Annotation

Никогда не сотрутся в памяти нашего народа события первых месяцев Великой Отечественной войны, никогда не будут забыты беспримерные подвиги бойцов и командиров, которые своим мужеством и упорством обескровили немецко-фашистские войска в приграничных боях, в сражениях под Смоленском, Киевом и Ленинградом, а потом нанесли фашистам поражение под Москвой. Об этих людях и этих событиях рассказывает в своей книге В. Успенский. «Неизвестные солдаты» – роман-эпопея, охватывающий большой круг героев, от колхозников до генералов, от красноармейцев до ученых. Это люди разных характеров. По-разному складываются их судьбы во время войны. Автор показывает, как в трудные дни отступления закладывался фундамент будущей победы, как перемалывались в боях немецкие войска, как крепли в нашей стране те силы, которые остановили врага и погнали его на запад. Среди героев книги – Сталин, Жуков, Василевский, другие известные исторические личности. Но при всем этом «Неизвестные солдаты» – это, прежде всего, роман о народе, совершившем великий подвиг.

В свое время Михаил Шолохов назвал этот роман лучшим произведением о войне.

- Владимир Успенский

- КНИГА ПЕРВАЯ

- Часть первая

- Часть вторая

- КНИГА ВТОРАЯ

- Часть первая

- Часть вторая

- notes

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

- 6

Владимир Успенский

Неизвестные солдаты (книги первая и вторая)

КНИГА ПЕРВАЯ

Часть первая

Жаркие дни стояли в конце июня. От прогретых солнцем полей тянулись вверх, к густо-синему небу, зыбкие потоки горячего воздуха, и в них, распластав крылья, парили коршуны, высматривая добычу.

Еще доцветала в садах сирень, еще чуть заметно пахло в лесу ландышем. Но с каждым днем все сильнее чувствовалось, что весенняя пора миновала. Серой пылью покрылись тропинки и дороги. На буграх, на лысых холмах трескалась затвердевшая сухая земля.

По ночам где-то вдали полосовали небо синие зигзаги молний. Но грозы проходили пока стороной. Только приглушенные раскаты грома долетали иногда до маленького городка.

Просторный двор Булгаковых вымощен серым булыжником. Между камнями пробилась молодая трава. Она мягко пружинит под ногами.

Игорь бесшумно дошел до калитки, покосился на открытые окна. Там – никого. Осторожно, чтобы не звякнула, поднял щеколду. По улице шагал торопливо, держась ближе к забору, ожидая, что вот-вот раздастся за спиной голос мамы: «Игорь, куда ты?» Но мать, наверное, была на кухне. Игоря никто не окликнул.

На пустыре, куда он свернул, играли в городки ребятишки. Славка замахнулся было тяжелой палкой, целясь в «пушку», но, увидев брата, опустил руку.

– Ты за мной, да?

– Нет, играй.

Лицо у Славки разгоряченное, красное, на круглой, как арбуз, голове топорщатся темные волосы. Нос заляпан коричневыми веснушками. Старые, вылинявшие штаны до колен. Ноги в ссадинах и царапинах, места живого не найдешь.

Славке тринадцать лет, в плечах он еще не широк, а вот ростом в мать, вымахал на голову выше сверстников.

– Опять чай пить не будешь? – спросил он.

– Скажи дома – я у Дьяконских. Насчет института поговорю.

– Знаем институт твой! – засмеялся Славка.

Он прекрасно понимал: когда человек отправляется по делу к приятелю, то ему необязательно надевать единственные праздничные брюки и новую тюбетейку. Если нарядился, значит, собрался на танцы или еще куда-нибудь.

Идти в городской сад надо по центральной улице имени Карла Маркса. Но у Игоря свой путь: перемахнул через плетень, через проволочную изгородь, миновал два огорода и сразу наполовину сократил расстояние. Разговор со Славкой испортил настроение. Завтра опять заворчит бабка, будет выговаривать мама. И что это за привычка пить чай в такую жару, да еще непременно всем вместе!

Возле райкома комсомола лицом к лицу столкнулся с Настей Коноплевой, худенькой, угловатой девушкой. Волосы у Насти пострижены коротко, по-мальчишески, не закрывают тонкую шею. В глазах радостное удивление.

– Здравствуй! – подала она узкую ладошку. – Не в райком ты? А я там была. На лето вожатой в пионерский лагерь еду.

Игорь немного смутился. После выпускного вечера он избегал встреч с Настей. Пять лет учился вместе с этой молчаливой и тихой девушкой, до того привык к ней, что будто и не замечал ее. Разве только удивлялся иногда – такая маленькая, невзрачная, а уже в десятом классе, да еще и занимается хорошо.

А на выпускном вечере обычно смешливая и беззаботная Катюша Чернова сказала Игорю строго: «Видишь, Настя скучает? Иди к ней. Любит ведь она тебя, дурака. А ты все в эмпиреях витаешь!» Игорь удивленно пожал плечами: «Настя? Меня?» Подошел к ней, но разговаривать свободно не смог, чувствовал какую-то скованность…

Девушка рассказывала, как обсуждали в райкоме ее кандидатуру. Игорь нетерпеливо переступал с ноги на ногу.

– Сашку не видела?

– В трубу дует, не слышишь разве?

Из городского сада доносились приглушенные, беспорядочные звуки. Музыканты пробовали инструменты.

– Торопишься? – Настя задержала его руку в своей. – Алгебра твоя у меня.

– Забегу на днях. До свидания.

Солнце скрылось уже за кромкой дальнего леса, последние лучи его заливали багряным светом колокольню Георгиевской церкви. Над колокольней, в бледно-голубой вышине, истаивало розовое пушистое облако. Стремительным полетом резали небо стрижи. Они еще видели солнце. А над землей, в прозрачных сумерках летнего вечера, плотнее сбивались в кучки толкунчики-комары.

Нащупав в кармане смятый рубль, Игорь направился к кассе – зеленой будке, освещенной внутри тусклой электрической лампочкой.

Виктор Дьяконский ожидал его возле скамейки в начале аллеи. Стоял под фонарем, возвышаясь над гуляющей публикой, длинный и тощий, очень похожий издали на семафор – особенно, если поднимет руку. Игорь подумал, улыбаясь, что с таким другом хорошо: не потеряешь его ни в какой толпе.

– Ты один?

– Да, – ответил Дьяконский.

«А где же Оля?» – хотел спросить Игорь, но в это время к ним подошел Пашка Ракохруст, хлопнул его по плечу.

– Здорово, Геродот Иванович! Как история с географией? Нажимаешь?

– Не принимался еще.

– Я тоже… Гульнуть треба, кровь застоялась. Засыплюсь на экзаменах – черт с ним, с институтом. В военное училище пойду.

– Только и ждут тебя там, – ворчливо сказал Дьяконский, садясь на скамейку.

– Здоровье – кремень, а для армии это главное.

– Главное – голова.

– На два кубаря мозгов хватит. Научат. Направо, налево, шагом марш! – дело нехитрое.

– Как все запросто у тебя! Смотри не сорвись.

– Небось… В училищах люди нужны. Такими, кто с десятилеткой, там не бросаются.

Говорил Пашка часто сплевывая, приглаживая рукой кудрявые волосы. Глаза у него маленькие, низко навис над ними выпуклый лоб, топорщатся крупные мясистые уши. Он достал пачку «Казбека», протянул Виктору.

– Подымим?

– Богато живешь. Папаня снабжает?

– Перепадет и от него иной раз, – ответил Пашка. Он был толстокож и иронии не понимал. – А это за шкурки кроличьи выручил. Бери, что ли!

– Я свои, – вытащил Виктор тридцатикопеечную пачку «Бокса».

Пашка вместе с Виктором и Игорем окончил школу этой весной. Среди ребят он славился своей силой, любил похвастать мускулами. Парень он был компанейский, но ребята в школе сторонились его. Ракохруст казался им слишком взрослым: давно курил, пил водку, ходил ночевать к вдове в Стрелецкую слободу. И одевался он не так, как остальные: носил хорошие костюмы, яркие галстуки.

Стемнело. Зажглись на аллеях лампочки, укрытые в кронах деревьев: среди листвы вспыхнули светло-зеленые шары, лили мягкий, не режущий глаза свет. На деревянной танцплощадке шаркали подошвы. Играл духовой оркестр, гулко ухал, отбивая такт, барабан.

– Поздно уже, – спохватился Пашка. – Надо прокрутиться разок-другой.

Ракохруст ушел. Виктор Дьяконский сидел на скамейке, поджав длинные ноги, словно боясь вытянуть их, чтобы не помешать гуляющим. Парусиновые брюки туго натянулись на острых коленях. Ворот серой спортивной куртки распахнут, и от этого шея его казалась тонкой. На выдающемся вперед подбородке – глубокая узкая ямочка. Прищурив холодные, насмешливые глаза, Виктор смотрел на смутные тени, мелькавшие возле танцплощадки.

– Слушай, где же Оля? – недоумевающе спросил Игорь.

– Дома, – резко ответил Дьяконский.

– Почему?

– Она с Горбушиным.

– То есть, как это?

– А вот так, – обозлился Виктор. – Приехал в отпуск. Второй раз. И прямо к нам зашел… Ты ведь знаешь его? Старший лейтенант, моряк.

– Знаю, – растерянно пробормотал Игорь.

– Вот и все. Не за руку же тащить…

Дьяконский встал и двинулся к танцевальной площадке. Он досадовал на Ольгу и на себя. Он давно догадывался, что Игорь, лучший и неизменный друг, неравнодушен к его сестре, знал, что последнее время они встречаются вечерами и подолгу ходят вдвоем. А теперь появился этот самый Горбушин, которого он с удовольствием послал бы ко всем чертям.

Было обидно за друга, он не мог скрыть свое раздражение, хотя и понимал, что от его резкого тона Игорю еще тяжелей. Чтобы прекратить неприятный разговор» пригласил на вальс первую встретившуюся одноклассницу.

Игорь не умел танцевать и ходил в сад только для того, чтобы видеться здесь с Ольгой. Раньше он был просто равнодушен к танцам, а в последнее время возненавидел их. Он не мог спокойно смотреть, как какой-нибудь парень лихо крутит Ольгу на деревянном «пятачке», обняв ее за талию, – ту девушку, которая была для него святой и неприкосновенной.

Впрочем, Ольга танцевала редко. Встретившись в саду, они уходили оттуда, до полуночи бродили по тихим, пустынным улицам. Лишь недавно Игорь впервые осмелился погладить ее волосы. Он хорошо помнил этот вечер. Они сидели на траве в саду Дьяконских. Игорь рассказывал, как сдавал экзамен по алгебре. Ольга, будто задремала, голова ее опустилась к нему на колени. Он умолк на полуслове, осторожно взял в руки конец толстой косы, гладил легонько, сдерживая желание поцеловать смутно белеющую в темноте шею. Игорь чуть коснулся губами ее волос. От них шел тонкий едва уловимый запах герани.

Потом Ольга приподнялась, удивленно открыла глаза и засмеялась. А прощаясь, сказала: «Игорек, какой же ты еще мальчик!» Эти слова долго звучали у него в ушах, он мучительно думал: может быть, Ольга хотела, чтобы он поцеловал ее?

Игорь не мог поверить, не мог представить себе, что его Оля сидит где-нибудь с этим Горбушиным, как недавно сидела с ним. Медленно побрел он в сторону от ярко освещенной площадки, подальше от людей, в темноту. Шел мимо скамеек, на которых шушукались пары.

– Ой, не надо! – услышал он нервный смешок.

– А чего? – ответил бас Ракохруста.

– Руки-то холодные…

Игорю стало противно. Неужели все так? Неужели нет на свете чистого, хорошего чувства? Ведь любит же он Ольгу по-настоящему, без всяких этих гадостей. Ему хорошо было только оттого, что рядом находилась она. Рядом – и ничего больше не нужно… А может быть, нужно? Ей нужно? Все-таки Ольга почти на два года старше, и Игорь не всегда понимал ее…

Он удивлялся, почему Ольга дружит именно с ним. Ведь в городе много ребят и взрослей и красивей его. С тех пор как начал встречаться с Ольгой, он частенько поглядывал на себя в зеркало и пришел к неутешительному выводу: физиономия у него самая заурядная. Все лицо покрыто веснушками, их не скроешь даже под сильным загаром. Нос широкий, вздернутый. Даже когда Игорю грустно, когда он расстроен, выражение лица у него такое, будто он вот-вот улыбнется. Вероятно, поэтому все считали его веселым парнем. На самом-то деле он, может, гораздо серьезней других, но что поделаешь, если такой нос!

Еще досаждали Игорю волосы. Жесткие, непослушные, они не лежали ровно; на затылке всегда торчал хохолок. В девятом классе Игорь серьезно взялся за свою прическу. Чего он только не делал! Прижимал волосы специальной сеткой, намазывал маслом, несколько раз, обозлившись, стригся наголо. Но волосы опять отрастали такими же, и опять торчал на затылке вихор.

Оставалась последняя надежда посолиднеть: на подбородке и на верхней губе все гуще пробивался темный пушок. Чтобы усы появились поскорей, Игорь украдкой брился отцовской бритвой. Он не хотел выглядеть моложе Ольги…

На западе еще тлела узкая розовая полоска заката, на ее фоне четко обрисовывались черные листья деревьев. А на востоке уже чуть-чуть посветлело небо, обещая наступление нового дня.

Из сада Игорь выбрался через дыру в заборе, пошел по улице вниз, к реке, в ту сторону, где жили Дьяконские. Редкие, с закрытыми ставнями домишки стояли темные, будто вымершие. В чьем-то дворе прогромыхала цепью по проволоке собака, лениво и хрипло гавкнула несколько раз.

Игорь то и дело оступался, левая нога попадала в глубокую колею, выбитую колесами телег. «Зачем я иду? – размышлял он. – Она с Горбушиным, а я иду. Дурак, тряпка». Он ругал себя и все-таки шел. Его толкала смутная надежда: а вдруг Виктор ошибся?..

Вот и знакомый палисадник у дома в полтора этажа: кирпичный подвал, а над ним деревянная надстройка. Окна темны, светится только одно, в комнате Натальи Алексеевны. Может быть, Ольга спит? Подумал об этом, и сразу легче стало на душе.

Окно комнаты Ольги выходило во двор. Игорь, не остановившись возле дома, свернул в переулок, перелез через невысокий забор в сад. Ступал бесшумно, раздвигая руками кусты, и вдруг замер, услышав поблизости голоса. Заметил две темные фигуры под деревьями и прилег на влажную траву возле колодезного сруба.

«Подсматриваю. Гадко!» – пронеслось в голове.

Ольга говорила что-то тихо и быстро. Мужской голос перебил ее, Игорь разобрал слова: «В Феодосии пыльно. Лучше в Ялту».

– Не так громко… Мама еще не спит.

– Поздно ложится?

– Не всегда. – Смех Ольги резанул слух.

– Знаешь, ты только подумай.

Мужчина перешел на шепот, и Игорь теперь ничего не понимал.

Скрипнув, приоткрылась дверь, полоска света легла на кусты. Игорь отполз за сруб.

На крыльцо вышла Наталья Алексеевна в длинном халате, неторопливым движением закинула руки за голову, поправила волосы, сказала негромко:

– Оля?

– Мы здесь, мама.

– Спать пора.

– Еще Виктора нет. Подождем.

– А ночь-то теплая; – вздохнула Наталья Алексеевна.

– Перед дождем парит, – приглушенным басом ответил Горбушин.

Из открытой двери на него падал свет. Моряк сидел боком к Игорю, видны были золотые нашивки на рукаве кителя, черные, широкие брюки.

– Посижу и я с вами, пока танцор мой вернется. – Наталья Алексеевна спустилась по заскрипевшим ступенькам.

Игорь пополз обратно, к забору. Шагая по улице, думал с обидой: «И Наталья Алексеевна с ними, и она тоже…»

Раньше ему казалось, что мать Ольги встречает его с особой приветливостью. Но вот Горбушин – совсем чужой человек, а с ним она говорит таким же ласковым голосом.

Занятый своими мыслями, Игорь не заметил, как дошел до дома. По шаткой лесенке забрался на сеновал, где с вечера еще приготовил постель. Заснуть не мог, ворочался с боку на бок. Старое, пересохшее сено кололось твердыми будыльями, от сенной пыли першило в горле.

Одиноким, никому не нужным чувствовал себя Игорь. Впереди была большая, долгая жизнь. А зачем она ему? Если даже Ольга оказалась такой, то каковы же другие люди? Как жить с ними, как верить им?

К большой человеческой обиде примешивалось еще и чувство собственного бессилия. Ольга уходила от него, а он ничего не мог сделать, чтобы удержать ее. Драться с Горбушиным? Глупо… Сказать Ольге, что никто-никто, кроме него, не может любить так крепко, что его любовь самая сильная?.. Он и раньше-то не смел говорить с Ольгой об этом, а теперь тем более.

Близилась к концу короткая июньская ночь, рассвет наступал прохладный и серый. Легким туманом курилась сизая от росы трава, недвижимо висела листва на деревьях.

«Как жить дальше?» – тоскливо думал Игорь, глядя в высокое, будто подернутое пеплом небо.

* * *

Городок стоит на большом холме, возвышаясь над окрестными лугами и полями. Открыт он для всех ветров – отсюда, наверно, и название: Одуев. С двух сторон серпом огибает холм река. За рекой, за заливными поймами, раскиданы деревушки со старинными церквами, а еще дальше, на краю горизонта, темнеют массивы лесов: там протянулась широкой полосой дремучая тульская Засека.

Отовсюду защищен городок крутыми откосами, подступиться к нему нелегко. Поэтому и поселились здесь люди еще в глубокую старину. В древних летописях упоминается град Одуев. Но и без летописей из поколения в поколение передаются рассказы о его славном прошлом. Когда-то отряд батыевских татар попробовал ворваться в город, да не сумел. Жители лили с крепостного вала на головы врагов горящую смолу, скатывали бревна. Долго стояли татары под городом, хотели взять Одуев измором. Не получилось и это, пришлось уйти восвояси.

Потом, когда завоевали татары русскую землю, наезжали они сюда собирать дань. Добирались ханские баскаки до городка в дикой лесной глуши, куда и кони-то татарские заходить боялись. Дань горожане платили, а в Одуев ворогов не пускали. Приходилось татарам ставить свои кибитки поодаль, на большой лесной гари. Кое-кто из татар, больные да раненые, так и оседали там, постепенно обстроились, переняли русские обычаи. Спустя некоторое время смешались они с местным населением, приняли христианскую веру. На лесной гари разрослась деревня Стоялово, появились вокруг возделанные поля.

Много уж веков прошло с той поры, а в Стоялове больше, чем в других деревнях, было людей черноволосых и смуглых.

Несколько столетий держали одуевцы передовую заставу на пути крымских орд, оберегали от них набиравшую силы Москву. На тульской засечной линии, в лесных завалах, преграждавших путь коннице, дрались с крымчаками не на живот – на смерть.

И поныне находят пахари в полях и на склонах оврагов то наконечник стрелы, то проржавевший кусок кольчуги.

С того времени, как, широко раздвинув свои пределы, окрепло Русское государство, померкла слава Одуева. Превратился он в тихий, заштатный городок. Раз в год, в августе, наезжали сюда на ярмарку купцы из Тулы, Москвы и Петербурга, скупали оптом рожь и деготь, лапти и лес. В буйном хмельном разгуле неделю шумела ярмарка, а потом снова до следующего лета замирала жизнь.

Мало чем отличался Одуев от других уездных городков. В три улицы вытянулись деревянные дома за высокими заборами. Почти у каждого дома – сад. В центре кольцом охватили площадь каменные постройки: купеческие лабазы, городская управа, казенная винная лавка с царским орлом на вывеске, полицейский участок.

Внешне почти не изменился Одуев и после революции. Разобрали на кирпич одну церковь, в другой, на базарной площади, устроили склад картофеля. Там, где были лабазы, выстроили сушильный завод, выпускавший пастилу. Появилась электростанция, которая давала свет до полуночи, а чаще стояла на ремонте. Обнаружили возле города какую-то глину для промышленности, но руки до нее не дошли; железнодорожная станция в двадцати пяти километрах – дорогой оказалась перевозка.

Великие события происходили в стране: строились Днепрогэс и Магнитка, вырос в тайге Комсомольск, советские летчики летали через Северный полюс в Америку, дрейфовали во льдах отважные полярники. Молодежь рвалась из районной глуши к большим делам, во все концы страны – на стройки, на заводы, в институты разъезжались парни и девушки.

С утра Игорь попробовал было заняться историей. Перелистал страницы учебника: Ледовое побоище, крестьянская реформа – все это давно знакомо. Бросив книгу на стол, послонялся по комнатам. Везде пусто, тихо, только в кухне бабка возилась у печки, громыхая ухватами и чугунками. Мама на работе, отец уехал куда-то по делам, сестренка Людмила – в детском саду.

Погладив белого котенка, гревшегося на подоконнике, Игорь вышел во двор. Было безветренно и душно. Поколол бы дрова, да лень в такую жару. Идти к Дьяконским не хотелось. Закадычный дружок Сашка Фокин на заводе, Ракохруст загорает, наверное, возле плотины.

На крыльце появилась бабка, Марфа Ивановна, старая, сгорбленная, в черном платочке. Лицо у нее рыхлое, коричневое и все в мелких морщинках. Приподняв длинную юбку, бабка бочком спустилась по ступенькам, мелко проворно семеня ногами, подошла к Игорю. Засунув руки под фартук, испачканный сажей, сказала:

– Маешься, неприкаянный?

Голос у нее скрипучий, ворчливый, а глаза смотрят ласково. Игорь ее любимый внук, весь в покойного деда. Ростом невысок, зато костист, крепок. И характер дедовский, упрямства хоть отбавляй. Лезет всегда на рожон, отчаянная голова; сперва сделает, а потом оглянется.

– Опять книгу-то не брал в руки. Смотри – матери скажу.

– Вечером займусь, жарко сейчас.

– Ну, на речку бы сбегал. И Славку с собой возьми.

– Правильно! – обрадовался Игорь. – Бабуся, ты же самый гениальный человек в нашем доме! Это тебе, а не мне надо бы в институт поступать!

Выйдя за калитку, Игорь увидел братишку. Славка, прислонившись к стволу клена, строгал какую-то палку.

– Эй, – окликнул его Игорь. – Айда купаться!

– Я уж думал, только не с кем было.

Они побежали по тропинке, круто спускавшейся вниз, к реке. Славка, опередив брата, на ходу стянул майку, чуть задержавшись, сбросил трусы и, сверкнув белым задом, с разгону бросился в воду.

Игорь разделся не торопясь, аккуратно сложил брюки.

Вдали спокойная гладь реки казалась застывшей. В ней отражались белые облака, громоздившиеся одно над другим, и среди них – веселый, смеющийся лик солнца. Берега уже начали обсыхать, в нескольких местах вклинивались в воду длинные, покрытые галькой отмели.

На речке две купальни: мужская и женская. Там, где подходила к берегу роща молодых тополей, под крутым желто-глинным обрывом были глубокие места. Деревянный забор делил пополам этот участок. Ребята и девушки, переплыв Упу, встречались на лугу, загорали, валялись в зарослях ромашки, ели кисловатый щавель. Особенно хорошо было там вечером. Воздух казался густым от запаха цветов и свежего сена. С реки тянуло прохладой.

Луговая трава, кусты ивняка каждое лето слышали здесь горячие нежные слова, и сами они будто научились от людей шептаться ласково и загадочно.

Сегодня Игорю не за чем было плыть на ту сторону. Искупавшись, он сидел со Славкой на берегу, смотрел на паренька с удочкой, забравшегося в воду почти по пояс.

– Уедешь ты скоро, – вздохнул Славка. – С кем купаться тогда?

– Со своими ребятами.

– Мама не пускает с ними.

– Много ты спрашиваешь маму-то!

– Все равно скучно без тебя будет.

– Переживешь. – Игорь притянул голову братишки, провел рукой по колючим волосам.

– Ты бы не в Москву ехал, а поближе.

– Только в Москву, и баста! В у-ни-вер-си-тет! – произнес Игорь. – Все великие умы из его стен вышли.

– Так то – великие, а ты просто Булгаков. Что в тебе такого особенного? Только майских жуков хорошо ловишь…

– Цыц, – шутливо пригрозил Игорь.

– И вообще историю учить – девичье дело. Пошел бы ты! В командиры – это да! Форму носил бы…

– Уступаю тебе свое место.

– Уж я-то буду, – сказал Славка. – Танкистом или моряком – во! Знаешь, как я раньше думал? Отец у нас в Осоавиахиме, ты танкистом станешь, я – моряком. А Людка, когда вырастет, за летчика замуж выйдет.

– Ну и фантазер! Всех к месту пристроил!

Из-за забора на середину реки выплыл кто-то в розовой шапочке. «Как у Оли», – подумал Игорь, вновь ощущая утихшую было тоску.

Приподнявшись, он следил за девушкой. Вот она остановилась, отдыхая, повернулась лицом к мужской купальне, призывно махнула рукой. «Ольга!» – чуть не крикнул Игорь, вскочив на ноги. Он уже шагнул к воде, ему показалось, что Ольга зовет его, но в это время увидел Горбушина, быстро спускавшегося с обрыва. Китель и фуражку моряк держал в руках, светлые волосы его растрепались. Лицо красное, будто обожженное солнцем; резко выделялись белые полоски бровей.

Раздевался он спиной к Игорю. Тело его, натренированное, с сухими и крепкими узлами мускулов, было покрыто ровным загаром. Уверенность, точность сквозили в каждом движении.

Игорь невольно сравнивал себя с ним, неприязненно смотрел на свои белые тонкие ноги, покрытые каким-то цыплячьим пухом.

Ольга уже вышла на противоположный берег и скрылась в ивняке. Горбушин, положив поверх одежды фуражку, бросился в воду. Плыл боком, пронося над головой полусогнутую руку. Вот он выбрался из реки, отряхнулся, провел ладонями по груди. Поднялся повыше, глядя по сторонам. Потом пошел уверенно, раздвигая кусты, и исчез среди них.

Игорь расслабленно опустился на землю.

– Домой, а? – тихо спросил Славка, тронув его за плечо.

Они оделись и молча поднялись в гору. Когда миновали тополевую рощу и городскую больницу, Славка, с трудом поспевавший за братом, сказал мрачно:

– Знаешь, я лучше танкистом буду. Не пойду в моряки, ладно?

– В моряки? – рассеянно переспросил Игорь. – Да, да, не надо, – согласился он и, спохватившись, добавил: – Там видно будет, куда пойдешь. А сейчас дуй домой обедать. Я в слободу на часок заверну.

Решение зайти к Насте Коноплевой возникло неожиданно. Тяжело было оставаться сейчас одному. А с Настей можно поболтать о пустяках, отвлечься. И еще одно смутное, неосознанное чувство толкало Игоря к девушке. Ольга была с другим. Ну что ж! На ней свет клином не сошелся. Игорю тоже есть с кем провести время.

Слобода начиналась сразу за базарной площадью, тянулась одной длинной улицей. Дома здесь были непохожие на те, что в городе, – настоящие деревенские избы. По сторонам улицы двумя рядами высились старые липы и клены, домики скрывались в густой тени.

Хата Насти Коноплевой, крытая потемневшей соломой, стояла на берегу пруда, заросшего зеленой тиной. Барахтались в пруду утки, разыскивая корм; гуси, вытянув шеи, цепочкой шествовали по берегу среди лопухов.

Игорь открыл калитку в плетне, вошел в маленький подметенный двор. В окошке, чуть поднимавшемся над землей, мелькнуло чье-то лицо, и тотчас на пороге появилась Настя.

– Ты?

– Как видишь.

– Ну заходи, заходи. – Она подставила локоть. Игорь пожал его. – Лапшу рубила, – смущенно улыбнулась Настя, показывая выпачканные мукой ладони.

В комнате было чисто и светло от недавно побеленных стен. Большая печь делила избу на две половины. Возле стола, на котором лежали лепешки раскатанного теста, сидел пятилетний братишка Насти, очень похожий на нее: такие же глаза, темные и немножко раскосые. Он слез с табуретки, боком подвинулся к двери, спросил:

– Я побегаю, да?

– Иди, только недалеко. На уток взгляни. Игорь и раньше бывал у Насти. Знал, что мать ее работает в колхозе, отец погиб на финской войне, совсем недавно, минувшей зимой. Тогда Настя недели две не появлялась в школе. Игорь с ребятами приходил проведать ее. Глаза у нее были опухшие, красные…

Настя быстро закончила рубить лапшу, вымыла руки. На ней – коротенькое, до колен, ситцевое платье с поблекшими голубыми цветочками. Платье было тесно девушке, туго обтягивало ее маленькие груди и даже лопнуло сбоку по шву. Это, наверно, смущало ее, она переоделась за занавеской. Вышла в кофточке с горошками и в черной юбке. На ногах – матерчатые босоножки.

– Ты повзрослела будто, – сказал Игорь.

– Это на каблуках я.

– Зубришь?

– Химию повторяю.

– Ты значит, в Тулу собираешься?

– Нет. В Москву, в медицинский.

Игорь удивленно вскинул брови:

– Неужели? Первый раз слышу. И давно ты решила?

– Недавно, – глядя ему в глаза, ответила Настя. – Когда узнала, что ты едешь туда.

– Вот это номер! – растерянно протянул Игорь.

В нем росло смущение, и оно все усиливалось оттого, что смутилась и Настя. У нее порозовела тонкая шея, покраснели щеки. Молчание затянулось. Оба искали и не находили, что сказать.

– Карточки хочешь посмотреть? – спросила наконец девушка.

Взяла с полки альбом, села к столу. Игорь стоял рядом, заглядывая через ее плечо.

– Это я, видишь? – доказала она старый, пожелтевший снимок.

Маленькая девочка с белым бантом на голове удивленно смотрела с карточки. Уголки губ были ощущены, казалось, она вот-вот заплачет.

– С магнием снимали, – догадался Игорь.

– Ох, и напугалась я тогда, как пламя вспыхнуло. До сих пор помню.

Игорь накрыл ладонью ее руку.

– Ты чего? – тихо опросила она.

– Здесь, на указательном пальце, пятнышко чернильное у тебя всегда было, – ответил Игорь, волнуясь от ее близости и не понимая, что с ним происходит. – Ведь столько лет рядом, бок о бок сидели, а, Настя?

– Да, – сказала она, ниже опустив голову.

– И не видел, что у тебя такие колечки на шее.

– Ты многое не замечал.

– А руки у тебя всегда полынью пахли.

– Это от веника… Плохо, да?

– Что ты, наоборот! Твой запах.

Игорь наклонился и неловко поцеловал шею, покрытую белым пушком. Настя вздрогнула, вскочила, повернулась к нему. Глаза были полны слез. Он, зажмурившись, обнял ее, с отчаянной решимостью поцеловал сухие и твердые губы, ощутив холодок зубов.

– Игорь, Игорек, – шепотом говорила она, чуть отодвигаясь, но не отталкивая его. – Игорек, милый, не надо!

«Что я делаю? – с ужасом подумал Игорь. – А Оля?»

Руки его скользнули с плеч Насти. Она отвернулась, быстро отошла к печке. Долго молчали.

«Обиделась», – решил Игорь, поглядывая на девушку, стоявшую спиной к нему.

– Ты не против, что я в Москву собралась? – спросила вдруг Настя.

Голос ее звучал неуверенно.

– Конечно, нет! Это ведь даже здорово! – воскликнул он. – Вдвоем веселей будет!

Он радовался тому, что Настя не заплакала, что все кончилось так просто и хорошо.

Строго наказав Славке и Людмилке, чтобы не мешали, Игорь учил в беседке литературу. Дело двигалось медленно. Он часто задумывался, отвлекался. После встречи с Настей все перепуталось у него в голове. Он то бранил себя за несдержанность, называл тряпкой и подлецом, то радовался, что отомстил Ольге. Ведь и она тоже целовалась, наверное, со своим моряком.

Конечно, Ольга особенная, красивая, ни одна девушка в Одуеве не могла сравниться с ней. Зато Настя проще и ближе ему. И уж она-то никогда не изменит, не будет встречаться с другим.

– Иго-о-орь! – услышал он протяжный крик Марфы Ивановны. – Ребята к тебе!

– Эй, в беседку идите! На дорожке появились Виктор Дьяконский и Сашка Фокин. «Пат и Паташон, – усмехнулся Игорь. – Правильную им кличку дали!»

Худой и длинный Виктор на две головы выше толстяка Сашки. Сейчас худобу Дьяконского подчеркивало то, что он был в футболке и белых летних брюках, а на Фокине широкий пиджак, делавший его почти квадратным. Лицо у Сашки пухлое, расплывшееся. Маленький нос потонул среди щек. И вообще весь он какой-то мягкий, округлый. У Виктора же, наоборот, все резкое, угловатое: острые колени, острые плечи, острый выпирающий подбородок.

Дьяковский – человек замкнутый и серьезный. Читал газеты и толстые скучные книги. Держался всегда прямо, по-военному, не сутулясь. Школу он окончил отличникам. На выпускном вечере подвыпивший математик во всеуслышание заявил, что у Дьяконского профессорская голова.

А Сашка Фокин, по общему признанию, умом особенно не блистал. С грехом пополам проучившись семь лет, он работал теперь на сушильном заводе. Жил в свое удовольствие: играл в духовом оркестре, ухаживал за девушками, ездил на рыбалку. Был он добродушен, любил поесть, отчебучить что-нибудь смешное. На книги у него времени не хватало, и Дьяконский иногда заставлял его прочитать вслух пару страниц, «чтобы не забыл алфавит!»

Дьяконский и Фокин мечтали о военной службе, но мечтали по-разному. Виктор изучал Цезаря, Суворова и Клаузевица, знал историю наполеоновских войн, мог хоть сейчас сдать экзамен по любому уставу. У него была ясная цель: стать командиром. Желания Сашки гораздо скромнее. Военный оркестр, сверкающая на солнце медь труб, марш, под звуки которого шатают в ногу сотни людей, – во сне и наяву видел Фокин эту картину.

Игорь завидовал им обоим. У них уже все определилось, они знали, чего добиваться. А Игорь еще не нащупал себе места в жизни. И по росту и по характеру он занимал какую-то середину между Дьяконским и Фокиным. Вырос выше Сашки, а Виктору едва доставал до плеча. Он даже не знал, кто из друзей ближе ему. Иногда интересно было подурачиться, посмеяться с Сашкой. А с Виктором можно спорить о чем угодно: о добыче алмазов в Африке, о новом сорте картошки, о будущем авиации…

– Мы по делу, – объявил Фокин, – Даже по двум делам. Завтра на базаре нужно крольчиху на кролика обменять. Поможешь?

– Попробую.

– Теперь второе. Про массовку ты слышал?

– Говорили мне… – Игорь запнулся. – Коноплева мне говорила.

– Во! Народу будет полно. Заводские наши, из культпросветшколы девчата.

– Понимаешь, Игорь, – вмешался Дьяконский, – может быть, это последняя наша массовка. Ну и хочется отметить ее с огоньком.

– И с выпивкой, – предложил Сашка. – Собраться своей компанией – ив кусты на Большой обрыв. Можно девчат с завода позвать. Ваши-то ученицы больно уж тихие. С ними не развернешься.

– Не надо, – сердито сказал Игорь. – К дьяволу всех девчонок. Соберемся одни.

– Водку возьмем?

– Жарко. Лучше пива. Только на какие шиши?

Сашка понимающе кивнул.

– Монеты – это самый главный вопрос. У меня у самого в кармане вошь на аркане.

– У меня – блоха на цепи, – улыбнулся Виктор.

– Что же делать?

– А вот покурим, подумаем. – Фокин ловким движением выбросил из пачки две папиросы. – Подымим, Витя. Ты пораскинь своей светлой головой, с чего начать.

– Попробую. – Дьяконский лег на лавку, вытянул ноги. – Тихо, братцы. Пять минут на размышление.

К старой груше стремительно подлетел воробей с червяком в клюве, сел на край дупла, посмотрел направо, налево и нырнул в щель. Из дупла послышался писк.

– Продовольствием снабжает, – приподнялся Дьяконский.

– Слушай, ваше благородие, – сердито сказал Сашка. – Мы сидим молчим, как дураки. А ты? О деле думаешь или о воробьях?

– О деле. Можешь считать, что деньги уже в кармане. Все очень просто. Надо продать учебники, нам теперь они ни к чему.

– Я же говорил – светлая голова! – обрадовался Фокин. – Конечно, продать, нечего дома пыль разводить.

– Мне некоторые книги нужны, – возразил Игорь.

– Оставь нужные.

– Но ведь мало будет…

– В общей куче сойдет, – решил Фокин. – Теперь так. Витька новое дело сделал. Продавать буду я. Ну, а Игоря назначим казначеем. Он парень честный, некурящий, капитал на папиросы не изведет…

В сад закрадывались синие сумерки. Небо приобрело какой-то странный, фиолетовый оттенок. Порывами набегал ветер, заставлял дрожать лепестки хмеля на беседке.

– Эх, братцы! Последние денечки мы вместе, – вздохнул погрустневший Игорь. – Разъедемся в разные стороны, и дружбе нашей конец, значит?

– Это по какому же правилу? – удивился Сашка. – Сколько мы вместе? Три года? Ну, и давайте на всю жизнь один другого держаться!

– Я, ребята, медленно с людьми схожусь, – заговорил Дьяконский. – Но уж если сошелся, то накрепко.

– Что бы ни случилось, дружбу не терять, верно? – Игорь протянул Виктору руку. Тот крепко сжал ее. Сверху легла шершавая ладонь Сашки.

От Георгиевской церкви до выгона, где паслись слободские коровы, протянулась базарная площадь. Колхозники торговали здесь мясом, битой и живой птицей, маслом, горохом и луком – всякой домашней снедью. В дни привоза, по средам и воскресеньям, длинной шеренгой выстраивались телеги с задранными вверх оглоблями.

Возле церкви – толкучка. Тут можно найти и самовар, и колеса для телег, и старинные стенные часы, и расписные глиняные свистульки. На паперти ребятишки покупали и обменивали кроликов, голубей.

Многие приходили на базар просто так, потолкаться, полущить семечки, людей посмотреть и себя показать. Деревенские девки щеголяли красными платками с бахромой, пестрыми кофтами. Парни потели в тесных праздничных пиджаках. Мужики, сбиваясь небольшими компаниями, соображали насчет выпивки. Торговали бабы – голосистые, злые, дуревшие к концу дня от жары и шума. Трое друзей пробирались через гомонившую толпу. Сашка тащил кролика в ящике. Самка ангорской породы испуганно мигала красноватыми глазами.

– Упарился, – оказал Фокин, ставя ящик на землю. – Передохнуть надо. Ну, кто медку хочет?

– Ступай сам. Тоже удовольствие – из-за двух ложек крик на весь город.

– А что за базар, если крика нет?

Игорь и Виктор остановились возле телеги, заваленной пучками молодой редиски. На охапке свежей травы сидела девушка лет шестнадцати в длинном сарафане из грубого домотканого полотна, с вышитыми голубыми васильками. Лицо ее, полудетское, с мягко округленным подбородком, невольно привлекало внимание свежестью, милым и наивным выражением. Кожа белая, не тронутая загаром. Но это была не болезненная бледность горожанки, а здоровая, будто мраморная белизна, которую умело сберегают деревенские девчата в любую жару, платками закрывая лица.

Светлые волосы ее были заплетены в короткие косички с красными лентами на концах. Она с любопытством и в то же время с некоторой робостью смотрела на гудевший вокруг телеги людской водоворот.

Старый бельмастый мерин, равнодушно жевавший траву, повернул голову, ткнулся большими, отвисшими губами в ногу девушки.

– Ну, не балуй, – отвела она рукой его морду.

Заметив парней возле воза, спросила:

– Вам редиски?

– Покажи.

Виктор взял пучок, понюхал, провел ладонью по колючим листам. Сказал солидно:

– Хороша на закуску.

– Берете?

– Мы не пьющие. Скажите лучше, как зовут вас?

– Зачем? – удивленно взметнулись белесые ресницы

девушки.

– Я прошу, – серьезно произнес Виктор. – Понимаете, я очень хочу знать ваше имя.

Игорь чуть не присвистнул от удивления. Виктор Дьяконский, единственный парень из класса, никогда не друживший с девчонками, доказывавший на исторических примерах, что только те полководцы, которые не увлекались амурными делами, добились истинно великих побед, – этот Виктор изменился сейчас на глазах. Даже голос его звучал без обычной резкости.

Прижимая к себе ящик с крольчихой, Игорь подвинулся ближе.

– Василиса, – услышал он тихий голос.

К возу подошли покупатели, начали прицениваться, перебирать редиску. Дьяконского оттерли в сторону.

– Пошли? – толкнул локтем Игорь.

– Куда? – недоумевающе спросил тот, продолжая смотреть на девушку.

– Забыл, что ли? На паперть нам нужно.

– Да, да, конечно, на паперть, – бормотал Виктор и вдруг продекламировал:

У врат обители святой

Стоял просящий подаянья

Старик иссохший, чуть живой

От глада, жажды и страданья…

– Пучок редиски он просил, и взор являл живую муку, – добавил насмешливо Игорь. – Эка, парень, как швыряет тебя нынче.

– А ты не находишь, что она какая-то очень своеобразная?

– Представь себе, не нахожу. В каждой деревне есть Василиса такая.

– Не знаю, не видел. Если бы я был художником, обязательно написал бы ее. Очень простое лицо и в то же время необычайно одухотворенное…

– Выдумываешь ты, – махнул рукой Игорь.

– А Сашки-то все нету, – спохватился Дьяконский.

Фокин находился в это время в продуктовом ряду, отведал уже три сорта меда.

«Попробую теперь у той бабы-яги», – решил он.

Бабка в серой шали, с горбатым носом на темном цыганистом лице, сидела за прилавком, устало смежив глаза, дремала на солнцепеке.

– Продаешь, бабуся?

– Покупай, касатик, покупай, – проснулась старуха. – Хороший медок, липовый.

Она достала деревянную ложку, вытерла подолом исподней юбки.

– Надо бы полотенце иметь, – упрекнул Сашка.

– Тряпка есть, да запылилась. А исподняя чистая, ты не боись, касатик.

Фокин не спеша зачерпнул, понюхал с видом знатока. Облизав ложку, покачал головой.

– Горчит, бабуся. Дай-ка мне вон из той махотки.

Старуха развязала другой горшок. Сашка попробовал из него. Съел три ложки, полез было еще, но бабка остановила сердито:

– Хватит. Берешь, что ли?

– Не… Медок не того, – Фокин с трудом ворочал липким языком. – Дух не тот… Другого-то нет попробовать?

– Ах ты анчихрист, – взъярилась старуха. – Дух ему не такой! – закричала она. – Четыре ложки сожрал, окаянный! Чтоб тебя разорвало, чтоб тебе брюхо вспучило!

– Тихо, бабушка, тихо… Он от бога, мед-то, а ты всякие слова произносишь, – пятясь, урезонивал Сашка. – Грех ведь тебе, одной ногой в гробу стоишь, а ругаешься, как в кабаке!

– Пеночник, иродово семя!

Бабка трясла сухими кулаками, на крючковатом носу дрожала светлая капля.

– Смотри, сопля в мед упадет! – не выдержал Сашка.

– Держи его! Ворюга! Грабитель!

Дело принимало нешуточный оборот. Фокин поспешил укрыться за чужими спинами. Вокруг бабки росла толпа.

Сашка, посмеиваясь, отошел подальше. На паперти увидел Игоря, сидевшего возле ящика с кроликом.

– А Витька где?

– Ну вас к черту обоих, – обозлился Булгаков. – Я что, нанялся этот зверинец стеречь? Торчу тут один, как дурак.

Сашка занялся, наконец, делом. На все лады расхваливал свою крольчиху, кричал, что она пять раз в год приносит по десять крольчат. Но агитация не имела успеха. Покупателей нашлось много, а вот меняться никто не хотел.

Продав крольчиху вместе с ящиком, двинулись на поиски Виктора. Игорь сразу направился к возу с редиской. И не ошибся. Дьяконский стоял возле девушки, говорил что-то, похлопывая рукой по спине лошади. Василиса смеялась и отрицательно качала головой.

– Эге-ге! – Фокин сдвинул на затылок кепку. – Стена! Кремень! Суворов баб не любил, поэтому сражения выигрывал. Чьи это слова?

– Витькины.

– Ну вот, – крутнул головой Сашка. – Можешь записать: полководец Дьяконский погиб в конце июня тысяча девятьсот сорокового года, не одержав ни одной победы.

– Одну-то, пожалуй, одержит.

Они уселись неподалеку от телеги, прислонились к коновязи. Теперь им видны были только ноги Виктора и Василисы. Дьяконский стоял спокойно, его матерчатые тапочки будто приклеились к земле. Складки серых брюк почти касались широкого подола с синими васильками. Зато ноги девушки все время двигались. Она то притопывала пяткой, то делала маленький шажок.

– Идиллия! – буркнул Игорь.

– Чудак Витька, – ответил Фокин. – Вот так всю жизнь чудит. Мало ему девчат в городе? Сонька Соломонова глаза на него пучит, чуть не вывалятся… На роялях играет. Красивая, и вообще…

– Одностороннее тяготение, Саша. Этого, брат, недостаточно. Тут взаимное влечение должно быть.

– Это конечно, – согласился Фокин. – Без влечения в таком деле ни хрена не получится. По себе знаю…

Базар расходился, народу стало меньше. Мужики запрягали лошадей.

Дьяконский попрощался, наконец, с девушкой, зашагал к церкви. Игорь и Сашка нагнали его в конце площади.

– Вы тут еще? – удивился он. – Где же вы были?

– Так гуляли, – неопределенно протянул Фокин. – Ходили и рассуждали о кроликах да о васильках.

– Вот навязались пинкертоны на мою голову! – усмехнулся Виктор. – Ну, а теперь куда двинем?

– Теперь купаться. Ровнять грешное тело с невинной душой.

В киоске на углу улицы Дьяконский купил газету. Быстро просмотрел четвертую страницу, бегом догнал ребят.

– Свежая? – спросил Игорь. – Какие новости?

– Немецкие танки вышли к линии Мажино.

– Погоди, как это вышли? Ведь Мажино на франко-германской границе, а немцы уже Париж взяли.

– С запада вышли, понимаешь, с той стороны. Они и не штурмовали в лоб эту линию. Ты понимаешь, как они начали наступление? – Виктор сел на своего любимого конька. О военных делах он мог говорить без устали. – Ведь они нанесли удар севернее, где их не ждали. Генерал Гудериан собрал огромный танковый кулак, прорвался через Бельгию до самого моря и повернул на юг.

– Значит, Франции конец?

– Хватит вам, ребята – вмешался Фокин. – Надоело. И по радио и в газетах одно и то же: Германия – война, война – Германия!

– Синонимы, Саша, – засмеялся Дьяконский.

– Чихал я на эти синонимы. Ты скажи лучше, фамилию-то ее знаешь?

– Гм… Светлова ее фамилия.

– Правильно. А отец ее в стояловском колхозе пасечник.

– Слушайте, черти, откуда вам все известно?

– Глаза даны человеку для того, чтобы видеть, уши – для того, чтобы слышать, – торжественно сообщил Игорь.

– Эх, жизнь! – весело выкрикнул Сашка, семенивший последним. – Люблю лето. Купайся, с девчонками в лес ходи. А теперь скоро грибы начнутся. Отпуск возьму…

Дьяконский промолчал, думая о своем. Вычитанная в газете фамилия Гудериана ничего не значила для ребят. Для них это был пустой звук. А Виктору она напоминала многое. Впервые он услышал о Гудериане лет пять назад. В то время отец Виктора, комдив Дьяконский, был еще жив и преподавал в военной академии. Как-то вечером он готовился дома к тактической игре. На полу кабинета была расстелена большая карта, и он, сняв сапоги, ползал по ней, вооруженный блокнотом, цветными карандашами и циркулем.

Для отца это было любимым делом, а для Виктора в ту пору – любимым развлечением. Отец рассуждал вслух, и, когда он говорил, карта будто оживала, Виктор различал на ней проселки и асфальтированные дороги, лесистые высоты и обрывистые берега; синие стрелки превращались в дзоты и пулеметные гнезда, кружочки – в артиллерийские позиции, линии точек – в минные поля.

В тот раз отец разбирал тему: прорыв заранее подготовленной обороны противника на границе Восточной Пруссии в районе Гумбиннена.

Виктор ползал по карте вслед за отцом, подавая ему цветные карандаши и записывая в блокнот цифры. Отец рассчитал, какую артиллерийскую подготовку требуется произвести, чтобы подавить огневые точки. Потом он спросил, на сколько сможет за день продвинуться пехота с танками, войдя в прорыв. Такие вопросы задавались обычно полушутя, но комдив Дьяконский сердился на сына, если тот отвечал наобум, не подумав.

– В первый день возьмем Гумбиннен, – сказал тогда Виктор. – Его надо поскорей взять. Тут ведь несколько дорог сходятся, значит, город важный.

– Тридцать километров, – приставил циркуль отец. – Не слишком ли далеко?

– Нет, папа, на танках можно быстро проехать.

– Ты рассуждаешь, как некоторые мои слушатели. Не из лучших, – усмехнулся отец. – Есть у нас такие, что любого противника шапками закидают. Дорога тут хорошая, с твердым покрытием, это верно. Но ведь танки-то не на экскурсию отправятся. Противник будет воздействовать авиацией, будет контратаковать бронетанковыми силами.

– А ты сам говорил, что у немцев танков мало.

– Ладно, – снова усмехнулся комдив. – Если ты хочешь, будем подразумевать под словом «противник» именно немцев. Да, сегодня танков у них еще недостаточно. Однако завтра их может быть очень много. У них сейчас лозунг: «Пушки вместо масла!»

Отец поднялся, взял с письменного стола газету и протянул Виктору.

– Посмотри.

Газета была берлинская. Середину первой страницы занимал большой снимок, на котором улыбающийся Адольф Гитлер пожимал руку генералу в высокой фуражке. Генерал тоже улыбался, но худое, аскетическое лицо его все равно оставалось недовольным. Виктору особенно запомнились его тонкие, плотно сжатые губы. Виктор подумал тогда, что такие губы могут быть только у злого человека. За спиной генерала, на втором плане, смутно вырисовывались контуры громоздких черных машин.

– О нем мы с тобой еще услышим, сынок, – сказал комдив Дьяконский, тоже смотревший на снимок.

– А кто это?

– Гейнц Гудериан, создатель германских бронетанковых сил. И прежде чем начинать наступление на Гумбиннен, нам надо подумать о встрече с ним… Или с другим генералом: у Гитлера теперь их достаточно. Ты понял меня, сынок?

Да, Виктор, конечно, понял. Тогда, на карте, они все-таки разгромили немцев; правда, не очень скоро, но разгромили. Так заканчивалась в академии каждая тактическая игра: противник обязательно оказывался побежденным. Впрочем, иначе и невозможно. Ну, кто же будет громить в пух и прах самого себя!..

После того разговора с отцом Виктор несколько лет ничего не знал о Гудериане. Но в последнее время эта фамилия стала встречаться в газетах все чаще и чаще.

* * *

Командира танковой группы Гудериана солдаты называли «быстроходным Гейнцем». Генерал ничего не имел против такой шутки. Он был убежден, что миновали времена позиционных войн, когда войска месяцами и годами стояли на месте, зарывшись в землю, когда можно было руководить ими из штаба, в глубоком тылу. Наступила эпоха маневренной войны, войны моторов. Танковые дивизии Гудериана продвигались за сутки на тридцать, сорок, а то и на пятьдесят километров. Обстановка на фронте быстро менялась. Чтобы оперативно руководить войсками, надо было двигаться вместе с соединениями.

После того как танковая лавина вышла к побережью Ла-Манша, а затем повернула на юг, Гудериан отдал своим частям приказ наступать до последней капли бензина. Сметая отступавшие подразделения французов, оставляя на расправу пехоте укрепленные пункты, танковая группа почти без остановок катилась вперед, обходя с запада линию Мажино, ломая тылы французских армий.

Было ясно, что кампания близится к концу. Обескровленные, измотанные боями дивизии противника еще продолжали сопротивляться. Но Париж находился уже в руках немцев, ушло в отставку правительство. А новое, которое возглавил дряхлый маршал Петэн, предложило заключить перемирие.

Ранним утром 18 июня Гудериан выехал в командирском танке из Монбельяра в Бельфор, небольшой городок со старой крепостью, прикрывавшей проход между горами Юра и Вогезами.

Танк Гудериана двигался прямо по полю, параллельно дороге, тяжело переваливаясь на рытвинах, с хрустом ломая изгороди. Гусеницы вдавливали в землю молодую зеленую пшеницу, за танком тянулся по полю двойной черный след.

Дорогу скрывало облако пыли. Внизу пыль висела плотной стеной, медленно растекалась в стороны, оседала, окрашивая все вокруг в серый цвет. Вверху, где струился с гор легкий утренний ветерок, пыль клубилась, как дым. Если смотреть вдаль, казалось, будто воя обширная долина от края до края охвачена, грандиозным пожаром.

Из Бельфора, навстречу машине Гудериана, шли большие группы пленных. Их охраняли мотоциклисты. Усталые, сгорбленные французы брели, опустив головы, конвоиры подгоняли их криками. Пыль запорошила лица пленных, их форму, знаки различия. Все они были одинаковы в этом стаде. Только глаза разные. Удивление, страх, ненависть можно было прочитать в них.

Солдаты шли. А вдоль дороги стояли сотни и тысячи машин: грузовики с боеприпасами, танки, мотоциклы, броневики, орудия разных калибров – техника, годами создававшаяся для войны и брошенная теперь по чьему-то приказу. Солдаты не могли понять, зачем нужно было капитулировать, отдавать врагу оружие и, оставшись с голыми руками, сдаваться немцам.

Дорога пересекала небольшую деревушку на холме. Здесь совсем недавно был бой. Возле мелких окопов лежали трупы солдат. В деревне не осталось ни одного целого дома, они были разрушены или сожжены. Дымились развалины. Земля была изъедена воронками. Валялись лошади с огромными, вздувшимися животами.

Гудериан спокойно смотрел на эту привычную картину опустошения. Он был не из тех генералов, для которых война – это разноцветные стрелки на штабных картах. Он знал грязную сторону войны. Она была закономерна, и обойтись без нее невозможно. Гудериан старался представить себе картину боя. Возле окопов следов гусениц почти нет, зато их много в деревне. Значит, танки ударили с фланга. Чувствуется его школа – никогда не бить в лоб; нащупать слабое место в обороне противника, обойти врага, ворваться стремительно, неожиданно, сея смерть.

У выезда из деревни он увидел разбитый обоз беженцев. Тут, вероятно, поработала авиация. Людей не было. Повозки лежали на земле вверх колесами. Повсюду разбросаны тряпки, узлы, распоротые перины, кастрюли. Среди этого хаоса стояло мягкое, с золоченой спинкой кресло на гнутых ножках, и в нем отдыхал, вытянув перевязанную ногу, солдат-мотоциклист в кожаной куртке.

Возле глубокой воронки лицом вверх лежал труп женщины с неестественно заломленными за голову руками. Близкий взрыв сорвал с женщины всю одежду. Кожа обгорела, обуглилась. Волосы смешались с землей. На черном лице резко выделялся ряд белых зубов. Казалось, этот бесстыдно обнаженный труп усмехается, глядя пустыми глазницами в небо.

Адъютант генерала, высокий и худой капитан, вытянув длинную шею, поворачивал голову, с любопытством рассматривая убитую.

– Прикажите, чтобы сейчас же убрали, – недовольно произнес Гудериан.

Адъютант спрыгнул с машины.

Солнце начинало припекать, и в воздухе чувствовался запах разложения. Гудериан морщился, плотно сжав губы маленького рта, прикрывал нос надушенным платком.

– Вперед! – нетерпеливо бросил он.

Голенастый адъютант бегом догнал их, вскочил на броню.

Движение на дороге ослабевало. Танк Гудериана приближался к Бельфору. На обочине стояли, задрав в небо стволы, тяжелые орудия. Генерал заинтересовался ими. Пушки были в полной исправности, замки целы.

Адъютант, вращая маховик, опустил ствол и, открыв замок, заглянул внутрь. Потом сунул в казенник свой длинный белый палец.

– Ни одного выстрела, господин генерал.

Гудериан усмехнулся. Вот так и надо воевать. У французов и англичан танков и пушек было не меньше, чем у немцев. Все теперь разбито, брошено на дорогах. Внезапность, скорость решили дело. Солдаты Гудериана не дают французам остановиться, опомниться, подготовиться к обороне. Полтора месяца танкисты непрерывно движутся вперед и вперед…

Адъютант между тем разглядывал массивный снаряд, лежавший в траве, возле лафета пушки.

– Я бы не хотел, чтобы такой поросенок наведался в нашу машину, – покачал головой капитан.

– Это исключено. Французы умеют стрелять только в мирное время, на полигоне.

Адъютант занес в записную книжку слова генерала и поставил дату. На его глазах делалась история, и капитан хотел сохранить для будущих поколений Третьей империи мысли и слова людей, создававших Великую Германию.

Машина двинулась к городу. Впереди показались островерхие крыши домов, крепостные валы. Странно, что над фортами не были подняты немецкие флаги. До слуха доносились приглушенные звуки орудийных выстрелов.

Гудериан остановил проезжавшего мимо мотоциклиста, маленького ефрейтора с синими глазами на грязном, давно не мытом лице, спросил, где находится штаб 1-й танковой дивизии.

– Здесь, в городе, господин генерал.

– Почему стреляют?

– Французы удерживают форты. Наши выкуривают их оттуда.

Ефрейтор узнал Гудериана, отвечал без робости, весело и быстро.

– Был в Польше? – спросил Гудериан.

– Так точно. До самого Бреста.

– Хорошо. Поезжай вперед, покажи дорогу.

В городе действительно шел бой, но велся он без особого напряжения. Изредка и недружно били пушки. Автоматы строчили короткими очередями.

На узких улочках спокойно разгуливали солдаты, весело и громко перекликались. Некоторые, в одних трусах, обливались водой из ведер, другие возились возле грузовиков, заправляли их. Перед одним из домов, в палисаднике – доходная кухня. Повар в белом колпаке сидел на скамеечке среди цветов и чистил картошку. А за углом, поставив посреди улицы накрытый скатертью стол, завтракали четверо младших офицеров.

Генерал проехал мимо, не останавливаясь, одобрительно кивнул: танкисты заслужили свой отдых.

Штаб 1-й танковой дивизии находился в отеле «Париж». Гудериан вошел в вестибюль, устланный дорогими коврами. На лестнице раздались торопливые шаги, со второго этажа бегом спустился начальник штаба дивизии майор Венк. Известие о прибытии командира танковой группы застало его в тот момент, когда он только что начал бриться. Он едва успел стереть с лица мыльную пену.

– Где генерал Кирхнер? – спросил Гудериан.

– Командир дивизии принимает ванну, – смущенно ответил Венк. – Я доложу сейчас.

– Не надо, потом, – усмехнулся Гудериан. – Пусть смоет дорожную грязь… Где у вас находятся пленные французские офицеры?

– На той стороне площади.

– Проводите меня к ним.

По дороге Венк рассказал Гудериану, что дивизия ворвалась в город с ходу. Войска, занимавшие казармы, капитулировали без боя, под угрозой танковых пушек. Но гарнизоны фортов сдаться в плен отказались. Командование дивизии создало специальную группу, которая сейчас штурмует форты. Дивизия готовится продолжать марш.

Пленные офицеры содержались в казарме. Гудериан пришел сюда не для того, чтобы посмотреть на них – за последнее время повидал достаточно. Сейчас обстановка давала возможность продемонстрировать великодушие победителя. Война кончится в ближайшие дни, и бог знает, представится ли еще такой удобный случай.

Генералу подали плоский солдатский котелок, раскладную алюминиевую ложку-вилку, и Гудериан снял пробу завтрака. Для пленных завтрак был совсем неплох, тем более, что готовил его, под наблюдением немца-повара, повар-француз. А продуктов для своей армии французское интендантство припасло достаточно.

Адъютант несколько раз щелкнул затвором «Кодака», засняв всю группу: и генерала, и пленных, и повара. В отель Гудериан возвратился довольный. На прогулку было затрачено пятнадцать минут. Зато совесть его чиста и перед ботом, и перед людьми.

Вместе с командиром дивизии генерал отправился в только что павший форт Басс-Перш. Каменные стены и земляные валы форта сильно пострадали от артиллерии; снаряды разрушили укрепленные точки. В воздухе держался запах дыма и серы.

Форты крепости давно устарели. Они могли укрыть людей от пулеметного огня, частично от мин, но артиллерии не представляло большого труда разбить их. Форт От-Перш, за штурмом которого решил наблюдать Гудериан, вообще не был похож на укрепление. Вал его зарос травой. За валом – крыши домов среди густой зелени, деревянные ветхие заборы. Форт напоминал маленький хутор, а не военное сооружение.

Штурм начался огневым налетом. Ударили полевые и танковые пушки. Один из первых снарядов угодил в красную крышу дома; в бинокль хорошо было видно, как летели доски и бревна перекрытий. Крыша исчезла. Сотни взрывов молотили землю, форт затянуло дымом и пылью. В грязно-сером облаке вспыхивали желтые при свете солнца огоньки разрывов, будто там кто-то одну за другой зажигал спички.

Артиллерийская подготовка закончилась. Оборвался грохот. После него слабым казалось урчание нескольких десятков моторов. К форту двинулись бронетранспортеры с солдатами. В центре цепи и на флангах тягачи везли 88-миллиметровые зенитные пушки.

Облако над фортом рассеивалось. Если раньше форт ничем не выделялся среди зеленых пригорков, каких много было в этих местах, то теперь вид его был ужасен. Снаряды уничтожили кусты и деревья, вал из зеленого превратился в черный. Горели остатки домов.

Но израненный, изрытый воронками кусок земли еще жил. Оттуда раздавались выстрелы. Они раздражали Гудериана. К чему это бессмысленное сопротивление? Сдаются в плен целые дивизии, целые корпуса. На что надеется эта горстка безумцев, когда ясно, что война французами уже проиграна?

Бронетранспортеры остановились возле самого рва, высаживая пехотинцев. И вдруг из форта ударил пулемет. Очередь пришлась по группе немцев, только что спрыгнувших с транспортера. Солдаты попадали на землю, Гудериану показалось, что он слышит крики.

Пулемет бил торопливо, длинными очередями, будто спешил, зная, что ему не дадут стрелять долго. На несколько минут он прижал к земле пехотинцев, наступавших в центре, но на флангах атакующие уже преодолели ров, быстро лезли на вал.

Зенитная пушка, развернувшись, послала прямой наводкой три снаряда. Они разорвались почти в одном месте. Пулемет умолк. Снова поднялись и побежали солдаты.

Еще несколько минут слышались взрывы гранат, автоматные очереди. Потом вое стихло. На вершине оголенного дерева в центре форта появился немецкий флаг.

– Пройдемте, господа, – оказал Гудериан. – Меня интересуют результаты обстрела.

Следом за автоматчиками генералы поднялись на вал, прошли вдоль старых, полузасыпанных траншей, задержались на минуту возле железобетонного колпака дота, разбитого прямым попаданием снаряда.

– Пулемет бил отсюда, – объяснил командир штурмовой группы. – А вот тут они бросили в контратаку свой резерв.

– Сколько?

– Один взвод.

Там, куда указал командир штурмовой группы, валялись убитые, французы и немцы. Французов было больше. Они поднялись в контратаку с винтовками наперевес, и немцы расстреляли их из автоматов. Среди трупов лежал на спине молодой французский лейтенант. Он будто закрывал своим телом распластанное на земле полотнище флага, разорванное пополам. Рука офицера крепко сжимала белое, свежеоструганное древко.

Взрывом гранаты лейтенанту разворотило живот, опалило волосы. Голова его была запрокинута, шея пробита осколком. Гудериан, глядя на убитого, внутренне содрогнулся. Этот молодой француз лицом напоминал его младшего сына, воевавшего сейчас здесь же, во Франции. Правда, после того как ранен был старший сын, Гудериан позаботился, чтобы младшего перевели из разведывательного батальона в конвойный. И все-таки беспокойство не покидало его.

Часто, толчками забилось сердце, будто поднялось к горлу, мешая дышать. Оно вообще пошаливало последнее время. Оказывалась усталость, нервное напряжение.

– Эти солдаты дрались как герои, – громко произнес Гудериан. – Похороните их с воинскими почестями.

Генерал Кирхнер отошел, чтобы отдать необходимые распоряжения.

– Наши потери? – спросил Гудериан командира штурмовой группы.

– Девять убитых, одиннадцать раненых.

– Ну, вот. Пусть не говорят, что победа во Франции досталась нам легкой ценой. – Гудериан покосился на адъютанта. Тот записывал. – Мы купили эту победу ценой жизни лучших сынов Германии.

– Разрешите начать штурм следующего форта? – спросил Кирхнер. – Вы будете наблюдать?

Гудериан вскинул к глазам бинокль. Артиллерия открыла огонь по форту, находившемуся в черте города, среди домов. Снаряды падали не только на укрепления, но рвались и в садах и на улицах.

– Нет, Кирхнер, я еду дальше.

Саперы уже перекинули через ров штурмовой мостик, Гудериан неторопливо прошел по гнущимся доскам к своей машине.

Французские солдаты под охраной автоматчиков стаскивали в одно место трупы убитых товарищей. На краю рва пленные рыли братскую могилу.

День 22 июня 1940 года оказался счастливым для Третьей империи. Было заключено перемирие с французами, война закончилась большой победой. А Гудериану этот день принес особую радость: его танкисты заняли Кольмар, эльзасский городок, где он провел свое детство, где служил когда-то его отец, офицер прусской армии.

Из окна гостиницы видна была прямая улица, вымощенная квадратными плитами, аккуратные, однообразные домики. Дальше – поля и синеватая цепь холмов, замыкающих горизонт.

– Приятно, черт возьми, отвоевать свой город, – негромко говорил Гудериан, расхаживая по комнате. Он отослал адъютанта, приказав никого не пускать к себе. Ему хотелось побыть в одиночестве.

Никому не известным мальчиком уезжал он отсюда в кадетский корпус. А возвратился победителем, прославленным генералом. Колесо истории совершило еще один оборот, замкнулась еще одна цепь событий. И он доволен тем, что нашел свое место в этих событиях. А путь был тяжел. Много сомнений, колебаний и разочарований подстерегало на неизвестной дороге, Но Гудериан не раскаивался, что пошел за Гитлером. Нет, не раскаивался, хотя ему, кадровому офицеру, первое время трудно было привыкнуть к мысли, что у власти стоит человек без прошлого, и даже не чистый немец, а австриец Шиккльгрубер, дослужившийся до ефрейтора. Но Гитлер-Шиккльгрубер сумел воссоздать вооруженные силы Германии, а это было главное.

Гудериан не покинул армию после поражения в первой мировой войне. Слабая, сжатая ограничениями Версальского договора, лишенная техники, германская армия продолжала существовать: исподволь, обходя пункты договора, готовила кадры.

Еще в те трудные годы Гудериан занимался разработкой теории будущей войны, главную роль в которой должны играть бронетанковые силы. Он не изобрел что-то новое. Блицкриг – молниеносная война – и раньше была одной из главных идей германского генштаба. Страна находилась в центре Европы. Со всех сторон – сильные противники. Значит, надо избегать войны на два фронта. Сосредоточить всю мощь армии на одном направлении, быстро сокрушить одного врага и повернуться лицом к другому. Бить противников поодиночке – в этом заключалось все дело.

Армии страд-победительниц жили традициями первой мировой войны. В Англии и Франции танки использовались для поддержки пехоты. Там не создавалось крупных механизированных соединений, способных самостоятельно решать стратегические задачи. Такие соединения имелись лишь в Красной Армии. Немцы должны были не отстать от русских. Но только не отстать – этого мало, надо еще и обогнать их.

А в то время у Германии не было ни танков, ни самолетов. Собственно, в Веймарской республике не было ничего, кроме беспорядков. Заводы бездействовали, миллионы людей скитались без работы. И чем хуже становилось положение в стране, тем больше рос авторитет коммунистов. На последних выборах в республике коммунисты получили шесть миллионов голосов.

Германии нужна была сильная, беспощадная рука. И такая рука нашлась. Гитлер, захватив власть, поставил ясную цель: возродить былое могущество страны. К этой цели он пошел напрямик, уничтожая тех, кто сопротивлялся ему. Он начал расширять и укреплять армию, и в этом отношении интересы Гудериана сразу совпали с интересами фюрера.

В 1932 году Гудериан, командовавший третьим прусским автомобильным батальоном, вывел на учения макеты танков, сделанные из фанеры, – настоящих боевых машин у немцев еще не было. Пехотинцы и артиллеристы смеялись над горе-танкистами, не окупись, показывали свое остроумие. На ученьях произошел смешной и печальный случай. Во время атаки оборонявшиеся солдаты, разозлившись, забросали фанерный танк камнями, заставили его отступить и даже поранили одного «танкиста».

Гитлер сразу оценил значение бронетанковых сил. Сделавшись рейхсканцлером, он приехал в Куммерсдорф осмотреть механизированные подразделения, созданные Гудерианом. Перед Гитлером прошли броневики, учебные танки Т-I, промчались мотоциклисты. Быстрота, четкость действий произвели на фюрера большое впечатление.

– Вот это мне и нужно! – воскликнул он.

С тех пор прошло всего только семь лет. Бывший подполковник Гудериан стал генерал-лейтенантом танковых войск. У Германии появились прекрасно обученные и хорошо оснащенные бронетанковые силы. И вот результат: Австрия присоединена к рейху, разгромлены Чехословакия, Польша, Франция, оккупированы Дания и Норвегия. На краю пропасти стоит Англия – вечный противник и конкурент…

В эту ночь Гудериан не сразу заснул, хотя раньше никогда не страдал бессонницей. Солдату, закалявшему свой организм, стыдно жаловаться на такую болезнь. А пятьдесят два года – это еще не слишком, большой возраст. Просто Гейнц был возбужден событиями. Он лежал на широкой кровати в длинной ночной сорочке, с колпаком на голове, смотрел в темноту. По улице изредка проезжали машины, полоски света от фар проникали сквозь шторы, и тогда становились видны картины на стене, развесистые оленьи рога в углу комнаты.

За дверью по коридору гостиницы размеренно и неторопливо ходил часовой. Это был немецкий часовой в немецком отныне Кольмаре. И Гудериан подумал, улыбнувшись, что сегодня имеет право спать спокойно и крепко, как спал в этом городе еще мальчишкой.

* * *

Возле шкафа с книгами – большое трюмо в оправе из темного дуба. Рукой искусного мастера пущены по полированному дереву виноградные лозы, висят среди листьев крупные конусообразные гроздья. В детстве Ольге нравилось трогать прохладные, гладкие выпуклости, А когда была совсем маленькая, боялась двух черепах, на которых стояло трюмо.

С годами исчез страх, исчезло удивление перед деревянным виноградом. Теперь, глядя на себя в зеркало, Ольга с улыбкой вспоминала об этом.

До встречи с Матвеем Горбушиным оставалось еще часа два. Ольга задернула занавески на окнах, закрыла дверь и сбросила халат, оставшись в лифе и трусах. Вытащив шпильки, она резко тряхнула головой: каштановые волосы рассыпались по плечам, закрыли ее до пояса.

Поправила пальцами брови. Они были такие густые и пушистые, что даже ей самой нравилось гладить их.

Ольга заплела косу, натянула на ноги шелковые чулки. Осторожно достала из гардероба лучшее платье: маркизетовое, в синюю и белую полоску, с прозрачными пуговицами. Эти пуговицы из пластмассы, похожие на леденцы, только входили в моду.

Повернулась к зеркалу боком, через плечо осмотрела себя сзади. Платье плотно облегало ее фигуру, особенно бедра. Баска подчеркивала, выделяла талию. Ольга подумала, что платья надо все-таки делать пошире.

Сорвав лист герани, она растерла его между ладонями. Духов у нее не было. Дорого, да и не любила их Ольга. Хорошо, когда от девушки пахнет цветами.

«Ну, вот и все», – подумала она, чувствуя, что ее снова охватывает сомнение и тревога. Хотелось еще заняться чем-нибудь, чтобы отогнать мысли, не дававшие покоя весь день. Но делать было попросту нечего. Не садиться же, одевшись к свиданию, за швейную машинку.

Опустившись в кресло и крепко сцепив пальцы, она думала: идти или не идти?

Горбушин пригласил ее прогуляться в лес, на Большой обрыв, полюбоваться заходом солнца. Ольга дала согласие, а теперь раскаивалась в этом. Она вспомнила, как крепко и даже грубо обнимал ее Матвей вчера в саду, и ей становилось жутко от мысли остаться наедине с ним в темном лесу. Было страшно, и в то же время ее влекло к этому страшному и неизвестному. Хотелось пройти по краю пропасти, испытать что-то необыкновенное, хоть на короткое время отвлечься от домашних хлопот, от однообразных будничных мыслей.

Ей было интересно с Горбушиным, приехавшим из далеких краев. Он повидал много городов, служил на разных морях, умел хорошо рассказывать. Слушая Матвея, девушка с горечью думала о том, как нелепо сложилась ее собственная судьба.

Несколько лет назад все казалось Ольге простым и доступным. В те счастливые годы семья Дьяконских жила в Москве, в просторной и удобной квартире на улице Горького. Много радости было у Ольги в то время. Она ходила на майские демонстрации, на открытие первой линии метрополитена, мама часто водила ее в театры. Всей семьей они ездили отдыхать в Крым. Там Ольга увидела женщину-моряка в белом кителе и белой фуражке. После этого она решила, что непременно станет штурманом дальнего плавания, будет водить по океанам корабли, побывает в самых далеких странах.

Правда, против морской профессии возражала мама. Она хотела видеть свою дочь дипломатам, нанимала учителей, занимавшихся с Ольгой немецким и английским языками. Но с мамой Ольга не очень считалась. Самое главное – отец был согласен. Это решало все. А знание языков могло пригодиться и штурману.

Ольга очень любила отца. По вечерам всегда сама открывала ему дверь. Наклонив седую голову, он целовал ее в щеку. От него пахло дорогим табаком.

Сбросив портупею и сняв гимнастерку, он шел умываться. Ольга держала полотенце.

– Докладывай, – коротко говорил отец.

– Все в порядке, товарищ комдив. Мама уехала в театр, ужин готов. Витька получил пятерку по географии.

– Где он?

– Сидит в твоем кабинете, читает какого-то немца.

– Тащи ужинать.

Ольга гордилась отцом, восхищалась его спокойствием и широтой кругозора. Не было такого вопроса, на который он не мог бы ответить. Он шутя решал трудные геометрические задачи и умел разжигать костер в лесу под проливным дождем, знал, в каких странах растет хлебное дерево и в каком году Жюль Верн написал «Дети капитана Гранта».

У отца была интересная жизнь. До революции он был офицером. Потом служил в Красной Армии, дрался с Колчаком, с белололяками. Он видел Чапаева и был знаком с Фрунзе. На Дальнем Востоке отец воевал с белокитайцами, в Средней Азии – с басмачами. На шее у него виднелся шрам от осколка. И, кроме того, он три раза был ранен пулями.

Теперь отец работал в Наркомате обороны и преподавал. По праздничным дням он надевал орден Красного Знамени. Этот орден лично вручил ему Фрунзе.

У Дьяконских собирались иногда товарищи отца, тоже все военные, командиры. Ольга вместе с мамой хлопотала на кухне, готовила закуски. Но гости ели мало, они все спорили о чем-то. Ольгу эти споры не интересовали. Зато Витька мог часами сидеть, забившись в угол дивана, и слушать разговоры старших.

Как-то, ложась спать после ухода гостей, Витька оказал сестре:

– Я согласен с папой. Теперь нельзя воевать так: вы к нам на танках, а мы к вам на санках!

– Что ты понимаешь? – фыркнула Ольга.

– Во всяком случае больше тебя, – обиделся он. – Это ты ничего не знаешь. Штурман в юбке, а сама пароход от самолета не отличишь.

Уже тогда, в девятом классе, Ольга знала, что она красива. Но она терпеть не могла ухаживаний, была резка с теми ребятами, у которых замечала повышенное внимание к себе. Если ей писали записки, она рвала их, не читая. Иногда видела, что мужчины на улице пристально разглядывают ее; ей становилось противно и обидно. Она жалела, что родилась девчонкой.

Мечта Ольги должна была скоро осуществиться. Девушке оставалось только окончить школу и послать заявление в мореходное училище. Но все изменилось в один день, вернее, в одну ночь. Случилось это осенью 1937 года.

Вечером Ольга, лежа в постели, читала «Труженики моря» Гюго. Потом завела на семь часов будильник, поставила его у изголовья кровати и уснула. Среди ночи ее разбудили громкие незнакомые голоса, раздававшиеся в соседней комнате. Она подумала, что это опять прислали за отцом со службы – его часто вызывали неожиданно в наркомат. Спустила ноги с постели, включила свет. Вошла мама – бледная, растерянная.

– Что? – опросила Ольга. – За папой?

– Его… Его хотят арестовать. Там обыск.

Ольга вскрикнула и выбежала в соседнюю комнату.

Отец стоял у стены, оправляя на себе портупею. Он был спокоен, только лицо какое-то серое, неживое.

Поднявшись на носки, Ольга обхватила руками его шею, прижалась головой к груди.

– Это недоразумение, доченька, – говорил отец, гладя ее волосы. – Я вернусь, и вернусь очень скоро.

Потом он разжал ее руки, отстранил от себя, чуть подтолкнул и сказал сердито:

– Иди оденься.

Только спустя много дней, перебирая в памяти все, что произошло, Ольга поняла, почему отец отослал ее. Уже у двери, оглянувшись, она поймала на себе изучающий взгляд молодого смуглого военного. Он рассматривал ее с откровенным любопытством – ведь она выбежала в ночной рубашке.

Плача, Ольга оделась.

За час в квартире перерыли все вещи. Обыскивавшие забрали бумаги отца, его записные книжки и даже схемы боев, срисованные Витькой из военных учебников.

Уже в шинели, стоя между двумя конвоирами, едва доходившими ему до плеча, отец сказал:

– Что бы ни случилось, дети, вы всегда помните: ваш отец – честный коммунист. – Он улыбнулся и добавил поспешно: – Впрочем, это я так… Скоро вернусь. Берегите маму. Ну, до свиданья, ребятки, и чур – не вешать носов.

Витька все время, пока длился обыск, не отходил от отца. Прощаясь, отец трижды поцеловал его и крепко, как мужчина мужчине, пожал руку.

– Ты, пап, не беспокойся, – торопливо говорил Витя. – Мы тебе табак принесем… Мы ведь взрослые…

Отца увели. Ольга хотела проводить, но у двери ее задержал молодой военный.

– Нэльза, девишка, – улыбаясь, сказал он.

Ольга остановилась, а Виктор, рванувшись головой вперед, чуть не сбил военного с нот и вылетел в коридор.

– Дурак бэшанай! – выругался тот, погрозив кулаком.

Военный скоро ушел, а Виктор вернулся только на рассвете.

– Увезли в «черном вороне», – сообщил он. – В ту сторону, к центру… В нашем доме еще Журавкова арестовали.

Ольга и Наталья Алексеевна долго плакали, сидя на кровати. Усталые, разбитые горем, заснули только в полдень. Виктор не плакал. Он молча и деловито укладывал на место книги и вещи, прикреплял кнопками обои там, где их оборвали во время обыска.

Виктор держал себя в руках весь день. Слезы вырвались у него только вечером, в то время, когда обычно возвращался с работы отец. Виктор ушел в ванную и закрылся там…

Никто из бывших друзей не помог Наталье Алексеевне в ее хлопотах о судьбе мужа. Они боялись.

Ольга убеждала маму послать письмо самому Сталину. Ведь он даже не знает, наверное, что арестовывают хороших, честных людей, которые сами завоевывали советскую власть.

Но против письма неожиданно выступил Виктор, повзрослевший, посерьезневший в эти дни.

– Сталину все известно, – возразил он. – Сталину докладывают обо всем. Тем более, когда арестовывают командиров.

– Но ведь это же ужасно, если он знает!

– Ты не читаешь газет, мама, – сказал Виктор. – Враждебные государства засылают к нам врагов. Ну, свою «пятую колонну», как в Испании… Советский Союз ведет с ними борьбу…

– Это наш-то отец – пятая колонна! – всплеснула руками Наталья Алексеевна. – Что ты говоришь, опомнись!

– Я ничего не говорю. Наш папа честный человек. Его, конечно, арестовали по ошибке. Вот разберутся и выпустят. Простая логика.

Наталья Алексеевна с удивлением смотрела на сына. Сказала после долгого молчания:

– Вот какой ты…

– Какой?

– Незнакомый… Взрослый какой-то…

– Пятнадцать лет, не ребенок…

Ольга и Виктор не могли больше учиться в своей школе. Тяжело было ловить на себе любопытные или презрительные взгляды, слышать шепот за спиной. Их окружала настороженная пустота. Многие бывшие товарищи избегали встреч с ними. И Виктор и Ольга сделались замкнутыми, нелюдимыми. Целыми днями сидели дома.

Сбережений Дьяконские не имели, а устроиться на работу Наталье Алексеевне не удалось: по сути дела у нее не было никакой специальности. Семья жила впроголодь, продавая вещи.

А потом наступил страшный день: Наталье Алексеевне сообщили, что ее муж, Евгений Яковлевич Дьяконский, расстрелян, как враг народа. В этот день она сразу состарилась на десять лет и, не будь детей, с горя наложила бы на себя руки. Она равнодушно отнеслась к предписанию: в двадцать четыре часа выехать из Москвы. Ей было теперь все равно, где жить и как жить. Заботы о переезде взяла на себя Ольга.

В Одуеве Наталья Алексеевна пошла работать сестрой-хозяйкой в больницу. Ольга закончила десятый класс. О поступлении в мореходное училище теперь нечего было и думать. Девушка приучила себя здраво смотреть на вещи. Можно было попытаться поступить в педагогический институт. Она послала туда документы. Их возвратили: окончен набор. Отказали ей и на следующий год. Что оставалось делать? В маленьком городке Ольге трудно было найти работу, которая нравилась бы ей. Уехать, скрыть прошлое? Но девушка не хотела лгать.

Ольга старалась поменьше мечтать, поменьше думать о том большом и интересном мире, который оказался теперь недоступным для нее. Она научилась шить, брала заказы на дом. Заработок был неплохой, Ольга радовалась, что помогает маме, сильно сдавшей за последнее время. Быстро, на глазах детей, увяла красота Натальи Алексеевны, изменился характер. Она стала рассеянной, пугливой, всегда боялась чего-то.

Единственной надеждой Ольги и Натальи Алексеевны был теперь Виктор. Обе женщины понимали, что только он сможет бороться, восстановить честное имя их семьи, поставить их вровень со всеми.

Ольга все чаще думала о том, что время летит и ей пора уже выходить замуж. Не для того, чтобы свить уютное гнездышко и успокоиться навсегда в этом городке. Эту мысль она с негодованием гнала прочь. Девушка мечтала о сильном человеке с трудной и интересной жизнью. Она стала бы верным другом ему, делила бы с ним все невзгоды и радости. Но где его разыщешь такого?

За Ольгой неуклюже, по-мальчишески, ухаживал Игорь Булгаков. Девушке приятна была его чистая, романтическая влюбленность. Даже жить легче стало с тех пор, как появился этот юноша с вихром на макушке. Ольга все больше привыкала к нему, скучала и злилась, если он не приходил несколько дней. Робко, намеками, он говорил девушке, что если она подождет некоторое время, они всегда, будут вместе.

Молодость Игоря порой смущала и тяготила Ольгу. Дружили они почти целый год, но он ни разу не обнял, не поцеловал ее. Они гуляли по улицам или сидели в саду, держась за руки. Вероятно, Игорь и в помыслах не шел дальше этого. А Ольга возвращалась после этих свиданий возбужденная, с больной головой. Спала плохо и беспокойно.

Матвей Горбушин привлек ее внимание сразу, едва только появился в городе. Ольга была польщена – моряк выделил ее из числа других, начал ухаживать. На первое свидание она отправилась с одной мыслью: утереть нос местным девчонкам.

Красное обветренное лицо старшего лейтенанта и его грубоватые манеры не нравились Ольге. Но ее привлекали рассказы о море, о далеких солнечных краях, о веселых и смелых людях. Рядом с Горбушиным начинала верить, что еще не все потеряно, что может быть ей удастся осуществить свои мечты.

Об Игоре в эти дни думала редко. Если начинала тревожить совесть, она убеждала себя, что ничего плохого не делает. Разве она жена? Разве ей нельзя встречаться и разговаривать с интересным человеком? Если Игорь и поревнует – это неплохо. Крепче станет любить… Скоро Горбушин уедет, и все будет по-прежнему.

Сегодня, собираясь на свидание в лес, Ольга впервые колебалась. Стоит ли? Не слишком ли смело?

«Чего мне бояться? Если он начнет приставать, я уйду», – решила она.

Рывком встав с кресла, поправила прическу. Крупно написала на обрывке газеты: «Мама, вернусь поздно, не жди. Окрошка в погребе. Нитки Пане отнесла. О.»

Положив бумагу под вазу на столе, Ольга вышла на крыльцо, заперла дверь и сунула под порог ключ.

В гуще леса бежит, петляет тропинка. По узкому перешейку между двумя глухими оврагами выходит она на площадку, нависшую над крутым и глубоким обрывом. Внизу серебряными кольцами вьется в зеленом бархате луга река, блестят озерки, сохранившиеся с весеннего паводка. Дальше – поля и синий лес на горизонте.

Простор, открывающийся с площадки, так необъятен, что кажется, будто ты птица, парящая высоко в небе, над рекой, над лугами, над лесом.

– Взлететь можно? – серьезно спросила Ольга, когда они с Матвеем подошли к самому краю обрыва.

– С ума сошла. Не прыгай – наверняка разобьешься.

– Хочу, Матвей! Улететь хочу.

– А ну тебя! Выдумываешь глупости. – Горбушин опасливо заглянул ей в лицо, за руку потянул от края площадки. – Иди сюда.

– Не бойся, не поднимусь я. Силы у меня такой нет.

– Да что это с тобой, Оля?

– Ничего.

Она села на разостланную газету, борясь с тоской, нахлынувшей вдруг на нее. Лицо стало злым, отчужденным. Матвей терялся, не понимая, о чем она думает, не находя слов для разговора.

– Парашютисткой бы тебе стать, – промолвил он, улыбаясь. – Или планеристкой. В Крыму, в Коктебеле девушки на планерах с высоких гор летают.

Ольга не ответила. Сидела покачиваясь, охватив руками колени, смотрела вдаль. Солнце уже скрылось, лучи его, вырываясь из-за горизонта, окрашивали облака в мягкие розовые, желтые и сиреневые полутона.

Ветер нес теплый запах цветов. Рядом где-то беспрерывно и печально пиликал кузнечик, провожая угасающий день.

– Что же ты молчишь? – вскинула голову Ольга.

– Просто не знаю, о чем говорить.

– Не все ли равно… Ну, скажи, какие тебе девушки нравятся, смуглые или светлые?

– Мне ты нравишься.

– Ой ли?

– Все смеешься?

– Наоборот. Я сегодня серьезна, как никогда.

– Огорчил тебя кто-нибудь?

– Нет, – грустно оказала она. – И не нужно об этом. Пора нам, Матвей, обратно.

– Успеем еще.

Он набросил на нее китель, обнял левой рукой. Прижимая ее голову к своему плечу, спросил:

– Хочешь уснуть вот так?

– Так тепло, – отозвалась она.

Объятие Горбушина было таким сильным, что Ольгу снова охватил страх: она чувствовала, что не сможет сопротивляться. И, странно, – ей совсем не было стыдно, хотя Матвей гладил ее ноги, колени. Она хотела сказать: «Не надо», но сидеть ей было уютно и лень было произносить что-нибудь.

Горбушин вдруг отодвинулся, шумно потянул носом воздух.

– Что? – встрепенулась девушка.

– Подожди. – Матвей сделал несколько шагов, наклонился и пошарил рукой под кустом. – Ага, есть, – удовлетворенно сказал он, садясь рядом. – Вот цветок интересный. Днем хоть и цветет, а не пахнет. Будто стыдится. Зато ночью какой запах, а? Голова кружится!

– Фиалка?

– Белая фиалка, ночная красавица.

– Зрение у тебя хорошее…

– Я сперва запах услышал… Жаль только с корнем сорвал, может, на этом месте еще бы вырос. Знаешь, как грибы растут?

– Может быть.

– А ну, дай я его тебе на грудь приколю.

– Сама.

– Не мешай. Я лучше сумею.

– Пусти, Матвей.

– Не пущу, – отстранил он руки Ольги, стиснул их крепко, до боли.

Совсем рядом она увидела его глаза, хотела крикнуть, но подумала с удивительным равнодушием, что это бесполезно, что в пустом лесу все равно никто не услышит ее.

В девять часов ребята встретились на краю оврага. Игорь пришел последним. Сашка Фокин сидел на камне и снимал ботинки. Рядом лежала труба, надраенная тертым кирпичом.

– Ты погляди, Игорь, кто есть этот человек? – возмущенно оказал Дьяконский. – Это типичный мещанин. Он идет в лес на массовку. Он собрался отдыхать, валяться на траве. Для этого ему обязательно нужно явиться в пиджаке и при галстуке.

– Снять! – весело закричал Игорь. – Бей мещанина!

– Караул! – вопил Сашка, прыгая на одной ноге. – Караул! Раздевают!

Галстук очутился у Игоря. Фокин, красный, растрепанный, снова сел на камень, оказал, отдуваясь:

– Черти! Артиста ограбили. Как я перед публикой покажусь?

– Нужен публике галстук твой, как рыбе зонтик… Ну, айда. Хватит копаться.

Ребята перебрались через овраг на тропинку. Приятно было шлепать босиком по теплой, мягкой пыли. Вычищенные ботинки несли в руках.

По отцветающему ржаному полю перекатывались под легким ветерком изумрудные волны. Когда добегала волна до тропинки, усатые колоски с шорохом пригибались к земле, кланялись проходившим мимо ребятам.

– Эй, смотрите! – воскликнул Сашка, указывая рукой.

С пригорка видна была дорога. По ней, поднимая пыль, двигалось несколько автомашин, шли люди.

– Весь город в лес подался! Эх, и погуляем сегодня!

– Трубу не прогуляй, – серьезно предупредил Виктор.

– Это нет. Боюсь только, как бы до дыр не продуть.

* * *

В лесу было много народу. На опушке, натянув между деревьями сетки, и арии играли в волейбол.

На поляне танцевали под оркестр. Музыканты сидели в кузове автомашины. Фокин присоединился к ним.

– Настя, кажется, обещала прийти? – спросил Виктор. – Что-то не видно ее.

– Она в лагере, к трем часам собиралась, – ответил Игорь.

Было жарко. Забравшись в гущу орешника, ребята прилегли на траву. В лесу слышались смех, крики.

Там на шахте угольной паренька приметили,

Руку дружбы подали, повели в забой, —

выводили молодые голоса. С другой стороны, за кустами, хрипло и вразнобой пела подвыпившая компания, резал слух надрывный бабий визг:

А поутру они проснулись —

Кругом помятая трава-а-а.

Ах, не одна трава помята,

Помята девичья краса…

– Вот так и переплетается все в жизни, – сказал Виктор, глядя в небо.

– Что переплетается?

– И старое и новое.

– Ты, что же, против старых песен?

– И среди старых есть хорошие. Очень хорошие. Я о другом говорю. Сложно все в жизни, запутанно…

– Разберись, – лениво сказал Игорь.

– Трудно.

– Давай я помогу.

– Ладно, помоги, – усмехнулся Виктор, потирая подбородок. – Фашизм – злейший наш враг, верно?

– Ну, верно. – Игорь не удивился вопросу. С Виктором всегда так – не угадаешь, что у него в голове.

– Вот. А мы с этим злейшим врагом договор заключили.

– Потому и живем спокойно. Пусть Гитлер с англичанами цапается, наше дело сторона… А вообще-то и мне странно, – признался Игорь. – Только это не нашего ума дело. Нечего нам выше головы прыгать.

– А я прыгаю?

– Пытаешься иногда. А в таком спорте запросто синяки набить можно.

– Я ведь только при тебе да при Сашке.

– При нас пожалуйста. – Игорь повернулся, положил под голову руку. – Что-то на сон меня потянуло. Вздремнем?

Виктор не успел ответить.

– Эге-гей! – раздался неподалеку голос Сашки.

Веселый, потный, с трубой под мышкой, он медведем вылез из кустов.

– Вот вы где, братцы! А я пошабашил. Прогнали с машины.

– Доигрался?

– Отыгрался. Перерыв. А у вас еще ничего не готово? Казначей – деньги на бочку! Пошли за шамовкой. Пиво кончилось. Придется четвертинку взять, как вы?

Дьяконский пожал плечами.

– Бери, – согласился Игорь, – только лимонад не забудь.

– Ладно. Так я за горючим! Витька, марш за бутербродами!

Ребята ушли. Игорь облюбовал подходящее местечко в молодом березняке, пронизанном солнечными лучами. В густой траве росло много синих воздушных колокольчиков. Даже жалко было мять их. Развернув газету, Игорь положил по углам комья земли. Достал из сетки три стакана. Принялся резать перочинным ножом хлеб.

– Эй, Геродот!

Игорь обернулся. Через полянку, покачиваясь, шел Пашка Ракохруст. На нем щегольской, стального цвета костюм. Кремовая шелковая рубашка распахнута на груди.

– Привет однокашникам! Ты что, постель готовишь?

– Здравствуй, – холодно ответил Игорь.

Появление Ракохруста не обрадовало его. Пашка прилипчивый, не отвяжешься.

– Поздно, дорогуша, стелить взялся!

От Ракохруста несло водкой, глаза у него были мутные. Раскачиваясь на носках, он сверху вниз смотрел на Булгакова.

– Не опоздаю, мне не к спеху, – буркнул Игорь.

– Ха, не к спеху! Ты у нас всегда был этим самым… Идеалистом. Хочешь, новость скажу?

– Валяй.

– Объездчика. Лукича знаешь? Мы с ним сейчас по двести трахнули. Он мужик хороший. Утром он сюда в лес ехал из города. На лошади. Самый рассвет. Видит – женщина навстречу. Заметила его и – шарах в рожь. Он туда. А там Дьяконская. Ну, Ольга твоя. Лицо белое. Лукич опрашивает: «Что делаете здесь?» – «Гуляю», – отвечает. «По дороге гуляют, а не в посевах». – «Хорошо…» Пошла от Лукича, да все боком к нему норовит. А подол весь мятый, вроде изжеванный…

Игорь молчал, стараясь не выдать волнения. Не мигая смотрел он в слезящиеся от смеха глаза Ракохруста.

– Лукич, значит, в лес, а тут, на опушке, еще один голубчик – моряк. Идет, веточкой помахивает. Довольный. Еще бы – такой кусок отхватил!

– Ты… Ты меньше языком трепи, – выдавил Игорь, – Сплетничаешь, как баба.

– Мое дело маленькое, за что купил, за то и продаю… А Олька-то, а? Тихоня была, недотрога. Ты ее под ручку водил. Думала – с приезжим шито-крыто, никто не узнает. Шлюха московская!

У Игоря потемнело в глазах, не смог сдержаться: сунул кулаком в оскаленные зубы Пашки, головой ударил в подбородок. Пашка упал навзничь, из носа потекла кровь. Игорь ногами бил в грудь и в живот.

Изловчившись, Ракохруст схватил за ногу, дернул, Игорь свалился на него. Сцепившись, покатились по земле, тыча друг друга кулаками, коленями.

– Сволочь! – хрипел Пашка, обдавая запахом водки и лука. – Сволочь, убью!

Пашка был сильнее. Если бы не подоспели ребята, Булгакову досталось бы крепко. Фокин, оттолкнув Игоря, верхом уселся на Ракохруста. Тот, матерясь, попытался подняться, но Фокин, прижав его голову, крикнул:

– Цыц, не вертись!

Вокруг уже толпились любопытные. Виктор, обняв за плечи дрожащего от возбуждения Игоря, силой увлек его в кусты, подальше от людей. Сашка догнал их.

Остановились возле ручья на дне овражка. Булгаков наклонился, смывая с лица кровь.

– Ну, петухи! – удивлялся Виктор. – Вот не ждал от тебя.

– Мало я ему, мало! – твердил Игорь.

– Хватит, – уверенно заявил Сашка. – Я в этом деле толк знаю. Хряпку ты ему своротил. Глаз припух. Неделю в синяках ходить будет.

– Из-за чего сцепились-то вы?

– Подлец он! Ну и подлец!..

– Это известно. А ты что же, всех подлецов решил бить теперь? – улыбнулся Виктор. – Их много на свете, кулаков не хватит.

– Эх, ничего ты не знаешь, – зло сказал Игорь. – Водки мне дайте.

– Стаканы там остались.

– Из горлышка.

Игорь сделал большой глоток, закашлялся. Долго плевался, запивая водой из ручья.

– Ребята, домой бы мне, – успокоившись, попросил он.

– Ну вот, – расстроился Сашка, – Весь праздник к чертям пошел.

– Домой, – поддержал Виктор. – Ну, куда он такой? Рубашка разорвана, на щеке ссадина… Я провожу.

– Мне нельзя, – вздохнул Сашка. – Играть надо.

* * *

Дед Игоря, брандмейстер пожарной команды Протасов, был человеком незаурядным. Могучий, костистый, до последних дней жизни сохранивший гордую осанку, он отличался независимым и строгим характером. В пожарной части у него порядок был жесткий, крепче, чем на военной службе.

Под старость выстроил он себе просторный, о семи комнатах, шелеванный дом под железной крышей, а к дому – сарай для дров, потребицу с сеновалом, амбар. И все это добротное, на века.

От пожарных дел отошел Протасов только после революции и прожил без работы недолго. Хоронил его весь город, старого брандмейстера знали в каждой семье.

Дочери к тому времени разъехались уже по разным местам, повыходили замуж. Марфа Ивановна осталась с младшей – Антониной.

Время шло незаметно. Тоня училась, летом пасла корову на выгоне, играла в лапту – и вдруг как-то сразу в один год превратилась из девчонки в девушку. Перестала носиться, как угорелая, отпустила косы. Пришлось Марфе Ивановне вытаскивать из сундука старые свои платья.

Работать Антонина начала в школе, сперва вожатой, потом преподавала в младших классах. Не успела медлительная Марфа Ивановна и глазом мор пнуть, нашелся жених: Григорий Булгаков из деревни Стоялово. В гражданскую войну на врангелевском фронте потерял Булгаков два пальца левой руки, долго служил в армии младшим командиром. После демобилизации направили его в Одуевский уком комсомола.

Был Григорий Дмитриевич лет на десять старше Антонины, но выглядел молодо. Чело-век спокойный, уравновешенный, здоровьем по-мужицки крепок.

Зятя Марфа Ивановна встретила с радостью: какое без мужчины хозяйство? Не понравилось только, что не по-старинному, не в церкви обвенчались молодые, а по новым порядкам. Принес Булгаков свои вещички, собрались вечером сослуживцы – вот и вся свадьба.

Григорий Дмитриевич подправил заборы, заново перекрыл дранкой амбар, переложил печку. В огороде поставил конуры, завел гончих собак. Времени ему хватало. Теперь он преподавал обществоведение в культпросветшколе и почти все лето был свободен.

Антонина, хоть и появились у нее дети, поступила заочно в педагогический институт. Занималась за полночь, пока не выгорал керосин в лампе. А утром, ни свет, ни заря – в школу.

Наконец Антонина получила диплом. Марфа Ивановна нарадоваться не могла на свою семью. Жили дружно. Хорошие подросли внуки. Только за Игоря болело ее сердце. Хоть и тих был с виду, а угадывала в нем бабка рисковый дедов характер.

…С массовки вернулся Игорь в порванной рубашке, с синяком <на щеке. От него пахло водкой.

– Проспись! – приказал отец. – Потом поговорим.

Горожане, возвратившиеся из леса, принесли грязный слушок, который быстро пополз из дома в дом, щекоча нервы обывателей. Вечером женщины на завалинках и в палисадниках только и судачили, что об Ольге Дьяконской да об Игоре. О случившемся говорили все, кроме самих участников происшествия.

Матвей Горбушин прикидывал: стоит ли идти сегодня к Ольге? Неловко ему было сейчас встречаться с Натальей Алексеевной. Она уже знает, наверное, обо всем, как бы не устроила скандал под горячую руку…

У Ольги раскаяние сменялось надеждой. Она старалась убедить себя, что Матвей увезет ее на Дальний Восток. Но если он оставит, ее тут? Как она будет смотреть людям в глаза? И вдруг окажется, что у нее ребенок? Что тогда делать?.. Нервы ее были настолько взвинчены, что она даже не легла спать после бессонной ночи. Растерянная, разбитая физически, она сидела за машинкой, пытаясь работой заглушить горькие мысли.

Мать плакала, закрывшись в своей комнате, ругала себя за то, что не уберегла Ольгу. Случись такое с другой девушкой, об этом посудачили бы неделю и забыли. А Дьяконские всегда вызывали особое любопытство. О том, что произошло с Ольгой, будут теперь помнить долго…

* * *

Свои переживания были и у Ракохруста. Протрезвившийся к вечеру, Пашка жалел, что всем встречным и поперечным рассказывал о Дьяконской. Боялся прослыть среди ребят трепачом. На Игоря Булгакова затаил злобу и решил рано или поздно отомстить этому желторотому птенцу.

Игорь после сна чувствовал себя мерзко. Его тошнило, мучила изжога. Предстоял тяжелый разговор с матерью и отцом. Но самое главное, самое страшное – Ольга теперь была потеряна навсегда.

И еще один человек страдал в этот вечер. В маленькой комнате, в Стрелецкой слободе, лежа на кровати, тихо плакала Настя Коноплева. Она пришла в лес пешком издалека, из пионерского лагеря, надеясь увидеть Игоря. В лесу она узнала о драке. Насте было очень обидно и за Игоря и за себя.

Вечером, после чая, Славку и Людмилку сразу отправили спать. В столовой закрыли окна. Игоря выпроводили за дверь.

Бабка, сгорбившись, сидела возле остывшего самовара. Суровым полотенцем, переброшенным через плечо, перетирала посуду. Григорий Дмитриевич, кряжистый, плотный, с красной короткой шеей, стоял у печки, прислонившись шиной к белым изразцам, набивал табаком трубку. Ворот гимнастерки расстегнут – по старой привычке носил он военную форму. На лице и на гладко выбритой голове выступили капельки пота.

Антонина Николаевна резко отодвинула стул, встала.

– Вот вырастили оболтуса… Весь город о его подвиге говорит.

– Неприятно, что инцидент произошел из-за Дьяконской, – отозвался Григорий Дмитриевич.

– Ну, это как раз несущественно. Думаю, никому в голову не придет искать в драке политические мотивы.

– Бее может быть, Тоня… Впрочем, драка – это естественная вещь. – Григорий Дмитриевич затянулся, в трубке затрещало, захлюпало. – Все мы в молодости немножко петухи… Издержки возраста, да.

Антонина Николаевна неопределенно хмыкнула, спросила:

– Ты собираешься его защищать?

– Нет. Мальчишка был пьян.

– Так уж и пьян, – обронила Марфа Ивановна.

– От него пахло водкой, этого достаточно. Беспрецедентный случай. – Григорий Дмитриевич любил употреблять мудреные словечки, угнетающе действовавшие на Марфу Ивановну. – У мальчишки экзамены на носу, а он амурничает, целыми днями курсирует неизвестно где.

– Учит… Я ведь вижу.

– Мама, не оправдывай, – вмешалась Антонина Николаевна.

– Да я молчу… Только учит он.

– Надо, Тоня, принять решительные меры. И прежде всего – изолировать его от теперешней обстановки.

– Что ты предлагаешь?

– Отправить в Стоялово, к Ивану.

– Да, маленькие детки – маленькие бедки, а большие детки – большие бедки! – вздохнула бабка. – Давно ли было – крапивой пригрозишь Игорьку – и ладно все!

– Не грозить, стегать его надо!

– Теперь поздно – за девками бегает, – улыбнулся размякший после чая Григорий Дмитриевич, – крапива не поможет.

– У тебя игривое настроение?! Не понимаю, – возмущенно пожала плечами Антонина Николаевна.

– Что же теперь – слезы лить? Перемелется – мука будет. А ты не возмущайся, Тоня. Дело обговорили, все ясно.

– Звать его, что ли? – заторопилась бабка, радуясь, что разговор кончается мирно.

Игорь вошел в комнату медленно. Остановился в темном углу. Антонина Николаевна надела пенсне. Отец старательно хлюпал трубкой, раскуривая.

– Игорь, – толос матери сух и строг. – Ты понимаешь, что ты сделал?

– Угу. Подрался.

– Боже мой, и ты так спокойно говоришь об этом. – Ведь ты не мальчик, взрослый человек. Отец, слышишь?

– Слышу… Пьяный был?

– Нет, папа. Я уже лотом выпил.

– Все равно. Это плохо.

– Я знаю.

– Ну, а Пашке-то здорово досталось?

– Порядочно, – улыбнулся Игорь.

– Отец, о чем ты говоришь! – возмутилась Антонина Николаевна. – Мама, ты только послушай: они обсуждают, кому больше досталось. Да вы понимаете, с какими глазами я завтра на улицу выйду? Я воспитываю детей в советской школе. А мой собственный сын дерется из-за девчонки, пьет водку, идет через весь город в синяках…

– Но ведь это же я, а не ты, – возразил Игорь. – Я и в ответе.

– Молчи, негодяй! Вот уж не думала, что у меня растет такой эгоист!

Игорь низко опустил голову. Ругань – не деловой разговор, тут не ответишь.

– Ну, вот что, – произнес Григорий Дмитриевич. – Завтра ты едешь к дяде Ивану. Будешь жить там до экзаменов.

– К дяде Ивану? Но как же…

– Все. Без возражений. Возьмешь с собой учебники. Хватит баклуши бить. А теперь отправляйся спать.

Игорь шагнул к двери, но мать остановила его.

– Ты обещаешь, что это не повторится?

– Постараюсь.

Выбравшись из комнаты, Игорь облегченно вздохнул. Будто гора с плеч. Разговор оказался не очень страшным. Ехать к дяде Ивану – не так уж плохо. Надо же в конце концов и позаниматься.

Он вышел во двор. Ночь была прохладной и звездной. В тишине слышалась далекая песня: наверно, в роще за слободой гуляли девчата. Недовольно бормотали что-то сонные грачи в гнезде на верхушке березы.

– В ссылку, значит, – оказал себе Игорь. – В Сибирь, на каторгу… Ну, это ничего, могло быть и хуже. Надо только ребят предупредить, чтобы проведать пришли.

* * *

Между лесом и деревней протянулся по косогору колхозный сад. Длинными шеренгами стоят яблоньки на белых от известки ногах. В верхней части сада, что ближе к лесу, – ряды аккуратно подстриженных кустов крыжовника. Среди кустов шалаш сторожа, деда Сидора. Старик въедливый, ко всем цепляется, всех поправляет, и за это кличут его по-уличному Крючком. Прозвище это прилипло к деду давно, никто не помнит его настоящую фамилию. Известна она только в сельском Совете.

В саду дед Крючок обосновался прочно, перетащил в шалаш дерюгу для подстилки, тулуп, медный котелок. Держа под мышкой старую берданку, заряженную солью, несколько раз в сутки обходил свои владения. Мальчишки боялись его – дед стрелял, не предупреждая.

Днем старик поправлял чучела, смотрел, не завелась ли вредная гусеница. Вечером рано ложился спать. До полуночи сад стерег Иван Булгаков. У него маленький шалаш в том конце яблоневых посадок, который почти вплотную примыкает к деревне.

Прожив в Стоялове двое суток, Игорь пошел на дежурство с дядей Ив алом. Прихватили с собой чайник. Пока Игорь бегал к ручью за водой, дядя Иван развел костер, воткнул в землю палки-рогульки.

Пасмурный, сырой день угасал, медленно наползали сумерки, суживая горизонт. Воздух был теплым и влажным от прошедшего недавно дождя. В низине над рекой белым дымком вился туман.

Вся деревня хорошо видна с косогора: два ряда изб, крытых соломой, новый белый сруб правления колхоза. За околицей, возле реки, просторный выгон. Деревня казалась пустой и унылой. Изредка перейдет улицу баба с коромыслом. Трое ребятишек в длинных рубахах копошились у плетня. Щипали траву стреноженные лошади. Игорю скучно было смотреть на затихшую деревню, тянуло в Одуев, к людям.

Хорошо побывать в Стоялове раз в году, когда ясная погода. Походить за грибами, поваляться на лугу. А ведь многие проводят в деревне всю жизнь. И сколько таких – большинство! Они выращивают хлеб, везут в город молоко, мясо. Эти люди необходимы всем, они – основа основ.

– Чего задумался, Игорек? – окликнул дядя Иван.

– Так… Смотрю на деревню, и грустно становится… Ведь тут моя родина. В этих избах прадеды мои жили. Отец, когда молодой был, эту землю пахал. И ты вот… А я будто чужой здесь.

– Отвык, – улыбнулся дядя Иван. – Вот поживешь месяц и уезжать не схочешь… А летом в деревне завсегда веселья мало. Люди с солнцем встают, весь день на работе. Наломаются – и спать. По гостям зимой ходим.

Закипел чайник. Бурлящая вода вырвалась из носика, полилась на костер. Дядя Иван подхватил чайник за ручку, поставил на землю.

– Посмотри, чего Алена в узелок нам положила… Хлеб, сало… Яички есть… Ну, не помрем, парень.

Круто посолив мягкую, еще теплую горбушку, Игорь взял яйцо.

– Забыл про сахар-то я, – огорченно оказал дядя Иван. – Ведь ты же непривычный с нетом чай пить.

– С солью вкусно.

– Это кому как. Вон дед Крючок у нас балованный. Старуха его намедни жаловалась в сельпо – все деньги на сахар изводит. Я, говорит, цельные сутки в одиночестве. Хожу по саду и думаю про разные дела. А думаю чем? Умом. У меня, говорит, от этих размышлениев мозг сохнет, и его надо чаем с сахаром разжижать.

– А ты, дядя Иван, тоже сутки дежуришь?

– Я – нет, сторожу между делом. Днем в бригаде – вечером сюда. По хозяйству Алена справляется, а я тут и а курорте вроде.

– Хорош курорт, по пять часов на сон остается. То-то похудел ты так против зимы.

– Летом мужик всегда худеет… А за этот курорт мне колхоз полтрудодня начисляет. Дело немаленькое. Сам знаешь, трое воробьев у меня. К зиме на обуж и заработать надо… Ну, и колхозу опять же польза.

– А ты почему без ружья, дядя Иван? Сторож ведь.

– Меня и без ружья боятся, – засмеялся тот. – Я с финской ракетницу принес. Сказал парням: как увижу – ракетой стрелять буду. Это не соль. Одежду спалю и мясо до костей прожгу. Теперь во всех соседних деревнях про эту ракетницу знают.

– А я и не видел! Где она?

– У Алены спроси. Где-то в сундуке у нее валяется.

Было уже совсем темно. Дядя Иван бросил в костер бумажки, яичную скорлупу. Поднялся.

– Так порыбалим утром?

– Ты ведь на работу пойдешь…

– До обеда посплю. Косить не придется, дождь будет… – Он вынес из шалаша фонарь «летучая мышь», вытащил закопченные стекла, начал протирать их. Казалось, они, того и гляди, хрустнут в ею больших грубых руках.

Игорь смотрел молча. За эти дни он понял, что дядя Иван совсем не такой, каким представлялся ему раньше. В прошлые годы, когда Игорь изредка приезжал в Стоялово вместе с отцом, он почти не видел дядю, занятого работой. Дядя Иван, бывая в Одуеве на базаре, заходил в гости вместе с женой. И тетя Алена и он чувствовали себя неловко в городском доме, за столом сидели чинно, держа на коленях руки. Ели мало, благодарили за угощение, говорили, что сыты. От сапог дяди Ивана всегда пахло дегтем. Пиджак был узковат в плечах и угрожающе потрескивал – вот-вот лопнет по швам.

Чаще всего дядя Иван забегал ненадолго, на полчаса, оставив лошадь у ворот. Отдавал Марфе Ивановне убитого зайца или связку рыбы, брал у Григория Дмитриевича порох, дробь и тотчас уезжал.

Бабка и дядя Иван уважали друг друга. Для гостя у Марфы Ивановны всегда находилась на кухне стопка водки и соленые огурцы. Когда появлялась строгая, с неизменным пенсне на носу Антонина Николаевна, Иван терялся, становился мешковатым и неуклюжим.

Григорий Дмитриевич очень любил своего младшего брата и хотел пристроить его куда-нибудь в городе. И отец, и бабка считали, что Иван неудачник и ему надо помочь выбиться в люди. А сам дядя Иван, наверное, никогда и не думал об этом. Вот он стоит боком к Игорю, в старенькой, без пояса, гимнастерке. Солдатские брюки заправлены в шерстяные носки, на ногах – галоши. Распахнутый ворот открывает грудь, заросшую черным волосом. Чуть склонив давно не стриженную голову, он сосредоточенно протирает тряпкой стекла фонаря.

Дяде Ивану тридцать пять лет. Выглядит он старше. Наверно, потому, что на лице у него много морщин и щеки всегда покрыты щетиной. Бреется дядя Иван редко.

– Механизма готова, – сказал он, ставя на землю «летучую мышь». – Фонарь-то старый. Еще дед твой из Москвы привез. Сено продавать ездил. Себе фонарь, а нам, ребятишкам, – пряников.

Он свернул самокрутку, пальцами достал из костра уголек, подкидывая его на ладони, прикурил. Лег рядом с Игорем.

– Ноги гудят. Намотался за день.

– Ты поспи, а я подежурю.

– Нельзя, служба.

– Никто не полезет. Яблоки маленькие еще.

– Все равно нельзя. Раз пост доверили, то хоть для порядка, а бодрствуй.

Огонек самокрутки освещал при затяжках обветренные, сухие губы дяди Ивана, впалые щеки. Глаза были полузакрыты.

– Ты счастливый, а? – негромко спросил Игорь.

– Как это счастливый?

– Ну так. Жизнью своей доволен?

– Чего же мне недовольным быть?

– Работаешь ведь много.

– Ежели работа по душе, так от нее одна радость. Для себя же работаю. А еще, парень, хорошо, когда у человека сердце спокойное.

– У тебя спокойное?

– Сам видишь. Сижу тут с тобой, лясы точу. И никакая думка не грызет. Потому – тыл у меня крепкий. Знаю, что воробьи мои накормлены, нахолены, в огороде порядок, корова, куры – все хозяйство под верным глазом. Баба у меня золотая.

– Любишь, да?

Дядя Иван затянулся раз, другой. Лицо его подобрело.

– Не по-нашему, по-городскому вопрос задаешь. Любит парень девку, пока за ней каблуки сбивает. А я к Алене прирос. Вроде бы мы с ней – один человек. Не будет ее – половины меня не будет. А может, и больше. Ты мал еще, не понимаешь этого.

– Почему же…

– Головой не поймешь. Самому пережить надо. Я до се удивляюсь, как это мне такая удача подвалила. Верно говорят: выбирай жену не в хороводе, а в огороде.

– А ты как выбирал?

– Это долгая история.

– Спешить некуда нам… Ты когда женился?

– Женился-то? – Дядя Иван молча пошевелил губами, загибая пальцы. – Десять годов скоро. Как раз колхоз создавали.

– В самое бурное время?

– Не знаю, где как, а у нас в деревне не бурно было. У нас это дело быстро провернули. Тут, парень, что ни деревня, то почти одна родня. В Стоялове, почитай, половина Булгаковых. Мы и раньше всем миром жили. Придет жатва – Петр Сидору помогает, Агафон – Илье. Ну, были и крепкие мужики, которым жаль скотиняку да машины в общий котел валить. Два двора у нас таких было. Один хозяин в город подался, а другого под конвоем в Сибирь. У нас обчество без волынки в колхоз пошло. Вот в Дубках – там упирались. Село торговое, мужички крепко жили. А нам нечего терять было. Да и то оказать, многие же из наших за советскую власть кровь пролили, так что же поперек этой власти идти.

– А ты?

– Я обыкновенно. Отец наш в двадцать седьмом преставился, Григорий в городе жил. Я один на хозяйстве. Сам и корову доил, и пахал, и ухватами ворочал. Парень я был из себя не больно видный, девки не заглядывались. Три года один бедствовал. Хотел в город податься – землю бросать жалко… Тут, помню, в тридцатом году приезжает Григорий. Говорит по секрету: через неделю ждите уполномоченного – колхоз создавать. Так ты, Иван, первым иди… Ну, оно и понятно. Брат в районе начальник, сам уполномоченным ездит. Нельзя его подводить. Так и вступил.

– А женился после?

– Тогда и женился. Поехал в Дубки на мельницу, хлеб повез. Поехал один, а вернулся с женой.

– Ну!

– Вот те и ну! Народу на мельнице полно. Стою в очереди день, второй, третий. Дело идет ни шатко, ни валко… Там и Алену встретил.

– Она из Дубков?

– Из дальней деревни. Тоже молоть приехала. Со стариком. Тот, сивобородый, только под телегой сидел да всякие слухи про советскую власть пускал… Алена тогда махонькая была, годков шестнадцать. Ноги тонкие, сама вся, как травинка… А мешки пуда по четыре, не меньше. Она, бедная, согнется под таким мешком, идет, шатается, того гляди пополам хрустнет. А старик, черт, только покрикивает… Ну, меня зло разобрало. «Ты, говорю, хрыч бородатый, не видишь, что девка живот надрывает? Ты, говорю, иксплутатор, и тебе за это морду набить надо». А он орет: «Моя дочь, как хочу, так и верчу!» И на меня по-всякому. Я плюнул, оттолкнул Аленку от воза и сам все мешки перетаскал.

– А старик?

– Чего ему – дармовая сила. Ухмылялся под возом – дурак, мол, нашелся… Ну, потом Аленка ко мне подошла. Кусок пирога сунула. Поешь, дескать. Я ее отвел подальше, за мельницу. Поговорили, никакая она этому старику не дочь оказалась. Батрачкой жила. «Родители, – спрашиваю, – где?» – «Померли тятька с маманей». – «Одна?» – «Совсем одна», – и вот-вот заплачет… Так мне, парень, горько за нее стало. Запряг я коня, посадил ее на мешки с рожью и той же ночью – домой.

– А потом?

– Потом, как все. Сходили к попу, оправили свадьбу. Сперва девки стояловские смеялись: нашел, дескать, тощую да бездомную. С обиды смеялись, что свою не взял. А к двадцати годам выгулялась моя Алена в такую красавицу, что самому чудно. Тут голодное время, от работы горб трещит, а ей и горюшка мало. Сухую корку съест с квасом – и сыта. Веселая, песни поет. И я веселым домой аду, знаю, что всегда лаской встретит. Хмурый – слова поперек не скажет. Сгоряча обругаю – молчит. Видит, поостыл я – улыбнется, и вся хмарь с меня долой. Даже сказать нельзя, до чего я привык к ней. Заболела она после вторых родов. Опасно заболела. Григорий приехал на машине, увез в больницу. Алена без сознания была. Проводил я, зашел в хату и, понимаешь, чуть не закричал. Будто все нутро из меня вынули. Два стакана самогонки хватил – спать потянуло. Подошел к кровати, завеску отдернул – и опять нож по сердцу. Пусто… Ну, не выдержал я. Отнес маленьких к соседям, харчи в узелок – и в город. Четыре дня вокруг больницы шальной ходил, пока ее в окне не увидел. Случись бы что с ней тогда – и мне не жить. Вот какие дела, парень.

– Я, дядя Вань, помню, как тетя Лена болела.

– И я, брат, на всю жизнь помнить буду. Потом я ее месяца два до работы не допускал. Да разве ее устережешь, – дядя Иван засмеялся. – Пришел с поля – изба побелена. Ну, и корова опять же, и ребятишки…

Игорь пытался представить себе тетю Лену. Самая обыкновенная деревенская женщина в пестром платочке, с усталым лицом. Сколько таких приезжает каждое воскресенье на базар! Игорь не мог даже припомнить, какие у нее глаза. Помнит только руки: темные, сильные. Эти руки легко вытаскивают рогачом из печи огромный чугун с водой, подхватывают его, ставят на пол… Ходит тетя Лена быстро и как-то боком. Только что вытащила чугун, и вот уже несет с огорода лук, чистит картошку и в то же время покачивает ногой люльку, подвешенную к потолку. Она всегда занята делом. Даже когда Игорь и дядя Иван садятся за стол, тетя Лена продолжает хлопотать у печки.

– Не спишь, Игорь? – спросил дядя Иван, сворачивая новую папироску.

– Нет, слушаю.

– Растревожил ты меня. Вот привыкнешь к своей жизни и не замечаешь хорошего. Будто так и надо. Я как с финской пришел, так и не думал вроде об Алене своей. Ну, как о себе не думает человек. За делами недосуг.

– А на войне скучал?

– Не то чтобы скучал, а помнил все время. Как работаю сейчас спокойно, так и воевал спокойно… Я давно заметил: ежели одинокий человек или в семье непорядок – такому на фронте муторно. И гибнут такие чаще. Был у нас в роте мой земляк, кузнец Терентий. С одного года мы. Жена ему попалась холявистая, с ветерком. Он и тут все из-за нее терзался, боялся, как бы не скрутилась с кем. А на фронте совсем закис. Мажет, и причин у него для ревности не было, а мучился человек. Больно уж ненадежная баба. Ребята над ним подшучивают, а тут еще и писем недели две нету. Озверел мужик. Заладил одно: почтарь «кукушек» боится, не идет на передовую. А оно и верно. Финны к нам в тыл часто просачивались. Засядут на деревьях ихние снайперы и бьют нашего брата поодиночке… Тут еще и лыжники за нашим передним краем появились. Ну, отпросился Терентий у ротного за письмами сходить. Двинулись вдвоем: он и еще один парень, Димка. Тот все от невесты письма ждал. На полпути нарвались на засаду. Им бы назад повернуть, а Терентий заупрямился: пойдем – и баста. Свернули с дороги в лес. Тут Терентия и снял снайпер.

– Обоих?

– Нет, Димка вернулся… Потом взвод послали, до-роту прочистили. Вот к чему оно, душенное беспокойство, приводит. А мне среди других легче было. Конечно, и поморозился я, и в окружении трое суток на снегу голодный лежал, и плечо мне осколком поцарапало. Но на сердце тепло было… А как начнут ребята рассказывать про своих, я молчу. Много всяких разговоров про женский пол слышал. На фронте-то о женах все больше хорошее говорят. Слушал и думал: лучше моей все равно нет для меня. Знаю, что тоскует Алена, люто тоскует. Я ее в письмах успокаиваю, ругаю, а от той тоски мне вроде жить легче. А об ревности я и не вспоминал никогда. Потом в госпитале лежал. Много всяких женщин видел. Санитарки, фельдшерицы веяние из Ленинграда. Красивые бабы были. А все чужие. Ни с одной не ужился бы. Значит, так уж устроено, что для каждого мужика лишь одна баба на свете есть. Только не все находят свою, которая предназначена…

– А как ее найдешь? Ведь не написано на лбу у нее.

– Не написано, верно. Но я-то знаю – нашел свою… Когда отпустили меня со службы, не чаял, как до дому добраться. В Оду ев е даже к Григорию не заглянул. Прямой наводкой в Стоялово, ночью, пехом… Пришел, стучу в окошко. Эх, да что говорить! Не знаешь ты этой радости. А дай бог, чтобы узнал… Хорошая жена – это, парень, может, самое главное в жизни.

– Главное – Родина.

Дядя Иван приподнялся кряхтя, сел.

– Родина, говоришь? Родина, парень, это и есть жена, ребятишки, семья, хата моя, деревня.

– Ну, а страна, весь Советский Союз как же?

– Страна, страна. – Голос дяди Ивана звучал сердито. – На кой черт ты и ужен стране, ежели ты кукушка без гнезда. Что для такого летуна дорого? Ничего! А вот я за свою деревню, за свой дом голыми руками драться пойду. И так каждый. Ежели поодиночке – за свое болеем, а ежели наев кучу собрать – получится, что за всю землю.

– Не обижайся, дядя Иван. Я тебя по-серьезному опрашиваю. Разобраться хочу.

– Поедешь учиться, там разберешься. А я и сам недалеко вижу. Знаю одно: дорого человеку то, что сделано своими руками.

– Дом?

– И дом, и семья, и колхоз.

– А если выше взять – значит, и государство.

– Ну, ты опять на облака полез, – усмехнулся Иван. – Ты про это с Сидором Крючком потолкуй. Он любит.

Задом, на четвереньках, дядя Иван выбрался из шалаша. Поднявшись, потянулся так, что захрустели кости.

– Наговорился я с тобой, Игорь, аж язык заболел. Хуже, чем на покосе, умаялся. Вылезай, пора уже нам.

Пошли по тропинке, среди смутно белеющих в темноте стволов яблонь. Издалека услышали храп деда Крючка. Возле большого шалаша, похожего на стог сена, дядя Иван остановился, позвал:

– Дед, а дед!

– Ктой-то? Ты, что ли? – раздался недовольный, хриплый тол ос.

– Я самый, вылазь.

– Поспать не дал, черт баламутный, – ворчал дед, одной рукой поддергивая короткие портки, другой мелко крестя рот. – Ты, Ванька, завсегда до срока приходишь.

– Во-на! Уже вторые петухи пели.

– А темень-то, ядрена лапоть!

– Пасмурь.

Голова у деда почти совсем лысая, только на висках торчат редкие волоски. Лицо худое, вытянутое. Маленькие глазки запрятаны глубоко под надбровными дугами. Шея у него длинная и морщинистая, как у ощипанного петуха. Дед сутулится, посконная рубаха на спине бугрится горбом.

– Кто это с тобой? – спросил Крючок.

– Племяш.

– Гришкин сын, значит? Чего к нам-то пожаловал?

– Так, отдохнуть.

– А Гришка… Григорь Митрич как тама? Все в начальствах ходют?

– Все ходит, – улыбнулся Игорь.

– Вишь ты, ядрена лапоть, деревня наша какая! Куды ни глянь, хоть в Одуев, хоть в Тулу, хоть в Москву, – везде наши есть. Стояловские ребята головастые. Степка Ермаков, мой сосед, полковник теперича, во как! А я же его, голодранца, крапивой порол. Без отца рос малый. Ну, его мать, Акулина, завсегда на такое дело меня звала. Я же по деревне первейший воспитатель был. И отцу твоему тоже вкладывал… Гришка, он шустрый стервец был.

– Погоди, дед, – прервал дядя Иван. – Загибаешь ведь ты.

– Да накажи меня бог! Гришку-то кто же, как не я воспитывал? Такой шпингалет вострый, разов пять я его в своем огороде ловил, уши драл… А ты заметь, Иван, к кому я руки приложил, все в начальство вышли. Ты, ядрена лапоть, теперь жалеешь небось, что моего кнута не попробовал. Был бы ты ноне генерал какой или директор, ходил бы с сытым брюхом и завсегда в ботинках.

– Мне, дед, жизнь поздно менять. – Дядя Иван легонько толкнул Игоря в бок. – А вот племянника тебе надо на верную дорогу вывести. Темный он, любопытствует насчет жизни. Объяснил бы ему.

– Это мы могем! – обрадовался Крючок. – Это нам все равно, что куре яйцо снести. Ты садись, паря, хороший разговор правду любит, а в ногах правды нет.

– Не сейчас, Сидор, не сейчас, – возразил дядя Иван. – Мы на рыбалку.

– Ну, пес с вами, – выругался дед. – Валяйте… Только на уху принести не забудьте.

Прежде чем отправиться на лов, нужно было набрать червей для наживы. Игорь, наклонившись, медленно пошел по тропинке, раздвигая влажные пахучие ветки смородины. Дядя Иван нес фонарь. На черной влажной земле попадались круглые дырочки, оставленные после дождя выползнями.

– Припозднились мы, – подосадовал Иван.

– Ничего, наберем… Вот, есть один! – В руке Игоря извивался крупный темно-красный червяк. – Ого, да тут еще пара! Под кустом смотри!

Выползней бросали в ржавую консервную банку с проволочной дужкой. Черви старались спрятаться, уйти поглубже. Но земли в банке было мало скроется один конец – виден другой.

– Слушай, а этот ваш Крючок – веселый старик, правда?

– Может, и веселый, – неопределенно ответил дядя Иван. – Дурака валять он умеет. Не успеешь моргнуть, словами опутает, как паутиной.

– Хороший дедок, с таким не соскучишься.

– Оно, конечно, – согласился дядя Иван. – Осторожно – червяк! Банку давай!.. Конечно, – повторил он, – скучать не приходится. Только этот самый хороший дед запрошлым летом паренька одного чуть не убил. Залез в сад, крыжовнику попробовать, а дед подобрался сзади да из берданки солью в него. Почти в упор. И кожу парню посек, и одежду напортил. А главное – напугал человека до полусмерти.

– За дело, – возразил Игорь. – Полез воровать, значит, виновен.

– Какой там вор – из соседней деревни парнишка… Ну, предупредил бы его, в правление отвел. В крайнем случае, по ногам лупцанул бы. Нельзя же за пригоршню крыжовника человека губить…

– Крючку, наверно, разбираться некогда было. Его понять не трудно: общественное добро бережет.

– Может, общественное, а может, и нет…

– Сад-то ведь колхозный?

– Колхозный, – оказал Иван. – Только замечаю я, что о саде Крючок не больно печется. На мой конец он, почитай, раз в неделю наведывается… А крыжовник бережет, это верно. Крыжовник-то на той самой земле растет, которой раньше Крючок владел. Вроде был он на этом куске хозяином, а теперь сторожем при нем состоит.

– Разве старик из богатых?

– Ну, не то, чтобы из богатых, а крепенький мужичок был. Все норовил на чужой шее проехать.

– Ого! – удивился Игорь. – А теперь-то почему он в а крыжовник и за эту землю болеет?

– Откуда я знаю. Старик вроде веселый, довольный. А землица-то, значит, тянет его… Ну, заболтались мы с тобой, парень. Пойдем скорее.

Дядя Иван задул фонарь. Сразу ярче проступила светлая полоса на восточной стороне неба. Начиналось утро. Поеживаясь от сырости, Игорь быстро зашатал к реке.

* * *

Лес устал от дневного зноя, дремлет, отдыхает в лучах предвечернего, уже не палящего солнца. Ветра нет. Не шелохнутся, не двинутся зеленые сарафаны белоствольных березок. Мягкие тени лежат на траве. Прогалины пестрят солнечными бликами. Светло и чисто в березняке. Под деревьями, склонив головки, дремлют синие колокольчики. На полянах засилье лилово-красных цветов иван-чая, скромно белеют лепестки нивянки, золотом поблескивает зверобой.

Как в сказочном царстве, завороженный, неподвижный стоит лес. Бабочки медленно, будто опавшие листья, кружатся в воздухе и опускаются на цветы. Тишина необыкновенная. Слышится только сухой треск кузнечиков. Без отдыха тянут они свою однообразную песню. И кажется, будто лес этот как замер, так и стоит неподвижно тысячи лет, и тысячи лет без устали трещат и трещат кузнечики.

На опушке в лицо жарко пахнул медовый воздух. Поднял голову – липа. Сотни пчел с легким гудением кружат среди листвы.

Неохотно вышел Игорь из лесу. Остаться бы здесь, идти медленно и бездумно от поляны к поляне.

Раздвинул руками кусты. Впереди, на обширной прогалине виднелась деревушка: десятка два изб по краю оврага. Ближе – несколько длинных одноэтажных построек, зеленый забор и ворота с аркой. По высокой траве носились с сачками ребята. Детдомовские девочки в одинаковых синих юбках и белых панамах собирали цветы.

– Петька, Петька, – кричал кто-то. – Иди сюда, Петька! Я жука поймал! Где ты, Пе-е-етька-а?

Подходить ближе к пионерлагерю Игорь не хотел. Увидит кто-нибудь из знакомых, скажет маме. Опять неприятность. Вместо занятий сынок в лагерь бегает.

Написав короткую записку, подозвал черноволосого мальчугана, пробегавшего мимо.

– Тебя как зовут?

– А что? Колька…

Мальчишка с любопытством смотрел на дяденьку, появившегося вдруг невесть откуда. Может, это шпион? Только шпионы не такие. Они злые и страшные. А этот молодой. Улыбается весело, зубы белые-белые. И потам шпионы не носят тапочек на босу ногу и старых тюбетеек.

– Ты, Колька, вожатую Настю Коноплеву знаешь?

– Ага. В третьем отряде.

– Молодец. Только ухо не ковыряй, проткнешь… Вот лети, отдай Насте записку. Но чтобы никто не видел.

– Вы сами сходите, дяденька. Мне Петьку найти надо. У него коробка моя.

– Самому нельзя. Тут дело секретное.

– А какой секрет? – загорелся мальчишка.

– Я тут ежа караулю, – придумал Игорь. – Нору видишь? Ежик спрятался, мне отойти нельзя.

– А еж для нас?

– Конечно. Зови скорей Настю, мы с ней поймаем.

– Я мигом! – Мальчишка побежал к лагерю, оставляя за собой седую полоску примятой травы.

Игорь хотел сесть, посмотрел на землю и весело хмыкнул. Возле ног – красная шляпка подосиновика. Рядом – второй гриб. Сорвал и залюбовался ими: крепкими, будто точеными, с белыми пятнистыми ножками. Ползая на коленях, нашел еще два. А когда поднялся, увидел Настю. Она торопливо шла к лесу. Все быстрей, быстрей, и вот не выдержала, оглянулась и припустилась бегом. Наклонившись вперед, придерживая руками развевающуюся юбку, летела птицей, то по пояс скрываясь в траве, то на кочках поднимаясь вдруг во весь рост.

У Игоря радостно запело сердце: «Ко мне бежит!»

Хотел пошутить, спрятаться – пусть поищет. Но не решился. Понял – обидит ее. Окликнул негромко:

– Настя!

Остановилась рядом, бурно дыша, протянула тонкую руку, долго не отнимала ее, повторяя:

– Игорь, здравствуй! Здравствуй, Игорек!

А ему было неловко, не мог смотреть в глаза. Пришел ведь не ради нее, ради дела. Скрывая смущение, сказал ворчливо:

– Волосы растрепались, давай приглажу.

– Пойдем дальше, в лес. Здесь ребята…

Схватив за руку, бегом потащила его в березняк.

Настя сильно загорела. Все смуглое: и похудевшее лицо, и шея, и девчоночьи узкие плечи. Только под лямками красного сарафана кожа осталась светлой. Босые ноги в царапинах, как у мальчишки, волосы выцвели, порыжели.

– Ну, поправь.

Игорь неумело провел ладонями от лба к затылку, приглаживая завитки. Настя вся подалась к нему, прижалась плечом, вся в его власти. Но глаза такие чистые, что он невольно отдернул руку, коснувшуюся обнаженной спины.

– А ежик где?

– Сам вместо него.

– Обманул Николку? Он теперь от меня не отстанет.

– Я принесу. Из деревни.

Игорь сел, прислонившись спиной к дереву. Настя прилегла на траву, свернулась калачиком, совсем маленькая, как ребенок. Взяла его руку, горячей щекой прижалась к ладони. Снизу вверх глядела ему в лицо, смотрела и не могла насмотреться.

– Я тебя ждала все эти дни.

– Почему же?

– Скучала очень. Думала, почувствуешь и придешь… А ты вспоминал меня?

– Еще бы…

Игорю было и хорошо и немножко не по себе. Но разве скажешь Насте, что в эти дни редко думал о ней? Другой девушке выложил бы вое, а вот ей – нет, Ой а доверчивая, бесхитростная. У Игоря такое ощущение, будто он перед кем-то ответственный за нее. Перед собой, что ли?

Вот как бывает: в пятом классе посадили его за парту с девчонкой. Не разговаривал с ней месяц, хотел, чтобы ушла, чтобы вместо нее сел Сашка Фокин. А она молчала и не уходила. Потом, на контрольной, когда Игорь не мог оправиться с трудным примером, положила перед ним промокашку с решением. В седьмом или восьмом классе шел с ней из школы. Ребята на улице крикнули: «Тили-тили-тесто, жених и невеста!» Больше не ходил… У Насти верхняя губа немного раздвоена. Звал ее зайцем – не обижалась. Разве думал тогда, что будет она лежать рядом, прижавшись щекой к его ладони? Ведь последний год и совсем не замечал ее, мысли были заняты Ольгой… А Настя? Нелегко ей было, наверное, в это время.

Игорь ласково провел рукой по ее плечу.

– Притих зайчонок…

– Школу вспомнил? – встрепенулась она. – И я вспоминаю часто. Мы тогда каждый день виделись. Ты к экзаменам готовишься? Литературу выучил?

– Почти.

– Языком займись, – посоветовала она. – Приставки «при» и «пре» повтори. Путаешься ведь в них.

– Сделаем… Ты-то как управляешься?

– По утрам пораньше встаю. И отряд у меня хороший. Мальчишки неизбалованные, из детдома. Уведу их в лес, а сама за книгу.

Вдали запел горн, его приглушенные звуки мягко плыли в теплом воздухе, Настя вскочила, одернула сарафан.

– Ой, Игорек, мне пора. Это ужин. Может, ты подождешь? Или нет, иди лучше. А то заблудишься ночью… Ежа когда принесешь?

– Как поймаю.

– Буду ждать.

– Ты в город не собираешься?

– А что? – насторожилась она.

– Письмо передать нужно.

– Можно послать с шофером, Иваныч через день ездит.

– Вот с ним и пошли, ладно? – обрадовался Игорь. – Пусть Витьке Дьяконскому передаст. Мимо дома поедет…

Взглянув на Настю, осекся. Девушка нервно покусывала травинку, а глаза у нее были грустные-грустные.

– Ты… Ты для этого и пришел?

– Нет… То есть, да, – растерялся Игорь, – Проведать и письмо заодно.

– Скорее наоборот.

– Нет же, Настя, нет! Ну и глупая ты. Ведь письмо и по почте можно было отправить. Заодно я. – Игорь говорил горячо, он уже сам верил, что пришел не ради письма. Было жаль Настю. И черт его дернул! Отправил бы, действительно, почтой!

– Настенька, извини. Я и не думал, что ты обидишься…

– Что уж там… Давай конверт.

Она пошла по лесу, наклонив голову. Игорю было больно смотреть на нее. Знал, что и сам будет теперь мучиться, переживать. Но что сделать? Окликнуть, сказать хорошее слово? Какое, где его взять?

Возле старой березы Настя замедлила шаг, обернулась.

– Игорь, ты поскорей приходи, ладно?

– Завтра, – обрадовался он. – Сразу после обеда, На это же место.

– Хорошо. Жду тебя.

Она скрылась за деревьями. Красный сарафан мелькнул между стволами еще несколько раз и исчез среди кустов на опушке.

Шесть километров от лагеря до Стоялова Игорь пробежал за полчаса. В шалаше дяди Ивана вытащил из-под кучи вялой травы книги. Сел по-турецки, скрестив ноги, послюнявил палец и отсчитал десять страниц в учебнике истории, двенадцать в учебнике по литературе. Переложил закладки.

Сунув книги под мышку, степенно зашагал в деревню. По просьбе отца, дядя Иван каждый вечер проверял, сколько выучено. Если мало, ругал. Но Игорь нашел выход. Судя по закладкам, дело продвигалось успешно, и заниматься ему оставалось совсем немного. А по-настоящему – обе книги не прочитаны и до половины, а за русский язык совсем не брался. «Время еще есть. С завтрашнего дня нажму», – успокаивал себя Игорь.

Дома было пусто. Дядя Иван не вернулся с поля, ребята убежали на реку. В избе прохладно. Тетя Лена помыла полы, с песком потерла доски. Они стали желтые, будто восковые. Ветер влетал в окно, шевелил ситцевую занавеску над полатями около печки. Из хлева слышался голос:

– Не балуй, не балуй… Вот я тебя, проклятая!

«Шик-шик, шик-шик», – били в ведро тугие струйки молока.

Минут через пять тетя Лена вышла во двор. Тыльной стороной ладони откинула волосы со лба.

– Ты здесь, бродяжка? Давно?

– Только-только.

– Умывайся, есть будем.

– Спасибо, не хочу. Вы не знаете, где мне ежа достать?

– Это еще зачем? – удивилась тетя Лена.

– Друг у меня натуралист. Всяких ужей, голубей разводит…

– На пасеку сбегай. Надысь Герасим Светлов жаловался – замучили, говорит, ежики. Только смотри, непоседа, завтра на коровьем реву разбужу, не выспишься.

– Ничего, я свое наверстаю, – крикнул Игорь уже со двора.

Пасека колхоза – полсотни ульев – на краю деревни, среди молодых лип. Герасима Игорь застал в маленькой избушке с низким потолком. Сильно, приторно пахло медом. На столе горкой лежали пористые соты в рамках. Пасечник, худой, с темным суровым лицом, мастерил крышку улья. Игоря выслушал молча, пощипывая узкую, клином, татарскую бородавку.

– Пойдем, – и первым направился к двери. На нем была старая, латаная-перелатанная синяя рубаха, широкие полотняные штаны с заплатами на коленях. Он заметно припадал на левую ногу.

«Трудно, наверно, с отцом таким», – подумал о Василисе Игорь. Ему было неловко идти рядом с хмурым пасечником. Хотел заговорить, да не знал о чем.

Пчелы кончили рабочий день, кучками копошились на летках. Лишь изредка появлялась запоздалая труженица, натруженная нектаром, тяжело уползала в улей. Одна с разгону ткнулась в рукав Игоря, упала на землю. Жужжала, пытаясь подняться, но не могла. Герасим поддел ее прутиком, подбросил в воздух.

– Трава оросела, крылья мочит, – коротко пояснил он.

Игорь, опасливо косясь на ульи, пробрался в середину пасеки, остановился возле старой яблони.

– Лезь.

Игорь вскарабкался на развилок, где отходили от ствола толстые сучья.

– Сиди и смотри. Увидишь – прыгай.

– А они часто приходят?

– Отбоя нет. Бегут на медовый дух.

Пасечник ушел. Устроившись поудобней, Игорь начал рассматривать ближние ульи. Деревянные аккуратные домики с покатыми крышами стояли на чурбачках, врытых в землю. Пчел на летках становилось все меньше, уползли внутрь, отдыхать.

Теплый сыроватый воздух казался тягучим от запаха свежего меда. Солнце село, густели сумерки. Свернулись цветы одуванчиков. Темный лес придвинулся ближе.

Скоро Игорю надоело сидеть на яблоне. Закралась мысль: а не посмеялся ли над ним пасечник, посадив на дерево вместо чучела? Потом будет рассказывать, какие недотепы эти ребята из города.

Взявшись рукой за сук, Игорь свесил ногу, намереваясь спрыгнуть, и замер в этой неудобной позе. Перед ульем зашевелилась трава, выкатился серый комочек. Повертев острой мордочкой, ежик привстал на задних лапках. Раздалось легкое фуканье – еж дунул в леток. Оттуда, потревоженные ветрам и ненавистным запахом, стремительно, со злым гуденьем, вылетели пчелы. Их появлялось все больше. Кучкой кружились они над землей, набросились на незваного гостя, облепили его. Еж свернулся в клубок, спрятал мордочку и вдруг резко встряхнулся. Пчелы посылались в сырую траву, забились в ней с тонким, звенящим звуком. Ежик подбирал их языком, то и дело отряхиваясь, сбрасывая на землю все новых и новых.

Игорь с удивлением и любопытством смотрел на маленького разбойника. А еж, насытившись, принялся кататься по земле, накалывая пчел на иглы, чтобы унести с собой. Как только Игорь прыгнул с дерева, зверек притаился, не двигаясь. Брать его сразу было опасно – слишком много пчел летало вокруг.

Прошло несколько минут. Ежик, успокоившись, пошевелился, высунул мордочку, сделал несколько шажков. Но стоило топнуть ногой, и он снова замер.

Когда скрылись в летке последние пчелы. Игорь снял рубаху, накинул на ежа и понес его к избе пасечника. Герасим, покуривая, сидел на бревне. В сумерках его лицо казалось совсем черным.

– Поймал! – сказал Игорь.

– Видел, что творят? Каждый вечер по два, по три являются. Беда! А как перевести – не знаю.

– Убиваете их?

Герасим помолчал, пожевал самокружу, потом спросил:

– А ты убьешь?

– Нет. Жалко.

– Вот и я… Ребятишкам отдаю или отношу в сад, на тот конец деревни. А они обратно бегут. – Герасим поднялся. – Погляжу, нет ли еще там…

На другой день еж был доставлен в пионерский лагерь. А вечером Игорь снова переложил на десять страниц вперед закладки в нечитаных учебниках.

* * *

Решение поступить на исторический факультет возникло у Игоря не случайно. Он любил историю, но не тот набор фактов и дат с обязательными выводами, которые преподносятся школьной программой. Учебник он раскрывал неохотно. Он любил историю человека, жившего на земле десятки тысяч лет, историю живую, наполненную борьбой и страданиями.

Узнав от стариков, что в подземном ходу от соборной горы к реке находили когда-то шлемы и кольчуги, Игорь организовал экспедицию. Было это прошлой весной. Пошли вчетвером, захватив лопаты и фонари. По провалам в почве разыскали ход. Рыли до позднего вечера, но ничего не попалось. Зато на следующий день нашли пожелтевший череп. Игорь решил, что это останки одного из защитников Одуева, павшего в бою с войском Ягайлы. Но сторож соборного кладбища обругал ребят, назвал их святотатцами за то, что они подрыли снизу могилу купца Шафранова и осквернили прах в бозе почившего гражданина. Престарелая дочь Шафранова заявила в милицию. Дома Игорю основательно влетело.

В десятом классе он перечитал много книг. Особенно увлекся историей первобытного общества – очень уж интересными показались ему труды профессора Равдоникаса…

Когда стояловские мальчишки рассказали, что весной после половодья видели на берегу речушки Малявки «огромадную» кость, не смог Игорь удержаться от соблазна еще раз испробовать свое счастье.

К середине лета Малявка почти пересохла: в зеленом коридоре из ивняка спокойно тек ручей в два шага шириной. Кое-где виднелись омуты, заросшие осокой. Одна кость исчезнувшего гигантского животного попасть сюда не могла. Мамонт или носорог провалился в яму, его засыпало сверху. По мнению Игоря, здесь можно было разыскать остатки скелета. А это же небывалый случай – скелет мамонта в центре европейской части России!

Мальчишки показали место. Игорь сбросил рубашку и брюки, взялся за лопату. Поглазев на него, ребята нашли себе занятие поинтересней: принялись строить запруду. А он, делая небольшие перерывы, копал до тех пор, пока не услышал над головой насмешливый голос:

– Эй, крот! Пуп земли еще далеко?

Сверху свалился на него Сашка, румяный, толстощекий, веселый. Следом Виктор. Наступая с двух сторон, толкали плечами.

– Как гостей встречаешь?

– Оркестра почему нет?

– Не ждал, братцы, – отбивался Игорь. – Помилуйте. Замолю грех!

– Ты чего ищешь тут? Клад, что ли?

– Мамонта.

– Да ну! – удивился Фокин. – Он же дохлый, зачем тебе?

– Суп варить!

– Небось задубел – не разваришь!

– Ладно, Игорек, обождет наука, – сказал Виктор. – Мойся да пойдем отсюда.

На Дьяконском – белая безрукавка, новые ботинки. Сашка в рубашке-косоворотке под кавказским наборным ремнем. На ногах – хромовые сапожки.

– Чего разрядились? Праздник сегодня? – спросил Игорь, умываясь в ручье.

– Суббота. В деревне вечерка будет, нам все известно.

– Ну, ладно, – усмехнулся Игорь. – Я еще понимаю Виктора, а ты-то, Саша, на что рассчитываешь?

– Я? – Фокин омочил водой волосы, достал из кармана зеркальце, подмигнул сам себе. – Я уже такую красавицу присмотрел – эх! Спляшешь – каблуки на бок. Ты, волк лесной, девчата на тебя жалуются. Парней мало, а этот, городской, нос, дескать, воротит. А ты знаешь, как Витька сюда шел? Скорость – тридцать километров в час. И притом пел. Ты же знаешь, какой у него голос. А я – музыкант! – его слушал!

В лесочке выбрали место, где гуще тень, прилегли среди резных листьев папоротника. Сырой и прелый держался здесь воздух.

– Какие у вас новости, в большом свете? – спросил Игорь.

– Темный ты человек, – засмеялся Фокин. – Мамонтов из земли выковыриваешь, а сам ми черта не знаешь. Объясни ему, Витька.

– Литва, Латвия и Эстония вошли в Союз Советских Республик.

– Как? – приподнялся Игорь.

– А так! По желанию народа. Их правительства обратились с просьбой в Верховный Совет.

– Шутишь?

– А похоже?

– Не-е-ет! – Игорь смотрел в глаза Виктора. – Но ведь это же здорово, а? Что они – игрушечные государства. Кто хочет, тот и сшамает. А теперь – тронь попробуй! И раньше одной страной жили. Свои ведь люди-то.

– Важно еще, что граница на запад передвинулась. К самой Восточной Пруссии. В случае войны – знаешь…

– Ну, спасибо за новость, братцы! По такому случаю закурить дайте, что ли!

– А маме не пожалуешься? – съехидничал Сашка. – Младенца портим.

Игорь прикурил неумело, папироса тлела с одного бока.

– И вообще должен тебе заметить: наше время – рай для историков, – сказал Дьяконский. – Что ни день, то событие мирового масштаба.

– Слушайте, ребята, я с тоски умру, – взмолился Фокин. – Как где два человека сойдутся – о политике языки чешут.

– Саша, у тебя сказывается недостаток образования, – холодно заметил Виктор.

– А у тебя избыток. Ты и на гулянке об этом говорить будешь?

– Не знаю. Ни разу не был, не представляю. Что там делать, о чем говорить? А сходить все-таки надо, – вслух размышлял Виктор. Голос его звучал мягко и был очень похож на голос Ольги…

На площадке за околицей, где обычно устраивались вечерки, собрались ребята и девушки. Парией было немного, все зеленая молодежь, лет по шестнадцати-семнадцати. Кто постарше – служили в армии или разъехались по городам.

Ребята сбились в кучу возле четверых, резавшихся в карты. Многие были босиком. Присутствие хорошо одетых горожан, куривших папиросы, смущало их. Они держались отчужденно. С явным любопытством разглядывали Дьяконского: кто-то уже пустил слух, что он сын расстрелянного генерала. Виктор чувствовал себя неловко.

Один Сашка был, как рыба в воде. Уселся на бревно между двумя курносыми толстушками, лущил семечки и натаптывал что-то своей соседке.

Дьяконский нет-нет да и повернется назад, посмотрит, не идет ли Василиса. А она появилась совсем с другой стороны, от пасеки. Шла, обнявшись с подругой.

– Здравствуй, – радостно улыбнулся Виктор.

Девушка прошла мимо, ничего не оказала, только головой кивнула в ответ. Щеки у нее пунцовые, то ли от смущения, то ли от быстрой ходьбы. Остановилась в стороне.

– Что это она? Сердится? – шепотом спросил Виктор.

– Порядок такой. До танцев парни и девушки врозь.

На Василисе – черная широкая юбка в крупную складку. Полотняная кофточка, вышитая красными крестиками по вороту и на рукавах, велика ей и немного пузырится на плечах. Платок надвинут по-бабьи, низко. Под белыми кончиками платка горят на шее мелкие ягодки бус.

– Витька, чего мы тут торчим, – сказал Игорь. – Пойдем в карты резанемся. А то домой двину.

– Погоди, погоди… А я как же?

– Ты с Сашкой.

– Он уже невменяем, не видишь разве…

Минут через десять пришел, наконец, гармонист, маленький паренек с очень серьезным лицом, в огромной зеленой фуражке. Вместе с гармонистом – четверо ребят из Дубков. Выделялся среди них самый старший, широкий в плечах и, видимо, сильный парень в хорошем синем пиджаке. Военные галифе заправлены в сапоги. На голове – густая копна рыжих, почти красных волос, чуб навис над глазами, мешает смотреть. Крупные медные веснушки запятнали лицо.

Проходя мимо Виктора и Игоря, парень усмехнулся, тряхнул волосами.

– Наше вам с кисточкой!

Уверенно, вразвалку двинулся дальше. Глядя в его широкую спину, Игорь пояснил:

– Это Лешка Карасев, тракторист. Рыжим его зовут. Восемь девок, один я – первый парень в округе.

Между тем Карасев одарил конфетами девчат, перед парнями щелкнул портсигаром. Ребята потянулись за папиросами.

– Чегой-то скушно, девушки? – Голос у тракториста громкий, хозяйский. – Али вы тут без музыки приуныли? Дай-ка мне, Митя!

Взял гармонь, пальцы ловко прошлись по ладам. Парни побросали карты, девчата потянулись поближе.

– Эх! – гахнул Лешка и заиграл веселую плясовую.

Маленький Митя будто ждал этого. Сдвинул назад козырьком фуражку, пошел вприсядку, высоко вскидывая колени. А лицо такое серьезное, будто делал важное дело.

Сашка Фомин чертом выскочил в круг, оттеснил паренька. Митя стушевался, отошел с площадки. Гармошка смолкла.

– Ну, чего там? – повернул Сашка взлохмаченную голову.

– Погодь, – угрюмо сказал Карасев. – Ты чего, дубковских переплясать хочешь?

– А сколько вас на фунт сушеных дают?

Лешка Карасев не ответил, небрежно бросил на руки девушке пиджак, отдал гармонь Мите, пригладил ладонями огненные кудри. Пошел медленно, расставив руки, будто шире раздвигая круг. Фомин, заложив руки за шею, откинувшись назад корпусом, отбивал чечетку на месте. По лицу видно было – встревожен. Поймав его взгляд, Игорь улыбнулся ободряюще: держись, дескать, мы рядом.

Музыка ускорилась так, что идти было уже невозможно. Карасев пустился вприсядку. Сашка хитрил, берег силы, все еще отбивал чечетку, хлопая ладонями по голенищам сапог.

– Жги, Митя!

Гармонист так рванул меха, будто хотел надвое разорвать гармошку. Перед глазами мелькали то лицо Сашки, то чуб тракториста. Гулко били о землю подошвы сапог.

– Эх, эх, эх, эх! – неслось с круга, и трудно было понять, чей это голос.

Гармонист сбавил темп, все оглянулись: почему? В круг, чуть подобрав длинную юбку, плечом вперед входила Василиса. Ступала мелкими, неприметными шажками – казалось, плывет под музыку, откинув назад голову на тонкой шее.

Сашка остановился, отошел, пошатываясь, к ребятам. Карасев продолжал плясать, потряхивая чубом, оскалив в усмешке зубы. Пятился, отступая перед Василисой. А та плыла, будто не замечая его. Пушистые концы кос, как живые, трепыхались за спиной. Сдернула с головы платок, махнула перед собой.

Ой, стоит гора, гора высокая,

А на той горе четыре сокола…

Голос у нее высокий, звенящий, но приятный для олуха. Пела, неотрывно глядя на Виктора.

Четыре сокола и соколеночек,

Четыре сокола и мой миленочек…

Дьяконский стиснул руку Игоря. Возле Василисы во всю силу трамбовал ногами землю Лешка, стараясь привлечь внимание девушки. И едва смолк ее голос, крикнул:

– Митя!

Гармонист сменил мелодию, Карасев запел хриплым баском:

Пароход идет по Волге,

Дым по ветру стелется,

Девка едет без билета —

На любовь надеется!

Василиса повела плечами, накинула на них платок, держась руками за концы, прошла полкруга, повернулась к Лешке и ему:

Нету света, говорят,

Нету электричества,

Нету качества ребят —

Не надо и количества!

На лице Карасева – нагловатая усмешка. Придвинувшись к девушке, почти наступая ей на ноги, пропел вкрадчиво, не в лад музыке:

Что ты ежишься, корежишься,

Пощупать не даешь?..

И громко, почти зло:

Будешь ежиться, корежиться,

Нещупанной уйдешь!..

– Дурак! – вспыхнула Василиса, толкнув его локтем в грудь.

Повернулась резко и пошла к бревнам. Лешка развел руками, подмигнул парням. Остановился возле Сашки Фомина, щелкнул портсигаром – пусто.

– Дай закурить… Видел кралю? Ломается. Прошлый раз в луг идти не схотела.

У Виктора – злое, перекошенное лицо. Опустив руку на плечо Лешки, рывком повернул к себе. Тот едва удержался на ногах от неожиданности.

– Не балуй!

– За что девушку оскорбил?

Карасев пожевал неприкуренную папиросу, перебросил ее из угла в угол рта.

– Это по-вашему, по-городскому, – оскорбил… А у нас сколько хочешь… Ну, пусти.

Дернулся, стараясь освободить плечо, но Виктор держал крепко, не мигая глядел в нагловатые глаза Карасева.

– Девушку обидел, герой юбочный… Меня обидь…

– Испугал!

– Такого-то смелого?!

Их окружили ребята. Игорь на всякий случай подвинулся ближе, кивнул Фокину.

Музыка смолкла. Слышалось тяжелое дыхание сгрудившихся парней.

– Гля, ребята, чего он прилип! – крикнул Лешка.

Ему не ответили. Стояловские смотрели на него недружелюбно, у многих, знать, были свои счеты с ним.

– Ну, герой, – усмехнулся Дьяконский. – Отойдем в сторонку, поговорим.

– Мне и тут неплохо.

Из толпы ребят кто-то сказал зло:

– Трусит… Небось не трусил, когда двое на одного…

– Не бреши там, – рванулся Лешка, но Виктор нажал на его плечо так, что он перегнулся.

– Собака брешет, да ты с ней, – ответил тот же голос.

– Я вот приду с нашими.

– А ты сейчас! Слабо?

Дьяковский отпустил наконец Лешку.

– Хватит болтать. И заруби на носу: будешь похабничать – выставлю с треском. Понял?

– А ты чего взъелся? Тоже мне, милиционер выискался, – хорохорился Карасев.

Фокин обнял тракториста за талию, сказал весело:

– Пляшешь ты лихо, а котелок твой рыжий – пустой. Культуры тебе, друг, не хватает.

– На что она мне?

– Девчата любить будут.

– И так любят, – махнул рукой Лешка.

Не глядя на Виктора, предложил:

– Замнем это дело, что ли? Перекурим – и баста.

– Пошел к черту.

Виктора окружили стояловские ребята. С ними он и закурил, сев на бревно.

– Ты правильно его срезал, – чуть заикаясь, говорил паренек в тапочках и а босу ногу. – Они тут прошлый раз наших двоих прогнали. А в Дубки хоть не показывайся.

– Хватит об этом. Что-то гармошки не слышно?

– Домой дубковские подались.

– Ну, и скатертью дорога.

Лешка Карасев, накинув пиджак, шел к лесу. За ним с явной неохотой семенил гармонист.

– Эй ты, папашин сынок! – донесся голос Карасева. – Погоди, еще встретимся на узкой дорожке! Отца шлепнули, а тебе морду свернем.

Виктор бросился на голос, но из темноты послышался быстрый топот ног – дубковские убегали.

– Не догнать, – остановил Игорь.

Дьяконский сразу как-то обмяк, у него подрагивали уголки губ.

– Ну, не порть себе настроение. Плюнь на него. Негодяй ведь – лежачего бьет.

– Я – лежачий?

– Поговорка такая, – смешался Игорь. – Издалека он. Как камнем в спину.

– Не выкручивайся, правильно сказал.

– Да брось ты все это. Петь пойдем.

Дьяконский вздохнул, потер подбородок и сказал тихо:

– Ладно, пойдем петь, ничего не поделаешь.

Первым незаметно исчез с вечерки Саша Фокин. Исчез не один – вместе с приглянувшейся ему толстушкой. Игорь отправился провожать чернявую девчонку, смешливую и подвижную. Пока шел по огородам за избами, она, будто ненароком, задевала его плечом, говорила и говорила без умолку. А когда он начал прощаться, почему-то обиделась и убежала, даже не сказав «до свидания».

Дольше всех сидели на бревнах Виктор и Василиса. На другом конце деревни девушки пели песни, но звучали они все тише, все слабее. Расходились по домам намаявшиеся за день певуньи.

– Пора по домам, – предложила Василиса.

Изба ее была близко. Остановились возле плетня. Виктору не хотелось уходить, переминался, думая, как оттянуть расставание.

– Ты спешишь?

– Не очень, – настороженно ответила она.

– Может, пройдемся еще?

– Лучше во дворе посидим.

Она открыла калитку, вошла первой. Во дворе темнота густая, непроглядная. Над головой шелестит листва.

– Сюда вот. – Девушка взяла его за руку, подвела к скамейке. – Садись.

Виктор не выпустил ее пальцы. Длинные и гибкие, они были грубоваты, шершавы, на них шелушилась кожа. Василиса затихла, сидела осторожно, бочком.

– Ты смелая, – сказал он. – Родители не заругают?

– Некому ругать. На пасеке тятя.

– А мама?

– Умерла.

– Вот что… Ты одна, значит?

– Два братика… Они маленькие. Молока налились и спят.

– Хозяйство на тебе? И не учишься?

– Когда же? – вздохнула девушка. – В техникум я хотела. Похвальная грамота у меня… Да разве отец управится? Ребята, корова, куры, двух поросят держим.

– Не отпускает он?

– Я и не просилась. Вот ужо подрастут малые… «И кофточка велика, и юбка. Мамино носит», – подумал он, грея между ладоней холодную руку Василисы.

Многое хотел бы Виктор доказать ей, первой девушке, которую он провожал ночью, с которой остался наедине. Так случилось не потому, что раньше никто не нравился ему. Были хорошие девушки в школе, в их классе. Но Виктор всегда чувствовал, что на нем лежит клеймо сына Врага народа, он не мог вести себя так же свободно и просто, как другие ребята, боялся нарваться на оскорбление, на неприятность. Какие родители позволят своей дочке дружить с запятнанным человекам, перед которым закрыты дороги в будущее?

Виктор держался замкнуто. Знал, что впереди у него трудная жизнь, в которую надо идти одному или с очень верным другом. И ему казалось теперь, что таким другом может быть только Василиса.

Сейчас Виктору хотелось сказать, что скоро уедут Игорь и Саша и не останется у него близких людей. Если она полюбит его, он будет верен ей всегда, всюду, сделает все, чтобы она была счастлива. И ему будет хорошо и легко, если эта маленькая шершавая рука всегда будет с ним.

Может, таких, идущих от сердца слов и ждала от него девушка, никогда не слышавшая признаний, не очерствевшая еще в обыденных тяготах и хлопотах. Запомнила бы она их на всю жизнь. И навсегда сохранила бы в памяти горячую волну радости, захлестнувшую ее оттого, что раскрылось перед ней близкое сердце.

Но Виктор не произнес этих слов. Боялся показаться сентиментальным, смешным…

– Ты в город приезжай, – предложил он. – В кино сходим.

– Нет, там нарядные все. Лучше ты сюда приходи.

– А отец? Игорь говорит – он сердитый.

– Совсем нет! Только нелюдимый стал, как мама померла.

– Ты на него непохожа.

– А я в маму – белая… Ты нам книжки приноси. Тяте про пчел, а мне – про научную фантастику. Как «Гиперболоид инженера Гарина».

– Все принесу. А ты завтра что будешь делать?

– Управлюсь по хозяйству – и на покос.

– Воскресенье ведь.

– Воскресенье зимой бывает… Только уж теперь не завтра, а сегодня, – тихо засмеялась она.

– А ведь верно, – спохватился Виктор. – Отдохнуть тебе надо. Ну, до свидания. Днем увидимся на покосе.

Отойдя довольно далеко от ее дома, он оглянулся. На темном фоне избы белела кофточка Василисы.

* * *

Антонина Николаевна Булгакова возвращалась из магазина, купила Игорю коричневый фибровый чемодан. Шла и раздумывала – не отправиться ли ей в Москву «месте с сыном. Страшно было отпускать Игоря в столицу одного. Мальчик никогда не бывал там. Неприспособленный он, постесняется лишний раз в деканат зайти. Последить бы за ним, чтобы готовился перед экзаменами, с преподавателями поговорить.

Прикидывала в уме сбережения: надо купить Игорю костюм, ботинки, дать на билет и с собой… Нет, на ее поездку денег не хватало. Да и что проку было прикидывать, когда с весны еще знала – денег в обрез. Даже шляпку новую не купила себе.

Раньше Антонина Николаевна следила за модой, одевалась со вкусом. А в последние годы прибавилось хлопот, подросли дети, больше думала о них, чем о себе. Или стареть стала – ведь сорок лет скоро.

С центральной, мощеной улицы она свернула в свой переулок, пустынный и тихий, заросший лопухами и одуванчиками.

– Антонина Николаевна, минуточку!

Обернулась. К ней быстро, чуть сутулясь, шла Наталья Алексеевна Дьяконская. Не виделись они давно, с последнего родительского собрания в школе. Антонине Николаевне бросилось в глаза, как постарела Дьяконская за это время. Красивое дорогое платье из бордового крепдешина сидело на ней мешковато. Когда-то, видимо, шилось оно на полную фигуру, а теперь морщилось на груди, свободно болталось в талии.

Наталья Алексеевна неуверенно протянула руку.

– Простите, что задержала, ведь я к вам шла.

«Наверное, об Ольге», – насторожилась Антонина Николаевна, уловившая заискивающие нотки в голосе Дьяконской. Вслух сказала:

– Пойдемте, пожалуйста.

– Лучше здесь, если можно. – Пальцы Натальи Алексеевны щелкали замочком сумки. – Конечно, мне очень неудобно обращаться к вам. Особенно после того, что случилось. Но ведь я мать…

«Об Ольге», – решила Булгакова, готовая оберегать Игоря. В какую еще историю хотят втянуть ее мальчика?

– Я мать, поймите меня, – торопливо продолжала Наталья Алексеевна. – У меня душа изболела. Ведь сейчас решается судьба…

– Вы о чем, простите?

– Понимаете, мечта Вити – стать военным… «Ах, Виктор!» – Антонина Николаевна почувствовала облегчение.

– Он думает только об этом, сидит над военными книгами. А мри нашем положении в училище его не возьмут. Он молчит, но я вижу, какая у него травма.

– Но чем же я могу помочь? В школе мы дали ему хорошую характеристику.

– Игорек в Москву едет. Может быть, вы напишите несколько слов полковнику Ермакову. Ведь Степан Степанович ваш родственник…

– Очень и очень дальний. Скорее, просто знакомый.

– Все равно. Ведь он служил с моим мужем, у него вес в наркомате, ему стоит только слово сказать… Я написала ему, а ответа нет. Может быть, не получил… А если вы пошлете с Игорем несколько строк, это совсем другое дело.

Дьяконская достала из сумки скомканный платок, вздрагивающей рукой вытерла лоб.

– Антонина Николаевна, голубушка, сделайте это. Мне нечем отблагодарить вас, но такую услугу я не забуду до гроба. – В глазах ее появились слезы.

– Что вы, милая, что вы! – Булгаковой жаль было эту седую женщину. Еще недавно жена комдива, всеми уважаемая, красивая. Легко ли ей теперь на этой пыльной улочке унижаться, просить…

– Я обязательно напишу. Степан Степанович прекрасной души человек. Я уверена – он сделает все, что сможет.

Дьяконская схватила ее руку, приподняла. Антонине Николаевне показалось – хочет поцеловать. Быстро отступила, загородилась чемоданом.

– Голубушка, как же мне отблагодарить вас?

– Ну, какие глупости, какие глупости. – Булгакова смотрела по сторонам, не видят ли их. Но улица была пуста, только на дальнем конце играли в лапту ребята. – Благодарить меня не за что. Написать – это не трудно.

– О, это тоже много! И я очень попрошу вас, не говорите Игорю. Мальчики дружат, Витя может узнать.

– Да, да! Я ничего не скажу…

С тяжелым чувством вернулась Антонина Николаевна домой. Рассеянно погладила белую курчавую головку Людмилки, отроившей из щепок дом для куклы.

– Папа где?

– В амбаре. Пойдем туда.

– Нет. Ты поиграй.

Каждое лето Григорий Дмитриевич переселялся из дома в амбар. Просторный, с двумя окнами, с дощатым полом, он вполне подходил для жилья. Пазы в стенах были забиты мхом. Булгаков часто ночевал здесь до самых морозов.

Этот амбар называли шутя «филиалом райсовета Осоавиахима». На стенах висели плакаты, призывающие молодежь метко стрелять, идти в аэроклубы. Возле топчана – небольшая пирамида. В ней малокалиберная винтовка ТОЗ и винтовка учебная, разрезная. Охотничье ружье Григорий Дмитриевич держал дома. В ящике – листки мишеней с зеленым фашистом в кругу.

Несколько лет бессменно нес Булгаков общественную нагрузку – работал заместителем председателя районного совета Осоавиахима. На гимнастерке носил значок ворошиловского стрелка. По вечерам проводил занятия в кружке, обучал молодежь обращению с винтовкой и противогазом. Любил Григорий Дмитриевич вспомнить былые дни, как били Деникина, наступали на Крым. Ребята-осоавиахимовцы слушали его, раскрыв рты, с уважением смотрели на обрубки пальцев на левой руке Булгакова.

– Ну, купила? – встретил жену Григорий Дмитриевич.

Он сидел на топчане в майке, в синих галифе, шевелил пальцами босых ног. Хромовые сапоги с поднятыми ушками стояли у пирамиды. Согнув крепкую шею, Булгаков рассматривал пробитую пулями мишень.

– Оставь, поговорить надо, – сердито сказала Антонина Николаевна

– Случилось что-нибудь? – Он подвинулся на топчане. – Ты взволнована.

Антонина Николаевна рассказала о встрече с Дьяконской.

– Ты согласилась написать? – спросил Григорий Дмитриевич, раскуривая трубку.

– Конечно. Не одобряешь?

– Как тебе сказать… Степан не пойдет на это. Не станет ответственность брать.

– Почему же не помочь человеку? Виктор учился у меня. Он честный, хороший мальчик, я знаю…

– Как ты наивно рассуждаешь, – поморщился Григорий Дмитриевич. – Честный, хороший – это все эмоции. Ну, а случись что по службе, в бою?.. В плен попадет! За другого не спросят – в анкете порядок. А за Дьяконского что хочешь пришить могут. Отсутствие политической бдительности и так далее. Степан Ермаков это прекрасно понимает. Зачем же ему самому себе капкан ставить?

– А ты?

– На месте Степана – безусловно.

– А знаешь, как это называется? Это трусость.

– Тоня…

– Да, трусость. Из-за того, что боитесь за свои шкуры, страдает талантливая молодежь. Сколько их сейчас: детей расстрелянных, высланных! Среди них много умных, хороших ребят. Поверь мне, я их учу, знаю. И сини не меньше любят страну, чем все другие дети. А вы их отталкиваете от себя, относитесь с подозрением. У и их растет обида, озлобление. Кому это нужно? У нас много говорят о вредительстве. А по-моему, те, кто так поступают, и есть настоящие вредители.

– Ты преувеличиваешь, Тоня. Не всем же быть командирами, инженерами. Пусть поработают в низах. Жизнь проверит их, достойные займут свое место.

– Сомневаюсь, – усмехнулась Антонина Николаевна. – У середнячка с благополучной родословной больше шансов занять ответственную должность, чем у одаренного человека с «хвостом».

– Наш Игорь – середнячок?

– Я не имею в виду его, говорю вообще. Нельзя же так относиться к людям.

– Ты забыла, что, кроме всего прочего, мы одни во всем мире и у нас существует диктатура, необходимая для подавления остатков враждебных классов… Ей-богу, Тоня, я вынужден объяснять тебе прописные истины.

– Можешь не объяснять. Плодить в стране недовольных – это в задачу диктатуры не входит…

– Не горячись.

– Я спокойна. И Ермакову все равно напишу.

– Как хочешь. Мое дело – сторона.

– Конечно. – Антонина Николаевна встала, губы ее кривились. – Ты в стороне. Ты занят своими собаками и мишенями, тебе некогда.

– Тоня, есть же пределы!

– Занят мишенями и плюешь на все. А речь идет о человеке, о товарище твоего сына.

Булгаков махнул рукой и вдруг засмеялся беззвучно, только в горле булькало что-то. Обняв жену, притянул к себе.

– Пусти!

– Подожди, кипяток. Послушай немного старого дурака. Вот за год подготовил я двадцать три ворошиловских стрелка. Как думаешь, важнее это, чем теоретическим путем решать вопрос: будет или не будет Дьяконский командиром?

– Положим, важнее

– Ну, а собаки – это для развлечения. Кому карты, кому охота, кому блин с маслом.

– Мне, Гриша, Наталью Алексеевну жалко. Трудно ей.

– У нее двое детей взрослых, чего же жалеть. – Григорий Дмитриевич погладил жесткие волосы жены, собранные узлом на затылке. – На себя посмотри, морщинки вон возле губ… Голодная, наверно?

– Голодная, – прислонилась она к его плечу.

– Ну, иди, скажи Марфе Ивановне, чтобы окрошку готовила.

– Ладно, – мирно согласилась она. – А Степану Степановичу я напишу. Обещала.

Наталья Алексеевна как пришла домой, так сразу повалилась на кровать, не сняв даже туфель. Сердце будто разбухло, поднялось к горлу. Не хватало воздуха, и она ловила его широко открытым ртом. Остро покалывало в левом боку. Чуть шевельнешься, боль становится такой, что трудно сдержать стон. Перед глазами Натальи Алексеевны плыл туман, покачивались белые вазы на темных обоях.

– Оля, Оленька! – позвала она.

Дочь вошла. Вскрикнула, увидев бледное лицо матери, посиневшие губы. Торопливо подсунула под голову подушки, схватила за руку, щупая пульс.

– Сердце… Это пройдет, Оля… Переволновалась я…

Прикосновение мягких, ласковых рук дочери действовало успокаивающе. Уменьшилась боль.

– Воды тебе, мамочка? Окно открыть?

– Валерьянки… В шкафу возьми.

Ольга, налив воды в стакан, стояла у шкафа, отсчитывая капли из пузырька. Мать смотрела на нее. Длинный халат с красными павлинами по зеленому полю был узок Ольге. Высоким грудям тесно под ним, верхние пуговицы не застегиваются, видна белая каемка бюстгальтера. По сравнению с женственными покатыми плечами очень широкими кажутся бедра, халат облегает их так плотно, что проступила резинка трусов. Неужели Оля сама не замечает, что это нехорошо? Особенно, когда ходит. Будто обнаженная, так обтянута фигура.

– Не надевай больше халат этот, – попросила Наталья Алексеевна. – Некрасиво. – Я ведь в комнатах только.

– Витя взрослый у нас.

– Не буду. Выпей.

Ольга сняла с ног матери туфли, укрыла ее простыней.

– Лучше тебе?

– Совсем хорошо.

Наталья Алексеевна закрыла глаза. Ольга заплела конец растрепавшейся косы, села на стул так, чтобы видеть лицо матери. Вскоре она уснула. Дыхание у нее было ровное.

Через занавески в комнату пробивались косые пыльные полоски солнечного света, ложились на крашеный пол. Назойливо и монотонно звеня, билась о стекло муха.

По крыльцу протопали шаги. Насвистывая, вошел в сени Виктор, открыл дверь, Ольга подняла руку: «Тише», шепотом спросил он.

– Покушать есть?

– Сейчас выйду.

Ольга оставила на стуле вязанье, осторожно поцеловала мать в щеку и отошла на цыпочках.

Виктор в кухне уже поставил тарелку на стол.

– Ты ела?

– Нет.

– Вместе, значит… Смотри, сестрище!

Виктор подкинул вверх кухонный нож. Тот трижды перевернулся в воздухе и вонзился острием в пол возле его ног.

– Здорово, да? Это Сашка меня научил… Асса!

– Не надо, боязно.

– А мне нисколько, нисколько не страшно, – пропел он.

– У тебя радость? – спросила сестра, наливая суп.

– Заметно, да? Догадываешься, где я был?

– В кино?

– Это не причина для радости.

– Девушку встретил? Ну, эту… из деревни?

– Опять мимо.

– Тогда не знаю.

– В военкомат ходил.

– И что же?

– Обмерили, взвесили, осмотрели зубы и равнодушно сказали: годен.

– А ты доволен.

– Сестрище, ты ведь ничего не понимаешь в таких делах.

– Да, где уж нам, дуракам, чай пить!

Виктор обжегся, подул на ложку и, прищурясь, спросил без всякого перехода:

– Ты красивая?

– Не знаю.

– Знаешь, красивая. А вот скажи мне – красивые ждать умеют?

– Если любят – ждут.

– А меня красивая полюбить может?

– Нет. Ты длинный, тощий и вредный.

– Я серьезно. Не за вес же нашего брата любят.

– Не за вес.

– Так за что? За ум?

– За все вместе. Ты уж сам разберись, если любишь кого-нибудь.

– Я тебя, сестрище, люблю. – Виктор звонко чмокнул ее в щеку. – Маму, тебя, еще одну девушку и пехоту.

– А пехота при чем тут?

– Потому что скоро я иду в пехоту; в пехоту, в пехоту я ищу, – дирижируя ложкой, пропел он.

– Мальчишка ты мой милый! Глупый милый мальчишка. – Ольга засмеялась легко, от души, как не смеялась уже давно, целый месяц.

* * *

Секунда за секундой, медленно, но безостановочно идет время, складываясь в минуты, в часы, в сутки, отодвигая вдаль прошедшее, стирая в памяти детали минувшего. Новые события захватывают человека, рождая новые думы, переживания. И не всегда можно понять сразу, оценить с близкого расстояния, правильно ли поступил ты сегодня в новых, не знакомых тебе обстоятельствах. А дни уходят, оставляя в душе человека радость или горе, обогащая его опытом. Чем дальше отодвигаются события, уменьшаясь, как в перевернутом бинокле, тем легче охватить их внутренним взором, легче понять, разобраться в своих поступках и переживаниях.

После памятной прогулки в лес Ольга виделась с Матвеем только один раз. Он пришел на следующий вечер, вызвал ее в сад. Ольга чувствовала себя плохо: весь день не прекращалась головная боль, бил озноб. Она была противна сама себе, содрогнулась от омерзения, увидев смущенную улыбку на красном лице Горбушина.

Стояла рядом, отстраняясь от него, ждала, что скажет. Чужой, совсем чужой человек. Отвернулась бы и ушла, чтобы никогда не видеть, не вспоминать. Останавливала ее тлевшая в душе надежда: увезет с собой, к далекому морю, не оставит здесь на насмешки, на одинокую жизнь без просвета, без цели. Хоть и случайно, не желая того, отдала ведь ему самое дорогое…

– Поговорить с тобой хочу, – начал Горбу шин. Ольга молчала. Матвей кашлянул в кулак.

– Уезжаю я. Ты не думай, я вернусь потом. Весной. Или летом. Когда отпуск дадут. Обстоятельства у меня такие сейчас. Ну, что же ты? Ответь мне что-нибудь…

– Я слушаю, – через силу усмехнулась Ольга.

Хотелось рыдать, кричать от тоски, упасть на траву, закрыть лицо и плакать, плакать, не думая ни о чем. Но нужно было держать себя в руках, говорить с этим человеком, который на всю жизнь вошел теперь в ее память.

– Так я еду, – повторил он.

– Скатертью дорога.

– Оля! – Он попытался обнять ее, но она сильно толкнула Горбушина в грудь. – Оля, что же ты…

– Уходи.

– Вот так сейчас просто уйти?

– Да… Прощай!

– Может быть – до свидания?

Она не ответила. Пошла к дому, натыкаясь на кусты, как слепая. Добралась до крыльца, опустилась на ступеньки, прижалась щекой к холодной стойке перил и заплакала…

Серые и пустые потянулись дни. Не хотелось работать, жить. Шила на машинке, прибирала комнаты, готовила обед, а в мозгу была только одна мысль: «Зачем это?»

Потом Ольга надумала уехать куда-нибудь далеко, где никто не знает ее, в Хабаровск, что ли. Хотелось затеряться в большом городе, остаться одной. Начала было тайком от матери собирать вещи, но махнула рукой и на это. В Одуеве хоть не тревожит никто. А на новом месте начнутся расспросы, надо объяснять, кто ты, писать биографию, выслушивать вежливые отказы.

Горбу шин а Ольга вспоминала редко, особенно после того, как узнала, что ребенка у нее не будет. Она была очень признательна матери: та ни разу не заговорила о случившемся, не упрекнула ее. Виктор же вообще держал себя так, будто ничего не произошло.

Только теперь Ольга поняла, как много значила для нее дружба с Игорем. Он любил ее по-настоящему, отдавал ей все свое нерастраченное чувство, я это чувство будто согревало девушку, наполняло радостью сегодняшний день, вселяло надежду на счастливое будущее. А теперь Ольга осталась совсем одинокой. Вокруг была пустота; пустота ожидала ее впереди. Минутная слабость, неосторожный шаг – и она испоганила, сломала все то светлое, что было в ее жизни, причинила боль близкому человеку.

Сидя за машинкой, Ольга целыми днями упорно думала об одном и том же: где ей увидеть Игоря, какие слова оказать ему, чтобы он верил ей…

Как это ни странно, она почувствовала облегчение именно в тот день, когда заболела мама. Новые тревоги, известие о том, что Виктор уходит в армию, отодвинули на задний план ее собственные переживания. Она нужна была маме и брату, нужно было заботиться о них.

Утром к дому Булгаковых подъехала легкая рессорная тележка. Серая кобылка-трехлеток из райиополкомовской конюшни остановилась неохотно, перебирая тонкими точеными ногами, мотала головой.

– Не играйся, дура, не играйся, – говорил кучер, привязывая ее к столбу. – Наиграешься еще за двадцать-то верст по такой жаре.

В задке тележки стоял громоздкий фанерный чемодан Насти Коноплевой. Сама Настя, в красном с горошинками платье, спрыгнула с повозки, вошла во двор.

– Батюшки мои, уже! – ахнула Марфа Ивановна, увидев ее и, обнимая, запричитала: – Настенька, ясочка, приглядывай там за ним, непутевый он, оглашенный!

– Это за Игорем-то присматривать? – засмеялся Григорий Дмитриевич, появившийся на крыльце с чемоданам. – Ты ведь окажешь, мать. Он сам за кем хочешь присмотрит.

Григорий Дмитриевич бодрился, говори л громко. Следом за ним выбежала из дому Антонина Николаевна, непричесанная, со слезами на глазах. Чмокнула Настю в щеку.

– Зайди, зайди, молока выпей.

– Спасибо, я ела уже.

– Ничего не забыла? Паспорт взяла?

– Взяла.

– На груди держи. И деньги тоже. В вагоне особенно.

Маленькая Людмилка тыкала в морду лошади пучком сена, спрашивала:

– Мам, а она не жувает, почему?

– Отстань! Не смей к лошади подходить, домой марш!

Кучер отправился на кухню выпить с Григорием

Дмитриевичем стопку за счастливую дорогу. Бабка принесла им из погреба малосольных огурцов.

Антонина Николаевна укладывала в повозке вещи. Ни она, ни отец не ехали провожать Игоря. Райисполкомовский кучер, приходившийся Насте дядей, обещал доставить ребят в сохранности, вытравить билеты и посадить в поезд. Со станции кучер должен был привезти троих командированных из области – места в тележке не оставалось.

– Смотри, Настя, тут курица, – говорила Антонина Николаевна, засовывая под сено узелок. – Ее ешьте сегодня же, жарко, испортится. Яички полежат подольше. Сало до места не открывайте… Тут вот сушеные грибы. Это Степану Степановичу – он любит. Ты тоже поживешь у Ермакова первое время, у него большая квартира.

Настя слушала внимательно, морща лоб и стараясь запомнить все, как еще недавно слушала Антонину Николаевну на уроках литературы. Было приятно, что ей поручают заботу об Игоре. И не кто-нибудь – его мать. Настя будто близким человеком стала в их семье.

Из калитки, с хрустом разжевывая огурец, вышел кучер. За ним Булгаков.

– Так ты того, вернешься – зайди, – говорил он. – Расскажешь обстоятельно, как и что.

– Можешь не сумлеваться, Григорь Митрич. У меня на станции дежурный – свой человек.

– Все же зайди.

– Это как водится… Ну, где же пассажир ваш?

– В самом деле, где же он? – спохватилась Антонина Николаевна. – Мама, не видела?..

Игорь в это время шел по саду вслед за хмурым и молчаливым Славкой. Братишка вел его в дальний конец, в малинник. Игорь мысленно прощался с деревьями, со старой беседкой.

В саду чувствовалось уже приближение осени: поблекла трава, меньше было цветов. Созревала рябина. Ее красные гроздья ярко пылали среди начинающей желтеть листвы. На солнцепеке было жарко, а в тени держалась прохлада. Долго не высыхала теплая августовская роса.

– Зачем ты позвал меня? – спросил Игорь.

– Узнаешь. – На лице Славки – таинственное выражение. – Сюда иди.

В зарослях малины – старая груша с сухой, без листьев, вершиной. Славка напнулся, отодвинул камень. Открылось дупло возле самых корней.

– Это мой склад… Не говорил раньше, а теперь все равно.

Славка достал из дупла газетный сверток, перевязанный крест-накрест тонким шнуркам.

– Что тут? – удивился Игорь.

– Сам посмотри, тебе это.

– Что за чертовщина!

Игорь развернул газету. Под ней – большой конверт из плотной серой бумаги. Торопливо разорвал его.

Носовые платки, штук шесть или восемь, аккуратно сложенные, лежали в конверте. И на уголке каждого вышита буква «Б». Игорь пошарил в пакете, нет ли записки. Ее не было. Хотел прижать платок к горячей щеке, но постеснялся при Славке, сунул в карман.

– Она… сама приходила?

– А то кто же…

– Ну и оказала что-нибудь?

– Нет, ничего… Хотела конфету дать, а я не взял, не маленький, – торопясь, рассказывал Славка. Напускная таинственность и серьезность слетели с него, прорвалось то, что хранил в себе со вчерашнего дня. – Мы за садом в «чижика» играли. А она все ходила и ходила мимо. В белом платье и косы вот так вокруг головы, как обручи… Потом я хотел через забор лезть, а она позвала. Говорит, передай вот это Игорю, но не сейчас, а обязательно завтра, перед отъездом. И просила, чтобы я не сказал от кого.

– И ты молчал?

– Что же я, трепач, да? Слово ведь дал. И потом еще она волновалась очень, прямо даже жалко. Все время воротник теребила.

– Поди ближе, – позвал Игорь, садясь на траву.

Подтянув Славку к себе, усадил рядом, долго смотрел в его веснушчатое лицо, гладил колючие короткие волосы. Славка присмирел, прижался плечом.

– Ты сходи к ней, – попросил Игорь. – Скажи спасибо. И еще окажи, что всегда помню. Ладно?

– Ладно, – вздохнул Славка. – Только ты и про нас помни: и про меня, и про Людку.

– На каникулы скоро приеду.

– Да, скоро! После второй четверти… Слышишь, зовут тебя.

– Иго-о-орь! Иго-о-орь! – несся со двора голос Антонины Николаевны.

Сразу за городом тележку обогнала грузовая автомашина. Спустилась вниз, к пересохшей речонке, поднялась по косогору и скрылась за горизонтом, а над дорогой долго еще клубились плотные тучи пыли. Она забивалась в нос, от нее першило в горле. Относимая ветерком, пыль медленно оседала на буром поле созревающего овса.

Игорь лежал, уткнувшись лицом в сено, сладко пахнувшее клевером, слушал мягкое шлепанье лошадиных копыт. Было немного неловко перед кучером: хотел проститься со своими по-мужски, с веселой шуткой, но, когда целовал мать, не выдержал, выступили на глазах слезы.

Настя сидела на краю тележки, свесив ноги, задумчиво улыбалась чему-то своему. Потом вдруг сказала сокрушенно:

– Ой, ведь помидоры-то забыла я! Так и лежат на окне.

– Обойдешься. Когда в дальний путь едешь, всегда что-нибудь забудешь, – отозвался кучер.

Серая кобылка бежала бодро, не в тягость была ей, застоявшейся в конюшне, легкая повозка.

– Игорь! – Девушка склонилась к его уху.

– Ну?

– А ведь мы едем! – оказала, будто только узнала. – В институт едем! Вместе! – засмеялась она.

Булгаков молча пожал плечами.

На косогор лошадь поднималась шагом. Медленно уползали под колеса тележки рубчатые следы шин, глубоко отпечатавшиеся в серой пыли. Слева тянулось сжатое поле с желтыми скирдами на нем. С другой стороны дороги – лазурный посев льна-долгунца.

Когда кончился подъем, кучер остановил лошадь возле дерева, одиноко торчавшего на взгорье. Достал из кармана кисет, обернулся.

– Ну, ребяты, смотрите на город. Последний раз.

Тут наши одуевские всегда прощаются, ежели уезжают куда.

Игорь и Настя спрыгнули с тележки. Видна была только верхняя, ближняя к ним часть города. В разливе садов выступали красные пятна крыш. Высоко в небо врезалась тонкая колокольня Георгиевской церкви.

Милый маленький городок, с немощеными улицами, с кривыми переулками и деревянными домами! Сколько связано с тобой! Вон с той горы в детстве катался на санках. Десять лет, сперва с сумкой, а потом со старым маминым портфелем ходил в школу, белая стена которой едва замени а сейчас издалека. И уже не различишь тот сад, где встречался с любимой девушкой, не разыщешь глазами свой дом. Там, в городе, остались родные, остались друзья.

Еще утром все это было настоящее. А теперь это прошлое, отодвинувшееся назад. И возврата к прошлому не будет. Если и приедешь сюда, то уже совсем другим человеком…

– Ну, хватит, ребяты, ехать пора, – позвал кучер. – Поезд не лошадь, ждать не будет.

Игорь словно очнулся, сбросил задумчивое оцепенение и с удивлением заметил, что держит в своей руке руку Насти. И отпускать ее руку ему не хотелось.

– Поезжайте, мы пройдем немного! – крикнул он.

Пошли по обочине, по пропыленному, прижавшемуся к земле подорожнику. Начался спуск. Вершина косогора обрезала горизонт позади, будто стеной отделила их от городка. Зато впереди далеко-далеко видна была дорога. Она бежала серой лентой среди полей, петляла, сворачивала то вправо, то влево, скрывалась в оврагах и вновь выбегала из них.

Старая, тысячелетняя дорога, исхоженная неисчислимыми ногами, истоптанная неисчислимыми копытами, убегала вперед и скрывалась в голубоватой туманной дымке. Многие, многие люди прошли по ней, узнали, куда уводит она. Но каждый когда-то выходил на нее первый раз, и каждому представлялась она новой и бесконечной, манила и пугала неизвестностью, звала узнать, что есть там, за далекой чертой горизонта.

Часть вторая

На станцию выгрузки эшелон прибыл холодным и хмурым октябрьским утром. Паровоз, загнавший в тупик красные теплушки, выпустил из-под колес струю пара, вздохнул облегченно и медленно отошел, исчез в предрассветной мгле. На насыпи стояли люди в серых шинелях. Раздавались резкие, повелительные крики.

– Выходи строиться!

– Живей!

– Поторапливайтесь!

Новобранцы вылезали неохотно, жаль было расставаться с обжитыми местами на нарах. Вагоны – последние, что соединяло с домом. Садились в эти вагоны в родных краях, возле «них прощались с девушками и с матерями.

Полусонные ребята дрожали от холода, запахивали плотней старенькие пиджаки, драные ватники. Обувь у всех изношенная, дырявая. Уезжая из дому, знали – придется бросать, когда дадут форму.

В седьмом вагоне хорошо одеты только трое. Виктор Дьяконский в сером демисезонном пальто, в крепких ботинках – шел на призыв, как на праздник. Сашка Фокин поддержал компанию – надел полушубок, новые брюки. Втайне рассчитывал переслать после переобмундирования вещи домой – пригодятся младшим братишкам.

Лешку Карасева привезли на сборный пункт друзья-трактористы. Лихо подкатили на тройке с бубенцами, кучей вывалились из тарантаса. Лешка сразу рванул гармонь, подвыпившие парни пошли в пляс. Директор МТС, тоже приехавший проводить лучшего тракториста, хотел отвезти Карасева на станцию в своей «эмке», но военком не разрешил. Лешка как был в новехоньких щегольских сапожках, в костюме, в галстуке и с цветком в петлице, так и стал в строй. Закинул за спину гармонь, сдвинул на затылок фуражку, подмигнул Фокину и крикнул: «Пошли, что ли!»

Карасев и Дьяконский попали в один вагон, но всю дорогу не разговаривали, будто и не замечали друг друга.

Утренние сумерки редели, отодвигалась туманная мгла. Четче обозначались голые деревья, домики с островерхими крышами.

Дьяконский стоял на правом фланге, терпеливо ожидая конца построения, пытался понять, куда приехали. Сашка прятал за его спиной от ветра посиневшее лицо, похлопывал руками по бедрам, ворчал:

– Охота им было в такую рань… Самый сон теперь. Эх, жизнь!

Лешка Карасев окликнул стоявшего в стороне сержанта.

– Эй, начальник, что за город?

– Отставить разговоры! – оборвал тот.

– Тайна, что ли? Все равно узнаем.

– Пр-рекратить!

– Вот пес! – обозлился Лешка.

– Замолчи, рыжий! – шикнули на него.

– Равняйсь! – крикнул сержант, натягивая на левую руку перчатку. Ребята подтянулись, подняли с земли фанерные чемоданчики, вещевые мешки. – Смирно! Нале-е-во! Шагом марш!

Новобранцы недружно затопали по подмерзшей земле. Миновав какие-то склады, колонна свернула на широкую улицу. Ребята с интересом смотрели под ноги: больно уж чудная была тут мостовая. Строгими рядами, притертые одна к другой, лежали плитки из черных плоских камней, скрепленных бетоном в одинаковые шестигранники. Отшлифованные временем камни тускло и влажно блестели, идти по ним было скользко. На тротуарах валялась кожура каштанов. Ветер гнал желтые листья.

У подъезда старинного двухэтажного здания – рессорная пролетка с черным верхом. На высоких козлах, спрятав в воротник пальто седую бороду, надвинув на уши шляпу-цилиндр, дремал извозчик. Под мышкой у него торчал кнут. Когда колонна поравнялась с пролеткой, извозчик встрепенулся, стащил с головы цилиндр, спросил, поклонившись:

– Пан офицер, не желаете?..

Капитан, шагавший по тротуару, махнул рукой и отвернулся, прикуривая.

– Гляди, чудо какое! – дивились новобранцы.

– Фаэтон-то еще при царе Горохе сработан.

– Ну и завезли нас!

Поравнявшись с извозчиком, Виктор спросил негромко:

– Что за город, товарищ? Извозчик свесился с козел.

– Це Брест. Брест-Литовский.

– Ого! – удивился Виктор.

Сашка толкнул его в бок.

– Где это?

– Самая граница. За Бугом – немцы.

Колонна растянулась, сержанты покрикивали, подгоняли людей. Уже совсем рассвело, и на улицах появились прохожие.

– Ты гляди, гляди, Витька, – вертел головой Фокин. – У нас на весь район один директор сушзавода шляпу носит, а тут все мужики в шляпах. Где рабочий, где начальство – не разберешь.

– Ну, мода такая.

– Странная мода-то.

Миновав полосатый шлагбаум, колонна вышла на берег неширокой речки. Оправа высились насыпанные холмы земляных укреплений. Впереди показалось длинное здание из красного кирпича. Это стояло на самом берегу и все целиком, сверху донизу, отражалось в тихой, сонной воде.

– Стой! – раздалась команда. – Можно сидеть, курить. С мест не сходить!

– А как насчет малой нужды? – сунулся вперед Лешка Карасев.

– Чего? – не разобрал сержант.

– До ветру бы…

– Ждать!

– Вот она, солдатская служба, – крякнул Лешка. – Начинаются дни золотые…

– А ты в карман, – посоветовал кто-то.

Кругом засмеялись.

Перевоплощение новобранцев началось в предбаннике, где орудовали машинками и ножницами десятка два красноармейцев-парикмахеров в белых халатах поверх гимнастерок. Они молниеносно, деловито стригли под «ноль» притихших парней. В одну минуту ловкач-парикмахер равнодушно снял роскошный рыжий чуб Карасева. Лешка сразу как-то потускнел, насупился, молча побрел в раздевалку.

В бане – густое, сизое облако пара. Ноги скользят по деревянному решетчатому настилу. Гомон голосов, крики, стук жестяных тазиков. Кому-то мыло попало в глаза, он топчется возле крана, плещет в лицо ледяной водой, от холодных брызг с руганью шарахаются ребята.

Сержант в раздевалке следил, чтобы мыться шли нагишом, ничего не брали с собой. Но Карасев умудрился пронести кисет. Вокруг сгрудились парни, курили. Лешка рассказывал:

– После бани укол делают. Болеть будет. Лучше высосать сразу…

– В спину ведь, как высосешь?

– А друг другу. Ты мне – я тебе.

– Саша, ты знаешь, из чего прививка от сыпного тифа делается? – громко сказал Дьяконский.

– Не слышал.

– Разводят особых вшей, белокурых таких. И название у них поэтическое – «нимфы». Этих самых «нимф» заражают тифом. Потом специально обрабатывают, высушивают, кажется, толкут и делают настойку, которую людям вспрыскивают.

Ребята повернулись от Лешки к Виктору, молча слушали его. Дьяконского уважали за ученость.

– Тьфу, а ведь мы сосватались было.

– Ты наговоришь, рыжий.

– Ну, не сосать, выдавить можно, – не сдавался Карасев.

– И выдавливать ни к чему. Поболит день, зато тиф не схватишь.

– Это кто как желает, – примирительно сказал Лешка, чувствуя, что Дьяконский убедил ребят. Поколебавшись, впервые за все время прямо обратился к Виктору. – Махорки хочешь? Или ты на папиросах воспитан?

– Закурю, – спокойно ответил Дьяконский.

Осторожно ступая длинными, худыми ногами по скользким доскам, подошел к трактористу, сел рядом. Кожа у Лешки белая-белая, будто никогда не трогал ее загар. На покатых сильных плечах – густая россыпь красных веснушек. С хитрецой глядя на Виктора, Карасев спросил:

– Злишься все?

– Мне злиться нечего. Блинохватов не люблю, которые среди девчат и ребятишек смелые, похабников тоже…

– Похабник и блинохват это я? – скривился Лешка.

– Понимай как хочешь.

– Эх, Дьяковский! Я думал – хватит собачиться нам. Из-за пустяка погрызлись тогда. А теперь одну лямку тянуть будем. По-хорошему хотел, как с земляком.

– А я по-плохому? Выкладываю начистоту, а не желаешь – не слушай.

– Может, извинения у тебя просить? – прищурился Лешка.

– Опять же твое дело. Хорошо хоть, что ты до такой мысли дошел.

– Катись-ка ты, знаешь… – разозлился Карасев.

Виктор улыбнулся:

– Махорку-то вернуть, что ли?

– Кури, черт длинный, – тряхнул головой Карасев, забыв, что нет на ней чуба. – Кури. Ведь земляк все-таки.

Сержант предупредил – время кончается, через десять минут впустят следующую партию. Баня начала быстро пустеть. Красные, распаренные выбегали ребята в соседнее помещение с деревянными лавками возле стен, пропахшее дегтем, карболкой и еще чем-то непонятным.

Старшины выдавали обмундирование: один – нижнее белье, другой – штаны, третий – шинели. Собрав в охапку амуницию, ребята рассаживались на лавках, примеряли, обменивались вещами.

– Товарищ командир, сапоги жмут!

– Гля, рубаха-то до колен!

– Гимнастерка называется, тюря!

– Подштанники больно здоровы. Эй, Филюшкин, махнемся давай!

– Сам носи. Небось не вывалишься.

Когда, наконец, после споров и перебранки оделись, все стали очень похожими друг на друга. Еще час назад каждого можно было узнать по одежде, по прическе, определить: городской он или деревенский. Даже в бане отличались один от другого. У того ноги толстые да короткие, у этого грудь в волосах. А теперь все одинаково: стриженые затылки да зеленые гимнастерки.

Сашка Фокин, пыхтя, натянул на туго закрученную портянку сапог, притопнул каблуком. Получилось тютелька в тютельку: не болтается и не жмет. Довольный Сашка поднялся, ища глазами Дьяконского, крикнул громко:

– Витя!

Высокий красноармеец, стоявший к нему спиной, круто повернулся.

– Ты чего?

– Не узнал, ей-богу. А ну, пилотку надень… Здорово! В Одуев бы заявиться таким, а? Ты ее на бровь, на бровь сдвинь!

Ребята вертелись перед зеркалом, с интересом разглядывали себя. Ремни затягивали так, что трудно было дышать. И хотя на многих форма сидела мешковато, пузырились на спинах гимнастерки, новобранцам казалось, что они стали уже настоящими красноармейцами.

В июле, как только кончились экзамены в школе, Виктор собрал документы и отправил в Москву, в пехотное училище. Знал, что не примут его, а все-таки послал. Теплилась в нем подспудная надежда. В автобиографии написал все, ничего не скрывая. Отказ пришел через месяц.

Особого огорчения Виктор не испытал. Знал, что в армию попадет, призовут на действительную службу. Обидно было только то, что Пашка Ракохруст, которому все равно, где учиться, уехал к родственнику в Минск и там легко поступил в военное училище.

Стрелковая дивизия, куда попали одуевские ребята, дислоцировалась в Брестской крепости, построенной русскими инженерами на границе вскоре после похода Наполеона. Крепость стояла на четырех островах, омываемых водами широкого Буга и его притока – речонки Мухавец. За давностью лет многие укрепления разрушились, заросли бурьяном. Некоторые форты были взорваны еще летом 1915 года при наступлении немцев. Вокруг Центрального острова тянулось двухэтажное здание казарм из красного кирпича. Эти казармы, имевшие пятьсот казематов, вмещали большое количество людей. В подвалах под казематами хранились боеприпасы и продовольствие. Здание было приспособлено к обороне; в полутораметровых стенах пробиты узкие бойницы для стрелков и пулеметчиков.

Через арочные ворота в кольцевом здании казарм можно было по трем мостам перейти на три других острова, где находились дома комсостава, большой госпиталь, вспомогательные службы.

Молодые красноармейцы с трудом привыкали к мрачным казармам старинной цитадели. По ночам, в темноте, Виктору Дьяконскому казалось, что он лежит в замурованном склепе; почти физически ощущал он давящую, гнетущую силу стен и массивного потолка.

День начинался с команды дежурного по роте:

– Подъем!

Отделялись от подушек стриженые головы, взметывались одеяла, мелькали босые ноги. С полузакрытыми глазами, не оторвавшись еще окончательно от мирных домашних снов, ребята на ощупь хватали штаны, наматывали портянки – опешили, боясь опоздать в строй.

Виктор просыпался за несколько минут до подъема: чутким ухом слышал, как подходит дневальный будить командира отделения. Лежал с закрытыми глазами, ожидая сигнала. А вскочив, первым делом сдергивал одеяло с Сашки: у Фокина сон был мертвецкий.

После гимнастики и завтрака начинались занятия.

Командир взвода лейтенант Бесстужев, этой весной окончивший военное училище, был всего года на три старше красноармейцев. На плацу, в командирской шинели, в фуражке с красным околышем, он еще похож был на начальника. В казарме же только по широкому ремню да по кубикам на отложном вороте гимнастерки можно было отличить его от рядового бойца. Белые волосы лейтенанта пострижены ежиком, голос по-мальчишески ломался. Ко всему прочему Бесстужев первое время смущался и краснел так, что Виктору становилось даже неловко за него.

Лейтенант не кричал, не повышал голос, а когда отдавал приказания, обязательно спрашивал:

– Вы меня поняли? Уяснили?

Виктор хорошо знал уставы, но знания свои не выказывал. На занятиях садился в уголок, подальше от командира. Спрашивали – отвечал. Не вызывали – помалкивал.

Иногда приходил ротный, капитан Патлюк, высокий, чернявый красавец в синих щегольских галифе, в скрипучей портупее. На плоском широком лице – веселые глаза, рот всегда приоткрыт в улыбке, видны мелкие острые зубы. Подтянутый, с тонкой осиной талией, он держался прямо, ходил строевым шагом. Взмах рук – как на параде: вперед до бляхи, назад – до отказа. Если показывал ружейные приемы, винтовка летала у него как игрушечная, будто и не весила четыре с половиной килограмма. Лихо умел капитан делать повороты, щелкая каблуками сапог; четким движением вскидывал руку, козырял по-особому, резко расправляя у виска сжатые в кулак пальцы. И все это быстро, весело, с улыбкой. Красноармейцы восхищались бравым капитаном, и после его ухода скучными казались занятия Бесстужева.

Однажды во второй половине дня, когда за окнами сгустились ранние декабрьские сумерки, а в казарме зажглись электрические лампочки в проволочных колпаках, взвод Бесстужева изучал Устав караульной службы.

– Носов! – вызвал лейтенант.

– Я! – вскочил длинный, нескладный красноармеец с большими оттопыренными ушами.

– Вы на посту. Ночь. Слышите шаги. Ваши действия?

– Кричу: стой!

– Только не кричу. Командую: стой, кто идет?

– Стой, кто идет? – повторил Носов.

– Вам ответили: разводящий со сменой.

– Ну, скажу, чтобы разводящий подошел, а остальные подождали.

– Вы очень вежливый человек, Носов! Смысл ответа верен. Но в уставе есть четкая формулировка. Ее надо запомнить твердо. Фокин!

– Я!

– Как надо скомандовать?

– Разводящему идти, остальным стоять.

– Дьяконский!

– Разводящий ко мне, остальные на месте.

– Вот так, – кивнул Бесстужев.

На его румяном лице задвигались брови: вверх, вниз, вверх, гармошкой собирая кожу на лбу.

– Повторите, Фокин.

Сашка не успел ответить. Лейтенант скомандовал:

– Встать! Смирно!

– Отставить, отставить, – махнул рукой подошедший Патлюк. – Садитесь, товарищи. Что, орлы, словесные крепостя берем?

– Учимся, товарищ капитан.

– Учитесь или мучитесь? – подмигнул Патлюк. – Дело невеселое, по себе знаю.

– Да, уж это не у тещи на блинах, – заявил Карасев, рыжая голова которого красовалась в первом ряду.

– Не у тещи, орлы, верно. А учить надо. В нашем деле без устава ни шагу не сделаешь. И начальство требует.

Виктор видел, как чуть заметно поморщился Бесстужев. Или завидовал он капитану, умевшему запросто говорить с людьми, или не нравился ему панибратский тон ротного?

Красноармейцы были рады капитану. Все празднично блестело на нем, пуговицы и сапоги, глаза и зубы. Свежевыбритый, пахнущий духами, он приходил из того свободного мира, где были девушки, танцы, кино, где не нужно было соблюдать распорядок дня, думать о взаимодействии частей затвора…

– Ну, посмотрим, чему вы научились, – сказал Патлюк, и красноармейцы сразу перестали улыбаться. Отвечать самому ротному – это не шутка.

– Вот вы, – икнул пальцем капитан.

– Красноармеец Карасев.

– Какое первое действие бойца при команде «чистить винтовки»?

– Сперва вынимаю затвор, потом шомпол.

– А самое первое?

– Затвор, – уверенно сказал Карасев.

– Я учил их именно так, – задвигал бровями Бесстужев.

Капитан сделал жест рукой: помолчите. Ноздри у Патлюка раздувались, он с трудом сдерживал смех.

– Не знаете, Карасев?

– Никак нет, товарищ капитан.

– Тогда слушайте. Как возьмешь винтовку из пирамиды, первое действие – на номер взгляни, твой или нет. А для чего это надо? Чтобы не вычистить винтовку ленивого соседа. Ясно?

– Ясно, – сказал Карасев, а по голосу чувствовалось: не понял шутки.

– Садитесь… Ну, еще всем вопрос. Что делает часовой, когда на штык его винтовки садится воробей?

Эта загадка была с седой бородой. Ее задавали, наверное, еще суворовским гренадерам. Виктор не мог промолчать – хотелось поддержать честь своего взвода:

– Часовой спит.

– А разве положено спать на посту?

– Это, товарищ капитан, вопрос для школьников, – голос Виктора прозвучал сухо и резко.

В самом деле, дурачками, что ли, считает их ротный?

С лица Патлюка медленно сошла улыбка. Пристально, изучающим взглядом смотрел он на красноармейца. Капитан уже приметил этого бойца. На нем ладно, как на старослужащем, сидела гимнастерка, и выглядел он старше своих товарищей. Патлюк привык видеть молодых красноармейцев робеющими перед командиром. Он любил говорить с ними так, чтобы они ловили каждое слово, смотрели ему в рот. Капитану было лестно сознавать, что он, бывший счетовод, окончивший пять классов, распоряжается студентами, техниками, бухгалтерами, не говоря уже о колхозных парнях. На гражданке Патлюк был бы незаметным человеком среди них, а здесь он пользовался уважением, его побаивались. А этот высокий красноармеец с выпяченным вперед подбородком без всякой робости смотрел ему прямо в глаза, и капитану казалось, что боец вот-вот усмехнется.

– Ваша фамилия?

– Красноармеец Дьяконский.

– Я вас спрашиваю, а не школьника: положено часовому спать на посту?

– Не положено.

– Вот так надо отвечать. Коротко, без штатской болтовни… Лейтенант Бесстужев!

– Слушаю.

– Обратите внимание на четкость ответов. Продолжайте занятия.

«Обиделся он, что ли?» – думал Виктор, глядя в спину удаляющемуся Патлюку.

Вечером, в свободный час, красноармейцы занимались своими делами: подшивали подворотнички, чистили пуговицы, писали письма. В ленинской комнате полно народу. За длинным столом сидели любители чтения, листали газеты, журналы. В углу на диване человек пять плотно сдвинулись возле Карасева, разговаривали потихоньку, чтобы не мешать другим. Виктор, решавший шахматную задачу, слышал шепот Лешки.

– Не выдумываю, сам видел. На побудке. Все уже в строю стоят, а он дрыхнет. Дневальный хвать за одеяло: «Фокин, подъем!» А Сашка и не чешется. Перевернулся на другой бок и храпит. Ну, тут дежурный к нему: «Фокин, такой-сякой, вставай!» А Сашка ногой брык. Ему, ребята, может, снится, как он с Анькой в лопухах обнимается. Обоими руками подушку облапил и сопит. Ну, старшина Черновод видит, что на всю роту позор – сам за него взялся. Раз! – одеяло долой и как рявкнет: «Тревога!»

– Не бреши, – сказал Фокин. – Дежурный меня поднял, а не старшина.

– Ты же не помнишь, спал.

– Молчи, Саша. Принимай критику.

– Да! Старшина, значит, командует тревогу, и одеяло с него долой. А Фокин перевернулся на другой бок и опять слит. Тогда я говорю: «Товарищ старшина, его не так будить надо». – «А как?» – «Разрешите мне», – «Валяй!»

– Черновод так не скажет.

– Вроде этого… Я, значит, подошел к Фокину, нагнулся и говорю потихоньку: «Сашка, обед!» Он как вскинется, чуть меня не сбил. Глазами спросонок лупает: «Где мой котелок? Куда бежать?»

– Ну и здоров ты муку молоть, – добродушно ворчал Фокин.

– Тише, жеребцы, почитать дайте, – крикнул от стола Носов.

– А ты вухи заткни, – посоветовал кто-то. – Хошь, паклю дам?

– На его уши по пуду надо.

– Га-а-а!

Носов с грохотом отодвинул стул.

– Вот доложу политруку про ваш балаган…

– Брось, – примирительно сказал Фокин. – Ну, пошутили, и все.

– Каждый раз так!

Носов вышел. В комнате наступила тишина.

– Политрука нет, кажется, – неуверенно произнес Фокин.

– Темную надо Носову… Доносчик, гад, – выругался Карасев. – Я ему, стерве, ноги по вырываю и спички вставлю.

– Не горячись, Алексей, – предупредил Дьяконский. – Не болтай лишнего.

Дверь распахнулась. Появился лейтенант Бесстужев. За его спиной маячила стриженая, с оттопыренными ушами голова Носова.

– Товарищи, шумно у вас здесь, – сказал Бесстужев.

Красноармейцы заулыбались. Лейтенант – не грозный политрук, разноса не будет.

– Надо мной смеются, – объяснил Фомин. – Я подъем проспал.

– Плакать надо!

– Плачем, товарищ лейтенант, когда наряд отбываем.

Бесстужев помолчал, подвигал бровями.

– Любители поговорить – в курилку. А здесь чтобы тихо было. Садитесь, Носов, вам не помешают.

Ленинская комната наполовину опустела. Лейтенант остановился возле Дьяконского.

– Хотите партию?

– Давайте попробуем.

Виктор дважды получил мат. Неудача не огорчила его. Лейтенант играл явно лучше. Было интересно наблюдать, как Бесстужев обдумывает ход. Опершись локтями о стол, он смешно морщил лоб, двигая редкими белесыми бровями. Румяный, с белым пушком над верхней губой, Бесстужев похож был на юношу-десятиклассника. «Хороший он парень, наверно», – подумал Виктор и спросил:

– Товарищ лейтенант, почему вы волосы не отращиваете?

Бесстужев удивленно посмотрел на него, провел рукой по голове.

– Не хочу. Стриженая голова – чистая голова: ни забот, ни хлопот. Раз в месяц под машинку – и все.

– Девушкам прически нравятся. Такие чубы, как у нашего командира роты.

– Полюби меня стриженым, а с прической всякая полюбит, – улыбнулся Бесстужев, перефразировав поговорку. И тихо добавил: – Кстати, Дьяконский, капитан не любит шуток на занятиях.

– Мне показалось – наоборот. Впрочем, спасибо, товарищ лейтенант. Я буду знать.

– Прекрасно… А ведь вам снова мат. Вы давно, видимо, не играли… И знаете, в чем ваша главная ошибка? Виктор отрицательно качнул головой.

– Есть, Дьяконский, такой закон: не начинай наступления, пока не имеешь хорошей обороны. Вы трижды атаковали. Бурно, смело. И это правильно. Однако все три раза вы не рокировали короля, и мне удавалось прорываться в ваш тыл.

– Рокировка обязательна?

– Почти всегда. Противник переходит в контратаку, и его надо встретить на заранее подготовленных рубежах.

– А вот Гудериан не так пишет.

– Вы читали его книгу «Ахтунг! Панцер!»? – с любопытством посмотрел Бесстужев.

– Книгу не читал. Но у нас дома были немецкие военные журналы. Сестра переводила, она хорошо знает язык. В этих журналах печатались статьи Гудериана.

– Его теория мне знакома. – У лейтенанта поползли вверх белесые брови. – Он ратует за массированное использование бронетанковых сил. Прорвать линию фронта, окружить противника, смять, подавить, пленить.

– Теория оправдала себя в Польше и во Франции.

– Там люди жили воспоминаниями об окопной войне четырнадцатого – восемнадцатого годов. А мы противопоставим врагу прочную линейную оборону с крупным резервом танков в глубине… Слушайте, Дьяконский, а у вас нет желания сделаться командиром? Человек вы грамотный, служба дается легко…

Виктор нахмурился, спросил холодно:

– Вы помните эпиграф к первой главе «Капитанской дочки»?

– Нет.

– Посмотрите, если не лень. – Виктор поднялся. – Разрешите идти? Сейчас начнется поверка.

– Пожалуйста, – ответил лейтенант, недоумевая, почему так сразу изменилось настроение Дьяконского.

* * *

Вступительный экзамен по истории Игорь сдал на «отлично». Старенький, лысый преподаватель в коричневом костюме-тройке, с галстуком-бабочкой, уныло слушавший школярские ответы экзаменующихся, оживился, когда принялся рассказывать Булгаков. Игорь говорил о скифах. Сразу начал с того, чего нет в школьных учебниках. Заметив, что старичку это понравилось, продолжал увереннее.

– Одну минуточку, – прервал преподаватель, – Вы читали Геродота?

– Да. У нас в районной библиотеке есть экземпляр. Еще при царе напечатан…

– Послушайте, товарищ… – Преподаватель поднес к глазам экзаменационный лист… – товарищ Булгаков, давно вы решили пойти на наш факультет?

– Года три назад.

– Что же, это весьма солидный срок. Отрадно, молодой человек, очень отрадно. – Старичок улыбался, потирая маленькие, морщинистые руки, глаза блестели под стеклами очков. – Ну-с, что еще у вас там?

– Второй поход Антанты, – с готовностью выпалил Игорь. – Можно отвечать?

– Не надо, не надо, – остановил его преподаватель. – Скажите мне лучше, кто командовал засадным полком в Куликовской битве?

– Воевода Волынский Боброк.

– Альпийский поход Суворова?

– Тысяча семьсот девяносто девятый.

– Достаточно. Я с удовольствием побеседовал бы с вами, но меня ждут другие. – Расчувствовавшийся старичок пожал руку Игоря.

А через три дня в той же самой аудитории Булгаков провалился на экзамене по литературе. Надо было рассказать о романе «Пролог» Чернышевского. Книгу Булгаков не читал. Сидел, вспоминая с натугой, что и когда слышал о ней. Пошел отвечать с таким чувством, будто грозила ему позорная казнь.

Преподаватель попросил назвать фамилии главных героев. И тут Игорь умолк. Понял: теперь все пропало. Под мышками выступил холодный пот.

– Не знаете, – жестко констатировал преподаватель. – Ну, а Короленко вы читали?

– Конечно, читал!

– Что именно?

Игорь с ужасом обнаружил, что не может вспомнить ни одного названия.

– «Гуттаперчевый мальчик», – пробормотал он.

Сзади кто-то прыснул.

Из университета ушел сразу, не отвечая на вопросы товарищей, бросившихся к нему в коридоре. Засунув руки в карманы, быстро шагал по улице, ничего не видя перед собой, толкая прохожих. Бормотал бессмысленно: «Подумаешь, тоже мне выискался!»

Опомнился только на площади Революции. Остановился возле большого черного чана, под которым горел огонь. Противно пахло паленым. Рабочий железным ломом мешал в чане полужидкую массу асфальта. По ровной обширной площади с фонтаном посредине ветер гнал клочки бумаги, цветные обертки конфет. Гомон толпы, гудки автомашин, трамвайные звонки и визг тормозов – все это сливалось в дикий хаос звуков.

«Как тут живут люди? Это же ад!» – думал Игорь.

Он побрел к Охотному ряду. Шел уже седьмой час, а в шесть его ждала Настя возле Дома союзов. Увидел ее издалека: она торопливо пробиралась навстречу через толпу.

– Ну? – тревожно заглянула она в глаза Игоря.

Он безнадежно махнул рукой.

– Надо укладывать чемодан. Срезался.

– А я?

– Будешь учиться. Сдала ведь?

– Сдала.

– Ну и радуйся.

– Как радоваться, как же одна я?

– Подумаешь. Все одни. Дай при рубля, в пивную пойду.

– Не пущу.

Настя цепко держала его за рукав. Но Игорь, пожалуй, и сам не ушел бы сейчас от нее. С ней было легче.

– А пересдать нельзя? – опросила она.

– Шапку ломать перед фертом этим не буду.

– Ну, ладно. Конфету возьми вот. «Мишка на севере», – оказала Настя. – Бери две. А я уже одну съела, не выдержала.

– Что это шикуешь сегодня? Наследство получила?

– Думала, дань праздничный будет.

Дорогой Настя убеждала его не уезжать, походить по институтам, может, недобор где-нибудь. Или на вечернее поступить, а днем работать. Игорь согласился пожить в Москве, пока есть деньги. Дома не очень рады будут его возвращению, спешить некуда.

Стемнело, когда Игорь и Настя вышли к Елоховскому собору, обнесенному чугунной решеткой. Жили они на Бакунинской улице. Старинный трехэтажный дом с лепными украшениями по фасаду принадлежал раньше какому-то князю. Теперь дом заселен был семьями военнослужащих. В квартире полковника Ермакова были четыре просторные комнаты с высокими потолками, кухня и ванная.

Гостям Степан Степанович отвел комнату своего сына, отдыхавшего сейчас в Крыму вместе с сестрой. Настя спала на кровати за ширмой. Игорь устраивался на диване.

Ермаков был вдов, и в комнате, как и во всей квартире, чувствовалось отсутствие настоящей хозяйки. Рядом с дорогим шкафом из мореного дуба – канцелярский стол. Стулья разные: и старинные, венские, с гнутыми ножками, и полумягкие, с клеенкой на сиденье, и даже несколько табуреток.

Настя и Игорь имели свой ключ, уходили и приходили, когда хотели. Ермаков возвращался с работы поздно, иногда не появлялся по нескольку суток. Теща его, высокая, чопорная старуха, не обращала на ребят внимания, целыми днями валялась в своей комнате на кушетке, читала старинные романы.

Сегодня Степан Степанович был дома, возился на кухне с примусом. В коридоре сильно пахло керосином.

– Вы, ребятки? – спросил он. – Вовремя вернулись, сейчас чай пить будем.

– Ели уже, – соврал Игорь.

– Я и не предлагаю есть. Погоняйте чаек, составьте компанию. Посмотри, Настя, в шкафу колбаса была, кажется.

– Сейчас я все соберу, – деловито ответила Настя.

Отнесла в комнату книги, быстро помыла руки. Опросила, смешно морща нос:

– Керосин разлили?

– Есть немного, – сокрушенно вздохнул Ермаков.

– Идите за стол. На кухне мужчинам нечего делать, – командовала девушка, устанавливая на подносе посуду.

Игоря удивляло, как это застенчивая Настя так быстро освоилась здесь. Распоряжается, будто хозяйка.

– Приходится вот самому, – со вздохом сказал Степан Степанович, садясь к обеденному столу. – У нас каждый сам по себе.

Он разминал пальцами папиросу, коричневый табак сыпался на паркет. Дышал тяжело, посапывая крупным носом с зарослью черных волос в ноздрях. Под пижамой бугрился полный живот, Вид у Ермакова был нездоровый: обрюзгшие белые щеки изрыты морщинами, на глазах кровяные прожилки.

– Устали, Степан Степанович? – сочувственно спросил Игорь

– Работа сидячая, – рассеянно отозвался Ермаков, роясь в карманах.

Вошла Настя. Поставила посуду, чайник. Вскочив на стул, открыла дверцу буфета, достала колбасу и хлеб. Гладя на ее тонкие руки, быстро орудовавшие ножом, Ермаков произнес:

– Счастливый у тебя муж будет.

– Скажете тоже… – покраснела девушка. – Вам густой чай наливать?

– Нет. Сердце у меня пошаливает.

– Тогда и курить не надо.

– Это уж когда в отставку подам. Осяду в Одуеве, огород разведу. Буду копаться потихоньку. А вы иной раз поможете старику.

– Какой вы старик. Пятидесяти еще нет. Просто отдохнуть надо, – посоветовала Настя. – А то ведь вам трудно красноармейцами командовать, да? Я видела вчера: красноармейцы идут строем, а сбоку бежит командир и кричит: «Раз-два! Три-четыре!»

– Я, девочка, все больше бумагами командую у себя на столе. В управлении я. Крыса штабная. А знаешь, как ты чай пьешь? – неожиданно спросил он. – По-купечески пьешь. В старину бывало: сидят купчихи и так это не спеша, вприкуску…

– Горячо очень. – Настя поставила блюдце. – Я и по-другому умею.

– А ты пей, пей. Теперь такое редко увидишь, чтобы блюдце на пальцах. Молодежь чудная пошла, все на бегу, все на ходу. Неля моя одной рукой пальто надевает, в другой кусок держит.

– Говорят, москвичи торопятся потому, что расстояния здесь большие, – вставил Игорь.

– И расстояние, и воспитание. Всюду темпы, темпы. Поспевать трудно. – Степан Степанович поднялся с заскрипевшего стула. – Ну, спасибо, Настя. Пойду к себе, доклад готовить. Ты уж убери здесь.

– Слушай, хозяйка, а не смотаться ли нам в кино? – предложил Игорь.

– Поздно. Десятый ведь.

– Поздно, – согласился он. – И ноги гудят. В Одуеве целый день шатаешься – и хоть бы хны! А тут все пятки отшибешь по асфальту… Письмо написать, что ли?

– Напиши.

У себя в комнате Игорь сел к столу, включил свет. Взял было лист бумаги, но, скомкав, швырнул в угол. О чем писать? Что на экзамене провалился?

Плохое настроение адова овладело им. Он сбросил ботинки, минул на стул пиджак и повалился на диван. Заложив за голову руки, смотрел на побеленный потолок, усеянный мухами.

Вошла Настя, на ходу вытирая полотенцем руки. У себя за ширмой сняла босоножки, нагнулась, доставая тапочки. Больше двух недель жили они в одной комнате, и Игорь уже изучил все ее привычки. Сейчас она переоденется, потом расчешет волосы.

Так и есть. Она сняла платье, над ширмой видна ее шея с темнеющей ложбинкой, девчоночьи узкие плечи, перехваченные белыми бретельками. Игорю было приятно и немножко обидно, что она не стесняется его. Доверчивость Насти смущала и обезоруживала. Игорь отворачивался даже тогда, когда девушка не просила, опасаясь оскорбить ее любопытным взглядом.

Настя накинула халат, взяла гребень.

– Лубаску помнес, – невнятно произнесла она: держала во рту шпильки.

– Погладить трудно, да?

– Не тлудно. Снимать пливыкай. Ведь я уйду послезавтла.

– Куда?

– В общежитие.

– Как? – вскочил он.

Настя ответила не сразу. Кончив расчесываться, поправила ладошкой волосы.

– Подвинься. – Она села рядом, забравшись с ногами на диван. – Сегодня комендант сказал, чтобы в общежитие перешла. А то другие койку займут.

Игорь закрыл глаза, представил себе, как будет он здесь один, в этой большой пустой комнате. Остро кольнула тоска.

– Настя! – Он рывком притянул ее к себе, девушка упала лицом в подушку. – Настя, ты поживи немного… Пока не приедет этот, Альфред. Ведь и Степан Степанович рад тебе. Ну, Настенька, – тормошил он ее. – Хочешь я с комендантом твоим поговорю?

– Не надо, – улыбнулась она. – Я думала, ты обрадуешься.

– Вот и дура.

– Ну и ладно.

Он зарылся лицом в ее волосы, шепнул, касаясь губами уха:

– Обиделась?

– Нет.

– И правильно. Ведь я и сам дурной.

– Не кайся, – сказала Настя. Расстегнув ворот его рубашки, положила ладошку на плечо Игоря. – Завтра мы с тобой по институтам пойдем, да?

– Ладно. А общежитие?

– Придется переезжать. Займут ведь, – вздохнула девушка.

Она выключила свет и скрылась за ширмой.

Игорь разделся, долго лежал молча. Выкурил две папиросы. На улице изредка, грохоча по мостовой, проезжали автомашины, лучи света скользили по потолку. Дребезжали трамваи. Когда становилось совсем тихо, Игорь, затаив дыхание, прислушивался: спит ли Настя.

Здесь, совсем рядом была девушка, которая любит его. Игорь хорошо знал это. Их разделяла только ширма, но за эту ширму он стеснялся заходить даже днем. Мысль о том, что он может пройти туда сейчас, показались ему дикой. Он хотел встать и боялся. Спросил шепотам, едва слышно:

– Настя? Ты спишь, Настя?

Она не ответила. Игорь подавил вздох и, натянув на голову одеяло, повернулся лицом к стенке.

Степану Степановичу Ермакову прошлая его жизнь казалась цепью случайностей, иногда смешных, иногда трагических и нелепых. Вырос Ермаков в деревне, с детства привык к крестьянской работе. Был он человеком по натуре мирным и добродушным, к армейской службе никакого призвания не имел. В молодости мечтал обзавестись своим хозяйством, хорошим домом, работящей женой. А вышло все иначе. Сорвала его с места мобилизация 1914 года, и закрутился Степан в вихре событий.

С маршевой ротой попал Ермаков на фронт. Шесть месяцев кормил вшей в окопах, голодал, замерзал в дозорах.

Весной их дивизия перешла в наступление, отбила у немцев несколько деревень. Командир роты поручик Львов, отчаянная голова и страшный выпивоха, решил сам сходить в рекогносцировку. Взял с собой четверых человек, в том числе и Ермакова, Степан в ту пору лихостью среди солдат не выделялся, но силу имел недюжинную, крепок был, как молодой дубок.

Ночью пробрались в разбитую артиллерией деревню на «ничейной» земле, установили, что противник отошел на запад. Возвращаясь обратно на рассвете, разведчики обнаружили в деревне трех немцев. Грязные, оборванные, обросшие щетиной, солдаты развели костер в развалинах церкви и пекли картошку. Сдались они без сопротивления.

Немцев повели с собой. Ермаков нес их оружие. Уже недалеко от окопов разведчики попали под артиллерийский обстрел. Била дальнобойная артиллерия неприятеля. Огромные «чемоданы» с тупим свистом проносились в воздухе.

Снаряд разорвался вблизи. Степан успел броситься в яму, полную воды. А когда поднялся – над глубокой воронкой, как пар, кружился дымок, едко пахло серой.

Пленные, упавшие рядом с Ермаковым, остались живы. А из разведчиков уцелел только Степан, Трое солдат были изуродованы до неузнаваемости. Поручик Львов, хрипя, ворочался на земле. Левый сапог его был отброшен в сторону, из голенища торчала белая кость оторванной ноги.

Обвешанный оружием, Ермаков взвалил на спину судорожно дергающееся тело поручика, крикнул немцам, чтобы шли вперед. Они пошли. Степан удивлялся потом, почему они не убили его и не убежали. Голодным, перепуганным немцам было, видимо, все равно куда идти.

Поручик Львов умер на спине у Степана, но Ермаков все-таки притащил его тело к своим. Принес убитого командира и привел троих пленных – это был подвиг. Степану дали перовую нашивку и георгиевский крест.

Через два месяца Степан с командой пеших разведчиков снял ночью боевое охранение немцев; из шести человек пятерых убили на месте и приволокли одного «языка». В короткой ночной схватке Ермаков получил пулевое ранение в бедро, а после боя, в госпитале, узнал, что награжден вторым «Георгием».

Лечился Степан в Виннице. К нему приезжали корреспонденты, фотографировали его, писали о нем. Потам Ермаков читал в газетах о самом себе – это было интересно. Раньше Степан никогда не думал, что он «русский богатырь» и «человек отчаянной храбрости, перед которым трепещут немцы».

Медицинская сестра Жанна, порывистая и нервная девушка с черными бровями на бледном лице, собирала вырезки из газет в особую папку. Часто по вечерам садилась возле койки Степана, просила рассказать, как он воевал, смотрела на него восторженными глазами. Первое время Ермаков говорил неохотно. Потом привык, стал даже привирать для красоты.

Жанна была человеком другого мира, хрупкой и недоступной, от нее шел непривычный запах духов. Степан тянулся к ней, как к несбыточной красивой мечте.

За четыре месяца в госпитале он раздобрел, отпустил густые усы, закручивал их вверх, как это делал, бывало, поручик Львов.

Из госпиталя вышел новым человеком, не сермягой-солдатом, а унтером. Браво выкатывал грудь с двумя «Георгиями». Ладно сидела на нем форма, сшитая госпитальным портным. Это был подарок начальства герою.

Степан еще прихрамывал, и Жанне доставляло удовольствие ходить с ним по улице. Тоненькая, в косынке с красным крестом, она горделиво шагала рядом, поддерживая его за локоть.

Мать Жанны, московская актриса Милорадова, хотела видеть свою дочь на подмостках сцены. Но дочь поступила по-своему. Она скучала в опустевшей Москве. Кроме того, ей очень шла форма медицинской сестры. Вместе с несколькими подругами она подала прошение об отправке ее в Действующую армию.

Степан испугался, когда понял, что полюбил эту странную девушку. Будь на ее месте другая, он знал бы, как поступить: слава богу, довелось и ему поозорничать с девками в деревне. А к белой и чистой Жанне он не смел прикоснуться грубой, с корявыми пальцами, рукой.

Но все произошло очень просто. Однажды они смотрели в кинематографе новую картину. Жанна вздрагивала, когда показывали что-нибудь страшное, прижималась к Степану. Из кинематографа она вышла раскрасневшаяся, попросила проводить ее в гостиницу, где жила в отдельном номере.

Они послали коридорного в ресторан за ужином и шампанским. Жанна пила поспешно и очень много. Казалось, что ее мучает жажда. Когда опустела вторая бутылка, Жанна сама села на колени к Степану…

Ни тогда, ни позже Ермаков так и не смог понять, почему она, интеллигентная барышня, человек другого круга, сделала это. Была ли тут неожиданно вспыхнувшая любовь или просто каприз избалованной девчонки, преклонение перед выдуманным героем?!

Жанна не скрывала своего романа. Степан жил у нее в комнате. Через начальника госпиталя добилась, чтобы Ермакова оставили служить при команде выздоравливающих.

Среди знакомых Жанны Степан чувствовал себя скверно, не знал, как держаться, о чем говорить. Его смущали взгляды подруг Жанны – откровенно любопытные, кокетливые; оскорбляли насмешливые улыбки мужчин.

Счастлив он не был. Даже ночами, среди горячих и необычных ласк, не оставляло его тоскливое предчувствие: все это сон, все это только на время.

Жанна постепенно охладевала к нему. Упрекала, что не читает газет, не умеет танцевать и редко меняет портянки. За обедом морщилась и просила не чавкать.

Однажды усталый, он стаскивал с больной ноги сапог. Нога ныла, сапог подавался с прудом. Он кряхтел, лицо побагровело от натуги. Жанна, забившись в угол дивана, с удивлением и презрением смотрела на него. Степан, босой, с пыльным сапогом в руке, шагнул к ней, улыбнулся смущенно:

– Ты чего это, а?

Жанна вытянула руки, защищаясь, Крикнула истерично:

– Уйди… мужик… ненавижу!

Выбежала в коридор, хлопнула дверью. Ночевать не пришла. Через неделю сухо объявила ему, что беременна и уезжает в Москву.

– Рожать? – наивно спросил Ермаков.

– Нет. Ребенка не будет, – отрезала она.

Степан провожал ее на извозчике до вокзала. Вею дорогу молчали. Только на перроне она сказала:

– Прощай. И меня не разыскивай. Мы не нужны друг другу.

После ухода поезда Ермаков до потери сознания напился в станционном буфете, очнулся утром в каком-то саду. У него вытащили бумажник с фотографией Жанны, срезали серебряные часы и унесли фуражку. Весь день он провалялся в гостинице на диване с тупой болью в голове, скрипел зубами, проклиная свою разбитую жизнь.

Оставаться в Виннице он больше не мог, просил, чтобы отправили на фронт. Попал в артиллерию. В боях некогда было думать, усталость притупляла тоску. Вокруг умирали люди, и сам он мог умереть в любой час. Но Ермаков не боялся смерти, ему теперь было все безразлично. Равнодушно встретил он известие о награждении третьим георгиевским крестом.

Всколыхнула Степана только революция. К этому времени стерлись воспоминания о Жанне, мечты о необычной жизни. Революция дала крестьянам землю. Ермакова потянуло в деревню. Думал справить избу, встать на хозяйство. В феврале 1918 года он ушел ночью с батареи, пешком добрался до железной дороги.

В Стоялове Ермаков действительно получил земельный надел, но похозяевать не успел – вскоре мобилизовали в Красную Армию. Побывал Степан на деникинском и на польском фронтах, дрался с ожесточением, мстил тем чистеньким, презиравшим его, к которым ушла Жанна.

Заговоренный был, что ли, Степан – не брала его смерть. В первых колоннах катил он свою пушку через гнилое море Сиваш. В вонючей воде, на опаленной земле Литовского полуострова падали красноармейцы, сраженные пулеметным огнем. С гиканьем бросались в атаку кубанские казачьи сотни. В полку Ермакова из тысячи бойцов после боя только двести осталось в живых. Но ни осколком, ни пулей не зацепило Степана.

Войну закончил командиром батареи. Через два года, когда вступил в партию, его послали учиться в Москву, на курсы. Здесь он снова встретился с Жанной. Сам разыскал ее – крепко присушила городская барышня мужицкое сердце, две войны не выжгли память о ней. Жанна постарела за это время, желтым, нездоровым стало лицо. Одевалась бедно. Тогда, уехав от Степана, не смогла избавиться от беременности – поздно обратилась к врачу. Родила сына.

Работала Жанна секретарем в какой-то кооперации, денег получала немного, едва сводила концы с концами. Само собой получилось, что Ермаков переехал к ней, в тесную квартирку неподалеку от Савеловского вокзала.

Семья Милорадовых была Степану чужой. Мать Жанны, Евгения Константиновна, чопорная и надменная женщина лет пятидесяти, встретила его неприязненно. Она жила воспоминаниями о добром старом времени, торговала на толкучке поношенными своими платьями, зажелтевшими кружевами. В присутствии Степана говорила об опере, живописи, вспоминала поездку в Италию, старалась подчеркнуть свое превосходство.

Евгения Константиновна занималась воспитанием ребенка. Звали его Альфред, имя выбрала ему бабушка, решившая сделать со временем из внука оперного певца.

Альфред, здоровый, толстощекий мальчуган, был очень похож на Степана, но Ермаков не мог привыкнуть к его имени, к бархатным штанишкам и сольфеджио, которым ежедневно занимался сын.

Евгению Константиновну Степан молча ненавидел, к Альфреду был равнодушен, а Жанну жалел и быстро привык к ней. Она была какой-то прибитой, послушной, ни в чем не перечила ему. Учеба на курсах давалась Ермакову с трудом, Жанна терпеливо занималась с ним математикой, и это еще больше сблизило их.

В 1924 году Жанна родила дочь: Ермаков назвал ее Нинель.

Забрав жену и дочь, Степан Степанович уехал служить в Донбасс, где стояла его старая дивизия. Альфреда бабка оставила у себя, и Ермаков не очень жалел об этом.

Через несколько лет Жанна умерла. Ее в два месяца свалила скоротечная чахотка.

Степан Степанович сам воспитывал Нелю. Девочка росла веселая, смешливая, радовала сердце отца. Всю свою нерастраченную любовь Ермаков перенес на нее.

Иногда приезжал в гости Альфред. Он уже окончил школу. Для отца, как и раньше, он оставался чужим, непонятным. Толстый, близорукий и рассеянный, он был замкнут, серьезно рассуждал о заумных вещах. Читал Ницше, но не мог пришить пуговицу к рубашке. Оперный певец из него не получился, он увлекся математикой.

Время летело. Ермаков медленно продвигался по служебной лестнице. В 1936 году он командовал дивизионом и уже смирился с мыслью, что дальше этой должности не пойдет. Не хватало образования, а учиться было уже поздно. И опять непредвиденный случай изменил его жизнь.

Он был ветераном дивизии, служил в ней со дня формирования. На досуге Степан Степанович занялся составлением истории соединения. Нашелся свой художник. Подыскали комнату. В ней во всю стену повесили карту, разными красками нанесли боевой путь дивизии. Со слов Степана Степановича художник написал от руки толстый альбом, туда же подклеили сохранившиеся фотографии, газетные вырезки, листовки, приказы.

Ермакову эта работа доставляла удовольствие. Старел, видимо, жил воспоминаниями о прошедших бурных днях.

Очередная инспекция, прибывшая в дивизию из Москвы, учинила строгую проверку. Много обнаружилось недостатков, многим командирам попало на орехи. Зато комната истории соединения инспекции понравилась. Представитель Москвы специально вызвал Ермакова на беседу.

А через несколько месяцев пришел приказ откомандировать Ермакова для работы в Артиллерийском управлении. Степан Степанович переехал в столицу, получил квартиру на Бакунинской улице. Там вместе с ним поселился Альфред, учившийся на физико-математическом факультете университета.

Одну комнату Степан Степанович отдал теще, изрядно постаревшей, но все еще надменной и не смирившейся с новым строем.

Это был 1937 год, трудное время. По утрам, приходя на работу, Ермаков узнавал об арестах. В дивизии, где он раньше служил, был посажен сам командир, начальник штаба и два командира полка. Степана Степановича вызвали в Особый отдел. Молодой следователь с усталыми, бегающими глазками протянул ему лист бумаги и сказал безапелляционно:

– Садитесь и пишите о своем бывшем командире. Какие у вас были подозрения. Учтите, он враг.

– У меня подозрений не было, – тихо сказал Ермаков. – Знаю о нем только хорошее.

Следователь кричал, топал ногами, грозил отправить его в тюрьму. Но Степан Степанович не стал лгать. Пусть тюрьма, побои, даже смерть, но доносчиком он не будет. Ему был противен бледный юнец, пытавшийся запугать старого солдата.

После этого разговора Ермаков со дня на день ожидал ареста, хотя и не чувствовал за собой никакой вины. Но ему повезло и на этот раз. То ли следователь забыл о нем, то ли не нашел подлеца, чтобы состряпать донос. Придраться к Ермакову было трудновато: не из дворян, в белой армии не служил.

Степан Степанович пошел в гору: часто открывались в то время вакансии. За четыре года вырос от майора до полковника.

Работал он много и добросовестно. Сидячая жизнь, постоянное нервное напряжение подтачивали его некогда могучий организм. И чем дальше, тем больше понимал Ермаков, что ему уже не угнаться за жизнью. Появилась новая техника, а ему не хватало знаний.

В эту осень Ермаков впервые с нетерпением ожидал отпуска. Надо было как следует отдохнуть, подлечить сердце. Альфред и Неля, вернувшиеся с юга, советовали ему отправиться в Крым, Игорь Булгаков – в Одуев.

А Степану Степановичу хотелось побыть дома, с сыном и дочерью. Они уже большие, вот-вот разъедутся, оставят его одного.

Но Ермаков видел, что у детей свои дела, свои заботы и не найдется у них времени, чтобы коротать с отцом осенние вечера.

День в квартире начинался рано. Первым поднимался Степан Степанович, делал гимнастику, долго фыркал в ванной, обливаясь холодной водой. Заспанная Неля выбегала в халатике на кухню, гремела чайником. Ермаков чмокал дочь в щеку и уходил. Неля рывком открывала дверь в комнату брата, кричала:

– Вставайте, засони!

Из дома вылетала пулей, держа под мышкой портфель, на ходу надевая пальто. Ей надо было далеко ехать: техникум, в котором она училась, находился на другом конце города.

Игорю, привыкшему к спокойной и неторопливой провинциальной жизни, не нравилась эта спешка, он подтрунивал над Нелей, она отвечала тем же. Нескладная, с длинными руками и тонкими ногами, Неля была похожа на мальчишку. Движения резкие – того гляди что-нибудь свалит или разобьет. Девчонок она презирала, считала их сплетницами и тряпичницами, водилась только с ребятами, вместе с ними занималась в авиамодельном кружке.

Лицо у Нели некрасивое: нос острый, верхняя губа напоминает букву «М», при улыбке губы растягиваются не в стороны, а вверх и вниз.

Хозяйство она вела безалаберно: то притащит к вечернему чаю и колбасу, и мед, и сыр, а то вообще ничего, кроме хлеба, не купит. Игорь однажды оказал ей об этом. Она засмеялась.

– Я не собираюсь женой быть… Пусть с кастрюлями девчонки возятся.

– А ты кто?

– Техник. Мое дело станки да металл. Ты Конституцию знаешь?

– Ну, учил.

– Вот и ну. Там черным по белому сказано: равноправие. Иди вот и ставь чайник. Или Альфреду скажи. А меня ребята на улице ждут.

Игорь и ответить не успел: схватила сверток и убежала.

Совсем другим человеком был ее брат. Большого роста, полный не по годам, Альфред отличался удивительной рассеянностью. Зимой и летом ходил с непокрытой головой, стригся редко, и волосы у него отрастали длинные, как у попа. Игоря удивляла его беспомощность в житейских делах. На пальто вечно не хватало пуговиц, галстук завязан косо, на брюках какие-то пятна. Карманы топорщились, в них можно было обнаружить что угодно: и циркуль, и черствый кусок хлеба или газету двухмесячной давности.

Альфред был старше Игоря, занимался в аспирантуре и работал над диссертацией, но с Булгаковым держался на равной ноге. Когда приходила Настя, Альфред страшно смущался. Толстый, громоздкий, он не знал, куда деть руки, сидел в напряженной позе или, бормоча извинения, пятился к двери.

– Мне даже неудобно, – говорила Настя.

– Он со всеми девушками такой, – успокаивал Игорь.

Булгаков уходил на занятия последним. До педагогического института, в котором он учился, надо было проехать десяток остановок на третьем или двадцать втором трамвае. Поступить в институт помог Игорю профессор Маркунин, тот самый старик, которому рассказывал он о скифах на экзамене в университете. Булгаков встретил профессора в коридоре, когда пришел забирать документы. Маркунин не захотел расстаться с молодым любителем истории, направил его в Подсосенский переулок, пообещав замолвить несколько слов. Профессор читал лекции в пединституте и пользовался там уважением. Слова его оказались вескими.

Первое время Игорь приналег на учебу. После занятий обедал в студенческой столовой и спешил домой. В квартире было тихо. Евгения Константиновна, теща Ермакова, уезжала к своим подружкам, старым актрисам, рассуждать об упадке нынешней оперы и вздыхать о прошлых временах.

Иногда Евгения Константиновна заходила в комнату к Игорю. Худая, в старомодном платье с буфами на плечах, с седыми буклями на голове, строго смотрела через очки в золоченой оправе, говорила скрипуче, с французским прононсом.

– Занимаетесь, молодой человек?

– Помаленьку.

– Это хорошо, – удобряла она, жуя морщинистыми губами. – А в Большом театре вы так еще и не изволили побывать?

– Денег негу.

– Я достану вам контрамарку. У меня много знакомых в театральном мире.

Евгения Константиновна обещала не один раз, но, видимо, забывала. Потом Игорь начал подозревать, что не так уж много у нее знакомых. Она и сама-то ходила в театр лишь тогда, когда Степан Степанович или Альфред приносили билеты.

– Прохор, коньяк будешь?

– Лучше водку.

– Нету, брат. – Ермаков вздохнул. – Спирта флакончик имеется. Разводи сам, по вкусу… А мне одну рюмку. Больше нельзя, боюсь.

– Стареешь, что ли?

– Пора. Тебе вверх расти, мне – вниз.

– Юродствуешь, Степаныч, прибедняешься. Женился бы – сразу кровь заиграет.

– Куда уж там. Внуков жду.

Они разговаривали грубовато и насмешливо, как разговаривают мужчины, хорошо знающие друг друга. Дружба их возникла лет пятнадцать назад, когда красноармеец Прохор Порошин служил в батарее Ермакова. Лобастый крепыш с твердым жестким взглядом, пришедший в армию с угольной шахты, носил кимовский значок, был до дерзости прям в суждениях и необыкновенно любознателен. Ермаков разрешил ему пользоваться своими книгами. Порошин приходил запросто к нему домой, сидел над учебниками и наставлениями. Уезжая по служебным делам, Степан Степанович оставлял Нелю на попечение Прохора. Тот умел ладить с трехлетней девчонкой – сунет ей куклу, разложит куб ими, та сидит себе тихонько в углу. А го заберется к Прохору на колени, посапывает, смотрит молча, как он пишет.

Порошина назначили вскоре командиром орудия. Кроме того, он «заворачивал» комсомольской организацией дивизиона. Красноармейцы любили слушать его горячие выступления, в которых он призывал рубить под корень троцкистов, кулаков и вообще всю мировую контрреволюцию.

Потом они расстались. Порошин уехал на курсы. Ермаков часто вспоминал боевого, упрямого шахтера, думал, что у этого парня впереди большая дорога. Думал и не ошибся. Когда они снова встретились в Москве, полковник Порошки работал уже в Генеральном штабе.

За плечами у него была академия, два года боев в Китае и схватка у Халхин-Гола. Порошин догнал Ермакова в звании, занимал более высокую должность, хоть ему и было только тридцать пять лет. Обзавестись семьей он еще не успел, жил бобылем, часто разъезжал с инспекцией по военным округам.

Друзья сидели за письменным столом в комнате Ермакова. Одну стену занимала огромная карта Европы, другую – Советского Союза. Карты были новые. По центру Европы разлилась коричневая краска. Она скрывала под собой Германию, Австрию, Чехословакию, Саарскую область.

– Не успевают картографы, – сказал Порошин. – Карта только вышла, а уже Францию закрашивать надо…

– Я там линию провел.

– Линию… – повторил Порошин, снимая широкий желтый ремень с тяжелой звездой на пряжке. Багряно поблескивал у него на груди орден Красного Знамени. Расстегнутый ворот гимнастерки открывал крепкую мускулистую шею с большим кадыком.

Порошин сильно изменился за последние годы: раздался вширь, начал лысеть, от этого лоб его казался еще более высоким и выпуклым. Заметнее выдвинулся вперед массивный квадратный подбородок. Взгляд твердый, властный.

– Ты чего задумался, Проша? Выпьем?

– Налей… Мальчик слишком широко шагает, Степаныч. Не пора ли его остановить?

– Гитлер не мальчик. Ты еще под столом ползал, а он уже на той войне ефрейтором был.

– Знаю. Но остановить пора.

– Он и так остановится. Гляди, на карте коричневое с красным столкнулось.

– Это и тревожит.

Ермаков закатал рукава пижамы, по локоть обнажил волосатые руки. Осторожно налил в рюмку спирт. Подвигая гостю тарелку с бужениной, спросил:

– Ты к верхам ближе, что у вас там думают?

– Линия прямая. Мы за мир. «Нас не трогай – мы не тронем. А затронешь – спуску не дадим». И сдается мне, Степаныч, что наши не так Гитлера опасаются, как англичан с американцами. Не их самих, конечно. Боятся, что спровоцируют они нам войну с Германией.

Ермаков молча пожал плечами: в политике он разбирался туго, предпочитал слушать.

– Вот такие дела, Степаныч. Это мое мнение… Впрочем, у тебя речь Иосифа Виссарионовича на Восемнадцатом съезде имеется?

Ермаков, не вставая, протянул руку и снял с этажерки брошюру. Порошин перелистал ее.

– Ага, вот! Слушай, что Сталин говорит. Соблюдать осторожность и не давать втянуть в конфликты нашу страну провокаторам войны, привыкшим загребать жар чужими руками… Ну, Степаныч, в чей огород этот булыжник? Адрес точный. Всем известно, кто каштаны из огня чужими руками таскать привык.

– Булыжник увесистый, – сказал Ермаков.

– Тут все правильно, – продолжал Порошин. – Беда только в том, что у нас до черта перегибщиков. Своих мыслей в голове нет, а как директиву получат, так и жмут напропалую. Гнут в одну сторону, не оборачиваясь. Не понимают того, что любую правильную идею чрезмерным усердием можно довести до абсурда… Есть, Степаныч, у нас такие, что на немцев рукой махнули. Сказано: англичане, провокация – ну и все! А Гитлер чуть ли не в друзьях ходит. Недавно стало известно, что немцы часть сил перебрасывают из Франции в Восточную Германию. Ну, а наши не верят: как это так перебрасывают? Гитлер армию демобилизует, у нас договор! Это англичане, дескать, фальшивку пустили… Десять раз проверяли. Убедились в конце концов, что ночью бывает темно, а днем – светло.

– Ты бы, Прохор, поменьше критику наводил. Ну, когда со мной разговариваешь, это ладно. А то ты небось и при чужих людях распространяешься. А люди всякие бывают. И в дневник, наверно, записываешь?

– Пишу, – неохотно ответил Порошин.

Он всегда испытывал неловкость при упоминании о дневнике. Это было его давнишнее пристрастие, его сугубо личный секрет, о котором знал только один Ермаков.

– Вот-вот, ты не очень-то распространяйся в своих тетрадках, – сказал Степан Степанович. – Дневник – это, брат, документ. Не дай бог, попадет в чужие руки.

– Он у меня в сейфе, – усмехнулся Порошин.

– Кому надо, тот и из сейфа достанет… Ты больше на свои личные переживания упор делай, а службу не трогай.

– Ладно, учту столь ценное предложение… Выпьем, что ли, за все хорошее?!

– Твое здоровье.

В комнату стремительно ворвалась Неля с портфелем под мышкой. Серая жакетка переброшена через плечо. Волосы выбились из-под берета.

– Так и знала! – воскликнула она. – Опять бражничаете! Опять накурили!

– А «здравствуйте» где? – спросил Порошин. – На улице забыла?

– Ничего не забыла. – Она ткнулась губами в висок полковника. – Вот. А теперь окажите, кто меня обманул, кто на аэродром свозить обещал?

– И свезу.

– Когда?

– До нового года.

– Надежно?

– Слово, – смеялся тот, не сводя глаз с тонконогой девчонки.

А Степан Степанович отметил про себя, каким ласковым стал вдруг его взгляд.

– Что вы едите? – спросила Неля. – Ты почему, папа, грибы не достал?

– Ты же не велела трогать.

– Не велела, пока дяди Проши нет. Жадничаешь?

– Попался, Степаныч, – погрозил пальцем Порошин, притянул Велю к себе, заправил под берет волосы. – На глазах ты растешь, коза.. Куда бежишь-то опять? Посидела бы с нами.

– Некогда. Чертить надо. Поставила на стол грибы и ушла.

– Верста коломенская, – вздохнул Ермаков.

– Хорошая девка! Отдал бы ты мне в дочери ее, Степаныч. Скучно мне одному.

– Она тебе в жены годится…

– Ну, стар я. Как дочку люблю ее, уж ты не ревнуй. Помню, на горшок ее когда-то сажал, а теперь поди ж ты!

Выпив, помолчали. Степан Степанович открыл форточку, шлепая домашними туфлями, вернулся к столу.

– Ну, чем занимаешься, генштабист?

– Прикурить дай. – Порошин потянулся через стол. – Немецкое вторжение во Францию анализируем. Ищем, что противопоставить машинам и нахальству. Техники у нас еще маловато, да и танки в основном с противопульным бронированием. Но главное – люди. Сам знаешь: в частях такая нехватка водителей, что трактористов приходится сразу на танк сажать…

– Раньше надо было браться за это.

– До всего руки не доходят.

– Иной раз руки, иной раз и головы. Комдив Дьяконский когда еще колья ломал, доказывал, что крупные механизированные соединения позарез нужны. На этом деле он, может быть, и шею себе свернул… И теперь спешим. У немцев армия танками с противоснарядным бронированием оснащена, а у нас еще опытные экземпляры испытываются.

– Дьяконского я знал, Степаныч. Голова у него действительно хорошо работала.

– По его делу, Прохор, с тобой посоветоваться хочу. Ты служил с комдивом?

– Довелось немного.

– Понимаешь, Прохор, – смущенно улыбнулся Степан Степанович. – Тут ко мне из провинции двоюродный племянник приехал, письмо привез. У Дьяконского сын вырос, мечтает стать командиром. Дьяконская просит меня с сослуживцами мужа поговорить, помочь парню.

По тому, как посуровело лицо Порошина и плотно сомкнулись челюсти, Ермаков понял, что Прохор этим делом заниматься не станет.

– Где сейчас парень?

– Взяли в армию.

– Ты, Степаныч, службу рядовым начинал. И я к тебе на батарею тоже рядовым пришел. А теперь вот оба полковники… И вообще, какой это, к дьяволу, командир, ежели он горячей каши солдатской до слез не хлебнул!

– У нас другое положение было.

– А я тебе окажу так: если этот Дьяконский парень стоящий – он своего добьется. А если слизняк, тряпка, то и толковать о нем нечего. И тебе благотворительностью заниматься не советую. Ты его знаешь? Нет. И я не знаю, чем он дышит. Там, на месте, люди посмотрят, подумают, на что он годен.

– Ладно, пусть служит, – тихо сказал Ермаков.

Помолчав, спросил:

– Ты куда едешь теперь?

– В Свердловск. Заводик есть один, и дел там сейчас куча.

– Когда отправляешься?

– Завтра. Билет в кармане.

Надев шинель и туго стянув ее ремнем, Прохор Севостьянович вышел в гостиную проститься с Нелей.

– Значит, до нового года на аэродром! – напомнила она, подавая руку.

– Как только вернусь… Да что ты мне локоть тычешь, – грубовато пошутил Порошин. – Большая стала? Замуж выйдешь, все равно за руку прощаться не буду.

– А как же?

– Вот так. – Порошин поцеловал ее в щеку.

– Очень уж не командирское прощанье, – засмеялась она.

Прохор Севостьянович медлил, долго надевал перчатки. Потом, улыбнувшись виновато, спросил Нелю:

– Ты ведь не учишься завтра? Проводила бы на вокзал старика.

– Ну?! – удивилась она. – Зачем это?

– Что-то, знаешь, грустно мне теперь уезжать в одиночку. Всех провожают, а меня нет… Ты мне рукой помашешь… Ну, как?

– Хорошо, – сказала она, серьезно глядя ему в лицо. – Хорошо, я провожу.

* * *

Победа во Франции принесла Гейнцу Гудериану звание генерал-полковника и укрепила его авторитет. Теория молниеносной войны, которую генерал разработал и применил на практике, снова полностью оправдала себя.

Осенние дни 1940 года Гудериан провел дома, отдыхая после трудного лета. Он был доволен, что его отозвали на родину. В Германии, казалось, даже воздух был другой, благоприятно действовал на нервную систему. После разрушенных французских городов Гудериана радовала чистота на улицах, ровные газоны с подстриженными кустами. Генерал считал, что готическая архитектура немецких городов, с ее прямыми линиями и правильными пропорциями, благотворно отражается на образе мышления людей, приучает их к строгости, дисциплинирует, помогает рассуждать логично и просто.

В октябре Гейнц отметил двадцать седьмую годовщину помолвки со своей Маргаритой, верной и нежной подругой. Ой все эти годы прожил в полном согласии с женой.. Они не ссорились, не изменяли друг другу. Маргарита была достаточно хороша как женщина – Гейнцу не приходилось заглядываться на других.

Жена вырастила ему двух сыновей – прекрасных солдат. Теперь, когда кончились боевые действия во Франции, Гудериан был спокоен за них.

Благоприятно складывалась международная обстановка. Германия стала, наконец, действительно великой державой. Вместе со обоими союзниками она могла теперь диктовать условия западному миру. Над Англией шли воздушные бои. На берегу Ла-Манша немецкие войска сосредоточивали плавсредства, готовясь провести операцию «Морской лев» – высадку на Британские острова. Все шло хорошо. Были, правда, неудачи у итальянцев в Греции и в Северной Африке. Но в общем развитии событий они большого значения не имели.

Гитлер ненавидел коммунистов. Было ясно, что пакт о ненападении, заключенный с Советами, нужен для того, чтобы, разгромив врагов на западе, укрепить тыл и лишь после этого бросить все силы на восток. Рано или поздно так будет – жизненные пространства на востоке немецкому народу необходимы.

Генерал снова, в который уже раз, перечитывал программную книгу Гитлера «Моя борьба». Фюрер упрямо и настойчиво добивался того, о чем писал. Не было оснований сомневаться и в том, что он не отступит от своих взглядов, изложенных в четырнадцатой главе второго тома книги.

Красным карандашом Гудериан подчеркнул слова: «Если то или иное государство приобрело огромные пространства, то это вовсе не значит, что оно должно удерживать их вечно. В лучшем случае владение такими пространствами говорит лишь о силе победителя и слабости тех, кто поддался ему. Только сила дает право на владение… Свыше не предназначено другим народам больше земель, чем германскому народу, и мы не можем винить Провидение за несправедливое распределение земель. Земля, на которой мы живем, не дар небес нашим предкам. Они должны были завоевать ее, рискуя своей жизнью. Так и в будущем наш народ не получит новые земли и вместе с ними средства к существованию как подарок от других народов, а должен будет завоевать их силой победоносного оружия».

Дальше Гитлер точно указывал место будущих территориальных захватов. «Но сейчас, когда мы говорим о новых землях в Европе, мы должны в первую очередь думать о России и подвластных ей пограничных государствах. Кажется, сама судьба указывает нам путь в этом направлении…»

Сказано настолько откровенно и ясно, что не понять мог только глупец…

Как-то днем начальник штаба танковой группы подполковник барон фон Либенштейн и начальник оперативной части майор Байерлейн были вызваны на совещание к начальнику Генерального штаба сухопутных сил генерал-полковнику Гальдеру. Совещания в генштабе проводились часто, и Гудериан не придал этому вызову никакого значения.

Вечером Гейнц сидел в домашнем кабинете, приводил в порядок личную переписку последних месяцев. За окном, за тяжелыми синими шторами, метался декабрьский ветер, шуршал по стеклам мелкий сухой снег. Оттого что на улице было холодно и темно, кабинет казался сегодня особенно уютным. Он был обставлен по-военному просто: застекленные книжные шкафы во всю стену, кожаный диван, несколько кресел и массивный дубовый стол. Две чернильницы были искусно выполнены в виде миниатюрных танков. Между ними – снарядная гильза с ручками и карандашами.

Настольная лампа лила мягкий свет. Стены кабинета тонули в полумраке, тускло светились золоченые багеты картин. Одна из них висела над столом Гейнца. Это был самый дорогой трофей французской кампании – портрет его кумира Наполеона, написанный еще при жизни императора. Великий полководец был изображен на холме с подзорной трубой в руке. Стоял спокойно, величественно, взор его был устремлен вперед – он видел перед собой новые победы. Повинуясь своему императору, шли в бой солдаты…

Оторвавшись от портрета, Гудериан запахнул теплый халат и склонился над столом. Надо было написать несколько писем и просмотреть подробный рапорт одного из полковых командиров о непригодности старых танков Т-1.

Сзади неслышно подошла Маргарита.

– Ты очень занят?

– Нет, дорогая.

Маргарита положила на стол начатое вязанье, провела ладонью по его волосам.

– Седеешь, Гейнц. Нельзя так много трудиться.

– Больше думай о себе, дорогая. Ты утомляешься с домашними заботами.

– Это неправда, – улыбнулась она, обрадованная его вниманием. – Может быть, хочешь кофе?

Слуга доложил, что фон Либенштейн и Байерлейн просят принять их. Гудериан удивился. Он никогда не принимал офицеров у себя дома. Либенштейн прекрасно знал это. И если все-таки решил прийти, значит, дело очень важное.

– Проси.

Маргарита задержалась возле двери.

– Ты переоденешься? Дать мундир?

– Нет, – секунду поколебавшись, ответил Гудериан. Он нажал кнопку выключателя, вспыхнула люстра под потолком. Стали отчетливо видны картины на стенах, портреты деятелей германского генерального штаба: Шлиффена, Мольтке и Гинденбурга.

Офицеры вошли в кабинет возбужденные, с покрасневшими от холода лицами. Увидев их, Гудериан понял – принесли хорошую весть. «Решен вопрос о высадке в Англию», – подумал он.

Майор Байерлейн, полный, грузный человек, чувствовал себя стесненно. Сел на краешек кресла, одернул рукава тесного мундира. Подполковник фон Либенштейн держался свободно. Этот способный офицер рожден был, казалось, именно для того, чтобы работать в штабе. Он помнил сотни фамилий, огромное количество цифр, всегда знал все, что делается в частях танковой группы. Он умел постоять за себя. Если его ругали, слушал молча, плотно сжимая губы и хмурясь. Когда начальник успокаивался, Либенштейн начинал говорить неторопливо и веско. Доводы его были продуманы и убедительны. Горячность начальников разбивалась о безукоризненную выдержку подполковника.

– Чем обязан? – спросил Гудериан офицеров.

Либенштейн достал новую, хрустящую карту, развернул ее на столе, сказал с оттенком торжественности:

– Генерал-полковник Гальдер сообщил нам план подготовки войны с Россией.

Гудериан едва сдержал возглас удивления.

– Когда? – быстро спросил он.

– Ориентировочно в мае.

Гейнц не сразу мог собраться с мыслями. Он слышал об этом плане, о нем говорил как-то Йодль, говорил и сам Гальдер. Еще в июле генерал-лейтенант Маркс, начальник штаба 18-й армии, получил задание разработать предварительный план войны против Советского Союза. Но все это было еще туманно и неконкретно. Подобные документы составлялись и раньше.

– Нам сообщили немногое, – продолжал Либенштейн. – Только в той части, которая касается начальников штабов. Вам же, вероятно, сообщат завтра весь план. Мы сочли долгом приехать к вам и выразить свою радость. – Подполковник не опускал глаз с Гудериана, стараясь понять, какое впечатление производят его слова.

– Благодарю, – кивнул генерал и наклонился над картой.

Перед глазами, среди голубых прожилок рек и зеленых пятен лесов, пестрели незнакомые названия. Мысленно провел линию от Берлина на восток, через Варшаву, Брест, Минск, Смоленск – к большому красному кружку. Кому-то скоро придется идти этим путем на Москву.

Майор Байерлейн сказал сухим деревянным голосом без интонаций:

– Гальдер выразил уверенность, что для разгрома России потребуется не больше восьми-десяти недель. После этого войска будут переброшены против Англии.

– Возможно, война не затянется, – согласился Гудериан. – Разумеется, если будет правильно понята роль танковых соединений.

– По-моему, план как раз и составлен с учетом использования крупных бронетанковых сил, – заметил подполковник фон Либенштейн. – Общий замысел похода мне представляется достаточно обоснованным.

Гудериан прищурил глаза.

– Помните, господа, знаменитые слова Мольтке? Он сказал, что ни один оперативный план не может оставаться неизменным после встречи с главными силами противника… Над этим стоит подумать. План – это еще не победа.

Байерлейн посмотрел на генерала с удивлением. Либенштейн, чуть склонив красивую, аккуратно причесанную голову с тонкими, прозрачными ушами, задумчиво постукивал пальцами по столу. Слова генерала возымели действие. Гудериан сознательно охладил пыл молодых офицеров. Они плохо понимали трудности войны с Россией. Это не Польша и Франция, не прогулка по Дании. К войне надо готовиться очень серьезно.

– У русских огромная территория, – негромко произнес Либенштейн. – Разгромить их можно только стремительным ударом, пока не проведена мобилизация, не вооружены резервы.

– Значит, с «Морским львом» покончено? – спросил Гудериан.

– Гальдер заявил, что захват Англии планируется сразу же после России. Сейчас мало амфибийных сил.

– Все планы, планы, – усмехнулся Гудериан. – После разгрома России… А что мы знаем об этой стране, ее военной мощи? Что знаем о ее экономике, путях сообщения? Страна за железным занавесом. Источники информации перекрыты. Мы не знаем даже их бюджет. О своих успехах Советы сообщают не в абсолютных величинах, а в сравнительных процентах. Но сравнивать не с чем…

– Русские умеют хранить секреты, – подтвердил Либенштейн. – Насколько мне известно, в армии мирного времени полки у них даже не имеют постоянных номеров.

– Можно определить призывной контингент от общего числа населения.

Раздался легкий стук в дверь. Вошла Маргарита. Гудериан представил офицеров жене.

– Время пить кофе, – сказала она.

– Пусть нам подадут сюда, дорогая.

Слуга принес кофе в маленьких китайских чашках. Для толстых пальцев майора Байерлейна чашка была слишком хрупкой. Он держал ее осторожно, боясь раздавить. Гудериан старался не смотреть на него, чтобы тот не смущался.

– Война с финнами показала уязвимые места русских, – продолжал Либенштейн. – Тактическая подготовка младших и средних командиров у них слабая. Несмотря на численное превосходство противника, финны держались три месяца. Они даже окружили и уничтожили две русские дивизии в районе Суомуссалми. Простите, генерал, – по губам Либенштейна скользнула усмешка, – но мне порой кажется, что вся эта война – просто уловка русских. Посмотрите, дескать, какие мы слабые. Не ловушка ли это?

– Это было бы слишком хитро, – засмеялся Гудериан.

– Да, конечно. У русских нет гибкости, мало опыта.

– Опыт они получили в Финляндии, – возразил генерал. – Изучают и наши походы. Маршал Тимошенко приказал улучшить подготовку бойцов, приучать командиров к самостоятельности, отказаться от шаблонов.

– Для этого у них просто не хватит времени, господин генерал. Мы не будем ждать. Тем более, что наши унтер-офицеры и офицеры прошли хорошую школу, высшее командование имеет достаточно кадров. А русские после чистки 1937 года создают эти кадры почти заново.

Гудериан внимательно слушал доводы Либенштейна. В серьезном деле вредно полагаться на самого себя, надо выслушать все мнения, оценить их и сделать свои выводы.

Майор Байерлейн, справившись, наконец, с кофе, осторожно поставил на серебряный поднос чашку, вздохнул и произнес давно уже приготовленную тираду:

– Россия – колосс на глиняных ногах. Мы тряхнем его так, что все многонациональное государство развалится после первого удара наших танков.

«Доктор Геббельс – великий мастер своего дела», – подумал Гудериан, глядя на простоватое лицо Байерлейна.

А вслух сказал:

– Будем надеяться, майор. Но у Советов тоже есть танки. И, боюсь, гораздо больше, чем у нас. Может быть, в три или четыре раза.

– «Кристи русский»![1] Они имеют только противопульное бронирование и слабы перед пушками наших Т-IV!

– Будем надеяться, – повторил Гудериан.

– Наша авиация сильней, – упрямо сказал Байерлейн.

– Вы, господа, забываете еще один фактор.

Оба офицера вопросительно посмотрели на Гудериана.

– Забываете русского солдата. А между тем этот солдат разбил войска гениального полководца Наполеона. В первую мировую войну мне довелось составить собственное мнение по этому вопросу. Русские смелы, выносливы, неприхотливы. Я не знаю солдата лучше русского, не считая, разумеется, наших. В свое время Фридрих Второй имел все основания сказать, что русского солдата недостаточно убить; нет, после этого его надо еще повалить. И с этим солдатом нам придется столкнуться.

– Исход войны решает теперь техника, – возразил подполковник Либенштейн.

– Да, это значительно увеличивает наши шансы на победу, – согласился Гудериан.

Когда офицеры ушли, генерал, откинувшись в кресле, закрыл глаза, перебирая детали разговора. Он не заметил, как вошла Маргарита. Поднял веки только тогда, когда услышал ее голос.

– Я прошу, Гейнц, чтобы это не повторялось. Достаточно того, что ты работаешь днем. Вечер принадлежит семье.

– Не волнуйся, дорогая, – поцеловал он руку жены. – Было очень важное дело.

– Напишу сыновьям, они проберут тебя, – мягче сказала Маргарита.

Взяв поднос, она направилась к двери.

– Ты ложишься? – спросил он.

– Приму ванну и спать.

– Сегодня четверг… Я приду к тебе.

– Хорошо.

Маргарита улыбнулась и, выйдя из комнаты, нотой прикрыла дверь.

* * *

Рота возвращалась с занятий по тактике. Весь день провели на открытом поле, по которому режущий ледяной ветер крутил поземку, учились переползать и маскироваться. Красноармейцы промерзли, шагали усталые и голодные. Как назло, к вечеру поднялась вьюга. Противогазы, подсумки, вещевые мешки потяжелели, облепленные снегом. Винтовочные ремни резали плечи.

Туго приходилось толстому Сашке. Лицо распаренное, жаркое, все в каплях: то ли от пота, то ли от растаявшего снега. Короткие ноги передвигал с трудом – вязли в белом месиве. Виктор пожалел Фокина, взяв у него вещевой мешок, заметил:

– Это, брат, не в трубу дуть.

– Хорошо тебе, черту голенастому, журавлю, – огрызнулся Сашка и надолго затих, только сопел носом.

Приумолк и балагур Карасев. Шатал согнувшись, пряча лицо от ветра. Противогазная сумка била по спине.

Мимо, обгоняя строй, пробежал лейтенант Бесстужев. Резво прыгал в сугробах, будто и не устал за день. Капитан Патлюк ушел с поля еще в обед, и роту сейчас вел Бесстужев.

– Козлом скачет, мать его неродимая, – выругался Лешка. – Двужильный он, что ли?

– Привычный.

Лейтенант исчез в голове колонны за белой занавесью пурги. Оттуда вскоре раздался крик старшины Черновода:

– Тан-ки!

Рота остановилась. Сперва никто не понял, в чем дело.

– Танки противника! Рассыпайсь! Гранаты к бою!

У Виктора холодок по сердцу пробежал. «Настоящие?!» Но тут же сообразил – выдумка Бесстужева.

Красноармейцы сыпанули в обе стороны от дороги, падали в снег, прятались за кустами. Виктор по пояс провалился в сугроб, рядом барахтался Карасев, шепотом ругал страшным виртуозным матом и Бесстужева, и старшину, и райвоенкома, пославшего его в пехоту.

Минут пять провалялись в снегу, потом пошли строиться. У Фокина жалкое, измученное лицо.

– Измотался, Витя.

– Держись за локоть. Ну, крепче.

Колонна снова потянулась по занесенному проселку. Неуемный ветер гнал навстречу, бойцам сухой и колючий снег.

Капитан Патлюк, вздремнувший после обеда дома, встречал роту на повороте дороги, чтобы самому довести до казармы. Бесстужев подбежал с докладом. Колонна медленно проползала мимо. Красноармейцы сутулились, все белые от снега. Позади тащились отставшие.

– Стадо баранов, – сказал Патлюк.

– Люди устали, товарищ «капитан. – У Бесстужева щеки румяней обычного, снег налип на бровях.

– Привыкнуть пора.

Капитан занял место в голове колонны. Обернувшись лицом к строю, пятясь задом, крикнул:

– Веселей, орлы! Запевала, песню!

В середине строя раздался простуженный, хрипловатый голос Фокина:

Расцветали яблони и груши,

Поплыли туманы над рекой…

Десятка два бойцов поддержали: недружно, вразнобой закончили куплет:

Выходила на берег Катюша,

На высокий на берег крутой…

Капитан поморщился.

– Отставить! Нищего за хвост тянете. Другую давай!

Фокин и Айрапетян начали про трех танкистов, и опять песня угасла – не подхватил строй.

– Р-р-рота-а! – рявкнул Патлюк. – Стой!

Колонна встала. Сзади подходили отставшие.

Капитан влез на пенек.

– Петь будем?

Молчание. Слышно только тяжелое дыхание людей.

– Петь будем?

– Будем, – ответило несколько голосов.

Капитан спрыгнул с пенька, зло визгнул под сапогами снег.

– Рота, слушай мою команду! С места бего-ом, марш!

Красноармейцы затрусили тяжело, медленно, лязгая оружием. Некоторые, столкнувшись, падали. Потом ребята сообразили – стали падать, не сталкиваясь. Иные отдохнуть, иные – от нахлынувшего озорства. Кругом вьюга, белая муть, поди разберись тут, с кем что случилось. Рота растянулась метров на двести.

– Стой!

Над сбившейся толпой клубился пар. В полусумраке Патлюк различал злые упрямые лица. Ну, что ж, он тоже упрям!

Капитан подождал, пока взводные наведут порядок, выровняют шеренги. Крикнул, напрягая голосовые связки:

– Будем петь?

Молчание.

– Рота-а-а! – Он вскинул руку и резко опустил ее. – Ложись!

Красноармейцы повалились в снег.

– Встать!

Поднимались медленно, опираясь на винтовки, отряхивали шинели.

– Ложись!

– Встать!

На одну секунду Патлюку стало жалко усталых людей… Но разве его жалели? Надо сломить их, чтобы знали: слово командира – закон.

– Ложись!

– Встать! Петь будем?

Снова молчание.

– Ну, хорошо. – Голос Патлюка зловеще повеселел. – Сейчас мы пойдем обратно. Будем идти, пока запоете. Дело ваше, можете шагать хоть до утра. Я не устал, мне не к спеху.

– Издеваетесь? Не скоты мы! – крикнули вдруг из строя.

Капитан повернулся резко.

– Кто сказал? Бесстужев, ваш взвод?

– Мой.

– Это я сказал и еще повторю. – В первую шеренгу выдвинулся Карасев, без шапки, с подоткнутыми полами шинели. – Не скоты мы, нечего в снег валять.

– Десять суток ареста за разговоры в строю… Шапка где?

– Затоптали где-то.

– Разберитесь, Бесстужев.

Лейтенант вошел в строй, говорил негромко:

– Дьяконский, Айрапетян, Носов – всем петь. Всем до одного, весь взвод.

– Нашли шапку? – нетерпеливо крикнул Патлюк, похлопывав по колену перчаткой.

– Нет.

– Отправьте его в казарму… Рота, последний раз спрашиваю: петь будем?

– Будем! – жидко ответили из второго взвода.

– Плохо слышу. Будем?

– Будем!

– Еще раз.

– Будем!

– С места – пес-с-сню! Шагом марш!

Расцветали яблони и груши,

Поплыли туманы над рекой…

На этот раз песню подхватила вся рота.

Когда колонна вошла в Крепость, красноармейцы повеселели, чувствуя близкий отдых. Печатали шаг, пели дружно, с подсвистом.

Командир полка, стоявший возле штаба, прислушавшись, сказал адъютанту:

– Красиво идут. Это Патлюк?

– Он самый.

– Хороший строевик, ничего не скажешь.

Случай с песней на другой день стал известен всему полку. Комиссар вызвал к себе Патлюка. Из штаба капитан вернулся часа через два злой и взъерошенный, приказал дежурному позвать Бесстужева. Когда лейтенант пришел, Патлюк сам захлопнул за ним дверь ротной канцелярии, накинул крючок, сунул Бесстужеву измятую пачку папирос.

– Кури.

– Спасибо.

– Этот… Карасев на гауптвахте?

– Да, отправил.

– Рота было на первое место выскочила, а теперь… Разболтались у тебя люди, Бесстужев.

– Разрешите напомнить, товарищ капитан, мой взвод запел первым.

– Запел, запел… Послушал бы ты, какой концерт мне комиссар закатил. Воспи-и-и-тывать надо, – протянул Патлюк. – Армия у нас или детский сад? Наше дело не в бирюльки играть, а крепости брать.

– Крепости, – не сдержался Бесстужев.

– Один черт… Больно нежный народ пошел. Бывало, пригонят парней – враз обломать можно. А эти очень ученые, каждый свое «я» показывает… Дьяконский у тебя, что ли?

– Мой.

– Тоже с гонором. Шуточки шутит…

– Он хороший боец.

– У тебя все хорошие, а меня за вас намыливают.

– Но ведь я докладывал вчера: люди устали.

– Чего с тобой толковать, – махнул рукой Патлюк. – Молодой ты еще и службы не понимаешь. Карасева твоего мы спишем. Он тракторист, в танковую часть просится. Поможем. Разгильдяи мне не нужны… К весенней инспекции чтобы все на большой палец было. Смотри, Бесстужев, голову оторву, если что…

– У меня шея крепкая.

– Да ты веселый сегодня! Голову, ладно, не трону, а за кубик опасайся. Жми на всю катушку, Бесстужев. Бравый вид, строевой шаг, порядок в казарме и чистое оружие – добьемся этого, значит, отличимся.

– Все понятно, товарищ капитан. – Белесые брови Бесстужева ползали вверх и вниз. – Все ясно. Разрешите быть свободным?

– Иди… Нет постой! – Патлюк ногой пододвинул табуретку, сел. – Скажи, у тебя в училище бывало такое, ну как вчера с песней?

– Бывало.

– Вот и я комиссару говорил: везде так, – оправдывался Патлюк, обкусывая мелкими блестящими зубами мундштук папиросы. Жеваную бумагу сплевывал в угол.

– Не везде, товарищ капитан. У каждого командира свои методы. Один предпочитает принуждать, другой – убеждать.

– И что же лучше?

– Честно говоря, не знаю. Без принуждения в армии тоже не обойдешься.

– То-то и оно!

– С другой стороны, принуждением, граничащим с голой муштрой, можно сделать из красноармейца болванчика, не думающий механизм. В человеке притупляется инициатива, самостоятельность.

– Не крути, лейтенант. У тебя у самого какой метод?

– Стараюсь убеждать. Это надежней. И потом вы же сами говорили: характер у меня мягкий.

– Н-да, характер, – крутнул головой Патлюк, – Взвод-то твой ведь действительно первым зашел. А ты до армии кем был?

– Никем, собственно. Окончил школу, поступил в институт. Тут война с финнами – рапорт подал. Только два дня повоевать пришлось, опоздал. Потом училище.

В дверь постучали. Бесстужев открыл. Вошел старшина Черновод, маленький, худощавый и подвижный сверхсрочник. Не голосом, не блестящей выправкой, а своей хозяйственностью славился в полку Черновод.

– Ко мне? – спросил Патлюк.

– До вас. – Старшина вытащил из кармана огромный, в красную полоску платок, солидно высморкался. – До вас я. Шапку Карасеву выдал. Из ротного запаса БУ.

– Так.

– Фокина приказано в музыкальный взвод перевести. Может, придержим его? Запевала хороший.

– Не выйдет. Я уже говорил с комиссаром. В оркестре людей мало…

Бесстужев отправился в библиотеку. Думал о Патлюке, что он, наверное, затеет сейчас длинный разговор со старшиной о валенках, одеялах и ружейном масле. Любит капитан считать и пересчитывать ротное добро, хороший бы из него завхоз получился.

На улице было морозно. Кирпичные стены кольцевого здания казарм покрылись изморозью: она блестела, вспыхивала голубоватыми искрами под холодными, негреющими лучами солнца. Из открытой двери кухни вырывались белые клубы пара, тянуло запахом подгорелой гречневой каши.

Гарнизонный клуб помещался в самом высоком здании Центрального острова, в старинной массивной постройке бывшей церкви.

Оставив в раздевалке шинель, Бесстужев пригладил перед зеркалом щетинистые короткие волосы.

– Давно не появлялись, товарищ лейтенант, – радостно встретила его молодая женщина в синем халате – библиотекарь Полина.

– Не так уж и давно.

– Это вам кажется.

– А вам?

– А я очень о вас соскучилась, – откровенно и просто сказала она, и Бесстужев почувствовал, что краснеет. Вот всегда она так – огорошит, и не знаешь, что ответить.

Полина относилась к Бесстужеву с особым вниманием, выделяла его из числа других – он давно заметил это. Глаза ее странно туманились, улыбалась она как-то загадочно, когда говорила с ним. Всматривалась в него, будто искала что-то. Бесстужев терялся от этого взгляда.

Муж Полины, старший политрук Горицвет, желчный, молчаливый человек, служил в той же дивизии.

Сегодня, кроме Бесстужева, в библиотеке никого не было.

– Почему вы не ходите на танцы? – опросила Полина, опершись локтями на барьер.

– Некогда.

– Нельзя же жить только службой. У вас есть знакомая девушка?

– Нет.

– И вы никого не любите?

– Н-нет! А зачем? – спросил он и понял, что получилось глупо.

Полина подошла к нему, запрокинув голову, снизу вверх смотрела в лицо. От расширившихся темных зрачков глубокими казались ее глаза.

– Сегодня вечер. В клубе. Приходите, Юра, – умоляюще, прижав к груди руки, говорила она. – Я прошу. Очень.

– Занятия. В роте.

– Боже мой, разве нельзя?

– Нет. Моя очередь.

– Юра, ну в другой раз.

– Хорошо. Обязательно.

Полина медленно повернулась, пошла к шкафам, спросила:

– Вы хотели взять что-то?

– «Капитанскую дочку».

– Посмотрите сами на второй полке.

Бесстужев долго перебирал книги, не мог найти нужную. За спиной раздались мягкие шаги Полины. Юрий чувствовал – она рядом, смотрит на него.

– У меня дома есть очень хорошие книги, – сказала Полина почти шепотом. – Почему бы вам не зайти ко мне? Посидим, попьем чаю. Неужели вам не надоело все время в казарме? Я очень хочу видеть вас у себя. В четверг, послезавтра, ладно?

– Но…

– Я одна, Юра. Варшавская, двенадцать. Вы запомните?

Внизу хлопнула входная дверь.

– Вечером… Варшавская, – торопливо повторила она.

Капитан Патлюк жил на частной квартире. И он и два командира взвода обычно уходили по вечерам в Брест. Все привыкли к тому, что Бесстужев остается в казарме. Патлюк очень удивился, когда он попросил разрешения отбыть в город.

– Ну что же, иди, – сказал капитан, с любопытством глядя на смутившегося лейтенанта. – Иди до десяти ноль-ноль. Я сам на подъеме буду.

– Раньше вернусь.

– Не спеши. Засиделся небось, проветрись. Только пей в норму, чтобы в комендатуре тебя не искать.

– Я не в ресторан.

– К девушке, что ли?

– Да.

– Ну, не ждал! – хлопнул себя по ляжке Патлюк. – Когда ж ты успел? Из крепости не выходил.

– Успел вот, – скупо улыбнулся Бесстужев.

– Чистая работа! – Капитан натянул на густые волосы фуражку, примял сверху ладонью, привычно сдвинул набекрень. – Я ее знаю?

– Вряд ли. По делу иду.

– Известны мне эти дела, – осклабился Патлюк. – Ты не теряйся, сразу в дом лезь, – хохотнул он. – На улице холодно. До хаты – и баста!

Бесстужева коробил этот разговор. К счастью, капитан торопился на автобус, чтобы скорей попасть в город. Оставшись один, лейтенант сел к дощатому, покрытому зеленой бумагой столу. В ротной канцелярии неуютно и голо. Железная кровать старшины, над ней ящик с красным крестом: аптечка. Вешалка у двери. Над головой арочный свод. Расплылось на побеленной стене желтое пятно. Холодом и сыростью тянуло от кирпичной толщи.

Лейтенант почистил сапоги. Одевшись, разглядывал себя в зеркальце. Из-за двери доносилось привычное гудение людских голосов. Там его красноармейцы, его взвод. Свыкся с ними так, что невероятным казалось: вот уйдет сейчас, не будет думать о них…

Вечер опустился ласковый, тихий. Слегка подмораживало. Густой россыпью звездных пылинок делил пополам черное небо Млечный путь. Призывно и лукаво мигали вдали огоньки города. Прошел поезд, долго и отчетливо слышался дробный перестук его колес. «Скрип-скрип-скрип», – раздавалось под сапогами.

Утром выпал снег, он не успел затвердеть, улежаться. Сугробы вдоль дороги высокие, пухлые; отсвечивали они мягким зеленоватым блеском.

В городе Бесстужев пошел сначала в центр, решил купить Полине букет. Но в цветочном магазине оказались только примулы в горшках. Продавщица предложила завернуть, но лейтенант отказался: с горшком неудобно. Чтобы не явиться с пустыми руками, взял в аптеке коробочку духов, засунул в глубокий карман шинели.

На углу Варшавской улицы Бесстужев вдруг оробел, пошел тише, воровато оглядываясь. Вот и двенадцатый дом. Голые ветлы за палисадником. Низко надвинулась с крыши снеговая шапка, под ней, в тени, шесть окошек с закрытыми ставнями, из одного пробивается полоска света.

Осторожно притворил за собой калитку, поднялся по скрипучим ступенькам. Собравшись с духом, дернул за кольцо в двери.

Полина открыла, даже не опросив кто. Взяла за рукав, провела по коридору в маленькую комнатку.

– Ой, какой вы холодный! Замерзли? Нашли быстро?

Повесив шинель, повернулась к нему, протянула обе руки.

– Ну, здравствуйте.

В белой блузе с закрытым воротом, в синей широкой юбке, она казалась сейчас стройней и выше. Густые волосы ниспадали на плечи.

– Какая-то вы новая. Подросли вроде, – смущенно говорил он. – И волосы опять же…

– А вы меня только в халате да в платке видели, – улыбнулась Полина. – Ну, садитесь сюда, – показала она на диван. – Посмотрите книги, а я чай поставлю.

– Не нужно, не хлопочите.

– Нет, уж, товарищ лейтенант, сегодня вы мой пленник! – торжествующе засмеялась она, затрепетали ноздри прямого точеного носа. – Командовать сегодня я буду. Вам – отдыхать!

– Слушаюсь! – согласился он.

Схватив со спинки кровати фартук, Полина исчезла за дверью. Бесстужев рассеянно взял с этажерки книгу, не раскрывая ее, осматривал комнату. Просто удивительно, сколько мебели было в этом маленьком помещении. Диван, высокая никелированная кровать с горкой подушек, пузатый шкаф, гардероб, швейная машинка, зеркало. Возле стола – три стула. Темно-зеленые обои придавали комнате немного мрачноватый вид. Электрическая лампочка под голубым абажуром освещала только середину комнаты, в углах и за мебелью прятался полумрак.

Бесстужев чувствовал себя неловко, не исчезало напряжение. Чудилось: вот-вот войдет сюда старший политрук Горицвет, натянуто улыбнется, открыв крупные редкие зубы: «Рад видеть, лейтенант Бесстужев». Юрия даже передернуло при мысли об этом. Но Горицвет не показывался. Тихо было в доме, слышалось только, как шипит на кухне примус. Ничто не напоминало о том, что в комнате живет мужчина. Ни пепельницы, ни одежды на вешалке. Даже среди фотографий на стене не было снимка старшего политрука.

– Тесно у меня? – опросила Полина, появившаяся на пороге.

– Нет, ничего. А за перегородкой – хозяева?

– Хозяева в другой половине дома. За перегородкой сейчас пусто. Там квартира Горицвета, но он в отпуске.

– Его квартира? – удивился Юрий. – А здесь?

– Тут моя. Мы живем порознь.

– Ничего не понимаю.

– А вам и не надо понимать, – засмеялась она. Влажно блестели ее глаза, голос звучал певуче, тревожно. – Садитесь к столу. Руки согрелись?

– Совсем, – повеселел Бесстужев.

– Вы как любите закусывать, – говорила она, ставя на стол тарелки, хлеб в вазе, графин. – Острым, селедкой? Или колбасой?

– Давайте все! – шутливо сказал он, сам удивляясь своей смелости.

– Вот это приятно слышать.

Полина наклонилась к нему, волосы защекотали щеку. Сказала в самое ухо:

– Я очень, очень рада, Юра!

– Чему?

– Вы здесь, у меня.

– Ну, вот, – пробормотал он.

Полина села рядом, откинула со лба прядь волос.

– Наливайте. Мне – вина.

– А за что? За хорошую книгу?

– Можно… Или нет, не надо за хорошую. Хорошую книгу многие читают. Лучше за обычную, за обыкновенную, которая нравится одному.

– Согласен, хотя и замысловато.

Лейтенант не пил давно, с выпускного вечера в училище. Быстро захмелел, стало тепло и весело. Он уже не стеснялся, когда колено его касалось ноги Полины, и женщина казалась ему давно знакомой, будто уже не первый раз они сидели вот так, вместе.

– Давайте еще, – предложил он. – Без путаных тостов – за нашу встречу. И пусть они будут чаще.

– Это искренне?

– Вы меня обижаете! – задвигал бровями Бесстужев.

– Люди часто говорят не думая, под настроение.

– А я думаю.

– Верю! – Полина отодвинулась от него.

Сжимая щеки ладонями, ласкающим, затуманенным взглядом неотрывно смотрела в лицо.

– Что вы?

– Нет, ничего! – тряхнула она головой. – Закусываете вы плохо.

– Разве? Смотрите? – Бесстужев подцепил вилкой сразу три кружка колбасы. – Ну, как?

Она одобрительно кивнула, но сказала совсем о другом:

– Вы славный, Юра. Не возражайте – могу же я иметь свое мнение. И я хочу выпить знаете за что? За вашу маму. Она счастлива, наверное, что имеет такого сына.

– Она умерла. Давно.

– Простите.

– За что же? Я у тети воспитывался. – А я в детском доме. Даже не помню родителей.

Бесстужев отодвинул стул, поднялся.

– Действительно, Полина, давайте выпьем за них. За ваших и моих, за их светлую память…

Она молча кивнула.

Лейтенант поставил пустую рюмку, тяжело, всем телом повернулся к женщине.

– Знаешь, я до сегодняшнего дня был очень одинокий. – Юрий с трудом подбирал слова. – Одинокий человек. Я немного пьян, но вы не думайте. Пьяные, наоборот, говорят, что они трезвые. Но это не важно… Дьяконский у меня во взводе хороший парень. Я с ним хочу говорить. И с вами. Мы будем друзьями, да?

– Друзьями? – переспросила она. – Не знаю, Юра.

– Почему?

– Быть другом – это много. Но быть только другом – для женщины иногда мало.

– Я понимаю, понимаю – оробел он, чувствуя, что трезвеет под ее непонятным взглядом. – Я все понимаю.

– Спасибо хоть на этом, – смиренно поклонилась она, а в голосе чудилась убивающая насмешка.

Надо было что-то делать, чем-то ответить, показать, что он не мальчишка. Юрий быстро налил себе водки, выпил один.

– Вы обиделись? – спросила Полина.

– Нет.

– И не стоит. Иногда я бываю злой.

– Ладно. – Он налил еще.

– Не надо, – мягко удержала она руку. – Хочешь, спою?

Полина прищурилась, смотрела куда-то вверх, в темный угол.

У зари, у зореньки много ясных звезд,

А у темной ноченьки им и счету нет…

Голос у Полины грудной, мягкий. Какая-то тоненькая, однозвучная нотка дрожала в нем. Юрию казалось, что вот-вот она оборвется, эта жалобная, из глубины идущая струнка, и женщине будет тяжело от этого. Он положил руку на ее плечо, запел, заглушил голос Полины:

Горят звезды на небе, пламенно горят,

Они сердцу бедному много говорят…

– Ты знаешь? – благодарно улыбнулась она.

– Знаю.

– Ну и не надо ее больше. А то я расплачусь.

– Вот те на!

– Я ее в одиночку пела. Часто… Ну, не будем… Лучше чай принесу. А ты поднос пока поставь гут.

Медный начищенный поднос весело заблестел под электрической лампочкой. Бесстужев подмигнул перекошенному, смутному отображению своего лица, запел:

Он пожарник толковый и ярый,

Он ударник такой деловой,

Он готов затушить все пожары,

Но не хочет тушить только мой…

– У тебя богатый репертуар, – сказала Полина, появляясь с чашками в руках.

– От Патлюка заимствую. Песня в строю – больное место его.

– Противный твой ротный.

– Обыкновенный.

– Нет, противный. С виду лихой, а внутри лицемер. Я всех приятелей Горицвета терпеть не могу. Подобрались такие – перед начальством дрожат. Свое слово даже шепотом сказать боятся. Да и нет у них своих слов… Ты с сахаром будешь?

– Безо всего, только покрепче. Почему лицемер?

– Мы уже скоро год, как разошлись с Горицветом. Жить с ним в одном доме тошно. А он просит – не уезжай. Боится, что узнают в полку, репутация его подмокнет. Ходатайствует, чтобы на Дальний Восток перевели. Уедет туда один, все тихо и мирно.

– Скоро?

– Осенью обещают перевести… Он мне сказал: живи как хочешь, делай что хочешь, только соблюдай форму, чтобы в полку нареканий не было… Вот тебе человек. И Патлюк такой же.

– А разошлись почему? – Голос Бесстужева заметно дрогнул.

– Не люблю.

– А раньше-то?

– А раньше дура была. Окончила техникум, не успела одуматься, осмотреться. Приехал командир, в форме. Ухаживает, девчонки завидуют… Вышла замуж. Он в Средней Азии служил, два года с ним только и виделись, что в отпуску. А сюда вместе приехали. Старик он. Не возрастом, а душой старик. Смеяться не умеет. На двадцать лет вперед всю жизнь рассчитал, знает, когда и какое звание получит. И боится, как бы чего не вышло. Начальник на него хмуро посмотрит – три дня сумрачный ходит. И еще – морковные котлетки ест. Брр! – брезгливо повела плечами Полина. – Я девяносто четыре дня терпела. Днем отвлекусь – ничего. А вечером, как он вернется, хоть из дому беги… Ну, на девяносто пятый день я ему сказала: собирай свои блокноты агитатора и прочие первоисточники, отдай мне мои тряпки и в эту комнату – ни ногой.

– Так и сказала?

– Ага, – озорно улыбнулась Полина. – Его надо было ударить в лоб, ошеломить, чтобы растерялся. А то пришлось бы мне слушать лекцию о значении семьи в социалистическом обществе… С тех пор так и живем. У нас и коридоры разные. И, знаешь, давай не вспоминать о нем. Была черная страница, а теперь она вырвана.

– Вот и хорошо… Протяни руку, там сверток в шинели.

Полина привстала.

– Ой, духи! Мне? Ну, спасибо, – обрадовалась она, благодарно прижимаясь щекой к его плечу. – И как раз мои любимые… Ты шел только из-за книги, да?

– Нет, не только.

– Ты очень недогадливый, – серьезно сказала Полина. – Неужели ты ничего не замечал?

– Замечал, конечно. Но я думал, что это вообще… Кокетство, что ли… Ну, может, и с другими так…

– А ты видел?

– Пожалуй, нет.

– Пожалуй, – повторила она. – Я помню, как ты первый раз в библиотеку пришел. Смотришь строго, а сам такой молодой-молодой. Спросил у меня, как записаться, и покраснел.

– Это у меня часто бывает, кожа такая.

– Не храбрись. Покраснел – ладно. Но улыбнулся-то как! Потом эта улыбка мне весь день работать мешала. Хорошо улыбнулся, как спящий ребенок.

– Спасибо, – хмыкнул он.

– Нет, правда, так было. Потом Патлюк заявился. Спрашиваю: это в вашу роту новый мальчик прибыл? А он: гы-гы, хорош мальчик. Взводом командует…

– Времени-то двенадцать уже! – спохватился Бесстужев. – В роту пора.

– Среди ночи?

– Надо ведь.

– У меня места хватит.

– Дежурство проверю, – упрямился он, а самому очень не хотелось уходить.

Сидел бы и сидел так, ощущая на плече приятную тяжесть ее головы.

– Оставайся. Я на кухне лягу. Кушетка там у меня.

– Хорошо, – согласился Бесстужев, с трудом сдерживая нахлынувшую радость. – Ну, а свежим воздухом подышать можно?

– Дверь найдешь?

– Постараюсь.

Стоя на крыльце, он жадно курил папиросу, вдыхая вместе с дымом бодрящий, обжигающий горло воздух. Курил торопливо, хотелось скорей вернуться к Полине. Старался не думать ни о чем, гнал от себя все мысли. Пусть будет так, как должно быть.

Когда он возвратился в комнату, Полина возилась на кухне.

– Иди, – сказала она. – Там все готово.

Стол в комнате был уже убран, кровать раскрыта. Юрий снял сапоги, подвинул стул, аккуратно сложил гимнастерку и галифе. Лег, не погасив света. После жесткого матраца непривычно было на мягкой перине. Не шевелясь, напряженно ловил звуки, доносившиеся из кухни. Вот заплескалась вода, звякнуло что-то. Почудилось – всхлипнула Полина. Неужели плачет? Но почему? Хотел окликнуть, но не посмел.

На кухне наступила тишина. Бесстужев хотел уже подняться, загасить свет, когда послышались легкие, крадущиеся шаги.

Полина вошла осторожно. Длинная белая рубашка скрывала ее до самых пяток. Подняв полные руки с ямочками на локтях, потянулась вывернуть лампочку. На одну секунду увидел он плавный изгиб оголившегося плеча, смолянисто-черные волосы под мышкой.

Лампочка мигнула и погасла.

– Не уходи, – шепотом попросил Юрий.

* * *

Игорь развалился на диване, задрав на валик ноги в ботинках, выталкивал изо рта дым, чтобы получались кольца, и лениво следил, как сизые круги, расширяясь и колеблясь, поднимаются к потолку. В комнате было полусумрачно, наступал вечер. Снег на крыше дома через улицу казался фиолетовым. За столом, вполоборота к Игорю, сидел Альфред Ермаков, сосредоточенно шевелил толстыми губами, читая книгу, выписывал что-то. Работал он в нижней рубашке, рассеянно почесывал белую, пухлую грудь. На глазах очки с массивными выпуклыми стеклами.

– Двенадцать, – сказал Игорь.

– Двенадцать – чего?

– Подряд двенадцать колец.

Альфред сдвинул на лоб очки, прищурился.

– Твое поведение позволяет сделать некоторые выводы.

– Давай, послушаю.

– Прежде всего – данный субъект, а именно студент Булгаков, не отличается усидчивостью и трудолюбием. Второе – спокойствию данного субъекта накануне экзамена можно только позавидовать.

– Маркунин меня не завалит.

– А собственная совесть?

– Она подсказывает мне: отдохни, чтобы прийти на экзамен со свежей головой.

– Хорошая у тебя совесть, Игорь.

– Первый сорт.

– А я вот не могу так.

– Тебе и нельзя. Полез в аспирантуру звезды хватать, значит, терпи, гни горб богатырский.

– Я не усну спокойно, если не сделаю все, что наметил.

– Никогда не делай сегодня того, что можно сделать завтра.

– Сам придумал?

– Нет, Марк Твен, кажется.

– Не очень умно.

– Не все умное – правильно.

– Ты сегодня склонен философствовать. С чего бы?

– Поживешь с тобой – зафилософствуешь.

– Приятно слышать, – буркнул Альфред, наклоняясь над книгой.

– Слушай, ученый, закрой талмуд. Все равно заниматься не дам.

– Нельзя же так, Игорь! Опять проболтаем весь вечер.

– Все можно. Завтра уеду, вот тогда и сиди.

Альфред встал, потянулся, грузно переваливаясь, подошел к дивану. Он и сам любил порассуждать и был доволен, что нашел в Игоре терпеливого слушателя.

– Подвинься, – попросил он, садясь рядом. – Должен заявить, Игорь, что ты склонен к деспотизму.

– По отношению к тебе, что ли?

– Не только. К Насте, например. Она чудесная девушка и, вероятно, любит тебя.

– Может, и так.

– А что за отношение у тебя к ней? Она приходит в гости, а ты, вместо того чтобы занимать ее, посылаешь за папиросами.

– Не посылаю, а прошу.

– Хорошая просьба. «Настя, папирос принесла бы», – подражая Игорю, грубовато сказал Альфред.

– Ну и что? Она же одета была. Спустилась вниз, и дело в шляпе.

– Вообще, ты интересный индивидуум. Этакая завидная провинциальная непосредственность. Ты воспринимаешь мир в его первой философской категории.

– Что-то я такой категории не знаю.

– Естественно. Она существует в моей системе. Я пришел к выводу, что люди по своим восприятиям окружающего делятся на три группы.

– Разжуй.

– Постараюсь, если дашь спички.

– Держи, слушаю.

– Изволь. Человек просто воспринимает факты и явления такими, какими они возникают перед ним. Без анализа причин и следствий. Началась война, погасла спичка, в 1709 году была Полтавская битва, на улице идет снег, умерла Авдотья Филипповна. Ум фиксирует эти факты, и человек подступает, сообразуясь с ними. Если холодно – надевает пальто, принесли повестку – отправляется на военную службу, если скучно – пускает дым в потолок. Все просто и ясно.

– Это мне?

– Именно.

– Ну и врешь, – рассердился Игорь. – У меня до черта путаницы в голосе. Я вот дружу с Настей, а думаю о другой. И Настя знает о ком. Я хочу ей теплое слово сказать, да не получается. Настя это видит. Ей тяжело, и у меня кошки сердце царапают. Это, по-твоему, как?

– Ты говоришь о явлениях другого порядка. Тут превалирует инстинкт, а не философия. Но все-таки это в какой-то мере шаг ко второй категории восприятия, когда человек начинает видеть и понимать всю сложную взаимосвязь фактов и явлений. Это, дружище, самый тяжелый период. Понимаешь все и ничего не понимаешь. Ну, например, погасла спичка. Пустяк, да?

– Пустяк.

– А у меня это сразу вызывает серию вопросов и ассоциаций. Почему погасла? Плохо пропитана серой? Фабрика экономит. У хорошего дела – экономии материалов – появился другой конец и бьет по людям. Если хочешь, эта гаснущая спичка имеет даже политическое значение. В руках зарубежного пропагандиста она явится доказательством, что Советы неспособны делать даже хорошие спички… Возникает мысль, долго ли еще человечество будет пользоваться столь примитивным средством, чем и когда будут заменены спички; вспоминаются огромные пожары, возникшие от крохотного огонька и уничтожившие целые города…

– Хватит! – перебил Игорь. – Понес ты, как лошадь невзнузданная.

– Погоди, слушай. Самое главное, что я будто и не думаю обо всем этом. Все возникает мгновенно в различных клетках мозга. Возникает и пропадает, вытесняется другим. И так непрерывно.

– Ты это серьезно говоришь, а? – нахмурился Игорь.

– Вполне.

– Тогда мне просто, жалко тебя. Представляю, сколько у тебя возникает этих… ассоциаций, ежели действительно умрет какая-нибудь Авдотья Филипповна. Рой! Туча! С такой головой в желтый дом – прямая дорога.

– Вообще это очень трудно, – отозвался Альфред, протирая платком очки. – Но я доволен. Глубже осмысливается мир.

– Ну, а третья твоя категория – это уж, наверно, совсем гроб с музыкой? – предположил Игорь.

– Ошибаешься, наоборот. Люди третьей категории способны сразу воспринимать явления и в их простоте, и в их сложности. Понимаешь, человек познает факт. И без особых усилий сразу улавливает, определяет всю его многогранность, взаимосвязь с другими фактами и явлениями, ретроспективу и перспективу. Человек просто и без усилий воспринимает сложное и делает выводы. По-моему, это и есть достоинство великого ума.

– Ты-то лично как, дойдешь до жизни такой? – спросил Игорь.

– Откровенно говоря, не знаю. Пока что у меня в голове сумбур. Нет у меня духовной точки опоры, и в этом, видимо, вся беда. Раньше была идея: марксистское учение, построение коммунистического общества. А теперь и это стало для меня сложно и смутно.

– В комсомоле ты не был зря.

– Думаешь, помогло бы?

– Факт. Потерся бы среди ребят, подучился.

– Я учусь. И чем глубже забираюсь в дебри социальных вопросов, тем сильнее запутываюсь.

– Тогда не читай книги, а долби свою математику.

– Не могу. Мне вот предлагали: вступай в партию. А я не стал. Просто так, чтобы билет носить, вступать не хочу. Разберусь во всем, найду правду, тогда решу. Вступлю, если поверю в идею весь без остатка, и сердцем и головой.

– А если нет?

– Буду думать, искать.

– А чего искать? Надо, чтобы все люди были равны и всем жилось хорошо. Вот и правда.

– Слишком общо, Игорь. Это извечные идеи. Ты же знаешь, что еще Иисус Христос их проповедовал. Христианство потому и завладело умами на много столетий, что счастье и равенство обещало. Потом опошлили это учение, заставили служить корыстным целям.

– Тоже высказался. Христианство – это дым, мечта, рай на том свете. А наше учение на фактах стоит, на экономической основе. В нашей программе все ясно: и чего надо добиваться, и как добиваться.

– Счастье – его беречь надо, оно хрупкое, тонкое. Люди дерутся из-за него и не замечают, как топчут, ломают в азарте это самое счастье: и свое, и чужое.

– Что же ты предлагаешь?

– Не знаю я… Убедить бы людей и за границей, и наших. Жизнь человека коротка, надо, чтобы проходила она спокойно. Пусть люди отбросят жадность, корыстолюбие, злобу, будут добры и терпимы. Ведь земля велика, все могут жить в достатке.

– Ну, убеди, – насмешливо отозвался Игорь. – Гитлера убеди, Круппа, Рокфеллера.

– Нужно убедить, – тихо и горячо произнес Альфред, прижимая к пухлой груди руки. – Нужно, Игорь. Иначе не будет конца жестокости, войнам.

– Неправда! – рывком сел Игорь. – На жестокость – жестокость, на силу – силу. Не ты первый убеждать собрался. Пробовали и без тебя, да не вышло. Мы по-другому будем: кто не гнется – сломаем.

– Это кто – мы?

– Ну… – Булгаков смешался. – Мы вообще, комсомольцы, народ.

– Ты пойми, я же добра хочу.

– А я – зла? Мне тоже хочется, чтобы люди одевались красиво, музыку слушали, каждый день шоколад ели и работали по четыре часа. И чтобы на всей земле так. Захотел: поехал в Африку, древний Карфаген изучать. А там никаких колоний, все живут в свое удовольствие. И чтобы везде один язык был. Тогда совсем здорово.

– Вот, – вздохнул Альфред. – Цель у нас с тобой одна, а пути разные.

– Ничего, до третьей своей категории доберешься и путь найдешь. Совет дать?

– Ну?

– Мужчина ты здоровый, ноги и руки у тебя – во! Ешь много, двигаешься мало. Съездил бы в колхоз, повкалывал бы там. Мускулатуру набьешь, на людей посмотришь. Ты же, кроме Москвы да Крыма, не был нигде.

– А ты?

– Я хоть знаю, на чем хлеб растет.

– Это и мне известно.

– Ну, а манная крупа на чем?

– Гм! – Альфред почесал за ухом. – Раньше говорили, что с неба сыплется, – попробовал отшутиться он.

– С неба, тоже знаток, – презрительно скривился Игорь. – Мак видел? Черные зернышки в коробочке?

– Видел на даче.

– Вот и манная крупа так растет, только коробочки побольше да дырки покрупней.

– Правду говоришь?

– А ты энциклопедию посмотри.

– Обязательно, – сказал Альфред.

– Эх, разве вы живые люди тут, в городе? Одушевленные приборы, вот вы кто, – сердито ворчал Игорь, зашнуровывая ботинки. – Плесенью тут обрастешь с вами. Пойду хоть понюхаю, как свежий снег пахнет.

* * *

И вот сдан, наконец, последний зачет. Игорь съездил в институт, простился с ребятами. Потом до самого вечера ходил с Настей по магазинам, покупал пуговицы, крупу, шапку для Славки – все, что просила в письме мама. Для отца – охотничий нож. Людмилке – цветные карандаши.

Настя оставалась на каникулы в Москве – не имела денег на билет. Игорю неловко было перед ней, старался поменьше говорить об Одуеве.

Уложив покупки в чемодан, долго сидели в комнате, не зажигая света. На батарее сушились Настины ботинки. Девушка, прижавшись лбом к стеклу, следила за снежинками, косо летевшими по ветру. Сказала негромко:

– У нас по пруду ребята сейчас на коньках бегают. А вербы белью, тихие, как заснули.

Игорь, облокотившись о подоконник, посмотрел на нее. У Насти на подбородке дрожала маленькая светлая капля. Сорвалась, упала, горячая, на руку Булгакова.

– Ты к нашим зайти не забудь,–сказала девушка. – Конфеты в кульке розовом, на самом дне.

– Ладно, – насупившись, буркнул Игорь. – Я бы и сам не поехал. Знаешь ведь, мать просит.

– Расскажешь потом про все. – Настя тесней придвинулась к нему. – Лучше бы куда-нибудь в другое место уезжал. Легче бы мне было.

– Да что ты в самом деле! Всего на двенадцать дней расстаемся. Разве это срок? Люди по три года в Арктике зимуют… В тюрьме по десять лет сидят…

– Ну и сидел бы, а я ждала…

– Какая же ты глупая! – засмеялся Игорь, обнимая ее. – Прямо форменная дуреха!

– Ты часто говоришь мне об этом.

– Не выношу умных.

– Мне лестно слышать.

– Не дуйся, а то поругаемся.

– Некогда нам ругаться, – через силу улыбнулась девушка. – На вокзал ехать пора.

Поезд с Курского уходил после полуночи. На обширной площади было безлюдно, стояли несколько засыпанных снегом такси. Постовой милиционер, согреваясь, топтался у фонаря. Под навесом тесной кучкой сбились носильщики.

Посадка уже началась. В вагоны лезли крикливые бабы в нагольных шубах, тащили мешки, деревянные чемоданы. Игорь пробился по коридору. Забросил на свободную полку вещи и вышел на перрон. Настя одиноко притулилась возле закрытого ларька, зябко поводила плечами. Платок был покрыт снегом, белые пушинки оседали на выбившиеся волосы.

– Совсем нет провожающих, – сказала она.

– Поезд недалеко идет, в Серпухове все сходят.

– Ты хоть вспоминай меня, Игорь.

– Конечно, чудачка!

Ему представилось, как пойдет сейчас усталая Настя в своем коротком холодном пальтишке по темным и скользким улицам, будет трястись в пустом промерзшем трамвае. Игорь завтра будет дома, среди своих. А она? Без него, наверно, не сходит даже в кино.

– Настенька!

– Что?

– Холодно тебе? – Он расстегнул пальто. – Давай согрею.

– Не надо, уже звонок был.

Игорь торопливо поцеловал ее, стиснул холодные руки и отпустил только тогда, когда лязгнули буфера, заскрипев, качнулись вагоны.

Он стоял на подножке набирающего ход поезда и махал шапкой, пока не скрылась из виду маленькая фигурка.

* * *

Глубоким снегом завалила зима городок, намела косые сугробы возле домов и заборов, белыми шапками прикрыла от мороза кусты, серебряной пылью инея припорошила деревья. Утонув по окна в снегу, осели дома, придавленные отяжелевшими крышами. На улицах протоптаны глубокие извилистые тропинки, тянутся чуть заметные следы полозьев. В камень смерзлись черные кругляши конского навоза. От случая к случаю проедет в санях крестьянин, провезет дрова или картошку в мешках, сверху накрытых сеном.

Короткие и однообразные, быстро пролетали зимние дни. По вечерам зажигались за обледенелыми, в причудливых узорах, стеклами желтые огоньки, манили в теплый, привычный уют. К ночи крепчал мороз, выкатывалась из-за леса большая луна, плыла среди холодного блеска звезд, окруженная золотистым туманным кольцом. В голубом сиянии пышных сугробов стыла глухая тишина. За три улицы слышен был скрип шагов запоздалого прохожего.

Жировали по ночам зайцы, забираясь в окраинные сады, нанизывали по оврагам путаную мережку следов. Из Засеки порой забегали волки, и тогда с хриплым лаем ярились до рассвета собаки.

Первые два дня Игорь мало бывал дома: бродил по улицам, навещал знакомых. Городок будто изменился с тех пор, как он уехал отсюда. Неказистыми, маленькими стали постройки, сонной и скучной представлялась ему провинциальная жизнь. Не было друзей, Сашки и Виктора, не с кем было пошататься вечерами, поспорить, потолковать.

От нечего делать забрел к Соне Соломоновой, жившей на втором этаже, над почтой. Учился с ней чуть ли не с первого класса, было что вспомнить. Не понравилось только, что мать Сони очень уж предупредительно ухаживала за ним, так и рассыпалась бисером, даже пальто Игоря повесила сама. «Как жениха встречает», – недовольно подумал он.

Соня, тихая девушка с большими печальными глазами и глянцевито-черными волосами, часто болела. В августе простудилась, слегла, в институт поступить не успела. Теперь скучала дома, дожидаясь лета. Расспрашивала о Насте Коноплевой и все время тягуче вздыхала – ведь и она собиралась туда же, в медицинский.

Мать ушла, сказав со значительной улыбкой, что дети теперь взрослые и она не опасается оставить их одних. Соня села к роялю. Играла она хорошо, но вещи все были старые – из детского альбома Чайковского. Игорь слышал их в этой комнате еще лет шесть назад.

У Сони очень бледные пальцы. Игорю они казались почему-то холодными, как у мертвеца. На лбу – припудренная засыпь прыщиков. В полутемной комнате пахло лекарствами и чесноком. Игорю стало муторно.

– Пойду я, – поднялся он. – Дома ждут.

На следующий день, в субботу, его уже не тянуло на улицу. До полудня провалялся в постели, потом возился с Людмилкой: делал ей бумажные кораблики и пускал в тазу. После обеда, взяв розовый кулек с конфетами, отправился в Стрелецкую слободу.

Прасковья Петровна, мать Насти, худая, по-мужски широкая в кости, с суровым лицом, встретила Игоря сдержанно. Стояла у печки, окрестив на груди руки, слушала его рассказ. Настин братишка сидел на печке за ситцевой занавеской, высовывал взъерошенную голову. Мать сняла его оттуда, голоногого, в короткой рубашонке, приказала надеть валенки и посидеть с дядей. Игорь взял его на колени. Мальчуган сопел и дичился.

– Ну, помнишь, как я летом приходил, ты тогда еще уток побежал смотреть?

– Я помню.

– Так чего же ты боишься меня?

– Я не боюсь, дяденька, я заробел.

– Ну вот и разобрались, – смеялся Игорь.

Прасковья Петровна вытащила из-за божницы четвертинку, поставила на стол соленые огурцы и картошку. Игорю налила рюмку, себе – в стакан. Выпили за Настю. Повеселевший Игорь принялся вспоминать, как ходили в театр, как жили у Ермаковых вместе, в одной комнате.

– Вы только не подумайте чего-нибудь, – смутился вдруг он. – Мы с Настей друзья.

– Я и не думаю, паренек. Может, оно и к лучшему, что все так. Я-то вот хворая стала, не знаю, дотяну ли, пока она выучится. На ее руках ребятенок останется…

– Что вы! Поболеете и пройдет.

– Не успокаивай, сама знаю, – сурово сказала она. – Ты уж не бросай там Настьку-то. Девке в чужой стороне трудней, чем парню. Присоветуй ей, коли что, успокой.

За разговором не заметили, как наступили сумерки. Игорь посидел бы еще, но дома должны были собраться гости: сегодня день рождения отца.

Вечер, морозный и тихий, светлой синевой подернул сугробы, и синева эта с каждой минутой сгущалась, темнела. Кое-где в домах затеплились уже огоньки. Над базарной площадью, возле колокольни Георгиевской церкви, с криком кружили галки. Стены церкви будто седые – белым мхом наросли на кирпич пушистые пучки инея.

Выпитая водка согревала Игоря. Шагал расстегнувшись, весело поглядывая по сторонам. Из переулка впереди появилась женщина в белом платке, шла не оборачиваясь, спиной к нему. Пальто плотно облегало полные бедра, оставляло открытыми почти до колен красивые ноги в резиновых ботиках. У Игоря горячим комком сорвалось в груди сердце. «Ольга!»

Перелез по сугробам на другую сторону улицы, пошел быстрей, почти побежал, стараясь заглянуть в лицо.

Нет, это была не она. Чужой, незнакомый профиль. Игорь почувствовал вдруг усталость и безразличие. Прислонившись спиной к гудящему телеграфному столбу, машинально вытащил папиросу, прикурил. Дальше побрел, не поднимая головы.

Дома собрались уже учителя, товарищи отца по охоте. Мужчины курили возле открытой форточки, женщины смотрели альбомы с фотографиями. Шел общий, волновавший всех разговор – от первой или второй жены дети у нового райвоенкома.

Игоря сразу затормошили, засыпали вопросами. Толстый, с грубым, обветренным лицом лесничий Брагин навалился огромным животом, обнял за плечи, потянул к окну, заполнив комнату гудением могучего баса, рождавшегося в глубине его обширных недр.

– А ну, сынку, поворотись к людям, поглядим, как жилось тебе на столичных харчах…

Среди гостей оказалась и Соня Соломонова. Заботливая Антонина Николаевна пригласила ее, чтобы не скучно было Игорю среди взрослых. Игорь даже засмеялся – никого другого мама найти не могла! С Соней только и веселиться! Недаром же еще в школе про нее говорили: если Соломонова улыбнулась, значит, в Засеке медвежонок родился.

Гостей пригласили к столу, началось перемещение из одной комнаты в другую. Воспользовавшись этим, Игорь ускользнул на кухню, к дяде Ивану. О том, что он приехал, догадался еще во дворе, увидев под навесом сани с поднятыми оглоблями.

Дядя Иван выглядел празднично. Чисто выбрит, волосы подстрижены в скобку. Под узковатым в плечах пиджаком – синяя сатиновая рубаха с белыми пуговицами. Солдатские брюки заправлены в кирзовые начищенные сапоги.

Разом вспомнились Игорю летние беззаботные дни в деревне. Крепко обняв дядю, теребил за рукав, расспрашивал радостно:

– Как вы там? Тетя Лена здорова? А галчата твои?

– Все слава богу, – улыбнулся дядя Иван. – Алена кланяться велела.

– Чего же не приехала?

– Хозяйство не на кого оставить. Тебя в гости ждет. Малины, значит, вот прислала сушеной… Василису-то помнишь? Красивой она теперь девкой стала.

На кухню пришел Григорий Дмитриевич, позвал в столовую. У дяди Ивана сразу угасла улыбка.

– Я, Гриш, лучше тут посижу. Дюже у тебя народ серьезный. Я бы пропустил маленькую с Марфой Ивановной и спать. На базар спозаранку.

– Идем, – строго сказал Григорий Дмитриевич. – Там лесничий тебе место держит.

Дядя Иван одернул пиджачок, пригладил рукой волосы, сутулясь, пошел за братом.

В столовой был раздвинут большой стол, покрытый хрустящей, накрахмаленной скатертью. Со всего дома собрали сюда стулья. Закуска была приготовлена славная. По центру стола одна возле другой стояли глубокие обливные миски. В них кислая капуста – красная и белая, моченые яблоки, пупырчатые огурцы своего посола: с перцем, чесноком и листом смородины. В салатницах пламенел рубиновый от свеклы винегрет. Оттаивая, запотевали графины с водкой, только что принесенные из холодных сеней.

Жирные каспийские селедки, нарезанные крупными кусками, лежали в стеклянных лотках, открыв рты с пучками зеленого лука его выращивал на окне Славка). Рядом заливная рыба в светлом желе. Тесно стояли тарелки с закуской из магазина – сыром и колбасой. Для любителей был тут и белый, влажный, недавно натертый хрен, и густая горчица.

На маленьком столике возле двери дожидались своей очереди запеченный окорок с розовой корочкой, большие блюда с холодцом и вареное мясо в чашках.

– Вот это по-нашему, по-российски, – басил Брагин, усаживаясь на стул, скрипевший под его тяжестью. – Такой стол и трогать жалко, а ведь придется. Верно, Марфа Ивановна?

Бабка, причесанная по-праздничному, в голубой поплиновой кофте с буфами на плечах, в черной со множеством сборок юбке, будто помолодела, с лукавинкой поглядывала из-под платка.

– Не осуди, Дорофеич, не осуди. Чем богаты, тем и рады!

– Все бы вам скромничать, – грозил ей пальцем лесничий.

Григорий Дмитриевич утром побрил голову, и теперь она, гладкая, желтоватая, блестела под электрической лампочкой. Ворот новой, не надеванной еще гимнастерки врезался в крепкую шею. Рядом с ним – Антонина Николаевна. Синее платье с короткими рукавами не закрывает ее острых локтей. Губы немного подкрашены, и это старит ее. На груди многоцветно вспыхивает камешек в маленькой брошке.

Игоря посадили между мамой и молчаливой, немного испуганной Соней. У Соломоновых гости бывали редко и угощали их обычно чаем. Сейчас девушка была просто подавлена и огромным столом с пузатыми графинами, с дюжиной бутылок вина, и громовым басом лесничего Брагина, и обществом взрослых, среди которых видела недавних своих учителей. Она побаивалась смотреть туда, где сидела завуч школы, женщина средних лет и весьма строгих правил, от которой Соне часто доставалось за пропуски уроков.

Первый тост за хозяина дома произнес смуглый, жуковатый Магомаев, преподаватель физики. Шел ему уже четвертый десяток, но до сих пор каждый год влюблялись в него романтичные десятиклассницы, покоренные горячим блеском восточных глаз.

Игорь не слушал длинного замысловатого тоста. Посмеивался над Соней. Налил ей вина в большую рюмку и убеждал шепотом, что первую обязательно положено пить до дна. «Напоить ее до положения риз, чтобы в драку полезла, – весело думал он. Захотелось расшевелить эту тихоню с мировой скорбью в глазах. – Достану огня из нее», – решил Игорь.

После первой рюмки гости притихли, взялись за закуску.

– Яблоки, яблоки берите, – потчевала Марфа Ивановна.

– Погоди, мать, до всего доберемся, – угрожал Брагин.

Дядя Иван неуклюже ухаживал за строгим завучем, навалил ей сразу полную тарелку винегрета, селедки и соленых грибов.

– Допей, допей, – уговаривал Соню Игорь.

– У меня уже голова кружится.

– Пройдет. У всех так сначала. Знаешь, как студентки пьют? Кружками, похлеще ребят. Особенно медички, – врал Игорь. – Тренируйся сейчас, а то пропадешь.

Это подействовало, Соня допила. Мать, заметив, дернула Игоря за рукав.

– Смотри мне. Отвечаешь за Соню.

– По второй пора! – гудел Брагин. – Иван, действуй!

Скоро Соня охмелела, влажно зарумянились щеки, повеселели глаза, выступил на лбу пот. Она тоненько смеялась, слушая Игоря. А его вдруг охватила беспричинная злоба к ней, ненужной ему, чужой, потной, грудастой. Локтем чувствовал ее горячий бок. Усмехнувшись, нашел под скатертью ногу Сони. Ладонь скользнула под юбку. Хотел ущипнуть – не поддалась тугая гладкая кожа. С холодным злорадством смотрел на девушку, ждал: оскорбится, вскрикнет. Но на ее лице удивление сменилось улыбкой, раскрылись мокрые губы. Только порозовела сильней да опустила глаза.

Игорь, сунув руку в карман, долго вытирал пальцы о носовой платок. Злость, всколыхнувшая его, затихала, уходила вглубь.

За столом сделалось шумно. Не было уже общей беседы, говорили, спорили, разбившись на группы. Гости помоложе ушли в соседнюю комнату танцевать. Магомаев пригласил Соню. Игорь ел, с интересом следя за подвыпившими гостями. Строгий завуч – старая дева – привалилась плечом к дяде Ивану. Тот истово, серьезно слушал ее рассуждения.

– Годы, понимаете, годы жаль. И так мало сделано, так мало. Сидишь вечером одна, подводишь итоги…

Из неразберихи голосов вырывались обрывки фраз:

– Марфа Ивановна, за ваше…

– Свининку люблю, свининку…

– Все мир да мир, прожужжали все уши. И в газетах, и по радио. А знаете, что старики думают: если часто про мир говорят, значит, войны жди…

– В таком разе я, Марфа Ивановна, один выпью…

– Против русского мужика никто не устоит, – доказывал лесничий Брагин. – Русский, он прирожденный боец. У нас и одежда солдатская, обратите внимание. В Европе там народец мягкотелый, штиблеты да галстуки. А у нас – сапоги. Только рубаху на гимнастерку смени – и сейчас в строй. Сегодня с косой, а завтра с винтовкой.

– Эй, танцоры, еще по рюмке! Наливай, Дорофеич!

– А может, хватит, мужчины?

Черный Магомаев, появившийся в дверях, крикнул гортанно:

– Кто говорит хватит? Зачем на столе водка?! Пей водку! – и, гикнув, пошел вприсядку:

Эх, пить будем, я

Эх, гулять будем,

А смерть придет —

Помирать будем!

Испуганная, спиной пятилась от него Соня.

– Абрек, кинжал дать?

– Ножик ему!

– Не надо кинжал, я мирный. Рюмку за пляску! Григорий Дмитриевич, разрешаешь?

– Безвозбранно.

Снова уселись за стол. Шли теперь под горячую закуску: жареную гусятину с капустой.

– Марфа Ивановна, голубушка! Вы волшебница, а не хозяйка. Я вам волка за такое угощение привезу, – обещал расчувствовавшийся Брагин.

Соня горячо шептала в ухо Игоря:

– А Магомаев танцует как замечательно… На уроках строгий был… Он мне руку поцеловал.

– Ну и дурак, – сказал Игорь.

– Почему? Неудобно, да?

Булгаков только хмыкнул: прикасаться губами к этой холодной мокрой руке? Тьфу!

Спели хором несколько песен и перешли в другую комнату, ожидая, пока женщины соберут чай. Брагин пустился в пляс. Выпятив живот, уперев в бока могучие руки, шел, притопывая, по кругу, бил чечетку, оглушительно рвал слова:

Эх, топор, рукавица,

Жена мужа не боится,

Рукавица и топор —

Жена мужа об забор!

– Обирючел ты совсем, Егор, в лесу сидючи, – щурила глаза Марфа Ивановна. – И песни-то у тебя разбойные.

– А я и сам Соловей-разбойник, Муромца на меня нету!

– Так свистни!

– Р-разойдись, оглушу!

Эх, топор, рукавица…

Игорь вышел в сени взять из кармана пальто спички, но там сидели на сундуке дядя Иван и потерявшая свою строгость завуч. Они смутились. Игорь поспешил уйти. В комнате танцевали под патефон. Длинный носатый землемер, выставив локти, осторожно водил Соню. Григорий Дмитриевич тяжело и неуклюже топтался возле Антонины Николаевны. Мама улыбнулась Игорю, кивнула из-за плеча отца.

Возле накрытого к чаю стола сильно захмелевший Брагин обнимался с Магомаевым, басил:

– Друг, мы с тобой Маннергейма били?

– В клочья! – кричал Магомаев, страшно сверкая глазами.

– Мы этих… разобьем… Этих японцев, – покачивался Брагин. – Ты, друг, волков ко мне приезжай бить!

– Разобьем! – обещал Магомаев. – Завтра приеду, всех разобьем!

Игорь послушал, побрел на кухню. Им опять овладело тоскливое чувство одиночества. Захотелось выйти на улицу, в тишину, на чистый морозный воздух. Закрыл на минуту глаза: смутно всплыло перед ним лицо Ольги, косы, переброшенные через плечи. Он затряс головой, чуть не застонал от боли, стиснувшей сердце. Схватил графин, опрокинул его над стаканом и, не глядя сколько, выпил до дна водку, даже не почувствовав ее крепости. Взял огурец.

Растрепанная, красная вбежала Соня, крикнула со смехом:

– Вот ты где, обжора! Не наелся? А там чай пьют.

– Хочешь я провожу тебя? – хмуро спросил Игорь.

– Меня? – вытянулось ее лицо. – Но…

– Времени знаешь сколько? Одиннадцатый уже. Да и надоело мне здесь. Пойдем, что ли?

– Пойдем, – вяло согласилась она.

Игорь первым вышел во двор. Жадно хватал ртом холодный воздух, чувствуя, что от него ясней становится голова.

– Погуляем? – предложила Соня. – Я очень лунные ночи люблю. Все так неестественно, красиво. Как в театре. А тебе нравится?

– Ну, еще бы, – рассеянно ответил Игорь. Он думал, что и Ольга, может быть, вышла сейчас на улицу. Вот бы встретить ее! Или просто пройти хотя бы мимо Дьяконских… Если есть свет – стукнуть в окно. В темноте Ольга ничего не увидит, а он увидит ее.

Торопил Соню, даже подтолкнул, когда она остановилась. Девушка обиделась и замолчала. Игорь довел ее до почты, пожал руку и пошел в нижнюю часть города. Боялся сейчас одного – не пропала бы решимость.

Под валенками звонко хрустел снег, и звук этот, казавшийся слишком громким в ночной тишине, пугал Игоря. Он поднял воротник пальто, чтобы не узнали прохожие. Свернул в переулок, посмотрел направо, налево – никого нет. Перемахнул через невысокий забор, по колено в снегу выбрался к колодцу, на скользкую ледяную тропинку. «Сейчас или никогда… О Вите спрошу», – пронеслось в голове.

Свет горел только в одном окошке, выходившем во двор, – в комнате Ольги. «Читает, наверное…»

Было нестерпимо жарко, бешено колотилось сердце, и удары его отдавались в висках. Игорь подкрался к окну, встал на завалинку. За обмерзшим стеклом ничего нельзя было различить. Легонько, костяшками пальцев, постучал в раму. По стеклу промелькнула тень, и сразу вспыхнул свет в соседней комнате. Игорь побежал к крыльцу. Хлопнула дверь внутри дома, знакомый встревоженный голос спросил:

– Мама, ты?

– Открой, Оля.

Молчание показалось очень долгим. Голос Ольги прозвучал неуверенно:

– Кто это?

– Это я, Игорь Булгаков.

– Сейчас, сейчас.

Она долго возилась с засовом, никак не могла открыть.

– Проходи… Ну, проходи. – Ольга прижалась к стене, пропуская его, руки теребили, дергали косу на груди.

– Веник бы, в снегу я.

– Вот в углу… Напугал ты меня. Мама недавно на дежурство в больницу ушла. Вдруг – стучат. Думала, случилось что…

– Я не разбудил?

– Нет.

– Виктор пишет?

– Вчера получили. Я покажу потом. Раздевайся.

Ольга ушла в свою комнату. Игорь видел через дверь: накрыла одеялом кровать, скомкала и сунула под подушку что-то белое. Вешая пальто, чувствовал, что улыбается натянуто и глупо. Стиснув зубы, чтобы овладеть собой, шагнул в комнату. Гибкая и высокая Ольга повернулась к нему, растерянно улыбнулась, придерживая халат на груди.

– Вот, приехал я, – сказал Игорь, садясь на краешек стула.

Ольга робко, боком подвинулась к нему и вдруг, охнув, горячими руками охватила его голову, прижалась щекой к его лбу, гладила волосы, шею, говорила, говорила что-то бессвязное, жалкое. Распахнувшийся ворот халата открыл смуглые груди, темную между ними ложбинку. Запах ее кожи дурманил Игоря, путал мысли.

– Пришел наконец, – шептала Ольга, опустившись возле него на колени.

* * *

Волчий выводок дядя Иван выследил еще по чернотропу. Едва выпал снег, начал приваживать стаю, чтобы не уходила далеко от своего логова. Вывозил на скотомогильник падаль, волки по ночам сжирали ее, оставляя на снегу кости, до блеска отшлифованные зубами. Сытые, прямиком, ступая след в след, уходили в глухое урочище, в глубокий, заросший кустами овраг на краю леса.

Надо было торопиться с облавой. Скрываясь днем в урочище, волки ночами навещали окрестные деревни верст на десять вокруг, резали неопытных собачонок, гусей; в Стоялове сгубили молодого телка. Иван беспокоился: близилось время волчьего гона, когда стаи рассыпаются, и волчицы, тревожимые самцами, не спят днем, переходят с места на место.

У Булгаковых на празднике обговорили детали облавы. Старшим команды выбрали Егора Дорофеевича Брагина, охотника заядлого, знающего все порядки.

Председатель стояловского колхоза, не чаявший как избавиться от волков, прислал в город три подводы. На них выехали Григорий Дмитриевич с Игорем, Магомаев и еще трое охотников. В Стоялове, где провели ночь, к ним присоединился лесничий Брагин.

В поле вышли незадолго до рассвета. На полпути команда разделилась. Охотники остановились покурить. К лесу отправился дядя Иван, захватив флажки для оклада. С ним ушли пятеро стояловских мужиков-загонщиков. Припадая на левую ногу, прохромал мимо Игоря пасечник Герасим Светлов в пушистой заячьей шапке. Дед Крючок взял с собой берданку. Брагин отобрал у него патроны – загонщику стрелять нельзя, – но с берданкой дед не расстался.

– Пущай хоть ружье будет, – говорил он, вытирая рукавицей сизо-красный нос. – Без оружия нам иттить никак невозможно. Армяк у меня чужой. Случись чего – мне тогда Федька Кривцов голову с корнем скрутит.

По жеребьевке Игорю и Григорию Дмитриевичу места достались рядом, у верховья оврага, на самой волчьей тропе. Лес тут был редкий, поодаль друг от друга стояли толстые березы в пухлом белом убранстве. На рыжеватом снегу выделялась цепочка свежих следов с бороздками между глубокими ямками. Волки, возвратившись с ночного набега, недавно прошли в овраг.

Справа появился дядя Иван, подвязал к ветке красный флажок, полез по сугробам дальше, разматывая бечеву. Где-то слева окладывал овраг Герасим Светлов.

Игорь, утоптав снег, плотно прижался спиной к березе. Держал навскидку ружье, настороженно поводил глазами по сторонам. Вокруг было пустынно, только из-за дальнего дерева торчал ствол ружья – там затаился отец.

День выдался пасмурный. Одноцветная белесая пелена заволокла небо. Было сумрачно. В глубине леса надрывалась, трещала сорока. Игорь чувствовал себя каким-то возмужалым и обновленным. Это ощущение новизны началось у «его в то утро, когда вернулся он на рассвете от Ольги. Дома все спали, гости разошлись часа в три. Про Игоря думали, что он остался у Соломоновых. Открыла ему Марфа Ивановна, назвала обормотом. Игорь засмеялся, обнял ее. «Тише, оглашенный», – улыбнулась бабка.

А поздно вечером Игорь, крадучись, снова ушел к Ольге. Возвратился с зарей, опустошенный бессонной ночью, счастливый от впервые испытанной близости к любимому человеку. Открылась для него новая сторона жизни, о которой раньше только догадывался: полная безмерной радости до самозабвения, обогащавшая его, раздвигавшая прежние представления. То, что совсем недавно казалось серьезным, становилось смешным и ненужным. А слово «любовь», которое прежде бездумно и часто вырывалось у него, наполнилось тайным смыслом, стало своим, сокровенным.

По-новому ощущал он и свое тело. Выбрав время, когда никого не было в комнате, раздевался до пояса, смотрел на себя в зеркало, радуясь, что у него широкие плечи, что под гладкой кожей крепкие набухают на руках мускулы.

Теперь Игорь принадлежал не только себе. О чем бы он ни думал, невольно и подсознательно в мыслях его всегда присутствовала Ольга, была незримой соучастницей всех его дел.

Неприятно было то, что мать в последние дни сухо и сдержанно обращалась с ним, будто он оскорбил ее чем-то. Отец, хоть и хмурился чаще обычного, говорил с Игорем спокойно.

С дальнего конца оврага донеслись приглушенные крики, удары палок по деревьям. Это пошли загонщики, выгоняя волков из логова вверх по оврагу, оцепленному с обеих сторон красными флажками. Игорь вскинул ружье. Гладкое ложе холодило правую щеку.

Загонщики приближались, крики становились отчетливей. Прислушиваясь к шорохам, Игорь напряженно всматривался в кусты. Глаза застилало туманом, но он боялся пошевелиться, поднять руку, чтобы вытереть их.

Выстрел, гулко раскатившийся слева, заставил Игоря вздрогнуть. «Туда пошли!» Он повернулся в ту сторону и вдруг увидел волка. Вытянув длинное серое туловище, волк медленно крался, почти полз шагах в двадцати от него, совсем не там, где ждал Игорь. Прижав острые уши, оскалив красную пасть, он спружинился перед поваленным деревом, собираясь прыгнуть.

Серый ком легко взлетел в воздух, и в эту секунду Игорь нажал курок. Волк ткнулся головой в снег, вскочил, стремительно метнулся в сторону. Игорь, уже не видя его, ударил вторым зарядом, побежал, увязая в сугробах.

В лесу бухали выстрелы, и совсем близко, и в отдалении.

Возле поваленного дерева Игорь увидел на примятом снегу ярко-красные, глубоко запавшие пятна.

– Ну, где он? Упустил? – выскочил из кустов дядя Иван, потный, с засунутыми за пояс рукавицами. – Эх, упустил, парень! Матерый на тебя шел!

Игорь молча указал на кровавый след.

– Иван, тут он! – крикнул Григорий Дмитриевич.

– Ну-у-у! Я думал – Игорь стрелял!

– Я подранка добил!

Волк лежал на боку, вытянув лапы. От красного, мокрого языка, вывалившегося на снег, шел еще легкий парок.

– Хорош зверюга! – удовлетворенно говорил Григорий Дмитриевич, наклонившись над ним. – Достань-ка кисет, Иван. Замучился без курева, пока стоял… Но ты смотри, до чего же живуч, черт. Игорь ему в шею две картечины всадил, а о» галопом на меня выскочил.

– Волчица ушла, – свертывая папиросу, рассказывал дядя Иван. – Как услышала выстрелы, назад повернула. Возле оклада проскочила. Опытная, видать, стерва. Дед Сидор ее в упор видел. И трех переярков с собой увела.

Игорь, опершись на ружье, рассматривал волка. Вблизи он не казался серым, густая шерсть его имела красноватый, ржавый оттенок. Вдоль спины по хребту тянулась ремнем черная полоса. Лобастый, широкогрудый, с подтянутым животом и сильными ногами, он и сейчас, мертвый, был по-своему красив. Его полуприкрытые, остекленевшие глаза с укором глядели на Игоря, будто спрашивали; «Зачем ты убил меня? Что я тебе сделал?»

Игорь отвернулся. Стало жаль этого ловкого, быстрого зверя, без движения валявшегося теперь на снегу.

– Ты что молчишь, парень? – обратился к нему дядя Иван.

– Так… Ноги замерзли.

– А мы вот выпьем сейчас для сугреву.

Подошли остальные охотники и загонщики, притащили еще трех добытых волков: двух молодых и одного покрупней – переярка. Брагин приказал всем разрядить ружья.

Уселись тут же, кто на пенек, кто прямо на снег, достали четыре бутылки водки. Дядя Иван охотничьим ножом резал сало.

– После честного труда выпить рюмку нет вреда, – гудел Брагин, казавшийся огромным в белом халате поверх полушубка.

Григорий Дмитриевич, опрокинув в рот стопку, провел ладонью по губам, крякнул.

– Люблю жизнь охотничью… Как на фронте, бывало…

– Тут еще почище, чем на фронте, – прожевывая хлеб, торопливо заговорил дед Сидор. – Я на ерманской войне такого страха, как сегодня, не натерпелся. Эта волчица на меня ажник с рыком кинулась. Ей-богу, – перекрестился он. – Я оступился и в снег. А переярки через меня. Герасим сбрехать не даст, он видел. Один зубами – хрясть! Думаю все – отходил Сидор по этому свету. А он, стервец, промазал, по армяку клыком полоснул. Гля, дырка какая, – показывал Крючок порванную полу. – Чего я теперь Федьке скажу? Он с меня душу вынет или волчиную шкуру потребует.

– Эй, дед, дед, ты к шкуре не подбирайся, – смеялся Брагин. – Шкуры сдадим и деньги поровну. А армяк твой еще раньше дырявый был.

– Промежду прочим, ты в этом деле первый виновник, – наступал на лесничего Крючок, щуря замаслившиеся от водки глаза. – Кто это приказал из берданы патроны вынуть? Ты приказал! Эти волки только по дурости меня не затерзали. Я перед ними как малый ребятенок лежал, борода в снегу и копыта врозь. А советская власть что говорит? Нынче каждую кадру беречь надо.

– Значит, я против власти пошел? – приседал от смеха Брагин.

– А ты как думал! – хорохорился Крючок, воинственно выставив жиденькую бороденку. Не понять было, шутит или говорит серьезно. – Ты хоть и партейный, а правительственных решеньев не знаешь.

– Я, дед, охотничий закон знаю: загонщик оружия не имеет. Всадил бы ты в охотника порцию дроби – это бы действительно кадр был.

– Моя дробь, Дорофеич, для охотника безопасная. Ей только птицу бить, да и то ежели впритык с самого заду. Ты бы мне еще рюмашку плеснул, а сам посмотрел. Патроны-то в твоем кармане лежат.

Пока дед Крючок возился с бутылкой, Брагин, посмеиваясь, выковырял из гильзы бумажный пыж. На широкую ладонь горкой высыпалась из патрона белая соль.

– Давай сюда, на хлеб мне, – сказал дед Крючок. – Хлеб с солью он завсегда вкусный.

Дружный смех вспугнул стаю ворон, рассевшихся было на соседних деревьях. Каркая, хлопая крыльями, закружились вороны над лесом, не отлетая далеко от того места, где валялись убитые волки, – чуяли мертвечину.

* * *

Темнота в комнате чуть-чуть поредела. Зарозовели стекла в окне, отчетливей проступили на них жилки ледяного узора. Игорь лежал с открытыми глазами, не шевелился, чтобы не разбудить Ольгу. Она спала рядом, прижавшись щекою к его руке. Полуоткрытые, припухшие губы совсем близко возле его рта. Рассыпались по подушке густые волосы. На белой коже лица двумя темными полудужьями выделялись сомкнутые ресницы. То ли тень, то ли синева густела у нее под глазами.

С тоскливой радостью смотрел Игорь на эту красивую женщину, навсегда теперь родную ему. Как можно жить без теплоты ее тела, не ощущать ее губ, не видеть ее глаз! Бросить бы ко всем чертям институт, увезти Ольгу с собой в Москву, работать и знать, что впереди у тебя целый вечер с ней, целая ночь…

Вздох Игоря разбудил ее, она живо приподнялась, спросила испуганно:

– Поздно уже?

– Нет. Полежим еще.

– Полежим, – согласилась она. – Последние наши минутки.

– У нас еще вся жизнь впереди. Дай только институт кончить.

– Три года ведь.

– Ну, три… Я вот обмозгую, как тебя в Москву вытащить. Проживем как-нибудь. Есть же у нас студенты семейные. Кончу институт – ты в институт пойдешь.

– Не торопись, я ждать буду, сколько захочешь. Только вот с учебой у меня ничего не выйдет, наверное…

– Боишься на экзаменах провалиться?

Ольга беззвучно засмеялась, прижалась губами к его уху, ответила шепотом:

– Хочу, чтобы у нас был ребенок.

– Зачем? – удивился Игорь.

– Теперь уже поздно спрашивать, – снова засмеялась Ольга. – Мне кажется, он уже есть. Маленький человек – твой и мой. Мы вдвоем будем ждать тебя.

– Вообще говоря, это здорово, – задумчиво произнес Игорь. – А когда же он… Это самое… Когда он родится? Через девять месяцев, да?

– Осенью.

– Значит, после каникул…

– Ну, встаем, а то мама скоро с дежурства придет.

Ольга поднялась, бесшумно прошла по ковру к зеркалу. Стояла полуобнаженная, спиной к Игорю, расчесывая большим гребнем волосы, сбегавшие по ее телу ниже пояса.

– Ты совсем меня не стесняешься, Оля.

– А зачем? – удивилась она. – Ведь я же твоя, Игорек, люблю тебя… Не нравится? Оденусь сейчас…

– Нет, нет! Это я просто так.

– Знаешь, Игорь, – сказала она, – вот уезжаешь ты, а мне все равно хорошо. Раньше я мучилась, ждала тебя и не верила, что вернешься. А теперь одной оставаться не страшно. Дело ведь не в расстоянии, правда? Ты теперь все равно со мной, где бы ни был.

– А мне тоскливо.

– У меня это, «наверное, потом придет. А сейчас я такая спокойная и счастливая – просто сама удивляюсь.

– Так лучше, Оля. Лучше расставаться без слез. Я буду помнить тебя спокойной, и самому веселей будет.

– Давай условимся – думать друг о друге каждую полночь. Не вообще думать, а говорить, рассказывать, что за день случилось. Будто встречаемся по-настоящему.

– Обязательно.

Ушел Игорь, когда уже совсем рассвело. Обнялись последний раз в коридоре, поцеловались. Встав на стул, Ольга открыла форточку, смотрела ему вслед.

Потом она затопила печь. Делала привычную работу и с тревогой ждала, что вот-вот нахлынет на нее страшная черная тоска, свалит на кровать, заставит кричать, биться головой о стену. Но тоска не приходила. Была светлая радость и ощущение полноты жизни. Подумала: если будет ребенок, придется шить к лету широкую блузу.

Вскоре вернулась с работы Наталья Алексеевна. Вид у нее был усталый. За завтраком поела она неохотно и немного, вяло рассказывала больничные новости. Она поняла, конечно, что и эту ночь Игорь провел здесь. Ее укоризненный взгляд смущал и раздражал Ольгу.

Наталья Алексеевна замечала все – и темные круги возле глаз на осунувшемся лице дочери, и ее сонливость днем, и нетерпение по вечерам. Радовалась, что пришла, наконец, к Ольге настоящая любовь. И больно было матери оттого, что Игорь появляется тайком, что так плохо, не по-людски складывается у дочери жизнь.

Сегодня решилась, наконец, поговорить с Ольгой. Раздевшись, легла в постель, подозвала к себе.

– Сказать хочу кое-что.

Ольга сразу сжалась, насторожилась внутренне, приготовилась защищаться.

– Об Игоре? – Голос выдал ее волнение.

– Постарайся понять меня правильно. Я ничего не имею против него. Он хороший мальчик, и с Витей дружен. Но меня коробит скрытность.

– Мама, ты знаешь…

– Да, да, – слабо махнула она рукой. – Ты виновата перед ним, это бесспорно. Но сколько же может так продолжаться? Ведь ты относишься к нему как к мужу?

– Конечно, – решительно сказала Ольга. – Он мой муж. И будет им всегда.

– Дай господи, доченька. – Наталья Алексеевна погладила ее плечо. – Это было бы очень хорошо. Но ты пойми другое. Опять начались пересуды. Мне стыдно смотреть на людей.

– Плюнь на них! – У Ольги напряженно звенел голос.

– Сплетничают ведь. Лето вспоминают, Горбушина…

– Пусть, – через силу усмехнулась Ольга. – Пускай вспоминают. Этим мещанам только дай повод поговорить, они кого хочешь грязью обольют.

– Но что же делать?

– А ничего. Не обращай взимания. И не надо об этом, мама. – У Ольги кривились губы, она с трудом сдерживала слезы.

– Может, ты скажешь, чтобы Игорь не ходил к нам?

– Нет!

– Подумай, Оля, так будет лучше.

– Нет! Нет! Нет! – истерично выкрикнула Ольга. – Пусть сплетничают, пусть шушукаются! Нарочно буду по улицам с ним ходить! При всех целоваться буду!

– Успокойся! – поднялась с кровати испуганная мать.

– Сами грязные, гадкие! Какое им дело до меня? Зачем они лезут в мою жизнь? Ох, как мне противно! – всхлипнула она, бросившись грудью на стол.

Все тело ее сотрясала нервная дрожь. Глядя на нее, беззвучно плакала и Наталья Алексеевна.

– Он ведь уехал, мама, уехал он, – бессвязно говорила Ольга. – До лета ведь он уехал!

– Не знала я, доченька!

– Игорь уехал, мама! – задыхалась она.

Наталья Алексеевна наливала из графина воду, стакан ходуном ходил в ее руке. Не спуская глаз с Ольги, шарила по столу, отыскивая пузырек с валерьянкой.

* * *

Пока Игорь находился в Одуеве, у Альфреда Ермакова неожиданно и круто изменилась жизнь. Для завершения диссертации ему не хватало материалов. Руководитель предложил поехать на год в Ленинград, поработать там младшим научным сотрудником.

Альфред снял маленькую комнату на улице Марата у немолодой одинокой вдовы. Комнатка оказалась очень тихой. Можно было спокойно отдыхать, работать по вечерам.

В научно-исследовательском институте, в который направили Ермакова, ему пришлось заниматься вопросами автоматизации производства. Альфред впервые столкнулся с практическим применением в технике высшей математики. Новое дело заинтересовало его. Мысли, не дававшие покоя в Москве, сами по себе отодвинулись на задний план, теперь ему просто не хватало времени размышлять о путях развития человеческого общества, искать правду и смысл жизни.

Возвращаясь из института, он покупал в магазине пачку папирос, колбасу и булку. Пожевав всухомятку, если вдова не предлагала чаю, садился за расчеты.

Рыхлая, болезненная и жалостливая хозяйка, которую все в квартире звали Сазоновной, первое время молчком приглядывалась к постояльцу, на кухне рассказывала соседям:

– Ох, наживет он себе чахотку, сердешный. Мысленное ли дело – день работает, вечер работает. Все пишет что-то. Пачку папирос выкурит, не заметишь как.

– Он у тебя бугай здоровый, – смеялся старичок пенсионер, бывший мастер пуговичной фабрики. – В его годы я по две пачки смолил.

В квартире скоро привыкли к новому жильцу, стеснительному и «неуклюжему, с добрыми глазами под толстыми стеклами очков. В любые морозы ходил он по улице без шапки. Сначала думали, что простудится и сляжет. Но Ермаков не болел. Постепенно перестали удивляться и этому.

С каждым днем явственней ощущалось приближение весны. Все чаще наползали с моря сырые туманы, снег в парках лежал ноздреватый и грязный. Капало с крыш, блестели на тротуарах первые лужицы.

Альфред в одиночку бродил по улицам, подолгу простаивал перед вздыбленными конями на Аничковом мосту, перед массивной и стройной колоннадой Казанского собора. Чем больше знакомился он с Ленинградом, тем диковинней и прекрасней казался ему город. Не было здесь московского разнобоя, смешения архитектурных стилей всех времен, не было кирпичных десятиэтажных кубов рядом с деревянными домишками. Все выдержано в строгом вкусе. На первый взгляд однообразными казались дома, но стоило присмотреться, и становилось ясно, что у каждого здания свое, неповторимое лицо, своя красота. Все они, вместе взятые, сливались в гармоничный ансамбль.

В этом туманном, нешумном городе застыла и окаменела навсегда история славных столетий Российского государства, воплощенная в памятниках и дворцах, в мостах и музеях. Великие тени продолжали жить здесь, в романтических сумерках северной столицы. И заставляло волноваться, думать о прошлом уже одно то, что воздухом этого города дышали Петр Первый и Пушкин.

Особенно любил Альфред ходить вдоль Мойки, через Марсово поле к Кировскому мосту, возле которого вечным часовым стоял отлитый в металл Суворов, вглядывавшийся за широкий простор Невы, где плыл среди облаков тонкий шпиль Петропавловской крепости, а в солнечные дни нежно голубел эмалевый «купол мечети.

Дул с Балтики ветер, тугой и влажный, звал в неизведанные дали, тревожил, лишал покоя. В мглистые вечера сумрачно было на улицах, оранжевые «руги появлялись вокруг фонарей. Расплывчатыми, смутными казались человеческие фигуры, пересекавшие полоски света и исчезавшие в дымчатой полутьме. Альфреда в такие вечера томило предчувствие близкой таинственной встречи. Какой, с кем? Он не думал об этом. Подолгу стоял на мостах, настороженно прислушиваясь к голосам. Ему все казалось, что кто-то окликнет его.

Однажды после работы он ждал на остановке трамвай. В левой руке – мелочь на билет, в правой – книга. Читал «Бегущую по волнам», весь ушел туда, в свежий ветер, в голубую морскую дымку, к людям, благородным и чистым, не замечал, что происходит вокруг. Услышав голос: «Берите билеты», инстинктивно протянул деньги. За спиной раздался негромкий смех. Альфред оторвался от книги. Перед ним стоял трамвай, из открытого окна высунулся кондуктор.

Отдернув руку, Альфред отступил назад. Девушка в сером пальто и голубом берете прошла мимо, улыбнулась ему. Запомнились темные с поволокой глаза – больше ничего не успел рассмотреть.

Девушка села в трамвай и уехала. Альфред дождался следующего, вскочил, протолкался поближе к выходу. На каждой остановке прижимался к стеклу, искал взглядом серое пальто, берет…

Вернувшись домой, он закрыл за собой дверь на крючок и бросился на кровать. Лежал навзничь и думал, что пора, наконец, взять себя в руки, заняться делом, а не фланировать по улицам, как одуревший от весны мальчишка.

За ночь Альфред выкурил не одну, а две пачки папирос. Лежал, ходил и ложился снова. Надо было обдумать, что делать дальше. Прежде всего он решил никогда больше не заниматься философией и политикой. Одной жизни мало, чтобы досконально познать все. Он математик. Вот и прекрасно. Он будет отдавать свои знания и свой ум людям. Пусть его знания помогают строить дома и машины. Это вечно и просто, это всегда нужно человечеству… А все, что мешает делу, отбросить. Романтика, девушки – это не для него.

На следующий день он пошел из института прямо домой. Развернул чертежи, начал было проверять расчеты, но голова работала плохо, никак не мог сосредоточиться. Хотелось на улицу, в толпу, к людям.

Альфред задумчиво смотрел на запотевшее, с каплями воды, стекло окна и вдруг поймал себя на том, что ищет рифму к слову «берет». Рифмовалось что-то несуразное: «обед», «велосипед». Стихи не получались. Но сама идея заинтересовала его. Что, если действительно начать писать? Ведь в стихах можно излить душу, в них оформится по неясное, что не дает покоя ему. Но о чем писать?

В голове проскальзывали обрывки фраз, возникали строки «Земля – родная моя», «вновь – волнует кровь». Но это было банально и уже встречалось. Надо, чтобы получилось что-то свое, пережитое, оригинальное. Он достал чистый лист бумаги, карандаш, закурил и прикрыл ладонью глаза. Мысль пришла почти сразу, и даже не мысль, а какое-то настроение, ощущение какой-то певучей грусти. Он уже знал, что напишет, требовалось только подобрать рифму. Но и рифма возникла как-то помимо его воли, сама собой. Минут через двадцать стихи были готовы. Альфред встал, открыл форточку и с наслаждением потянулся.

Было еще де поздно, раньше в это время он бродил по городу. Где бы он был сегодня? На стрелке Васильевского острова? Од представил себе легкий, воздушный портик Биржи, ростральные колонны над темной Невой, тихий плеск воли о гранитную набережную, огни фонарей, отражающиеся в воде.

«Все-таки хорошо! Очень хорошо!» – улыбаясь, подумал од и взял со стола лист. Стихи показались ему чужими и слишком уж жалостливыми.

У меня душа болит, как рана,

Излечить способна только ты.

В ленинградских сумрачных туманах

Заблудились светлые мечты.

Без тебя, как прежде одинокий,

Буду жить над грустною Невой.

Я люблю простор ее широкий

И тебя, незримый спутник мой.

С минуту Альфред стоял не двигаясь, будто вслушиваясь в самого себя. Недоумевающе пожал плечами, скомкал бумагу и бросил ее в угол.

– К черту! – громко оказал он. – До чего же измельчал род человеческий, а? К черту душевные раны, я жить хочу! Меланхолию к черту, – повторял он, надевая пальто.

Нарушив свой распорядок, Альфред в двенадцатом часу ночи ушел в город.

* * *

Игорь обдумывал, с чего начать разговор. Шагал крупно. Настя едва поспевала за ним, искоса, отчужденно поглядывала на него. По улице Карла Маркса они дошли до Разгуляя. Настя спросила сухо:

– Куда мы летим так? Мне жарко.

– И мне… Я не тороплюсь.

– Ты хочешь сказать что-то?

– Я? – Он удивился ее догадливости. – Хочу, но откуда ты знаешь?

– Это же видно. Ну, слушаю.

– Пройдем туда, на аллею.

В сквере было пустынно. Под тяжестью снега поникли кусты. Холодным блеском искрились на сугробах молодые снежинки. Колокольня Елоховской церкви, облитая молочным светом луны, резко проступала на фоне иссиня-черного неба. Мрачно зияли провалы звонниц.

У Насти из-под платка выбились на лоб кудряшки, будто седые от белой изморози.

– Ты что это, завилась? – удивился Игорь. – Вот это номер! А я и внимания не обратил! Вижу, изменилось что-то в тебе, а что – не пойму.

– Ты и платье не заметил, – с горечью сказала она.

– Какое платье?

– На мне, новое.

– Ну? Купила?

Насте многое хотелось рассказать ему. Как ждала от него писем и мучилась, не получая их, как работала это время кондуктором в трамвае, чтобы купить новое платье, как отмечала на календаре дни, оставшиеся до его возвращения. Но Игорь был чужой, равнодушный.

– Что-то произошло у тебя? – спросила она.

– Произошло.

Злая решимость в его голосе заставила девушку болезненно сжаться. Омертвели, стали непослушными губы. Произнесла почти шепотом:

– Что же?

Игорь, отвернувшись, сказал глухо:

– Я люблю Ольгу.

– Ты… Ты видел ее?

– Не только видел, каждый вечер ходил к ней, каждую ночь. – Игорь торопился сразу высказать все. – Ходил совсем, понимаешь? Ну, мы…

– Молчи! – крикнула Настя. – Не надо!

– Ну, молчу. Я знаю, тебе неприятно это. Но «ведь мы останемся друзьями. В кино вместе…

Услышав скрип снега, Игорь повернулся и осекся на полуслове. Настя, покачиваясь, уходила от него, низко опустив голову и как-то странно растопырив руки. Он бросился к ней, схватил за локоть.

– Подожди! Куда ты? Домой? Она не ответила.

– Я провожу, ладно?

– Уйди! – не поднимая головы, попросила Настя. – Не трогай меня.

Игорь остался один. Вытащил из пачки папиросу. Разыскивая в кармане спички, смотрел, как девушка переходит улицу. Двигалась она медленно, не глядя по сторонам. Мимо проносились машины, но она будто не видела их, не обращала внимания. И от этого ее равнодушия к опасности Игорю сделалось страшно. Он напряженно следил за ней и почувствовал облегчение только тогда, когда Настя оказалась на тротуаре.

* * *

Сорвалась с крыши тяжелая сосулька, хрусталем сверкнула на солнце, со звоном разбилась о камень. Возле порога казармы натекла маленькая лужица. «Кап-кап, кап-кап», – падали в нее светлые шарики капели. Виктор, щурясь от яркого света, посмотрел вокруг. Совсем весна на дворе. Рыхлый снег осел, потемнел. Тропинка, раньше утопавшая в сугробах, теперь оказалась выше их, черной лентой тянулась от казармы к клубу. Весело чирикали воробьи на карнизе, прыгали, суетились. От их оживленной возни радостней становилось на душе. Лето чувствуют, жулики.

Сегодня воскресенье, Дьяконский получил увольнительную. Решил сходить в город, побродить по улицам, посмотреть на людей. Шагал веселый, тихонько насвистывая, думал о Василисе: вот бы привезти ее сюда, показать казематы, крепостные стены, подняться на полукруглую башню. Прямо у подножия башни – крутой обрыв к реке. Там, совсем рядом, Германия, вернее – Польша. Но теперь там немцы, на берегу – германские патрули.

– Дьяконский!

По тропинке быстро шагал лейтенант Бесстужев, застегивая шинель. Полы ее бились по голенищам сапог, начищенных до светлого сияния.

– В город? Пойдемте вместе.

Бесстужев за эту зиму осунулся, постарел, почти бесследно сошел со щек румянец. Виктор слышал – у взводного какие-то неполадки. Будто бы жениться хотел, а ему не разрешают. По вечерам в казарме лейтенанта не увидишь. Грозился обыграть в шахматы, да все не выберет времени.

– Слушайте, Дьяконский, вы не забыли наш разговор в ленинской комнате?

– О «Капитанской дочке»? – нахмурился Виктор.

– Я еще раз перечитал книжку. Но дело не в этом. Теперь я помню эпиграф к первой главе:

– Был бы гвардии он завтра ж капитан.

– Того не надобно; пусть в армии послужит.

– Изрядно сказано! Пускай его потужит…

– Да кто его отец?

Бесстужев внимательно посмотрел на Дьяконского.

– Это вы имели в виду?

– Именно это.

– Но у нас в стране существует такое правило: дети за родителей не отвечают.

– Однако в военное училище меня не взяли. Боюсь, что и на сверхсрочную службу не оставят. Капитан Патлюк поспешит демобилизовать меня в первую очередь, чтобы избавиться от беспокойства.

– Вполне вероятно, – согласился Бесстужев. – Но решать будет не один Патлюк. Обратитесь в политотдел, к комиссару Коротилову. А я поддержу вашу просьбу…

По железнодорожной насыпи прогрохотал поезд, прошел туда, где темным горбом высился над Бугом мост. Вот на мосту показался паровоз, фермы окутались дымом. Потянулась длинная вереница товарных вагонов.

– В Германию, – буркнул Дьяконский. – Хлеб да нефть возим.

– Хлеб – это мир.

– По мне лучше война, – вырвалось у Виктора.

– Вы серьезно? – замедлил шаг Бесстужев.

– Вполне. Честно скажу – хочу, чтобы война началась. Пусть эгоистично, но это так. Для меня единственная возможность доказать в бою, что я, может, больше других… Э, да что там, – махнул он рукой. Хотел замолчать, но прорвалось наболевшее. – Я буду драться страшно. Пусть все видят! А смерти не боюсь. Погибну – смою позор с семьи. Тогда хоть сестра будет человеком себя чувствовать… Вам трудно понять это. Не люблю громких фраз, но позор смывают кровью – иначе не скажешь.

Он сердито засопел и пошел быстрее. Бесстужев догнал его. Долго молчали. Потом лейтенант спросил:

– Виктор, вы любите кого-нибудь?

– Девушка там, на родине.

– Красивая?

– Очень. Хотя не знаю. По-моему – лучшая.

– Да, конечно. Иначе и быть не может. А у меня, Виктор, серьезные неприятности. Слышали, наверное?

– Болтали ребята какие-то пустяки в роте.

– Ну, не пустяки. Объяснять долго. Вы ведь Полину Горицвет знаете? В библиотеке работала.

– Вот оно что! Теперь понятно.

– Ничего вам не понятно, – хмуро сказал Бесстужев.

Ему и хотелось поделиться с Дьяконским и неудобно было откровенничать с подчиненным. К тому же трудно рассказать словами о том, что мучило его. Когда старший политрук Горицвет возвратился из отпуска, Бесстужев пошел к нему. Надеялся сразу все уладить. Ведь Горицвет фактически давно уже разошелся с женой. Но политрук твердил одно: пока он здесь, репутацию свою чернить не позволит. Так ни до чего и не договорились. Оставалось только ждать, когда Горицвета переведут в другую часть, – он просился на Дальний Восток. Бесстужеву было очень неприятно, что Полина живет в одном доме с прежним мужем. Когда приходил к ней, надо было говорить шепотом, чтобы не слышали за стеной. А Юрий хотел любить открыто и честно.

Он снял комнату в другом конце города. О переезде узнали в полку, поползли грязные слухи. Полине предложили перейти на другую работу – уволили вежливо. На этом настоял Горицвет, надеясь, что с ее уходом из библиотеки меньше будет пересудов. У Бесстужева ухудшились отношения с командиром роты. Патлюк, приятель Горицвета, относился теперь к Юрию с открытой неприязнью, придирался по мелочам. Бил по самолюбию Бесстужева – без него рассказывал командирам похабное про Полину, знал, что передадут лейтенанту.

Все это действовало на нервы. Юрий стал замкнутым, вспыльчивым. Но самое неприятное – ему часто доводилось встречаться с Горицветом. Политрук не здоровался, проходил мимо с надменным видом, выставив челюсть с редкими, крупными зубами. При людях, на совещаниях командиров, держался с подчеркнутой вежливостью. Каждый раз у Бесстужева портилось настроение. Вечерами возвращался домой сердитый, усталый.

Полина понимала его состояние, старалась успокоить, развеселить Юрия, порадовать его чем-нибудь. А по ночам, когда он засыпал, плакала от обиды, от ненависти к Горицвету, который будто считал своим долгом отравлять ей жизнь да еще при этом выставлял себя пострадавшим.

Она просила Юрия перевестись в другой гарнизон, подальше от Бреста. На новом месте никто не будет мешать их счастью, а ведь им только этого и недоставало…

Углубившись в свои мысли, Бесстужев шагал молча. Уже вошли в город, когда он спохватился:

– Вы куда, собственно, направляетесь, Дьяконский?

– Так, без определенной цели. Людей посмотреть.

– Посмотреть – тоже цель, – невесело улыбнулся лейтенант. – Зайдем ко мне, а? Поужинаем по-домашнему.

– Удобно ли?

– Какой разговор! Полина рада будет. Она вас знает, вы же половину библиотеки перечитали. Мы как-то на отшибе живем, к нам не заглядывают, и мы тоже… Ну, и вот что: мы же с вами ровесники?

– Почти.

– Вне казармы зовите меня просто Юрой.

– Ладно. Но по привычке могу и ошибиться.

– По привычке – можно.

Приходу Дьяконского Полина действительно обрадовалась. Помнила его – парень серьезный, с ним интересно поговорить. А для Бесстужева Виктор был первым гостем в первой квартире, и лейтенант не без гордости показывал ему свое жилье. Полина постаралась: оклеила комнату светло-зелеными обоями, навела уют. Чисто, ничего лишнего. Стол и шкаф хозяйские. Кровать купили сами. На стене портрет Ворошилова. Ниже – полка с книгами, гордость семьи.

– Смотрите, Виктор, – говорил Бесстужев. – Здесь еще немного, но это только начало. Хорошая библиотека – моя мечта. Видите, книги стоят по отделам. Вот классика, тут география, здесь – по военной истории.

– Вероятно, работа Полины Максимовны?

– Ее, ее. В книгах она толк знает. Недавно достала у букиниста воспоминания Людендорфа о мировой войне, редкое издание.

– Вот собрались мы, двое любителей в книгах порыться, а рыться не в чем, – шутливо пожаловалась Полина.

– Обзаведемся со временем. А полку-то, между прочим, я сам делал. Подтверди, Поля!

– Да ты, оказывается, хвастун?!

– Почему же не похвалиться хорошей работой!

– Ладно уж, похвались, – разрешила Полина. Она стояла возле окна, скрестив полные руки, откровенно любовалась Юрием. Столько радости и тепла было в ее глазах, что Виктор даже отвернулся; почувствовал себя здесь лишним.

– Чего же мы гостя разговорами кормим? – спохватилась хозяйка. – Заболтались и про ужин забыли.

– Это уж твоя забота, – солидно ответил Бесстужев.

– Я быстренько. Лапшу разогрею. С грибами сегодня. Холодная закуска на подоконнике, сам возьми.

– А ради воскресенья есть у тебя что-нибудь?

– Ради воскресенья найдется.

– Я не буду, – запротестовал Дьяконский.

– Изредка можно. Правда, Поля?

– Можно, Виктор. Пожуете чаю, пройдетесь по морозцу, и никакого запаха не будет.

– Чему ты моих бойцов учишь! – притворно возмутился Бесстужев. – Целая памятка по сокрытию темных дел.

– Твой же опыт распространяю, – засмеялась она.

* * *

Весна шла недружно. В конце марта выдалось несколько теплых дней. Зажурчали ручьи, на реке пучился и трещал лед. Потом опять ударили заморозки; хотя и не сильные, но держались они долго. Днем пригревало солнце, оседали сугробы. А по ночам толстой ледяной коркой затягивались лужи, снег на дворе крепости скрипел под ногами часовых, как январский.

С юга подул, наконец, влажный ветер, принес мелкий и теплый дождь. Сразу взбухли, запенились мутные потоки, устремились к реке. Широко разлился Буг, затопил луговины, окрестные поля. На улицах Бреста – жидкое месиво грязи.

Инспекторская группа приехала из Москвы в самую распутицу. Полковник Порошин остановился не в гостинице, а в крепости. Он должен был проверять боевую подготовку, а для этого лучше побыть вместе с людьми, присмотреться к ним, уловить ритм повседневной, будничной жизни подразделений.

Решено было провести намеченные по плану тактические учения в поле. Погода усложняла задачу. Но Прохор Севостьянович был доволен. Распутица поможет определить боеготовность рот и батальонов, научит красноармейцев действовать в обстановке, похожей на фронтовую.

Сапоги мяли разбухшую землю, смешивали ее с талым снегом. Ноги утопали по щиколотки. Стрелковые подразделения еще могли кое-как двигаться вперед. Но после них дороги делались непроезжими. В жидком месиве безнадежно вязли орудия на конной тяге, застревали повозки. Полевые кухни отстали. Рота капитана Патлюка весь день не получала горячей пищи. Голодные, облепленные грязью красноармейцы шли медленно. В соприкосновение с «противником» рота вступила только под вечер.

«Синие» укрепились на высотах по правому берегу ручья. На возвышенности было сухо, оттуда хорошо просматривалось низкое левобережье, луг с редким кустарником, покрытый озерками. Летом ручеек, наверно, пересыхал. Но сейчас, наполненный мутной, желтоватой водой, он представлял серьезную преграду. На участке роты Патлюка был деревянный мост, но посредник предупредил, что мост «взорван противником».

Патлюк, вышедший к ручью первым, решил с ходу форсировать его, захватить плацдарм на том берегу. Развернул роту в цепь. Красноармейцы двигались неохотно, никого не радовала перспектива лезть в холодную воду.

Но переправляться через ручей не пришлось. «Противник» открыл с высоток пулеметный и ружейный огонь. Посредник сказал, что атака отбита, рота понесла большие потери: пятьдесят процентов личного состава.

Патлюк начал возражать, но посредник не стал слушать. Пришлось отвести роту на исходные позиции, отправить «раненых» и «убитых» в тыл. Остальные красноармейцы принялись окапываться, искренне завидуя «павшим» товарищам. Эти счастливцы грелись теперь где-то возле костров.

Весь вечер к ручью подтягивались стрелковые подразделения, зарывались в мокрую землю. Подошли танки, артиллерия на механической тяге. С наступлением темноты вперед двинулись разведчики и саперы: надо было разыскать броды, разведать систему обороны «синих».

На командном пункте полка, куда был вызван капитан Патлюк, к нему подошел приехавший из Москвы полковник. Под его мрачным, немигающим взглядом капитан оробел.

– Вы водили роту в атаку?

– Так точно.

– Зачем?

Вопрос сбил капитана с толку. Раз война, хоть и ненастоящая, значит, надо поступать как на войне. Встретил противника – атакуй.

– Зачем? – повторил полковник, надвигаясь на Патлюка. Полы шинели и сапоги его были вымазаны грязью – полковник шел пешком вместе с бойцами. Лицо его багровело, наливалось кровью, белым оставался только лоб.

– Так положено, – ответил Патлюк, глядя на массивный подбородок полковника.

– Командиру положено думать… Да вы вообще-то понимаете, что вы натворили? Вывели роту: полторы сотни живых людей, живых людей, – зло повторил полковник, – не дав отдохнуть, без разведки, на открытый луг, под огонь неприятеля. Будь это настоящий бой, роты уже не существовало бы. Это вы понимаете? Ничего вы не понимаете, – дернул плечами полковник. – Идите, подумайте. О своих выводах доложите командиру батальона. Все.

Из этого разговора Патлюк понял: не суйся вперед. Черт их разберет, этих начальников. Хотел ведь как лучше.

В роту капитан возвратился, когда красноармейцы закончили уже рыть окопы. Место было низкое, в траншеи набралась вода. Пользуясь темнотой, бойцы отдыхали где посуше, на кочках и бугорках. Патлюк вызвал командиров. В «живых» осталось только двое – лейтенанты Бесстужев и Алешкин.

– Как там саперы? Еще не сообщили о бродах?

– Нет.

– Алешкин, пошли отделение за штурмовыми мостиками. Скоро привезут, как бы другие не расхватали. На рассвете атака всем полком после артподготовки. Наша задача – захватить высотку с деревом. Видели ее?

– Оттуда четыре пулемета били, – сказал Бесстужев.

– Ладно, артиллерия подавит.

– А если нет?

– Не мы виноваты будем.

– У меня предложение.

– Выкладывай побыстрей.

Патлюк думал о том, где бы обогреться и просушить сапоги.

– В лоб высотку взять трудно. Понесем потери, могут отбросить.

– Ближе к делу давай.

– Левей высоты есть низина. Заболоченная. – Бесстужев привык к резкости Патлюка, особенно в последнее время. Сам говорил сухо, сдержанно. – Я смотрел в бинокль. Укреплений «противника» в низине нет. Невозможно рыть – затопит. «Синие», наверное, перекрыли низину минами. Но это не страшно. Можно обойти высоту по ложбине и с началом общей атаки ударить «противника» с тыла. Разрешите моему взводу?

– Смеешься, что ли? В роте людей ни черта не осталось, а ты еще свой взвод хочешь угробить.

– Риск есть, но…

– Взвод не пущу, точка.

– Разрешите хоть отделение послать.

Патлюк задумался. Отделением рискнуть можно, глядишь, в самом деле выпадет удача. У Бесстужева крепкая голова, он зря предлагать не станет. Получится хорошо – за дневную атаку ругать не будут. Но, с другой стороны, как бы опять не пришлось моргать перед тем полковником.

– Вот что, лейтенант. Разрешаю тебе послать разведку. Понял меня?

– Понял! – улыбнулся Бесстужев. Было ясно, чего хочет Патлюк.

– Только сам ни-ни! – погрозил капитан.

Патлюк не спросил даже, кто пойдет старшим, умыл руки. Бесстужев обрадовался – будет действовать, как захочет. Во взводе остались «живыми» сержант Мухов, несколько ефрейторов. Ребята хорошие, но как бы не запутались в темноте, в незнакомом месте. Нужен был человек смышленый, на которого можно положиться. Лейтенант остановил свой выбор на Дьяконском.

Виктор в это время сидел в кустах, с Носовым и Айрапетяном. Постелили на бугорок шинель Носова, сверху накрылись еще двумя. Получилось что-то вроде шалаша.

– Наши, которые мертвые, кухню небось встретили, – завидовал Носов. – Жрут кашу горячую, портянки сушат. По правилам меня первым надо было убить. Я самый длинный во взводе.

– Охота тебе трупом быть? – смеялся Виктор. – Думаешь, они бездельничать будут? Их к саперам пошлют, дорогу чинить.

– Лучше пусть сейчас плохо, – сказал Айрапетян. – Потом не стыдно будет. Воевал, а не кашу ел.

– Нравится тебе ж..ой в луже сидеть? – разозлился Носов. – Вот жена посмотрела бы сейчас на тебя, на такого вояку. Кура мокрая!

– А у тебя, говорят, и ребенок есть? – спросил Виктор.

Он мало знал этого застенчивого, слабого на вид бойца с морщинистым не по возрасту лицом.

– Сын. Аршак зовут. Толстый.

– Не в отца, значит?

Айрапетян не понял насмешки Носова.

– Он – как жена… В Краснодаре живут.

– Когда же ты успел? Может, помог кто? – не унимался Носов.

– Зачем помог? Я старше вас. У меня отсрочка была.

Кто-то шел к ним, шуршали кусты. Раздался голос Бесстужева.

– Дьяконский, где вы?

– Здесь, товарищ лейтенант.

– Кто с вами? А, и Носов тут! Вы мне нужны, подвиньтесь немного. – Бесстужев втиснулся между Дьяконским и Айрапетяном. Лежа на животе, разложил карту, сунул Носову фонарик: – Светите!

Объяснял лейтенант неторопливо, подробно. Виктор сразу понял его план. Мысль хорошая, но добраться трудно.

– Самое главное – это пройти незаметно, – говорил лейтенант. – Боевое охранение у них скорее всего по склонам низины. В болоте вряд ли. Старшим, Дьяконский, назначаю вас.

– Будет выполнено, – сдержанно ответил Виктор. Нащупал в темноте локоть Бесстужева, пожал благодарно. – Спасибо, товарищ лейтенант, за доверие.

– Возьмите десять человек и ручной пулемет. Хватит?

– Людей достаточно. Меньше народу – меньше шуму. А пулеметов лучше два или три. Поднимем переполох, подумают, что целая рота прорвалась. Ну и если круговую оборону занять придется…

– Три не могу. Берите два пулемета и взрывпакетов побольше.

– Носов и Айрапетян со мной?

– Людей отбирайте сами.

В полночь маленький отряд бесшумно миновал боевое охранение. Виктор предусмотрительно захватил моток веревки, первым перешел вброд ручей. Держась одной рукой за веревку, а другой подняв над головой оружие, перебрались через ручей остальные. Высокие красноармейцы вымокли по пояс, Айрапетяну вода доходила до подбородка. На правом берегу вылили из сапог воду, отжали одежду. Долго задерживаться было нельзя, люди клацали зубами, дрожали от холода. Двинулись дальше. Иногда взлетала ракета, и тогда все падали, куда придется: в грязь, в снег, лежавший еще в теневых местах.

Обе стороны не стреляли. Затаились, ожидая рассвета.

Вот и ложбина. Идти было трудно, глубоко проваливались ноги. Красноармейцы держались за веревку. Так приказал Дьяконский. Если один попадет в трясину, другие вытянут. Впереди длинный Носов палкой прощупывал путь, выбирал места посуше.

К трем часам ночи отряд, по расчетам Виктора, миновал передний край «синих». Не то что боевого охранения, даже мин не встретилось на пути. Вероятно, «противник» не мог предположить, что разведчики рискнут ночью пойти по болоту.

Ориентируясь по компасу, Дьяконский вывел отряд на обратный скат высоты. Остановились, ожидая рассвета. Красноармейцы прыгали на месте, чтобы не закоченеть.

Утро наступало медленно, неохотно. Начал накрапывать дождь. Впереди метрах в двухстах виднелось одиноком дерево с голыми ветвями. Дерево казалось черным, будто обуглившимся. Красноармейцы залегли.

– Товарищ командир! – Виктор не сразу поднял, что Айрапетян обращается к нему. – Товарищ командир, туда смотри. Влево. Там люди ходят.

Едва различимые в полусумраке, появлялись и исчезали расплывчатые фигуры. Наклонялись над чем-то, переходили с места на место.

– Батарея, – шептал глазастый Айрапетян. – Четыре пушки. Чехлы снимают. Ну, видишь, что ли?

– Да, молчи! – Виктор соображал, что делать. Ударить по батарее или по траншеям? Что выгоднее? Вот где не хватает Бесстужева, тот сразу бы решил! Придется самому. Хорошо, что взяли два пулемета.

– Носов!

– Я.

– Останешься здесь. С тобой Айрапетян, Гущин, Бартаков, Кружкин. Канаву видишь? Выдвигайся с ручным пулеметом. Когда я открою огонь, бей по батарее. Забрасывайте взрывпакетами. Ясно?

– Так точно.

– Остальные за мной.

Тяжело было ползти по размякшей земле, скользили руки и ноги, подворачивались колени.

– Оружие, оружие берегите! – свирепо шептал Виктор.

Возле дерева, почти на вершине высотки, наткнулись на недорытую траншею. Кто-то начал окапываться, здесь и бросил. Дьяконский приказал остановиться. Это была удача. Виктор даже улыбнулся, представив возможный разговор с посредником: «Вас перебило на открытом месте во время своего артналета». – «Никак нет! Мы находились в укрытии, можете проверить!»

Но разговор с посредником был впереди. А сейчас Виктор, лежа на бруствере, изучал передний край обороны «синих». По склону высотки тянулась ломаная линия траншеи. Сверху хорошо видны пулеметные гнезда, ячейки стрелков. Со стороны «красных» все это прикрыто маскировочной сетью.

В траншее не спали. Возле пулеметов толпились бойцы. Мимо Дьяконского, совсем близко, прошли трое «синих». Двое тащили бидон, третий – мешок с хлебом. «Завтрак», – усмехнулся Дьяконский. У него дрожали от возбуждения пальцы, но в успехе он был уверен. Кому придет в голову, что в самую гущу расположения войск проник отряд «противника»!..

Началась артиллерийская подготовка. Далеко за ручьем ударили холостыми зарядами батареи «красных». По траншее пробежал посредник с повязкой на рукаве. Останавливался возле плохо укрытых бойцов, показывал, где «взорвался снаряд». По ходу сообщения потянулись в тыл «убитые» и «раненые». Двое бойцов, сгибаясь от тяжести, тащили «уничтоженный» станковый пулемет.

Под прикрытием артогня «красные» поднялись в атаку. По всему лугу группами двигались сотни маленьких игрушечных человечков. Шли медленно, порой скапливались в одном месте, обходя озерца, потом снова растягивались в линию. Извиваясь, разрываясь и смыкаясь вновь, цепь подходила к ручью. Впереди выделялись саперы со штурмовыми мостиками.

Потом появились танки. Они ползли по равнине большими зелеными жуками, обгоняя людей, стремительно увеличивались в размерах.

Картина была захватывающая. Виктор впервые видел такое. Он разыскал свою роту – она шла прямо к ним, к высоте. Вот ее боевой порядок пересекли танки, некоторые красноармейцы вскочили на броню. Цепь побежала, не отставая от танков. Виктор узнал Бесстужева. Лейтенант вырвался далеко вперед. Бежал налегке, без шинели.

Танки с ходу, подняв фонтаны воды, форсировали ручей. Два или три остановились – наверно, заглохли моторы. Белые, свежеоструганные мостики во многих местах перекинулись через ручей. По ним бежали пехотинцы. Многие перебирались вброд, там, где саперы воткнули шесты.

Гулко ударили вблизи орудия «синих». Длинными очередями захлебнулись пулеметы, в сплошной треск слились винтовочные выстрелы. «Красные» залегли, двинулись вперед перебежками. Бесстужев опередил цепь метров на сто. Виктор не спускал с него глаз. Лейтенант скрылся за бугорком, и почти тотчас над тем местом, где он упал, взвилась в воздух зеленая ракета.

– Огонь! – приказал Дьяконский пулеметчику.

Красноармейцы начали стрелять, но в общем шуме никто не обращал на них внимания.

– Зря бьем! – крикнул кто-то.

Виктор только рукой махнул, прислушиваясь, что делается за спиной. Группа Носова тоже открыла огонь. Потом там раздались взрывы. Подряд штук двадцать. Батарея умолкла.

– На пулеметы! За мной! – вскочил Виктор.

Пакет, брошенный им, разорвался возле бойца, вставлявшего в пулемет новую ленту. Пополз белый дым. Ошарашенный боец закрутился на месте. Спрыгнув в траншею, Виктор побежал влево, забрасывая вперед взрывпакеты, кричал во все горло:

– Кончай стрелять! Все убиты!

«Синие» поднимались, оборачивались, не понимая, в чем дело. Один пулемет «синих» продолжал еще вести огонь. Красноармеец Чушкин, здоровенный тяжеловес, сверху навалился на пулеметчиков. Там сбилась куча тел, взметнулись сжатые кулаки.

– Р-разойдись, застрелю! – хрипел Чушкин, отбиваясь от «синих».

Лицо перекошенное, глаза выпучены: будь у него боевые патроны, наверняка бы пальнул сгоряча.

У поворота траншеи Виктор столкнулся с посредником, чуть не сбил его с ног.

– Стой! Что происходит?

– Мы «красные»!

– Что-о-о?

– Ворвались с тыла! Враг уничтожен гранатами и пулеметным огнем! Батарея тоже!

Посредник слушал, приоткрыв рот. Потом хлопнул себя по лбу, повернулся назад, закричал кому-то:

– Закурдаев, прекратите огонь! Вы уничтожены!

Виктор вскочил на бруствер, поднял винтовку над головой. Мимо с лязгом прошел танк, повел в его сторону стволом пушки, будто обнюхал. Появился Бесстужев, налетел бурей, обнял, закричал, задыхаясь:

– Ну, молодец! Молодец же!

На высоту с винтовками наперевес бежали знакомые красноармейцы.

Для Виктора Дьяконского ночная операция имела самые неожиданные последствия.

Когда инспекция закончила свою работу, командиры подразделений и штабные работники собрались для ознакомления с результатами проверки. Полковник Порошин поделился своим мнением об учении. Начал с плохого, с ошибки капитана Патлюка. Сказал, что атака была подготовлена слабо, система огня «синих» не была разведана полностью.

Особо остановился на действиях группы, проникшей в тыл «противника».

– Воевать надо именно так, не числом, а уменьем. Приходится повторять эту старую поговорку. Кое-кто не привык еще выигрывать бой умом. А пора бы, пора!.. В данном случае смелая инициатива одного командира до некоторой степени предопределила исход боя. Кстати, мне известно, что группу возглавлял красноармеец. Это так?

– Совершенно верно, – подтвердил командир полка.

– Долгом своим считаю подчеркнуть, что это очень положительный факт. Маршал Тимошенко требует обратить особое внимание на одиночную подготовку бойца. В этом свете приведенный мной пример говорит сам за себя. И еще: к вопросу изучения кадров. Командир, имеющий звание капитана, ведет роту в заведомо обреченную атаку, а боец той же роты блестяще проводит трудную операцию. Я интересовался: у бойца среднее образование, а у ротного – пять классов. Над этим стоит задуматься.

– Патлюк имеет опыт. Зарвался, ошибся, это со всяким может случиться.

– Не спорю. Но дело не в одном Патлюке. Жить старым багажом в наше время нельзя. Растут люди – их надо понимать. Растет техника – ее надо знать. Усложняется взаимодействие родов войск – надо уметь управлять ими. Партия призывает нас и приказывает нам: учитесь! Кто не хочет учиться – надо заставлять. Мы, командиры, отвечаем за самое ценное – за жизнь людей. Матери и отцы доверяют нам своих сыновей. И тем, кто не способен умело руководить, завоевывать победу малой кровью, – таким не должно быть места в нашей Красной Армии, – закончил Порошин.

Через день после отъезда инспекции приказом по полку красноармейцу Дьяконскому было присвоено звание младшего сержанта. За инициативу и смелость при выполнении трудного задания командир поощрил Дьяконского десятидневным отпуском.

Тем же приказом была объявлена благодарность лейтенанту Бесстужеву; красноармейцам Носову и Айрапетяну присвоено звание ефрейтора.

* * *

От железнодорожной станции до небольшого местечка, где стояла танковая часть, Лешка Карасев доехал на попутной машине – бензовозе. Штаб разыскал на окраине, в бывшем помещичьем фольварке. Здесь же, в длинных, похожих и а казармы домах под черепичной кровлей, разместились обслуживающие подразделения.

Начальник штаба, пожилой майор с выпирающим из-под гимнастерки брюшком, прочитал бумаги красноармейца, спросил:

– Тракторист?

– Так точно.

– Магнето в землю сумеете запахать? Майор то ли проверял его, то ли решил разыграть. Лешка чуть заметно усмехнулся.

– На такую приманку, товарищ майор, только самая мелкая рыбешка клюет. Плотва.

– А вы покрупней, значит? – повеселел майор.

– Карасев моя фамилия, – серьезно сообщил Лешка.

– Не обратил внимания сразу, теперь вижу. Так сколько же вы, Карасев, на тракторах работали?

– Почти три года.

– Траки менять умеете?

– Разрешите показать?

– Не надо, верю. – Майор потер висок. – Куда же определить вас? В учебной роте скоро выпуск. Там вам делать нечего… Придется дублером посадить.

– Мне все равно, товарищ майор, лишь бы на танк.

– Отправляйтесь во второй батальон, я позвоню туда.

На другой день Лешка был зачислен в экипаж младшего лейтенанта Варюхина. Новый командир Карасеву понравился. Маленький, черный, как цыган, Варюхин сам раньше был трактористом, училище не кончал, командирское звание получил во время Финской войны. О членами экипажа младший лейтенант держался на равной ноге, был влюблен в свой недавно полученный с завода БТ-7. Это была быстроходная машина последней конструкции, с усовершенствованными механизмами наведения 45-миллиметровой пушки, с новыми ленточными тормозами, которые позволяли одинаково удерживать танк как на спусках, так и на подъемах. На машине усилена была лобовая броня и броня башни, спасавшая людей от пуль и осколков. И хотя в дивизии было уже несколько тяжелых, могучих танков КВ с противоснарядным бронированием, с тупорылой 76-миллиметровой пушкой и широкими гусеницами, повышавшими проходимость, Варюхин был предан легкому и подвижному БТ-7.

Экипаж Варюхина считался в батальоне одним из лучших. Механик-водитель танка сержант Яценко должен был скоро уйти в долгосрочный отпуск, и Варюхин искал хорошую замену своему опытному водителю.

Карасев думал, что его сразу посадят за рычаги, но получилось другое. Варюхин показал ему машину, рассказал о ее тактико-технических данных. Потом спросил со смехом:

– Ну, налюбовались? Теперь прощайтесь с танком недели на две.

– Почему? – удивился Лешка.

– Сержант будет из вас танкиста делать. И чтобы никаких возражений. У нас своя школа: что в учебной роте полгода зубрят, вы должны за месяц освоить. Предупреждаю, дело нелегкое. Яценко умеет воду из новичков выжимать. А вы молчите и посапывайте в тряпочку.

– Раз нужно – помолчим, товарищ лейтенант.

– Младший лейтенант, – поправил Варюхин.

Лешка поступил в полное распоряжение мрачного верзилы Яценко. У сержанта скошенный назад лоб, крупные черты лица. Непропорционально маленькими выглядели сердитые глазки. С помощью Яценко Карасев изучал устройство двигателя. По пунктам разбирали инструкцию механика-водителя. Часа два кряду заставлял сержант заниматься на турнике, бегать и приседать. Притащил откуда-то двухпудовую гирю, приказал тренироваться с ней в свободное время.

– Товарищ сержант! – взмолился однажды Лешка. – У меня уже мускулы трещат… Все равно ведь не стану я таким силачом, как вы. Устройство у меня пожиже и рост помельче.

Яценко ничего не ответил, будто и не расслышал. А через пару дней привел Карасева в класс учебной роты, посадил на тренажер, скомандовал:

– Выжми правую!

Лешка надавил ногой, надавил изо всей силы. Педаль подалась с трудом.

– Еще!

Карасев повторил.

Раз десять заставлял его сержант выжимать педали, потом приказал работать рычагами. Вскоре на лбу Лешки выступил пот.

– Педаль – сорок, рычаг – двадцать килограммов, – сказал Яценко.

Лешка кивнул, ему все было ясно.

Сержант встал за спиной Карасева, начал раскачивать тренажер, имитируя толчки. Работать при качке оказалось еще трудней.

Лешка, не спуская глаз с приборов, переводил рычаги, тормозил, сбрасывал и давал газ. Он не видел лица Яценко, но по голосу чувствовал – сержант доволен им. Обычно новички первое время безнадежно путают рычаги и педали, очередность действий. Так было на тренировке курсантов учебной роты. Себя Карасев к новичкам не причислял. Недаром получал похвальные грамоты в МТС.

К концу месяца Лешка был уверен, что изучил все. Обидным казалось недоверие командира, не позволявшего самому водить танк.

– Товарищ младший лейтенант, разрешите. Ведь я умею, – просил Карасев.

А у Варюхина не поймешь, шутит или говорит серьезно. Все у него с веселым смехом.

– Может подождем, Карасев?

– Чего ждать-то?

– Как бы в грязи не завяз. Вот придет лето, земля подсохнет.

Карасев пропускал шутки мимо ушей, упрямо настаивал на своем. Пришло, наконец, время, когда сержант Яценко доложил Варюхину:

– Можно сажать в танк.

– А что, Яценко, будет из него дельный водитель?

– Спесивый хлопец, много о себе понимает, – уклонился от прямого ответа сержант.

– Спесь собьем, – смеялся Варюхин. – Пусть завтра готовит машину к выходу и все сам делает.

Утром Карасев получил у старшины роты новый танковый шлем, надел комбинезон и отправился вместе с Яценко в парк. Народу там было много. Курсанты выводили машины на полигон, отрабатывали переключение скоростей, повороты. С ревом, заглушая все звуки, прополз мимо Карасева учебный БТ. В люке механика – белое от напряжения лицо курсанта. «Ну, этот далеко не уедет», – подумал Лешка, и, как бы подтверждая его мысль, рев мотора вдруг оборвался, танк замер на месте.

– Эй, – не удержался Карасев, – наклонись, послушай, кажется, мотор заглох!

Сержант Яценко сердито посмотрел на него.

Лешка принес и поставил в моторное отделение тяжелые аккумуляторы, заправил машину водой и горючим. Работал спокойно, знал, что не ошибется: привычной была эта наука.

К концу заправки пришел младший лейтенант Варюхин с башенным стрелком. Карасев доложил, что танк к выходу готов. Варюхин, посерьезнев, скомандовал:

– По местам!

Лешка первый залез в люк. Следом протиснулся в отделение управления громадный Яценко. Сидеть сержанту было неудобно, он жался к броне, чтобы не мешать Карасеву.

– Заводи! – крикнул младший лейтенант.

Лешка поймал на себе взгляд Яценко, впервые увидел его улыбку. Рука сержанта легла на колено.

«Не робей!» – понял Карасев и, вздохнув, плавно нажал стартер. Мотор загудел сильно и ровно.

– Вперед!

Танк медленно, на первой скорости пополз по ровному полю. Позади двести, триста метров.

– Правый поворот!

Лешка выполнил команду.

– Вторая скорость!

Это – самое трудное. Надо сбросить газ, отключить фрикционы, опять включить. Карасев нажал педаль, перевел рычаг, прибавил газ. Снова педаль. Мотор заработал громче, увеличилась скорость. В открытый люк Лешка видел перед собой ровное поле: ни деревца на нем, ни кусточка. Простор, есть где промчаться на быстроходной, послушной машине.

Вот он уже и танкист! Вечером посмеется над ребятами из учебной роты. Тоже водители: занимаются с осени, а моторы глохнут!

«Броня крепка, и танки наши быстры», – запел Карасев.

– Отставить! – крикнул Яценко.

Ну, что же, можно и не петь! Все равно ведь танк в его руках! Как когда-то повиновался ему трактор, повинуется теперь боевая машина. Он может делать с ней все, что захочет: повернуть, остановить, бросить вперед.

– Первая скорость! – скомандовал младший лейтенант.

Карасев поморщился; не интересно еле-еле тащиться по полигону. Танк пошел медленно. И снова команда:

– Закрыть люк!

Тяжелая бронированная крышка захлопнулась над головой. Лешка склонился к смотровой щели, прижался лбом к холодному металлу. Что за черт! Ничего не видно. На месте смотровой щели – тусклая серая полоска. У Карасева дрогнули руки. Вести танк вслепую нельзя, открыть люк тоже… Лешка остановил машину.

– В чем дело? – спросил Варюхин.

– Товарищ командир, почему-то темно стало!

– Это среди дня-то? – засмеялся младший лейтенант. – Ну, откиньте люк, разберитесь.

Карасев открыл крышку. Приподнялся, осмотрел триплексы. Не сдержался: вырвалось крепкое ругательство, хотя и знал, что Варюхин брани терпеть не может. Младший лейтенант, выбравшийся на броню, будто не расслышал, повторил вопрос:

– Что случилось?

– Триплексы тавотом смазаны.

– Кто готовил машину?

– Я.

– Почему не протерли?

– Забыл.

– Ну, забыл, случается. А машину остановили зачем? Что нужно было сделать? Сержант, покажите.

Яценко ловким движением вынул триплекс, провел по голенищу сапога, потом по колену, стирая тавот. Сунул триплекс на место. На все это ушло несколько секунд.

– Видели, Карасев? Запомните и не теряйтесь больше. А сейчас ведите машину обратно.

Из парка в казарму Лешка возвращался хмурый, со скверным настроением. Обидно, что сорвался на пустяке, на мелочи…

Младший лейтенант, раскуривая самокрутку, спросил с улыбкой:

– Расстроился, механик?

– Какой я механик!

– Не унывай! – Варюхин обнял его за плечи. – Поверил я сегодня, что машину ты чувствуешь. Знаешь, как бывает? Сперва не водитель на танке ездит, а танк на нем. Изъездит, измучает новичка, потом подчинится. А тебя машина послушалась сразу. Опытную руку почуяла… Верно говорю, а, Яценко?

– Верно, – буркнул сержант.

– Только ты, Карасев, танкист еще наполовину. Танкист-тракторист. Я ведь нарочно разрешил тебе все самому делать, чтобы понял это.

– А теперь как же?

– Что теперь? Как и раньше – учиться будем. Яценко-то наш домой осенью уедет в совхоз на трактор. А ты на его место – в танк. Как, сержант, доверишь ему машину?

– Доверю, – сказал Яценко.

Вытащив из кармана кисет, по величине мало уступавший вещевому мешку, протянул Карасеву:

– Кури, механик. Дел у нас с тобой много сегодня будет. После обеда траки чистить пойдем.

Сержант впервые говорил с ним как равный с равным.

* * *

Почти весь май держалась дождливая, слякотная погода, не просыхали лужи и грязь на дорогах. Широко разлившийся Западный Буг медленно входил в русло, оставляя на луговинах низкого правобережья топкие болота. Над озерами вешней воды поднимались мокрые ветлы, на незатопленных буграх тесно жался зазеленевший кустарник.

Лагерь стрелкового полка разместился на лето в лесу юго-восточнее Бреста. В крепости для охраны казарм и хозяйственных работ остались мелкие подразделения.

Земля в лесу была покрыта толстым слоем волглой, непросыхавшей хвои. В пасмурные дни под густыми кронами медноствольных сосен держался сырой полусумрак. С деревьев капало, если даже не было дождя.

Вдоль прямых дорожек, посыпанных песком, ровными рядами вытянулись белые палатки, выделялись среди них полосатые «грибы» для дневальных.

Изредка прорывались сквозь низкие облака лучи солнца, и тогда люди спешили обогреться, просушить вещи. Командиры взводов выводили красноармейцев из леса на открытые места, на лысый холм неподалеку от лагеря. С холма хорошо видна была дорога, убегавшая к городу, красные крыши местечка, острый шпиль костела.

С конца мая чаще стали появляться над лесом куски голубого неба, меньше надоедали дожди, горячее светило солнце. Синоптики обещали жаркое лето.

Бесстужев мало бывал теперь на городской квартире, раз в неделю видел Полину. Капитан Патлюк после учений старался подчеркнуть свое уважение к лейтенанту. Уезжая ночевать в город (имел свой мотоцикл), оставлял Бесстужева вместо себя, доверял роту. Неудача на ученьях не повлияла на Патлюка. Ходил, как и раньше, веселый, довольный, всегда выбритый, туго стянутый в тонкой талии командирским ремнем. Бесстужеву сказал как-то:

– Поругали меня, так что из этого? Инспекция должна же кому-то всыпать, иначе зачем ее посылать. А насчет образования – так у нас академики по штабам сидят, карты разрисовывают. Их на черную работу не очень тянет, нравится, значит, бумажные крепостя брать… Я в генералы не мечу, а время придет – с батальоном справлюсь…

Монотонно и незаметно текли лагерные будни. Во всем чувствовался твердый, годами установившийся армейский порядок, с его нерушимыми правилами, определявшими жизнь бойцов по часам и минутам.

Бесстужев задумывался порой: не слишком ли много времени и сил тратится на поддержание этого внешнего благополучия? Бойцы умели быстро строиться, отдавать честь, ходить строевым шагом, дословно вызубривали параграфы уставов, вертелись на турниках и совершали марш-броски. Внешне все было хорошо. Но что стали бы они делать в случае не учебной, а настоящей боевой тревоги? Склады боеприпасов остались в крепости, у красноармейцев не было не только ручных гранат, но и патронов.

В крепости находилась и добрая половина артиллерийских подразделений. Там шла замена устаревшей материальной части. А батареи, прибывшие в лагерь, не взяли с собой ни одного боевого комплекта снарядов.

Два раза в неделю батальон выходил к границе – работать на строительстве укрепленного района. Форты оборудовались по последнему слову техники: бетонированные огневые точки соединялись подземными ходами. Имелась даже система затопления. Но на фортах не было самого главного – постоянных гарнизонов и оружия. Укрепления зарастали травой…

В первых числах июня Дьяконский уезжал в отпуск. Бесстужев сам побывал на вокзале, оформил младшему сержанту билет. Поезд на восток отправлялся ночью, а во второй половине дня Бесстужева вызвал полковой комиссар. Юрий знал, что разговор предстоит неприятный: Коротилов будет говорить по поводу рапорта о переводе в другую часть.

К комиссару шел неохотно, заранее ощетинившись внутренне. В лагере было пусто и тихо, подразделения отправились на полевые занятия. Радуясь наступившему спокойствию, завел свою веселую переливчатую трель щеголь-зяблик. В пестром наряде из красных, зеленых и белых перьев он сидел на качавшейся ветке, пел самозабвенно и звучно. Бесстужев замедлил было шаги, но зяблик оборвал песню, вспорхнул и исчез в кустах.

Полковой комиссар жил в полуземлянке, выстроенной саперами. Пол и стены обшиты тесом, свет проникал через два окошка в крыше, поднимавшейся над землей метра на полтора. Коротилов сидел за дощатым столом, покрытым клеенкой, вытянув левую ногу. В сырую погоду ныла у него старая рана. Кивнул на табуретку.

– Садись, лейтенант.

Достал из нагрудного кармана костяную расческу, провел по пышным усам, подправил вьющиеся подусники. Поглядывая в маленькое зеркальце, расчесал на косой пробор седые, белые, как мыльная пена, волосы на голове. Бесстужев терпеливо ждал.

За открытым окошком снова запел зяблик. «Рю-пинь-пинь, рю-пинь-пинь», – неизвестно чему радовался он.

– Любите птиц? – спросил комиссар.

– Я? Птиц?… Так себе. – Бесстужев не ожидал этого вопроса.

– А я люблю. Люблю, когда они на воле поют. Отец у меня ремесленник был. Клетки для птиц на продажу делал. Тем и жили. Насмотрелся я в детстве на птиц, которые взаперти. До слез жалел. Вот люблю их, а у себя не держу. Пусть прыгают. У свободной птицы песня веселая. Верно, а?

– Возможно.

Комиссар с минуту сидел молча, слушал зяблика.

– Самка у него трудится, гнездо вьет где-то тут рядом… И между прочим, лейтенант, очень ревнивая птица этот зяблик. Других возле своего гнезда не терпит. Попробуй-ка другой поблизости трель пустить – сразу в драку. Да еще как дерутся-то! Перья летят, щиплют друг друга и ничего не видят вокруг. Непохвально, а? – прищуренными, по-старчески водянистыми глазами Коротилов вопросительно и насмешливо смотрел на лейтенанта. У Бесстужева прихлынула к щекам кровь.

– Надеюсь, товарищ комиссар, вы вызвали меня не для того, чтобы говорить о птицах?

– И об этом не вредно. – Коротилов вытащил из-под книги два листа бумаги, поморщился. – Полюбуйтесь на эти рапорты. Два хороших командира просят перевести их в другую часть. Один желает на Дальний Восток, другой, видите ли, – в Среднюю Азию. Как прикажете на это реагировать? Растим людей, создаем в полку кадры, а они фыр-пыр – и в разные стороны. Кроме того, один из этих борзописцев способен даже армию на семью променять.

Бесстужев напрягся, стараясь сохранить внешнее спокойствие.

– Да, товарищ комиссар, я говорил командиру батальона при подаче рапорта: если мою просьбу не удовлетворят, буду ходатайствовать о демобилизации. Как крайний выход. Встречаться каждый день с Горицветом невыносимо, неужели надо объяснять это?!

Коротилов засопел, поднялся со стула, крикнул сердито:

– Ну, чего бровями-то ерзаешь!.. Мальчишка ты желторотый. Я к тебе приглядывался, думал – хороший командир растет. А ты? Первую трудность встретил – и на попятную? Назад, по-рачьи? Что мне своя часть, что мне долг, что армия! Покой дороже. Так, что ли?

– Нет. Армию я люблю.

– Вот она, любовь-то твоя, – на этом листочке! Трудно стало: комиссар недоволен, товарищи косо посматривают… А почему мне довольным быть? Мне и ты и Горицвет оба одинаковы, оба в сыны годитесь. А ты знаешь, как хороший родитель за дитем смотрит? Год да другой жениться не разрешает. Пусть походит парень с девушкой, приглядятся друг к другу.

– Поздно, товарищ комиссар, говорить об этом.

– Я не только о женитьбе твоей говорю, но и о бумаге об этой. Все рывком, все комом, не продумав как следует… Свои обиды на первый план выперли, все заслонили. Ты ведь комсомолец, политинформации проводишь. Знаешь, что на белом свете творится. Половины Европы за дымом не видно. Лондон горит, Белград, Афины. В небе самолетов больше, чем птиц, на поле танк скорее, чем трактор, увидишь…

– Не у нас.

– Сегодня не у нас, а завтра? Ты знаешь, что будет завтра?

– А вы знаете?

– Да. – Коротилов ткнул в пепельницу горящую папиросу. – Разве империалисты смирятся с тем, что мы существуем? Можешь не сомневаться, попробуют нас задушить. И первыми примут бой те, кто здесь, на границе.

– По-вашему, я бегу с переднего края? – побледнел Бесстужев. – Я… Я дезертир? – с трудом выдавил он. – Так понимать вас?

– Понимай, как хочешь, – отвернулся от него Коротилов.

Оттолкнув табурет, Бесстужев шагнул к комиссару, протянул руку.

– Дайте рапорт.

– На столе.

Лейтенант схватил бумагу, долго и ожесточенно рвал ее на мелкие клочки, бросил их на пол. Сказал почти шепотом, от негодования спазмы стиснули горло:

– В старое время я вызвал бы вас на дуэль. На шесть шагов… Разрешите идти?

– Куда?

– Все равно. В роту или на гауптвахту.

Коротилов повернулся к нему, смотрел подобревшими глазами.

– На гауптвахту за такие слова стоит. И под строгий арест.

– Когда прикажете садиться?

– Остынь, горячка. – Коротилов ногой придвинул ему табурет. – Ишь ты, дуэль выдумал… Да разве мыслимо это при современном оружии? – улыбнулся он, подкручивая усы. – А на саблях смог бы, а, лейтенант?

– На чем хотите! – Голос Бесстужева все еще дрожал от обиды.

– Ну, нет. Из автомата – это бы ты смог. А на саблях тебе со старым кавалеристом не потягаться.

– Да вы не смейтесь, товарищ комиссар.

– Рассердился?

– Очень.

– И хорошо. Какой это командир, если у него гордости нет… Но и мне, лейтенант, тоже обидно. Всю жизнь Красной Армии отдал. Верю – достойная смена нам, старикам, пришла. А ты с бумажкой этой. Ведь не я, не ротный службу с тебя требуют – народ тебя на передний край послал.

– Товарищ комиссар, хватит об этом. Больше не повторится.

– Ладно… Закурим давай.

Папироса успокоила Юрия. Перестали вздрагивать руки. Только уши горели еще от пережитого волнения.

– Разрешите мне, товарищ комиссар, сказать кое-что. Может, мои слова глупыми покажутся, так хоть сам себя успокою.

– Слушаю.

– Знаете, моя жена в городе живет…

– Жена? – спросил Коротилов.

– Да, жена, – твердо ответил Бесстужев.

– Хорошо, – кивнул комиссар, и Юрий понял, что этот вопрос решен теперь раз и навсегда.

– Так вот, Полина живет на частной квартире. Ходит в магазины, на рынок. Мы с вами люди официальные, нам не все окажут. А при ней местные жители не стесняются. У многих местных на той стороне Буга родня осталась, так они умудряются со своими связь поддерживать.

– Ну-ну, – заинтересовался Коротилов.

– Говорят люди: германа на том берегу богато стало. Поверить им, так немцы большое количество техники за Бугом сосредоточили. И орудия, и танки. Извините, товарищ комиссар, – бабьи сплетни передаю, но что-то много сплетен этих…

– Извинять нечего, правильно сказал. Я и сам кое-что знаю.

– А у нас пушки без боеприпасов. Автоматы на складе. Просил хоть один для занятий – не дают. Распоряжения нет.

– Ладно, лейтенант, это я учту. – Комиссар хмурил седые брови. – Будут еще новости – приходи…

Поднявшись по крутым ступенькам наверх, Бесстужев вздохнул, привычным движением поправил портупею. Сырой воздух приятно холодил горящие щеки. На душе было легко. «Так, наверно, раньше с исповеди уходили», – улыбнулся он.

Издалека донеслась песня – в лагерь возвращались роты. Бесстужев заторопился: надо было отвести взвод в столовую и ехать на вокзал провожать Дьяконского.

* * *

В этот вечер долго горел свет в землянке полкового комиссара Коротилова. Давно прозвучал сигнал отбоя, затих лагерь, давно спали уставшие за день красноармейцы и командиры, а комиссар все еще сидел за дощатым столом, писал очередное политдонесение. И не столько писал, сколько думал.

Разговор с Бесстужевым взволновал Коротилова. Собственно, лейтенант не сказал ему ничего нового. Комиссар и сам знал о том, что за Бугом сосредоточиваются немецкие войска, что на границе неспокойно, что почти каждый день появляются над нашей территорией фашистские самолеты. Бесстужев только лишний раз напомнил ему об этом.

Надо было принимать какие-то серьезные меры. Но в штабе округа будто не замечали того, что происходит на границе. Воинские части занимались обычными мирными учениями. Коротилов уже сообщал о слухах среди жителей города, о том, что эти слухи проникают в войска. Писал, что в полку большая недостача личного состава, мало автоматов и радиостанций. Но его донесения попадали, вероятно, к равнодушным людям и оставались под сукном. На одном из совещаний Коротилову даже намекнули: не следует сгущать краски. И вообще, полковой комиссар должен, дескать, думать о своих делах, у него достаточно их в своей части. Об остальном позаботятся те, кому следует.

Нет, с этим Коротилов не мог согласиться. Партия учила его другому. Коммунист отвечает за все, с чем ему приходится сталкиваться. Он не может быть равнодушным. Выполняю, мол, свою работу, и ладно. Так мог рассуждать только беспринципный делец, а не большевик.

Смело вскрывать недостатки, прилагать все силы для исправления их – вот обязанность каждого члена партии и просто каждого порядочного человека. Надо смотреть правде в глаза – об этом говорил Владимир Ильич Ленин. И сам он всегда поступал именно так.

В этот вечер, составляя политдонесение, Коротилов снова, в который уж раз, вспоминал осенние дни 1919 года. В Москве голод и холод. Нет продовольствия, нет топлива. Остановились заводы. Редко отходят от вокзалов поезда. Изношенные паровозы с трудом тянут старые, расхлябанные вагоны.

Над страной нависла смертельная угроза. Деникин взял Орел. Юденич шел к Петрограду. Революция напрягала все силы, чтобы остановить и отбросить врага.

16 октября перед зданием Московского Совета рабочих и крестьянских депутатов выстроились на улице коммунисты Ярославской и Владимирской губерний, мобилизованные партией для укрепления Красной Армии. Коротилов, тогда еще молодой парень, стоял на левом фланге, сжимая винтовку.

На балкон вышел Ленин. Он поднял руку. Стихли приветственные крики. Шеренги замерли в напряженном молчании.

Да, Владимир Ильич не боялся правды, какой бы горькой она ни была. Он без обиняков оказал, что положение чрезвычайно тяжелое. Партия обращается к сознательному пролетариату и крестьянству с призывом стать грудью на защиту своих завоеваний.

Краткой была в тот раз речь Ленина. Но его горячие, полные революционной страсти слова помогли коммунистам глубже осознать свою ответственность, поверить в победу своего дела.

Коротилов воевал под Орлом и под Харьковом. Потом послан был для политической работы в Первую конную армию, в которой и прослужил до конца гражданской войны. Два десятка лет прошло с той поры. Кажется, не такой уж большой срок. Но за это время на глазах комиссара неузнаваемо изменились вооруженные силы страны.

В дырявых шинелях, иные в лаптях, с одними винтовками громили красноармейцы белую гвардию. А теперь многие из этих красноармейцев окончили училища и военные академии, сами командуют полками и дивизиями. Тысячами танков и самолетов располагает Красная Армия. И с каждым годом, с каждым месяцем стремительно растет ее могущество. Совсем недавно начали поступать на вооружение новые танки, новые истребители. Их еще немного, но это – первоклассная техника, о которой двадцать лет назад можно было только мечтать.

Правда, в последние годы случалось и такое, что настораживало Коротилова, вызывало тревогу. Комиссар не мог поверить, что те десятки и сотни командиров, которые подверглись репрессиям, были врагами народа. Ведь в большинстве своем это старые коммунисты, делом доказавшие свою преданность. Но, может быть, Коротилову не все известно о них? Может, и, правда, существовали тайные враждебные организации? Странно. Очень странно все это было. Во всяком случае комиссар знал, что ложь не живет долго: рано или поздно правда восторжествует.

Но не это было главным. Отдельные люди, какой бы пост они ни занимали, могли допускать просчеты и ошибки. И в то же время партия, созданная Лениным, хранившая революционные традиции, шла верным путем. Ее вел коллективный разум миллионов большевиков.

Сам Коротилов поступал всегда только так, как подсказывала ему партийная совесть. Сейчас на границе – грозовая предвоенная атмосфера. И его долг, его обязанность писать об этом, требовать, чтобы войска были приведены в боевую готовность. Такие сигналы наверняка поступают и из других мест, от других политработников и командиров. Комиссар надеялся, что в штабе округа прислушаются к мнению тех, кто находится на передовом рубеже.

…Коротилов поднялся по ступенькам и несколько минут постоял у входа в землянку, вдыхая прохладный ночной воздух. Потом возвратился к столу, еще раз прочитал свое донесение. Все в нем было правильно. Комиссар стряхнул перо и размашисто подписался под текстом.

* * *

Всю весну 1941 года в районы стратегического развертывания, к западным границам Советского Союза, выдвигались полностью укомплектованные, готовые к наступлению немецкие дивизии. Это была сильная и гибкая армия, хорошо вооруженная, имевшая опыт боев в Польше и Франции, в Норвегии и Греции. Солдаты и офицеры были убеждены, что перед ними не устоит ни один противник, что русские побегут от них так же, как бежали французы и англичане.

В общей сложности сто девяносто немецких дивизий и дивизий их союзников передвигались на восток. Скрыть от русской разведки сосредоточение такой огромной массы войск было, конечно, невозможно. Чтобы ввести в заблуждение советских руководителей, был пущен слух о том, что сосредоточение войск является крупнейшим мероприятием для маскировки высадки в Англию.

Начать кампанию в России планировалось в мае, но непредвиденные обстоятельства помешали этому. Только что закончилась война в Югославии, и часть войск еще находилась в пути. Да и весна выдалась поздняя, широко разлились реки, на лугах стояла вода, набухли болота. До самого конца мая грязь на дорогах затрудняла движение.

Задержка беспокоила Гудериана. Он боялся, что русские осознают нависшую угрозу, примут необходимые меры, и тогда фактор внезапности будет потерян.

14 июня Гудериана вызвали в Берлин, в ставку Гитлера. Здесь собрались все командующие группами армий, армиями и танковыми группами. В обширной, но довольно мрачной приемной с узкими окнами толпились фельдмаршалы и генералы, сдержанно переговаривались. Явились в парадных мундирах, со всеми наградами. На лицах – торжественная серьезность.

Гудериан и командир 3-й танковой группы Гот, небольшого роста, худощавый генерал-полковник с крупным висячим носом, остановились недалеко от двери. Гейнц ценил опыт и солдатскую прямоту коллеги, но по натуре они были совершенно различными людьми, их давнее знакомство так и не переросло в дружбу. Импульсивный, порывистый Гот любил повеселиться, охотно присутствовал на кутежах молодых офицеров. Это отталкивало от него сдержанного, сухого Гудериана, рассуждавшего логично и трезво. Гот считался вторым после Гудериана специалистом массированного использования танков, и Гейнц в глубине души опасался, как бы коллега не подсидел его, не захватил себе пальму первенства.

– Это анекдотический случай, – негромко и возбужденно говорил Гот, пожимая плечами с толстыми витыми погонами. – Вы же знаете про военную комиссию русских?

– Слышал от третьих лиц, – с некоторой обидой ответил Гейнц, сжимая тонкие губы маленького рта. – Подробной информации не получал.

Гот не обратил внимания на его слова, привык, к тому, что у Гудериана всегда недовольное выражение лица.

– Фюрер распорядился показать русским все: танковые училища, заводы. Это был смелый шаг, просто гениальный шаг!

– Не лишенный риска, – возразил Гудериан.

– Отчасти, но дело не в этом. Русские осматривали новый Т-IV и не хотели верить, что это есть наш самый тяжелый танк. Они были удивлены, они обиделись и заявили, что, вопреки приказу фюрера, мы скрываем от них новейшие конструкции. Настойчивость их была так велика, а удивление столь очевидно, что это породило у наших офицеров подозрение. Вероятно, у русских есть более тяжелые и более совершенные танки.

– «Кристи русский» уступает нашим Т-IV.

– В этом все дело… Во всяком случае соображения офицеров, сопровождавших комиссию, доложены фюреру.

– И это дало результаты?

– Мне неизвестно. Но если у русских и есть новые танки, то части еще не снабжены ими. И вряд ли им удастся сделать это.

Гудериан кивнул, посмотрел в окно. На безлюдной асфальтированной площади шеренгами стояли однообразно подстриженные деревья. Два солдата в черных мундирах «СС», с винтовками за спиной, шагали по аллее.

Гот тронул его за рукав, Гудериан обернулся. По залу, мелко переставляя длинные ноги в узких брюках, шел командующий 4-й армией фельдмаршал фон Клюге. Он слегка кивнул головой, здороваясь с ними. Генералы ответили тем же. Глядя на узкую спину фельдмаршала, Гот заметил:

– Самый неприятный начальник из всех мне известных. Всегда вмешивается в чужие дела, будто умнее его нет никого.

– Увы, мне временно придется подчиняться ему.

– Не завидую. Этот придира будет навязывать вам свою волю. Впрочем, – улыбнулся Гот, – вы освободитесь от его опеки очень скоро.

– Да, после форсирования Буга я с удовольствием верну ему пехоту, получив взамен свободу действий.

– И оперативный простор.

– По крайней мере до Минска.

– Там мы с вами встретимся в следующий раз. – Гот посмотрел на часы, достал сигару. – Еще успею выкурить, – сказал он.

Минут через пять собравшихся пригласили в светлый зал с колоннами. Фельдмаршалы и генералы заняли места возле длинного стола. Под тяжестью тел заскрипели старинные кресла.

Гитлера слушали с большим вниманием. Все ждали чего-то очень важного, еще неизвестного.

– Сейчас я не моту разгромить Англию, – разносился под сводами зала резкий голос фюрера. – Чтобы прийти к миру, я должен добиться победоносного окончания войны на материке. Чтобы создать себе неуязвимое положение в Европе, я должен разбить Россию.

Глядя на серое, аскетическое лицо Гитлера, на его жидкую челку волос, наискось падающую на лоб, Гудериан в который раз думал о том, как мог этот человек, вышедший из самых низов, забрать в свои руки огромную власть. Он хочет стать хозяином мира и, пожалуй, сделает это. Фюрер умеет убеждать людей в своей правоте. А тех, кто не согласен с ним, без жалости убирает с дороги. Он не связал условностями, традициями, передающимися из поколения в поколение в благородных семьях. Ему плевать на заверения и договоры. Он обыватель и по рождению, и по своим убеждениям, его хорошо понимают обыватели, а их много в стране. И если учесть, что за его спиной стоят промышленные воротилы…

– Когда я в тысяча девятьсот девятнадцатом году решил стать политическим деятелем, – вонзался в мозг голос фюрера, – я сразу бросил свой взгляд на Восток. Только там мы сможем приобрести жизненное пространство, необходимое немецкому народу. Уже тогда я считал, что заселение немцами территории Восточной Европы, вплоть до Урала, вольет в жилы нашего народа новые силы…

«Интересно, он и тогда был вегетарианцем?» – подумал Гудериан, глядя на подергивающуюся щеку Гитлера. Гейнц видел фюрера довольно часто, разговаривал с ним, но Гитлер оставался непонятным для него человеком. У фюрера не было друзей, не было ребенка, не было любимой женщины, если не считать шлюхи, взятой им из постели своего фотографа. Гитлер не пил, не курил. Он ни с кем не делился сокровенными думами, никто не знал, что предпримет он в ближайшее время. Замкнутый человек, он жил лишь своими идеями, работал, как фанатик, с утра до глубокой ночи, принимал очень горячие ванны, чтобы прогнать сон, и снова работал. Ему боялись противоречить – он не терпел возражений.

Фюрер отодвинул кресло и подошел к карте. Присутствовавшие повернулись. Геббельс, склонив голову, что-то шептал тучному Герингу. Тот довольно улыбался, кивал. Глаза Геббельса прищурены. Гейнц считал его самым хитрым человеком в окружении фюрера, а вообще он был смешон со своими неимоверно большими ушами и вытянутым тощим лицом. У самодовольного Геринга и грудь, и живот завешаны орденами и крестами. Толстые пальцы унизаны кольцами с драгоценными камнями. Гудериан присмотрелся: да, так и есть, лицо Геринга опять накрашено, как у женщины. Говорят, что эта его странность объясняется нарушением деятельности желез внутренней секреции. Впрочем, на работе Геринга это не отражается. В прошлую войну он был летчиком-истребителем. Теперь Геринг заново создал военно-воздушные силы, и в этом его заслуга перед Германией. Ну, а если человек красит щеки, строит замки, собирает картины и носит средневековые ботфорты со шпорами, это в конце концов его личное дело – у каждого могут быть свои чудачества.

Гитлер теперь уже не произносил, а почти выкрикивал слова, и Гудериан понял, что речь фюрера близится к концу. Скоро прозвучит та фраза, которой он обычно завершает все свои выступления.

– Я не пойду на уступки и никогда не капитулирую! – выкрикнул фюрер и повалился в кресло.

Лицо у него было красное, глаза блестели. Он поправлял сбившийся галстук, и Гудериан заметил, как вздрагивают его руки.

Доклад Гитлера не обсуждался. Генералы покинули зал. Они торопились, в их распоряжении были только одни сутки. Завтра все должны находиться на своих местах. Надо было завершить дела здесь, в Берлине.

В тот же день состоялась вторая встреча с фюрером. На этот раз командующие докладывали о готовности своих войск. Гудериан и Гот опять стояли рядом, слушая сообщения командующих группами армий. Гитлер сидел, закрыв ладонями лидо, погрузился, казалось, в свои мысли. Виден был только его лоб да слипшиеся, жирно блестевшие волосы. Вдруг он быстро отнял руки, повернулся к Гудериану и, перебив фельдмаршала фон Бока, спросил:

– Сколько вам нужно дней, чтобы достичь Минска?

– Пять или шесть, мой фюрер.

– Неделя, – подтвердил Гот. – Через неделю мы ворвемся туда с севера и с юга.

Но Гитлер уже не слушал. Он снова опустил голову на руки и закрыл глаза.

Вечер Гудериан провел дома, с женой. Наутро, простившись с Маргаритой, он вылетел в штаб, находившийся в Варшаве. Теперь Гейнц более детально представлял себе план предстоящей кампании.

На главном, московском направлении сосредоточена была группа «Центр» под командованием фельдмаршала фон Бока, насчитывавшая около пятидесяти дивизий, в том числе девять танковых и шесть моторизованных. Такое же приблизительно количество дивизий имелось на этом направлении и у русских. Само начертание границы, дугой выгибавшейся к Варшаве, подсказывало тут идею фланговых ударов. С одной стороны дуги должна была нанести удар 3-я танковая группа Гота, с другой – 2-я танковая группа Гудериана. Наступая по сходящимся направлениям, они отрезали основную массу советских войск, группировавшуюся в районе Белостока.

Соединившись у Минска и предоставив пехоте добивать окруженного противника, танковые группы должны были наступать дальше: на Смоленск, Рославль, Ельню – к Москве. Этот грандиозный замысел восхищал Гудериана. Перед ним открывалась перспектива в полном блеске показать свой талант полководца.

Придирчиво обдумывая замысел кампании, Гудериан не мог найти в нем существенных изъянов. Силы противников были неравны. Количество соединений на той и другой стороне приблизительно одинаково, но немецкая пехотная дивизия была по численности почти вдвое больше русской, укомплектованной по штатам мирного времени, а танковая дивизия равнялась целому танковому корпусу русских.

План войны был ясен Гудериану. Теперь нужно думать только о том, как лучше и быстрей провести этот очередной поход.

* * *

Игорь увидел Настю сразу, едва она вышла из вестибюля метро. Поднял руку. Девушка заметила, кивала, пробираясь через разделявшую их толпу. Верхняя губа приподнята напряженной улыбкой. Спросила заученно, будто готовилась:

– Не опоздала я?

– Минута в минуту.

Оба испытывали неловкость, не знали, о чем говорить. Игорь украдкой рассматривал ее. Она повзрослела, ничего не осталось от угловатой и робкой девчонки-подростка. Округлились плечи. Платье на ней еще одуевское, из отбеленного полотна. Ходила в нем на выпускные экзамены.

– Ну, что нового?

– Какие у меня могут быть новости, – усмехнулась она. – У меня все по-старому.

– Мы же с тобой месяца три или четыре не виделись.

– Сто двадцать шесть дней. Если бы не Виктор, ты и вообще не позволил бы, наверно.

– Не знаю.

– Не позвонил бы, – сказала Настя.

Да, она, пожалуй, была права. Он лишь изредка, мимолетно вспоминал о ней, мысли были заняты Ольгой и будущим ребенком. Раньше он как-то не замечал малышей. А теперь, готовясь к занятиям возле памятника Бауману, он с любопытством разглядывал детишек в колясках.

Ольга присылала длинные и ласковые письма, ждала на каникулы. Игорь так стосковался по ней, что иногда был готов бросить институт и уехать в Одуев. Только вчера от Ольги пришло письмо. Она сообщала, что Виктору дали отпуск и он уже три дня дома. Вернее, дома бывает только по ночам. С раннего утра уезжает на велосипеде в Стоялово. В конце была маленькая приписка Виктора: «Жди. Нагряну. Поговорим. Обнимаю».

Он действительно «нагрянул» неожиданно, в полдень, когда Игорь собирался на лекцию. Ввалился высокий, загорелый, с окрепшим басом. Еще глубже казалась узкая ямочка на выпуклом подбородке. Привычно щурились насмешливые глаза. Ловко сидела на нем новая, отглаженная гимнастерка. Обнялись крепко, так, что захрустели у обоих кости. Игорь подхватил вещевой мешок; смеясь и подталкивая друг друга плечами, пошли в комнату.

Виктор заехал на двое суток, посмотреть столицу. Сразу же решили: театр или концерт – обязательно, сельскохозяйственная выставка, станции метро.

– Кто здесь из наших? Настя? – спросил Виктор. – Какая она теперь? Надо увидеться, это же интересно. Устроишь?

Игорь согласился. Не теряя времени, Виктор помылся в ванне и поехал навестить каких-то совершенно неизвестных ему людей – просила мама.

Встретиться договорились в половине седьмого возле манежа.

Игорь и Настя стояли под часами, глядя на милиционера-регулировщика. Он виртуозно и с удовольствием работал своей палочкой, то вскидывал ее восклицательным знаком, то прикладывал к груди, четко поворачиваясь на каблуках. Милиционер был похож на дрессировщика. По его знаку застывал поток машин, красных и желтых автобусов, трамваев. Но стоило ему дать сигнал – и вся ревущая и грохочущая лавина устремлялась вперед, мимо университета, библиотеки и дальше вниз, к мосту.

– Коноплева, что задано по литературе? – раздалось за спиной.

Настя обернулась.

– Витька, ты? Здравствуй.

– Так что же задано по литературе? – смеялся Дьяконский, пожимая руку. – Забыла? Все забыла, заяц! Что вырезано на третьей парте в первом ряду?

– Помню, – скупо улыбнулась девушка. – «Соня плюс Вася равняется дружба».

– Верно. Это Игорь работал. В позапрошлом году… Взрослая ты какая, и волосы завила.

– А ты еще длинней стал.

– Будто вчера только экзамены были. Вот встретимся когда-нибудь так стариками…

– Далеко еще! – Настя прикоснулась пальцами к прохладным треугольничкам на петлицах Виктора. – Это что у тебя? Ты теперь командир, да?

– Так точно! – вытянулся Дьяконский. – Произвели за отличие в младшие сержанты.

– А чем отличился?

– Съел без отдыха пять котелков каши.

– Ну и врешь!

– По-твоему, просто – пять котелков? Сама попробуй. До революции, говорят, за такой подвиг сразу офицерский чин давали.

– К вам студентов бы наших. Они бы все через месяц генералами сделались.

– Слушайте, болтуны, чего мы стоим, – оказал Игорь. – Погуляем до концерта. Куда, Витька? Сегодня твой день, решай.

– Пошли к Мавзолею.

На Красной площади было немноголюдно. Молодая, свежая травка пробивалась среди брусчатки. Машины проезжали изредка. После шумного перекрестка особенно торжественной казалась здесь тишина.

Белые облака медленно двигались над Кремлем. Падавшие сбоку лучи солнца окрашивали их в нежно-розовый цвет. Над куполом правительственного здания трепетал на ветру красный флаг. А ниже – массивная зубчатая стена, поросшая мхом, будто поседевшая в своем многовековом дозоре. Незыблемая, прочная, подняв вверх сторожевые башни, охраняла она мозг и сердце огромной страны.

– Вот и поклонились, – сказал Дьяконский. – Когда еще доведется побывать тут!

Пора было идти на концерт. Постояв в очереди на улице Горького, они сели в синий двухэтажный троллейбус, высокий и узкий. Такие редко встречались в Москве. Интересно было смотреть сверху на бегущих мимо людей. У них были большие головы и непропорционально короткие ноги.

– Площадь Маяковского! – объявил кондуктор.

– Нам сходить, – поднялся Булгаков.

– В зал Чайковского? – обрадовалась Настя. – Вот это здорово. И ты молчал до сих пор!

– Дорого яичко к христову дню! – снисходительно улыбнулся Игорь. Он был доволен собой. Шутка ли сказать: достал билеты в недавно открывшийся зал Чайковского, да не просто на концерт, а на концерт вальсов Штрауса. Утром, дождавшись Настю, они отправились на сельскохозяйственную выставку. 49-й трамвай медленно тащился по Красносельской улице, стоял на перекрестках на Каланчевке и на Мещанской. Зато, миновав мост у Ржевского вокзала, трамвай, будто наверстывая упущенное, понесся быстро, раскачиваясь и подпрыгивая.

Время было раннее, народу на выставке немного. Ни Виктор, ни Настя с Игорем не интересовались особенно сельским хозяйством, но красота и величавость павильонов, собранные в них богатства привлекали всех троих. Все здесь было необыкновенно: и огромные зерна пшеницы, и коровы с выменем чуть ли не до земли, и крупные темно-красные вишни, продававшиеся с лотков.

Настя была молчалива. Ночью она мало спала, все думала об Игоре. Для него эта встреча ничего не значила, он даже не замечал, как больно и радостно ей. А она готова была простить ему все за одно ласковое слово. Настя ругала себя за то, что в то хорошее время, когда они жили вдвоем в комнате у Ермаковых, она сдерживала порывы Игоря, боялась стать близкой ему. Ну, сберегла себя, а кому это нужно?

Ночью решила не идти с ребятами на выставку. А утром не выдержала, захотелось снова побыть с Игорем. Чувствовала Настя себя плохо. Лицо покрыл легкий налет желтизны, глаза усталые; вымученная, через силу, улыбка. Старалась держаться так, чтобы Игорь не видел ее лицо.

Окончательно испортилось у Насти настроение во время прогулки по каналу Москва – Волга. Было очень жарко, солнце накалило металл. Почти беспрерывно гремел, изматывая нервы, духовой оркестр. Теплоход подолгу стоял в шлюзах. В них было прохладней, но сильно пахло смолой. А когда шлюз заполнялся водой и теплоход поднимался, к горлу подкатывала тошнота.

Игорь тоже утомился.

Ему надоели медленное движение, духота, слепящая белизна теплохода. Раздражало молчание Насти, ее несчастный, убитый вид.

– Скуксилась, барышня, – сказал Игорь.

– Я ничего.

– Все люди как люди, а ты раскисла.

К Химкинскому речному вокзалу возвращались в темноте. Высокое, ажурное здание вокзала, освещенное множеством огней, казалось издали волшебным дворцом, поднявшимся над черной водой. Подул ветерок, легче стало дышать.

Оркестр продолжал греметь, не зная усталости.

– Вот кто честно зарабатывает свой хлеб, – засмеялся Виктор.

– К черту их! Это они пассажиров отпугивают, чтобы другой раз не ездили. И какой осел мог придумать оркестр на этой коробке? На берегу, если надоест, уйти есть куда, а здесь не скроешься. У меня, может, живот болит, я через пять минут ноги протяну, а тут фокстроты наяривают…

– Игорь, ты зол на всех.

– Кроме тебя.

– Чем обязан? – спросил Дьяконский.

– Скоро уедешь.

Настя, ссутулясь, стояла возле борта спиной к ним.

– Любуешься? – подошел Виктор. Заглянул в лицо, увидел слезы на глазах. – Ну, это ты зря, – взял он ее за локоть. – Не сердись. Игорь, он ведь такой… Никогда особой вежливостью не отличался.

– Не из-за него. Устала очень, – пыталась улыбнуться Настя. – Вот уйдете вы, и опять одна останусь.

– Я завтра отправляюсь, еще увидимся.

– Нет, – твердо сказала Настя. – Завтра я не могу.

Теплоход загудел протяжно и сердито, заглушая слова. Закачалась под ногами палуба. С правого борта быстро надвигался причал.

* * *

Высокие окна кабинета завешаны белыми шторами. В одном месте, где штора задернута неплотно, пробился косой солнечный луч. За несколько минут он так нагрел письменный прибор на столе, что горячо было притронуться. На улице жаркий день. Душно и в кабинете. Полковник Порошин давно бы расстегнул воротник гимнастерки, но неудобно при генерале. А Ватутин будто и не чувствовал духоты. Наклонив голову, постукивал по чернильнице карандашом, внимательно слушал Порошина. Генерал по-мужицки крепок, осанист. Простое русское лицо: нос картошкой, широкие, немного вывернутые ноздри, светлые волосы. От сидячей работы в Генеральном штабе он начал заметно полнеть. Появился второй подбородок, выдаются вперед толстые щеки, туго обтянутые кожей.

Ватутин еще молод, ему всего сорок – на пять лет старше Порошина. Он отлично окончил две военные академии, слыл крупным специалистом штабной работы.

У генерала маленькие, будто подпухшие глаза, умные и проницательные. Казалось, ему достаточно одного взгляда, чтобы определить, что за человек перед ним. А когда он улыбался, узкие и продолговатые глаза его почти совсем скрывались под складками век, поблескивали под изогнутыми бровями с веселой хитринкой.

Ватутин обладал довольно редким среди генералов даром: он мог подолгу терпеливо выслушивать людей, не перебивая, не навязывая своего мнения.

Порошин уже представил письменный доклад о результатах инспекции, а теперь делился личными впечатлениями. Ватутин молчал, изредка, порой невпопад, кивал головой. Прохор Севостьянович смотрел на его руки, державшие карандаш. Они были совсем не крестьянские: узкая кисть, длинные пальцы. Это были руки интеллигента, привычные к бумаге, к циркулю, но не к топору.

– Вам известно, Николай Федорович, о сообщениях перебежчиков. С одним я беседовал. Он переплыл ночью Буг, несмотря на холодную воду. Немецкий коммунист, рабочий. Утверждает, что в приграничном районе сосредоточивается 2-я танковая группа генерал-полковника Гудериана. Назвал даже некоторые соединения: 24-й танковый корпус, мотодивизия СС «Рейх» генерал-лейтенанта Гауссера, пехотный полк «Великая Германия». Нет оснований не доверять этим показаниям. А мы знаем; что танковая группа Гудериана – ударный кулак для наступления. Отсюда выводы.

Порошин вопросительно посмотрел на Ватутина. Тот кивнул.

– Я слушаю.

– Меня удивляет благодушие в приграничных войсках. Решение Высшего Военного Совета о приведении в боевую готовность войсковых частей на западе было принято еще десятого апреля. Прошло больше двух месяцев, а решение фактически не выполняется. Строительство укреплений на берегу Буга ведется медленно, готовые уже укрепления не имеют гарнизонов. Части выведены в лагеря, командиры ездят ночевать на квартиры. Что это, Николай Федорович: недопустимое благодушие? Зазнайство? Глупость?

– Не горячитесь. Эти факты известны и мне, и там, выше. Видимо, есть определенные соображения, о которых нам с вами не говорят. Нужны достаточные основания. Не забывайте – у нас с немцами хорошие отношения.

– Может случиться, что когда появятся достаточные основания, будет уже поздно.

– Думаю, Прохор Севостьянович, что черт не так уж страшен, – улыбнулся генерал. – Если немцы рискнут начать когда-нибудь войну с нами, то сделают это в конце весны, чтобы иметь запас хорошей погоды. А нынешняя весна прошла спокойно.

– Еще не поздно.

– Упущены два месяца, это большой срок. Войска Гитлера были заняты на Балканах и только начинают освобождаться.

Ватутин поднялся.

Поняв, что разговор окончен, Порошин встал, одернул гимнастерку.

– Разрешите идти, товарищ генерал?

– Да, пожалуйста.

Ватутин долго стоял у карты, задумчиво смотрел туда, где синей змейкой тянулся Буг. «Не годится… Нет, не годится», – негромко повторял он, вытирая платком повлажневший лоб. Обстановка на западной границе тревожила его не меньше, чем Порошина. Но полковнику он не мог сказать об этом. По долгу службы обязан был в разговорах с подчиненными придерживаться той точки зрения, которая существовала официально.

Первому заместителю начальника Генерального штаба генерал-лейтенанту Ватутину было известно гораздо больше, чем полковнику Порошину. Еще в январе правительство США предупредило Советский Союз о возможности нападения со стороны Германии. 19 апреля такое же предупреждение было сделано правительством Англии. И США, и Англия преследовали, конечно, свои определенные цели. Однако и советская разведка располагала сведениями о прибытии крупных контингентов фашистских войск в Польшу, Румынию и Финляндию. Участились полеты немецких самолетов над советской территорией. Почти ежедневно регистрировалось несколько нарушений воздушной границы.

В войсках имелся приказ, строго запрещавший открывать по самолетам огонь, чтобы не вызвать серьезных провокационных действий. Советским истребителям разрешалось только без применения оружия принуждать нарушителей к посадке. Но как принудишь немцев сесть, если их самолеты имеют большую скорость и легко отрываются от преследователей? Кроме того, немцы, оказавшись в трудном положении, не стеснялись применять пулеметы против русских истребителей, поднявшихся в воздух без боеприпасов. Пользуясь безнаказанностью, фашисты совсем обнаглели, летали низко, фотографируя аэродромы, железнодорожные узлы, районы дислокации войск.

Сталин не придавал особого значения сообщениям о подготовке немцев к нападению на СССР. Он упрямо придерживался своей точки зрения, считал, что англо-американские империалисты стремятся обострить отношения и вызвать военный конфликт между Германией и Советским Союзом. Поэтому нужно проявлять осторожность и терпение, не поддаваться никаким провокациям. Сталин был убежден, что в ближайшее время немцы не рискнут начать войну, опасаясь могущества Красной Армии. Пакт о ненападении даст возможность выиграть еще многие месяцы, а может быть, и годы, необходимые для укрепления обороны.

Между тем поток тревожных сообщений все увеличивался. Разведка доносила о концентрации фашистских дивизий возле западной границы. В Варшаве немецкие офицеры скупили все карты Советского Союза, все книги о России, о походе Наполеона.

Ватутин и другие руководители Генерального штаба и Наркомата обороны были очень обеспокоены обстановкой на границе, но их беспокойство разбивалось о твердую позицию Сталина. Он говорил военным руководителям: если вы искренне и до конца убеждены в чем-либо, защищайте свою точку зрения всеми средствами, вплоть до подачи в отставку. Но ни маршал Тимошенко, ни Жуков, ни Ватутин и никто другой не решался на этот крайний шаг. И не только потому, что опасались идти против течения. Они привыкли верить в прозорливость Сталина, привыкли не сомневаться в его правоте, как не сомневался он сам.

К нему поступали сведения по военным, по дипломатическим и по различным другим каналам. Он имел возможность изучать и сопоставлять сообщения из разных источников. Он знал, во всяком случае должен был знать, гораздо больше других.

Народный комиссариат обороны исподволь принимал все же некоторые меры. На запад постепенно перебрасывались воинские соединения из глубинных районов страны.

Наиболее серьезная подготовка развернулась на Украине. Здесь некоторые дивизии были приведены в полную боевую готовность и заняли оборону в укрепленных районах вдоль границы.

Но войска не успели даже осмотреться на новых местах. Пограничники, подчинявшиеся непосредственно наркому внутренних дел, немедленно доложили в Москву о выходе в их зону полевых частей. Берия, в свою очередь, тотчас доложил обо всем Сталину, не преминув указать, что размещение войск возле границы может вызвать нежелательную реакцию со стороны немцев.

Результат этого доклада сказался очень быстро. 10 июня Генеральный штаб дал от имени наркома обороны распоряжение командующему Киевским особым военным округом: все соединения отвести обратно, в места их постоянной дислокации. Предложение о занятии дивизиями и полками укрепленных районов было отклонено.

А через несколько дней, 14 июня, Ватутин прочитал опубликованное в газетах сообщение ТАСС В нем говорилось, что распространяемые иностранной печатью заявления о близости войны между СССР и Германией не имеют никаких оснований. Черным по белому было написано, что, по мнению советских кругов, слухи о намерении Германии порвать пакт и предпринять нападение на СССР лишены всякой почвы.

Если даже дело обстояло именно так, если даже не учитывать тревожную обстановку на границе, то все равно это сообщение не могло принести пользу. Оно настраивало народ и армию на мирный лад как раз в то время, когда в Европе продолжала разгораться война и конца ей не было видно.

О конкретной подготовке к боевым действиям теперь не могло быть и речи. Оставалось только надеяться, что Сталин с высоты своего положения видит дальше других. Генерал Ватутин верил, что Сталин, оценивая обстановку, мудро обдумал и взвесил все. Он не мог ошибиться, ибо такая ошибка обернулась бы трагедией для народа.

* * *

Поезд несся на запад, с ходу пролетал полустанки, оглашая воздух пронзительными гудками, грохотал по многочисленным мостам, перекинутым через речонки. Позади остались старинные русские города – Можайск, Гжатск, Вязьма. Они казались маленькими островками среди необозримых лесных массивов. Бодро стучали не притомившиеся еще колеса, впереди был долгий путь через Минск, до самой границы.

В вагоне, где ехал Виктор, народ подобрался солидный, пожилые степенные люди. Окна открывали неохотно, боялись сквозняка и угольной копоти. Сидели в духоте, вялые и распаренные.

Виктор почти не уходил из тамбура. Отдав проводнице пилотку, он устроился на подножке. Тугая струя воздуха била в лицо, ветер трепал волосы, забирался под гимнастерку. Иногда Виктор выгибался вперед, держась рукой за поручни, висел над мелькавшими внизу шпалами. На поворотах показывался впереди паровоз, торопливо крутивший высокие красные колеса.

– Я дверь закрою! – грозила проводница, совсем еще молодая некрасивая девушка с толстыми губами и маленьким носом.

– Не закроете, от жары задохнетесь! – кричал ей Виктор.

Проводница с робостью и восхищением смотрела на лихого, веселого сержанта. Он нарушал правила, девушке могло крепко влететь за это от начальника поезда, но у нее не поднималась рука закрыть дверь. Сержант обидится и уйдет, нужно будет одной стоять в тамбуре. Этот парень очень нравился ей. Когда он повернулся спиной, проводница вдруг неожиданно для себя прижала к щеке его пилотку. От нее шел чуть заметный запах духов и еще какой-то, совсем незнакомый. Девушка воровато оглянулась – слава богу, никто не видел.

У Виктора давно уже скрипела на зубах угольная пыль, черными крапинками оседала она на лице и на руках. Но подниматься с подножки не хотелось, очень уж хорошо было вокруг. Проносились мимо аккуратные домики железнодорожников. В темной гуще ельника мелькали белые стволы берез. На пригорках высокие, с раскидистыми кронами, желтели старые сосны. Небо, голубое над поездом, к горизонту становилось темнее, будто наливалось синевой.

В лесах, на полях царствовало перволетье, самая нарядная и светлая пора года.

Поезд шел по высокой насыпи – бескрайний горизонт развертывался перед глазами. Изумрудные разливы ржаных полей сменялись красными всходами гречихи, посевами льна.

Червонными июньскими цветами пестрела сочная зелень лугов и лесных полян. Буйно разрослись огненная гвоздика и кашка дикого клевера. Длинными полосами тянулась розовая трава – дрема.

Вдали, над зубчатыми гребнями лесов, струились потоки нагретого воздуха. Как легкий прозрачный дым, колебалось над вершинами деревьев зыбкое марево, и казалось, будто охвачены леса невиданным зеленым пожаром.

Даже на станциях, черных от копоти, паровозный чад не в силах был заглушить запахи жасмина и сирени, приносимые ветром из палисадников.

Проводница собралась идти за водой. Виктор отнял у нее жестяной жбан, сам сбегал за кипятком.

– Я сменяюсь сейчас, – грустно сказала девушка

– Ну и хорошо. Отдохнете.

Она ничего не ответила. Виктор закрылся в умывальнике, долго плескался, обтираясь по пояс. Вышел освеженный, с мокрыми волосами. Розовела на щеках кожа. Остановился у двери служебного отделения. Проводница пила чай.

– Приятного аппетита, – кивнул Дьяконский.

– Спасибо. – Девушка застеснялась, говорила, глядя в сторону. – Может, и вы со мной? Мне мама пирожков положила.

– Чего же, это можно. Готовьте вторую кружку.

Виктору нравились руки девушки. Большие, в рыжих веснушках, они спокойно лежали у нее на коленях. На пальце левой руки – дешевое колечко со стеклышком. Как-то быстро и незаметно могли двигаться эти большие руки. Виктор не видел, когда девушка успевает подливать ему кипяток, резать колбасу, хлеб.

– А у вас есть друг? – спросил он.

– Н-не знаю, – неуверенно ответила девушка. – Сосед вот у нас… Только он очень грубый. Ругается и водку пьет.

– Вам-то он нравится?

– Не очень… Да ведь никого нет больше, – простодушно сказала она. – Мама говорит, что неудачница я.

Лицо у девушки было усталое. Вспомнив, что она ночью дежурила, Виктор поторопился уйти, пожелав ей хорошо отдохнуть. Возвратился в купе со светлым приподнятым настроением: хорошая была девчушка, простая, открытая.

– Явился? – насмешливо спросил сосед, мордастый парень в очках, со множеством «молний» на клетчатой рубахе-ковбойке.

– Как видишь.

– А ты ловкач, сержант. Девка она сочная, хоть и губошлепая. Я уж приглядывался, да ты опередил… Ночевать-то небось не придешь сюда? Вы уж там окно тогда откройте, а то вспотеете.

Виктор молча порылся в вещевом мешке, достал круглое зеркальце, дыхнул на него, вытер подолом гимнастерки, поднес к лицу парня.

– На, посмотри.

– Прыщи, что ли?

– Лоб гляди.

– Ничего не вижу.

– Неужели? Значит, ты и в очках слепой. А между прочим, даже издалека заметно, какой у тебя на лбу штамп стоит.

– Штамп? – удивленно замигал парень. – Какой?

– Обыкновенный. Из семи букв – сволочь.

– Это я? – приподнялся парень.

– Разумеется, – хладнокровно подтвердил Виктор, пряча в карман зеркальце. – Жаль, лоб у тебя узковат, а то надо бы добавить: первосортная сволочь.

Парень выругался.

– Стихни! – приказал Дьяконский. – В конце вагона есть места свободные. Перетаскивай туда свое барахло и воняй там.

Не обращая внимания на продолжавшего ворчать парня, Виктор залез на свою полку. Принялся читать газету, удивляясь тому, что так рано и быстро стало темнеть. Он с трудом различал буквы.

– Туча-то, туча какая! – заохала внизу старушка.

Дьяконский свернул газету, сунул ее под матрац и вышел в тамбур.

С запада надвигалась гроза. Иссиня-черная туча, выползавшая из-за горизонта, закрыла солнце. Сразу померкли, потемнели все краски, туманной кисеей подернулись дальние леса. Густым и жарким воздухом трудно было дышать. Впереди тучи ветер гнал серые, грязные клочья облаков, причудливо менявших свои очертания. Края тучи рвались, расползались, клубились, как дым. Там шла борьба стихий, сталкивались потоки теплого и холодного воздуха. Зато дальше туча была одинаковой, черной и мрачной. Вспыхивали белые зигзаги молний, пронизывали ее десятками блестящих стрел, ломались, гасли и вспыхивали вновь почти непрерывно. Угрожающе, не переставая, рокотал гром.

Поезд бежал навстречу, и поэтому казалось, что туча приближается очень быстро.

– Господи, спаси и помилуй нас, – шептала, мелко крестясь, пожилая проводница, сменившая девушку. – Дверь-то закрой, чего смотришь! – крикнула она.

– Боитесь?

– Молонью не могу видеть, жуть берет.

– Идите в купе, там окна завешаны. Я здесь постою.

Налетел порыв холодного ветра, задрожала на деревьях листва. На ладонь Виктора упала первая капля. Ураган, с воем и грохотом обрушившийся на поезд, заставил Дьяконского обеими руками ухватиться за поручни. Ветер несся стремительно, вздымая тучи песка и пыли. Враз полегла, прижалась к земле трава. Ударил косой дождь, он усиливался с каждой секундой и вскоре превратился в сплошной ливень. Серая пелена вплотную подступила к вагону, стало почти темно. В хмурой мгле вспыхивали молнии, озаряя тамбур мертвенным синим светом. Гром то раскатывался гулко и медленно, то лопался вдруг со страшным треском, и тогда казалось, что рушится, разлетается в щепы вагон.

Виктор инстинктивно втягивал шею, когда молния сверкала близко, торопливыми затяжками курил папиросу.

Гроза нарастала, усиливалась.

Преодолевая встречный ветер, поезд пробивался сквозь грохочущий, вспыхивающий огнем мрак, спешил вперед к своей, далекой еще, станции назначения.

* * *

После выхода войск в летние лагеря опустела Брестская крепость. Заросли лопухами дворы и старинный вал. Людно было только в северной части крепости, где жили семьи командного состава.

Давно известно, что чем меньше начальства, тем легче у солдата служба. Сашка Фокин не жаловался на свою судьбу, музыкантам жилось привольно. Строевые занятия проводились редко. Надоедало лишь каждый день прихорашивать себя, как жениха перед свадьбой. Старшина не прощал музыкантам двух вещей: фальшивых звуков и неряшливости. Играл Фокин без ошибок, старшина ставил его в пример. Хоть и был Сашка ленив от природы, все-таки каждый день чистил пуговицы и сапоги, подшивал белый подворотничок и следил за прической. Как ни крути, а ефрейторское звание обязывало.

Занимались музыканты только до обеда; после мертвого часа готовились к разводу караула. Времени свободного было много. В город на увольнение Сашка ходить перестал. В окружном госпитале на Южном острове лечил он как-то зубы, ему ставили пломбу. Там познакомился с медицинской сестрой. Жила она при госпитале, имела отдельную комнатку. Туда и зачастил Фокин по вечерам. Правда, ребята-пограничники всерьез обещали поломать ему ноги за эти прогулки в их владения, но Сашка не очень-то боялся угроз. Надеялся на свой кулак.

В субботу после обеда Фокин сидел на лавочке перед казармой у врытой в землю бочки для окурков. Начистил до невероятного блеска свою трубу и теперь грелся на солнышке, лениво сощурив глаза. Обширный двор был пуст. Только у Кобринских ворот, где стояли пушки и тягачи противотанкового артиллерийского дивизиона, виднелись красноармейцы. Они разбирали орудия. На завтра был назначен смотр боевой техники.

«Нашли время – в выходной день. Недели им мало», – подумал Сашка.

– А нас проверять не будут? – с опаской спросил Кулибаба, тихий, с нежным девичьим лицом красноармеец. Кулибаба простодушен и доверчив, Сашка никогда не упускал возможности разыграть его.

– Нет, – уверенно ответил Фокин. – Прошлый раз мы с полковником договорились. Я сам теперь буду ему обо всех недостатках докладывать.

– Станет он тебя слушать!

. – Не станет? А знаешь, что на прошлой проверке было?

– У Булкина в канале ствола грязь нашли.

– Ну, Булкин – мелочь, – махнул рукой Сашка. – Дневальный устава не знал, это раз; у сержанта Куки на дохлую мышь в трубе обнаружили, это два.

– Правда? – изумился Кулибаба.

– Точно. Залезла и сдохла там. По запаху разыскали. И это не все. Один парень из нашего взвода портянки потерял. Так он, чтобы мозоли не набить, стал нотами ноги обертывать. Хотели немецкий гимн разучивать, хватились, а нот нету. Этот мазурик их на портянки извел.

Кулибаба с сомнением покачал головой, пощупал зачем-то сапог.

– Вот, – продолжал Сашка, – полковник как узнал про все это, начал нашего командира по тетям разбирать. Тот молчит, не знает, что сказать. Старшина тоже. Ну, я подошел к полковнику и говорю: «Все будет в порядке. Виновных накажем, дохлых мышей в трубах хоронить не будем». Он на меня: «А вы кто такой? Безобразие, дисциплины не знаете!» А я ему на ухо, шепотом: «Давайте не будем, товарищ полковник. Нам, командирам, нельзя ссориться. Какой это для рядовых красноармейцев пример?»

– Складно ты врешь, ефрейтор!

– Не вру, а шутю, – строго сказал Сашка. – Командиры не врут и не опаздывают, это ты заруби на своем конопатом носу, если хочешь до моего звания дослужиться.

Кулибаба засмеялся и ушел.

Здесь, на скамейке, и разыскал Фокина лейтенант Бесстужев, только что приехавший из лагеря на мотоцикле. Синий комбинезон лейтенанта покрыт пылью, сильно припудрены ею лоб и щеки. Увидев Бесстужева, Сашка испугался, подумал, что лейтенант приехал за ним, забрать в лагерь горнистом. Прощай спокойная жизнь и уютная комната на Южном острове! До осени пограничники сумеют там окопаться.

Но Бесстужев разыскивал Фокина для другого дела. Завтра должен был вернуться из отпуска Дьяконский. Лейтенант был занят в лагере и не мог сам встретить его.

– Пусть младший сержант идет на мою квартиру. Я освобожусь к вечеру, – сказал Бесстужев. – Вы ведь земляки с ним?

– Так точно! – выпалил обрадованный Сашка.

У него мгновенно созрел блестящий план. Зачем сразу тащить Витьку на квартиру? Можно зайти куда-нибудь, посидеть, потолковать, обмыть встречу. Тем более, что и медсестре давно обещал сходить с ней в город.

В чудесном настроении вернулся Сашка в казарму.

Пришел как раз вовремя. Там уже строились на ужин. Музыкантов, которым предстояло играть на разводе караула, кормили в первую очередь.

Бесстужев выехал из крепости через Кобрин окне ворота. Прибавив скорость, помчался по широкому прямому шоссе, вымощенному шестигранными каменными плитами. Ехал будто по зеленому коридору: и справа и слева ровными шеренгами стояли каштаны с густыми кронами. Скамейки под каштанами – традиционное место свиданий. Сегодня суббота, день увольнения красноармейцев, поэтому на аллеях особенно много девушек в ярких и пестрых платьях. У Юрия даже зарябило в глазах.

Миновав рынок, он поехал медленнее, то и дело поглядывая на тротуар, чтобы не разминуться с Полиной. Вот и перекресток, куда она приходит теперь почти каждый вечер и ждет от шести до семи… Ну, конечно, и сегодня она тут. Юрий увидел ее и затормозил, Полина бросилась к нему, вскрикнув от радости. Прижалась, целовала его пыльные щеки.

– Здравствуй, родной! Наконец-то!

– Соскучилась?

– И ты еще спрашиваешь!

– Погоди, не прикасайся ко мне, – засмеялся Бесстужев. – Грязный ведь я, платье испачкаешь.

– Подумаешь, важность какая! Постирать можно!

– Ты что же, всю неделю на перекресток ходила?

– Кроме четверга. Хозяйке в четверг помогала на огороде.

– Ох, и выдумщица! – Юрий погладил пальцами ее руку. – Я ведь и сам не знаю, когда из лагеря вырвусь. От случая к случаю.

– Тем более. Каждая секунда дорога, когда ты со мной, а тут я тебя на несколько минут раньше увижу.

– Полинка, милая, ты же мучаешь себя этим. Стоишь тут, волнуешься, надеешься… А меня нет. Дома ведь гораздо спокойней.

– Не хочу такого спокойствия. И не мучаюсь я вовсе. Мне очень радостно, когда иду по улице навстречу тебе.

– Чудачка ты у меня… Делай, конечно, как хочешь, это я просто так говорю… А почему мы стоим тут? Садись на мотоцикл.

– Лучше пешком. Мне приятно рядом с тобой пройтись.

– Ладно, – улыбнулся Бесстужев. – Сейчас нам смотрины устроят.

– Вот и хорошо. А то меня соседка спрашивала уже: что это пан офицер давно не приходит?

С шоссе они свернули в узкий, заросший травой переулок, со старыми деревянными домами. В палисадниках сидели на лавочках женщины, лущили семечки, лениво судачили о житье-бытье. При виде Бесстужева и Полины умолкали, провожали их любопытными взглядами. Юрию было даже неловко. А Полина шла нарочно медленно.

– Не спеши, – попросила она. – Пусть все видят, какой ты у меня.

– Какой же?

– Высокий и красивый.

– Хорош красавец – чумазый, да еще в комбинезоне.

– Воин возвращается из похода, покрытый славой… ну и пылью, конечно.

– Ого! – весело удивился Бесстужев. – Откуда этот высокопарный штиль?

– Понимаешь, мне хочется говорить с тобой какими-то особенными словами. Старых не хватает. Они примелькавшиеся, стертые. У нас с тобой должны быть особенные.

– Мне все равно, какие. Лишь бы произносила их ты.

Они подошли к дому. Юрий ввел мотоцикл во двор и поставил его возле крыльца. Пока снимал комбинезон и отряхивал с себя пыль, Полина согрела воды. Юрий сполоснулся до пояса, вымыл голову. Это можно было сделать под умывальником, но Полина решительно заявила, что сама будет поливать ему, ей это приятно.

– Ты надолго приехал? – с деланным равнодушием спросила она, подавая полотенце. Но Юрий видел, как напряглась Полина в ожидании ответа. У нее даже сузились зрачки глаз.

– К двадцати трем часам должен быть в лагере.

– Нынче?

Лицо у Полины сразу сделалось грустное. Стараясь не выдать своего огорчения, сказала громко:

– Завтра ведь Виктора встречать нужно.

– Все уже решено. Виктор приедет прямо сюда. А я постараюсь выбраться к вечеру.

Они вошли в дом. Здесь было прохладно и как-то непривычно пусто. Юрий не сразу понял, в чем дело. Когда сел за стол и увидел темное квадратное пятно на обоях, спросил удивленно:

– А часы где? И машинку швейную убрала. И вазу… К себе, что ли, перенесла хозяйка?

– В погреб спрятала.

– Это еще зачем?

– Все соседи с ума посходили. Зарывают ценные вещи, войны боятся.

– Ты бы сказала, чтобы панику не разводили, – поморщился Юрий.

– Не слушают. Оки тут лучше нас все знают. Меня же и обругали. Ничего, дескать, не понимаешь, из спокойных мест к нам приехала. А они напуганные. Ведь у них тут кто только не побывал. Я уж не говорю про старые времена. Совсем недавно белополяки были, потом немцы пришли, потом наши… А вчера на кладбище ребятишки ракеты нашли. Целый ящик. В ямке под хворостом.

Полина отошла к окну, задернула шторы, сняла старую, вылинявшую гимнастерку Юрия, висевшую на спинке кровати.

– Ты что, не выбросила ее до сих пор? – спросил Бесстужев.

– И не выброшу.

– Да зачем она нужна?

– Я с ней разговариваю, когда тебя нет.

– Разговариваешь? – у Юрия поползли вверх белесые брови. – Вот чудачка!

– Молчи. – Полина закрыла ему ладонью рот. – Молчи уж, раз не понимаешь.

Теплой, мягкой рукой она гладила его волосы, виски, шею. Оказала полувопросительно:

– Мы ведь никуда не пойдем сегодня?!

– Если хочешь – можно в парк.

– Никуда не хочу. Лучше всего, когда мы вдвоем и вокруг никого нет.

– Вот скоро мне отпуск дадут, и мы целую неделю просидим дома, ладно? Будем жить только друг для друга.

– Мало одной «вдели, Юрочка, очень мало. И месяца мало. И года тоже мало. Я хочу всю жизнь быть рядом с тобой каждую минуту. – Она прижала к груди его голову, полосы ее закрыли лицо Юрия. – Жадная я теперь стала, ужасно жадная. Что-то сломалось во мне, прорвалась плотина и затопила меня всю.

– Полинка, милая! Нам здорово повезло, что мы встретились, правда?

– Меня ужас охватывает, когда подумаю: а вдруг мы не увидели бы друг друга и ничего не было бы между нами?!

– Вот разница наших характеров, – засмеялся Бесстужев. – Я замечаю хорошее, а ты находишь повсюду страшное.

– Просто-напросто я трусливей тебя. Это вполне естественно.

– Ну, теперь-то уж нам нечего бояться, – сказал Юрий, обнимая ее. – Теперь мы вместе, и ничто не сможет нас разлучить.

* * *

В то самое время, когда Бесстужев и Полина сидели у себя дома, в нескольких километрах от Бреста, на противоположном берегу Буга, медленно двигалась по лесной дороге легковая машина. Генерал-полковник Гейнц Гудериан направлялся на передовой наблюдательный пункт. Он спешил, нетерпеливо притопывал левой ногой: солнце уже клонилось к горизонту, а дел на сегодня еще много. Наконец, подполковник фон Либенштейн, невозмутимо сидевший впереди, приказал шоферу остановиться.

– Дальше ехать опасно, господин генерал, нас могут заметить. Нужно пройти пешком.

В лесу совсем не чувствовался ветер, горячий воздух застыл без движения, казался тягучим от густого запаха смолы. Все тело Гудериана покрылось липкой испариной, крупные капли выступили на лбу.

– Сегодня я не завидую Роммелю, – сердито сказал генерал.

– Да, – живо подхватил Либенштейн. – В Африке нет даже таких рощ. Солнце, пески и танки.

– Вы охарактеризовали современный пейзаж Сахары скупо, но точно, – усмехнулся Гудериан.

Либенштейн замедлил шаги возле толстого ствола дуба. Могучие ветви, тянувшиеся почти горизонтально, были покрыты корявыми наростами.

– Сюда, господин генерал.

Они поднялись по лесенке вверх, на прочный деревянный настил, скрытый в гуще ветвей. Возле телефонного аппарата стоял молодой армейский лейтенант в очках, с черным пухом на верхней губе. При появлении генерала он хотел было опустить рукава мундира, закатанные выше локтей, но Гудериан жестом показал: не надо.

Здесь, высоко над землей, было прохладней, лицо освежал ветерок, дувший с востока. Гудериан почувствовал облегчение, ровнее забилось сердце, пошаливавшее сегодня от волнений и этой проклятой жары. Передав лейтенанту фуражку, Гудериан осторожно раздвинул руками листья. Либенштейн протянул ему бинокль. Совсем близко была река. Как в зеркале, отражалось в воде синее небо, а ближе к берегу зубчатой каймой врезалась в светлую синеву черная тень деревьев.

Солнце, светившее из-за спины генерала, заливало косыми лучами противоположный, восточный берег Буга. Вся крепость хорошо просматривалась отсюда: и кольцевые казармы Центрального острова, и мосты, и корпуса госпиталя. В кустах на берегу играли дети, мелькало там чье-то пестрое платье.

Ниже по течению реки виднелись укрепления русских, можно было проследить линию траншеи.

– Долговременные точки? – спросил генерал.

– Имеются. – Либенштейн, как всегда, понял с полуслова. – Бетонированные укрытия для пулеметов. Укрытия с деревянным накатом. Но, видимо, запущены.

Гудериан слушал рассеянно. Все это было уже известно ему, и приехал он сюда не для рекогносцировки. Его танковая группа на рассвете нанесет удар севернее и южнее города, чтобы сразу, не ввязываясь в бой, выйти на простор. Брест захватит армейский корпус генерала Шрота, знаменитая 45-я дивизия, которая в свое время первой ворвалась в Варшаву и первой вступила в Париж.

Гудериану просто хотелось посмотреть на этот город, откуда начнется его марш на восток. Здесь, в Бресте, он бывал уже два года назад. Во время войны с Польшей его войска взяли город штурмом. И не его вина, что недальновидные дипломаты согласились установить границу с Россией по Бугу. Город, за который было заплачено кровью немецких солдат, пришлось оставить. Не успели даже вывезти запасы, накопленные поляками в крепости. Гудериан передал Брест командиру русской бригады. Обставлено это было торжественно. На площади, которая видна ему сейчас, состоялся прощальный парад, обмен флагами.

Несколько дней Гудериан имел возможность беседовать с русскими командирами, видел русских солдат. В ту пору воевать с Советами было бы безумием, и Гитлер, вероятно, поднимал это, идя на уступки. Но за два года Германия далеко шагнула вперед. Армия насчитывала теперь семь миллионов человек, закалилась в боях.

– Насколько я помню, мы оставили Брест 22 сентября? – повернулся Гудериан к Либенштейну.

– Именно так.

– И завтра, 22-го числа, мы снова будем штурмовать его. Занятное совпадение.

Подполковник ответил, протирая стекла тяжелого цейсовского бинокля:

– Генерал Шрот уверен, что войска до полудня очистят город… Вообще завтра будет знаменательный день. Вероятно, фюрер не случайно выбрал его. Год назад 22 июня мы праздновали победу над Францией. Ровно год.

– Да, над Францией, – повторил генерал.

Он снова раздвинул листву и прищурился от яркого блеска солнечных зайчиков, бивших из окон на том берегу. Солнце заливало крепость тревожным багряным светом, и зайчики, отражавшиеся от стекол, напоминали вспышки выстрелов.

Гудериан взял из рук лейтенанта фуражку, глубоко надвинул ее, прикрыв глаза козырьком. Кивком головы отпустил лейтенанта, попросившего разрешения сойти вниз.

Генерал поднял бинокль, направил его на крепость. Перед казармой вытянулась темно-зеленая шеренга красноармейцев. Что они там делают? Вот к центру площади строем вышел оркестр, замер на месте, повернулся, повинуясь неслышной команде.

– Либенштейн, они ничего не подозревают! Совершенно ничего!

– Абсолютно, господин генерал. Развод караула с оркестром, за несколько часов до начала войны. Это феноменально! Даю голову на отсечение, что сегодня все командиры уйдут в город пить водку. Русские любят пить.

– Это не мешает им быть хорошими солдатами, подполковник. Завтра вы убедитесь.

Гудериан прислушался. В лесу было очень тихо, только звуки оркестра доносились из-за реки. Отчетливее всего раздавались удары в барабан: бум-бум, бум-бум!

– Они слышат эту музыку в последний раз, Либенштейн. Такова жизнь, мой дорогой. Человеку не дано видеть даже на день вперед.

– Для военного человека так лучше. Меньше переживаний.

– Для солдат, но не для нас, Либенштейн. – Генерал сорвал с ветки лист, посмотрел и, взявшись за края костистыми крепкими пальцами, потянул его. Тонкая зеленая ткань мягко расползлась. – Все живое удивительно хрупко, – сказал он, отбрасывая лист в сторону. – Вы вспомнили Францию, Либенштейн? Завтра действительно знаменательный день. В 1812 году Наполеон в этот же день начал свой великий поход в Россию.

Подполковник пристально посмотрел Гудериану в лицо.

– Я не хотел говорить об этом, мой генерал.

– Почему?

– Хотя бы потому, что ровно три года спустя, 22 июня 1815 года император Бонапарт отрекся от престола.

У Гудериана дрогнули старческие дряблые веки.

– Колесо вертится, – тихо ответил он.

Слова Либенштейна вселили тревогу. Снова с перебоями, неровно застучало сердце. Не отрываясь от бинокля, смотрел генерал за реку, на пустынную крепость. Брест – это только начало. А потом сотни и сотни километров пространства, огромная и непонятная страна…

Далеко за лесом загудели моторы. Низкие тяжелые звуки грозно плыли в воздухе, и казалось, что от них, а не от ветра мелко трепещет листва.

– Танки выдвигаются на исходный рубеж, – сказал Либенштейн.

– Слишком много шуму, – поморщился Гудериан.

Он первым спустился на землю, снял двумя пальцами паутину, прилипшую к рукаву мундира, и пошел к машине.

Всю обратную дорогу молчали. Навстречу им по шоссе двигалась вереница грузовиков с мотопехотой. Рослые парни сидели тесными рядами, громко кричали, смеялись. Между рядами виднелись трубы минометов и пулеметные стволы. Потом на большой скорости прошли танки, а за ними потянулись бесконечные колонны пехоты. Гудериан вглядывался в лица солдат, сам веселел от их беззаботной уверенности.

Возле штаба, выбравшись из автомобиля, сказал негромко:

– У истории богатый арсенал, подполковник. Она не повторяется, а прокладывает новые пути.

– История движется на штыках наших солдат, господин генерал, – ответил Либенштейн, захлопнув дверцу машины.

* * *

В воскресенье Антонина Николаевна спозаранку собралась на реку полоскать белье. Надела выцветшее ситцевое платье, повязала косынкой волосы. Мельком посмотрела в зеркало: то ли выспалась сегодня, то ли платьишко это шло ей – выглядела молодо. И худоба незаметна, и лицо свежее.

Отправились всей семьей. Антонина Николаевна и Григорий Дмитриевич несли плетеную корзину с бельем. Людмилка семенила рядом с отцом, обеими руками прижав к груди рубчатый валек. Славка держался позади с независимым видом. Шел сам по себе, а не с папой и мамой. Он неизвестно когда – и дней-то жарких еще не было – умудрился загореть до черноты, на острых плечах лохматилась облезающая кожа.

На Славке и майка, и вельветовые короткие штаны до колен, и тюбетейка – все старое, вылинявшее и застиранное. Такая уж у него судьба – донашивать одежду старшего брата.

– Не балуем мы его, – сказал, покосившись, Григорий Дмитриевич. – Купила бы ему пару рубашек, что ли.

– А зачем? По деревьям лазить да на траве валяться? Ты его спроси – он и не хочет новых.

– Ну, брюки длинные дай. Неудобно этак: парень почти с меня ростом.

– Лето пробегает. А твой рост не показатель, не такой уж ты великан…

Григорий Дмитриевич хмыкнул, расправил широкие, вислые плечи, чтобы казаться солидней. Был он не выше своей жены и не любил, если ему напоминали об этом.

Утро выдалось нежаркое. Когда солнце исчезало за облаками, становилось даже прохладно. Чуть заметно пахло в воздухе липой: по верхушкам, куда больше падало теплых лучей, липы уже зацветали, а в гущине, в тени, еще ждали своего часа нераспустившиеся тугие бутоны. Тополиный пух белой порошей покрыл дорогу, забил колеи, косыми сугробиками накопился возле заборов.

– Пап, это летний снег, да? – приставала к отцу Людмилка.

Городок наполнялся воскресным шумом: скрипя колесами, тянулись к базару подводы, перекликались хозяйки, спешившие на базар пораньше, чтобы взять мясо получше и молоко посвежее. Григорий Дмитриевич то и дело приподнимал фуражку, здороваясь.

Антонина Николаевна не торопилась, шла степенно. Приятно было показаться на людях вот так, всей семьей, с детьми, с мужем.

С главной улицы можно было свернуть на тропинку вдоль оврага, но Антонина Николаевна решила дойти до переулка, убегавшего вниз, к речке. Не свернула – и пожалела. Навстречу шла Ольга Дьяконская, шла быстро, ни на кого не глядя, чуть откинув назад голову с тяжелым венцом толстых кос.

Увидев Булгаковых, Ольга остановилась, будто запнулась, сделала неуверенный шаг к ним. Краска разом залила лицо, выступила на шее, в вырезе белого платья. Часто подрагивали ресницы, такие неестественно густые и пушистые, что невольно бросались в глаза.

– Здравствуйте, – тихо сказала она, глядя на ноги Антонины Николаевны.

– Здравствуй, дорогая, – кивнула Булгакова, не выпуская из рук корзинку.

Поздоровались и замолчали. Сделалось так неловко, что Григорий Дмитриевич поспешил спросить:

– Виктор уехал?

– Давно. Наверно, уже до места добрался.

Краска медленно сходила с лица Ольги. Она оправилась от смущения и теперь прямо смотрела на Антонину Николаевну большими блестящими глазами. Казалось девушка хочет сказать что-то и не может решиться.

Только сейчас заметила Антонина Николаевна коричневые пятна на лице Дьяконской: будто большие бледные веснушки неровно растеклись по ее щекам. Взгляд разом охватил располневший стан, туго обтянутый платьем живот:

«Неужели? Сколько же месяцев? – с ужасом думала она, чувствуя, как слабеют ноги. – Неужели Игорь?»

– Маме, маме привет, – бормотала Антонина Николаевна, пятясь от Ольги и не замечая недоумевающего взгляда мужа.

Тянула корзину, увлекая за собой Григория Дмитриевича, торопилась скорей за угол.

– Красивая девушка, – сказал Булгаков. – Очень красивая. С такой нетрудно голову потерять.

– Беременная она!

– Невероятно! Может быть, ты ошиблась?

– Какая тут ошибка… На пятом месяце. С февраля, понимаешь?

– Тише, Тоня, не шуми, пожалуйста. Люди вокруг…

– Все равно узнают… О, господи! – простонала она. – За что мне наказание такое!

– Ладно, Тонечка, ладно. Ну, узнают и узнают. Теперь уже ничего не изменишь. Хорошо хоть, что девушка видная, не замухрышка…

– Молчи, не понимаешь ты ничего!

– Я-то? Ну уж, голубушка, в этом не меньше тебя разбираюсь, – возмутился Григорий Дмитриевич. – Подойдет время – пусть к Игорю едет. Там и родит.

– Родит? – ужаснулась Антонина Николаевна.

– Конечно. Девка здоровая, от нее крепкий внук должен быть.

– Гриша, что ты говоришь! Внук?! Подумать только!

– Думай не думай, а выход один остался.

– Может, не от Игоря, – цеплялась за последнюю соломинку Антонина Николаевна.

– Сама сказала – пятый месяц. Да чего ты киснешь-то? Завидовать еще нам будут. Если такими темпами дело пойдет, мы и до правнуков доживем… Или бабкой не хочется быть?

– Не хочется. Рано ведь, – вздохнула Антонина Николаевна. – Да и Дьяконская… Не чистая она, не уживусь я с ней.

По пологой дороге, наезженной водовозами, они спустились к реке, на покрытый галькой мысок. Славка, убежавший вперед, уже возился в воде, подтаскивал ближе к берегу плоский белый камень.

Григорий Дмитриевич, поставив корзину, тотчас ушел в город – завтра день рождения Люды, надо купить подарок. Антонина Николаевна, подоткнув подол и потуже завязав волосы, принялась полоскать белье: сначала что покрупней – скатерть, простыни, пододеяльники. Славка и Людмилка в стороне ловили сачком юрких мальков, гулявших стаями в зарослях подводной травы.

Тихо струилась вода в зеленой окантовке берегов, на перекатах серебряной чешуей блестела под солнцем рябь. Чуть заметно покачивались крупные, литые листья кувшинок. У противоположного берега в гуще тростника нет-нет да и ударит по зеркальной глади рыба, побегут, замирая, круги.

Антонина Николаевна, выпрямившись, стояла в задумчивости. Вода доходила ей выше колен, к ногам, щекоча, ластились темно-зеленые косы тины.

С тех пор как помнила себя, помнила она и эту реку. В детстве ходила сюда с матерью, так же горделиво, как сегодня Людмилка, неся в руках тяжелый валек. В волнах этой реки учил ее плавать отец, здесь купалась она в девичьи годы с подружками. В луг за рекой ездила на лодке с Григорием; в душистой тишине, лежа на его плече, встречала рассветные зори…

Недавно, совсем недавно все это было! И трудно поверить, что, может быть, через год придет она сюда с внуком, придет бабушкой. И для этого нового человека она будет чем-то очень-очень старым, выходцем из истории, которую человек этот станет изучать в школе. А она-то считала, что только еще начинает жить, все откладывала на будущее свои планы.

Игорь уже отделился от нее: чужая женщина пойдет теперь рядом с ним. За Игорем скоро и Славкина очередь. А потом кто-то другой будет встречать зори среди цветов… Жизнь – как эта река. Будто стоит на месте, а приглядись: течет и течет непрестанно, уходит вдаль, ширясь и углубляясь, и исчезает где-то, пополнив собой другую реку…

Антонина Николаевна переступила с ноги на ногу, вода теплыми язычками лизнула кожу. Усмехнувшись, подумала: «Расчувствовалась… А полоскать-то кто будет!»

Опустила в воду белую рубашку-косоворотку. Григорий Дмитриевич любил надевать ее летом по выходным дням: в семье ее так и звали – «праздничная». Рубашка пошла ко дну, рукава шевелились, извивались, будто живые. Антонина Николаевна подхватила ее за ворот.

– Мама, мамочка, Славик какую рыбку поймал! – опрометью бежала Людмилка. – Такая рыбка вся черная и совсем тулбища нет, а хвост прямо из головы растет.

– Слава, ты что там еще?! – окликнула мать.

– Да головастик, – отмахнулся тот. – Пусть Людка с тобой посидит, я, может, рака поймаю.

Антонина Николаевна вышла на мелкое место, положила на плоский камень рубашку, шлепнула вальком по мокрой материи.

– Дай мне постукать, – просила Людмилка.

– Сиди. Потом.

Увлекшись делом, она не заметила, как подошел сзади Григорий Дмитриевич. Только когда окликнул, покосилась на него, не отрываясь от работы.

– Быстро ты обернулся!

По багровому лицу Григория Дмитриевича светлыми каплями стекал пот, лоснился, как смазанный маслом, желтый шар выбритой головы. Фуражку он тискал в руках. Оказал, задыхаясь:

– Антонина… Тоня, послушай!

– Что это? – перебила она, глядя на оттопыренный карман широких галифе. Из кармана нелепо торчали две желтые гуттаперчевые ножки.

– Где? Ах вот! Для Люды я, – торопливо говорил он, вытаскивая из кармана пузатую куклу-голыша.

– Больше-то никуда не додумался сунуть? Ты бы за пазуху, – качала головой Антонина Николаевна. – А ну покажи, покажи. Ребята, бегите сюда, – позвала

– Возьми. – Григорий Дмитриевич шагнул к ней в воду.

Пытался улыбнуться и не мог, побелевшие губы кривились, не подчинялись ему.

– Да ты что, не заболел ли? – удивилась Антонина Николаевна. – С мамой что-нибудь? Или с Игорем? – пугалась она, глядя на его лицо. – Да говори же ты? Что?

– Война, Тоня.

– Фу-у-у, – перевела она дыхание. – Какая еще война? С кем? Японцы, что ли, опять?

– Немцы напали! Сообщили сейчас по радио, я возле гастронома слушал.

– Боже мой, – стиснув худыми пальцами виски, простонала Антонина Николаевна. – Немцы… А Игорь? Игорь как же теперь?

– Мобилизация, Тоня.

– А ты?

– Не знаю.

– Скорей, скорей, – засуетилась она.

Хватала и чистое и грязное белье, комом засовывала в корзину.

– Гришенька, дети, скорее!

– Я не пойду, я куклу стирать буду, – хныкала Людмилка, прижимаясь к отцовской ноге.

– Дома, дома постираешь, – торопила Антонина Николаевна, беспокойно оглядываясь.

Славки уже и след простыл, его будто сдуло ветром, едва отец оказал о войне: мчался в город, на центральную улицу, к своим ребятам.

– Ты не волнуйся, Тоня, – уговаривал муж. – Может, вое обойдется еще…

Белая праздничная рубашка Григория Дмитриевича, смытая волной с камня, медленно погружалась в воду, в темную глубь.

* * *

Славка весь день носился по улицам. Было и жутковато, и весело от того, что теперь начнется какая-то новая, необыкновенная жизнь. Он подумывал о том, как и когда обежать ему на войну. Надо было только насушить сухарей да подобрать надежных ребят. Можно захватить с собой отцовский охотничий нож, а уж на войне, конечно, дадут настоящую винтовку. Или даже пистолет.

Сначала Славка был несколько разочарован тем, что жизнь изменялась как-то уж очень медленно. Базар поредел, но торговля на нем продолжалась. В магазинах, как всегда, полно людей, а пьяных было больше, чем в обычные дни.

Женщины, приехавшие с детьми на лето из Тулы и из Москвы, осаждали райисполкомовский конный двор, искали попутных подвод до железнодорожной станции.

Возле военкомата все время толпился народ. Молодые парни просили, чтобы их взяли в армию. Выпускники средней школы, едва выспавшись после бала, продолжавшегося всю ночь, собрались около райкома комсомола и пришли к военкомату организованно, строем. Подали общее заявление. Они хотели отправиться на фронт вместе, так как у них сложился дружный коллектив. Но на войну почему-то никого не посылали, всем предлагали ждать, даже осоавиахимовцам, имевшим значки «Ворошиловский стрелок» и «Ворошиловский всадник».

На крыльце военкомата стоял ночной сторож дед Максим с учебной винтовкой в руках. Особо настойчивых, пытавшихся прорваться в дом, он оттеснял со ступенек, покрикивал:

– Ну куды тебе в армию! Порядку не знаешь!

Славка удивлялся и негодовал: пока одуевские парни соберутся да доедут до Германии, там все может кончиться. Наши танки подавят фашистов и займут Берлин. «Скорее бежать надо, хоть и без сухарей, – думал Славка. – До станции пешком, а там в поезд… Вот если бы войну годика через три объявили, тогда бы мне в самый раз было…»

Необычное началось только вечером. По всем дорогам потянулись в Одуев подводы, переполненные людьми. Останавливались возле Дома культуры – двухэтажного здания с башенками на углах. В большой сад, обнесенный чугунной решеткой, пропускали одних мужчин. Они прощались с женами, целовали детишек и, забрав котомки, уходили за ворота. Оттуда не возвращались.

Когда стемнело, все переулки вокруг Дома культуры были забиты подводами. Казалось, огромный цыганский табор расположился в центре города. Далеко был слышен гомон толпы. В голос кричали простоволосые, будто обезумевшие бабы; надрывались забытые в телегах младенцы; испуганно прядая ушами, ржали лошади. Встревоженные шумом, заливались собаки. Кое-где под звуки гармошки с гиком и посвистом пели что-то разухабистое пьяные голоса.

Прямо посреди улицы горели возле повозок костры, метались лохматые черные тени. Славка ходил от огня к огню, смотрел, слушал.

Молодая женщина в городском платье, но босая, со сбившимся набок платком, прижимала к груди руку мужчины и повторяла, глядя в его лицо:

– Еще секундочку, Яша, еще секундочку… А он, высокий, в тельняшке под распахнутым пиджаком, неловко отстранял ее, уговаривал:

– Машенька, перекличка сейчас. Пора, Машенька. Ну что же ты – ведь нас сперва на Орел погонят, – искал он хоть какие-нибудь успокаивающие слова.

У другого костра сидела на земле пожилая, худая женщина, кормила грудью ребенка. Чернобородый колхозник в рубахе без пояса стоял за ее спиной и неумело гладил ее прямые, растрепанные волосы. А рядом на телеге – совсем пьяный маленький взъерошенный мужичонка в дырявых лаптях. Глядя на огонь выпученными глазами, он икал и говорил, ни к кому не обращаясь:

– А? Война посередь говна! Эт-та чаво такое? А? Во как!

Гомонил, кишел в центре города небывалый табор. А от школы, перекрывая другие звуки, неслась дружная песня:

Мы войны не хотим, но себя защитим,

Оборону крепим мы недаром.

И на вражьей земле мы врага разгромим

Малой кровью, могучим ударом!..

Там собирались одуевские ребята-добровольцы, те, что днем осаждали военкомат.

На решетке вокруг Дома культуры гроздья человеческих тел – не подступиться. Славка попробовал пролезть поближе, но его затолкали, оттерли.

– Идут, идут! – закричали вдруг возле ворот, и толпа хлынула в ту сторону.

Из ворот выехал верхом на коне военный. За ним, по четыре человека в ряд, двигался строй. Трудно было разобрать отдельные лица, все они казались одинаковыми в багровом свете костров. Толпа притихла. Слышалось только хриплое дыхание людей и тяжелый топот ног. И вдруг разом страшно закричали, заголосили бабы.

– Прощай, мой родненький!

– И на кого ж ты нас покинул!

– Ваня! Ваня! Ваня! – надрывалась рядом со Славкой женщина, тянулась на носках повыше, ища глазами.

Славка присмирел. Хоть и завидовал он уходившим на войну, но как-то тревожно и тяжело было на сердце, жалко женщин и ребятишек, которым придется возвращаться ночью по темным дорогам в свои глухие, опустевшие деревни.

А колонна все выползала и выползала из большого сада Дома культуры. Голова ее со всадником впереди скрылась уже за поворотом, свернула на Белевское шоссе, а из ворот выходили новые шеренги мужчин. И то, что они были в строю, будто оградило их невидимой стеной от всего прошлого, они уже не принадлежали своим матерям, женам и детям, они, не задерживаясь, проходили мимо родных.

Колонна уходила. А к Дому культуры подъезжали все новые и новые телеги. Мужчины, предъявив повестки, исчезали за чугунной оградой…

Домой Славка вернулся за полночь. Боялся, что крепко влетит от матери. Но на него никто внимания не обратил.

Во дворе громко хрупали овес привязанные к телегам лошади. В доме еще не ложились спать. Бабка возилась возле печки, вынимала противни с черными сухарями.

– Кто у нас? – спросил Славка.

– Иван с Аленой и Брагин. Нобилизуют Ивана-то…

– Дядю Ваню? Его надо. Он с финнами воевал и немцам вложит! А поесть можно?

– Яички вон на столе, – сказала бабка и добавила, укоризненно покачав головой: – Ты уж болтал бы поменьше, что ли.

Приоткрыв дверь, Славка заглянул в комнату. Мать, отец и лесничий Брагин сидели возле самовара. Раскрасневшийся, потный Брагин рассказывал что-то. Тетя Алена, низко склонив голову, пришивала лямку к вещевому мешку, а дядя Иван, не мигая, смотрел на завешанное одеялом окно. Лицо у него было грустное, опустились вниз уголки губ, и думал он, наверно, о чем-то очень печальном. Славке стало жаль его. Он вздохнул и тихонько прикрыл дверь.

Эта ночь, самая короткая в году, была на редкость теплой, тихой и звездной. В три часа, когда ефрейтор Носов заступил на дневальство, на востоке, над вершинами сосен, небо зарозовело, а в лесу было пока совсем темно, смутно белели палатки. Набегавший порывами ветер осыпал с деревьев капли росы.

У ефрейтора смыкались глаза: в такое время, на заре, самый сон. Носов прислонился к столбу, но стоять под «грибком» ему было неудобно, слишком низка для него, долговязого, крыша. Не увидишь, как подойдет дежурный. Чтобы разогнать дремоту, зашагал по линейке. Десять шагов вперед и десять назад. Ногу ставил твердо и чуть поворачивал, под сапогами скрипел влажный песок.

Издалека донеслось слабое, прерывистое гудение. «Наверно, машина из города», – подумал Носов и удивился: кто бы это мог ехать в такую рань? Звук нарастал, можно было уже разобрать, что гудят много моторов.

На западе, на фоне темного неба, появились зеленые и красные огоньки. Из-за Буга летели бомбардировщики. Летели они открыто, без всяких предосторожностей, и поэтому Носов не почувствовал беспокойства.

Из штабной палатки выбежал дежурный по лагерю капитан Патлюк. Задрав голову, смотрел в небо, придерживая рукой фуражку. Крикнул:

– Дневальный, чьи самолеты?

– Не могу понять.

Патлюк кинулся обратно в палатку, к полевому телефону, торопливо крутнул ручку, вызывая штаб дивизии. Но в трубке – ни звука. Телефон не работал.

Вдали, за лесом, где находился аэродром истребителей, приглушенно и тяжко ухнули взрывы. И в ту же минуту в противоположной стороне, на западе, небо разом озарилось по горизонту багровой вспышкой; раскатом грома докатился до лагеря звук артиллерийского залпа.

У Носова от удивления отвисла нижняя челюсть. Из палаток в одних трусах выскакивали красноармейцы, опрашивали: что? как?

– Не знаю, – мотал головой ефрейтор.

Рев мотора раздался вдруг совсем близко, заглушил голоса. Над лесом скользил бомбардировщик, набирая высоту. Первые лучи солнца, косо бившие снизу, ярко осветили его. На желтых концах крыльев Носов увидел черные кресты.

«Почему кресты, а не звезды?» – промелькнула у него мысль. Прошло еще несколько секунд, прежде чем он понял: это же фашисты! Это их свастика!

– Немцы-ы! – пронзительно закричал Носов и, сорвавшись с места, побежал по линейке. – Ребята, немцы! В ружье!

* * *

Сильный толчок сбросил Фокина с койки. Он вскочил на ноги, привычно потянулся к тумбочке, нащупывая шаровары. Снова качнулся пол, казарму тряхнуло так, что посыпалась штукатурка. Лампочки не горели. В темноте слышались крики и ругань. Кто-то наступил Сашке сапогом на босую ногу, он взвыл от боли и побежал по проходу между койками, налетая на мечущихся людей.

Серым четырехугольником проступала впереди открытая дверь в соседнее помещение. Зажав под мышкой трубу, Фокин пробирался в ту сторону, к свету. Проем двери озарился на мгновение яркой вспышкой огня. Горячая волна воздуха отбросила Сашку к стене. Все вокруг вздрагивало и сотрясалось через равные промежутки времени: взрыв – пауза, взрыв – пауза.

В соседнем отсеке стоял удушливый запах гари и серы. Снаряд, влетевший в окно, разбил пирамиды, на полу валялись искалеченные винтовки. Жуткими голосами кричали невидимые в дыму раненые. Прыгая через них, попадая босыми ногами во что-то липкое, Сашка выскочил на лестницу.

Было уже почти светло, но то ли дым, то ли туман заволакивал просторный крепостной двор. Из всех дверей выбегали полуодетые люди. Возле пограничной комендатуры метались женщины, некоторые с детьми на руках. Все время что-то грохотало и трещало. На дворе разом сверкали десятки вспышек, и кто был близко от них, падал и больше не поднимался.

Сашка пустился бежать, сам не зная куда. Резкий свист бросил его на землю. Полыхнуло вблизи. Темным мешком взметнулось подброшенное взрывом тело, мягко шлепнулось рядом с Фокиным. В нос ударил запах паленого.

Гонимый ужасом, Сашка рванулся к казарме: укрыться, спрятаться за прочной железной дверью, залезть подальше! Кто-то голый по пояс, в командирских галифе кричал, выпучив белесые, будто обваренные кипятком, глаза:

– В подвал! В подвал! – и сам пятился задом, ногами нащупывая ступеньки.

В подземелье взрывы слышались гораздо слабее. Только тут Сашка начал приходить в себя. Он был цел и даже не поцарапан, лишь рубашка с левой стороны забрызгана кровью. В крови были и длинные штрипки шаровар, волочившиеся по земле. Сашка оборвал их. Мучительно, до тошноты, хотелось курить, но карманы были пусты.

В подвале собралось уже много бойцов, а сверху спускались новые, почти все без оружия. И все спрашивали торопливо:

– Какой взвод? Какая рота?

Постепенно люди сбивались в кучки вокруг старшин и сержантов, но кучки эти были невелики: красноармейцы рассеялись по многочисленным подвалам, подразделения перемешались. Командиров не видно. Они ночевали на квартирах: кто в северной части крепости, кто в городе.

Сашка искал своих музыкантов, но здесь не было никого: может, погибли, может, спрятались в других местах. Фокин довольно далеко пробежал по двору и попал в расположение стрелкового полка, занимавшего юго-восточный сектор кольцевых казарм Центрального острова.

– Кто с оружием – ко мне! – закричал кто-то возле двери.

На этот властный голос охотно пошли люди. У Сашки была только труба, но и он тоже пошел. Старшина-сверхсрочник, сидя на корточках, доставал из ящика рубчатые гранаты Ф-1. Гранаты были без запалов. Красноармейцы брали их, зажимали в руках, как камни. Взял и Фокин.

Стены и пол перестали вздрагивать, наверху не рвались больше снаряды. Долетал только слабый треск выстрелов, и эти выстрелы удивили Сашку больше всего: значит, фашисты переправились через Буг, значит, они где-то близко!

– Товарищи, немцы в клубе! – раздался тот же командирский голос. – Немцы идут сюда! Кто с оружием, ближе к дверям! Быстрей! Быстрей! – голос был громкий, обладатель его привык, видимо, распоряжаться.

На лестнице и в коридоре бойцы стояли плотной толпой, притиснутые друг к другу, сжатые, как пружина. Те, что находились впереди, приоткрывали тяжелые железные двери, наблюдали, шепотом передавали соседям.

– Близко уже… Метров сто… Наших убитых смотрят…

Красноармейцы слушали, тяжело дыша. В сердцах накапливалась, нагнеталась злоба.

Немецкие автоматчики шли от Тереспольских ворот. Шагали спокойно и неторопливо. Они уже заняли центр крепости, поставили там рацию.

Множество трупов лежало во дворе, автоматчики останавливались возле них, наклонялись, иногда переворачивали. Возле убитых женщин задерживались дольше. Солдаты, которые шли впереди, на всякий случай непрерывно строчили из автоматов по окнам казарм. Но никто не отвечал им. Сквозь дым пожаров солдаты видели уже неподалеку восточную оконечность острова.

Немцы были уверены, что бой закончен, что осталось только добить сопротивляющихся одиночек. И когда в казарме распахнулись вдруг двери и вывалились во двор страшные, полуодетые люди с хриплым, жутким «Ур-ра-а-а!», когда без выстрелов, круша прикладами, врезались они в толпу автоматчиков, ошеломленные, испуганные фашисты сразу же побежали. Их догоняли, с ходу всаживали в спины штыки, безоружные красноармейцы прыгали сзади, заламывали головы, валили на землю, били сгоряча кулаками и чем попало.

Сашка несся вместе со всеми, кричал и все искал глазами немцев. Но они были или далеко впереди, или распластанные, под ногами. Только на берегу Мухавца Фокин, огибая сторожевую башню, увидел перед собой бледную, заросшую волосами шею и сизую пилотку над ней. Немец обернулся, приседая и дико, истерично визжа. С размаху, со всей силой ударил его Сашка незаряженной гранатой в висок; под рукой ощутимо хрустнула кость. Немец упал навзничь, изо рта хлынула кровь. Сашка отскочил в сторону, несколько секунд стоял недвижимо, трезвея после азарта, как под холодной водой, а в голове вертелась острая, кричащая мысль: «Убил! Я!»

Повернулся и пошел назад, боясь оглянуться, рука судорожно тискала гранату. Посмотрел – и отбросил ее: к рубчатой оболочке прилипли пепельные тонкие волосы.

«Не я же ведь лез, он сам лез… Наших они вон сколько побили. Небось не жалели», – успокаивал себя Сашка. Будь этот немец здоровым бугаем, да еще если бы стукнул его в драке – у Фокина не возникло бы никаких переживаний. Но немец был молодой и против Сашки больно уж хлипкий. А Сашка никогда не бил тех, кто слабее его.

«А, пропади ты!» – выругался Фокин, досадливо морщась. Поднял с земли немецкий автомат, подобрал рассыпанные патроны и пошел вдоль внутренней стороны кольцевых казарм.

Стрельба раздавалась со всех сторон, бой разгорался и на Западном острове, и на Южном, и в северной части крепости. Трудно было понять, откуда летят пули. Они щелкали по кирпичной стене казармы, выбивая красную пыль. В середине Центрального острова отстреливались из пулеметов немцы, засевшие в клубе и отрезанные теперь от своих. Возле Тереспольских ворот красноармейцы теснили автоматчиков. Противники повсюду сошлись так близко, что фашисты, боясь угодить по своим, прекратили огонь из пушек и минометов.

Солнца почти не было видно, оно тусклым багровым пятном проглядывало сквозь дым и пыль, висевшие над крепостью, но тепло его чувствовалось, с каждой минутой становилось все жарче. Горели склады с обмундированием и продовольствием, дым от них стлался низко; густой и едкий, он выжимал слезы из глаз.

Сашка решил посмотреть, что происходит на Южном острове, свернул к Холмским воротам, однако пули там неслись гак густо, что он побоялся пробежать мимо арки. Поднялся в казарму. И здесь по помещениям, выходившим на юг, можно было двигаться только на четвереньках. Окна тут были широкие, пули через них летели роем, вгрызались в противоположную стену, отбивая куски штукатурки.

Немцы пытались просочиться по мосту, но красноармейцы отгоняли их винтовочным огнем. Стреляли из узких амбразур, которых было по две возле каждого окна. Не имевшие оружия бойцы сидели на полу в безопасных местах.

Возле одной из амбразур стоял лейтенант-пограничник и, тщательно целясь, бил из малокалиберной винтовки. Рядом с ним еще трое пограничников: сержант и рядовые, все с пустыми руками. Сержант доставал из картонной коробочки маленькие патрончики и подавал их командиру.

– А ну, товарищ лейтенант, подвиньтесь, – строго сказал Сашка, оттесняя его плечом. – Нечего вам тут с малопулькой своей. Дайте я по ним из автомата шарахну.

Красноармейцы ровными шеренгами стояли на линейках лагеря в полном походном снаряжении, с винтовками, скатками и противогазами. Только подсумки у всех были пусты. С северо-запада, со стороны Бреста, накатывался гул канонады, и от этого звука мурашки пробегали под гимнастерками молодых парней.

Стояли долго. Командиры сходились по два, по три, переговаривались, курили, зажимая в кулаках папиросы. На лицах – недоумение и плохо скрытое беспокойство. Лишь капитан Патлюк, как всегда затянутый «в рюмочку», гоголем прогуливался перед строем, сверкая начищенными сапогами, деловито поправлял на рукаве повязку дежурного. Иногда глядел по сторонам – не появится ли командир полка. Увидев Бесстужева, подмигнул ему.

– Не робей, лейтенант!

– И не думаю… Чего мы ждем-то?

– А я знаю? – капитан понизил голос. – Подполковник сам на телефоне сидит. Линия-то перерезана, наверно. Связистов послали… Тут черт ногу сломит… Ты вот что: пусть орлы оправятся пока, потом, глядишь, некогда будет.

Патлюк пошел дальше, печатая шаг, как на строевых занятиях, лихо потряхивая казачьим чубом.

Наконец командиров рот вызвали в штаб полка. Вернулись они очень скоро, повеселевшие, с картами в руках, сбросившие с себя тяжелое оцепенение безделья. Патлюк возвратился из штаба бегом, уже без повязки. За ним по-гусиному вышагивал старший политрук Горицвет.

– Бесстужев! – крикнул Патлюк. – Веди людей к кухне, сажай в машины, я сейчас!

Пять полуторок и серый броневичок ждали их с заведенными моторами. Красноармейцы тесно набились в кузова. Пока грузились, прибежал Патлюк с цинковым ящиком патронов под мышкой. Взял его в караульном помещении, оставив полсотни патронов для часовых. Других боеприпасов в полку не было.

– Взводные! Раздать по обойме на душу! Быстро! – приказал капитан.

Колонна выехала из лагеря. Впереди, буксуя в песке, шел броневик. В нем сидел старший политрук Горицвет. Бесстужев вместе с Патлюком – на мотоцикле. Капитан рассказывал отрывисто, торопливо:

– Война, Юрка!.. Подполковник так и сказал: наверно, война… В штабе бедлам, никто ничего не знает… А подполковник молодец, недаром на финской два ордена отхватил. Держится спокойно, только красный весь, как буряк…

– А комиссар что?

– Коротилова нету… На ночь в город уехал. И наш комбат, и ротных человек пять… При мне подполковник с пограничниками говорил – с ними наладили телефон… В крепости бой, немцы мост через Буг захватили… По укреплениям, которые мы строили, артиллерия лупит. Просили помочь пограничники, а нам нечем… Ни патронов, ни гранат – шаром покати!.. Подполковник дал три часа на все. Сказал: умри, Патлюк, а боеприпасы доставь!..

– В город, значит? – обрадовался Бесстужев, беспокоившийся о Полине.

– В крепость! – крикнул Патлюк.

Мотоцикл трясло на неровном проселке. Мотор гулко стрелял.

– В крепость попробуем!.. А наши пока на краю леса оборону займут…

Лес постепенно редел, дорога шла на подъем. Мотоцикл, обогнав колонну, вынесся на пригорок. Патлюк затормозил. Не вставая с сиденья, поднес к глазам бинокль. Впереди открылась плоская равнина с квадратами и треугольниками полей, несколько деревень, соединенных ниточками проселков. Бреста не было видно, темная дымовая хмарь висела над горизонтом в том месте, где находилась крепость. Слева над местечком, в котором стояла танковая часть, кружились самолеты. Издали они казались совсем маленькими, как комарики. Они летели по кругу, будто водили хоровод. Только присмотревшись, можно было заметить, как то один, то другой самолет нырял вниз и скрывался за вершинами деревьев. И каждый раз с той стороны докатывался негромкий удар.

– Пикируют, гляди, – вытянул руку Патлюк.

– А наши-то где?

– С бабами небось зорюют, соколики. Или после вчерашней пьянки опохмеляются, – выругался капитан, недолюбливавший летчиков. Он считал, что служба у них очень уж чистая и легкая.

– Ничего я не понимаю, все как-то не так, как нужно, – огорченно сказал Бесстужев.

– Без тебя разберутся, – взялся за ручки мотоцикла Патлюк. – Наше дело петушиное: прокукарекал, а там хоть и не рассветай. – Капитан усмехнулся, но в голосе его не было обычной самоуверенности. – Наше дело крепости брать, а думать начальство будет…

Коломна свернула с проселка на шоссе Ковель – Брест. Навстречу стали попадаться повозки и группы беженцев, главным образом женщины и дети. Они сходили на обочины, давая проезд машинам. Бесстужев осматривался – нет ли Полины?

Одну из женщин Патлюк и Бесстужев узнали. Это была жена командира-пограничника, молодая и красивая казачка с Кубани, непременная посетительница танцев в гарнизонном клубе. На ней – беличья шубка, надетая прямо на ночную шелковую сорочку. Несла на руках спящего ребенка. Тонкая сорочка под распахнутой шубкой просвечивала. Бесстужев не мог смотреть, смущаясь, переводил взгляд то на голые запыленные ноги, то на голову, кудрявую от того, что волосы были накручены на бумажки. А она, потрясенная пережитым, не замечала смущения лейтенанта, забыла о своей наготе, взахлеб рассказывала, как на рассвете что-то грохнуло перед окном, стекла вылетели вместе с рамой. Булыжник величиной с кулак ударился в стенку и свалился к ним на кровать. Муж схватил гимнастерку, сапоги и в дверь. Она выскочила на улицу, и в это время снаряд попал прямо в их дом. Женщины с Южного острова бежали к госпиталю. И она тоже. А там доктор. Стоял на крыльце и кричал: «Дуры, в город идите, немцы наступают»…

О положении в крепости она ничего не знала, говорила только о себе. Патлюк заторопился. Объяснил ей, как пройти к лагерю, и погнал мотоцикл вслед за колонной.

До Бреста оставалось километров десять. Беженцы больше не встречались, дорога была пуста. Патлюк хотел отправить вперед броневик для разведки. Но в том месте, где шоссе пересекало линию, железной дороги, колонне пришлось остановиться. Вправо и влево от насыпи редкой цепочкой растянулись по полю человек тридцать пограничников, саперными лопатками торопливо рыли окопчики. К Патлюку подбежал худенький мальчишка-лейтенант в большой зеленой фуражке, наползавшей на уши.

– Быстро вы! – обрадованно говорил лейтенант. – А майор сказал, что раньше девяти пехота не подойдет.

– Какой еще там майор. Я в крепость еду.

– В крепость?! Нельзя же туда, она отрезала. Тут вот передовой рубеж, – не без гордости показал лейтенант на своих бойцов.

– Какой, к черту, рубеж! – выругался Патлюк. – Немцы где?

– Там, – неопределенно махнул рукой пограничник. – Возле заставы их задержали, – объяснял он.

Ему все-таки страшновато было ждать противника с одним своим взводом, и он предложил:

– Оставайтесь, товарищ капитан. Подойдет пехота, к вечеру мы немцев отбросим.

Патлюк только присвистнул: так долго ждать он не мог. Тем более, что пехота-то все равно без боеприпасов. Пригнать бы из крепости хоть одну машину, и то дело.

– Что скажешь, политрук? – спросил он Горицвета, высунувшегося из дверцы броневика. Тот пожал плечами.

– Думай сам, – и отвернулся, скользнув по Бесстужеву холодным, деланно равнодушным взглядом.

– Разрешите, товарищ капитан, произвести боевую разведку? – подчеркнуто официально обратился Бесстужев.

Спросил и почувствовал, как что-то засосало, заныло внутри. Такое ощущение было у него перед первым прыжком с парашютом.

– Отправляйтесь, лейтенант, – обрадовался Патлюк. – Не удастся на Южный остров – попробуйте через Суворовский мост, с востока. Самое главное – поскорее. – Капитан умолк, колебался, дать ли Бесстужев у свой мотоцикл. Вдруг еще под обстрел попадет. Но с другой стороны, дело важное. – Э, хай буде гирше, абы иньше, – тряхнул чубом Патлюк. – Бери машину… Да поосторожней, смотри там.

– Ладно, сделаем, – усмехнулся Бесстужев.

С собой решил взять ефрейтора Айрапетяна. Маленький смуглый армянин умел водить мотоцикл и хорошо знал мотор. Приказал ефрейтору держать наготове винтовку. Расстегнул кобуру нагана и только тут вспомнил, что ни одного патрона у него нет. Чертыхнувшись, побежал к пограничнику. К счастью, у того тоже оказался не пистолет, а наган. Пограничник вздохнул – у самого патронов немного, но все-таки дал Юрию семь штук, один накат.

– Скорей, Бесстужев, – торопил Патлюк. – Время идет.

Юрий погнал мотоцикл напрямик через поле к лесу, лавируя среди кустов, срезая изгиб дороги. Мотоцикл трясло, подбрасывало на кочках. Легкий Айрапетжн едва удерживался на заднем сиденье, ухватившись левой рукой за пояс лейтенанта.

Бесстужев обдумывал, как лучше ему ехать; решил хоть на секунду завернуть к Полине, оказать, чтобы отправилась пока в Минск. Это ненадолго, а ему спокойней будет воевать, в случае если дело пойдет серьезно.

Миновали хутор из двух домов. Людей не было видно, окна наглухо закрыты ставнями. За изгородью рылись в навозе куры. Пестрый петух взлетел на кол, вытянул шею, намереваясь крикнуть, но, напуганный треском мотоцикла, захлопал крыльями и шарахнулся вниз.

– Стой! – крикнул вдруг Айрапетян. Бесстужев от неожиданности резко свернул, затормозил, едва не влетев в кусты, заглушил мотор. Навстречу им по окраине леса медленно шли трое бойцов.

Один тащил на плече зеленый железный ящик для секретных документов. Он сгибался под тяжестью ящика, гимнастерка на спине потемнела от пота. Двое других были ранены, как на палки, опирались на свои винтовки, держа их за стволы.

– Откуда? – спросил Бесстужев.

– С заставы.

– Немцы где?

– А там, за лесом, – равнодушно сказал боец с ящикам и высморкался двумя пальцами. – Там наш сержант с пулеметом. Раненых вот веду, – кивнул он и побрел дальше.

За поворотом дороги Бесстужев действительно увидел сержанта. Он лежал на бугорке, среди кустов, раскинув короткие толстые нога в хромовых сапогах, прилаживался плечом к прикладу ручного пулемета. Другой пограничник сидел возле него, набивая патронами диск. Бесстужев опять спросил, где немцы, и опять не получил точного ответа. Сержант сказал, что на заставе все командиры погибли, что он остался старшим и теперь прикрывает отход своих. Немцев он видел последний раз на той стороне перелеска. Они подъехали на грузовике – наверно, разведка. Сержант расстрелял по ним диск и отошел сюда.

– Вы бы легли, – посоветовал он. – Неровен час – шлепнут из-за деревьев.

Бесстужеву не верилось, что на этой вот солнечной опушке, среди веселых кудрявых кустов могут быть немцы.

– Думаешь, тут они?

– А кто же их знает. Может, и назад ушли. Вы на мотоцикле-то не езжайте, как раз налететь можете. Пройдите пешком вдоль дороги, тут минут десять всего. А за лесом сразу холм. Вон там сосны высокие, – показал сержант. – С того холма до самого Бреста дорога просматриваться должна.

Оставив Айрапетяна возле пограничника, лейтенант бегом, пригибаясь, пересек опушку и углубился в лес. Шел торопливо, раздвигая руками ветки густого кустарника, держа направление так, чтобы солнце светило в затылок. Старался ступать осторожно, без шума. Под сапогами изредка потрескивали сухие хворостины, высокая сочная трава с шорохом хлестала по голенищам.

Выскочил из кустов на полянку и замер: перед ним, в двух метрах, стоял чужой. Мозг молниеносно определил только это: не немец, не противник, а просто чужой, серый, в мундире с карманами, в ненашей фуражке. Для обоих неожиданной была эта встреча лицом к лицу, оба на секунду оцепенели, глядя друг на друга. Немец тяжело дышал, приоткрыв рот с полными яркими губами. У него – белесые брови, удивленно мигающие глаза…

Действовал уже не разум – инстинкт. Юрий будто превратился в обнаженный, острочувствующий нерв. Всем существом своим ловил он малейшее движение немца, даже не думая, а сознавая, что фашисту доставать пистолет дольше – он висел на животе, слева, в застегнутой кобуре. А у Бесстужева – под рукой. И когда немец, не глядя, потянулся, перекосившись, к кобуре, Юрий рывком выхватил наган и выстрелил. Немец качнулся назад, потом вперед, будто терял равновесие, ноги у него подогнулись в коленях, он оседал медленно, с укором глядя на Бесстужева, и от этого взгляда Юрию сделалось страшно. Он выстрелил еще раз, немец свалился навзничь, и пистолет, который он все-таки успел достать, скользнул в траву рядом с рукой.

Юрий никогда еще не стрелял в живого человека, и до его сознания просто не доходило, что упавший не может двигаться. Ему казалось, что немец вот-вот схватит свой пистолет и вскочит. Больше всего Юрию хотелось убежать, но он боялся повернуться к врагу спиной. А немец все смотрел на Бесстужева голубыми, блестящими глазами, и под его взглядом Юрий чувствовал себя окованным, загипнотизированным. Он подался назад, чтобы немец не видел его; на носках, крадучись, обошел немца, пнул ногой пистолет, отбросив к кустам, и поспешно выстрелил прямо в лоб: появилась черная дырочка, вокруг нее каплями выступила кровь.

Но даже и после этого Юрий не верил, что немец мертв. Разумом понимал, что враг убит, но это было слишком относительное понятие, раньше он не видел такого: вот человек идет, смотрит, дышит – и вот его уже нет. А немец лежал перед ним такой же, каким был и в первую секунду их встречи. Юрий направил ствол нагана на его грудь, нажимал спусковой крючок: бах, бах – гулко ахали выстрелы. При каждом выстреле тело вздрагивало, и каждый раз это убеждало Юрия в том, что немец еще жив.

Бесстужев расстрелял все патроны и, когда ничего уже не мог больше сделать с врагом, сорвал с него полевую сумку, схватил пистолет, попятился за куст, а потом повернулся и побежал.

Встревоженный Айрапетян встретил его на опушке, он уже торопился на выстрелы, на помощь командиру. Задохнувшийся от бега Бесстужев почти повис у него на плече.

Из глубины леса донеслись резкие, гортанные крики, там звали кого-то на чужом языке, и Юрий только теперь вдруг понял, как близко прошла возле него смерть. Зачем он стрелял столько раз? Надо было бежать сразу, как только немец упал – ведь где-то поблизости были другие! А если бы враг чуть раньше выхватил пистолет? Тогда его, Юрия, не было бы сейчас здесь, он не видел бы лес, зелень, небо, не ощущал бы тепла. Что-то, оставшееся от него, лежало бы там, на той поляне, где сейчас немцы…

Айрапетян заторопился, за руку потащил Бесстужева к мотоциклу, толкнул на заднее сиденье. Над их головами что-то защелкало по деревьям, посыпались сбитые ветки. Сержант-пограничник дал длинную пулеметную очередь. Айрапетян повел мотоцикл назад, в ту сторону, откуда они недавно приехали. Бесстужев все еще чувствовал в себе какую-то отрешенность, безучастность ко всему и гнетущую тупую усталость…

Так вот солнечным теплым утром встретились в лесу два молодых человека, посланные убивать и не научившиеся еще делать это. Один остался на поляне, издырявленный пулями, а у второго, уцелевшего по воле случая, навсегда оборвалась в душе какая-то теплая, человеческая струнка и будто пеплом подернулась голова. Когда белокурые седеют, волосы у них становятся серыми.

* * *

Четыре танковые группы – четыре бронированных кулака фашистской армии – одновременно нанесли удары на трех важнейших направлениях: 1-я танковая группа – на Киев; 4-я группа – на Ленинград; 2-я и 3-я – на Минск, имея своей дальнейшей целью Москву. Немецкое командование не рассеивало силы на второстепенных участках, не растягивало их по фронту. Задача заключалась в том, чтобы вбить далеко в тыл противника мощные клинья, зажать дезорганизованные соединения русских в гигантские «клещи», окружить и уничтожить в приграничных районах, открыть себе путь в глубь страны.

Вторая танковая группа генерал-полковника Гудериана, имевшая в своем составе 24, 46 и 47-й танковые корпуса, 12-й армейский корпус, 1-ю кавалерийскую дивизию, пехотный полк СС «Великая Германия» и другие части усиления, наносила удар в районе Бреста.

Незадолго до начала наступления генерал еще раз убедился в том, что русские ничего не подозревают. Уже после полуночи, когда на левом берегу Буга заняли огневые позиции артиллерийские батареи, по мосту через реку прогромыхал поезд международного сообщения Москва – Берлин. Окна вагонов были темны; пассажиры спокойно опали. Артиллеристы, провожая глазами этот последний мирный поезд, шутили: о войне русские дипломаты узнают в Германии, купив утренние газеты.

Первыми на советский берег выползли танки-амфибии, предназначавшиеся ранее для высадки в Англии. Они без труда оттеснили заслоны пограничников. 24-й танковый корпус, атаковав неожиданно, захватил в целости все мосты западнее Бреста. Войска хлынули через реку широким потоком. Саперы сооружали дополнительные переправы.

Сам Гудериан переплыл Буг на штурмовой лодке. В его распоряжении имелся личный самолет, личный танк, несколько комфортабельных автомашин. Но он воспользовался штурмовой лодкой. Это стало его традицией. Все удачные кампании он начинал именно так: в Польше форсировал на лодке Вислу, во Франции – Маас. Об этой традиции было известно войскам.

Успех определился в первые же часы вторжения. Севернее Бреста танковые дивизии шли на восток в колоннах, не встречая серьезного сопротивления. По главным магистралям вместе с танкистами продвигалась и мотопехота. Следом оплошным фронтом наступали армейские части, прочесывая все дороги и населенные пункты. Пехоте повсюду приходилось вести бон с мелкими группами русских, она задерживалась и все больше отставала от танков.

* * *

Рота капитана Патлюка не смогла пробиться за боеприпасами. Разведчики, посланные по разным дорогам, сообщали одно и то же: на шоссе из Кобрина в Брест – немецкие танки, на мостах через Мухавец – немцы, со стороны границы – немцы. Время, указанное командиром полка, истекло, приказ остался невыполненным.

К перекрестку дорог, где сосредоточилась рота, подошел еще один отряд пограничников, человек пятьдесят. Подъехали три противотанковые пушки – их установили в кустарнике, позади цепи. Командовал всеми майор-пограничник, маленький, толстый и злой, с подпухшими, будто не выспался, глазами. Патлюк хотел было посадить роту в машины и вернуться в полк, но майор запретил, сказал, что пехотные части уже выступили из лагерей и до их подхода необходимо удерживать этот рубеж.

Красноармейцы быстро освоились в новой обстановке, с любопытством прислушивались к отдаленной стрельбе, доносившейся то со стороны Бреста, то слева, от Буга. Но даже и любопытство это постепенно исчезло. Бойцы отрыли окопы полного профиля, замаскировали их дерном, ветками и теперь отдыхали в них, спрятавшись от горячего солнца. Два неразлучных ефрейтора, долговязый Носов и маленький Айрапетян, ели сухари, запивая их водой из котелка. Чушкин, признанный в батальоне силач, приволок в окоп молодую сосенку, торчмя поставил ее в своей ячейке и теперь похрапывал в тени дерева, положив под голову скатку. Помкомвзвода Мухов, простецкий с виду, но хитроватый сержант, сидел на пеньке и писал, слюнявя химический карандаш. Сочинял что-то. Куцые заметки за его подписью часто печатались в окружной газете.

В третьем взводе проводил беседу старший политрук Горицвет. Красноармейцы слушали невнимательно, но терпеливо, позевывая в кулаки. Подняли их рано, утомило нервное напряжение, разморила жара, всем хотелось спать.

У Горицвета на коленях лежала тетрадка. Заглядывая в нее, он торопливо рассказывал что-то о развитии сельского хозяйства, упоминал тракторы и комбайны. Политрук никаких новых указаний сверху не получил и выполнял сейчас свой, утвержденный комиссаром, месячный план.

«Почему все так спокойны? Еще не поняли, еще не осмыслили?» – думал Бесстужев. Он бродил возле окопов, говорил с людьми, отдавал распоряжения, но происходящее вокруг будто не касалось его. Он искал что-то в себе, что-то мучило его, но он не мог понять, что именно. Он сознавал, что поступил правильно, убив того немца. А в памяти всплывали глаза, укоризненный взгляд. И думалось: ведь мог и не убивать. Ранил бы, потом его подобрали бы, он мог бы выжить. Нет, все не то! Самое главное – это страх смерти, это ужас, испытанный им. Может, он просто трус? Ведь он там потерял рассудок, был как в тумане.

Айрапетян давно уже рассказал всем, что произошло с ними, наверняка и добавил для остроты. На Бесстужева смотрели с любопытством, это было неприятно ему. Казалось, что любопытство вызвано только одним: вот, дескать, человек, убивший другого человека. Какой же он? Что он переживает?.. Может быть, так, а может, и нет. Бесстужев растерялся, не способен был понять сейчас сам себя, не то что других.

А Патлюк во всеуслышание объявил: будет ходатайствовать о медали. Но за что? Тот же самый Патлюк, присмотревшись к Юрию, сказал командирам: «Да не приставайте вы к нему. Он же, как чокнутый, глядит и не видит. Сердце-то еще небось в пятках играет. Отойдет малость, тогда расспросите».

Юрия сейчас тянуло к Патлюку, возле него чувствовал себя спокойней. Вероятно, потому, что капитан очень уж просто смотрел на все: «Шлепнул офицерика, ну и порядок. Оправдал, значит, государственные харчи». Было в его словах что-то циничное, но, несмотря на это, в грубой простоте Патлюка ощущал Юрий нужную ему опору.

На командном пункте роты в выемке железной дороги старшина Черновой раскладывал ручные гранаты, выброшенные у пограничников, делил между взводами. Лейтенант Алешкин, разбитной весельчак-красавец, ерошил свои белые вьющиеся волосы и горячо убеждал Патлюка отпустить его за «языком».

– На кой ляд мне «язык» твой? Кто его допрашивать будет? Ты по-немецки знаешь?

– В штаб отправим.

– А убьют тебя, кто отвечать будет?

– Что ж, убьют! Или грудь в крестах, или голова в кустах! Вон Бесстужев у нас в героях ходит, дайте и мне отличиться, товарищ капитан, – весело напирал Алешкин.

Может, и уломал бы Патлюка настойчивый лейтенант, но в это время с насыпи раздался крик:

– Товарищ капитан, наши подходят!

Командиры поднялись на насыпь. С юго-востока, по той дороге, по которой прибыла рота Патлюка, двигалась колонна, выползавшая из дальнего леса. Километрах в полутора перед ней – головное охранение. Колонна была очень длинной и казалась издали серой гусеницей, извивавшейся среди зеленых полей. Ветер относил в сторону пыль, она широкой полосой тянулась обочь дороги, прилегая к земле, будто дымовую завесу ставили там.

– Глянь, Бесстужев, наш полк, вроде, – протянул бинокль капитан. – Да не на колонну, на охранение смотри. Вроде бы Захаров ведет!

– Похоже.

– Мне дай! – нетерпеливо потянул бинокль Алешкин. – Теперь повоюем! Держись, немец!

– Ну наши и наши, чего ты прыгаешь, как мальчишка, – проворчал Патлюк. Он и рад был приходу своих и побаивался неприятного разговора с командиром полка.

Как там ни крути, но авторитет свой капитан подмочил, это факт. Не случайно командир послал за патронами именно его. Так уж считалось, что Патлюк все может. А что же тут сделаешь, если впереди немцы…

Над лесом, из которого вытягивалась колонна, появились самолеты. Их было штук пятнадцать. Бомбардировщики в сопровождении истребителей. Летели они по-журавлиному, острым клином.

– Вот и летчики раскачались, – сказал Алешкин. – Пообедали, значит, и захотелось им свежим воздухом в атмосфере подышать.

Колонна остановилась. Резче выделились интервалы между ее отдельными частями, они будто уменьшились, сжались, как пружины. И вдруг плотная масса начала расползаться, редеть, разом потеряв очертания строя.

– «Юмкерсы»? А? – вытянув шею, крикнул Алешкин, то ли удивляясь, то ли спрашивая.

У Бесстужева сухо стало во рту, и волной накатился страх, как давеча утром. Но не за себя, а за тех многих, что бежали сейчас, по полю: там все свои, все знакомые, укрыться негде, а немцы – над головами.

По всему полю вскинулись черные, дымные конусы взрывов. Самолеты бомбили, сломав строй, а штук пять или шесть носились над дорогой, стреляя из пулеметов то артиллерийским упряжкам, по грузовикам и повозкам.

К перекрестку, подальше от страшного места, мчалась двуколка. Бесстужев видел мелькающие в галопе нога лошади, бойца, который падал при рывках на дно двуколки и снова вскакивал, крутил кнутом. На повозку спикировал истребитель. Летчик озоровал, пронесся над головой лошади. Она шарахнулась от рева мотора, и это спасло ее, пулеметная очередь легла в стороне. Промазал летчик и со второго захода, и это, видимо, раззадорило его. Истребитель разворачивался для новой атаки. Повозка неслась прямо к тому месту, где окопалась рота Патлюка. Все смотрели на этот поединок. Бесстужев почему-то шепотом подсказывал ездовому: «В кусты, голубчик, в кусты сверни». Лейтенант Алешкин, стоявший на шпалах, кричал, непонятно чем восхищаясь:

– Что делает, а?!

Подбежал старший политрук Горицвет, размахивая длинными руками, сказал Патлюку:

– Стрелять прикажи! Пусть стреляют!

– Куда? – непонимающе обернулся тот.

– Лошадь убьют пускай, лошадь! – частил Горицвет. – Она же на нас летчиков наведет.

– Да ты в уме? По своим-то! – ошалело мотнул головой капитан и вдруг, спохватившись, закричал во всю глотку: – Воозду-у-х! Ложись! – хотя вокруг все уже давно лежали, а стоял только он сам и несколько командиров возле него.

Да еще старшина Черновод, задрав к небу свой огромный пористый нос, не столько следил за боем, сколько косил глазом в сторону Патлюка, ожидая команды. И как только капитан крикнул, мгновенно упал в траву.

Повозка совсем близко. Взмыленная лошадь с ходу взяла железнодорожную насыпь. Ударившись об рельс, отлетело правое колесо. Бросив широкую тень, пронесся истребитель. Сквозь рез мотора слышалась частая пулеметная строчка. Лошадь запнулась, будто хотела остановиться, с разгону, поджав передние ноги, сунулась мордой о землю. Сила инерции была так велика, что круп лошади взметнулся вверх, и она, обрывая упряжь, перекинулась через голову. Ездовой вылетел из двуколки и, растопырив руки, спиной шлепнулся в кусты.

Истребитель, победно покачивая крыльями, шел к лесу вдогонку за своими, уже отбомбившими, самолетами. Стало очень тихо.

– А наши-то где, а? Моторы заводят. Курочка еще в гнезде! – ругался Алешкин, отряхивая гимнастерку.

Все поле было испятнано черными воронками. К дороге медленно стекались красноармейцы. Из леса снова появилась колонна. Но теперь она двигалась не по дороге, а по обе стороны от нее, разделившись на два потока. По полю ехали грузовики и повозки, останавливались возле воронок. Бойцы по двое, по трое поднимали что-то тяжелое, вероятно раненых. Издалека казалось, что в повозки и кузова машин грузят дрова.

«Разве можно так, днем, в колонне, – думал Юрий. – Ведь подполковник на финской был, должен знать. – И со свойственной ему мягкостью сейчас же нашел оправдание: – Но кто же мог предположить, что они «налетят?..»

В небе появился самолет с двумя фюзеляжами, на него смотрели с интересом; очень уж странно выглядело это сооружение, похожее на раму. Он не бомбил и не стрелял, кружил над перекрестком, то спускался низко, то забирался на такую высоту, что едва виден был снизу.

Этот назойливый самолет не причинял вреда, но действовал на нервы, будто жужжащий возле уха комар. Бесстужеву казалось: летчик видит все, что он делает, следит за ним. Юрий чувствовал себя как бы обнаженным, даже движения у него стали неловкими, скованными.

Особенно злились красноармейцы из расчетов счетверенных зенитных пулеметов, приехавшие к перекрестку на машинах, опередив полк. Ловили в перекрестья прицелов самолет и ругались: стрелять было нечем.

– Пуще кройте! – кричали им из окопов пехотинцы. – Кройте его, может, матюками собьете!

К перекрестку подтягивались подразделения полка, развертывались вправо, занимая рубеж. От третьего батальона, по которому пришелся главный удар бомбардировщиков, осталась едва половина, да и то многие бойцы были легко ранены. Батальон поставили в резерв. В артиллерийском дивизионе уцелели только четыре пушки. Но самым страшным было то, что полк лишился штаба.

Командир первого батальона майор Захаров, пожилой, флегматичный человек с умными карими глазами, выслушал подробный доклад Патлюка, не переспрашивая и не перебивая его. Потом взял бинокль, лег на насыпь и долго смотрел в сторону Бреста, будто прощупывал взглядом поля и перелески. Смотрел и не спеша, тихим голосом рассказывал о том, что произошло в полку.

Вскоре после отъезда Патлюка выяснилось, что со штабом дивизии связаться невозможно. Штаб находился в Бресте и был отрезан, а может, и уничтожен. Полки в лагерях остались без общего руководства. С погранзастав сообщали, что по линии границы идет бой. Командиры и верили и не верили в то, что началась война. Немцы бомбили соседний аэродром и железную дорогу, а из Москвы передавали по радио бодрую музыку упражнений гимнастики.

Узнав, что Патлюк в город не пробился, командир решил вести к городу весь полк, выручать крепость. Второй полк их дивизии выступил из лагеря по другой дороге.

Штаб полка двигался на машинах в середине колонны и попал под первый удар бомбардировщиков. После налета подполковника нашли в кювете: ему оторвало ноги.

– Вот так, – вздохнул Захаров, – командование полком принял я. А ты, Патлюк, принимай второй батальон. Комбат-то ваш из города не вернулся.

– Слушаюсь! – Бесстужеву послышалась радость в голосе капитана. Посмотрел: лицо у Патлюка возбужденное, «Рад. Давно мечтал», – решил Юрий, не чувствуя осуждения. Комбат у них был не ахти какой, Патлюк, может, даже лучше справится.

– Ас ротой как же? – спросил капитан.

– Роту? Бесстужеву роту сдай, – сказал майор и снова вздохнул. – Ох, трудно будет. Начальников нет, что делать – не знаем, боеприпасов нет, карты в машине сгорели, и писарь погиб.

– Ну, писаря вам я в момент найду, – пообещал капитан. – А делать ясно чего – на крепость наступать надо. Мы тут как на учениях развернемся, местность знакомая.

– Наступать, говоришь? – Майор покачал головой. – А впереди кто? Сколько?

– Точно не знаю. На хуторе видели кавалеристов.

– Так вот. Сейчас будем закрепляться здесь. Пока окапываемся, ты организуй разведку. Пошли взвод. А вечером, если указаний никаких не будет, ударим. Дорога нам одна – в крепость.

Разведка возвратилась быстро, часа через полтора. Сияющий Алешкин, в пилотке набекрень, с трофейным карабином через плечо, явился к Захарову и доложил о новостях совсем не радостных. На хуторе – эскадрон кавалерии и батарея. Немцы как раз обедали, когда Алешкин наблюдал. По дороге из города движутся пехотная колонна и машины с орудиями на прицепе. Приблизительно батальон.

На опушке, оказывается, сидели немецкие дозорные и видели все, что делается тут, на перекрестке. Алешкин не утерпел, на обратном пути с этим дозором расправился. Двух немцев закололи на месте и, главное, притащили «языка».

Майор Захаров расспрашивал Алешкина дотошно и нудно. Сколько насчитал машин, где стоят пушки, какие они. Лейтенант добросовестно пытался вспомнить все это, у него даже лоб взмок от напряжения. В конце концов не выдержал, взмолился:

– Товарищ майор, «языка» допросите, я все сказал.

Справа, на позициях первого батальона, что-то треснуло. Юрий не обратил внимания. Раздался свист, и снова треснуло, теперь уже ближе, за деревьями.

– Товарищи! В укрытие! – крикнул майор Захаров.

Юрий посмотрел вверх: над перекрестком снова висел исчезнувший было двухфюзеляжный самолет-корректировщик. Немецкие пушки били издалека, даже наблюдатели с вершины старой сосны не видели их. Снаряды ложились все точнее и ближе.

Сильный толчок бросил Юрия на дно окопа. С мягким шорохом посыпался сверху песок. Бесстужев сразу вскочил. Метрах в двадцати от него вился серый дым над разрытой землей. Там только что стояла гибкая осинка с молодыми, яркими листочками. А теперь Бесстужев не узнал ее: взрывом сорвало всю листву, опалило кору.

– Ой, ой, ой! – кричал кто-то за поворотом.

Лейтенант побежал туда. Осколки снаряда разбили пулеметное гнездо. Пулемет с издырявленным кожухом отлетел метров на пять. Два бойца, осыпанные песком, лежали не шевелясь. Красноармеец Бартасюк стоял, согнувшись, охватив руками живот, и все повторял с испугом и удивлением:

– Ой, ой, ой!

– Санинструктора! – крикнул Бесстужев, обняв Бартасюка за плечи и пытаясь положить его на спину.

Красноармейца била дрожь. От приторного, тошнотворного запаха крови Юрия замутило. Он все-таки положил стонущего бойца и отошел, стараясь не смотреть на его распоротый живот.

Снаряды теперь рвались левее, взрывы отодвигались все дальше. Было такое впечатление, будто немецкие артиллеристы прощупывают весь передний край.

– Сядьте, товарищ лейтенант! – дернул его за ногу Мухов.

Лицо у сержанта в красных пятнах, губы фиолетовые.

– Сядьте, стреляют же ведь… Бартасюка-то как! Кишки все наружу…

И признался, понизив голос, почти шепотом:

– Я в живот очень боюсь. Пусть в руку, а еще лучше в ногу. Говорят, не надо есть перед боем, а я наелся…

Со стороны хутора, скрытого перелеском, по полю быстро бежали красноармейцы-пограничники. Некоторые оборачивались, стреляли назад и снова бежали к окопам. А на поле, отрезая им путь, начали рваться мины – вспыхивали и быстро рассеивались бурые клочья дыма.

К Юрию подошел лейтенант Алешкин, потный, грязный; в одной руке – трофейный карабин, в другой – пистолет. Крикнул:

– Наступают, а? Гляди, гляди!

Из леса в километре от них выходили немцы. Они появились сразу на всем протяжении опушки. Выходили группами, но на поле быстро принимали боевой порядок. Все это делалось на ходу, отставшие догоняли передних бегом. Построение у них было странное, не виданное Бесстужевым. В общей цепи легко было определить стыки взводов. Каждый взвод делился на три цепочки – отделения. Одно – впереди и два – справа и слева, на флангах, чуть поотстав. Строй каждого взвода напоминал форму клина.

Порядок у немцев был таким точным, они так аккуратно соблюдали интервалы и дистанции, шли так размеренно, что вся цепь их выглядела картинно, даже парадно и потому вызывала больше любопытства, чем страха.

Но самое главное было то, что они не ложились и не бежали, а просто шли и шли, стреляя непрерывно из автоматов, отчего над полем стоял хоть и слабый, но густой треск. «Они знают, наверно, что у нас боеприпасов нет, – решил Юрий и усомнился: – Откуда бы им знать?»

Расстояние для автоматов было еще велико. Немецкие пули, обессилев на излете, горохом сыпались возле окопов.

Алешкин протянул Бесстужеву карабин:

– На. Двенадцать патронов. Прощупай им нервы.

Юрий числился лучшим стрелком в роте. Сейчас, прикинув на глазок, решил: «Попаду». Стал поудобней, вполоборота, поймал в прорезь прицела черную фигурку вдали. Выстрелил и, не глядя, понял, что мимо: непривычно тугим был спуск курка, чуть дернулся при нажиме ствол. Осталось одиннадцать патронов. Не думать бы о них – спокойней стрелял бы. Но как тут не думать, когда смотрит вся рота!

Второй раз Юрий тоже промазал: все-таки далеко, метров шестьсот. Зато после третьего выстрела по траншее пробежал веселый говор: перед немецкой цепью упал офицер. Возле него тотчас сбилась кучка людей, наверное, поднимали. Туда Юрий быстро послал еще три пули и, вероятно, все три в цель, потому что только два немца отбежали от этого места, остальных не было видно.

В траншее появился капитан Патлюк, шагал быстро, не наклоняя головы с заломленной на затылок фуражкой. Чуб растрепался, навис на глаза. Ремень съехал набок, ворот гимнастерки расстегнут. Лицо веселое и кричал весело:

– Держись, орлы! Сейчас будем из них потроха сыпать! Штыки примкнуть! Всем примкнуть! Ротный где? – и, налетев на Бесстужева, наказал: – Вон канавка, видишь? Как дойдут, подымай в штыки! Командиры, политруки – вперед! Захаров ракету даст. И чтобы разом, дружно, орлы!

Следом, высоко вскидывая длинные ноги, шел старший политрук Горицвет, останавливался, поспешно говорил что-то бойцам. Бесстужев слышал лишь обрывки фраз: «самой жизни… до последней капли…»

В окопах все притихли. Красноармейцы стояли, глядя через бруствер, прижимая к себе винтовки, торопливо курили. Раздавались одиночные выстрелы. Лишь слева, где были пограничники, слышалась частая стрельба, а потом на фланге роты Бесстужева, радуя бойцов, затараторил пулемет. Еще один ударил сзади, с холма. В немецкой цепи начали падать солдаты, но огонь был все-таки слишком жидким, чтобы остановить наступавших. Приготовившиеся к контратаке, с напряжением ждущие сигнала, бойцы были удивлены, когда немцы вдруг залегли, не дойдя до окопов метров четыреста.

– А ведь боятся они нас, ей-богу боятся, а? – возбужденно смеялся Алешкин. – Ударить бы, а?

– Не добежим, далеко лежат.

Теперь бойцы почти не высовывались из траншей, пули летели густо, сбивали песок с бруствера, срезали ветки кустов.

Солнце уже опустилось к горизонту, висело на западе за Бугом, затянутое сиреневой дымкой. По траве протянулись длинные тени, перед леском, откуда наступали немцы, лежала темная полоса.

Бесстужев сидел на корточках, прижавшись стайной к земляной стенке, и смотрел вверх, на бледное небо, на двух бабочек, вившихся над окопом. Они кружились одна над другой, белые, беззаботные. Юрию они напоминали молодых девушек, и он подумал, что вчера в школах были выпускные балы, десятиклассницы танцевали до самого утра. Они, наверное, танцевали и в ту минуту, когда Юрий столкнулся с немцем в лесу…

Эта была его последняя отчетливая мысль в этот день, во всяком случае он почему-то запомнил только ее.

Бабочки вдруг разом взвились вверх, будто вспугнутые, Юрий приподнялся, следя за ними, и в эту секунду страшный удар выбил землю из-под его ног, в лицо стегнуло песком, все потемнело, закружилось вокруг; в сумерках раз за разом вспыхивало грохочущее слепящее пламя.

Десять минут пристрелявшиеся немецкие батареи вели беглый огонь по траншеям, десять минут немецкие минометчики засыпали окопы минами. Бесстужев ничего не переживал в эти минуты. Его подбрасывало, хлестало землей, уши ныли от грохота, что-то скрежетало, выло в дыму, в пыли. Он понял – это конец – и спокойно ждал, желая только одного, чтобы снаряд не разорвал его на части, не изуродовал, чтобы его опознали после смерти и сообщили Полине, где он погиб.

А когда резко оборвался грохот и стало невероятно тихо, он не поверил, что жив. Поднялся, шатаясь, вытирая рукавом лицо, залепленные песком глаза. Земля вокруг вся была черная, перепаханная и обугленная.

Над полузасыпанной траншеей, отряхиваясь от песка, поднимались грязные, неузнаваемые люди. Бесстужев услышал протяжный крик, живо обернулся – к окопам быстро двигалась немецкая цепь. За спинами немцев садилось солнце, и поэтому все они были черными, безликими, как призраки. Стреляли, прижав автоматы к животам; по всей их линии точечками вспыхивало множество огоньков. Немцы шли быстрым шагом. Юрий, глядя на них, пятился назад по мелкому ходу сообщения, пятился, зная, что нужно остановиться самому, остановить бойцов, приказать им что-то… Но предпринимать что-либо было уже поздно. От окопов в панике бежали, падая под пулями, красноармейцы соседних рот. Это были приписники из освобожденной недавно Западной Белоруссии, пожилые крестьяне, призванные для трехмесячной подготовки. Красноармейцы-кадровики отступали спокойнее: по ходам сообщений, перебегая среди кустов, не бросали винтовок, стремились укрыться за спасительным пригорком.

Бесстужев бежал вместе со всеми, инстинктивно падая, если вскрикивал кто-нибудь рядом, ужаленный пулей. Его обогнали двое бойцов, волочивших под мышки лейтенанта Алешкина. У Алешкин а запрокинулась назад голова, безжизненно болтались ноги. Из кустов выскочил сержант Мухов, побежал сбоку, отжимая Бесстужев а в лощину, кричал, задыхаясь:

– Наши здесь!

Спрыгнул в какую-то яму. Рядом знакомые лица: Носов, Айрапетян, Чушмин. Еще прыгали сверху, каблуком сапога кто-то рассек ухо. Боль отрезвила Бесстужева, вспыхнула злоба. Встал во весь рост, увидел слева пулемет с вставленной лентой и двух пограничников возле него. Кинулся туда.

– Бей! Что же ты?

– Свои тут! – плачущим голосом закричал пограничник, показывая на мелькающие фигуры. – Наши мешают!

Бесстужев локтем отпихнул его, схватился за теплые рукоятки пулемета, в ярости полыхнул очередью поверх голов набегавших людей. И сразу впереди стало чисто, все попадали, расползаясь в стороны. Бесстужев ударил короткими очередями, поводя ствол вправо и влево, будто слившись с жестко вздрагивающим в его руках пулеметом. Там, куда он стрелял, падали немцы, от этого чувствовал он в себе злобную радость и кричал, сам не замечая того:

– Будем из вас потроха вынать! Будем!

Кончилась лента. Пока второй номер менял ее, Бесстужев глазами охватил все поле. Немцы были уже в их окопах, кое-где в траншеях шел бой, рвались гранаты. Слева перекресток дорог держали еще пограничники. Немцы из занятых траншей пытались бежать на холм, но с железнодорожной насыпи, с фланга, бил по ним пулемет пограничников, не давал им идти в рост, прижимал к земле.

От леса быстро накатывалась вторая цепь немцев, и Юрий, начиная стрелять, подумал, что вторую цепь им никак не остановить.

– Бесстужев, ты? – услышал он над собой голос Захарова.

Майор упал рядом.

– Патронов много?

– Две ленты, – ответил второй номер.

– Голубчик, очень прошу, задержи их! На двадцать минут задержи! – говорил Захаров, заглядывая в лицо Бесстужева. – Я людей соберу. В роще. Потом туда отойдешь. Двадцать минут. Ты постарайся.

– Задержу, – мотнул головой лейтенант.

Щуря глаза, искал, куда ударить. По одиночкам не бил, жалел патроны.

Он видел, как перебежками отходили, от перекрестка пограничники. Пулемет с фланга не стрелял больше вдоль траншеи, немцы смело поднимались теперь из окопов, шли на холм, особенно быстро – справа. Юрий повернул в ту сторону пулемет и, стреляя, крикнул еще раз, хотя Захарова давно уже не было рядом:

– Задержу. На полчаса задержу! – и выругался неумело и длинно.

* * *

Сашка Фокин так и не нашел своих музыкантш, рассеявшихся по укрытиям. Из знакомых красноармейцев встретился ему только Кули-баба. Этот застенчивый, похожий на девушку боец сидел в подвале, где находились жены командиров с детьми. Идти наверх – страшно, да и винтовки у него не было. Женщины перевязывали раненых, а Кулибаба не мог видеть кровь: сразу накатывала тошнота. Стыдно ему было под косыми взглядами женщин, а пересилить себя не хватало мужества.

Фокин привел в подвал раненого: обрадованный Кулибаба бросился к Сашке, схватил за рукав и не выпустил, пока не поднялся наверх. Вообще Кулибаба недолюбливал Фокина за то, что тот часто разыгрывал и «заводил» его, но сейчас насмешливый ефрейтор казался ему просто героем. Разгуливал Сашка без гимнастерки, босиком. За спиной на ремне начищенная труба, в руках трофейный автомат. Каска осыпана красной кирпичной пылью и вся в царапинах (Фокин подобрал ее в казарме 84-го полка). А Кули-баба одет был во все праздничное. С вечера, собираясь в город, выгладил форму, подшил подворотничок. Выпросил у товарища хромовые сапоги; хоть и были они тесны, а все-таки не яловые. Рядом с закопченным, оборванным Фокиным Кулибаба, у которого еще не помялись отглаженные складки на шароварах, выглядел щеголем и от этого чувствовал себя очень неловко.

– Отсиделся? – ехидно спросил его Сашка.

– Так я же не знал, все спрятались, и я спрятался, – оправдывался Кулибаба и все вертел головой, смотрел округлившимися глазами на горевшие дома, на обвалившиеся стены.

Обстрел был сейчас вялый, изредка лопалась во дворе мина. Кулибаба вздрагивал и жался к Фокину, говорил быстро:

– Понимаешь, командира нет, никого нет. Хорошо вот тебя встретил. Я теперь с тобой буду, можно?

– Ладно, – великодушно разрешил Сашка. – Зачисляю тебя в свое стрелковое отделение, заместителем по хозяйственной части. Я буду воевать, а ты обмундирование и жратву добывать.

Всего метров сто прошли они по двору, но за это время попалось им по меньшей мере десятка три трупов – и немецких, и своих; своих было гораздо больше. Кулибаба на мертвых смотрел с нескрываемым ужасом, и Сашка подумал, что парень этот «слабак» и нужно за ним присмотреть.

Когда пришли в казарму, незнакомый Кулибабе лейтенант спросил Фокина:

– Ну, отвел?

– Сыграно, – ответил Сашка. – А это вместо него – пополнение. Себе оставлю.

– Валяй, – ответил лейтенант.

Кулибабу очень удивило, что разговаривают они по-свойски, как равные. Он сказал об этом Фокину. Тот усмехнулся:

– Посидел бы ты с утра в этой комнате, тоже своим бы стал.

Из четырех пограничников, стрелявших утром из малокалиберной винтовки, осталось у амбразуры только двое, сержант и красноармеец. Но зато теперь были они вооружены автоматами ППД. Их нашли в разбитом снарядами складе: новенькие, с желтыми ложами, покрытые густой смазкой. Малокалиберную винтовку с десятком патронов пограничники отдали Кулибабе.

– Что-то тихо стало, хлопцы? – сказал Фокин.

– Не горюй, – буркнул сержант. – Скоро полезут. Только-только отбили их. Пробовали на лодках через Мухавец. Передышка у них сейчас.

Пользуясь свободной минутой, красноармейцы занялись своими делами: кто закусывал наскоро, кто переобувался, кто протирал патроны. Сержант достал из-за пазухи кусок белого хлеба – добрую треть буханки. У Сашки набежала во рту слюна.

– Отломи, – попросил он. – Весь день не жравши. Да не скупись, на двоих нам.

В это время откуда-то с юга или с юго-востока – разобрать было трудно – донесся приглушенный расстоянием гул. Его услышали все. «Бу-бух, бу-бух» – тяжело ухало там.

– Пушки, – сказал сержант.

– Факт, наши подходят. Успеют ли только до темноты?

– Вряд ли. Далеко бьют. Километров восемь, а может, и десять.

– Значит, ночью, – решил Сашка. – А как по-твоему, пойдем мы за Буг наступать или тут останемся?

– За Буг танки пойдут и свежие части, – уверенно сказал сержант. – А которые потрепанные, те переформировываться будут.

– Жаль, – огорчился Фокин. – Самое интересное, значит, другим достанется. Посмотреть бы, как там за границей люди живут…

– А что смотреть, всяко живут: одни хорошо, другие плохо, – невнятно произнес сержант, жуя хлеб.

– По местам! – раздалась команда.

Сашка сунул в карман недоеденную корку. У Кулибабы запрыгали пухлые губы. Неловко держа винтовку за ствол, пододвинулся к амбразуре. Фокин толкнул его в бок, пожалел:

– Куда ты к черту под пули лезешь!? Сядь вот тут на пол. Возьми трубу мою, подержи.

Выглянул в амбразуру, посмотреть, в чем дело. Внизу, недалеко от стены – темна вода Мухавца. Холмский мост с разбитым настилом, с поломанными перилами. Противоположный берег непролазно зарос кустарником, низко склонились над рекой ветлы. Оттуда, из зеленой гущины, вели огонь немцы.

Взгляд Сашки скользнул дальше: постройки госпиталя, черное пожарище на месте дома, в котором жила медицинская сестра Зина. А дерево уцелело, старый дуб, росший как раз возле ее окна. Где она сейчас, Зинуха-толстуха? В подвале, наверно, прячется от стрельбы. Хоть и некрасивая она, и старше лет на восемь, и поворчать любит, а вот привязался к ней Сашка. Не только ночевать ходил, а нет-нет да и забежит среди дня, перебросится парой слов – вроде и жить веселей, и служба легче. Даже ревновать начал, когда узнал, что она получает письма от бывшего своего дружка – демобилизовавшегося сержанта…

Фокин хотел было отойти от амбразуры, но увидел толпу, появившуюся со стороны главного корпуса госпиталя. Шли люди, одетые как-то странно, не по-военному. Только присмотревшись, Сашка понял, что это: от госпиталя к Холмским воротам шла толпа больных в длинных синих халатах, без головных уборов. На некоторых белели свежие повязки. Больных было человек сто, а может, и больше. Сашка подумал: немцы не хотят возиться с ними, пусть, дескать, свои лечат.

– Держите их под прицелом! – крикнул лейтенант. Фокин пожал плечами: «Зачем?»

Больные шли медленно, плотной толпой, поддерживая друг друга. Красноармейцы высовывали головы из укрытий, махали руками: скорей, скорей! Нетерпеливые бросались к воротам, чтобы бежать навстречу, на мост.

Никто не стрелял, ни немцы, ни красноармейцы.

Опередив толпу метров на двадцать, шагал, опираясь на палку, высокий худой человек. Левой рукой придерживал полу халата, не давая ему распахнуться. У него были длинные волосы и очень белое лицо – заметно даже издалека. Сашка решил, что это командир.

Толпа приближалась к мосту. И вдруг по окнам казармы, по красноармейцам у ворот стеганули пулеметные и автоматные очереди. Боец-пограничник, смотревший в амбразуру, опрокинулся навзничь и упал, глухо ударившись затылком об пол. Правую щеку залила кровь.

«Больные» бежали по мосту, из-под халатов мгновенно появились автоматы. Высокий и длинноволосый вытаскивал из карманов гранаты, на бегу бросал их; они черными мячиками летели к воротам.

– Немцы! Огонь! – кричали в казарме.

Сашка целился в длинноволосого, но никак не мог попасть – фашист бежал неровно, скачками, срывался с мушки. Навстречу ему, от ворот, набегали наши. Боясь попасть в своих, Фокин ударил длинной очередью по тем немцам, которые были еще на мосту. По мосту стреляли многие красноармейцы, много фашистов падало там, но Сашке казалось, что все это от его выстрелов.

С Южного острова спешили новые группы немцев, тащили на руках надувные резиновые лодки, спускали их в Мухавец. Но лодки быстро тонули, пробитые пулями, через речку переплыли всего две или три. Солдаты с затонувших лодок барахтались в Мухавце, лезли на берег, цепляясь за кусты. Туда били станковые пулеметы, вода кипела, пузырилась под пулями, и выбраться на берег удавалось лишь одиночкам.

От моста немцы отхлынули, оставив столько трупов, что они в два-три слоя лежали на нешироком настиле, свисали с него. Но большая группа «больных» успела добежать до стен казармы; возле ворот и под аркой красноармейцы встретили их в штыки, туда бросились бойцы с первого этажа. Длинноволосый немец прорвался даже во двор. За ним гнались несколько красноармейцев, хотели взять живьем. Но немец-офицер бежал прытко, прыгая через груды битого кирпича, не оборачиваясь, стрелял назад из пистолета.

У ворот продолжался еще рукопашный бой, а фашисты, поняв, что и эта атака не удалась, открыли огонь из минометов и пушек малых калибров. Снаряды и мины не пробивали толстых стен, но осколки влетали в окна и амбразуры. Спасаясь от них, красноармейцы ложились на пол. В казарме с самого утра то там, то тут возникали пожары, выгорела крыша, во многих казематах остались только черные от копоти стены и балки перекрытий. Казалось бы, чему тут еще гореть? Но и на этот раз снаряды подожгли что-то, по казарме пополз едкий чад. Кулибаба, выпустивший во время атаки все патроны, отложил ненужную теперь малокалиберную винтовку. Посматривал на автомат убитого пограничника и не решался взять. На магазине автомата красной ржавчиной запеклась кровь. Сашка, перехватив его взгляд, спросил строго:

– Носовой платок есть?

Кулибаба достал. Фокин, сосредоточенно морща лоб, протер платком диск, подал автомат красноармейцу.

– Владей, – и, будто оправдываясь, добавил: – Немцы-то, ведь они опять полезут.

Сержант-пограничник отнес вниз убитого товарища. Вернувшись, сел у стены, тупо глядел себе под ноги, хрустел пальцами, вытягивая их поочередно на левой руке. Сказал безразличным, глухим голосом:

– Воды бы попить.

– Я принесу, – услужливо поднялся Кулибаба, жалея сержанта. – Где взять?

Пограничник не ответил, посмотрел мимо него пустыми, невидящими глазами. Сашка пошевелил горячим сухим языком, облизнул потрескавшиеся губы и сказал сердито:

– В Мухавце.

– Немцы на той стороне, как же туда? – удивился Кулибаба.

– А ты думал что? Мороженое тебе сюда подвезут или газировочку? Нету, – развел Фокин короткими руками. – И водопровод сегодня на выходной закрыт.

– А как же быть?

– А вот так: ночи жди. Не ты один, все ждут.

Тем временем треск винтовочных и автоматных выстрелов снова усилился. Несмотря на то что немцы продолжали пускать снаряды и мины, многие красноармейцы встали у своих амбразур.

Десятка два немецких автоматчиков из числа переправившихся через Мухавец прятались теперь по берегу реки, среди трупов и в кустарнике. Наиболее смелые вели огонь по окнам казармы. Вероятно, немецкий командир, руководивший боем возле Холмских ворот, решил воспользоваться тем, что автоматчики находятся близко от стен казармы, поднять их в атаку, подкрепив новыми силами. Казалось, еще один удар – и автоматчики ворвутся в ворота.

Минометный и артиллерийский обстрел постепенно затих. Сашка увидел, как вздрогнул и напрягся смотревший в амбразуру сержант-пограничник.

– Что там такое? – спросил Фокин.

Сержант не ответил, высунулся в амбразуру, насколько позволяли плечи, не замечая цокавших по кирпичам пуль. Из-за корпусов госпиталя снова появились немцы. Они и на этот раз не бежали, развернувшись цепью, в атаку, а шли, разбившись на небольшие группы, и перед каждой группой вели по нескольку женщин. Пестрые летние платья и белые халаты медицинских сестер ярко выделялись среди однообразных мундиров. Некоторых женщин немцы тащили силком, подталкивали сзади, другие шли не сопротивляясь.

Это были жены и дочери командиров и медицинский персонал с Южного острова.

Сашка Фокин охнул, увидев эту картину. Растерялся, как давеча утром: что же делать? Сейчас немцы перейдут мост, соединятся с теми, кто залег возле Мухавца, ворвутся в ворота. За ними – другие.

Сашка глазами разыскал лейтенанта в дальнем углу комнаты и по его лицу понял: командир тоже не знает, как быть. «В штыки… – думал Фокин, глядя на приближавшихся немцев. – Больно много их… И еще подойдут. Повалят нас».

– Бей по задним! По задним бей! – кричал кто-то у соседнего окна.

Сашка прицелился, но в прорезь попадала то темная каска, то голубой платок, и у Фокина не хватало духу нажать спусковой крючок.

Возле моста немцы замешкались: женщины останавливались, бросались в стороны. Их ловили, волокли на руках, оторвав от земли. В казарму долетали крики и плач, которых не могли заглушить даже выстрелы со второго этажа – оттуда били по фашистам, спешившим вдогонку за головной группой.

Маленькая, полная женщина вырвалась вперед, на мост, сдернула с головы белую косынку, махала ею.

– Стреля-а-а-ай! – долетел до слуха Сашки ее крик.

– Зина! – узнал он. Оттолкнув пограничника, втиснулся боком в узкую амбразуру, выставив вперед автомат. – Зина-а-а!

– Стреляйте, товарищи-и-и!

Немец нагнал ее, с размаху ударил по голове прикладом, и в это время Сашка, закрыв глаза, дал по тому месту длинную очередь. Он даже не чувствовал, что нажал спусковой крючок, это вышло само собой, ощутил только, как затрясся в руках автомат. Кончились патроны, а он еще с минуту, наверно, не мог открыть глаз: белым пятном плыло перед ним лицо Зины.

Когда он все-таки посмотрел, наконец, на мост, ее уже не было видно. Из ворот, крича, бежали красноармейцы, выпрыгивали из окон первого этажа, из проломов в стене. Женщины устремились навстречу. Немцы сзади били по ним из автоматов, озлобленные неудачей, расстреливали их. Они падали, некоторые бросались в речку. Их осталось совсем немного, когда зеленая волна красноармейцев докатилась до Мухавца, перехлестнулась на ту сторону. Фашисты повернули назад, к госпиталю.

Сашка остался один, все, даже Кулибаба, убежали вниз. Хотел и не мог пойти к мосту, страшно было увидеть убитую Зину. Так, пока не видел своими глазами, оставалась еще надежда, что обознался, что это была не она.

На мосту и по берегу Мухавца среди привычных уже серых и зеленых трупов прибавилось много новых, выделялись они красными, белыми, голубыми бугорками…

Сержант и Кулибаба, вернувшись в казарму, застали Фокина возле амбразуры. Неотрывно глядя в одно место он, шевеля черными искусанными губами, грозил яростным шепотом:

– Умоетесь! Кровью своей умоетесь, гады!

* * *

Виктор Дьяконский поздно лег спать, засиделся в служебном отделении у проводницы. Наутро, хоть и проснулся с восходом солнца, с полки не встал! Курил, подремывал. Делать нечего, вагон почти пуст, пассажиры сошли в Минске. Отлеживался в свое удовольствие последние часы: в лагере не отдохнешь, самая горячка летних учений.

Поезд затормозил так резко, что Виктор головой ударился о перегородку. С верхней полки слетел чей-то чемодан, упал в проходе, на грязный пол вывалились свертки, покатились вперегонки вареные яйца. Пассажиры на разные голоса ругали распроклятого машиниста.

Еще раз дернулся поезд и остановился. Виктор пошел разузнать: почему? Выпрыгнул из вагона на придорожный гравий. Весело светило большое утреннее солнце. Оно еще не успело прогреть остывший за ночь воздух, было свежо, дышалось легко. В болотистой низине возле насыпи тянулись вверх тонкие и прямые стволы осинок, блестела свежая, омытая росою листва.

Мимо пробежал к паровозу начальник поезда, за ним мужчины-проводники. Виктор – следом. На ходу спросил:

– Что случилось?

– Бомбу бросил.

– Кто?

– Самолет, черный, с крестом, немец вроде!

– Ну-у-у!

– Обходчик оказал! Война!..

Путь впереди был разбит. Испуганно сопевший паровоз стоял возле глубокой воронки, рельсы с обеих сторон ее были скрючены и откинуты в стороны. Под насыпью валялись далеко отброшенные шпалы. Перед самыми колесами паровоза поперек пути лежал вырванный из земли телеграфный столб, весь опутанный проводами. Воронка была свежей, от нее еще пахло серой.

Впереди на равнине виднелись постройки и заводские трубы – несколько километров не дошел поезд до узловой станции Барановичи, от которой по пяти направлениям разбегались железнодорожные линии.

Виктор не мог поверить, что началась война. Безоблачно-ласковым было небо. В тишине щелкали и пели птицы, деловито и буднично жужжали шмели, перелетая с цветка на цветок. Над зеленым, отцветшим уже полем ржи резвился жаворонок: недвижно висел в воздухе, падал к земле, а потом стремительно и легко взмывал ввысь.

Только когда появились над Барановичами самолеты, маленькие, похожие издалека на стаю галок, когда донеслись с той стороны трескучие взрывы, Виктор понял: свершилось то, чего он дожидался. Пришло время смыть позор с себя и с семьи. Пусть он погибнет, но никто после этого не посмеет косо взглянуть на маму и Олю, никто больше не посмеет оскорблять их. Впрочем, мысль о собственной смерти пронеслась вскользь, не потревожив его. Он был слишком обрадован и возбужден, чтобы думать об этом.

Виктор решил как можно скорее добраться до Бреста.

В вагоне торопливо запихал в вещевой мешок кружку, ложку, остатки домашней снеди. Девушка-проводница стояла возле подножки, держа в руке никому не нужный красный флажок. Виктор обнял ее, поцеловал горячую щеку; она ахнула, села на ступеньку, залившись краской. Дьяконский сбежал вниз по откосу на тропинку среди осинок.

– Ой, да куда же вы! – крикнула вслед ему девушка.

– Искоренять гидру капитализма! До свидания! В Брест приезжайте! – приветственно махнул он рукой и пошел быстро, ни разу не оглянувшись.

Обдумывал, что предпринять. Надо сделать в комендатуре отметку в отпускном билете о задержке. На станции – узнать, пойдут ли поезда в сторону Бреста. Если нет, ловить попутную машину.

В Барановичах толпились на улицах встревоженные люди. Возле некоторых домов грузили в повозки вещи.

В комендатуре было полно народу, и военных и штатских. Бегали командиры, как нарочно громко хлопая дверями. В какую комнату Дьяконский ни заглядывал, везде кто-нибудь кричал в телефонную трубку. Заниматься младшим сержантом никто не хотел. Виктор не отступал, требовал своего. Бегал следом за помощником коменданта, узкоплечим капитаном в скрипучих хромовых сапогах, просил расписаться на отпускном билете и поставить печать. А у помощника голова гудела от тысячи неотложных дел: надо было подготовить приказ о введении военного положения, взять под охрану военные объекты, выделить средства для эвакуации ценного имущества и жителей. На железной дороге пробка; пути разбиты, того гляди, снова налетят немцы, к городу подходят войска из лагерей.

– Да что вы прилипли ко мне! – взмолился мокрый от беготни и духоты капитан. – Чего вам нужно?

– Отметку, – протянул Виктор отпускной билет, но капитан уже вцепился в телефонную трубку.

– Гауптвахта? Лейтенант, сколько людей у тебя? Сейчас приедут, сажай всех… Да не в камеру, бестолковщина, тебе говорят – в машину сажай!

Дьяконский подхватил вещевой мешок и ушел. «От греха подальше. Пропади она пропадом эта отметка: как раз заработаешь с ней суток пять под горячую руку».

На улице – колонна грузовиков. В кузова поспешно забрасывали кирки и лопаты, садились люди – и красноармейцы и гражданские. Под конвоем пригнали арестованных с гауптвахты: остриженных наголо, без ремней и без звездочек на пилотках.

– На запад? – спросил Виктор шофера.

– На аэродром! – крикнул тот, захлопывая дверцу кабины.

Машина тронулась. Дьяконский бросил в кузов мешок, залез на ходу.

Ехали быстро, машину трясло, заносило на поворотах. Прыгали и громыхали под ногами лопаты. Шоферы решили, наверно: раз война – можно гонять со скоростью самолета. Моторы выли на высоких нотах. Подбрасывало так, что Виктор обеими руками намертво вцепился в борт. Ругался мысленно, не открывая рта, боялся откусить язык.

За городом выскочили на шоссе, уходившее прямо на запад, в сторону Слонима. Навстречу изредка попадались грузовики. Два раза пролетели немецкие бомбардировщики. Ровным строем, выдерживая интервалы, спокойно плыли они над дорогой. Люди в машинах задирали головы, смотрели с любопытством, обсуждали:

– На Барановичи подались.

– Нет, это дальше, на Минск.

– Тоже оказал, как в лужу бухнул. До Минска их истребители посшибают.

Впереди низко над лесом растекался черный тяжелый дым. Машины свернули с шоссе на проселок, миновали открытый шлагбаум и выехали на аэродром. Высадив людей, сразу же ушли обратно.

На широком поле работало много народу. Старшина с голубыми авиационными петличками переписал фамилии вновь прибывших и повел к лесу. Дьяконского назначил руководить группой. Виктор сказал, что попал сюда случайно, с попутным грузовиком, но старшина попросил его:

– Помоги, браток, зашились. Для вас же, для пехоты, стараемся. Взлетные дорожки заровнять надо. Ночью сам тебя на машине до Иванцевичей подкину. А там Береза рядом и до Бреста рукой подать.

– Это если на самолете, – сказал Виктор.

– Не беспокойся, браток, подвезу. И бумагу тебе о задержке дадим. В Иванцевичах у меня жинка живет.

– Ладно, – согласился Виктор, оглядывая поле, изрытое ямами глубоких воронок.

Промежутки между воронками густо засыпаны землей: почти не видно травы. Черное поле напоминало лесную гарь. Валялись бесформенные груды искореженного металла. Как мертвые стрекозы, лежали самолеты: одни с обломанными крыльями, другие перевернутые, беспомощно подняв вверх шасси. Из ближней воронки вертикально торчал конусообразный фюзеляж с яркой красной звездой на хвостовом оперении. Он похож был на обелиск над разрытой могилой.

На противоположной стороне поля горели баки с горючим. В воздухе густой пеленой стлался черный дым, и от этого на аэродроме было сумрачно. Ощущение неприятное, как во время солнечного затмения. К смрадному запаху горелой краски примешивался острый запах бензина.

– Когда это? – спросил Виктор, рукой показав на поле.

– Рано. Еще и солнца не было, – торопливо, будто оправдываясь, ответил старшина.

– И не один не взлетел?

– Так не заправлены же были машины.

– Эх вы!

Старшина отвел глаза в сторону.

– Концерт у нас давали вчера. За полночь только спать легли.

Протянул Виктору папиросу, сказал ему:

– Ну, организуй здесь. Я в надежде буду. Пойду других принимать, – и ушел быстро: неприятны, видно, были ему вопросы.

Виктор разбил приехавших с ним на бригады по пять человек, разметил каждой бригаде участки, предупредил:

– Дурака не валять. Кто раньше закончит, тот раньше освободителя.

Себе Дьяконский оставил кирку. Работал и думал, что надо сматывать удочки. Попал на этот аэродром как кур в ощип. Пойдешь – сразу задержат. Да и неудобно перед старшиной. А намаешься здесь так, что и ног не потянешь.

Работа подвигалась медленно. В воронки сваливали пустые железные бочки, обломки самолетов, доски, бревна. Сверху засыпали землей, которую носили из леса в корзинах. В одном месте вдоль опушки тянулась уже разровненная полоса.

Из леса на руках выкатили на взлетную дорожку два зеленых истребителя И-16 с тупыми, будто отсеченными носами, с короткими, очень широкими у основания крыльями, суживавшимися к концам. Над круглыми фюзеляжами, поднятыми на широко расставленных шасси, виднелись головы летчиков. Сверху самолеты прикрыты были свежими ветками.

Возле взлетной дорожки, в тени под кустами сидел молодой полковник. Тут же прилегли на траву несколько командиров в комбинезонах, колдовали над картой, спорили, касаясь друг друга головами. От полевого телефона в деревянном ящике черной змейкой убегал в лес провод.

У молодого полковника – могучая спина, большая голова и крупные черты лица. На первый взгляд он казался человеком неповоротливым и хладнокровным. Но его широкий нос то и дело подергивался, сворачивался набок, даже неловко было смотреть – Виктор отводил взгляд. Полковник был, вероятно, контужен и ранен, правая рука его висела на перевязи. Он долго говорил с кем-то по телефону, потом поднял здоровую руку:

– Пускай!

С истребителей сняли ветки, стали видны их опущенные к земле хвосты. Кургузые, тупорылые самолеты будто присели, готовясь к прыжку. Разом заработали моторы, винты гнали назад воздух, тугие струи пригнули траву, сметали мелкую земляную крошку.

Стартер махнул флажком. Первый самолет побежал, набирая скорость, все стремительней, удаляясь и уменьшаясь. В какую-то долю секунды он незаметно для глаз оторвался от земли, потом, задрав нос, пронесся над кромкой леса и скрылся из виду. Следом – второй.

Проводив их взглядом, полковник снова взялся за телефонную трубку.

Минут через пятнадцать высоко в небе послышалось гудение моторов. На поле все бросили работу, смотрели вверх. Там, неясно видимые из-за дыма, появились несколько самолетов. Впереди – истребитель. Его нагоняли две машины, длинные, тонкие, похожие чем-то на ос.

– «Мессершмитты», – негромко сказал полковник, вскочив на ноги.

Он следил за самолетами, весь вытягиваясь, поднимаясь на носки, прижимал к груди здоровую руку, а нос его дергался сильно и непрерывно.

– «Мессершмитты», – повторил Виктор.

Что-то режущее, ядовито-шипящее было в этом длинном чужом слове. Оно очень подходило к черным машинам, которые быстро настигали истребитель, заходя на него сверху. Скорость у них была больше, и советский летчик понял, вероятно, что от преследователей ему не оторваться. Он развернул машину влево, навстречу немцам.

Возле полковника нетерпеливо подпрыгивал маленький черноглазый лейтенант, просил командира:

– Разрешите мне! Ну, разрешите, пожалуйста!

– Поздно! – отрубил полковник.

Истребитель и головной немецкий самолет неслись навстречу друг другу. Снизу казалось – столкнутся. Но кто-то там отвернул; истребитель промчался мимо, и на него, наклонив нос, тотчас нырнул сверху, стреляя, второй «мессершмитт». Истребитель резко пошел к земле, описывая полукруг, падение его убыстрялось с каждой секундой. От машины отделилась черная точка, над ней белым облачком возник раскрывшийся купол парашюта.

– Прыгнул! Прыгнул! – кричали на аэродроме, многие бежали в ту сторону, куда относило летчика ветром.

Из-за леса выскочили еще четыре «мессершмитта». Ведущий резко прибавил скорость и, снижаясь, напрямик устремился к парашютисту. На аэродроме все замерло: стихли крики, остановились люди.

Раздался сухой, едва различимый треск выстрелов. Парашют вспыхнул желтым пламенем и сгорел сразу весь, в один миг. Летчик камнем полетел вниз. Несколько мгновений, и его не стало: исчез за острыми вершинами дальних сосен…

Работы на аэродроме прекратились сзади собой. Люди собирались вместе, нещадно курили, уже без любопытства, с опаской и злобой глядели вверх, где появлялись изредка немецкие самолеты, пролетавшие на большой высоте.

Среди деревьев стояло еще несколько замаскированных истребителей, но полковник не поднимал их в воздух. Сидел возле телефона, ожидая, вероятно, каких-то распоряжений.

Время близилось к вечеру. Старшина с голубыми петлицами, обещавший подвезти Дьяконского, куда-то исчез. Виктор долго искал его, а потом плюнул и отправился пешком, надеясь поймать попутную машину.

На шоссе и в окрестных лесах было много войск, выходивших сюда, в район сосредоточения соединений. Полки располагались на отдых. В темноте слышал Виктор говор сотен людей; многочисленными светлячками вспыхивали огоньки цигарок.

Дьяконский, хоть и устал за день, прошагал все же километров десять по шоссе на Березу Картузскую. Съел полкотелка гречневой каши с маслом из походной кухни какой-то саперной части. Наелся и отяжелел: ныли ноги, глаза смыкались сами собой.

Разыскав копешку сена, залез на нее, устроил себе ложе такое длинное, что смог вытянуться во весь рост. Сон пришел настороженный, чуткий. Тонкий хмельной запах засохших цветов дурманил голову. Во сне видел он деревню Стоялово, сенокос на лугу, склонялось над ним счастливое лицо Василисы.

* * *

Не было ничего удивительного в том, что войскам группы армий «Центр» удалось прорвать тонкую цепочку пограничных заслонов. Не только неожиданность нападения сыграла свою роль. В местах, выбранных для нанесения ударов, немцы имели абсолютное превосходство в силах и средствах. Группа насчитывала более миллиона солдат и офицеров, более двух тысяч танков и 1670 самолетов. Вся эта лавина разом хлынула через границу, обтекая с севера и с юга основную группировку советских войск Западного фронта в районе Белостокского выступа.

Удивительным было другое – сопротивление, которое оказали не подготовленные к бою, потерявшие управление советские войска. Сражение развернулось во всей полосе наступления немцев. На берегу Буга упорно держались пограничники, окруженные на своих заставах; в населенных пунктах, возле мостов, на перекрестках дорог дрались остатки рассеянных подразделений; в отдельных домах, в оврагах и перелесках засели мелкие группы красноармейцев и бойцы-одиночки.

Немецкое командование поспешно наращивало силу ударов. Не только дни, но часы и минуты определяли сейчас дальнейший ход боевых действий. Сработанный, проверенный войнами механизм немецких армий, скрепленный хорошо налаженной связью, действовал четко и быстро.

Вечером генерал Гудериан и подполковник фон Либенштейн сидели над оперативной картой. Синие стрелы, обозначавшие продвижение танковых корпусов, врезавшись в территорию противника, постепенно поворачивали на северо-восток, вдоль дорог, идущих к Минску.

Слушая Гудериана, Либенштейн делал на карте новые отметки. Генерал ставил войскам задачу на завтрашний день: 47-му танковому корпусу – выйти в район Барановичей 24-му танковому корпусу – двигаться в том же направлении с юга по шоссе и захватить Березу Картузскую.

С утра, пока не очень еще припекало солнце, Виктор отмахал пешком километров двадцать и добрался до реки Щара, что на полпути между Барановичами и Березой Картузской. Тут начиналась уже Полесская низменность: вдоль дороги чаще встречались болота, в сырых низинах густо росли ольха и ясень.

Шоссе было забито людьми, повозками и машинами. Клубами вилась пыль, оседая на придорожные кусты и траву, покрывала их унылым серым налетом.

Немцы не бомбили шоссе – для себя берегли, что ли? Истребители и бомбардировщики с крестами на крыльях появлялись довольно часто, проносились иной раз так низко, что едва не сбивали головы людям. Иногда обстреливали из пулеметов. Но Виктор не видел ни одной воронки.

Миновав мост через полноводную Щару, беженцы чувствовали себя в безопасности. Повозки и машины съезжали с дороги на луг в такую высокую траву, что она закрывала колеса: повозки были похожи на лодки, плывущие по зеленому морю. Табор раскинулся вдоль берега и а несколько километров. Поили коней, заправляли машины, готовили еду на кострах. Уставшие спали в тени.

У кромки воды пестрели на траве сарафаны, платья, рубашки – люди лезли в реку освежиться, смыть грязь.

День был безоблачный и безветренный. К полудню сделалось так жарко, что люди на шоссе прямо-таки задыхались в пыли. Движение на дороге уменьшилось, а табор у реки продолжал быстро расти. Виктор искупался, выполоскал майку, постирал гимнастерку. Лег в кустах недалеко от моста, неохотно жевал черствый кусок черного хлеба с растаявшим маслом. Сердце покалывала тревога. На двенадцать часов опоздал в часть, и неизвестно еще, когда доберется. Говорят, немцы в Бресте. И в Кобрине. А где же тогда полк? Сашка воюет, Бесстужев воюет, а он загорает здесь. Вот уж не повезло, так не повезло!

Над шоссе появился двухмоторный самолет. Его вращающиеся винты блестели на солнце, как два прозрачных слюдяных диска. Самолет сделал круг, снижаясь и, покачивая крыльями. От моста, от реки побежали к лесу люди, купавшиеся выскакивали на берег. Виктор лежал на спине, глядя на самолет, и думал, что летчик, наверно, хохочет, видя такую картину. Это разозлило Виктора. Смеется там, гад, будто все боятся его. Поднялся и стал открыто, а когда самолет промчался вблизи, погрозил ему кулаком.

И на этот раз летчик не бросил бомбу. Прошел низко вдоль берега, стреляя из пулеметов; по воде протянулась длинная цепочка белых, перекипающих пузырьков.

Пострелял и улетел, а люди снова потянулись к реке, громко перекликаясь, разыскивая свою одежду. Долговязый шофер-красноармеец спрашивал всех: «Майю не видели? Беленькая, кучерявенькая, шестнадцать годков?» Держал в руках зеленое платье и босоножки, говорил удивленно:

– Одежда тут, а ее нету. Куда же она кинулась, а? В одних трусах, значит. Что же я теперь товарищу майору скажу?

– Вон где посмотри, – посоветовал Дьяконский, показав на толпу у изгиба реки. Там вытаскивали кого-то из воды, и народу собралось много.

– Витя! Виктор! – услышал он радостный крик.

Оглянулся: от шоссе, с насыпи, бежала к нему Полина Горицвет, вытянув короткие полные руки. Шагнул навстречу. Она, как к родному, прижалась головой к его груди, бурно дышала, трепетали ноздри ее прямого точеного носа. Частила скороговоркой, глотая концы слов:

– Вы здесь?.. Я вас с моста увидала! Ой, думаю! Вчера вас встречать собирались.

– Где наши? Лейтенант, рота?

– Не знаю я ничего, и комиссар не знает.

– Какой комиссар?

– Да Коротилов. Ну, пойдем скорей на машину, немцы ведь, – тянула она его за рукав. – Немцы сзади, в Березе Картузской.

– Быть не может!

– Сами видели. Танки на дороге. И мотоциклисты. Черные все, – рассказывала Полина, увлекая его за собой. Длинный байковый домашний халат на ней был так запылен, что невозможно определить цвет. Подпоясана ремнем, чтобы не расходились полы. На ногах тапочки; без каблуков она казалась очень полной, круглой, катилась, как колобок. На щеках от возбуждения красные пятна. Пыльные, свалявшиеся волосы будто поредели, висели до плеч прямыми жидкими прядями.

Полуторка на которой приехала Полина, была вровень с краями кузова загружена аккумуляторами. Сверху – зеленый брезент, перехваченный толстыми веревками. Полковой комиссар Коротилов лежал на брезенте лицом вниз: правую ноту выше колена пробила пуля. Виктор назвал себя, протянул комиссару отпускной билет, но тот не стал смотреть.

– Не надо, помню, – и с неожиданной для его возраста силой пожал руку Дьяконского.

В выцветших глазах под седыми бровями – усталая усмешка.

– Помню, на ученьях вы отличились. Ну, хорошо отдохнули?

– Да я и забыл уже. Не вовремя, товарищ комиссар, поехал. От своих вот отбился теперь.

– Своих найдем, не иголка… Залезай, садись рядом.

– Товарищ полковой комиссар, мне, может быть, лучше туда идти? – показал Виктор на запад.

– Идти некуда. Скоро немцы тут будут.

– За сутки сто километров! – вырвалось у Дьяконского.

– А ты что же думал, – прищурился комиссар. – Война это «ура», «вперед» и победа?! Немцы, чай, не на клячах, – на машинах воюют.

– Да ведь если они так пойдут…

– Не пойдут. Прорвались в двух-трех местах, получат по зубам, остановятся.

Комиссар говорил строго, но в голосе его Виктор не уловил твердости. Он высказывал скорее предположение, чем уверенность. И все-таки Дьяконскому легче стали от этих слов. Он очень рад был встрече. Затерянным чувствовал себя в людском потоке. А со своими будет куда лучше.

Шофер, убежавший с ведром к реке, долго не возвращался. За это время слух о приближении немцев распространился по табору беженцев. Люди засуетились. Машины и повозки устремились к шоссе. Дорога не могла вместить их, многие ехали прямо по полю, огибая низины и болотца. Вслед за повозками двинулся пеший люд, нагруженный узлами и чемоданами.

Со стороны Березы Картузской как-то вдруг сразу, волной, нахлынули красноармейцы. Шли без строя, поодиночке и кучками. Многие ехали на велосипедах. Тракторы-тягачи притащили два неисправных танка. Оставили их возле моста. Танки развернули свои башни на запад.

Перед мостом начало поспешно окапываться подразделение красноармейцев, не больше роты.

Шофер залил, наконец, воду в радиатор, завинтил крышку и тронул машину. Грузовик медленно пополз по переполненной дороге, то и дело тормозя. Шофер высовывал голову из кабины, визгливо ругался бабьим, пронзительным голосом.

Они отъехали довольно далеко от моста, когда сзади раздался звук, показавшийся негромким среди шума: будто лопнуло что-то. Потом еще и еще. Люди беспокойно оборачивались, погоняли лошадей, водители непрерывно давали бесполезные гудки, на которые никто не обращал внимания.

У развилки дорог Коротилов приказал свернуть в сторону Барановичей. На шоссе стало свободней. Шофер прибавил скорость. Полуторку трясло на выбоинах, приходилось все время держаться руками за веревку, чтобы не слететь. Хуже всех было комиссару. Он лежал животом вниз, подложив под голову согнутую руку, чтобы не стукнуться о твердое виском. Коротилов говорил спокойно, даже шутил, но Виктор видел, как при сильных толчках суживаются, будто уходят внутрь зрачки его светлых глаз, как напрягаются коричневые, в веснушках, пальцы, стискивая веревку. Дьяконский снял гимнастерку, скатал, подсунул ее под голову комиссара. Коротилов благодарно улыбнулся ему.

Комиссару легче было переносить боль, когда он говорил: отвлекался, меньше думал о ноющей ране. Коротилов неторопливо рассказывал, как встретился с Полиной. Ночевал он дома, в городе, а едва началась стрельба, побежал к крепости. Но она была уже окружена автоматчиками. Ранило Коротилова возле горкома партии. Там собрались местные коммунисты, командиры из штабов, десятка три красноармейцев и милиционеров. Вооружившись чем смогли, навалили на улице баррикаду и два часа держали немецких мотоциклистов, не пропускали их к вокзалу. Потом начали отходить от перекрестка к перекрестку. Тут и нагнала Коротилова пуля. Опираясь на винтовку, он с трудом дохромал до железнодорожной станции.

На вокзале заняла оборону группа красноармейцев. Много было женщин с детьми: со всего города собирались сюда жены командиров, партийных и советских работников. Но поезда не ходили: путь разбит бомбами. Среди женщин была и Полина. Узнав комиссара, подбежала к нему. Сделала перевязку. Он ослабел от потери крови, едва мог двигаться. А немцы приближались. Тогда Полина подставила комиссару спину, велела ухватиться покрепче и понесла его. На шоссе увидели машину. Шофер менял переднее колесо. Полина вместе с шофером подняла комиссара в кузов.

– До сих пор удивляюсь, Полина Максимовна, как это у вас сил хватило целый километр такого дядю на себе тащить, – оказал Коротилов.

– Ну уж и дядя, – открылись в улыбке ее подпухшие полные губы. – Вы как раз нетяжелый. Я тогда со страха и двух бы таких подняла.

– Значит, подсушили годы меня. Раньше-то, когда в кавалерии служил, на коня, бывало, сажусь, а он аж качнется.

Комиссар вынул из кармана белую расческу, привычным движением взбил пышные седые подусники. Сказал ворчливо:

– Полюбились немцам ноги мои. В ту войну осколком голень починили, теперь – пулей.

– Кость цела, – успокоила Полина. – Еще и танцевать будете.

– Не выйдет. Смолоду не умел, а теперь и подавно. Вот плясать – дело другое: хоть гопака, хоть так – поулошную, тут я еще и молодых затопчу, – усмехнулся он.

Потом Коротилов умолк надолго. Внимательно смотрел по сторонам, хмуря брови.

Машина ехала по знакомым Виктору местам. Вчера вечером он проходил здесь, и ничего тут не изменилось с тех пор. Только войск скопилось еще больше. Пехота, саперы, артиллеристы занимали рощи и перелески, обосновывались в селах и хуторах. Много было конных обозов: груженые повозки стояли рядами с задранными оглоблями.

Нигде не видно ни окопов, ни других укреплений. Никто не задерживал машины, не проверял, что за люди в них едут. Обстановка была тут слишком спокойной. Войска замаскировались от наблюдения с воздуха и отдыхали после стремительных маршей.

Там, где дорога проходила по краю леса, Коротилов остановил машину. Шофер и Виктор ссадили его на землю.

– Найдите, кто здесь командует, попросите ко мне, – распорядился комиссар.

Виктор довольно быстро разыскал командира воинской части. Им оказался майор с кучерявой каштановой бородкой. Майор лежал на расстеленной плащ-палатке и играл в шашки один против двух капитанов.

– А почему полковой комиссар сам не пришел сюда? – спросил он, выслушав младшего сержанта.

– Полковой комиссар ранен.

– С фронта, значит? – Майор переглянулся с капитанами, вскочил, чуть коснувшись руками земли, поправил на поясе кобуру пистолета. – Ну, пошли.

Коротилов ждал их, примостившись на пне, вытянув больную ногу. Седой, осунувшийся и побледневший от потери крови и тряской дороги, с заострившимся носом и сухими губами, он выглядел очень старым. Майор, извинившись, попросил его предъявить документы. Комиссар показал, спросил нетерпеливо:

– Известно вам, где противник?

Майор пожал плечами:

– Проезжала тут ремонтная летучка из 30-й танковой дивизии. Говорили – бои у Пружан.

Коротилов исподлобья смотрел на него. Произнес излишне спокойно, явно сдерживая себя:

– У Пружан дрались вчера. Дайте карту. Вот. Нынче утром немцы взяли Березу Картузскую. Три часа назад их передовые части завязали бой у моста через Щару. (У майора открылся рот, будто отвалилась нижняя челюсть под тяжестью бороды). Вот так, я сам видел их! – Коротилов сорвался на крик. – Какого черта вы стоите тут? Где ваша разведка? Где ваша оборона? Немцы могут подойти через два часа, через час! А вы? Сало копите?! На травке валяетесь!

Оба капитана застыли, вытянув руки по швам.

– Мне приказано ждать указаний, – невнятно ответил майор. – Я не предполагал…

– На войне надо знать, а не предполагать. Вы вообще-то поняли, что идет война? Или нет еще? С кем имеете связь?

– Со штабом дивизии.

– Немедленно сообщите о подходе противника. Немедленно пошлите разведку. Разверните сильный заслон, – разгорячившийся Коротилов вскочил с пня и пошатнулся, сквозь стиснутые зубы вырвался стон.

Дьяконский сзади подхватил комиссара под мышки. От машины бежали шофер и Полина.

– Врач у вас есть? – крикнула она майору.

– Сейчас пришлю.

– С носилками.

– Ничего не надо, – тихо, кривясь от боли, сказал Коротилов. – Едем в Барановичи.

Майор что-то шепнул Полине и поспешно ушел вместе с капитанами. Капитаны срывались на бег, и Виктор подумал, что играть в шашки им долго теперь не придется.

– Ай-ай-ай, – мягко говорила Полина, перевязывая рану. – Какой же вы неосторожный. Нельзя так!

– Можно! – сказал Коротилов. – Можно и нужно! Кричать нужно, тревогу бить, раскачивать чертей этих! Немцы стеной прут, а у них – олимпийское спокойствие, – и, погладив растрепанные волосы Полины, стоявшей возле него на коленям, добавил тихо: – А тебе еще раз спасибо, дочка.

* * *

Перед отъездом из Москвы полковник Порошин выкроил полчаса, чтобы забежать домой. Быстро побрился, на скорую руку помылся в ванне. Вместо хромовых сапог надел яловые.

Порывшись в письменном столе, он порвал ненужные бумаги. Сложил стопкой дневники. Накопилось их много, почти два десятка толстых тетрадей. Это была единственная ценность, имевшаяся у Порошина. Иногда подумывал он о том, чтобы со временем создать книгу на основе своих записей, рассказать о трудном времени, о пути, который прошел шахтер, и, конечно, об армии, которая росла на его глазах, которой отдал он свои лучшие годы…

Прохор Севостьянович связал дневники бечевкой, запер их в железном ящике. Отнес ключи одинокой старушке, жившей в его квартире на правах экономки, и попросил: «Ящик берегите пуще всего. А если что случится со мной, отдайте Ермакову. Или дочери его – Неле».

Пожал старушке руку и ушел, унося с собой в маленьком чемоданчике полотенце, мыльницу, зубную щетку, бритвенный прибор и чистую тетрадь. Предыдущую оставил исписанную наполовину. Не хотел возить с собой память о мирных днях. Знал: немцы – это очень серьезно. Прошлое оборвалось, Нужно было начинать с первой страницы.

Из дневника полковника Порошина

24 июня 1941 года. Утро.

Вчера на самолете У-2 прибыл в штаб Западного фронта с пакетом. Остаюсь для связи до особого распоряжения.

Обстановка сложная. В полосе фронта действуют три армии: 10, 4 и 3-я. Связь с ними – от случая к случаю. Неизвестность парализует работу. Я, по существу, праздный наблюдатель. Бездействие выматывает нервы. Потому взялся за дневник, хочу сосредоточиться и подумать. Это – моя девятнадцатая тетрадь. Сотня, а то и больше чистых страниц. Листаю и думаю: что напишут на них начавшиеся теперь события?

Здесь, знакомясь с положением дел, вижу, как велики были наши просчеты. И беспечность. Раньше недостатки скрыты были внешним благополучием. А сейчас все прорехи зияют, колют глаза.

Трудно найти в истории случай, когда войска е первый день войны оказались бы в таком тяжелом положении. Вот он, Западный фронт. Подавляющее большинство дивизий возле границы содержалось по штатам мир-1 ного времени. Их нужно было пополнять и развертывать, прежде чем вводить в бой. Но дивизии с первого дня – в полосе военных действий.

Все началось не так, как надо, совсем не так. Утром 22 июня, когда пехота противника уже перешла границу, когда немецкие танки километров на десять углубились на нашу территорию, заместитель командующего фронтом генерал Болдин разговаривал по телефону с маршалом Тимошенко[2]. Доложил ему, что фашисты бомбят Гродно, Белосток, Кобрин, Брест и другие города, что нашу авиацию уничтожают на аэродромах, что немецкие самолеты с бреющего полета расстреливают наши войска и мирных жителей.

Тимошенко предупредил, чтобы войска фронта никаких действий против немцев не предпринимали. Авиацию использовать только для разведки. То есть фашистов нельзя бомбить, нельзя стрелять в них и отражать их атаки. Когда генерал Болдин высказал недоумение, нарком разъяснил ему: Иосиф Виссарионович считает, что нападение, возможно, является только провокацией некоторых германских генералов… В Москве еще надеялись уладить все мирным путём.

Впрочем, приказ не оказывать сопротивления дошел далеко не до всех дивизий. «Подвела» связь.

Да, мы слишком надеялись на то, что в ближайшее время войны не будет. Надеялись даже тогда, когда она уже началась…

Начальник штаба фронта генерал Климовских сказал мне сегодня: «Я, кажется, сойду с ума!» Верю ему. Пехотные дивизии, укомплектованные меньше чем наполовину, танковые корпуса, сколоченные только этой весной, имеющие лишь половину штатной техники, отсутствие связи с войсками – да мало ли еще что!

Талдычим мы друг другу о том, что современная война маневренная, война на колесах. А дошло до дела – колес не оказалось. Из народного хозяйства фронт должен был получить машины для укомплектования тылов, но где эти машины – один черт знает. Все не ждали, все не готовы. Дивизии – без транспортных средств. Обозы не могут поднять даже одного комплекта боеприпасов. Здесь, в тылу, склады. Огромные и нетронутые. А с чем воюют войска – неизвестно. Не налажена даже доставка патронов. В артиллерийских частях не оказалось тягачей для буксировки орудий. Горючее танковым дивизиям не доставляется. Добывают по способности. Фронт реквизирует машины. Но мало. А когда они прибудут – неизвестно. И прибудут ли? Железные дороги забиты. Немцы бомбят узлы.

Пишу не чернилами – кровью. Ведь и я в какой-то доле повинен во всем. Видел? Да, видел кое-что. Надо было требовать, добиваться, ломать стену!

Мы здесь сидим в лесу, в тихом месте. Все чисто, аккуратно. Прямые аллейки для прогулок посыпаны желтым песком. Немецкая авиация еще не обнаружила нас и ни разу не нарушила штабного благополучия. Только потому, что не знает. У фашистов полное превосходство в воздухе. Контрудары наших танковых частей срываются в самом начале: немцы бомбят их при подходе к фронту, при занятии исходного положения.

Очень и очень тяжело на душе. Я верю: все это ненадолго. Все переменится скоро. Там, сзади, – резервы, армии, техника. Но все равно. Ученик, получивший двойку, переживает, хотя и знает, что через день-другой исправит ее. Вот и я так же. Только сила переживаний больше в сотни и тысячи раз…

Вызывает генерал Климовских. Иду.

Тот же день. 21 час. На правом фланге между нашими войсками и войсками Северо-Западного фронта образовался разрыв шириной до ста пятидесяти километров. Через этот коридор движется танковая группа генерала Гота. Она уже взяла Вильнюс и повернула главные силы на Минск.

На левом фланге прорвались танки Гудериана. Они – в районе Слуцка и с часу на час могут повернуть по рокаде на Минск с юга. Угроза окружения очевидна. В образующемся мешке находятся войска наших 10, 4 и 3-й армий.. Связь с этими армиями отсутствует, штаб фронта потерял руководство и влияния на ход событий не оказывает. На внешние обводы Минска выдвинулась 13-я армия с задачей не допустить соединения немецких клещей и удержать город. Но у армии слишком мало сил. Она не укомплектована и не развернута. По существу – это стрелковый корпус.

Есть сведения, что в районе Барановичей немцы задержаны прочной обороной. Непосредственной угрозы Минску с запада нет. Но с севера и с юга – большая.

До сегодняшнего дня фронт имел крупные резервы, способные исправить положение. Сейчас резервы брошены в бой. Сделано это вопреки мнению начальника штаба Климовских и некоторых других командиров.

Командующий фронтом генерал армии Павлов и начальник штаба Климовских «не сработались». Они притерпелись друг к другу и в мирные дни жили более или менее нормально. Но война сразу обнажила сущность каждого, столкнула людей лоб в лоб, без компромиссов.

Генерал Павлов еще молод. Это один из «новых», один из тех, кто быстро выдвинулся после 37-го года. Степан Степанович Ермаков, хорошо знающий его, сказал буквально так: «Назначен впопыхах за неимением лучшего». Очень волевой человек, волевой до жестокости. Хороший исполнитель от буквы до буквы, но сам ничего выдумать не может. Как многие ограниченные люди, неспособные охватить широкий круг событий, неспособные мыслить отвлеченно, он не любит штабную работу. Его пристрастие – взвод, рота. Тут он в своей тарелке. Все время пропадал в войсках.

Приедет на плац, ему приносят табуретку. Стоя на ней, он следит за учебой взводов, кричит, поправляет, топает ногой. Его боятся. Разносил командиров, смещал с должностей; бойцов по часу держал по стойке «смирно».

Откуда все это? По-моему, человек чувствует, что он не возвышается умственно над подчиненными. Ему обидно. Отсюда стремление к самодурству, стремление показать свою власть.

Павлов самоуверен до крайности, резок до нетерпимости. Самоуверенность мешает ему выслушивать советы других. А послушать есть кого. Начальник штаба Климовских – умный работник, грамотный теоретически, с широким оперативным кругозором. Они могли бы хорошо дополнять друг друга: знания Климовских и энергия Павлова. Но начальник штаба мягкий, интеллигентный человек. Он только предлагает, но не умеет настоять на своем. Его эрудиция – предмет насмешек Павлова, для которого начальник штаба – «бумажная душа».

Сегодня Климовских доложил об угрозе окружения и о принятых мерах. Выдвинул план. По-моему, правильный. Немцы в полосе фронта наступают, в основ-ном, по четырем шоссе. Это факт. Они со своими машинами волей-неволей привязаны к хорошим дорогам. А наши части рассредоточены равномерно по всей линии фронта. Результат: немцы легко рвут тонкую цепочку. Исходя из сложившихся условий, Климовских предложил все резервы бросить на прикрытие шоссейных дорог.

Павлов назвал это глупостью и досужими выдумками. В окружение он не верит. Сам танкист, знает, как это бывает. Ну, прорвались в тыл танки, ну, паника. На одних танках много не навоюешь. Выдохнутся без пехоты. А чтобы задержать пехоту немцев на широком фронте, приказал развернуть резервные дивизии в полосах, положенных им по уставу, создать сплошной фронт.

Климовских пытался возражать. Это с ним редко бывает. Голос у него тихий, говорит медленно, рассудительно, академически. Павлов, не терпящий противоречий, взорвался, матерно обругал начальника штаба. Вероятно, не в первый раз. Климовских мигал смущенно. Вид у него был жалкий.

Тот же день. 23.30. Отрывался; отправлял донесение в Москву – сейчас улетел самолет. Происходит что-то непонятное. Павлов «создает фронт». Войска из-под Молодечно там крупная группировка), стоящие на пути танков Гота, брошены по бездорожью на запад, на Лиду, в леса и болота, где немцы и не появлялись. Павлов считает, что с Готом оправится 13-я армия. Общая картина такова: немцы рвутся на восток по дорогам, а наши войска растягиваются по фронту, намереваясь сдерживать противника на полях и среди лесов.

Если правило связывает руки, надо рвать это правило. А Павлов не хочет или не может. Он уверен в сводах действиях, как всегда. Он считает, что три армии окружить невозможно. Немцы растянут силы и угробят сами себя. Когда говоришь с ним, начинаешь верить, что он прав, так действует его непоколебимая убежденность…

* * *

Коротилов, Полина и Виктор остановились в Барановичах, в маленьком домике на окраине города. Хозяйка, сорокалетняя женщина, одинокая и молчаливая, была рада постояльцам – страшно казалось ей в эти смутные дни в пустом доме.

Комиссар категорически отказался ложиться в госпиталь. Сам осмотрел рану, сказал:

– Заражения нет. Пуля – навылет. Отдохнем тут малость и поедем. Разыщем своих – в медсанбат схожу. Не время сейчас из игры выбывать.

Самочувствие Коротилова заметно улучшилось. Веселей смотрели глаза из-под кустистых бровей, с лица постепенно уходила бледность. Все было бы хорошо, только мучила Коротилова духота, – очень уж знойная стояла погода. Особенно жарко было 25 июня. Парило, как перед грозой. Вдали погромыхивало. Не хватало воздуха, трудно было дышать. Вялые, разморенные люди с надеждой смотрели на небо, ожидая увидеть тучи. Дождь принес бы прохладу. Но небо оставалось чистым, хотя громыханье усиливалось, долетало и с юга и с запада.

В полдень пронесся по городу слух: немцы подходят! На улицах поднялась суета, грузились машины и повозки, беженцы, остановившиеся было в Барановичах, двинулись дальше, на Минск. Комиссар послал Дьяконского с запиской к коменданту. В комендатуре Виктор сразу же понял, что пришел зря. Кого тут только не было: начальник банно-прачечного отряда, представители из госпиталя, из гороно, с завода, содержатели военных складов. Все просили транспорт. Комендант не отказывал: «Будут машины – поможем». Люди ждали.

«.Мертвое дело», – решил Виктор. На всякий случай вручил записку комиссара помощнику коменданта. Тот пробежал глазами, аккуратно положил бумажку на стол, даже разгладил ребром ладони.

– Пришлю.

– Когда?

– Завтра. В крайнем случае послезавтра. Помощник смотрел мимо Виктора воспаленными от бессонницы глазами и думал о чем-то другом. – Госпиталь мы не оставим, конечно, ни в коем случае.

– Полковой комиссар находится не в госпитале. В записке указан адрес.

– А? – не понял капитан. – Госпиталь в первую очередь. Так и передайте ему.

Виктор откозырял и ушел. Брел по улице, соображая, что делать. Машины едут переполненные. Здоровому втиснуться трудно, а раненому, который даже сидеть не может, и думать нечего. Один выход – искать повозку. И не в городе, а на шоссе, там больше беспорядка.

На одной из окраинных улиц увидел десятка полтора грузовиков. Они, поломав заборы, заехали во дворы, стояли под деревьями, прижавшись к стенам домов с теневой стороны – прятались от самолетов. Под машинами спали красноармейцы, другие полоскались возле колодца, сидели в тени, курили. Ребята все были рослые, обмундирование добротное. И почему-то все не в пилотках, а в серых буденовках с острыми шишками, с большими красными звездами. В Бресте буденовки носили одно время курсанты полковой школы. Виктор заинтересовался, подошел справиться.

– Из Минска мы, – неохотно ответил ему босой боец, сидевший на земле. Рядом на частоколе сушились портянки.

– А что эта форма на вас, будто прямо с деникинского фронта прибыли. Курсанты?

– Училище…

– Пехотное?

– Нет, церковно-приходское.

– Значит, богу Молиться едете? – повеселел Виктор, любивший острые разговоры. – Не опоздайте, служба полным ходом идет. Только в аптеку забеги, пока время есть.

– Нам индивидуальные пакеты дали.

– Клеенку кули. Знаешь, детскую. На всякий случай, там ведь стреляют…

Довольный, зашагал было дальше, но вспомнил, что в Минском училище занимается Пашка..

– Эй, товарищ, не дуйся, сам ведь начал… Ты Ракохруста… такого не знаешь? Павлом зовут.

– Да я не дуюсь, – ответил курсант и объяснил: – Гвоздь, собака, у меня в сапоге. Ну, как я пешком-то пойду? А про Пашку ты во второй роте спроси. Там, – показал он рукой.

Виктор побежал: это было здорово – встретить здесь земляка. Забыл споры-раздоры, не до них в такой обстановке. А тут – однокашник, с восьмого класса вместе учились.

Ракохруста увидел возле колодца. Сзади схватил его за плечи, крутнул к себе.

– Здорово, чертушка!

– Витька-а! – У Ракохруста поползли вверх мясистые уши, приоткрылся рот, наполненный крупными, квадратными зубами. – Га! Откуда ты вывернулся?

– На Минск еду.

– Во! А мы немца бить! Ну, здоровый ты стал! Сержант, значит? В начальство лезешь? А нам, говорят, кубари досрочно дадут, раз война.

– Я ведь дома был, Паша. В школу зашел. Уклеек хотел половить на плотине, но не успел, времени мало…

По лицу Ракохруста пробежала тень. Насупившись, махнул рукой.

– А, что там школа… Ты, значит, неплохо устроился, раз домой ездишь. Где служил-то, тут, что ли?

– В Бресте наш полк стоял. Сашка Фокин со мной.

– А сейчас драпаешь, значит?

– Комиссара везу, – суховато ответил Виктор.

– В Одуеве-то ты вроде смелым парнем был, – упрямо гнул свое Пашка. Глаза его сузились, в них – то ли злость, то ли насмешка. – Да ты не робей, езжай спокойно. Мы этим немцам вашим насыплем горячих углей в портки. Видал, училище едет, краса и гордость, по два ручных пулемета на отделение.

Ракохруст чуть покачивался с пяток на носки, засунув ладони за широкий ремень. С пренебрежением смотрел на пропыленную гимнастерку Виктора, на заскорузлые сапоги. Были они одного роста, но Пашка в буденовке казался выше. Оба широкие в плечах, но Ракохруст выглядел солидней. У Дьяконского тонкая юношеская талия, а у Пашки крепкий мужской торс, распирает гимнастерку выпяченная колесом грудь. Массивный, выпуклый лоб навис над глазами, будто ударом сзади сдвинули ему черепную коробку.

Спросил насмешливо:

– Этот, Геродот, стул ему в рот, жив еще? Будешь писать – поклон от меня. Скажи, что я должок помню. Как встретимся – разочтемся.

– По машинам! – закричал кто-то в соседнем дворе.

Курсанты побежали от колодца во двор. Дернулся и Пашка, но Виктор схватил его за руку.

– Насчет долга – это брось. В тот раз ты что заработал, то и получил. Разве что мало. Ты не только Игоря, меня сильней его оскорбил. Тогда в лесу не тронул тебя – не бью лежачих. Тут – за мной последнее слово. Зачеркнуть все – согласен. А нет – на себя пеняй!

– Жалко, некогда мне! Мы бы поговорили, – тяжелым, немигающим взглядом ощупывал Пашка фигуру Дьяконского, поводя, будто в ознобе, плечами. – Старое я не забыл, не думай. Другой раз встретимся, разберемся.

К ним задом пятилась выезжающая из двора машина, оттесняла их. Пашке протянули руки, втащили его в кузов. Ракохруст успел еще крикнуть:

– Увидимся, эй!

Виктор махнул рукой. Подумал: «Ну, потолковал с земляком в свое удовольствие». На душе остался горький осадок, переворошил неприятное. В Пашкином тоне узнавал старое к себе отношение, от которого отвык за последние месяцы. Ракохруст и раньше любил подчеркнуть: ты, дескать, хоть и башковитый парень, а папаша у тебя не нашего бога, и какой ты фрукт – это еще не известно, смотреть за тобой надо. С облегчением вспомнил, что не то теперь время: война, и черт с ним, с этим Пашкой. Важно, чтобы была чиста совесть, а на остальное плевать.

Задумавшись, не заметил, как миновал крайние дома. По тропинке быстро вышел к шоссе и стал на обочине. Дорога, как он и ожидал, была забита. Ее разъездили в последние дни, стала она раза в два шире, но и теперь с трудом помещался в ее русле серый, запыленный поток. Из-за ближнего холма выползали одна за другой автомашины, перекатывались через гребень валки конных обозов и тысячами нагруженных муравьев ползли пешеходы. Виктор удивлялся чудачеству людей. На месяц, ну, может, на два, уезжают из дому – зачем же тащить с собой столько всякого барахла: столы, корыта, перины…

Возле Дьяконского села на поваленный столб женщина. Лицо, шея, руки прокалены солнцем и запудрены пылью. Расстегнув кофту, кормила грудью ребенка; грудь казалась девственно белой, нежной, а рука, которой поддерживала ее, была черной и загрубевшей. Девочка лет семи, в коротком платьице, в разбитых сандалиях, очень деловито, как взрослая, резала на коленях хлеб, подала кусок матери. Очистила яйцо. Ели, по очереди запивая водой из пыльной бутылки. У женщины красивое лицо, но какое-то равнодушное, неживое. И ела она неохотно, вяло, будто по обязанности. Вымотала, знать, ее долгая дорога в жару, с ребенком на руках и с узлом за спиной.

Спокойным человеком считал себя Виктор, а тут не выдержал, увидев, как грустно и сосредоточенно смотрит девочка на свои грязные пальцы, высунувшиеся из разбитых сандалий. Не раздумывая шагнул к дороге, остановил телегу, наполненную узлами и чемоданами. Сидели на телеге двое: старик-кучер и мужчина лет тридцати, полный, в хорошем костюме и в соломенной шляпе.

– Что вам нужно? – закричал мужчина, когда Виктор, схватив лошадь под уздцы, потянул ее с дороги.

Дьяконский скомандовал:

– Разгружайтесь!

Мужчина оказался не из пугливых, соскочил с телеги, оттирая сержанта плечом, тыкал ему под нос свои документы.

– Ответите за самоуправство! Под суд пойдете! У меня архивы районной прокуратуры!

Дьяконский сорвал крышку с верхней корзины – в ней оказалась посуд а.

– Молчи! – крикнул он, сдерживая бурлящую в нем злобу. – Архивы – жги их к чертовой матери! Люди тут пропадают!

Возле телеги задерживались беженцы, подошло несколько красноармейцев. Боец с забинтованной шеей сказал сипло:

– Вот, паразит, сколько имучества с собой тянет.

– А ну, помоги, ребята! – попросил Виктор, сбрасывая с повозки чемоданы.

– Это мы враз раскурочим!

В одну минуту корзины и чемоданы оказались на земле. Виктор бегом принес на руках девочку с узелком, посадил. Помог залезть на телегу женщине с ребенком. Толстяк из прокуратуры стоял возле своих вещей и ругался яростным, изощренным матом. Ругался до тех пор, пока боец с забинтованной шеей ткнул его кулаком в бок:

– Заткнись, паразит, бабы же тута!

Насажав полную телегу детей и женщин, Виктор отдал вожжи этому красноармейцу.

– Гони!

Поостыв, Дьяконский решил больше не ввязываться в подобные дела: время шло, а у него ведь своя забота. Зашагал стежкой через поле к селу, крыши которого виднелись за разливом высокой и густой конопли. Может, удастся добыть повозку в колхозе.

Из-за бугра, километрах в двух от него, появилась тройка самолетов; выскочили неожиданно, на бреющем полете, понеслись над дорогой, рассыпая дробный горох пулеметной стрельбы. В обе стороны от шоссе волнами хлынули повозки и люди. Виктор повернул и бегом назад.

Самолеты пронеслись, но люди еще не возвращались на шоссе, опасаясь, что немцы появятся снова. Самолеты прочесали дорогу разрывными пулями, исковыряли ее мелкими ямками. Горел грузовик, съехавший боком в кювет. У задних колес навзничь лежал красноармеец. И еще валялись на дороге люди, билась в судорогах серая лошадь, перебирая в воздухе ногами, будто бежала рысью. Все это охватил Виктор взглядом в одно мгновение, не задерживаясь, на бегу.

У обочины – брошенные хозяевами телеги и армейские двуколки. Лошади не стояли на месте, двигались, повозки сцепливались, ломались с треском. Виктор сразу облюбовал высокого жеребца на тонких ногах и поджарого, лохматого мерина, шедшего с ним в паре. Везли они двуколку с валенками. Торопясь, пока не вернулись хозяева, Дьяконский выпряг лошадей, оставив на них сбрую. Появись сейчас повозочный – не отступил бы Виктор, зубами вырвал бы этих коней. Брал не для себя, для раненого.

Вскочив на жеребца, погнал его к селу, держа второго коня в поводу. Жеребец шел плохо, мотал головой, припадал на правую заднюю ногу: может, расковался, а может, стукнули его чем.

В колхозе обернулся за двадцать минут. Председателю самому не на чем было эвакуироваться, всех лошадей забрал город. Он с радостью отдал Дьяконскому свой выездной тарантас, легкий, высокий, на мягких рессорах, со щегольскими лакированными крыльями. Взамен получил прихрамывающего жеребца и поспешил с ним в кузницу.

Еще до сумерек Виктор, восседая на кучерском месте, подкатил к дому и лихо осадил крепкого конька возле ворот. Полина ахнула в веселом удивлении, увидев из окна этот выезд.

– Господи! Да это же карета царская!

– Карета не карета, а люлька для нашего комиссара вполне подходящая, – ответил Дьяконский, вводя лошадь во двор. – Мягко, как на перине, да я еще и сена наложил.

Мерина поставил в сарай, запер на замок, чтобы не угнали ночью. Тарантас подкатил к самому окну, просунул в окно оглоблю и привязал к ножке стола, возле которого спал. Полина заливалась смехом, наблюдая эти приготовления. Даже молчаливая хозяйка и та с улыбкой промолвила:

– Знать, не легко воны ему досталась, колы так бережется.

Хозяйка накрыла на стол. Сели ужинать по-семейному, вчетвером. Коротилову Полина разрешила подняться с постели – для генеральной репетиции перед отъездом. Света не зажигали, ужинали и полутьме. Дьяконский рассказывал о своих похождениях, о том, как достал лошадь.

– Все-таки это нехорошо, – сказал Коротилов, водя вилкой по клеенке. – Этакая партизанщина.

Дьяконский хотел возразить, но комиссар жестом остановил его:

– Вы, вероятно, скажете, что полковой комиссар нужнее государству, чем сотня валенок.

– Нужней, – подтвердил Виктор. – И ротозеев-повозочных учить надо. Дрожат за свои шкуры, лошадей бросили.

– Нехорошо, – повторил комиссар. – Ни к чему анархия. Пошел бы я завтра в комендатуру и все уладил.

– Эти, которые в комендатуре, они ничего не могут, они сами пешком будут топать, если немцы подступят, – объяснил Виктор. – У них у всех там головы кругом.

– Сами – их личное дело, но людей они обязаны обеспечить.

Дьяконский из уважения к комиссару промолчал. Пусть думает, как хочет, ведь он не видел, не знает.

Спать легли, не закрывая окон. Виктору и Полине хозяйка дала на двоих одну подушку, огромную, пуховую, в красной наволочке. Устраивались они на полу: Полина на матрасе, а Виктор на старом полушубке. Ложились головами друг к другу, ногами в разные стороны: Дьяконский – к двери, Полина – к стене.

Вечер был тихий, окраинные улицы темны и безлюдны. Слышно было, как жует в сарае мерин. Издалека, с дороги, доносился неясный приглушенный шум. На юге и на юго-западе трепетали у горизонта багровые отсветы невидимых пожаров, оттуда докатывался явственный, непрекращающийся гул. Он вселял тревогу, хотелось разговаривать, чтобы не чувствовать себя одиноким.

В саду тянула глухую и дребезжащую песню какая-то птица. Умолкала, будто прислушиваясь, и начинала вновь, уныло и однообразно.

– Это козодой, – тихо произнес Коротилов. – Рот у него здоровый, а голоса нету.

– Тоску нагоняет, – встрепенулась Полина.

– Я читал, недобрая это птица, – приподнялся Дьяконский. – Также поверье есть: если ночью влетит в комнату, значит, умрет кто-нибудь.

– Ну, выдумки… Полина Максимовна, разрешите я закурю, последний раз на сегодня, – попросил Коротилов. – А козодой – это он свою брачную песню поет.

Помолчали. В темноте вспыхивал огонек папиросы, освещая белые усы Коротилова. Потом Полина опросила:

– А вы, товарищ комиссар, не женаты?

– Некогда было.

– Правда, я серьезно. Если не секрет, почему это?

– Не успел. Молодым ушел на германский фронт. Потом беляков рубили. А когда гражданская кончилась, послали на железную дорогу, транспорт налаживать. Опять же дел по горло. Потом снова армия, перебрасывали с места на место: из Ростова – в Таджикистан, оттуда – в Архангельск, из Архангельска на Кавказ, затем – на западную границу. В молодости условий не было жениться, а потом уже и поздно стало.. Кто за меня пойдет, за старого да за продырявленного пять раз? И усы опять же молодых отпугивали, а пожилую я и сам не хотел.

Трудно было понять, шутит комиссар или говорит серьезно.

– И не любили вы никого?

Коротилов ответил не сразу. Огонек папироски вспыхивал часто, раз за разом.

– Было, – сказал он. – В гражданскую войну было. Когда кончили мы с поляками, наш полк остался на Украине. Я, вот как сейчас, у одной женщины на квартире стоял. У нее еще учительница жила. Молодая. Девочка, после гимназии. А звали Дашей. Украинские песни она хорошо пела. Но только при мне да при хозяйке, других стеснялась. Засиживались мы с ней, бывало, до третьих петухов. Всего Пушкина вместе прочли. Я ведь раньше-то не читал.

Комиссар хрипло, с натугой, закашлял.

– А потом? – торопила Полина.

– Потом – ничего. Поехала она в Киев за учебниками. Ну, бандитов тогда много было. «Зелеными» их звали… Взорвали перед поездом полотно и по вагонам из пулемета… Я только через три дня узнал. Приехал, а ее уже зарыли в братской могиле. В лесу, за станцией. Ну, запрошлый год опять туда ездил. Ничего, могила цела. Пионеры цветы носили….

Комиссар умолк. Козодой в саду все тянул и тянул однообразные тоскливые трели. Как ни тихо было это пение, тяжелый гул канонады не мог заглушить его. И было что-то общее в этих звуках, тревожных и гнетущих, они сливались порой воедино.

– Полина Максимовна, – после долгого молчания заговорил комиссар. – Я, быть может, и не встречусь с Бесстужевым, а уж вы-то, конечно, найдете его. Передайте ему, что я был неправ. Тогда, из-за вас…

– Не надо об этом, – тихо сказала Полина.

– Нет, надо. Век, как говорится, живи – век учись. Ну и все. А теперь – спать, завтра вставать рано.

Слышно было, как он зашевелился на кровати, наверно, поворачивался на другой бок.

Виктор долго лежал с открытыми глазами, взволнованный рассказом Коротилова. Старался представить себе ту девушку – Дашу, но в памяти упорно всплывала женщина, кормящая грудью ребенка, та, которую видел днем.

– А не влетит к нам эта птица? – шепотом спросила Полина. – Может, лучше окна закрыть?

– Нет, у нас окна низкие, – успокоил ее Виктор.

Полина ворочалась, потихоньку вздыхала и, Дьяконский чувствовал, вздрагивала иногда. Он протянул руку, успокаивающе погладил ее волосы. Она взяла его руку в свою, прижалась щекой к его ладони и так затихла, задышала спокойно и ровно…

Утром, на восходе солнца, первым проснулся Коротилов. Долго прислушивался к пению птиц, к шуму, доносившемуся с шоссе. Канонада теперь не гремела непрерывно. Там, где-то вдали, бой выдохся и ослаб. Лишь изредка раздавались отдельные бухающие удары.

Комиссар закурил, приподнялся, глядя на спящих. Жаль было будить их. Полина дышала беззвучно, обхватив полными руками угол подушки. Волосы рассыпались по наволочке, как венец вокруг ее розового спокойного лица. При каждом вздохе расширялись тонкие ноздри прямого носа. Губы чуть раздвинуты улыбкой – что-то хорошее видела она во сне.

Дьяконский лежал, вытянувшись во весь свой длинный рост, разбросав ноги. Одетый. Снял только сапоги, ослабил ремень да расстегнул ворот. На остром подбородке темнела глубокая узкая ложбинка, небритые щеки казались покрытыми серым налетом. Он шевелил губами, причмокивал ими. Коротилов чувствовал, что сон у сержанта чуткий, он вскочит при первом слове команды, через минуту будет обут, подтянут, будет готов делать все, что от него потребуют. Это был отдых солдата. Таким был когда-то и он, комиссар.

– Эх-хе-хе, – покачал он головой. – Ребятишки вы мои милые.

Еще полежал немного, с улыбкой глядя на спящих, потом, погасив папироску, крикнул нарочито громко и бодро:

– Подъем! Досыпать после войны будем. В дорогу, в дорогу пор а!

Заслышав человеческий голос, в сарае призывно и звонко заржал отдохнувший конь.

* * *

Еще в Одуеве, в девятом классе, смотрел Павел Ракохруст кинокартину про рыбаков. Давно уже забыл название этого фильма. Помнил только понравившееся ему выражение одного из действующих лиц: «Пусть работают Лева и Роза, а у Пини – голова». Пашка даже в тетрадку записал эту фразу.

Ракохруст всякую черную работу ненавидел. В училище старался увильнуть от приборки, от нарядов на кухню. Парень он был рослый, хороший строевик. Умел лихо козырнуть командиру, доложить громко и четко. Перед начальством не робел; выкатывая глаза, смотрел в упор, бойко отбарабанив а я рапорт. Начальству это нравилось. Старшина роты прощал Ракохрусту мелкие погрешности, берег для торжественных случаев, когда надо показать товар лицом. Если же товарищи упрекали Павла, что им приходится выполнять за него грязную работу, он только посмеивался, тыча пальцем в свой лоб: «У Пини, брат, голова!»

Вот и теперь, когда курсантов высадили из машин и приказали рыть траншеи, Ракохруст взялся за дело без особого энтузиазма. Ковырял потихоньку, а старшине сказал, что рука болит в предплечье: намучился утром, таская цинки с патронами.

Ему повезло и на этот раз. Все копали твердую глину, а Ракохрусту старшина приказал сопровождать командира роты майора Колыбельникова. Они поднялись на холм, и майор долго рисовал на бумаге план местности. Пашка, скучая, смотрел вокруг. На юг, через ровные поля убегало шоссе. По обе стороны его окапывались курсанты. Слева виднелась насыпь железной дороги, там тянулись траншеи какой-то стрелковой части.

За позициями курсантов начиналась недавняя вырубка, зеленели молодые березки. Дальше березы стояли в полный рост плотным белым частоколом, а над ними, вторым ярусом, врезались в небо острые пики высоких сосен-песчаниц с тонкими медно-красными стволами.

Пашка подумал: хорошо, что позади лес. Если придется отступать, то не по открытому месту. Впрочем, судя по всему, отступать не собирались. Войск было много. На опушке устраивали наблюдательные пункты артиллерийские корректировщики. Убегали и прятались среди деревьев нитки телефонных проводов, тянувшиеся за лес, к батареям пушек и гаубиц. Майор сходил и к артиллеристам, договорился с ними о поддержке. Орудия все были новые, свежепокрашенные, все крупных калибров, поэтому и стояли, как им положено, на закрытых позициях, подальше от передовой.

Майор Колыбельников, хоть и было ему лет сорок, хоть и грузноват с виду, оказался легким ходоком, везде хотел побывать сам. Пашка мотался вслед за ним по жаре и туда и сюда и начал даже сожалеть, что попал в сопровождающие.

С наступлением темноты через боевые порядки курсантов прошли в тыл подразделения, сдерживавшие немцев днем. На повозках везли много раненых. Усталые бойцы двигались без строя. Горбились – каждый нес что-нибудь: кто три винтовки, кто ручной пулемет, кто ящик с патронами.

Майор разыскал командира батальона из отступающей части и долго расспрашивал, что и как происходило у них. Пашка из этого разговора понял: особенно надо опасаться танков. Колыбельников пожаловался, что в его роте всего десять противотанковых мин. Комбат устало и равнодушно посоветовал приготовить ведра с песком и бензином. И еще комбат сказал, что ночью можно спать. Немцы отдыхают километрах в двадцати отсюда. Утром сядут в машины и через полчаса, пожалуйста, – ваши гости.

Колыбельников спросил, как пользоваться песком и бензином. По словам комбата, это было очень просто. Надо спрятаться в окопе и ждать, пока танк пройдет над тобой. Возле траншей танки замедляют ход, поворачиваются над ними, обваливая стены, засыпая землей. Ну и давят, конечно. Вот тут самое подходящее время бить их. Выскакивай из окопа, подбегай сзади и сыпь в жалюзи песок, чтобы заглох мотор. А еще лучше – плеснуть в жалюзи бензин и поджечь. Тогда танку крышка.

Колыбельников, слушая, морщился, как от зубной боли. Потом выругался и сказал, что на каховском плацдарме умели воевать лучше. Комбат как-то неестественно, скрипуче засмеялся и ответил:

– Чего же вы хотите, опыт имелся…

Старшина роты раздобыл где-то десятка два ведер. Пашке пришлось вести курсантов на аэродром. Там им дали бензин. На обратном пути один курсант запнулся за корень и упал, выронив ведро. Старшина приказал снова отвести его к бензобаку. Пашка ругал растяпу последними словами, проклинал втихомолку и майора Колыбельникова, и себя за то, что польстился на легкую работу. Вырыл бы себе днем ячейку и спал бы сейчас за милую душу… Не обрадовала его даже благодарность командира роты – боялся, что, того гляди, снова пошлет куда-либо.

Поспать ему совсем не удалось. Утром солнце не успело еще высушить росу, как появились немцы. Сначала разведка, два небольших танка, окруженных мотоциклистами. Их подпустили метров на триста и дали залп. Курсанты стреляли хорошо: всех мотоциклистов, не меньше десятка, уложили сразу. Это было очень интересно для Пашки. Едут быстро люди, обгоняют друг друга, трещат моторы. Хлестнул залп. Мгновение – и людей нет. Одни слетели с седел, попадали на дорогу, другие поникли, осели в колясках. Некоторые мотоциклы продолжали, неуправляемые, двигаться недолгое время, описывали восьмерки, делали зигзаги, сваливались в кюветы.

А танки вели себя очень нахально. Они медленно поползли назад, развернув башни. Остановятся, выстрелят из пушки, опять отъедут. Кидали снаряды по кустам, по опушке леса, нащупывая линию обороны. Убрались только тогда, когда ухнуло за лесом орудие и пристрелочный снаряд боднул землю метрах в двадцати от танка, комьями осыпав его.

Пашку поразила смелость немцев: ничего не боятся, черти. Это их только два! А когда будет много? Он стоял в ячейке, накрытой сверху тонкими молодыми ветками. Посмотрел на винтовку, на ведро с песком возле ног. И вдруг почувствовал, что у него похолодела спина и холод этот проникает вглубь, в желудок и в грудь. Захотелось выбраться из земляной норы к людям, посмотреть, как там ребята. Уж если ему не по себе, то другие-то, конечно, дрожат от страха. Пошел по ходу сообщения. Столкнулся на повороте с курсантом из второго взвода, курсант бежал бледный и возбужденный.

– Черт! – закричал Пашка. – Одурел с перепугу! На людей кидаешься! – ругался и чувствовал, как возвращается к нему душевное равновесие.

Он видел, что его ругань с удовольствием слушают другие, охотно, немножко нервно, смеются. Пашка, для полного успокоения, загнул раза два покрепче и прошел по траншее, насвистывая, поигрывая сломанной веточкой.

А спустя час началась классическая немецкая атака, атака блицкрига, с ходу, без артиллерийской подготовки, рассчитанная на моральный шок противника.

Сначала появились «юнкерсы». Летели спокойно, широко развернувшись по фронту, и было их так много, что у Пашки зарябило в глазах. Хотел сосчитать, но страх отшиб память, в голове перепутались цифры, разбегались, он не мог собрать их.

Несколько машин отделилось от общего строя и, как с горки, заскользило вниз, на окопы, быстро увеличиваясь в размерах. Нарастал гул моторов, и вдруг раздался никогда не слыханный вой. Пронзительный адский звук врезался в уши, наполнял сердце смертельной тоской, парализовал движения. Хотелось зарыться в землю всем телом. Пашка упал на четвереньки, прижался лбом к стене окопа и закрыл глаза.

Немцы бросали бомбы с сиренами. Это действовало. Даже на тех участках, куда бомбы не попадали, люди лежали на дне укрытий, боясь подняться, и с ужасом слушали звериную какофонию.

По сравнению с этим воем нестрашными казались взрывы, тем более что значительную часть своего груза летчики сбросили над вырубкой, не разглядев траншеи.

Ракохруст после бомбежки поднялся как во сне, ничего не соображая. Не мог унять дрожь в ослабевших, недержащих ногах. Страх туманил рассудок, заставлял исступленно колотиться разбухшее, ощутимо горячее сердце. Билась в голове только одна мысль: спастись, уцелеть, убежать отсюда. И он убежал бы, но подсознательно понимал – не дадут. Все его духовные силы были направлены сейчас на то, чтобы как угодно, любым способом, спасти, сохранить свое родное, большое и привычное тело, чтобы оно осталось послушным, теплым и сильным.

Стоял с окаменевшим лицом, смотрел невидящими глазами: что-то мелькало перед ним черное, зеленое и голубое, но он не осмысливал этого, он весь был устремлен в себя самого и ощущал себя так ново и остро, как никогда.

– Живой? – крикнул старшина, пробегавший походу сообщения. – Молодец ты! А сосед твой в штаны напустил, ей-богу! Мокрый! Ну, будь готов! За соседом смотри!

Пашка не понял слов старшины, привычно кивнул, соглашаясь.

Появились немецкие танки. Они на ходу принимали боевой порядок «линия», развертываясь веером из колонны. Было их много, никак не меньше пятидесяти. А следом за ними, прямо по полю, ехали грузовики с пехотой.

За лесом начали бить пушки, сперва недружно, одиночными выстрелами. Снаряды рвались возле танков и позади них. Это побеспокоило немцев и нарушило их порядок. Пехотинцы выпрыгивали из грузовиков. Автомашины начали отставать, поворачивали обратно.

Танки шли небыстро, не отрываясь от развернувшейся в цепь пехоты. Грохот пушек становился все гуще, батареи, пристрелявшись, вступали в огневой бой, снаряды рвались теперь непрерывно, сразу по нескольку; на поле взметывались и рассыпались черные столбы вздыбленной земли, вспыхивали грязно-белые разрывы шрапнели. Курсанты, высовываясь из окопов, смотрели.

Артиллерия работала точно. В немецкой цепи появились прогалины, пехота все больше отставала от танков и, наконец, залегла. Но танки не останавливались. Они, наоборот, прибавили скорость. Батареи перенесли огонь на танки, но урона почти не причиняли, потому что машины двигались быстро и маневрировали, меняя направление. Корректировщики не успевали пристреляться. Но уж если попадал тяжелый снаряд в танк, то раскалывал его, как орех. Машины разваливались на куски. А один танк близким взрывом опрокинуло на бок.

Пять или шесть танков горели на поле, исходя черным дымом. Но лавина машин уже настолько приблизилась к траншеям, что батареи одна за другой снова переносили огонь на отставшую пехоту.

Над окопами стоял сплошной треск и грохот рвущихся танковых снарядов, мела поверху свинцовая дробь пулеметных очередей. Пашка сидел, сжавшись на дне ячейки. Все отчетливей слышал он тяжелый гул моторов, все явственнее дрожала земля. Пашка косил глазом, видел наверху голубой кусок неба и беспомощно, обреченно ждал: сейчас навалится безжалостное, ревущее, закроет свет. Ракохруст, может, и закричал бы с отчаяния, но у него так билось сердце, так оно разбухло в груди, что трудно было даже дышать.

И вдруг стало будто бы тише. Земля дрожала и моторы гудели по-прежнему, но прекратилась стрельба танковых пушек, только пулеметы забарабанили, казалось, громче и чаще. Потом взрывы ухнули близко, три или четыре подряд, почти слившись в один. Пашка подождал немного и, как сурок из норы, высунул из ячейки голову.

Танки ползли вдоль траншей, заваливая их землей. Они будто работали, неторопливо и сосредоточенно. Метрах в тридцати от Пашки застыл танк с разорванной лентой гусеницы. Он вздыбился над бугорком, задрав тупой нос и открыв черное, грязное брюхо. В соседней ячейке курсант раз за разом бил из винтовки, целясь зачем-то в эту подбитую машину.

Близкий взрыв заставил Пашку упасть в ячейку, но он почти сразу поднялся. Сидеть и не видеть было страшнее. Он высунул голову и вскрикнул: танк шел вблизи, параллельно траншее. Ворочался вправо и влево тонкий ствол пулемета, и почти видимый ливень пуль, вырываясь из ствола, начисто срезал кустики впереди. А за танком Пашка сразу не понял, кто это и зачем бежали двое: майор Колыбельников и ротный старшина, оба без фуражек, стриженные по-солдатски. Даже не бежали, а быстро шли. Майор на ходу плескал на броню бензин из ведра.

Убили их из того танка, который стоял, задрав брюхо; оттуда дали длинную очередь из пулемета. Майор выронил ведро и опустился, будто сел, возле него, а потом повалился набок. Старшина, опрокидываясь навзничь, успел кинуть гранату, она разорвалась на броне, и сразу же на танке вспыхнул бездымный огонь, скользнул по металлу, ушел вглубь, через жалюзи в моторный отсек и оттуда вырвался яркой вспышкой, потянув за собой черный шлейф дыма.

Кто-то бежал по кустам к лесу, согнувшись, пластаясь к земле. И Пашка побежал в ту же сторону.

Из хода сообщения скользнул по траве в воронку, полежал, чтобы отдышаться. На четвереньках дополз до высоких кустов, быстро-быстро пошел по лесу, радуясь, что с каждым шагом тише становятся звуки боя.

Срываясь на бег, Пашка пересек поле. Догнал курсанта из второй роты. Он брел медленно: правое плечо и рукав гимнастерки – черные от крови. Из оторванного уха скатывались красные капли, оставляя дорожки на грязной щеке. Курсант попросил перевязать его. Пашка разорвал индивидуальный пакет, обмотал бинт вокруг головы. Поглядывал назад: вдруг появятся немцы. А этого курсанта, с его удивленными глазами, с просительной улыбкой, Пашка ненавидел сейчас, как никого раньше. Сам, дурак, при смерти и другого подводит. А не перевяжи – вдруг выживет, расскажет потом.

– Руку – не могу. Бинта нет, – сказал Ракохруст. – Вон в землянку иди. Ну, дойдешь ведь?

– Ага, – облизнув губы, тихо ответил курсант. – Ага, попробую…

Пашка поспешил дальше. Ему все чаще попадались люди. К шоссе выбирались раненые красноармейцы. На носилках пронесли какого-то капитана. Навстречу быстро прошла рота; бойцы направлялись в ту сторону, откуда бежал Пашка. Возле самой дороги рыли траншеи. Над глубокими ямами мелькали лопаты, белели согнутые голые спины.

По всему лесу продолжали громыхать наши пушки, но Ракохруст не мог понять, куда же они бьют, когда там, на ноле, все уже кончено. Ведь он сам видел, как утюжат окопы немецкие танки.

Пашка считал, что только чудо спасло его, и никто больше, наверно, не уцелел из их роты. Надо было скорей убраться подальше.

Из лесу выезжали конные упряжки с орудиями, с зарядными ящиками, быстро неслись по дороге, ездовые безжалостно жгли лошадей кнутами. Орудия меняли позиции, чтобы встретить на новом рубеже немецкие танки. Но у страха глаза велики: Пашке казалось, что артиллеристы отступают, бросив пехоту. Он быстро шагал по обочине шоссе, оборачиваясь всякий раз, когда усиливалась за спиной стрельба. Боялся, что танки нагонят его. Но немцы не появлялись, а бой позади продолжал греметь.

* * *

26 июня 1941 года. Лес возле Могилева. Вечер.

Ставка Главного Командования приказала в связи с угрозой окружения отвести войска на линию Лида, Слоним, Пилек. Приказ этот не выполнен; выполнить его невозможно. Немцы уже в 100 – 150 километрах восточнее этой линии, их клинья с севера и юга нависают над Минском. Я лично два раза в сутки шлю донесения в Генштаб, а Ставка, оказывается, недостаточно информирована.

Единственно, что можно и нужно сейчас сделать, это во что бы то ни стало удержать коридор возле Минска и вывести через него войска. Но кто решится на это, кто возьмет на себя ответственность за оставление большой территории? Я предлагал сегодня начальнику штаба фронта перенести командный пункт хотя бы в город Мир, ближе к войскам. Ведь штаб не имеет связи даже с армиями, руководство потеряно полностью. Генерал Климовских только рукой махнул. Он подавлен, уничтожен морально. Генерал Павлов еще пытается командовать. Но чем? Частями 13-й армии у Минска да десятком самолетов.

Бойцы и командиры воюют. Третий день они держат немцев у Барановичей, возле мощного железнодорожного узла и узла шоссейных дорог. Немцы еще в первую мировую войну называли этот город «стратегическим перекрестком». Держат они немцев и в других районах. Но противник находит бреши в обороне, слабые места и рвется вперед. А штаб нашего фронта существует только формально. Фактически его нет. Я не могу больше находиться в этой атмосфере бездействия, опущенных рук. Нужно немедленно, энергично принимать меры, расширять коридор, выводить войска. Попытаюсь сегодня поговорить с генералом Павловым как коммунист с коммунистом. Но беда – он никого не хочет слушать и верит, что немцы вот-вот выдохнутся, что вот-вот наши из района Белостока ударят по тылам Гудериана и что вообще у Красной Армии не может быть поражений, их не допустит Ставка. Это какой-то упрямый наивный оптимизм, другого определения найти не могу.

На нашей даче тихо. Клюем по крохам скудные данные разведки и регистрируем на карте сообщения летчиков: немцы появились там-то, немцы вышли туда-то, бои в таком-то районе.

На военных дорогах – неразбериха. Командиры, не зная общей обстановки, действовали по собственному разумению, пытаясь угадать, где свои, а где противник. Одни части двигались на запад, выполняя чей-то приказ, давно уже неосуществимый, другие отступали на восток и юго-восток, наталкивались на немцев, прорывали тонкую еще цепочку окружения.

Особую сумятицу вносили беженцы и обозы. Беженцы днем отсиживались в лесах, скрываясь от самолетов, а ночью заполняли дороги, мешая продвижению войск. На перекрестках и возле переправ до рассвета не рассасывались пробки.

Обозы отстали от своих частей, перемешались, перепутались. Повозочные, народ не больно грамотный, ехали наугад, «куда все», спрашивая встречных, не знают ли, где их полк. А те, которым надоело болтаться бесцельно, становились лагерем, ожидая, пока какое-нибудь начальство найдет их.

* * *

Коротилов, Полина и Виктор вскоре после выезда из Барановичей попали в поток грузовиков, танков и бронемашин. На восток отходила моторизованная дивизия, имевшая задачу занять оборону юго-западнее Минска. Комиссар решил держаться вместе с этой дивизией.

Низкорослая лошаденка оказалась выносливой, бежала, не уставая, спокойной размашистой рысью. Тарантас мягко покачивался на рессорах. Дьяконский, сидевший за кучера, торжествующе поглядывал на комиссара и Полину: вот вам и царская карета – самая подходящая таратайка для раненого человека.

Ехали всю ночь, а на рассвете миновали небольшой деревянный городишко Мир, тихий, с заросшими травой улицами, с цветами под окнами в палисадниках. Несмотря на ранний час, на улицах было много народу, у калиток стояли женщины, сидели на скамейках старухи, провожая отступающие войска.

Километрах в пяти от Мира остановились на дневку, переждать жару и накормить лошадь. Впереди был Неман, поговаривали, что немцы сильно бомбят там переправы. Место выбрали возле хутора, на краю осинового леска. Вокруг – сырые низины, раздолье для комаров. На буграх, где посуше, виднелись заросли дубняка и березовые перелески – передовые отряды раскинувшихся дальше к северу глухих, болотистых дебрей Налибокской пущи.

В тени под тарантасом Виктор устроил комиссару постель: натаскал травы, сверху накрыл ее плащ-палаткой. Напоил мерина в ручье, а пустить пастись побоялся – уведут за милую душу и спасибо не скажут. Стреножив коня, привязал его вожжами к колесу, благо трава вокруг была и сочная, и высокая.

Пока Полина варила на костре кулеш с салом, Виктор сходил на хутор. Принес оттуда две буханки свежего белого хлеба и крынку молока. На хуторе стояла какая-то караульная рота, походная хлебопекарня и половина редакции армейской газеты на двух грузовиках, отбившаяся от своих и тоже направлявшаяся к Минску. У журналистов был радиоприемник, они слушали Москву и вообще, как положено газетчикам, знали все, что творится на белом свете. Дьяконский уговорил одного из них, младшего политрука, прийти к полковому комиссару. Знал, что Коротилов, как без курева, мучается без радио и газет. Младший политрук, чернявый, коротко остриженный под бокс, держался солидно, говорил искусственным баском.

– Видите ли, товарищ полковой комиссар, ситуация несколько оригинальная. По сообщениям нашего радио, вчера наши войска вели ожесточенные бои с противником в районе Белостока и Гродно, то есть вблизи государственной границы. А мы, собственно, третьего дня оттуда. Гродно взят немцами, это я знаю достоверно.

– Ну, а южнее, южнее что? – торопил Коротилов, поглаживая ногу. – Куда они прорвались? До Барановичей?

– Это нам неизвестно. Мы, товарищ комиссар, фашистскую передачу сегодня слушали. Для выяснения обстоятельств, – политрук немного смутился.

– Ну, ну!

– Немцы Вильно взяли!

– Вильно? Это значит – и с севера они нависают…

– Вот и мы так подумали. Хотели здесь задержаться, а теперь решили быстрей ехать.

После ухода политрука Коротилов развернул карту, долго изучал ее, водил пальцем, сердито сопел и курил. А когда Полина попыталась отобрать у него папиросу, сказал резко:

– Отстаньте.

Кулеш ели молча. Комиссар хмурился. Полина обиделась на Коротилова. Виктор проголодался, уплетал за обе щеки, особенно нажимал на хлеб, его было много. Едва поели, Полина, ни слова не говоря, собрала посуду, сложила в котелок кружки и ложки.

– Наручей? – спросил Виктор. – Проводить?

– Не надо, – ответила она.

Комиссар смотрел ей вслед, пока не скрылась за кустами, сказал:

– Вы и Полина будете спать. Четыре часа. Потом едем. Задерживаться нельзя.

Виктор понимающе кивнул. Разулся, с удовольствием пошевелил пальцами ног, спарившихся в сапогах. После сытной еды тянуло ко сну. Поленился даже снять гимнастерку. Умиротворенный, расслабленный, вытянулся под кустом.

* * *

Зеленым миражом колебались, плыли у горизонта дальние перелески, охваченные голубоватым маревом. В душистой теплыни недвижимо висели листья осинок. Воздух наполнен густым запахом цветов и земляники. Далеко просматривалось тонкоствольное редколесье, и где-то в нем стонала, жалуясь на судьбу, голубка-горлинка, птица полудня.

– Еще не спите, Дьяконский? – спросил комиссар, стоявший у тарантаса, опершись на его крыло. – Танки идут. Много. Впервые за это время вижу такую организованную часть. Приятно взглянуть.

Виктор лениво повернулся на другой бок, чуть приподнялся на локте. С востока, по дороге от города Столбцы быстро двигалась колонна серых от пыли, низких, тяжелых машин.

– Наверно, эшелоном из тыла подбросили, – предположил Коротилов.

Передние танки скрылись в ложбине возле ручья и скоро появились совсем близко, шли на подъем, надрывно гудя моторами, приземистые, широкогрудые, с короткими, толстыми стволами пушек. Сверкали на солнце отшлифованные траки гусениц.

– Новые какие-то, я не видел таких, – сказал Дьяконский, садясь.

Головной танк с разгону наехал на черный «газик», стоявший на обочине, ударил его. «Газик», как спичечная коробка, отлетел в сторону, опрокинулся вверх колесами.

– Ослеп он, мать его…

– Немцы! – прохрипел комиссар, пальцы его царапали, рвали застегнутую кобуру нагана.

Танки ударили из пулеметов, будто десятки швейных машин заработали сразу. Из кургузых стволов пушек выплеснулось пламя, в хуторе взметнулись разрывы. Крайний дом накренился на один бок, осел и вдруг рассыпался, осталась стоять среди обломков печь с трубой.

Коротилов, волоча ногу, пятился к лесу, стреляя по танкам из нагана. Виктор, подбегая к комиссару, видел: один танк отделился от колонны, пошел прямо к ним. Дьяконский, как ребенка, сгреб комиссара в охапку, поднял, побежал, не чувствуя веса, и только одно слово билось у него в голове: «Полина!», «Полина!», «Полина!»

Не оглядываясь, лавировал между деревьями, слыша, как щелкают по стволам пули. Что-то трещало и ломалось за спиной. Чудилось – танк напрямик лезет за ним, круша тонкие осинки. Виктор припустил, что есть мочи. От напряжения зашлось сердце. Трудно стало дышать, свинцом налились ноги. Обессилев, уронил комиссара на землю и сам упал на него, закрыв глаза. Сейчас обрушится на спину страшное, черное. И тогда – конец!

Коротилов заворочался, бормоча что-то. Прикоснулся рукой к лицу Виктора. Дьяконский вскинул голову, оглянулся: сзади стояли деревья и ничего больше не было видно. Гул, треск и стрельба отдалились.

Где-то совсем близко ворковала, тоскуя о своем, горлинка, будто ничего не произошло, ничего не случилось, и воркование ее подействовало на Виктора успокаивающе.

– Полина там, – сказал он.

– Скорее! Пойдем! – поднялся комиссар, морщась от боли. – Помоги мне!

Оказалось, что убежал Виктор в лес далеко, просто невероятно было, как он донес сюда комиссара. В другое время не одолел бы с такой ношей и полпути. Обратно они шли минут десять, шли медленно. Дьяконский помогал комиссару.

Когда добрались до опушки, дорога была пуста. Танки отправились дальше. Походя, не останавливаясь, разбили они в хуторе автомашины, постреляли из пулеметов красноармейцев на улице и подожгли несколько построек.

Тарантас стоял на месте. Над погасшим костром торчали палки-рогульки, а возле костра лежал на земле конь, от головы до хвоста прошитый дырочками пулеметной очереди. Дальше вдоль опушки валялись колеса, доски и ящики – остатки стоявших тут армейских повозок. Сотни раскатившихся консервных банок блестели в траве.

Все это Виктор увидел на бегу; опередив комиссара, он торопился к ручью, куда ушла Полина. Коротилов ковылял сзади.

Он узнал ее издали, узнал по серому халату и розовой косынке, которую в Барановичах дала ей в дорогу хозяйка. Полина лежала ничком и показалась ему очень маленькой, очень короткой.

– Полина! Поля! – кричал он, подбегая, и вдруг запнулся, качнулся назад, вскинув, будто защищаясь, руку к глазам.

Она была не вся. Он видел лишь верхнюю часть туловища, голову, плечи. А ниже пояса – ничего: только что-то красное, сплющенное, смешанное с землей. Из уцелевшей части спины на палец торчала белая кость позвоночника.

Танк проехал по ней, гусеницей разрезал пополам. Виктор смотрел, и все плыло у него в глазах. Он чувствовал, что вот-вот потеряет сознание, но не мог отвести взгляд. Коротилов взял его за плечи, повернул спиной, подтолкнул. Виктор подчинялся безвольно, ничего не думая, в голове стоял звон, и что-то тупо болело в затылке.

…Полковой комиссар, сняв фуражку, долго сидел возле Полины. Теплый ветерок шевелил его седые волосы. Он был старый солдат и многое видел. Он поискал, не осталось ли на ней бумаг или документов.

Положив сухую, маленькую ладонь с узловатыми пальцами на холодный, белый лоб женщины, комиссар думал, что и он виноват в ее смерти, виноват в том, что немцы зашли так далеко. Старый коммунист, он привык отвечать за все, не сваливать на других и всегда, если случалось плохое, искал, а в чем же тут заключается его вина, чего недосмотрел, недоделал он сам…

Теперь оставалось только похоронить Полину. Похоронить и запомнить все виденное и слышанное в эти последние дни. Страшное нельзя забывать, хотя бы для того, чтобы не допустить повторения.

* * *

Ровно в четырнадцать часов немцы прекратили стрельбу. В северной части крепости торопливо достучал ленту запоздавший пулемет. Стало тихо.

– Перерыв, – весело сказал Кулибаба. – Точность, как на аптечных весах. Они теперь обедать начнут, а для нас опять концерт устроят. Что же они заведут сегодня?

– Заведут, будь спокоен, – буркнул сержант-пограничник.

– Романсы бы. Я их очень люблю.

– Будут тебе романсы. И с барабаном…

Сержант не договорил. Из многочисленных репродукторов, спрятанных немцами среди развалин, раздался громкий хрип, отчетливое шипение иголки по пластинке. Задорный женский голос запел:

От обиды чуть не плачу,

У меня в груди вулкан.

Он сказал мне – кукарача.

Это значит тар-р-ракан!

Последнее слово звучало особенно явственно; многократно усиленное, оно раскатывалось и повторялось в затихшей крепости.

– И где они, черти вертлявые, такие пластинки достают, – заговорил Фокин. – Ну, крутили бы свои марши, фанфары с флейтой. А то ведь такие подбирают, которые у нас на танцах да на вечерах заводили. Аж сердце щемит.

– Фашист как раз в это яблочко и метит, – мрачно ответил пограничник. – На нервы бьет. Чтобы ты разнюнился, поднял лапки и пошел к ним: ах простите-извините, я еще жить хочу и сладкую музыку слушать.

– Лабух на такого червяка не клюнет. Мы сами с усами, сами дуть можем. Хоть сыграю? – подмигнул Сашка, берясь за трубу.

– А, брось, дай ушам отдохнуть.

Они сидели втроем на куче битого щебня в том же самом каземате, у того же самого окна, где собрались в первый день войны. Привязались они к этому месту. Уже и потолок над ними был давно разбит, и стена рухнула в двух местах, и окно было теперь не окном, а просто круглой дырой, по краям которой зубцами торчали обитые белесые кирпичи. Много раз уходили они отсюда в подвал, отсиживаться при бомбежке, участвовали в контратаках; но всякий раз возвращались на старое место. Им везло. Уже все бойцы, оборонявшие вместе с ними этот каземат, были или убиты, или ранены, только их троих пощадили осколки и пули. Они были тут «старожилами», командир, возглавлявший этот участок, знал их в лицо и каждый раз, проходя, спрашивал: «Ну, святая троица, все целы?» – «Все!» – «Значит, живем!»

Их сдружило не только общее место в бою. В казарм держали оборону главным образом красноармейцы 84-го полка со своими командирами, со своими старшинами, которые заботились о еде и патронах. А они первое время чувствовали себя чужаками, хотя их тоже причислили к какому-то взводу.

Давно уже не доносилась с востока канонада, было ясно, что война затягивается. Бойцы не знали, что делается за стенами крепости, как далеко отошла Красная Армия. У каждого в глубине души горела надежда: дожить, дождаться своих.

Ночами по очереди ползали к Мухавцу за водой, жадно пили ее, теплую, будто ржавую на вкус. Обшаривали трупы, доставая патроны. Иногда в ранцах убитых немцев удавалось найти неприкосновенный запас: галеты и шоколад. Шоколад сдавали командиру – для женщин и раненых.

Лица у всех от недосыпания и голода стали землистые. Одежда и кожа черны от грязи и колоти. Сашка Фокин похудел особенно сильно, дряблая кожа на щеках висела мешками, еще глубже утонули маленькие глаза. После того как стрелял он в Зину, на него иногда находило что-то: разговаривает, улыбается, а потом вдруг уставится в одну точку и молчит, будто ничего не слышит.

Сержант-пограничник все время хмурился, говорил мало, чаще других вызывался ходить за водой, а по немцам стрелял с каким-то злым удовольствием. Меньше всех изменился за эти дни Кулибаба. Он и выглядел моложаво, и улыбался, как и раньше, застенчиво, и, наверно, краснел, только не видно было под слоем грязи. Оттого, что чувствовал себя нужным человеком, Кулибаба держался уверенней, на равной ноге с Фокиным. Сашка теперь не посмеивался над ним и не покрикивал…

В каземат, пригибаясь, вошел старший лейтенант, командир участка, перебежал открытое место возле разбитой стены. Бойцы встали, поднялся даже раненный в ногу красноармеец у пулемета.

– Махорку переводите? – спросил командир. – Перекур с дремотой? Ну, докуривайте и вниз, в подвал.

– Мы только музыку дослушаем.

– А на нервы не действует?

– Злит, – сказал Сашка.

– Это немцы пускай злятся, – засмеялся старший лейтенант. – Бомбой нас взять не могут, штыком не могут, а песнями и подавно.

Из громкоговорителей лился игривый женский голос, разносился над затихшей крепостью:

Я кукарача, я кукарача,

Мне ли быть иной!

Я не заплачу! О нет, я не заплачу!

Все равно ты будешь мой!

Песня смолкла. В репродукторах щелкнуло что-то. Стало слышно, как откашливается диктор. Немец заговорил медленно, с легким акцентом:

– Доблестные защитники Брестской крепости! Русские солдаты! К вам обращается немецкое командование. Ваша армия разбита. Вы выполнили свой долг. Дальнейшее сопротивление ни к чему не приведет. Немецкое командование предлагает вам сложить оружие. Мы обещаем всем сдавшимся хорошее обращение, питание и заботливый уход за ранеными.

Диктор сделал долгую паузу, а потом заговорил более резко:

– Даем на размышление час. Если вы не сдадитесь, мы сравняем крепость с землей и убьем всех вас. Остался один час! Подумайте – жизнь или смерть.

Едва умолк голос диктора, из репродукторов послышалось мерное тиканье часов. Видимо, немцы поставили возле микрофона будильник, очень уж отчетливым был звук.

В казематах началось движение, красноармейцы неторопливо уходили вниз, в подвалы. Немцы народ точный, это уж проверено. Целый час будут тикать по радио, потом час вести шквальный артиллерийский огонь на разрушение и бомбить. Это время у бойцов считалось перерывом, можно было поспать со спокойной душой. Немцы и не подозревали, что каждое их предложение о сдаче в плен встречается с радостью. Какое-никакое, а разнообразие. И гарантия, что по крайней мере два часа не будет атак.

В каземате вызвался дежурить раненный в ногу пулеметчик; ему трудно было спускаться вниз, а потом снова добираться сюда. Укрылся он надежно. В одном месте на грудах кирпича плитой лежал кусок рухнувшей стены, под эту плиту и залез пулеметчик. Повозился там, устраиваясь, крикнул:

– В этой норе и прямое попадание не страшно. И обзор хороший. Идите, ребята, только курева оставьте. Для успокоения нервов.

Сашка, Кулибаба и сержант были уже у входа в подвал, когда диктор объявил по радио:

– Внимание! Осталось сорок пять минут! Жизнь или смерть? Выбирайте, жизнь или смерть?!

– Что-то быстро они время считают, – забеспокоился Кулибаба. – Мухлюют, наверно.

– Нет, это у них честно, – возразил сержант. – Прошлый раз ребята по часам проверяли…

Глубоко под землей в обширном подвале горела одна-единственная свечка. Фокин разыскал свободное место и а полу у стены, лег на бок, поджав ноги. Сон не приходил к нему. Хотелось пить. Сухое горло сжимали спазмы, язык был шершавый и горячий. Постепенно наплывало тяжелое полузабытье. Он слышал голоса, чувствовал, как шевелится рядом Кулибаба, а перед глазами появился вдруг берег в зеленой осоке, прозрачная вода: через нее видно было дно, маленькие желтые песчинки. Сашка наклонялся, еще секунда, и он коснется губами холодной воды, глотнет… Но вода уходила, отдалялась, исчезала.

– Тише, – тронул его за плечо сержант.

– Что? – очнулся Фокин.

– Стонешь очень. На другой бок перевернись.

Сашка промолчал. Дышал через рот, чтобы хоть немного охладить горящие сухим огнем горло и десны.

Начался обстрел. В подвале разрывы слышались глухо, чуть вздрагивал бетонный пол. Это было привычно. Фокин снова задремал. Но вот наверху грохнуло очень сильно, даже здесь, на большой глубине, качнулись стены. В подвале разом стих говор, все подняли головы к потолку. Два разрыва, еще более мощные, неслыханные до сих пор, сотрясли подвал; удар был так силен, что в полу возле Сашки появилась трещина – лопнул бетон. В ушах гудело. Кулибаба подолом гимнастерки зажимал нос: у него пошла кровь.

Сверху прибежал кто-то, стуча коваными сапогами по лестнице. Его обступили. Он рассказывал громко, захлебываясь:

– Аж дверь вышибло. Стальную дверь-то! Вот это бомбочка, небось целая тонна!

– Куда попала, видел?

– Ишь ты, хороший какой! Сам поглядел бы попробовал! Я в верхнем подвале сидел, там у ребят, которые ближе к двери, уши полопались. Эти, как их, перепонки…

Минут двадцать продолжались еще наверху взрывы, но таких мощных больше уже не было, и в подвале постепенно успокоились. А едва смолк грохот, от дверей закричали:

– Выходи! По местам!

Сашка выбрался во двор одним из первых и сразу закашлялся. Едкий вонючий дым щекотал горло. Висела в воздухе густая горячая пыль. Дышать было настолько трудно, что некоторые красноармейцы надели противогазы. Фокин глянул на казарму и не узнал ее. Там, где находился их каземат, кучами лежал битый кирпич. Рухнул большой кусок внутренней стены, обвалились перекрытия.

– Вот тебе и прямое попадание, – покачал головой сержант. – Правда, значит, тяжелую бомбу кинул.

– Куда теперь нам? – жался к Фокину ошеломленный Кулибаба, у которого все еще сочилась тонкой струйкой кровь из носа. – Где мы теперь будем-то, а?

– Тут и будем, – упрямо произнес Сашка. – В развалинах места много, всем хватит.

* * *

Во время бомбежки через реку поодиночке переправилось несколько немецких автоматчиков. Они укрылись в воронках на берегу Мухавца, среди уцелевших кое-где кустов, зарослей лопухов и крапивы. Надеялись ночью без шума пробраться в казематы, уничтожить русских пулеметчиков, открыть дорогу своим. Но красноармейцы уже привыкли ко всяким штучкам. Сашка, внимательно осматривая берег, заметил, как чуть-чуть шевельнулись голые ветки кустарника возле самой воды. Минут десять держал наготове автомат, не сводя глаз сотого места. А когда вновь шевельнулись кусты, дал длинную очередь. Над воронкой вскочил дюжий немец, закричал пронзительно, обеими руками держась за свой зад. Сделал шаг, другой, зашатался и грузно плюхнулся в воду.

– Ну вот, еще одним гадом меньше, – сказал Сашка, откладывая автомат. – Это тебе, Кулибаба, не тот тощий фриц, которого ты подвалил утром. Это такой дуб, из которого двух твоих сделать можно.

– В такого попасть легче.

– Ха, умник! Он же в яме лежал! Только лишь один квадратный сантиметр задницы наружу торчал. В этот сантиметр я и врезал… И учти, что это уже шестой мой крестник, каких я наверняка пришил, самолично и при свидетелях. А тех, что в общей свалке, я не считаю. Ты вот, Кулибаба, парень грамотный, десятилетку кончил. Потому я с тобой и знакомство вожу. У меня все друзья образованные, с неграмотными мне жить скучно. Так вот ты и окажи, если каждый из нас по одному немцу убьет, сколько мы их тут положим. Батальон?

– Побольше. Может, даже полк.

– Вот об этом я и толкую, – поднял Сашка указательный палец. – Это если по одному. А у меня уже шестой. Сержант пятерых отпел. А сколько нас таких! За каждого нашего, какого они тут убили, мы уже рассчитались, теперь аванс даем. Патронов нам побольше, воды да курева – мы тогда на год вперед счет им откроем.

– Газет бы еще, – сказал Кулибаба. – «Комсомольскую правду».

– Верно, – весело прищурился Фокин. – А то цигарки крутить не из чего. Первое время немцы хоть листовок много бросали, а теперь без ихней бумаги совсем швах.

– Газету хорошо бы, – буркнул молчаливый сержант-пограничник. – Узнать, где что делается.

– Без газет и без жратвы воевать все-таки можно, – сказал Сашка. – Недели две, а то и три протянем.

– А потом? – спросил Кулибаба.

– Потом к своим пробиваться.

– Где они, свои-то?

– Не уйдем, – хмуро сказал сержант. – Немцы обложили – мышь не проскочит. Нечего зря брехать. Держись, пока два патрона останутся, а потом крышка.

– Почему два?

– Один – если какой сукин сын сдаваться пойдет. А второй для себя.

– Я сам не смогу, – тихо промолвил Кулибаба.

– Ничего, – покровительственно сказал сержант, – Товарища попросишь.

У Кулибабы дернулись узкие плечи.

– Бросьте вы похоронный марш играть, – вмешался Сашка. – И что это за народ, все им надо в завтрашний день заглядывать. К тому времени нас может убьют каждого по два раза, а потом еще снарядами на куски разорвет. Живы – ну и радуйтесь потихоньку. Мне вот от голода брюхо свело.

– Обед я получил. – Сержант вытащил из кармана носовой платок, развязал узелок. Крупный, подмоченный и набухший горох оказался в нем. – На троих две пригоршни старшина дал.

– Эх, жизнь! – вздохнул Сашка. – А ведь я, ребята, дома по две сковородки картошки с салом за один присест съедал. С соленым огурцом… И не ценил.

Сержант разделил горох на три равные части. Взял горошину, положил в рот. Катая ее языком, сказал:

– Ночью полезу к немцу, который у пня валяется. Он с ранцем. Галеты небось у него.

– Смотри, место пристреляно. Утром попробовал один парень, и сам теперь там лежит.

– Я осторожно.

Горох был влажный и немного освежал рот. Каждую горошинку Сашка жевал медленно, чтобы продлить удовольствие.

– Можно бы щи из крапивы сварить, – мечтательно рассуждал он. – Мать дома варила, а крапивы по-над берегом много растет… Там еще и укроп есть. Или сеял кто или ветер семена разнес. Растет меж лопухов. А его ведь тоже в котелок можно…

– Воды нету, – сказал сержант. – А без воды какие щи? И мяса нету тоже, и соли нету, и ничего нету.

– Да, – вздохнул Сашка. – Голая крапива с укропом это все-таки не еда… И опять же против того места, где укроп, у немцев пулемет в кустах…

Среди обломков то ползком, то на четвереньках пробирался красноармеец-связной. Увидев Фомина, крикнул:

– Эй, музыкант, к командиру вместе с трубой, живо!

– Зачем?

– Быстрей давай! Возле инженерного управления командир. Немцы на нашем берегу, отбивать будем!

Вместе с Сашкой пошли и сержант с Кулибабой.

Укрываясь за полуразрушенной стеной, лежали красноармейцы, человек семьдесят. Фокин давно уже не видел столько людей вместе и поразился, какие они все измученные, исхудалые, грязные. Много перевязанных. Даже не верилось, что эти люди могут подняться в атаку. Но они готовились, привычно и деловито, без лишних движений, вставляли запалы в гранаты, меняли диски автоматов.

– Будешь играть! – приказал старший лейтенант. И добавил: – Громче играй.

Повернулся к чернолицему с забинтованной шеей политруку.

– Ну, пора?

– Пора.

Сашка повесил на грудь автомат, достал из-за спины памятую трубу, дунул в нее, проверяя.

– Товарищи! Впере-е-е-ед! – вскочил старший лейтенант и первым выбежал через пролом в стене.

Фокин за ним. Остановился, вскинул трубу, заиграл сигнал атаки. Спекшиеся губы не повиновались, звуки получались пронзительные, отрывистые, самому противно было их слушать. Сашка махнул рукой и побежал было за красноармейцами, но политрук, обгоняя его, крикнул свирепо:

– Играй, черт!

Сашка больно куснул губы, чтобы чувствовать их. Тревожные звуки горна, врезавшиеся в треск стрельбы, подстегивали, звали вперед не только бойцов, но и самого Фокина. Он шел быстро, срываясь на бег, не отставая от красноармейцев.

– Давай, Саша, давай! – восхищенно кричал Кулибаба, поспевавший рядом.

– Р-р-ра-а! – грохнуло впереди, красноармейцы побежали быстро, и Фомин за ними.

На бегу играть было невозможно, а он все-таки играл; уже не мелодия, отдельные звуки рвались из трубы, но все равно радостно было слышать их, привычными и бодрящими были они.

Сержант-пограничник, бежавший впереди, метнулся вправо, взмахнул прикладом над головой и упал сам. В том месте сбились в кучу красноармейцы, вокруг кричали, стреляли и падали люди, а Сашка, подняв кверху трубу, самозабвенно, вкладывая всю душу, играл один и тот же тревожный, зовущий сигнал: атака, атака, атака!

Красноармейцы сбросили автоматчиков в реку, рассыпались по укрытиям. Некоторые, обезумев от жажды, кидались к воде, наклонялись, пили. Но с того берега стреляли немцы, и те, кто добежал до реки, падали там в воду и на траву возле нее.

Будто кнутом стегнуло по ноге Сашку, он покачнулся, выронил трубу. Нагнулся посмотреть, что случилось. Пуля насквозь прошила мякоть левой ноги ниже колена. Боли не было, только сразу сделалось жарко. Из двух ранок бежала кровь. Сашка разорвал штанину, обмотал вокруг ноги грязную тряпку. Она быстро набухла и почернела.

– Ну, помоги! – крикнул он Кулибабе, со страхом смотревшему на него. – Руку дай! Да трубу-то подними, дура!..

Долго добирались они до инженерного управления. Сашка заметно слабел. Кружилась голова. Опираясь на плечо Кулибабы, он медленно шел к тому подвалу, куда отводил когда-то раненого лейтенанта. Возле двери Кулибаба остановился, спросил растерянно:

– Я-то куда теперь? И сержанта нет, и ты вот…

– Со мной будешь. Подожди, пока перевяжут.

Спускаясь вниз по высоким ступенькам, Сашка подумал о том, что не знает даже фамилию сержанта-пограничника. Привык с первого дня: сержант и сержант. Так вот и погиб человек, а кто – неизвестно…

– Слышь, – сказал он Кулибабе. – Пока я тут, ты сходи, разыщи сержанта. Посмотри в карманах, может, адрес есть. А потом отнеси в сторонку и закопай. Ну, не закапывай, – поморщился он. – Положи хорошо и камнями сверху закрой.

В подвале, превращенном в госпиталь, на испятнанных кровью матрацах и коврах, впокат, один к одному лежали раненые. Бредили в беспамятстве, стонали, скрипели зубами. Остро пахло йодоформом. Спертый воздух дурманил голову.

Несколько жестяных ламп скудно освещали бледные лица. Изможденные женщины с темными провалами глаз сидели возле раненых, кормили их, перевязывали. Сашка даже удивился: как женщины могут находиться в этом аду, и ведь не час, не два, а несколько суток.

Там, наверху, когда убивали товарища, о нем говорили, сожалели, ночью старались зарыть где-нибудь в городке. А здесь на умерших не обращали внимания, они по нескольку часов лежали среди раненых.

Люди прошли шить. Женщины уговаривали потерпеть до ночи, когда пойдут к Мухавцу за водой добровольцы. Лишь тяжелораненым давали иногда два-три глотка.

Тут были свои строгие правила, свои порядки. Пожилой фельдшер ощупал ногу Фокина, сказал что-то девушке в халате, покрытом темными пятнами. Девушка ножницами обрезала штанину до самого бедра, смазала йодом края раны. Было больно, но Сашка и виду не подал. Пошутил через силу.

– Вот бы в атаку так в отрезанной брючине. Немцы одного вида бы напугались.

Девушка не ответила. Стояла на коленях, склонившись над его ногой, серьезная, сосредоточенная. Две косички торчали из-под берета. Бинтов у нее не было. Делала перевязку, разрывая на ленты мужскую нижнюю рубашку. Кровь из ранок продолжала сочиться. На перевязи с двух сторон появились красные пятнышки. Девушка рылась в сумке, морща лоб.

– Жгут бы надо, – жалобно оказала она. – Течет ведь.

Сашка увидел ее лицо: девушка была совсем молодая, лет семнадцати. Губы у нее неестественно большие, ярко-красные, почти черные. Она дышала тяжело, ртом, то и дело облизывала губы, и Сашка понял, что это от жажды. Ему стало очень жаль ее и было неловко от того, что она своими маленькими пальчиками прикасается к его грязной волосатой ноге. «Эх, жизнь собачья! Ей бы стишки для среднего возраста наизусть читать, – думал он. – Последним гадом буду, если ей нынче воды не достану».

Девушка улыбнулась обрадовано, повернулась к нему спиной и начала вдруг снимать чулки. Сашка не понял: для чего это? Она ловко скрутила тонкий чулок в жгут, туго перетянула им ногу Фокина. Потом сняла второй чулок, бережно свернула и положила в санитарную сумку.

– Зовут-то как тебя? – спросил Сашка.

– Катя, – рассеянно ответила она, глядя, довольная, на свою работу.

Поднялась и пошла в дальний угол, откуда уже манил ее рукой пожилой фельдшер. А Сашка смотрел на ее маленькую, согнутую усталостью фигурку, и непонятное творилось у него на душе: и грустно ему было, и жаль эту девушку, и немножко хорошо почему-то. Фокин украдкой, чтобы не видел Кули-баба, погладил загрубелыми пальцами шелковистый и теплый чулок. И странным было это ощущение для руки, трогавшей последнее время только кирпич да железо…

Наверху, наверное, уже темнело. Фокин послал Кулибабу по подвалам, собрать какую-нибудь посуду. Кулибаба вернулся быстро, притащил не только десяток фляг, но несколько котелков и жбан литров на пять, с завинчивающейся крышкой.

– Подходяще, – одобрил Сашка, привешивая фляги к поясу. – Забирай все эти чашки-миски и выволакивай меня на свет божий.

Хоть и держался Фокин за плечо Кулибабы, идти ему сперва было очень трудно. Нога была тяжелой, непослушной и все время подламывалась в колене. Сашка поднимался по лестнице медленно, ругаясь сквозь зубы.

– Останься. Ну куда ты! Лежать надо, – уговаривал Кулибаба.

– Заткнись, – оборвал его Сашка. – Ты один, что ли, за водой сходишь?

Кулибаба умолк. Идти на Мухавец в одиночку он не решился бы. До казармы они добрались почти в темноте. Красноармейцев здесь было гораздо меньше, чем днем, и почти все легко ранены, кто в руку, кто в ногу. Сашка решил, что в госпиталь больше не вернется. Принесет воду и сюда. Тут хоть люди живые и небо над головой, а в подвале с тоски помрешь.

Немцы вели методический минометный огонь. Через одинаковые промежутки времени среди груд кирпича ложилась серия мин. То в одной, то в другой стороне вспыхивали короткие перестрелки; немцы мелкими группами штурмовали огневые точки.

Сашка договорился с красноармейцами, что через пятнадцать минут после его ухода они дадут несколько очередей трассирующими пулями: укажут направление, куда возвращаться. Кулибаба, вытянув шею, смотрел в темноту, в сторону Мухавца. До реки рукой подать. Метров сто ползком, потом крутой спуск. Но жутко было вылезать из укрытия на чистое место. По реке немцы стреляли непрерывно, для этого были специально выделены пулеметы. Не подпускали к воде.

– Заробел? – спросил Сашка, заглядывая в лицо. – Тогда останься.

– Пойду я, – вздохнул Кулибаба.

На спину ему Фокин веревками привязал жбан, для верности прихватил еще и ремнем. Проверил – хорошо ли отвинчиваются крышки висевших на поясе фляг. Из оружия взяли с собой по гранате и трофейный автомат; Сашка забросил его за спину. Жалко было оставлять котелки, но и тащить с собой нельзя, руки должны быть свободными. Пару котелков решили все-таки захватить, несли их, зажав дужки зубами.

Сашка пополз первым. Кулибаба с гранатой наготове – за ним.

От нервного напряжения или от того, что «расходился», Сашка не чувствовал боли в ноге, даже забыл про нее. Некогда думать о ней – того и гляди шлепнет тебя случайная пуля или, еще хуже, напорешься на немецких разведчиков.

Раза три взлетали ракеты. При бледном холодном свете все вокруг казалось незнакомым: какие-то пни, груды кирпичей, ямы, воронки. Раньше Фокин знал тут каждое дерево, каждый куст. А теперь не разберешься – все снесено, переломано, искалечено.

Воздух, сухой и пыльный, сменился более прохладным и влажным. Чаще попадались трупы. Сашка понял: берег рядом. Жажда сделалась нетерпимой, казалось, что он умрет, если сейчас же, сию минуту не глотнет воды, не остудит спекшийся рот. Сашка вскочил бы и побежал, но пули посвистывали часто, заставляя плотней прижиматься к земле. Те, кто ходил за водой раньше, рассказывали, что немцы открывают огонь с противоположного берега при малейшем шуме, на каждый всплеск.

…Сначала Фокин и Кулибаба долго пили сами, лежа, на животе. Сашка думал, что надо выпить столько, чтобы потом не притрагиваться к принесенной воде. Он глотал через силу, чувствуя, как тяжелеет охлажденный желудок.

Кулибаба поперхнулся, захрипел, сдерживая кашель. Сашка замер – кашлянет, и тогда все! Но Кулибаба только фыркнул, зажав рот ладонью. Сашка ткнул его кулаком, шепнул: не торопись, черт!

Осторожно, ощупывая ногами дно, они вошли в воду. К берегу прибило много трупов, приходилось отодвигать их, отпихивать к середине реки, на течение. Хорошо, что в северной части крепости били пушки, а возле казарм продолжали рваться мины. Если бы не этот шум, немцы наверняка услышали бы плеск. А пока они вели бесприцельный огонь. Пули иногда проносились близко от Фокина, падали в воду с коротким шипением. Этих пуль Саджа не боялся, такие попадают необязательно.

Кулибаба, зайдя по пояс в реку, присел. Вода быстро наполнила жбан у него за спиной. Сашка нащупал горло жбана и, стараясь не звякнуть, завинтил крышку. Толкнул легонько: «Иди!»

Кулибаба сделал несколько шагов, выбрался на мелкое место и лег потихоньку: тело на берегу, а ноги в реке. Сашка тем временем набрал воду в первую флягу. Потуже затянул ремень. Отвинтил следующую крышку. Кулибаба, глаза которого привыкли уже к темноте, явственно различал фигуру ефрейтора.

«Скорей, скорей», – мысленно умолял он.

Над самой головой свистнули пули. Фокин вдруг покачнулся, теряя равновесие, начал медленно погружаться вводу.

– Саша! – хриплым шепотом позвал Кулибаба. – Саша, помочь?

Он не успел еще осмыслить, что случилось, а голова Фокина исчезла под водой. Исчезла и больше не появилась, только с легким бульканьем лопались в том месте пузыри.

Кулибабе страшно было одному заходить в реку, но он зашел, верней вбежал, забыв про осторожность, шлепая сапогами. И тотчас на другом берегу взлетела ракета, ослепившая красноармейца. Деловито затарахтел пулемет. Кулибаба повернул назад.

Он бежал, ничего не видя вокруг, падал и вновь бежал, подгоняемый посвистам пуль. И даже сейчас еще не варил, что Фомин погиб. Он, наверно, просто присел, скрываясь. Вернется и будет ругать за шум… Сашку, живого, насмешливого, он не мог представить под водой, рядом с теми холодными трупами…

Кулибаба пришел в себя только за стеной казармы, среди красноармейцев.

– Музыкант где? Убит? Ранен? – допытывался командир взвода. – Да чего ты молчишь, как колода? Память отшибло? На немцев нарвались?

Кулибаба не знал, на какой вопрос отвечать, и говорить ему вообще не хотелось. Он думал, что надо сходить к реке еще раз, поискать Сашку, но только боялся, что не найдет то место… Он развязал веревки на груди, снял жбан. Держал его в дрожащих руках, с удивлением разглядывая круглую дырочку, пробитую пулей. Жбан был почти пуст. Только на дне плескалась вода.

Ноги Куляба бы подогнулись, изнурительная усталость захлестнула его. Сел на камень, охватив руками голову. Ладонями чувствовал, как на висках бешеными толчками бьется под кожей кровь.

Какой-то красноармеец поднял жбан, осмотрел и, облизав губы, сказал задумчиво, будто убеждая себя:

– Дырочка-то аккуратная, ее заткнуть можно. Очень уж посудина вместительная. Обыщешься, не найдешь такой. Ну что же, я пойду, значит, товарищ лейтенант? Так, что ли?

– Надо, – ответил ему командир.

* * *

Километрах в двадцати северо-западнее Бреста взвод немецких саперов нес дежурную службу на шантанном мосту через Буг. Жизнь была спокойная. Фронт ушел на восток, поговаривали, что танкисты уже захватили Минск. Через мост двигались дальние тылы 2-й танковой группы да колонны автомашин с ранеными.

В пышной зелени берегов медленно текла река, слюдяная, блестящая днем, под горячим солнцем, и густочерная, таинственная по ночам. Жара стояла такая, что к полудню прекращалась всякое движение по мосту, саперы изнывали от духоты, прятались в тени или лезли в холодную еще воду. Но купаться было неприятно. Множество раздувшихся трупов несла на север река, и саперы шутили, что жирная рыба будет в этом году в Балтийском море.

Солдаты еще не видели живых русских красноармейцев. Любопытство донимало их. Иногда вылавливали багром трупы, брали что-нибудь на память: звездочку, бляху с ремня, треугольник или кубик с петлиц. Выворачивали карманы, надеясь поживиться. Командиру второго отделения повезло – он снял с трупа хорошие ручные часы, промыл их спиртом, и теперь часы шли, будто и не бывали в воде.

Однажды к понтону прибило труп русского. Его подтянули багром к берегу и осмотрели. В карманах нашли какие-то бумага с расплывшимися чернилами. На ремне – целый десяток фляг.

– Странно, – сказал унтер-офицер. – Зачем ему столько… И эта обрезанная штанина…

– Говорят, русские вообще чудные люди.

– Он оделся так, чтобы удивить нас, – острили саперы.

– О, да тут какой-то чулок на ноге! Под коленом у него дамский чулок!

– Наверное, амулет.

– Все гораздо проще: война застала его в постели, а девчонка привязала на память свою тряпку.

Каждую новую шутку солдаты встречали громким веселым хохотом.

На обрыве появился привлеченный шумом командир взвода, наклонился, держась за гибкую молодую березку, крикнул:

– В чем дело?

Саперы повернулись на его голос. Унтер-офицер ответил:

– Река принесла труп.

– Чей?

– Какой-то русский солдат.

Лейтенант поморщился и махнул рукой. Унтер-офицер понял, длинным багром оттолкнул убитого на течение; вода подхватила и понесла его дальше, мимо курчавой рощи молодых дубков, мимо пестрого луга. И долго еще видна была с понтона темная точка на голубой глади безмятежно-спокойной реки.

* * *

Передовые танковые отряды генерал-полковника Гудериана вышли 28 июня к южной окраине Минска и установили связь с танкистами генерала Гота, прорвавшимися к городу с севера. Кольцо окружения замкнулось. В «котле» оказались главные силы советских войск Западного франта; одна группа в районе Белостока, вторая – восточнее, ближе к Минску. Такого успеха не ожидали даже наиболее оптимистично настроенные германские генералы.

Из опыта боев во Франции немцы вынесли твердое убеждение: главное – окружить противника. Это уже победа. Окруженный враг складывает оружие и сдается. Но здесь, на востоке, происходило нечто противоречащее опыту и военной науке.

Поражение потерпело командование Западного фронта, а не войска. На огромном пространстве от границы и до самого Минска, на территории, которую немцы уже считали своей, развернулось напряженное сражение. Русские наносили удары то в одном, то в другом месте, пытались прорвать кольцо, просачивались небольшими отрядами и целыми подразделениями. По сути дела вся пехота группы армий «Центр» была втянута в борьбу с окруженными, кроме того, «котел» приковал к себе главные силы Гудериана и Гота. Темп наступления сильно упал. Разведка сообщала, что с востока перебрасываются новые соединения советских войск, развертываются на рубеже Днепра. А немцам нечем было помешать созданию новой линии фронта.

Гудериана не покидало беспокойство. Надо двигаться вперед, бить и бить, не давая противнику закрепиться. Через две-три недели будет поздно, придется прорывать подготовленную оборону.

Танки Гудериана и Гота глубже всех врезались в просторы России. Гот вояка, но не политик, не умеет пользоваться добытой славой. А у Гейнца был дальний прицел. Он должен первым дойти до Москвы, занять место в истории рядом с Наполеоном. Ради такой цели можно было ставить на карту все. Только действовать следовало не в одиночку, чтобы в случае неудачи разделить с кем-либо ответственность или совсем свалить ее на чужие плечи.

Никого не извещая, Гудериан вылетел в штаб танковой группы Гота. Все-таки они были очень разными людьми. Гейнц воевал целеустремленно, весь отдаваясь делу. Не считаясь с временем, днем и ночью ездил из дивизии в дивизию, выяснял обстановку, наводил порядок, давал указания. А Гот и на войне оставался самим собой: напористым, энергичным, но чрезмерно эмоциональным и безалаберным человеком, склонным к эпикурейству. Сейчас он занимал квартиру из пяти комнат. В двух первых толпились офицеры, стояли столы с бутылками и закусками. Сюда заходили запросто, ели, пили, дымили сигаретами. Пахло жареным мясом. Два солдата – официанты – сновали с подносами.

Тут же и работали: звонили телефоны, стучали машинки.

Следующая комната служила приемной. Потом кабинет Гота и его личные апартаменты – просторная побеленная комната. Высокая двухспальная кровать была явно доставлена сюда из другого места, стояла почему-то не возле стены, а поперек комнаты. На ней горкой лежало свежее шелковое белье, а на спинке висела розовая женская рубашка. Это было совсем безобразно, Гудериан едва удержался от замечания. Поморщился брезгливо, вспомнив слухи о половой извращенности Гота.

Они прошли к окну и, пока Гудериан стоял спиной к кровати, молоденький, женственный адъютант успел убрать все белье с генеральской постели.

Разговаривали с глазу на глаз, сидя в креслах.

– Знаете, генерал, – начал Гейнц, растягивая в усмешке тонкие язвительные губы. – Положение на нашем фронте напоминает мне случай с одним охотником, который забрался в чащу леса и вдруг закричал оттуда: «Господа, господа, я поймал медведя!» – «Так ведите его скорее сюда!» – «Но он меня не пускает!»

– Браво, – хлопнул в ладоши Гот. – Боюсь, этот медведь не выпустит нас слишком долго.

– Подобное опасение и привело меня к вам.

– Да, да, да! – кивал Гот. От него шел густой запах духов.

– Ситуация сложная, – продолжал Гудериан. – Все внимание фюрера приковано к окруженной группировке. Он против дальнейшего наступления, пока русские в «котле» не будут уничтожены. Он нервничает, считая, что у окруженных слишком место сил; русские могут раздробить кольцо и уйти. Больше того, фюрер опасается, что русские могут повернуть на запад и ударить на Варшаву, то есть в ту сторону, где стенки «котла» наиболее слабые.

– Такая возможность существует? – насторожился Гот.

– Не думаю. Но это было бы ужасно. Эти сотни тысяч русских обрушились бы на наши оголенные тылы, перерезали коммуникации, уничтожили бы наши склады. Это могло бы сорвать всю кампанию. Вместо того чтобы наступать на восток, нам пришлось бы сосредоточить все усилия в противоположном направлении. Но, к нашему счастью, русские действуют разрозненно. У них нет твердой руки, способной провести такую операцию. Вы знаете, что генерал Павлов находится вне кольца окружения?

– Да, – сказал Гот. – Они не способны на это. У них мало боеприпасов, танки не имеют горючего.

– Однако фюрер беспокоится. И поэтому он решил не двигаться пока дальше, а все силы бросить на ликвидацию окруженных.

– Приостановить наступление?! – воскликнул Гот.

– Временно.

– Но противник отходит передо мной почти без сопротивления!

– Дорогой генерал! У нас с вами на руках есть хороший козырь. Ведь директива Гитлера, его личное распоряжение вам и мне стремительно двигаться до Днепра и дальше, включая захват Смоленска, – эта директива официально не отменена.

– А командующий группой армий? Он знает новое мнение фюрера?

– Насколько мне известно, фельдмаршал фон Бок придерживается прежней точки зрения: танки должны идти вперед. Но он не хочет противоречить фюреру: слишком щекотливый вопрос. Такой щекотливый, что фон Бок хотел бы избавиться от ответственности и передать обе танковые группы, и мою и вашу, в подчинение командующего 4-й армией фельдмаршала фон Клюге.

– Мой бог! Отдать нас этому придире, который любит топтаться на месте! Он сразу подрежет нам крылья. Достаточно и того, что мы подчиняемся ему оперативно.

– Фон Клюге знает точку зрения фюрера и уже решил сосредоточить танки для ликвидации окруженных. Сегодня или завтра поступит приказ.

– Дорогой Гейнц, я удивлен вашей осведомленностью. Для меня все это – непроходимые дебри. Я знаю одно: я солдат и должен воевать. Я командую танками, а танки существуют не для того, чтобы стоять на месте.

– Фон Клюге стремится оберечь свои дивизии, – подлил масла в огонь Гудериан. – Нас хотят заставить делать черную работу.

– А мне жаль своих танкистов. Мы сделали этот «котел», мы захлопнули мышеловку. Неужели там мало двух армий, чтобы закончить начатое?

– Мы, конечно, поможем пехоте, если этого от нас требуют, – осторожно сказал Гейнц. – Но мы не должны упускать из виду главного.

– Да, да, да! Но что делать?

– Вы же знаете, генерал, наши танковые штабы всегда в движении. Не все приказы доходят до нас своевременно. У меня лично связь со штабом армии работает не всегда надежно. И я не всегда могу быстро передать распоряжения в дивизии.

– Да, да, да! – Гот понял. Обрадованно кивал, осыпая на пол пепел с сигары. – Одну дивизию я сейчас же двину на Борисов.

– Моя восемнадцатая действует из этом направлении.

– Отлично! – радовался Гот. – Мы основательно попортим нервы этому ворчуну Клюге. У него слишком длинный нос. Надо прищемить, чтобы не совал его дальше своей армии.

Гудериан сдержанно улыбался. Конечно же, Гот был настоящим танкистом, а не пехотным пачкуном: умел рисковать, с ним можно договориться.

Они быстро согласовали полосы наступления, обсудили вопросы взаимодействия. Гот предложил остаться пообедать с ним, но Гудериан отказался: не желал, чтобы его посещение получило широкую огласку.

На обратном пути Гудериан приказал летчику уклониться от маршрута и пролететь над Налибокской пущей. Хотелось самому осмотреть этот огромный лесной массив, из которого, как считал фон Клюге, можно было ждать прорыва окруженных.

Оплошной линии фронта здесь не существовало, но районы, занятые немецкой армией, легко можно было определить сверху по интенсивному движению на дорогах. Немецкие войска передвигались открыто, колоннами, не опасаясь советской авиации.

На окраине лесной деревушки стояли танки и крытые грузовики. От этого места уползала по проселку куцая колонна пехоты. Это был передний край, дальше начинались районы, занятые русскими. Под крылом самолета проплывали пустые деревни. На дорогах – ни одной машины, ни одного солдата. Хоть и знал Гудериан, что русские – непревзойденные мастера маскировки, он не мог поверить сейчас, что в этих лесах скрываются целые соединения противника. В конце концов выдали бы они чем-нибудь свое присутствие!

Гейнц имел теперь еще один козырь: он лично убедился, что на участке его группы противник не располагает крупными силами. Надо спешить. Воинская слава – прожорливый зверь, которого нужно непрерывно кормить свежим мясом и кормить сытно, чтобы не ушел к другому хозяину.

Итак, вперед! А оставленный позади навоз пусть подбирает фон Клюге со своей пехотой…

Этот день был удачным для Гудериана. Его 24-й танковый корпус достиг Бобруйска и захватил в исправности мосты через Березину у поселка Свислочь. Передовые отряды 47-го танкового корпуса заняла город Борисов. Гейнц побывал в 17-й танковой дивизии, отдал приказ сняться с занимаемых позиций на кольце окружения и идти на восток для развития успеха. Краткой беседы с командиром дивизии оказалось достаточно, чтобы тот уяснил суть дела. Дивизия, свернувшись в колонны, форсированным маршем двинулась на северо-восток.

В штаб Гудериан возвратился спустя несколько часов и, согласно принятому порядку, донес по радио, командующему 4-й армией фельдмаршалу фон Клюге об отданных распоряжениях. Как и ожидал Гейнц, фельдмаршал отреагировал на этот раз с небывалой быстротой. Через пятнадцать минут радист принял контрприказ, отменяющей распоряжение Гудериана. 17-я танковая дивизия должна была оставаться на месте, фон Клюге не разрешил снимать с кольца окружения ни одного солдата.

Начальник штаба подполковник фон Либенштейн был удивлен, видя, как спокойно отнесся к контрприказу его самолюбивый командир. У Гудериана было игривое, несвойственное ему настроение. Он даже напевал легонько.

– Распорядитесь, барон, – сказал Гейнц, – чтобы приказ фон Клюге передали в 17-ю дивизию. По радио и с офицером связи. Генерал Вебер будет, конечно, огорчен, но что поделаешь, – развел Гудериан руками. – Конечно, он может и не сразу получить приказ: его рация на марше не работает, а офицеру связи трудно разыскать колонну в пути… Распорядитесь, чтобы все было как нужно. Не следует огорчать Вебера слишком поспешно…

Либенштейн смотрел на генерала, чуть приподняв бровь. Его белое, худощавое лицо аристократа было как всегда непроницаемо спокойно. Только когда встретились их глаза, подполковник позволил себе улыбнуться: ему все было ясно.

– Мы с вами становимся авгурами, – засмеялся Гудериан. – Хорошо иметь начальника штаба, которому не нужно говорить много.

Выход 17-й дивизии на передовую линию значительно усилил наступательные способности 47-го танкового корпуса, продолжавшего свой марш на восток.

Спал Гудериан плохо, с перебоями работало сердце: вероятно, слишком утомился в последнее время. Утроим поднялся хмурый. И может быть, потому, что чувствовал себя нездоровым, особенно неприятными показались ему полученные сообщения. Участок, с которого ушла 17-я дивизия, был наспех прикрыт пехотным полком, но ночью большая группа русских неожиданной атакой растрепала этот полк и вырвалась из «котла».

На 3-ю танковую дивизию произвели налет советские бомбардировщики. 18-я дивизия атакована на переправе через Березину. Танки и авиация противника остановили ее продвижение, передовой батальон полностью уничтожен. Командир дивизии просит подкрепления.

У Гудериана не оставалось никаких резервов. Если русские начали бы одновременно наступать и из «котла», и со стороны фронта, положение сделалось бы критическим. Оставалось только еще раз возблагодарить бога за то, что русские действовали разрозненно. И, оценив обстановку, Гудериан снова подтвердил свой приказ дивизиям первой линии: несмотря ни на что, прорываться к Днепру. Его войска должны быть там первыми!

С часу на час Гейнц ожидал вызова в штаб 4-й армии по поводу вчерашнего инцидента. Он хорошо знал характер Клюге. И когда вызов поступил, Гудериан тотчас вылетел на самолете.

Штаб армии располагался на окраине Минска – в городе еще продолжались уличные бои. Действовали авиация и артиллерия, методично, один за другим разбивая дома, в которых засели русские. Весь город лежал в развалинах, чадили многочисленные пожары, плотный дым висел тучами, заслоняя солнце. Крупные хлопья сажи плавали в воздухе; черным снегом покрывал опаленную землю пепел.

Фельдмаршал фон Клюге принял Гудериан а сразу же и держался сугубо официально. Сесть предложил только после того, как выслушал объяснения Гудериана.

– Час назад я беседовал в этой комнате с генералом Готом. – Голос у фельдмаршала скрипучий и резкий. – У Гота произошло точно такое же недоразумение. Танковая дивизия ушла со своего участка. Мой контрприказ получила с большим опозданием. Через открытую зону вырвались русские, численностью до полка. У меня сложилось впечатление, что вы и генерал Гот сознательно не выполнили мои указания. Если я имею дело с генеральской фрондой, то мой прямой долг – передать дело на рассмотрение военного суда, – сухо и бесстрастно чеканил фон Клюге, глядя мимо Гудериана, будто подчеркивая, что ему безразлично, кто находится перед ним, что он действует согласно закону, обязательному для всех.

Но Гейнц уже понял: ему ничто не грозит, у фельдмаршала нет доказательств.

– Простите, но это не так. Произошло случайное совпадение.

– На совпадение ссылается и генерал Гот.

– Он не мог оказать ничего другого, – заметил Гудериан, внутренне усмехаясь. Было видно, что Клюге прекрасно понимает, в чем дело, и не преминул бы наказать виновных. Но Гудериан оказался хитрей его. Фельдмаршал вправе, конечно, назначить расследование. Но кто знает, как отнесется к этому Гитлер, тем более что танкисты вот-вот выйдут к Днепру, а победителей не судят.

– Считаю вопрос ясным, – сказал фон Клюге. – Попрошу, генерал, извлечь надлежащие выводы. Сделайте внушение командиру дивизии за плохую связь. Я наметил некоторые меры, чтобы взаимодействие между нами было более тесным…

Гудериан сидел со скучающим видом, показывая, что слушать фельдмаршала его заставляет только долг службы. Клюге был из тех полководцев, которые воюют по правилам науки. Этот педант не способен на риск, на авантюру, сбивающую с толку противника.

Гейнц чувствовал свое превосходство над Клюге, который был, в конце концов, обычным военачальником Третьей империи. Таких много. Фюрер никогда не доверял им полностью и не любил их. Они чужды по духу Гитлеру, возведшему дилетантство в принцип. Фюрер ценил молодых генералов, глубже воспринявших его школу. И хотя Гейнц был немолод, он принадлежал к тем, кому Гитлер верил. Гудериан создал для фюрера бронетанковые силы, теоретически обосновал приемы использования их, он был советником и доверенным лицом Гитлера. Его звезда поднималась в зенит, тогда как звезда фон Клюге уже клонилась к горизонту. И Гудериан безбоязненно мог позволить себе слушать фельдмаршала с подчеркнуто скучающим видом. А прощаясь с фон Клюге, Гейнц, улыбаясь, сказал ему:

– Мои танки в трех местах форсировали Березину – последнюю реку перед Днепром. Я думаю, что наш дорогой фюрер с удовольствием воспримет это сообщение.

Фельдмаршал был достаточно выдержанным человеком, умел с бесстрастным видом переносить ядовитые уколы. Переносить, но не оставлять без ответа.

– Не расчет, а счастливый случай помог вам.

– Однако успех достигнут.

– Я рад этому, генерал. Но поверьте мне, я говорю искренне, как солдат солдату: успех ваших операций всегда висит на волоске. На очень тонком волоске, – повторил он.

* * *

Из дневника полковника Порошина

30 июня 1941 г. Лес возле Могилева. У нас перемены. В штаб фронта прибыл маршал Ворошилов, чтобы на месте разобраться в обстановке. Вместо Павлова назначен новый командующий фронтом – генерал Еременко, только что прилетевший с Дальнего Востока.

Павлов был удивлен, ознакомившись с предписанием о снятии с должности. Самонадеянный человек, он до сих пор не чувствует за собой вины. Завидная способность! Он обижен, он уже сейчас изображает безвинно пострадавшего. Демонстративно отстранившись от всего, разгуливает по аллее, насвистывая, заложив руки за спину: «Посмотрим, посмотрим, что сможете сделать вы!»

О чем он думает? О бойцах, погибших из-за его ошибок и бездействия? Или о своем будущем, об испорченной карьере, начатой столь молниеносно.

Жалко начальника штаба генерала Климовских. Он, сдав дела, сказал мне: «Так лучше, если только не поздно». Вероятно, Павлова или Климовских будут судить. Только за что? Я уверен, что и при гораздо более благоприятных условиях Павлов не мог бы управлять фронтом. Он неплохой тактик, но совсем не имеет стратегического мышления. И то, что он оказался на таком посту, это не его вина, а его беда.

3 июля 1941 г. В сложившейся обстановке генерал Еременко предпринял единственно возможное. Он собрал остатки авиации фронта до 50 самолетов) и нанес по немцам два массированных удара: по танкам Гудериана у Бобруйска и по танкам Гота у Борисова. Особенно – на переправах через Березину. Результат: наступление головных танковых отрядов противника задержано. Весь день в воздухе бои.

У нас снова перемены. Со вчерашнего дня вместо Еременко он остался заместителем, командующим Западным фронтом назначен сам нарком, маршал Тимошенко. В состав фронта включены войска группы армий Резерва, развертывающиеся по линии среднее течение Западной Двины, г. Витебск, река Днепр.

Впервые с начала войны обстановка несколько облегчилась. Напор немецких дивизий ослаб. Большинство их сковано в боях с нашими окруженными частями.

Советские войска, окруженные западнее Минска, создали почти сплошной фронт по всему кольцу, кроме тех болотистых мест, где немцы не наступали. Остатки разбитых полков и дивизий, крупные штабы и мелкие подразделения, отколовшиеся от своих, обозники и интенданты, объединенные каким-нибудь инициативным командиром, – все эти более или менее боеспособные группы, столкнувшись с противником, занимали оборону, загораживали дороги, защищали деревни.

* * *

Полковой комиссар Коротилов и Виктор Дьяконский несколько суток скитались по глухим проселкам. Виктор добыл в деревне телегу с высокими бортами, с крышей из гнутого лозняка и повез раненого комиссара сначала на северо-восток, к Минску. А потом, узнав, что в городе уже немцы, повернул на юг, почти назад: они надеялись найти лазейку в немецкой линии и проскочить к своим.

Виктор все еще не мог оправиться от потрясения после смерти Полины. Мучился, думая о своей вине. И хотя разумом понимал, что ничего не способен был сделать тогда, болела его беспокойная совесть.

У Виктора даже поколебалось с детства выношенное представление о войне, как о чем-то героическом, полном мужества и романтики. Изуродованный труп красивой женщины – это нечто дикое, противоречащее человеческому рассудку. Он видел убитых красноармейцев – было жалко их, однако понятно: мужчины вышли на бой, кто-то должен погибнуть. Но женщина! Он силился уразуметь, как мот тот немец-танкист направить на нее свою машину?! Танкист догнал Полину, ударил ее сзади. Неужели так может поступить человек с нормальным рассудком?! Скольких людей знал Виктор, но никто не способен на такое. Ни Игорь Булгаков, ни Сашка, ни Патлюк, ни Бесстужев. Даже Пашка Ракохруст не поступил бы так… В этом нет ничего человеческого. Но тот немец в машине, ведь он не зверь? У него есть голова, сердце?! У него есть мать!.. И он смог…

Так они и ехали по лесам. Виктор, занятый своими мыслями, не замечал окружающего, был безразличен ко всему. Коротилов, полулежа в повозке, молча наблюдал за ним. Не успокаивал. Словами тут не поможешь. Пусть человек переживет сам. Жалко – раньше времени выгорит в нем поэзия юности, раньше времени очерствеет, ожесточится душа…

Однажды комиссар спросил:

– О чем вы думаете Дьяконский?

– Я? Да вот, о немцах. Больно уж они сразу, как гром с ясного неба…

– Так уж и с ясного, – возразил Коротилов. – А по-моему, тучи над нами с самой революции не расходились. Для вас, молодых, интервенция уже историей стала. А ведь это не так давно было. Не удалось тогда империалистам нас задушить. Но от мысли такой они не отказались. Ждали удобного момента. Нас еще Владимир Ильич Ленин учил: пока империализм существует, существует и угроза войны. Партия нас постоянно предостерегала – рано или поздно, а с фашистами воевать придется.

– Так это вообще… Через десять лет, может. Никто и не ожидал.

– Ну, брось, – рассердился Коротилов. – Как это не ожидали. А для чего мы армию вооружали, людей готовили? Для парадов, что ли? Другое дело, если с тактической точки зрения посмотреть. Когда именно Гитлер нападет, этого мы не знали. Пропустили момент, на договор понадеялись.

– Вы как считаете, товарищ комиссар, немец этот Полину случайно задавил или нарочно? – тихо спросил Дьяконский.

– А сам ты как мыслишь? Видел, как ихние летчики на бреющем полете женщин из пулеметов расстреливали? А Барановичи как бомбили? На самые тихие улицы кидали, на мирных жителей. Это тоже случайно?

– Но для чего? Ведь это же не война, это варварство! В голове не укладывается.

– Ты ведь знаешь, какая у них цель: покончить с коммунизмом, истребить нашу идеологию. А как ее истребишь? Она ведь живучая, она – в людях. В умах и сердцах наших. Вот и хотят они уничтожить нас. И духовно, и физически уничтожить, понимаешь? Оставить для себя горстку рабов. Гитлер настолько нагл, что даже не очень и скрывал эту свою цель.

Коротилов, разволновавшись, вытащил из кармана кисет. Папиросы у них давно уже кончились, оба курили махорку. Виктор тоже свернул себе козью ножку.

– Крови много прольется, вот что тяжко, – сказал комиссар. – Но уж если фашисты сунулись к нам, пускай потом на себя пеняют. Мы ведь народ мирный, никого не трогаем. А когда к нам лезут, бьем без пощады. Тем более теперь. Мы ведь не только за себя, за свою страну в ответе. Мы сейчас за весь мир, за будущее отвечаем. Фашизм или коммунизм? Вот что понять надо.

– Я понимаю, – ответил Дьяконский. – Я и сам почти так думал. У меня теперь будто затвердело здесь что-то, – показал он на грудь. – Затвердело и давит… Вернемся в полк, в разведку попрошусь сразу… Я их за Полину руками душить буду. – Виктор резким движением отбросил самокрутку.

– Они хотели запугать тебя, а ты их возненавидел, – негромко произнес комиссар, пожав локоть сержанта.

На следующий день стало ясно, что без боя из окружения вырваться невозможно. Коротилов велел сдать повозку обозникам.

– Хватит бегать, – сказал он. – Будем воевать здесь.

Остановились на широкой поляне, на берегу тихого, заросшего лесного ручья с почти стоячей водой. В двух километрах отсюда возле хутора окопалось, загородив дорогу, стрелковое подразделение, не больше роты, с одной противотанковой и двумя зенитными пушками. Коротилов вызвал к себе командира. Явился лейтенант-сапер, широкоплечий, с узкой талией, в хорошо пригнанной форме. Приятно было посмотреть на него в этой глуши, в этой обстановке, где многие теряли воинский вид. И пуговицы на гимнастерке блестят, и сапоги вычищены, хоть и не очень хорошо, вероятно, не щеткой, а тряпкой. Лейтенант доложил, что здесь, собственно говоря, только его взвод, а артиллеристы и остальная пехота – все приставшие. Но он разбил их на отделения, выделил командиров. Комиссар сказал, что это правильно, что назначает его командиром роты и распорядился прислать четырех сержантов.

– Порядок, – обрадовался лейтенант. – Наконец-то! А то ведь я один… Ну и сомневался даже. Были такие, говорили, что бросили нас все, – доверительно рассказывал он. – А я ведь только из училища. Первый раз ведь…

Коротилов поблагодарил лейтенанта, и тот убежал к своим, счастливый и окрыленный.

Комиссар побрился. Виктор сделал ему перевязку. Подшил к гимнастерке новый подворотничок. Сказал, что пойдет искать врача, потому что рану должен посмотреть знающий человек. Но комиссар заявил строго:

– Отставить, товарищ младший сержант. Больше я не хочу слышать об этом. Выполняйте мое приказание. Вон идут саперы. Выставьте два поста: на дороге и на просеке. Пусть всех, кто встретится им, направляют ко мне.

Виктор козырнул и повернулся с привычной четкостью через левое плечо. Это было даже приятно: возвращалось что-то твердое, постоянное, крепкое. По тону Коротилова понял: комиссар принял решение и возражать бесполезно.

Дьяконский отвел сержантов-саперов на их посты и через полчаса возвратился на поляну уже не один – привел с собой хозяйственной взвод стрелковой части, с младшим лейтенантом во главе, в полном составе, с двумя походными кухнями. Войско было не ахти какое, да и вооружено плохо – винтовки, и то не у всех. Люди двое суток, отбившись от своих, блуждали по лесам, потеряли всякую ориентировку и теперь были рады, что встретили командира, наводящего порядок. Полковой комиссар приказал составить список бойцов, которые здесь и которые обороняют хутор. Оставил при себе двух писарей, поваров и плотников, а остальных отправил к лейтенанту-саперу на подкрепление.

Удивительно быстро собирались на поляну люди. Шли и шли, и в одиночку, и группами, и строем. Слух о том, что в лесу формируется сводный отряд для прорыва, разнесся по соседним деревушкам, передавался от одного бойца к другому. Надежда магнитом притягивала людей.

На поляне становилось шумно. Походные кухни затянули в чащобу, поварам было приказано варить суп и кашу – как можно больше и стараться без дыма. Плотники соорудили два шалаша, наскоро сбили столы. Комиссар сам проинструктировал писарей: проверять у всех прибывших документы, всех обязательно вносить в списки, отмечая, из какой части. Письменные приказы – в двух экземплярах. Нумеровать и хранить.

Виктор не удивлялся, ему не казалось это штабным бюрократизмом. Было приятно смотреть на хлопотавших писарей, доставших из двуколки бутыль с чернилами, толстые книги приказов и даже скоросшиватели; приятно было слышать стук топоров, покрикивание командиров, чувствовать знакомый запах подгорелой гречневой каши. Люди, стосковавшиеся по привычной организованной жизни, охотно и весело брались за любую работу. И всем было радостно сознавать, что твоя фамилия занесена в список отряда. Теперь если даже тебя и убьют, то не сгниешь бесследно в кустах или придорожной канаве. Скрупулезный сверхсрочник-писарь сделает против твоей фамилии нужную отметку, поставит дату и место гибели. Товарищи похоронят, сообщат родным. Ну, не сейчас, конечно, потом когда-нибудь. Этот полысевший писарь, важно восседающий за столом, он дока в своем деле, он не подведет, не забудет…

Коротилов беседовал с каждым новым командиром; они уходили от него повеселевшие, расправив плечи, им будто передавалась частица энергии комиссара. Красноармейцев быстро распределяли по взводам, кормили, приказывали бриться, чиститься. И уже пошли к бойцам, перекусив наскоро, трое политруков, рассказывать людям о сложившемся положении. Может, и сами они мало что знали о последних событиях, но до чего же радостно было сидеть возле политрука, зажав между колен винтовку, как, бывало, на тактических занятиях, услышать знакомые слова о Москве, о Родине, и о том, что в самое ближайшее время наши мобилизуют дивизии и дадут немцам такого пинка, что те будут лететь до Берлина. А пока надо драться, надо выходить к своим…

Возле шалаша Коротилова возились радисты, собирая из двух испорченных радиостанций один приемник.

Бойцы и командиры будто сбрасывали с себя тяжкий груз ответственности и раздумий: Как быть? Что делать дальше? Куда идти? Всю тяжесть принял на себя пожилой, ослабленный ранением человек. Он не обязан был делать это. Но Коротилов привык отвечать за людей и помогать им. Ради этого он жил, это было естественно для него, просто и не могло быть иначе…

Виктор Дьяконский выполнял при комиссаре весьма разнохарактерные обязанности: адъютанта, коменданта штаба, медицинской сестры и посыльного по особо важным вопросам. Стоял у входа в шалаш, по одному, по два впускал к комиссару прибывших командиров и политработников. Слышал голос Коротилова, задававшего быстрые вопросы:

– Сколько людей?

– Двадцать шесть.

– Пулеметов?

– Три.

– Почему мало красноармейцев? Растеряли?

– Нет. Мы двое суток держали немца под Барановичами… Со мной четверо раненых, двое умерли в пути.

– Примите вторую роту. Формируйте сами. Там пока только один взвод. Прибывающие – к вам. Проверяйте оружие, кормите. Особое внимание – на подбор командиров отделений. Вот, познакомьтесь, товарищ будет политруком вашей роты. Все. Через два часа доложите о состоянии подразделение

Мимо Виктора пулей вылетел из шалаша худой, длинноногий старший лейтенант. Встал посреди поляны, поправил фуражку, поднял руку и закричал с бесшабашной радостью:

– Становись! А ну, в строй, в строй давай!

Вскоре в шалаше рядом с Коротиловым появились еще два командира, капитан и майор, заработал уже целый штаб. А народ все прибывал. Подтягивались повозки обозов, приехало несколько автомашин. Под вечер прибыла гаубичная батарея с четырьмя орудиями, но без единого снаряда. На поляне уже не хватало места. Новые роты размещали в лесу, связисты тянули телефонные провода. Комиссар вышел из шалаша веселый и злой, будто помолодевший, глаза у него блестели.

– Ну что? А ты хотел меня медикам сдать! – засмеялся он, расправляя усы. – Так-то, юноша! Вот рацию бы нам еще наладить да со своими связаться. – Посмотрел на Виктора пристально, пожал локоть. – Иди в ту половину, там койку поставили. Забыл ведь, когда спал как следует.

– Не хочу, – сказал Дьяконский, боявшийся оставлять комиссара одного в эти горячие часы. Кругом незнакомые люди, среди них может оказаться и немецкий диверсант. А еще Виктор испытывал нечто похожее на ревность. Трудности, пережитые вместе, будто сроднили его с Коротиловым. А теперь комиссар принадлежал всем…

К середине следующего дня сводный отряд насчитывал около двух тысяч человек. Точно установить количество людей было невозможно: несмотря на все старания Коротилова и его новых помощников, объединение не стало еще прочным. Некоторые бойцы и мелкие подразделения, отдохнув и подкормившись возле кухонь, уходили в надежде просочиться где-нибудь по лесам мимо немецких заслонов.

Долго оставаться на месте отряд не мог. Противник продвинулся в глубь лесов и справа и слева. Над лесом все время кружились разведывательные самолеты, сбрасывали листовки. Они валялись на поляне, на дороге, белыми пятнами вкрапливались в кроны деревьев, медленно плыли по ручью. Их собирали и отдавали командирам. Кое-кто тайком оставлял себе для курева, а некоторые – на всякий случай…

Листовки были все одинаковые. На одной стороне жирной черной краской оттиснута фашистская свастика и надпись по-немецки и по-русски: «Пропуск в плен». На другой стороне раздражающе глупый стишок:

Русский Иван, иди к нам.

У нас водка и краюха,

А у вас сухая глотка

И пустое брюхо!

На большее у сочинителей не хватило таланта. Завершала текст прозаическая строка: «Кто к нам придет, будем кормить, лечить и отпускать домой». Эта последняя строчка больше всего раздражала Виктора: какие, сволочи, добрые дяди! Ты им только винтовку отдай, а уж они позаботятся!

Рвать оборону противника решено было вечером. В случае удачи всю ночь идти ускоренным маршем, чтобы до рассвета, до появления немецкой авиации, сделать километров сорок. Машины и имущество, которое нельзя поднять, – сжечь. Повозки оставить только для раненых. Продовольствие и боеприпасы навьючить на лошадей.

Совершенно неожиданно с запада подошли остатки танкового полка: пятнадцать боевых машин, сплошь облепленных танкистами, потерявшими свои танки, два командирских бронеавтомобиля и несколько грузовиков. Машины ворвались на поляну с гулом и грохотом, ломая кустарник. Злые, грязные, многие перевязанные, танкисты будто принесли с собой горячий ветер сражения. Их командир, майор, весь покрытый пылью, плотный, на коротких толстых ногах, выпрыгнув из броневика, с силой захлопнул за собой дверцу, захрипел сорванным голосом:

– Эй, кто тут у вас главный? – Увидел проходившего мимо старшину, подозвал: – Кухня есть? Людей накорми от пуза, сколько съедят. Самое лучшее в котел вали. Ну, марш!

– С этим надо в штаб обратиться.

– Выполняй, крот лесной. Из боя люди, ослеп, что ли? Бегом!

Танкисты устремились к ручью, падали на колени, пили, умывались, мочили головы. Вода стала черной. Водители, потные, уставшие до изнеможения, вылезали из люков и валились спать на траву возле гусениц.

Виктор повел майора в шалаш; танкист шел покачиваясь, как пьяный, от него остро пахло бензином. Шлем, сдвинутый на затылок, едва держался на русых волосах. На лбу и по щекам грязные полосы, глаза красные, воспаленные, блуждают, как у безумного. Под распахнутой кожаной курткой на груди – Звезда Героя с загрязненной колодкой.

– Сержант, где я тебя встречал? – прохрипел майор. – Танкист?

– Нет. Из Бреста. Вас не знаю.

– Встречал. Лицо знакомое. Вспомни! – повелительно бросил майор. – Что за чин у вас тут командует? Генерал? Не может танкистов встретить.

– Командует полковой комиссар, он ранен.

– Это здесь, среди елочок, на лужайке ранен? В этом санатории?

Майор находился в таком нервозном, взвинченном состоянии, когда человек не может молчать и в зависимости от характера или ругается, или плачет.

– А вы подлечиться в наш санаторий? – сухо спросил Дьяконский, и его вопрос окончательно вывел майора из себя. Напряглась жилистая шея, он хрипло выругался, тряся от напряжения головой, но его ругань заглушил испуганный резкий крик: «Возду-у-ух!»

И сразу же ударил в уши вой и треск, они упали рядом в траву, на них посыпались комья земли. В воздухе роем кружились мелкие листья осинок.

– Паразиты! Сволочи! – хрипел майор, грозя кулаком. – Чтоб тебе лопнуть, вонючая колбаса! Опять нащупали, – повернулся он к Виктору. – От самого Белостока ведут, ты можешь понять?.. И клюют, и клюют всю дорогу! Вцепились, как клещ в загривок! До последней точки хотят, можешь понять?!

Немцы сверху не видели замаскированных людей и машины, бомбили наугад, зная, что танки где-то здесь. Несколько бомб попали в обоз у ручья, на открытое место шарахнулись лошади. Немцы заподозрили что-то. Самолет снизился, долго скользил над верхушками деревьев, высматривая.

Виктор привел майора в штабной шалаш. Танкист представился Коротилову. Фамилия его была Коршунов. Прислушиваясь к удаляющемуся гулу самолетов, он говорил комиссару:

– До чего упорные, стервецы! Третьи сутки по следу находят. По три штуки через каждый час. Аптечная порция. Я бы этим летчикам горло перервал. Люди без сна, идем украдкой.

– Отдохни, майор, – ласково посоветовал комиссар.

– Нет, – рывком поднялся тот и качнулся, упершись руками в стол. – Я к своим ребятам пойду.

– О них позаботятся.

Дьяконский мигнул писарю. Через минуту на столе стояла бутылка водки и открытая банка консервов. Майор трясущейся рукой налил себе полный стакан, выпил и уснул тут же, сразу, как умер. С него сняли куртку, стянули сапоги, размотали сопревшие от жары портянки и положили на кучу травы. Коротилов посмотрел на него, вздохнул и сказал:

– Подкрепление нужное. Только теперь немцы и в нас вцепятся. Я думал – простоим тут еще сутки. А теперь все переиначивать нужно. Собирай командиров, Дьяконский.

Сразу же после короткого совещания у комиссара командиры начали по лесу скрытно выводить своя подразделения на рубеж атаки. А высоко в загустевшей перед вечером синеве неба беспрерывно трещал немецкий разведчик.

Коротилов провожал красноармейцев. Стоял возле шалаша, отираясь на палку, маленький, худощавый, костистый; внимательно, опытным взглядом прощупывал лица бойцов. Да, люди были не те, что вчера. Не бродячие одиночки. Вновь спаянные дисциплиной, строем, отдохнувшие, почистившиеся, они знали свою задачу, смотрели бодро.

Лагерь быстро пустел. Танкисты спали, свернувшись черными клубками под своими машинами, на случай налета бомбардировщиков. Возле груды воинского имущества, окруженные грузовиками, молча покуривали политрук и два красноармейца. Им предстояло после того, как прорыв будет совершен, облить керосином и поджечь имущество и грузовики. А потом, по возможности, догонять своих.

Коротилов и Виктор, обойдя поляну, возвратились в шалаш в одиннадцатом часу вечера. Майор уже не спал, кто-то успел разбудить его. Взлохмаченный, без сапог, сидел за столом. Горела лампа без стекла, от язычка пламени поднималась копоть. Бутылка из-под водки была почти пуста. Майор закусывал.

– А-а-а, комиссар, – сказал он. Голос его звучал хотя и хрипло, но уже более отчетливо. – А я вот воспользовался гостеприимством.

– Непохвально, – строго ответил Коротилов.

– Имею я право немного встряхнуться, черт возьми? – исподлобья смотрел майор опухшими, мутными глазами. Поблескивала на груди Золотая Звезда. – Мне сейчас без водки жвачка в горло не лезет. Я с первого дня войны…

Он замер с открытым ртом, хмыкнул и спросил с любопытством:

– Да, а какое у нас сегодня число?

– Второе, – сказал Коротилов. – Второе июля.

Виктор придвинул ему чурбак. Коротилов сел, расческой взбил подусники.

– Значит, десять суток воюем? – удивился майор. – Уже десять суток, вот черт!.. Знаешь, за что я пью, комиссар? За свой полк. За бывший свой полк. Давай вместе, а?

– Нет, я не стану.

– Знаешь, какие люди были? Эх! – вырвалось у него со стоном. – Всю финскую вместе прошли… А знаешь, сколько мы покалечили немцев этих? В лоб, на таран ходили, танк на танк! С хрустом! – Майор быстро хмелел. – Я из Белостока, из колечка, шестьдесят машин вывел, понимаешь, шестьдесят машин! Мы же как шли, ты представь, как мы шли! Они нас и сбоку, и сверху, и сзади. Днем отбиваемся, а ночью жмем. По лесам. Горючего нет. С двух машин сливали в одну. А танки, думаешь, немцам бросали? Не-е-е-ет! – погрозил он пальцем. – Ты понимаешь, какие у меня люди! Я поставил четыре машины на дороге. Бок к боку. Горючего ни капли. Взорвать хотел. Танк без горючего – гроб! А ребята просят: останемся, хвост прикроем. Сидели, понимаешь! Били с места. Из гробов немцев били. Вплотную. Сгорели там! Понимаешь, сгорели в коробках и люки не открыли. Девятнадцать человек – ты это можешь понять? А я через час колонну бензовозов встретил. Пять цистерн. Полненькие, на дороге. Шоферня бросила, разбежалась… Я танки заправил, назад повернул. А те сгорели… Ты можешь понять, как я немца крошил?! – Майор скрипнул зубами. – А ведь их сорок пять штук моих, кровных танков там на дороге! От Белостока на всем пути стоят… Чего смотришь так, комиссар? Осуждаешь? А я за своих пью. Которых нет. За них море выпить – и то мало будет.

– Через два часа бой, командир.

– Я не от водки пьян, я с горя хмельной. Думал, с ума сойду. Мне вчера немца привели, парашютиста. С дерева стрелял, гад. Я ему семь пуль в лоб сам, своею рукой.

– Все понимаю, майор! – У Коротилова холодно поблескивали суженные глаза. – Я только не пойму, ты командир Красной Армии или кто? Ты коммунист?

– Но-но, это не тронь…

– Молчи! Обуйся, побрейся, умойся.

– Ничего, на том свете и так примут.

– А я вам приказываю бриться, майор. Дьяконский, быстро ведро воды сюда.

Виктор вышел. На поляне было уже совсем пусто, даже писаря отправились со своими подразделениями. Остались только связисты у телефонов.

Майор допил водку. Задумавшись, смотрел перед собой, вспоминая.

– Комиссар, этот Дьяконский не сын комдива?

– Сын, – неохотно сказал Коротилов.

– Фи-и-у! – свистнул майор. – То-то лицо его мне знакомо, на отца он, как две капли… Тесен мир, а? – разволновался танкист. – Ну, ты скажи же, до чего мир тесен! Ведь комдив Дьяконский, Евгений Яковлевич, учитель мой. Он же меня на танк сажал, я у него сопляком-лейтенантом был… А потом два года в академии его лекции слушал, понимаешь, два года! А тебе известно, комиссар, за что его шлепнули?

– Нет. Не знаю, – ответил Коротилов, прислушиваясь, не идет ли Виктор.

– А я знаю. За прямоту, за то, что свое мнение имел и высказать не боялся. На этом и сыграл кто-то. Ты ведь помнишь, какие у нас танковые корпуса были до войны в Испании? Сколоченные, сработанные. Понимаешь, сила была. Удар кулаком в лоб – и насмерть. Ну, по опыту войны в Испании решили, что крупные бронетанковые соединения нецелесообразны. А какой это опыт: там на «пятачке» топтались, а у нас широта, просторы. К чертовой матери расформировали корпуса, понаделали отдельных бригад. Растопырили пальцы – какой удар может быть? Комдив Дьяконский тогда об этом и статьи писал, и с кафедры об этом говорил. Немцы кулак создают, а мы дробим, мельчим силы… Гудериана теперь превозносят – создал, дескать, крупные броневые объединения. А у нас они были, когда этот Гудериан еще с фанерными танками шкодничал. Он, может, у нас и учился… Вот тогда и сожрали Дьяконского, капнул кто-то на него – и нет человека. Пришили Дьяконскому: ведет вредительскую политику, выступает против мероприятий… Я тогда тоже таким был, за чистую монету все принимал. На лекциях комдива ногами топал, – горько усмехнулся майор. – А на финской до дела дошло, и ясно стало, кто враг, а кто нет. Может, те, которые Дьяконскому могилу вырыли по своей подлости или по своей глупости, они и есть настоящие враги народа. Дьяконский-то прав был. После финской схватились за головы и давай бригады в дивизии склеивать, а дивизии в корпуса. А людей-то нет, а взаимодействие не отработано. Ты знаешь, комиссар, что к началу войны большинство наших механизированных корпусов не было укомплектовано? Не успели. Формировали еще. У нас в корпусе пятьсот танков было, это я тебе точную цифру говорю. И все старые: БТ и Т-26, у всех износ. А по штату мы должны гораздо больше иметь. В том числе Т-34 и тяжелые КВ… Да разве бы мы с такой силой немца не задержали! А где они, эти новые танки? На заводах еще, опытные образцы! Два года все опытные. Жареный петух не клюет… Ну и гробанули нас. У немца танки идут лавиной, крушат все к богу в дым! От их брони наши танковые снаряды отскакивают, а ихние через нашу броню насквозь проходят… Ах, и сволочи! Да черт с ними, с машинами! – вскрикнул майор. – В них же люди были, золотые люди! Я за них кому хочешь кровь пущу! Встретить бы гада, который Дьяконского к стенке поставил, я бы ему семь пуль в лоб, как тому немцу. Потому что этот гад больше вреда принес, чем тысяча немцев!

– Ладно. – Коротилов положил руку на плечо майора. – Довольно об этом. Не время и не место сейчас память злом ворошить.

– Мне плевать на место. Подслушают? Донесут? Не боюсь я, дорогой комиссар. Я теперь на своей шкуре узнал, где правда… И судить меня тут некому. Трибунала здесь нет, он в тылах околачивается. А мне сейчас жизнь в тягость… У меня от полка одно знамя осталось. Полк умер, теперь моя очередь.

– Нет! – сказал Коротилов. – Умереть – дело нетрудное. Ты вот сумей людей из окружения вывести и сам выйти. Нам с тобой фашистов бить нужно…

Комиссар не успел закончить. Вошел Дьяконский, поставил на землю брезентовое ведро с водой, сказал:

– Товарищ майор, давайте полью вам, – и умолк, удивленный пристальным взглядом Коршунова.

По легкому смущению на лице комиссара, по тому, как оборвали они разговор, догадался: речь шла о нем. Не доверяют? Опасаются, что ли? Как же не понял этого раньше, сидел тут при штабе? Ушел бы во взвод с винтовкой, и все хорошо! По крайней мере, без унижений.

У Виктора окаменело лицо, сжались губы, выступил вперед подбородок. Глаза щурились с холодной насмешкой.

– Ты что же, сержант, на подхвате тут? За начальством подчищаешь? – невесело спросил майор.

Виктор готов был ответить резко, но очень странным был голос танкиста, и усмешка его не показалась обидной.

– Он временно мой адъютант, – сказал Коротилов.

– Ну, ладно, давай воду… Я сам! – отстранил майор руку сержанта. – Иди, ребят моих подними. Через полчаса выступаем.

– Не задерживайтесь, – попросил танкиста Коротилов. – Я сейчас на хутор. Жду вас на перекрестке. И постарайтесь, чтобы ваша кавалерия не брякала стременами. Нужна тишина.

Комиссар уехал в бричке. Виктор разбудил танкистов и возвратился в шалаш, приведя с собой оседланную лошадь. Майор кончил бриться, тихо насвистывая, спросил:

– Водки у тебя нету, сержант?

– Нету.

– Жаль, – быстро обернулся к нему. – Вот что, сержант, шел бы ты ко мне в танковую часть, а? Засохнешь в пехоте, а я из тебя командира сделаю, настоящего командира! – Майор говорил и будто бы смущался немного. Виктора удивило такое предложение.

– Нет, буду свой полк искать, – ответил он.

– Ищи, ищи. Только эти мои слова запомни, я всерьез говорю. Надумаешь – обращайся ко мне, если ж и буду.

– Спасибо, товарищ майор. Желаю вам успеха сегодня в бою.

Виктор козырнул и вышел.

* * *

Немецкое охранение уничтожили очень легко. Фашисты ночевали в деревне, а в мелких окопчиках поодаль друг от друга сидели трое солдат, пускали ракеты да постреливали из автоматов. Лейтенант-сапер страшно ругался, узнав об этом. Прошлую ночь он заставил дежурить целый взвод. И из-за чего! Из-за этих полусонных солдат, которых взяли буквально голыми руками.

Деревню захватили неожиданной атакой. Виктор ездил в бричке вместе с комиссаром. Стрелял из ручного пулемета. В память врезались отдельные, несвязные картины… Бежит женщина с голым ребенком на руках… Знакомый лейтенант-сапер опрокинулся на горящий плетень; огонь лижет его раскинутые ноги… Немец в трусах схватился за штык, пронзивший его живот… Все остальное казалось смутным: темь, вспышки огня, крики, вонючий дым, острое ощущение опасности и охотничий азарт, когда бил из пулемета по убегающим немцам.

Не было времени хоронить убитых и подсчитывать потери. Комиссар приказал собрать людей, построить в колонну. Уложили на повозки раненых и пошли дальше на юго-восток. Двигались скорым маршем. Слабые отставали. Но важно было сохранить основное ядро, до рассвета пересечь железную дорогу, исчезнуть в лесах, скрыться от немецкой авиации.

Вперед ушли танки майора Коршунова, чтобы расчистить проход через железную дорогу, а потом на, полной скорости двигаться дальше: узнать, где свои. Безмашинные танкисты остались с Коротиловым, из них сформировали резервный взвод. Майор приказал своим:

– Комиссара берегите, за него головы поснимаю! Он тут ведущая ось.

А когда скрылись в темноте танки, когда затихло вдали громыхание гусениц, одинокими и слабыми почувствовали себя бойцы. Остались у них винтовки да гранаты у некоторых. В конце колонны везли артиллеристы восемь орудий, но проку было мало от них: имелось всего четыре снаряда, оставшиеся у зенитчиков.

Колонна шла в тишине и без огней – даже курить было запрещено. Слышалось тяжелое дыхание, стоны раненых, скрип повозок да негромкая ругань, когда падал кто-нибудь, запнувшись о корни или налетев на пень. Все силы, все внимание людей было сосредоточено на одном: выдержать этот бешеный темп, не отстать. Они и не подозревали, какой переполох поднялся из-за них в немецких штабах. Командир разбитого в деревне батальона успел сообщить по радио, что атакован советской дивизией с танками и артиллерией. Командующий 4-й армией фельдмаршал фон Клюге, разбуженный среди ночи, немедленно потребовал от Гудериана, на участке которого произошла атака, преградить путь русским. Пехотный полк, следовавший на машинах из Барановичей на Минск, был остановлен на марше и спешно развертывался вдоль железнодорожной линии северо-восточней станции Столбцы.

Танки Коршунова проскочили через насыпь, когда немцы еще не закрепились. Майор, уверенный, что путь свободен, повел машины дальше, на соединение со своими.

До рассвета танкисты успели километров на сорок удалиться от железнодорожного полотна. А пехотная колонна в это время только еще приближалась к насыпи. Разведка сообщила, что впереди фашисты, но Коротилов не думал, что их много. Вероятно, пост охраны. Ведь совсем недавно тут без боя прошли танки.

В лесу, подступавшем на 150 – 200 метров к полотну дороги, роты развернулись в цепь. Люди перестраивались неохотно: надеялись, что уже вырвались из кольца, а тут снова бой.

Атака началась в предрассветных сумерках. Красноармейцы двинулись вперед без крика, без выстрелов, рассчитывая на внезапность. Но внезапности не получилось. Немцы подпустили передовых на сотню метров, а потом шквалом ударили в упор из автоматов и пулеметов. Этот неожиданный огонь в лоб, скосивший передних, отбросил цепи назад в лес. На поле осталось множество бугорков, оттуда ползли к деревьям раненые, немцы добивали их из-за насыпи автоматными очередями.

Неудача была страшна тем, что для многих красноармейцев она была первой и удручающе подействовала на них. Препятствие впереди казалось непреодолимым. Расползались, рассыпались по лесу наспех сколоченные роты, лишь немногие бойцы лежали за деревьями и вели огонь по немцам, большинство трудилось подальше от опушки, куда не залетали пули.

Наступили критические минуты. Вот-вот взойдет солнце, разгонит остатки темноты и легкий туман, появится авиация, немцы подтянут силы, и тогда – конец отряду, гибель бойцам.

Коротилов приказал собрать всех красноармейцев на узком участке, выдвинуть два орудия на прямую наводку. Сюда же были стянуты повозки с ранеными и вьючные лошади. Комиссар ходил, хромая, среди бойцов, опираясь на руку Виктора, бросал отрывисто:

– Сзади – смерть, позор. Смелый – пробьется! Все разом, рывком в штыки. Коммунисты и комсомольцы – вперед! Не ложиться, не падать, только вперед! Поведу я.

По деревьям щелкали пули, сбивая листву, ветки: Бойцы передвигались ползком, перебегали от ствола к стволу. Только комиссар с Виктором и несколько танкистов шли в полный рост. Виктору было и жутковато, и в то же время какой-то мальчишеский восторг испытывал он, восторг от того, что не боялся, что мог заставить себя идти спокойно, не вздрагивая от короткого посвиста.

Там, где побывал комиссар, начиналось движение, бойцы выползали ближе к опушке. Виктор видел, как это было. От группы лежавших людей отделялись сначала несколько, командиры или политработники, или просто бойцы-коммунисты, передвигались от дерева к дереву к краю леса. За ними подтягивались остальные.

– Вам самое трудное, – сказал комиссар безмашинным танкистам. – Мы пробьемся. За нами – повозки с ранеными. Вы – последние. Уйдете, когда за железной дорогой будут все.

– Сделаем, – ответил командир взвода, капитан со свежей повязкой наискосок через лоб.

Выдвинулись на опушку. Виктор хорошо видел невысокий крутой бугор насыпи; она тянулась черной, будто обугленной полосой, преграждая путь к березняку, начинавшемуся сразу за ней. Совсем недавно проезжал Виктор здесь, может быть, даже видел из окна этот лес.

Утренний ветер шуршал листвою, гнал среди кустов прозрачные струйки тумана. Слева, оттуда, куда убегала полоса железной дороги, брызнули лучи солнца, деревья из темных сразу стали зелеными; заблестели рельсы.

Комиссар взял с земли винтовку, уверенным привычным движением вогнал в магазин обойму патронов. Встал за дерево, посмотрел по сторонам и поднял руку, чтобы все приготовились. Кашлянул, сказал просто и ласково:

– Ну, придем, Витя.

И не побежал, а именно пошел, припадая на раненую ногу. Дьяконский вскочил. Комиссар вскинул над головой винтовку, закричал громко, протяжно:

– Встава-а-а-ай! – и, наверно, непроизвольно, неожиданно для самого себя, потому что всегда носил в сердце эти слова, уверенно и радостно запел:

…проклятьем заклейменный,

Весь мир голодных и рабов!

Шел и пел один, улыбаясь и щурясь от солнца. А на опушке леса сотни голосов вразнобой подхватили:

Кипит наш разум возмущенный

И в смертный бой вести готов!

Из-за деревьев, прыгая через кусты, бежали красноармейцы, блестели острые жала штыков. В первые секунды немцы были ошеломлены, а когда открыли частый огонь, передовые пробежали уже половину расстояния. Пушки ударили прямой наводкой по пулеметам. Громкое «Ура!» заглушило, скомкало песню, но сзади, в лесу, она еще звучала самоотречение и гневно:

Это есть наш последний

И решительный бой…

Виктор не смог, не сумел идти с комиссаром рядом. Захваченный общим порывом, бежал скачками, выставив винтовку, бросал вперед напряженное легкое тело. Перед глазами вспыхивали мелкие огоньки выстрелов, но он не слышал звука и ничего не боялся, хотя видел, как падают люди возле него.

Прыжком – через рельсы. На земле – немец: раскоряченные ноги, раздвоенный, туго обтянутый зад. С выдохом, с злобой вонзил штык в мягкое, захрустевшее. Выдернул штык – и влево, где у пулемета клубком катались сцепившиеся люди. Занес над головой приклад и со всего размаха – по чужой, с двумя рожками, каске.

Остановился. Через насыпь толпой бежали красноармейцы. Бежали и падали; сбоку, с фланга, густо неслись пули, дзинькали по рельсам, отбивали щепки от шпал.

Вскачь проносились повозки с ранеными, вьючные лошади. Артиллеристы, помогая лошадям, толкали свои пушки. Поток людей и повозок скрывался в березняке. Последними отходили танкисты. Перебегали, стреляя вдоль полотна вправо и влево.

Все поле от леса до железной дороги было покрыто трупами, особенно много их было на самой насыпи: лежали навалом и свои, и немцы. Среди трупов ползали, шевелились раненые. Бились лошади.

Танкисты бегом тащили станковый пулемет, колесики не успевали крутиться, бороздили землю.

– Где комиссар? – крикнул Виктор.

– Там, понесли!

– Где он?

– Скорей! Беги! – бешено выкатив глаза, закричал танкист-капитан. У него сорвана была повязка, кровь заливала глаза.

Из березняка, прикрывая отход, недружно ударили из винтовок. Немцы начали кидать в лес мины, они рвались по краю, загоняя красноармейцев дальше, в глубь зарослей. Бойцы рассыпались среди густого подлеска, и отряд будто растворился. Виктору встречались одиночки.

– Где комиссар? – спрашивал он, задыхаясь от волнения и быстрого бега.

– Там, впереди, – говорили ему.

Наконец Дьяконский догнал большую группу бойцов. Его узнали: часто видели в эти дни рядом с комиссаром. Перед ним молча расступились.

Коротилов лежал на шинели, неестественно вытянувшись, маленький, сухой, с заострившимся носом на морщинистом пожелтевшем лице. Чужим и равнодушным показалось Виктору это лицо. Под седыми бровями глубоко запали глазницы. Только усы были такие же, как всегда: пышные, густые, зачесанные кверху.

Виктор упал на колени, склонился над комиссаром. Грудь Коротилова была рассечена десятком пуль, гимнастерка сделалась черной от крови.

– Из автомата его. Почти в упор, – тихо сказал кто-то за спиной Дьяконского. – Я сам видел.

Виктор не помнил потом, долго или нет стоял он на коленях, уткнувшись лицом в плечо комиссара, помнил только свое ощущение: страшную физическую усталость и тоскливое чувство пустоты, одиночества…

– Сержант, а сержант, – виновато окликнули его. – Дальше идти надо, немцы ведь сзади… Ты не убивайся, сержант. Теперь не воротишь.

Дьяконский встал. Четверо красноармейцев подняли шинель, на которой лежал комиссар, и пошли осторожно между кустов, стараясь ступать в ногу.

* * *

Павел Ракохруст прибился к отряду днем. Набрел в лесу на заставу красноармейцев. Его, вместе с другими одиночками, направили в штаб. Узнав, что отряд готовится к прорыву, Пашка испугался: второй раз встречаться с немцами он не хотел. Пока добирался сюда от Барановичей, послушал разных людей, подумал сам и понял, что у немцев сила, что остановить их невозможно. Их танки прут по всем дорогам, самолеты летают косяками. За одну неделю разгромили всю армию, взяли в кольцо. Воевать с ними – это вое равно что драться с человеком, который вдвое здоровей тебя.

Ракохруст шел на восток потому, что все шли туда и он не знал, что еще можно делать. Война рано или поздно кончится, кто-нибудь победит, наши или немцы, думал он. Люди будут жить, будут смеяться, есть, пить, спать с женщинами. А чем он хуже других? Это было бы обидно и глупо, если бы он, крепкий и сильный парень, сгнил бы в земле, а другие остались. В конце концов можно жить даже с немцами, ведь они тоже люди. У них порядок, у них техника. Дядя в ту войну был в плену в Германии – и хоть бы что. Вернулся, привез с собой два костюма, разные шмутки и зажигалку с перламутровой ручкой. Пашка в детстве играл этой зажигалкой; немцы умеют делать вещи, не то что наши…

Пашка решил держаться в стороне и беречь себя. Хватит, он теперь знает, что такое война. Его обманывали всю жизнь, и в школе, и в училище. Рассказывали про героев, про победу, обещали, что будем наступать, будем громить… Пусть они сами, которые учили, лезут в окопы да посидят под бомбежкой. Это чудо, что он уцелел прошлый раз, когда все погибли под танками… Нет, пусть каждый делает, что хочет, а он уж сумеет позаботиться о себе…

В отряде Пашка увильнул от регистрации и в список не попал. Он пристроился к походной кухне, помог повару наколоть дров, наелся до отвала и проспал в кустах до самого вечера. Проснулся отдохнувший, бодрый, налитый силой.

Хозяйственный взвод уже свертывался, готовился сняться с места. Ракохруст сел на пенек и, дымя цигаркой, смотрел, как хлопочут ездовые, как повар вычищает из топки угли и заливает их водой. На душе у Пашки было легко и спокойно. Буденовку свою он давно кинул, ничем от рядовых красноармейцев не отличался. Документы и комсомольский билет носил в наружном кармане гимнастерки – в случае чего можно сразу уничтожить. За голенищем сапога у него лежали две немецкие листовки с пропусками в плен. Это уж на самый на крайний случай.

– Эй ты, мордастый, чего зыришь! – крикнул ему повар. – Лошадь давай запрягай.

– Ладно, заткнись, – лениво сказал Пашка, но запрячь помог – не хотел терять дружбу с поваром, в хозвзводе место было спокойное.

Ракохруст взялся вести лошадь, навьюченную двумя мешками крупы. Во время боя за деревню хозяйственники стояли в сыром неглубоком овраге, где пахло болотной гнилью и испуганно квакали лягушки. Потом прискакал конный, приказал двигаться. Через деревню, мимо горящих домов шли быстро. Пашка наклонился над одним трупом, увидел остекленевшие, пустые глаза и подумал; «И я мог бы так валяться…» Схватил коня под уздцы и побежал подальше от освещенного места.

Лошадь ему досталась пугливая. На темной лесной дороге вздрагивала, шарахалась, рвала из рук повод. Пашка злился, возясь с ней. Отстал от своих, кухня уехала вперед.

Какого черта ему было мучиться, спешить, сбивать ноги! Ведь командира у него нет, фамилии его никто не знает. Пашка развязал веревки, скинул мешки с крупой и сел на коня. Лошадь сразу успокоилась: или приучена была ходить под седлом, или Пашка так придавил ее своей тяжестью, что ей, бедной, уже не до шараханья было, лишь бы ноги переставлять.

Ракохруст не торопился и приехал к железной дороге уже после того, как отбита была первая атака. В лесу перевязывали раненых, люди рассказывали, что у немцев тут сильная оборона и, наверно, придется идти назад.

Потом прибежал командир в танковом шлеме и велел сосредоточиться на опушке, вести туда лошадей и повозки. А когда все пойдут на прорыв, делать бросок вперед, через насыпь.

Пашка колебался. Отбиваться от своих не хотел, а выходить из лесу – страшно.

Все пошли в атаку, а он лежал за деревом и смотрел. На насыпи падали люди, вскидывались на дыбы кони. Наискосок через поле пронеслась походная кухня, повар правил стоя, крутя над головой кнутом. Ударившись колесом о рельсу, кухня подпрыгнула, повар слетел с нее.

Пашка, не решаясь подняться, ждал, когда можно будет пройти без опаски. Но еще не все красноармейцы окрылись в березняке, еще бежали по полотну танкисты, волоча за собой пулемет, а справа и слева на железной дороге появились немцы. При виде их у Пашки все оборвалось внутри. Хотел отползти в лес, но страх сковал его: увидят – убьют. Притворился мертвым, сощурив глаза и затаив дыхание. Может быть, пройдут, не заметят. И откуда-то вывернулась в голове матершинника Пашки слышанная когда-то фраза: «Господи, спаси, аллилуйя, аллилуйя, помилуй мя!» – беззвучно шептал он.

Немцы действительно прошли мимо. Он слышал топот ног, резкие злые голоса, возбужденный смех. Короткая очередь оборвала чей-то стон. Все это казалось нереальным, все это было ужасным сном. Тело его покрылось липким потом. А над головой шелестела листва. Теплые лучи солнца били ему в щеку. Небо было синим и ласковым. И так хотелось видеть все это. Любой ценой, как угодно, только жить, дышать, чувствовать себя!

Он начал отползать вглубь леса. Осторожно, потихоньку, метр за метром. Задержавшись среди кустов, разорвал комсомольский билет. Особенно тщательно – фотокарточку и первую страничку, чтобы нельзя было собрать и склеить. Потом порвал документы.

Листовки-пропуска запали далеко в сапог, он никак не мог достать. Руки были мокрыми, скользили по голенищу. Озираясь по сторонам, Ракохруст тянул сапог, но сапог не снимался, ноги набухли от жары и ходьбы. Тогда Пашка дернул с такой силой, что треснул задник. Вытащил смявшийся листок и снова услышал голоса немцев. Они быстро приближались к нему.

Пашка не мог больше переносить страх. Чувствовал, что сейчас закричит, завизжит от ужаса. И тогда он вскочил и пошел навстречу немцам, держа в одной руке сапог, а в другой – листовку. В голове колом стояла мысль: только бы они поняли, что сдается, только бы не стреляли.

Обогнул куст и замер: немцы были рядом. Высокий фашист резко повернулся на шум и вскинул автомат. Стекла очков пламенем блеснули на солнце. Пашка почти потерял сознание.

Но фашист не выстрелил. Он подошел к Пашке, взял из его рук листовку, прочитал и засмеялся, с интересом разглядывая Ракохруста. Пашка глупо улыбался, а его белые губы кривились и дрожали.

– Их… Их… Я сдаюсь, – сказал он.

Вокруг собралось уже много немцев. Пашка был выше их всех и шире в плечах, только очкастый почти не уступал ему. И Пашка со страхом подумал, как бы немцы не рассердились на него за то, что он такой большой. Он заискивающе смотрел в лицо очкастому, слушая его хриплый голос и догадываясь, что это командир. А очкастый говорил, обращаясь к своим солдатам.

– Этот парень поступил разумно. Не трогайте его. Таких здоровых людей нельзя убивать. Такие здоровые люди должны работать. Я бы хотел, чтобы у меня был такой батрак… И у меня будет такой батрак… Ганс, переведи ему: пусть обуется и идет с нами.

* * *

Комиссара похоронили в мелколесье, среди кустов боярышника и крушины. Виктор выбрал место на взгорке, откуда видна была дальняя даль; зеленый разлив лесов, прорезанный голубыми извивами речки, квадраты полей.

Жаркое солнце стояло высоко над землей, выжигая ее иссушающим зноем. У горизонта над синими холмами зыбился и плыл раскаленный воздух.

Красноармейцы подкатили к могиле большой белый камень, поставили его возле холмика быстро засыхавшей земли. Штыком глубоко выцарапали надпись:

ПОЛКОВОЙ КОМИССАР КОРОТИЛОВ ПАЛ СМЕРТЬЮ ХРАБРЫХ В БОЮ С ФАШИСТАМИ 3. VII – 41 г.

Дали три прощальных винтовочных залпа и пошли медленно, часто оглядываясь. Долго еще был виден бойцам среди яркой зелени на возвышенности одинокий белый камень-горюн.

Отряд, собранный комиссаром, рассыпался на отдельные группы. Основное ядро с уцелевшими повозками и пушками ушло на юго-восток. Танкисты отправились по лесам вдоль железной дороги.

Коротилова вынесли из боя красноармейцы первой роты, они помогли Виктору похоронить комиссара. Красноармейцев было человек пятьдесят, да еще в лесу прибились к ним одиночки. Как-то само собой получилось, что эту группу возглавил Дьяконский. Саперы из первой роты знали его. Может быть, думали так: сержант все время был с комиссаром, сержанту известен маршрут. И сам Виктор чувствовал ответственность перед людьми, будто на его плечи легла часть того груза, который нес на себе комиссар.

Шестьдесят семь человек, среди них двух лейтенантов и старшину-сверхсрочника повел за собой Виктор. На коротком привале приказал составить список, разбил людей на три взвода, выявил количество боеприпасов и продуктов, назначил ответственных за хранение. И лейтенанты, молодые парни весеннего выпуска, и пожилой старшина охотно подчинились ему, младшему по званию. Как это ни странно, у Виктора было глубокое внутреннее убеждение, что так и нужно, так и должно быть, потому что он справится с делом лучше их. Ему доверяли красноармейцы, а сейчас это было главным.

Дьяконский выбрал общее направление на Слуцк и дальше к реке Припять. Это был необычный маршрут, почти прямо на юг. В те дни все, кому удалось вырваться из кольца, да и окруженные внутри кольца – все двигались на восток с некоторым отклонением к югу или к северу, выискивая кратчайший путь к своим. Никто не знал, как далеко продвинулись немцы и как выглядит линия фронта. Не знал этого и Дьяконский. Но, поразмыслив, решил, что путь на юг самый надежный. С восточной стороны кольца немцы выставили, конечно, наиболее сильный заслон. В той стороне – густонаселенные места, дороги, города, там больше немецких войск. А в бездорожном болотистом Полесье фашистов наверняка нет.

За Слуцком красноармейцы повеселели. Днем, не таясь, заходили в деревни. Немцев здесь не бывало, они двигались северней. В лесных деревнях народ томился неизвестностью. Кое-где еще работали сельские Советы, но районные власти уже выехали на восток.

Местные жители – полищуки – уверяли, что советские войска стоят возле городов Пинск и Лунинец, держат фронт на железной дороге. Добровольцев, желающих провести туда отряд, было хоть отбавляй: из деревень подальше от немцев уходила молодежь, туда же гнали колхозные стада, небольшими обозами тянулись беженцы.

Виктор спешил. Сокращал привалы. Красноармейцы пообносились, пообтрепались, многие побросали развалившиеся, сопревшие сапоги, шли кто босиком, кто в домашних чувяках, взятых у сердобольных крестьянок, а кто в лаптях. Расползались разъеденные потом черные от грязи гимнастерки. Только оружие блестело у всех, Дьяконский требовал, чтобы бойцы ежедневно перед отдыхом чистили винтовки и трофейные автоматы. И там, где позволяла обстановка, вел он красноармейцев не гуртом, кое-как, а строем, потому что при всех условиях было это не просто сборище людей, а маленькая частичка армии.

Ранним утром, едва вышли с очередной ночевки в лесу, увидели с пригорка впереди на дороге пятерых всадников. Ехали они медленно, осматриваясь, перекинув поперек седел карабины. По гимнастеркам, по тому, что не было на конниках погон, сразу узнал – свои! Сломали строй, бросились навстречу, махая руками, крича. И Виктор тоже бежал вместе со всеми, забыв, что он командир и что надо было бы остановить бойцов.

До чего же родными были они, эти молодые курносые ребята в новенькой форме, с саблями на боках. Их, растерявшихся от смущения, стаскивали с коней, обнимали, заглядывали в глаза, забрасывали вопросами.

А когда схлынула первая буйная волна радости, командир конного дозора, немолодой старшина с орденом Красной Звезды на гимнастерке, сказал притворно-сердито:

– Было чуть не постреляли вас. Вывалились, как черти из подворотни. И откель вы взялись, голодранцы такие? Чи то не воинство батьки Махно?

И на это старшина-сверхсрочник из отряда весело и дружелюбно ответил кавалеристу:

– А вот пропер бы ты пехом от самой границы, ты бы тогда таких вопросов не задавал. Потому как после такого похода не лошадиной, а своей природной головой думать бы начал.

* * *

– Лейтенант, подбрось пару горячих!

Бесстужев зачерпнул деревянным ковшом воду из кадки, плеснул на раскаленные каменья. Шипящая струя пара ударила в низкий, закопченный потолок, растеклась по стенам, оседая вниз.

– От так его, так его! – покряхтывал на полке Патлюк, охаживая веником красное, глянцево блестевшее тело. – Это по-нашему, по-солдатски! Лезь сюда, Юрка!

– А у вас, у меня и тут тропики, дышать нечем.

– Хватит, Патлюк, ей-богу хватит, – попросил майор Захаров, лежавший лицом вниз на широкой скамье.

Блаженно улыбаясь, шевелил пальцами ног. К нахлестанной спине прилипли мелкие березовые листочки, темные, будто из старой бронзы.

– Значит, расписались оба?! До точки дошли! – скалился наверху Патлюк, тряся свалявшимся чубом. – Будете знать наших! У нас в селе меня только дьячок по этому делу одолеть мог. Старый дьявол, колесом согнулся, мослы мхом обросли, а париться на весь уезд первым был.

– Иди-ка ты мне спину потри, – размякшим голосом попросил Захаров. – А хорошо-то как, а? Как сто грехов с себя смыл.

– После такого дела самый раз стопку пропустить. Две стопки, – поправился Патлюк. – Да с малосольным огурчиком.

– Не-е-ет, капитан, после баньки пивка полезно. Холодного, жигулевского.

– Хозяйка оказала, что сразу, обедом кормить будет. – Бесстужев намыленной мочалкой тер худые, по-мальчишески длинные руки. – Не знаю, как насчет пива, а квасом угостит.

– Слушай, ты хоть рассчитайся с ней, – беспокойно приподнялся майор. – И кормит она нас, и мытье это затеяла.

– С ней рассчитаешься, – хмыкнул Бесстужев. – Не берет деньги. Сама, говорит, солдатка, и мой где-то горе мыкает… Сена мы ей накосим. Ну, Мухов, сержант мой, печку ей поправляет…

– Печку, сено, – передразнил Патлюк. – Да на кой ляд ей печка эта, она за красивые твои глаза и клуню опорожнит, и что хочешь сделает. Баба молодая, кровь горячая. Вчера вечером спрашивает меня: а чего-то лейтенант ваш такой конфузный… Она ему, значит, в горнице у себя постелила, а он в сарай к ребятам ушел. Тут, брат, не сеном пахнет… Только не пойму я, Юрка, почему на тебя бабы заглядываются?

– Душа у него прозрачная, – сказал Захаров. – А женщины не чета нам, умеют в человеке свежесть чувствовать, чистоту.

– Это они могут – всякую чистоту загрязнить, – заметил Патлюк.

– Оставьте, – взмолился Бесстужев, – ну, ей-богу, больше не о чем говорить вам, что ли?

– Чудак-рыбак! – хохотнул Патлюк. – На отдыхе только об этом и потолковать. Ты вот везучий, тебе бабьи крепостя без боя сдаются, потому ты и равнодушный такой. А я вот как ни петушусь, и чищусь, и бреюсь, и прическу шик-блеск отрастил, а бабы и ухом не ведут.

– Это потому, что у тебя сердце затвердело, – опять пояснил Захаров. – Устав, служба и никакой лирики нет. К тому же чувствуют, что ты женатый и многодетный…

– Так уж и чувствуют? – усомнился Патлюк.

В баньке было полутемно. Свет проникал через узенькое, продолговатое оконце, вырубленное в бревенчатой стене; стекло густо покрывала копоть. Юрий смотрел в оконце, и ему представлялось, что сейчас совсем не лето, а зима, на улице лежит снег и нет никакой войны. Просто попали они на постой в деревню, решили помыться после дальней дороги.

Не верилось, что вчера утром был бой и в двух шагах от Юрия упал красноармеец; осколок снаряда, как бритвой, срезал ему затылок. Все это отодвинулось в туманное и, казалось, далекое прошлое.

Их полк, вместе с другими разрозненными частями, медленно отходил через Полесье вдоль единственной в этих местах железной дороги Брест – Мозырь.

Бойцы разрушали за собой мосты и железнодорожное полотно, это задерживало немцев; вслед за полком двигались только их легкие передовые отряды, наскоки которых удавалось отражать без особых трудов. Но постоянное напряжение, жара, бессонные ночи и частые налеты авиации вымотали красноармейцев. И только вчера они, наконец, прошли в районе Пинска через боевые порядки 75-й стрелковой дивизии, занявшей здесь оборону. Полк получил долгожданный отдых. Красноармейцы стирали гимнастерки и портянки, купались в ручье, отмывая черную, прикипевшую грязь. Захаров, Патлюк и Бесстужев остановились в одном дворе. Утром проснулись поздно. Возле каждого лежала стопкой выстиранная и отутюженная форма, чистые трусы, майки и подворотнички. Это старшина Черно вод расстарался за ночь вместе с хозяйкой. Едва позавтракали – и мыться.

Банились часа полтора. Не спешили уходить: как только наденешь форму, снова наплывут заботы, снова присосется к сердцу ноющая тревога.

Майор Захаров был в полку самым старшим не только по званию, но и по возрасту. С взятыми на себя обязанностями командира он справлялся без затруднений. К тому же полк, понесший потери, оставшийся без артиллерии и обозов, был сейчас меньше полностью укомплектованного батальона.

Захаров имел привычку делать все основательно, не спеша. Мозги у него тяжелые, как жернова, работали медленно, зато все, что попадало в них, размалывали в порошок, добирались до самой сути. И теперь, чем дальше отодвигался в глубь страны фронт, тем неотвязней вставал перед ним один и тот же вопрос: почему?

Вначале Захарову казалось, что отступление происходит из-за досадных неудач: не успели сообщить о начале войны, не подвезли патроны, в Бресте отрезан был штаб их дивизии. Но постепенно майор убеждался, что дело тут не в случайностях, что где-то допущены крупные просчеты и исправлять их, как водится, придется солдатской кровью. Он тревожился, как человек, который знает, что болен, но не может понять, какова его болезнь и как ее лечить.

На лицах командиров и красноармейцев майор видел немой вопрос: в чем дело? Когда это кончится? Но Захаров не мог, не знал, чем рассеять недоумение подчиненных. И в конце концов это не его обязанность раздражением думал он. Этим должен был заниматься новый комиссар полка, старший политрук Горицвет. Но Горицвет все прихварывал. Сперва у него болела нога, а последние дни жаловался на зубы, полоскал рот шалфеем и говорил с трудом. Захаров подозревал, что Горицвет не столько болен, сколько растерян. Он не получал руководящих указаний, не знал, как вести работу, и предпочитал помалкивать, чтобы не ошибиться.

Да, Горицвет был сейчас не помощник…

В горячке первого боя Захаров выдвинул на должность комбата капитана Патлюка. Был Патлюк неплохим командиром, исполнительным, дисциплинированным, умел сойтись с красноармейцами. Но отступление быстро меняло характер бравого капитана, до сих пор свято верившего в непогрешимость начальства. Поражение выбило его из колеи. Жена капитана с двумя детьми, сама на восьмом месяце беременности, за неделю до войны уехала к родичам на Черниговщину, а теперь фронт быстро отодвигался в том направлении; не было гарантии, что немцы не доберутся до родного села Патлюка. Капитан нервничал.

К Бесстужеву Захаров относился с добродушной насмешливостью. Ему нравился этот молодой, румяный и очень серьезный лейтенант, нравилась его привычка шевелить бровями во время раздумья. «Устами младенца глаголет истина», – шутил Захаров, советуясь с лейтенантом, но к мнению Бесстужева прислушивался. Это Бесстужев посоветовал послать кого-нибудь в Пинск, узнать через коменданта, где сосредоточивается их дивизия или их армия. Захаров откомандировал Патлюка – капитан напористый, сумеет добиться у тыловиков своего…

Вскоре после обеда Патлюк подседлал единственную сохранившуюся у артиллеристов лошадь и ускакал.

Жаркий день проходил медленно. Солнце словно расплавило воздух, он казался текучим; плыли и колебались в нем вершины деревьев, кольцом окружавших поселок и станцию. Из леса тянуло до приторности густым настоем смолы.

Юрий пошел в сад, прилег под яблоней. Едва начал дремать, кто-то приблизился к нему, сел рядом. По легкости шагов, по шуршанию юбки догадался – хозяйка. Не шевельнулся, притворяясь спящим. Она чуть коснулась ладонью его волос, тихо вздохнула. От теплого запаха нагретой кожи, от робкого ласкового прикосновения у Юрия перехватило дыхание, дрогнули веки. Он потянулся, открыл глаза.

– Заснул, командир? – У женщины напряженный, ломкий голос.

Сидела она боком, спрятав под широкой юбкой поджатые ноги. У нее было красивое лицо: чистая смуглая кожа, тонкие, но яркие губы, светлые, как прозрачные озерки, глаза. Волосы причесаны гладко, с прямым пробором, собраны сзади пучком. Природа наделила ее хорошим лицом и обидела всем остальным. Она была очень худа, руки и ноги как палки, тонкие и прямые, плечи очень узкие, шея длинная. Грудь едва-едва обрисовывалась под кофточкой. Не верилось, что у нее есть ребенок. Она при Юрии старалась казаться развязной и грубоватой, но это получалось у нее плохо, она сама стеснялась и заставляла Бесстужева смущаться от этого. Юрию было почему-то жаль ее.

– Командир, молока хочешь? – спросила она.

– Спасибо. Потом, если можно.

– Да ты лежи, лежи! – испугалась она, заметив, что он сделал движение, намереваясь подняться. – Что надо – скажи, я принесу. – И, залившись румянцем, предложила вдруг: – Можно, я с тебя сапоги стащу, а?

– Да вы что?! Что это вы! – Юрий сел от неожиданности. – Да что я, барон какой или рук у меня нету?

– Ну вот, – неестественно засмеялась она, не глядя на него. – Сразу видно, что жена у тебя балованная…

– Ничего не балованная. Просто это нехорошо.

– А может, и в этом радость… – Она недоговорила, махнула рукой. – Любишь жену-то, а?

Бесстужеву не хотелось с чужой женщиной говорить о Полине. Кивнул на запад:

– Она там осталась…

У женщины быстро менялось выражение лица: все ее чувства отражались на нем. Подобрели глаза, и голос стал мягче.

– Ты не убивайся, не одна она там… И сюда немец придет скоро. Придет, а? Он тут небыстро двигается, леса его держат…

– Не леса, а войска, – обиделся Юрий.

– Придет, проклятый, – сокрушенно покачала она головой. – Старик мой приказывал, чтобы я в крайности отступила. А как отступишь с ребенком?

– Что за старик?

– Да мужик мой. Тридцать семь ему, вот и зову так.

– Эге-ге! – удивился Бесстужев. – Да что же ты за него пошла, вдвое старше?!

– А кто бы меня взял? Все ищут покрасивше да в теле. – В голосе ее звучала давняя обида. – Вот и ты тоже, командир, смотреть не хочешь. Спасибо хоть не гонишь – рядом сижу.

– Ну, глупости, – задвигал бровями Юрий. – Хорошая вы.

– Нравлюсь?

– Я как о человеке, прежде всего.

– А я прежде всего женщина. Баба, обыкновенная баба! – почти выкрикнула она. И вдруг спохватилась, виновато угнула голову. – Я ведь про любовь-то только в книгах читала. Ну и решила, что выдумывают все. Нету этой самой любви. Живут просто так люди. Мне вот мужики неприятны, смотрю и думаю, все они на одну колодку… А вот ты уйдешь, по тебе тосковать стану…

– Да с чего же?

– Не знаю, – искренне вздохнула она. – Меня и в школе чудной считали. Да я и сама чувствую. У людей правильная линия, как впряглись, так и везут. А я все чего-то ищу, все жду чего-то. А чего не знаю. И хорошо это – ждать. Старик говорит: ты, Зойка, скачками живешь… Он, бывало, все в разъезде, а я одна и все думаю… А тебя я сколько раз во сне видела!

Бесстужев засмеялся:

– Быть того не может, чтобы именно меня!

– Правда, – сжала она его руку. – Молодой, беленький командир и строгий.

– Да я не строгий, – возразил развеселившийся Юрий. Говорить с женщиной было интересно: бесхитростная, открытая, а мысли прыгают, как белка в колесе.

– Товарищ лейтенант, – услышал он за спиной насмешливый, торжествующий голос, заставивший его сжаться и покраснеть, будто его застали на месте преступления. Он вскочил. За кустом крыжовника стоял старший политрук Горицвет. – Товарищ лейтенант, вы, конечно, как всегда, ухаживаете за женщинами. Но на этот раз я прерву ваше удовольствие. Немедленно соберите в штаб всех командиров и политруков. Через двадцать минут доложить об исполнении. Все.

Горицвет удалился. Прямой, высокий, вышагивал подчеркнуто спокойно. Под мышкой держал свернутую в трубку газету. «Откуда его черт принес, – ругался Юрий. – Слона из мухи раздуть – это он всегда сможет… А, пропади он!» – Бесстужев повернулся к женщине, положил руку ей на плечо:

– Вот видите, какой я. Соблазнитель, всегда с женщинами…

Она усмехнулась, покачала головой и сказала спокойно:

– Этот человек очень тебя не любит. И очень тебе завидует.

– Может быть. Но поговорить нам он не дал, это факт.

– Вечером? – тихо сказала она, спрашивая глазами.

– Ну потом, когда освобожусь, – смутился он.

Не оглядываясь, пошел к сараю, где отдыхали выделенные от рот связные…

Командиры и политруки собрались в просторной горнице, с цветами и белыми занавесками на окнах. Стены бревенчатые. На них пожелтевшие от времени фотографии в самодельных рамках. Чисто вымытый пол устлан пестрыми лоскутными дорожками. Майор Захаров предупреждал всех, чтобы вытирали ноги.

Многие догадывались, зачем их собрали в штаб. Еще со вчерашнего дня бродили слухи о каком-то важном сообщении. А сегодня Патлюк привез из Пинска последние номера газет.

Горицвет оделся по-праздничному. Пострижен и выбрит, пуговицы блестят. На правой щеке – присыпанный пудрой порез. Движения медлительны, голос торжественный.

– Товарищи, я пригласил вас сюда, чтобы довести до вашего сведения радостную новость. Вчера, третьего июля, по радио выступил Иосиф Виссарионович Сталин. Он обратился с горячей речью ко всем нам, ко всему народу. Мы должны в первую очередь глубоко изучить эту речь, ясно и выпукло оценивающую сложившуюся обстановку. Мы должны донести ее до сознания каждого сержанта и каждого красноармейца.

– Ну, завел преамбулу! Читал бы скорей! – нетерпеливо шепнул Юрию сосед, командир третьей роты.

Горицвет бросил в его сторону осуждающий взгляд. Он будто нарочно медлил, разжигая нетерпение.

Юрию было неприятно, что важные, значительные слова Сталина, которые должны объяснить все, развеять тяжелые думы, он услышит от Горицвета. Было неприятно смотреть на его самодовольное, вытянутое лицо, на его крупные, желтые зубы. Вероятно, они у него действительно болели – давно не чистил.

Горицвет кашлянул, поверх газеты обвел всех взглядом, остановился на Захарове. Тот кивнул: давай!

Начало речи было необычным для Сталина, было проникнуто такой теплотой, что Юрий почувствовал, как у него повлажнели глаза. И подумалось: значит, трудно, значит, действительно стряслось необыкновенное, если Сталин обращается к ним с такими словами.

Покосился на товарищей: все в напряженном внимании. Только Захаров спокоен. Глаза полузакрыты, склонил на руку голову с растекшейся по волосам сединой – слушает.

Горицвет читал о том, что лучшие дивизии врага и лучшие части его авиации уже разбиты и нашли себе могилу на полях сражения. Но враг продолжает лезть вперед, бросая на фронт новые силы…

Капитан Патлюк, прочитавший в Пинске речь три раза и уверившийся в том, что скоро наши двинут вперед и немцам будет крышка, на радостях выпил четвертинку водки и теперь сидел «верхом на стуле веселый, хитро щурил блестевшие глаза. Подмигнул Бесстужеву: вот как оно, слышишь!

Дальше в речи говорилось о том, что в бой вступают главные силы Красной Армии, вооруженные тысячами танков и самолетов. Наш отпор врагу крепнет и растет…

У двери шумно, с облегчением вздохнул старшина Черновод. Сконфузился, клетчатым платком прикрыл большой губчатый нос, будто боялся чихнуть.

Когда Горицвет начал читать о том, что надо делать при отходе: увозить ценности или уничтожать их, – внимание Юрия ослабло. Впереди было уже сказано глазное. Отступление носит временный характер. Немцы – агрессоры, окончательно подорвали свой международный престиж. Со дня на день их остановят на всем фронте… Ну и правильно. Можно сказать, что возле Пинска их уже остановили.

Юрий подумал, что он потерял в последнее время ощущение огромности своей страны. Отдавали немцам деревни и районные центры, отдавали с болью, будто куски живого мяса отрывали от себя. Эти потери заслонили все, все представлялось в черном свете. А ведь потеряно, в сущности, не так уж много. Немцы едва перешли нашу старую государственную границу. Страна еще только поднималась на борьбу.

Речь Сталина будто приподняла Юрия над поселком, над лесом, позволила охватить внутренним взором всю свою Родину, испытать бодрящее чувство слияния с ней. Вероятно, и другие командиры испытывали нечто подобное: для них будто раздвинулся горизонт, стала видна вся линия фронта, вся могучая и сказочная советская земля, с заводами и полями, с шумными городами и тихими деревнями, с ласковой голубизной рек и стальным блеском рельсов; земля в зеленом убранстве лета, спокойная и цветущая, только на западной окраине своей опаленная огнем войны, задымленная, почерневшая и обугленная там, где прошли бои.

Вечером над поселком ненадолго задержалась сизая тучка, покапал крупный и редкий дождик. Он прибил пыль и очистил воздух. Над старыми полысевшими соснами долго горела холодная красная полоса заката, а выше нее, до самого зенита, небо было зеленым: сначала бледным, почти бесцветным, потом краски загустели, потом в зелень влилась синева, быстро темневшая, вбиравшая в себя, расползаясь и ширясь, все другие оттенки.

Бесстужев вышел в сад, чтобы немножко побыть одному, покурить, послушать ночь. Он любил делать это давно, с самого детства. В каждом месте в разное время года ночь звучала по-своему. На окраине Вологды, где рос в семье тетки Юрий, ночь всегда наполнена была гудками маневровых паровозов, шипением пара, лязгом вагонных сцеплений. Весной и летом неуемно и нагло кричали лягушки. В Финляндии, хоть и пробыл он там несколько суток, врезалось ему в память: морозные ночи звенели леденящей тишиной, мягкие сугробы, облитые лунным мертвенным светом, гасили звуки. Выстрелы треща ли коротко и сухо, мгновенно глохли в разреженном воздухе.

В Брестской крепости ночь звучала людьми. Раздавались шаги часовых, уходили и возвращались дозоры пограничников, гудели машины, слышался конский топот – все время кто-то уезжал или приезжал. А ранним утром, едва синел рассвет, за окном начиналось оголтелое чириканье воробьев…

Бесстужев подошел к изгороди из длинных жердей. Рядом были грядки – пахло огурцами. Темно и тихо вокруг, нигде не видно огня, слышен только глухой, тревожный шум леса. Будто один-одинешенек стоял Юрий. Но так казалось только в первые минуты, пока не привыкли глаза и не обострился слух. Где-то звякнули ведра, тягуче проскрипели ворота. В соседнем дворе с запозданием доили корову, шикали в подойник струйки молока. С железной дороги доносился торопливый перестук колес проходивших составов: там пропускали в обе стороны скопившиеся эшелоны, прятавшиеся днем от авиации.

Глаза различали темные силуэты построек. Возле дома тенью двигался часовой. Бесстужев подумал: наверное, так же тихо сейчас и на улицах Бреста. Полина спит, прижавшись щекой к ладони правой руки, а левой обхватив колено. А может быть, и не спит, может быть, тоже стоит в темноте и думает о нем. Она теперь мучается неизвестностью и, конечно, плачет. Кто знает, может быть, тоска, сильные порывы души человеческой аккумулируются в какую-то неизвестную энергию и распространяются за сотни и тысячи километров, от одного полюса к другому, от любимого к любимому? Может быть, волны этой энергии достигли Юрия, заставили его выйти в ночь, думать о Полине, такой далекой и такой близкой в воображении? Она была в нем: ее голос, глаза, ее движения, ее теплота – он почти физически ощущал все это. Он верил сейчас, что чувства передаются на расстоянии…

Возле дома сменился часовой. Появилась на крыльце хозяйка в белой блузке. Постояла, всматриваясь, спросила о чем-то часового и направилась в сад. Юрию неприятно было, что женщина нарушила его одиночество.

– На чердак спать иду, – с легким смешком сказала она. – Вон лестница к стенке приставлена… Там у нас хорошо, только дверь не закрывается. – Она качнулась к Юрию, горячим лбом коснулась его щеки, отступила. – Ну, пойду я… Ночи-то теперь короткие.

– Да, – вздохнул Бесстужев. – Часа через три светать начнет.

Женщина не ответила, пробормотала что-то неразборчивое, быстро, сутулясь, пошла к лестнице.

Юрий прикурил. Огонь спички ослепил его. Подумал: хорошая она, эта Зоя. И, наверно, действительно невезучая. Вот и сейчас. Почему он ей понравился? Разве мало командиров, красноармейцев, холостых красивых ребят?

Крадучись, пошел мимо дома. Возле лестницы на чердак вздрогнул – почудилось, будто что-то скрипнуло наверху. Ускорил шаги, направляясь к сараю. Нес в душе неприятный осадок, словно обидел невольно слабого человека. У двери еще раз обернулся, посмотрел на темный дом, на чердак. Все тихо вокруг, везде спят. «Отдыхают. Один я полуночник!» – подумал он, расстегивая ремень.

Но в доме не спали. В трех душных комнатах, окна которых были наглухо завешаны одеялами, горели керосиновые лампы. Возле полевого телефона сидел дежурный командир и, мусоля карандаш, писал письмо. Майор Захаров, в майке, босой, склонив над столом голову, в который раз перечитывал речь Сталина, подчеркивая наиболее важные места.

На многих командиров и политработников эта речь подействовала ободряюще. А Захаров, изучая ее, находил в ней противоречия. По мнению Сталина получалось, будто мы выиграли оттого, что немцы первыми, нарушив договор, напали на нас. Германия добилась некоторого выигрышного положения для своих войск, но она, дескать, проиграла политически, разоблачив себя в глазах всего мира как агрессор… Ну а раньше-то? И раньше весь мир знал об этом, знали народы завоеванных немцами стран, знал и наш народ… Нет, лучше, если бы у Германии не оказалось этого выигрыша – внезапности, лучше бы мы встретили противника на границе и ответили ударом на удар…

В речи сказано было, что многие дивизии немецко-фашистских войск уже разбиты, а главные силы Красной Армии с тысячами танков и самолетов еще только вступают в бой. Это очень хорошо, если так. Но если лучшие дивизии немцев разбиты, а наши главные силы только вступают в бой, то зачем подробно говорить о том, что надо делать при отступлении?

Вероятно, положение было очень тяжелым, и руководствоваться следовало указаниями второй части доклада. А первая половина – это для успокоения…

Дежурный по полку, увидев, что Захаров лег и погасил лампу, облегченно вздохнул. Можно надеяться, что ночь пройдет спокойно и он сумеет, наконец, написать письма всей своей многочисленной родне.

Теперь свет горел только в другой половине дома. Там жил Патлюк. Он засиделся с Горицветом. У обоих было хорошее настроение, оба хорошо потрудились днем. Горицвет сегодня вновь обрел почву под ногами, знал, что надо говорить людям.

Новости нельзя было не спрыснуть, тем более что капитан привез с собой из Пинска две поллитровки. Захаров, этот с начала войны спиртного в рот не брал, слишком рассудительный человек. Бесстужев для компании не подходит. Не любит, да и молод еще, больше двухсот граммов не несет. Пришлось пригласить Горицвета. Похохатывая, Патлюк расспрашивал его:

– В саду, значит, под кустиком? Он не промах, Бесстужев-то! Это я его в бане научил: атакуй, творю, в лоб хозяйку… А напугался он, наверно, когда тебя увидел?

– Испугался, – сказал Горицвет.

– Ну, факт. Он же твою натуру знает. Небось накапаешь теперь Полине? Наверняка накапаешь.

– Мой долг – поставить ее в известность.

– А зачем? У них тут, может, и не было ничего. Ты вот злобишься на Бесстужева, а, между прочим, за что? Он с твоей шеи ярмо снял, а на свою надел. Ты ему спасибо сказать должен.

– Разрушение семьи осуждается нашей моралью. И не забывай, что у меня имеется самолюбие.

– Да какая там у тебя семья была? Что у тебя – детей куча?

– Неважно. Я несу ответственность за моральное состояние комсостава своей части.

– А ты в пеленках писался? – неожиданно спросил Патлюк, щуря хитрые Глаза.

Горицвет заморгал удивленно.

– Н-не знаю.

– Не, этого у тебя не было. Потому как ты только по правилам живешь, таким из яйца вылупился, а пеленки мочить – беспорядок. Одно меня удивляет, друже, – какой балбес тебя на политработу поставил. В этом деле главное, чтобы у человека живая душа была. Я за службу политруков и комиссаров видел – не сосчитаешь. Всякие были, и хорошие и плохие, но такие, как ты, – редкость. Тебе ведь куда надо было идти? В юристы надо! Прокурором. Там бы ты землю грыз!

– Я сам знаю! – с обидой ответил Горицвет, отодвинув рюмку. – Я делу предан. А ты чего говоришь? Кто тебе право дал такие вопросы ставить? – разгорался старший политрук. Патлюк понял, что переборщил.

– Да ты, комиссар, как в начальство вышел, так и шутки понимать перестал. Это, что же, мы теперь в компании и язык почесать не можем?

– Шутка шутке рознь.

Горицвет смотрел недоверчиво, но чувствовалось – успокаивается.

Они сидели до тех пор, пока опорожнили обе бутылки. Пил главным образом Патлюк. Горицвет, захмелев, начал подремывать за столом. Убедившись, что как собеседник он уже не представляет собой никакой ценности, капитан заставил его раздеться и лечь на кровать. Сам Патлюк тоже был изрядно пьян. Думал о хозяйке. Баба молодая, бесится без мужика. А Бесстужеву, конечно, не до нее, свою чистоту сберегает…

Патлюк потушил лампу. Ложиться рядом с храпевшим Горицветом не хотелось. Решил выпить воды перед сном. Снял сапоги и потихоньку вышел в соседнюю комнату. Здесь было светлее, окна не завешаны. У печки на полу – так прохладней – спал ребенок. Возле стены смутно белели простыни на кровати.

«Хозяйка!» – подумал Патлюк. От волнения у него замерло сердце.

Он подкрался ближе, осторожно положил руку на оголенное плечо женщины.

– Кто это? Ванятка, ты?

– Тихо, тихо, ребенок спит, – бормотал Патлюк, пытаясь обнять ее.

– Ой! – вскинулась косматая голова.

Старая носатая бабка оттолкнула Патлюка, села.

– Куда ты лезешь! Отступись, разбой закричу!

– Это я, бабушка, постоялец ваш, – растерялся Патлюк. – Не узнаете?.. Попить бы мне…

– Чего это ты лапы распустил! Ведро на лавке, и ковшик там.

– Спасибо. Я потише хотел, чтобы ребенка не разбудить. Он чутко спит, Ванятка-то, – пятился Патлюк.

Наскоро глотнув воды, пошел к двери, сказал с порога заискивающе:

– Спокойной ночи, бабуся!

– Спаси Христос!

Когда Патлюк затворил дверь, старушка поднялась, прошлепала по комнате, накрыла простыней внука. Засмеялась, стоя в темноте, беззвучно жуя беззубым ртом. «Охальники они, эти солдаты… Воды ему захотелось… Зойка-то, она поумней – на потолок залезть эти чертики не догадаются». Вернулась бабка на свою кровать, заснула сразу, и снились ей в эту ночь давние игривые сны, каких не видела уже многие годы.

А на чердаке, до самого рассвета не сомкнув глаз, сидела молодая женщина, охватив руками худые колени: слушала, не заскрипит ли лестница, не появится ли долгожданный… В один день захлестнула ее сердце любовь к стеснительному серьезному лейтенанту. Никого не любила раньше и, может, никогда и не встретит больше в своем глухом поселке такого человека, к которому бы разом, без оглядки потянулась душа. Знала, что немного времени отпущено ей видеть его. Может, и всего-то отведена ей для бабьего счастья одна эта короткая летняя ночь. Вернется с войны муж, станет она хозяйничать, как и раньше, потянутся будни с привычными делами, без большого горя и без больших радостей. И была бы у нее в жизни хоть одна ночь, наполненная умопомрачительным греховным счастьем.

Но лейтенант не пришел.

На следующий вечер полк погрузился в эшелон. Теплушек в нем было всего пять, большинство бойцов ехало на открытых платформах из-под угля, а некоторые – облепив пустые цистерны, угоняемые подальше от фронта.

В спешке сборов Юрий забыл о хозяйке и удивился, когда она разыскала его на станции перед самой отправкой. Принесла бидон молока и ковригу свежего, еще горячего хлеба. Бесстужев передал все это старшине Черноводу. Спешил: торопливо пожал худую, маленькую, как у ребенка, Зоину руку. Запомнились слова, сказанные ею на прощанье:

– Будешь в наших краях, приходи, командир! Порадуй!

Не слова тронули Юрия, а ее тон, через силу насмешливый, пытающийся скрыть что-то: теплоту, горечь, надежду?..

Утром переехали реку Случь, эшелон остановился на затерянной среди болот станции Житковичи. Все думали, что, уезжая на восток, они удаляются от фронта, но здесь обстановка была тревожней, чем в районе Пинска. На юте немецкие войска продвигались к Киеву. На севере между железной дорогой и городом Слуцком лежала большая «ничейная» территория. Через нее по лесам выходили мелкими группами красноармейцы, вырвавшиеся из окружения.

В Житковичи только что прибыла кавалерийская часть. Из вагонов по деревянным настилам выводили лошадей, тут же седлали. Было шумно. Конники радовались хорошей погоде, без боязни смотрели в небо. Не набрались еще опыта. А пехотинцы мрачнели, ожидая, что вот-вот появится «рама» и приведет за собой «юнкерсы». Эшелоны на станции – выгодная цель.

Бесстужев почувствовал облегчение, когда их состав отправился дальше, углубился в лесной массив. Приободрились бойцы на платформах. Запели песни. Хорошо было сознавать, что опасность осталась позади.

Полк отправлялся в тыл. А через несколько дней на станцию Житковичи вывел из болотистой глухомани Полесья свой сборный отряд Виктор Дьяконский. Комендант станции дал красноармейцам сутки для того, чтобы они смогли отдохнуть и привести себя в порядок.

* * *

Гудериан взял за правило останавливаться на ночлег в школах. Те, кто бывал в России в восемнадцатом году, говорили, что у жителей в домах много блох и клопов. А советские школы – генерал убедился в этом – содержались в образцовом порядке. Квартирьеры штаба заранее высылались в намеченный пункт, выбрасывали из помещений парты и ненужную мебель, размещали походную обстановку: стол, стулья, раскладную кровать, радиоприемник.

Вообще подготовка ночлега для Гудериана доставляла штабу много беспокойства. Он любил ездить, делал дальние концы. Приходилось каждый раз оборудовать запасные квартиры на разных участках. Генерал был капризен, хотел жить на войне по-спартански, как простой солдат. Его раздражала малейшая роскошь. Вдруг приедет кто-нибудь из Ставки, пронюхают журналисты – изменится мнение о нем, как о человеке строгих правил, который пренебрегает всем ради дела.

А солдаты между тем жили в свое удовольствие. Останавливаясь на отдых, выбирали лучшие квартиры, спали, раздеваясь догола, на хозяйских перинах. Казенный паек никого не интересовал. Разбивали склады, дочиста обирали магазины и запасы жителей, в деревнях охотились на кур и гусей. Пили молоко. Вкус у солдат сделался утонченным. В каждом отделении появился свой повар, а то и два: варили и жарили, кто что захочет.

Солдаты с радостью шли вперед. За несколько дней они поедали на месте стоянки все самое жирное, самое вкусное, забирали ценные вещи. А дальше – новые, еще не тронутые войной места, где можно поживиться, снять пенки, а остатки бросить тыловикам.

Гудериан одобрял это: солдат должен быть заинтересован в войне.

Сегодня генерал рано остановился на ночлег. Ожидалось важное сообщение из Берлина. И, кроме того, ему хотелось отдохнуть. Пятнадцать суток шла война, и каждый день он проводил на дорогах, в пыли, под горячим солнцем. Надо было, наконец, выспаться в свое удовольствие.

Школа стояла на пригорке, на краю большого села, вытянувшегося вдоль шоссейной дороги с запада на восток. Когда-то по этой дороге двигалась великая армия Наполеона. А сейчас строго по два в ряд шли танки, катились тяжелые крытые грузовики, и на каждой машине была крупно нарисована буква «G», первая буква его фамилии, указывавшая на принадлежность к танковой группе Гудериана. Этот личный знак – честь, оказанная Гейнцу самим Гитлером.

С другой стороны школы видны были несколько домов и частокол молодого березняка. Гудериан удивлялся: почему русские так любят эти березы, даже песни про них поют. В них нет ничего особенного. Дерево гибкое, на вид слабое. Как строительный материал почти не используется. Окраска белая, непривычная для глаз, так и хочется приказать, чтобы выкрасили, для маскировки, в защитный цвет.

В березняке зияли широкие прогалины, это танки заходили туда, скрываясь от советских самолетов. Танки и сейчас стояли на краю рощи, вытянувшись ровной цепочкой. Солдаты разошлись по дворам, в каждом доме топилась печь, в садах горели костры. Ели на открытом воздухе, вынеся столы под деревья. Метрах в ста от школы группа солдат устроилась на разостланных одеялах, кто сидя, то лежа. Голые по пояс, некоторые в одних трусах. Доставали руками из большой глиняной миски куски мяса, ели, запивая из котелков. Уж, конечно, там была не вода, иначе солдаты не прикладывались бы так часто и не болтали бы столь оживленно. Их крики доносились в комнату.

Подполковник фон Либенштейн, делавший пометки на карте, недовольно повел плечами, указал на окно:

– Я распоряжусь…

– Не надо, барон, не портите им ужин.

– Они или не знают, или уверены, что ваши окна выходят во двор.

– Неважно. Вы, Либенштейн, несомненно, будете со временем генералом. – Подполковник в знак благодарности слегка наклонил голову с аккуратным пробором). – Поэтому учитесь создавать себе авторитет. Солдаты будут знать, что они кутили и провели ночь рядом со мной. Им будет лестно, что генерал не отстранил их. Они расскажут об этом другим…

– Мне показалось, что дни мешают вам.

– Сейчас – нисколько. Я, барон, люблю военный пейзаж. Взгляните: потемневший лес, стволы зениток на розовом фоне неба, воины, пирующие у костров. Вы скажете – это несколько профессионально. Может быть. Но, на мой взгляд, самый прекрасный пейзаж – военный. Если человечество еще не привыкло к этому – оно привыкнет. Известная нам история человека насчитывает всего 3362 года. Так вот, барон, ученые произвели тщательные подсчеты и выявили интересную закономерность: за это время 3135 лет были годами войны и лишь 227 лет на земле царил абсолютный мир. Отсюда напрашивается вывод: война есть естественное состояние человечества, а профессия воина – одна из самых древнейших и самых почетных. Вы помните формулировку фельдмаршала Мольтке?

– Разумеется. Еще с училищной скамьи. – Либенштейн потер длинным указательным пальцем висок. – Вечный мир – это мечта, причем вовсе не прекрасная мечта. Война – это звено в божественном порядке на земле.

– Я всегда отдаю должное его таланту, – произнес Гудериан.

– Фельдмаршал умел говорить кратко, – отвел взгляд Либенштейн.

Лицо его было непроницаемо спокойно. Если он и не был согласен с этой теорией, то, во всяком случае, не возражал.

Либенштейн включил приемник в соседней комнате. Как всегда перед началом важных сообщений, Берлин передавал бравурные марши. Музыка создавала бодрое настроение.

Гудериан смотрел в окно. Один из солдат поднялся с одеяла, подошел к парте, стоявшей возле дерева, и под смех товарищей взгромоздился ногами на ее сиденье. Спустив штаны, выставил толстый зад. Гудериан отвернулся, направился к приемнику. Губы растягивала улыбка: «Эти парни все умеют делать с удобствами».

– Я распоряжусь выставить на ночь двойную охрану, – сказал Либенштейн. – Русские отступают по проселкам и южнее и севернее нас.

Генерал кивнул, с нетерпением глядя на мерцающий глазок индикаторной лампочки радиоприемника. Сегодняшнее сообщение должно было касаться группы армий «Центр». Вероятно, итоги приграничного сражения… Да, можно считать, что это сражение закончилось, хотя еще продолжались бои с остатками окруженной группировки. Там постепенно высвобождались пехотные дивизии 9-й и 4-й армий, подтягивались за танкистами. А танковые группы Гудериана и Гота вышли на рубеж рек Днепр и Западная Двина от Рогачева до Витебска. Вернее – если честно говорить наедине с собой – не вышли, а выползли, пробились, добрались с трудом, используя последний порыв.

С 7 июля наступление почти повсеместно приостановилось. Текли драгоценные часы и дни, а до Смоленска, не говоря уже о Москве, было еще далеко. Никто не предполагал, что русские будут держаться так цепко. За две недели Гудериан потерял тридцать процентов танков, а это не шутка. И теперь он вынужден был наскоро залечивать раны, ждать, пока подойдут войска, заканчивавшие борьбу с окруженными…

Наконец Берлин начал передачу. В ней говорилось о победе группы «Центр», перечислялись захваченные города, фамилии фельдмаршалов и генералов. Упоминался и Гудериан, но вместе со всеми. Его не выделили, и это разочаровало Гейнца. Его танки сыграли в этой операции самую важную роль, дальше всех продвинулись на восток. 500 километров за двенадцать дней, почти по 50 километров в сутки – кто и когда вел наступление такими темпами! В Главном командовании были люди, недолюбливавшие Гейнца, – только этим мог он объяснить невнимание к себе.

Фюрер сам следит за событиями на фронте. Он знает и отметит достойных. А эти сводки – они для широкой публики. Либенштейн всегда с некоторой долей иронии относился к подобным сообщениям, говорил, что они рассчитаны на рядовых членов партии и молодежь. Сегодня ирония подполковника нисколько не раздражала Гейнца. Он сам посмеивался над пышными фразами, выдуманными в кабинетах пропагандистов.

– В результате первого большого двойного сражения за Белосток и Минск, – кричал диктор, – наши доблестные войска взяли в плен 328 898 человек, в том числе нескольких генералов; захватили 3332 танка, 1809 орудий и другие многочисленные военные трофеи.

Гудериан мысленно прикинул в уме цифры. Составители сводки достаточно умны, дают счет с точностью до одного человека, такой точности трудно не поверить. Великолепно жонглируют цифрами. Кое-что о своей группе армий Гудериан все-таки знает. Если разделить эти цифры пополам, то… Особенно с танками… Говорят – захвачены. Подбитые, сгоревшие, взорванные – это что, тоже трофеи?

– Я слышал, что доктор Геббельс имеет двух детей, – улыбнулся фон Либенштейн.

– Вы хотите сказать, что у такого папы дети не скучают по вечерам? Оба засмеялись.

– Кажется, в Главном командовании уже сейчас считают, что с русскими покончено. Там верят собственным сводкам. – Гейнц резко выключил приемник, погасла лампочка. – Там считают, что свежих частей Красной Армии перед нами нет, что мы встретим только остатки отступивших дивизий.

– Там вообще живут старыми представлениями, – с несвойственной ему горячностью заговорил Либенштейн. – Русский солдат – весьма стойкий. Сейчас у него плохие танки, почти нет самолетов, но и сам по себе он опасный противник. Ни на Западе, ни в Польше мы такого не встречали. Он дерется в окружении, он продолжает драться, оставшись один. Я не знаю, есть ли у русских большое количество новых войск, но и те, которые отошли перед нами, еще имеют достаточно сил. Надо их дробить и разбрасывать, не давая окрепнуть. Каждый потерянный день может стать для нас роковым.

– Дорогой Либенштейн, вы пессимистически настроены.

– Разумный скептицизм не приносит вреда, мой генерал.

– В небольших дозах, барон, в небольших дозах.

– Да, конечно. Только я не могу согласиться с Главным командованием, что дальнейшее наше продвижение будет лимитироваться не сопротивлением противника, а доставкой горючего и возможным отставанием пехоты. Это суждение принадлежит тем, кто не побывал здесь.

– Чем дальше в тыл, Либенштейн, тем больше торопятся. Будет хорошо, если я возьму Москву через полтора месяца. Мы возьмем, – поправился Гудериан.

– Не раньше, – согласился подполковник. – А между тем уже формируется специальная команда для взрыва Кремля. Говорят, что там много подземных ходов и помещений, целый подземный город, в котором прячут большие ценности.

– Да, я слышал. Это мы проверим, когда будем в Москве, – усмехнулся Гудериан. – А сейчас нам пора отдохнуть. Спокойной ночи, барон.

* * *

Немецкие войска на центральном участке фронта быстро продвинулись на восток. А на правом крыле, где действовала группа армий «Юг», фашисты натолкнулись в приграничных районах на упорное сопротивление. Здесь советские дивизии встретили натиск превосходящих сил противника более организованно. На участке Юго-Западного фронта от Припяти и до Карпат немцы наступали медленно и с трудом. Только возле города Владимира-Волынского фашистам удалось сразу пробить брешь танковым тараном, отбросив на несколько десятков километров советские стрелковые части.

Дивизия, в которой служил Лешка Карасев, целые сутки моталась по переполненным дорогам, теряя при бомбежках танки. Сначала шли на север, потом на каком-то лесном перекрестке повернули под острым утлом почти назад. Лешка и не старался понять, куда они едут. Ясно, что в бой, бить морду фашистам. Это было лучше, чем осточертевшие будни, бесконечные учения. Теперь можно заслужить орден, как у Варюхина, или, по крайней мере, медаль. Лешка уже представлял себе, как заявится он после войны на вечерку в Дубках. В форме, при награде, с гармошкой – вот уж, газанет так газанет в полную силу!

Из прежнего экипажа в их танке остался только он и младший лейтенант Варюхин. Когда Карасев получил права водителя, сержанта Яценко перевели в роту технического обеспечения. Там он, в ожидании демобилизации, обучал молодежь водить тракторы «Ворошиловцы».

Лешка относился к своей машине с ревнивой любовью, чутко прислушивался к работе двигателя и ругал тех начальников, которые заставляют без толку таскаться по дорогам, расходовать зря моторесурсы.

Утром их дивизия, пройдя обширный лесной массив, вышла на равнину западнее города Яворова. Красноармейцы, которых встречали на дороге, давали самые разноречивые сведения. Одни говорили, что немцев задержали у границы и впереди прочная оборона, другие – что немцы прорвались и вот-вот будут здесь, потому что перед ними наших частей нет, и что вообще все отходят на старую госграницу, так как тут фашистов не остановить. Нет укреплений, а в тылу полно бандеровцев и диверсантов.

Босой бородатый дядько в распоясанной рубахе, ехавший охлюпкой на молодом жеребчике, сказал, бешено вращая черными глазами, что «немцев дуже богато», что они въехали на рассвете в их село на машинах; он, председатель, едва успел ускакать и теперь «тикае до Киеву», где учится его сын.

Дядьке дали махорки и отпустили с миром.

В девять часов получили, наконец, долгожданный приказ: немедленно занять исходные позиции на западной окраине рощи. Полк развернулся в линию среди кустов и молодых деревьев.

Перед рощей начинался пологий уклон, тянувшийся до извилистой полосы лозняка. Варюхин посмотрел на карту и сказал, что это ручей. По обе стороны его – луг. Лешка не видел раньше такой темно-зеленой и густой травы; она росла, как посеянная, ровная, высокая, без единой пролысины.

Дальше за ручьем – такой же пологий подъем и пустынное село километрах в трех, на возвышенности. Нигде нет людей, ни на улицах, ни в огородах. И дорога, бежавшая оттуда на Яворов, тоже выглядела необычно. Ни одной живой души не появлялось на ней; а за эти сутки Лешка привык видеть дороги, запруженные машинами и повозками.

Солнце припекало, но еще не жгло по-полуденному, в лесу держалась влажная прохлада. Вокруг цветущих лип с гудением вились пчелы. Издалека доносился сухой прерывистый треск, казалось, что там работает жатка.

– Косят, что ли? – спросил Лешка.

– Ага; из пулемета, – озорно улыбнулся маленький чернявый Варюхин.

И, вслушавшись, добавил:

– Станковый пулемет. Максим косит.

Мимо их танка промчался на мотоцикле командир полка, молодой горячий полковник, известный своей лихостью. Полным ходом гнал машину по кочкам, не ехал, а почти летел в воздухе, жутко было смотреть. На лице – веселый азарт.

– Вот дает! – восторженно воскликнул Лешка, не чаявший души в своем командире. Если бы присвоили Лешке полковничье звание, он был бы таким. Варюхин вот тоже смелый, но нет у него лихости. Все он делает неторопливо, с шуточкой, с хитрецой. Лешка хоть и уважал его, но всегда чувствовал, что характеры у них разные. Вот и сейчас: младший лейтенант будто и не слышал слов Карасева. Сидел на башне, покачивая ногой, и насвистывал тот самый мотив, к которому есть слова: «Без женщин жить нельзя на свете, нет!»

Свистеть Варюхин мастер, выступал с этим номером в художественной самодеятельности. А еще свистит, когда волнуется…

Полковник соскочил с мотоцикла возле своего громоздкого нового КВ, сказал что-то ждавшим его командирам, указав рукой на село. Достал бинокль.

– Командиры, бегом в свои подразделения!

Ротный, придерживая планшет, чуть задержался возле Лешкиного танка.

– Варюхин! Атакуем прямо. Четвертая скорость! За мной следи!

– Будет работа! – потер маленькие руки Варюхин и весело подмигнул Карасеву. – Ну, радуйся, Алексие, христовый угодниче в скорый помощниче! Сейчас поймешь, для чего танкистам густой приварок дают! Башнер!

– Я!

– Мух не ловить, на ходу не спать: бьем в самую кучу!

– Как пионер, товарищ командир! – нервно хохотнул башнер. – Было бы кого бить!

– А вон, смотри! Гляди, Карасев! – У младшего лейтенанта голос стал непривычно тонким. – Вон они идут, псы-рыцари!

Из села, на серую полосу дороги медленно выползали широкие, приземистые машины с плоскими, будто срезанными сверху, башнями. Солнце, бившее из-за спины Карасева, ярко освещало их, были хорошо видны командиры, высунувшиеся из башен, белые кресты на броне. Машины сворачивали с дороги, растекались по полю, выстраиваясь в боевую линию. Одни шли под углом к нашим танкам, другие повернулись бортами. Двигались медленно, без особой уверенности.

– Не видят они нас, не видят! – кричал Варюхин, подавшись вперед.

Над башней танка командира роты поднялся желтый флажок: «Внимание!» Качнулся вправо и влево: «Развернись!» – переводил себе Лешка язык сигналов.

– Не надо! Не надо атаковать! – стонал на башне Варюхин. – Мы их в упор огнем с места! Прицельным огнем!

Карасев мотнул головой, он не согласен был с командиром, им уже овладел азарт. Нечего осторожничать! Тут задача простая – бей, как говорится, в лоб, делай клоуна!

Вцепился обеими руками в рычаги, напрягся, дрожа от нетерпения: «Ну!»

Флажок на танке ротного замер в вертикальном положении, а потом резко упал, указывая на село.

– Механик! Вперед! – услышал Лешка крик Варюхина, и сразу все потонуло в ревел грохоте моторов.

Танки, окутанные выхлопными газами, ломая деревья, вырывались из рощи. Стремительное движение тяжелых машин сотрясало землю.

Лешка задел перед собой только зеленый разлив травы. Танк утюжил ее, давил, приминал, подпрыгивая на скрытых в ней кочках. «Вперед!» – кричал себе Лешка, упиваясь азартом этой стремительной гонки напропалую.

Где немцы и что происходит вокруг, Карасев не видел и не думал об этом. Следил за танком ротного и бросал свою машину за ним, выжимая полную скорость.

Танк вздрогнул: Варюхин ударил из пушки. «Круши!» – восторженно орал Лешка.

Карасев и не подозревал, как завидует ему в эти секунды сержант Яценко, оставшийся со своими тракторами на опушке леса. Ревнивым взглядом следил он за БТ Варюхина, различая его среди десятков других, радовался, что его машина идет головной, обогнав тяжелый КВ полковника.

Исход боя, казалось, был уже предрешен. Немецких танков меньше и действовали они нерешительно, не шли вперед. Одни стреляли, маневрируя, другие даже попятились назад, к селу. С нашей стороны ответный огонь па ходу вел только танк Варюхина.

Дистанция для пушек БТ была еще велика, но Яценко, знавший опытность своего бывшего командира, понимал, почему Варюхин не жалеет снарядов. Пусть он не попадет, пусть снаряд взорвется с недолетом, но ведь у немцев тоже есть нервы! Противник не сможет вести прицельный огонь с места, а это уже кое-что значит. Если бы выстрелили все атакующие танки: несколько сот выстрелов разом – это было бы здорово! Но они не стреляли. Не вели огонь даже КВ и Т-34, пушки у которых были дальнобойней немецких.

И при всем том атака была красивой: машины неслись развернутым строем на полной скорости. Это был яростный, воистину танковый штурм, и Яценко не сомневался, что через несколько минут все будет кончено. Наши танки нахлынут на боевые порядки немцев, разобьют с короткой дистанции их машины, оставят за собой мертвые, чадящие дымом, коробки.

Но танки начали вдруг почему-то замедлять ход. За ними на зеленом лугу тянулись двойные черные полосы, оставленные гусеницами; полосы перекрещивались, пересекались, становились все шире и отчетливей. Вскоре вырвавшиеся вперед машины совсем остановились, не дойдя до ручья. Они сделались будто бы ниже, будто утонули в траве, она совсем скрыла их гусеницы; следовавшие сзади машины доползали до головных и тоже останавливались. Отставшие начали маневрировать, менять направление. Они напоминали слепых котят: тыкались вперед, отползали, опять тыкались. Из машин выпрыгивали люди, делали что-то, по пояс скрываясь в траве.

Немецкие танки, перестраиваясь, быстро уползали влево, где вдоль дороги наступал соседний полк. Там завязался танковый бой, но за дымом трудно было разглядеть, что происходит. А с окраины села часто ударили противотанковые пушки. Их выстрелы были негромкими, похожими на резкие щелчки, но пушек было так много и стреляли они так часто, что выстрелы их слились в сплошной перестук. Луг, на котором остановились танки, быстро покрывался воронками. Танки загорались один за другим. Слабый ветер почти не относил дым, луг у ручья затянуло черной, с белыми разводами, пеленой. Сержант Яценко видел, как появился дым на корме его бывшего танка. И, не ожидая команды, сержант бросился к трактору…

* * *

Прежде чем машина остановилась окончательно, Лешка почувствовал, что идет она по чему-то мягкому, что гусеницы пробуксовывают. Он уменьшил скорость: это получилось у него инстинктивно. Медленно протащились еще десятка два метров.

– Стоп! – скомандовал Варюхин, но было уже поздно, танк не двигался.

Гусеницы свободно перематывались на катках. Придавив траву, танк плотно сел на землю железным брюхом. Напрасно Лешка выжимал газ, пробовал двинуть машину назад: гусеницы, легко провертываясь, выбрасывали на броню потоки жидкой черной грязи.

Первым разобрался в обстановке Варюхин, спрыгнувший с башни на землю.

Весь их полк и часть соседнего, начавшие атаку в спешке, без разведки, оказались в торфяном болоте, набухшем после весеннего половодья.

Немецкие минометы и противотанковые пушки с окраины села и с сельского кладбища вели прицельный огонь, сосредоточивая его то на одной, то на другой машине. Снаряды пронизывали тонкую броню БТ, приспособленную только для защиты от пуль и осколков. Танки горели свечками, огня почти не было видно в лучах солнца. Осколки мин с визгом и мяуканьем рвали траву. Едкий дым смешивался с вонью горящей резины.

Лешка, растерявшийся, ошалевший от грохота, сидел на своем месте, пока Варюхин чуть ли не силком вытащил его наверх, приказал:

– Дымовую шашку зажги, быстро!

Лешка зажег: теперь немцы не стали бы стрелять по их машине, думая, что она горит. А юркий Варюхин, согнувшись, зигзагами побежал по траве к танку командира полка. Ноги проваливались выше щиколоток, чавкала под сапогами болотная жижа. Снаряды рвались глухо, с хлюпаньем – глубоко уходили в топкую землю.

Вокруг командирского КВ взрывов было особенно много, но тяжелый с толстой броней танк стоял, как крепость; снаряды отскакивали от него, высекая искры.

Близкие взрывы бросали Варюхина на землю. Осколок рассек ему комбинезон, порезал на спине кожу. Ползком добрался младший лейтенант до КВ, залез с кормы, заколотил по броне ногами. Открылся люк, мелькнуло чье-то бледное лицо. Варюхин ящерицей скользнул вниз, крикнул, задыхаясь:

– Чего смотришь! Стреляй!

Человек трясущимися руками подал снаряд. Варюхин узнал майора – начальника штаба. Ударил его кулаком в бок – не было сил сдержать ярость:

– Закрылся! Лезь, посмотри, как люди горят! Ты виноват, ты! – и когда майор послушно полез в люк, сдернул его назад: – Сиди! Снаряды давай!

Припал глазом к прицелу, поймал в перекрестье противотанковую пушку, дергавшуюся от выстрелов на краю кладбища, нажал педаль. Видел, как взметнулась рядом с пушкой земля, как шарахнулись люди.

– А-а-а! Кисло вам, кисло! – кричал он.

Четырьмя выстрелами погасил немецкую батарею. Он вообще был отличный стрелок, а сейчас, с места, из такой хорошей пушки, бил без промаха. По броне КВ барабанили снаряды и мины, от брони отлетали мельчайшие осколки, впивались в кожу. Варюхин оглох от звона и грохота. Но немецкие пушки мелкого калибра не могли пробить лобовую броню КВ, а 76-миллиметровые снаряды Варюхина разметывали огневые позиции немцев.

Из рощи по фашистам ударила подоспевшая батарея. Огонь противника ослаб. С кладбища немцы больше не стреляли, одна за другой умолкли пушки и на окраине села. Били только минометы, спрятанные среди домов.

Последние снаряды Варюхин выпустил почти вслепую: все заслонял густой дым от горящих машин. Вытер рукавом страшное, закопченное и окровавленное лицо. Спросил хрипло, втягивая ноздрями воздух:

– Полковник где?

Начальник штаба, опасливо косясь на него, сказал поспешно:

– Ушел он… Сразу побежал других останавливать, когда мы завязли…

Варюхин выбрался из танка. Глотнул свежего воздуха, и все потемнело у него в глазах: отравился пороховыми газами в закрытой башне. С трудом переставляя заплетающиеся ноги, пошел к своей машине, сдерживая тошноту. И хотя на лугу рвались мины, он не обращал на это внимания. Хотелось броситься в траву и лежать не двигаясь. Но надо было идти, напрягая силы.

Возле своего БТ младшей лейтенант увидел сержанта Яценко. Он и Карасёв разматывали трос. Метрах в тридцати стояли два «Ворошиловца».

Лешка, хоть и не до того ему сейчас было, не мог не оценить мастерства Яценко, когда тот, зацепив тросом танк, рывком двинул с места трактор. БТ пополз, скребя брюхом дерн, образуя перед собой вал из травы и земли. Карасёв дал машине полный задний ход. БТ двигался все быстрее, сперва юзом, потом начал цеплять гусеницами за твердое. Шальная мина шлепнулась поблизости. Лешка слышал, как ругается Варюхин, но ничто уже не могло омрачить его радость: танк шел, шел сам, задним ходом, переваливаясь на кочках. Если Лешка и был когда-нибудь счастлив, то именно в эту минуту, когда почувствовал, что машина снова повинуется ему. Но он побаивался, что БТ опять может провалиться, и поэтому Яценко пришлось проехать с ним еще пару сотен метров.

Сержант, здоровый, едва помещавшийся в будке трактора, был внешне спокоен и нетороплив, как всегда, только маленькие глазки его под скошенным узким лбом блестели сердито и возбужденно.

– Езжай теперь сам, – сказал он Лешке, вытягивая из кармана кисет-мешок с недельным запасом махры.

– Попробуй КВ выдернуть, – посоветовал ему Варюхин.

Снова вблизи шлепнулась мина: немцы за дымом не видели целей, стреляли наугад по площади. Варюхин и Яценко присели, Карасёв нырнул, в люк. А когда он высунул голову, младший лейтенант и сержант уже заклеивали слюной самокрутки.

– Вытяну, – сказал Яценко. – А полковник-то, слышали? Тяжело ранен. Залез в БТ, там его и накрыло.

– Это его счастье, – жестко сузились глаза Варюхина. – Встретил бы я его там, в горячке… Судить его надо… Лихач, на бога взять хотел. Черт с ним, пусть бы сам рисковал… Людей ведь за собой вел.

– Ладно, ладно, – тихо сказал Яценко, положив свою тяжелую руку на плечо младшего лейтенанта. – Это еще хорошо, что слева нас соседи прикрыли. Немец туда машины стянул.

– Куда уж лучше… Был полк и, считай, нет полка, – с горечью произнес Варюхин. – Ну, иди, – оттолкнул он Яценко. – Тащи КВ. Да сам осторожней.

Лешка, разворачивая танк на окраине рощи, увидел с возвышенности все поле боя. Не зеленым, а черным был теперь луг, весь испятнанный воронками, искромсанный следами гусениц. На нем еще истекали дымом подбитые танки, еще горел разлившийся бензин. Горело село. Небо, закопченное, задымленное, было исчерчено фиолетовыми расплывающимися полосами сброшенных с самолетов дымовых шашек – немцы обозначали ими фланги наших боевых порядков.

К роще брели осиротевшие, потерявшие машины танкисты. Несли раненых. Несколько тракторов вытаскивали уцелевшие танки. Слева, вдали, гремели выстрелы пушек, там продолжался бой, отодвинувшийся на запад.

Среди деревьев в роще скрывались колесные машины. На том месте, где до боя стоял КВ командира полка, в длинном ряду лежали трупы, почти все черные, обгорелые до неузнаваемости. Над ними кружил большой шмель, прицеливался куда бы сесть. Устремился было вниз, привлеченный голубым блеском выпуклого остекленевшего глаза, но, не коснувшись его, шарахнулся испуганно в сторону и улетел в глубь рощи, к зелени, к тишине, к цветам…

Лешка осмотрел машину. Броня во многих местах поцарапана, но не было ни пробоин, ни больших вмятин.

– Ты, Карасев, не в сорочке родился? – хмуро спросил Варюхин.

– Не знаю.

– Видать, в сорочке, и ты и я, – констатировал младший лейтенант. – Из такой кутерьмы выскочили, и хоть бы что! Крепко, значит, молится кто-то за нас.

Варюхин снял окровавленный комбинезон: крякнув, отодрал прилипшую на спине майку. Лешка промыл водой неглубокую рану. Из щек и со лба Варюхина выковырнул несколько мельчайших, въевшихся в кожу осколков брони. В это время из-за кустов появился сержант Яценко, без пилотки, весь облепленный грязью. На лице она засохла коростой. Сел на пенек, спросил:

– Починяетесь?

– Как КВ?

– Сделали. Тут машина.

– А тягач?

– А тягач там. Мина зыкнула прямо в радиатор. А другая под колеса. Бачите, як воны меня разукрасили?

– Самого не зацепило?

– Нет. Осколки ниже прошли.

– Начальник штаба где?

– Он сразу в КВ на Яворов подался. И еще три машины с ним. Все туда тянут, говорят – там сборный пункт дивизии. И нам двигать надо.

– Ладно, – сказал Варюхин. – Башнер наш ранен, садись вместо него. Стрелять не разучился?

– Только командуй – руки горят!

На лугу еще тарахтели три трактора, тащившие из болота танки. Падая при разрывах мин, ходили танкисты и санитары, подбирали раненых. На краю рощи окапывалась цепочка красноармейцев: ремонтники и тыловики.

Лешка повел машину по просеке на восток.

В Яворове они сдали раненого в медсанбат. Поехали по местечку, разыскивая своих. Танкистов тут было много, но все из чужого соединения. Варюхин узнал, что в этом районе сосредоточивается 8-й механизированный корпус генерала Рябышева.

На окраине местечка стоял возле забора Т-26, закиданный ветками. Танкисты сидели возле него, деревянными ложками черпали из глубокой миски простоквашу. Лейтенант, вытерев чистым платочком губы и подбородок, сказал Варюхину, что полчаса назад по дороге прошли десятка полтора танков и колесные машины их дивизии. В местечке не задерживались, а проследовали дальше, по направлению к Львову.

– Швидко тикалы, – добавил другой танкист. – Мабуть, на старую границу спешили оборону занимать.

Варюхин вернулся к своим расстроенный. Чувствовал он себя плохо, все еще сказывалось, Вероятно, пережитое нервное напряжение и то, что наглотался пороховых газов. Сержант Яценко недовольно бурчал, глядя, как тяжело идет командир, как вяло болтаются у него руки.

– Вот, – вымолвил младший лейтенант. – Прошли наши… Что делать-то будем?

– Дело найдется. Для всех, – веско сказал Яценко, спрыгнув на землю. – Горючего у нас нету… Я буду горючее добывать. Карась замаскирует «бету» и достанет пошамать. А вы, товарищ командир, лезьте под танк.

– Зачем это? – удивился Варюхин.

– Спите там. И не сопротивляйтесь. А то мы вас в госпиталь отправим. Потому что со слабым здоровьем ездить на нашей боевой машине нет никакой полной возможности.

Обычно молчаливый сержант произнес целую речь и обратился за помощью к Лешке:

– Верно я говорю, Карасев?

– Факт, – подтвердил Лешка. – Всем спать нельзя, а одному надо. А жратвы я достану, это будьте спокойны.

* * *

Командующий Юго-Западным фронтом генерал-полковник Кирпонос имел в своем распоряжении крупные бронетанковые силы, но не вводил их в бой, выжидая, когда явственно определится направление главного удара противника. А пока начальство в тылу гадало на штабных картах, механизированные корпуса, предназначенные для контрнаступления, совершали бесконечные и малооправданные передвижения по фронтовым дорогам.

8-й механизированный корпус, передовые части которого только что прибыли из Львова в Яворов, получил указание совершить марш обратно через Львов в район Злочева. Младший лейтенант Варюхин решил двигаться вместе с танкистами этого корпуса. Неизвестно было, где искать свою дивизию. В конце концов не важно., с кем идти в бой. Варюхин обратился к первому попавшемуся комбату, попросил принять временно в свое подчинение.

24 июня доехали до Злочева. Не успели передохнуть там, не успели даже умыться – снова сели в машину. Корпус повернул почти назад, на Буек, к истокам Западного Буга.

– Не пойму, чи мы немцев шукаем, чи от немцев тикаем, – ворчал сержант Яценко. – Эта такая стратегия-тактика, що мы все танки на дорогах порастеряем.

И действительно, спидометр их машины накручивал уже четвертую сотню километров. А у многих танков запас ходовых часов был ограничен, моторы износились во время похода в Западную Украину и на учениях. Машины ломались. Много их стояло на обочинах шоссе, ожидая ремонтных летучек.

Над растянутыми, не прикрытыми с воздуха колоннами то и дело появлялись тяжело нагруженные немецкие бомбардировщики. Для них это была идеальная цель. Не надо искать объект, не надо отбиваться от истребителей: привози бомбы, бросай, лети за новыми. По всему пути корпус оставлял за собой черные коробки разбитых, сгоревших танков. В головных полках насчитывалось теперь лишь по нескольку десятков машин. Все ждали передышки, чтобы разыскать и подтянуть отставших, дать отдых моторам и смертельно усталым людям.

Но передышки не было.

Командование Юго-Западного фронта уяснило, наконец, замысел противника. Сосредоточив между Владимиром-Волынским и Равой-Русской сильный кулак из частей 1-й танковой группы и 6-й полевой армии, немцы стремились прорваться по кратчайшей линии через Ровно и Дубно к Житомиру и дальше на Киев. Успех немцев ставил под угрозу флангового удара и окружения советские войска, оборонявшиеся на границе в районе Львова.

К месту прорыва советское командование перебрасывало новые силы – стрелковые корпуса для создания линии фронта. К северной стороне клина подтягивались 9-й 19-й механизированные корпуса, а к южной, где уже действовали потрепанные 4-й и 15-й корпуса, спешно выдвигался 8-й механизированный корпус. Не объединенные общим командованием, эти войска разрозненно и поспешно вступали в бой.

С 25 июня в большом треугольнике между городами Луцк – Ровно – Дубно развернулось гигантское сражение, в котором участвовало с обеих сторон около четырех тысяч танков. Немцы вынуждены были приостановить наступление на Киев и сосредоточить свои силы для отражения контрударов.

Дивизия успешно продвигалась на северо-запад по направлению к реке Стырь, прошла уже километров десять, а Лешка не видел еще ни одного немца. Впереди и слева, где находились головные отряды дивизии, вспыхивала время от времени пушечная стрельба, завязывались скоротечные танковые бои. Завязывались и быстро угасали: немцы не ждали здесь советских войск, не успели наладить серьезную оборону.

Машина Варюхина шла во втором эшелоне.

Лешка Карасев, хоть и крепкий был парень, совсем вымотался от бессонных ночей и непрерывных маршей. Внутри танка – одуряющая духота, во все отверстия проникала едкая мельчайшая пыль. Вялое тело покрывал липкий пот. Рев двигателя сделался таким привычным, что ухо уже не воспринимало его, а если рев и грохот прекращались на время, Лешке казалось, что он оглох – так пусто становилось в ушах.

Когда Карасева подменяли у рычагов Варюхин или Яценко, надо было лезть на башню, сидеть на горячей броне, под горячим солнцем, борясь со сном и стараясь не слететь при толчках. И не просто сидеть, а, задрав голову, все время смотреть вверх. Грохот моторов заглушал гудение самолетов, заметить которые нужно было как можно раньше, чтобы машина успела свернуть с дороги. От этого глядения в небо болела шея, позвонок хрустел, будто ломался.

У Лешки то наступало сонливое равнодушие, то накатывалось раздражение, и он жаловался сержанту Яценко:

– Заткнули нас хвост стеречь. Тащись тут с портяночниками, пока по черепку бомба тюкнет. Мы тут как пристяжные, сбоку тянем. Еще, может, картошку пошлют развозить…

– А нехай, – лениво оказал сержант.

– Во-во! Сперва картошку, потом лук с перловкой со склада на полевые кухни. Боевая машина товарища Варюхина, – ядовито говорил Лешка. – Я, значит, за место шофера, ты – грузчиком, а командир будет в накладных расписываться.

– Ни, – щурил маленькие глазки Яценко.

– Чего «ни»? – передразнил Карасев.

– Цибули нам не дадут, на складе нэма.

– Тьфу! Ну и столб ты, товарищ сержант. Не наедешь – не свалишь.

Лешка с досадой отвернулся: бесполезно говорить с таким человеком. Варюхин улыбался, понимая, что сержант нарочно злит водителя – злому легче переносить эту дьявольскую усталость…

Немецкие генералы очень скоро поняли, какая опасность нависла над правым флангом их войск. Советские танкисты вышли на коммуникации и грозили отрезать продвинувшиеся на восток части.

Навстречу 8-му механизированному корпусу фашистское командование спешно направило несколько танковых и пехотных дивизий. Однако требовались по меньшей мере сутки, чтобы они успели прибыть в район. За это время обстановка могла стать катастрофической. Поэтому решено было бросить на механизированный корпус всю имевшуюся авиацию, перенацелив ее с других участков фронта. Во второй половине дня с ближних и дальних аэродромов поднялись в воздух сотни самолетов, пошли на восток, навстречу советским танкам…

Лешка Карасев в это время мертвецким сном спал возле своей машины, стоявшей на краю большой поляны в глубине леса. Танкисты, прибыв сюда, поели твердой копченой колбасы, запивая ее шампанским, захваченным у немцев, и впокат улеглись на траве. Спали все, только дневальный, насвистывая, ходил от машины к машине, часто курил, чтобы не задремать, и бормотал не без зависти:

– Ну и храп! Скажи – как тебе целый полк дрыхнет! Вот дают, аж листья на деревьях шевелятся!

Услышав низкий глухой гул, дневальный первым делом посмотрел на дорогу, пересекавшую поляну. Но дорога была почти пуста, тылы и штабы укрылись в лесу. Тащилось несколько повозок, да трактор тянул на буксире подбитый броневичок. Дневальный глянул выше и обомлел. Множество черных, маленьких издалека самолетов выползало из-за горизонта на светлое небо. Двигались в несколько этажей. От общей массы отделялись небольшие группы, уходили в стороны, кружились над чем-то. Разрывов бомб не было видно, докатывался только приглушенный Грохот, да все чаще вздрагивала земля.

Дневальный думал, что немцы не тронут лес, пролетят дальше. Но то ли выдали многочисленные следы колес на просеке, и на поляне, то ли самолет-разведчик раньше засек, куда свернула колонна, – бомбардировщики появились как раз над скоплением машин. От общего строя отвалила девятка «юнкерсов».

– Вставай! Воздух! – бросился дневальный будить спящих, но никто и не пошевелился от его крика. Дневальный схватил за плечи Варюхина, приподнял, тряс его. Младший лейтенант с трудом отрывался от глухого сна.

– А? Куда! – спрашивал он, вставая. Пошатывался, застегивая ремень. – Что? Немцы?

– Сейчас бомбы кидать начнет…

Принялись будить вдвоем, перебегая от одного к другому. Командиру роты Варюхин выплеснул в лицо котелок воды. Тот вскочил сразу и, еще не разобрав, в чем дело, закричал хрипло:

– По машинам!

Дневальный, заслышав вой бомбы, нырнул под ближайший БТ. Варюхин и Карасев под руки тащили Яценко; богатырь-сержант еще не пришел в себя.

Бомбы упали в лес, прямо туда, где стояли тылы. Там поднялась паника. Люди шарахнулись на поляну, на открытое место. Шоферы гнали автомашины по просеке. Немцы, вероятно, не думали, что в лесу такое скопление. Когда они увидели множество людей и машин, к первой девятке «юнкерсов» присоединились еще две, принялись обрабатывать и лес и поляну.

Варюхин, Карасев и Яценко лежали под днищем танка, прижавшись друг к другу. Бомбы рвались близко. Земля колыхалась, как морские волны. С треском валились деревья, горячие потоки воздуха пригибали траву. По корпусу танка били осколки. Расползался желтоватый вонючий дым.

Минут через десять бомбежка отодвинулась в сторону. Самолеты гонялись за машинами на просеке, пикировали, расстреливая из пулеметов. Лешка вылез из-под танка. Все вокруг было черным. Навалом, будто прошел бурелом, лежали деревья. Один БТ осел кормою в воронку, у него была созвана башня с пушкой. Другой опрокинулся, лежал боком, выставив плоское брюхо. Из открытого нижнего люка, задом вылезал человек.

Танк Варюхина весь был покрыт вмятинами. В нескольких местах крупные осколки пробили броню, оставив в зеленом теле машины черные дыры с неровными, загнутыми внутрь краями. Лешка скорей опробовал мотор – двигатель не пострадал, работал нормально. Карасев чувствовал радостное облегчение: пронесло и на этот раз. Наверно, и у других это чувство заглушило все остальное. Люди громко и возбужденно перекликались, осматривали свои машины.

Бомбежка еще продолжалась, но уже в стороне и не казалась страшной, потому что все были уверены: второй раз на это место немцы бросать бомбы не будут. Лешка и Яценко понесли в медсанбат белого как мел башнера разбитой машины. На нем не было ран, не было крови, сердце билось, но он не приходил в сознание. Варюхин сказал, что это, наверно, шок.

В той стороне поляны, где должен был находиться КП дивизии и медсанбат, они никого не нашли. Здесь тоже все было изрыто воронками, валялись разбитые грузовики. Горел лес.

Огонь расползался быстро, с жадным треском; в черном дыму вспыхивали острые розовые языки пламени. Оттуда несло жаром. В дыму сериями рвались снаряды, огонь захватил машины с боеприпасами и бензовозы.

На КП дивизии в полузасыпанных щелях и возле них было много убитых. Искореженные автобусы, опрокинутые «эмки», иссеченная осколками машина с радиостанцией. Ветер гонял вороха белых бумажек, они скапливались возле кустов.

– Ой, ой, ой! Що воны натворили, – страдальчески морщился Яценко. – Усей дивизии голову сняли.

– Генерала тут не было, – сказал Лешка. – Он с полками ушел. А тут штабные…

– Да що вин робыть буде, той генерал, когда у него ни штаба, ни снарядов нэма и горючего тоже! Як вин без радио да без бумаг командовать буде?

– Глоткой! – разозлился Лешка. – Как при царском режиме. Ты бы поменьше за генералов печалился, они не пропадут. С раненым что делать?

– Та хто ж его знае! – Яценко, волнуясь, мешал украинские слова с русскими.

По поляне бродили красноармейцы, разыскивали своих. Некоторые убежали во время бомбежки в чащу и теперь выбирались оттуда. Лешка расспрашивал их, но никто не знал, где медсанбат. А один мрачный, в обгорелой одежде верзила ткнул пальцем в небо и сказал:

– Там!

Лешка выругался.

Пришлось собрать всех раненых танкистов, а их было шестеро, в одном месте, среди кустов у дороги. Легко раненому водителю Яценко дал винтовку и приказал остановить первую же идущую в тыл машину.

– Не остановится – лупи по кабине, – учил он. – Не за себя, за шесть душ отвечаешь, понял?

– Понял, – водитель загнал в магазин обойму бронебойно-зажигательных патронов. – Остановится, не беспокойся. Всех возьмет, еще и придачу попросит.

Когда Лешка вернулся к танку, Варюхин сидел на пне рядом с командиром роты. Их черные, с обломанными ногтями пальцы ползали по карте. Командиры решали, что делать дальше.

– Ладно, – оказал Варюхин. – Пойдем на север. Кого-нибудь да разыщем. Или своих, или немцев. Не дело боевым машинам без работы стоять.

* * *

Части 8-го механизированного корпуса, попав под массированные удары немецкой авиации, приостановили наступление. Танки укрылись в лесах и рощах, замаскировались в населенных пунктах, прижавшись к домам, спрятались под копнами сена. «Юнкерсы» ходили низко над землей, выискивая добычу, и, если не находили ее, высыпали бомбы куда попало над селами и деревнями.

Горели населенные пункты, горели леса, облитые с самолетов зажигательной фосфорной жидкостью. Дым стлался повсюду. На дорогах стало пусто – движение замерло. А тем временем к границам района, занятого советскими войсками, с севера и с запада катились окутанные пылью колонны немецких машин. К вечеру передовые отряды немецких дивизий были уже недалеко от тех мест, куда прорвались советские танки.

От налетов авиации больше всего пострадали тылы и штабы. Потеряв связь с боевыми частями, остатки тыловых подразделений возвращались обратно; на юг ехали грузовики, везли раненых, тянули неисправные танки. И у тех, кто видел беспорядочное отступление тылов, складывалось впечатление, что войска разбиты и спасаются бегством.

А на деле было совсем не так. Ни сопротивление противника, ни бомбежки не сломили в частях наступательный порыв. Лешка Карасев почувствовал это, когда их танк, уже в темноте, догнал, наконец, полк, действовавший в первой линии и продвинувшийся за день километров на двадцать. Полк хоть и понес большие потери, готов был идти дальше. БТ Варюхина подъехал как раз в то время, когда головной батальон выходил из местечка.

Да, тут была совсем другая атмосфера, вызванная ощущением собственной силы. Люди разговаривали громко, смеялись, шутили. И Лешка почувствовал себя спокойно, когда после тыловой сумятицы с ее слухами и неопределенностью попал в привычную обстановку.

Быстроходным БТ-7 и танкеткам сразу же нашлось дело: их послали в дозор, обеспечивать правый фланг наступающей колонны. Варюхин заикнулся было насчет горючего, но комбат замахал руками.

– Нету, ничего нету! У немцев возьмешь!

– Ладно, – сказал Варюхин. – Возьму. Только вот снарядов для наших пушек немцы еще, наверно, не сделали. А у меня мало.

– У всех мало. Ты экономь, – посоветовал командир батальона. – Ну, езжай, дайре зарывайся.

Они не «зарывались». Двигались по пустынной проселочной дороге. Часто останавливались, глушили моторы и слушали. Ночь была темной и душной. Ориентировались по многочисленным пожарам, видневшимся и сзади, и справа, и слева. Во время одной из остановок Варюхин уловил далеко впереди тонкое гудение мотора. БТ и танкетки тотчас свернули в кусты.

Минут через пять можно уже было разобрать, что идет машина и несколько мотоциклов.

– Раздавим! – сказал Варюхин, стоявший в башне, высунувшись по пояс. Лешка смотрел через водительский люк, вертел головой, напрягая зрение, но не видел ничего, кроме белесой полосы дороги да темных куп деревьев.

– Ну? Где? Скоро? – спрашивал он у Яценко.

– Эй, механик, не тряси танк, а то я на землю свалюсь, – насмешливо сказал Варюхин. – Боишься, что ли? Или от радости?

– От радости, – ответил Лешка.

Гул мотора и треск мотоциклов нарастали. Мелькнули полоски света. Лешка увидел большой трехосный броневик с короткой, будто обрубленной пушкой. За ним, как собаки на сворке, неотступно держались два мотоцикла с колясками. Варюхин нырнул в башню, шепотом скомандовал: «Бронебойный!» Яценко привычным движением вогнал в казенник снаряд.

Младший лейтенант целился очень тщательно, хотел попасть так, чтобы не повредить баки с горючим. Лешка внизу ерзал от нетерпения.

Со вспышкой огня ударил выстрел, броневик сразу стал ниже, с него будто порывом ветра скинуло башню. Он качнулся, но продолжал катиться напрямик под уклон. Тарахтя пулеметами, на дорогу выскочили танкетки. Все было кончено, только броневик продолжал еще по инерции ползти вперед, пока не уткнулся носом в канаву.

Яценко и Леша быстро опорожнили баки, перелили себе не только бензин, но и масло. Им помогал уцелевший, растерянный немец-водитель. У танкистов кончилось курево, Лешке уже осточертел самосад-горлодер, которым потчевал его Яценко. Подавляя брезгливость, Карасев обшарил карманы убитых фашистов, еще теплых и мягких, – они будто спали. Достал сигареты и документы.

Варюхин с грехом пополам, коверкая слова, допрашивал пленного: понял, что немцы ехали разведать дорогу, по которой утром начнет наступать их батальон, остановившийся на ночь в пяти километрах отсюда. Пленного и бумаги поскорей отправили на танкетке в штаб. С танкеткой Варюхин послал и записку. Просил выделить роту, чтобы неожиданно ударить по отдыхающим немцам.

– Устроим им девичий переполох на лужайке, – возбужденно потирал он маленькие руки. – Они же, паразиты, сейчас по всем правилам шляфен делают. Передушим их, как кур на насесте.

– Добре задумано, – сказал Яценко. – Лишь бы они не хватились разведки своей.

– А может, нам самим? – загорелся Лешка.

– Ничего не сделаем. Только вспугнем.

– Самим и думать нечего, – подтвердил Яценко. Он вытянул руки широкими ладонями вверх, подержал их так и оказал удивленно: – Смотрите, ведь дождик крапает!

Лешка взглянул на небо. Ни одной звездочки не видно на нем. И вокруг стало будто темней. На лоб ему упала теплая капля. Потом еще, все чаще. Порывом набежал прохладный ветер, прошелестел в кустах.

– Эге, хлопцы! – обрадовался Варюхин. – Вот бы денька на два, на три дождь зарядил. Вот бы лафа была!

– То дуже добре.

– Дороги размокнут, – возразил Лешка. – Грязь развезет. Тут места низкие.

– Дороги, рыжая твоя голова, – с сердцем сказал Варюхин. – Не привык ты по грязи ездить? Ты по тротуарам катался? А вот немец, действительно, не привык. Они там все больше по гудрону ездят. Да и не в этом дело. Авиация в такую погоду на аэродромах от насморка лечиться будет. Наших-то героических соколов, один черт, в небе нету, а если немцев тучи к земле прижмут, то уж я не знаю, что лучше придумать можно. Мы тут немцев накормим до отвала, да еще и в запас накладем. Это твоим водительским мозгам доступно?

– Вполне, – подтвердил Лешка.

Дождь усиливался. Холодный, мелкий и частый, он обещал стать затяжным. Он освежил усталых людей, смывал пыль с брони машин.

Варюхин, в ожидании подкрепления и приказа об атаке, ходил возле БТ по хлюпающей отсыревшей земле. Младший лейтенант нервничал. Время близилось к рассвету, а посланная им танкетка все еще не возвращалась. Он уже подумывал: не съездить ли в штаб самому? Можно управиться быстро. Никак нельзя упускать такой случай, тут как раз такое дело, о котором говорят: воюй не числом, а умением.

Наконец танкетка возвратилась. Она вернулась одна. Командир ее сказал что-то младшему лейтенанту. Лешка не поверил своим ушам, когда у Варюхина, не выносившего ругани, вырвалась короткая хлесткая фраза.

– Давай, Карасев, – устало сказал он, забираясь на броню. – Заводи.

– Что, атакуем?

– Нет. Назад едем, – неохотно процедил сквозь зубы Варюхин.

В то время когда обстановка начала складываться в пользу советского мотомеханизированного корпуса, когда он, прорвавшись в тыл к немцам, перерезал их коммуникации, вынудил прекратить наступление на восток, когда надо было бить и бить противника с фланга и с тыла, – в это время из штаба Юго-Западного фронта пришел приказ: танкам надлежало отойти на Злочевскяе высоты. Ни командиры, ни рядовые не могли понять – почему?

Однако приказы в армии существуют для того, чтобы их выполняли.

Почти вое радиостанции у танкистов были разбиты. В дивизии и полки понеслись делегаты связи. Но нелегко было разыскать ночью наступающие части. И получилось так, что некоторые полки, которым доставили приказ, начали отходить на Броды и Буек, а другие продолжали вести наступление: Утром, повернув назад, они встретили у себя в тылу немцев.

Произошел один из тех случаев, которые бывают в армиях, не имеющих опыта «большой» войны, случай, когда трудно даже найти виновных.

Командующий Юго-Западным фронтом генерал-полковник Кирпонос не имел точных сведений о действиях танкистов. Радиосвязь отсутствовала. Командующий отправлял самолеты с задачей установить: что с корпусом? Летчики видели сверху пустынные дороги, разбитые машины, видели тучи «юнкерсов» и «мессершмиттов». Командиры, посланные для связи, встречали отступающие тыловые подразделения, видели множество раненых и убитых, расспрашивали ошалевших от бомбежки людей. Но никто не добрался до передовой, никто не разыскал штаб корпуса.

Так сложилось мнение, что танкисты потерпели поражение и отступают, так появился приказ командующего – отвести корпус и тыл под прикрытие пехоты.

На этот раз погода благоприятствовала советским танкистам. Дождь не утихал, и немецкие самолеты не могли бомбить колонны и вести разведку. А разведка фашистам была просто необходима. Они не понимали причин столь странного маневра русских, предполагали, что противник производит перегруппировку, чтобы нанести удар в другом месте.

Часов в десять утра танк Варюхина подходил к Бродам. До сих пор они ехали быстро, сбивая в коротких стычках немецкие заслоны, а теперь то и дело останавливались: на дороге было тесно, возникали пробки. Навстречу на большой скорости прошло несколько КВ и десяток «тридцатьчетверок».

– Вот гоняют нашего брата и туда и сюда, и туда и сюда, – сердито говорил Карасев. – Как это еще двигатель держится? И то уже стучать начал, не слышишь, сержант?

– Ничего… Будет привал – подлечим.

– Будет, когда рак свистнет. Это, я тебе скажу, хороший металл у нас делают. У немцев небось при такой скачке двигатель давно бы к черту пошел.

– Не хнычь, Алексие, – усмехнулся Варюхин. – Кончится эта заваруха, мы «бете» капитальный ремонт устроим. А тебя на курорт пошлем, в санаторий РККА, нервы лечить.

– Дельно, – поддержал Яценко. – А то вин уже десять кило потеряв, а к концу войны от него один шкелет останется.

– На себя посмотри.

– А чого? У меня сала хватит, мне на курорт не треба. Отлемобилязуюсь осенью и отъемся в колгоспи, – Варюхин больше помалкивал.

Начинал насвистывать привязавшееся: «Без женщин жить нельзя на свете, нет!» – и досадливо обрывал мотив. Ругал себя за то, что не решился ночью ударить по немцам. Пронесся бы ветром на полной скорости, расколол бы из пушки три-четыре фашистские коробки, а потом ищи-свищи!

«К другому разу наука!» – думал он.

Вскоре стало понятно, почему последние километры они ехали так медленно. На перекрестке сгрудились машины. Там стояла большая группа командиров, и среди них сам генерал, командир корпуса, пожилой, рослый человек, недавно переведенный в бронетанковые войска из кавалерии. Генерал стоял под деревом на пестрой дерюге.

– Это комкор? – спросил Лешка, высовываясь из люка: впервые видел такого большого начальника. – А чегой-то он в валенках? – удивился Карасев. – Ей-богу, в валенках!

– Не крутись, шею свернешь! – крикнул Варюхин. – Ну и в валенках, а твое дело какое?

– Чудно!

– У меня бабка усе лето так, – сказал Яценко. – Кровь не греет и той… ревматизм у нее.

К генералу подбегали командиры, докладывали, получали указания. Танки сворачивали с дороги вправо и влево, дальше на юг уходили только автомашины.

– Эй, друг, что там? – окликнул Лешка проходившего мимо сержанта с ведром в руке.

– Порядок в танковых войсках! – подмигнул тот. – Кажись, назад едем.

– Как это назад? – не понял Карасев. – А сейчас мы разве вперед ехали? Это вчера вперед, а сегодня назад.

– А теперь обратно. То сюда ехали, а теперь туда!

– Куда туда?

– Бестолочь. Колода сосновая! – разозлился сержант. – И как вас, таких пеньков неотесанных, в танковые войска берут?.. Вот и воюй с такими дубогрызами, – ругался он, уходя.

Сержант не ошибся. Корпус поворачивал туда, откуда подтягивались его части. Ночью командующий фронтом лучше разобрался в обстановке и приказал танкистам захватить Дубно. Снова метались по дорогам делегаты связи, перехватывая на марше подразделения. Сам генерал выехал на перекресток, чтобы повернуть на север свои сильно поредевшие полки.

Младший лейтенант Варюхин только сплюнул зло, узнав обо всем этом. Лешка поскреб затылок: его беспокоил двигатель и хотелось спать. А Яценко, достав свой необъятный кисет, произнес с философским спокойствием:

– Не журысь, хлопцы. Такая наша жизнь – на колесах.

Танки разворачивались на скользкой разъезженной дороге. Полки, без боя отдав противнику города и деревни, возвращались теперь занимать отданное.

* * *

За шахматной доской встретились два игрока. Один, опытный мастер, знающий назубок все правила, первым начал атаку, вторгся на поле противника, сковал его фигуры. Другой, молодой энтузиаст, защищался отчаянно, сам бросался в контрнаступление, но по неопытности своей действовал настолько против правил, что озадачивал врага, путал его расчеты. И хотя мастер имел много преимуществ, был уверен в победе, ему приходилось все же вести напряженную борьбу, использовать все свои способности, чтобы противодействовать неожиданным маневрам соперника.

Немцы были сбиты с толку действиями 8-го механизированного корпуса. Поведение русских выходило за пределы их понимания, не давало возможности вести игру привычными комбинациями.

Некоторые части советского механизированного корпуса еще продолжали отступать, в то время как другие решительно пошли вперед, ударили по немцам вдоль дороги Броды – Дубно. Командиру корпуса удалось создать подвижной отряд из оставшихся у него подразделений. Батальон Т-34, штабные КВ, уцелевшие БТ-7 и Т-26, не задерживаясь, громя на марше встречные колонны противника, одним рывком прошли сорок километров и захватили Дубно. Приказ фронта был выполнен: город взят, немецкие коммуникации перерезаны. Но для развития успеха у отряда не хватило сил. Фашисты уже подтянули две танковые и несколько пехотных дивизий.. Советские танкисты в Дубно оказались отрезанными от своих.

Немцы торопились: им надо было скорее уничтожить 8-й механизированный корпус, чтобы потом бросить все силы навстречу 9-му и 19-му советским механизированным корпусам, атаковавшим с северо-запада.

Все еще продолжался дождь, мешавший использовать авиацию. И та и другая сторона не успели подтянуть артиллерию. Танки, как древние богатыри, встретились в открытом поле один на один, без поддержки других родов войск.

Немецких машин было не менее трех сотен. Их колонна развертывалась за грядой высот, на возвышенность машины выползали уже вытянувшись в линию; цепь за цепью медленно съезжали вниз. Каждый танк точно соблюдал дистанцию и интервал. Вся эта масса машин действовала заученно и синхронно.

Танки были еще далеко, но от их тяжести гудела земля. Лешке страшно было видеть двигавшуюся на него лавину, его, БТ казался жалким по сравнению с этим грозным ревущим потоком. Немцы доползут, раздавят, равнодушно пойдут дальше. Скорее бы действовать, не ждать, не сидеть сложа руки.

Из выхлопной трубы стоявшего впереди танка вылетели сизые колечки дыма, заработал двигатель.

– Механик! – услышал Лешка предупреждающий голос Варюхина и крикнул обрадованно:

– Даю!

Мотор, стрельнув несколько раз гулко, как пушка, завелся, и танк сразу ожил, задрожал нетерпеливо, наполнился шумом. Взявшись за рычаги, Лешка почувствовал себя увереннее. Через переговорное устройство он слышал, как взволнованно покашливает наверху Варюхин.

Танк впереди двинулся с места, занося на разворотах широкую корму, вздрагивал на неровностях почвы, стряхивая с себя зеленые ветки маскировки.

– Ну радуйся, Алексие, христовым угодниче и скорый помошниче! – озорно крикнул Варюхин и спустя секунду скомандовал: – Вперед, механик! Четвертую!

Лешка двинул машину рывкам, повел по следам гусениц головного танка. На повороте потерял немцев из поля зрения, а когда вновь увидел, показалось, что они совсем близко – приземистые, с плоскими башнями, выкрашенные под цвет древесных лягушек и разрисованные крестами.

Немецкие пушки ударили дружно, залпом, так, что зазвенел воздух. Наши ответили вразнобой и не все – берегли снаряды. Справа от Лешки быстро неслись скоростные красавцы БТ, покачивая на ходу заостренными носами; слева и впереди – несколько легких Т-26 с высокими башнями, окруженными полукольцами поручневых антенн.

Немцы участили стрельбу, белые дымные всполохи волнами прокатывались по их боевым порядкам. Мчавшийся перед Лешкой Т-26 дернулся в сторону и закрутился на месте, волоча перебитую гусеницу. Варюхин дважды толкнул Лешку сапогом в плечо – маневрируй по курсу. Карасев бросил машину влево. И вовремя: сбоку брызнула земля, вскинутая тяжелой бронебойной чушкой – снарядом. Лешка, стараясь не частить, вслух считал до девяти, а со словом «десять» повернул вправо. И опять вовремя: новая чушка боднула землю возле самой гусеницы.

И в немецких линиях появились подбитые танки. Одни горели, другие стояли на месте; наползавшие сзади огибали их, заполняли промежутки в строю. Карасев выбрал себе цель: средний танк Т-III, вырвавшийся вперед. Немец, отчаянный, видно, ехал с открытым люком, и это разозлило Лешку. «Сшибу!» – решил он.

БТ содрогнулся от сильного удара, Карасева подкинуло на сиденье. Он инстинктивно сбросил газ, но танк уже и сам остановился, развернувшись бортом к противнику. Внутри танка стало тихо, зато снаружи слышны были звуки, заглушаемые раньше двигателем; треск, скрежет и грохот.

– Механик, – сдавленным голосом позвал Варюхин. – Леша, живой?

– Жив. У меня тут все в порядке.

– Почему встали?

– С передачей что-то.

Варюхин помолчал. Потом крикнул:

– Вылезай вниз. Под танком лежи. Я сейчас.

Карасев мешком вывалился из люка. Младший лейтенант запалил на корме дымовую шашку, и нырнул под машину. Осмотрелись. По ним не стреляли, лишь несколько случайных снарядов с тугим свистом пролетело вблизи. Немцы вели огонь по тем танкам, которые накатывались на них. Но как их мало было теперь! Большинство БТ и Т-26 стояли на поле, горящие, разбитые, с опущенными стволами пушек, некоторые вовсе без башен, с зияющими дырами в тонкой броне.

Горели и немцы, но у них подбитых машин было гораздо меньше, они, как и раньше, ползли ровным строем в шахматном порядке, не нарушая интервалов.

Уцелевшие еще советские танки не сворачивали: или не видели экипажи, что осталось их мало, или, ожесточась, не хотели свернуть. Да и не было смысла. Они находились так близко к противнику, что немцы расстреляли бы их при развороте. А машины второго эшелона, отставшие от быстроходных, прошли еще только половину пути. Их было тоже немного: пять грузных КВ и десятка полтора новых Т-34 с мощными пушками и могучей броней. Они спешили, мчались полным ходом, стремясь ударить во фланг противника, но было уже поздно. Легкие танки достигли немецкого строя, исчезли среди вражеских машин, там все сбилось в кучу, клубился дым и взметывались языки пламени.

Фланг немецкой линии перестраивался на ходу, разворачиваясь навстречу новой группе советских танков.

Лешка и Варюхин обошли свою машину. Снаряд выбил у нее задний опорный каток, срезал начисто, будто его и не было. Варюхин горестно качал головой: в полевых условиях ничего нельзя было сделать. Поблизости падали снаряды. Стоять на открытом месте было опасно. Лешка за руку оттащил командира к свежей глубокой воронке, спросил:

– Ну что? Назад, к пехоте пойдем?

– Погоди, подумаю.

Немецкие машины, разворачивавшиеся навстречу нашим КВ, повернулись бортами к тому месту, где стоял танк Варюхина. Сидевший в башне Яценко воспользовался этим, ударил из пушки, влепил снаряд прямо в гусеницу. Огонь открыли и из других подбитых БТ. Мишени были отличные, бортовая броня на фашистских танках слабая. Крайние машины вспыхивали одна за другой. Немцы за дымом и пылью не могли определить, кто стреляет по ним, начали бить наугад по многочисленным бронированным коробкам, стоявшим на поле.

Центр тяжести боя переместился туда, где сближались с фашистами КВ и Т-34. Два десятка и две сотни машин: казалось – немецкая лавина захлестнет, поглотит советские танки. Немцы вели беглый огонь. Передние КВ заметало землей от частых взрывов. Но они ползли, будто не чувствуя этих комариных укусов. Стреляли изредка, но гулко; выплевывали сгустки огня, и после каждого выстрела очередной фашистский танк окутывался черным дымом или рассыпался, разваливался на части.

Более подвижные Т-34, растянувшись по фронту, брали немцев в полукольцо. Их лобовую броню фашистские пушки тоже не могли пробить, а 76-миллиметровые пушки «тридцатьчетверок» при прямом попадании раскалывали немецкие машины, как пустые орехи.

Доселе четкий строй противника начал ломаться, танки растекались вправо и влево, поворачивали назад. «Тридцатьчетверки» настигали их, били в упор.

– Милые мои! Всыпьте им, всыпьте! – молил Варюхин, прижимая к груди руки. – Братцы, милые! За нас! За всех! Ломай! Бей! Во, молодцы! – вскрикивал он, подпрыгивая. – Эх! Таких бы машин побольше! А то десяток на всю дивизию! Ой-ой! Что же ты борт подставил? Ну, дави его! Дави, братцы, литр разопьем!

Немцы, совсем поломав строй, отходили, отстреливаясь, к высотам под прикрытие артиллерии, подтянувшейся к месту боя. По советским танкам открыли огонь длинноствольные зенитные пушки, способные пробить толстую броню.

– Ох, не зарывались бы, горячие голо бы! – беспокоился Варюхин. – Да отстань ты! – отталкивал он Лешку, прижимавшего его к земле. – Это же картина! Ее для кино снимать надо, а ты глянуть не даешь! Видишь, Карась, какие машины? Будь их у нас побольше, разве прошел бы немец через границу?

Десятка два фашистских танков, отколовшихся от строя, ползли по полю, укрываясь за подбитыми машинами от пушек «тридцатьчетверок», маневрировали, спеша оторваться от преследования. Крайний справа танк, описав полукруг, встал за сгоревшим БТ, ожидая, когда приближавшаяся «тридцатьчетверка» подставит ему борт. Медленно шевелилась, нащупывая цель, пушка.

– Слева смотри! Слева смотри! – кричал Варюхин своим, будто бы его могли услышать.

Над головой оглушительно лопнул выстрел. Это Яценко, развернув башню, послал снаряд. У немецкого танка подбросило вверх корму.

Выстрелить второй раз сержант не успел. Сразу несколько проходивших мимо фашистских машин ударяли из пушек с короткой дистанции и, не остановившись, поползли зигзагами дальше. Лешку хлестнуло по лицу горячим воздухом. Он вскочил вместе с Варюхиным. В броне БТ зияло несколько черных дыр.

Лешка с разбегу прыгнул на танк, свесился в люк. Пальцы в темноте прикоснулись к чему-то горячему, липкому.

Бронебойная болванка немецкой пушки попала под срез башни, насквозь прошла через нее, пронзив широкую грудь Яценко. Сержанта с трудом вытащили наверх, положили на корму машины.

Лешка, смахивая ладонью набегавшие слезы, вспомнил, что вчера после бомбежки сержант шутя говорил ему: «Нет, осколком меня не собьешь, меня только целым снарядом повалить можно». А Лешка тогда засмеялся и ответил, что Яценко больно уж много мнит о себе.

Десять дней в треугольнике Луцк – Ровно – Дубно продолжалось гигантское танковое сражение, десять дней войска 1-й танковой группы генерала фон Клейста, нацеленные на Киев, топтались на месте, упуская время и неся потери. Советские механизированные соединения ослабили удар, задержали противника, но окончательно остановить его не смогли. И не их вина была в этом – они отошли только после того, как потеряли большую часть людей и почти всю технику.

Немцы, подтянув свежие дивизии, нанесли новый удар в районе Житомира. Их танки быстро двинулись на восток. 11 июля передовые отряды вышли к реке Ирпень всего в пятнадцати километрах западнее Киева. Полчаса езды отделяло их от этого города. Но здесь, встреченные контрударами с фронта и с флангов, немцы вынуждены были остановиться.

Война докатилась до столицы Украины.

К этому времени на всем фронте от Балтийского до Черного моря закончилось приграничное сражение. Немцам удалось сломить сопротивление войск, прикрывавших мобилизацию, и прорваться в глубинные районы страны, нарушив тем самым план развертывания соединений Красной Армии. Фактор внезапности, на который рассчитывал Гитлер и его генералы, продолжал действовать.

КНИГА ВТОРАЯ

Часть первая

Подготовиться к побегу на войну оказалось не так-то просто. Каждый вечер, отправляясь на сеновал, Славка выпрашивал у Марфы Ивановны несколько сухарей. Складывал их в рюкзак. Туда же уложил три пачки пшенного концентрата, купленные на сэкономленную сдачу.

В амбаре из-под стрехи вытащил старый охотничий нож. Долго чистил песком почерневшее лезвие, пока оно не заблестело. Рассчитывал прихватить с собой берданку, которой отец давно не пользовался. Но тут как раз было приказано всем сдать ружья в милицию. Григорий Дмитриевич отнес берданку и еще одно ружье, припрятав только новую «тулку», купленную для Игоря.

Надежных ребят в компанию подобрать не удалось. Воевать с немцами хотел каждый. Но возникали непреодолимые преграды. Один не решался огорчить маму, другой боялся, что его выдерут как Сидорову козу, если поймают. По совести говоря, и сам Славка оттягивал день побега: как-то страшно было уйти из дома, ни у кого не спросив разрешения.

Однажды, ложась спать, он забыл спрятать рюкзак под сено. Утром на сеновал пришла Людмилка. Увидела пшенный концентрат в яркой упаковке и унесла пачку с собой. А когда мама спросила, где она взяла эту картинку, охотно объяснила: у Славика в большом мешке, и там еще есть такие. Антонина Николаевна отправилась «на сеновал и, едва увидев рюкзак, поняла все.

К удивлению Славки, ему не устроили нагоняй. Мама посадила его за стол против себя и объяснила, что он уже большой и должен теперь заботиться и о бабушке, и о сестренке, и о ней самой, потому что она женщина. Игоря нет, отца тоже могут взять в армию, им будет очень трудно. И нужно быть жестоким, бессердечным эгоистом, чтобы думать только о своих мальчишеских шалостях.

Вид у мамы усталый, голос звучал грустно. Она как-то странно подергивала плечом, будто чесалась рука или сползало платье. Славке было очень жалко ее.

Григорий Дмитриевич за ужином и виду не подал, что знает о случившемся. А уходя в сад посмотреть на ульи, позвал с собой сына. Стоял на тропинке, широкий, в командирской гимнастерке и синих галифе, поглаживал рукой бритый череп. Выпустив изо рта дым, сказал:

– Забор покосился. Подпорки поставить надо. Сможешь?

– Сумею.

Григорий Дмитриевич помолчал, хлюпая трубкой, глядел, как тяжело опускаются на леток улья нагруженные медом пчелы. Повернулся к сыну и неловко прижал к груди его голову.

– Ты того… Не волнуй мать-то. Хочешь я поговорю – связным тебя к нам в истребительный батальон?

– Ну?! И винтовку дадут?

– Как все, так и ты.

– Чего же раньше-то? Эх, пап! А я хотел попросить тебя, да думал смеяться будешь. Вот здорово! – радовался Славка. Григорий Дмитриевич усмехнулся, взъерошил его волосы и оттолкнул легонько.

Славка подумал и решил, что так даже лучше. Еще неизвестно, как там на фронте. Говорят, четырнадцатилетних оттуда гонят в шею. Война продлится до зимы, а осенью ему стукнет пятнадцать. Тогда и видно будет, что делать.

* * *

Наталья Алексеевна Дьяконская, узнав о войне, слегла в постель. У «ее начался острый сердечный приступ. Врач посоветовал не вставать, больше находиться на свежем воздухе, а главное – не волноваться. Ольга старалась делать все, что в ее силах. Забросила заказы, почти не садилась к швейной машинке. Выводила Наталью Алексеевну в сад, укладывала ее на топчан под яблоней возле колодца. Читала ей вслух, не давала оставаться наедине с тяжелыми мыслями. Готовила для мамы много и вкусно. Не стыдясь, бегала по соседям просить деньги взаймы.

По ночам Наталья Алексеевна спала плохо, задыхалась, стонала. Ольга не могла уберечь ее от самого главного – от гнетущего беспокойства за Виктора. Он был всегда внимательным, не реже чем раз в неделю присылал письма. А сейчас прошло двадцать пять дней, как он уехал, двадцать дней идет война – и за это время от него нет никакой вести. В сводках сообщалось уже о боях в Минске, а ведь Витя служил дальше, на самой границе…

Мать мучилась думами о сыне, Ольга – о них обоих.

После томительных, душных дней в воскресенье прошел дождь. Он прибил пыль, освежил воздух. Наталье Алексеевне легче стало дышать, прекратились боли. Ольга отвела ее в сад, где после дождя особенно сильно пахли цветы. У Натальи Алексеевны впервые за последнее время пробудился интерес к жизни. Она спросила, у кого Ольга брала в долг, пожурила, что много тратит на еду. Потом, подумав, сказала:

– Нет, я не права. В твоем положении надо кушать больше. За двоих…

Ольге почему-то всегда неприятно было, когда говорили о ее беременности. Даже когда об этом говорила мама. Очень уж много грязных сплетен ползало по городку. Знала – кумушки у ворот перемывают ее косточки, называя ее самыми последними словами. И ни к чему сейчас ребенок. Лучше, если бы его не было.

– Ты, мама, о себе беспокойся. Ты у нас главнее всего.

– Нет, – качнула головой мать. – Мое уже позади. А у него, – сделала она ударение на последнем слове, – у него будущее. Жизнь уходит – жизнь продолжается. Когда-то старались родители мне хорошо сделать. Я, как могла, о вас заботилась. Теперь ваш черед. И мне радостно – останется что-то после меня, уйдет в будущее.

– Ты… Ты не осуждаешь? – негромко, опустив глаза, спросила Ольга.

– Нет, доченька… Я вот лежала эти дни, ворошила прошлое. И, может, впервые так отчетливо поняла: как это хорошо – дать жизнь… Хорошо и больно… Нет, не рожать. Потом… – Она умолкла, устало прилегла на топчане.

– Посидеть с тобой, мама?

– Иди. У тебя много работы.

Ольга пошла к крыльцу. Мать сзади любовалась ее плавной, спокойной походкой, полными, крепкими ногами, точеной фигурой, которую не испортила даже беременность. Ольга прямо и горделиво несла свою голову, густые волосы ее рассыпались по плечам. Наталья Алексеевна, глядя на дочь, гордилась тем, что родила и вырастила эту красивую, сильную женщину. Взгляд ее невольно туманили слезы грусти и радости. А когда Ольга остановилась на крыльце, матери на секунду показалось вдруг, что рядом с ней появился там Виктор. Сразу горячий поток крови захлестнул сердце. Оно ощутимо расширялось, набухало, и вместе с этим быстро усиливалась резкая боль.

– Оля! – крикнула мать.

– Что? Принести что-нибудь?

– Нет… Я просто… Я хотела спросить… Ведь от Игоря тоже нету писем, правда?

– И от него нету. И от соседских ребят.

– А ведь он не на фронте, правда?

– Разумеется, не на фронте. Просто почта работает из рук вон плохо. Ты же сама говоришь, что в ту войну письма приходили через два или три месяца.

– Так и было, так и было, – кивала Наталья Алексеевна, ощущая неожиданную слабость. – Ну иди, иди, доченька. Я почитаю либо посплю.

Ольга села к пшенной машинке. В комнате было прохладно. Косые лучи солнца ложились на давно некрашенный пол, на пеструю дорожку возле кровати. Ольга не двигалась. Трудно было поднять отяжелевшие руки. При маме она старалась держаться бодро, а когда оставалась одна, ее охватывало чувство, близкое к отчаянию. Хоть бы слезами облегчить душу, но и слез не было. Она обманывала маму. Письма от Игоря хоть и редко, но приходили. А на их улице уже в два дома принесли извещения о смерти, отпечатанные на коричневой казенной бумаге. И если такую бумагу принесут к ним в дом, что будет тогда? Что будет с мамой, с ней самой, с ребенком?

Иногда Ольга ненавидела Игоря. Он там, в Москве, ему хорошо. Сделал свое дело – и нет его. Хоть бы приехал на день, хоть бы на час. Прошел бы с ней по улице – пусть все знают, что ребенок его. Неужели он не понимает, каково ей сейчас одной, да еще с больной матерью? Все на ее плечах. И совсем нет денег, только одни долги. Много долгов. Когда она отработает их? А ведь для маленького нужно готовить распашонки, одеяльце, пеленки…

Долго сидела она в каком-то оцепенении, безвольна опустив руки. Потом, опершись о машинку, встала рывком. Посмотрелась в зеркало: подурневшее, осунувшееся лицо, темные круги возле глаз, а сами глаза сделались неестественно большими и сухо, лихорадочно блестели.

– Оля-а-а-а! – услышала она вдруг пронзительный крик соседки в саду, и столько было ужаса в этом крике, что она сразу поняла: случилось что-то непоправимое. Стремглав выбежала из дому.

Наталья Алексеевна ничком лежала поперек топчана, подогнув колени. Тонкие руки свисали до земли, будто она опиралась на них, пытаясь встать. Ольга обняла ее за плечи. Тело было мягким и тяжелым, глаза полузакрыты.

– Что с тобой? Ну, что с тобой? Тебе плохо?.. За доктором пошлите скорее, – громко, будто глухая, говорила Ольга. – Нашатырного спирта! Это от солнца у нее. Мамочка! Очнись, мамочка, – бормотала она, пытаясь нащупать пульс на руке Натальи Алексеевны и пугаясь оттого, что не может найти его. – Доктора! Доктора!

– Послали, – ответила ей соседка. – Только ни к чему. Не дышит она. Померла ведь Наталья Алексеевна.

– Врете! – вскрикнула Ольга.

– Истинный бог, – перекрестилась соседка. – Уж я знаю…

Ольга приподняла веки мамы, и только тут до сознания ее дошло, что это – конец. Пустыми, холодными были глаза; в тех местах, которые не были раньше прикрыты веками, протянулись по роговице продольные желто-серые полоски, будто присыпанные мелкой цветочной пыльцой.

Это была уже не мама, а что-то лишь внешне похожее на нее, что-то очень далекое, не родное. Ольга плохо соображала. Ей показалось, что ее просто обманывают: настоящая мама дома, в своей комнате. Ольга знала, что это не так, но непонятная сила погнала ее в дом, посмотреть, убедиться. В комнате она постояла возле кровати, вышла в коридор, на кухню – мамы нигде не было. Но этого нельзя было допустить, жить без мамы – невозможно. Надо было что-то сделать, кого-то позвать… Григорий Дмитриевич поможет ей. Ведь он отец Игоря! И он такой уверенный, он все знает…

Соседи пытались задержать Ольгу, но она, растолкав их, вырвалась на улицу. Удивленные прохожие шарахались от нее. Часто-часто мелькали ее ноги, бился по коленям подол юбки, развевались за спиной волосы.

Задыхаясь, почти валясь от изнеможения, подбежала она к дому Булгаковых, но тут, возле калитки, за которой не бывала ни разу, догнало ее сомнение: а может, ничего страшного не произошло? Может, у мамы просто обморок, и она уже очнулась?

Думая так, Ольга открывала калитку.

Григорий Дмитриевич, вышедший на лай собак, ахнул, увидев ее, подхватил под локти, посадил на крыльцо.

– Да вы что? Да на тебе лица нет!

– Помогите маме… Маме плохо, – в два приема выговорила она, хватая широко открытым ртом воздух.

Булгаков не расспрашивал. Приказал Марфе Ивановне не отпускать Ольгу, вывел из амбара свой и Славкин велосипеды. Коротко бросил сыну:

– За мной!

Когда они приехали к дому Дьяконских, соседи уже перенесли Наталью Алексеевну в комнату и положили на кровать. Врач, встретивший Булгакова в коридоре, молча развел руками.

Заботу о похоронах Григорий Дмитриевич взял на себя. Славка весь день гонял на велосипеде с записками отца то в один, то в другой конец города. Гроб был готов в тот же вечер. Двое рабочих подрядились вырыть могилу.

Григорий Дмитриевич, Марфа Ивановна и Славка провели ночь в доме умершей: боялись оставить Ольгу одну. Григорий Дмитриевич как лег, сняв сапоги, на диван, так и проспал до утра, негромко похрапывая. Бабка сидела у гроба до третьих петухов, пока забрезжил за окном ранний рассвет. А когда сморил ее сон, разбудила Славку, уснувшего над книжкой в соседней комнате.

Славка устроился в кресле подальше от стола, на котором стоял гроб. Он не испытывал страха, спокойно смотрел на бледное, обескровленное лицо Натальи Алексеевны. Оно казалось даже красивым. Неестественной и пугающей была только его неподвижность.

Ольга, уронив голову на грудь матери, не двигалась, не шевелилась. Славка видел ее растрепанные волосы, кусочек лба и левое ухо. Он подумал, что Ольга останется теперь совсем одна, ей будет страшно в этом пустом доме. Он на цыпочках подошел к ней сзади и тихо-тихо погладил волосы. Ольга выпрямилась, посмотрела на него огромными, как у сумасшедшей, глазами. Губы кривились: то ли она пыталась улыбнуться, то ли хотела сказать что-то и не могла. Мягкой, холодной рукой взяла его руку, прижала к сухим и шершавым губам. Ошарашенный, Славка отдернул руку и отошел поскорей к окну.

В эту ночь завязалась их дружба, молчаливая и незаметная для посторонних.

На кладбище Наталью Алексеевну провожало несколько человек – Булгаковы и двое сослуживцев из больницы. Да собралась еще стайка любопытных ребят.

Ольга не плакала, не кричала. Стояла безучастная, как-то скособочившись. Некрасиво выпирал у нее живот. С кладбища ее повела Антонина Николаевна. Григорий Дмитриевич шагал рядом, вытирая платком капли пота с обритой головы, говорил резко, будто командовал:

– Перейдешь к нам… Места хватит.

– Верно, верно, голубушка, – поддакивала Марфа Ивановна. – Чай, ты родня нам. Чего же на две семьи-то жить… А там, глядишь, Игорь приедет.

Антонина Николаевна помалкивала, хмурилась, но не возражала.

На ту же телегу, на которой отвезли гроб, сложила Ольга свои пожитки: одежду, безделушки, швейную машинку. Григорий Дмитриевич закрыл ставнями окна, навесил на дверь замок.

Неодинаково восприняли Булгаковы появление в их семье нового человека. Антонина Николаевна, привыкшая распоряжаться и все делать по-своему, испытывала неловкость. Сдерживалась, убеждая себя, что у человека горе. Порывы раздражения сменялись у нее порывами нежности, когда думала о том, что женщина эта носит в себе ребенка Игоря.

Людмилка, избалованная Марфой Ивановной, дичилась, сторонилась Ольги, неосознанно ревновала, видя, как заботится бабушка о чужой тете. А жалостливая Марфа Ивановна обхаживала Ольгу пуще, чем когда-то своих детей, откладывала ей кусок повкусней, по утрам не разрешала шуметь в комнатах, давая ей поспать. Крепче всех любила бабка своего первого внука и теперь любовь свою перенесла на его избранницу.

Оставаясь наедине с Антониной Николаевной, говорила восторженно:

– Какую хорошую девку-то Игорь сыскал. Королевна! Грамотная опять же. И руки у нее золотые: что пошить, что сварить – на все мастерица. Не успела я оглянуться, а Людмилке платьишко – на тебе – уже готово! Из лоскутиков бросовых, а получилось, как магазинное. Ты, Антонина, поласковей с ней. Она подарок готовит.

Григорий Дмитриевич с Ольгой держался просто, будто жила она у них уже давно и было это делом привычным. Но особенно внимателен к ней был Славка. Его пугал неживой, отсутствующий взгляд Ольги, он боялся, как бы она не сделала что-нибудь страшное. Это опасение особенно укрепилось после того, как, зайдя следом за ней в сарай, увидел: при его появлении она быстро отложила острую пилу-ножовку, обычно висевшую на гвозде под самой крышей.

Первое время у Ольги действительно было желание покончить с собой. Она так и сделала бы, но ее останавливала мысль о живом существе, которое носила под сердцем. Она умрет, а маленький, беспомощный ребенок будет еще, наверное, жить некоторое время. Ему будет больно. И никто-никто не узнает о страданиях неродившегося человека…

Через неделю после похорон Ольга пошла на кладбище. С ней увязался и Славка. Он, несмотря на жару, надел черную рубашку и длинные Игоревы брюки. Захватил лопату. Шел рядом с Ольгой, немного смущаясь, особенно когда встречал знакомых ребят. Ольга смущения не замечала. Ей было приятно, что идет не одна: хоть не муж с ней, так брат мужа.

И на кладбище ей было не очень тяжело, потому что Славка не позволил сидеть без дела. Он принялся вырубать куски дерна у края оврага, а ее заставил носить дерн к могиле и обкладывать земляной холмик.

Вернувшись домой, Ольга взяла одеяло и отправилась в сад. Легла отдохнуть под кустом смородины, в пятнистую тень. Было очень тихо. Неподвижно застыли кроны деревьев. Лазурное небо затянуто знойной дымкой. Густо пахло липой и свежим сеном.

Ольга лежала, как в полусне. Давно не покидавшая ее щемящая боль в сердце ушла куда-то внутрь, растворилась, исчезла…

Подумала, что так легко и бездумно бывает, наверное, в раю.

Она невольно поморщилась, заслышав быстрый топот ног, одернула подол платья. Подошел Славка. Сел рядом, на краешек одеяла. Лицо красное, черными каплями выделяются на нем веснушки. Выпалил быстро:

– Слушай, Оль, ты только спокойно… Ты не волнуйся…

– Ну?! – сурово сказала она, веря, что хуже того, что есть, быть не может.

– Виктор ваш живой и здоровый!

Ольга села рывком, сильно стиснула его плечи.

– Кто сказал?

– А я на почту заходил. Письмо для тебя.

Ольга выхватила у него конверт. От нетерпения не могла читать подряд, пробегала глазами по строчкам то в одном, то в другом месте. «Дорогие!.. Нетрудно… Отдых… Купите дрова…»

Слезы брызнули у нее, закапали на письмо.

Славка сдерживал торжествующую улыбку, ожидая, пока Ольга успокоится. Ему было отчего торжествовать. За пазухой лежали еще два письма, оба от Игоря, посланные Ольге на ее прежний адрес.

Самое главное – не хватало сна. Отбой в двадцать три часа, подъем в шесть. Казалось, едва дотронешься щекой до подушки, а проклятый горнист уже выводит свое «ту-ту-ту», уже бегает по палаткам дежурный, больно тычет кулаками тех, с кого не сошла еще сонная одурь. Тело налито тяжестью, веки не поднимаются, суставы хрустят. Но надо вскакивать, натягивать шаровары, засовывать в сапоги ноги и спешить в строй, делать гимнастику. Утро в лесу холодное. Туман, сыро. На коже высыпают красные пупырышки. Едва занял место в строю, уже команда:

– Бего-о-о-ом! Марш!

Так начинался день, который казался Игорю бесконечным. Курсанты изучали оружие, уставы, основы партийно-политической работы в армии.

Заниматься приходилось по десять-двенадцать часов в сутки. Люди, привыкшие к неторопливой гражданской жизни, с трудом осваивали такую нагрузку. Однако не жаловались. Да и не на «ого было жаловаться, разве только самим на себя. Весь набор краткосрочных курсов младших политруков состоял из добровольцев: студентов гуманитарных вузов, партийных и комсомольских активистов с московских предприятий. Народ подобрался веселый и грамотный. Учеба давалась без особых трудов. Выматывало только физическое напряжение.

…Игорь, едва добравшись до палатки, плюхался на свою койку. Кряхтя снимал сапоги, рассуждал:

– На кой ляд она сдалась, эта поверка? Каждой минутой дорожим, а тут, как балбесы, стоим полчаса. И ради чего? Чтобы один раз «я» крикнуть?! Что мы, арестанты? Разбежимся, что ли? После отбоя командиры отделений пересчитали бы по пальцам каждый своих, доложили бы старшине: как было, так и осталось в отделении одиннадцать голов.

– Порядок такой, – возразили ему.

– Порядки – от человека.

– Не бунтуй, разночинец, а то тебе гражданскую казнь устроят, – подмигнул Левка Рожков, товарищ Игоря по институту, весельчак и заводила. В институте Рожков был комсоргом курса. Теперь он волею начальства – командир отделения, курсанты именуют его «унтером Пришибеевым» или просто «унтером».

– Это что же, штык, что ли, над головой сломают? – осведомился Игорь.

– Много чести. Пойдешь сортир выгребать.

– Братцы, надо же совесть иметь. Я же не какой-нибудь кадровый вояка. Я временнообязанный. Ну, за полгода двухгодичный курс пройти – это ясно. Война, нужно. Но на кой черт из меня солдафона делать?

– Философствуешь, Булгаков, философствуешь, – стягивая гимнастерку, дурашливым басом говорил Рожков. – Ты, собственно, кто такой есть?

– Рядовой, вашкородь!

– А я для тебя кто?

– Так что, значит, мой командир, вашкородь. Отец родной!

– Тэ-э-экс! – Рожков изобразил на лице брезгливость. – А вши у тебя, братец, есть?

– Никак нет! – стукнул босыми пятками Игорь. – Но не извольте беспокоиться, обзаведусь.

– А жрать ты хочешь?

– Так точно!

– Лезь, братец, в мой в чемодан, достань там баранки. Они хоть и черствые, но тебе, деревенщина, по зубам.

– Рад стараться! – гаркнул Булгаков и, сорвавшись с игры, спросил радостно: – Левка, правда?

– Доставай. На всех. Это я на станции купил, когда за бензином ездил.

– Спасибо, Левочка, – хлопнул Игорь отделенного по спине и полез под кровать. – Налетай, ребята!

Курсанты грызли твердокаменные баранки, шутили:

– С прошлой войны сохранились.

– А Игорь-то! Как кусок увидел, сразу взбодрился!

– Чего же ты хочешь, материя, она, дорогой товарищ, определяет…

– Ребята, вы наворачивайте побыстрей, – морща конопатый нос, попросил Рожков. – Сейчас отбой будет, Лезьте под одеяла и грызите там втихомолку, как суслики.

Перед началом занятий по тактике преподаватель, молодой капитан, вызвал из строя Булгакова, с любопытством посмотрел на него.

– Вас срочно требует заместитель начальника курсов по строевой части. Идите.

– Игорь был удивлен: почему заинтересовались его персоной? Ничего плохого не совершил, оценки у него сносные.

По пути Игорь несколько раз останавливался, принимал положение «смирно», подносил ладонь к виску, шептал слова доклада: «Товарищ подполковник, курсант Булгаков прибыл по вашему приказанию…»

Возле двухэтажной дачки, где помещался штаб, осмотрел себя, затянул ремень еще на две дырки, так, что трудно стало дышать. В конце коридора смело постучал в дощатую дверь. Услышав громкое «да», привычным жестом сдернул с головы пилотку. И тут же спохватился: к пустой голове руку не прикладывают. Надел снова, наугад проверяя, так ли сидит. Пауза затянулась, Игорь злился. В комнату вошел без прежней бодрости, опасаясь сделать что-либо не так.

– Товарищ подполковник, – он запнулся. – Товарищ подполковник, курсант Булгаков пришел по вашему вызову.

– Приходят поезда, – назидательно произнес начальник. – Пассажирские, курьерские и все прочие… Слабо, товарищ курсант, очень слабо.

– Верно, – согласился Игорь.

– Надо подтянуться. Вы давно у нас?

– Давно, – ответил Игорь и, подумав, добавил: – Двенадцать дней. Я на первой машине приехал.

– Да, срок порядочный, – улыбнулся подполковник. – Так вот, сегодня утром мне звонил Ермаков, просил, чтобы вас отпустили на сутки.

– А в чем дело? – удивился Игорь.

– Не знаю. Кажется, Степан Степанович уезжает… Но смотрите, Булгаков. Отпуска в город, запрещены. Не подведите меня. Отдавайте честь всем, от ефрейтора и выше. Не попадайтесь на глаза патрулям.

– Не подведу, – сказал Игорь. – Доберусь до квартиры и носа на улицу не покажу.

В палатке, торопясь, написал записку Рожкову. Схватил вещмешок – и на станцию. Почти всю дорогу бежал и успел как раз к отходу пригородного поезда. Отдышался только в вагоне.

Всего две недели пробыл Игорь в лагере, но Москва за это время сильно изменилась. Много было непривычного, бросавшегося в глаза. Посреди Комсомольской площади лежала пузатая туша аэростата, обнесенная веревочным заграждением. Около аэростата суетились девушки в военной форме. Окна домов крест-накрест заклеены марлей, полосками бумаги или материи – чтобы при взрывах не вылетали стекла. Витрины магазинов заложены мешками с песком, забиты деревянными щитами, в которых оставлены только небольшие отверстия, похожие на амбразуры.

Высокие дома выглядели очень странно. Одна часть фасада и крыши выкрашена грязно-желтой краской, вторая – черной, третья – зеленой. Игорь понял: такая раскраска собьет с толку немецких летчиков, не даст возможности ориентироваться. Прилетит фашист на бомбежку вокзалов, посмотрит план города – вот тут большие дома, тут, значит, и железнодорожная станция. Но сверху, особенно ночью, черная краска будет восприниматься, как пустота, как пространство между строениями. Вместо большого дома летчик увидит несколько маленьких.

Свернув вправо, Игорь задержался на мосту, над густой паутиной блестящих рельсов. Раньше здесь, на подъездных путях Казанского вокзала, много было зеленых пассажирских составов, а теперь – красные теплушки воинских эшелонов. По путям ходили бойцы. Горками лежали тюки прессованного сена.

Кое-где на крышах зданий невесть как появились деревья и кусты. Будто рощицы выросли там. Игорь, присмотревшись внимательней, разглядел среди веток тонкие стволы зенитных пушек.

Он шел по Ольховке, по Бакунинской и не узнавал их. Были сняты, на случай пожара, все ворота, поломаны все заборы и дровяные сараи.

В облике города появились строгость, настороженность. Игорь подумал, что война тут чувствуется куда сильней, чем у них в лагере.

Свернув во двор дома Ермаковых, он едва не налетел на бочку с водой. Рядом стоял большой деревянный ящик с песком. В ящике возились дети, лепили куличи. Игорь вспомнил, что жильцы с самой весны просили управдома привезти песок для ребятишек. Тот все отделывался обещаниями. А вот война заставила. Песок приготовили, чтобы тушить зажигательные бомбы. Но дети не понимают этого. Они рады: есть, где поиграть!

Дверь Булгакову открыл сам Степан Степанович. Выглядел он так, будто помолодел лет на пять. Веселый, в новой командирской форме со скрипучей портупеей; на выпирающем животе сияла пряжка со звездой.

– Приехал, солдат? Ну как, привыкаешь? – спрашивал Ермаков, обняв Игоря за плечи. – Вижу, вижу – возмужал даже. Вот сюда, в эту комнату заходи… На пользу тебе лагерь, там из тебя интеллигентскую гниль вышибут.

– Вышибать мы мастера, – поднимаясь со стула, произнес Порошин. – Рад, – коротко сказал он Игорю, пожимая руку. – Интеллигенты головой думать умеют, мозгами шевелить. А у нас частенько вместо этой самой пресловутой гнили мозги выбивают.

– Ты опять за свое? «Оставь до другого раза, – махнул рукой Ермаков. – Видишь, Игорь, какой у меня нынче день праздничный! Друг приехал. И ты тоже. Устал? Есть хочешь?

– Всегда готов!

– Вот это по-солдатски. Сейчас мы организуем контрудар, – кивнул он на стол, где лежали кольца колбасы, консервные банки и множество свертков. – Нельки нет, сами хозяевать будем.

– Вы куда едете, Степан Степанович?

– Деловые разговоры потом. А сейчас маршируй в ванну. Пропотел небось? По пластунски-то ползаешь?

– Как черепаха, – сказал Игорь. – При начальстве. А то все больше на четвереньках, когда взводный не видит.

– А командир отделения?

– Унтер у нас свой, из студентов.

– Понял службу солдат, – засмеялся Ермаков. – Вот она, ихняя инициатива, – повернулся он к Порошину. – Вот тебе и мыслят самостоятельно. Перебьют этих мыслителей в первом бою, как куропаток.

– Приспичит – поползут, – возразил Порошин. – Прижмет пулеметом – голову ниже зада опустят.

– Правда, Прохор Севастьянович, – согласился Игорь. – Не ахти какая наука. Поползали раз-другой – и хватит. Нам бы лучше показали, как из пушки стрелять. Может, кто в артиллерию попадет. Или дали бы хоть по разу настоящую гранату бросить. Деревяшки кидаем.

– Своим командирам вы говорили об этом? – заинтересовался Порошин.

– Говорили ротному. Только он без внимания. План занятий спущен сверху, и все.

– Ладно, прожектер, иди в ванну, грязь смывай, – подтолкнул Игоря Ермаков. А когда Игорь ушел, сказал Порошину: – Не хотел бы я такими грамотеями командовать. Птенцы желторотые. Еще каркать басом не научились, а со своим словом лезут.

– Они в общем-то правильно каркают, дорогой Степаныч. Времени у нас мало. Некогда шагистикой заниматься и строевые песни разучивать. Целесообразность требуется. Что необязательно для боя, для победы – все по боку. Новые люди нужны. Молодые, энергичные. Нынешняя война похожа на прошлую, как восьмиэтажный дом с лифтом похож на деревенскую избу. Сейчас – скорость, машины, маневр. А многие наши командиры еще по старинке мыслят, окопной войной. На старой славе живут. Понимаешь, Степаныч, я считаю это безответственностью. Занял человек пост и смотрит на него, как на почетное место. А не задумывается о том, способен ли он свои большие обязанности выполнять. Не понимает, что ему десятки, а может, и сотни тысяч жизней доверены.

– Ты что хочешь, чтобы люди от постов сами отказывались? – насмешливо сказал Ермаков. – Такого не бывает.

– Должно быть. Не справляешься – уйди, дай дорогу другим. Конечно, трудно это. До одних не доходит, что они не в своих креслах сидят. Другие понимают, но держатся. Хотят в лучах славы погреться. Такие мудрецы попадаются, что ради этого на все готовы. И саморекламу устроить и некоторых людей с дороги убрать. И удивительно, Степаныч, вот что: должны же понимать такие начальники, что слава, шумиха – это все временно, если идет не от великих дел и заслуг! История – штука безжалостная. Она всех на свои места поставит, от нее ничего не укроется.

– После меня, хоть потоп, так, наверное, – усмехнулся Ермаков.

– А это уж подлость чистейшей воды. Нет, Степаныч, тут совесть должна на первом месте стоять… Спичку дай, – попросил он.

Ермаков кинул ему коробов. Порошин поймал на лету. Долго прикуривал: от волнения вздрагивали руки. Вчера он вернулся с Западного фронта. Утром в Генеральном штабе докладывал о своей поездке. В штабе сочли, что полковник настроен пессимистически. Порошин выслушал краткую, но внушительную нотацию. Сейчас веселое настроение Ермакова раздражало его.

Степан Степанович добился, наконец, назначения во вновь формируемую дивизию и был рад этому. Последнее время ему, с его неторопливостью, невыносимо было работать в управлении. Обстановка была нервозной, приходилось сидеть безвылазно целыми сутками, решать сразу десятки вопросов.

На подготовку к отъезду Ермаков получил двое суток. Выспался, отдохнул и был просто счастлив, что распрощался с канцелярской суетой и бумажными сражениями.

– И еще, Степаныч, – говорил между тем Порошин, – существует у нас вера в какое-то чудо. Да, да, ты не улыбайся. Некоторые командиры надеются, что на самом верхнем верху махнет дирижер палочкой, и все пойдет иначе. Надеются и ждут. Ты знаешь, какие даже разговоры ведутся? Наши неудачи – это, мол, все нарочно. Этого, дескать, всерьёз и быть-то не может. Это такая великая стратегия: заманиваем врага в глубь своей территории, чтобы потом сразу хлоп! – и крышка ему… Понимаешь, вот эта вера и наша чрезмерная заорганизованность сверху донизу – они сковывают действия, не дают людям понять глубину своей ответственности.

– Очень уж у тебя мрачно, Прохор. Все у тебя чернее ночи. Послушаешь, и получается – осилит нас немец…

– Не передергивай, – резко ответил Порошин. – Страна у нас большая, народ такой, что никому не поддастся. Об этом говорить нечего. Я понять хочу, почему немец нам сейчас морду бьет. Ошибки наши хочу уяснить, чтобы их не повторяли.

– Ошибки исправят, – спокойно сказал Ермаков, аккуратно раскладывая на тарелке кружочки колбасы.

– Кто исправит? – Порошин сорвался на крик, но тут же взял себя в руки. – Мы с тобой исправлять должны! Пойми! Тысячи и тысячи таких, как мы. Я рад, что в армию свежая струя вливается. Гражданские люди, такие вот, как Игорь, наших старых порядков не знают, они сразу воспримут новое. То, что нужно сейчас, сегодня.

– Эх, Прохор, Прохор, – усмехнулся Ермаков. – Вот и седина у тебя уже проскакивает, а не можешь ты остепениться. Все бы тебе проблемы решать да вперед забегать. А ведь я такого и люблю тебя, баламутного. У меня у самого кровь быстрей течет, когда ты рядом.

– Это потому, что ты со мной всегда коньяк пьешь.

– И от этого тоже, – согласился Ермаков.

– Ты, Степаныч, как резиновая стенка. Разбегусь сгоряча, ткнусь головой, но и пробить не пробью и запал потеряю.

…Пока полковники разговаривали в столовой, Игорь успел помыться. Решил не надевать форму: неловко чувствовал себя в ней рядом с двумя начальниками. Достал студенческие брюки, пузырящиеся на коленях, белую, с короткими рукавами, рубашку. Одежда эта показалась ему легкой, свободной, и даже настроение стало совсем другое, этакое мальчишеское, беззаботное.

Он зашнуровывал ботинок, когда вошла в комнату Евгения Константиновна, высокая, затянутая корсетом, со всегдашними своими буклями на седой голове.

– Молодой человек, зачем вы остриглись? – строго глядя на него, – спросила она. – Это некрасиво. Видны неровности черепа. И вообще это дурной тон.

– Велели так, – ответил Игорь, старавшийся всегда быть с ней лаконичным. Иначе старушка, скучавшая без собеседников, могла привязаться надолго.

– Разве обязательно нужно портить прическу?

– Служба.

– А вы, простите, кто же теперь? В наше время из студентов выходили в вольноопределяющиеся. А вы – юнкер?

– Курсант. Занимаюсь на курсах политруков.

– Это которые в гепеу работают? – холодно прищурилась Евгения Константиновна. – Не понимаю, – повела она плечами. – Вы такой обаятельный молодой человек и будете арестовывать людей, возить их в тюрьмы… Это же мерзко!

– Совсем не то, – сказал Игорь, начиная злиться. – Я буду воспитывать красноармейцев.

– Вы? Воспитывать? Простите, но вы сами еще… Я собственными глазами видела – вы резали котлету ножом…

Нет, разговаривать с ней было невозможно. Игорь обрадовался, когда пришел за ним Степан Степанович.

В столовой у Игоря засосало под ложечкой при виде кусков сыра, нарезанной колбасы, вываленных на тарелки консервов. Глотнул набежавшую слюну, вспомнил, что не обедал сегодня. Ермаков подтолкнул его, скомандовал:

– Бери рюмку. Выпьем за удачу – и атакуй!

Игорь, налегая на закуску, слушал Прохора Севостьяновича, рассказывавшего, как он летел в Москву на У-2 и как их едва не подбил немецкий истребитель. Степан Степанович ахал, подливал коньячок себе и Порошину. А когда тот умолк, обратился к Игорю:

– Просьба к тебе. Уезжаю в Орел, начартом дивизии. Ты уж тут наведывайся. За Нелей присматривай. Евгении Константиновне помоги, если что.

– Это можно. Только не отпускают нас из лагеря.

– Устрою, – заверил Ермаков. – На курсах все мои старые приятели… Вот ключ от квартиры. Мой собственный. Распоряжайся тут.

Где-то далеко раздался низкий, протяжный гудок. Потом ближе. Завыла сирена, к ней присоединилось еще несколько. Порошин, не вставая, включил репродуктор.

– …тревога! Граждане, воздушная тревога! – наполнил комнату громкий голос. – Все должны немедленно покинуть помещения и укрыться в бомбоубежищах…

– Тревога учебная, – махнул рукой Ермаков, продолжая закусывать. – Днем немцы не доберутся сюда. Противовоздушная оборона под Москвой сильная… А окна ты закрой, – обратился он к Игорю. – Не демаскируй нас.

Вдали, над Лефортовским парком, поднимались серебристые аэростаты воздушного заграждения. На мостовую перед домом вышел дворник дядя Миша в каске, с противогазной сумкой через плечо. Игорь прикрыл ставни.

– Ну, за успехи, Прохор, – сказал Ермаков, поднимая рюмку.

– За победу, Степаныч. И за скорую встречу после войны в этом же самом доме.

Утром Игорь долго лежал в постели. Он наслаждался покоем, радовался, что впереди еще целый свободный день, что никуда не надо спешить.

Часов в девять в его комнату вошла Неля, длинная, тонконогая, с мальчишеской прической. И куртка на ней была ребячья, с карманами на боках, и ботинки мужские, этак тридцать восьмого – тридцать девятого размера. Села верхом на стул, спросила:

– Бока не болят?

– Приветствую тебя, небесное созданье. Здороваться, конечно, ты еще не научилась?

– А ты не научился вставать вовремя?

– Я лентяй, – сказал Игорь. – Принципиальный и неисправимый. По моему мнению, горизонтальное положение является для человека наиболее естественным. Вероятно, в далеком прошлом предки мои были ящерами.

– А мои – птицами!

«Страусами», – хотел сказать Игорь, но сдержался, боясь обидеть ее. Он подумывал иногда, что ее мальчишеские манеры – все это напускное. Сознает свою нескладность, некрасивость и бравирует, делает вид, что ей все равно. Может быть, даже бессознательно. И, наверно, со временем это пройдет. Она уже немного похорошела в последнюю весну. Взгляд стал мягче, а глаза – темнее и глубже. Губы вроде бы растянулись вширь и меньше напоминали букву «М». Раньше, была палка-палкой. А теперь пополнела, заметнее проступали груди. Нелька, вероятно, стеснялась этого, сутулилась и выставляла вперед плечи.

– Ты не работаешь нынче? – спросил Игорь.

– Во вторую смену.

– У вас же одна.

– А я теперь на другом месте. На оборонном предприятии, – с гордостью сказала она.

– Что же ты там делаешь? Дырки для пушек?

– Секрет.

– Девчонкам секретов не доверяют.

– Не старайся, не разозлишь, – предупредила Неля. – И вообще береги свой авторитет в моих глазах. Ты теперь наставник и опекун. Отец сказал, что ты теперь вместо него, и велел передать привет.

– Как? Он уже уехал? – Игорь приподнялся.

– В шесть часов. Так что вступай в свои права. Распоряжайся. Только поешь сначала, завтрак готов.

– Не могла разбудить, – проворчал Игорь. – Ну, отвернись, что ли, одеваться буду… Да не уходи, не уходи, вопросы есть. Альфред пишет?

– Вчера получила, – достала она из кармана куртки письмо. – Тебе, конечно, привет.

– Разумеется, старый друг… В армию его еще не взяли?

– Куда ему. Броня. И очкарик к тому же.

– Диссертация как?

– Кто его знает. Вычисляет, одним словом. И чудит, как всегда. Стихи пишет, – осуждающе произнесла Неля.

– Ого! Это интересно! – повеселел Игорь. – Ну-ка, прочти.

– Вот, – пробежала она глазами по строчкам. – Ага, тут. Слушай:

Меня, человека, никто не жалел,

А вот я и собаку жалею.

Снаружи давно для других очерствел,

Но душой очерстветь не сумею.

– Гм, крик сердца, – удивился Игорь. – И довольно складно получилось.

– Да ты вникни в смысл! Его, видишь ли, никто не жалел… Как ему только не стыдно! Ну отец еще так-сяк, некогда было. А бабушка с ним до сих пор готова нянчиться, как с младенцем. Это же кумир ее… А он – такие слова. Я и письмо-то бабушке показать боюсь.

– Ничего, это он для рифмы слова подобрал, какие под руку подвернулись, – успокоил Игорь. – Влюбился он, наверно, и без взаимности, —

– Я тоже думаю, что влюбился, – серьезно сказала Неля. – И для него это, должно быть, очень тяжело. Он замкнутый. Для него влюбиться – это просто страшно.

– Всем страшно.

– Для тебя-то не очень, – скептически произнесла она. – А Альфред уже в таком возрасте, когда трудно привычки ломать. Ему стукнуло двадцать пять.

– Жена быстро к рукам приберет, – сказал Игорь. – А про меня ты зря… Тебе все в жизни прямолинейным представляется. А я вот теперь вижу – такие зигзаги порой бывают, что только ахнешь. Человек – он не машина. Ту заправил, она и стучит. А у человека сердце.

– Шальное сердце, – нахмурилась Неля, – Ты не рассуждай, а умывайся быстрей. Скоро Настя придет.

– Коноплева? – вытаращил глаза Игорь. – К тебе?

– Нет, к тебе.

– Это еще почему? Откуда она знает?

– Я ей позвонила, – с вызовом сказала Неля. – Она просила позвонить, если ты приедешь… Вот. Она мне нравится, а ты – нет. Ты сам не знаешь, что делаешь.

– Как это не знаю? – загорячился Игорь, – Как не знаю? Я люблю, у меня ребенок будет.

– Во-первых, не у тебя, а у той… Во-вторых, ребенки у всех бывают, и это еще ничего не значит. А любить ты должен Настю.

– То есть как это – должен?

– Она хорошая.

– Ну и логика.

– А в любви логики не бывает.

– Много ты знаешь, что бывает, а что нет.

– Знаю. Я тоже не маленькая и тоже люблю, вот!

– Кого же?

– Одного человека.

– Подумаешь, поцеловалась небось раза два с пацаном в подворотне…

– Не смей! – крикнула она. – И не с пацаном. И не в подворотне! И не целовалась я с ним. Он большой и военный. И ничего даже не знает!

На глазах у нее навернулись слезы, верхняя губа приподнялась. Игорь испугался: сейчас заплачет. Вот уж не ожидал от нее такого! Но в кого же? Уж не в Порошина ли? Чем черт не шутит! Девчонки – они сумасшедшие. Романтика у них всякая… «Ну и ну», – покачал он головой.

Позвал ласково:

– Нелька!

– Чего тебе?

– Ты это самое… Не расстраивайся. Хорошо, когда любишь. Дышится глубже. Хоть иной раз и больно, будто игла в сердце, а все равно хорошо.

– Может, мне сказать ему? – с надеждой спросила она, не глядя на Игоря.

– Сам понять должен.

– А он на войну уедет. Надолго.

– Ну, ты словами-то не говори. Глазами, улыбкой… А лучше – ничего не надо, это ведь и так всегда видно.

– Тебе видно, а ему нет. Он серьезный.

– А я, значит, так себе! – обиделся Игорь. – Ничего ты не понимаешь! Другой ходит без всяких чувств, а рожа у него от рождения хмурая. Про него говорят: ах, глубокий, ах, переживает! А у меня, может, все нутро изболело, а физиономия вот такая несолидная. Не могу я о подобных вещах вслух рассуждать. Начну говорить – стыдно; в шутку сверну – еще хуже. Ну что сделаешь, раз я такой! И отстань от меня, если я несерьезный.

Хлопнул дверью и ушел в ванну. Умывшись холодной водой, ворчал сердито: «Все хорошие… Один Булгаков никуда не годится. Ну, и беседовала бы со обоими хорошими… А то все ко мне. Несут, как в мусорный ящик. А про себя и сказать некому…»

– Игорь? – прозвучал виноватый голос за дверью.

– Отстань.

– Игорь, ты не сердишься?

Он промолчал. Злость исчезла:

– Игорь, ты извини, ладно?

– Ладно.

В нос ему попала мыльная пена. Он фыркнул.

– Ты что, смеешься? – насторожилась Неля.

– Отвяжись от меня, наконец!

Девушка громко вздохнула и умолкла.

Трудно было понять, к кому пришла Настя. Она сухо поздоровалась с Игорем, посидела с ним несколько минут, разговаривая о пустяках. Вспомнили Соню Соломонову, которой не удастся, вероятно, и в этом году поступить в институт. Мать не отпустит ее из дому в такое время.

Игоря радовало спокойствие Насти. Кажется, она уже все переболела. Хорошо, если так. И ей самой легче, и ему лучше. Только взгляд Настиных черных глаз немного смущал Игоря. Девушка смотрела на него пристально, изучающе, будто запоминая. Он даже спросил грубовато:

– Чего глядишь? Изменился, что ли?

– Я же тебя не видела в форме, – улыбнулась она.

Настя предложила съездить в Измайлово, погулять. Но Игорь отказался. Времени у него немного, а пока поедешь туда и обратно – пролетит незаметно.

– Тогда пойдем в Елоховский сквер, душно ведь в комнате.

– Это можно.

Отправились втроем. В сквере, возле памятника Бауману, были вырыты глубокие узкие щели, чтобы прятаться во время воздушных налетов. Над щелями, поверх бревен и земляной насыпи, уложены куски дерна с порыжевшей, зачахшей травой.

– Ну, наделали овощехранилищ, весь вид испортили, – недовольно произнес Булгаков.

– Тут тебе Москва, а не лес, – съязвила Неля. – Тут бомбить могут.

Игорь не ответил ей. Лень было связываться.

Сели на затененную скамейку. Неля сразу же углубилась в книгу. Игорь и Настя долго молчали. Было пустынно и тихо. Среди редких белых облаков медленно плыла лысая макушка Елоховского собора. С колокольни слетели голуби, описав спираль, опустились на дорожку. Игорь подумал, что зимой, если будет голодно, голубей изведут.

– Когда приедешь еще? – спросила Настя.

– Как отпустят.

– Увидимся?

– А стоит ли?

– Стоит, – уверенно ответила девушка.

Игорю показалось, что она добавит сейчас: «И я на тебя не сержусь…» Он даже отодвинулся немножко, боясь услышать такое признание. Все же что-то привязывало его к Насте. И лучше не возобновлять старое.

Но девушка заговорила о другом.

– Ты сообщишь, куда тебя направят после курсов. – Она не просила, а требовала. – Надеюсь, это не очень трудно?

– Нетрудно, – согласился он, чертя прутиком по земле. – Только зачем?

– Я хочу знать всегда, где ты и что с тобой. И можешь быть спокоен, – невесело усмехнулась Настя, – больше мне ничего от тебя не нужно.

* * *

Степан Степанович, направляясь в Орел, надеялся попасть в знакомую армейскую обстановку, отдохнуть от штабной суеты и нервотрепки. Но в Орле Ермакова ожидало нечто другое. И не раз Степану Степановичу впоследствии приходила на ум известная поговорка: «Из огня да в полымя!»

В штабе округа его ввели в курс дела. Округ, не успев закончить формирование и сколачивание первой очереди резервных дивизий, вынужден был отправить! «их по требованию Ставки в район Смоленска. Эти дивизии вобрали в себя лучшие командные кадры, лучшее вооружение. Сейчас формируются новые соединения. Людей много, но очень плохо с комсоставом, нет танков, недостает другой техники, полагающейся по штатам.

Ермакову было приказано приступить к исполнению обязанностей командира стрелковой дивизии. Степан Степанович понимал; не от хорошей жизни дают ему, артиллеристу, такое назначение. Успокаивал себя тем, что это временно. А с другой стороны – приятно было все-таки занять генеральскую должность.

Дивизии как таковой еще не существовало. Имелся только номер. И помещения: длинная двухэтажная казарма на окраине города, обнесенная высоким забором, и новое школьное здание, в классах которого были сооружены нары. Войска ушли отсюда по тревоге два дня назад, помещения были захламлены, забрызганы хлоркой, оставшейся после дезинфекции.

Степан Степанович, взмокший от жары и непривычно долгого хождения, присел за столом в комнате, на двери которой еще сохранилась табличка «Учительская». Работы предстоял непочатый край, но Ермаков с некоторым удивлением чувствовал, что не только не боится этого, но даже, пожалуй, рад. Рад тому, что стал полновластным хозяином, что он – не чиновник на побегушках, а держит в своих руках крупное дело.

В школе разыскал Ермакова Николай Николаевич Ласточкин, назначенный на должность заместителя по политической части. Небольшого роста, худощавый и смуглый, он одет был в новую командирскую форму с красными комиссарскими звездами, нашитыми на рукавах. На петлицах – никаких знаков различий.

– Вы тоже временный? – спросил его Ермаков.

– Не знаю… Я из запаса, только что форму получил. Еще даже звание не присвоили. До вчерашнего дня здесь в обкоме работал.

– Вот хорошо! – обрадовался Степан Степанович. – Вы людей знаете, сумеете сколотить себе политаппарат.

– Этим я и займусь.

– И еще вопрос, комиссар. Где бы мне перекусить? С утра ничего не ел, а в штаб округа далеко добираться.

– Ума не приложу, – ответил Ласточкин. – Разве что в обкомовской столовой? Впрочем, знаете, я позвоню жене, она нам привезет что-нибудь или сынишку пришлет.

Сын Ласточкина привез им на велосипеде кастрюльку с тушеной картошкой и двухлитровый бидон молока. Степан Степанович, любивший поесть вкусно и много, даже руки потер от радости. Но пообедать спокойно не удалось. Ермаков и Ласточкин расположились было в учительской за столом, но в это время прибыла группа командиров, направленных в дивизию. Двадцать человек, из них половина интенданты. Это было все, что наскреб округ.

Ермаков приказал интендантам привести в порядок помещения, наладить к завтрашнему утру горячее питание. Мыть людей в бане и обмундировывать решено было ночью. И еще Ермаков распорядился достать ему легковую машину: ходить много пешком он не мог. Да и несолидно командиру дивизии топать на своих ногах.

В конюшне были обнаружены бракованные лошади. На них уселись пятеро командиров и трое писарей. Во главе этой кавалькады Степан Степанович отправился за город, где в бывших военных лагерях размещались мобилизованные.

Иван Булгаков, лесничий Егор Дорофеевич Брагин и учитель Магомаев вот уже полмесяца жили в старых бараках, среди других мобилизованных из Тульской, Орловской и Курской областей. Каждый день из бараков уводили несколько команд, но вместо них прибывали новые. Одуевские мужики уже начали подумывать, что о них забыли в сутолоке. Напоминать о себе не торопились. Народ тут собрался бывалый, каждый прошел одну, а то и две войны. Знали старое солдатское правило от службы не отказывайся, на службу не напрашивайся.

Жили вольготно и по военному времени вполне сносно. Несколько раз водили их на работу – ремонтировать дорогу, но большую часть времени коротали в лагере, в роще, разрезанной пополам прямой аллеей со старыми липами, с белым особняком в конце ее. Сбились своей компанией. Продукты получали сухим пайком, кашеварил Иван Булгаков. Из бараков выгнали их блохи и духота. Соорудили себе шалашики, благо погода стояла сухая и теплая. Перебрасывались в картишки. Лесничий Брагин, любивший потолковать о политике, доставал местную орловскую газету, проводил громкие читки. Желтолицый, чернобровый Магомаев, не умевший сидеть на месте, бродил по лагерю, собирал новости.

На призыв уходили в плохой обуви, кто в калошах, кто в тапочках – лишь бы добраться до места формирования. С обмундированием получилась заминка, а обувь у многих развалилась. Иван Булгаков сплел лапти себе, Брагину, а потом заказчики повалили к нему без отбоя. Деньги Иван брать стеснялся, но от продуктов не отказывался. Все шло в общий котел. Заядлый рыбак, Брагин наладился ходить на речку, километра за три. Приносил щурят и ершей для ухи. На добрых харчах и при хорошем сне мужики раздобрели, залоснились щеки.

– Чисто на курорте живем, – удивлялся Иван. – У меня во всю жизнь такого отдыха не было. Разве только когда в госпитале лежал. Даже совестно: Алена моя дома теперь за двоих воз везет.

– Жди, – наставительно говорил Брагин. – Сейчас по всей стране миллионы людей на ноги подняли. Всех обуть, одеть надо, оружие выдать, к месту приставить.

– Ну, а зачем же всех в одночасье сгарновали? Сперва забрили бы тех, кто ближе к границе, а у нас взяли бы возраста помоложе. Мы бы пока дома поработали. Время такое, что день год кормит. А мы тут без пользы калканы нажираем да добро на дерьмо переводим.

Брагин, еще более потучневший, тяжело ворочался на траве, устраивался удобней. Лежал на спине, живот горой поднимал подол старой гимнастерки.

– Ты, Иван, не по-государственному рассуждаешь, – утробно басил он. – Сегодня без тебя могут обойтись, а завтра ты позарез нужен. Пока тебя с печки достанешь – дорогое время пройдет. А тут ты, как резерв, под рукой.

– Вам, Егор Дорофеич, видней, конечно, – соглашался Иван. – Только урожай жалко. Богато земля в сей год уродила. Смотрю на поле – и сердце щиплет: управятся ли бабы одни?

– Пойми, Ваня, заваруха сейчас началась очень серьезная. С фашистами в два счета не справишься, война теперь надолго завязалась. Не об урожае думать надо, а о том, как противника побеждать.

– Чего думать? Пошлют – пойдем, прикажут – исполним… Без работы я, Егор Дорофеич, жить не привык. Лежу, а внутри червяк меня гложет. День прошел, а чего я за этот день сделал?

– Лапти сплел.

– Одно утешение…

Ближе к вечеру из барака прибежал старший команды Магомаев. Еще издали закричал:

– Подымайтесь, ребята! На построение!

Выстроились за бараками в четыре шеренги. Иван Булгаков прикинул на глазок: народу тысячи две, а то и больше. Все обтрепанные, грязные (вода была далеко), заросшие волосами, отпустившие бороды. Однако строй держали четко. А когда раздалась команда: «Равняйсь!» – разом, заученно, дернулись вправо головы.

Пришли командиры. Впереди – полный, пожилой полковник с крупным носом и одутловатыми щеками. Осанистый, широкий в поясе и в плечах, под стать Брагину. Только живот поменьше, да ростом пониже. Иван вгляделся и чуть не ахнул: узнал земляка, Степана Ермакова. Не только земляк, но, можно сказать, и родня: отец Ермакова приходился двоюродным братом деду Ивана. Шепнул об этом Егору Дорофеевичу, тот даже рот приоткрыл:

– Ну, брат, лафа тебе!

– Да Ермаков-то и не помнит небось.

– А ты напомни.

Магомаев свирепо глянул на них черными диковатыми глазами. Пришлось замолчать.

– Внимание! – крикнул полковник Ермаков. – Командиры запаса от младших лейтенантов и выше – десять шагов вперед, шагом марш!

Из рядов вышло человек двадцать, в том числе и Магомаев. Полковник останавливался возле каждого. За его спиной писарь, держа в левой руке папку, торопливо записывал.

– Старший лейтенант Филимонов, – представился Ермакову малорослый мужчина в стареньком пиджаке.

– Воевали?

– Ранен на Хасане. Во время финской командовал ротой в запасном полку.

– Примете первый батальон. Идите туда, – показал Ермаков на крайний барак. – Доложите капитану Бабину.

– Слушаюсь.

Полковник подошел к следующему. Посмотрел внимательно: красивое, восточного типа лицо, нос с горбинкой, густые сросшиеся брови.

– Лейтенант Магомаев. На финской командовал стрелковым взводом. Участвовал в штурме Выборга.

– Профессия?

– Преподаватель физики и математики.

– Будет артиллерия – используем. А сейчас назначаю командиром первой роты. Отправляйтесь к Бабину.

Закончив свой обход, полковник Ермаков подал новую команду:

– Старшины, помкомвзводы, командиры отделений, лица со средним и высшим образованием – десять шагов вперед!

На этот раз вышло гораздо больше людей. Опрос их производил теперь не только Ермаков, но и еще два командира. Фронтовиков назначали командирами взводов и старшинами рот. А с образованными, но не имевшими званий, дело было сложнее. Часть из них Ермаков отправлял в связисты, часть – в распоряжение комиссара.

Полковник остановился перед тучным, двухметрового роста мужчиной в гимнастерке без пояса, в новых лаптях. Заросшее щетиной лицо дышало здоровьем.

– Лесничий Брагин, – сказал он. – Окончил лесную академию.

– Не служили?

– Да вот, знаете ли, не довелось.

«Куда его? – снизу вверх смотрел Ермаков. – Лесничий… К лесу привык… В разведку, разве? Не подойдет, тяжел… Лесничий, а живот-то наел вон какой», – неодобрительно подумал Степан Степанович.

– Мне бы по хозяйственной части, товарищ полковник, – басом прогудел Брагин.

– Писарь, пометьте: в распоряжение начальника боепитания.

– Спасибо! – обрадовался Брагин. И, улыбаясь, сообщил: – Мы с вами земляки, товарищ полковник, из Одуевского района.

– Приятно, приятно, – кивнул Ермаков, намереваясь идти дальше, но Брагин, наклонившись, произнес тихо:

– Тут и родственник ваш есть, Булгаков, Иван Дмитриевич.

– Иван Дмитриевич? – морща лоб, вспоминал Ермаков. – А-а-а. Из Стоялова, вероятно. Спасибо, что сказали. Передайте, пусть зайдет ко мне. Завтра вечером…

Иван Булгаков, слышавший этот разговор, чувствовал себя очень неловко. А когда вернулся в строй Брагин, накинулся на него:

– Нехорошо, Егор Дорофеич. За язык вас тянули или как?

– Ладно, ладно, – покровительственно похохатывал Брагин. – Ты это брось, девица непорочная: родня, значит, родня, тут ничего не попишешь.

Полковник Ермаков, закончив обход, направился к бараку, где толпились новоявленные начальники, которые должны были составить каркас его рот и батальонов. Смотрел на эту разношерстную публику и думал невесело: «Что за народ? Какие они?.. Порошина бы сюда, на эти кадры, чтобы на себе эту свежую струю испытал… Бухгалтеры, учителя, служащие… Лесничий этот… Ох, Степан Степанович, хватишь ты горя!»

Как бы там ни было, это теперь его подчиненные, люди его дивизии. И Степан Степанович, вглядываясь в их лица, уже чувствовал к ним какую-то симпатию. С ними ему предстояло жить и, самое главное, – воевать.

А на следующий день Ермаков не без гордости докладывал в штаб округа, что один полк вверенной ему дивизии укомплектован личным составом на восемьдесят процентов, что обмундирование людей и формирование подразделений продолжается.

Несмотря на все увещевания Брагина, Иван Булгаков к полковнику не пошел. Отнекивался:

– С какой стати, Егор Дорофеич? У него и без меня дел много.

Однако Ермаков не забыл о разговоре с лесничим и сам вызвал родственника к себе. Иван недавно только обмундировался, явился свежий, остриженный, выбритый. Гимнастерка еще не обмялась, пузырилась на спине. Но бывалого солдата можно было определить в нем сразу, хотя бы по тому, как невысоко и туго навернуты обмотки; не спадут с ноги, пока сам не снимешь.

Беседовали они в учительской, где обжился Степан Степанович. Сюда принесли ему железную кровать и тумбочку для всяких надобностей. Ермаков на электроплитке вскипятил чайник, угощал смущенного Ивана, расспрашивал о родной деревне, о Григории Дмитриевиче. Похваливал Игоря и все допытывался, какая это Ольга Дьяконская, красивая ли, какой у нее характер.

– К Игорю я привык, – пояснил он. – Парнишка он хороший, только ребячества много.

– Не устоялся, – сказал Иван. – А так он светлый. Без задних мыслей живет, как сердце подскажет.

– Сердце иной раз сдерживать надо.

– Жизнь научит.

– А я рад, Иван, что ты в мою дивизию попал. Приятно со своим человеком поговорить, чаек погонять.

– Мне вроде бы и неловко, – сказал Иван.

– Ты это брось, – нахмурился Ермаков. – Служба службой, а родня – родней. – Подумав, – предложил: – Может, ты ко мне перейдешь? Дело для тебя найдется.

– Не надо бы… В пехоте место мое, не привык по штабам. И люди опять же языки чесать станут.

– Ты в первой роте?

– У Магомаева. Он тоже земляк наш. Мы так и держимся все вместе. Магомаев обещал в повозочные перевести, если лошади будут.

– Лошадей пришлют, – заверил Степан Степанович. – Ну, писать станешь, поклон передавай жене, детишкам, Григорию Дмитриевичу, супруге его, всем, кто помнит меня…

От Ермакова ушел Иван веселым. Мысленно сочинял письмо Алене и представлял, какое удивление будет у них в Стоялове. И еще очень доволен был Иван тем, что скоро пришлют лошадей и он наверняка теперь сделается повозочным. С лошадью хорошо, она напоминает о доме, о мирной жизни.

* * *

Ставка Верховного Главнокомандования принимала меры по укреплению руководства войсками. 10 июля были образованы три направления: Северо-Западное, Западное и Юго-Западное. Главкомом наиболее опасного Западного направления был назначен маршал Тимошенко. Перед войсками стояла задача – задержать противника на рубеже Днепра и Западной Двины.

Красная Армия располагала достаточными силами, но силы эти были еще в пути или только развертывались на линии фронта. Время – вот что было сейчас главным фактором. Чтобы укрепить фронт обороны, создать ударные группировки на флангах немецкого клина и отбросить противника, для этого надо было подтянуть из глубины много новых дивизий.

А пока что войска Западного направления преграждали путь немцам, растянувшись гонкой цепочкой, не имея резервов и вторых эшелонов. Дивизии еще не успели закрепиться, не успели обеспечить стыки с соседями.

Обстановка быстро менялась, штабы переезжали с места на место, управлять войсками было невероятно трудно. Линейная связь между многими пунктами была нарушена, а радиостанций войска почти не имели: их по старинке обеспечивали главным образом телефонами.

Однако цепочка, преграждавшая путь немцам, с каждым часом становилась крепче, в нее впаивались, звенья вновь прибывших батальонов и полков. Немецкие генералы понимали, чем это грозит им. Они торопились. Их танковые соединения нанесли новый удар.

Воздух не успел остыть за короткую ночь. Едва поднялось солнце, сразу же стало жарко. Колонны немецких войск двинулись к Днепру, поднимая клубы едкой желтоватой пыли. Войска ускоряли движение, торопясь выйти к прохладе, к воде.

Танковая группа Гудериана после трехдневного отдыха начала наступление в полосе между Оршей и Рогачевом. Полоса наступления равнялась 150 километрам и была гораздо уже той, на которой действовал Гудериан в первые дни войны. Сузить фронт заставила обстановка. На северном фланге под Оршей и на южном под Рогачевом давили, не позволяя развернуться, группировки советских войск. Танкам надо было преодолеть организованное сопротивление противника на речном рубеже, и это заставляло концентрировать силы.

Множество хороших проселочных дорог вдоль фронта позволяло Гудериану быстро маневрировать частями. Как всегда, он остался верен своей тактике. Войскам был подтвержден приказ: не штурмовать укрепления русских, нащупывать слабые места в их обороне и продвигаться вперед, не оглядываясь на тылы и фланги.

В штаб группы посмотреть на начало наступления прибыло много гостей. Итальянский военный атташе, смуглый, с коричневым, будто пропеченным, лицом генерал Маррас приехал в походном мундире, с биноклем и двумя пистолетами, словно сам намеревался вести в атаку роты. Итальянец охотно позировал перед фотоаппаратами. Сопровождавший его капитан 1-го ранга Брюкнер выделялся среди офицеров своей черной морской формой. Его принимали за представителя гестапо. Адъютант Гитлера по военно-воздушным силам полковник фон Белов сразу сделался добычей корреспондентов.

Начальник штаба барон фон Либенштейн и на этот раз сумел сделать все как нужно. Место, выбранное им для показа боя, было удачным.

В семь утра Гудериан с гостями прибыл в район Копыси, между Оршей и Шкловом. Все поднялись на холм возле Днепра. Кусты боярышника отлично маскировали людей, но были не столь высоки, чтобы мешать наблюдению. На противоположном берегу реки тянулся ровный луг, упиравшийся вдали в лес.

Мотопехота уже переправилась на лодках и понтонах и теперь цепями продвигалась к лесу. Винтовочной и пулеметной стрельбы почти не было слышно, ветерок относил ее в сторону. Казалось, что цепи идут, не встречая сопротивления. Убитых и раненых скрывала высокая трава. Это немного портило картину, зрители не чувствовали накала боя.

– Обороняется перед нами 66-й стрелковый корпус русских. Их позиции на опушке, – пояснял Гудериан. – Противник ведет огонь, но потери, как видите, у нас пока незначительные.

Генерал Маррас старался забраться повыше, влез на камень на самой вершине холма, балансируя, смотрел в бинокль. Капитан 1-го ранга Брюкнер держался возле него как телохранитель. Подполковнику фон Белову надоели корреспонденты, он ушел на позиции зенитчиков.

Тут, на стыке двух сильно растянутых по фронту дивизий, русские не могли оказать серьезного сопротивления. Но когда пехота достигла середины луга, в нескольких местах вспухли грязные дымы взрывов. Цепь залегла, исчезла в траве. Это событие внесло оживление. Корреспонденты взялись за бинокли.

– Вероятно, минное поле, – сказал Гудериан. – Сейчас саперы проделают проходы… Видите, наши минометы ударили по русским позициям. Они подавят огневые точки, а пехота тем временем отдохнет. В такую жаркую погоду трудно наступать без отдыха, – пошутил он.

Издалека, из-за леса, начала бить русская батарея. Снаряды – это был крупный калибр – рвались на лугу и в прибрежных зарослях, нащупывая позиции минометчиков. Гудериан приказал вызвать авиацию и подавить артиллерию. Бой развертывался по всем правилам. Но генералу было ясно, что если русские не подтянут резервы, то пехота, даже без танков, быстро сомнет противника. А резервы у русских вряд ли имелись – об этом Гудериан знал.

На Марраса и на корреспондентов бой, видимо, производил должное впечатление, все они были взволнованы важностью происходившего. Не позже как завтра появятся е берлинских и римских газетах статьи под броскими заголовками: «Прорыв «линии Сталина», «Последняя преграда взята». И под каждой статьей будет помечено, что она прислана собственным корреспондентом непосредственно с передовой линии.

Русская батарея дала несколько залпов по строящемуся мосту. Рухнул готовый уже пролет, поплыли по течению свежеотесанные бревна. Один, вероятно, случайный, снаряд угодил в подножье холма. Пронзительный визг бросил на землю корреспондентов, заставил присесть за камень Марраса. Треск, вспышка пламени, выше дерева взметнулся косматый конус. Прошумела, качнув кустарник, взрывная волна. Несколько осколков, ослабев на излете, прошуршали в листве. Гудериан оглянулся. Побледневшие гости, отряхиваясь, поднимались с земли. Только Брюкнер спокойно стоял на прежнем месте и курил.

То ли потому, что мотопехота уже подошла к лесу и почти скрылась из глаз, то ли виной всему был снаряд, но гости сразу заспешили назад в штаб группы. Генерал Маррас поблагодарил Гудериана за доставленное ему удовольствие видеть в тяжелом бою доблестных немецких солдат.

– Простите. Я не имел права подвергать вас такой опасности, – почтительно говорил Гейнц, смеясь в душе над этим макаронником, побледневшим при первом снаряде: Очевидно, Маррас, тыловая крыса, искренне считал, что он был в настоящей переделке, и поэтому вполне серьезно принимал извинения Гудериана. – Впрочем, вы сами повинны в этом. Если меня обвинят, то я скажу, что вы лично выбрали этот горячий участок.

– О, разумеется, разумеется! Конечно, я сам. Я очень доволен, коллега, очень доволен, – восторгался экспансивный итальянец. – Война есть война, без риска обойтись невозможно.

Гейнц не без злости подумал, что Маррас за эту поездку получит, вероятно, награду. Вот она, еще одна несправедливость: легкая прогулка, просмотр инсценировки, десяток статей, восхваляющих итало-немецкое содружество – и, пожалуйте, орден. А фронтовые генералы ежедневно подвергаются риску, работают, не считаясь со временем, по двое-трое суток обходятся без ванны… Но, несмотря на это, фюрер не часто жалует их наградами…

Догадливый адъютант Гудериана разыскал тяжелый шершавый осколок и подал Маррасу. Итальянец бережно завернул его в надушенный платок.

Корреспонденты искали осколки сами, ползая на коленях среди кустов. Гейнц подумал насмешливо, что осколков надо было бы набросать заранее. Он представлял, что будут рассказывать эти люди, вернувшись в Берлин: «Мы наблюдали за сражением. Я стоял рядом с Гудерианом. В самый разгар боя русские осыпали нас снарядами…»

Да, корреспонденты не пожалеют восторженных слов, чтобы написать о себе и Гудериане. Тем более, что в штабе группы им приготовили не только роскошный обед, но и по чемодану для каждого – с сувенирами из России.

Гости уехали вовремя, Гейнц больше не мог заниматься ими. Из штаба группы, из корпусов и дивизий непрерывно поступали сообщения. Радист командирского танка принимал и передавал без передышки, жуя в углу рта трофейную русскую папиросу – некогда было прикурить. На мотоциклах и легковых машинах то и дело приезжали офицеры связи. Уже по обилию донесений, запросов, уточнений можно было понять, что форсирование реки происходит медленно.

17-я танковая дивизия южнее Орши встретила на восточном берегу сильное сопротивление. Русские контратакой отбросили головной полк обратно за Днепр. Гудериан распорядился оставить у Орши заслон, а главные силы 17-й дивизии перебросить через реку возле Копыси, где наметился прорыв. Пришлось ждать до полудня, пока танки оттянутся от Орши и перейдут по мосту на восточный берег. Теперь Гудериан был уверен, что по крайней мере в одном месте в оборону русских вбит клин, и две дивизии вышли на оперативный простор.

Следующий день был не менее напряженным. Форсирование Днепра было завершено. Все три корпуса с непрерывными боями продвигались вперед. Противник контратаковал на флангах у Орши и Рогачева. В центре русские упорно обороняли город Могилев – узел дорог. Из передовых частей поступали сообщения о больших потерях. У 18-й танковой дивизии русские разгромили тылы; в 17-й осталась едва половина танков; пехотный полк СС «Великая Германия» расстрелял все патроны, отошел с позиций и просил немедленной помощи.

Жалобы и просьбы Гудериан оставлял без внимания. Радио несло в корпуса и дивизии один и тот лее настойчивый приказ: сломить сопротивление противника, ускорить движение!

Гейнц был полностью поглощен делами своей группы. Его войска вели напряженные бои, ему некогда было сейчас думать о будущем. А в Ставке, оказывается, уже господствовало мнение, что кампания близка к завершению. В Берлине смотрели на события с завидной широтой, разрабатывали дальнейшие планы. Об этом рассказал Гейнцу главный адъютант Гитлера полковник Шмундт, приехавший к нему ознакомиться с обстановкой.

Гудериан умел поддерживать нужные знакомства. Шмундт – глаза фюрера. От того, как и что доложит полковник, зависит многое. Военачальники старой прусской школы смотрели на Шмундта свысока, для фельдмаршалов он был выскочкой из нетитулованной черни, полковником-шаркуном, мальчиком на побегушках. Главный адъютант относился к ним с затаенной ненавистью. А Гудериан держал себя со Шмундтом на равной ноге, без пренебрежения, но и не заискивая. Шмундт уверовал в дружеские чувства Гудериана. У главного адъютанта не было секретов от Гейнца, Рассказывал он о новостях охотно – видимо, не часто приходилось ему вести откровенные беседы.

Шмундт, рослый, простоватый с виду, похож был на здорового крестьянского парня, надевшего полковничий мундир и еще не освоившегося с ним. Под этой маской трудно было угадать настоящее: спокойную рассудительность и расчетливую хитрость. Главный адъютант был очень самолюбив, и уже немало начальников поплатилось чинами и должностями, не увидев или не желая видеть в нем никого, кроме лакея-посыльного. При всем этом Шмундт фанатично любил Гитлера, с радостью и даже с восторгом воспринимал не только похвалы фюрера, но и любую брань по своему адресу.

Главный адъютант не поехал, конечно, на передовую. Его устраивали сведения, которые дал Гудериан. По заведенному между ними обычаю они посидели вдвоем за бутылкой вина. Новости, привезенные Шмундтом, были очень интересны. Оказывается, главное командование уже определило состав оккупационных войск и места их дислокации.

– Известно ли, какие танковые соединения будут использованы для этой цели? – спросил Гейнц, которого совсем не прельщала перспектива остаться в России после войны.

– Вы, господин генерал, здесь не задержитесь, – понимающе кивнул Шмундт. – Оккупационную службу будут нести новые дивизии, которые сейчас формируются. Они получат здесь опыт. – Он запнулся подыскивая подходящее слово, – опыт умиротворения на больших пространствах. А закаленным фронтовикам предстоят дела трудные и почетные.

– Шмундт, не льстите, – засмеялся Гудериан. – Это у вас получается плохо.

– Льстят, когда не уважают, – серьезно сказал полковник. – Дело вот в чем: сразу после России фюрер решил вышвырнуть с Ближнего и Среднего Востока англичан и французов. Нам нужно много нефти. Вы, танкист, понимаете это лучше меня. План таков. Генерал Роммель ведет свои машины на Каир через Северную Африку. Из России одна танковая группа движется на Египет через Кавказ, Турцию, Сирию и встречается с Роммелем на Суэцком канале. Вторая группа наступает к Персидскому заливу. Одну из этих групп возглавите, разумеется, вы.

– Я буду только рад.

– Фюрер высокого мнения о вас, генерал, вы ведь знаете это.

– Всем известно, как я предан ему.

– Да, и он ценит ваши способности. Он не любит упрямства, но в вас эта черта ему нравится. – Шмундт чиркнул зажигалкой, прикуривая. – Поход в Египет и Персию – дело ближайшего будущего. Англичане останутся без нефти. Это для них смерть, мы задушим их без боя. Одновременно – поход на Индию, и тоже через Россию. После этого – Африка и все прочие территории.

– А Соединенные Штаты?

– Сначала они будут изолированы. Мы зажмем этих плутократов и болтунов экономической блокадой. Япония и мы – с двух сторон. Фюрера эта проблема мало беспокоит. Штаты сильны промышленным потенциалом. Они могут снабжать. Но сами они воевать не способны. Ну, подумайте, какие из них солдаты? – развел руками Шмундт.

Гудериан слушал его со смешанным чувством радости и обиды. Приятны и заманчивы были перспективы. Завоевать мир при теперешней технике вполне возможно. И чем больше войн, тем больше будет у Гейнца шансов заслужить лавры великого полководца. Штабные генералы не в счет, это не конкуренты. Фельдмаршалы устарели, им пора на покой. Самый опасный соперник – Манштейн. Он сравнительно молод, смел, способен быстро решать стратегические вопросы. Но Манштейну фюрер доверяет меньше, чем Гейнцу. В конце концов, можно использовать связи, чтобы подорвать карьеру соперника.

В Берлине люди мыслили мировыми масштабами. Там смотрели на глобус. А Гудериан разыскивал на карте маленькие города и радовался, когда войска в сутки продвигались на два десятка километров. Он успокаивал себя мыслью, что слава приходит не к тем, кто разрабатывает планы, а к тем, кто выполняет их. Поход на Москву планировали в штабах сотни людей. А захватит столицу большевиков он один. Он первым проедет по той площади, где русские устраивали раньше свои парады.

Остатки армии, отступившей из района Бреста, сосредоточивались на новом рубеже возле города Кричева. Наиболее боеспособные подразделения сразу же направлялись к реке Проне, по берегу которой создавалась вторая линия обороны, на случай, если немцы форсируют Днепр.

Полк майора Захарова оказался среди осколков армии едва ли не самой крупной и организованной воинской частью, хотя насчитывал личного состава всего одну треть, а обозов и артиллерии не имел. Полк был отправлен походным порядком на новый рубеж. Повел красноармейцев капитан. Патлюк. Майор Захаров и лейтенант Бесстужев задержались в штабе. В отделе формирований им вручили копию приказа, отпечатанного на машинке, в котором, в частности, говорилось, что «группу майора Захарова с сего числа и до дальнейших указаний надлежит полагать отдельным стрелковым полком». В полк вливались мелкие отряды красноармейцев, вырвавшихся из окружения, уцелевшие обозы. Было приказано также довести личный состав до предусмотренной штатами численности за счет местных военкоматов.

Управление армии помещалось в небольшом особняке. Народу было полно, толпились десятки командиров, стучали машинки, У всех были срочные дела, никто не хотел ждать. Бесстужев бегал вместе со всеми, попадал не туда, куда надо, разговаривал в повышенном тоне. А майор Захаров без спешки ходил из комнаты в комнату, от стола к столу. Он не требовал, не доказывал. Клал бумажку и говорил: подпишите. И этот его негромкий, среди общего шума, голо-с действовал как-то магически. На него смотрели с удивлением и подписывали. А когда интендант, ведавший боеприпасами, раздраженно крикнул: «Да кто вы, собственно, такой?», майор пояснил ему.

– Я командир стрелкового полка. Если вы не в курсе – прошу в оперативный отдел.

Дождавшись Захарова на крыльце, Юрий сказал ему:

– Здорово у вас получается, товарищ майор.

– Должность обязывает! – Помолчал и, усмехаясь, добавил: – Вот так, Бесстужев. С сего числа тебя надлежит полагать командиром батальона. С чем и поздравляю.

– Меня? Комбатом? Да я и ротой-то месяц еще не командую!

– Знаю, знаю, – обнял его за плечи Захаров. – Не горячись и не возражай. Уже решено. Ты кадровик. Справишься.

За день они успели сделать многое. Вслед за ушедшим к реке Проне полком отправили тысячу призывников, гаубичную батарею, батарею противотанковых пушек и зенитную, полсотни повозок с боеприпасами и различным имуществом. К утру туда же должны были прибыть прямо из Смоленска грузовики с винтовками и обмундированием.

Захаров и Бесстужев выехали на новый рубеж верхом. Окраину города миновали уже в темноте.

– Спать хочется, – зевнув, сказал майор. – Устал, что ли. Ты как?

– Еще бы не устать. Ведь мы и не ели сегодня. Только утром по кружке кипятку с сахаром…

– Неужели правда? – удивился Захаров. – И то верно… Ну, некогда было, – сказал он, будто оправдываясь. И предложил: – Давай споем потихоньку. А то задремлю, с лошади упаду.

– Какие уж тут песни… Лучше я вас разговорами отвлекать буду. И толкать через каждые пять минут.

– Ну, толкай. Только осторожно, с седла не сшиби.

Вокруг них расстилалось темное поле. Ни единого огонька не было окрест. Навстречу короткими порывами дул ветер. Они ехали на запад, и Юрию сейчас, ночью, казалось, что до границы не очень и далеко, что можно доехать до нее, не поворачивая назад. Мысли путались, дремота обволакивала сознание. Казалось, что Полина смотрит на него откуда-то сверху, видит их обоих в пустынном поле. В ушах звучал ее голос. Она звала его: «Юра, сюда!»… Потом сказала, чтобы он снял шлем и латы, в них ему тяжело. «Почему латы?» – думал Юрий и никак не мог понять этого. Он начал объяснять Полине, что теперь носят совсем другую форму. А она не слушала его, махала призывно рукой и повторяла: «Сюда! Сюда!» Кони, чувствуя, что ослабли поводья, шли медленно. Мягко, будто ладонями по подушкам, шлепали по пыльной дороге копыта.

Бесстужеву отвели на берегу Прони трехкилометровый участок. Для батальона такой участок велик, к тому же у Бесстужева был не батальон, а одна беда: сто человек из тех, кто отступал от границы, и около трехсот местных колхозников. Их остригли наголо ножницами, приказали помыться в реке и кое-как обмундировали. Не хватило гимнастерок и совсем не оказалось пилоток. Смешно и горько было смотреть на этих новоявленных красноармейцев в кепках, фуражках, соломенных капелюхах.

Командирами отделений Бесстужев назначил бойцов-кадровиков. Ефрейторов Носова и Айрапетяна – командирами взводов. А сержанту Мухову пришлось доверить целую роту. На Мухова Бесстужев надеялся: сержант служил третий год, был человеком сообразительным.

Майор Захаров специальным приказом присвоил всем новым командирам отделений звание младших сержантов, командирам взводов – старших сержантов, а Мухову – звание старшины. За неимением форменных треугольников ребята нашили на петлички матерчатые, пустив в ход чью-то старую гимнастерку.

На участке Бесстужева спокойная Проня текла прямо. Деревья и кустарник затеняли ее. На темной воде – резные листья кувшинок. В некоторых местах они покрывали всю речку от берега до берега. Это верная примета – тут мелко. Как раз посередине участок был перерезан проселком, бегущим с востока на запад через старый деревянный мост. Бесстужеву было ясно, что если немцы появятся, то именно тут, перед мостом; тут он сосредоточил свои главные силы, оставив на флангах легкие заслоны.

Из-за этого ему пришлось крепко поспорить с Горицветом. Приехал старший политрук вместе с Захаровым после полудня. Оставив коней на КП, пошли осматривать рубеж. Красноармейцы, закончив рыть окопы, сооружали теперь вдоль берега контрэскарп.

– На той стороне местность открытая, а у меня все три километра – лес и кусты, – объяснял майору Бесстужев. – Я решил закрыть проселок. А в других местах – только охранение. С таким расчетом, чтобы сектор обстрела одного перекрывал сектор обстрела соседа. При себе держу резерв: два взвода с пятью пулеметами. Определится опасность – резерв туда.

Захаров молчал. А Горицвет, выслушав лейтенанта, сказал с ехидцей:

– По уставу, товарищ комбат, положено вырыть на всем участке окопы полного профиля со стрелковыми ячейками и пулеметными гнездами. А то что же получается – вы ждете немцев на дороге, а они возьмут и ударят в другом месте.

– Не ударят. Берег на той стороне болотистый. А на крайний случай – резерв у меня. Мне маневрировать в лесу легко, не увидит немец.

– Не маневрировать нас сюда послали, а воевать, – сказал Горицвет. – Зарылись в землю – и стойте. Маневрируют те, которые на одном месте держаться не могут.

– А вы что предлагаете? – горячо сказал Бесстужев. – Растянуть людей поровну и на опасных и на неопасных участках? Посадить их в ячейки в двадцати метрах друг от друга? Так эту цепочку немцы сразу прорвут. Они так и рвали в других местах. Уж пора бы эту ошибку всем не допускать, не только нам.

– А вы без обобщений, без обобщений, – торопливо произнес Горицвет. – Вы за себя соображайте. Я советую вам не мудрствовать, а действовать по уставу. Иначе вся ответственность ляжет на вас. И на нас, – говорил он, ища взглядом поддержки Захарова, но майор будто не слышал их разговора; сонно щурился, глядя на воду, подернутую блестящей чешуей ряби.

– По уставу, товарищ старший политрук, мой участок должен занимать стрелковый полк с соответствующим количеством артиллерии, минометов, приданных танков и тому подобное, – рубил Бесстужев. – А у меня четыреста штыков. Из них сто – красноармейцы, а триста, извините за выражение, на подхвате работают. Их сейчас командиры отделений учат, с какой стороны патрон в ствол вгонять. И еще, к вашему сведению, эти люди даже присягу не принимали. Они вот встанут, разойдутся, и ничего с ними не сделаешь. Они, юридически, свободные граждане. Их только совесть тут держит.

– Верно – не принимали? – спросил, оживившись, Захаров, обращаясь сразу к обоим.

– Точно, – сказал Бесстужев.

– Товарищ политрук, ваше упущение. Организуйте немедленно.

«И не суйте нос не в свое дело», – мысленно докончил Юрий.

– А вы, – Захаров повернулся к Бесстужеву, – поступайте так, как считаете нужным. Ваша задача – не пропустить на своем участке немцев. Как вы это сумеете – забота ваша… – Подумал и добавил: – Если подойдут немцы, взорви мост. Не прозевай.

– Взрывчатки нету. И мин тоже, – пожаловался Бесстужев. – Пришлось из снарядов фугас закладывать. Отделение с сержантом у меня постоянно на мосту дежурит.

– Ясно, – сказал Захаров и чуть заметно подмигнул. Юрий понял: все у «его правильно, просто майор не хочет вслух высказывать свое одобрение, оберегая авторитет Горицвета.

В этот день основные работы на рубеже были закончены. Бесстужев выставил на дороге боевое охранение – взвод старшего сержанта Айрапетяна. Решил, наконец, отдохнуть, отоспаться как следует. Сходил к реке, постирал портянки. Оттуда вернулся босой, неся в руках сапоги.

Командный пункт его батальона помещался в полуразвалившейся лесной сторожке. Красноармейцы-связисты натащили сюда свежей травы, достали где-то несколько одеял. Бесстужев поужинал хлебом с молоком и только примерился лечь, как дневальный крикнул;

– Товарищ лейтенант, вас спрашивают. – Кто там? Пропусти, – неохотно сказал Бесстужев.

– Разрешите? – услышал он знакомый голос.

Глянул и обомлел: в двери, касаясь головой притолоки, стоял Виктор Дьяконский, всматривался, улыбаясь, в темноту избушки.

– Витя? Дорогой! Неужели ты? – прыгнул к нему Бесстужев. – Живой? Чертушка, я же тебя каждый день вспоминаю! – кричал он, тиская плечи Виктора.

А Дьяконский не мог говорить от волнения, не мог унять бившую его дрожь. Он давно готовился к этой встрече и нарочно сегодня затянул время, чтобы увидеться в сумерках. Не радость, а горе принес он своему другу. И как поведать ему обо всем случившемся?

– Выйдем на минутку, – сказал он некоторое время спустя. – Пойдем, Юра, – тянул он Бесстужева за рукав.

– Куда еще? Садись! Есть хочешь?

– Потом. Сначала с делом покончим.

Они прошли на поляну, где двумя шеренгами стояли красноармейцы, все в новом обмундировании, хорошо вооруженные. У многих, кроме винтовок и ручных пулеметов, были еще немецкие автоматы.

– Смирно! – скомандовал Дьяконский. – Равнение на середину… Товарищ лейтенант, отряд в количестве пятидесяти трех человек прибыл в ваше распоряжение!

– Вольно, вольно! – махнул рукой Бесстужев. – Разойдись! – крикнул он и повернулся к Дьяконскому. – Это что, подкрепление? Майор прислал?

– Эти люди вместе со мной вышли из окружения.

– Ты? Из окружения? – изумился Бесстужев. – Ты, значит, воевал уже?

– Еще как! – хрипло засмеялся Дьяконский. Но в смехе его не было радости. – Вот видишь, всех к себе привез, нашли вас. А командиров и сержантов в Гомеле на формировочном пункте задержали. Одни рядовые со мной.

– Кадровики?

– Да. И не подведут, можешь быть спокоен. Пороху, как говорится, понюхали. До тошноты.

– Я скажу, чтобы накормили их, разместили. Витька, чертушка, это же замечательно! – ликовал Бесстужев. – Ну, что же мы стоим? Пойдем ко мне! Эх, выпить нечего по такому случаю. Может, Патлюку позвонить?

– Давай лучше вдвоем посидим. Событий столько, будто три «года не виделись.

Они, лежа на траве, проговорили до самого рассвета. Виктор рассказал обо всем: как прорывались они из кольца, как погиб комиссар. Не сказал только о смерти Полины. Не мог, не поворачивался язык. Он даже не называл ее имени. Приходилось умалчивать, кое-как связывать концы с концами. Врать он не умел, получалось нескладно. Он злился на самого себя, говорил сухо.

Бесстужев чувствовал в Викторе какую-то скованность, угадывал в его словах что-то недосказанное. И от того, что между ними не возникло той духовной близости, которая существовала раньше, было неприятно обоим. Дьяконский понимал, почему это происходит. А Бесстужев думал, что они давно не виделись и поэтому несколько поотвыкли друг от друга.

Связист принял из штаба телефонограмму: старшему лейтенанту Бесстужеву немедленно явиться на совещание. До штаба было километров пять. Юрию подседлали лошадь. Он ехал и улыбался: связист утверждал, что не ослышался – вызывали именно старшего лейтенанта.

Все объяснилось быстро. Командиры собрались в просторной риге, расселись на старой соломе. Захаров приказал всем приготовить карты. Заговорил негромко:

– Товарищи, сегодня получен приказ о присвоении воинских званий командирам нашей части. Мы хотели торжественно отметить это событие, но обстановка такая, что не до церемоний. Оставим до лучших времен. А сейчас я только зачитаю приказ…

Поздравив командиров и пожелав им успешной службы, Захаров сказал, усмехнувшись:

– Вот так. А меня с сего числа надлежит полагать подполковником. – И, погасив усмешку, продолжал: – Теперь самое главное. Вчера вечером и сегодня ночью немцы в нескольких местах форсировали Днепр.

Командиры задвигались, шурша соломой. Покашливали, переговаривались. Захаров выждал, пока они успокоятся.

– По последним сообщениям, бои идут вокруг Могилева. Немцы обтекают город северней и южней. Не исключена возможность, что их передовые отряды достигнут Прони уже сегодня. Приказываю: подразделения привести в полную боевую готовность, все работы по формированию прекратить, необмундированных отправить в тыл – там ими займутся. Организовать от каждого батальона подвижную разведку на глубину десять-пятнадцать километров… Не забывайте держать регулярную связь со мной… Можете быть свободны… Бесстужеву остаться.

Захарова и Горицвета интересовали люди, которых привел Дьяконский, но интересовали по-разному. Захаров спросил, как Бесстужев намерен использовать их. Старший лейтенант ответил, что сформировал новую роту, добавив к прибывшим мобилизованных. Командиром роты просит назначить Дьяконского.

– Он людей из окружения вывел, ему верят.

– Доверяй, да проверяй, – сказал Горицвет.

– Что вы имеете в виду? – повернулся к нему Бесстужев.

– Не волнуйтесь, старший лейтенант, всем известно, что Дьяконский ваш друг-приятель и вы за него горой.

Бесстужев покраснел, ответил сердито:

– Я сужу о человеке по делам.

– А откуда вы его дела знаете? Он у немцев был.

– Не у немцев, а в окружении. И, к несчастью, в окружение попали слишком многие, – бросил Бесстужев.

Горицвет не заметил горькой иронии в его словах.

– Ну и что – многие. Всех поковырять надо. Чистку сделаем, профильтруем. Я вот с особым отделом свяжусь.

– Поковыряйте, поковыряйте, – сказал разозленный Бесстужев. – Ковыряйте в носу, пока палец не сломается. Только прежде, чем нос чистить, надо бы голову проветрить.

Горицвет сузившимися глазами смотрел на Бесстужева. Захаров, молчавший до сих пор, вмешался:

– Слушай, Горицвет, ведь этот парень вместе с комиссаром Коротиловым был.

– А потом?

– А потом с людьми… Ну вызови бойцов, поговори с ними, если на тебя следовательский зуд напал.

– Это мой долг.

– Вызывай, проверяй, только не сейчас. Скоро бой, ты нервы людям не взвинчивай. И вообще я тебе скажу, дорогой ты мой политрук, сейчас время такое, что людей надо новой меркой мерить. Если человек убивает врага – значит хороший. А тот, который в кусты прячется, тот негодяй, с каким бы ярлыком он ни ходил. Верно?

– Не совсем… – осторожно начал Горицвет, но Бесстужев перебил его:

– Товарищ подполковник, я прошу присвоить Дьяконскому звание младшего лейтенанта. Он достоен. И представить его к награде!

– Нет! – крикнул Горицвет. – Я против.

– Почему? – спросил Захаров.

– Он даже не комсомолец, этот Дьяконский. Был в тылу противника, отец у него расстрелян… Да случись что, нам всем за него головы поснимают.

– Боишься?

– Считаю осторожность необходимой. Ходатайство не подпишу.

– Боишься, – сказал Захаров. – И до чего же привыкли мы сами себя бояться и своих людей по щекам лупить… Своим пощечины легко давать. Без сдачи… А вот немцы – они с автоматами.

– Это ты мне говоришь? – вытянулся Горицвет.

– Нет, подумал вслух… Писарь! – крикнул Захаров. – Быстро подготовьте приказ о присвоении Дьяконскому звания старшего сержанта и о назначении его командиром роты… Вот, – обратился он к Бесстужеву, – это все, что в моей власти. А об остальном поговорим после боя… Если будем живы. Ну, отправляйтесь, – толкнул он Бесстужева в плечо.

Из риги старший лейтенант вышел вместе с Горицветом. Тот шагал сутулясь, быстро переставляя длинные, не гнущиеся в коленях ноги. Вместо прощания сказал строго;

– После боя вызову Дьяконского и человек пять из его компании. Пощупаю их с особистами.

– Кур щупайте, пользы больше, – презрительно бросил Бесстужев, сплюнул и пошел к лошади.

Горицвет что-то крикнул ему вслед, но он не остановился и не оглянулся.

Ехал раздосадованный, без жалости хлестал прутом медлительную кобылу, привыкшую ходить в оглоблях, с грузом, а не под седоком. Кобыла недовольно взбрыкивала. Спешившись возле сторожки, отдал повод связисту. Позвал Дьяконского:

– Отойдем, разговор есть.

Виктор внимательно посмотрел ему в лицо.

– Случилось что-нибудь?

– Да, ерундистика, – махнул рукой Бесстужев. – Горицвет насчет окружения интересуется.

– Ну и что?

– Как что? Разбираться будет. После боя хочет видеть тебя.

– Схожу, – сказал Виктор. – Надоело, правда, десятый раз одно и то же пересказывать, да что поделаешь.

– Ты пойми меня правильно, Витя, – потупившись, заговорил Бесстужев. – Я знаю, что ты ничего плохого сделать не можешь. Но вот, понимаешь ли…

– Ну, что? Говори, говори…

В голосе Дьяконского Бесстужев уловил беспокойство и настороженность. Это подтолкнуло его. Глядя в глаза, спросил:

– Витя, ты все рассказал мне?

И по тому, как на секунду замялся Дьяконский, как мигнул он растерянно несколько раз, понял: нет, не все. Ему стало страшно. Неужели Виктор, друг, таит что-то грязное, подлое, неужели он чужой? Это предположение оглушило Бесстужева. Он не мог собраться с мыслями. Дьяконский, видимо, понял его состояние, произнес тихо:

– Я рассказал все, что имеет отношение к службе. Я не разговаривал ни с одним немцем. Я стрелял в них. В этом могу дать любую клятву. И мне больно оттого, что ты мне не веришь.

– Нет, – возразил Бесстужев. – Понимаешь, я верю… Но ты все же умалчиваешь что-то…

– Это сугубо личное.

– Ты же мне рассказывал не как командиру, а как другу.

– Я не могу.

– Тебе будет легче, если в это личное запустит свои пальцы Горицвет?

– Это невозможно. Невозможно… Ну, не смотри на меня так, – жалобно попросил Дьяконский, сжимая ладонями виски.

Бесстужев никогда не видел Виктора таким растерянным и возбужденным и чувствовал, что нервозное состояние Виктора передается и ему. Он уже догадывался, что сейчас услышит нечто ужасное не только для Дьяконского, но и для себя. Шагнул к Виктору с решимостью человека, бросающегося в омут.

– Ну, говори!

– Полина… Полина погибла… Ее раздавил танк.

Бесстужев открытым ртом глотал воздух.

– Ты… Правда?

– Сам хоронил ее.

У Юрия – меловое лицо. Немигающие глаза. Часто-часто вниз и вверх метались белесые брови. Язык шевелился, но не подчинялся ему. Потом Бесстужев резко передернулся весь, Дьяконский разобрал: «Где?»

– На Немане, у Столбцов.

Бесстужев как-то обмяк, сник. Обвисли плечи, безвольно болтались руки. Виктору показалось, что сейчас упадет. Крепко ухватил Юрия сзади за талию, повел к сторожке. У двери стоял старшина Мухов.

– Водки! – крикнул ему Дьяконский. Старшина обернулся, развел руками: нету, дескать. – Спирту, коньяку – что достанешь. Быстро! Ну! – командовал Виктор.

Ближе к вечеру на проселке появилась колонна автобусов, выкрашенных в зеленый цвет, с красными крестами на бортах и крышах. Возле моста их задержали. Автобусы были переполнены ранеными. Военный врач, молодой еврей с пышной шевелюрой и золотыми зубами, рассказывал, жестикулируя:

– Мы пробовали на север. У нас есть маршрут Горки – Красное – Смоленск. Но в Горках, оказывается, уже немцы. Мы поехали на юг, но там тоже немцы. Они наступают на Пропойск.

Его похвалили за то, что не растерялся и не бросил раненых.

Автобусы осторожно двигались по мосту. Ветхое сооружение скрипело и, казалось, того гляди, рухнет. Но мост выдержал, все машины переправились благополучно.

Потом через мост потянулись гурты скота. К отправке на восток скот был подготовлен колхозниками заранее, а угонять его не спешили, надеялись, что фашистов остановят. Но едва разнесся слух, что немцы форсировали Днепр, все стада тронулись разом. В клубах пыли, поднятой копытами, протяжно мычали коровы, хрюкали свиньи, на разные голоса блеяли овцы, хлопали бичи пастухов.

Виктор Дьяконский сидел в сторожке возле Бесстужева. Юрий, не шевелясь, лежал вниз лицом на увядшей траве. Дьяконский чувствовал себя виноватым, ему казалось, что поступил эгоистично, рассказав о Полине. Поспешил снять с себя этот груз. Нес ведь, ничего. Мог и дальше нести. А для Бесстужева груз этот слишком тяжел.

Виктор решил не рассказывать о подробностях, чтобы не терзать друга еще больше. Но Бесстужев и сам не расспрашивал. Он только подвинул Дьяконскому карту и попросил:

– Покажи где.

Дьяконский отыскал хутор, отметил крестиком место на краю рощи. Бесстужев долго смотрел на пометку, сделанную синим карандашом, видел там нечто понятное ему одному.

Оставить Бесстужева Виктор боялся. Хотел, чтобы старший лейтенант успокоился и уснул; заставлял пить разведенный спирт. Бесстужев выпил много, но не хмелел. Лежал ко всему безучастный. Даже не шевельнулся, когда прогудели над ними бомбардировщики, когда загрохотали бомбы. На звонки из штаба отвечал Виктор, докладывал, что старший лейтенант ушел на позиции.

Было уже темно, когда на дороге, недалеко от сторожки, вспыхнула вдруг частая стрельба. Совсем близко, в лесу, закричал кто-то:

– Немцы!

Этот крик будто подбросил Виктора. «Немцы? На восточном берегу? Откуда?» Он схватил автомат, напрямик через кусты ринулся к поляне, где расположилась его рота. На бегу вытащил из кармана рубчатую гранату Ф-1, вставил запал. Увидев своих, скомандовал:

– В ружье! За мной! – и, не останавливаясь, побежал к дороге, слыша за собой топот ног.

Бесстужев, выскочивший из сторожки следом за Виктором, бросился на выстрелы. Навстречу попалось несколько бойцов из новых, они неслись опрометью, без винтовок. Бесстужев не остановил их. Уже возле дороги столкнулся с высоким худым человеком в кепке, тот бежал и кричал, взвизгивая:

– Ой, немцы! Ой, немцы!

За ним люди бежали толпой, подгоняемые светлячками трассирующих пуль.

– Стой! – крикнул Бесстужев. – Назад!

Человек не слышал, лез на него. Перед глазами Юрия – распяленный черный рот. Еще секунда, и человек собьет его с ног, за ним навалится охваченная паникой толпа. Бесстужев выстрелил в человека в упор.

При вспышке увидел дырку, возникшую вдруг среди нижних зубов. Человек ахнул, завалился навзничь. Юрий выстрелил еще раз перед собой, потом – в воздух.

– Стой! Назад! Перебью!

От него шарахались, вокруг трещали кусты. Кто-то стонал. Из темноты вынырнули Мухов и Айрапетян.

– Товарищ лейтенант, сюда! – тянул его за руку Айрапетян. – Пулеметчик бьет, сволочь!

– Мухов, гони этих! Назад гони! – кричал Бесстужев, близкий к истерике. Он не думал про немцев, он ненавидел сейчас тех темных, безликих, которые бросили окопы, спасая свои шкуры. Вот так и отступают, так и отдают землю врагу!

Вместе с Айрапетяном он стоял несколько минут за деревом. Немецкий пулемет бил торопливо, сыпал в их сторону трассирующие цепочки пуль. Потом вдруг замолк, и сразу везде прекратилась стрельба, только грохнули еще две или три гранаты.

Осторожно вышли на дорогу. На повороте лежал опрокинутый мотоцикл. Рядом еще один, совсем целый: в коляске, у пулемета, откинувшись назад, сидел немец. Бесстужев выстрелил в него из нагана, но, когда подбежал ближе, увидел, что немец уже мертв, каска его смята сильным ударом и сдвинулась так, что закрыла ему все лицо.

К Бесстужеву подошли красноармейцы. Остановился рядом тяжело дышавший Дьяконский. Сказал со злостью:

– Чертовы паникеры, сколько шуму наделали. Тут и дела-то на пять минут.

– Мотоциклисты?

– Ну да, их всего шестеро или семеро. А в темноте их, наверно, за целую роту приняли. Нахально воюют, дьяволы. Будь тут одни мобилизованные, ей-богу, фронт бы прорвали. И откуда они взялись, не пойму. На парашютах, что ли, спустились вместе с мотоциклами?

– Через мост они, – объяснил Айрапетян. – Они среди коров ехали. Мы их только на мосту заметили. Открыли огонь, а они сразу сюда. Ну и на новеньких наскочили.

– Дьяконский, сколько у тебя сейчас людей? – спросил Бесстужев.

– Сто два человека.

– Веди к мосту. Немцы за первой разведкой вторую пошлют. Встретишь их. А мост… – Бесстужев колебался. Конечно, проще всего взорвать мост, и дело с концом. Но на той стороне останутся беженцы, стада, может быть, подойдут еще и машины с ранеными.

– Мост успеем, – понял его колебания Дьяконский. – Я возьму взвод и перейду на ту сторону. Там километрах в двух дорога – не развернешься. Слева лес, справа болото. Заткну это горлышко – ни одна мышь не проскочит. Если дам две красные ракеты – рвите мост.

– А вы как?

– Отойдем лесом и вплавь.

– Действуй, – разрешил Бесстужев. – Телефониста захвати с собой. Звони, если что, – понизил он голос. – Тяжело мне… Понимаешь, не в себе я… Человека убил вот.

– За дело, – сказал Виктор.

– Думаешь, так надо? – с надеждой спросил Бесстужев, ища оправдания тому, что совершил сгоряча.

* * *

Ночь наступила безлунная и очень темная. На западе по всему горизонту небо охвачено было багровым заревом: на его фоне смутно обрисовывались черные вершины сосен. Немцы подожгли деревни, расположенные вдоль линии фронта. Много раз уже видел Виктор такую картину, и всегда становилось как-то не по себе. Казалось, будто огненный вал катится вслед за нашими войсками от самой границы, испепеляя все живое.

– И за Минском жгли, и здесь жгут, – негромко сказал Дьяконскому красноармеец-телефонист. – Там ведь в деревнях ребятишки да бабы остались. Они-то куда теперь? Погляжу на зарево, и жуть берет. Вдруг до наших мест немцы дойдут…

– Они этого и добиваются.

– Чего? – не понял связист.

– Да чтобы нас с тобой жуть взяла. Надеются грохотом, жестокостью, пожарами людей запугать. Чтобы драпали, не оглядываясь. Запугивать и уничтожать – вот у них идея какая. Мне комиссар Коротилов об этом рассказывал. Помнишь комиссара?

– Как же не помнить, – ответил боец. – Правильно он говорил. Только немцы зря такую надежду имеют. Во мне эти пожары злость разжигают. Может, конечно, и найдутся у нас какие хлюпики, только вряд ли. Мне ведь не от страха жутко. За людей переживаю, которые под немцем остались.

– Ты с ребятами насчет этого потолкуй, – посоветовал Виктор. – Особенно с новичками, из пополнения.

– Сделаю, товарищ командир. Я ведь до войны у себя во взводе агитатором был, – с гордостью ответил телефонист.

…Дьяконский не спал всю ночь, ожидая противника. Должны же были фашисты организовать поиски невернувшейся разведки. Но немцы что-то не очень беспокоились о своих. Или боялись темноты, или считали, что разведчики забрались слишком далеко и возвратятся позже. За ночь по дороге прошло несколько больших стад коров и свиней, ехали беженцы.

На рассвете с реки и с болот потянуло холодом. Дьяконский пожалел, что не захватил плащ-палатку. Красноармейцы, дремавшие в мелких окопчиках, вскакивали с посиневшими лицами, затевали борьбу, бегали, согреваясь, между деревьями. Людей тут было немного, всего три десятка, но Дьяконский с ними чувствовал себя уверенно. Большинство – саперы, остатки той роты, которая первой вошла в отряд комиссара Коротилова. Ребята обстрелянные, на бога их не возьмешь. И вооружены хорошо. Во взводе четыре ручных и один станковый пулемет, штук пятнадцать трофейных автоматов. Вещевые мешки натощак не поднимешь: полны гранатами и патронами.

Виктор взял под расписку у пастухов свинью. Ее тут же освежевали. Нашлись любители: отправились в глубь леса, невпроворот наварили и нажарили на костре мяса. Бойцы наелись плотно.

На высокую сосну на бугре Дьяконский посадил двух наблюдателей. Дорога оттуда просматривалась далеко, но противника не было видно, хотя по распорядку дня время завтрака у немцев прошло и они уже должны были наступать.

Командир взвода сержант-сапер, крепыш, остриженный под «бокс», ночью уснул. Виктор приказал не будить

его. Теперь сержант чувствовал смущение: – доверили взвод, а он дрых, как сурок.

– Кемарнул малость. Сморило, – сказал он, неловко улыбаясь.

– Хорошо. Я днем посплю, если тихо будет.

– Тут, командир, мысль у меня есть. На дорогу я смотрел… Немцы-то ведь колонной ездят. А здесь с одной стороны лес, с другой – топь. И проселок дерьмовый. Низина. Видал – гать наложена. А потом еще поворот как раз…

Он вопросительно посмотрел на Дьяконского: продолжать ли?

– Ну-ну!

– Нам бы пушку сюда. Замаскировать в кустах. Пропустить сколько-нисколько машин и шлепнуть. Если даже танк – на повороте борт откроет. Подбитые машины задним дорогу загородят. А которые впереди – мы их причешем. Еще бы десяток мин на дороге поставить, и совсем лафа. Как думаешь?

– Ты после войны демобилизуешься? – помолчав, спросил Виктор.

– А чего? – обиженно замигал сержант. – Ну, демобилизуюсь, факт.

– Не надо. Иди лучше на курсы комсостава учиться. Сержант посмотрел недоумевающе, соображая, разыгрывает его ротный или нет. Спросил неуверенно:

– Думаешь, стоит?

– Определенно. Образование-то какое?

– Неполное среднее.

– Учись, – сказал Дьяконский. – А о твоем предложении доложу сейчас командиру батальона.

Телефонист с аппаратом сидел в ямке под кустом орешника, обгладывал свиную кость. Увидев ротного, вскочил, вытер рукавом сальные губы.

– Смотри мне, если трубку замаслишь, – пригрозил Дьяконский.

– Не, я аккуратно, тряпочкой.

Виктор позвонил. К телефону подошел старшина Черновод – сразу узнал его писклявый, как у скопца, голос. Попросил позвать старшего лейтенанта.

– Они спят, – почтительно ответил старшина. – Они всю ночь сидели. – Понизив голос и, наверно, оглянувшись, добавил: – Спирт пили.

– С кем?

– Одни.

– Вы об этом не очень распространяйтесь, – посоветовал помрачневший Виктор.

– Только вам, потому как приятели, – заверил Черновод. – Тут в сторожке нет никого.

Дьяконский настоял, чтобы старшего лейтенанта разбудили. Бесстужев взял трубку. Говорил он хрипло, соображал туго. Виктору пришлось два раза повторить замысел, прежде чем он уяснил предложение сержанта.

– Согласен, – одобрил Бесстужев. – Пушками помогу. Две противотанковые пошлю. Жди через полчаса. Сейчас свяжусь с Захаровым.

– Да, – сказал Дьяконский, – буду ждать.

– А ты что такой казенный, даже слушать неприятно.

– Люди. Не один.

– Ерунда, – сказал Бесстужев. – Все ерунда. – Помолчал, потом спросил: – Ты номеров не заметил на танках? Ну, на тех, которые Полину… – голос его осекся.

– Нет. Средние танки. Гудериановские, – поспешно ответил Виктор. – Говорили потом, будто в тех местах двадцать четвертый корпус действовал.

– Как думаешь – встретимся с ними?

– Встретимся. – Дьяконский положил трубку и вздохнул. Сержант, ожидавший ответа, понял вздох по-своему.

– Не выгорело? – уныло спросил он.

– Наоборот. Сейчас пушки будут.

– Вот дело! Я тут еще подумал, может, мы гать разберем? – загорелся сапер. – И дорогу перекопаем. Чтобы тем, которые вперед вырвутся, ни тпру, ни ну. Можно?

– Только одно отделение пошли, не больше. А остальные чтобы наготове были. Покажи, что делать, а сам возвращайся.

Красноармейцы на руках протащили противотанковые пушки по болоту к повороту дороги, установили их в ивняке, в ста пятидесяти метрах от проселка. Все было готово для встречи противника, но немцев пришлось ждать довольно долго. Они появились только в десять часов. Наблюдатели на сосне насчитали полтора десятка машин – дальше ничего не было видно за пылью. Ехали немцы без боевого охранения: спокойные, самоуверенные.

Бойцы, затаившись, ждали.

– Надо обязательно попасть первыми же снарядами, – предупредил Дьяконский младшего политрука, командовавшего артиллеристами.

– С такой дистанции белке в глаз попадем, – заверил младший политрук.

Он стоял возле пушки на коленях. Наводчик, маленький косоглазый казах, выглядывал из-за щита и повторял:

– Попадем… Мы попадем, – будто убеждал в этом себя.

Показалась голова колонны, Виктор быстро обернулся: укрыты ли все? Ни одного красноармейца не было видно. Яркая зелень болота, деревья, дремлющие в знойном воздухе, синее небо.

Приближалось гудение моторов. Явственнее дрожала земля.

Головной танк выполз на поворот. Тяжелый, громоздкий, он двигался медленно, будто боясь продавить гать. Дьяконский видел лицо командира, высунувшегося из башни. Немец озабоченно смотрел на дорогу и при этом что-то жевал. На броне намалевана звериная морда и большой крест. Виктор подумал, что в крест хорошо целиться. Он весь напрягся, беспокоясь, чтобы кто-нибудь не выстрелил раньше времени. Даже скулы свело от напряжения.

За первым танком появился еще один, поменьше, потом четыре бронетранспортера с солдатами. Видны были только их серо-зеленые спины, одинаковые, тесно прижатые одна к другой, как патроны в обойме. Седьмым в колонне снова шел танк. Виктор молча кивнул головой, указал наводчику на эту машину.

Пушка дернулась; выстрел хлестнул негромко, но резко. У танка вылетел каток, и он закружился на месте, будто ввинчиваясь в землю. Лязгнул затвор пушки – снова выстрел. Танк замер, над жалюзи появилась тонкая струйка дыма.

Еще выстрел. Следовавший за танком бронетранспортер резко замедлил ход, неуверенно, виляя, съехал с дороги и остановился, упершись в деревья.

Гул моторов заглушал хлопки пушек, фашисты не понимали, что происходит. И только, когда загорелись два танка, когда остановились три транспортера, когда часто забарабанили пулеметы, немцы начали выпрыгивать из машин. Они кричали дикими голосами, визжали от ужаса, зовя на помощь. У Виктора мороз по коже пробежал от этих нечеловеческих воплей.

Противотанковая пушка продолжала бить по задним машинам.

– Бронебойный! Огонь!.. Бронебойный! – восторженно командовал младший политрук.

В азарте вскакивал во весь рост. Дьяконский дергал его за руку. Наводчик, ощерившись, кричал:

– Ай-яй-яй! Ай-яй-яй!

Заряжающий досылал снаряд; резко клацал затвор.

– На! – кричал наводчик.

Пушка дергалась, выбрасывая пламя. Из казенника вылетала дымящаяся гильза, а наводчик уже подхлестывал, торопил заряжающего:

– Ай-яй-яй! Ай-яй-яй!.. На!

Немцы, прыгавшие из бронетранспортеров, тут же падали под пулями. Немногие успели укрыться в лесу. Противник не вел огня. Только один танк, маячивший за деревьями, послал наугад пяток снарядов, разорвавшихся на болоте.

Виктор думал, что фашисты развернут боевые порядки, пойдут в атаку. Их пехота легко сшибет слабый заслон. Да Дьяконский и не намеревался держаться здесь долго. Его отряд задачу выполнил. Но произошло нечто неожиданное. Немцев было не меньше усиленного батальона. Может быть, и целый полк, растянувшийся на дороге на несколько километров. И вся эта громада начала вдруг пятиться назад. Разворачивались и уползали танки и бронетранспортеры. Они очень скоро исчезли из виду, оставив за собой только клубы пыли, бросив на произвол судьбы раненых и разбежавшихся по лесу солдат. Наблюдатели, снова залезшие с биноклями на сосну, сообщили, что колонна ушла на запад, а километрах в пяти отсюда на окраине деревни видно несколько машин.

– Трусы! – сказал младший политрук. – Это же не вояки, а засранцы. Десять на одного, и то не могут.

– Нет, тут что-то не то, – покачал головой Дьяконский. – Они, товарищ политрук, не глупее нас с вами.

– Но трусливее.

– Нет, – повторил Виктор. – Тут что-то не то.

К нему подбежал сержант, командир взвода, сияющий, весь облепленный болотной грязью. Обнял, стиснул со страшной силой.

– Дали, а? Вот дали так дали!

– Пусти, – отбивался Дьяконский. – Задушишь, медведь мазаный! Как у тебя, все живы?

– Все! Раненых трое! Пленных ловим.

– В лес людей не пускай. Чтобы далеко не отходили. Черт с ними, с этими немцами, нам распыляться нельзя. Верни красноармейцев, – распорядился Дьяконский.

Перед началом боя Виктор не успел доложить Бесстужеву о появлении противника. Но старший лейтенант, заслышав стрельбу, сам расспросил телефониста и уже выехал к Дьяконскому. А на КП батальона прибыл подполковник Захаров. Он-то и взял трубку, узнав, что Дьяконский у телефона.

– Ну как? – спросил он. Его спокойный голос отрезвляюще подействовал на разгоряченного Виктора.

– Отбили.

– Разведка?

– Моторизованная часть. Наблюдатели насчитали до сотни машин.

В трубке было слышно, что подполковник поперхнулся. Кашлянул, потом спросил:

– Что, совсем ушли?

– Не знаю.

– Какие у них потери?

Дьяконский ждал этого вопроса. Усмехнулся, сказал, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно:

– Три танка, пять бронетранспортеров и до роты пехоты. Трофеи подсчитываем.

Подполковник долго молчал. Потом спросил неуверенно:

– Дьяконский, ты того… не ошибаешься? Сам видел?

– Считал, – ответил Виктор. – По пальцам считал. Да вот они передо мной, разговариваю с вами, а сам смотрю.

– Еду к тебе, – услышал он быстрый ответ.

Дело было нешуточным. На счету полка числилось до сих пор всего два танка, подбитых артиллеристами еще в приграничных боях. А тут сразу уничтожено столько техники и столько пехоты. Конечно, машины и пехоту полк уничтожал и раньше, но результаты боя не приходилось видеть. Получалось так: немцы наступали, полк оборонялся. Покидал рубеж и уходил на новый. Достоверно известны были только свои потери, а немецкие определяли на глазок, примерно. Наверху таким донесениям не больно-то верили.

К месту боя понаехало столько начальства, что красноармейцы начали пошучивать: вот бы с утра такое подкрепление. Старшина Черновод пригнал повозку. Собирал трофейное оружие, сливал в бочку горючее из баков. Из бронетранспортеров достали двенадцать минометов. Подполковник Захаров и капитан Патлюк осматривали подбитые машины, расспрашивали артиллеристов, какие места наиболее уязвимы для снарядов.

Старший политрук Горицвет и прибывший с ним инструктор политотдела армии на месте составили донесение, не отпуская от себя Дьяконского и сержанта-сапера. Виктор знал, что Горицвет недолюбливает его, всегда чувствовал во взгляде старшего политрука подозрительность. А сейчас Горицвет расхваливал Дьяконского, упомянув даже про службу в мирное время и про выход из окружения. Хвалил он и Захарова, и Бесстужева, и весь свой полк.

– Хороших людей вы воспитали, – сказал инструктор. – Сегодня же доложу члену Военного Совета. Вас, Дьяконский, поздравляю от всей души. Спасибо вам. И вам, товарищ сержант, – пожал он руку саперу. – И артиллеристам. Славно поработали, славно, – радовался инструктор. – Я вот корреспондента на вас натравлю. Из центральной газеты. Сегодня же натравлю.

Инструктор был веселый, увлекающийся человек. Он облазил все подбитые машины, сам доставал у убитых немцев документы. Особенно интересовался письмами и дневниками. С ним было хорошо: улыбающийся, шумный, он привез с собой праздничную приподнятость. Так думал Виктор. А на самом деле приподнятое настроение охватило инструктора именно здесь, на поле боя, на которое он попал впервые. И все люди, которые окружали его тут, казались ему смелыми и замечательными.

Подполковника Захарова инструктор попросил скорее решить вопрос о наградных: через два часа он едет в штаб армии и заберет наградные листы с собой, так будет надежней.

– Сейчас, – ответил Захаров. – С Бесстужевым посоветуюсь. А Дьяконского я хочу сразу к двум наградам представить. За вывод бойцов из окружения и за сегодняшнее.

– Это ваше право, – согласился инструктор. – Раз человек заслуживает, значит, надо.

Капитан Патлюк, стоявший неподалеку вместе с Горицветом, сказал негромко:

– Ну, отличились, значит… И вас с Захаровым не обойдут, это уж точно.

– Как наверху посмотрят, – пожал плечами Горицвет.

– Там посмотрят, – вздохнул Патлюк. – Только чьими глазами? Которым ты смотреть помогал.

– Оставь, – сказал Горицвет. – Что я за себя болел, что ли?

– За обчество, – иронически ответил ему капитан.

Бесстужев в это время вместе с младшим политруком – артиллеристом, знавшим немецкий язык, допрашивал пленных. Его интересовал один вопрос: из какой они части. И когда узнал, что из 24-го танкового корпуса, побледнел так, что младший политрук испугался. Наклонился к нему:

– Слушайте, что с вами? – и, уловив запах водочного перегара, посоветовал: – Похмелиться надо. У моих ребят коньяк есть трофейный.

– Нет, – хрипло ответил Бесстужев. – Спроси эту сволочь, – указал он на пленного танкиста, – по каким дорогам они до Днепра наступали.

Политрук перевел ответ:

– Через Брест, Березу и Слуцк.

– Спроси, был ли он на станции Столбцы или в городе Мир.

– Не был. Он из моторизованной дивизии, а на Столбцы действовала 4-я танковая дивизия…

– Это точно?

Политрук поговорил с немцем и сказал, что да, точно. В 4-й дивизии служит друг пленного, и он служил в ней раньше, вместе с сыном самого Гудериана.

– Четвертая, значит? – Брови Бесстужева часто ездили вверх и вниз. – Ладно, запомним.

Пнув ногой валявшийся на земле немецкий противогаз в круглой гофрированной коробке, пошел, сутулясь, на пригорок. Младший политрук догнал его, спросил озабоченно:

– Чем кормить пленных будем? Из батальонной кухни придется.

– Не дам.

– Я понимаю, на них не рассчитывали, но время обеденное. Кормить чем-то надо.

– Землей.

– Как? – не понял политрук.

– Землей, – повторил Бесстужев. – Они зачем к нам пришли? За землей? Ну и набей им в глотку, чтобы подохли!

– Ты не психуй, комбат.

– А ты отстань от меня. А то я их накормлю разом. Построю да шарахну из ихнего автомата ихними пулями.

Дьяконский не верил, что немцы ушли совсем. Появятся не сегодня, так завтра. Он пуще всего боялся авиации. Налетят десятка два самолетов, засыплют бомбами, побьют людей. А потом по этому месту свободно проедут танки. По приказанию Виктора красноармейцы весь день рыли глубокие щели. Но, оказалось, рыли напрасно.

Вечером телефонист позвал Дьяконского к телефону.

– Виктор, ты? – быстро спросил Бесстужев. – Снимай людей. Пушки, пушки самое главное. И сюда. Бегом. Мы сейчас выступаем. Жду сорок минут. Успеешь?

– Постараюсь. А в чем дело?

– Немцы прорвались севернее, на Смоленск пошли. И на нас давят с севера, свертывают фронт по Проне. Ну, скорее давай!

На Смоленск – это было уже совсем плохо. Значит, немцы выходят им в тыл. Теперь понятно, почему они не стали прорываться здесь. Быстрый обходной маневр – об этом Виктор уже слышал. Ткнутся в одном месте, в другом, в третьем. Встретят отпор – повернут назад. Нащупают слабый участок – и все силы бросают туда…

Как ни спешил Дьяконский, он не успел уложиться в сорок минут. Догнал своих уже на марше. Рота Виктора пошла замыкающей.

– Где остановимся? – спросил Дьяконский.

Бесстужев, прикрыв полой плащ-палатки карту, включил фонарик. Нашел место, отчеркнул ногтем:

– Вот тут. За ночь приказано переправиться через Сож и занять оборону по южному берегу.

– От одной речки до другой, – невесело усмехнулся Виктор. – Хорошо хоть, что речек у нас на пути много.

* * *

29-я моторизованная дивизия, маневрируя по проселочным дорогам, не ввязываясь в затяжные бои, намного опередила главные силы Гудериана, ворвалась 16 июля на окраину Смоленска и оттеснила советскую пехоту за Днепр, в новую промышленную часть города. Гудериан сообщил Гитлеру, что Смоленск отвоеван и что первая задача, поставленная фюрером перед группой армий «Центр», выполнена.

В тот же день командующий Западным фронтом получил из Москвы телеграмму – приказ Верховного Главнокомандующего: «Смоленск не сдавать врагу ни в коем случае».

Город являлся важнейшим стратегическим пунктом на пути к столице. В нем были сосредоточены большие запасы воинского имущества: оружия, боеприпасов, обмундирования – то есть того, в чем остро нуждались новые, развертывавшиеся в тылу, дивизии.

Возле Смоленска скопилось значительное количество советских войск. Только наглость и быстрота позволили немцам почти без боя ворваться в город. Гудериан, докладывая о захвате Смоленска, считал, что сражение тут уже заканчивается. А на самом деле оно только еще начиналось. 18 июля советские войска перешли в контрнаступление и в нескольких местах потеснили немцев.

Смоленск принес Гудериану славу, о которой давно мечтал генерал. Все газеты повторяли его имя. Гитлер наградил его дубовыми листьями к «Рыцарскому кресту». Это превосходило надежды Гейнца, он рассчитывал, что дубовые листья получит только после Москвы.

Смоленск числился за Гудерианом, он опять опередил Гота. Но надо было хотя бы полчаса побыть в городе, чтобы окончательно закрепить его за собой. Первая попытка сделать это не удалась: через пять суток после того, как город на всех немецких картах значился отвоеванным, Гудериан вынужден был объехать его стороной, по полям. Северная часть Смоленска была еще занята русскими, весь город интенсивно обстреливался артиллерией.

Дело принимало скандальный характер в международном масштабе. Премьер-министр Великобритании Черчилль в своей речи в палате общин заявил, что немцы лгут, утверждая, будто в Смоленске не осталось ни одного русского солдата. Гитлер не замедлил выступить по радио с ответным заявлением. Он с иронией предложил премьер-министру запросить командующего 16-й советской армией генерала Лукина, в чьих руках находится Смоленск.

Одновременно Ставка потребовала от Гудериана сообщить точно, каково положение в городе.

22 июля Гудериан ввел в сражение главные силы 47-го танкового корпуса с приданной ему пехотой. Войска, тесня русских, завязали тяжелый уличный бой среди горящих домов и развалин.

Гудериан в это время приехал на южную окраину. Даже и сейчас находиться тут было опасно, сюда то и дело залетали снаряды. Генерал обошел позицию резервных частей, поговорил с ранеными на перевязочном пункте. Но этого было недостаточно. Ведь город уже неделю считался взятым, надо было сделать какие-то «мирные» снимки. Фотография – лучшее доказательство.

Ему пришла в голову счастливая мысль: осмотреть уцелевший кафедральный собор. Бог мой, какую пищу может дать такой факт дружески настроенным журналистам! Генерал – истинно верующий: он не забывает о молитве в огне сражений. Генерал-гуманист. Солдаты фюрера – спасители памятников культуры.

Массивное здание собора мало пострадало во время боя. В нескольких местах, где снаряды и мины при прямом попадании разбили наружный слой кирпичей, виднелись небольшие углубления, похожие на рваные красные раны. Мертвой пустотой зияли разбитые окна.

В соборе прохладно и сумрачно. Стрельба и взрывы были едва слышны в нем, стены приглушали звуки. Зато внутри голоса гулко раздавались под высокими сводами.

Генерал остановился. Перед ним на коленях замер нищий в лохмотьях, склонив голову и просительно вытянув желтую руку. Дальше, в затененном углу, виднелись еще какие-то люди, застывшие в разных позах, будто их неожиданно и мгновенно настигла смерть. Гудериан после яркого солнечного света видел плохо. Щурился, рассматривая.

– Что это такое?

– Здесь слева у них антирелигиозный музей, – доложил генералу сопровождавший его майор. – Восковые фигуры различного символического значения. Вот эти изображают тощих, замученных эксплуатацией рабочих и крестьян. А тут самодовольные угнетатели – богачи и попы.

Фигуры, вылепленные в полный рост, произвели на Гейнца неприятное впечатление своей голой, утрированной правдой. Сам Гудериан не очень верил в существование бога, но привык к религии и считал ее нужной для государства. Религия была тем цементом, который духовно скреплял все слои общества. В этом вопросе Гейнц расходился даже с самим фюрером, который церковь не любил и притеснял, видя в боге соперника.

– Уберите, – приказал генерал.

Он не хотел, чтобы солдаты видели такие экспонаты.

В правой стороне собора, где раньше производились богослужения, царили хаос и беспорядок. Возле алтаря свалены в кучу массивные серебряные подсвечники. С иконостаса содраны позолоченные резные рамки. Тут были ценности на сотни тысяч марок, и кто-то уже намеревался прибрать их к рукам.

Соборный сторож, костистый старик в белой рубахе, с длинной седой бородой, смотрел на генерала хмуро и на вопросы отвечал неохотно. Щека у него была рассечена от виска и до подбородка; на усах и на бороде черными сгустками запеклась кровь. Переводчик спросил его, почему ценности свалены в кучу.

– Ваши тута хозяйничали, – сказал старик и, помолчав, добавил с ехидной усмешкой: – Верующие господа. Вошли, как и вы, перекрестились сперва. А один даже на колени упал, сердяга. Который рамки потом обдирал.

В присутствии Гудериана была составлена опись ценностей в двух экземплярах. Один остался у генерала, второй – у унтер-офицера из его охраны. Старик запер наружную дверь на висячий замок. Унтер-офицеру было приказано никого не пускать в собор до особого распоряжения.

В этот день штабные офицеры, может быть впервые за многие месяцы, видели Гудериана по-настоящему веселым. Он смеялся, с лица исчезло постоянное выражение недовольства. Офицеры строили различные предположения. Но никто, даже проницательный барон Либенштейн, не догадывался, почему так повысилось настроение генерала. А причина была простая. Через три часа после его отъезда из Смоленска к кафедральному собору подошел пятитонный «бюссинг» с кузовом, обтянутым черным брезентом. Фельдфебель, прибывший с грузовиком, предъявил унтер-офицеру и сторожу опись ценностей и распорядился погрузить все в машину: для отправки в безопасное место.

Работали втроем, помогал шофер, тоже унтер-офицер. Старик, скрестив на груди руки, молча стоял у двери. Немцы избегали встречаться с ним взглядом. Фельдфебель бросил ему пачку сигарет – она осталась лежать у его ног.

Машина пошла на запад, навстречу войскам. Ее не задерживали. У фельдфебеля был специальный пропуск до самой Германии. И шофер и двое сопровождающих были старыми служаками. Гудериан давно знал их и доверял им. Этих преданных людей генерал использовал для особых поручений, о которых необязательно было знать другим.

Что поделаешь – Гудериан не миллионер, у него нет заводов и земельных угодий. Он просто военный, находящийся на армейском содержании. Он сам должен был позаботиться о будущем своей семьи. В конце концов он рисковал жизнью и имел право извлечь выгоду из этой войны.

* * *

В субботу Григорий Дмитриевич и Славка поехали на велосипедах в Стоялово. Надо было помочь Алене по хозяйству, накосить сена. Григория Дмитриевича знал в деревне и стар и млад, да и сам он чуть ли не всех помнил по имени. Сперва остановились возле правления. На крылечке, покуривая, сидели несколько стариков и новый председатель колхоза Герасим Светлов, получивший после финской войны белый билет из-за хромоты. Поговорили об урожае, о том, что пишут взятые в армию. Подошел дед Крючок, босой, в длинной рубахе без пояса. Хлопнул руками по коленям:

– Григорь Митрич! Ядрена лапоть, вот радость! А ты, Герасим, говорил намедни: снам не верь. Я же тебе сон рассказывал. Плывет над деревней облачко, вроде как дым. А из того облака летит человек. Ну, думаю, херувим али какой там серафим. Пригляделся – батюшки – начальник! Лица-то не видно, а голова бритая. Ну, думаю, не иначе Григорь Митрич. И портфель евонный.

– Про Григория Дмитриевича ты не говорил, – возразил Светлов.

– Запамятовал ты, председатель, ей-богу, запамятовал, – перекрестился Крючок. – Говорил я. А ты в другой раз мои слова в тетрадку записывай, потому как голова у тебя с дырьями.

Герасим устало махнул рукой; отстань, надоел.

– А ты не махай, – обиделся дед. – Ты еще не дюже большой начальник, чтобы от народу отмахиваться. Вот когда брюхо наешь на колхозных харчах, тогда и маши. А сейчас ты еще больно тощой.

И, подмигнув Григорию Дмитриевичу, попросил:

– Как я твое появление предсказал, должон ты меня папиросой угостить. Этот темный народ самосад крутит, они мне не пара. А в сельпе у нас теперича ни сахару, ни папирос, ни керосину – мертвое дело. Одни крысы да спички.

– Я же трубку курю.

– И то верно. Забыл, ядрена лапоть! В таком разе ты мне пахучего табачку всыпь, – протянул он заскорузлую черную ладонь.

– Цыганишь, дед! – покачал головой Светлов.

– А чего бы и не поцыганить у начальства? А то для чего оно еще, начальство-то? Опять же казна с нас деньги берет и им платит. Так что свое прошу, верно, Григорь Митрич?

– Бери да помалкивай, – ответил Булгаков.

– Ну, благодарствую. Сейчас сверну в свое удовольствие, сколько бумаги хватит.

Григорий Дмитриевич смотрел вдоль улицы, полого поднимавшейся на взгорок, к саду. Кое-где покосились плетни. Борона лежала на дороге вверх зубьями. Старушка с хворостиной проковыляла по проулку, гоня перед собой козу. Было тихо, пустынно.

– Мужиков-то мало осталось?

– Кот наплакал, – ответил – Герасим. – Парнишки да которые постарше. Война-то, она ведь в первую очередь черную кровь сосет. Мужицкую кровь, – грустно докончил он.

– Соль земли, – сказал Григорий Дмитриевич.

– Про соль это тоже верно, – вмешался Крючок. – Нету соли в сельпе, забрали бабы подчистую.

– Все бы тебе встревать в чужой разговор, – воскликнул Светлов. – В кои годы человек новый приедет, а ты словом путным не дашь перемолвиться.

– А я тебе что, лишенец какой? Я при своей власти, что хочу, то и ворочу!

– Нет, не даст он спокойно потолковать, – с тихим отчаянием произнес Герасим, вставая. – Может, вечером на пасеку заглянете, Григорий Дмитриевич?

– Зайду, – пообещал тот.

Но на пасеку он так и не собрался. Утром спозаранку отправились косить. Поработали часа четыре, а когда припекло солнце, легли под деревом. Славка задремал. Григорий Дмитриевич читал «Красную Звезду», захваченную в райсовете Осоавиахима. И вдруг даже крякнул от удивления, наткнувшись в газете на знакомую фамилию. Хотел разбудить Славку, но передумал. Аккуратно свернул газету и сунул ее за голенище. Решил: «Сюрприз сделаю».

Возвратившись домой, Григорий Дмитриевич сразу почувствовал: произошло что-то неладное. У Ольги усталый вид. Она как-то виновато улыбнулась, здороваясь с ним, и ушла в сад. Антонина Николаевна – строгая, губы поджаты, разговаривала сухо, отрывисто. Григорий Дмитриевич никогда в бабьи дела не вмешивался, жена была в доме полновластной хозяйкой. Но с того дня, как появилась в их семье Ольга, Булгаков исподволь следил, чтобы будущую сноху никто не обижал.

Антонина Николаевна привыкла всех поправлять в доме и поучать. Бывало, вспыхнет, нашумит, бросит обидное слово, а через час успокоится, забудет, и все идет прежним ладом. В семье к таким вспышкам привыкли, но ведь Ольга-то человек новый.

Расспрашивать Григорий Дмитриевич не стал. Мигнул Марфе Ивановне. Дипломатичная бабка поняла сразу. Григорий Дмитриевич пошел покурить на крыльцо, а бабка следом – понадобилось запереть кур на ночь.

– Ну, мамаша, что за баталия произошла?

– И-и-и, милый! Тонька-то утром с левой ноги встала. И картошка-то ей подгорела, и полы-то сорные. А покричать не на кого: Славка уехал, Людку спозаранку к Мироновым отпустили… – Бабка рассказывала, печально наклонив голову, сунув руки под фартук. – Одна Олюшка, сердешная, дома была. А ведь она о ком все думает-то? О маленьком о своем. Ну и шьет она ему и шапочки разные, и рубашоночки с кружевцами. А Тонька ее учить взноровилась. Время, говорит, трудное, лишнего ничего делать не нужно. Материал, говорит, береги. Подрастет ребенок, тогда шить будешь. А пока, говорит, возьмешь чепчики да распашонки, которые от Людки остались.

– Д-да-а-а, – сказал Григорий Дмитриевич. – Ни к чему она это.

– Антонина-то как лучше хотела.

– Не вникла она, мамаша. Может, эти кружевца да тряпки Ольге душу отогревают. Да и кому приятно, если твое дитя чужие обноски донашивать станет?

– То-то и оно, – согласилась Марфа Ивановна. – Ольга-то ничего не сказала. Смолчала, сердешная. А потом заплакала тихонечко. Без голосу, одними слезами. И ушла бочком-бочком, вроде как бы побитая… Ну, Антонина и взвилась. Слова, дескать, никому не скажи, все больно благородные стали. А молчать, дескать, так эта красавица еще десять штук в подоле принесет и не разберешь от кого.

– И Ольга слышала? – насупился Григорий Дмитриевич.

– Что ты, спаси Христос! В саду была. А Тоня-то, откричавшись, сама собой теперь недовольна. Ее теперь совесть гложет. Ведь это тоже поди несладко – ни за что ни про что человека обидеть.

К вечернему чаю, как обычно, собралась вся семья. За столом ощущалась напряженность. Антонина Николаевна, раньше мало интересовавшаяся жизнью деревенских родственников, слишком уж деловито расспрашивала о здоровье ребятишек и о том, сколько накосили сена. Ольга молчала. Бабка, откусывая мелкие кусочки сахару, громко схлебывала чай с блюдца. Славка вертелся, норовил поскорей удрать. От ребят слышал, что в Стрелецкой слободе возле кузни стоит танкетка, что-то ремонтируют в ней. А танкеток он еще никогда не видел.

– Сиди смирно, – одергивала его мать.

Один Григорий Дмитриевич чаевничал спокойно, в свое удовольствие. Похваливал привезенный из деревни мед, раскраснелся, толстая шея стала багровой, бритая голова лоснилась. Допив четвертую чашку, опрокинул ее вверх донышком. Расстегнув ворот гимнастерки, отодвинулся от стола, обвел всех хитро прищуренными, замаслившимися глазами. Тяжело отдуваясь, спросил:

– Ну, темные люди, признавайтесь, кто газет не читает?

– Какие там газеты, – первой отозвалась бабка. – Я и сроду-то одни картинки смотрела. А сейчас себя обызреть, и то времени нету, крутишься, как колесо, с утра до вечера.

– С вас, мамаша, спрос небольшой. Я к остальным адресуюсь.

– Некогда, – сказала Антонина Николаевна.

– А ты. Оля?

– Когда как… Теперь ведь главным образом про войну пишут.

– Вот про войну-то и надо читать, тем более тебе, – назидательно произнес Григорий Дмитриевич, разворачивая газету. – Ну, темнота, слушайте внимательно. Просвещать буду. Заголовок: «Не числом, а умением», Понимаете, у-ме-ни-ем! Суворовская характеристика.

– А ты без комментариев, – сказала Антонина Николаевна. – Людмиле спать пора.

– Успеет… Ну, слушайте. Воины энской стрелковой части заняли рубеж на берегу реки. Не ожидая, пока противник подойдет к рубежу и развернется для атаки, командир подразделения старший сержант Дьяконский… – громогласно, по слогам прочитал Григорий Дмитриевич и торжествующе посмотрел поверх газеты.

Ольга, побледнев, подалась к нему:

– Что с ним?

– Экие вы, женщины, паникеры, – поморщился Григорий Дмитриевич. – Тут про героические дела пишут, а ты сразу в панику!

Заметка была небольшая. Григорий Дмитриевич неторопливо прочитал ее и отдал газету Ольге.

– Восемь машин и рота пехоты – это он молодчина, – похвалил Григорий Дмитриевич.

– А в роте сколько человек? – поинтересовалась Антонина Николаевна.

– Ну сто или сто пятьдесят.

– Неужели столько людей перебили? Это же ужас! И кто, подумать только… Витя, отличник, по литературе всегда пятерки. Чернышевского любил, Чеховым зачитывался…

– Значит, учеба ему впрок пошла, – сказал Григорий Дмитриевич, довольный тем, что произвел впечатление. – Теперь ему орден без всяких-яких. За такое дело положено. Тем более – в газете напечатали. На всю страну… Читать надо, а не ветер гонять, – взъерошил он волосы сыну.

Ольга, прижимая к груди газету, вышла из-за стола.

– Ты куда? – поинтересовался Григорий Дмитриевич.

– Я? – мигая, спросила она. – Я пойду туда… в комнату. Почитаю пойду.

– Иди, – разрешил Григорий Дмитриевич, покровительственно улыбаясь. – Наизусть выучи.

– Я выучу, – сказала она.

Счастливо-растерянная улыбка была у нее на лице. Наклонившись, Ольга вдруг поцеловала Григория Дмитриевича в распаренную мокрую макушку.

– Да ты что? Ополоумела? – подскочил он, но Ольга уже выбежала из комнаты, захлопнув за собой дверь. – Ну и дура-баба! Вон что удумала, – говорил смущенный Григорий Дмитриевич, вытирая платком потную голову.

– От радости люди глупеют, – солидно сказал Славка.

– Побольше бы таких глупых-то было, – вздохнула Марфа Ивановна.

Антонина Николаевна, оглянувшись на дверь, произнесла негромко:

– Может, это просто однофамилец.

– Исключено, – заверил Григорий Дмитриевич. – Сержант, это раз. Во-вторых, фамилия очень редкая. – И, подумав, добавил: – Вот ведь жизнь какие коленца выкидывает! Теперь, глядишь, пойдет в гору парень.

* * *

Подполковник фон Либенштейн, любивший перекладывать все на точный язык цифр, подсчитал, что с 22 июня по 10 июля танковая группа продвигалась со средней скоростью сорок-пятьдесят километров в сутки. А после 10 июля за Днепром средняя скорость не превышала пяти-шести километров. И чем дальше на восток, тем заметнее падал темп.

В конце июля наступательный порыв танковой группы иссяк. Она уперлась острием клина в Ельню; не только не могла продвинуться дальше, но и с трудом отражала контратаки русских у Смоленска, Ельни и па растянутом фланге – возле Рогачева и Бобруйска.

Гудериан метался на командирском танке из одного корпуса в другой. Повсюду обстановка была сложной. Русские могли прорваться и с востока, и с юга. Их кавалерия появилась в глубоком тылу, возле Слуцка.

Да, танкисты Гейнца забрались слишком далеко. Им пришлось бы плохо, если бы не выручала пехота, быстро подтягивавшаяся из глубины и занимавшая прочную оборону. А потрепанные танковые дивизии отводились в тыл для отдыха и пополнения людьми и машинами.

Офицер связи доставил на самолете из Берлина пакет с красными печатями «Совершенно секретно». Главное командование сухопутных сил сообщало, что ранее поставленная войскам задача – к 1 октября выйти на линию Онежское озеро – река Волга – теперь считается уже невыполнимой. Имелась уверенность, что к этому времени войска достигнут линии Ленинград – Москва и районов южнее Москвы. Окончательное решение о ходе дальнейших операций еще не принято.

По существу это был отказ от намеченных планов. Война явно затягивалась до самой зимы.

Гудериан не хотел мириться с этим. За сорок дней его войска прошли 700 километров, а до Москвы оставалось всего-навсего 300. Конечно, дивизии ослаблены, фланги растянуты, русские занимают охватывающее положение. Но он был уверен, что надо снова собрать все танки, в кулак и нанести еще один, последний удар. Гудериан уже свыкся с мыслью, что в ближайшее время первым ворвется в столицу большевиков, и теперь он не мог отказаться от этого.

– Я буду говорить с фюрером, – заявил он Либенштейну. – Я постараюсь сам убедить его в том, что наступление на Москву нельзя откладывать ни на один день.

В 4-й танковой дивизии Гудериан бывал чаще, чем в других. До недавнего времени в этой дивизии служил его старший сын – командовал ротой 35-го танкового полка. Гудериан был знаком со многими офицерами и даже рядовыми; его встречали здесь с радостью. Солдаты и офицеры гордились особым вниманием со стороны генерал-полковника и извлекали из этого некоторые выгоды, особенно по части снабжения.

Генерал заехал в дивизию 8 августа, сразу после боев за Рославль. Город был взят, на сорок километров в сторону Брянска разведка не обнаружила противника. Можно было спокойно двигаться на восток, но танки пришлось повернуть почти в противоположную сторону, на юго-запад, чтобы оттеснить группировку русских, нависшую над тылами. Но и на этом направлении наступление велось вяло, отдельными частями. Главные силы танковых дивизий приводили себя в порядок.

35-й танковый полк расположился на отдых в большом селе, протянувшемся по берегу узкой извилистой речушки Ипуть. Село было захвачено без боя, дома стояли целые: крепкие, из толстых бревен, срубленные на десятилетия. Столько зелени было тут и такие большие, деревья росли возле домов, что с воздуха, вероятно, не разглядишь танков, укрытых под кронами.

Местных жителей почти не было видно. Не слышно рева коров, хрюканья, кудахтанья кур, того хаоса звуков, который сопровождал обычно вступление немецких войск в населенный пункт. В последние недели, когда темп продвижения резко упал и не удавалось проводить крупные охваты, положение в прифронтовой полосе изменилось. Население теперь успевало эвакуировать ценности и угонять скот. Уходя, русские взрывали мосты, водокачки, заводы, крупные здания, удобные для размещения войск, сжигали хлеб и нарушали линии связи.

Конечно, солдатам и теперь было чем поживиться. Но крупные государственные запасы противнику удавалось увезти на восток или уничтожить. Гудериан решил, что использует и этот козырь, когда будет доказывать необходимость быстрого наступления на Москву.

Проезжая по селу, генерал любовался своими танкистами. За два месяца беспрерывных боев сформировался определенный тип солдата-гудериановца. Эти ребята все время находились в движении. Ели в танках, спали в танках. Останавливались отдохнуть на три-четыре часа и снова вперед. Они привыкли везде чувствовать себя хозяевами. Они научились с ходу вступать в бой и были готовы в любую минуту открыть огонь. Они уверовали в то, что непобедимы. Уверовали настолько крепко, что отдельные неудачи не могли поколебать их. Они забыли, что такое сентиментальность, им все равно, в кого стрелять и кого давить гусеницами.

На другие рода войск они смотрели свысока, как квалифицированные мастера на чернорабочих. Уважали только авиацию, потому что летчики здорово помогали им и тоже имели дело с техникой.

Здесь был цвет германской нации, костяк вооруженных сил – солдаты, прослужившие по четыре-пять лет, побывавшие во многих странах. Солдаты-профессионалы. Новички из пополнения не шли ни в какое сравнение с ними…

Гудериан остановил машину у дома с палисадником, в котором росли золотые шары на тонких, длинных ножках, вытянувшиеся вровень с окнами. Но теперь почти все цветы были вытоптаны, стебли поломаны. Окна распахнуты настежь. Из затененной: глубины дома тянуло запахом горелого лука. В комнате играли на двух губных гармошках и пели солдатскую песенку о Лорхен, спутавшей в темноте своего возлюбленного с другим.

Возле палисадника, упершись гусеницей в ствол дерева, стоял танк Т-IV с толстой тупорылой пушкой. Танкисты с перемазанными лицами разбирали и чистили двигатель, складывали детали на две сдвинутые кровати, покрытые широкой скатертью. По краям она была еще совсем чистой, белой, сохранились даже рубцы. А в середине – сплошное, неотмываемое пятно. Вместо ветоши танкисты использовали разодранные на куски простыни и наволочки.

Командир роты обер-лейтенант Фридрих Крумбах, отрапортовав, попросил у генерала извинения за то, что одет не по форме. Он был в нижней рубашке с закатанными рукавами, на ногах, вместо сапог, тапочки. Фуражка с очень высокой тульей сдвинута на затылок. Верх ее, натянутый на каркас с особым шиком, поднимался сзади, фуражка прогибалась посередине, как седло.

Гудериан кивнул одобрительно. Он прощал своим людям мелкие погрешности, зная, что это только прибавляет уважения к нему. На отдыхе, во время работы, да еще при такой жаре нет необходимости соблюдать форму. Строгость хороша с новичками, а эти бывалые солдаты знают, что такое дисциплина в бою: незачем портить им настроение придирками.

Обер-лейтенант Крумбах был старым знакомым Гудериана, участником походов в Польшу и Францию. Генерал помнил даже его прозвище: «красноносый Фридрих». У него и сейчас нос на смуглом лице выделялся багровым пятном; обгорел, кожа на нем облезла, висела клочьями.

Танкисты, все голые до пояса, получив разрешение генерала, продолжали работать. Промывали соляркой детали, чистили наждаком головки цилиндров, сдирая нагар.

– Проклятая пыль, – сказал обер-лейтенант. – Лезет во все щели. Чистим уже не первый раз. Цилиндры разнашиваются.

Гудериан знал это: моторы расхлябались на многих машинах, понизилась мощность двигателей.

– Конечно, дойти до Москвы у нашего жеребца сил хватит, – продолжал Крумбах, улыбаясь. – Тут теперь близко. И до Горького хватит. Но до Урала – сомневаюсь. Особенно, если будем сворачивать то в одну, то в другую сторону. Мы ждем приказа, господин генерал. Наши саперы уже заготовили дорожные указатели на весь маршрут отсюда и до Москвы.

– Указатели пригодятся, – ответил Гудериан. Ему было приятно смотреть на этого молодого офицера. Белобрысый, с веселыми светло-голубыми глазами, с ровными зубами – настоящий ариец, из тех, кому предстоит навести новый немецкий порядок во всем мире. – Указатели пригодятся, – повторил он. – Мы будем в Москве в тот час и в тот день, который назначит фюрер.

– Разумеется, господин генерал. Но лично мне нужно попасть туда как можно скорее. – Его глаза щурились, он ждал вопроса, и Гудериан доставил ему это удовольствие.

– Почему вы так торопитесь?

– Господин генерал, я играю на скрипке, мне нужно беречь руки. А здесь такая грязь. И все время имеешь дело с металлом. Пальцы грубеют. Я взял с собой из дому вот это, – он вытащил из кармана светло-серые замшевые перчатки. – Взял дюжину, рассчитывая на весь поход. Девять пар уже пришлось выбросить, осталось три. В Москве я раздобуду новые. Но хватит ли мне до Москвы?

Не один Крумбах, многие офицеры в танковых войсках воевали в перчатках. Это было модно и красиво: представители Запада несли цивилизацию варварскому Востоку.

«Красноносый Фридрих» сейчас, конечно, хитрил. Его интересовали не столько перчатки, сколько дальнейшие планы командования.

– Дорогой обер-лейтенант, – ласково сказал ему генерал. – Я не могу измерять время изнашиваемостью предметов вашего туалета. Это не так просто, как играть на губной гармошке песенку о прекрасной Лорхен.

Танкисты засмеялись.

– К Москве ведут разные дороги, и длинные и короткие. Мы пойдем по той, по которой нам прикажут, ведь мы солдаты. Но у меня к вам просьба: когда вы в Москве достанете перчатки, не забудьте и обо мне. Захватите и для меня несколько пар в память об этом походе. Я ведь тоже танкист, черт побери, хоть и немного постарше вас.

– Ящик! Я достану для вас целый ящик! – радостно воскликнул Крумбах. – И самые лучшие, господин генерал, хотя бы мне пришлось перевернуть весь этот город.

– Только дюжину, больше не нужно, – улыбаясь, возразил Гудериан.

Он был доволен этой встречей. Еще раз убедился, что у танкистов высокий боевой дух. За такие разговоры подчиненные любят своих начальников. А для будущего историка и биографа – еще одна интересная страница: великий полководец беседует со своими воинами.

* * *

В девять часов разводящий Рожков привел заведующего складом обозно-вещевого снабжения. Сняли пломбу, открыли дверь. Булгаков из часового превратился просто в караульного. В склад потянулись люди. Игорь не задерживал их, теперь ответственность за сохранность имущества нес заведующий. Игорь и вообще-то считал все это дело игрушечным. В мирное время у военных много лишнего времени, вот и выдумали эти караулы. Ну, понятно, нужно боеприпасы охранять, казарму, мост. А тут в старом сарае висели на стенах хомуты, стояли какие-то бочки, лежали свернутые палатки, кипы одеял, трудились раскладные кровати. Не больше ценностей, чем на складе сельпо. Сюда сторожа с дробовиком вполне достаточно.

Игорь забросил винтовку за спину, отошел в сторону от склада. Грелся на утреннем солнышке, щуря глаза от яркого света. Лес пока берег свой летний наряд, но заметны стали первые признаки приближающейся осени: золотые мониста вплетались в зеленые косы берез, на осинах обвяли и поникли листочки.

Булгаков достал из кармана маленький томик Фета. Обнаружил его в вещевом мешке, когда последний раз возвратился из Москвы. Шут его знает, кто подсунул ему книжку. Может быть, Неля?

Фет ему не очень нравился. Да и знал его мало, только по школе. Но вчера вечером в караульном помещении прочитал несколько стихотворений и даже затосковал: напомнили они родные места, лесную глушь, медленную, спокойную речку.

Открыл книжку с середины. Пробежал глазами по строчкам. Стихи были очень певучие, нога сама отбивала ритм:

Ель рукавом мне тропинку завесила.

Ветер. В лесу одному

Шумно, и жутко, и грустно, и весело —

Я ничего не пойму.

Ветер. Кругом все гудит и колышется.

Листья кружатся у ног…

Услышав чьи-то шаги, оглянулся: перед ним группа командиров. Начальник курсов, дежурный и еще – незнакомые. Начальник, невысокий, в новой, чуть ли не до колен, гимнастерке, сердито смотрел на Булгакова. Спросил, сделав маленький шаг вперед:

– Вы кто?

Игорь сунул книжку в карман, взял винтовку «к ноге», отрапортовал:

– Караульный, курсант Булгаков.

– Вы что здесь делаете?

Игорю такой вопрос показался странным. Ясно, что делает, если караульный. Не коров пасет и не рыбу ловит. Удивило его и злое лицо начальника и его раздраженный тон.

– Склад берегу.

– Скла-а-ад? Черт знает что т-акое! На посту – с книгой! На три шага к себе подпустил!

– Да ведь склад-то открытый. Заведующий там хомуты считает, – внес ясность Булгаков.

– Дежурный, немедленно снять его. На гауптвахту.

– За что? – удивился Игорь.

– На досуге подумаете. Дежурный, снабдите его уставом караульной службы. Не выпускать, пока не выучит наизусть.

– Но я же отстану от группы!

– За рассуждения – строгий арест. Трое суток. На хлеб и на воду. – Начальник круто повернулся и пошел, переваливаясь, как утка. На ходу ругал дежурного, а тот, оправдываясь, объяснял, что этот набор очень трудный.

Начальник отправился проверять другие посты, а Булгаков через полчаса уже сидел на гауптвахте, сдав старшине роты винтовку, подсумок, ремень и звездочку с пилотки. Обиженный несправедливостью, Игорь спросил, не срезать ли ему заодно и пуговицы с гимнастерки, не оставить ли старшине сапоги с портянками. Но старшина пригрозил увесистым кулаком и посоветовал не валять дурака.

Гауптвахта помещалась в палатке, в дальнем конце лагеря. Игорь оказался в ней единственным, арестованным. Он довольно скоро свыкся со своим положением и даже усмотрел в нем некоторые выгоды. Прежде всего – можно хорошо отоспаться. Правда, на железной койке не было ни матраца, ни подушки, только голые доски. Но Игорь приноровился спать на земле, подстелив охапку травы и завернувшись в шинель.

На следующий день ребята с утра мотались в поле, учились окапываться, с криком «ура» ходили в атаку на скирды соломы. А Игорь валялся на траве, писал письма домой и читал Фета. Вечером, когда Булгаков начал было скучать, у задней стенки палатки послышался шорох. Край брезента приподнялся, и Игорь увидел веселое конопатое лицо своего отделенного командира.

– Держи, страдающий узник, – сказал Левка Рожков, протягивая полный котелок каши. – Получай провиант и физкультпривет от всей нашей молодежной бригады.

– Унтер, дорогой! Лезь скорей! – обрадовался Игорь. – Только потише, часовой услышит.

– Не беда. – Левка протиснулся в палатку. – На постах из нашей роты ребята. Я предупредил – если кто появится, то часовой кашлять начнет.

Пока Игорь уплетал кашу, вычерпывая ее деревянной ложкой, Левка с интересом разглядывал его. Спросил:

– Ну, как?

– Ничего.

– Ну, а ощущение, ощущение какое?

– Обышное, – прошамкал Игорь; язык его увяз в каше.

– Все-таки интересно, – сказал Левка. – Я вот никогда арестованным не был.

– Будешь еще, – успокоил его Игорь.

– Ну, нам сегодня по твоей милости полчаса мораль читали, рассказывали про бдительное несение караульной службы. Теперь мы все досконально знаем и сюда не попадем. Разве только отдохнуть захочется.

– Отдыхать тут вполне можно, – сказал Булгаков. – Гауптвахта – это ерунда. Вот если по комсомольской линии разбирать начнут, тогда хуже. Я, Лева, виновным себя не чувствую. Черт их знает, эти порядки, когда что можно делать, а когда нельзя. Пока там на замке пломба висела, я возле двери навытяжку стоял. Пернуть боялся, чтобы эту самую пломбу ветром не сдуло. А потом дверь настежь, народ туда-сюда ходит. И не все ли равно, буду я без дела возле этих хомутов околачиваться или книжку читать?

– Вот так и объясни секретарю.

– Объясню, конечно. – Игорь поставил пустой котелок, облизал ложку. – Ребятам скажи: за кашу спасибо.

– Передам поклон до земли. Тут вот еще подарочек, – подмигнул Рожков, вытаскивая из кармана коробку. – Шахматы тебе прислали. Решай тут задачки от скуки, а пока давай сгоняем пару партий до вечерней поверки…

Рожков ушел, когда раздался звук горна. Обещал навестить на следующий день или прислать кого-либо из ребят.

Наутро в лагере началось что-то непонятное. Роты не вышли на занятия. Всех командиров вызвали в штаб. Курсанты разгуливали по линейкам, спали в тени. Строили всевозможные предположения.

Часов в десять в палатку Игоря по-пластунски вполз раскрасневшийся, возбужденный Левка. Сказал весело:

– Давай шахматы, арестант. Чичас тебя на волю придут пущать.

– Что случилось?

– Долгожданная амнистия. Мученикам даруют свободу.

– Не скоморошничай, объясни толком.

– Кончилась наша учеба.

– Как это кончилась?

– Сейчас сам узнаешь.

Рожков схватил шахматы и исчез.

Скоро за Игорем прибежал старшина и приказал прямо с гауптвахты отправляться на построение. Курсантские роты выводились на плац. В палатках не осталось дневальных. Даже караул был снят и заменен красноармейцами хозяйственного взвода.

Начальник курсов объявил перед строем, что выпуск производится досрочно. Видимо, и для самого начальника это было неожиданностью. Он, любитель длинных речей, на этот раз не успел подготовиться и сказал всего несколько слов. После этого был зачитан приказ о присвоении званий младших политруков. Перед строем роты появился старшина с каской в руке. Каска была наполнена красными кубиками, каждый брал их оттуда. Строй сломался: кубики прикрепляли на петлицы друг другу.

– К делу ближе, – сказал Игорь. – Чего нас держать тут? Политграмоту знаем, стрелять научились. Такие лбы, а зазря хлеб едим.

– Страшно, – поежился Левка. – Да не на фронт страшно, – махнул он рукой, заметив удивление Игоря. – На фронт я со всей охотой. Страшно, понимаешь ли, к новым людям. Я в школе с комсомольцами работал, в институте. Ну, молодежь, наш возраст. А тут попадется дядя, который в отцы годится. С какой стороны к нему подойти?

– Я тоже этого опасаюсь, – согласился Игорь. – Вообще я выступать не мастак,. язык сохнет, когда надо речуху махать. Я, брат, на другое надеюсь. По приказу двести семьдесят – личным примером.

Большинство политруков получило назначение в Орловский военный округ. Люди огорчились – значит опять в тыл. Многие тут же писали рапорты с просьбой отправить на передовую или в части Резервного фронта. Но начальник курсов рассматривать рапорты отказался.

В час дня политруки на грузовиках выехали из лагеря. Москвичи надеялись, что их повезут через город. Если не забегут домой, то, может, хоть удастся позвонить по телефону с вокзала. Но машины ехали сначала на запад, потом, выбравшись с проселка на асфальтированное шоссе, повернули на юг.

– Все, ребята, свидание откладывается, – сказал Рожков. – Теперь до места без пересадки. Помашите пилотками родному городу, пошлите воздушные поцелуи своим девушкам. И давайте затянем что-нибудь сугубо служебное для успокоения нервов.

О воин, службою живущий,

Читай устав на сон грядущий, —

запел тонким, пронзительным голосом сосед Игоря. Ребята гаркнули привычно и дружно на мотив лермонтовского «Бородина»:

И поутру, от сна восстав,

Читай усиленно устав.

– Самое главное – подчинять обстоятельства себе и не попадать в их подчинение, – глубокомысленно произнес Левка Рожков.

Спели пару песен и умолкли. Передние грузовики подняли тучи пыли. Было уже не до пения: едва успевали отплевываться.

Игорь пролез вперед и стал возле кабины шофера, чтобы удобней было смотреть вокруг. Приближалась Тула, родные края.

В полях уже завершалась жатва, на гумнах высились желтые груды соломы. Бабы, закрыв лица платками, возили в телегах снопы. Попадались навстречу машины со свежим зерном. Иногда порывистый сухой ветер сбивал повисшую над дорогой пыль, приносил с гумен запах нагретой солнцем соломы, неповторимый запах созревших хлебов.

Возле штаба округа Игорь наткнулся на черного, горбоносого лейтенанта. «Магомаев!» Не сразу узнал его в форме. Красавец учитель будто помолодел. Всплеснул руками, закричал радостно:

– Булгаков?! Каким ветром? К нам? Вот это новость!

Потащил его в какую-то комнату, позвонил полковнику Ермакову. Степан Степанович сам приехал в штаб, на глазах у всех расцеловал Игоря.

– Сын, что ли? – спрашивали командиры.

– Сын не сын, а человек мне дорогой, – отвечал Степан Степанович, расчувствовавшийся так, что глаза повлажнели.

«Стареет», – подумал Игорь.

Булгаков, Рожков и еще восемь младших политруков по требованию Ермакова были направлены в его дивизию. В школе, в бывшей учительской, с ними побеседовал комиссар дивизии Ласточкин. Опросил, хорошо ли доехали. Поинтересовался, кто чем занимался до войны. Говорил комиссар с ними, как равный с равными. Молодые политруки почувствовали себя свободно, высказывали, не стесняясь, кто что хотел.

Тут же состоялось и распределение. Булгакову комиссар предложил остаться в подиве на комсомольской работе, но Игорь попросился в роту лейтенанта Магомаева. Объяснил, что в роте есть знакомые, а сам лейтенант всего два года назад учил его в школе.

– Добро, – согласился Ласточкин. – Среди земляков начинать легче. Но помните, Булгаков, народ там от тридцати лет и старше. Бывалый народ. Вы не только их воспитывайте, но старайтесь полезное для себя почерпнуть… А еще вот что, товарищи. Беритесь за дело смелей. Не стесняйтесь, обращайтесь за советом по любому вопросу. Требуйте, добивайтесь своего. Усвойте накрепко, что весь аппарат создан не только для того, чтобы направлять вас, но и чтобы помогать вам. Приходите в политотдел, шевелите инструкторов, меня берите за бока. Для нас это тоже полезно, чтобы среди бумаг не увязли.

Ласточкин пустил по кругу коробку «Казбека». Закурил вместе с политруками.

Свою первую политинформацию Игорь проводил в поле, в перерыве между занятиями. Красноармейцы сидели на земле, возле пересохшего ручейка. Булгаков принес с собой карту Европы, найденную в школьной кладовой, повесил ее на кусты. Почти все время смотрел на нее, избегая любопытных, изучающих взглядов бойцов. Хорошо еще, что было тут несколько знакомых – одуевцев, да позади всех полулежал на кочке лейтенант Магомаев.

Игорь к политинформации готовился тщательно, даже устроил генеральную репетицию: полностью произнес свою речь перед Левкой Рожковым. И сейчас говорил по памяти, но получалось совсем не так. Голос был какой-то чужой, напряженный. На политинформацию отводилось сорок минут, а Игорь заученно протараторил все за двадцать. Рассказал и про положение на фронте, и о ходе уборки урожая, и про трудовой героизм рабочих. И хотя слова его, взятые из газет, были правильны, а факты сами по себе интересны, он видел, что красноармейцы слушали равнодушно. Это было обидно. У Игоря горели уши. Сколько раз ему приходилось сдерживать зевоту на скучных беседах, на унылых лекциях. И он всегда по-мальчишески резко судил о людях, заставлявших скучать: не умеешь – не берись, иди тачки катать, больше пользы. А теперь, наверно, и о нем думают так же.

Он не знал, о чем еще говорить. Чтобы прервать затянувшееся молчание, спросил громко:

– У кого будут вопросы?

– У меня, – поднялся в первом ряду красноармеец с непомерно длинной шеей. – Тут нас всех такое дело беспокоит: почему немец в нашу землю глубоко влез? Что, у него сил больше или как?

Две недели назад Игорь почти с таким же вопросом обращался к преподавателю курсов. И с ребятами на эту тему спорил не раз. Он проникся симпатией к красноармейцу, который выручил его, дав возможность заполнить оставшееся время. Ответил обстоятельно, рассказал, какую роль сыграла внезапность нападения. Сделал упор на то, что гитлеровцев обеспечивает промышленность всей Западной Европы: и французские, и итальянские, и чешские заводы поставляют для немцев технику.

– Это, конечно, дело сурьезное, – сказал красноармеец. – Только ведь машиной нас нонче не удивишь. В тридцатом, к примеру, году это в новинку было. Я к тому говорю, что техникой нас не возьмешь. Конечно, ежели она не только у немца будет, но и нам ее тоже вволю дадут, – упрямо гнул свою мысль этот невзрачный на вид мужичок. – Пушек, значит, автоматов, аэропланов, конечно. Пока вот у нас одни винтовки, но мы в надежде…

– Завтра автоматы получим, – подсказал лейтенант Магомаев. – Шесть штук на роту.

– Вот, – обрадовался Игорь, – слышите, что командир говорит. Завтра новое вооружение выдадут.

– Понятно, товарищ политрук. Оно, конечно, не мешало бы больше, да уж тут ничего не сделаешь. – Красноармеец улыбнулся, двинул согнутой ногой. – А под зад коленом мы им скоро дадим, этим фюрерам?

Красноармейцы засмеялись, заговорили весело:

– Ишь, развоевался Егоркин!

– Эй, Егоркин, это творим, что ли, куриным коленом?

– А хоть и моим!

– Садитесь, товарищ, – предложил Игорь, довольный тем, что не чувствовал больше никакой напряженности. – На ваши последние слова отвечу так: пинка немцам мы дадим, это точно. Соберемся с силами и дадим. Не было в истории такого случая, чтобы кому-либо удалось сломить русский народ. И не будет. Ну, а когда немцев погоним – это уже от нас самих зависит. От меня, от вас лично, товарищ Егоркин, и от всех остальных.

– За нами дело не станет, – ответил красноармеец.

Командиры взводов развели своих бойцов на занятия. Игорь остался с Магомаевым. Свертывая карту, спросил не без робости:

– Получилось у меня, как по-вашему?

– Я думал, что будет хуже. Молодец! – хлопнул его по спине лейтенант. – Педагогическая хватка у тебя есть. Унаследовал от родителей.

– В самом деле? – недоверчиво смотрел на него Игорь. – Может, просто хвалите, чтобы дух поддержать?

– Зачем дух? Он у тебя на должном уровне. Поверь мне, у тебя дело пойдет. Только не волнуйся в следующий раз. Спокойней и своими словами. Я вот тоже, когда работать начинал, по учебнику наизусть рассказывал.

В тот же вечер Игорь, когда зашел проведать дядю Ивана, получил еще одну оценку своему выступлению. Дядя Иван, хоть сам и не был на политинформации, успел уже потолковать с красноармейцами о племяннике.

Встретились они на конюшне, где дневалил дядя Иван. Кроме них, никого в помещении не было. Сели на чурбаки, закурили принесенные Игорем папиросы.

– Мужики довольны, – говорил дядя Иван. – Рады, что земляк попал, а не вертихвостка залетная. Ты, парень, это цени.

– Я ценю, – сказал Игорь. – Только, наверно, не очень весело было слушать меня.

– Какое может быть веселье? В этом деле веселье без надобности, – возразил дядя Иван. – Это тебе не фильма про водовоза. Это дело серьезное… Ты вперед не строчи, как из дегтяревского пулемета. У мужика мозги медленно шевелятся. Когда ты быстро слова кидаешь, они ловить не успевают. Лучше поменьше скажи, но так, чтобы в башку запало. – Посмотрел в лицо Игоря большими, добрыми глазами, положил на его колено широкую, расплющенную работой руку. – В форме-то ты, Игорек, совсем вроде взрослый. Определяешься, стало быть.

– Как это – определяюсь?

– Ну, значит, на свой путь становишься. Самостоятельность проявляешь.

– А раньше что же?

– Раньше гулял паренек без привязи. Какие у тебя думы-заботы были? Да ты не обижайся, чудило, – легонько толкнул он плечом. – Все мы такие, пока в жеребятах ходим. А теперь вот роту тебе доверили, сотню голов просветлять.

– На одну меньше, – сказал Игорь. – Тебя просвещать не придется, ты сам меня учишь.

– Да я не учу, я так, – смущенно улыбнулся дядя Иван. – Я тебе по-родственному за жизнь рассказываю.

* * *

Почти весь август 1941 года войска группы армий «Центр» топтались на месте, сдерживая советское контрнаступление под Ельней. Только в районе Великих Лук им удалось несколько продвинуться на восток, а на правом фланге – оттеснить русские дивизии на юг, к Чернигову и Новгород-Северскому. Подполковник фон Либенштейн опять подсчитал: в среднем войска продвигались на 2 – 3 километра в сутки. Это была мизерная цифра, постыдная даже для пехоты.

Тем временем в ставке фюрера и на фронте, в штабам, велись споры о дальнейшем ведении войны, разрабатывались новые планы. Впервые мнение Гудериана разошлось с мнением фюрера. Гейнц, как и другие генералы-фронтовики, считал, что надо выполнить первоначальный план и захватить Москву. На это потребуется не больше месяца. Захват Москвы – центра железных дорог – парализует коммуникации противника. С потерей столицы моральное состояние русских будет подорвано.

Гудериан пустил в ход все связи, чтобы защитить свою точку зрения. Он весь захвачен был этой борьбой. Ведь если не будет наступления на Москву, значит, придется наступать на юг. Его войска окажутся слишком далеко от столицы большевиков, придется проститься с радужными надеждами. В конце концов это было просто несправедливо. Он привел немецкие войска ближе всех к Москве, а славу победителя получит кто-то другой.

Гудериан добился личного свидания с фюрером. В этом помог ему командующий группой армий «Центр», разделявший мнение генерала.

Гитлер принял Гудериана в Восточной Пруссии, в своей секретной ставке с мрачным названием «Волчий окоп». На приеме присутствовали Кейтель, Йодль и другие представители верховного командования вооруженных сил, а также старый приятель, полковник Шмундт. Гудериан знал, что ему не стоит рассчитывать на поддержку генералов и фельдмаршалов из верховного командования. Все они завидовали его боевой славе, старались настроить фюрера против него.

Гитлер выслушал соображения Гудериана, но не согласился с ними. Да, сказал он, ослабив другие участки фронта, немецкие войска могут сейчас сделать рывок и дойти до стен Москвы. Но сомнительно, принесет ли это решающую победу. Русские имеют достаточно сил, чтобы упорно оборонять столицу.

Положение на фронтах требует принятия других мер. Все три группы армий понесли большие потери. Общее количество убитых, раненых и пропавших без вести достигло полумиллиона. Погибло много техники. Части 1-й танковой группы потеряли половину танков. У Гота и у самого Гудериана сохранилось только сорок пять процентов машин. Оглушить собеседника цифрами – манера Гитлера. (Цифры для него подготавливал полковник Шмундт.) Это – средние данные; в некоторых частях боевых машин вообще почти не осталось. Количество грузовиков в моторизованных дивизиях сократилось наполовину.

Гудериан позволил себе заметить, что потери русских тоже весьма велики. Против этого фюрер не возражал. Но какими бы значительными ни были эти потери, русские сохраняют сплошной фронт обороны и имеют резервы на угрожаемых направлениях. Хотя их новые дивизии слабо обучены, они способны дать определенный отпор. Сокрушить линию обороны сейчас даже трудней, чем в начале войны, когда не было сплошного фронта.

Противник ждет удара на Москву. Это естественно. Значит, надо нанести удар в другом месте. Группа Гудериана повернет на юг и будет наступать в междуречье Днепра и Десны. Из района Кременчуга с юга на север будет наступать 1-я танковая группа Клейста. Соединившись восточнее Киева, Гудериан и Клейст отрежут группировку советских войск, в которой насчитывается до миллиона человек. Если эту группировку удастся уничтожить, Красная Армия будет окончательно обескровлена. А тем временем на главном направлении сконцентрируются отдохнувшие и пополненные дивизии, которые начнут наступление на Москву.

Еще Гитлер сказал, что для дальнейшего ведения войны необходимо сейчас же, немедленно, захватить сырьевые ресурсы и продовольствие Украины. Это усилит промышленность Германии и ослабит промышленность России. Необходимо также немедленно захватить Крым, который советская авиация использует как базу для налетов на нефтяные промыслы Румынии. «Мои генералы ничего не смыслят в экономике, и мне приходится думать за них», – заявил фюрер. На все эти операции он давал месяц. Затем – Москва.

Как всегда, горячая, возбужденная речь Гитлера, то срывавшегося на крик, то переходившего на какой-то исступленный шепот, убедила Гудериана. Вероятно, фюрер прав. Но это не меняло дела: вместо Москвы Гудериан поворачивал на Киев, Теперь дорога к русской столице удлинялась для него в несколько раз.

Единственное, чего добился Гейнц, – это обещание фюрера не дробить его силы, не распылять танки по пехотным соединениям. «Помню, как написано в вашей книге, – сказал Гитлер. – Танки в кулак, а не вразброс. Так и будет».

Гудериан поблагодарил его за внимание.

* * *

Среди ночи полковника Ермакова вызвали в штаб округа.

Командующий округом встретил его у двери своего кабинета, провел к столу и сразу же огорошил:

– Теперь и для вас есть дело, товарищ полковник. Ваша дивизия отправляется на фронт. Первый эшелон – завтра в полдень.

Степан Степанович охнул про себя. Собравшись с мыслями, хотел сказать, что дивизия еще не укомплектована, подразделения сколочены на скорую руку и что вообще он артиллерист, должность комдива исполняет временно.

– Ничего не надо объяснять, товарищ полковник, – мягко сказал командующий. – Я все знаю. Но приказ есть приказ. Чего вы хотите? Худо-бедно, а вооружение вы получили. Теперь после вас начнет формироваться дивизия, так для нее в округе даже пулеметов нету.

Ермаков в ответ только вздохнул. Простившись, отправился к начальнику штаба уточнить детали переброски дивизии.

Через сутки он с первым эшелоном выехал в Брянск. Комиссар Ласточкин оставался в Орле руководить отправкой остальных эшелонов. Степан Степанович был уверен, что Ласточкин оправится с этим делом лучше, чем он сам: выдержит график, не потеряет ни одного бойца. Комиссар – человек деловой. К тому же местный, ему легче.

За тылы Степан Степанович не беспокоился. Его угнетало другое – предстоящая встреча с противником. Он никогда не командовал пехотой, вдобавок дивизия его комплектовалась по новым, урезанным штатам. Численный состав и вооружение сокращены на 25 процентов, а с артиллерией, на которую он возлагал все надежды, было совсем плохо. По новым штатам орудий и минометов дали в два раза меньше обычного, транспортные средства тоже срезали наполовину. Из дивизии изъяли гаубичный полк и отдельный противотанковый артиллерийский дивизион.

Промышленность не успевала снабжать войска оружием. Новых частей создавалось много, а техники не хватало. Крупные арсеналы, расположенные у западной границы, захватил враг. Понесенные потери не восполнялись потому, что большое количество оборонных заводов было эвакуировано со старых мест, оборудование сих находилось в пути. Производство вооружения резко сократилось. А те пушки и минометы, которые выпускались действующими заводами, прямо из цехов шли во вновь формируемые части резерва Верховного Главнокомандования. Все это было понятно Степану Степановичу, но от понимания легче не делалось. Что он выставит против немецких танков и артиллерии? Орудий мизерное количество. А пулеметами и гранатами в современном бою много не навоюешь.

Растревоженный думами, Степан Степанович лежал на полке в штабном вагоне. Надо было поспать, успокоить нервы. Но сон не приходил к нему. «Раскис, разнюнился, старый дурак, в штаны наложил, – ругал себя Ермаков, выбирая слова позлей да покрепче. – Что ты, немцев не видел? Сколько раз лоб в лоб стукался. Без патронов воевали. С одними штыками в атаку ходили… А теперь у нас силища. Только раскачать надо силищу эту, на ноги поставить и голову дать. В Ставке, вероятно, все уже рассчитано, все взвешено. А может, и действительно стратегия у нас такая: заманить немцев в глубь страны, измотать в боях, а потом прихлопнуть одним ударом?»

Степану Степановичу сейчас, как ребенку, хотелось найти что-то успокоительное, хотелось поверить в некое чудо: включить радио и узнать, что наши войска перешли в наступление, а немцы в панике бегут на запад. Но увы, Ермаков находился уже в том возрасте, когда человек твердо знает, что чудеса бывают очень и очень редко.

* * *

– Ну, Булгаков, ты у нас ко двору пришелся, – шутливо говорил Игорю лейтенант Магомаев. – Только и слышно в роте: политрук оказал, политрук сделает. Чем ты их подкупил, не знаю. Может, махоркой направо и налево угощаешь?

– Какое там угощаю, все время по чужим кисетам в гости хожу, – смеялся Игорь.

Он и в самом деле быстро сжился с красноармейцами: ему было интересно с ними. Утром, дождавшись свежих газет, бежал в роту. Людей не надо было собирать, сами спешили услышать новости. Игорю было приятно, что солидные люди внимательно слушают его, задают вопросы, советуются.

Хлопот на него свалилось великое множество. То нужно достать бумаги и карандашей – бойцам нечем писать письма, то книголюбы просят организовать передвижную библиотечку, то нужно добиться, чтобы красноармейцу обменяли ботинки, дали на два размера меньше. А тут – инструктаж агитаторов; из политотдела требуют сведения; надо готовить доклад к комсомольскому собранию. Поздно вечером Игорь добирался до командирского общежития усталый, как после пятидесятикилометрового марша.

Удивлялся Левке Рожкову. В институте был авторитетный товарищ: весельчак, отличник, комсорг, А тут сник.

– Понимаешь, на разных языках говорим, – жаловался он Игорю. – Слушают меня люди, а близости нет. Сегодня беседу проводил и поймал себя на такой фразе: «Какова же роль рыцарей монополистического капитала в мюнхенском сговоре?». Тьфу, – сплюнул Левка. – И черт его знает, как из меня эти слова выскакивают. Понимаешь, у меня пятьдесят красноармейцев имеют начальное образование, а я им такие бетонные глыбы выдаю… Начну под их язык подлаживаться – еще хуже, фальшиво звучит.

– Обломаешься, – успокаивал Игорь. – Слишком городской человек ты. В каменной коробке вырос, а слова из книжек вычитал. Настоящих-то слов ты, поди, и не слышал. А народ у тебя из глубинки, к своей речи привык, институтские термины ему ни к чему.

– Тебе-то легче, – позавидовал Левка. – В танкисты буду проситься или к авиаторам. Там народ грамотный.

– Это ты зря, – отсоветовал Игорь. – Там тоже люди всякие. Да и не дело с места на место прыгать. Вот в бою покажем себя – и уважать будут. А как станут уважать – на любом языке говори, все равно поймут.

– Только на это я и надеюсь.

Игорь в Орле сел в теплушку вместе с бойцами. В штабном пассажирском вагоне, где ехали командиры, не побывал ни разу за весь день, все не мог выбрать времени. Расстояние до Брянска небольшое, но эшелон тащился очень медленно: то впереди пробка, то восстанавливают разбитый бомбами путь, то встречного поезда нужно ждать на разъезде.

Пели до хрипоты. Потом многие бойцы залезли на нары спать. Игорь, решив пообедать, достал из кармана кусок колбасы и сухарь с обтершимися краями. К Булгакову подсел красноармеец Егоркин. Вертя головой на длинной шее, посмотрел вокруг, сказал тихо:

– Товарищ младший политрук, с Конюшиным дело неважное.

– Конюшин? – вспомнил Игорь хмурого пожилого бойца. – Что с ним?

– Дома у него заваруха. Девчушка у него осталась, Матреной кличут. А женка померла позапрошлым летом. Он себе новую взял. Вдовую, муж на финской пропал. Думал – легче по хозяйству и дитю лучше. Взял да обжегся. Баба попалась с норовом, а Матрена ей вроде кость в глотке. Она еще и при хозяине руки к падчерице прикладывала. А намедни в Орел земляки приезжали, из нашего сельсовета. Ну и рассказали: бьет мачеха Матрену-то, из избы гонит. Та, бедолага, по добрым людям ночует. Ну мыслимое ли это дело? Конюшин теперь эту кобылу небось своими руками бы утопил, – загорячился Егоркин. – Вот уж вернемся с войны, мы этой суке подол на голову завяжем. На что я человек мирный, а и то после таких делов кнутом по ее жирному заду пройдусь. А того лучше – шомполами.

– Да, тяжелая история, – сказал Игорь. Воображение его живо рисовало заплаканную оборванную девочку и здоровую бабищу с сумасшедшими глазами, потную, красную, разъяренную. Он даже передернулся от негодования.

– Уж куда, как тяжелее! – Егоркин оглянулся и перешел на шепот: – Конюшин-то во сне плакал. Ей-ей, товарищ политрук, сам видел. Среди ночи поднялся по малой нужде, глянул на соседа, а он лежит с закрытыми глазами, стонет потихонечку, а на щеках слезы. Мне от такой картины аж не по себе сделалось.

– А ну, позови его сюда, – решил Игорь.

– В момент! – вскочил боец.

Подтянувшись на руках, прыгнул на верхние нары, исчез в дальнем углу. Через минуту оттуда вылез небритый красноармеец с сеном в волосах; брезентовый подсумок оттягивал ремень. Красноармеец остановился возле Игоря, хрипло кашлянул.

– Садитесь, Конюшин.

– Мы постоим.

– Сядь, – повторил Булгаков. Красноармеец опустился на пол. – Сколько лет твоей дочке?

Конюшин поднял на политрука опухшие, настороженные глаза.

– Двенадцатый пошел, а что?

– Хочешь, чтобы она жила в детском доме?

Красноармеец оторопело смотрел на Игоря, пытался сказать что-то, но будто проглатывал слова; только немо шевелил губами.

– Будет жить на всем готовом, – продолжал Булгаков. – Государство обует, оденет, станет кормить и учить. Да вы сами знаете, как в детских домах живут.

– Это где как.

– Во всяком случае девочке будет лучше, чем с мачехой.

– Лучше, – согласился Конюшин, и уже с надеждой, ловя взгляд Булгакова, спросил: – Думаете, это можно? Думаете, примут при живом отце-то?

– Дочь фронтовика – обязательно.

– Ну, а потом? Если, значит, выпадет такой случай – живым ворочусь. Отдадут ее мне?

– Вернетесь назад – возьмете. Вы какого района? Белевского?

– Белевского, Белевского, – затряс головой Конюшин. – Вы, значит, в сельсовет наш? – спросил он, видя, что политрук намеревается писать.

– В райком партии, – спокойно ответил Булгаков.

Пока Игорь карандашом набрасывал в блокноте черновик письма, Конюшин суетливо топтался вокруг, заглядывал через плечо, отталкивал локтем Егоркина и сердито шипел на него: «Не мешай!»

Потом полез на нары и вернулся с вещевым мешком. Торопливо достал со дна его узелок, развернул тряпицу, под ней – пропитанную жиром бумагу. Вынул небольшой, граммов на триста, кусок сала, покрытый крупной солью.

– Вот… Из дома. Берег, – виновато улыбался красноармеец, нарезая сало самодельным ножом. Положил на тряпицу два сухаря. – Вот, товарищ политрук… Отведайте, – и умолк, просительно глядя на Булгакова.

Игорь почувствовал: если не поест сейчас сала, обидит красноармейца и не поверит тот в него, в его желание помочь, вырастет меж ними стена, и будет он, политрук Булгаков, для бойца не товарищем, а чем-то вроде высокомерного благотворителя… Игорь сказал весело:

– А ну, попробуем домашнего. Давно кололи?

– По осени еще хряка подвалил.

– Вот бабушка у меня мастерица по всяким таким соленьям-вареньям. Иной раз даже в землю сало закапывает. А у вас так не делают?

– Чего нет, того нет, – быстро, оживившись, ответил Конюшин, с удовольствием глядя, как политрук жует крупно нарезанные куски. – Яблоки вот у нас антоновские осенью. Моченые. Приезжайте, всегда рады будем. От Одуева мы верст сорок всего…

– На велосипеде можно, – сказал Игорь.

– Товарищ политрук, а вы, это самое, печатку-то к письму приложите? – спросил неугомонный Егоркин.

– Обязательно. Отстукаем на машинке и сделаем по всем правилам.

– Чтобы документ был. – Егоркин сел на корточки и повернулся к Конюшину: – Хлопотал я за тебя, али нет? Салом-то угостишь, что ли, черт серый!

– Бери! Бери!

Поезд вдруг дернулся, взвизгнули тормоза. С верхних нар упал красноармеец, спросонок заорал дурным голосом. Разбуженные бойцы загомонили, ругались:

– Сапожник, пес его грызи, а не машинист.

– Акулька косая. Едет куда зря, ничего не видит.

– Вот ужо будет остановка, я ему в шею накостыляю!

Поезд замедлил ход. Игорь шире открыл дверь теплушки и, сняв пилотку, высунулся посмотреть. Впереди змеились, тускло блестя, стальные полосы рельс. Железнодорожная насыпь рассекала поля, убегая к дальним постройкам, над которыми восходили густые клубы дыма. Небо в том месте будто спустилось ниже. Тяжелое, свинцово-серое, оно придавило крыши домов.

Из-за поворота выполз встречный состав. Он еле-еле тащился. Паровоз тяжело и часто сопел, медленно крутя высокие колеса. Это был санитарный поезд – около десятка зеленых пассажирских вагонов с красными крестами на крышах и на бортах. Вагоны все были во вмятинах, покрыты грязью, на крышах лежали комья земли. Стекла выбиты, сквозь пустые проемы видны были белые простыни на койках, неподвижные фигуры раненых. Несколько раз промелькнули бледные женские лица.

Особенно жалко выглядели хвостовые вагоны. Их черные, обгорелые стенки были изрешечены десятками пробоин. А у одного верх смят в гармошку, будто его прессом давили с двух сторон.

Вид этого поезда подействовал на красноармейцев удручающе. Бойцы поеживались, вздыхали.

– Вы смотрите, смотрите внимательней, товарищи, – говорил Игорь. – Запоминайте, что они делают.

– Вот сволочи, – ругался Егоркин. – По красному кресту били!

– Может, не видели?

– А они что, слепые, немцы-то? Небось, браток, они не хуже нас с тобой видят.

– По санитарному-то он безо всякого опасения…

– Законом запрещено.

– Ребяты, вот тоже сказанул грамотей. Какой на войне может быть закон? Тута все навыворот. В гражданке убил человека – значит бандюга. А тут успел неприятелю шею свернуть – значит герой. Вот тебе и закон.

– Конвенция такая есть, – упрямился кто-то. – Раненых запрещает трогать.

– Энта конвенция у Гитлера на гвоздике в сортире висит, во где…

Эшелон медленно подтянулся к станции, остановился за стрелками. Что происходит впереди, невозможно было разглядеть за дымом. Иногда там ухало, рвалось что-то, сверкали вспышки огня. После этого дым становился еще гуще. По вагонам ползли разные слухи. Одни говорили, что немцы сбросили воздушный десант; другие – что к станции прорвались танки.

Пришел лейтенант Магомаев и дал команду первой роте построиться возле вагонов.

– Будем восстанавливать пути, – объяснил он.

На станции скопилось не менее десяти эшелонов. Перрон был разбит, деревья в станционном скверике лежали вывернутые вместе с корнями. На путях, изрытых воротками, горели вагоны.

Магомаев привел роту к разбомбленному составу. Красные теплушки были опрокинуты набок. Уцелевшие на путях – иссечены осколками. Возле перевернувшихся платформ валялись искалеченные походные кухни, повозки, противотанковые пушки: одна – без колес, другая – с изогнутым щитом, у третьей отбита станина. Много было трупов. Хоть и боязно было смотреть в лица мертвых, Игорь перевертывал их, стараясь не запачкаться кровью. Подносил к губам карманное зеркальце, чтобы узнать, не дышит ли человек.

Потом они пришли в такое место, где трупы лежали навалом: обгорелые, бесформенные, разорванные на части. Вероятно, бомбы попали прямо в теплушки. Сладковатый, тошнотворный висел тут запах. Игорь, чувствуя, что не в силах сдержать рвоту, побежал за вагоны, прикрыв рот рукой. На крайнем пути стоял почти не пострадавший эшелон с танками и бронемашинами. Перед ним красноармейцы заравнивали полотно, рабочие наскоро укладывали рельсы. Сюда с поля долетал ветерок. Игорю стало лучше.

Рота приступила к работе. Два взвода расчищали железнодорожное полотно. Красноармейцы третьего взвода собирали убитых, относили их за станцию, в песчаный карьер. Игоря, едва он вернулся сюда, снова вырвало.

Лейтенант Магомаев разыскал позеленевшего, ослабевшего Булгакова возле эшелона с танками.

– Иди в батальон, без тебя справимся.

– Нет, – заупрямился Игорь, – Раз все могут, значит, и я смогу.

– Все на финской насмотрелись этого лиха, а тебе в новинку.

– И мне привыкать надо.

– В таком случае отправляйся в первый взвод. Там ребята молодые, я их воронки засыпать поставил.

Игорь пошел. Взял лопату, и, не глядя по сторонам, принялся бросать землю в неглубокую ямку. В это время возле вокзала начали часто бить в колокол. Все прекратили работу.

– Воздух! Воздух! – раздались крики.

Красноармейцы побежали, и Булгаков за ними. Перепрыгнул через поваленный семафор и остановился: впереди было открытое поле.

– Ложись, политрук!

– Да где они? Летят разве?

– Не туда смотришь. Левее!

Прикрывшись ладонью, Игорь глянул на солнце, и у него даже зарябило в глазах. Самолеты шли в два яруса. Внизу – покрупнее, по девять в ряд. А над ними, как мошкара, вились истребители прикрытия. Возле вокзала захлопали зенитные пушки, перед самолетами возникли бурые клочья дыма. Расползались они медленно пятнали чистое небо.

– Выше бери, выше! – кричали красноармейцы.

Зенитчики будто услышали их, снаряды начали рваться над бомбардировщиками. Маленький истребитель с разгону влетел в дым разрыва, но инерции еще проскочил вперед и, переворачиваясь через крыло, понесся к земле. Упал в поле. Красноармейцы смотрели на него и поэтому не заметили, как сбросили немцы первые бомбы. Услышав свист, Игорь упал в узкую канаву, прямо на лежавших в ней бойцов. Раздался треск, грохот, землю шатнуло, и снова стало тихо. Зенитки больше не стреляли. Только прерывисто гудели авиационные моторы.

Три отбомбившихся самолета уходили, набирая высоту. А на станцию наплывала следующая группа – шесть развернувшихся фронтом ширококрылых машин. От них отделились большие черные капли. Игорь закрыл глаза, весь напрягся, считая секунды. Он считал долго, но взрыва не последовало. Поблизости раздались глухие, хлюпающие удары, будто лопалось что-то. По спине хлестнуло мокрым. Над землей поползла отвратительная ядовитая вонь.

– Газы! Газы! – завопило сразу несколько голосов.

Громко и испуганно скомандовал лейтенант Магомаев:

– Противогазы надеть!

У Игоря не отстегивалась пуговица на сумке. Он выдернул пуговицу с мясом. Одержав дыхание, натянул маску. Через запотевшие стекла плохо было видно, что творится вокруг. Самолеты все еще гудели поблизости, но взрывов не было. Только время от времени повторялись глухие, лопающиеся удары и сухо трещало что-то, будто ломали доски.

Красноармейцы, пришедшие на работу без противогазов, бежали подальше от страшного места. Они уже не смотрели вверх: газы были ужаснее бомб. Несколько самолетов пронеслись над ними, высыпав из бомбовых люков груду новых, белых еще, тележных колес. Ударяясь о землю, деревянные колеса разбивались вдребезги, ступицы и крупные щепки попадали в людей. А немецкие летчики корчились от смеха в своих кабинах, глядя на бегущих и падающих красноармейцев. Веселую шутку придумали летчики в этот день.

Целый час кружились бомбардировщики над узловой станцией, не давая восстанавливать путь. Кружились, но почти не бомбили. Сбрасывали чугунные чушки, колеса и бочки, наполненные дерьмом из отхожих мест. Бойцы, понявшие, в чем дело, вставали из укрытий, матерились, грозили немцам кулаками, стреляли из винтовок.

Игорь едва не плакал от оскорбления, от того, что люди не имели возможности отплатить за нанесенную обиду. Он долго лежал в противогазе, потея и задыхаясь. Сначала он думал, что их облили жидким ипритом… Отравляющие вещества – это еще можно было понять. Но такой мерзости, какую придумали фашисты, Игорь не мог бы предположить никогда.

На войне прощается многое. Но унижение, которому подвергают тебя, не забывается. За унижение мстят.

Гимнастерка Игоря была заляпана мелкими пятнами. Кругом воняло, как в разбитой уборной. Булгаков, морщась, стягивал с себя гимнастерку, когда последняя группа самолетов снова сбросила несколько бомб. Игорь не успел лечь. Взрывной волной его перекинуло через поваленный семафор, расколотая надвое шпала ударила по ноге. Он сразу же вскочил, но нога подвернулась. Было такое ощущение, что ее вообще нет. Балансируя руками, Игорь попытался удержаться в вертикальном положении, но земля будто притянула его к себе, и он упал, ударившись головой о рельс.

Потом было что-то смутное. Игорь, как в полусне, видел расплывчатое лицо Магомаева, шевелившего губами. Но слов Игорь не слышал и поэтому злился на лейтенанта за то, что тот не говорит громко. Его несли на носилках, а ему казалось, что он плывет в воздухе. Он пытался вспомнить нечто очень важное. Он должен был сделать, но не успел… Он даже улавливал, напрягая память, какие-то смутные образы, какие-то слова. От этих усилий начинала болеть голова и все затягивалось туманом. Очнулся Игорь от толчков. Неподалеку раздавались взрывы, и кровать, на которой он лежал, сильно вздрагивала. Он с трудом повернул голову, увидел дядю Ивана, сидевшего на табурете, конопатое лицо Левки Рожкова. Хотел подняться, но тело было чужим, не слушалось его. Раздражающе ныла нога и тупо болел затылок.

– Бомбят? – спросил Игорь.

– Бомбят, – ответил дядя Иван. – Ты, Игорек, может, пить хочешь?

– Нет, руку дай. – Дядя Иван положил ему на грудь тяжелую ладонь. – Так мне спокойней… Мы что, стоим?

– Всю ночь простояли. Не дает немец ходу. Говорят, что тут выгружаться будем… Ты не шевелись, не шевелись, нельзя тебе.

– Нога как?

– Перебило тебе ногу-то. Ну, это не больно страшно. А еще сорок три щепки доктор у тебя из ноги вынул. Были такие, что с палец. А больше мелкие, вроде как колючки от шиповника, – рассказывал дядя Иван, поглаживая грудь Игоря. – И головой ты, видать, крепко тяпнулся. Доктор все трещины на ней искал.

– Ну, а теперь-то куда меня?

– Теперь на лечение. Машина вот-вот должна подойти.

– А в нашем медсанбате нельзя остаться?

– Не разрешает доктор. – Дядя Иван вздохнул, наклонился ниже. – Домой-то написать или как?

– Написать, написать, – заволновался Игорь, вспомнив вдруг то, что не давало ему покоя. – Ты, дядя Иван, обо мне ни слова, понял? Сам сообщу… Сумка моя где? Полевая сумка. Лева, блокнот в ней. Возьми.

– Взял, Игорь.

– Лева, там письмо в райком. Про красноармейца Конюшина… Лева, ты оформи его. И отправь обязательно… Ты нашел?

– Нашел, все сделаю.

– Фу-у-у, – выдохнул Игорь. – Вытащил гвоздь.

– Какой гвоздь? – не понял Рожков.

– Из головы гвоздь, – невнятно произнес Булгаков.

Его снова охватила слабость.

Дядя Иван и Рожков переглянулись.

– Опять бредит, – шепотом произнес Рожков.

* * *

Немцы, не желая заниматься тяжелой и грязной работой, использовали для этого пленных, создавая из них специальные команды. Выбирали наиболее крепких. Кормили сносно – остатками со своего стола. Даже выдавали одежду с трофейных советских складов.

Пашка Ракохруст попал в рабочую команду авиационного полка со сборного пункта пленных еще под Барановичами. Устроился он неплохо. Сумел сразу же показать себя: дней пять, разгружая бомбы с автомашин, работал как вол, не отдыхая, подгоняя других. Немцы оценили его усердие, назначили старшим. Теперь Ракохруст распоряжался двадцатью пленными, сам ничего не делал. Иногда запаковывал посылки с разным добром, которые летчики во множестве отправляли в Германию.

Приказания Пашки пленные выполняли без возражений, но сторонились его, как чужого. Это обижало: чего они строят из себя девах нетронутых? Все один грех приняли – лапки кверху подняли, иначе не очутились бы тут. Сам Пашка нисколько не раскаивался в том, что сдался в плен. Каким бы ни был исход войны, он останется жив, а это самое главное.

Первое время охраняли их слабо: по ночам часовой спал, закрыв дверь на замш. Но после того, как трое красноармейцев сбежали, Ракохруст, боясь неприятностей, попросил фельдфебеля, чтобы караулили их по всем правилам. Охранять пленных стали надежно, а Пашке с того дня начали выдавать пищу в двойном размере.

– Отрыгнутся тебе немецкие разносолы, – говорил ему красноармеец Кулибаба.

Пашка ненавидел этого тощего – кожа да кости – бойца с нежным лицом. Ненавидел, а сделать с ним ничего не мог. Этот хилый интеллигентик с телячьими глазами, которого Пашка называл не иначе как «рахитиком», знал довольно сносно немецкий язык. Немцы использовали его для работы в штабе. Через него Ракохруст получал распоряжения. Кроме всего прочего, Кулибаба служил как бы музейным экспонатом. Летчики, подобравшие его в Бресте, приводили своих друзей и приятелей поглазеть на отважного русского солдата. Красноармеец три недели сражался в окруженной крепости, а когда все его товарищи были перебиты, укрылся с пулеметом под бетонным колпаком и сопротивлялся, еще двое суток, пока не потерял сознание от истощения. Командир немецкого полка поставил этого красноармейца в пример своим солдатам.

Пашка не особенно верил такой легенде, больно уж дохлым казался ему Кулибаба, непригодным для таких дел. Но однажды ночью, случайно проснувшись, Ракохруст услышал, как Кулибаба шепотом рассказывает товарищам:

– Я что! Я только сидел и стрелял. А вот ребята у нас действительно были замечательные. Один музыкант с трубой не расставался. Даже в атаку с ней ходил. Волосы дыбом встают, а он шутит… Ожесточился я. Сколько людей рядом погибло – не сосчитаешь. Под конец даже не жалко было. Ну убило и убило: сейчас его, а через минуту меня. Раньше я и дома и на службе тихим был. Помкомвзвода боялся, как дьявола, – даже смешно теперь. А там страх и жалость – все потерял.

В сарае было тихо. Пашка лежал, не шевелясь. Знал, что если он задвигается, красноармеец перестанет рассказывать. Кулибаба упоминал какого-то Фокина, и Ракохруст подумал, уж не одуевский ли это Сашка. Опросить не решился. Он никому не говорил, откуда родом. Скрывал на всякий случай; время такое, что лучше о себе не распространяться.

Днем Ракохруст не выдержал и поинтересовался будто бы невзначай:

– Ты про что ночью трепался? Про какого это Фокина-музыканта?

– А твое какое собачье дело? – насмешливо и спокойно спросил Кулибаба.

– Дурак, – разозлился Пашка. – Недоносок старой коровы, вот ты кто.

– Сам дурак и сам недоносок, – сказал Кулибаба.

Он вообще взял привычку отвечать Ракохрусту его же руганью, чем окончательно выводил Пашку из себя.

– Смотри, я вот скажу фельдфебелю, что ты комсомольский билет бережешь!

– Скажи. Он тебе еще пару костей на обед подбросит.

– Заткнись, дерьмо собачье!

– Сам дерьмо, сволочь продажная!

Пашка по-всячески грозил Кулибабе, но донести на него боялся. Кто их знает, этих немцев, почему они цацкаются с красноармейцем. Пускать в ход кулаки Пашка тоже не осмеливался. Ребята и так смотрели на него косо, чего доброго, устроят темную.

Как-то в сарай пришла группа офицеров. У Пашки екнуло сердце – немцы были навеселе. Перестреляют еще по пьяной лавочке, ради развлечения. Им не жалко – пригонят для работы новых.

Среди летчиков выделялся высокий майор в лакированных сапогах, с крестом на мундире. Верх фуражки туго натянут на обод. У майора было волевое с крупными чертами лицо и седые виски. Пашка бегом принес ему табуретку, смахнул рукавом пыль. Майор сел, положив на колени стек.

– Где переводчик?

– Тут я, – выдвинулся из-за кучи сена хмурый, осыпанный трухой Кулибаба.

Подошел и перед самым носом лощеного немца принялся отряхивать гимнастерку. Тот поморщился, спросил насмешливо, но с любопытством.

– Ты и есть герой?

– Герои там, – показал Кулибаба на восток. – А тут пленные.

– Ты убил двадцать наших солдат?

– А я не считал. Когда стреляешь из пулемета, трудно считать.

– Где ты изучал немецкий язык?

– В школе.

– Не ври. В школе учат мало.

– Мне помогала мать.

– Она немка?

– Нет. Она библиотекарь.

– Кем были твои родители, когда в России был царь?

– Вы что, допрашиваете меня?

– Нет, это просто беседа, – ухмыльнулся майор. – Это просто маленький урок психологии.

– На уроках обычно говорят «вы», – сказал Кулибаба.

– О, если вы такой щепетильный, я согласен. Итак, ваши родители?

– Отец был землемером, а мать училась в гимназии.

– Значит, вы из привилегированного сословия? Поэтому большевики не разрешили вам сделаться офицером?

Кулибаба засмеялся. Перевел вопрос красноармейцам, и те тоже повеселели.

– У вас очень смутное представление о нашей стране, господин майор. Никто не мог запретить мне стать командиром. Ведь я сам большевик. Но я хотел быть библиографом.

Майор смотрел серьёзно и удивленно.

– Вы большевик?

– Я комсомолец, как и многие мои товарищи. А это одно и то же.

– Вы состоите в Коммунистической партии?

– Пока еще нет. – Кулибабу раздражала бестолковость майора, не знающего простых вещей. – Формально я не в партии. Был еще молод. Но если останусь жив, обязательно вступлю.

– О, вы один из молодых фанатиков. Таких немного.

– Мы все такие.

– И этот тоже? – кивнул майор на Ракохруста.

Тот сразу вытянул руки по швам. У Кулибабы в усмешке скривились губы.

– Это просто урод. Он служит вам, а вы же сами презираете его.

Майор помолчал, поигрывая стеком. Потом сказал:

– