, и только Хуанито, владевший испанским языком, что-то понимал, но он, как и мы все, так растерялся от непривычной толкотни и неразберихи, что не мог произнести ни слова. Журналисты, очевидно, были недовольны нашим молчанием и стали еще напористее. В самый критический момент нас выручил секретарь экспедиции Карлос Гарсия Паласиос; он прибыл на этом же моторном боте вместе с французским консулом и несколькими французами, жившими в Чили. С их помощью Карлос выпроводил всех журналистов в салон и взял на себя обязанности переводчика.

- Ух, какое тяжелое испытание, - сказал Мишель утомленно, когда наконец перекрестный допрос был закончен.

- Хорошо, что вся эта сутолока уже прекратилась и мы можем спокойно сойти на берег и погулять, - добавил я.

Услышав это, Карлос широко улыбнулся. Пока я раздумывал, что же такое показалось ему смешным, за нами пришел моторный катер командующего военно-морскими силами Чили. Мы вовсе не считали себя достойными такой чести, тем более что рядом со статными, хорошо одетыми офицерами выглядели весьма неважно в измятых и заплесневелых костюмах. Но мы горели желанием поскорее выбраться на берег и попрыгали в катер.

Издали пристань казалась высокой и неровной. Однако, когда катер подошел поближе, мы поняли, чем вызвано такое впечатление: вся пристань была запружена людьми, стоявшими плотными рядами. Я с любопытством и удивлением смотрел на эту огромную толпу, а тысячи пар глаз смотрели на меня и моих товарищей. Не успели мы причалить, как многотысячная толпа начала скандировать: "Да здравствует "Таити-Нуи"! Да здравствует Франция!" И только тут я понял, что все они собрались сюда приветствовать нас. Едва мы сошли на берег, как огромный военный оркестр заиграл Марсельезу и люди сомкнулись вокруг нас. Можно ли было сопротивляться веселой и буйствующей толпе, увлекавшей нас к красивому зданию с балконом во всю длину фасада! Это была городская ратуша. Там, во главе с мэром города, собрался комитет по организации официального приема. Несколько человек в форме проводили нас до самого входа в ратушу и тут же заперли дверь на двойной запор. Площадь, заполненная восторженными людьми, казалась с балкона черной. Я с облегчением подумал, что нахожусь вне пределов досягаемости. Мы весело махали толпе, но, странно, люди, казалось, были чем-то недовольны. Скоро гул перешел в ритмические выкрики. Смущенные, мы стали внимательно прислушиваться. Толпа все настойчивее и раздражительнее вызывала Хуанито. Не было ничего удивительного в том, что соотечественники Хуанито хотели прежде всего чествовать его. Но почему возгласы были такими нетерпеливыми и вызывающими? Мы вопросительно посмотрели на чилийца и все поняли. Оказалось, за высокими перилами балкона Хуанито совсем не видно, - рост его был всего 150 сантиметров. Но чрезмерно восторженные соотечественники Хуанито, очевидно, сделали мало лестный для нас вывод, что мы его где-то оставили. Мы поспешно подняли его на плечи. Запоздалое появление Хуанито было встречено ревом, похожим на взрыв, и оставшаяся часть официальных церемоний потонула в то повышавшемся, то стихавшем гуле приветствий, доносившихся с площади.

Утомленные больше, чем после любого из многочисленных штормов, перенесенных нами на плоту, мы отправились наконец в гостиницу. Здесь нас ждал еще один сюрприз. На столе лежал тот самый пакет, который был сброшен с самолета, когда крейсер входил в порт Вальпараисо. Он был адресован Хуанито. В свертке оказалось теплое пальто. Это был очень ценный подарок, так как стояла поздняя осень и было довольно холодно. Но кто был его доброжелатель, Хуанито так и не узнал. Отправитель не указал ни имени, ни адреса, не напомнил он о себе и в дальнейшем. На следующий день мы снова испытали на себе необыкновенную любезность чилийцев и их интерес к экспедиции. Председатель одного из крупнейших яхт-клубов в Чили пришел в гостиницу и предложил нам любую помощь, если мы согласимся строить новый плот на верфи клуба в соседней гавани Кинтеро. Таким образом, все складывалось лучше, чем можно было ожидать. В прекрасном настроении мы уселись в такси и поехали в столицу Чили Сант-Яго. Нужно было выяснить, имеется ли там все необходимое для постройки и оснащения плота, на котором мы могли бы в скором времени снова отправиться в Южные моря.

Однако не успели мы как следует войти в необычную для нас роль народных героев и любимцев, как на наши головы посыпались разные несчастья. Началось с того, что у Эрика внезапно поднялась высокая температура. Мы вынуждены были положить его в больницу, а там врачи определили двустороннее воспаление легких. Даже когда Эрик стал поправляться, общее состояние его здоровья было еще настолько неважным, что врачи предписали ему полный покой не менее чем на два месяца.

В связи с болезнью Эрика появились новые непредвиденные трудности. Мы намеревались построить точную копию нашего первого плота, а для этого нам нужно было, прежде всего, около 1000 бамбуковых стволов. Но бамбук - тропическое растение, которого нет в прохладном Чили, и мы предполагали, что нам доставят его из Перу или Эквадора. Это стоило больших денег. Эрик рассчитывал заработать на статьях, заказанных ему несколькими американскими и французскими иллюстрированными журналами. Но через несколько недель, когда Эрик был вполне здоров, чтобы взяться за статьи, журналы отказались от них. Таким образом, мы остались и без денег и без плота.

Как всегда, Эрик был совершенно невозмутим, и он же нашел средство утешить нас. Он сказал, что за книгу, которую ему давно заказало одно французское издательство, он получит денег больше, чем нам нужно. Мы ни минуты не сомневались, что он может написать стоящую и ходкую книгу. Но сколько на это потребуется времени? По правде говоря, все мы были в этом вопросе более нетерпеливы и более мрачно настроены, чем Эрик. Особенно резко выражал свое недовольство Мишель. Снова вспомнились старые обиды. Мишелю было гораздо труднее ладить с Эриком, чем остальным, просто потому, что у них были разные характеры. К тому же у Мишеля был диплом капитана, и поэтому он считал себя вправе иногда давать Эрику советы по части мореплавания. А когда на одном судне два капитана, то естественно, что один из них лишний. Мишель не терпел никаких проволочек, и это можно было понять, если вспомнить, что он перед самым отплытием с Таити женился и ему уже давно надоело совершать свадебное путешествие в одиночку. Во всяком случае, никто из нас не был особенно ни удивлен, ни возмущен, когда через несколько недель после нашего прибытия в Вальпараисо он самолетом отправился на Таити. Вслед за ним нас покинул Хуанито. Он отправился к своей матери в Пуэрто Монт, уединенную рыбачью гавань возле мыса Горн. Его предательство вполне объяснимо, так как, строго говоря, он был всего лишь простым пассажиром, который предпочел наш не совсем обычный маршрут, чтобы вернуться к себе на родину. И хотя он до самой последней минуты говорил, что будет продолжать плавание, все же я чувствовал, что рано или поздно нам придется искать замену и ему. Несмотря на неудачи, я не сомневался, что в конце концов все уладится. Возможно, что такой твердой уверенностью и оптимизмом я был обязан долгому плаванию на "Таити-Нуи". Ведь даже сильный встречный ветер не вечен - вот один из главных уроков, который я извлек из последнего плавания. Теперь оставалось только ждать, когда нам повезет.

В начале июля мы с Франсиско неожиданно получили приглашение осмотреть судостроительную верфь в Конститусьоне. Это небольшой провинциальный город с населением около 4 тысяч жителей. Он расположен у устья реки Мауле, впадающей в Тихий океан примерно в 200 километрах южнее Сант-Яго. Восемь владельцев верфи не только показали нам во всех деталях строительство одномачтовых судов, что было их специальностью, но, к нашему удивлению, даже пригласили нас на торжественный обед. За обедом подавалось великолепное чилийское виноградное вино, провозглашались тосты, произносились речи. Вино оказалось таким крепким, а испанский язык мы знали так плохо, что сначала не сразу поняли суть этих речей. Смысл их оказался таков: наши добрые хозяева хотели подарить нам одномачтовый парусник. Постепенно мы сообразили, что их щедрость в какой-то степени была продиктована тонким расчетом. Они надеялись, что как только выявятся превосходные качества их одномачтового судна, с островов Южных морей к ним начнут поступать многочисленные заказы. Несмотря на это, предложение показалось нам заманчивым. Мы вернулись в Сайт-Яго, возбужденные чилийским вином и приятными перспективами стать судовладельцами. Но когда мы рассказали об этом Эрику, он вовсе не пришел в восторг, только спросил:

- А зачем вам этот парусник? Почему же вместо него вы не попросили плот?

Как ни жаль было расставаться с мечтой стать судовладельцами, мы не могли не согласиться с Эриком. Ведь, в конце концов, пребывание в Чили было всего лишь случайным перерывом в нашем путешествии на плоту, и теперь самое главное - как можно скорее продолжить его. Только благодаря Эрику мы смогли добраться на плоту до Чили и получить приглашение в Конститусьон. Прежде всего мы должны подумать об Эрике и экспедиции. Мы написали владельцам верфи письмо и все объяснили им. Они немедленно прислали приглашение Эрику. Посвежевший, уверенный в своих силах, обаятельный Эрик отправился в Конститусьон, а я и Франсиско остались в столице и заранее праздновали победу. Мы знали, что когда Эрик в таком прекрасном настроении, устоять перед ним невозможно. Вернувшись через несколько дней домой, он торжественно заявил, что ему ничего не стоило уговорить владельцев верфи построить для нас плот. Постройка, конечно, не будет нам стоить ни песо, ибо, по восторженным заверениям Эрика, все население города поголовно будет бесплатно помогать нам в подготовке новой экспедиции. Мы решили, что ничего невероятного в этом нет, так как теперь хорошо знали и Эрика и чилийцев.

Будущее снова прояснялось. Мы уже было собрались отправиться в Конститусьон и начать постройку плота, как Франсиско получил с Таити печальные вести. Его жена заболела, ей должны были делать операцию, и все родственники убедительно просили его вернуться домой. Опечаленный Франсиско сразу же решил лететь на Таити вместе с неутомимым секретарем экспедиции Карлосом, который, оказав нам помощь в Чили, торопился подготовить наше возвращение на Таити. Я с сожалением проводил своего последнего товарища по путешествию и впервые за все время пребывания в Чили почувствовал себя угнетенным. К счастью, все случившееся никак не отразилось на Эрике, который по-прежнему был полон энергии и верил в успех.

- Значит, мы остались с тобой вдвоем, - трезво подвел он итоги. - Давай поделим между собой работу. Я буду писать книгу, а ты займешься постройкой плота. По сути дела, ты будешь только наблюдать за постройкой. Владельцы верфи предоставляют в наше распоряжение рабочих и материалы. С удовольствием поменялся бы с тобой, если бы было возможно, потому что твоя работа гораздо легче и интереснее.

Я не совсем был уверен, что на мою долю выпала более легкая работа, но мне ничего не оставалось, как согласиться. Впрочем, я всегда мог попросить у Эрика указаний и совета.

Прежде всего нужно было решить, из какого дерева строить плот. Владельцы верфи дали Эрику на выбор несколько образцов дерева. Строить плот из бальсы, по примеру путешественников на "Кон-Тики", было невозможно, так как эти деревья в Чили не росли, а на доставку из Эквадора такого большого количества материала, какое требовалось, не было ни денег, ни времени. Большинство торговцев лесоматериалами, а также и кораблестроители, рассмотрев наши образцы, решили, что самое подходящее - кипарисовое дерево. Однако нашлись люди, которые начали заверять нас, что кипарис идет только на гробы и поэтому лучше выбрать что-нибудь другое. Вскоре мы узнали, что утверждение это было несостоятельным. Из кипариса были построены многие суда. Делались из него и гробы, но это ничего не значило, если, конечно, не быть слишком суеверным. Но на всякий случай мы все же решили отложить окончательный выбор до тех пор, пока не услышим мнение судостроителей из Конститусьона. В первый же день нашего приезда в Конститусьон, 8 сентября 1957 года, мы изложили им наши соображения. После минутного тягостного молчания один из судостроителей сказал:

- Muy estimado seiiores! [4]. Единственный плот, по строенный здесь несколько лет назад по заказу правительства, был из дуба. Он предназначался для перевозки автомобилей через реку Мауле выше по течению, где нет моста. Плот был большой и красивый. Некоторые министры, префекты провинций, бургомистры и многие другие важные персоны были приглашены на спуск плота на воду. Играл военный оркестр из 50 человек и было произнесено много речей. Наконец настал торжественный момент. Роскошный и дорогой плот быстро соскользнул с эллинга, погрузился в воду и сразу утонул. А через несколько минут на поверхности воды осталась лишь легкая рябь. Плот был так тяжел, что поднять его невозможно. Он и сейчас покоится на том же самом месте. И это все, что нам известно о плотах. Должен добавить, что те одномачтовые парусники, которые создали славу Конститусьону, мы строили из кипарисового дерева. Я уверен, что лучших судов, чем наши, нет во всем мире.

Это решило исход дела. Кипарисовое дерево вполне удовлетворяло и нас, тем более что кипарисовые леса находились совсем недалеко от города. Вместе с доном Энрике Муньосом, на верфи которого предполагалось построить наш плот, Эрик и я прогулялись в лес и выбрали 50 деревьев толщиной в 50 сантиметров. Дон Энрике метил деревья, и лесорубы тут же валили их.

Когда мы возвратились в гостиницу, довольный Эрик сказал:

- Я рад, что постройка плота находится в таких надежных руках. У меня здесь нет больше никаких дел. Я поеду в Лонтю, там у меня друзья. Их красивая гасиенда находится высоко в горах, это прекрасное место. Там я спокойно могу закончить книгу. Будь здоров. - И он начал собирать свои вещи.

- Погоди, Эрик, - остановил я его. - Ты мне не дал ни одного чертежа плота.

Эрик удивленно посмотрел на меня.

- Зачем тебе чертежи? Ты же хорошо знаешь, как выглядит плот. Строй как можно более точную копию "Таити-Нуи I". Главное, чтобы он был тех же размеров. Желаю удачи.

И он тут же исчез.

Я очень хорошо помнил, как мы строили бамбуковый плот на военно-морской верфи в Папеэте. Но, к сожалению, этот приобретенный дорогой ценой опыт - небольшая помощь в данном деле. В связи с новым строительным материалом возникали различные проблемы. Например, толстые стволы кипариса нельзя было связывать, как бамбуковые. После долгих раздумий пришлось отказаться от канатных креплений вообще. Твердые сучковатые стволы легко могли их перетереть. Вместо этого я решил применить старую технику - деревянные гвозди. Каждый слой бревен, а их было всего три, сшивался при помощи деревянных гвоздей из твердой древесины, которые вгонялись с боков под косым углом. Таким образом, все три слоя были соединены между собой гвоздями по вертикали. Приподнятую палубу, каюту и мачты скопировать было гораздо легче, и я внес лишь небольшое, но, как потом выяснилось, очень удачное изменение: вместо остроконечной, как это было на "Таити-Нуи I", я сделал крышу каюты плоской. В виде талисмана и напоминания о том, что наша цель, несмотря на все перемены, остается прежней, на корме нового плота я укрепил полинезийского божка, спасенного с "Таити-Нуи I".

Несколько раз приезжал с гор Эрик, одобрительно кивал головой, говорил несколько приветливых слов и быстро исчезал. Однажды ко мне пришел один молодой француз и заявил, что Эрик принял его в члены нашей экспедиции. Он показался мне очень знакомым, и вдруг я вспомнил, где мы с ним встречались, Это был один из тех пяти-шести французов, которые вместе с журналистами брали на абордаж "Бакедано" во время нашего прибытия в Вальпараисо Жан Пелисье, так звали моего нового товарища, был по профессии океанографом, а следовательно, весьма подходящим человеком для нашей экспедиции. Еще будучи студентом геофизического института в Бергене, он неоднократно участвовал в арктических экспедициях, а по окончании учебного заведения получил место на морской биологической станции в Чили. Он занимался исследованиями в Антарктике и в водах, омывающих остров Пасхи. Я считал, что его можно отнести к числу закаленных людей, а это не менее важно в долгом плавании, чем хорошие теоретические знания. Жан рассказал о своем сверстнике, чилийском друге с нечилийским именем, Гансе Фишере, горном инженере - тот тоже надеялся, что Эрик возьмет его с собой. К сожалению, Жан и Ганс могли мне помочь в постройке плота лишь в конце года, сейчас они были заняты важными научными исследованиями и хотели их закончить.

Меня немного разозлило, что Жан так же быстро исчез, как и появился. В то время я действительно нуждался во всякой помощи. Нужно было как можно скорее построить плот с тем, чтобы успеть завершить плавание до начала сезона циклонов в Южных морях. Но помощь вскоре пришла нежданно-негаданно. В один прекрасный день возвратился Хуанито и, весело улыбаясь, сразу же, с обычной услужливостью принялся мне помогать. Я не был уверен, что власти на Таити на этот раз окажутся более мягкосердечными, но не стал его разочаровывать, когда узнал, что он собирается вернуться вместе с нами и навсегда поселиться на этом райском острове. Мне было удобно иметь товарищем урожденного чилийца, который не только бегло говорил по-испански, но и знал подход к своим соотечественникам. Теперь работа куда больше спорилась.

Дела шли бы еще лучше, но мешала наша популярность. С самого начала жители Конститусьона проявили необычайный интерес к постройке плота. Все они, по существу, были нашими хозяевами, и многие из них самым различным образом оказывали нам помощь, поэтому было бы невежливо и неумно их отталкивать. Мы держались спокойно, хотя нам иногда казалось, что на нас смотрят, как на необыкновенных зверей в зоопарке.

Со временем толпа наблюдателей не только возросла, но и стала непонятно требовательной и беспокойной. Такая перемена настроения, разумеется нежелательная для нас, была вызвана, прежде всего, постепенным потеплением. Конститусьон принадлежит к числу излюбленных курортов, и каждое лето тысячи отдыхающих из Сант-Яго и Вальпараисо проводят здесь свой отпуск. В это лето гостившие здесь жители больших городов казались особенно оживленными и веселыми. Если бы они только потешались над нашими планами, было бы еще ничего, но многие считали их плохой, очень плохой шуткой. Я устал отвечать на сотни глупых вопросов, например таких: а уверены ли мы, что плот поплывет, собираемся ли мы на Таити или на Гаити и почему бы нам вместо плота не построить судно? Я хотел было соорудить вывеску, подобную той, какую сделал Эрик в Гонолулу, когда строил свое спаренное каноэ "Каимилоа" в 1936 году. На одном из деревьев возле своей временной верфи он повесил объявление с обезоруживающим призывом: НЕ СТОИТ ПЫТАТЬСЯ УБЕЖДАТЬ НАС В ТОМ, ЧТО МЫ СУМАСШЕДШИЕ, - МЫ УЖЕ ЭТО ЗНАЕМ. Но я не обладал бесцеремонной иронией Эрика. Кроме того, многие из наших простодушных доброжелателей наверняка были бы обижены.

Одного из посетителей мы всегда встречали с радостью. Это был начальник железнодорожной станции в Конститусьоне Горасио Бланко. Он был человек действия и в то же время бескорыстный идеалист, а это весьма редкое сочетание. Как потом выяснилось, это он уговорил владельцев верфи проявить интерес к нашей экспедиции и сделать нам великодушное предложение. Горячие патриотические чувства, вернее местный патриотизм, побудили Горасио Бланко помочь нам. Он хотел вернуть Конститусьону то величие и ту славу, какие были у него в XVI-XVII столетиях, когда отсюда регулярно отправлялись корабли в дальние плавания, в Панаму и Европу. (Хуан-Фернандес, открывший во время своих многочисленных и смелых плаваний острова, которые теперь носят его имя, был великим сыном этого города.) Горасио Бланко был убежден, что постройка плота не только откроет новую славную эпоху в истории города, но и оживит его деловую жизнь, в которой чувствовался некоторый застой. Он много нам помогал, так как ему приходилось встречать всего лишь четыре поезда в день. Казалось, он обладал шестым чувством, догадываясь о наших желаниях и нуждах, и умел найти наилучший способ все устроить. И если иной раз случалось, что у него не было времени прийти помочь, он присылал кого-нибудь из своих одиннадцати детей, которые все до одного унаследовали энергию и изобретательность отца.

Со временем я привык к тому, что Бланко может наладить любое дело, и принимал это как должное. Когда Эрик однажды неожиданно заявился к нам и поручил мне не только быть его заместителем, но и радистом экспедиции, Бланко посвятил меня в тайны азбуки Морзе. В дальнейшем я на час раньше начинал свой рабочий день уроком этой азбуки на вокзале Конститусьона. К счастью, вокзал находился всего лишь в нескольких стах метрах от верфи. Не помню, просил ли кто-нибудь Бланко, но он взял на себя обязанность доставить нам провизию, медикаменты, паруса, якоря я другое необходимое снаряжение, которое предусматривается для плавания не менее полугода. Не знаю, каким образом он этого добился, но к рождеству из магазинов и с фабрик непрерывным потоком стали прибывать огромные ящики. Нам оставалось только принимать их и благодарить. Думаю, что нисколько не преувеличу, если скажу, что без его бескорыстной помощи постройка плота и все приготовления заняли бы вдвое больше времени и потребовали бы огромных средств.

В начале января 1958 года, как обычно без предупреждения, приехал Эрик и с довольной миной объявил, что почти закончил свою книгу. Он заверил меня, что книга острая и, наверное, многих заденет. (Позднее выяснилось, что он, к сожалению, был прав.) Не без некоторой гордости мы с Хуанито сообщили ему, что и наша работа подходит к концу. Собственно говоря, плот можно было уже спускать на воду. Оставалось лишь закончить внутреннее оборудование каюты. Мы обещали Эрику управиться заблаговременно, лишь бы он сказал, когда намечается отплытие.

- В столичных газетах уже давно сообщалось, что наше отплытие состоится 15 февраля, - сказал Эрик, озорно сверкнув глазами. - Не имею ни малейшего представления, откуда пошли слухи. Но давайте поможем газетам хотя бы раз сказать правду и назначим наше отплытие на этот день.

Понятно, что ни у меня, ни у Хуанито возражений не было.

Обычно любое новое судно, перед тем как отправиться в дальнее плавание, проходит испытание. Мы последовали этому мудрому правилу, когда построили первый плот. Но теперь нам, к сожалению, пришлось отказаться от предварительных испытаний. Мы не обратили внимания на то, что наша верфь, как и все остальные, находилась на берегу широкой и бурной реки Мауле, чуть дальше километра от ее впадения в океан. Веками воды реки несли массы гравия и песка, постепенно поперек всей дельты образовался широкий подводный барьер. Потоки речной воды и огромные волны с Тихого океана, сливаясь на этом барьере, выступавшем нередко над водной поверхностью, создавали непрерывную линию бурунов. Попытка преодолеть это препятствие была связана с серьезным риском. Возвращаться против течения было невозможно. Именно по этой причине мы с самого начала вынуждены были отказаться от пробного плавания. Эрик разрешил проблему с присущей ему смелостью. Он коротко сказал:

- Давайте считать, что рейс отсюда до Кальяо будет пробный. Это, конечно, довольно долгий путь для испытаний - от Конститусьона до Кальяо 1500 миль, - но таким образом мы сумеем лучше изучить мореходные качества плота, чем за те несколько дней, которые мы кружились бы возле Конститусьона Кроме того, в Кальяо больше возможностей для реконструкции или ремонта плота, если это понадобится.

Мы согласились с ним.

Приблизительно через неделю после необычно короткого визита Эрика приехали Жан и его друг Ганс Фишер, (которого Эрик незадолго до этого принял в состав экспедиции) с целым грузовиком оборудования по метеорологии и для исследований вод океана. Ганс Фишер ничуть не напоминал чилийца. Это был блондин с голубыми глазами и розовой кожей, и я ни капельки не удивился, когда узнал, что его родители немецкие переселенцы. Он был веселого нрава, добрый, но очень непрактичный и к тому же настоящий "сухопутный" моряк. В общем выбор Эрика меня не обрадовал. Затем я долго прикидывал, как разместить все их причудливые приборы и инструменты, - сначала мне это казалось неразрешимой проблемой. Жан спешно уехал в Сант-Яго за оставшимся оборудованием.

За неделю до спуска на воду, назначенного на 12 февраля, мы закончили последние работы.

Все шло, как говорится, по расписанию. Вот только Жан все еще не возвратился из Сант-Яго, и Хуанито куда-то исчез. Эрик, поселившийся теперь в Конститусьоне, серьезно забеспокоился. Мне его беспокойство было не совсем понятно - ведь к нам приходили сотни знающих людей и умоляли взять их в путешествие. Через несколько дней вернулся Хуанито очень утомленный, но с блаженным видом, говорившим, что он основательно попрощался со всеми прелестями жизни на берегу. Хуанито заявил, что не желает больше быть коком. Тогда Эрик, не без умысла, назначил его заведующим продовольственным снабжением. Ничего не подозревавший Хуанито был очень доволен и благодарен. Вслед за Хуанито появился Жан с десятью ящиками порожних бутылок для проб воды и планктона. Он с серьезным видом объяснил свое опоздание только тем, что трудно было найти пробки для пробирок. Я почти поверил ему.

Спуск на воду состоялся, конечно, в присутствии Горасио Бланко. На верфи собрались чуть ли не все жители Конститусьона и все отдыхающие, чтобы торжественно отметить это важное событие. По-видимому, у многих были плохие предчувствия. И когда наш "величественный" плот легко скользнул на воду, послышались удивленные возгласы многотысячной толпы: "Плывет! Плывет!!" Конечно, он плавал не как пробка, но погрузился в воду не выше третьего настила бревен. Палуба возвышалась над поверхностью воды на полметра. Остаток дня и большую часть следующего мы занимались погрузкой оборудования и съестных припасов. Лишь поздно вечером 14 февраля мы вызвали моторное судно, которое, по договоренности, должно было отбуксировать нас в устье реки к набережной в Ла Поса, откуда на следующий день нам предстояло отплыть. В мгновенье ока на плоту оказалось с полсотни искренних доброжелателей. Мы не стали даже возражать против такого удобного случая лишний раз проверить прочность плота. Результат обрадовал нас - несмотря на большую нагрузку, плот опустился всего лишь на несколько сантиметров. В необычайно приподнятом настроении мы пришвартовали плот к бетонному причалу в Ла Поса и направились в один из многочисленных городских ресторанов, где чилийские друзья устроили в нашу честь праздничный обед. В нем не участвовал только Горасио Бланко, который со свойственной ему услужливостью и самоотверженностью предпочел остаться на плоту, чтобы присмотреть за ним и наполнить питьевой водой шесть 200-литровых бочек.

Возвратившись в Ла Поса на рассвете 15 февраля прямо с прощального банкета, мы увидели, что Бланко все еще возится со шлангами. С озабоченным видом он сообщил нам, что, к несчастью, где-то в водопроводной системе города оказалась течь и поэтому он смог наполнить всего лишь две бочки. С обычной находчивостью он посоветовал нам обратиться в пожарную команду, где всегда имеется в запасе несколько резервуаров с водой. Мы послушались его доброго совета, но на наш телефонный звонок дежурный заспанным голосом ответил, что начальник пожарной команды вместе со своими подчиненными уехал в Ла Поса посмотреть, как сумасшедшие французы будут перебираться на своем неуклюжем плоту через буруны.

- Позвоните после обеда и получите воды сколько нужно, - добавил дежурный.

Сердечно поблагодарив за любезность, мы прикинули и решили, что 400 литров воды вполне достаточно на шесть-семь недель плавания до Кальяо.

Первые наблюдатели прибыли еще до нашего прихода, а спустя полчаса их было столько, что пришлось спасаться бегством на борт плота, чтобы немного передохнуть. Однако скоро и на плоту появилась уйма взволнованных чилийцев, они толпились вокруг нас, желали нам счастливого пути, пожимали руки, дарили цветы, обнимали, целовали, просили автографы. Кстати, об автографах. Плот был готов еще только наполовину, но уже какой-то "длиннорукий" юноша написал свое имя на стенке каюты, и с тех пор, несмотря на энергичные попытки остановить это бесчинство, наши посетители старались расписаться, превратив плот в книгу для автографов. Мне казалось, что он давно уже был весь неписан. Но вышло, что я глубоко ошибался. В день прощания там и сям виднелись согнувшиеся люди, которые желали запечатлеть свои имена на кипарисовых стволах или на выдвижных килях.

Несмотря на толкотню и гомон, нам все-таки удалось побеседовать с почетными гостями, среди которых, кроме преданного нам Горасио Бланко и высших местных чинов, был французский посол с дочерью. В благодарность за дружеское внимание мы пригласили их проплыть с нами немного по морю. К нашему удивлению, они согласились. Дружная беседа была заглушена звуками военного марша, исполняемого двумя оркестрами по 50 человек в каждом. Музыкальная программа закончилась национальным гимном Чили и Марсельезой. Затем подошли брать нас на буксир пять открытых шлюпок с четырьмя - шестью крепкими гребцами в каждом. Горасио Бланко заверил нас, что подобные шлюпки всегда служили буксиром для однопарусников, переправляемых через преграду бурунов. Мы без возражений закрепили тросы, хотя решили, что такой примитивный метод буксировки не внушает особого доверия. Как бы угадав наши мысли, гребцы объяснили, что в глубоких водах нас возьмет на буксир одномачтовый парусник и, если мы хотим, он может находиться поблизости до тех пор, пока мы не будем вполне уверены, что справимся сами. Это разъяснение сразу же рассеяло наши опасения.

