- Олесь Гончар

- ПОРОГИ

- СОСЕДИ

- МАЯК

- ЗАРНИЦЫ

- ВСЕГДА СОЛДАТЫ

- ПОДСОЛНУХИ

- НА ДОРОГЕ

- ЖАВОРОНОК

- notes

- 1

Олесь Гончар

Юг

Рассказы

ПОРОГИ

Пароход шел по Днепру. Упругий ветерок нес ему навстречу пресную свежесть большой воды, тонкий пряный аромат далеких степей.

Быстро рассветало. Пассажиры на палубе зашевелились. Первыми проснулись два старичка, которые с самого вечера громко храпели, прижавшись спинами друг к другу возле теплой задымленной трубы парохода. Привычно начали складывать свои шинели сержанты, спавшие всей командой вповалку прямо посреди палубы. На скамейках уже пудрились девушки, украдкой заглядывая в зеркальца и охотно отвечая крепкой пожилой колхознице, сидевшей на пустой плетеной корзине, перевернутой вверх дном. Рядом с колхозницей, втиснувшись меж таких же корзин, сладко дремали еще несколько женщин.

— Вы, наверное, на каникулы? — оглядывая девушек, мягко, с нескрываемым интересом допытывалась колхозница.

Одна девушка чуть заметно вздохнула.

— Нет, тетя… у нас уже назначение на руках. Учительствовать едем.

— Вот оно что… Уже, значит, учительницы… А я думала, студентки. На прошлой неделе всё студенты ехали. Сколько народа учится! Как глянешь — сердце радуется.

Женщина неторопливо поднялась, одергивая юбку и отряхиваясь, выпрямилась в полный рост — высокая, дородная.

Протяжно зевнула и поглядела на розовеющий восток.

Потом, осторожно переступая через ноги своих спящих спутниц, выбралась на свободное место, подошла ближе к девушкам. Остановилась, как мать среди дочерей, приветливая, спокойная, в новой зеленой телогрейке, застегнутой на все пуговицы, в белоснежном платочке, красиво обрамлявшем ее загорелое, обветренное, все в добрых морщинах лицо.

— А меня вот в область вызывали на совещание по зеленому конвейеру. Третий год начальствую на ферме, — женщина сдержанно улыбнулась. — До войны дояркой была, а теперь заведую. Овладела, говорят. Во вторник выехала из дому, а уже, знаете, как-то затосковала, будто месяц разъезжаю. Встретила вот на пристани наших, — колхозница показала глазами на женщин, спавших среди корзин, — спрашиваю: как там телята? Смеются. Они от колхоза привозили абрикосы на базар, деньги на баркас выручаем… Можно здесь присесть?

Женщина, запросто отодвинув чемоданчик одной из девушек, присела на краю скамьи.

Восток разгорался. И все небо светлело, росло, будто поднималось навстречу пароходу. Чистый воздух был напоен терпкой утренней свежестью. Посреди реки, по ясному спокойному фарватеру, кое-где еще сновали на своих легких лодочках бакенщики, гасили поблекшие, уже едва заметные сигнальные огни.

— Какой тут Днепр широкий! — восторженно воскликнула белолицая живая девушка с острыми плечиками. — Вечером, когда мы ложились спать, берега были рядом, совсем близко! А сейчас словно расступились…

— И какие открытые! — отозвалась другая. — Как далеко видно!

— Широко, просторно, сколько воздуха. Раздолье!

— Идем по озеру Ленина, — пояснила колхозница. — Скоро пороги.

— Пороги? — девушки теснее окружили свою спутницу, возбужденно и доверчиво заглядывая ей в глаза. Тетенька, как это интересно!.. Те самые пороги?

— Те самые… Собственно, вот они уже начинаются.

Девушки сразу как-то торжественно притихли. Повеяло на них чем-то давним, воспетым в песнях, романтичным. Днепровские пороги! Они где-то здесь, погруженные в глубины, затопленные высоко поднятыми водами.

— Тетя, а вы видели пороги? Еще тогда, раньше… Когда они были наверху…

— Насмотрелась, — сразу мрачнея, ответила колхозница. — Дай бог не вспоминать.

— Почему вы о них так… недружелюбно?

Женщина помолчала. Сложив руки под грудью, уселась поудобнее, подогнув ноги под скамью.

— Вижу, вы нездешние?

Девушки ответили, что действительно проплывают в этих местах впервые.

— То-то и оно… А я выросла вот тут, среди этих камней, как чайка береговая. Лет до тридцати, а то и больше, кроме порогов, ничего и не видела..

Женщина задумалась.

Солнце уже взошло. Днепр заиграл ослепительно, засверкал во всю ширь, словно луг с широколистой травой, осыпанной обильной росой. От далекого крутого берега на воду ложились оливковые тени.

— Вы вот учились, всюду вам дорога, — ровным, спокойным голосом заговорила женщина, — а я в ваши годы дальше своей хаты нигде не бывала. Жила, как взаперти. Да разве только я одна?.. Все мы жили, как с завязанными глазами.

Село наше стояло между двумя порогами — Лоханским и Звонецким. Выйдешь, бывало, на берег, глянешь налево, ниже села, — один порог белеет; глянешь выше села — там другой клокочет. Тот бешеный, а этот еще страшнее, захватит — не выпустит. Запирали они нас при том строе эксплоататорском, как замками, от всего света. Куда там учиться! Оставался открытым один единственный путь — к кулакам и колонистам внаймы.

Муж мой тоже был коренной днепровец, лоцмановал с товарищами. Водил чужие плоты сверху вниз через все девять порогов. Это они ему, бедняге, и век укоротили… Опасная, страшная была работа! Иные не выдерживали. Когда приближаются, бывало, к порогу, то прощаются друг с другом, крестятся, а потом, связавшись между собою канатами, пускаются стремглав вниз, в ревущий омут. Бревна иные, ударившись о камни, свечками взлетают вверх. А мы, жены, стоим на берегу. И я стою сама не своя. Потому что не знаешь, обойдется там счастливо или, может, прибьет волной к берегу твоего мужа с раскроенным черепом.

Вот так и я своего дождалась. Как-то под вечер принесла низовая волна моего Свиридона и выбросила на берег… Принимай лоцмана, своего хозяина! И — всё. Вернулись мои дети домой сиротами, а я — вдовой.

После того, бывало, места себе не нахожу, когда зашумят пороги. Будто душу из тебя заживо вытягивают. А нужно сказать, что шумели они не всегда, а только на дождь, на непогоду. Были для села вроде барометра. Когда хорошая погода, — их не слышно, молчат. А когда зашумят глухо где-то ниже и выше села, — так и жди завтра какой-нибудь напасти: бури-непогоды, ливня или града… Мечусь, бывало, как неприкаянная, услыхав тот шум. А он всюду тебя находит, рвет тебе сердце, о муже напоминает…

Старший сын, когда подрос, тоже заупрямился: пойду в лоцманы.

Не пустила. Хватит, говорю, с нас и одного. Иди лучше к Осауленко внаймы, засыпай ему хлебом коморы, пороги там тоже высокие. Это у нас кулак был, Осауленко. Собак полон двор, лошади, как драконы. В воскресенье мчится по улице, ни на кого не глянет, не поздоровается. Сворачивай поскорей, а не то раздавит. Наилучшие земли, плодородные склоны занимал. А если случится, что чья-то курица его межу переступит, — убьет сразу. На жалобы, на слезы никакого внимания не обратит: «Надо мной и небо мое».

Послала к нему сына. Гнул там спину, аж пока коллективизация не началась. Вот тогда мы вздохнули по-настоящему! Осауленко выпроводили вон из села. Поехал куда-то пасти белых медведей.

А сын мой вскоре стал собираться на Днепрострой. В то время туда двигалась молодежь из всех наших приднепровских сел. «Еду, говорит, мама! Похороним пороги — осветим все вокруг электрическим солнцем». Я не возражала, хотя и мало верила в его слова. Да как же это, думаю себе, можно похоронить такие громады, тот ужас, что веками лежал поперек Днепра? Что значит темная была, — улыбнулась неожиданно лоцманка.

— …А строительство шло и шло. Уже целые села стали переселяться подальше от берега, в степь. Мы на возвышенности, поэтому нас не трогали. И вот в один прекрасный день, уже после весеннего половодья, смотрим — вдруг вода прибывает! Будто наступает вторая весна. Сначала затопило осауленковский луг, что тянулся низом по краю села, потом стали уменьшаться пороги, зарылся в воду здоровенный камень, торчавший посреди Днепра как раз против моих окон. Мы его называли Драконом. Переспали еще ночь, просыпаемся утром — мамочка моя родная! Нет уж ни порогов, ни Дракона, ни старых берегов. Все покрыто водой, красуется перед нами — сколько глаз охватывает — большое озеро Ленина!

Приходят соседи, весело разговаривают, шутят: что это, дескать, лоцманка, у тебя за сын? Пороги затопил, синее море под материны окна привел.

Очень скоро осветились наши колхозы, район за районом. Стройные металлические мачты украсили степь. У моей кумы прямо на огороде поставили трансформатор, она даже боялась вначале, что гроза ударит. Потом привыкла. Да и как не привыкнуть: молотилки, веялки, триера, мельница, мастерская — все работало на электричестве. Засияла и в моей хате лампочка Ильича. С тех пор уже ни у кого не увидишь на потолке круга сажи от каганца, всегда чисто.

Приехал мой Василько с Днепростроя в отпуск. Уже партийный, образованный, уже техник, или механик при турбинах. Погостил недели две и говорит: «Поедемте, мама, покажу вам электрическое сердце Украины — Днепрогэс». Поехали. Обошла я с ним все сооружения. И на плотине была, и на пульте, и внизу, возле самых турбин, и шлюзовалась два раза. Вернулась домой, рассказываю нашим колхозникам все, что видела: электрическое царство — и только. «Я, говорю, уже, наверно, в коммунизме побывала».

С тех пор мы уже не могли представить себя без Днепрогэса. Для всех наших колхозов он стал родным. Срослись мы с ним едиными жилами. Он заболеет — и нам больно. Погас в хате свет — уже переживаешь: не авария ли там? Загорится — радуемся: все, значит, в порядке.

Началась война. Мужчины пошли в армию, а мы противотанковые рвы роем вдоль Днепра. Ой, какие мы тогда были злые! Не то что ножами резать — плетками готовы были душить тех оккупантов!

А за Днепром каждую ночь зарева стоят.

Однажды вечером начало гаснуть электричество в наших хатах. Медленно, тихо, тоскливо как-то гасло, будто навсегда.

Погасло.

Словно умер кто-то родной, близкий. Темно, жутко сразу стало. Дочка Надя открывает замаскированные окна и плачет. А в окне — пожары из-за Днепра… Всю ночь где-то далеко на юге, в районе Днепрогэса, гремело и грохотало.

Утром вся наша артель была на берегу. Молча стоим, смотрим с холма, как вода медленно спадает, спадает — и вдруг показываются из нее пороги! Камень Дракон вылез на поверхность, покрытый мхом и слизью, какими-то гнилыми водорослями оплетенный. И пороги вынырнули — заплесневелые, черные, будто в злобе на всех нас.

Зашумели.

Страшно стало. Мурашки пробежали у меня по телу.

— Ой, люди добрые, — кричу, — то ж не пороги вынырнули, то наше проклятое прошлое вернулось!

Сошла, спала вода. На затопленной раньше осауленковской усадьбе и всюду вдоль Днепра образовались болота. Рыбы хоть возами набирай. Да никто ей не рад. Протухла, загнила, засмердела на все село. Задохнуться можно было.

И двинулись мы битыми шляхами на восток. Коровы ревут, теряют молоко прямо на дорогу, не успеваем выдоить. Вражьи самолеты коршунами ходят над головой. На переправах скопление подвод, теснота, свалка…

Как бы там ни было, очутились мы за Волгой. Русские колхозники встретили нас приветливо, по-братски. Потеснились со своим скотом, дали место для нашей фермы. И сена выделили. Засучили мы рукава, взялись вместе с ними ковать победу для фронта. Работали от души, от всего сердца, переходящее знамя обкома и облисполкома держали. Ферма наша снабжала соседний госпиталь молоком и маслом. Мы уж так за ней ухаживали, мы уж так ее берегли!

А как вернулись в сорок третьем в свою Слободку, то еще издали услышали: шумят постылые пороги, скалят из воды свои каменные зубы. «Будьте вы, говорю, прокляты!»

Потом приехали к нам представители Днепрогэса. Привезли письмо от Василька мне и всем колхозникам. Созвали митинг возле сельсовета. Всколыхнулась наша Слободка: партия кличет на восстановление! Значит, Днепрогэс будет!

Надя моя пришла вечером с комсомольского собрания такая радостная, веселая. Я сразу догадалась, в чем дело. «Езжай, говорю, доченька, езжай, помогай брату… На такое дело всей душой тебя благословляю! Потопите их, опостылевших, дайте людям тот ясный свет, что был до войны». — «Еще ярче дадим», — отвечает она мне. А на другой день лопату на плечи — и айда с девчатами на станцию. Может, и вы слыхали про мою дочку? О ней часто передавали: Надя Белозер, знатная бетонщица Днепрогэса… Она у меня бедовая…

Теперь мы опять с электричеством. И молотим, и воду качаем, и силос им режем. Опять тревожимся, как только мигнет контрольная лампочка на столбе. Когда напряжение на время спадает, так уже и знайте: на «Запорожстали» плавку выдают. Мы с ними на одной линии. Породнились с Днепрогэсом и «Запорожсталью» навеки. Каждую минуту сердцем чувствуем друг друга.

Приду вот вечером домой, включу свет — и станет мне так легко, будто родные дети залетели в хату, заполнили ее солнцем. А выйду на озеро Ленина — плыви, лоцманка, куда хочешь, не за каменными замками живешь! Безвозвратно ушли на дно лютые пороги.

Уже не шумят.

И знаем, что не шуметь им больше никогда. Никогда!

Женщина умолкла. Девушки сидели некоторое время, как завороженные, глядя на широкий, залитый солнцем водяной путь. Потом вдруг заговорили все сразу:

— А мы высоко над ними!

— Идем на всех парах!

— Плывем по новому течению, на высоком уровне…

За бортом парохода солнечные столбы глубоко пронизывали воду.

— Что вам? — вмешалась в девичий разговор колхозница. — Молодые, образованные. Вам можно смело смотреть вперед… Любые пороги одолеете.

— Конечно!

День разгорался. Воздух нагрелся, становилось жарко. Женщина медленно расстегнула свою плотную телогрейку. На груди у колхозницы сияла Золотая Звезда.

— Вы… вы… Героиня? — восторженно прошептала одна из девушек.

— Как видите… может, и вы когда-нибудь удостоитесь…

— Мы?!

— А хотя бы и вы… Если знаешь свое дело и любишь свою родину, то все сможешь.

На палубе началось движение. Пароход дал протяжный гудок, приветствуя далекую пристань.

— Вот это наша Слободка, — сказала женщина и, поднявшись, крикнула своим односельчанкам: — А ну, бабоньки, хватит вам отлеживаться… — Разбирайте кошелки, подъезжаем!

Девушки столпились у перил, увлеченные пейзажем, охваченные ощущением чего-то радостного, счастливого…

Белели села вдоль Днепра. По обе стороны в светлых степных просторах золотились на склонах массивы хлебов, пересеченные от края до края линией ажурных мачт высоковольтной передачи.

Полноводная, будто немного припухшая река сверкала, уходя в бескрайную даль.

Все шире расходились берега, поражая молодых учительниц сменой картин. Впереди словно бесшумно открывались огромные ворота в новый, широкий мир, где все, о чем мечталось, осуществится, где все самое прекрасное сбудется…

СОСЕДИ

1

Колхозники «Червоного лана» до сих пор помнят, как их председатель Анисим Артемович плакал в прошлом году на трибуне. Плакал и гремел:

— Не отдам! Не отдам, пока сам не съезжу к ним, пока сам не проверю все их показатели!..

Но комиссия уже сидела за столом, показатели были уже хорошо известны каждому, и знамя пришлось все-таки отдать. Его принял председатель «Днипрельстана» Петре Гасанчук, быстрый в движениях, статный юноша, офицер запаса. Надо было видеть, с какой гордостью победителя он пронес это знамя через весь клуб к выходу, чеканя шаг впереди своих бригадиров и звеньевых!.. А какими глазами провожал их Анисим Артемович! Стоял, сгорбившись, как беркут, тяжело опираясь обеими руками на трибуну.

В «Днипрельстан» он так и не поехал, хотя это было по соседству: земли колхозов лежали рядом. Зато Гасанчук приехал к нему вторично. Приехал в новой тачанке на резиновых дутых шинах. Веселый, задорный, увешанный орденами, вошел в контору с каким-то белым мешочком в руке.

— Здравствуйте, Анисим Артемович!

Анисим Артемович надвинул фуражку на глаза.

— Здорово!

— Вот привез вам подарок, — Гасанчук положил на середину стола коленкоровый мешочек. — Насколько мне известно, вы эту культуру еще не выращиваете, а у нас в плавнях уродило. Дай, думаю, завезу соседу на кашу.

Энергичным, точным движением Гасанчук сдернул с мешочка шнурок. Рис!

Анисим Артемович сгорал от злости.

А присутствующие конторщики брали белые зернышки на зубы, пробовали, бесстыдно хвалили.

С тех пор Анисим Артемович возненавидел рисовую кашу. Через несколько месяцев председательша жаловалась соседкам:

— Не знаю, что это случилось с моим Анисимом. Поставила ему сегодня на стол кашу, так поверите, и в рот не взял. Трахнул ложкой по столу, вскочил, как ошпаренный, и вылетел из хаты… А каша была рисовая, белая…

Весной в плавнях «Червоного лана» развернулись работы по созданию первой рисовой плантации. Анисим Артемович, который вообще относился к природе довольно агрессивно, решил и на этот раз выжать из нее двойную пользу: в наполненные водой рисовые чеки он напустил зеркального карпа.

Гасанчук, узнав о такой рационализации, вихрем примчался к месту событий — в плавни «Червоного лана». Анисим Артемович как раз был на плантации. Он выбрался из воды, в грязи по пояс, — и встал на запруде, раскрасневшийся, довольный, с независимым видом.

— А теперь, девчата, поите его доотвала! — кричал он женщинам, работавшим на оросительной системе. — Давайте ему днепровской, свеженькой, он это любит. А на закусочку — солнышка, солнышка, солнышка!..

Можно было подумать, что Анисиму Артемовичу подчиняется не только колхозная водокачка, но и небесное светило.

Председатель «Днипрельстана», видимо, приехал сегодня с самыми лучшими намерениями. Об этом свидетельствовало уже одно то, что он оставил свою тачанку далеко в вербах и приближался к Анисиму Артемовичу пешком. Гасанчук хорошо знал, что сосед не выносит его быстрой тачанки.

— Вот приехал, Анисим Артемович, к вам на семинар, — сказал Гасанчук поздоровавшись. — Хочу кое-что позаимствовать. Ведь это идея, настоящая идея!

— Что ты мне разидейкался! — перебил его Артемыч. — Говори конкретнее.

— А вы будто и не догадываетесь… Хотим и у себя карпов расплодить.

— Ах, вот оно что… Вы слышите, девчата? — обратился Артемыч к своим колхозницам. — Курсанты приехали! Прочтите-ка им лекцию. Научите, как надо выращивать не голую кашу, а кашу пополам с рыбой!

— Откуда ж они, те курсанты? — язвительно спрашивали женщины, словно и в самом деле не узнавали Гасанчука.

— Ближние, — бодро отвечал Артемыч, — наши, днипрельстановцы.

И, повернувшись к гостю спиной, стал крутить цыгарку черными, измазанными илом по локоть руками. Гость терпеливо улыбался.

II

Но рис для обоих колхозов был пока еще только опытом, первой пробой. Его плантацийки скромно жались вдоль плавней, заслоненные могучими золотыми массивами пшеницы, перекатывавшейся горячим разливом до самого горизонта.

Из-за нее, из-за пшеницы, Анисим Артемович окончательно поссорился с Гасанчуком. Случилось это вчера в два часа ночи, после совещания в МТС. Надо сказать, что если Анисим Артемович не являлся на какое-либо совещание, то все председатели колхозов чувствовали его отсутствие. Без него особенно скучали те, кто любил видеть перед собой мишень для насмешек и шуток. Анисима Артемовича ничего не стоило вывести из себя. Для этого достаточно было подвергнуть критике его засаленный картуз, тот самый, в котором Анисим Артемович неизменно красуется на всех совещаниях вот уже два года подряд — и в будни и в праздники. Тут же фигурировала и полуторка, которую Анисим Артемович якобы выменял на каком-то предприятии за вагон простых веников. Затем на сцену выступали прошлогодние абрикосы. Что касается абрикосов, то это была подлинная история, которую Анисим Артемович не мог, к сожалению, ничем опровергнуть. Было! Было такое!

Как-то в прошлом году к нему на поле приехал секретарь райкома. Достал из машины кулек с абрикосами и давай угощать Анисима Артемовича и его бригадиров.

— Вот, — говорит, — ехал мимо садов, так мне девчата насыпали.

— Чьи девчата? — поинтересовались бригадиры.

— Днипрельстановские, — ответил секретарь.

Услыхав это, Анисим Артемович вдруг начал фыркать:

«Да разве это фрукта? Кислое, терпкое, аж бабушку с того света видно». За ним и бригадирам свело губы. «Не то, дескать, что в нашем саду. Не то, не то!»

— А у меня, кстати, и ваши есть, — спохватился секретарь и крикнул шоферу: — Сашко, ну-ка дай те, что нам садовник «Червоного лана» вынес.

— Вот это да! — с удовольствием причмокивал Анисим Артемович, беря абрикосы из второго кулька. — Сразу чувствуешь, что имеешь дело с культурной фруктой, а не с какой-то дичкой.

Бригадиры тоже пробовали и в один голос нахваливали. А шофер в это время стоял за машиной и, согнувшись в три погибели, трясся от смеха. С чего бы это он?.. Секретарь же сидел серьезный, слушал густую похвальбу и поддакивал. А когда с абрикосами было покончено, вдруг заявил:

— Должен вас, Анисим Артемович, немного разочаровать. Вот только что вы ели и хвалили днипрельстановские абрикосы. А те первые, от которых вы морщились и плевались, из вашего собственного сада. Для верности Сашко сделал на обоих кульках соответствующие пометки… вот…

С тех пор как только соберутся несколько председателей колхозов, сразу же заводят разговор про абрикосы. «Разве ж это фрукта? Кислое, терпкое, надо окулировать, улучшать сорт». Гасанчук, понятно, в таких разговорах задает тон, ему это как маслом по сердцу.

Но зато вчера Анисим Артемович отыгрался.

Вернувшись ночью из МТС, он на радостях растормошил всю семью. А как же! И жена его Романовна, и сын, тракторист Гриша, и дочка Аленка, работавшая у брата прицепщицей, — все должны были выслушать, как он, Анисим Артемович, отвоевал у Гасанчука комбайн. Ужинал и хвалился:

— «Сталинца» отвоевал!., Пусть теперь Гасанчук «Коммунаром» первого выпуска поскребет… Пусть попробует за пятидневку обкоситься, как пообещал! Ой, долго будешь гонять, Гасанчук, кузнечиков по своей пшенице! Почихаешь на полхедера!

— Он лобогрейки пустит, — отозвался с лежанки Гриша. — У него уже целая батарея стоит наготове.

— Ты спи там! — цыкнул Артемыч на сына. — Не твоя копна молотится.

— А чего? — прыснула дочь в подушку. — Разбудили всех, а теперь молчи.

— И молчи, готовое слушай! Слишком умные все стали… Конечно, мы не такие ученые и вымуштрованные, как Гасанчук, с ними всякий может разглагольствовать. Офицерская дисциплина у нас не заведена, кабинетов не устраиваем, к нам заходят, даже в дверь не постучав. Нет, попались бы вы к нему, он вас прибрал бы к рукам!

— Ну, пошла писать губерния, — сказала Аленка потягиваясь. — Нашло нынче на Петра, будет икать до утра.

— Глянь, кого она жалеет! — пожаловался жене обиженный Анисим Артемович. — Так, может, ему и «Сталинца» отдать — пускай поскорей уберет, пускай хлебосдачу первый в районе вывезет, а твоего отца в отстающие отожмет?! Дожил! В своей хате критикуют. Так критикуйте уже и за то, что в тачанках и колясках не разъезжаю, потому что мои выездные в поле, как проклятые, работают. Критикуйте за то, что поседел и выцвел ваш отец за четырнадцать лет на председательском месте в «Червоном лану». За все критикуйте! За то, что недосыпаю, недоедаю, за то, что артель нашу в этом году в миллионеры выведу! Где уж мне тягаться с Гасанчуком. У него все лучше! У него даже ордена не такие, как у меня, и медали не такие…

— Как раз медали у вас одинаковые, — заметила дочка. — У Петра тоже «За освобождение Варшавы».

Но Анисим Артемович уже разошелся, его трудно было остановить.

— Офицер, «катюшечник», гвардеец! А я что? Сапер с двумя лычками! Мосты ему строил — и только. Переправы ему наводил — и все! Он еще и сейчас красными кантами сверкает, белые подворотнички каждый день подшивает, а я за работой и картуз не соберусь себе купить. Засалился, довоенный… Не спорю, довоенный!.. Зато брошу я этот картуз на нашу пшеницу, так он на колосьях повиснет. А на гасанчукову брошу, так до земли провалится…

— А вы, папа, давно видели его пшеницу? — спросил сын, посмеиваясь под одеялом.

— За меня не беспокойся: я насквозь вижу, где у него что делается. Наперед скажу, сколько центнеров даст каждый его клин.

— Озимая у него не хуже нашей, — убежденно сказала Аленка. — Надеются взять по тридцать в среднем.

— И возьмут, — поддержал сестру Гриша.

Анисим Артемович несколько минут сидел молча. Потом поднялся из-за стола, взлохмаченный, сердитый, и грозно посмотрел на жену. Та даже попятилась к печке.

— Ты знаешь, Мотря, почему у него в этом году такая пшеница уродилась? Наша лесопосадка ему снег задержала. Ясно? Все ветры об нее ломались!

«А разве днипрельстановская посадка не защитила нашу рожь?» — хотела заметить жена, но, прислушавшись к тяжелому дыханию Аргемыча, решила лучше смолчать.

III

Ветры…

Они бушевали уже несколько дней. Рыбаки на Днепре вместо парусов ставили зеленые ветки, и этого было достаточно, чтобы лодка, ныряя в высоких волнах, быстро неслась против течения. Жнейки, уже отработавшие свое и ставшие на отдых до будущего года, размахивали крыльями на колхозном дворе, лопасти гудели под натиском горячего ветра. Пыль вставала на шляхах, сухими волнами гуляла над полем. Степные птицы поседели от этой пыли. Ветер срывал с копен пышные золотые шапки, перекатывал их по жнивью.

Согнувшись против ветра, Анисим Артемович спешил на ток. Вечерело. Солнце заходило без зарева — на сушь и зной. Медленно угасая, оно опускалось в красную густую мглу.

На полпути к току работали тракторы. Уже было где развернуться им, дать волю мощным плугам! Комбайн «Сталинец», поставленный Анисимом Артемовичем на стационар, молотил круглые сутки. С каждым днем из-под копен освобождалась все большая площадь, ровная, чистая, готовая лечь под лемехи.

Сейчас оба трактора почему-то стояли.

«Что там у них случилось? Почему они митингуют?» — с тревогой думал Анисим Артемович, приближаясь к трактористам, которые, остановив свои агрегаты, собрались вместе с прицепщиками на высоком кургане с деревянной вышкой. Все смотрели на юг, размахивали руками, о чем-то тревожно спорили. Их голоса относило ветром. В центре группы стояла взволнованная Аленка, держа в руках свою красную косынку. Гриша, заметив отца, стал нетерпеливо звать его.

Широко ступая по рыхлой пахоте, Анисим Артемович тоже взобрался на курган, вспаханный уже со всех сторон. На юге что-то горело.

Волнистая огненная полоса медленно покачивалась на потемневшем небосклоне. Она то припадала к самой земле, то снова вздымалась пламенной кривой, зловеще набухая в отдельных местах большими огненными гнездами. Трактористы и прицепщики высказывали разные догадки. Но почти все сходились на том, что горит далеко — в «Пятилетке» или в совхозе «Авангард».

— Наверное, опять стерню выжигают… У них комбайны очень высоко покосили.

— Да, но кто же палит стерню в такой ветер?

— И что это за вспышки появляются все время?

— То, наверно, солома из-под комбайнов. Они ее тоже сжигают на месте.

— Помнишь, так в сорок первом горело за Днепром, когда новокаменцы свои хлеба жгли…

— Смотри, вроде стихает.

— Нет, опять разгорается.

— Солома?

Всем хотелось верить, что горит далеко и горит только жнивье и солома. Однако тревога нарастала, холодок закрадывался в сердце. А что, если не жнивье? Что, если горят… копны?

Анисим Артемович, мрачно вглядываясь вдаль, начинал сердиться.

— Давно загорелось? — спросил он.

— Кто его знает… Мы недавно заметили.

— Ну-ка, Гришка, разуйся — и на вышку! — скомандовал Анисим Артемович сыну. — Да быстрее!

Гриша молча сорвал с ног запыленные солдатские ботинки и, став товарищам на плечи, кошкой полез наверх. Внизу все притихли, ожидая его сообщений. Стояли, закинув головы, напряженные, сосредоточенные.

— Ну?

— Кажется… в «Днипрельстане».

— У Петра! — вскрикнула Аленка, в ужасе глядя на отца.

А он, не обращая на нее внимания, свирепо кричал сыну:

— Внимательно смотри мне! Где именно?

— За Соленой балкой… Только не разберу: чи там, где комбайн ходил, чи левее, во второй бригаде… Нет, как раз во второй!

Анисим Артемович покачнулся, как от сильного удара.

— Чего ж вы стоите? — вдруг пошел он на трактористов, на дочь, на всех, кто стоял рядом. — Уши вам позаложило? На второй у них пшеница еще в копнах!

Трактористы молчали, будто сами были виновниками пожара. Гриша, спустившись с вышки, стоял с тяжелыми ботинками в руках, часто дыша.

— Папа…

— Цыть!.. По агрегатам! — во весь голос закричал Артемыч, стискивая кулаки. — Заводи! Пускай! Полным ходом!

Не прошло и пяти минут, как оба трактора вместе с плугами уже грохотали по полю, идя напрямик к зловещему огню.

Передний трактор вел Гриша. Штурвал дрожал в его руках, как горячий пулемет. За спиной у него стояли Аленка и отец. Их нещадно трясло и подбрасывало: тракторы шли на максимальной скорости. Но сейчас для Анисима Артемовича любая скорость казалась недостаточной. Придерживая свой картуз, чтоб не сорвало ветром, он кричал у сына над ухом:

— Давай, давай газу! Нажимай на все педали!

Внизу, в клубах темной пыли, с грохотом подпрыгивали беснующиеся плуги.

IV

В это время Анисим Артемович не думал о Гасанчуке. С того момента, как он, поднявшись на курган, увидел в далеких сумерках грозное пожарище, все вокруг как-то переменилось, приобрело новое содержание и новую ценность.

Уже не было соседей, которые всегда норовили опередить его, Анисима Артемовича, и которых он сам очень хотел бы оставить позади. Не было уже невыносимого Гасанчука с его тачанками, с его язвительными насмешками. Была только страшная опасность, угрожавшая народному добру.

Когда Гриша крикнул с вышки, что горит в «Днипрельстане» и горит, возможно, хлеб, Анисиму Артемовичу стало страшно. В эту минуту у него был такой вид, будто ему сказали, что горит не чужая, а его собственная пшеница.

Посадки мгновенно расступились, межи исчезли. Уже не только земля своей артели, кончавшаяся по эту сторону лесопосадки, а и земли «Днипрельсгана», и «Пятилетки», и «Авангарда» лежали у ног Анисима Артемовича как что-то родное, близкое, свое. Угроза, надвигавшаяся на соседние поля, как бы объединяла их и отдавала Анисиму Артемовичу под защиту. И он почувствовал острую потребность защищать эту землю. С этой минуты он был и часовым и хозяином всей степи, от края до края.

Когда тракторы, пробившись сквозь посадку, дружно вырвались на днипрельстановские поля, картина сразу прояснилась. Раздуваемый ветром, огонь наступал с недалекого косогора извилистой, длинной лавой. Там, где она проходила, залегала глубокая тьма, черная пустыня, кое-где обрызганная чуть тлеющими пятнышками.

Люди боролись с огнем врукопашную. На фоне невысокого пламени было видно, как они, вытянувшись в живую цепь, бросаются на огонь грудью, осыпаемые искрами, словно звездами. В ход были пущены лопаты, вилы, грабли, пустые мешки, обрывки каких-то брезентов. А ветер упрямо раздувал пламя; огненные гадюки проползали между людьми, рвались вперед, быстро смыкаясь и дерзко набрасываясь на высокое обреченное жнивье, которое как бы само тянулось навстречу своей гибели. Пока горело только скошенное комбайном поле, пылала пустая солома, но копны были уже недалеко. Сотни их, снопастых, тяжелых, беззащитных, стояли, уже освещенные огнем пожарища, уже обдаваемые потоками раскаленного воздуха.

Огонь приближался к ним с неимоверной быстротой. Иногда пламя огромными клубами вырывалось вперед, создавая все новые и новые очаги пожаров. Горел уже весь отрог оврага, к которому слева прилегали копны. Машины днипрельстановцев, привезшие сюда людей с тока, очутились под непосредственной угрозой, и шоферы уводили их дальше от огня.

Вдруг пронзительный, по-птичьи высокий крик пронесся над степью. Кричала босоногая растрепанная девушка, выскочившая из-за полукопны с пылающим снопом в руках.

Загорелся хлеб.

В это время Анисим Артемович, спустившись со своими тракторами по склону лощины, приказал сходу вогнать плуги в землю. Тракторы пошли уступом, один за другим наперерез огню. Широкая полоса свежевспаханной земли потянулась за ними следом.

Стоя на переднем тракторе, Анисим Артемович указывал сыну, куда тянуть борозду.

Вода в радиаторах закипела, сорвала пробки и ключом била вверх.

— Не обращай внимания! — задыхаясь, командовал Анисим Артемович. — Веди!

Трактористы, поблескивая надетыми на фуражки очками, вели свои агрегаты вдоль полукопен. Зигзагообразный барьер свежевспаханной земли надежно ложился перед самыми струями огня, преграждая им дорогу. Иногда надо было обойти уже охваченную пламенем полукопну, и тогда запах горелого зерна приводил Анисима Артемовича в бешенство. Он сжимал сыну плечо, готовый вытрясти из него душу.

— Быстрее, говорю тебе!

Анисим Артемович забыл, что поле под ним днипрельстановское, поле Гасанчука!.. Вспомнил об этом лишь тогда, когда навстречу неожиданно вынырнули с прожекторами днипрельстановские тракторы. Они шли наперерез огню с другого конца.

Дружно ревя моторами, тракторы сходились все ближе и, наконец, поравнялись. Анисим Артемович громко выругался, узнав Гасанчука, стоявшего на переднем днипрельстановском тракторе. Закопченный, черный, растрепанный, он что-то кричал оттуда Анисиму Артемовичу, сверкая зубами, белыми, как рис. Кажется, благодарил. Еще бы не благодарить!.. Широкий пояс свежей пахоты, преградив путь огню, крепко сомкнулся вокруг днипрельстановского урожая. Сгорело всего лишь несколько полукопен.

Разминувшись и пройдя еще около полугона, Анисим Артемович спохватился.

— Довольно! Что мы, приехали зябь ему поднимать? Своей работы хватает. Поворачивай!

Ветер заметно стихал. Огонь, во многих местах уже натолкнувшись на земляной барьер, быстро увядал. Люди победоносно затаптывали его ногами, отряхивались, гасили друг на друге тлеющую одежду.

Вторично поравнявшись с Гасанчуком, Анисим Артемович, не сходя с трактора, спросил прокурорским тоном о причинах пожара.

— Говорят, будто пастушонки у дороги бурьян жгли, — покорно объяснял Гасанчук. — Не убереглись… Подхватило, понесло…

— У вас все не слава богу, — с упреком заметил Анисим Артемович, посмотрев вокруг. — А полуторка твоя почему на трех прыгает?

— И ваша запрыгала б, Анисим Артемович, — огрызнулся днипрельстановский шофер, медленно разворачивая машину с лопнувшим задним скатом. — Сто человек вез! Сказано: как на пожар!..

— Ты мне зубы не заговаривай! — прикрикнул Анисим Артемович на шофера, как на своего подчиненного, и, обращаясь к Гасанчуку, добавил: — Запасные скаты есть?

— Нету.

— Тоже хозяева… А хлеб чем возить думаешь?

Гасанчук, нахмурясь, молчал.

— Все вам дай да дай, — недовольно гудел Артемович. — Так и смотрят в руку соседу… Ладно. Пришли завтра кого-нибудь… одолжу тебе скат. Слышишь?

— Слышу.

— Но только на три дня, не больше!.. Пока первую заповедь не выполнишь, — угрожающе закончил Анисим Артемович и, повернувшись к Гасанчуку спиной, скомандовал своим хлопцам: — Поехали!

Аленка, стоявшая за отцом, ласково улыбалась Гасанчуку, освещенная с головы до ног прожектором днипрельстановского трактора.

Анисим Артемович, окончательно успокоившись, с удовлетворением оглядывал днипрельстановские копны, возникшие в синеватых сумерках на фоне звездного неба.

Словно неисчислимые богатырские шеломы, они тянулись до самого горизонта.

МАЯК

…Вот когда прилетает пилот опылять наши плантации, я должна стоять вместо маяка. Чтоб не оставлял огрехов, чтобы посыпал нашу плантацию ровненько. Пускай помрет прожорливый долгоносик, пускай ни единого не останется! Приходите послезавтра на плантацию, сковырните комочек земли — найдете под ним жука дохлого. Хватанул яду — тут ему и конец…

О, уже опять залетает, летит прямо на нас! Не сглазить бы — веселый, проворный попался пилот.

— Ты, — говорит, — Стефания, мой верный ориентир!.. Из-за облака увижу!

Пришлось просить его, чтобы не шутил так, а то муж начинает ревновать.

Даже удивительно — откуда у него столько силы и быстроты? Только что над нами пронесся, а сейчас уже вон там, над самым селом. Оставил за собой белый хвост через все поле и опять, наверное, пошел заряжаться…

Спрашиваете — где кончается мой участок? Да разве есть у него межа? Нынче, куда ни выйду, — всюду передо мной мои поля. Сколько глаз хватает — все мое, все меня радует, все интересует.

Разбогатела я теперь. Считайте, что с тех пор как мы колхозом живем, все эти грунты перешли в мои собственные руки. Не смотрите, что у меня руки маленькие — они на большое способны! Любую работу умеют делать, не боятся ни усталости, ни трудностей.

С малых лет я пошла внаймы: чужих детей качала, чужие поля полола. Вроде и недолго жила при старых порядках, а горя хлебнула по горло… Как в той песне: где сеяла-засевала, слезоньками поливала… С ночи до ночи в поле да все на кого-то, когда же, думаю, на себя?

Как поженились мы с Юхимом, так уже не одна горе хлебала, а вдвоем. Поле наше было только что у порога. Негде ступить, негде тычку для фасоли воткнуть. Всё, помню, тянулись на коня разжиться, чтобы стал Юхим фирманом[1]. Собрали кое-что за лето, идем на ярмарку. Нет на наши деньги путного коня.

Тут цыган один привязался, набивается со своей худой клячей.

— Покупай, брат!

— Да ведь она хромая…

— А что, ей у тебя гопак танцовать?

— И слепая, кажется!

— Что же, она будет газету читать? Бери, хозяином станешь!..

Ломали мы головы, ломали, судили-рядили, и так и сяк прикидывали, и в конце концов купили у цыгана кобылу. Уж очень хотелось свое хозяйство завести!

Вывели ее на шлях, а она бряк! — и дух из нее вон.

Думал ли тогда мой Юхим, что придет время — и будет у него конюшня в двести метров длины, в восемь ширины, а в ней полно лошадей, и все — его! Мог ли он тогда думать, что его Стефания встанет вот так, хозяйкой посреди поля, а из-за облака, по ее требованию, к ней самолет полетит.

Так-то живем нынче.

Пишу сестре Эмилии в Канаду, что уже рассвело у нас. Уже мой муж ест, что ему по вкусу, уже мои дети учатся в семилетней школе, а сама я получила медаль за свои знаменитые бураки. Отовсюду мне и почет, и привет. Где это видано? Прежде надо было графиней быть, чтоб тебя так величали.

Все наши люди сейчас в большой радости. Двадцать хлопцев и девчат из нашего Славучина пошли на высшее образование. Подрастут мои — тоже отдам, нам теперь пути куда хочешь открыты.

Раньше простую крестьянку паны человеком не считали: темнота, рабочее быдло… А нынче чего я стою!

В прошлом году в столице была, правительство пригласило нас на праздник Первого мая.

Когда стали собираться в дорогу, Юхим мой аж загрустил.

— Ты теперь уже знатная, Стефания, скоро от меня уедешь… Наверное, откажешься от меня?

— Нет, — говорю, — поеду и приеду, и буду с тобой.

В самом деле, ведь не могла я не ехать: если уж я что решила, то — все!

А Юхим, думаю, пусть не сохнет, — станет и он со временем знатным, к тому идет.

В Киев мы прибыли в два часа дня. Как только вышли на перрон, нас сходу сфотографировали. В автобусах довезли до гостиницы и дали нам отдохнуть с дороги.

Потом ко мне постучала женщина из газеты и все расспрашивала, как я достигла успеха.

После обеда повели нас в музей. Ходим по залам, как зачарованные смотрим картины. Сколько там картин выставлено, больших и маленьких, и о каждой из них девушка-экскурсовод особо рассказывала. Пожалуй, два часа, не меньше, ходили без перерыва.

На другой день приходим на парад. Не опоздали, пришли как раз во-время. Милиционер вежливо проводил нас, сказал: «Ваше место вон там, на трибуне».

До чего ж ладно все было! Сначала шел большой оркестр из маленьких ребят, потом начали итти войска. Шли и шли: бравые, стройные, в белых перчатках… Знамена несут, музыка играет, радостно на душе от такой нашей силы могучей.

Когда прошли войска, двинулись горожане, и уже весь день бушевало людское море. Колонны за колоннами, конца-краю им нет. Девчата в венках, женщины в шелках, мужчины в новых костюмах… Льются песни, цветы плывут, куда ни глянь… Лица у всех веселые, глаза, как звезды, — видно, что знают люди достаток и счастье. Горы вдоль Крещатика усыпаны праздничным людом, а над нами, в высокой голубизне, воздушный шар сверкает и красный флаг с Лениным и Сталиным на все небо развернут.

Гляжу вверх — не нагляжусь. Хочется мне провозгласить;

«Живите на радость нам долгие годы, товарищ Сталин! Где и кем я была бы сейчас, если б не вы?»

Вечером пошли смотреть… Это когда стреляют… Как это? Ах да, салют! А стрелять начали с четырех мест. Стоим на Владимирской горке, и нам все видно. Грохнуло, как из пушек, и все небо сразу осветилось, расцвело, разукрасилось, как вышивка, разными яркими ниточками, а на тех ниточках вот такие шарики.

— Хватайте, бабоньки, — смеюсь, говорю своим измаильским, — будет на елку!..

Потом нас пригласили на правительственный обед. Входим в большой зал, кругом кресла, а пол как стеклом залит. Надеюсь, что в скором времени настелем и в нашем клубе такой.

На столах все, что хочешь: разная еда, шампанское, пиво, воды. А таких столов сорок.

О нас кто-то уже заранее позаботился, — фамилии наши на карточках написаны и карточки на столах расставлены, чтобы каждая знала, где ей сесть.

Уселись мы и подумали: какая нынче жизнь у нас! Простая колхозница наравне с министрами. Уважают ее, высокими наградами отмечают, стол для нее накрыли. А я и есть не хочу, мне бы только все это видеть.

Вспомнила сестру Эмилию, и сердце у меня сжалось. Какое ей там уважение? Писала как-то оттуда, из Канады:

«Тяжело, сестра… Только вы нам и светите сквозь туманы, как негасимый огонь маяка…»

Известно же, простого человека там ни во что ставят.

Хрустальная люстра горит в зале, мирный разговор течет, позвякивает посуда. Когда рюмки да бокалы налили, встал Никита Сергеевич, поднял рюмку и поздравил всех.

Выпили, и чувствуем себя как дома. Хорошо, приветливо, наши жинки уже с генералами шутят.

Позже, когда подали кофе, Никита Сергеевич обращается ко мне через стол, спрашивает, сладкий ли пью.

— Сладкий, Никита Сергеевич, спасибо…

— Это мы вас должны благодарить, товарищ Шевчук. Из вашей свеклы сахар…

А дальше расспрашивает, сколько планирую взять в этом году с гектара.

— Вписала в соцобязательство четыреста центнеров, — говорю. — А может, выйдет с гаком. Желанье мое такое, чтобы всем нам всегда сладко жилось.

— Как захотим, так и будет, — улыбнулся Никита Сергеевич… — Все в наших руках.

Пообедали, встали из-за столов, — музыка играет, танцуй сколько хочешь… С генералом — два ряда орденов — гопака плясала.

Попраздновали в столице, спешим домой.

Дома хлопоты, тревога. Посеяли свеклу, а дождей нет.

Телефонирую в район агроному:

— Дайте нам дождя!

Приезжает он к нам, а мы в поле. Земля горячая, сухая, свекла моя не всходит. Села я на кочку и плачу. Спрашиваю агронома:

— Ждать нам дождя или нет?

А он посмотрел на тучки, потянул носом воздух и обещает нам:

— Завтра получите дождь.

И верите — на другой день и в самом деле пошел у нас дождь:.

Дружно взошли наши бурачки. Я уж им угождала, я уж их лелеяла, как грудных ребят. Спросите любой корешок — он помнит мою ласку. Коленки ободрала, ползая, пришлось наколенники сшить полотняные. А зато осенью сняла — четыреста тридцать центнеров!

В этом году хочу сама себя обогнать. И опыта у меня больше, и весна лучше: на той неделе славный дождик прошел. А у нас говорят: сухой апрель, мокрый май — будет жито, как Дунай!

Ага, вот он уже зарядился, второй раз залетает… Слыхали мы по радио, американские самолеты забрасывают крестьянам жуков-колорадов на поля. А у наших пилотов другая забота: опыляют наши плантации, чистят их от вредителей. Чтобы нам было легче, чтоб поле родило лучше.

Гудит, приближается… Быстрый, как сокол, а меня с высоты видит: белый платочек мой светит ему…

ЗАРНИЦЫ

Вутанька в ту ночь была у моря, в своей рыболовецкой бригаде, и о том, что случилось дома, ничего не знала. Уже утром, когда бежала домой заняться по хозяйству, увидела на своей стене темные пятна.

Ночью кто-то вымазал ее хату дегтем: позор, мол, тебе.

Спокойно осмотрела Вутанька стену. Потом, недолго думая, засучила рукава и принялась скрести деготь ножом.

Соседки выглядывали из-за углов, громко сочувствовали:

— И откуда на тебя, Вутанька, такая напасть?

— Ха! — отвечала Вутанька. — Значит, еще не вылиняли мои брови, еще убивается по ним чье-то глупое сердце…

И продолжала скрести стену напевая.

Тем временем ее товарищи-рыбаки сидели на берегу вокруг треноги, лакомясь свежей утренней ухой. Они не забыли и о Вутаньке, оставили на ее долю.

Разговор вертелся вокруг необычного ночного происшествия, слух о котором уже докатился до рыбачьих куреней.

Бригада приняла близко к сердцу огорченье Вутаньки. Давно уже ничего подобного не случалось на селе. Навсегда, казалось, отошел в прошлое этот допотопный грубый обычай. И вдруг… Будто поднялось из-под земли старорежимное пьяное хулиганье, прошло ночью по улицам приморской артели «Червоная Украина» и, жестоко развлекаясь, напакостило, наследило…

Возмущение рыбаков было тем сильнее, что Вутанька — по общему мнению — ничем не заслужила такого оскорбления. То, что она все лето ночует на берегу в рыбачьем курене, еще не дает права кому-то ее обижать.

— И кто это может быть, по-вашему, а? — терялся в догадках бригадир. — На кого можно подумать?

Пожилые рыбаки громко перебирали имена своих односельчан, самых отчаянных хлопцев, но ни один из них как-то не подходил под такую статью.

Не та теперь молодежь, чтобы ночами дебоширить… У того образование десятиклассное, тот только что с курсов вернулся, тот — комсомольский активист… Трудно было представить себе кого-нибудь из них у хаты Вутаньки Гуслистой с дегтярной мазилкой в руке.

А все же случилось: кто-то ночью проявил себя!

— Если хотите знать, так этот позор ложится на всех нас, — решительно самокритиковался бригадир. — Проснулся в ком-то пережиток, выползло родимое пятно прошлого и легло прямо на стену лучшей нашей артельщицы!

— Разве только на стену: на всю бригаду тень легла.

— Конечно!

Вскоре к шалашам, на запах вкусной ухи, потянулись кадровые любители. Сначала приплелся дед-сторож, как всегда с ложкой наготове, потом появился и председатель артели Конон Макарович Штепа.

Председатель был явно встревожен.

— Теперь раззвонят по всему берегу, — сокрушался он, усаживаясь возле чугуна. — Порядочки, скажут… у них ночью критику дегтем наводят!

— Ни сном, ни духом не знаем, — оправдывался бригадир. — Сами ломаем голову: кто мог?

— То, что Вустина веселая и потанцовать любит, еще не факт, будто она в гречку скачет, — говорил Конон Макарович, раздраженно прихлебывая. — Нет, ты попробуй к ней всерьез подступиться, так она тебе покажет свой принцип: шапку потеряешь, кубарем вылетишь за порог.

— Вы вроде как опытом делитесь, — засмеялся коренастый, с лицом, изрытым оспой, рыбак Андрей Мох. — Чи не пытались сами, Конон Макарович?

— Брось ты, Андрей, свои смешки, — ощетинился председатель. — Сейчас мне не до шуток. Вутаня вправе потребовать ответа… Что ж это в конце концов делается? В то время, как она тут по-стахановски тянет невода, какое-то хулиганье поганит ей хату… А мы с вами где были? Вот вы, дед Гарасько, ухмыляетесь, вам весело, а я вас спрашиваю, где вы были, так называемый сторож, колхозный часовой?

— А я молодиц наших да девчат не стерегу, — спокойно возразил дед Гарасько. — Я отвечаю за неделимый фонд…

— Может, то вы сами, дед, размалевали Вутаньке стену? — бросил шутливо Андрей Мох. — Может, дала вам по шапке?

— Эге, я свое уже отмалевал, хлопцы… Это малюет тот, кому по ночам не спится и не лежится… Кому ее икры спать не дают.

— Старый, а глазастый, — ревниво заметил Конон Макарович. — Присмотрелся, какие там икры.

— Еще бы!..

Закуривая после завтрака, снова стали сообща доискиваться — чьих все-таки рук работа? Трактористы? Не подходят: с образованием, с орденами, знатные. Да к тому же все женаты… Может, пограничники приплывали с косы?

Было известно, что накануне молодайка бегала с девчатами на заставу смотреть кинофильм. Может, кого-нибудь и допекла. Может, кто и отомстил из ревности, с досады.

Конон Макарович решительно отбросил это предположение.

— Даже подумать грешно на пограничников. Там хлопцы культурные и дисциплинированные. Никак не могло такого быть с их стороны.

— А может, турки? — высказал догадку дед Гарасько и, спокойно зевая, поглядел в морскую даль.

— Те могли бы… только руки коротки. Пусть бы попробовали проникнуть в наши воды.

Так и разошлись, ни на ком не остановившись. Дед Гарасько, ополоснув в море ложку, поплелся домой, Конон Макарович подался в поле, к хлопководам, рыбаки один за другим разбрелись по куреням.

Вскоре у погасшего костра остался один Латюк, молодой рыбак-новичок. Он не принимал участия в общей беседе.

Сидел, курил папиросу за папиросой и мрачно смотрел на море.

В рыболовецкую бригаду Иван Латюк попал несколько недель назад из группы переселенцев, прибывших на побережье из западных областей. Хотя у него еще не было нужного рыбацкого опыта, однако своим трудолюбием и расторопностью он успел завоевать симпатии пожилых рыбаков. Бригадир как-то даже похвалил его на собрании и предвещал парню хорошее будущее.

Вутанька Гуслистая с первого дня понравилась парню. Веселая, красивая, толковая молодица! Идет, словно на пружинах, как глянет — тебя в жар бросит. И все она знала лучше, чем Иван. Умела сети ладить и править баркасом, знала названия всех рыб в море… Ивана тоже учила, не держала свои знания в секрете.

— Какой сегодня ветер, Иван? — часто спрашивает утром, и если парень ошибется, посмеется и поправит его…

И день за днем она все больше нравилась Ивану. Видел он Вутаньку в праздники, когда молодежь собиралась возле клуба. Другие девчата были от него как бы скрыты туманом, одна Вутанька ярко горела, как куст калины.

Как-то сказала шутя:

— Оженим тебя, Иван, на самой лучшей хлопководке-героине. Ты не бойся, что они в таком почете… У тебя тоже все данные есть.

— У меня? — смущался парень.

— А как же! — обнадеживала его Вутанька. — Вот получишься, освоишься, а наступит сезон — станешь ходить в море… Ты своего добьешься: кто честно трудится, тому у нас привет и любовь.

О, на работу Иван был горяч. На руках у него мозоли, как орехи. Чувствовал, что ценят его за это, со всех сторон поддерживают, лишь бы только рос и поднимался… Хорошо складывалось пока что: и работа по душе, и люди приятные.

Но Вутанька! С ней дело хуже. Ходит такая золотая, смуглая, свежая, будто только что из моря. Каким боком ни повернется — всем хороша. Покоя лишила Ивана, привораживает. Уже подумывал, что могла бы стать ему верной женой. Уже мечтал, как взяла бы она его чубатую голову и прижала, положила б на свою высокую грудь.

Как-то Вутанька ставила парус, а он помогал ей. Перебирая шнур, невзначай коснулась голым локтем руки Ивана. Что было! Огнем пронизало парня насквозь, потемнело в глазах…

— Вутанька!

Она даже отшатнулась.

— Что с тобой?

— Ты могла бы меня полюбить?

— Спрашиваешь!

И засмеялась звонко.

Явно переводила разговор на шутку, а для него это было совсем не шуткой…

Накануне Ивану пришлось сдавать рыбу, и на берег он вернулся уже в сумерки. По дороге решил, что нынче вечером Вутаньке от него не отвертеться, не отбояриться… То ли вызовет ее к баркасу, то ли проберется к ней в курень, но добьется ответа.

Однако, когда пришел на берег, Вутаньки в бригаде не было: она унеслась с девчатами кино на заставу смотреть. Вот тебе и на!

Сначала Иван хотел тоже податься вслед, но товарищи отговорили: давно началось, — верно, докручивают уже последнюю часть.

Остался на свою беду. Не позабыть теперь его, каторжный вечер!

Вутанька не выходила из головы, заполонила все его встревоженное распаленное сознание. Глянет на море, а она выходит по волнам из моря, глянет на поле, а она смеется ему оттуда!

Вечер был мягкий, теплый, густо настоенный на степных запахах. Звал в свои неизмеримые таинственные просторы всех влюбленных, всех счастливых. Звезды мигали, как перед дождем, море убаюкивающе шелестело волнами по всему побережью. Далеко на горизонте, как из черной огромной пропасти, изредка взвивались белые сухие зарницы, а грома не было слышно.

Иван лежал возле куреня, заложив руки под голову, и слушал, как гудит движок на заставе. Рыбаки тихо пели у костра, и эта песня, ей же ей, была о нем, об Иване Латюке! «Брала вдова лен дрибненький…» Лен ли в поле, рыбу ль в море — разве это не все равно? «Она брала-выбирала, тонкий голос подавала». Было такое, подавала. «Чому не пьешь, не гуляешь?»

Охо-хо-о! Где уж там пить, где ему гулять!

Потом и песня кончилась, и движок на заставе умолк, только тракторы неутомимо урчали где-то в глубине степи.

Иван лежал возбужденный, взволнованный. Бригадир, проходя в курень, окликнул его, но Иван не отозвался, притворился спящим.

Напряженно, сторожко прислушался — не пройдет ли, не зашелестит ли неожиданно в темноте своим мягким ароматным шелестом…

Ровно в одиннадцать прогудел пассажирский. Он шел по морю наискось — белогрудый, величественный, в гирляндах ярких огней. Радио играло на пароходе, пары стояли у поручней. Проплыл, исчез пароход, и горизонт после него стал еще темнее.

Движок давно уже смолк, а Вутаньки все не было. Только море лениво шумело в ногах у Ивана да немые зарницы насмешливо подмигивали ему издалека.

Представил себе, что она сейчас сидит с кем-то вдвоем, млеет в чьих-то объятьях и тоже смотрит на эти далекие зарницы. И рассказывает кому-то, смеясь, об Иване, о том, как он набивался к ней со своей неуклюжей любовью.

Больше он не мог сдерживать себя. Порывисто встал, оглянулся: товарищи спали, костер чуть тлел.

Не находя себе места, пошел наобум, вслепую вдоль берега, пока не очутился возле баркаса, где мечтал поговорить с ней в этот вечер… Неожиданно наткнулся в темноте на ведро с мазутом и припомнил вдруг, как когда-то, давно, в их селе парни мстили девчатам… Здесь, в темноте у баркаса, и зародился Иванов грех.

А сейчас все уже произошло и ничего не исправишь. Иван чувствовал себя хуже, чем когда бы то ни было.

Все обернулось против него. Не так здесь воспринимаются пятна, как воспринимались они в старое время в их селе. Не Вутаньку травят колхозники, а, наоборот, разыскивают обидчика сообща. Да и разве хотелось ему, чтобы Вутаньку травили? Ни за что! Иван первый взял бы ее под защиту, пусть бы только прислонилась к его плечу…

Правда, защитников у нее и так хватает. Все теперь встало за Вутаньку: и то, что муж погиб на фронте, и что она, когда нужно, умеет по заслугам кое-кому отпустить пощечину, и что честно тянет с рыбаками невода, не чураясь самой тяжелой работы. Не пристал к ней мазут, зато у самого Ивана, наверное, скоро на лбу выступит!

Плохо было ему сейчас, горько. Чортов мазут, откуда он взялся на его пути?

Разговор за завтраком был для Ивана сплошной пыткой. Ему казалось, что и рыбаки, и Конон Макарович, и дед Гарасько — все они наверняка знают, кто напакостил ночью, и только делают вид, будто Иван для них вне подозрений. Нарочно выставляют перед ним то пятого, то десятого, то трактористов, то пограничников, гадают и примеряют — способен ли хоть кто-нибудь из перечисленных учинить такое?

Но ни один не подходит! И это в самом деле так, Иван сам уверен в этом. «Может, турки?..» А, чорт тебя дери! Это значит, что Иван должен себя отныне турком считать!.. Сидит турок среди вас, хлебает молча юшку, а вы его милуете, щадите…

А может, и в самом деле считают его таким, как другие, культурным и порядочным парнем?

Голова у него шла кругом.

«Ослеп я в ту минуту возле мазута, совсем ослеп, браты: зарниц насмотрелся!»

Часа через два пришла на берег Вутанька. Держала себя так, словно ничего не случилось: была веселая, беззлобная.

— Ободрала, замазала, завтра и побелю, — спокойно рассказывала она рыбакам.

— А мы здесь всё искали кандидата, — начал бригадир. — Не находится, куда ни кинь… Даже как-то странно…

— Мне самой трижды странно.

— Но кого-нибудь ты все же подозреваешь?

— Никого! — отрезала Вутанька и, как показалось Ивану, сверкнула глазами в его сторону. Парня бросило в жар, и он почувствовал, как на лбу у него упрямо, тяжело выступает мазут.

До самого вечера он ходил подавленный, молчаливый. Вечером тянули невода, но вместо рыбы вытащили с полтонны «сердца», как называют между собой рыбаки огромных студневидных медуз. В соседних бригадах было не лучше. Настоящую рыбу ждали через несколько дней.

С наступлением темноты Иван незаметно исчез с берега. Вутанька первая хватилась, что его нет возле куреней, и почему-то подосадовала на свою зоркость. В конце концов что ей до Ивана? Правда, она привыкла видеть вечером около костра его плечистую фигуру, ей приятно было слушать его певучий басок… Вчера поймала себя даже на том, что искала его глазами на заставе, думала — придет в кино…

Интересно, где он пропадает по вечерам? К кому стежечку протаптывает? Раньше не думала, что это имеет для нее какое-то значение, а тут вдруг…

Вскоре Вутанька уже спешила по тропинке, которая пролегла от моря к селу. Надвигался дождь, а у нее дома белье развешано, надо снять на ночь, внести в хату… Поднялся ветер, стало пасмурно. Там, где вчера только зарницы поблескивали, сегодня вспыхивало уже полнеба и глухо погрохатывал гром.

У самого села Вутанька свернула с тропинки и пошла к хате напрямик, огородами. Вошла во двор и вдруг застыла на месте.

У ее хаты кто-то стоял. Может, опять тот самый пришел мазать ей стену?

Так и есть! Мажет, дьявол: то нагнется, то выпрямится, размашисто водя чем-то по стене.

На цыпочках подкралась ближе и остолбенела, не веря своим глазам…

У стены хозяйничал Иван Латюк. В руке у него была щетка, у ног ведро… с белой глиной.

Он белил!

Притаившись, стояла Вутанька у него за спиной и, напряженная, взволнованная, следила за тем, как азартно работает парень.

Так продолжалось минуту, две… Потом где-то над морем сверкнула огромная молния, и они оба одновременно обернулись… Неожиданное ослепительное сиянье вздрагивало в тучах…

ВСЕГДА СОЛДАТЫ

I

Доцент стоял на кафедре, словно на капитанском мостике. Он читал, а студенты конспектировали стоя. В аудитории, голой, как палуба корабля, не было ни столов, ни стульев: все пожгли оккупанты.

Но не уничтожили чужаки весну, она струилась в разбитые окна полосами солнца и зеленью каштанов.

В перерыве девушки не бросились наперегонки к балконам, как когда-то, до войны. Теперь двери туда были забиты наглухо: разрушенные балконы едва держались.

Доцент, постукивая палкой, спускался с кафедры. В этот момент он услышал, как кто-то твердым шагом пошел ему навстречу.

— Дмитрий Иванович…

Если бы доцент обладал зрением, он увидел бы перед собой юношу-офицера, который недавно появился в институте.

— Дмитрий Иванович! — сказал юноша. — Я вас помню. Вы были бойцом моей роты.

— Вы… вы…

— Горовой.

— Лейтенант Горовой?!

— Нет, уже гвардии капитан Горовой. А теперь… студент Горовой.

— Очень приятно, — сказал доцент, подавая руку. — Но что это? Вы подаете мне левую руку?

— Правой… у меня нет, Дмитрий Иванович.

Обожженное, темное лицо доцента сжалось. Несколько секунд оба молчали.

— Зачем вы величаете меня по отчеству?

— Тут все так зовут вас.

— Прошу вас… обращаться ко мне, как тогда, просто: товарищ Глоба. Это будет напоминать те времена, когда я был бойцом вашей роты…

II

Глоба помнил Горового очень хорошо. С воспоминанием о молодом вспыльчивом лейтенанте у него долгое время связывалось ощущение горечи и обиды.

Это было в тревожный август сорок первого года.

Как-то ночью роту Горового перебрасывали с одного участка фронта на другой. Ночь была темная, сеялся густой теплый дождь. Рота шла форсированным маршем. Когда голова колонны бесшумно останавливалась, задние набегали на передних, тыкались в спины товарищей и просыпались. Перед этим бойцы не спали несколько ночей.

На коротких привалах не искали сухого места: его не было, — падали там, где заставала команда, и сразу засыпали — в грязи, на дороге. И только командиры не могли позволить себе такой роскоши: они дежурили, поглядывая на часы.

Глоба помнит, что за пять минут привала он успевал и лечь, и прикрыть полой шинели винтовку, и поправить под головой каску, и даже повидать сны. Сновидения были разнообразные, цветистые. Это создавало впечатление, что он спал долго. Когда его кто-нибудь будил, осторожно толкая сапогом в бок, то не верилось, что прошло всего только пять минут.

Но вот на одном из привалов Глоба заснул, и его не разбудили. Он нарочно улегся на дороге, чтоб споткнулись о него, когда будут двигаться. Но случилось так, что на него никто не наступил, а команды он не слыхал: ночью тронулись без шума.

Глоба проснулся, когда около него уже никого не было.

Стояла непроглядная темень, упорно сеял дождь. Глобе стало вдруг страшно. Он почувствовал себя выброшенным на безлюдную незнакомую землю. Вскочил на ноги и изо всех сил закричал в темноту:

— Эге-ге-гей!..

Стоял прислушиваясь. Но никто не откликнулся. Повернулся в другую сторону:

— Эге-ге-гей!..

А ночь молчала.

Тогда он рванулся и побежал. Разъезженная дорога захлюпала ему вслед.

Зачернели кусты терна на обочине. Откуда они взялись? Будто выросли тут, пока Глоба спал. Ведь раньше он их не видел.

Глобу пронизал страх. Ведь это было так глупо, так нелепо… Как раз тогда, когда он, доброволец, жаждал боя, когда все карманы набил новенькими патронами!.. Рота пошла форсированным маршем, рота пошла, наверное, в бой, а он… что скажут о нем товарищи! Беглец? Дезертир?.. Это пугало больше, чем смерть.

И он бежал, бежал, придерживая ремень винтовки.

— Стой! Кто такой?

Перед ним выросли из темноты две фигуры в касках.

— Свой.

— Кто свой? Куда чешешь?

— Отстал… Не разбудили… Догоняю своих…

— Догоняешь! — засмеялись двое. — Где ж ты их будешь догонять? Они ведь на передовую…

— И я…

— А ты чешешь в тыл!

— Что вы? — Глоба обмер. — В тыл?

Двое снова рассмеялись и спросили, из какого он подразделения. Оказалось, что все они из одного батальона.

— Поворачивай на сто восемьдесят градусов, — сказали Глобе. — Давай с нами. С нами не пропадешь. Мы тоже догоняем.

Эти добрые души отстали еще на предыдущем привале. Но они надеялись скоро догнать своих и не особенно тужили. Возможно, потому, что их было двое: вдвоем всегда легче.

Когда они догнали батальон, начинало светать. Горовой уже, очевидно, знал о том, что в роте потерялся боец. Лейтенант все время оглядывался. Увидев своего командира, Глоба еще издали радостно закивал ему. Хотелось броситься на шею, как родному.

Горовой, стиснув зубы, остановился у края дороги.

— Где бродили, Глоба? — накинулся он на бойца.

— Отстал, товарищ лейтенант… Не услышал…

Командир смотрел на него с ненавистью.

— Не слыхали! Оглохли! — Горовой грубо выругался. — Враг уже Днепр переходит, а вы все не слышите!.. А тут… отвечай за вас…

— Товарищ лейтенант… — Глоба хотел объяснить.

— Шире шаг! Догоняй!

Глоба прибавил шагу. Ему было тяжко и больно. Он не привык, чтобы с ним так обращались. Его, седеющего инженера, как будто высекли. Хотелось повернуться к этому беспощадному юноше, объяснить ему, как это случилось.

Однако Глоба знал устав и ничего не сказал. А слова лейтенанта врезались ему в сердце.

Временами он старался по-своему оправдать резкость молодого командира. Ведь то были дни такого высокого напряжения! Трудно подчас было владеть собой. И ничего необычного не было в том, что этот юноша с воспаленными, красными глазами так жестоко пробрал одного из своих подчиненных. Знал ли молодой командир, что этот пожилой, тихий боец еще три месяца назад обучал в институте сотни таких же, как лейтенант, зеленых ребят? Но в конце концов что было Горовому до того, чем занимался Глоба до войны: был ли он уважаемым инженером, или хлеборобом, выдающимся или малозаметным человеком? Лейтенант знал только Глобу — бойца своей четвертой роты, за поведение которого он отвечает.

Через несколько дней Горовому доложили, что боец Глоба сильно обгорел. Лейтенант помрачнел:

— Как же он?

Рассказали, что на окоп Глобы шла вражеская танкетка. Боец выхватил из ниши бутылку с горючей смесью, поднял над головой, чтобы швырнуть, и в этот момент о нее звякнула пуля. Клубы пламени окутали Глобу, ворвались а окоп. Можно было ждать, что боец выскочит из окопа — а это было бы верной гибелью. Но он не выбросился на поверхность под вражеские пулеметы. Стоял в тесном окопе, по грудь в огне. Протянул руку, выхватил из ниши другую бутылку.

— И что? — глаза лейтенанта вспыхнули.

— Попал!

— Чудесно, — облегченно вздохнул Горовой; он теперь даже пожалел, что накануне обошелся так строго с этим бойцом.

Вечером лейтенант в числе других потерь списал и Глобу, не надеясь уже больше встретиться с ним.

III

В институте Горовой не сразу решился подойти к слепому доценту. Встречаясь с ним в коридоре или на лекции, офицер всякий раз чувствовал себя неловко. Почему-то Горовой до сих пор помнил горький случай на марше.

Но одновременно он и гордился тем, что командовал когда-то такими людьми. Кто были они, те десятки его бойцов, молодых и пожилых, которые молча рыли окопы на рубежах сорок первого года, которые по одному слову его команды поднимались в атаку, готовые на смерть? Может быть, там были прославленные трактористы и шахтеры, поэты и инженеры, как этот уже седой теперь кандидат технических наук, что стоит сейчас за кафедрой и напамять диктует слушателям десятки сложнейших формул? Может быть… Но тогда Горовой не мог хорошо приглядеться к каждому из них. Это была стрелковая рота первой линии, и люди в ней задерживались недолго. И пусть простят ему недостаточное внимание живые и павшие!

Да, то был один фронт, это — другой. И что же удивительного в том, что сейчас перед Горовым стоит один из его прежних рядовых, стоит за новой кафедрой, высоко держа голову, иногда склоняя ее набок. Каждое его слово аудитория ловит на лету.

А ловить трудно. Иногда Горовому кажется, что он так и не сможет одолеть всего. Вот так будет биться, биться и все-таки останется позади. Не до теоретической физики было ему, когда он крался с бойцами через минированное поле к первой линии вражеских траншей… А сейчас… Иногда кажется, что это уже свыше его сил. Порой хочется махнуть рукой и искать себе другое место.

С Глобой он уже имел несколько бесед, и ни разу преподаватель даже не намекнул на тот, давний эпизод.

«Может быть, он забыл? — думал временами Горовой. — В конце концов это была мелочь… Вспышка. Потому что, если бы Глоба таил в себе обиду, разве мог бы он с такой сердечной, искренней симпатией относиться к нему? Где-то, на чем-то это сказалось бы».

Однажды Горовой с девушками-однокурсницами был у Глобы на консультации. Вначале девушки спрашивали Дмитрия Ивановича. Потом, по своему обыкновению, он сам стал их спрашивать, определяя, насколько хорошо освоен материал.

Дмитрий Иванович сидел за столом прямо, подтянутый, в черной гимнастерке, застегнутой, как всегда, на все пуговицы. Его лицо в рубцах все время подергивалось.

Девушка, которую спрашивал Глоба, не смогла ответить. Он спросил другую.

— Вы, Ясенецкая.

— Тоже… не знаю… — замялась Ясенецкая.

— А вы, Горовой? — вежливо продолжал преподаватель. — Может быть, вы знаете?

Горовой поднялся краснея:

— Знаю.

Собственно, он тоже как следует не знал этого вопроса, но как-то язык не повернулся сказать «нет».

— Пожалуйста, — сказал Глоба.

Лицо его прояснилось. Даже не видя вышколенного, стройного своего командира, он все же, видимо, гордился им перед присутствующими. Девушки перешептывались, глядя на этих двух фронтовиков. Как-то не замечали они в этот момент, что перед ними инвалиды. Казалось, это крепкие дубы, обожженные внезапными молниями.

Горовой нервничал. Сбился и начал вторично. Дмитрий Иванович слушал терпеливо. А Горовому казалось, что он несет какую-то бессмыслицу. Наконец Горовой со злостью махнул рукой:

— Всё!

— Что всё, товарищ Горовой? — преподаватель встревожился.

— Оставлю… Брошу институт.

— Что вы сказали? — Глоба медленно поднялся. — Что вы сказали, Горовой? Повторите.

— Я опоздал на четыре года. А теперь… не догонишь.

— Не догоните? — почти закричал доцент, руки его дрожали на столе. — Не догоните?

Девушки шептались.

— Выйдите… на минуту, — нетерпеливо обратился к ним доцент. — Выйдите!

Студентки вышли.

— Что это вы надумали? — раздраженно зашептал доцент. — Хотите искать легкого пути? Тут трудно? А помните…

Горовой почувствовал, что Глоба заговорит сейчас о том, давнем случае. И Глоба заговорил:

— Помните ту адскую ночь в степи?..

— Помню.

— Помните, как я отстал, как вы мне…

— Помню.

— А помните слова, сказанные вами тогда? «Не слыхали… Оглохли… А тут — отвечай за вас…»

— Помню.

— И я… тоже помню. Вы меня тогда многому научили, товарищ Горовой. Вначале я был глубоко обижен, а позже… Позже, думая о вас, я оправдывал ваше поведение. Вы отвечали за нас, бойцов, перед Родиной. Нынче мы, волею Родины, поменялись местами. И разве сейчас я не отвечаю за Горового? Разве мне не будет больно, если он отстанет, если он бросит науку? Скажите, как я должен буду назвать такой ваш поступок?

Горовой молча стоял перед Глобой навытяжку.

— Так уже складывается наша жизнь, — продолжал доцент, несколько успокоившись, — так уже складывается, что мы все время отвечаем один за другого. На одном этапе вы за меня, на другом — я за вас. Когда вы мне тогда крикнули…

— «Шире шаг!» — припомнил Горовой.

— Именно так… Словно вы схватили меня и толкнули вперед. И я… догнал.

— Там было легче.

— Все, что уже преодолено, всегда кажется более легким, — серьезно продолжал доцент. — Я не хотел напоминать вам об этом случае. Не подумайте, что я злопамятен.

— Я этого не думаю, — сказал Горовой. Он и в самом деле этого не думал.

— Так вот чтоб я больше таких разговоров не слыхал! — сердито сказал доцент.

— Слушаюсь.

— Роты пошли… в физику. Да, в физику. И вы, товарищ Горовой, должны догонять.

Горовой улыбнулся:

— Слушаюсь.

— Идите!

«А у него есть командирская струнка», — отметил Горовой, словно впервые разглядывая своего бывшего бойца.

ПОДСОЛНУХИ

Ожидая, когда разыщут председателя колхоза, скульптор сидел на крыльце конторы и спокойно попивал добытую из чемодана минеральную воду. Стояла сильная жара. Молодые деревца устало опустили ветви, будто хотели совсем свернуться и укрыться в собственной тени. Безлюдный двор, просторный, песчаный и горячий, напоминал собой кусочек южной пустыни, случайно заброшенный сюда. Был час обеденного перерыва, и все живое попряталось в тень, притаилось, затихло. Лишь в конторе кто-то изредка пощелкивал на счетах да над цветниками гудели неугомонные пчелы. После городского шума и грохота, после утомительной дороги скульптор отдыхал. Снял галстук, расстегнул ворот рубахи и почувствовал себя почти как дома.

Его покой неожиданно был нарушен табунком полуголых, до черноты зажаренных солнцем мальчишек. Выпорхнув откуда-то из-за стены и увидев на крыльце незнакомого пожилого человека в белом костюме, они остановились, крайне заинтересованные: кто бы это мог быть?

Стали энергично высказывать разные предположения:

— Лектор, чи, может, опять кандидат наук?

— Наверное, приехал по зеленому конвейеру…

— Или за мериносами…

— Гляди, какая лысина: хоть на коньках катайся!..

Скульптор добродушно усмехался, любуясь ребятами.

Мысленно он уже начинал лепить их стройные фигурки, переводил из глины в бронзу, выставлял на видных местах в городском саду.

Тем временем подошел председатель, приветливый краснощекий человечек с искристыми глазами. Откуда-то ему уже было известно, что скульптор приехал лепить знатную колхозницу Меланию Чобитько.

— Сейчас все организуем, — заверил председатель. — Я уже дал команду, Мелания придет сюда. — И, дружелюбно оглядев гостя, пригласил его в свой кабинет.

В просторном, залитом солнцем кабинете было пышно и багряно от знамен. Порядок во всем, блеск и чистота бросались в глаза.

— У вас, как у министра! — заметил скульптор.

Председатель принял его комплимент довольно спокойно.

— А как же… Вот поляков здесь принимал, еще и стульев не вынесли. Прошу, садитесь, — указал он гостю место против себя.

Усевшись, они некоторое время молча изучали друг друга. Председатель застыл за столом, как кобчик, зоркий, крутошеий, весело настороженный. В первый момент скульптору странно было видеть на блестящем стекле стола рядом с резным письменным прибором загорелые руки председателя и черные рукава его пиджака. Однако вскоре скульптор и в этом нашел своеобразную привлекательность и гармонию. Эти узловатые руки тоже стоили того, чтобы их вылепить.

— Расскажите мне, пожалуйста, о вашей героине, — попросил скульптор, кладя ногу на ногу. — Я о ней знаю только из газет…

— Про нее и в журналах писалось…

— Читал. И фотографии вырезывал, правда одни только профили: анфас нигде не попадался…

— Что ж вам о ней рассказать?.. — мялся председатель, видимо не зная, что именно нужно от него этому лысому субъекту с холеным, как будто накрахмаленным лицом. — Золотой человек. Скромная, работящая, настоящая патриотка… У нас ее очень уважают. Отец погиб на фронте, кончила семь классов. Звезду заработала на кукурузе, а в этом году взялась еще и за подсолнухи…

— Это все хорошо, но для меня этого слишком мало. Вы понимаете, товарищ председатель… Как бы вам это попроще… Одним словом, мне не анкета ее нужна, меня интересует ее душа, характер.

Хозяин задумался, вздохнул. Поди разбери вас, кому что надо: тому дай анкету, тому душу, а тому еще что-нибудь.

— Характер вы сами увидите. Тихий, добрый… Относительно же души, — усмехнулся, поглядев в потолок, председатель, — не знаю, откроется ли она вам.

— А почему бы и нет?

— Да так… Душа — вещь тонкая, к ней особенные ключи нужны. Но позвольте поинтересоваться: зачем вам душа? Вы же будете лепить бюст, вам, так сказать, фигуру дай, физиономию лица…

— Э, нет, не только это! — горячо возразил скульптор, и председатель сразу почувствовал, что залез не в свои сани. — Внешность, конечно, для нас тоже много значит, но подлинные источники красоты…

Гость не успел закончить свою мысль. В дверь кто-то сдержанно постучал.

— Заходи! — крикнул председатель, видимо по стуку узнав посетителя.

Дверь открылась, и в кабинет, сверкая Золотой Звездой, несмело вошла плотная девушка в черном шерстяном жакете, повязанная белоснежным платком. Скульптор скорее угадал, нежели узнал в ней Меланию Чобитько.

— Вы меня звали, Иван Федорович?

— Звал. Вот познакомься, товарищ скульптор приехал тебя лепить.

Знакомясь, скульптор окинул девушку острым взглядом профессионала. И ему сразу стало понятно, почему она появлялась в газетах только в профиль. Мелания не могла похвастать красотой, и фотокорреспонденты, вероятно, немало потрудились, подыскивая для нее положение, при котором девушка выглядела бы лучше, чем была в действительности. Что ж, фотографам это удается, но как быть скульптору?

Председатель посадил Меланию по правую руку от себя, под знаменами и венками из сухих рисовых колосьев. Смотрел на нее ободряюще, почти восторженно, как на писаную красавицу. Кто знает, может, Мелания и казалась ему такой? Но она сама, видимо, хорошо сознавала свое несовершенство и все время смущалась под внимательным, изучающим взглядом скульптора, будто в чем-то провинилась перед ним. Сидеть ей было нестерпимо трудно. Ей мешали собственные плечи, собственные руки и ноги, и вся она, казалось, сама себе мешала.

— Вот, значит, Мелашка, наш уважаемый гость, товарищ скульптор, — зачем-то еще раз пояснил председатель. — Он хочет лепить тебя для выставки…

Председатель лукаво посмотрел на Меланию, и скульптор посмотрел, и она сама как бы взглянула на себя со стороны.

— Такое придумали, — сгорая от стыда, потупилась девушка. — Нашли кого…

Скульптор следил за ней с беспощадностью мастера-профессионала. Мелания как бы нарочно взялась разрушить все его творческие замыслы. Держалась принужденно, через силу, мешковато, и чем дальше, тем эта нескладность не только не уменьшалась, а, наоборот, еще больше бросалась ему в глаза. Он понимал, что нелегко будет девушке сидеть перед столичным скульптором, зная заранее, чего он хочет, желая ему угодить и не умея угадать, как именно. Он все ждал, что вот Мелания придет в себя, освоится, станет вести себя свободно, естественно. Но где там! Сидит, как на иголках, и то и дело криво улыбается Ивану Федоровичу, прикрывая губы платочком. Вначале это забавляло, но потом начало раздражать. Может, она вообще не умеет быть иной, может эта неуклюжая, примитивная манерность уже въелась в существо девушки, стала второй натурой и ничем ее не выбьешь?! Кстати, зачем она вырядилась, как на свадьбу? Ах, Мелания, Мелания, трудно тебя лепить!

Разговор не клеился. Мелания слова не могла сказать, чтоб не взглянуть на председателя и не спросить глазами: так ли, мол, впопад ли? Скульптору было обидно за нее. Такая здоровая, свежая, нарядная — и в то же время совсем беспомощная… Будь такая возможность, она бы, видимо, с радостью согласилась, чтобы председатель и говорил, и шутил, и позировал вместо нее, лишь бы только самой избавиться от этой мороки. «Неужели она всегда такая? — нервничал скульптор. — Неужели не бывает у нее… этой… искры?»

— Скажите, у вас есть родственники, друзья? — спросил он, заходя с другой стороны.

Мелания густо покраснела.

— Родственники есть, — чуть слышно прошептала после паузы. — И друзья… О каких друзьях вы спрашиваете?

— Она еще не замужем, — брякнул председатель, неприязненно взглянув на скульптора.

Скульптор понял, что дал маху, что это бестактно и не надо было вовсе об этом спрашивать. Да разве все предусмотришь, разве угадаешь, как к ней подойти!

С какой стороны ни заходил — все она была не та, какой он хотел и надеялся ее увидеть. Попробуй-ка выхвати характер из этого хаоса небрежных линий, неуклюжих жестов…

«Все это не то, — наконец горько признал скульптор, — и мне, собственно, здесь нечего делать. Возвращаться надо, пока не поздно! Но чем же теперь отговориться, как выпутаться из всей этой истории? Чтоб ее не обидеть, так, будто ничего и не было… Ведь она в сущности ни в чем не виновата… Так же, впрочем, как и я».

— Вот, Мелаша, ты имеешь шанс, — весело сказал председатель. — Когда-то лепили только богинь, а теперь уже и до нас очередь дошла. Вперед прогрессируем. Разве не так?

— Лучше бы вы взяли мою подругу… Ганю.

— Ганя Ганей, а ты тоже не прибедняйся. Лепись… Теперь перед нами еще одна проблемка: надо где-нибудь устроить гостя.

— Да я не надолго, — предусмотрительно начал отступать скульптор. — Возможно, завтра и уеду.

— Как?! — поразился председатель. — За ночь вылепите?

— Лепить я, собственно, буду дома, в своей мастерской. А здесь разве что сделаю какие-нибудь заготовки, — в голосе скульптора послышались нотки оправдания. — У меня свой метод. Для меня главное — увидеть живого человека, запечатлеть в памяти, чтоб уже потом…

— Ну это — дело ваше, — перебил председатель. — Не мне судить о вашем методе. Но устроить вас мы должны. Сейчас что-нибудь придумаем.

— Что тут думать, — мягко вмешалась Мелания. — Если уж ко мне приехали, так пусть у меня и останавливаются. Никого с места не сгонят.

— В самом деле, — подхватил председатель, который, очевидно, на это и рассчитывал. — У тебя просторно, спокойно, малышей нет. Ты там уже прояви инициативу.

— Не беспокойтесь. Голодать не будут.

Все поднялись. Скульптор пошел в угол к своему чемодану, но Мелания оказалась более проворной, чем он: чемодан уже был у нее в руке. Несмотря на искренние протесты гостя, она понесла его багаж.

— Если уж взялась, то не выпустит, — смеялся председатель, провожая гостя на крыльцо. — У нас такие кадры.

Легко и быстро шла Мелания через колхозный двор. Скульптор с непривычки едва поспевал за ней. В эти минуты он чувствовал себя больше чем когда бы то ни было немощным, изношенным и стареющим человеком.

Хата у Мелании была как игрушечка: прохладно, зелено, чисто. Пол притрушен травой, печь разрисована петухами, стол накрыт вышитой скатертью. На месте божницы — этажерка с книгами, над ней портрет Ули Громовой, вырезанный из какого-то журнала.

Вскоре на столе появились миски и тарелки. Скульптор искоса посматривал на них тревожным взглядом вечно запуганного диетика.

— Прошу вас, не ставьте столько… Я — диетик.

Мелания на мгновенье растерялась.

— Так что ж это будет?

— А ничего не будет.

— Нет, вы скажите, что вам можно, я все достану. Сливки употребляете? Яйца, молоко, мед? Вы уж сами выбирайте, потому что я не знаю. — Поставила на выбор, подала чистый рушник. — Будьте добры, чем богаты, тем и рады.

Скульптор ел, и каждый кусок застревал у него в горле. Вот завтра он уедет, ничего не сделав, потерпев еще одно творческое поражение… Сколько этих поражений только за послевоенные годы! Там формализм, там патриархальность, там еще какая-нибудь чертовщина… «Может, взгляд притупился, может, я уже чего-то не вижу? — думал скульптор, давясь белым душистым хлебом Меланин. — Генералы мне удавались, почему же не удается простой человек труда? Ехал сюда, надеясь глубже постичь его, проникнуться его высоким, благородным пафосом, а чем все это кончается? Позором! Разочаровался и удрал. Что после этого скажет обо мне председатель колхоза, что подумает эта недалекая, наивная, но добрая и хорошая Мелания?» Раньше скульптор как-то мало обращал внимания на таких, как она, а сейчас это его уже беспокоило, их мнение было для него совсем не безразлично. «А может, другой сумел бы вылепить Меланию? — вдруг промелькнуло жестокое предположение, и скульптор стал перебирать в памяти своих коллег, преимущественно молодых талантливых мастеров. — Может, они лучше видят, может, я просто выдохся или в чем-нибудь ошибаюсь и не могу постичь, открыть ее душу? Это было бы ужасно!»

Звеньевая тем временем переоделась в другой комнате и стояла на пороге босая, подтянутая, привлекательная в своем рабочем костюме.

— Мне надо итти… У меня подсолнухи… А вы тут отдыхайте. Вот кровать, вот простыни.

— Благодарю.

Мелания вышла, в хате сразу потемнело: со двора она тихо прикрыла ставень. Заботилась о том, чтоб не жарко было уважаемому гостю!

До вечера скульптор успел и отдохнуть, и набросать несколько портретов ребятишек, которых он видел возле конторы, и походить с председателем артели по хозяйству. Они побывали на фермах, в кузнице, на электростанции. Весть о приезде скульптора уже успела облететь село, и всюду, где он ни появлялся, его встречали приветливо и любезно. На ферме щебетливые доярки устроили ему настоящий допрос, живо интересуясь, кого он уже вылепил на своем веку, и хорошо ли у него выходит, и в какой позе он изобразит Меланию Чобитько.

— Вылепите нашу Мелю такой, чтоб все на нее заглядывались, — требовали колхозницы. — Она этого достойна!

Когда он вошел в кузницу, кузнецы перестали грохотать своими молотами и, закурив, с готовностью отвечали на его вопросы. Гость хочет знать, кто это здесь так влюблен в цветы?

— А это ж наши девчата… Везде понасеяли: и возле конторы, и возле клуба, и даже около кузницы. Началось с того, что Мелашка…

Ах, опять Мелашка! Куда ни ткнешься, всюду попадаешь на ее след.

— Такая уж она у вас ловкая?

— Эге! Видно, мало вы ее знаете… Неусыпный, преданный, золотой человек.

— Восход солнца всегда в поле встречает.

— Вы уж ее, товарищ скульптор, не обидьте… Дайте волю своему таланту.

Дать волю своему таланту… Скульптора и трогало и угнетало уважительное внимание, которое проявляли колхозники к нему и к его искусству. Ему казалось, что он не заслужил такого почета и такого доверия. Совесть его была не спокойна, он чувствовал себя человеком, который помимо своей воли присваивает себе то, что ему не принадлежит.

Чем дальше, тем больше убеждался скульптор в том, что ему надо немедленно уезжать отсюда. Нечего сидеть на шее у этих честных, работящих людей, скрывать от них свое творческое бессилие, злоупотреблять их гостеприимством. Они с тобой почему-то нянчатся, они от тебя чего-то ждут, а ты… Чем ты их порадуешь? Езжай прочь, это для тебя самый лучший выход!.. Тебя беспокоит, как они потом истолкуют твой поступок? Об этом уже сейчас можно догадаться: не Мелания, а ты будешь виноват во всем… Она для них «золотой человек», независимо от того, вылепишь ты ее или нет…

— Вот это наша электростанция, — пояснил Иван Федорович, выходя на плотину, в конце которой видно было массивное красное строение. — Разве не красавица, а?

— Красавица, — согласился скульптор и, остановившись, загляделся на бешеный водопад, на бушующее сиянье снежно белой пены. — Давно построили?

— Пустили в позапрошлом году, а строительство начали еще в сорок четвертом. Вся эта плотина, можно сказать, насыпана женскими руками. Прекрасные у нас женщины, если подумать… Если бы мне ваш талант, я бы всех наших колхозниц вылепил как героинь современной эпохи!

— Эх, если бы вы могли, — улыбнулся скульптор, — вы бы убедились, что это не так просто.

— А я и не говорю, что просто… Но ведь заслуживают, честное слово! Возьмите хотя бы прошлые годы: мы еще где-то на фронтах бьемся, на тех Одерах и Балатонах, а они здесь, как гвардейцы, и молотилку по полю на себе перетаскивают и вот такую плотину возводят к нашему приходу. Думаете, поднять сотни кубометров земли — это так уж просто? Между прочим, Мелашка здесь тоже отличилась, не выпрягалась из тачки дни и ночи.

Слушая председателя колхоза, скульптор представлял себе Меланию в различных обстоятельствах, однако уже ничто, не могло поколебать его первого впечатления. И в поле за молотилкой и на тяжелых земляных работах во время строительства электростанции — всюду Мелания оставалась одинаковой, той некрасивой, скованной, неуклюжей, какой он встретил ее сегодня в конторе. Напрасно теперь Иван Федорович силился как-нибудь поправить положение и снова поднять свою колхозницу в глазах скульптора. «Я отдаю должное ее повседневному героизму, ее славным делам, — думал гость о Мелании, — но разве этим заменишь, этим компенсируешь то, чего, к сожалению, нехватает ей лично?»

— Люди у вас действительно прекрасные, и я понимаю ваши чувства, Иван Федорович… Хотел бы, чтоб и вы меня поняли…

— Да что тут понимать… Вы, значит, решили все-таки ехать?

— Решил.

— Ну, хорошо. Назавтра меня вызывают в район, так заодно уж подброшу и вас до станции, чтоб лошадей лишний раз не гонять.

Разошлись холодно. Иван Федорович, буркнув, что ему надо к трактористам, подался через плотину в степь, а скульптор направился домой (так мысленно назвал он хату Мелании).

По дороге скульптора ждал маленький конфуз: он заблудился. Все хаты казались ему на один манер: все они, как у Мелании, обведены голубым, везде под застрехами белеют изоляторы и в стенах исчезают провода, во всех окнах одинаково пламенеют лучи солнца, которое, уже побагровев, садится на той стороне реки, за горой.

«И нужно же такому случиться, — горевал скульптор, останавливаясь у чьей-то калитки. — Среди бела дня — и заблудился! Куда теперь?»

В это время на другом конце улицы поднялась туча розовой пыли: возвращалось стадо с пастбища, и волей-неволей надо было куда-то сворачивать.

Но куда?

Скульптор не подозревал, что рядом, у него за спиной, уже стоят наготове спасители. Это были те самые ребятишки, с которых он рисовал эскизы на будущее. Стояли как будто равнодушно, заложив руки за спину и закусив губы, чтобы не смеяться. Они, вероятно, все время шли следом, заметили, как он миновал хату Мелании и как растерялся, увидев стадо, запрудившее перед ним улицу.

— Мы вас проводим, — уверенно сказал белоголовый смельчак лет восьми. — Мы знаем, куда вам надо.

— А куда?

— К Мелашке Чобитьковой.

— Верно.

— Только давайте быстрее, а то вас череда запылит.

— А вас нет?

— Мы не боимся.

Смущенно оглядываясь, скульптор двинулся за ребятами.

— Хаты у вас одинаковые, сбили меня с толку.

— Это вам только кажется, что одинаковые. А зайдите в середину, так они очень разные!

— Возможно, не спорю.

— А что все побелены и голубым подведены, так это к Первому мая готовились. Субботник был.

— Завхоз одинаковую синьку для всех привез… Чтобы не поссорились, говорит… Вам вот сюда.

— Вижу, уже вижу… Спасибо, что проводили…

— Не за что!

Скульптор вошел во двор, притворил за собой калитку и облегченно вздохнул.

Мелании дома еще не было.

Вернулась она уже после захода солнца, со снопом травы и васильков, собранных где-то на полевой меже.

Своего квартиранта застала на огороде. Слонялся среди зеленых зарослей, приглядывался, принюхивался ко всему, что она посадила и посеяла.

— Изучаете?

— Да нет, так интересуюсь… Это и вся ваша грядка?

— А зачем мне больше? Основная моя грядка там, — Мелания весело показала рукой куда-то за гору. — Это у меня так, бесплатное приложение.

— Я здесь вижу одни цветы. Крученые панычи, и анютины глазки, и фиалки… А где же ваши подсолнухи, кукуруза?

— Всё там, — засмеялась Мелания и снова махнула рукой за гору.

Скульптор не смеялся.

— А такое, как помидоры, капуста и всякая другая петрушка?

— Такое в артели получаю. У нас почти все берут из артели. Там овощи лучше и вызревают раньше.

— Климат другой, что ли?

— Не климат, а поливное хозяйство, — спокойно возразила Мелания. — Дома из-за какой-нибудь капусты надо было все лето под коромыслом гнуться. Кому охота? Ни почитать, ни в кино… А в артели мы водокачку поставили.

— Интересно… Крестьянская усадьба явно изменяет свое лицо, свой характер. Гречку и жито возле хаты уже совсем, наверное, никто не сеет?

— А зачем? Жита наши в поле, и гречки наши в поле. Севооборот у хаты не введешь. Здесь пора давать место цветникам, клумбам, садикам… Это пусть, а остальное… Что касается остального, я своим полям доверяю. Будет в артели — будет и у меня!

— Выходит, все ваше там?

— И мое все там, и я вся там, — засмеялась девушка. Добродушная, веселая, она в этот момент понравилась скульптору. Ему хотелось сейчас увидеть выражение ее лица, но сумерки сгустились, и, кроме девичьего силуэта со снопом в руке, он ничего не видел.

— Надо итти, — спохватилась Мелания, направляясь к хате. — Сегодня еще комсомольское собрание… А ключ у вас?

— У меня. Если не потерял…

— В другой раз оставляйте его вот здесь, за ставнем.

— Да ведь я… завтра уеду.

— Уже?..

— Уже… Может, осенью приеду.

«Ага, осенью… После дождичка в четверг… Сказали бы уже прямо, что не подошла, не понравилась!»

— Вам виднее, — глухо промолвила девушка, отпирая хату. В голосе ее слышалась приглушенная обида.

Скульптор виновато молчал… Хотел как-то утешить ее, объяснить ей все… Но поймет ли?

Сидел на завалинке, стыдясь войти в хату. Там шумело радио, возилась неутомимая Мелания. Что она думает о нем? Ведь теперь ей все понятно, не так она, пожалуй, наивна, как это ему вначале показалось.

Вскоре к Мелании забежали девушки, вероятно ее подруги по звену. Притворно пугаясь одетого в белый костюм скульптора, они шмыгнули мимо него в дверь, и сразу в комнате зазвенел смех, зазвучали девичьи выкрики и шутки. Вспоминали какого-то Дмитра из «Хвыли коммунизма», потом выяснилось, что Дмитро влюблен в Меланию, и скульптора уже не удивляло то, что кто-то может быть в нее влюблен.

Вечер был прекрасный, звездный, песенный. Воздух посвежел, наполнился прохладными запахами ночных цветов.

Где-то возле клуба гремел громкоговоритель: из Большого театра транслировали концерт.

Мелания вышла с девушками, наряженная, как на праздник. Сказав гостю, что ужин на столе, схватила подруг под руки, и так, гурьбой, они исчезли в сумерках. Скульптор еще долго слышал их громкий смех и, допуская, что девушки могли смеяться над ним, не в силах был обидеться. Поднялся и, устало спотыкаясь, пошел спать.

На другой день скульптор уезжал с Иваном Федоровичем на выездной тачанке.

С Меланией скульптор даже не простился. Утром, когда он поднялся, на столе его ждал диетический завтрак, а самой девушки и след простыл: побежала на работу. Пришлось запереть гостеприимную хату и положить ключ за зеленый ставень, как было сказано ему накануне.

И вот теперь он едет, покачивается с председателем на тачанке. Неудобно так выезжать, не простившись: в самом деле, будто удирает.

— Иван Федорович, — обратился он к председателю, — нельзя ли заскочить на минутку к Мелании? Туда, где она работает.

— Как это нельзя? — откликнулся председатель. — Все можно! Правда, круг сделаем, ну да это небольшой минус… Газуй, Миша, через вторую бригаду, — приказал он кучеру.

— Это что у вас посажено? — спросил скульптор, показывая на зеленую кустистую плантацию.

— Арахис.

— Впервые слышу.

— Земляной орех. Тот, что больше знают под именем жареных китайских орешков… Растут они, конечно, не жареные, — пошутил председатель.

Узкая дорога потянулась вверх между глинистыми косогорами, покрытыми кустарником. Впереди, где-то совсем близко, поперек дороги синело небо, сзади, в просторных низинах, на километры раскинулись плавни. Ниже плавней спокойно блестела речка, а вдоль нее сгрудилось белыми хатками село. Вон и хата Мелании с крылатыми ставенками… Загляделась на юг, искоса поблескивает окнами, как бы отворачиваясь от залетного гостя…

Лошади захрапели, напрягаясь на подъеме, и всем пришлось сойти. Шагая по обочине дороги, скульптор то и дело подбирал со склонов глину, разминал ее пальцами.

— Богатые глины, — бормотал он, обращаясь к председателю. — Можно лепить.

— Видите, а вы переночевали — и айда. Я, откровенно говоря, планировал использовать ваше пребывание. Думал, для нашего клуба вы что-нибудь такое, знаете… Какой-нибудь шедевр… Глин у нас непочатый край!

Выбрались на гору, в поле, и скульптор неожиданно остановился.

— Позвольте, — застыл он на месте. — Что это?

От восторга у него перехватило дыхание. То, что он увидел, на мгновение ошеломило и ослепило его: на широчайшей равнине, сколько хватал глаз, ярко золотились подсолнухи. Стояли до самого горизонта, пышноголовые, стройные, неисчислимые, все как один повернутые к своему небесному образцу, к солнцу… Казалось, они и сами излучают свет своими желто-горячими коронами, и, может, поэтому вокруг было как-то особенно ясно, чарующе и празднично, словно в заповеднике солнца. Тут даже воздух, казалось, переливался золотистыми оттенками.

Кучер остановил лошадей и равнодушно стал закуривать, а председатель направился со скульптором к подсолнухам. Горячее цветение пьяняще дохнуло на них густым, неповторимым ароматом.

— Вот это меланьины, — с удовольствием пояснял председатель. — Вот и табличка выставлена, читайте… А дальше пошли уже других…

Скульптор зачарованно смотрел в даль, заполненную до самого небосклона яркоголовым солнечным братством.

— Нет, это что-то неземное! — тихо восклицал он. — Даже не верится, что все это яркое, совершенное, божественнее выросло из простой серой массы, из пыли, из земли!..

— Не само выросло, — пошутил председатель. — Посадили, выпестовали — вот и выросло… Живые люди плюс агротехника и плюс, конечно, природа. Вон они где, те, что все это вылепили!

В глубине золотых плантаций беленькой чайкой вынырнула чья-то косынка…, За ней показалась вторая, третья…

— Выпестовали, говорите?

— А как же… Мастера! Во всяком деле есть и свои мастера, и свое, так сказать, вдохновенье.

Девушки двигались междурядьями, медленно приближаясь к дороге. Там, где они проходили, с подсолнухами творилось что-то удивительное. Утрачивая свой царственный дремотный покой, они неожиданно оживали, казалось сами, разогнавшись, летели навстречу друг другу и, соединившись на мгновенье в поцелуе, снова разлетались в разные стороны и свободно смеялись, шаловливо покачивая головами, перемигиваясь с солнцем.

— Что они делают? — обратился к председателю удивленный скульптор.

— Да разве вы не знаете? Искусственное опыление… Чтоб не ждать, как говорится, милостей от природы!

В первой из девушек скульптор узнал Меланию. Так вот какая она настоящая! Что-то почти величественное было сейчас в ее позе, во взгляде, в движениях. Не шла, а как бы наплывала из золотистого душистого моря, гордо выпрямившись, легко и ритмично позванивая в золотые литавры подсолнечников. Увлеченная работой, она, видимо, совсем не замечала скульптора: ей было не до него. Лицо вдохновенно разгорелось и, осветившись какими-то новыми мыслями, стало как бы тоньше, богаче; на нем появилось много новых, неожиданных оттенков. Откуда взялись и красота, и характер, и идеальная чистота линий!

Скульптор почувствовал вдруг, как наяву молодеет, как уменье и талант вновь возвращаются к нему. Запомнить, схватить, вылепить! Вот здесь, сейчас, в это мгновенье!

— Здравствуйте, девчата! — крикнул, поднимаясь на цыпочки, председатель. — Пчелы на вас жалуются, хлеб у них отбиваете.

Пыльца вьется над девушками, как золотой дымок, оседает на косынки, на ресницы, на брови…

Молча смотрит Мелания на скульптора, будто припоминает, кто он и зачем он здесь. Разгоряченная, переполненная счастьем, она вся еще живет в другой сфере, где чувствует себя властительницей, где можно держаться свободно и естественно. Той скованности, принужденности, неуклюжести, которые так раздражали скульптора накануне, как не бывало.

— Мелания! — бормочет он. — Мелания!..

И взволнованно умолкает.

Девушка с достоинством ждет, что будет дальше. Глаза ее лучатся, душистые подсолнухи ласково кладут свои головы ей на плечи, на грудь.

— Мелашка, — поспешил на выручку председатель. — Наш уважаемый гость уже уезжает… Так они хотели с тобой…

— Ничего я не хотел, — с неожиданной решимостью сказал скульптор. — И никуда я не поеду. Я остаюсь здесь, я открою свою мастерскую под этим небом! Ясно?

Мелания переглянулась с подругами и сдержанно улыбнулась.

— Вам виднее.

Заняла новое междурядье, и через минуту ее полные загорелые руки уже снова нырнули в подсолнухи, плавно касаясь их дисков, с девичьей нежностью, с классической грацией.

Подруги, следуя ее примеру, тоже стали каждая на свое место, и шершавая, зеленая чаща зашелестела, веселые, горячие подсолнухи начали дружно целоваться; девушки двинулись в противоположный конец плантации.

— Сбросьте мой чемодан, — сказал скульптор, не поворачиваясь к тачанке, — и можете себе ехать.

Он стоял, словно завороженный. Исчезло все постороннее. Видел только море подсолнухов, белую косынку и мягкие изгибы рук, которые, ритмично поднимаясь, плавно позванивали в золотые литавры.

НА ДОРОГЕ

Когда Трофима Сидоровича Глухенького выбирали председателем, он предупреждал колхозников:

— Смотрите, чорта выбираете на свою голову… Заранее говорю, что покоя не дам никому..

— Не давай, Трофим Сидорович, гоняй, — отвечали ему. — Только бы порядок был в нашем хозяйстве!

Глухенький повел хозяйство напористо, уверенно. Артель «Пятилетка», где он председательствует, входит в район Днепрогэса, и Глухенький электрифицировал все, что только мог: водокачку, мастерские, фермы, тока… Его цепкий ум не знает усталости. Трофим Сидорович всюду заглядывает, ко всему примеряется — нельзя ли еще что-нибудь улучшить, рационализировать, повернуть так, чтоб дополнительно выжать что-нибудь на пользу хозяйству.

Проходит через поля артели заводская канава, стекает по ней вода из Первого южного: густая, маслянистая, затянутая жирным мазутом. Долго принюхивался Глухенький к канаве.

— Это не по-хозяйски, — наконец решил он.

Поставив фильтры, отделил мазут, направил заводскую воду на орошение капусты. Мазут тоже не пропал: Глухенький пустил его в продажу.

Крутой, скуповатый — нечего правду таить. Как-то приехала к нему Марина Хижняк, агроном, председатель колхоза «Червоная степь», с которым соревнуется «Пятилетка».

— Товарищ Глухенький одолжи до вечера моторку — вывезти сено из плавней.

— Нету, нету, нету! — замахал на нее руками Глухенький. — Свои лодки надо иметь…

— Так я же в степи, — доказывала ему агроном, — возле меня и речки-то нет… Зачем мне лодки, сам подумай?

— Вот еще, буду я за вас думать… Своих забот по горло!..

Так и не дал моторки, сказал, что будет возить в ней огурцы на перевалку.

Позже, выступая на районном совещании председателей, Марина припомнила ему и моторку и многое другое.

— Неподельчивый, нетоварищеский ты человек, Трофим Сидорович, — допекала Марина соседа. — Трудно мне представить, как с тобой при коммунизме жить. У тебя такая натура, что когда себе, так обеими руками, а если от себя что-нибудь, так тебя аж переворачивает… Разве я не правду говорю? Технику у других на лету перехватываешь, косить начинаешь вместе со всеми, а то и раньше, а первую квитанцию, небось, другие получают!..

Агроном явно намекала на то, что она в прошлом году первой начала хлебосдачу государству, получила первую квитанцию.

— Разве за вами угонишься, — огрызался Глухенький. — Вы и сырое везете, лишь бы первыми вырваться!

Но Трофим Сидорович не мог сбить Марину с толку. Известно уж, она такая — если уцепится за трибуну, так вывернет тебя наизнанку перед всеми! Подумайте только, даже тюльку приплела по дурному своему бабьему уму!.. Поглядите, дескать, другие председатели когда съедутся на совещание, так и в «Якорь», то есть в чайную, зайдут, сядут и позавтракают вместе, а товарищ Глухенький все норовит отдельно, как кулак, согнется где-нибудь под тачанкой и уминает тюльку. С головками ест!

Зарвалась Марина, поправил ее в этом пункте секретарь.

— Критиковать, — говорит, — пожалуйста, а обижать товарища не следует.

Так больно стало тогда Трофиму Сидоровичу, прямо горячий клубок к горлу подкатил… Разве он такой, как расписывала Марина? Разве ж он для себя старается, чтоб его так обзывать? Душой и телом был предан артели. Сам отдыха не знал, и жене не давал дня дома побыть, и дети все работали, до самого младшего.

Недавно приехала на каникулы дочка-студентка, не успела на порог ступить, как Трофим Сидорович уже накинулся на нее:

— В поле, в поле, Василина!.. Нам как раз вязальщиц нехватает!

Дочка только переглянулась с матерью, усмехнулась и не возразила: она знала своего отца.

Всякие совещания Трофим Сидорович недолюбливал. Как правило, ездил в район, только когда определенно мог чем-нибудь похвастать и если предчувствовал, что и другие будут его хвалить. В остальных случаях всегда старался спровадить парторга.

— Поезжай один, Федорыч… Ты как-то вроде здоровее переносишь критику.

Зато в особо торжественных случаях они являлись в район вместе, оба щегольски приодетые и чисто выбритые, как тузы.

С началом косовицы Трофим Сидорович днюет и ночует в поле. Спит на колхозном току, зарывшись в свежую душистую солому.

Вылезает оттуда ни свет ни заря: в солдатских ботинках, в узких брюках с бахромой, в своей излюбленной синей спецовке — точно такой же, какие носят соседи, рабочие Первого южного… Солома торчит у Трофима Сидоровича из-за ушей; густые, еще черные брови срослись на переносице, лицо строгое, загорелое, выкованное из красной меди. Живая медь эта изрезана жесткими изогнутыми стрелками глубоких морщин. Шея — темная, худая, жилистая. Взгляд его никогда не отдыхает, глаза все куда-то озабоченно нацелены.

В горячую пору уборочной работа на токах не утихает круглые сутки. Когда кончается длинный день и зной сменяется мягким атласным теплом синего южного вечера, на токах загораются электрические фонари.

Всю ночь в степи стоят сполохи-зарева. То освещают себя открытые степные цехи малых и больших хлеборобских фабрик — колхозные и совхозные электротока, скромно именуемые в сводках светоточками.

По-пчелиному ровно гудят моторы и моторчики, людей за копотью и пылью почти не видно, да и мало их теперь на токах: много рук заменило электричество. Оно приводит в движение молотилку, крутит веялки, гонит вентиляторами солому и полову куда-то в темень, прямо на скирду. Стоит, возвышаясь над всеми, девушка-барабанщица в защитных очках, в нарукавниках до локтей, ловко подхватывает сноп, чирк ножом! — и уже нет свясла. Хватай второй, хватай третий, потому что машина не ждет, замешкаешься хоть на секунду — и она уже голодно заревет, пожалуется и молодому машинисту, и Трофиму Сидоровичу, и всем, кто есть на току.

Беспрерывным сухим потоком течет пшеница, растет посреди тока милый сердцу хлебороба прекрасный, червонного золота холм…

В первую ночь молотьбы Трофим Сидорович не сомкнул глаз. По всем его расчетам первую квитанцию в этом году должна взять «Пятилетка». Ночью он гонял на пристань мотоциклиста с пшеницей на пробу. Вернувшись, гонец доложил, что никто еще не привозил, первых ждут, мол, утром…

На рассвете грузили зерно в машину. Настроение Трофима Сидоровича передалось работавшим на току, и парни метались, гнали, спешили. Даже долговязый шофер Яшко, вопреки своим правилам, на этот раз охотно помогал грузчикам. Девушки-комсомолки прикрепили к борту машины плакат: «Первый хлеб — государству!»

И он сам, товарищ председатель, не стоял в стороне, таскал ящики с зерном так, что шея у него наливалась кровью.

— Если уж мы решили первыми закончить хлебосдачу, то первыми и начнем! Пусть знают, что мы не второй сорт, что и мы для своей державы с дорогой душой!

Когда машина была загружена, Трофим Сидорович объявил, что он тоже едет на пристань.

Грузчики уселись в кузов, председатель забрался в кабину. На выезде с тока встретили парторга, он еще в полночь уехал на радиоперекличку, а сейчас в двуколке возвращался на ток.

— Что там, Федорыч? — спросил Глухенький.

— За силосование многих били… И нам маленько перепало.

— А еще что? Разве всю ночь… только били?

— Какая там сейчас ночь? — махнул рукой парторг. — Ну, и вы не задерживайтесь…

— С хлебом никого не встречал?

— Нет. Но по всем данным — очень скоро хлынут… — Давай, Яшко, жми! — крикнул Глухенький шоферу и крепко уперся ногами в передок. Машина помчалась.

— Наподдай, наподдай, — стал подгонять Глухенький водителя, когда они выехали на грейдер.

Яшко, который и сам был из породы тех, кто не оглядывается на скаты, кивком головы показал председателю на спидометр:

— Больше не могу.

— А ты попробуй как-нибудь через «не могу»! — настаивал Глухенький. — Не часто случается такой шанс!

На дороге свежих следов как будто не было. Трофим Сидорович заметно веселел. Ему первому выпало проторить дорогу на пристань. Никто не нагонит, никто не обгонит…

Пройдет день-другой, тогда зашумят, загудят широкие битые шляхи! Какой-нибудь незадачливый суслик, надумавший перебежать дорогу, вынужден будет часами сидеть в придорожном бурьяне, глотая пыль в ожидании, пока пройдут мимо него мощные, горячие, груженные хлебом машины…

Погожее, ясное выдалось утро. Солнце только взошло и вскоре уже начало припекать. Машина мчалась по местам, хорошо знакомым Трофиму Сидоровичу еще с детских лет. Когда-то это были княжеские земли, не одно поколение Глухеньких наживало себе здесь горбы… И сам он, Трофимко Глухенький, родился где-то тут, на чужом поле, под копной. Никчемный был из князя хозяин. Земли у него обрабатывались кое-как, севообороты велись курам на смех, урожаи снимались жалкие. Если бы, хоть ради шутки, привести теперь князя сюда на поводке, пусть бы поглядел, как хозяйничают потомки его крепостных! Подумал бы, верно, что снится…

На востоке, у самого горизонта, темнеют пояса молодых полезащитных полос. В золотом разливе хлебов проплывают вдалеке комбайны, стрекочут крылатые жнейки, табунятся первые полукопны. Уходят напрямик — через лога и возвышенности — мачты высоковольтных линий, словно длинноногие девчата с коромыслами на плечах. В долинах тянутся знакомые села, а еще дальше раскинул на равнине свои цеха Первый южный… В другой стороне, на западе, в раздольных низовьях, среди причудливой вязи сияющих под солнцем днепровских притоков, в легком мареве, до самого края земли, зеленеют плавни.

Вдоль плавней тянутся пышные огороды, поливные хозяйства разных колхозов.

— Вот что значит земля! — заговорил Трофим Сидорович, явно настроившись на добродушный философский лад. — Вон тебе арахис растет… Рядом перец горький — не укусишь… И тут же, рядом с перцем, арбуз медом наливается, помидор формируется, подсолнух цветет… Никакая машина, Яков, не выработает того, что выродит земля и листок растения…

Яшко, расставив локти, сидел над баранкой прямой, оцепеневший, будто натощак проглотил аршин.

— Знаешь, Яшко, в будущем году покупаю «москвича», — неожиданно признался председатель. — Что, разве не пора, скажешь?

— Возьмите меня водителем, Трофим Сидорович, — откровенно попросил Яшко. — Ох, уж и держать буду, ох, ухаживать буду! На фронте я на легковой сорок тысяч намотал, и всегда она у меня была, как штык!..

— А что ж… Кого-нибудь придется брать… Потом и сам овладею. Примчусь на совещание — засвербит, закрутит кое-кому в носу… Она, вот эта Марина Хижнячка, язык у нее на больших оборотах работает… думает, что Трофим Глухенький — это так себе: свитку надел, веревкой подпоясался, и больше ему ничего не надо, уже достиг… А ему, может, тоже культуры, культуры хочется! Разве я не вижу, что нам наука дает?.. А что касается легковушки, то я уже твердо решил.

— На меня можете положиться, Трофим Сидорович… Нарочно залетим в «Червоную степь», посигналим Марине под самыми окнами! — громко, победоносно захохотал Яшко.

В этот момент под кузовом стрельнуло, машину рвануло в сторону, Яшко затормозил.

Оба выскочили из кабины. Осматривая шину, оставшуюся без воздуха, шофер сокрушенно почесывал лоб.

— Ты мне не чешись, а поскорее налаживай, — набросился на него Трофим Сидорович, беспокойно поглядывая на дорогу. — Я уже давно заметил, что раззява если не лоб чешет, так в ухе ковыряет.

Парни-грузчики спрыгнули с машины и предложили Яшко свои услуги. Трофим Сидорович и сам помог бы ему, но, к сожалению, не знал, чем и как.

Пока Яшко с ребятами, подняв домкратом машину, размонтировали скат и меняли камеру, Трофим Сидорович нетерпеливо поглядывал на шлях. Тревожился, не едет ли кто, не опередит ли его. И нужно же было случиться такой беде… Всю ночь метался, запыхавшись, все подготовил, наладил, а теперь, когда до пристани палкой достанешь, как на грех… сел.

— Готово, — удовлетворенно доложил Яшко. — Сейчас накачаем, и — догоняй ветра в поле…

Яшко вызванивал там своим шоферским скарбом.

Глухенький следил за ним — и постепенно, по озабоченной яшкиной спине, начал догадываться, что у шофера опять не все ладно.

— Долго ты будешь копаться?

Яшко выпрямился и повернулся разочарованный, подавленный, готовый хоть на казнь…

— Насос… позабыл…

Трофима Сидоровича затрясло, как в лихорадке.

— А голову свою ты не забыл? Чего ж ты стоишь? Надувай! Чем хочешь надувай!.. Распустил вас, разбаловал техникой! Привыкли дома электронасосами накачивать, простыми уже не изволите, поразбрасывали, порастеряли где-то?

— Я не потерял, — глухо оправдывался Яшко. — Хоть сами проверьте, лежит в гараже на полке…

— Я тебе проверю! Я тебе вручу машину в другой раз! И ты еще на «москвича» рот разеваешь? Вот тебе «москвич», дубина!

При этом Трофим Сидорович, не обращая внимания на смешки грузчиков, сунул под нос Яшко темную, узловатую «дулю».

Как теперь быть? Что делать? Хоть садись и плачь, хоть белугой реви!

— Кажется, кто-то едет, — виновато сообщил один из грузчиков — чубатый, загорелый хлопец, студент сельскохозяйственного института.

Глухенький сердито оглянулся: тех, кто мог ехать навстречу, он не боялся, его пугало, что вот-вот могут нагрянуть сзади. В самом деле кто-ехал: над грейдером вставала пыль. Машина шла на большой скорости, приближалась неумолимо, грозно поблескивало стекло кабины.

— Голосуйте все, — приказал Трофим Сидорович. У него самого рука задрожала, что-то дергало ее вверх.

— Это «Червоная степь», — буркнул вдруг Яшко. — Их «зис».

— Врешь! — топнул ногой Глухенький. — Уйди с моих глаз!

А через минуту Трофим Сидорович уже завял и как будто стал меньше: на него в самом деле летел «зис» «Червоной степи».

— Не надо голосовать, — выдавил он из себя, и руки у него бессильно повисли. Что угодно мог снести Глухенький, только не это.

Жалким, беспомощным выглядел Трофим Сидорович, когда пятился, уступая чужой машине дорогу, и когда она, со свистом проносясь мимо, гордо вильнула в его сторону рыжим хвостом густой пыли. Заметил в кабине Марину Хижнячку — заскрипела пыль на зубах. Терпи, товарищ Глухенький: должен молчать, должен глотать чужую пыль…

Стоял Трофим Сидорович, приниженный, измученный, и не видел, как за его спиной длинноногий Яшко и ребята-грузчики все же сделали свое дело: дружно проголосовали «зису».

Вырвавшись вперед, «зис» неожиданно свернул вправо и остановился. Из кабины, потягиваясь, вышел усатый шофер, а за ним, с другой стороны, выплыла Марина Хижняк. Трофим Сидорович шмыгнул за машину, как бы прячась в тень.

Яшко побежал просить насос. В душе Трофим Сидорович одобрил такую бесстыдную яшкину прямолинейность, хотя сам он ни за что не подошел бы к этой машине с просьбами.

— Что это вы на сухом забуксовали? — послышался совсем близко голос Марины. — А, и сам президент тут!.. Что везешь, товарищ Глухенький?

Мимоходом заглянув в кузов, Марина зачерпнула рукой зерна.

— Хорошая пшеничка… Выстоялась, зарумянилась.

Глухенький смотрел в поле, однако краем глаза видел Марину. Стоит у борта в хромовых сапогах, высокая, худощавая… На затылке тяжелый, собранный в сетку клубок седоватых кос; кажется, он оттягивает голову Марины назад. Плечи ее как всегда немного приподняты, будто сложены за ними длинные костлявые крылья.

— И сколько с гектара, если не секрет? — спрашивает Марина.

— Около тридцати вертится, — бормочет Глухенький.

Марина будто не замечает его тона.

— У меня тоже так… Что ни говори, товарищ Глухенький, а курс на озимую — самый верный курс. Эта не подведет.

— А я никогда и не защищал яровую…

— Да я не про тебя, чего ты ощетинился… Я вообще говорю.

Сквозь слова Марины Глухенький слышал, как смеются оба шофера, возясь около ската и называя кого-то «тузом».

Когда все было готово, возникла еще одна, не предусмотренная Глухеньким, ситуация: кому ехать первому? Он не сомневался в том, что первой, конечно, рванет Марина. Ее шофер уже завел машину. Сейчас только пыль встанет…

Однако Марина поступила иначе. Взяв Глухенького за плечи, настойчиво и весело стала подталкивать его в кабину:

— Езжай, езжай, твое законное право.

— Но ведь ты сейчас была бы уже там…

— Если б не «но», так ты сейчас уже другую ходку, наверное, делал бы! Давай нажимай! Что ж мне на чужой беде авторитет зарабатывать…

Красный, как рак, поехал Глухенький первым.

На приемном пункте было торжественно, празднично. Всюду висели красноречивые призывы, плакаты. Ярко горели еще не запыленные цветники. Двери чисто выметенных, продезинфицированных амбаров были распахнуты настежь. Девушки-лаборантки порхали в белых фартучках, горделиво озабоченные, великодушно-вежливые, с выражением именинниц на лицах. Внизу на причале важно дремала новая крашеная баржа с надписью на борту: «Хлебная». К ней от двора ссыпного пункта уже был подведен электротранспортер.

Машина «Пятилетки» еще стояла на весах, а за нею в затылок, кроме червоностепского «зиса», уже выстраивалась целая колонна наполненных хлебом грузовиков. Прибыл «Заветы Ильича», за ним «Пролетарий», «12-летие Октября», «Парижская Коммуна»… Каждые несколько минут всё новые и новые машины появлялись под высокой аркой, налетая оттуда, из светлого степного зноя, из огромных солнечных цехов.

Трофим Сидорович, получая первую квитанцию, брал ее медленно, с достоинством, так, словно каждый год получал первую. Весовщики пожали ему руку, он их поблагодарил и только тогда облегченно вздохнул, засмеялся, расцвел… Не часто расцветал Глухенький, но когда уж расцветал, то вся душа у него была нараспашку, он становился каким-то по-детски доверчивым, — хотелось в такие моменты погладить его рукой.

Прибывавшие председатели колхозов приветствовали Трофима Сидоровича с началом выполнения первой заповеди.

— Обскакал ты, Сидорыч, всех…

— Наверно, на печи озимку подсушивал!

— Первым ты начинаешь, — посмотрим, кто первым закончит!

— Посмотрим, — с веселым вызовом отвечал Трофим Сидорович.

Завтракали все вместе, расположившись в холодке.

— По правилу, надо бы нам первую квитанцию поделить с тобой, Марина Опанасовна, — говорил за завтраком Глухенький в наплыве редкого великодушия. — Ей, товарищи председатели, Марине Опанасовне, я обязан своим первенством…

— Ну и мчались мы, — хвастал тем временем Яшко, развалившись поблизости в обществе своих коллег. — Со скоростью звука летели! Хозяин мне кричит: перепонки, мол, лопаются, а я даю, а я даю!..

Вскоре в действие был пущен транспортер. Ровным, тяжелым, червонно-золотым ручьем потекло в баржу первое зерно. С любовью смотрел Трофим Сидорович на этот сухой душистый поток, который вольется теперь в золотые реки, в золотые моря нового советского хлеба.

— Наше, — обращаясь к Марине, заметил Трофим Сидорович.

— Наше, наше, — задумчиво повторила она, следя за работой транспортера.

— Что ж… пора, — поднялся Глухенький. — Кончай, Яшко. Ох и дался ты мне сегодня: соломой бы тебя угощать, а не тюлькой.

— Я готов, — скромно сказал Яшко. — Подзаправился классно.

Снова сели они в кабину рядом, и машина тронулась, расходясь со встречными, без конца сигналя, отчаянно, со звоном-брякотом подпрыгивая на поворотах. Наконец вырвалась на широкий, прямой, обсаженный тополями грейдер и понеслась во весь дух.

ЖАВОРОНОК

I

Здесь, в открытой южной степи, собиралось осенью многое множество птиц. Здесь они в последний раз паслись и отдыхали перед тем как пуститься в далекие путешествия за моря. Осенью почти в каждой хате жили перепела — детвора ловила их чуть ли не голыми руками, такие они были тяжелые, сытые и ленивые.

А сейчас птицы возвращались из-за моря: похудевшие, легкие, быстрые. Загомонили по всему побережью, замелькали в степи, под окнами Солончанской МТС, не пугаясь ни людей, ни машин, надеясь в знакомых местах утолить свой весенний голод.

От этого птичьего гомона Зоя проснулась. Отцовской фуражки на гвоздике уже не было. За окном шумела птичья ярмарка, во дворе было людно, шумливо. Возле мастерских уже стояли выстроившиеся тракторы, нацеленные моторами в степь. Весь коллектив МТС высыпал из помещений на традиционное открытие весны.

«Выходят! Как же это я?!»

Девушка спрыгнула с постели, начала быстро одеваться. Вымытые вчера волосы тонко пахли земляникой. Зоя укладывала их на голове тугим темным калачиком. Совсем еще недавно она заплетала косички, как заплетают их пионерки, носила двумя свяслицами на затылке, а в эту весну начала укладывать по-девичьи. И туфли стала носить на высоком каблуке, хотя на рост не могла пожаловаться: была уже высоконькая, гибкая, как молодой тополек.

Обуваясь, выставила ногу вперед, топнула ею об пол, засмеялась: чего там! И нога уже была крепкой, стройной, девичьей.

Когда Зоя выскочила во двор, первые машины уже трогались в путь. Трактористы сегодня держали руль особенно хватко и горделиво. Директор МТС Карп Васильевич Лысогор, отец Зои, вместе с замполитом похаживал возле тракторов, давая бригадирам последние наставления. Озабоченный, возбужденный, он даже не заметил дочери. Видимо, те, кто выезжал в степь, были для него в эти минуты более родными, чем Зоя. Когда она проходила мимо, Карп Васильевич крикнул через ее голову тем, другим:

— Возвращайтесь героями!

А Зое и самой хотелось сесть за руль, нажать на педали и двинуться в степь, в светлые весенние просторы.

Там небо сегодня синело, свежее и высокое, выше, чем всегда. Там пьяняще пахла оттаявшая земля, и птицы, взвиваясь над нею, пробовали свои чистые голоса.

Разве не могла бы и она, Зоя, сидеть вот так, в комбинезоне, на высоком тракторе, как с гордостью сидит Оксана Бойко, прославленная трактористка? Тогда и ей, Зое, отец пожелал бы вернуться героиней, тогда, может, и возле нее вертелся бы красивый механик Савва Грек, так же, как вертится он сейчас возле Оксаны…

— Дай руль, Оксана, — обращается к трактористке Зоя. — Хоть за двор выведу.

— Э, девчина, это тебе не на радиоузле кнопки нажимать! У меня конь норовистый: боюсь, что не ты его, а он тебя поведет.

— Поведу, я пробовала.

— Что-то не верится мне… Боюсь, что вырвется!

— Да и Карп Васильевич как раз поглядывает в нашу сторону, — весело говорит Савва-механик, подмигивая Оксане. — Еще, чего доброго, за такие забавы выговорище влепит!..

Оба они смеются, а Зоя, покраснев, стоит перед ними пристыженная, лишняя.

— Я тебе сочувствую, Зоюшка, — нахально смеется Оксана, — мне в твои пятнадцать лет тоже трактор снился чуть не каждую ночь.

«Не пятнадцать, а семнадцатый!» — хочется крикнуть Зое, чтобы знала об этом и не заносилась Оксана и чтоб Савва-механик знал…

Но где-то поблизости уже шумит отец.

Вот он останавливается возле оксаниного трактора, ласково пошлепывает ладонью по его металлическому крылу.

— Ветеран… За Волгу своим ходом ходил… Вытянет сезон, Оксана?

— Вытянет, Карп Васильевич, да, может, и не один еще сезон! Это он только на вид вроде пожилой, а душа у него молодая!

— Молодая, говоришь?

Заметив дочку, Карп Васильевич окидывает ее удивленным, радостно-незнакомым взглядом. Зое становится почему-то неловко, и она торопливо отступает в толпу провожающих.

Стояла, слушала из-за чьих-то замасленных спин. Горько ей было слышать, как Оксана перекидывается шутками с отцом, неприятно было девушке смотреть, как они разговаривали. И то, что, смеясь, трактористка кокетливо встряхивала золотыми волосами, было сейчас неприятно. Зоя на мгновение представила себе, что отец может ввести Оксану в дом, и станет она для Зои…

Нет, не хотела бы Зоя для себя такой мачехи!

II

Во все концы от МТС, в близкие и далекие колхозы пролегли свежие узорчатые следы. Ушли тракторы, свободно стало во дворе. Отныне каждое утро будет звенеть оживающая степь, наполненная бархатной музыкой моторов. Скоро завьются на горизонте первые дымки над степными вагончиками, над знаменитыми палубами трактористов. Появятся там на окнах голубые шторы. Над каждой палубой поднимется стройная антенна, вытянется в небо, тонкая, чуткая…

Таких палуб семнадцать. Далеко разбросаны они одна от другой, едва виднеются то тут, то там, в затканном хрустальном маревом просторе, глубоко осели колесами в земли разных колхозов, которые обслуживает Солончанская МТС. На все четыре стороны света — равнина и равнина, бывшее морское дно. А если подняться на вышку, то на юге, вдали, можно увидеть и самое море, оно синеет вровень с суходолом, даже выше суходола.

Семнадцать палуб — семнадцать антенн над ними, и все они как бы прислушиваются со всех сторон к своему полевому штабу.

Стоит посреди степи усадьба машинно-тракторной станции, и видна она на много километров. При отступлении оккупанты разрушили постройки, а сейчас все опять уже стало на свои места, покрылось свежей рябой черепицей: мастерские, контора, жилые домики, гараж… В стороне — склады горючего с наполовину вкопанными в землю белыми цистернами.

Зимой двор заполняется множеством сельскохозяйственных машин, в мастерских с утра до ночи пылают горны и визжат станки, а в накуренной конторе томятся по углам беспризорные бухгалтеры, оттиснутые от своих столов в властным степным людом. Идут совещания, семинары, различные курсы колхозных механизаторов.

При конторе, рядом с кабинетом директора, оборудована зоина радиорубка. Зоя — радистка-диспетчер. Именно на нее направлены своими чуткими остриями все семнадцать антенн на степных палубах трактористов. Поддерживая радиосвязь с бригадами, Зоя на некоторое время становится той точкой, где скрещиваются разбушевавшиеся страсти увлеченных трудом людей — бригадиров, механиков, учетчиков. Первые обращения с палуб — к ней, первый голос к палубам — ее голос.

Когда начинается сезон и тракторы на полях не остывают круглые сутки, заметно возрастает роль Зои. В работе Зоя находит истинное наслаждение, работа объединяет ее с коллективом, который давно уже стал для девочки и роднёй и самой верной опорой в жизни.

С коллективом Зоя особенно сроднилась в годы войны. Наука дружбы, тяжелые испытания, выпавшие тогда на детскую долю Зои, — как они пригодились ей сейчас, когда Зоя — по выражению эмтеэсовского сторожа — уже «оперилась», когда уже сидит она в своей чистенькой радиорубке, окруженная блестящей аппаратурой…

В то далекое военное лето Солончанская МТС в полном составе двигалась на восток. На всю жизнь запомнились Зое грозные картины тех дней.

…Сухим удушьем пышет южная степь, плачут в будках дети, наблюдатели то и дело предупреждают колонну о вражеских самолетах.

День за днем пылит бесконечный бурый шлях, скрежещет тяжелое железо.

…Трактористов нехватало, часть их пошла в армию и в партизаны, но, несмотря на это, ни один трактор не остался без водителя. Карп Васильевич мобилизовал всех, в том числе женщин и подростков из семей трактористов. Свою жену он тоже посадил на трактор. Сам объяснил ей, что надо делать, сам запустил для нее мотор:

— Веди!

Зоя тряслась на тракторе возле матери. Колонна шла, растянувшись на многие километры. Десятки мощных тракторов и запыленных комбайнов, многокорпусные плуги и молотилки, мастерские, облупленные под ветрами степные палубы трактористов — все было поставлено на колеса, все двигалось по строгому маршруту, нанесенному на карту, которую старый коммунист Лысогор хранил в нагрудном кармане гимнастерки.

В те дни Зоя лишь изредка могла разговаривать с отцом. Но, вероятно, именно в те дни ее детскому, острому уму полностью открылись и сердце отца, и его будничное величие, и его несгибаемая воля.

Карп Васильевич был душою колонны, ее вдохновенным вожаком. Потрепанный директорский «газик» неутомимо, днем и ночью, метался вдоль колонны, вынося Карпа Васильевича то в один ее конец, то в другой. Директор с первого взгляда замечал малейшее нарушение порядка, больше того — он, кажется, наперед угадывал самые потаенные мысли и намерения каждого из подчиненных. Подбадривал уставших, сдерживал ретивых, внося в горячую, — тревожную жизнь похода свою волю, свой продуманный темп, заранее рассчитанный ритм.

Проносясь мимо трактора, на котором стояла возле матери Зоя, директор смотрел на дочку и на жену не улыбаясь. Небритый, запыленный, похудевший, внимательно провожал их глазами, иногда бросал коротко, почти жестко:

— Мария, дистанцию!

Как-то раз колонна попала в сыпучие пески. Надо было самим, на протяжении нескольких километров, гатить дорогу. Рубили лозу, носили на дорогу и стелили ее под тракторы и комбайны. Зоя тоже носила, наравне со взрослыми.

Хотя они ехали уже в незнакомых районах, Карп Васильевич всюду чувствовал себя хозяином. Зоя припоминает: встретилась на их пути большая железнодорожная станция. Самолеты только что бомбили ее… Страшное было зрелище: забитые эшелонами пути, свежие воронки, грозные пожары вокруг… Уже рвались где-то боеприпасы, каждую секунду могли вспыхнуть на путях многочисленные цистерны с горючим…

В колонне кое-кто поддался панике: скорей назад, обойдем этот ад стороной! И в самом деле: казалось бы, что Карпу Лысогору до той станции, — мог бы держаться от нее подальше, горючим зарядился бы где-нибудь в другом месте. Так нет! Вызвав коммунистов и комсомольцев, Лысогор кинулся с ними в самое пекло, где все трещало, корежилось, дышало огнем… И вот уже вместо паровозов в эшелоны впряглись мощные солончанские тракторы, двинулись, оттягивая вагоны, платформы и цистерны подальше от пожаров.

Как хотела тогда Зоя скорее вырасти, чтоб стать похожей на отца!

Потом выпали снега, ударила лютая зима, стало еще труднее. Но даже там, за Доном, где остановилась зимовать МТС, коллектив готовился к посевной, словно у себя в Солончанах. Правда, мастерских нехватало, приходилось работать на морозе под открытым небом, и кожа маминых пальцев не раз прилипала к сизому, холодному металлу. Ночью спали в степных вагончиках, и к утру мамины косы примерзали к стене.

То был настоящий фронт, и Зоя считает, что потеряла мать на фронте, за Доном…

Возвращались на Украину по железной дороге. Всё погрузили, ничего не растеряли. Даже вылинявшие степные палубы стояли, надежно укрепленные, на платформах. Еще шла война, и все же военные коменданты открывали мирному солончанскому эшелону зеленую улицу.

Оксана Бойко тоже принимала участие в том походе; она дружила с зоиной матерью. Зоя до сих пор помнит, чем была для Оксаны эта дружба, когда муж Оксаны, тоже тракторист, на одной из переправ пошел под лед.

Не думали тогда ни Зоя, ни Оксана, что пройдут годы, появится со временем в их коллективе этот самый Савка-механик, этот чернобровый красавец, и посеет между ними ревнивую неприязнь…

III

«Интересно, будут ли ревновать при коммунизме? — думала Зоя, сидя в своей радиорубке над раскрытой лекцией заочного курса. — Прекратятся ли когда-нибудь эти распри человеческих чувств, наступит ли в будущем примирение всех со всеми?»

До сих пор, когда она замечала в людях проявления ревности, зависти, честолюбия, ей казалось, что при определенных усилиях человек может противостоять этим вековым, унизительным страстям…

И вот теперь она сама и завидует, и ревнует. Обидно, больно ей сознавать это. Новое, недоброе чувство врывается в ее ровные, ясные отношения с людьми.

«Нашему жаворонку легко летается: все ему родные!» — говорили трактористы. Они называли Зою своим жаворонком. В самом деле, они привыкли к ней, как привыкли к жаворонку, который всю весну звенит у них над головой. И относились к ней, как к этой весенней птичке: с ласковым превосходством, с добродушной нежностью, с полным доверием. Эти обветренные степовики хорошо знали, что диспетчер никогда их не подведет, держит связь отлично; знали, что Зоя ни на кого из них не нажалуется за те несдержанные выражения, что иногда сами собой врываются к ней в рубку… Считалось, что Зоя должна им это прощать — ведь она для них, степовиков, как медсестра для гвардейцев переднего края… И Зоя им все прощает.

В каждой бригаде знают, что Зоя «болеет» за них, что она радуется их успехам. Это знала до сих пор и Оксана Бойко, ибо до сих пор так и было. Но как будет дальше? Неужели отныне появится что-то чуждое, неискреннее в жизни зоиной радиорубки?

До сих пор Зоя была доброжелательна ко всем без исключения.

В течение сезона Зое первой приходится встречать прибой горячих трудовых страстей, которые неудержимо бурлят, накатываются на диспетчера из бригад. Если радости, то еще свежие, горячие, неприрученные; если сомнения, то самые откровенные; если упреки, то самые тяжелые, самые резкие. Слушать должна все, даже то, что режет ее девичий слух. Но это не существенно, важно то, что относится к делу.

Вот сейчас, выслушав долгую исповедь, отсеяв лишнее, записывает в журнал: у Паливоды авария. Причины такие-то. Меры приняты такие-то.

Потом, посмотревшись в зеркальце, Зоя выходит из рубки и направляется через двор к гаражу.

Думает о чем-то приятном, и тугие губки ее подергиваются, под ними живчиком бьется сдерживаемый смешок. Идет, как всегда склонив голову чуть набок, закрывшись от солнца розовой косынкой. Личико чистое, по-детски нежное, а во всех движениях гибкой фигуры, перехваченной узким поясочком, уже есть что-то неосознанно-женское.

Возле гаража стоит наготове «буревестник» — разъездная ремонтная мастерская-летучка. Она оборудована всем необходимым и, как степная палуба, тоже радиофицирована. Командир «буревестника» — он, Савва-механик.

Увидев радистку, Савва, шутя, берет под козырек. В офицерском галифе, в синей безрукавке, стройный, смуглый как чорт. И в блестящих глазах у него тоже водятся чортики: все время скачут весело, дерзко.

— Привет нашему жаворонку! Чем нынче порадуешь?

Зоя смотрит на него из-под косынки широко раскрытыми глазами. Смотрит удивленно, не мигая, и глаза постепенно становятся влажными, приобретают необычный блеск…

— У Паливоды авария. «Натик» лег.

— Опять у Паливоды?! Когда уже ты меня пошлешь… к Оксане?

— Не бойся, пошлю, когда что-нибудь случится. Но у нее это редко бывает.

— К сожалению.

— Наоборот.

Выяснив, чего хочет Паливода, и беззлобно ругнувшись по этому случаю, Савва бежит к мастерским, чтобы взять нужные запасные части для потерпевшего трактора.

Зоя уже может уходить, но что-то приковывает ее к месту. Сказала Савве, что послала бы к Оксане… Так уж и послала бы? Конечно, нелегко это, но…

Возвращаясь к машине, Савва на ходу, полушутя пытается обнять Зою свободной рукой.

— Славная растет кому-то невесточка!

Изогнувшись, девушка волной выскальзывает у него из-под руки, слегка бьет механика по горячей, плотной спине.

— Давай без этого, Савва…

И стоит, будто ждет чего-то.

«Буревестник» тем временем трогается, набирает скорость, удаляется в открытую степь. Легкая пыль поднимается за ним. Еще вчера не пылило, а сегодня уже завихривается вслед… Что будет завтра? Быстро сушит ветер землю, надо бы, ой, надо бы дождя…

Зоя стоит задумчивая, провожает машину глазами. Уже далеко вьется вслед «буревестнику» серый вихрик по степи… Вот он поворачивает, исчезает за зеленым валом лесополосы.

Но не исчезает Савва из зоиных мечтаний. Все время рисуется в девичьем воображении его образ… Вот легко шагает Савва с неуклюжим Паливодой по пахоте, и ласточка заигрывают с ним… А вот ночь, и он уже в другой бригаде, может даже в оксаниной, лежа навзничь под трактором, умело, красиво работает, освещенный багровыми факелами…

Когда он вернется? Вернулся бы к вечеру, может, вышел бы опять во двор со своим голосистым баяном… Но разве не от нее, не от Зои, зависит возвращение Саввы? Может, она сама, перехватив Савву в степи, пошлет его прямо от Паливоды в какую-нибудь другую бригаду, прикажет мчаться туда как можно скорее, не заезжая в МТС…

И прикажет, и пошлет, несмотря ни на что.

Странно он к ней относится… «Кому-то растет невесточка!»

Не для кого-то, а для тебя хотела бы расти, Савва!

…Все сильнее припекает солнце. Пышет зноем двор, млеет слепящая, залитая хрустальным маревом степь.

IV

Шли дни, а дождей не было. Проходили где-то стороной, минуя Солончанскую МТС.

Карп Васильевич возвращался домой с каждым разом все более мрачный. Бывало, раньше придет — картуз у него на затылке, лицо сияет, а сейчас — козырек надвинут на самые глаза, и пыль на нем — хоть буквы пальцем выводи…

Однажды Зоя слыхала, как отец в кабинете пробирал приезжего доцента из института механизации.

— Что вы все ездите по мелочам, — гремел он на гостя. — Вы мне тучи приручите! Пора!..

Доцент что-то твердил в ответ, видимо возражал.

— Неправда, созрело! — не успокаивался отец. — Можно и нужно взять в свои руки движение воздушных течений… Доколе нам терпеть эту анархию в природе?

По вечерам уже не слышно было саввиных песен. Если он не выезжал, то по нескольку раз на день появлялся в конторе, злой, ощетинившийся — не подступись. Становился в дверях, опираясь плечом о косяк, и посматривал оттуда на барометр, висевший на стене между окнами.

— Снимите его, не то о ваши головы разобью! — угрожал Савва конторщицам.

Прибор действительно вел себя позорно. В то время как на земле все выгорало, барометр в конторе уже третий день показывал дождь.

Каждый по-своему глубоко переживал то, что причиняло боль всем.

По утрам, открывая в своей радиорубке окно, выходившее в степь, Зоя не видела там ничего утешительного. Чем дальше, тем больше степь теряла свои яркие краски, свою весеннюю свежесть. Уже начали проступать на ее зелени блеклые ржавые пятна. Воздух был насквозь сухой, даже на рассвете не выпадала роса.

Днем не только солнце — все небо, казалось, дышало зноем. Линяя, утрачивая свою голубизну, небо горело над головой — цинковое, белесое, беспощадное. А вдоль всего горизонта высились неподвижные, грязноватые стены пыли, предвестники далеких черных бурь.

Трактористы со своих палуб разговаривали с Зоей невесело, приглушенно. И сама она сидела среди своей аппаратуры, среди запыленных цветов и недочитанных книг, настороженная, все время как будто к чему-то прислушивалась. Иногда ей казалось, что где-то гремит, и она бросалась к окну. Но горизонт попрежнему был голый, ненавистный.

Перекликаясь с трактористами, Зоя теперь прежде всего спрашивала:

— Как хлеба?

И никого не удивляло, что, сидя в своей келье, маленькая эмтеэсовская радистка, как и все, беспокоится о колхозных хлебах, хотя трудодни ей не записываются, хотя сама она и не пахала, и не сеяла. И трактористы серьезно отвечали Зое, зная заранее, что это не для сводок, а для нее лично.

Нерадостными были их ответы.

— Земля местами трескается, — передавали с одного конца.

— У тракторов ребра болят, машины аж стонут, — передавали с другого.

Далекие бригады то и дело сами справлялись у Зои, не хмурится ли небо, не собирается ли дождь там, над МТС? Чем она могла их порадовать? Если бы могла, сама погнала бы тучу, чтоб зашумела над ними дождем!

Бригада Оксаны работала в одном из самых отдаленных, глубинных колхозов. Каждый вечер и каждое утро оттуда требовали метеосводок.

Требовали резко, настойчиво, раздраженно.

V

Вечером, вернувшись с бюро райкома, отец ужинал. Зоя стояла у открытого окна. Звезды на горизонте мигали, дрожали, как живые. Вровень с окном тускло белели покрытые пылью расцветшие акации. Воздух был насыщен их густым сладким ароматом.

Акации сажала еще зоина мать… И почему это папа не женился вторично? Уже и виски поседели, а в последние дня и плечи у него как-то по-стариковски опустились…

Квартира большая, гулкая, а голосов в ней мало… Этажерка с книгами. Пианино. На стенах венки из сухих колосьев. В углу алеют шелка переходящих эмтеэсовеких знамен: от министерства, от центрального совета профсоюзов, и то, которое МТС получила в эвакуации от облисполкома. Конечно, знаменам надлежало быть в клубе, но клуб еще не закончен, и директор хранит их дома. Знамена — дома, а личная корреспонденция, наоборот, хранится в конторе, аккуратно подшитая в папки наравне с официальными документами. Пожелтевшие письма фронтовиков, письма многочисленных воспитанников Солончанской МТС. «Дорогой Карп Васильевич!», «наша МТС», «наш коллектив», «наша борьба»… Где тут разграничить свое от общего, как отделить свое от своего же! Да и надо ли отделять?

Не успел отец поужинать, как в комнату ввалился старший агроном, дородный, розовощекий мужчина, которого в МТС называют «мать-героиня». Поводом к этому послужило то, что как-то в праздник, будучи навеселе, он по ошибке прицепил на грудь, рядом со своими медалями, медаль своей жены. Добродушный агроном охотно откликался, когда его так называли.

— Говорил я тебе, Карп Васильевич, — громко сказал агроном, усаживаясь за стол, — не жалей дочь и приводи в хату мачеху. Не послушал меня… А теперь, видишь, приходится ленивые вареники есть.

— При мачехе, может, и таких не ел бы, — заступился за дочку Карп Васильевич и, переводя разговор на другое, сообщил, что скоро прибывает партия новых тракторов.

— Опять нам будут хлопоты с кадрами, — забеспокоился агроном. — Готовь, выращивай — и все для чужого дяди.

— Погоди плакать, это еще не все, Пилип Захарыч… Как стало сегодня известно, часть трактористов нам придется передать лесозащитной станции.

Агроном всплеснул руками.

— Когда?

— Скоро… Как можно быстрее.

Зоя внимательно прислушивалась к разговору. Для нее не было безразлично ни то, что МТС получает новые тракторы, ни то, что часть трактористов перейдет на лесозащитную станцию. Жаль, конечно, отдавать, но ведь и туда нужно. В конце концов там проходит передний край борьбы против засух и суховеев… Вот кого только отпускать туда? Агроном настаивал:

— Пускай они еще столько поработают над ними, сколько мы поработали!

— Нет, — спокойно возражал отец. — Мы пошлем туда не худших, а лучших. Самых лучших.

— Это ты серьезно, Карп Васильевич?

— Вполне серьезно. И чтоб не откладывать… давай сейчас и подберем людей.

Зоя слыхала, как отец называл фамилии трактористов — он называл действительно самых лучших. Может, и Оксану Бойко назовет? Хотела ли этого Зоя? Конечно… Пусть перешла бы Оксана на лесозащитную, может забыл бы о ней Савва Грек и стал бы замечать других!

Но отец почему-то не называет Оксану. Хотя, видимо, думает сейчас над этим. Ведь речь идет как раз об ее восьмой бригаде…

Так и не назвал.

Разочарованная Зоя услыхала из отцовских уст фамилию другого тракториста из бригады Оксаны Бойко.

VI

На другой день Оксана примчалась в МТС на мотоцикле. Ветром ворвалась в контору и, узнав, что директора нет, накинулась на старшего агронома.

— Что это такое, я вас спрашиваю? Вы хотите развалить мою бригаду, забрать от меня самых лучших трактористов?

— Не трактористов, а тракториста, — спокойно урезонивал Оксану агроном. — Одного.

— Так почему именно Опришко?

— А почему не Опришко? Ты же знаешь, куда это… На лесозащитную.

— Чужому дядьке!

— Не чужому дядьке, товарищ Бойко, а для нас же, для общего дела…

Зоя слушала, улыбаясь тому, что «мать-героиня», быстро переориентировавшись, уже убеждает Оксану отцовскими доводами.

Через некоторое время, проходя по коридору, Зоя поздоровалась с трактористкой. Ладонь у Оксаны была в мазуте, и вместо нее она подставила свой полный загорелый локоть.

Заглушая обиду, девушка должна была пожать сопернице локоть.

«Зачем она это делает? — горько думала Зоя позже. — Чтоб подчеркнуть, что я белоручка? Но разве могут все быть такими, как она, Оксана? Может, и мне хотелось бы надеть такие же защитные очки, мчаться ветром по полю, смело трясти агронома за душу… Но ведь не у каждого оксанин характер, и в конце концов в скромной радиорубке тоже нужно кому-то сидеть… Конечно, ей неприятны и мои босоножки, и мои заплетенные косы, и мои белые руки. Но разве я виновата в этом? И даже в том, что мне очень нравится Савва Грек — разве я перед кем-нибудь виновата?»

Когда Оксана уехала, конторские девушки, смеясь, говорили Зое:

— Ну и клятая же у тебя будет мачеха! Огонь!

— С чего вы взяли, что… у меня?

— А ты будто и не знаешь, что она давно уже сохнет по Карпу Васильевичу…

«Как же, сохнет! — подумала Зоя. — Ходит такая раскормленная, в комбинезон не вмещается».

— Выдумки, — возразила Зоя подругам. — Там будто бы Савва наш…

— Савва там тянет пустой номер, Зойка… Ничего он там не добьется!

«А все-таки добивается! — воскликнула в душе Зоя. — Сами девчата говорят… Не может быть, чтобы он — да не достиг своего!»

Девушке казалось, что все смотрят на механика ее глазами, что для всех он такой же неотразимый, такой же прекрасный, как и для нее.

Конечно, девушки шутят, говоря, будто Оксана «сохнет»… А хотя б даже и сохла… Может, лучше, чтоб она была Зое мачехой, чем…

Соперницей стоит она перед Зоей сегодня, соперницей будет стоять перед нею и завтра, и послезавтра!

VII

Иногда из эфира к Зое неожиданно прорывались какие-то посторонние голоса и тоже запрашивали о дожде. Ничего в этом не было удивительного: радиофицированных МТС с каждым годом становилось на юге все больше и больше.

Один такой голос до глубины души поразил девушку. Вероятно, если бы сквозь эфир к ней донеслись позывные Марса, она не была бы так взволнована, как услышав этот голос. В отличие от других, он был безгранично радостный, счастливо тревожный, задушевный. Зазвенел будто совсем близко, Зоя даже вздрогнула от неожиданности. Дважды подряд неизвестный повторил энергично и радостно:

— Ты видишь тучу? Ты видишь тучу?..

И исчез, затерялся в эфире. Оглушенная девушка мельком выглянула в окно, отыскивая в небе загадочную тучу, но никакой тучи не увидела. «Да ведь это он не ко мне! — спохватилась, наконец, Зоя. — Это он обращался к кому-то из своих, а ко мне прорвался случайно… Но какой хороший, приятный голос… Как будто саввин!»

В этот день она не раз ловила себя на том, что опять хочет услышать этот загадочный юношеский голос. Пусть бы сказал еще что-нибудь, пусть бы рассказал подробнее о той радостной туче: где она сейчас, с какой стороны ее высматривать…

Однако неизвестный голос больше не повторялся. «Интересно, кто бы это мог быть? — спрашивала себя Зоя. — Лесозащитная станция или какой-нибудь летчик с приморского аэродрома? Почему бы нет? Возможно, он поднялся так высоко, что увидел дождевые тучи, которые уже движутся сюда…»

Между тем солнце палило, как и раньше. Открытые небу хлеба, казалось, из последних сил цеплялись за жизнь. Больно было смотреть на них.

Когда Зоя под свежим впечатлением рассказала подругам об услышанном ею таинственном голосе, девушек разобрало любопытство.

— По-твоему, кто же это?

Зоя улыбалась.

— Друг.

Она промолчала о том, что голос, донесший до нее добрую весть, был для нее похож на голос Саввы. Девушки допытывались шутя:

— Ты, Зойка, наверное, не все нам рассказала. Признавайся, где это ты завела друзей?

— Везде, — серьезно ответила Зоя и обвела рукой вокруг.

А во второй половине дня наступило, наконец, долгожданное…

Из-за горизонта медленно выполз чуть заметный краешек синей тучи. Залитая солнцем степь сразу притихла, затаила дыхание, как бы ожидая, что из этого выйдет. А краешек тем временем упрямо тянулся вверх, разрастался вширь, постепенно превращаясь в тучу, в темносиний горный хребет, который скоро уже закрыл собою огромный сектор неба.

И вдруг хребет разломился, огненная трещина пересекла его поперек, сверху до самого низа. Загремело. Облегченно вздохнула степь, и радостнее стало вокруг.

Все пришло в движение. Пока в небе нарастала гроза, пока там все переворачивалось, гудело и строилось, табуны вихрей помчались по равнине, по потемневшим степям, заволновались, забурунили зеленые валы лесополос, засуетились в воздухе птицы.

Нежным шелестом отозвались на все, что происходило вокруг, акации, посаженные возле конторы.

Карп Васильевич, разительно помолодевший, уже стоял на крыльце и, скинув фуражку, смотрел вверх, словно ожидая оттуда кого-то дорогого, желанного…

Вышел на крыльцо и старший агроном, и природа приветствовала его свежим, мощным каскадом грома. Рабочие, выбежав из мастерских, радостно перекликались во дворе, конторские девушки, свесившись из окон, вскрикивали в испуге, а «мать-героиня», оглушенный первым, близким громом, живо метнулся к дверному косяку и оперся о него спиной, — чтоб весь год не ломило поясницу.

Зоя щебетала в своей рубке. Как только показался на горизонте тот далекий краешек, она кинулась к карте, разостланной на отдельном столе и утыканной красными флажками. Все бригады были перед радисткой как на ладони. Взволнованно оглядывая их, Зоя старалась определить, которым из них уже «все видно», а какие еще ничего не знают. Вот тут, наверное, уже бегут по нивам первые радостные тени, опережая дождь… А там, дальше, еще жжет, там еще не знают, какой радостью охвачены все в МТС — и рабочие, и начальство, и Зоя-радистка…

Все должны об этом узнать, пусть радуются все! И, вызывая по очереди далекие, тонущие в зное бригады, Зоя начинает делиться своим богатством.

— Вы видите тучу?.. Вы видите тучу?.. — заливается она жаворонком.

С детской щедростью раздавала Зоя всем свое радостное богатство и, раздавая его, не беднела, а наоборот, сама становилась еще богаче.

Все ближе гремело, вспыхивало… Седая, полноводная туча уже висела над всей степью. Светлые паруса дождя уже распускались на горизонте. Все ближе, ближе… Вот уже донесся с дороги запах примоченной горячей пыли. С тихим звоном упали первые крупные капли, все встрепенулось за окном, и уже широкой, чарующей музыкой зашумел дождь, тот исцеляющий майский дождь, о котором говорят, что это сыплется с неба золото.

Долго его ждали, его еще и сейчас ждут где-то неоглядные зоины поля, неисчислимые друзья девушки… И она спешит порадовать их, подбодрить, приветствовать.

Когда дошла очередь вызывать Оксану Бойко, Зоя на мгновение заколебалась. Много боли причинила ей соперница, надо ли сейчас осыпать ее таким счастьем?

«Надо, надо!» — звучало в сердце, и Зоя, вызвав Оксану, уже пела сопернице в далекий степной вагончик: — Оксана, Оксана, ты слышишь, ты видишь… К вам пошел дождь!

Оксана благодарно, ласково отвечала, что видит. Счастливая, взволнованная Зоя, наверное, и сама не знала, какой красивой стала она в эти минуты. Вдохновение красило ее, прихорашивало щедро, как мать. Глазенки сияли, щеки зарделись… Стоял под окном промокший механик Савва Грек и, будто впервые увидев, внимательно разглядывал девушку. Пробегал он мимо и, прячась от дождя, остановился, незамеченный, под окном. Передохнув, двинулся было дальше, но вдруг почему-то остановился и постоял еще. Что-то приковывало его к месту.

— Жаворонок! Вот ты какая! Я тебя такой никогда не видел!

Девушка вздрогнула, подняла глаза на Савву, улыбнулась.

Поседела в дождях даль, вода уже блестела на шляху земля набиралась сил. Хлеба заметно свежели, будто наливались густым зеленым соком.

Ровно, тихо шумело вокруг…

notes

Примечания

1

Возчиком (галицкий диалект).

Table of Contents

Олесь Гончар Юг

ПОРОГИ

СОСЕДИ

МАЯК

ЗАРНИЦЫ

ВСЕГДА СОЛДАТЫ

ПОДСОЛНУХИ

НА ДОРОГЕ

ЖАВОРОНОК

Примечания

1