Действительно, через четверть часа показался одномачтовый парусник, идущий вдоль берега. Он подошел к опасному барьеру, который благополучно миновал несколько часов назад, и остановился, поджидая нас. По знаку старшего команды гребцов мы отдали швартовы и поплыли вдоль пристани под аплодисменты многотысячной толпы. Далеко в горах раздавалось эхо. Люди неистово махали нам миниатюрными чилийскими и французскими флажками, и мы отвечали им тем же. Наши гребцы, отбуксировав нас на 100 метров от причала, подняли весла и долго сидели неподвижно, устремив взгляды на пенистый вал, преграждавший нам путь. Мы не могли так же спокойно ждать, как они. Наше терпение было почти на исходе, когда гребцы вдруг принялись грести изо всех сил. Покачиваясь и накреняясь, плот медленно приближался к пенящемуся барьеру.

- Это добром не кончится, - пробормотал кто-то сзади меня, когда перед нами поднялась огромная волна.

Но пока мы выжидали момент, чтобы попасть прямо на волну, она спала так же быстро и неожиданно, как и появилась, и мы со страшной быстротой повалились к ее подошве. Как-то покачиваясь, плот словно нехотя стал снова вскарабкиваться и остановился толчком. Я быстро осмотрелся и облегченно вздохнул: бурунный барьер остался позади.

Неожиданно подул свежий ветер, о котором мы до сих пор и понятия не имели,- набережная Ла Поса находится с подветренной стороны, за большим холмом. Плот со своей огромной каютой имел большую парусность, чем гребные шлюпки, и вскоре уже не мы были у них на буксире, а они у нас. Как на грех, ветер быстро гнал плот назад к бурунам. Мы жадно искали глазами парусник. По намеченному плану он должен был взять нас на буксир, как только мы выйдем в открытое море, но он не приближался, а, наоборот, удалялся от нас. Опасаясь за жизнь не причастных к экспедиции людей, которые были на плоту, мы обрубили запутавшиеся буксирные тросы, соединявшие нас со шлюпками. Как свора спущенных с цепи собак, бросились шлюпки в разные стороны, спасаясь от бурунного барьера. Мы же неотвратимо приближались к нему.

Поднимать паруса и устанавливать выдвижные кили мы собирались в спокойной обстановке в открытом море. Мы даже не опробовали их и не знали, как они действуют, да и не было еще в том необходимости. Но можно ли было рассчитывать на чью-либо помощь в этот критический момент? Ловко вскочив на ящик, Эрик начал подавать нам команды, похоже было, что нами командовал какой-то арматор. Надо отдать должное послу - он оказался куда опытнее и проворнее, чем наши новички Жан и Ганс. Чем бы все кончилось без этого превосходного сверхштатного матроса, трудно себе представить. Почти у самой преграды нам наконец удалось поднять паруса и опустить выдвижные кили. Несколько тревожных мгновений - и плот, к нашей несказанной радости, медленно развернулся и начал постепенно удаляться от бурунов.

Через некоторое время, когда мы были уже далеко за пределами опасной зоны, за послом и его дочерью подошел катер.

Ветер значительно посвежел. Твердо убежденные, что самая опасная часть пути уже пройдена, мы, громко шутя и смеясь, подняли остальные паруса и взяли курс в открытое море.

Глава четвертая. Все в порядке

Когда смотришь на морскую карту, то кажется, что ничего нет проще, как плыть вдоль западного побережья Южной Америки от Чили до Перу. И преобладающий южный ветер и сильное течение Гумбольдта так и подгоняют вас. Где бы у берегов Чили вы ни начали плавание, вас обязательно понесет на север. Однако Эрик еще задолго до отплытия решил, что мы сразу же пересечем течение Гумбольдта и пойдем в 200 милях от побережья, вдоль него, пока не достигнем Кальяо. Это неожиданное решение он объяснил следующими причинами: течение в некоторых местах настолько сильное и капризное, что безмоторное парусное судно нашего типа могло легко потерять управление. Вдоль побережья часто возникает встречный ветер, которого мы любым способом должны избегать, так как плот против него идти не может. Несколько севернее Вальпараисо встречаются опасные быстрые течения, в которые лучше не попадать. И наконец, в середине течения Гумбольдта всегда оживленное движение судов, а Эрик по собственному горькому опыту знал, что большие пассажирские и грузовые корабли редко обращают внимание на малые, плохо освещенные суда и не уступают им дороги.

Учитывая все эти обстоятельства, мы сразу же взяли курс в открытое море, как только остались одни. Несмотря на самый разгар лета, дул очень холодный ветер, небо заволокло черными тучами. Море было таким неспокойным, что плот сильно раскачивало и кренило. Это действовало угнетающе на аппетит и духовное состояние наших новичков. Но такие закаленные морские бродяги, как Эрик, Хуанито и я, с первой же минуты всей душой наслаждались свободой и тишиной и скоро вернулись к старым, приобретенным еще на "Таити-Нуи I" привычкам. Быстрее всех на новом плоту освоился Эрик: он повесил свой портфель на гвоздик над койкой, вынул дорогие ему бумаги и книги и сразу же почувствовал себя как дома. Его бесподобное умение приспосабливаться объяснялось, прежде всего, тем, что он целиком уходил в свои мысли, редко замечая, где он находится и что творится вокруг него.

К моей великой радости, оказалось, что плот обладает хорошими мореходными качествами и управляется почти сам собой. Нести вахту было одно удовольствие. Нужно просто сидеть на длинной скамейке, которую я соорудил на корме, и следить за парусами и выдвижными килями. Жан и Ганс очень быстро научились управлять плотом, но понадобилось немало времени, чтобы они могли вовремя определить, когда угрожает плоту разворот, и суметь предупреждать его.

Через неделю после нашего отплытия, как раз когда мы миновали 30-ю параллель, впервые пробилось сквозь облака солнце и пригрело наши промерзшие тела. Одновременно спокойнее и ровнее стали волны. Повысилось на несколько градусов и настроение всего экипажа. Жан и Ганс перестали наконец страдать от морской болезни. После долгого периода голодания у них появился волчий аппетит, но они, как и мы, не могли есть то, что готовил наш хмурый кок. Почему сердился на нас бедняга Хуанито, было совершенно ясно. Только теперь он понял, что новое назначение "заведующим продовольственным снабжением" ничем не отличалось от его прежней работы на "Таити-Нуи I", где он был коком. В отместку он ежедневно кормил нас невкусными макаронами, полусырым рисом, приправленным невероятным количеством горького лука, и блинчиками, почти всегда подгоревшими с одной стороны и сырыми с другой. Запасы воды приходилось расходовать экономно. Но, к счастью, у нас оказалось 15 больших оплетенных бутылей красного вина, преподнесенных нам перед самым отплытием одной чилийской дамой. Этим вином мы и запивали свою невкусную, однообразную пищу. Яркое тропическое солнце сделало свое дело. Хуанито мало-помалу снова стал хорошим коком и великолепным товарищем.

Жан тоже повеселел и принялся за наблюдения над жизнью океана. Больше всего его интересовали пробы воды, взятые с различных глубин; он брал их с помощью длинного линя и хитроумного спускового приспособления, закрывавшего опущенную бутылку прежде, чем она поднималась на плот. По сделанным затем анализам можно было, как он полагал, определить направление и состав воды морских течений. Эрик большую часть своей 68-летней жизни посвятил изучению морских течений и преуспел в этом более простыми средствами. Он не удержался и пошутил над слепой верой своего 25-летнего коллеги в превосходство современных методов. Это очень задело Жана. Отношения между ними не стали лучше, когда вскоре Жан простодушно рассказал, что собирается поймать большого кальмара и отрубить ему щупальца и что его просил об этом один известный ученый. Жан даже взял специальную бочку для этих щупалец. Эрик, который любил подтрунивать над другими, да и над собой, тоже не устоял перед соблазном отпустить шутку по поводу этой несуразной затеи Жана и Ганса.

Через неделю Жан самым глупейшим и легкомысленным образом сделал попытку "показать себя". Обычно пустынное и неприветливое море вдруг ожило, оно буквально кишело золотыми макрелями.

Эти рыбы, как всегда, были очень игривы и любопытны. Они быстро подплывали к самому борту плота, смотрели на нас, затем, удивленные странным зрелищем, быстро поворачивались и высоко подпрыгивали над водой. Такое поведение макрелей только подогревало наше желание поймать их. Я сразу же начал мастерить гарпун: взял длинную палку и при помощи пластыря из нашей аптечки прикрепил к ней железный прут. Раньше я часто наблюдал, как этим нехитрым инструментом Франсиско и Мишель гарпунировали рыбу. Но мне так и не удалось достичь такой меткости, с какой действовали они, как бы я ни старался, все мои усилия были напрасны, я не смог поймать и самой маленькой золотой макрели. Попытки Эрика заманить хотя бы одну макрель на крючок, наживленный станиолевой бумагой, также не увенчались успехом. Жан молча наблюдал за нами, а дождавшись следующего дня, приступил к делу.

Сразу же после завтрака, когда мы опять тщетно пытались поймать рыбу, Жан вышел из каюты, держа в руках ласты, маску, дыхательную трубку и ружье для подводной охоты. Он быстро надел на себя все снаряжение водолаза и прыгнул в воду, а Ганс ловко бросил за борт длинную веревку. Не прошло и полминуты, как Жан показался на волнах в 50 метрах от кормы, крепко уцепившись за конец веревки одной рукой и держа ружье в другой. Это был слишком рискованный способ ловли рыбы, и мы к нему никогда не прибегали. Но почему бы Жану его не испробовать? Мы знали, что он слыл человеком-амфибией и умелым спортсменом-рыболовом. Пока он крепко держится за веревку - риск невелик, если, конечно, поблизости не будет акул-людоедов. Но вот, к нашему ужасу, Жан выпустил веревку и нырнул, когда же он наконец вынырнул, то находился в 10 метрах от веревки. В этот день ветер был очень слабым, поэтому его положение не казалось катастрофическим. Но вместо того чтобы подплыть к веревке, как сделал бы каждый разумный человек, Жан вертелся на одном месте и что-то выделывал руками. На секунду нам показалось, что его схватила акула, но тут же мы разглядели, что он по-дурацки держал свою добычу - большую макрель - и не мог сдвинуться с места... Рыба стесняла его движения.

Прежде чем у меня возник в голове хоть какой-нибудь план спасения, Ганс с плеском плюхнулся в воду. "Боже мой, что будет с этим увальнем, который даже на суше не держится на ногах как следует!"; - подумал я с досадой. К своему стыду, я не догадался помочь ему. Ганс очень быстро доплыл до товарища, продолжавшего борьбу со своей добычей, взял у него ружье и стал тянуть за лесу. Она была прикреплена к стреле, прочно вонзенной в рыбу. Несколько тягостных минут - и оба схватились за конец веревки. Не теряя времени, мы подтянули их к плоту.

- Теперь ты доволен, дурень? - со злобой набросился на него Эрик, как только Жан вскарабкался на борт с золотой макрелью в руках. - Хотел бы я знать, как бы ты себя чувствовал, если бы плот ушел и тебе пришлось плыть одному к берегу? Пустяки, конечно, всего 200 миль! А раз ты, как мне кажется, еще не все понял, то должен тебе сказать, что плот нельзя ни остановить, ни повернуть. Все, что с него упало, включая и членов экипажа, то пропало. В другой раз, когда будешь показывать свою удаль, то, ради бога, не держи в руках окровавленную рыбу. Ничто так не возбуждает аппетит акулы, как кровь, и вряд ли она удовольствовалась бы только макрелью, увидев тебя рядом с ней.

Эрик еще долго не мог унять свой вполне справедливый гнев. Я предложил приготовить сырую рыбу по-таитянски, чтобы как-то успокоить его. Это вызвало всеобщее одобрение. Хуанито нарезал макрель небольшими кубиками и положил на два часа в лимонный сок. Среди наших съестных припасов очень кстати оказались лимоны. Настроение значительно повысилось, когда на столе появилась сырая рыба. Но, к сожалению, отношения между этими людьми, которых фактически объединял только горячий интерес к изучению моря, больше уже никогда не потеплели. Ганс еще решительнее, чем раньше, встал на сторону своего друга, и экспедиция, таким образом, сразу разделилась на два лагеря, не считая смущенного положением дел бедняги Хуанито, который оставался нейтральной стороной, Справедливости ради хочу добавить, что со временем Жану были прощены все его грехи. Позднее Эрик и все остальные безоговорочно признали, что он действительно искусный и смелый рыболов и без его улова наш стол был бы очень однообразным. К общему удовольствию, он несколько изменил и метод ловли: один конец длинной лесы он прочно привязывал к металлической стреле ружья, другой же отдавал Гансу. После выстрела добычей занимался Ганс, он втаскивал ее на борт, а Жан тем временем спокойно добирался до плота.

Удивительно приятная летняя погода сочеталась со свежим попутным ветром. С каждым днем мы проходили все большее и большее расстояние. И когда я определил 8 марта местонахождение нашего плота на карте, к моему великому удивлению, оказалось, что мы прошли почти полпути. За три недели пройдено 800 миль! Средняя же скорость в сутки составляла 40 миль. Поистине не было причин на что-либо жаловаться. Но если плот сверх всякого ожидания шел хорошо, то в другом отношении он вел себя довольно странно: корма постепенно опускалась все глубже и глубже, и волны угрожали залить палубу. Трудно было поверить, что одни и те же бревна впитывали на корме больше воды, чем на носу. Мы подумали, что это происходит из-за неравномерного размещения груза, и решили попробовать перенести в носовую часть все ящики с пробирками Жана, из которых сотни были уже заполнены морской водой и планктоном. Это помогло, но не в такой мере, как мы думали. Единственный груз, который теперь оставался на корме, - четыре 200-литровые пустые бочки под палубой. Может быть, они наполнились, морской водой? Бочки немедленно были обследованы. Две из них действительно оказались полны воды и, вместо того чтобы увеличивать плавучесть плота, тянули его вниз. Нам удалось их опорожнить. Плот освободился от лишнего груза и принял горизонтальное положение. Может быть, он сидел немного ниже, чем перед отплытием из Конститусьона, но это было вполне нормальным явлением, так как сухие бревна, естественно, впитывали в себя какую-то часть воды. Мы были уверены, что это только вопрос времени и процесс впитывания в конце концов прекратится.

Нам даже показалось, что он уже прекратился: плот шел легко и хорошо, не вызывая у нас никаких опасений.

Теперь я уже не помню, по какому поводу, то ли из-за этой небольшой неприятности, напомнившей нам, что мы смертные, то ли из-за внезапно появившегося чувства долга, только вскоре после этого мы достали батарейное радио и попробовали наладить связь с чилийскими радиолюбителями, которые наверняка пытались нас найти. Как и на "Таити-Нуи I", у нас было два передатчика : маленький - для телеграфной связи, и большой - для телефонной. Кроме того, у нас был обычный приемник, которым мы вообще редко пользовались. Маленький передатчик питался от батарей, а большой - от генератора с бензиновым мотором, - дорогая вещь, которую мы рассчитывали приобрести в Кальяо. Перед отплытием у нас не было денег, и поэтому все согласились, что до Кальяо мы обойдемся маленьким передатчиком. Непривычными руками я приладил антенну и отстучал позывные. Симпатичный маленький аппарат, казалось, был в полной исправности, но на наши сигналы почему-то никто не отвечал. Мы с Жаном, который дублировал меня как радист, недоумевали. Мы повторяли наши позывные несколько дней подряд, но из ящика так и не послышалось ни малейшего звука.

Никто из нас не придал этому серьезного значения. Ведь все шло хорошо, и, если говорить правду, мы были даже рады, что не пришлось отвечать на задававшиеся из спортивного интереса вопросы радиолюбителей, которыми они нас мучили во время путешествия на "Таити-Нуи I". Кроме того, мы опять приближались к берегу. Или, точнее сказать, берег приближался к нам, ибо севернее границы между Чили и Перу континент Южной Америки, как известно, выдается широкой дугой на запад. Не меняя своего курса (с самого начала мы шли прямо на север), мы, таким образом, оказались снова на пути к земле. 20 марта впервые показалась величественная горная цепь Анд, вытянувшаяся с севера на юг вдоль всего берега. Нам встретились играющие тюлени, которые, вероятно от удовольствия, выкидывали невероятные цирковые номера. Ночью, для безопасности, мы свернули в сторону моря, а на следующий день снова шли в нескольких морских милях от берега, держа курс на север. Конечно, плавание в прибрежных водах - это риск, но иного выхода у нас не было. Мы могли проскочить мимо Кальяо и оказаться далеко в море.

Мы медленно скользили параллельно крутому, каменистому побережью, за которым всюду, насколько мог видеть глаз человека, простиралась голая пустыня. Эрик рассказывал нам о замечательном народе "наска", который еще во времена инков удивительно умело обрабатывал этот пустынный район, построив сложную оросительную систему. Я попробовал представить себе, как бы народ "наска" встретил чужеземных мореплавателей, прибывших с островов Южных морей на плоту. Но через несколько мгновений резкий голос Эрика вернул меня к действительности. Он с усмешкой обратил мое внимание на то, что ветер прекратился и нас неуклонно сносит к берегу. Ни я, ни Эрик ничего не могли сделать - плот совершенно потерял управление. Даже если бы у нас были весла или ялы, то и это мало бы помогло. Безнадежно пытаться грести или тянуть на буксире такой тяжелый плот. Единственное, что мы могли сделать, - это сесть на кормовую скамейку и ждать чуда. Нежеланный штиль наступил примерно в четыре часа дня. Только в 7 часов вечера, когда мы были так близко от прибрежного прибоя, что шум его заглушал наши взволнованные голоса, на гладкой поверхности моря словно по волшебству поднялась легкая зыбь. Подул юго-восточный ветер, и мы поспешили удалиться от негостеприимного берега.

Теперь мы очутились в водах, где обычно бывает очень оживленное движение судов, и Эрик отдал строгий приказ вести внимательное наблюдение, особенно во время ночной вахты. Но ни одного судна на горизонте не появлялось, и только утром 24 марта мы вдруг увидели всего лишь в нескольких милях от нас английский транспорт. До этого мы встретили пять или шесть судов, хотя и находились на изрядном расстоянии от берега. Некоторые из них прошли совсем близко. Однако ни одно из них нас не заметило. Это и не удивительно - маленький, низкий, серый плот почти сливался с морским ландшафтом. Поэтому мы были одновременно и удивлены и польщены, когда увидели, что англичане совершенно неожиданно дали сигнал, спустили флаг и не замедлили ответить на наше приветствие. Несколько часов спустя нас нагнал перуанский танкер, шедший на север. Капитан, очевидно, решил, что мы потерпели кораблекрушение, и сразу же направился к нам. Примерно в 300 метрах от плота танкер остановился. Можно было отчетливо прочитать его название - "Ойала". Мы видели, как на корме несколько матросов начали подтаскивать к релингам буксирный канат. "Ойала" по инерции все еще продолжал двигаться. Наконец танкер остановился прямо перед самым носом плота, преградив нам путь. Ветер дул с кормы, и помощь перуанского капитана совсем не приводила нас в восторг. Мы отчаянно жестикулировали, прося его отойти в сторону. На трех или четырех языках мы пытались объяснить, что у нас все в порядке и мы без труда доберемся до Кальяо. Наконец капитан "Ойалы" весьма нерешительно отказался от планов нашего спасения и лег своим курсом на север. Через некоторое время прошло еще одно судно, но, к счастью, оно нас не заметило.

В тот же вечер мы вошли в опасные воды около знаменитого Паракаса, исторического поля смерти. В этом месте, как видно на морской карте, сталкивается друг с другом ряд быстрых течений. Мы не имели ни малейшего желания кончать здесь свои дни, как бы знаменито это место ни было. Нам пришлось провести беспокойную, бессонную ночь, внимательно наблюдая за появлением огней судов, которых оказалось больше, чем нам того хотелось, и огня маяка, которого мы так и не увидели. (Очевидно, перуанские смотрители маяка бастовали, как это было с французскими радистами, когда я шел на "Каумоане" на Маркизские острова.) К рассвету мы уже миновали опасность и были, слава богу, значительно севернее Паракаса. До Кальяо оставалось всего 80 миль. При попутном ветре и попутном течении на это должно было пойти не более двух дней.

Мы всегда были готовы выпить по любому поводу, а потому достали; последние бутылки виноградного вина и уселись на корме. В тот момент, когда мы чокались и весело шутили, откуда ни возьмись появился красный двухмоторный самолет. Мы заметили его только тогда, когда он пролетел над нами. Может быть, виноградное вино сыграло свою роль, а может быть, пилот до последней минуты скрывался в облаках. Самолет сделал красивый разворот и пошел в пике прямо на нас. Поднять высоко наши кружки и выпить за здоровье неизвестных гостей - это все, чем мы могли ответить на их учтивость. Самолет время от времени снова появлялся и делал над нами круги, словно утомленная морская птица, боязливо искавшая место, где можно было присесть и отдохнуть. Каждый раз перед нами мелькали сгорбившиеся фигурки с поднятыми фотоаппаратами, а потому мы и заключили, что это был самолет агентства печати. Сделав с полдюжины кругов, самолет так же быстро исчез, как и появился.

На следующий день, 26 марта, появился другой самолет. На этот раз нас приветствовал гидросамолет военно-морского флота Перу. Видимо, получив от него наши координаты, 27 марта навстречу нам вышло серое патрульное судно. Командир был хорошо знаком с нашим курсом и скоростью. Не спрашивая нас и ничего не объясняя, он сделал крутой разворот и приказал своим матросам подать нам буксир. Затем взял курс на Кальяо, который сразу же, едва только мы миновали Сан-Лоренсо, стал виден как на ладони. Чувствовалось, что перуанские патрульные суда привыкли буксировать плоты доисторического образца. Но, несмотря на несомненное искусство перуанцев, мы были рады, что до пристани в Кальяо оставалось всего лишь 10 миль. Скорость патрульного судна намного превышала нашу обычную - носовая часть плота то и дело зарывалась в воду.

У входа в порт нас встретил моторный катер с журналистами и фоторепортерами и чудесная моторная яхта с двойным корпусом, похожая на полинезийское спаренное каноэ. Командир патрульного судна сообщил нам, что дальше поведет нас "Рапа-Нуи" - так называлась моторная яхта. Мы послушно отдали буксир, ибо никаких оснований возражать у нас не было. В этот же момент катер, ловко развернувшись, поравнялся с плотом, и не успели мы выразить свой протест, как все журналисты и фоторепортеры оказались у нас на борту. Непрошеные гости принялись донимать нас самыми немыслимыми вопросами. Но Эрик был в прекрасном настроении и не лазил в карман за ответом. Вот несколько примеров его находчивости.

- Почему вы делаете остановку в Кальяо?

- Потому что не хотим лишить себя удовольствия вас видеть.

- Сколько у вас осталось воды?

- Нисколько. Она кончилась позавчера. Но пока у француза есть вино, вода ему ни к чему.

- Вас кто-нибудь ждет в Кальяо?

- Да, все красивые женщины Перу, по крайней мере я надеюсь на это.

- Почему плот сидит так глубоко в воде?

- Виноваты вы. Ведь он рассчитан на пять человек, а не на пятьдесят.

В 7 часов вечера мы встали у причала яхт-клуба. Испытание плота удачно закончилось. На это ушел 41 день, что точно соответствовало расчетам Эрика, сделанным перед отплытием из Конститусьона.

К нашему великому изумлению, утром следующего дня некоторые столичные газеты под крупными заголовками объявили, что "Таити-Нуи II" вошел в Кальяо почти затонувший. Один из выдумщиков договорился до категорического утверждения, что плот наверное бы затонул, если бы плавание продолжалось еще несколько дней. Причина, вызвавшая эту смешную ошибку, стала ясна, когда мы рассмотрели фотоснимки, сопровождавшие статьи в газетах. Журналисты видели, как при буксировке вода заливала палубу, и тотчас же сделали поспешный вывод. К тому же, все, кто побывал на плоту, промочили себе ноги. В действительности же плот осел всего лишь на 25 сантиметров по сравнению с отметкой до отплытия из Конститусьона. И это вовсе не угрожало катастрофой.

На всякий случай мы тщательно осмотрели плот от носа до кормы и даже распилили пополам одно из 50 кипарисовых бревен, составлявших его остов. Нигде не было обнаружено и следа морских червей, которых мы больше всего боялись. По срезу было ясно видно, что вода проникла вглубь всего лишь на несколько сантиметров, остальная часть бревна оставалась сухой и крепкой. Несомненно, плот был по-прежнему в превосходном состоянии. Но осадка его все же оказалась большей, чем мы предполагали, и волны при сильном попутном ветре заливали каюту. Поэтому мы решили немного увеличить его плавучесть. Добыть в течение нескольких дней нужное количество бамбуковых стволов оказалось невозможным. Не увенчались успехом и поиски бальсы. Но тут председателю яхт-клуба пришла в голову хорошая мысль - дать объявление в газетах. Сразу же явилось несколько добрых людей с бальсовыми стволами, различными по величине, толщине и качеству. Мы выбрали 12 самых больших, длина которых не превышала 4 метров, а диаметр - 20 сантиметров, засунули их в пустое пространство в кормовой части между кипарисовыми бревнами и палубой и прочно закрепили. Там было место еще для такого же количества стволов, но их, к сожалению, не оказалось.

Один бельгийский химик из Лимы, следивший за нами с большим интересом, посоветовал сменить ржавые железные бочки для питьевой воды на алюминиевые. Он верно подметил, что эти прочные бочки окажутся вдвойне полезными: когда кончится питьевая вода, их можно будет закрепить под плотом, чтобы увеличить его плавучесть. Сначала мы сочли излишним такие меры предосторожности. Но, когда бельгиец любезно предложил достать бочки по сходной цене, мы послушались его совета - наши старые бочки действительно почти не годились. Таким образом, мы обзавелись четырьмя 200-литровыми и десятью 50-литровыми алюминиевыми бочками. Этого оказалось больше чем достаточно. Жан, только что получивший еще два тяжелых ящика с оборудованием для исследования океана, удовлетворенно заявил, что лишние бочки превосходно могут быть использованы для рыб, планктона и других морских животных. Половину бочек мы наполнили питьевой водой, а остальные прикрепили под кормой по обе стороны бальсовых стволов.

Большая часть наших посетителей, которых было так же много, как и в Конститусьоне, пророчила нам различные беды. Но мы еще раньше наслышались не менее мрачных предсказаний и не обращали на них никакого внимания. Светлым пятном на этом фоне был курчавый веселый чех Эдуард Ингрис, который с самого начала оказался таким энтузиастом, что даже изъявлял желание составить нам компанию. Вера Ингриса в нас была приятна, но тем не менее пришлось ему отказать. Ингрис был единственным из всех посетителей, у которого уже имелся опыт плавания на плоту. Еще в 1955 году в компании, состоявшей из голландца, аргентинца, перуанца и перуанки (!), он сделал попытку доплыть до островов Южных морей на бальсовом плоту типа "Кон-Тики" с благозвучным названием "Кантута". По непонятным причинам это интернациональное общество в очень позднее время года выбрало для отплытия место где-то далеко на севере Перу.

Путешествие закончилось плачевно - плот попал в район крайне неблагоприятных морских течений, которые в продолжение трех месяцев крутили его, как карусель. Истощенные и потерявшие силы люди - четверо мужчин и одна отважная женщина были наконец выловлены американским военным кораблем.

Несмотря на то, что это плохо продуманное путешествие кончилось так печально, Ингрис ежедневно приходил и умолял взять его с собой, приводя все новые убедительные аргументы. Однажды Эрик серьезно подумал было заменить Жана Ингрисом, но, к счастью, такие веские причины, как опыт Жана и польза, которую он приносил, взяли верх над личной антипатией Эрика. Вскоре выяснилось, что решение оставить Жана было разумным. К нам явился еще один участник путешествия на "Кантуте", перуанец Хоакин Герреро, и рассказал, что он вместе с Ингрисом готовится к новому плаванию. Он утверждал, что из Эквадора уже идет большой заказ бальсы для постройки плота. Мы были очень удивлены. Почему же Ингрис даже не обмолвился об этой экспедиции? Только потом, окольными путями, мы узнали, в чем тут было дело. Во время неудачного путешествия на "Кантуте" Герреро был коком. А теперь он сколотил некоторую сумму и соглашался финансировать новую экспедицию при условии, если будет ее руководителем. Ингрис же, испытывавший экономические затруднения, был, так сказать, разжалован в коки прежним коком. Он, видимо, считал это большим позором. и поэтому решил подыскать себе другой плот. После этого замечательного открытия у нас, естественно, было больше, чем прежде, оснований не уступать настойчивым мольбам Ингриса. Мы осмотрели плот, увеличили, насколько было возможно, его плавучесть и поспешили закончить приготовления к отплытию. На последние деньги мы купили два ящика консервированного мяса, 80 килограммов картофеля, подержанный, но еще в хорошем состоянии генератор и 50 литров бензина для него. Такая поспешность объяснялась не только тем, что после шумной жизни в Кальяо нам снова хотелось покоя и тишины, - главное, нам нельзя было терять времени, мы должны успеть прибыть на острова Южных морей до начала октябрьских дождей и штормов.

За день до отплытия мы решили проверить работу наших радиопередатчиков, предварительно установив новую вертикальную антенну - подарок одного любезного перуанского радиолюбителя. Но аппараты ничего не принимали, кроме еле слышного голоса нашего друга-радиолюбителя, хотя передачу он вел из пригорода Лимы, всего в 8 километрах от порта. Радиолюбитель и другие знатоки объяснили нам, что слышимость в районе Кальяо из-за магнитных помех всегда очень плохая, и заверили нас, что как только мы выйдем из мертвой зоны, то сможем без малейших трудностей разговаривать со всеми радиостанциями Перу. На всякий случай я попробовал проверить еще раз. Слышимость была немного лучше, и это рассеяло наши опасения.

Через одиннадцать лет после экспедиции на "Кон-Тики", но на целых две недели раньше - в воскресенье 13 апреля 1958 года, в 11 часов дня нас вывели на буксире из Кальяо. А через несколько часов, предоставленные самим себе, мы были уже подхвачены сильным потоком течения Гумбольдта.

Мы с первых же дней легли курсом на запад, чтобы избежать участи "Кантуты" и не быть унесенными северным потоком течения Гумбольдта к берегам Панамы. В результате сильного сноса курс очень удачно

перешел в западно-северо-западный. Мы хорошо знали капризы морских течений и внимательно следили за тем, чтобы не наскочить в 50 милях от Кальяо на опасные скалистые острова Ормигас де-Афуэра, находившиеся в центре течения Гумбольдта. Мы проходили мимо них на третий день после нашего отплытия и нисколько не удивились, что оказались к ним значительно ближе, чем предполагали. Эрик, пожалуй, выразил чувства всего экипажа, когда весело воскликнул:

- Что бы ни случилось в дальнейшем, приятно сознавать, что мы по крайней мере не рискуем сесть на мель, прежде чем доберемся до островов Южных морей!

- Хорошо также, что у нас нет гребного винта, - шутливо добавил я, невольно вспомнив плавание с приключениями на "Каумоане" пять лет назад.

Мы договорились с двумя радиолюбителями из Перу, что будем держать с ними связь по четвергам и воскресеньям. Четверг 17 апреля был первым днем связи. Я заблаговременно начал запускать мотор, но сколько ни дергал за стартовый шнур, он так и не завелся. Улучив свободное время перед следующим днем связи, я разобрал мотор, тщательно осмотрел все детали и снова собрал. Мотор несколько раз чихнул и заглох - это было единственным вознаграждением за мои труды. Все удивительно быстро согласились, что сейчас не может быть хорошей слышимости, так как мы еще слишком близко от Кальяо. А потому без сожаления решили оставить в покое генератор и передатчик.

Через неделю после отплытия мы уже были в западном рукаве течения Гумбольдта, именуемом южным экваториальным течением. Мы перешли туда так же легко, как поезд по стрелке с одного пути на другой. Серо-зеленое море стало темно-синим, и в нем снова появилось множество тропических рыб. Мы сразу почувствовали себя, как дома, на Таити. В приподнятом настроении мы начали приводить в порядок рыболовные снасти. Золотых макрелей здесь было больше, чем всяких других рыб. И Жан в первый же день, буквально за полчаса, натаскал их столько, что хватило бы на несколько сытных обедов для экипажа, в десять раз большего, чем наш. Понятно, что постепенн отакая охота ему надоела. Она потеряла всю увлекательность спорта, и он с удовольствием бросался со своим ружьем в воду только по заказу Хуанито. Причем Хуанито мог делать заказ за 5-10 минут до обеда, уже поставив сковородку на огонь. Еще меньше было хлопот, когда мы хотели попробовать летучих рыб. Они вызывающе пристраивались к плоту, цепляясь своими прозрачными сверкающими плавниками за борт, и плыли вместе с нами. Особенно часто это наблюдалось по ночам - свет наших огней притягивал их, словно магнит. Однажды, поздним вечером, на плот прыгнула длинная тонкая рыба с острыми зубами. Внимательно рассмотрев ее, мы убедились, что это была знаменитая макрель-змея, редко встречающаяся глубоководная рыба; до путешествия на "Кон-Тики" были известны только два таких экземпляра.

Жан не замедлил поместить ее в банку с формалином, сказав, что знает одного ихтиолога, который сойдет с ума от радости, когда получит этот бесподобный подарок. Друг Жана, занимающийся ихтиологией, действительно помешался бы, но только не от радости, если бы видел, как мы поступили однажды с такой макрелью-змеей. Рыбы продолжали прыгать на плот. Как-то раз мы поймали еще одну макрель-змею и, не удержавшись от соблазна, поджарили ее. На вкус она оказалась превосходной, ничуть не хуже, чем обычная макрель. Она несомненно стала бы постоянным блюдом в нашем меню, если бы неожиданно не исчезла. Вместо макрель-змеи нас все чаще и чаще стали навещать черепахи, акулы и киты. Поймать акулу было до смешного просто, мы их брали на крючок и ловили силком. С черепахами же, несмотря на все наши ухищрения, дело обстояло хуже. Мы пробовали их загарпунить, применяли полинезийский способ, пытались хватать руками, но в самый последний момент они ускользали.

Не только мир рыб, окружавший нас, но и жизнь на борту плота была удивительно похожа на то, что переживали и видели путешественники на "Кон-Тики". Погода все время стояла чудесная, плот управлялся почти сам по себе, и поэтому у нас было много свободного времени. Не будет преувеличением сказать, что мы просто отдыхали. Только Жан был постоянно занят. Он с невероятной энергией делал ежедневные наблюдения, брал пробы воды и планктона. Иногда ему помогал Ганс, но большую часть времени Ганс проводил за чтением многочисленных книг по философии и математике, которые он взял с собой. Я обсуждал с Эриком вопросы мореплавания и этнографии. Иногда, если круг участников дискуссии расширялся, Эрик рассказывал некоторые эпизоды из своей богатой событиями жизни. Хуанито все свободное время спал, словно заразился во время пребывания в Кальяо сонной болезнью. Раньше он был более жизнерадостным и бодрым. Иногда, желая немного развлечься музыкой, мы включали радиоприемник, но, как правило, быстро выключали его, так как у всех был разный вкус: одних музыка приводила в восторг, другим была неприятна.

Однажды, это было в середине мая, мы случайно поймали передачу последних известий из Америки, причем значительная часть передачи была посвящена событиям во Франции. Диктор сообщил, что в Алжире произошло восстание, больше того, это восстание могло в любое время перекинуться на территорию самой Франции. Мы отнеслись к таким тревожным новостям абсолютно спокойно, - это было весьма характерно для нашего состояния в тот период времени. Признаюсь к стыду своему, я был рад, что нахожусь на плоту, на другой стороне земного шара, в полной безопасности, и, кажется, оба мои соотечественника, Эрик и Жан, думали так же. Хуанито и Ганс, как все истинные южноамериканцы не принимали всерьез ни свои, ни чужие перипетии.

В библиотеке Ганса оказалась и книга Тура Хейердала "Путешествие на "Кон-Тики" на немецком языке. Мы решили просмотреть ее и провести некоторые сравнения. Как известно, участники путешествия на "Кон-Тики" пытались доказать, что вполне возможно проплыть из Южной Америки в Полинезию на бальсовом плоту, но, в сущности, им было все равно, на какой из многочисленных островов Полинезии они попадут. Мы же поставили себе цель достигнуть Таити и поэтому держались более северного курса, чем наши предшественники, чтобы избежать предательских коралловых рифов у архипелага Туамоту. Однако это ничуть не мешало нам сравнивать, сколько проходили за день они и сколько мы. Приятно было убедиться, что мы шли с такой же скоростью, как и "Кон-Тики", то есть 35- 40 морских миль в сутки. А с 11 мая, когда я поднял дополнительный четырехугольный парус, составленный из двух полотнищ, мы ежедневно стали проходить немного больше, чем наши соперники. В основном этим интересовался инженер Ганс, и я постепенно убедился, что "Путешествие на "Кон-Тики" он взял специально для того, чтобы развлекаться математическими выкладками, сверяясь с этой книгой. Каждый раз, когда я замерял высоту солнца, появлялся Ганс с логарифмической линейкой в руке и начинал тщательно подсчитывать сначала среднюю скорость с момента отплытия из Кальяо, а затем день, когда мы могли попасть на Таити, при условии сохранения прежней скорости, чего, конечно, не могло быть. Насколько серьезно Ганс относился к своей математической игре, говорит следующий забавный эпизод: в течение недели я нарочно давал ему неправильные координаты нашего местонахождения; когда он об этом узнал, то потерял аппетит и стал груб в обращении.

Некоторые трудности в управлении плотом и неудача с запуском генератора - вот и все, что омрачало наше существование в этой части пути. Плот держался намеченного курса не так точно, как хотелось бы. Нас было слишком мало, и мы не успевали маневрировать четырнадцатью тяжелыми выдвижными килями - шестью на носу и восемью на корме. Умудренный опытом плавания на "Таити-Нуи I", я, когда плот строился в Конститусьоне, из предосторожности установил на корме руль. Во время плавания до Кальяо и в первую половину пути по курсу "Кон-Тики" руль, закрепленный намертво, нам не понадобился. Он служил как бы дополнительным выдвижным килем. Но на подходе к 19-му меридиану поднялась волна и плот потерял прежнюю способность самоуправления. Пришлось освободить руль, смастерить румпель и начать вахту у руля. Все справлялись с ней легко и, по правде говоря, даже восприняли это как приятное развлечение в нашей однообразной курортной жизни.

15 мая мы снова сделали попытку испробовать наш большой радиопередатчик, чтобы установить связь с заждавшимися нас друзьями в Перу. Моя настойчивость принесла наконец плоды: генератор завелся, немного поворчал и начал превосходно работать. Но это мало чему помогло, так как на этот раз закапризничал большой передатчик. Бездействовал по-прежнему и наш маленький радиопередатчик.

- Разве я вам не говорил, что мы совершенно зря выбросили массу денег на новомодные глупости? - заметил с иронией Эрик. - Я никогда раньше не брал с собой никаких приемников и прекрасно обходился без них. Плюньте на эти никуда не годные передатчики и успокойтесь... Ведь если бы вам удалось их исправить, мы навсегда потеряли бы покой.

Мы возражали ему и доказывали, что в море это вовсе не бесполезная вещь и что мы наверняка были бы на дне вместе со своим первым бамбуковым плотом, если бы у нас не было тогда передатчика. Эрик не мог с этим согласиться. Но тут же заметил, что в теплых широтах, где мы сейчас находимся, нам такие штормы не грозят. Разве мы все еще не убедились, что ветер и течение любезно помогают нам держать нужный курс?, И разве не ясна простая истина, что пройдет не так уж много времени, как мы будем у цели? Так зачем же доставлять себе столько хлопот по пустякам?

- К тому же мы, вероятно, вскоре встретимся с каким-нибудь судном и тогда можно будет сообщить друзьям, что на плоту все в порядке, - добавил в заключение Эрик с присушим ему совершенно необоснованным оптимизмом.

По счастливой случайности Эрик оказался прав. 26 мая, во второй половине дня, он первым увидел грузовой пароход, шедший в нашем кильватере, и с чувством огромного удовлетворения сообщил нам об этом. Сначала мы подумали, что Эрик шутит, но, выглянув из двери каюты, сами увидели догонявший нас пароход. По морскому обычаю, мы несколько раз спустили флаг, приветствуя его, он тоже ответил приветствием и стал приближаться к нам. Теперь мы увидели, что это американское судно "Пайонир Стар", которое изредка заходит в Папеэте. На расстоянии одного кабельтова капитан сбавил ход и окликнул нас в мегафон. Мы радостно помахали ему, всему экипажу и пассажирам, перевесившимся через релинги, а Эрик изо всех сил крикнул:

- Будьте любезны передать привет нашим друзьям в Папеэте и скажите, что на борту "Таити-Нуи II" все в порядке! И что мы будем там 14 июля, - весело добавил он.

Несмотря на шум машины и плеск волн, капитан, казалось, понял нас. Он поднял руку. Судно прибавило скорость и легло курсом к нашей общей цели, которая находилась где-то на западе за горизонтом.

Эта встреча с "Пайонир Стар" произошла в районе 110°36' западной долготы и 3°26' южной широты, то есть как раз на полпути между Кальяо и Папеэте. Таким образом, первую половину пути мы прошли за шесть недель. Мы по опыту знали, как ровно и сильно дуют пассаты в восточной Полинезии, а поэтому считали, что оставшуюся половину пройдем так же быстро. Мы должны были прибыть на Таити точно к национальному дню Франции, который на этом острове всегда отмечается, как самый большой и веселый праздник.

Глава пятая. По колено в воде

На следующий день после встречи с "Пайонир Стар", первый раз после того, как мы вышли из Кальяо, пошел дождь, мелкий и приятный, но такой кратковременный, что мы не смогли пополнить уже иссякающие запасы воды. И все же мы были рады ему, так как почли его за любезное напоминание богов погоды о том, что они о нас не забыли и скоро пошлют нам много хороших ливней. Потом подул ровный и сильный попутный ветер, он дул несколько дней подряд, и мы могли идти со скоростью два - два с половиной узла. В субботу 31 мая мы сидели на корме за рюмкой аперитива в приподнятом настроении и вели оживленный разговор о том, как торжественно нас будут встречать на Таити.

Ночью ветер усилился. Сначала мы только радовались этому. Но к утру из-за сильного давления ветра на паруса нос плота стал зарываться в воду на целых 10 сантиметров. Это немного встревожило нас, и мы поспешили перенести самые тяжелые бочки и ящики с носовой части на кормовую. Такое размещение груза помогло, но нижнюю часть палубы все же заливала вода. Мы были убеждены, что плот выровняется и снова примет горизонтальное положение, если спустить или зарифить паруса. Однако предпочитали стоять по колено в воде, только бы не снижать скорости. 2 июня выяснилось, что мы поступили правильно, ибо за минувшие сутки прошли 80 морских миль, побив, таким образом, на несколько миль свой прежний рекорд.

Даже в нашем состоянии блаженного неведения можно было сообразить, что это плохо кончится. Так и вышло. Внезапно дело чуть было не приняло трагический оборот. В ночь с 4 на 5 июня, когда на вахте стоял один Хуанито, плот от сильного порыва ветра вдруг развернулся и резко накренился.

- Убрать все паруса! - быстро скомандовал Эрик, он сразу проснулся и понял, что произошло.

Шлепая по воде, мы выскочили на палубу и стали ловить скользкие шкоты и развевающиеся паруса. Не успел я с большим трудом развязать узел шкота, как услышал тяжелый всплеск на другой стороне каюты и пронзительный крик:

- Человек за бортом!

Я бросился на ту сторону палубы и чуть было не сбил с ног Жана, метавшегося в поисках спасательного линя. За бортом оказался, конечно, неприспособленный, неуклюжий Ганс, его хлестнуло большим парусом. Надвигался шторм. Небо совершенно заволокло черными тучами, море ревело и стонало. Ни зги не было видно. Положение Ганса казалось безнадежным. В отчаянии смотрел я на бушующее море. Жан, страшно ругаясь, нашел наконец линь и начал его распутывать.

Какой-то жалобный стон около моих ног заставил меня посмотреть вниз. Это был Ганс. Еле живой, весь в синяках, он судорожно цеплялся за край борта. Видимо, он не растерялся и успел ухватиться за первое, что ему попалось под руки. Набежавшая огромная волна вдруг приподняла его и ударила о борт плота. И скорее благодаря счастливой случайности, чем нашей ловкости, в самый опасный момент, когда Ганс уже отцепился, нам. с Жаном удалось его втащить на плот. Ганс совершенно обессилел и потерял сознание. В каюте он мало-помалу пришел в себя и пожаловался на сильную боль в ноге, но перелома, к счастью, не было. Мы дали ему большой глоток виски из последней бутылки и сами подкрепились, чтобы поскорее забыть этот неприятный эпизод.

Горький опыт научил нас быть осторожней. Мы свернули основной парус и подняли значительно меньший парус - бизань. А чтобы легче было держать курс, снова подняли фок. На наше счастье, скорость упала незначительно - до 50-60 миль в сутки.

Через несколько дней, точнее 7 июня, с наступлением сумерек нам снова пришлось спешно убрать все паруса, но на этот раз совсем по другой причине. На вахте у руля опять стоял Хуанито. Мы же все улеглись спать. Я совсем засыпал, когда он вдруг крикнул:

- Огонь, огонь! Совсем рядом, слева по борту!

По его дрожащему, взволнованному голосу мы поняли, что это не шутка. Мы выскочили на палубу - кто одетый, кто полуодетый, а кто и голый. Хуанито верно сказал - с наветренной стороны, совсем рядом, самое большее в 300 метрах от нас, был виден белый сильный огонь. Мы спустили все паруса, чтобы уменьшить дрейф. Я достал карманный фонарик и начал сигналами передавать название плота и наши координаты. И хотя ответа не последовало, я продолжал сигнализировать, а плот в это время медленно приближался к таинственному огню. Теперь мы видели, что он был почти на воде. Вряд ли это мог быть судовой огонь. Судно наверняка было бы лучше освещено. Может быть, это была парусная лодка? Мы кричали изо всех сил, но никто не откликнулся. Как я уже говорил, мы не могли плыть против ветра. Велико было наше огорчение, когда мы прошли всего в 30 метрах от огня, но уже с подветренной стороны, так и не разгадав загадки. Неохотно подняв паруса, снова двинулись мы на запад.

У нас разгорелся спор. Ганс утверждал, что это был огонь какой-нибудь дрейфующей лодки. По его мнению, бедняги, потерпевшие кораблекрушение, настолько уже обессилели, что не смогли ответить на наши сигналы, а может быть, уже умерли от голода и жажды.

Я склонялся к менее романтичному предположению Эрика, считавшего, что это было японское рыболовное судно. Правильность его мнения подтвердилась, как только мы увидели еще несколько таких огней, а затем на более далеком расстоянии - освещенное судно, очень похожее на японские суда для лова тунцов. Я хорошо знал, что японцы интенсивно занимались рыбным промыслом в международных водах в западной части Тихого океана. Но для меня было новостью то, что они могли, проделав такой длинный путь из Японии, расставить сети в самом центре восточной части Тихого океана, за 2 тысячи морских миль от ближайшей земли. Значит, у них было гораздо больше смелости и предприимчивости, чем я думал. Решились бы Соединенные Штаты, Колумбия, Эквадор, Перу или Франция, располагающие многочисленными портами в этой части Тихого океана, последовать их примеру? У меня снова появилось желание осуществить свою старую заветную мечту - стать капитаном на рыболовном судне с таитянским экипажем. И я самодовольно улыбнулся, представив себе эту соблазнительную картину.

Не успели мы как следует прийти в себя от ночных происшествий, как на нас свалилась одна малоприятная неожиданность: во время утренней вахты раскололся руль. Сделать новый было проще, чем ремонтировать старый (который, к тому же, был мал). Мы втащили на плот три выдвижных киля из носовой части и начали сбивать их гвоздями. У нас ушло полтора дня, чтобы сделать и установить новый большой руль весом примерно 50 килограммов. По величине он был почти вдвое больше прежнего. Новый руль нас порадовал - плот повиновался управлению значительно лучше, чем прежде. Кроме того, чтобы облегчить труд рулевого, мы соорудили весьма замысловатую систему управления из талей и канатов, которая действовала почти безотказно. Из нескольких лишних выдвижных килей мы построили площадку для рулевого. Теперь можно было не опасаться, что нас смоют волны, заливающие корму в последнее время все чаще и чаще.

Мы по-прежнему находились только на 4° южной широты, но чтобы попасть на Таити, лежащий на 17° южной широты, необходимо было немедленно круто повернуть на юго-запад. Казалось, что плот должен был бы сделать это сам по себе. По данным всех морских карт и лоций, экваториальное течение поворачивает на юг сразу же после 120-го меридиана. В этом месте и пассаты делают дугу в том же направлении. Но по каким-то причинам мы все еще находились в течении, направлявшемся на север, хотя давно уже миновали 120-й меридиан. Так же ненормально вели себя ветры, все время менявшие направление. Пробовали положить руль влево. Но и это мало помогло. Опуская паруса, как только дул юго-восточный ветер, и снова поднимая их, когда он менял прежнее направление на северо-восточное, мы добились некоторого успеха и спустились на несколько градусов к югу. Однако этот способ требовал больших усилий и страшно утомлял. Всем нам приходилось работать круглые сутки, и мы совсем не высыпались. А между тем плот продолжал медленно, но неуклонно погружаться все глубже и глубже.

Нас немного развлекло появление китовой акулы величиной с плот. (Китовая акула, как известно, самая большая из всех акул - она часто достигает такой же длины, как кит.) Это бурое чудовище следило за плотом и долго с любопытством обнюхивало его своим отвратительным рылом, а потом пренебрежительно вильнуло хвостом и с неимоверной скоростью исчезло где-то на западе. Я не мог удержаться от улыбки. По-видимому, у нас было все, как на "Кон-Тики", кроме плавучести плота.

В середине июня уровень воды в каюте поднялся почти на 20 сантиметров. Поэтому примерно на столько же нам пришлось приподнять нижние койки. Вскоре нам пришлось перебраться на крышу каюты. Это было единственное сухое место. На сей раз товарищи не скупились на похвалы в мой адрес, и я сам был доволен, что мне пришла неожиданно удачная мысль построить плоскую крышу. Размер ее не превышал 4 метров в длину и 3 метров в ширину, но мы страдали не столько от тесноты, сколько от сильного ветра, который, как ни странно, был по ночам неприятно холодным. Особенно пагубной оказалась перемена температуры для Эрика", здоровье которого к этому времени начало снова сдавать. Еще во время плавания с острова Таити в Чили он казался усталым и слабым, хотя ни на что не жаловался. Мы основательно его обследовали и расспросили, однако так и не смогли найти ни одного симптома какого-либо заболевания. Но нам было уже известно, что стоило ему простудиться или промокнуть, как его состояние резко ухудшалось. Поэтому мы соорудили для него из куска парусины маленькую палатку и теперь, несмотря на жажду, даже радовались, что не было дождя.

20 июня стало ясно, что до Таити мы сможем дойти только в случае, если появится сильный северный ветер и будет дуть в течение двух-трех недель подряд. Но на такую сказочную удачу не было почти никаких надежд. До Маркизских же островов оставалось всего лишь 400 миль. На крыше нам было неплохо, настроение пока было бодрое, и даже под бизанью и фоком мы по-прежнему шли со скоростью 50 миль в сутки. Однако положение резко изменилось. И без того капризный ветер подул с нарастающей силой с ненужной нам стороны, то есть с востока. Пришлось убрать все паруса и поднять только маленький штормовой фок над форштевнем. Но, несмотря на это и на маневрирование рулем, толстая карандашная линия, означавшая наш маршрут на морской карте, быстро ползла прямо на запад - мимо Маркизских островов.

Так шел день за днем, а курс нашего дрейфа почти не изменялся. В ночь с 26 на 27 июня я впервые серьезно забеспокоился. Я стоял на скользкой площадке вахтенным у руля, тревожно посматривая на компас, и, все больше и больше убеждался, что изменений не было: по-прежнему дул юго-восточный ветер. Неужели мы пройдем мимо Маркизских островов? Я и подумать не решался о последствиях. Вдруг я почувствовал, как; плот быстро и резко начал опускаться в воду. В следующий миг на мою площадку обрушилась волна. Я ухватился за каюту и ждал, пока она схлынет. Но она почему-то не убывала. Постепенно до моего сознания дошла страшная истина. На этот раз плот под напором огромной массы воды не только погрузился в море, но и по какой-то причине в значительной степени потерял плавучесть. Судя по площадке, плот опустился почти на метр. Невольно вспомнилось замечание одного из владельцев верфи в Конститусьоне, где строился наш плот. Увидав однажды, как я застилаю палубу плетнями из чилийской ивы, он посоветовал:

- Не забывайте регулярно смачивать палубу водой. Эти плетни будут крошиться, если долго останутся сухими.

Какой иронией звучали его слова теперь!

Сначала мне хотелось созвать всех товарищей. Но через секунду я подумал, что куда милосердней будет дать им выспаться. Надо полагать, что завтра днем они воспримут катастрофу гораздо спокойнее, чем теперь, разбуженные среди ночи. Ранним утром они один за другим начали сползать с крыши, и действительно все показали образец необыкновенной выдержки. После долгих и очень обстоятельных обсуждений возможных причин, по которым плот потерял плавучесть, мы решили, наконец, осмотреть кипарисовые бревна. С большим трудом мне и Жану удалось отрубить часть бревна. Оказалось, что оно было пропитано водой не больше, чем в день нашего отплытия из Кальяо. Мы поняли, что поступили правильно, выбрав кипарисовое дерево. Но это было слабым утешением. Обрубок был весь пробуравлен корабельными червями. Мы бросили его в море, и он камнем пошел ко дну. Все остальные осмотренные нами бревна тоже оказались источенными. Мы вошли в каюту, воды в ней было по колено и она напоминала плавательный бассейн. Тут же выяснилось, что часть съестных припасов и снаряжения смыта водой. Пришлось спешно собрать уцелевшие ящики, пакеты и аппаратуру, сложить все на верхние койки или подвесить к потолку.

Мало того, что плот сразу опустился почти на целый метр, он еще хуже стал управляться. Некоторые товарищи даже сомневались, стоит ли тратить на это силы. К моему удивлению, с ними согласился Эрик и привел основания, весьма типичные для его жизненной философии.

- Я считаю, что бороться против сил природы - значит попусту тратить свои силы. Природа всегда сильней нас, людей, - сказал Эрик, благодушно улыбаясь. - Что делали полинезийские морские волки, когда попадали в шторм? Они просто ложились спать, полностью полагаясь на помощь своего бога морей Таароа. Поэтому давайте по примеру полинезийцев побережем свои силы до лучших времен, когда они нам будут нужнее, а плот пустим по воле волн. Может быть, и нам Таароа поможет...

Я чуть было не согласился с предложением Эрика. На первый взгляд, оно казалось разумным. Но когда я основательно взвесил все за и против, то решил выступить против него. Я опасался, что праздное ожидание какого-то конца может сделать нас безвольными и апатичными. В конце концов, мы станем совершенно равнодушными к своей судьбе. Философия полинезийцев была безусловно превосходной для них самих, но нам, жителям Запада, для поддержания бодрости духа нужна была дисциплина и регулярное несение вахты, как в армии или на флоте. Я старался говорить убедительно и настоятельно требовал, чтобы мы по мере возможности держались самого южного курса: еще не все было потеряно, еще оставались кое-какие надежды достигнуть Маркизских островов. В заключение я сказал:

- Допустим, что мы не попадем на Маркизские острова, но ведь можно добраться до какого-нибудь из северных атоллов архипелага Туамоту или одного из западных островов Товарищества, если мы действительно попытаемся идти юго-западным курсом. Но пустить плот по воле волн - значит наверняка оказаться вынесенными в открытое море.

- Я хорошо понимаю тебя, и пусть будет по-твоему, - ответил Эрик утомленным голосом после того, как я высказал свое мнение. - Я стар, устал и болен, и с моей стороны было бы неправильно навязывать вам свою волю. Поэтому передаю командование тебе, Алэн, и с настоящего момента все важные решения будешь принимать ты. Это большая и серьезная ответственность, вот почему я так долго не хотел ее перекладывать на тебя. Но думаю, что с моей стороны будет куда безответственнее продолжать играть роль, для которой у меня нет больше сил.

Откровенно говоря, я предпочел бы получить Должность капитана в более благоприятных условиях и на более мореходном судне. Но я единственный среди остальных членов экипажа знал навигационное дело, и ни у меня, ни у Эрика не было иного выбора. Я подчинился его воле и, заканчивая наш корабельный совет, еще раз напомнил всем о необходимости нести вахту, Никто со мной не спорил, но вскоре Хуанито выразил свое недовольство этим решением самым недостойным образом: во время его вахты у руля плот неоднократно разворачивался. При этом каждый раз он так накренялся, что мы чуть не оказывались за бортом. Мы часами раскачивали руль и боролись с развевающимися парусами, чтобы возвратить плот в прежнее положение. Когда же мы начинали ругать Хуанито, он равнодушно отвечал, что не считает себя виновным, так как он делал все, что мог. Понятно, что это нас еще больше злило. И в довершение всего он отказался от обязанностей кока. Несмотря на наши попытки его вразумить, он не изменил своего решения. Тогда Жан согласился взять на себя неблагодарный труд кока. Из боязни еще больше нарушить устойчивость плота мы оставили тяжелую газовую плиту в каюте, где было не только мокро и сыро, но и ужасно тесно, так как она была загромождена различным скарбом. Приготовление пищи не помешало Жану продолжать рыбную ловлю. С удивительной энергией прыгал он в море, как только появлялось у него свободное время между вахтой и приготовлением еды. Но все его старания ни к чему не приводили. Золотые макрели и другие съедобные рыбы совершенно исчезли. Зато огромная бурая акула преданно сопровождала нас, Мне казалось, что я был прав, когда возражал против бездействия, ибо через три-четыре дня после нашего решающего корабельного совета, на котором обязанности капитана были возложены на меня, мы, по-видимому, благодаря направлявшимся на юг морским течениям снова приблизились к Маркизским островам, что меня крайне обрадовало. Но уже 29 июня стало ясно, что мы пройдем мимо них и, если не будет благоприятного ветра, не достигнем ни одного из островов архипелага Туамоту или Товарищества.

Следующей группой островов на нашем пути были три далеко отстоящих друг от друга атолла: Каролайн, Восток и Флинт. До них оставалось примерно 600 миль. Если мы минуем их, придется идти по меньшей мере еще 1 200 миль до островов Самоа или... Нет, о том, что будет дальше, мы даже думать боялись. Во всяком случае, надо было готовиться к длительному плаванию. Но как?

- Увеличить плавучесть плота, сделать его более остойчивым, воду и продовольствие выдавать определенными порциями, - вдруг послышался из палатки слабый голос Эрика.

Каждый из нас уже думал о том, что так ясно и кратко высказал Эрик. И на сей раз среди членов экипажа царило полное согласие. Посовещавшись, как сделать плот легче и остойчивее, мы единодушно решили, что лучше всего срубить бизань-мачты (я сказал во множественном числе, потому что у нас была двойная мачта, по принципу перевернутого латинского "V"), с которых уже давно были убраны паруса, перемещенные на передние мачты. Мы благополучно закончили эту работу и принялись подсчитывать и распределять съестные припасы. У нас было еще много риса, муки, макарон. Точно определить, сколько оставалось продовольствия, мы не могли - у нас не было весов. Но, прикинув на глазок, можно было сказать, что всего этого хватит по крайней мере месяца на два. Кроме того, у нас было 30 банок сгущенного молока, 30 пакетов изюма, 7 банок меда, 12 банок мясных консервов, столько же банок консервированного компота, несколько килограммов чечевицы, несколько килограммов сахара, немного шоколада и совсем мало чая. И наконец, кофе: из 500 полученных в подарок банок у нас оставалось еще так много, что мы не стали их даже считать.

Съестных припасов вполне хватало, и только некоторые надо было экономить, но с питьевой водой дело обстояло хуже. Из 400 литров, взятых перед отплытием из Кальяо, осталось всего лишь 40. Против всех ожиданий, за два с половиной месяца плавания не выпало ни одного хорошего дождя. Наших запасов воды могло хватить не больше чем на неделю, если мы будем расходовать, как и раньше, по пяти литров в день. Положение осложнялось из-за Эрика: у него была высокая температура, и он постоянно хотел пить. Волей-неволей пришлось дневную порцию воды сократить до 2/3 литра для Эрика и до 1/3 литра для всех остальных. Жан перерыл почти все свои многочисленные ящики в поисках стеклянных трубок и еще каких-то предметов, из которых можно было бы соорудить аппарат для дистилляции воды. Он нашел множество различных трубок для всевозможных исследований и массу других странных предметов, но все попытки соединить их так, чтобы вышел аппарат для дистилляции, не увенчались успехом.

1 июля мы находились всего лишь в 35 милях от Эиао, самого северного из Маркизских островов. Стая белых морских птиц, которые, наверное, выводили птенцов на необитаемом скалистом острове, несколько часов кружила над нами, а с наступлением сумерек, с прощальными криками, как бы дразня нас, возвратилась на остров. Многое отдали бы мы, чтобы последовать их примеру, но плот - беспомощная жертва ветров и течений - медленно плыл дальше на запад.

Вечером, чтобы разогнать мрачные мысли, я стал перелистывать замечательную книгу о первом дальнем плавании Эрика и Тати в Тихом океане, изданную в 1938 году французским писателем Франсуа де Пьерфе с разрешения и при содействии обоих путешественников. Внезапно мой взгляд упал на следующую фразу: "Путеводная звезда Эрика мерцает над Маркизскими островами. С ранних юношеских лет ему было известно, что настоящее его место там и что в один прекрасный день судьба приведет его туда, как это предсказывали Норны 5. Но, прежде чем наступит этот далекий день, с ним произойдут всевозможные страшные приключения и происшествия в разных краях земного шара, далеко от того места, где десятая параллель пересекает 140-й меридиан и где окончательно решится его судьба".

Как можно было так точно предсказать судьбу Эрика за двадцать лет вперед? Что ожидало его, а может быть, и всех находившихся сейчас на борту тонущего плота? Снова и снова с тяжелым чувством перечитывал я эти пророческие слова. В конце концов я захлопнул книгу и поспешил на палубу посмотреть, не рыскает ли плот у Хуанито.

Днем 2 июля ветер постепенно начал стихать. Мы медленно скользили по легким, спокойным волнам впервые за многие недели под совершенно безоблачным небом и палящими лучами солнца. Наш рацион воды в 1/3 литра равнялся двум чашкам в день, и, хотя мы смешивали ее со все большим и большим количеством морской воды и пили небольшими глотками, этой порции было недостаточно для утоления жажды. Я посоветовал товарищам надевать на себя мокрые рубашки и брюки и время от времени окунаться в море, чтобы тело теряло меньше влаги и чтобы таким косвенным путем уменьшить жажду.

Все это время Жан пытался соорудить дистилляционный аппарат. Но у него не было необходимых инструментов, и он мало чего достиг.

Прешло два таких же жарких дня, и я снова собрал корабельный совет. Жан, Ганс, Хуанито и я чувствовали себя сравнительно хорошо, и можно было надеяться, что мы продержимся еще две-три недели, пока есть вода. Но состояние Эрика быстро ухудшалось, теперь он не мог без посторонней помощи съесть даже немного меда или сгущенного молока, свою единственную пищу. Трудно было сказать, сколько еще плот продержится на воде, расстояние же до любого из малочисленных островов оставалось огромным. Поэтому мы решили, прежде всего ради Эрика, еще раз испробовать радиоаппаратуру, пока находимся в зоне оживленного судоходства и какое-нибудь судно, услышав наши сигналы SOS, может прийти нам на помощь. Узнав из радиосправочника, что сигналы SOS принимают все радиостанции мира каждый час в течение десяти минут, я вытащил на крышу оба радиопередатчика и около семи часов вечера завел мотор, который, к счастью, был еще в хорошем состоянии. Но стрелки большого передатчика, как и раньше, не сдвинулись с места. Убедившись, что передавать сигналы по испорченному радио - пустая трата времени, я достал наш маленький, сконструированный Роланом д'Ассиньи передатчик Морзе, который уже однажды спас наши жизни у островов Хуан-Фернандес. Я включил его, и меня здорово дернуло током. "Ура! Значит, батареи в порядке. Полный надежды, я начал выстукивать наши координаты - 7°20' южной широты, 141°15' западной долготы - три коротких, три длинных, три коротких.

И, хотя в наушниках слышался только треск, нам казалось, что кто-то принял наш сигнал бедствия. С неменьшим энтузиазмом повторил я SOS в восемь часов. Жан и Ганс, сидевшие около керосиновой лампы, также казались полны надежд и радости. (Эрик спал в противоположном углу крыши в своей палатке, а Хуанито стоял на вахте.) Внезапно лица товарищей исказились от ужаса, и они ухватились друг за друга. В следующую секунду я почувствовал необычайное головокружение и упал навзничь. Я уже почти сполз с крыши, но, придя в себя, успел ухватиться за поперечину. Плот так накренился, что я с большим трудом вскарабкался обратно на крышу, привязал аппаратуру и другие вещи, а затем в ярости бросился искать Хуанито. Несомненно, он был виноват в том, что мы чуть было не опрокинулись. Но, как и прежде, когда он по своей небрежности чуть было нас не утопил, Хуанито только молча пожимал плечами. Я крепко выругал его, и товарищи меня поддержали. На всякий случай мы сменили рулевого. А затем Жан и я до самого утра продолжали через каждый час посылать сигналы SOS, но не получали никакого ответа.

Утром мы заглянули в каюту, желая выяснить, все ли там в порядке. То, что мы увидели, нас буквально потрясло. Не только продовольствие и наши личные вещи (мы-то думали, что они лежат в надежном месте, на верхних койках), но и кинокамера, секстан и большая часть подвязанного к потолку оборудования Жана - все кружилось в воде. Среди пакетов с макаронами и одежды плавала без затычки 50-литровая бочка с питьевой водой. Это нас больше всего огорчило. Пресной воды в ней осталось меньше половины, и каким-то чудом она не смешалась с морской. Я снова выбранил Хуанито, и после этого он наотрез отказался нести вахту.

Теперь, когда на плоту был один больной, один бастующий и запас воды только на неделю, мы больше, чем когда-либо, нуждались в помощи. Еще два дня и две ночи мы с Жаном отчаянно взывали то по одному, то по другому передатчику. Наконец мы вынуждены были открыто признать то, что так долго и умышленно пытались скрыть друг от друга: передатчики не работали.

Что же делать? Жан и Ганс советовали построить лодку и плыть под парусами или, в худшем случае, грести назад к Маркизским островам. Я сразу же отклонил этот неразумный совет, сказав, что у нас нет ни инструмента, ни материала, чтобы построить лодку. А если бы даже нам и удалось построить какое-нибудь судно, мы все равно ни под парусами, ни на веслах не смогли бы идти к Маркизским островам против ветра и морских течений. Но на наших сухопутных моряков эти прописные истины не произвели почти никакого впечатления, и бессмысленный спор продолжался. Наконец вмешался Эрик, и мы замолчали. В его голосе чувствовалось раздражение. Он повторил свой прежний совет:

- Еще увеличить плавучесть и остойчивость плота, еще строже экономить воду и съестные припасы. Чтобы предупредить глупые возражения, он сделал ряд подробных указаний:

- Сначала надо выбросить все ненужное за борт. Затем срубить передние мачты и установить небольшую фок-мачту.

Глубоко благодарный Эрику за этот отвлекающий от споров маневр, я сразу же повиновался и начал выбрасывать в море ненужные личные вещи. После некоторых колебаний моему примеру последовали и остальные. Когда были срублены передние мачты, плот, к нашему великому удивлению, стал настолько легче, что бак снова показался из воды.

- Хорошо. Теперь пустите плот по воле волн и отправляйтесь спать, - сказал Эрик. - Вы совершенно обессилели за последние бессонные ночи.

Я решил уступать Эрику только в отдельных случаях, но тем не менее уступил ему и в этом. Впервые за пять месяцев со времени отплытия из Конститусьона мы были свободны от вахты и спали всю ночь. Это

подействовало на нас благотворно, мы проснулись полные сил и бодрости, но всем нам очень хотелось пить и есть.

Сколько мы ни высматривали какую-нибудь рыбу, нам на глаза попадалась только подозрительно тяготевшая к нашему обществу акула. Она казалась такой же голодной, как и мы. Но мы забыли об обеде и о жареном рыбном филе, когда Жан во второй половине дня объявил, что ему наконец удалось сделать дистилляционный аппарат. Мы предоставили в распоряжение Жана и подозрительно легкие газовые баллоны, и шведский примус, и оставшийся керосин. Примус был заброшен в угол каюты с самого отплытия из Конститусьона, но он сразу же начал работать. Стеклянные трубочки дистилляционного аппарата быстро запотели, и образовавшиеся в них тяжелые капли воды начали с приятным звоном падать одна за другой в жестянку. Газовая плита, также не переставая, гудела и гудела, пока жестянка не наполнилась до краев. Вода была невкусной и сильно отдавала жестью, но нам казалось, что это был самый приятный напиток из всех, какими нам когда-либо приходилось утолять жажду.

Пока дела шли на лад. Но, хотя у нас было весьма смутное представление о том, сколько же нам надо горючего, мы пожалели, что оставшихся 30 литров керосина хватит ненадолго. Это было тем более печально, что наше плавание на плоту, казалось, продлится целую вечность. Вот уже несколько дней мы шли курсом на запад-северо-запад. Впереди - самая пустынная часть Тихого океана, где маленькие, малочисленные и в основном необитаемые атоллы отстояли друг от друга на таком большом расстоянии, что можно было пройти и не увидеть ни одного из них.

Неопределенность нашего положения вынудила нас, хоть нам и очень не хотелось, еще раз урезать продовольственные пайки. Во второй раз за две недели я произвел тщательный учет всех запасов. В прошлый раз я составил подробный список имеющейся провизии и ежедневно отмечал, сколько и каких припасов нами было израсходовано. Таким образом, я точно знал, сколько должно было остаться, и сразу же обнаружил, что не хватает пяти банок сгущенного молока. Все во мне закипело, и только ценой огромного усилия мне удалось овладеть собой. Товарищам я и виду не подал, только Эрику сообщил об этом неприятном событии, когда остался с ним наедине.

- Искать виновного - значит еще ухудшить положение, - твердо сказал Эрик после некоторого раздумья. - Никто не сознается, а последствия - шум, спор и недоверие друг к другу. Поэтому давай лучше будем следить, чтобы подобные вещи не повторялись. Запри все припасы в большой сундук с висячим замком. Ежедневную порцию выдавай сам. И вот тебе еще один хороший совет. Останавливай на ночь дистилляционный аппарат. За сутки он должен давать больше воды, чем мы теперь расходуем. Я наблюдал последние дни и заметил, что ночью, когда все спят, воды образуется значительно меньше, чем днем. А это также подозрительно.

С тяжелым чувством последовал я его совету, и нетрудно было заметить, что все эти меры оскорбили товарищей. Но я был согласен с Эриком, что иного выхода нет, тут придется страдать вместе и виновным и невиновным.

Затем я приказал установить небольшую временную мачту, поднять парус и возобновить вахту у руля, так как по-прежнему считал, что сидеть сложа руки просто вредно. А кроме того, держась определенного курса, можно было помешать плоту рыскать и ложиться боком к волне, что, по моему мнению, полностью оправдывало бы все затраченные усилия. С этим наконец-то согласились не только Жан и Ганс, но даже Хуанито, правда равнодушно и неохотно. Жан совсем упал духом, хотя до сих пор был бодрым, старательным и услужливым. Он еле держался за румпель и почти не напрягал сил, когда управлял плотом. По правде говоря, у меня и самого было неважное настроение.13 июля у нас у всех было очень тяжело на душе, казалось бы, по пустячной, но, если поразмыслить, по очень понятной причине. На Таити пользуются любым случаем, чтобы повеселиться. Празднование национального дня Франции 14 июля там начинается уже накануне, и, конечно, мы думали о том, как провели бы этот день, если бы наше путешествие шло по намеченному плану. Эрик долго, с явным удовольствием смотрел на наши кислые физиономии, а после обеда кивнул мне головой - он был слишком слаб, чтобы крикнуть, - и тихо сказал:

- Поднять флаг!

Он воображает, подумал я, что развевающийся на топе трехцветный флаг поднимет настроение товарищей, и хотя я отнесся к этому без всякого оптимизма, все же выполнил его желание. На следующее утро, едва начало светать, нас всех разбудил громкий крик Ганса, стоявшего на руле:

- Пароход! Пароход!

Протирая спросонья глаза, мы начали всматриваться в ту сторону, куда указывал Ганс. Случилось невероятное. Большое грузовое судно перерезало курс плота под прямым углом, на расстоянии не более трех миль. Я удивленно посмотрел на Эрика, и он ответил мне загадочной улыбкой. Было, конечно, чистой случайностью, что судно появилось после того, как мы подняли флаг. Но такие странные случайности повторялись время от времени в течение тех двух лет, что я провел вместе с Эриком. Если бы я верил во всевышнего, то давно пришел бы к заключению, что Эрик состоит с ним в союзе, - мелькнуло у меня в голове; как и все мои товарищи, я сорвал с себя таитянскую набедренную повязку и принялся ею размахивать. К Жану вернулась вся его прежняя энергия и находчивость. Он с быстротой белки вскарабкался на мачту и начал размахивать флагом. Однако на торговом судне никто не обращал на нас внимания, хотя оно было теперь настолько близко, что мы узнали в нем новозеландский пароход, регулярно заходивший в Папеэте во время рейсовых плаваний между родиной и Канадой.

Скоро мы поняли, что можно махать сколько угодно набедренными повязками и не быть замеченными. Хуанито и я предложили разжечь костер. Жан и Ганс стали тут же нам помогать. Хорошо, что у нас оказался небольшой противень, в котором Хуанито растапливал жир в те счастливые времена, когда он был еще добрым и веселым коком. Мы поставили противень на крышу, каюты и стали искать, что бы такое зажечь.

Нам попались под руку обрывки старых канатов. Мы бросили их в противень, облили горючим и подожгли. Но увы, ветер разгонял густой дым. Вдруг Эрик, лежавший в полубессознательном состоянии, пришел в себя и начал пускать карманным зеркалом солнечные зайчики; скоро все мы словно одержимые занялись тем же. Но на пароходе по старому хорошему морскому обычаю, видно, здорово кутнули во время захода на Таити и были слишком сонными и усталыми, чтобы обратить внимание на низкий плот, заливаемый волнами. К нашему огорчению, те, на кого мы рассчитывали, как на своих спасителей, постепенно исчезли за горизонтом в северо-северо-восточном направлении. В самом мрачном настроении спустился я с крыши на утреннюю вахту и угодил почти по колено в холодную воду. Не было никаких сомнений - плот по-прежнему погружался в воду.

Глава шестая. Вышли из равновесия

Плот оседал все быстрее и все глубже, терял устойчивость и плохо повиновался управлению. Наши отчаянные попытки повернуть его на юго-запад, в район многочисленных обитаемых островов, ни к чему не привели.

Мы, как и раньше, шли курсом на северо-северо-запад. Однако я ни за что не хотел согласиться с предложением товарищей пустить плот по воле волн.

Справедливость моего настойчивого требования подтвердилась в ночь с 16 на 17 июля, когда снова сломалась тумба, на которой был закреплен руль. И прежде случалось, что плот давал большой крен, особенно при развороте, на это вначале нас не очень волновало. Теперь же, накренившись, он не приходил в горизонтальное положение, а продолжал раскачиватьзя, словно маятник, то в одну сторону, то в другую, так что мы еле удерживались на крыше. Ясно было, что за последние несколько дней плот еще больше потерял устойчивость. Быстро восстановить равновесие плота - вот единственный способ помешать ему перевернуться. Мы переползли на наветренную сторону, но этого оказалось недостаточно, поэтому я стал перетаскивать туда различное снаряжение и припасы, а товарищи повисли вдоль крыши каюты. Из-за резкого крена работать было очень тяжело. Но я успокоился только тогда, когда увидел, что плот медленно восстанавливает равновесие.

Теперь нужно было восстановить курс, но эта задача оказалась значительно трудней, чем мы думали. Раньше мы часто пользовались парусами, чтобы повернуть плот против ветра, и добивались своего, на этот же раз ничего не вышло. Тогда мы сделали из рейки и доски длинное весло и попробовали грести с кормы, разворачивая ее против ветра. Но весло казалось тяжелее свинца, оно срывалось, и только после многочасового изнурительного труда нам удалось наконец повернуть плот носом на запад. После этого мы стремглав бросились переносить весь груз обратно, чтобы плот не накренился в противоположную сторону. Остаток ночи, будто нам и без того было мало хлопот, мы ремонтировали руль и одновременно следили за тем, чтобы плот не развернулся против ветра. Единственными средствами управления были тяжелое весло и несколько оставшихся выдвижных килей. Наконец руль был поставлен на место, и плот стал более или менее устойчив. Но мы все-таки думали, что он поврежден, так как накренялся еще круче, чем раньше, и значительно чаще угрожал разворотом. Чтобы избежать беды, мы договорились более внимательно нести вахты у руля. Жан и Ганс старались изо всех сил, но Хуанито становился все беспомощнее. Казалось, что он, как и плот, совершенно потерял равновесие.

Опасения, что с бедным Хуанито не все ладно, подтвердились на следующий же день, после того как мы чуть было не потерпели аварию из-за его оплошности. В его вахту плот разворачивался не менее трех раз. И каждый раз мы едва не падали за борт и часами, как рабы, прикованные к галере, мучались, чтобы предотвратить катастрофу. Вполне понятно, что мы разозлились и крепко выругали Хуанито. Но, как и несколько недель назад, он сразу же обиделся и наотрез отказался стоять на вахте. Упорство Хуанито вывело нас из терпения. Жан, Ганс и я решили действовать в дальнейшем так, как будто его больше не существует. Мы поделили вахты между собой. Печальная драма повторилась без каких-либо изменений. Но через некоторое время она дополнилась одним, еще больше огорчившим нас актом. Мы уже почти перестали сердиться на Хуанито за нетоварищеское поведение, как он ни с того ни с сего заявил, что задумал построить лодку и отправиться на ней в путь. Он ни слова не сказал, куда собирается плыть, зато красноречиво и подробно описал лодку, которую он построит (остов из эвкалиптового дерева, днище и борта из мазонита), и самоуверенно утверждал, что на такой лодке можно идти со скоростью в четыре узла.

К моему величайшему негодованию, Ганс и Жан, начавшие увлекаться подобными планами, с тех пор как мы прошли мимо Маркизских островов, внимательно прислушивались к этой бредовой идее и, видимо, принимали ее почти всерьез. Мы с Эриком уже давно обсудили все возможные меры для нашего спасения, чтобы в случае необходимости знать, как отвечать нашим оптимистично настроенным товарищам. Мы пришли к выводу, что стоило бы построить не лодку, а небольшое спасательное судно типа плота, и то лишь в том случае, если мы окажемся совсем недалеко от какого-нибудь острова и с наветренной стороны. Тогда еще можно попробовать устроить гонки со смертью. Поэтому я обстоятельно изложил товарищам нашу общую с Эриком точку зрения, подчеркнув, что у нас будут большие трудности, связанные с постройкой подходящей посудины, и поэтому глупо преждевременно оставлять плот. Ведь до ближайшего острова Каролайн оставалось не меньше 300 миль. Да и то мы скорее удалялись, чем приближались к нему. Я полагал, что мое дипломатическое выступление (из которого ясно вытекало, что в принципе я не был противником планов остальных членов экипажа, но только ждал более подходящего момента для их осуществления) окажет воздействие. Но товарищи были глухи к моим доводам.

И, хотя мне очень не хотелось беспокоить Эрика, я вынужден был просить его высказаться о плане Хуанито. К сожалению, Эрик чувствовал себя хуже, чем обычно, и поэтому он ответил еле слышным голосом:

- Делайте, что хотите, но я остаюсь здесь, на "Таити-Нуи II".

Я также категорически заявил, что остаюсь вместе с Эриком на плоту, а это означало, что трем членам экипажа, сторонникам постройки лодки, в случае чего придется обходиться без штурмана. Жан и Ганс наконец одумались. Хуанито же, наоборот, был взбешен таким оборотом дела. Он долго сидел, надувшись, в своем углу, а затем неожиданно поднялся и с угрозой заявил, что выбросит все припасы и выльет питьевую воду за борт, "чтобы раз и навсегда покончить со всеми нашими страданиями".

Мы ему пригрозили, и он отступил. Но было ясно, что за ним нужно внимательно следить. Впрочем, о том, что бедняга Хуанито помешался, больше, чем слова и действия, свидетельствовали его безумные, налитые кровью глаза. Я провел тревожную, бессонную ночь, но когда наконец наступило утро, хорошо выспавшийся Хуанито держался значительно спокойнее. Эрик с удивительным самообладанием долго и дружески беседовал с ним. В итоге Хуанито обещал ему вести себя как следует, но не захотел ни вахты нести, ни брать на себя обязанности кока. Было совершенно очевидно, что надеяться на него нельзя, а так как он больше мешал, чем помогал, то мы не возражали против его безделья.

Вскоре в нем, видимо, заговорила совесть: я обратил внимание, что он часто тайком смущенно следит за нашей работой. Через два дня, видимо устав от безделья, он спустился с крыши и вежливо спросил, не помочь ли мне поднять палубу в каюте. Это была важная работа, за которую я только что принялся. Я одобрительно кивнул ему.

Но уже на следующий день все пошло по-прежнему. На этот раз Хуанито был недоволен пайком. Особенно раздражало его то, что ему не давали меда. Я бы нисколько не удивился, если бы он пожаловался на однообразие или недостаточное количество пищи. Еще более было бы понятно, если бы он попросил немного больше воды. Несколько дней назад испортился наш дистилляционный аппарат, и все попытки восстановить его оканчивались неудачей. Но требовать меда, который лишь возбуждал жажду, было уж совсем нелепо. Мне казалось, что он просто хотел косвенным образом досадить Эрику, единственной пищей которого по-прежнему были мед и сгущенное молоко. Я уже собирался дать ему отпор, и вдруг, к моему великому удивлению, Жан и Ганс тоже потребовали разделить на всех оставшиеся семь банок меда. Я счел это требование более или менее сознательной местью Эрику за то, что путешествие приняло такой неудачный оборот. Бесполезно было пытаться объяснять им, что строгое распределение рациона в наших же интересах и что Эрик действительно имеет право на весь мед и большую часть сгущенного молока, так как не ест ничего другого. Но товарищи были настолько озлоблены, что всякие увещевания привели бы к ссоре или к чему-либо худшему. В нашем тяжелом положении было совершенно необходимо держаться друг друга и помогать друг другу. Поэтому, не говоря ни слова, я вынул из сундука три банки меда и отдал им.

Буквально через несколько часов мне пришлось убедиться, как опасно идти по легкому пути уступок. На этот раз главным лицом еще более нежелательной драмы был снова Хуанито.

Он только что жаловался на мизерность наших порций. И вот Жан подал нам на обед жареное мясо, тунца и макароны, а Хуанито по непонятной причине отказался есть. Конечно, это был безвредный для нас каприз, и мы только пожали плечами. Насупившийся Хуанито долго смотрел, как мы с аппетитом уплетали обед, затем поднялся с места, выхватил из ящика с инструментами топор и соскочил с крыши. Не говоря ни слова, он лег на живот и стал рубить крепления эвкалиптового бушприта, который, как и мачты, был привязан вдоль борта плота. Мы все, будто сговорившись, смотрели в другую сторону, делая вид, что нас это не беспокоит. Однако все напряженно думали, что же теперь предпринять. Я твердо решил положить конец самоуправству Хуанито. Нужно раз и навсегда изменить такое положение на плоту, когда каждый делает все, что вздумается. Я решил, что, возможно, добьюсь большего, если буду действовать не слишком грубо и бесцеремонно. Поэтому, обращаясь к Жану, я громко сказал:

- Жан, если тебе не трудно, сделай, пожалуйста, еще одно весло. У нас должно быть запасное на случай, если наше старое сломается.

Жан сразу понял, в чем дело, потихоньку спустился с крыши и стал осматривать эвкалиптовые бревнышки, обрубленные Хуанито.

- Вот и хорошо, Хуанито, мне кажется, что они как раз подойдут, - спокойно сказал он, наклоняясь над бревнами.

- Послушай-ка, не трогай их, - угрожающе прошипел Хуанито, подходя к Жану.

- Да почему же? Что ты думаешь с ними делать, Хуанито? - ласково спросил Жан.

- Это тебя не касается. Оставь меня.

Его голос дрожал от подавленной злобы. Сделав усилие, Эрик повернулся и строго посмотрел на Хуанито. Хуанито не выдержал. Хлынул поток бессвязных фраз:

- Я буду строить себе плот, хотите вы этого или нет... Я больше не могу... слышите... заткнитесь... теперь конец... мы медленно умираем от жажды... хочу жить, жить... вы не понимаете этого... во всем виноват ты... ты виноват...

Трясущимся пальцем он указал на Эрика.

С меня было больше чем достаточно. Если Хуанито временами теряет рассудок, нельзя же с ним вечно возиться. Не помня себя от ярости, я закричал:

- Замолчи сейчас же, иначе кончится плохо! Ты думаешь, что ты один хочешь жить? Насколько я понимаю, мы все хотим благополучно выбраться из этого положения. Но чтобы иметь какие-то шансы на это, нужно держаться вместе. Тот, кто будет действовать в одиночку, пропадет.

Вмешался Эрик и начал терпеливо и очень мягко успокаивать Хуанито. Но тот и слышать ничего не хотел. Страшно ругаясь, он принялся размахивать топором. Затем он замолчал и с грозным видом ушел в каюту. Это едва ли спасало положение. Мы сейчас же созвали корабельный совет. К нашему великому изумлению и облегчению, Эрик показал пример необыкновенной решимости и воли к действию. Протокол, составленный им сразу же после совета, точно передает события:

Море, борт "Таити-Нуи II".

Сегодня, 21 июля 1958 года, в 14 часов по местному времени, находясь в районе 6°46' южной широты и 147' 36' западной долготы, я позвал моего заместителя Алэна Брэна, а также Жана Пелисье и Ганса Фишера, чтобы обсудить следующий важный вопрос и принять по нему решение. Хуанито Буэгуэньо, внушавший нам с некоторых пор опасения, сейчас заявил, что он "решил построить плот и отправиться в путь в одиночку".

При попытке объяснить ему, что он не имеет права действовать по своему усмотрению и без учета безопасности остальных членов экипажа, он начал размахивать топором и угрожающе кричать, что "не позволит, чтобы ему пытались мешать построить плот".

Таковы основные факты.

Посоветовавшись друг с другом, мы единодушно постановили:

1) разрешить Хуанито Буэгуэньо строить плот при условии, если это не уменьшит и без того очень малую плавучесть "Таити-Нуи II";

2) как только плот будет готов, без колебания и жалости заставить нашего бывшего товарища, хочет он того или нет, покинуть нас и уйти на своем плоту; предварительно мы выделим ему его часть продовольствия и воды.

Этот протокол я прочел Хуанито Буэгуэньо, чтобы он был осведомлен о нашем решении.

Составлено в двух экземплярах на борту Э. де Бишоп Капитан

Эрик, ослабевший от чрезмерного напряжения сил, снова впал в забытье. А мы с притворным равнодушием занялись своими делами. Однако время от времени мы поглядывали на левый борт, где Хуанито, счастливо улыбаясь, прибивал планки к двухметровым палкам. Очевидно, это были весла. Покончив с ними, он принялся сколачивать из эвкалиптовых бревен треугольную раму. Судя по многочисленным измерениям 50-литровых бочек, Хуанито намеревался строить плот, видимо окончательно отказавшись от своего грандиозного плана построить лодку, которая делала бы по четыре узла. Нет худа без добра. Мы вынуждены были бы силой запретить ему брать материалы, если бы он продолжал упорствовать, так как не могли рисковать своей безопасностью. Хуанито работал толково и быстро, но, несмотря на усердие, его странное судно не становилось более мореходным. В лучшем случае оно могло служить в мелкой лагуне игрушкой ребенку. Но от лагуны ближайшего острова мы находились за сотни миль, да еще с подветренной стороны, так что любая попытка добраться до нее на этой игрушке была равносильна самоубийству.

Иногда у меня появлялось страстное желание схватить Хуанито и трясти до тех пор, пока он не поймет, до чего безрассудно ведет себя. Но я сдерживался, понимая, что лучший выход для нас всех - позволить ему уплыть. Он уже давно миновал ту стадию, когда его причуды - отказ нести вахту или стряпать - носили сравнительно безобидный характер. Теперь он был просто опасен для нас. И как это ни жестоко, но я подавил в себе чувство товарищества и предоставил Хуанито самому себе.

Довольный прошедшим днем, Хуанито поздним вечером вскарабкался на крышу и улегся на своем обычном месте. Он не подозревал, что Ганс и я, подавленные и несчастные, не спали, глядя в затянувшееся облаками небо. (Жан стоял на вахте, а Эрик находился в забытьи.) Через несколько минут Хуанито уже спал. Какой у него был неустойчивый и непостоянный характер. Больше всего он должен был опасаться самого себя. Ганс, Жан и я договорились между собой не спускать с него глаз. Наконец я задремал и увидел неприятный сон: будто какие-то смуглые мужчины плавают вокруг меня на больших бутылках и издевательски смеются, когда я прошу у них немного воды. Через некоторое время один из моих мучителей высадился на маленький холм, на котором я будто бы сидел, и начал сильно меня трясти и кричать что-то в ухо. Я пытался высвободиться, но он крепко держал меня за плечи и не отпускал. В конце концов я сообразил, что это не сон и трясет меня Ганс. Он старался что-то мне втолковать, но спросонок я не понял, что именно. Затем я вспомнил вчерашние события и окончательно проснулся. Ну что еще надумал Хуанито? Быстро оглядевшись, я увидел его скорчившуюся фигуру на том же месте, что и вечером. По спокойному, ровному дыханию можно было догадаться, что он крепко спал.

- Ты ничего не замечаешь? - спросил Ганс, вытянув руку.

Я тоже вытянул руку. Упало несколько крупных капель. Скоро капли стали падать одна за другой. Сомнений больше не было. Долгожданное чудо наконец свершилось. Впервые со дня отплытия из Кальяо пошел хороший, проливной дождь. Я вскочил, - нужно было натянуть все паруса, чтобы не пропала ни одна драгоценная капля. Ганс остановил меня и показал на парусиновую воронку, сделанную им на краю крыши каюты. Под воронкой стояла кастрюля. Ганс по праву гордился своей необычной расторопностью, и я не поскупился на похвалы. Пока лил дождь, Ганс, Жан и я быстро собирали всю посуду - бочки, оплетенные бутыли, кастрюли и бутылки.

С этой посудой мы снова вскарабкались на крышу. Кастрюля под парусиновой воронкой была уже полна. Жан налил воды в стакан и протянул его Эрику, тот медленно, с удовольствием выпил его и, протянув обратно, взволнованно сказал:

- Спасибо за самое величайшее и самое необыкновенное наслаждение, какое мне когда-либо приходилось испытывать в жизни.

Мне, Жану и Гансу трудно было удержаться. Я окунул лицо в кастрюлю и почти одним духом выпил несколько литров. Казалось, что вода пропитывает все мое иссохшее тело. Руки и ноги заметно отяжелели. Тяжелела и голова, словно мозг тоже впитывал в себя влагу. Отвалившись от кастрюли, я вытянулся на спине возле нескольких наполненных водой посудин и только тогда увидел, что рядом со мной сидит на корточках Хуанито и пьет воду из бутылки. Он, видимо, сидел здесь уже давно, потому что пил не спеша, небольшими глотками. Заметив, что я обратил на него внимание, он опустил бутылку, виновато улыбнулся и тихо сказал:

- Ты понял, что дождь послал нам бог? Он послал его, чтобы помешать мне совершить большую глупость, которая привела бы меня к гибели. Значит, бог хочет, чтобы я жил.

Он казался опять спокойным и нормальным. Через некоторое время он подполз к Эрику и трогательно и искренне попросил у него прощения за свое постыдное поведение. Мы, разумеется, были очень довольны таким неожиданно счастливым концом этой драмы и простили его. Сияя от радости, Хуанито сполз куда-то вниз и вернулся с бутылкой чилийской виноградной водки. Должно быть, он припрятал ее в первые дни плавания, когда еще был нашим коком. Мы так обрадовались этому неожиданному подарку и примирению с Хуанито, что готовы были броситься ему на шею и тоже просить прощения. Полный стакан горячительной влаги был очень кстати, дождь все еще лил, и мы так промокли и продрогли от пронизывающего ветра, что зуб на зуб не попадал.

Дождь шел несколько часов и прекратился перед самым рассветом. Все сосуды были полны. По грубым подсчетам, наш запас воды увеличился с 15 до 175 литров. Однако вскоре мы поняли, чего нам стоило это чудесное приобретение. Вся наша одежда, узелки, свертки и другие вещи, находившиеся на крыше, впитали в себя влагу и сразу стали тяжелее. К этому добавился вес питьевой воды, а это еще 175 килограммов. Вполне понятно, что отяжелевший плот стал раскачиваться в волнующемся море, словно маятник. Наше положение стало еще хуже, когда наступил полный штиль. Плот перестал слушаться руля. Он со зловещим всплеском развернулся бортом к волне и так накренился, что опорные столбы левого борта оказались над водой. Мы быстро перебрались на левый борт и, ухватившись за край крыши, не дали плоту перевернуться. Но он тут же стал медленно крениться в противоположную сторону. Для предотвращения катастрофы нужно было снова ползти на правую сторону крыши.

- Вы когда-нибудь представляли себе, что некие спортсмены, занимающиеся парусным спортом, только для собственного удовольствия, ради тренировки, каждое воскресенье стараются держать яхту в равновесии? - сказал Ганс с комичной гримасой, когда мы уже в третий или четвертый раз гуськом быстро переползали на другую сторону крыши.

И хоть нам было не до шуток, мы все же не могли удержаться от смеха. Однако мы скоро опять помрачнели. Положение было необычайно серьезным. Радоваться можно было лишь одному - неделю назад мы сделали в углу крыши полуметровое углубление и опустили туда кровать Эрика. Таким образом, он лежал в углублении, похожем на ящик, и едва мог повернуться в нем. Если бы Эрик находился в таких же условиях, как все остальные, он наверняка при первом же крене свалился бы в море и утонул.

Я устал думать о том, что еще может случиться, и принялся размышлять, как быть дальше, как выйти из того несомненно трудного положения, в котором мы оказались. При штиле пытаться развернуть плот на 90° с помощью весла, чтобы волны гнали его вперёд, было бесполезным делом. И вдруг меня осенила мысль, которой я поспешил поделиться с Эриком, когда переполз на его сторону. Я обратил внимание, что плот, переваливаясь через гребень волны, каждый раз резко кренился и, видимо, прежде всего потому, что тяжесть воды, накоплявшейся в каюте, усиливала его маятникообразное движение. Поэтому логично было бы разобрать стенки каюты и дать простор волнам.

Возникала опасность, что без стенок будут ослаблены деревянные опоры, на которых держалась крыша каюты. Все же, подумал я, попытка не пытка. Если можно было бы выбирать - погибнуть сразу или после долгих мучений, я предпочел бы первое. У товарищей мое предложение разобрать стены не вызвало особого восторга. Но никто из них не возражал, и этого было вполне достаточно. Вооружившись топором, который после истории с Хуанито пришлось припрятать, я сполз с крыши и принялся за дело. Стены были построены из мазонитовых плит, и в нормальных условиях разломать их для меня не представило бы ни малейшего труда. Но условия на "Таити-Нуи II" давно уже были ненормальные, и не успел я проделать небольшой пролом в одной стене каюты, как вынужден был поспешить на противоположную сторону, иначе из-за резкого крена плота очутился бы на дне морском. Желая дать мыслям более приятное направление, я стал читать хорошо сохранившиеся на стенах надписи наших доброжелателей из Конститусьона. Большая часть этих надписей - одна из них даже воинственно призывала нас лучше погибнуть геройской смертью, чем, сдаться, - совершенно не тронули меня. Но слова, написанные красным мелом: "СЧАСТЛИВЫЕ РЕБЯТА, ИМЕЕТЕ ВОЗМОЖНОСТЬ ПРОВЕСТИ ОТПУСК В ПЛАВАНИИ!" - настолько разозлили меня, что я одним махом выломал оставшиеся плиты.

К несказанной радости всех, догадка моя оказалась правильной. Плот стал настолько устойчивым, что мы прекратили акробатические номера, а через несколько часов, когда наполнились паруса, перестал раскачиваться. Появление ветра было вдвойне желанным: во-первых, он был северо-восточным, а во-вторых, дал нам возможность взять курс на атолл Восток, где, как нам было известно, находились таитянские рабочие, добывавшие копру для одной фирмы в Папеэте; эта фирма купила для перевозки рабочих, продовольствия и копры чилийскую увеселительную яхту, на которой Хуанито служил механиком, когда впервые прибыл на Таши.

Но если ветер оказал нам большую услугу в одном, то, как скоро выяснилось, он нанес нам большой вред в другом. Не успели мы взяться за руль управления, как тяжелый всплеск, сопровождавшийся звонким бульканьем, возвестил, что пенистые волны, беспрепятственно перекатывавшиеся через каюту, заодно захватывают с собой и все наше оставшееся в ней снаряжение. Несмотря на ночную темь, некоторые нужные нам вещи можно было бы спасти, хотя и с большим риском, но все равно для них не нашлось бы места на крыше. Поэтому из двух зол мы выбрали меньшее: в свободное от вахты время мы спали или делали вид, что спим. Но на рассвете мы не раз отмечали огромный ущерб, нанесенный волнами.

Ветер все усиливался и настолько разволновал море; что пришлось убрать паруса. Иначе маленькая, державшаяся на честном слове площадка, на которой мы боязливо жались друг к другу, могла окончательно скрыться под волнами. Скоро нам снова пришлось перебираться с одного края крыши на другой, чтобы сохранять равновесие, нарушавшееся бортовой качкой, но уже не так часто, как сутки назад, когда был сильный ливень, и все же эти отнимавшие много сил переходы с места на место были мучительны. В довершение ко всему снова пошел дождь. На этот раз не было ни малейшего желания кричать от радости.

Шторм, в сопровождении мелкого, моросящего дождя, продолжался с небольшими перерывами и днем и ночью. Без паруса и без вахтенного рулевого плот или, правильнее сказать, жалкие остатки бывшего плота беспомощно плыли, то накреняясь, то подскакивая, в бушующем море. Наши силы и желание остаться в живых постепенно исчезли. Мы так ослабели, что с полным равнодушием думали о своей судьбе. Теперь, вспоминая об этом страшном времени, я думаю, что качка, в сущности, была нашим счастьем, она вынуждала нас кочевать по крыше, и мы согревались. Иначе все наверняка заболели бы воспалением легких. Заботясь о здоровье Эрика, мы соорудили для него палатку и часто выжимали его белье.

27 июля нам всем казалось, что конец наш близок. Небо было облачное, а воющий ветер безжалостно стегал наши голые, дрожащие от холода тела. Не успевали наши лохмотья высохнуть, как дождь начинался снова. Пенящиеся волны лизали края крыши и разнообразия ради время от времени окатывали нас с ног до головы каскадом соленой воды. Только Ганс однажды нарушил гробовое молчание. Ко всеобщему удивлению, он заявил, что когда вернется в Чили, то немедленно займется земледелием. И мечтательно добавил:

- Какое наслаждение сидеть посреди поля и пропускать горсть земли сквозь пальцы!

Уже не впервые он рассеивал наше мрачное настроение высказываниями подобного рода. Такой оптимизм убеждал нас, что мечтательный и непривычный к морю Ганс по-настоящему еще не понял, насколько серьезным было наше положение. Иногда он говорил так, словно речь шла не о нашем неудачном плавании, а о каком-то походе бойскаутов. На прошлой неделе он с совершенно серьезным видом упрекнул меня в том, что жизнь на плоту очень однообразна, - как будто наша основная проблема заключалась в том, чтобы разнообразить ее и я тут чем-то мог помочь. Но это лишь заставило меня думать еще лучше о Гансе и желать, чтобы у всех нас был такой же характер.

Мы радовались наступлению ночи, ибо, когда наступала ночь, мы не видели друг друга. А потом мы замерзали и, несмотря на усталость, снова озлобленно начинали ползать наперегонки, как только плот накренялся. Мы, это значит все, кроме больного Эрика и Хуанито, который все время крепко спал. Мы оставили его в покое. Несколько дней назад он опять стал каким-то странным. Теперь и я почувствовал невероятное утомление. Это впервые за два месяца с тех пор, как плот начал тонуть и мы были на краю гибели. Я не испытывал ни страха, ни отчаяния при мысли, что, может быть, скоро свалюсь с крыши и навсегда исчезну в теплом море.

Все же, совершенно автоматически, я продолжал крепко цепляться за площадку шириной в 3 и длиной в 4 метра, составлявшую весь мой мир. И когда начинало светать, удивлялся, что и я и все мои товарищи еще живы.

Море немного улеглось, и плот уже не так сильно раскачивало, тем не менее мы боялись заснуть, хотя нуждались в этом больше всего. Вдруг Жан, не говоря ни слова, соскочил с крыши и исчез. Я был в полубессознательном состоянии и не понимал, что с ним и вернется ли он вообще когда-нибудь. Но он снова появился на краю крыши, держа газовую плиту. В смущении я пожал ему руку. Мы установили плиту в глубокой сумке, чтобы не задувал ветер, и разыскали пакет подмокших макарон. Против всяких ожиданий, плита все еще работала. Скоро все мы сидели с большой тарелкой макарон на коленях и покачивались в такт с плотом.

Нам просто повезло. Мы спаслись от верной смерти в самый последний момент. Но сколько еще это продлится? А вдруг снова разыграется шторм? Если мы хотим спастись, а у меня после теплой еды снова появилось желание бороться за жизнь, то нам необходимо быстро что-нибудь предпринять. Желание-то было, но мозг не работал. Я обратился к товарищам с просьбой подумать и что-нибудь предложить, но они тупо смотрели куда-то в пространство и молчали. Видимо, они находились в таком же состоянии, как и я. Но есть еще Эрик. Он был в полном сознании и, сделав мне знак подойти поближе, сказал твердым и четким голосом:

- Мы должны увеличить остойчивость плота во что бы то ни стало...

Я невольно сделал. протестующий жест. Совет был прекрасный, но ведь все, что было в наших силах, уже сделано.

- Я давно пытаюсь представить себе, как на нашем месте поступили бы полинезийцы, - невозмутимо продолжал Эрик. - И только что нашел решение. Полинезийцы попытались бы сделать балансир.

Эрик был абсолютно прав. Если большие каноэ на 20 человек, которые я видел собственными глазами, держались в равновесии с помощью одного тонкого шеста, то несомненно можно было таким же образом увеличить остойчивость нашего плота. Я и мои товарищи были удивлены, что эта простая мысль раньше не пришла нам в голову, и мы с вновь пробудившейся энергией принялись за дело. Хорошо, что срубленные мачты были привязаны вдоль бортов плота на всякий случай. Теперь мы отвязали их, радуясь своей дальновидности. Хуанито и Ганс служили противовесом - единственное, на что они годились, первый, потому что все время спал, а второй, потому что был совершенно неприспособлен к морской жизни. Я и Жан выставили две мачты на наветренную сторону, под прямым углом к продольной оси плота, и крепко привязали их несколькими, обрывками каната. Следующей задачей было найти подходящий поплавок. Полинезийцы делают балансиры из легкой древесины хлебного дерева, но у нас его не было. Сперва мы подумали, что подойдет один из бальсовых стволов, которые мы еще в Кальяо засунули под палубу каюты, но к ним невозможно было подобраться. К тому же, стволы были коротки и хрупки. После долгого и напряженного раздумья нам удалось наконец сделать великолепный поплавок из эвкалиптового бревна, привязав к нему все уцелевшие у нас пустые бутылки.

Плот сразу стал остойчивее, и даже к ночи, когда ветер снова посвежел, качка была настолько незначительной, что нам приходилось лишь изредка передвигаться с места на место на своей крыше. Поэтому Жан, Ганс и я поделили между собой ночь так, чтобы один из нас мог спать, а двое других дежурили и своим весом не давали плоту развернуться. И хотя каждому из нас спать пришлось немного, все же мы достаточно отдохнули. Утром 29 июля, когда снова выглянуло солнце, мы почувствовали себя почти нормально. Настроение поднималось вместе с солнцем. Пока одежда и постельное белье сохли, мы лежали, вытянувшись, на крыше и от души наслаждались живительным теплом. Даже Хуанито почувствовал себя настолько лучше, что стал помогать нам резать пеньковые канаты, которыми мы решили для верности закрепить балансир. От его прочности зависела наша жизнь. За все это долгое время я впервые смог в полдень определить координаты. Беглый взгляд на карту показал, что начиная с 25 июля нас несло на запад-северо-запад, то есть в сторону от островов Восток, Каролайн и Флинт, где добывалась копра. Мы шли прямо на остров Старбак. Но до него оставалось еще примерно 400 миль. Зная по горькому опыту, насколько капризны ветры, мы не возлагали особых надежд на то, что достигнем острова. К тому же, в тот момент нас больше интересовала золотая макрель, которую, как утверждал Жан, он видел за кормой в дружеском сообществе с неутомимой бурой акулой. Не успели мы соскочить с крыши, чтобы убедиться в этом собственными глазами, как Жан схватил ружье, ловко прыгнул в воду и с первого же выстрела загарпунил золотую макрель.

Но счастье не может длиться вечно, особенно на дрейфующих обломках. Поэтому мы не очень удивились, когда Эрик в самый разгар пиршества обратил наше внимание на то, что за последние штормовые дни плот опустился по крайней мере на дециметр. У каждого из нас были свои приметы, по которым определялось, насколько глубоко сидит плот. И для подтверждения правоты Эрика не понадобилось много времени. Радостное чувство, что плот стал более остойчивым, и сознание, что воды и продуктов хватит по крайней мере на месяц, сразу же омрачились. Судьба наша теперь зависела только от того, сколько времени продержится плот на плаву. Правда, его можно было облегчить, выбросив за борт все лишнее. Однако сделать это простое дело было далеко не просто. Мы уже давно выбросили многое из нашего снаряжения, и оставшиеся вещи казались нам безусловно необходимыми. Надо было, очевидно, сократить свои требования. Мы осмотрели все вокруг. На крыше, кроме постельного белья, многочисленных сосудов с водой, оставшихся съестных припасов и большого радиопередатчика, ничего не было. В сетке, натянутой между двумя столбами в кормовой части палубы, болталось пять маленьких сумок с нашей одеждой, книгами и другими личными вещами. В каюте на потолке по-прежнему была подвешена разная аппаратура для изучения океана и фотоаппараты, а по обе стороны каюты, где-то в воде на глубине одного метра, все еще хранились восемь крепко привязанных тяжелых ящиков Жана с пробами воды и планктона. И наконец, у нас был якорь с цепью. Ясно, что мы без всякого ущерба для себя можем обойтись без этих предметов. Сумки с нашими личными вещами весили очень мало, поэтому мы спокойно могли их оставить, ведь было просто грустно лишиться последнего, что напоминало нам о доме, о семье. Больше всего весили ящики Жана с пробами воды и планктона. Это был важнейший материал по изучению океана, собранный им более чем за полгода. Может быть, ему будет легче с ним расстаться, если мы начнем с чего-нибудь другого? Сказано - сделано. Бух - и исчез якорь. Шлеп - за ним последовала длинная цепь. Бедный Жан, сейчас ему придется принести большую жертву. Однако после минутного тоскливого колебания он развязал веревку, которой был привязан ближайший ящик, и бросил его в волны. Чтобы не дать Жану, раскаяться в своем героическом решении, мы быстро помогли ему освободить плот от остальных ящиков. Затем мы вошли в открытую со всех сторон каюту. В ней гуляло море. Совершенно уверенные, что для облегчения плота сделано все от нас зависящее, мы снова вскарабкались на крышу, чтобы выяснить, к чему привели наши усилия. Сделанного было недостаточно. Увидев нас, Эрик молча указал на радиопередатчик и мотор и многозначительно кивнул на море.

Как известно, наши действия часто диктуются простым желанием. Так было и с нами, когда мы еще при первом генеральном аврале не решились расстаться с радиопередатчиком. Нам казалось, что в один прекрасный день он заработает просто потому, что мы этого очень хотим, и постепенно поверили в такую чепуху, и верили еще до сих пор, а потому и не решались бросить передатчик в море, не сделав последней попытки вызвать помощь. В тот же вечер мы достали последние три литра бензина и запустили мотор. Впервые после пробной передачи в порту Кальяо стрелки двигались по всей шкале. Дрожа от волнения, я схватил микрофон и полный ожидания начал вызывать:

"SOS! SOS! SOS! Говорит "Таити-Нуи II". Мы тонем. SOS! SOS! SOS!"

Мы думали, что будет больше шансов для приема наших отчаянных сигналов SOS, если мы растянем, эту процедуру. Поэтому после двух десятиминутных передач мы остановили мотор, а через два вечера снова повторили их. На третий вечер кончился бензин, а ответа мы так и не получили. Тем не менее мы усердно пытались внушить друг другу, что кто-нибудь да услышал нас; медленно пододвинув мотор и передатчик к краю крыши, мы наконец сбросили и их в море. Единственными лишними вещами, оставшимися теперь на борту, были наши сумки и мы сами.

Глава седьмая. Новый плот - новая надежда

Принесение жертвы морю помогло не надолго. Через два дня плот снова стал тонуть. Управлять им было невозможно. Он не выдерживал даже самого маленького паруса. И на этих жалких останках мы все еще проходили за день целых 25 миль, очевидно благодаря сильному течению, направлявшемуся на запад. Немалую роль играл также хороший попутный ветер, гнавший нас прямо на остров Старбак. По мере того как карандашная линия, отмечавшая наш путь на морской карте, приближалась к острову, к нам возвращались надежда и стремление жить.

6 августа мы шли все еще тем же курсом, до острова оставалось только 250 миль. Но мы ясно отдавали себе отчет, что стоило ветру хотя бы на несколько градусов изменить свое направление, и мы пройдем мимо цели, обозначенной на карте точкой с булавочную головку. Кроме того, не было никакой уверенности, что плот продержится еще 10 дней, которые, по самым осторожным подсчетам, требовались, чтобы добраться до Старбака. Насколько я понимал, настало самое время сделать попытку построить спасательное судно. Эрик, с которым я всегда советовался, прежде чем принять какое-нибудь важное решение, безоговорочно одобрил эту мысль.

Я поделился своими соображениями с остальными товарищами. Они долго и изумленно смотрели на меня, а потом довольно раздраженно напомнили, что я нагло отверг то же самое предложение, когда оно было высказано ими, и что из-за меня до сих пор это не сделано. Но постепенно их гнев остыл и меня даже похвалили за то, что я наконец-то взялся за ум. В своей благожелательности товарищи зашли так далеко, что не скупились на глупые и бесполезные советы. Конечно, можно было им разъяснить, что отправляться в путь на свой страх и риск, как собирались они, или совершить короткое плавание в более благоприятных условиях, как предлагаю я, - вещи разные. Но, судя по их настроению, пытаться что-либо объяснять было делом безнадежным, тем более что в общем все согласились и выразили желание помогать. Поэтому я сразу же перешел к первоочередному и важнейшему вопросу: какое же спасательное судно мы будем строить? Вскоре мы как оглашенные кричали друг на друга, отстаивая превосходство того или иного плана лодки или плота. Наступила наконец очередь Эрика: он предложил нам взглянуть на сделанный им эскиз. С первого же взгляда пришлось признать все убожество наших предложений в сравнении с хорошо продуманным чертежом Эрика, Эрик предлагал построить парусный плот, который мы окрестили без всякой фантазия "Таити-Нуи III". Для краткости мы называли его просто "Третий".

Эрик вспомнил кое-что из своей долгой жизни моряка и кораблестроителя и на этот раз взял в основу первобытное судно. У него получилось нечто вроде меланезийского каноэ с двумя балансирами. Но если образец был примитивный, то материал, из которого Эрик собирался строить, вполне современный. В основном это были наши алюминиевые бочки, которым по-прежнему предстояло разместиться под палубой в три ряда: большие в середине, маленькие - по бокам в качестве поплавков для равновесия. На каждый ряд бочек накладывалась сдерживающая деревянная рама. Поверх этих рам предполагалось положить толстые поперечные брусья. На этих поперечинах по проекту Эрика нужно было настелить палубу - одну из важнейших деталей, благодаря которой "Таити-Нуи III" сильно отличался от своих меланезийских предшественников. Материалом для четырехугольной палубы должен был послужить мазонит, оставшийся от стен нашей каюты, выломанных мною две недели назад. Таким образом, уникальное судно Эрика сочетало легкость и остойчивость парусного каноэ со вместительностью плота. Не менее важно было также и то, что осуществить эскиз Эрика на практике не представляло большого труда.

Но как и с чего начинать строительство? Внимательно изучив чертеж Эрика, мы немедленно занялись проверкой имеющихся материалов и инструментов. Не считая ржавых железных бочек из Конститусьона, а их не стоило принимать во внимание, в нашем распоряжении было четыре 200-литровых и десять 50-литровых алюминиевых бочек, принятых на борт в Кальяо. Сначала возникло сомнение, хватит ли этого, но после долгих расчетов мы пришли наконец к выводу, что спасательное судно будет обладать достаточной грузоподъемностью. Казалось, нам туго придется с остальными материалами. Прежде всего были необходимы шесть длинных и неизвестное количество коротких брусьев, из которых нужно было связать рамы для бочек, а затем три или четыре толстых бруса, чтобы скрепить рамы. Затем нужно было несколько стволов для мачты и кормового весла. Выход из положения можно было найти: что-нибудь нарастить, налапить или сбить. На худой конец мы всегда могли увеличить наши возможности за счет "Таити-Нуи II", осторожно разбирая его.

Потом появилась еще одна проблема: как сшивать бревна и другие деревянные части плота? В нашем ящике для инструментов осталось едва ли с полсотни гвоздей, да и то большей частью ржавых и гнутых. Но палубы не представляла особой трудности, так как единственной вещью на корме была сетка с нашими сумками. Они были лишним грузом, от которого нам рано или поздно все равно пришлось бы избавиться, поэтому мы не стали откладывать принесение этой неизбежной жертвы. Однако мы не швырнули в море все разом. Открыв сумки, мы выбрасывали любимые вещи за борт одну за другой. Затем, к великому удовольствию преданно следовавшей за нами в кильватере акулы, за борт полетели книги, рубашки, выходные костюмы. Верный своей привычке делать все наперекор всем, Хуанито через несколько минут закрыл свою сумку и категорически заявил, что одежду он оставит, так как не желает возвращаться в Чили совершенно голым. В стремлении Хуанито сохранить личные вещи не было ничего странного. Но, опасаясь, что за этой выходкой последует другая, более серьезная, я отвел его в сторону и предупредил, что мы не возьмем его на спасательное судно, если он не будет вести себя как следует. Это, казалось, подействовало, так как он тотчас же торжественно обещал помогать строить плот и стоять на вахте, как все остальные, только бы ему разрешили сохранить одежду. Я в конце концов согласился, решив дать ему еще одну возможность исправиться.

Первым наглядным доказательством внезапного превращения Хуанито было его предложение разломать сделанный им две недели назад и висевший на правом борту необычный треугольник. Но это только сначала, в дальнейшем его старания быть полезным порой даже веселили нас, особенно когда мы взялись за сколачивание рам для бочек. Эта работа оказалась тяжелее, чем мы думали, так как огромные волны нередко угрожали смыть и нас, и драгоценный материал, и инструменты. Когда солнце, к нашей большой досаде, скрылось за горизонтом, две рамы уже были готовы. Это неплохо, если принять во внимание условия работы. Довольные своим успехом, мы заботливо закрепили рамы и полумертвые от усталости растянулись на крыше.

7 августа после десятичасового безмятежного сна, бодрые и отдохнувшие, с восходом солнца мы были снова на ногах. Накануне мы уже пустили в ход бывшие бушприты, различные подпорки и всевозможный лесоматериал, взятый в свое время на всякий случай и привязанный в разных местах плота. Теперь нам важно было раздобыть несколько тонких бревен для последней рамы и несколько бревен потолще, чтобы связать ими все три поплавковые рамы. С необычайным трудом, нахлебавшись вдоволь воды, мы умудрились достать необходимое количество брусьев, находившихся на давно исчезнувшей под водой палубе. Мы сбили из них последнюю раму, и я начал думать о следующем этапе постройки плота. Единственными толстыми бревнами, которыми мы располагали, были четыре мачтовых столба: из них два служили выстрелами для балансира на левом борту, а остальные составляли двойную мачту на баке. Снимать сейчас выстрелы было очень опасно, это старательно вдалбливал нам Эрик. Двойная же мачта на баке с тех пор, как плот потерял управление, больше была не нужна, и мы могли срубить ее без особого риска. Тогда в нашем распоряжении оказались бы два бревна, которыми можно было временно связать основу спасательного судна. Затем, покинув "Таити-Нуи II", мы спокойно снимем с него выстрелы и укрепим ими "Третий". Конечно, это был далеко не идеальный, но единственно возможный выход. К счастью, мои товарищи придерживались того же мнения, поэтому они помогли мне свалить двойную мачту. В результате мы получили отличный материал для поперечников, а после того как мачта была срублена, "Таити-Нуи II" стал более устойчивым. По плану Эрика, сначала следовало уложить поперечные брусья, а потом подвести и укрепить 50-литровые бочки под двумя боковыми рамами. Но мы скоро убедились,- что легче сделать наоборот, и решили на этот раз действовать по собственному усмотрению. Нас даже тронуло, когда Хуанито вызвался поднять 50-литровые бочки, которые были закреплены под плотом на глубине не менее полутора метров. Мы считали, что он все-таки виноват перед нами за свое прежнее нетоварищеское поведение, и не возражали. Широко улыбаясь, Хуанито надел на себя одну из водолазных масок Жана и исчез в морской пучине. Приготовив различные тросовые крепления, мы то и дело с любопытством поглядывали в ту сторону, где всплывал время от времени Хуанито, чтобы набрать воздуха, затем он вновь нырял к явно непокорным бочкам. Наконец мы не выдержали и бросились к нему, чтобы узнать, в чем дело.

- Я отвязал одну бочку, но она осталась на месте, - сказал Хуанито с огорченным видом.

Это могло произойти только по одной причине. Бочка была полна воды. Предчувствуя что-то недоброе, мы подняли ее наверх. Так и есть. Из пробоины вытекала вода. Бочка была алюминиевая и проржаветь не могла. Но в ней оказалась дырка величиной с мизинец. Тут же возникла мысль: может быть, мы и тонули только потому, что все бочки полны водой? В таком случае достаточно избавиться от нежелательного балласта, и плот восстановит свою плавучесть. Я принялся помогать Хуанито отвязывать следующую бочку. Она немедленно появилась на поверхности и плавала как пробка. Значит, тонули мы не из-за бочек. Нервничая, я нырнул и перерезал крепления еще одной бочки. Она тоже всплыла. Еще и еще, одна за другой всплывали освобожденные бочки. Я почувствовал некоторое облегчение, но продолжал волноваться. Ведь большая часть оставшихся под плотом бочек могла оказаться никуда не годной, и тогда у нас не хватит их для спасательного судна. Оно будет малоплавучим. Остальные бочки мы не успели поднять. Уже смеркалось, и работу пришлось прервать в самый критический момент в истории создания "Таити-Нуи III". Качка усилилась, и, для того чтобы уравновесить плот, пришлось подвязать к выстрелу с балансиром выдвижной киль. К счастью, это сразу же помогло.

8 августа ранним утром, не переставая волноваться, мы быстро выбрали наверх оставшиеся 50-литровые бочки. Все они оказались без повреждений, и лучшие поплавки, чем они, трудно было найти. Заделав деревянной пробкой пробоину в первой бочке, мы пустили в ход и ее. Проблема равновесия была полностью разрешена. Затем мы подвязали бочки к рамам - работа эта была закончена сравнительно быстро. Теперь мы могли приступить к следующей задаче - скреплять срубленными мачтами только что изготовленные рамы с поплавками. Это не представляло особенного труда, но осложнялось тем, что мачты были на несколько метров длиннее кормовой части палубы. Пришлось прыгать в волны разбушевавшегося моря и крепить поперечины к поплавкам, следя одновременно за тем, чтобы ни одну из них не унесло и никто из нас не утонул. Разумеется, в таких условиях дело шло очень медленно. Было уже поздно, когда мы затянули последний узел. Спуск на воду нашего удивительного детища пришлось отложить. И все-таки Хуанито принес нам бутылку виноградной водки. Оказалось, что вино предназначалось вовсе не для обмывания "Третьего", как мы сначала подумали, а для поддержания нашего духа. Где Хуанито прятал бутылку, было загадкой для всех. Но нам уже давно надоело разгадывать загадки Хуанито (из них самой головоломной была, без сомнения, его собственная персона), поэтому мы весело улыбнулись и протянули свои кружки, стремясь получить вполне заслуженное вознаграждение за труды праведные. Настроение было приподнятое и веселое. Несколько глотков виноградной водки, конечно, не сыграли тут никакой роли. Мы все твердо были уверены, что это последний или самое большее предпоследний вечер на борту "Таити-Нуи II".

Вскоре, так было много раз и раньше, от нашего как будто вполне обоснованного оптимизма не осталось и следа. В ту же ночь юго-восточный ветер сменился крепким северо-восточным. 9 августа вместо окончания работ и спуска "Третьего" на воду мы вынуждены были просидеть целый день без дела, цепляясь изо всех сил за крышу. "Третий" безжалостно бросало из стороны в сторону, но, несмотря на это, все крепления и стыки выдержали. Веревки же, которыми он был привязан к кормовой части палубы "Второго", и крепления выстрелов как будто начинали сдавать. Очень не хотелось покидать наше более или менее безопасное местечко. Но мы все же осторожно спустились с крыши и, еле удерживаясь на ногах, перевязали крепления. Ободренные удачей, мы всячески убеждали друг друга, что к ночи ветер стихнет.

Но с наступлением сумерек на "Третий" села, тяжело взмахивая усталыми крыльями, огромная белая птица. Плохой признак, подумали мы, и не ошиблись. По сравнению с обрушившимся на нас свирепым штормом вчерашний сильный северо-восточный ветер. был просто приятным дуновением пассатов. Непроглядная тьма, царившая на море, и воющий ветер совершенно нас ослепили и оглушили. Непрерывные сотрясения крыши, на которой мы лежали, свидетельствовали о той большой нагрузке, которая выпала на долю выстрелов и еще не совсем законченного спасательного плота. Особенно жутко становилось, когда волны приподнимали "Третий". Потом мы несколько минут ждали, что наш ветхий карточный домик вот-вот развалится. При каждом ударе душа уходила в пятки. Мы прекрасно сознавали, что конец наступит немедленно, если выстрелы не выдержат или бешеные волны сорвут спасательный плот. Но было ясно и другое: если мы спустимся с крыши, нас сейчас же смоет волной. Жизнь наша висела на волоске, нам только оставалось возлагать надежды на Таароа, полинезийского бога моря, который, по словам Эрика, много раз помогал ему раньше, должен был помочь и теперь.

Помог ли Таароа или еще более могущественный бог, которому кто-то из нас помолился, но к 6 часам утра 10 августа шторм начал утихать и можно была спуститься с крыши и осмотреть "Третий". Как это ни странно, но серьезных повреждений, которых нельзя было бы устранить, не оказалось. Вскоре поднялась и улетела белая морская птица - знак, что непогода миновала. Значительно ослабел ветер, оставаясь, однако, северо-восточным, поэтому мы по-прежнему шли слишком южным курсом. Необходимо было поскорее закончить постройку "Третьего", тогда мы перейдем с нашей развалины на мореходное судно и у нас появится возможность достичь берегов острова Старбак.

На "Третьем" все еще не было центрального поплавка. Но, прежде чем соорудить его из четырех больших 200-литровых бочек, находившихся под палубой "Второго", мы должны были сначала спустить "Третий" на воду. Такой порядок работ был намечен для того, чтобы "Третий" не потонул вместе со "Вторым", если тот неожиданно пойдет ко дну, когда мы начнем извлекать из-под него большие бочки. Случись такая беда, мы, конечно, легко могли бы переплыть на "Третий". Все, кроме Эрика. Мы хорошо знали, что Эрику в его теперешнем состоянии никак нельзя окунаться в воду, и поэтому решили перенести его на борт "Третьего" до того, как начнем брать большие бочки из-под "Второго".

"Третий" пока еще состоял из двух боковых поплавков, соединенных несколькими поперечными брусьями; чтобы выполнить наше намерение, необходимо было сделать какое-то приспособление. Мы вытащили несколько десятков гвоздей из крыши, смастерили продолговатый ящик из досок и мазонита и прочно прикрепили его на левом борту "Третьего". Эта столярная работа отняла много времени, и только в два часа дня Эрик наконец был уложен в этот ящик. Затем мы уцепились за поплавок, чтобы спустить "Третий" на воду. Толкали так, что хребет трещал. Но вскоре благоразумно прекратили эту работу. Море еще сильно волновалось. Была опасность, что плот, как только мы его спустим, развернется не той стороной. Предосторожности ради, прежде чем начать новую попытку, мы решили вынуть Эрика из ящика. Затем снова принялись за дело. Работа была трудная, и все могло кончиться катастрофой. Но вот наконец "Третий" соскользнул нужной нам стороной и заплясал на воде. Плавучесть оказалась очень хорошей. Но по сравнению со "Вторым" он был менее устойчивым. Это не вызывало особого беспокойства, мы были убеждены, что ему не хватает уравновешивающего груза. А в нем недостатка не было. Мы быстро подтянули плот к себе за веревки, предусмотрительно привязанные заранее, и, пока Хуанито и я крепко держали его у борта "Второго", Жан с Гансом снова перенесли Эрика и уложили его в ящик. Так же быстро, по цепочке мы перенесли секстан, наш последний пригодный радиоприемник, несколько книг по навигации, большую часть провианта и питьевую воду. Зная полную беспомощность Эрика и боясь непредвиденных случайностей, я попросил Жана остаться пока на "Третьем". Затем мы привязали 20-метровый буксир и отпустили его. Но едва "Третий" удалился на несколько метров, как ветер подогнал его к нам и ударил о торцы кормовых стволов "Второго". И сколько мы ни отталкивали его, он, словно маленький утенок, боящийся оставить свою мать, упорно возвращался к нам. Эрик предложил поднять на "Третьем" небольшой парус и удлинить буксир на 10 метров. Эти меры сверх ожидания оказались настолько действенными, что "Третий" даже пытался уплыть от нас.

Было уже три часа дня. Не теряя времени, мы принялись поднимать большие 200-литровые бочки. Первая оказалась полна воды, но мы уже привыкли к подобным неприятностям и, не предаваясь печальным размышлениям, быстро подняли остальные три бочки. Все они были в прекрасном состоянии. Самое удивительное, что после этого "Таити-Нуи II" опустился всего на какой-нибудь дециметр. Во избежание столкновения мы не стали подтягивать плоты один к другому, а доставляли бочки на "Третий" вплавь. Крепили их под средней рамой, и стоило это нам большого труда. Каждый раз надо было проплыть 30 метров, а это отнимало много времени - мы едва успели закончить свою утомительную работу до наступления темноты. Оба плота были одинаково ненадежны и неустойчивы, и поэтому мы разделились на две группы. Жан с Эриком остались ночевать на "Третьем", а Хуанито, Ганс и я - на "Втором". В отличие от товарищей я спал очень беспокойно и каждый раз, просыпаясь, подползал к краю крыши и проверял, цел ли буксир "Третьего". По совести сказать, мои волнения были вызваны эгоистической заботой о собственной безопасности. Если бы старый канат не выдержал, то исход был бы одинаково роковым как для меня и спавших со мной товарищей, так и для Эрика и Жана.

Утром в понедельник, 11 августа, мы начали совещаться, как бы скорее закончить постройку "Третьего". У нашего детища все еще не было ни палубы, ни мачты, ни кормового весла, ни поперечных креплений. Но мы были глубоко уверены, что если как следует все продумаем и хорошенько потрудимся, то к концу дня сможем начать новое плавание. Составляя свои планы, мы совершенно упустили из виду, что наладившаяся было погода может в любой момент испортиться. Скоро так и случилось - небо постепенно заволакивало тучами, и море становилось все грознее и грознее.

Ни Хуанито, которому было поручено обшивать палубу мазонитовыми плитками, ни Эрик, ни я, занимавшийся сооружением кормового весла, не страдали от разгулявшихся волн в такой степени, как бедные Ганс и Жан, на долю которых выпало снимать лес со "Второго" и переправлять его вплавь на "Третий". Они вынуждены были вести неравную борьбу с морской стихией. К тому же море в этот день почему-то кишело акулами. Неприятная близость этих акул осложняла тяжкий труд Жана и Ганса. Волны накрывали их с головой, но они упорно не сдавались, надеясь, что, вопреки всем препятствиям, "Третий" будет закончен до вечера.

Стемнело. На новом плоту все еще не было мачты, и мы не успели, что гораздо опаснее, укрепить трещавший по всем швам остов "Третьего" выстрелами с "Таити-Нуи II", а потому, как ни досадно было, пришлось еще раз отложить переселение. Кроме того, нельзя было двух таких непримиримых противников, как Жан и Эрик, оставить вдвоем на борту "Третьего". Поэтому я попросил Жана ночевать на "Втором" со своим другом Гансом, а сам примостился между Эриком и Хуанито на "Третьем". Вскоре я сделал два прискорбных открытия - днем я как-то не обратил на это внимания. Во-первых, поплавки погрузились гораздо глубже, чем мы рассчитывали, хотя еще далеко не весь груз и экипаж были на борту плота. Во-вторых, я ясно чувствовал, как болтались большие бочки в средней раме каждый раз, когда плот взбирался на гребень волны или соскальзывал на ее подошву. Я посоветовался с Эриком, который еще не спал, и мы пришли к выводу, что пока было рискованно доверять свои жизни "Третьему". Нужно сделать его более устойчивым и увеличить его грузоподъемность.

Чтобы добиться этого, у нас был единственный выход, а именно, надо было добавить к поплавкам уцелевшие железные бочки, захваченные из Конститусьона.

На рассвете 12 августа мы в самом подавленном настроении стали снимать их с бака "Таити-Нуи II". Три бочки совершенно проржавели, остальные три оказались еще годными и мы не замедлили прикрепить их по углам нового плота. В четвертом углу для равновесия мы поместили уродливый на вид, но очень грузоподъемный поплавок, собранный из связанных вместе пустых оплетенных бутылок. После этого мы немедленно принялись за сооружение еще одной рамы из материалов, приготовленных Жаном и Гансом накануне. Поразмыслив, мы пришли к заключению, что нужно сделать дополнительную раму и подвести ее снизу. Это лучший способ укрепить большие бочки среднего поплавка, чтобы они больше не болтались. Они будут зажаты между верхней и нижней рамами. Расчет оказался правильным, бочки сразу же перестали смещаться и дергать крепления. Непредвиденные работы, несмотря на благоприятную погоду и спокойное море, отняли у нас целый день. Переселение пришлось отсрочить. Имело бы смысл принимать это близко к сердцу, если бы плот был закончен, но, к сожалению, до этого еще далеко. День напряженного труда подходил к концу, а мы еще не успели перенести выстрелы со "Второго" на "Третий". Измученные, мы с раздражением смотрели на море, освещенное лучами догоравшего солнца.

Прошла целая неделя с тех пор, как мы начали строить новый плот. Наблюдения, сделанные мною в середине дня, показали, что до острова Старбак оставалось меньше 100 миль, но мы шли значительно южнее той параллели, на которой находился остров. Крепчавший с каждым часом северо-восточный ветер увеличивал угол между желаемым и нашим действительным курсом. Внимательно посмотрев на морскую карту, Эрик так же спокойно, как если бы он изучал расписание поездов, сказал:

- На остров Старбак идти уже поздно. Завтра, как только плот будет готов, возьмем курс на остров Пенрин.

Я взглянул на карту. Остров Пенрин находился примерно в 225 морских милях к юго-западу от нашего местонахождения. Несомненно, было значительно больше шансов достигнуть этого острова, чем Старбака, и я невольно огорчился оттого, что сам раньше не заметил этого. Не успел я вымолвить слово, как Жан и Ганс со злобой набросились на Эрика и стали обвинять его в нерешительности, безрассудности, безответственности и многих других малосимпатичных чертах характера, которыми, по их мнению, он обладал. Оба настаивали на том, чтобы идти на остров Старбак. Наконец они замолкли на секунду, и я в мягких выражениях попытался убедить их, что Эрик прав. Но ничто не помогало, и чем дольше продолжался спор, тем больше разгорались страсти. Хуанито, очевидно, не знал, чью сторону принять, и не открывал рта. За это я ему был благодарен. Теперь, больше чем когда-либо, наше спасение зависело от слаженности в работе и взаимопомощи. Катастрофа будет неминуемой, если Жан с Гансом откажутся стоять на вахте. Совершенно невозможно было и разделиться на две группы, так как весь пригодный материал пошел на строительство нового плота. Жан и Ганс так решительно стояли на своем, что мы с Эриком скрепя сердце согласились попытаться достигнуть острова Старбак.

- Но тогда вы должны обещать, что потом, если нам случайно не повезет и мы пройдем мимо Старбака, курс будет определять Алэн или я, - заявил Эрик.

Не заметив саркастического тона Эрика, Ганс, и Жан дали торжественное обещание. Они не испытывали угрызений совести. В своей детской наивности они были совершенно уверены, что скоро все наши трудности будут позади.

Мы разошлись, подавленные, но скоро усталость взяла свое, и все крепко уснули.

Утром 13 августа, после обычного кофе, все еще злые и взбудораженные, мы сняли выстрелы с балансирами. Бортовая качка усилилась, но предполагаемой катастрофы не произошло, может быть, потому, что море было на редкость спокойным. Ганс и Хуанито остались на "Втором", а я возвратился на "Третий", чтобы по указанию Эрика вырезать еще один парус. У моих товарищей уже был опыт в переправке бревен, они ложились на них животами и плыли с ними к "Третьему". Вдруг я услышал со "Второго" страшный крик. Это орали Жан и Хуанито. Убедившись, что я обратил внимание на их крики, они стали энергично показывать на Ганса, он плыл в 20 метрах от плота и толкал впереди себя выстрел. Сначала я подумал, что его схватила акула. Но треугольных плавников нигде не было видно. Сам же Ганс широко улыбался и весело махал рукой. Только понаблюдав за ним некоторое время, я понял, в чем дело. Ганс не приближался к "Третьему", как он, видимо, воображал, а медленно удалялся от него. Плавать между двумя плотами, как мы все время это делали, не представляло особого труда, но Ганс, которому вечно не везло, попал, по-видимому, вместе с выстрелом в очень сильное морское течение.

Я перевернул на "Третьем" все узелки и ящики в поисках хоть какого-нибудь куска веревки. Но ничего не нашел. К счастью, Жану пришла в голову та же мысль. Одним концом веревки он быстро обвязал себя вокруг талии, а другой прикрепил к подпорке крыши. Не успел я сообразить, что задумал Жан, как он уже закончил приготовления и с шумным всплеском бросился в воду. Но Ганс все еще не понимал, что его уносит. Он помахал Жану рукой, а через несколько секунд даже лег поперек бревна, чтобы передохнуть, и его стало уносить еще быстрее. Жан доплыл до Ганса как раз в тот момент, когда и веревка и силы были на исходе. В нашем положении бревно было не менее ценно, чем жизнь Ганса, и я также бросился на помощь. Только когда мы все четверо поклялись, что его действительно уносило, и подробно описали, насколько опасно плавать одному на бревне в Тихом океане, Ганс нерешительно принялся нас благодарить. В дальнейшем мы из предосторожности стали привязывать канатом все, что переправляли вплавь с одного плота на другой, Последним предметом, перенесенным с борта "Второго", был полинезийский божок, спасенный при первом нашем крушении у островов Хуан-Фернандес.

Мы почувствовали невыразимое облегчение, когда закончили наконец до наступления сумерек сборку "Третьего" и, таким образом, могли отправляться на нем в путь. Но отплытие было отложено на следующий день. Хотелось окончательно убедиться, что наша новая посудина мореходна, прежде чем отрубить линь, связывавший нас со "Вторым", который сам по себе являлся значительным складом строительных материалов. После того как со "Второго" был снят выстрел с балансиром, находиться на нем стало опасно. Нельзя было только точно предсказать, перевернется ли он прежде, чем утонет, или утонет прежде, чем перевернется, Поэтому на ночь мы впервые все забрались на борт "Третьего". Найти место на маленькой палубе всего в 1,5 метра шириной и 2 метра длиной, заваленной ящиками, мешками и узлами, оказалось трудновато. Мы просто улеглись поверх всех наших пожитков и тесно прижались друг к другу, словно сардины в коробке. Осадка плота внушала тревогу - она была настолько глубокой, что волны лизали нижнюю часть тонкой палубы. От воды до бортика было необыкновенно малое расстояние - всего лишь 30 сантиметров.

Новые испытания еще больше нас раздражили. Мы нервничали и беспрестанно ссорились из-за пустяков. Один только Эрик хранил молчание. Но по его сердитому фырканью можно было догадаться, что до него доносится каждое слово и он страшно негодует на нас за наши мелочные ссоры. Я действительно испугался, когда в полночь он решительно заявил, что мы его извели и он предпочитает остаться на "Втором". Сначала мне показалось, что это нелепое решение было вызвано желанием добровольно умереть. Он больше был не в состоянии выносить все эти неприятности. А они, в сущности, были пустяками. Я пытался заставить его понять, насколько необдуманно он поступает. Но Эрик и слышать ничего не хотел. Я подумал, что за его упрямством скрывается более важная причина, чем казалось на первый взгляд. За последние месяцы, полные неприятностей и страданий, он неоднократно признавался мне, что до смерти устал и что ему, старому моряку, лучше всего уйти на вечный покой в море, которое было целью и смыслом его жизни. Может быть, он хотел исчезнуть именно теперь, чтобы облегчить плот? Дать нам больше места и таким образом способствовать нашему спасению? Я понял, что повлиять на него можно было только очень решительными действиями, и заявил, что если он будет настаивать на своем решении, я останусь вместе с ним. Постепенно, хотя и неохотно, Эрик сдался.

Ночью 14 августа наступил почти полный штиль. Глядя на длинные, пологие волны, мы решили, что в ожидании ветра можно спокойно заканчивать последние приготовления. "Второй" будет служить плавучим якорем, на что, впрочем, он только и был теперь пригоден. Прежде всего мы навели порядок на борту. Уложив в ящик Эрика секстан, продовольствие и лоции и крепко привязав бочки с питьевой водой на балансирах, мы получили столько свободного места на палубе, что двое из нас могли почти с удобством вытянуться во весь рост. Один из нас всегда будет на корме у рулевого весла. Таким образом, нужно было найти еще одно место, и я, не имея другого выхода, сказал, что в свободное от вахты время буду спать поперек ящика Эрика. Затем мы попытались установить мачту, однако из-за скользких алюминиевых бочек это оказалось не так просто. Но тем не менее нам удалось все-таки установить ее по полинезийскому образцу примерно под углом в 75°. Затем мы нанесли прощальный визит "Второму", который походил теперь на подводную лодку, готовую нырнуть носом.

Когда мы снова забрались все на борт "Третьего", то море уже покрылось легкой рябью. Под общее ликование было решено немедленно сниматься. Однако по глупости мы забыли посоветоваться с Эриком. Он несколько язвительно заметил:

- Идиоты, вы позабыли сделать выдвижной киль. Думаю, вам пора знать, что для управления плотом нужен выдвижной киль. И не берите выдвижных килей со "Второго". Они тяжелы.

Сконфуженные, мы поспешно принялись сколачивать из деревянных планок и остатков мазонита метровый выдвижной киль, а затем с большими усилиями закрепили его между средними поплавками. Мы настолько увлеклись этой трудной работой, что не заметили, как плоты сблизились. Они с ужасным грохотом ударились друг о друга. На "Третьем" не было заметно каких-либо повреждений, но уверенности, что новый плот сможет выдержать хотя бы еще одно такое столкновение, не было. Вскоре снова подул ветер, мы торопливо подняли паруса и снялись. Ветер дул ровно настолько, чтобы их наполнить, и мы медленно поплыли. Хуанито, широко улыбаясь, стоял у кормового весла. Наш когда-то красивый кипарисовый плот, которому мы были так благодарны за свое спасение, выглядел теперь каким-то жалким обломком, мы провожали его печальными взглядами, пока он не скрылся за горизонтом. Ничего удивительного в том, что мы грустили, не было - ведь с момента отплытия из Конститусьона мы провели на борту "Таити-Нуи II" ни много ни мало 180 богатых событиями дней.

Наш новый плот плыл сверх ожидания хорошо, но, как и его предшественник, он совсем не мог идти против ветра. Больше всего нас беспокоил один вопрос: на сколько градусов мы отклоняемся от направления ветра? Бросив в кильватер щепку на веревке, мы узнали, насколько нас сносит. Как и следовало ожидать, при господствующем северо-восточном ветре снос был слишком большим, чтобы достигнуть острова Старбак. Хуанито был достаточно опытным моряком, чтобы видеть это, но Жан и Ганс упорно отказывались верить своим глазам и, судя по их разговорам, считали меня виновным в том, что мы не можем держать курс прямо на остров.

Еще в полдень 15 августа, когда на основании наблюдений было выяснено, что мы находимся южнее Старбака на 70 миль, я попытался было предложить новый курс и направиться, пользуясь непрекращавшимся северо-восточным ветром, прямо на остров Пенрин. Жан и Ганс выдвинули смехотворный довод, что ветер может неожиданно измениться, и стали настаивать на договоренности: сначала сделать все от нас зависящее и достигнуть Старбака. Я вынужден был отказаться от своего намерения. Ровно через сутки мы прошли мимо Старбака в 29 милях. Это было неизбежно при том, как глупо мы держали курс. Жан и Ганс долго и недоверчиво рассматривали мои вычисления и, убедившись наконец, что мы промахнулись, были вне себя от отчаяния. Настроение упало и у меня. За Старбаком лежало всего лишь несколько таких же незначительных коралловых островов, а за ними - открытый океан до островов Самоа, которые с точки зрения мореходства были далеко не идеальной целью.

В то время о Старбаке нам было известно только одно - на карте это кусочек земли, который не провалится у нас под ногами, что нас вполне устраивало. Лишь после возвращения на Таити я заинтересовался этим островом и неоднократно обращался к более опытным капитанам шхун с просьбой что-нибудь о нем рассказать. Но никто из них никогда не был на Старбаке и не слышал, чтобы кто-нибудь из моряков его посещал. Это еще более подогрело мое любопытство, и я стал искать сведения об острове в книгах. Постепенно из собранных мною скудных данных я узнал, что остров, на который мы в течение нескольких недель возлагали все свои надежды, представлял собой следующее.

Старбак, названный именем английского капитана китобойного судна, открывшего его в 1823 году, имеет в длину немногим более 8 километров и почти 4 километра в самом широком месте. Огромный коралловый риф, о который со страшной силой разбиваются морские волны, образует сплошную стену вокруг всего острова. В нем нет ни одного места, к которому можно было бы подойти, и даже якорной стоянки.

Как и большинство атоллов, Старбак - очень низкий остров, высота его над уровнем моря не превышает 5 метров. Во время циклонов или землетрясений поднимаются такие сильные волны, что они перекатываются через весь остров. Старбак в одном отношении отличается от большинства атоллов Южных морей: остров усеян редкими кочками и низкорослым кустарником, не выше метра. На нем нет никаких съедобных плодов. Большая часть острова, если не считать узкой песчаной полосы вдоль берега, покрыта пометом морских птиц и толстым слоем соли, образовавшимся в результате испарения морской воды, поэтому на расстоянии Старбак производит впечатление большой льдины. На нем совершенно нет питьевой воды.

Первая и единственная добровольная попытка высадиться на Старбаке была сделана в 70-х годах несколькими весьма оптимистично настроенными американцами. Они явились туда для сбора гуано, причем их лодка вместе с ними и местными рабочими несколько раз перевертывалась. Они сразу же были окружены тучей галдящих морских птиц, что не слышали собственного голоса. Еще тяжелее действовала на них жара и ослепляющее солнце. Обойдя вокруг острова, они заметили много побелевших человеческих костей и остатки не менее семи разбитых судов. Вскоре американцы бросили свою затею. С тех пор, вероятно, ни одна нога не ступала на Старбак; наверное, и суда редко проходят вблизи этого негостеприимного острова.

Затем мною было сделано второе почти столь же неприятное открытие. Оказывается, пока мы плавали, Старбак был включен в огромный морской район вокруг острова Рождества, закрытый для всякого судоходства из-за испытаний атомных бомб.

Но обо всем этом в полдень 16 августа 1958 года мы ничего не знали, и я с величайшим огорчением переложил руль и взял курс в сторону от Старбака.

Глава восьмая. К Самоа

Очень грустно было, что мы не попали на Старбак. Но Эрик и я считали, что наше положение еще более осложнилось тем, что мы находились почти у экватора и отошли так далеко на запад, что могли пройти мимо острова Пенрин. Это было особенно обидно, так как Пенрин, или, как он называется по-полинезийски, Тонгарева, был обитаемым островом, на него часто заходили рейсовые пароходы, идущие на Таити или оттуда. Правда, можно было надеяться, что северо-восточный ветер постепенно сменится на северный и поможет нам добраться до острова. Но более вероятным был другой вариант: нам придется взять курс на Самоа, и тогда предстоит провести на борту "Таити-Нуи III" не менее месяца.

Я осторожно предупредил товарищей, что нужно готовиться к длительному плаванию, и предложил еще более скупо распределять провизию и воду. Жан и Ганс неожиданно вышли из состояния отупения и начали резко возражать. Переход на строгий паек казался им излишней мерой, - они-то рассчитывали на то, что мы скоро попадем на Пенрин. Ведь я же раньше им говорил, что мы можем спастись на этом острове. Рассердившись, я сказал, что мы упустили эту возможность, потому что сразу не легли курсом на Пенрин, и они сами очень хорошо знают, кто в этом виноват. Однако такой разговор не способствовал восстановлению мира среди членов экипажа.

Я решил настоять на своем. Наша жизнь зависела, от того, как мы распределим небольшие запасы продуктов и воды. Не тратя времени на бесполезные ссоры, я открыл сундук с провиантом и составил опись содержимого. Управился с этим делом очень быстро, у нас оставалось:

6 килограммов консервированного риса

5 килограммов чечевицы

2 килограмма муки

2 пакета макарон

2 банки консервированной колбасы

1 банка вареной лососины

1 банка говядины

8 банок компота

12 банок сгущенного молока

4 банки меда

7 пакетиков изюма

1 килограмм шоколада в порошке.

Консервов оставалось мало, всего на один-два обеда, поэтому разумнее всего было оставить их прозапас, на случай крайней необходимости. Меда, изюма и сгущенного молока - только-только для Эрика. Это означало, что на остальных приходилось лишь 6 килограммов риса, 5 килограммов чечевицы, 2 килограмма муки и 2 пакета макарон. Все это можно было приготовить только на огне, то есть на газовой плите, которая, к счастью, все еще действовала. Но у нас оставался всего лишь один неполный баллон с газом. Нельзя было варить твердую чечевицу или печь блины из муки. Волей-неволей пришлось скинуть со счетов эти припасы из нашего довольствия, сделав печальный вывод, что придется питаться только консервированным рисом и рыбой, если посчастливится ее поймать. Питьевой воды у нас была одна неполная 50-литровая бочка. Поэтому в день мы могли выпивать не более кофейной чашечки каждый. Эрику разрешалась двойная порция. Мое предложение экономить провизию и горючее вызвало свирепое возражение. Долго пришлось убеждать товарищей, что лучший способ экономии газа и питьевой воды - это варить рис на морской воде сразу на два дня. Трудно было также убедить их, что Эрик, у которого снова повысилась температура, больше, чем мы, нуждается в двойной порции воды и более питательной пище, то есть в меде, изюме и сгущенном молоке. После долгих препирательств они, хотя и с явным недовольством, согласились со мной.

Затем я поднял не менее важный вопрос, как нам лучше распределить между собой вахты. Мне крайне необходимо было быть свободным от вахты днем, чтобы производить наблюдения, следить за креплениями и устранять возможные неполадки. Я попросил назначить меня в первую смену ночной вахты. На этот раз никто не возражал. С этого дня наш график дежурств был следующим:

18-24 - Алэн

24-02 - Хуанито

02-04 - Ганс

04-06 - Жан

06-10 - Хуанито

10-14 - Ганс

14-18 - Жан

Прошло 24 долгих вахтенных часа. Отрадно было, что "Таити-Нуи III" оказался быстроходным судном. 17 августа, когда, я замерил высоту солнца, мы были уже на 50 миль ближе к Пенрину. Но ветер, становившийся все более восточным, отнес нас, к сожалению, от намеченного курса более чем на 10 миль. Это означало, что наши шансы достичь острова были близки к нулю.

К несчастью, кроме верной бурой акулы, возле плота не было никаких рыб. Но уж зато акула буквально следовала за нами по пятам, хотя мы и сменили плот. Жан и Ганс продолжали на меня дуться. Они не хотели понять, что строгое рационирование съестных припасов было действительно необходимо. Хуанито вел себя безупречно; с того самого дня, когда мы покинули "Таити-Нуи. II", он, казалось, примирился со своей судьбой и охотно помогал мне во всем.

На следующий день, производя очередные навигационные расчеты, я подумал, что удобнее было бы делать их на чем-нибудь твердом. Я собрался было попросить Хуанито отпилить кусок мазонитовой плиты, торчавший из-под ящика Эрика. Но Хуанито стоял на вахте, поэтому я обратился к Жану за этой небольшой услугой. Жан сразу же поднялся и взял пилу. Но не успел он схватиться за плиту, как Хуанито вдруг заорал:

- Не смей трогать!

Все мы с удивлением уставились на него. Что это, начало нового серьезного припадка или случайный каприз?

- Но, дорогой Хуанито, почему ты возражаешь? Что случится, если мы отпилим кусок плиты? - спросил Жан, оправившись от неожиданности.

Но в ответ последовал еще более злобный окрик:

- Ты что, не слышишь, что я говорю? Не трогай мазонит!

Я не мог больше терпеть. Это выходило за рамки какой бы то ни было дисциплины. Едва сдерживая гнев, я медленно поднялся, взял у Жана пилу и начал отпиливать злосчастный кусок мазонита. Позеленев от злости, Хуанито бросил кормовое весло. Он подскочил ко мне с кулаками и заорал в самое ухо:

- Ты что, не понимаешь? Ведь мазонит предохраняет мои вещи от воды!

Я сделал вид, что не понимаю, и продолжал спокойно пилить, как будто Хуанито не существовало. Он несколько раз повторил свои угрозы, затем вдруг опустил руки и каким-то жалким голосом заявил:

- Впрочем, я хотел бы получить свою долю продуктов.

Тогда мне стала понятна причина новой выходки Хуанито. Он, так же как Жан и Ганс, был разозлен новым распределением припасов, но не решался выказать недовольство. И вот теперь оно прорвалось. Я понимал, что одержал верх. Отпилил мазонит, молча сел и сделал вид, будто очень занят. Хуанито, постыдно потерпевший поражение от своего главного противника, не знал, что ему делать. Он нерешительно поглядел на Жана и Ганса, как бы ища у них поддержки, и, к моему неописуемому облегчению, вернулся на свое место.

Хотя я и победил на этот раз, но кошки скребли у меня на душе. Я предчувствовал, что это не надолго. У меня стало еще тяжелее на душе, когда Жан и Ганс, в более или менее сдержанных выражениях, дали мне понять, что они согласны с Хуанито и нам следовало бы поровну поделить между собой весь провиант и воду. Вечером, когда все успокоились, я еще раз попытался втолковать им, что нам, возможно, придется находиться в плавании еще месяц с лишним и поэтому строгое распределение припасов крайне необходимо. Я постарался убедить их, что нам не миновать катастрофы, если каждый возьмет сейчас свою долю. Ведь тот, кто первый съест свои запасы, конечно, не будет умирать с голоду на виду у более разумных и бережливых товарищей. Самые убедительные доказательства я оставил напоследок. При всех обстоятельствах большую часть провианта поделить просто невозможно. Нельзя открыть банки с консервами, так как они испортятся, кроме того, у нас нет столько газа, чтобы каждый мог готовить себе, когда захочет. Все трое вынуждены были признать справедливость этих доводов. Но они не упустили случая напомнить, что часть наших припасов, например 12 банок сгущенного молока и семь пакетов изюма, можно было бы поделить между всеми поровну. Ясно, что причиной их вздорного требования, как и месяц назад во время первой ссоры из-за пайка, было стремление досадить Эрику за все наши несчастья. Ведь он был единственным членом экипажа, который пользовался некоторыми, хотя и очень скромными, привилегиями.

Эрик порекомендовал мне простой и весьма соблазнительный способ поддерживать дисциплину на плоту. Задать всем строптивым членам экипажа хорошую взбучку, а если это не поможет, просто выбросить их за борт. Но я боялся, что в первую очередь за бортом окажемся мы с Эриком, только это и удерживало меня oт применения старых, испытанных методов.

Я пытался найти другой способ решения возникшего вопроса, но мне надо было спокойно все продумать на вечерней вахте у руля. Очень скоро я пришел к выводу, что мое положение безвыходное. Против меня сговорились трое товарищей. Капитан любого судна имел в своем распоряжении, на случай угрозы мятежа, такое превосходное оружие, как корабельный устав. Он мог огласить его положения и тем самым предупредить мятежников, что они будут наказаны, как только судно прибудет к месту назначения. Но в наших обстоятельствах подобная угроза просто ничего не значила, ведь никаких уставов у нас не было, а местом назначения для нас могло быть, по-моему, дно морское. Я думал до тех пор, пока не разболелась голова, и был вынужден признать, что единственный способ избежать открытого мятежа - это как можно скорее разделить сгущенное молоко и изюм.

Откровенно говоря, я жалел об этой новой уступке не столько из-за Эрика, сколько из-за потери дисциплины. Эрик ел теперь так мало, что его и моей доли сгущенного молока и изюма ему вполне хватило бы до самого конца, который, каков бы он ни был, уже приближался. Но зато большим облегчением будет для Эрика прекращение скандалов по поводу дележа припасов.

На следующее утро, 19 августа, я сообщил товарищам о решении уступить их просьбе и дал им по две банки сгущенного молока и по полтора пакета изюма каждому. Лишние две банки сгущенного молока я у всех на виду сунул в ящик Эрика, что, к счастью, не вызвало никаких возражений. Однако эта уступка не рассеяла гнетущей обстановки. Через некоторое время я спустился в воду, чтобы подтянуть ослабшие крепления, но ни Жан, ни Ганс, ни Хуанито даже не подали мне руки. Они тупо смотрели в пространство и не двигались.

Больше всего меня беспокоил Жан, такой прежде надежный и всегда готовый помочь. Теперь он был то в состоянии полной апатии, то по-идиотски уверен, что мы скоро попадем в Пенрин. Особое безволие и расслабленность Жан проявлял во время вахты у руля. Плот у него все время рыскал. Нас то и дело обдавало водой. Я терпел загадочное поведение Жана в течение суток, но наконец на утренней вахте 20 августа разозлился и основательно выругал его. Результат оказался самым неожиданным. Жан спокойно выслушал мои излияния, а затем иронически произнес:

- Очевидно, мед в ящике на левом борту тянет кормовое весло не в ту сторону.

Я был настолько возмущен, что чуть было не налетел на него с кулаками, но в последнюю минуту сдержался. В голову лезли самые невероятные и глупые мысли, но вскоре я понял, что прежде всего надо была пенять на самого себя. Я уже давно встал на опасный путь уступок. Это была большая глупость, а теперь приходилось идти по нему до конца. Но сколько я ни твердил себе, что во избежание подобных сцен следует разделить также и оставшийся мед, все же долго не мог заставить себя это сделать. Лишь на следующий день я открыл сундук с продуктами и выдал Жану, Гансу и Хуанито по банке меда, затем поспешил разделить пакет с шоколадом и с грохотом захлопнул крышку сундука.

Вся эта неприятная история произошла утром 21 августа, а через несколько часов мы пересекли меридиан Пенрина в 40 милях от острова. Жан, глубоко веривший до самого последнего момента, что мы спасемся на этом острове, совершенно упал духом. Я слышал, как он время от времени бормотал про себя, что мы странствуем, подобно Вечному Жиду. Лучше бы он кричал и ругался. Но он страдал молчаливо. Это было невыносимо и для нас, и для него самого. Я стал уговаривать его попытать счастья в рыбной ловле. Я хотел, чтобы он отвлекся от своих переживаний и пополнил наш стол. После многократных и долгих вздохов он взял ружье и с видом мученика опустился в воду.

Мои надежды оправдались почти тут же - в первый раз за долгое время явилась золотая макрель и добровольно предложила себя в качестве мишени. Жан не был в своей прежней спортивной форме, но он оживился и со второго же раза загарпунил рыбу. Однако он так долго возился с ней, что золотую макрель успела схватить маленькая акула. С быстротой молнии Жан перезарядил ружье, и стрела глубоко вонзилась в бок акулы. Это был весьма необдуманный поступок. У Жана оставалась всего лишь одна стрела в запасе, а шансов на то, что акула не оборвет тонкой вершки и не исчезнет вместе со стрелой, было мало - один из десяти. Затаив дыхание, следили мы, как Жан вылавливал новую добычу. Но и стрела и веревка выдержали- акула билась на палубе. Я с облегчением вздохнул. Это была не наша верная спутница, сопровождавшая нас несколько месяцев. Мясо акулы неважное лакомство, но теперь мы были не особенно разборчивы в еде. Добычу Жана быстро разрезали на куски. Все, что мы не смогли съесть, заботливо высушили на солнце и оставили прозапас.

Охота за акулой и сушка мяса немного нас отвлекли, но скоро настроение снова стало подавленным. Жара не только нас изнуряла, она вынуждала нас добавлять к мизерным порциям пресной воды все больше и больше морской. Нам теперь казалось, что единственная возможность спастись - как можно быстрее достигнуть островов Самоа. Вот почему мы чуть не обезумели, когда заметили, как восточное направление ветра постепенно меняется на юго-восточное и наш курс становится почти западным, несмотря на все усилия развернуть плот в нужную сторону. Все чаще и тревожнее смотрел я на карту: мы находились всего лишь на 9° южной широты, в то время как острова Самоа вытягивались широкой дугой между тринадцатой и шестнадцатой параллелью. Если юго-восточный ветер удержится, вряд ли мы сможем вовремя взять на них курс. Чем больше мы отклонялись, тем сильнее Жан и Ганс сомневались в моих способностях кораблевождения. Помимо всех остальных терзаний, я еще должен был ежедневно и ежечасно разъяснять им, почему наши действительные координаты не совпадают с теми, которые были вычислены бог знает каким способом ими самими.

Ровно через неделю после первого учета провизии я снова стал подсчитывать наши запасы; как я и предполагал, мы уже съели третью часть риса и выпили почти половину воды. Вряд ли мы достигнем берега или нас спасет какое-нибудь судно прежде, чем мы успеем умереть от голода или от жажды. Безумная печаль и усталость завладели мной. Какой смысл растягивать наши мучения? К чему вся моя бодрость? На что возлагать надежды? На плоту никто мне не верил. И в тот момент, когда на душе у меня было особенно тяжело, я услышал бормотание Эрика и машинально подвинулся ближе к его ящику. Он очень постарел за последнее время, высокая температура не спадала, и он и он часто бредил во время своего долгого, похожего на забытье сна. Он, видимо, не подозревал, что я слышу его. Он несколько раз подряд с отчаянием повторил одну и ту же мольбу:

- Господи, уже все равно, лишь бы наступил конец.

Опустив голову, сидел я возле ящика Эрика и готов был: разрыдаться. И, как ни странно, во мне вдруг снова появилось желание жить. В этом не было ничего необычного - ведь я в противоположность Эрику был молод и здоров. Я заставил себя спокойно и трезво поразмышлять в первую очередь над нашим питанием. Мне часто приходила в голову мысль: нельзя ли готовишь чечевицу, не пользуясь газовой плитой? Я дождался своей вечерней вахты и проделал небольшой эксперимент: положил гореть чечевицы в кружку с морской водой. На следующее утро я тайком от всех попробовал несколько зерен. Чечевица была довольно соленой, но и достаточно мягкой, чтобы ее можно было есть. Ободренный успехом, но не желая пока рассказывать об этом товарищам из боязни, что они сразу же потребуют дележа чечевицы, я решился предложить им сократить ежедневную порцию воды до двух чашек на каждого. Хуанито сразу же заявил, что, если я осмелюсь на этот безобразный поступок, он откажется стоять на вахте. Казалось, опять начнутся бурные пререкания. Но Жан и Ганс были слишком подавлены и не возражали. Я ободрился и сказал Хуанито, что буду стоять за него на вахте. На это он ничего не ответил и, когда подошла его очередь сменять Жана, без возражений стал на руль.

В ту же ночь во время моей вахты пошел дождь. Ликуя; я позвал товарищей, чтобы они помогли мне растянуть парус. Я ожидал, что они сразу же воспрянут духом. Ганс и Хуанито нехотя встали, но ни один из них, казалось, особенно не радовался появлению воды. Я передал управление Хуанито, а сам поспешил накрыть чем-нибудь наш единственный, все еще работавший, радиоприемник. От него зависела наша судьба - без радиосигналов времени невозможно было определить точно координаты плота. Воспользовавшись случаем, я решил разбудить Жана. К моему удивлению, Жан не спал, но он и не подумал подняться, а заявил утомленным голосом, что собирать питьевую воду, - значит только продлить страдания, так не лучше ли поскорее умереть. Я попытался уговорить его, но он повернулся ко мне спиной. Мы прекрасно обошлись без помощи Жана и менее чем за полчаса наполнили обе 50-литровые бочки и оплетенную бутыль. Но душевное состояние Жана в значительной степени омрачало радостное событие.

Вскоре возникло более серьезное осложнение. Вслед за долгожданным первым дождем начался уже менее желанный ливень, который оказался лишь началом сильной грозы. Через несколько часов разразился такой жестокий шторм, что наш бедный плот бросало из стороны в сторону, словно щепку, и он зловеще трещал по всем швам. Я опасался, что из-за глубокой осадки плота волны смоют ящик с Эриком, приемником и навигационными инструментами. Я долго не решался сделать попытку усилить крепления, но, когда одна из бочек среднего поплавка оторвалась и грозила разбить всю раму, забыл всякий страх и прыгнул в воду. Даже в такой критический момент никто не бросился мне на помощь. Жан и Ганс молча смотрели на меня, а Хуанито, как это ни странно, крепко спал, словно малое дитя. Я так промок от дождя и окоченел от ветра, что забыл, как мне не хотелось заниматься креплением, с удовольствием опускался в теплое море и считал настоящим блаженством возможность хотя бы на время избавиться от мучительного ветра.

Шторм и проливной дождь продолжались почти двое суток, все мы были чуть живые, когда ранним утром. 26 августа погода наконец немного улучшилась.

Я предложил открыть несколько консервных банок, считая, что хороший горячий завтрак восстановит наши силы. Товарищи встретили мое предложение с равнодушным видом, хотя и одобрительно. Они уничтожили большое блюдо макарон и две последние банки колбасы, затем жадно проглотили по порции компота и после этого повеселели. Даже Эрик, поев немного сгущенного молока и меду, как будто постепенно начал приходить в себя. Во всяком случае, он выглядел не хуже, чем перед штормом. Мы заботливо укутали его потеплее и прикрыли парусиной, которая защищала его от ветра и воды. В полдень выглянуло солнце, а когда через некоторое время после штиля снова подул ветер, то он уже был не юго-восточным, а северо-восточным. На следующий день мы находились на целых 30 миль южнее и ветер по-прежнему благоприятствовал нам.

Теперь на нашем пути были два острова из группы Кука - Манихики и Ракаханга, до них оставалось около 120 миль. Узнав об этом, Жан и Ганс сразу же просияли и заговорили о том, что скоро нам представится возможность спастись, с той же наивной уверенностью, какая появлялась у них дважды, когда мы шли к Старбаку и Пенрину. Меня бросило в жар при одной только мысли о том, как они будут вести себя, если мы пройдем мимо островов. Судя по прежнему опыту, это было весьма вероятно. Ветер мог и не оправдать наших надежд. А Эрик теперь был слишком усталым и больным и не мог давать мне советы. И вот я принялся размышлять: как бы сделать плот более управляемым, чтобы все же попасть на один из островов, если ветер изменит направление?

Наконец я нашел, на мой взгляд, хороший выход и поспешил поделиться своими мыслями с товарищами.

- Послушайте, ребята, - заговорил я, - что вы скажете, если построить "Таити-Нуи IV"?

Эта короткая фраза произвела впечатление, - а я именно на это и рассчитывал, - все трое пододвинулись ближе. Изумленное выражение на лицах явно свидетельствовало о том, что мне удалось заинтересовать товарищей. Не теряя времени, я продолжал говорить:

- Теперь нам прежде всего нужны большая подвижность и легкость. Сейчас мы находимся в таком же затруднительном положении, как и две недели назад, когда "Таити-Нуи II" был жалкой разбитой посудиной и мы прошли мимо Старбака. Тогда мы вышли из положения, построив вот этот плот с балансирами. Почему бы нам не пойти по уже проторенному пути и непостроить плот меньших размеров настолько легкий, чтобы в случае, если нас будет гнать мимо острова, можно было дойти до него на веслах?

- Мы четверо, конечно, вынесем все трудности. Но что будет с Эриком, которому нельзя даже промокнуть? - возразил Ганс.

- Мы все угодим на дно, если еще раз разберем плот, - сказал Жан.

Я предвидел эти возражения, и ответ на них был у меня готов.

- Я предлагаю построить очень примитивный плот на веслах, плот из двух бревен, соединенных несколькими досками, они одновременно послужат и скамейками. К счастью, у нас есть несколько запасных бревен, поэтому нам вовсе незачем разбирать "Таити-Нуи III", чтобы построить "Таити-Нуи IV", если мое предложение вообще подходит. Конечно, отправлять Эрика на берег на двух бревнах нельзя, об этом нечего и думать, да в этом и не будет надобности. Трое из нас останутся - на борту "Таити-Нуи III", а двое - мне кажется, что больше "Четвертый" не выдержит, - будут грести к берегу и попросят там помощи. В тот момент, когда спасательный отряд отправится в путь, оставшиеся на борту "Третьего" спустят паруса. Тогда их будет относить от острова настолько медленно, что местные жители смогут подойти к ним на больших каноэ. Если же они не успеют подойти или у них не окажется достаточно больших каноэ, то экипаж "Четвертого", достигнув острова, будет спасен. Оставшиеся же на борту "Третьего", получив дополнительное количество провизии, смогут продолжать плавание. Таким образом, и они кое-что выиграют. К тому же, на острове может оказаться радиостанция, через которую можно будет попросить власти в Раротонга или Папеэте выслать судно на поиски "Таити-Нуи Ш".

- Все это здорово, - сказал Хуанитс, - Но что будет, если остров необитаем?

- Тогда спасательный отряд решит, остаться ли ему на острове или попытаться догнать "Третий".

Мой план спасения был сопряжен с большим риском, но все сразу же согласились сделать попытку. Особенно приятно было, что Жан тоже оживился и снова стал самим собой. После долгих дружеских обсуждений мы договорились, что на борту "Третьего" останусь я, как наиболее сведущий в кораблевождении, спасательный же отряд будет состоять из Жана и Хуанито. По счастливой случайности, мы прихватили с собой со "Второго" два очень подходящих по своей длине весла, сделанные Хуанито, когда он собирался отправиться в путь в одиночку на своем треугольном плоту. Надергав, где только было возможно, гвоздей, мы принялись за несложную работу. Через час "Четвертый" был готов.

Северо-восточный ветер удерживался 28-го и первую половину дня 29 августа. Не успели мы с радостью отметить, что находимся в 30 милях восточнее острова Ракаханга, как ветер стал восточным. Эрик утверждал, что только Манихики обитаем. При восточном ветре трудно было сказать, попадем ли мы на этот остров, зато у нас было больше шансов дойти до Ракаханга. Без колебания мы взяли курс на Ракахангу, хотя и находились от него немного дальше, чем от острова Манихики, лежащего южнее. Почти всю ночь я не отходил от компаса и 30 августа, как только взошло солнце, сделал расчеты. Они показали, что мы продолжаем приближаться к острову, но так медленно, что могли не дойти до него до наступления темноты. К 4 часам дня нам еще оставалось, по моим расчетам, 10 миль. Все надежды, что мы будем высаживаться на берег при дневном свете, таким образом рухнули. Это очень осложняло наше положение. Перед нами были три возможности на выбор:

1. Можно было попытаться курсировать туда и обратно перед Ракахангой до восхода солнца.

2. Мы могли идти к Манихики.

3. Подойти к Ракаханге и попробовать высадиться на берег ночью.

Во второй половине дня мы с ужасом убедились, что находимся в центре сильного южного течения, а ветер, казалось, опять собирается переменить свое направление. При любом варианте нас могло пронести мимо островов, Уже одна эта мысль казалась нам настолько невыносимой, что мы без обсуждений решили идти прямо на Ракахангу. Так же единодушно решили мы открыть последние консервы и как следует подкрепиться перед предстоящими трудностями. Мы поели, затем опорожнили бочки с водой и засунули в них кое-какие оставшиеся пожитки. Затем выбросили за борт все тяжелые и громоздкие предметы. Во время этих приготовлений я услышал голос Эрика. Он не доверял расчетам и потребовал посадить его так, чтобы он сам мог вести наблюдения. Я нервничал и начал проверять свои последние наблюдения. Они оказались правильными. К 4 часам дня мы действительно находились в 10 милях к востоку от Ракаханги и вот-вот должны были увидеть остров.

Великий и столь долгожданный момент наступил точно в четверть шестого. Эрик первый увидел темную линию пальм на горизонте. Это подтвердило правильность взятого мною курса. Я осторожно пожал руку Эрику. Хуанито тоже в этот момент был очень спокоен, только Жан и Ганс кричали и смеялись, словно одержимые. После 6 часов стемнело, и нам показалось, что счастье нас покинуло. Однако провидение смилостивилось над нами на этот раз: в 8 часов вечера из-за моря вынырнула круглая луна и осветила все кругом. Насколько я мог определить, мы находились самое большее на расстоянии одной мили от острова. Всюду вдоль темной линии кокосовых пальм можно было четко различить белую линию пенящегося прибоя. Я передал кормовое весло Хуанито, а сам стал на носу, чтобы лучше рассмотреть прибой. Из опыта своей матросской службы на шхунах я знал, что в коралловых рифах вокруг островов часто бывают проходы. Если бы мне удалось найти такой проход! Тогда у нас было бы больше шансов остаться в живых при таком опасном предприятии, как высадка на коралловый остров с наветренной стороны.

Мы подошли так близко, что слышали сильный шум прибоя, и спустили паруса, желая уменьшить скорость. За неимением лучшего плавучего якоря мы бросили в воду те два бревна, которые несколько дней назад окрестили "Таити-Нуи IV", крепко привязав их к корме плота. Бревна помогли нам сократить скорость и не позволяли плоту разворачиваться.

В это время, к моему ужасу, Эрику захотелось сесть на ящик. Это место казалось мне самым опасным, ящик был кое-как прибит к поперечинам несколькими гвоздями. Мне удалось отговорить Эрика от этой затеи. Он уступил мне, но все же примостился на корме между Жаном и Гансом. Хуанито по-прежнему стоял у руля, а я наблюдал на носу. Плот медленно приближался к сильному прибою. Я не видел в рифе ни одного прохода и начал утешать себя тем, что сейчас, по-видимому, время прилива. Можно было надеяться, что волна поднимет плот на риф и он не разобьется, как это могло случиться во время отлива.

Когда до рифа осталось всего несколько метров, я быстро побежал на корму: Эрик все так же сидел между Жаном и Гансом, обняв их за шею руками. Прибой грохотал теперь настолько сильно, что невозможно было разговаривать. Но Эрик улыбался мне. Его спокойная, торжествующая улыбка на истощенном липе была красноречивее слов. Я бросил взгляд на часы. Было без нескольких минут девять. В следующую минуту я почувствовал, как корма приподнялась, плот опрокинулся вперед и перевернулся. Что было дальше, я не знаю. Я всплыл на поверхность, вдохнул воздух и тут же ощутил боль в голове. Первым, кого я увидел, был Хуанито, он стоял по пояс в воде на коралловом рифе, поблизости от берега. Затем в опасном соседстве с покачивающейся бочкой показались головы Жана и Ганса. Эрика нигде не было. Может быть, его придавил перевернувшийся плот? Я нырнул и стал искать, его под плотом. Труд был напрасный. Вынырнув на поверхность, я увидел тонкий профиль Эрика у самого борта плота. Через несколько секунд я был уже около него и схватил его под мышки. Держать его лицо над водой было очень трудно из-за сильных волн, но на помощь мне поспешил Жан. Мы сели верхом на бочки, и только тогда нам удалось наконец вытащить Эрика. Лишь теперь, когда мы стали снимать с него набухшую, тяжелую одежду, я понял, как глупо мы поступили, не освободив его от нее перед крушением. Даже сильный, умеющий плавать человек наверняка сразу же пошел бы ко дну, если бы на нем было столько всего надето. Эрик же не умел плавать, а кроме того, он был болен и немощен. В голове звучали слова "уже поздно".

Мы обследовали Эрика, как умели. Он находился в бессознательном состоянии, но видимых повреждений не было. Поэтому мы решили, что нам удастся его спасти. Надо побыстрее доставить его на берег и сделать искусственное дыхание. До берега совсем близко - самое большее 100 метров. Плот все еще оставался на прежнем месте, поддерживаемый отливом прибоя. Ганс и Хуанито попробовали подтянуть его ближе к берегу, но кончилось это тем, что они чуть было не оказались под ним с размозженными головами. Плыть с Эриком навстречу преграждавшему путь предательскому, пенящемуся водовороту было рискованным делом. Мы на это не решились. Беспомощно сидели мы на бочках, положив Эрика между собой. Наконец сильная волна подхватила нас и понесла к берегу. Но примерно на полпути мы наскочили на какой-то коралловый массив и застряли. Осторожно соскользнув в воду, Жан убедился, что без труда достает до дна, и мы, неся Эрика на руках, вброд пошли к берегу. Случайно взглянув на светящиеся стрелки часов, я не поверил своим глазам. Было без четверти двенадцать. Таким образом, прошло почти три часа с того момента, когда перевернулся плот. Не удивительно, что нам это время показалось вечностью.

Ганс вышел нам навстречу задолго до того, как мы достигли берега. Его протащило между коралловыми рифами, и лицо его было основательно "отделано". Но он заботился не столько о себе, сколько о Хуанито. Тот выбрался на берег более часа назад и сразу же исчез. Я сказал Гансу, чтобы он, как только почувствует себя лучше, шел искать Хуанито. Он уже успел приготовить постель из сухих пальмовых листьев, на которую мы уложили Эрика. У нас не было спичек, и поэтому мы не могли видеть, дышит он или нет, но, приложив ухо к груди, я как будто услышал слабое биение сердца. Полные надежд, мы без промедления стали делать искусственное дыхание. Время тянулось, мы отдувались от напряжения и все чаще и чаще сменяли друг друга. Мы заботились больше всего о том, чтобы в ночной прохладе и при усиливающемся ветре Эрику было тепло. Жан думал, что волны, возможно, выбросили на берег парус, в который мы могли бы завернуть Эрика. Я попросил его сделать небольшую разведку вдоль берега. Но Жан очень быстро возвратился и с горечью сообщил, что плот разбит и почти все наше оборудование погибло. Единственная полезная вещь, которую он нашел, был пузырек чистого спирта, очевидно выпавший из аптечки. Смочив Эрику язык и нёбо, мы упорно продолжали наши попытки вернуть его к жизни. Только когда руки и ноги Эрика стали медленно холодеть, мы поняли наконец, почему он молчит.

Усталые, полные отчаяния, безмолвно опустились мы с Жаном на землю возле мертвого капитана. Было 4 часа утра. Ни Хуанито, ни Ганс не возвратились. Ничто не говорило о том, что на острове была хоть одна живая душа.

Глава девятая. Ракаханга

От внезапного шороха мы вздрогнули. Отчетливо донесся хруст коралловых камней. Казалось, будто кто-то пробирается сквозь чащу леса. Но не успел я решить - окликнуть или нет, как на фоне светлого неба совсем рядом с нами показался силуэт маленькой, хорошо знакомой фигуры. Я с облегчением спросил:

- Где ты был, Хуанито?

- Искал помощи. Но что случилось? Эрик...

- Да, он умер.

Хуанито опустил голову, и через мгновение послышались горькие всхлипывания. Его искреннее отчаяние тронуло меня, и я простил ему все зло, причиненное им Эрику и мне.

- Ну, успокойся же, расскажи, где ты был, - ласково сказал я.

- Я видел огонек, - ответил Хуанито жалким голосом. - Там, где-то на юге. Не очень далеко отсюда, Я уже почти дошел, но вернулся.

- Зачем же ты возвратился? Ты же за помощью пошел?

- Да, но я хотел поскорее сообщить вам, что видел огонек.

Наученный горьким опытом, я прекратил вопросы и только осведомился у Хуанито, не видел ли он Ганса. Он энергично покачал головой.

В ожидании Ганса я прошелся по берегу. Не всплыло ли случайно что-нибудь из наших вещей? Но я нашел лишь несколько банок с кофе. Чашка горячего, дымящегося кофе пришлась бы очень кстати, но, к сожалению, у нас не было ни спичек, ни воды. Поэтому вид банок только разозлил меня, и я из всей силы пнул их ногой. Не зная, что делать, я апатично бродил по пенящимся волнам прибоя. Вдруг я увидел треугольный плавник акулы, она беспокойно носилась взад и вперед как раз на том самом месте, где произошло крушение. Может быть, это была та самая бурая акула, которая так преданно следовала за нами в течение нескольких месяцев? В таком случае не удивительно, что она была сбита с толку и разочарована. Я возвратился ни с чем в наш убогий лагерь.

Вскоре пришел конец волнениям за судьбу Ганса. Через четверть часа снова послышался хруст. Это был Ганс. Он, спотыкаясь, подошел к нам, видно изнемогал от усталости, и опустился на землю. Ганс ходил в северную часть острова и тоже видел огонек. Таким образом, на основании рассказов Хуанито и Ганса было ясно, что на острове жили люди. Я решил немедленно пойти за помощью. Ганс настолько устал, что не мог снова отправиться в путь. Я попросил его остаться возле покойного капитана. А Хуанито должен был показать нам с Жаном путь к огоньку.

Небо уже совсем посветлело, и противоположная сторона лагуны была теперь отчетливо видна между пальмовыми стволами. Мы почти сразу же напали на узкую тропинку вдоль берега лагуны. По обеим сторонам тропинки лежали огромные груды только что срезанных кокосовых орехов, но ни одной живой души не было видно. Через полчаса мы пришли к широкому естественному каналу, соединяющему море с лагуной. Мы, поверив Хуанито, что он свободно переходил через канал во время ночных странствований, бухнулись в него и едва удержались на ногах. Течение было настолько сильным, что нас чуть было не унесло в море. Мы быстро преодолели, то вплавь, то вброд, один за другим еще четыре или пять таких же широких каналов, и тогда Хуанито заколебался: правильно ли он нас ведет? Но возвращаться назад не хотелось - ведь нам было известно, что остров имел форму правильного круга. Поэтому мы шли дальше, уверенные, что рано или поздно встретим жителей, если даже Хуанито случайно перепутал страны света.

После почти двухчасового блуждания мы вышли в начале восьмого на открытую площадку недалеко от берега лагуны и увидели селение. По обеим сторонам широкой улицы расположились два ряда хижин. Большая часть из них была построена из плетней, сделанных из пальмовых листьев или бамбука, было несколько тесовых и каменных домов, крытых некрасивым ржавым гофрированным железок. Вокруг каждого дома был сад с кокосовыми пальмами, хлебными деревьями к роскошными цветочными клумбами. Безукоризненно чистая улица, посыпанная коралловым песком, казалась пустынной. Это меня несколько удивило, пока я не вспомнил, что сегодня воскресенье. Первым человеком, которого мы встретили, был статный полинезиец средних лет с красной набедренной повязкой. Он прогуливался в саду перед желтой бамбуковой хижиной. Увидев нас, он побледнел - очевидно, принял нас за привидения, настолько странно мы выглядели, - повернулся к нам спиной и собрался бежать.

- A tiai rii [5], - сказал я по-таитякски.

Он сразу же остановился. Выражение его лица свидетельствовало о том, что испуг медленно уступал место сильному любопытству.

- Ua Ite oe i te parau Tahiti? [6] - продолжал я, не надеясь получить утвердительный ответ.

Широкая улыбка озарила лицо мужчины, и на прекрасном таитянском языке он быстро ответил:

- Ты знал, к кому обратиться, Я единственный человек на острове, который говорит по-таитянски. Я выучил язык в молодости, когда служил матросом на таитянской шхуне.

Я кратко рассказал ему о том, что случилось с нами. Новость была слишком необычной, чтобы предназначаться только одному человеку. Он немедленно пустился вдоль улицы, дико крича, как мальчик-газетчик с последними экземплярами экстренного выпуска. Жители деревни, словно они только и ждали какого-нибудь происшествия, бежали со всех сторон. Скоро нас окружило не менее ста без умолку тараторивших мужчин, женщин и детей. Их язык напоминал полинезийский диалект, на котором говорят жители островов Туамоту, и поэтому я многое понимал. Некоторые из них немного понимали по-английски. То на таитянском языке, то на английском я объяснил им, что один из наших товарищей остался в пальмовом лесу, и попросил показать, где живет их вождь. Но все они были слишком заняты обсуждением наших особ и не спешили выполнить мою просьбу. Наконец тот первый человек, которого я встретил здесь, сжалился и взял меня под руку, но он привел меня прямо к себе домой, вместо того чтобы проводить к вождю. Я узнал об этом только тогда, когда он усадил меня на стул и поставил передо мной большое блюдо с жареной летучей рыбой и плодами хлебного дерева. Я пытался было возражать, но он прервал меня, коротко приказав:

- Молчи и ешь!

Соблазн был слишком велик, и, к заметному удовольствию моего хозяина, я с величайшим аппетитом набросился на вкусно пахнущую рыбу и плоды хлебного дерева. Если бы я находился на французском острове, то мне, конечно, предложили бы бутылку красного вина, но Ракаханга была английской или, точнее, новозеландской колонией, поэтому мне предложили чашку чая. В тот самый момент, когда я доедал последний плод хлебного дерева, прибыл посланец и коротко приказал мне следовать за ним. Он повел меня в конец улицы, к большому бетонному дому, где я встретился с Жаном и Хуанито. О них позаботились в других семьях и тоже накормили досыта. Через несколько секунд из этого дома вышел мужчина крепкого телосложения. По его полному достоинства виду и величественному взгляду, я понял, что это был вождь жителей острова. Звали его Турута. Он прекрасно говорил по-английски. Волнуясь и не теряя времени на длинные приветствия, которых требовал полинезийский этикет, я рассказал ему о нашем несчастье. С невозмутимым спокойствием Турута ответил:

- Я уже выслал несколько каноэ за вашим товарищем, а также и за покойным капитаном. Но мы не должны забывать и о вас. Пожалуйста, входите.

Я думал, что дом из бетона был конторой или канцелярией вождя Туруты, но, войдя вслед за ним внутрь, я, к своему удивлению, оказался в больнице. Мы не настолько ослабели, чтобы ложиться в больницу, хотел было я сказать, но вспомнил обо всех ранах и царапинах и послушно опустился на деревянную скамейку, на которую указал мне Турута. Лечение началось с того, что санитар, брат Туруты, достал бутылку и налил каждому из нас по маленькому стаканчику. Мы осторожно понюхали жидкость красноватого цвета. Это был коньяк! Мы разом осушили стаканчики и снова протянули их. Но санитар невозмутимо объяснил, что это единственная бутылка спиртного на острове, и поставил ее в шкаф с медикаментами. Мы пожалели, что не догадались притвориться очень больными. Следующая процедура была не менее приятной: мы приняли душ из цистерн, наполненных прохладной дождевой водой. В заключение санитар тщательно наклеил пластыри на все раны наших ободранных рук и ног.

Облаченные в чистую одежду, предложенную нам санитаром, мы вышли из больницы и встретились с людьми, посланными вождем к месту крушения. Они принесли вполне современные носилки Красного Креста, на которых покоилось тело Эрика. На его губах все еще была та торжествующая улыбка, которую я видел перед тем, как нас поглотил прибой. Вскоре появился Ганс, он спотыкался, вид у него был изможденный, глаза запали. Он принял лечебные процедуры и настолько восстановил свои силы, что смог доковылять до соседнего дома, где гостеприимные жители острова приготовили хороший завтрак.

Люди вождя Туруты рассказали, что они нашли разбитый плот. Разбился только деревянный остов. И они даже поинтересовались, откуда мы взяли такие хорошие бочки.

Пока мы разговаривали с Гансом и полинезийцами, принесшими тело Эрика, вождь куда-то исчез. Он вскоре вернулся и сообщил, что губернатор группы северных островов Кука совершает сейчас ежегодную инспекционную поездку и, возможно, завтра прибудет на Ракахангу. На мой вопрос, как он об этом узнал, Турута с гордостью ответил, что на острове, разумеется, есть радиостанция, которой ведает один из его братьев. С любезного разрешения Туруты мы немедленно отправились туда и послали на Таити телеграмму секретарю нашей экспедиции Карлосу Гарсия Паласиосу.

Пока мы ходили на радиостанцию, брат Туруты, заведующий больницей, надел на Эрика длинные брюки, белую рубашку, полосатый галстук и сандалии. Я не стал возражать потому, что хорошо знал полинезийские обычаи. Но одна необычная деталь сразу бросилась мне в глаза: на голове Эрика была белая повязка. Заметив моё удивление, Турута молча протянул мне только что заполненное им свидетельство о смерти. В графе "причина смерти" красивым ровным почерком было написано: рана на затылке и пролом черепа. Все стало ясно: Эрик не утонул, он умер от удара в затылок, когда перевернулся плот. Одежда, которую мы не догадались с него снять, когда подходили к острову, не играла никакой роли в его смерти. С чувством некоторого облегчения положил я свидетельство на стол. Выждав некоторое время, Турута сказал:

- Ваш капитан умер вчера вечером. По законам, существующим на островах Кука, все умершие должны быть похоронены в течение одних суток. Поэтому я предлагаю похоронить капитана сегодня в 3 часа дня.

Такие же законы, связанные с охраной здоровья населения, существуют во всей французской Полинезии. Ничуть не удивленный такой поспешностью, я кивнул ему в знак согласия.

- Хорошо, - сказал Турута. - Теперь пойдемте со мной. Вам надо поесть. Должно быть, все-таки это ужасно голодать так, как голодали вы.

Мы ответили, что совсем недавно плотно позавтракали и что голодная смерть нам не угрожает. Турута решил, что мы говорим это из вежливости, поэтому он молча повел нас к зданию муниципалитета, красивому дому, построенному в полинезийском стиле и открытому с трех сторон. Четвертая сторона представляла собой глухую стену с длинным рядом портретов английских королей и королев. Хорошо, что островитяне в своей лояльности не дошли до того, чтобы готовить английские кушанья: длинный стол в середине зала был уставлен только полинезийскими яствами. Здесь был и жареный поросенок, и куры, приготовленные в земляной печи, салат из завязей кокосовых орехов, зеленые кокосовые орехи, печеные плоды хлебного дерева и многое другое.

У стола стояло всего четыре стула, а на столе - четыре прибора, но обслуживать нас пришло почти все население острова. Особенную благодарность мы испытывали к женщинам, которые стояли по две у каждого стула и отгоняли мух, осмелившихся мешать нам во время еды. На этом полинезийском банкете по обычаю пел хор мужчин и женщин, одаренных бесподобными голосами, Я заметил, что большая часть их репертуара состояла из песен острова Таити. По-видимому, это было связано с тем, что они часто слушали радио Папеэте. Одна из этих песен называлась "Таити-Нуи". Печальная, торжественная песня о родном острове, по имени которого был назван наш плот. Островитяне, вероятно, думали, что нам эта песня особенно понравится, и спели ее много раз. Часто повторявшийся припев о Таити наводил меня на грустные мысли о нашем, так печально закончившемся плавании и портил настроение. Поэтому я попросил спеть какую-нибудь песню о Ракаханге и услышал очень веселую мелодию,

Следовало оказать честь яствам на столе, чтобы было видно, насколько мы ценим внимание и гостеприимство островитян. Мы методично уничтожали одно блюдо за другим. Наши героические усилия облегчались тем, что все было необыкновенно вкусно приготовлено и возбуждало аппетит. Мы впихивали в себя гораздо больше, чем казалось возможным. И когда мы, довольные одержанной победой, закончили еду и осмотрелись кругом, то увидели, что ближайшие к нам блюда опустошены. Это дало повод Туруте сделать вывод, что мы хотим поскорее отъесться, и не успели мы с большим трудом вылезти из-за стола, как он любезно пригласил нас зайти в его дом и еще раз перекусить. Мы пытались объяснить ему, что больше нуждается в отдыхе, чем в еде. Но сколько мы ни возражали, все равно пришлось буквально затолкать в себя еще несколько кушаний. Только тогда мы получили возможность растянуться на прохладных матрацах из листьев пальмы "панданус" на веранде дома Туруты.

Туруте с трудом удалось разбудить нас около 3 часов дня. По пути в церковь он с гордостью показал нам красивое здание школы из коралловых блоков. По наивности я спросил, кто же преподает в ней. Турута был немало удивлен моим вопросом и ответил, что, разумеется, он и есть учитель школы. Я был почти уверен, что он является и священником острова. Но в церкви мы узнали, что по какой-то причине он назначил на эту должность одного из своих многочисленных братьев. Наш покойный капитан лежал в простом, но красивом гробу, покрытом какой-то цветной материей. Присмотревшись, я увидел, что это чилийский, флаг, подаренный нам перед отплытием обществом пошивочных мастерских в Конститусьоне. Наверное, он был найден жителями острова на берегу, неподалеку от места крушения, и передан священнику. На острове вряд ли нашелся бы французский трехцветный флаг, и попытка исправить ошибку только поставила бы в неловкое положение обе стороны. Мы сделали вид, что не обратили на это внимания. Да и на самом деле нет ничего предосудительного в том, что Эрик будет похоронен под чилийским флагом - он любил Чили как вторую родину. Кроме того, наше обратное плавание было организовано благодаря помощи чилийцев. Но зато я подумал вот о чем: ведь официально Эрик принадлежал к католической церкви. Правда, он никогда не был верующим католиком. Единственная религия, которая его когда-либо интересовала, была древняя языческая религия полинезийцев, поэтому не имело никакого значения, что похоронный ритуал совершал протестантский священник.

Он прочел несколько длинных молитв, затем четыре человека подняли гроб с прахом Эрика. По знаку священника мы поднялись и последовали за ними из церкви. От церкви до кладбища было всего несколько сот метров. Но на середине пути я почувствовал невероятную усталость и тошноту. Словно в тумане, я увидел, как сначала Хуанито, а потом Жан упали без сознания. Их унесли. Что стало с Гансом, я не знаю. С большим трудом мне удалось удержаться на ногах, пока засыпали могилу, после чего Турута увел меня домой и уложил на веранде, где я тотчас же уснул крепким сном.

Когда Турута разбудил меня, я чувствовал себя уже настолько отдохнувшим и бодрым, что сначала подумал, будто проспал несколько дней подряд. Однако был только понедельник. Меня разбудили лишь потому, что прибыл губернатор северных островов Кука, сопровождаемый судьей. Оба внимательно выслушали наш рассказ, затем судья заявил, что по существующим законам он должен составить протокол о крушении плота, но сделает он это только после того, как разрешит все уголовные дела. (В основном это были иски к владельцам поросят, рывших землю в чужих садах, и претензии к слишком жизнерадостным молодым людям, нарушавшим ночной покой.) Немного было дел и у губернатора. Турута и его братья безукоризненно справлялись со своими обязанностями.

Остаток дня мы посвятили еде и сну, это еще не потеряло прелести новизны для нас.

Чтобы составить протокол о катастрофе, понадобилось вспомнить все подробности последних дней. После этого мы вышли очень подавленными из здания муниципалитета. С Таити была получена телеграмма. В ней сообщалось, что за нами выслана канонерка, которая прибудет на Ракахангу, по всей вероятности, в четверг, во второй половине дня. Это сообщение несколько утешило нас. Мы принялись разыскивать вещи после кораблекрушения и упаковывать все то немногое, что уже удалось подобрать. Жан вместе с несколькими атлетического сложения парнями отважился даже нырять в том месте, где перевернулся плот. Но они вытащили лишь приемник. Больше повезло тем, кто прочесывал берега острова. Когда все находки были аккуратно сложены в доме муниципалитета, я, к своей безграничной радости, нашел среди них не только деревянного полинезийского божка, но и изуродованную металлическую коробку, в которую перед самой катастрофой положил лаг, морскую карту, мой личный дневник и восемь фотопленок [7]. Дрожащими от волнения руками я раскрыл ее. Все бумаги и фотопленки оказались в полной сохранности.

Французская канонерка "Лотос" прибыла сразу же после полудня 4 сентября, и, так как в лагуне не было подходящего прохода, ей пришлось стать на якорь за внешним рифом, с подветренной стороны острова. Вождь Турута немедленно приказал приготовить несколько каноэ и предложил губернатору и мне сесть в то, которым командовал он сам. Первым на борту "Лотоса" я встретил нашего верного Карлоса Гарсия Паласиоса, который обнял меня со слезами на глазах. Вторым был мой товарищ Франсиско Коуэн, который ходил с нами в плавание на "Таити-Нуи1". За ним стояла французские офицеры в свежих, накрахмаленных формах. Жан, Ганс и Хуанито шли вслед за нами, в другом каноэ. Вскоре с обеих сторон посыпались вопросы и ответы. Поднявшийся гомон совершенно заглушил наш разговор. Но это уже теперь ничего не значило. Мы могли наконец излить долго сдерживаемые чувства.

Турута, как и следовало ожидать, оказался на высоте положения: не успели прибывшие гости спуститься на землю острова, как он без промедления пригласил их в муниципалитет, где все население, выстроившись четырехугольником, приветствовало их пением гимна Великобритании "God save the Queen" [8]. Затем для всех нас был устроен пир, и мы поглотили такое количество еды, что и сами поразились и удивили всех друзей. Как говорится, тренировка вырабатывает сноровку.

Командир "Летоса" получил приказ привезти на Таити прах Эрика, и поэтому сейчас же после обеда мы отправились на маленькое красивое кладбище и осторожно открыли свежую могилу. Не успели мы покончить с этим печальным делом, как надо было готовиться к балу. Жители Ракаханги решили устроить его в нашу честь. Многим могло показаться кощунством такое сочетание горя с весельем, и сначала мы все отказались от предложения островитян. Но Туруте и его подданным трудно было понять наши чувства. Им, как и всем полинезийцам, было непонятно, что мертвые, загробная жизнь которых - вечный праздник, могли возражать против веселья и развлечения живых. Мы понимали, что было бы лицемерием отменять бал из-за уважения к покойнику, - лицемерие Эрик ненавидел больше всего - и уступили им. Я, откровенно говоря, не относился к балу с таким жаром, как полинезийцы, и если бы не настойчивость женщин, с которой они сами приглашали на танец, я не сделал бы ни одного па.

Но танцевать пришлось много, и после такой гимнастики я проснулся поздно и с большим трудом поднялся с постели: ноги ныли и не сгибались в коленях. Одной из самых замечательных особенностей бала был роскошный обед, последствия которого я все еще ощущал в желудке. Поэтому приглашение Туруты на прощальный, банкет, устроенный для нас и для наших друзей с "Лотоса" в здании муниципалитета, не вызвало во мне особого энтузиазма. Прихрамывая, отправился: я туда окольным путем, чтобы немного прийти в себя. Добродушные жители Ракаханги предполагали, по-видимому, что мы все еще не отъелись, и снова приготовили невероятное количество лакомых блюд. Они внимательно следили за тем, чтобы мы ели. Полдюжины речей, произнесенных по-полинезийски, по-английски и по-французски, позволили сделать передышку, иначе не знаю, как бы я справился с последним блюдом - пудингом.

На душе у нас было тяжело, когда мы вышли в сад перед муниципалитетом, где жители острова, одетые в праздничные костюмы, уже выстроились по двое в длинную колонну. Через несколько минут появилась группа мужчин с гробом Эрика, покрытым флагом, - на этот раз командир "Лотоса" позаботился, чтобы это был французский флат. Сразу же за гробом шли мужчины, оставив место для моряков с "Лотоса", вождя Туруты с братьями и нас четверых с "Таити-Нуи IV".

Длинная процессия змеей извивалась через коралловый риф, я чувствовал, как подавленное настроение, владевшее мной в течение нескольких месяцев, понемногу рассеивается. То ли потому, что пришел конец всем моим заботам и ответственности, то ли потому, что был прекрасный солнечный день, - только я испытывал чувство выздоравливающего после продолжительной и тяжелой болезни. Ко мне возвращались физические силы. Когда наступил момент прощания, я взволнованно обвил Туруту и его братьев и быстро прыгнул в одно из ожидавших нас каноэ. Несколько женщин со слезами на главах запели печальную песню о Таити-Нуи. Но перемена в моем душевном состоянии заставила меня в эту минуту думать не о нашем, окончившемся так трагично, путешествии на плоту, а о чудесном острове, куда я снова возвращался.

Словарь морской терминологии

Аврал - работа, к которой привлекается весь экипаж судна.

Арматор - лицо, снаряжающее и эксплуатирующее за свой счет судно, в большинстве случаев - судовладелец.

Бак - передняя часть верхней палубы судна, здесь носовая часть плота.

Банка - здесь одиночная мель среди более глубокого места.

Береговые знаки - приметные знаки на берегу, видимые с моря и служащие для ориентации мореплавателей.

Бизань - парус на задней мачте (бизань-мачте). Бизань-мачта - здесь задняя двойная мачта.

Бот - небольшое, здесь моторное, судно.

Бриз - прибрежный, обычно не сильный ветер, меняющий направление два раза в сутки. Дневной (или морской) бриз дует с моря, ночной (или береговой) с суши. Иногда бризом неправильно называют также легкие ветры, дующие в открытом море.

Бушприт - горизонтальный или слегка наклонный стержень, торчащий вперед с носа судна.

Выдвижной киль - вертикальный плавник, опускаемый в воду через специальную огражденную колодцем прорезь в корпусе для уменьшения бокового сноса судна под действием ветра. Здесь выдвижные кили выдвигаются между бревнами плота и служат также для целей управления, так как с их помощью можно перемещать центр бокового сопротивления плота в воде.

Выстрелы - бревна, выступающие горизонтально с борта судна, здесь вбок для крепления к ним балансира.

Галеры - старинные гребные суда, гребцы на которые набирались из невольников, военнопленных или каторжников и приковывались цепями к своим местам.

Грот - главный парус на грот-мачте.

Грот-мачта - здесь основная, то есть передняя, двойная мачта,

Джонка - тип китайского двухмачтового судна, имеющего по одному парусу на каждой мачте.

Дрейфующие - от слова "дрейф", которое в данном случае означает перемещение по воле ветра и течения.

Зарифить паруса - уменьшить площадь парусов с помощью специальных завязок - рифов.

Зашплинтовать винт - укрепить с помощью шплинта крепления, удерживающие винт, чтобы они не отворачивались.

Кабельтов - 1/10 часть мили, или 185,2 м.

Каботажное судно - судно прибрежного плавания, совершающее рейсы между портами одной страны.

Канонерка (канонерская лодка) - небольшой военный корабль, предназначенный для действий в прибрежных районах.

Каноэ - американское название лодки из одного дерева.

Каноэ с противовесом (балансиром) - узкая лодка, у которой для создания устойчивости при движении под парусом имеется боковой противовес-балансир, компенсирующий крен.

Кильватер - струя, остающаяся некоторое время заметной за кормой идущего судна. В кильватер - точно вслед за судном, в его кильватерной струе.

Конкистадоры - испанские завоеватели, захватившие в XV-XVI веках огромные территории в Центральной и Южной Америке.

Коралловый риф - скрытая под водой либо едва выступающая над ее поверхностью гряда коралловых образований, представляющая опасность для мореплавателей. Наибольшее распространение коралловые рифы имеют в тропической зоне Тихого океана.

Лагуна - узкий и длинный залив, параллельный берегу и образованный песчаной или галечной косой, а также мелководное озеро внутри кольцеобразного кораллового острова - атолла.

Линь - тонкий и прочный трос из растительного волокна.

Лоция - подробное описание морей и омываемых ими берегов, служащее руководством для мореплавателей.

Лоцман - специалист по проводке судов в труднопроходимых районах моря или реки, хорошо знающий условия проводки в данном районе. В обязанности лоцмана входит проводка судов в пределах своего участка.

Мегафон - рупор.

Морская миля - основная единица расстояния на море, равная одной минуте дуги земного мередиана, или 1852 м.

Наветренная сторона - сторона, откуда дует ветер. Та сторона, куда дует ветер, называется подветренной.

Остойчивее - от слова "остойчивость", т. е. способность, будучи накрененным ветром или волной, возвращаться в прямое положение.

Парусность - площадь, подверженная действию ветра.

Пассаты - постоянные и довольно устойчивые ветры, дующие в океанах, севернее экватора преимущественно с северо-востока, а южнее экватора - е юго-востока.

Переложить (руль) - повернуть в другую сторону.

Релинги - поручни, перила.

Румпель - рычаг, которым поворачивают руль.

Рыскает - виляет из стороны в сторону.

Секстант (в морском деле - секстан) - астрономический угломерный инструмент, применяемый в мореходной и авиационной астрономии.

Соединительная муфта - здесь специальное устройство, передающее вращение двигателя судна гребному валу.

Спаренное каноэ - судно, состоящее из двух параллельно соединенных между собой каноэ. Такие двухкорпусные суда называются катамаранами,

Сплеснить - срастить тросы, сплести их пряди между собой.

Такелаж - совокупность снастей, служащих на судне для крепления мачт и управления парусами.

Тали (по-сухопутному - полиспаст) - приспособление для получения выигрыша в силе, состоящее из двух блоков - подвижного и неподвижного, соединенных проходящим через них тросом.

Узел - здесь единица скорости на море, равная одной миле (1 852 м) в час.

Фок - парус на передней мачте (фок-мачте). Здесь автор называет фоком косой треугольный парус между носом и передней мачтой.

Фок-мачта - передняя мачта.

Швартовы (швартовные концы) - тросы, которыми судно привязывают к берегу или другому судну

Шкоты - снасти, служащие для управления нижними углами парусов

Шплинт - чека из полукруглой проволоки, вставляемая в отверстие соединяемых деталей, чтобы они не отворачивались.

Штормовой фок - парус меньшего размера и большей прочности, поднимаемый вместо обычного фока при штормовом ветре.

Шхеры - прибрежные районы, изобилующие мелкими островками, проливами и заливами. Обычно служат излюбленными местами для увеселительных прогулок на яхтах.

Шхуны - двух- и более мачтовые суда с косыми парусами.

Эллинг - береговое сооружение, оборудованное специальным фундаментом для постройки на нем и спуска на воду судов.

Южные моря - иногда применяемое за границей общее название юго-западной части Тихого океана и примыкающих к ней морей, изобилующих островами, коралловыми атоллами и рифами.

notes

Примечания

1

Здравствуйте (франц.).

2

ОА - псевдоним известного шведского карикатуриста Оскара Андерсона.

3

Мелвилль Герман (1819-1891) - американский писатель. Три года плавал юнгой на китобойном судне по Тихому океану, жил на островах Таити, Гаити и др.

4

4 - Уважаемые сеньоры! (исп.)

5

Подожди минуточку

6

Ты можешь говорить по-таитянски?

7

Благодаря этой удачной находке я смог рассказать о нашем путешествии во всех подробностях. Жан Пелисье, который, возвратившись во Францию, поспешил издать книгу под названием "Пятеро на плоту", полагался только на свою память, вот почему в ней много неточностей как в данных о курсе, которым мы шли, так и в изложении последовательности событий и их взаимосвязи. Кроме того, по не всегда понятным причинам, он предпочел опускать некоторые важные события...

8

"Боже, храни королеву".

Table of Contents

Вступление. Человек, который делал все, что ему взбредет в голову

Глава первая. Необычный путь на Таити

Глава вторая. Одни в утлой посудине

Глава третья. Начинаем сначала

Глава четвертая. Все в порядке

Глава пятая. По колено в воде

Глава шестая. Вышли из равновесия

Глава седьмая. Новый плот - новая надежда

Глава восьмая. К Самоа

Глава девятая. Ракаханга

Словарь морской терминологии

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8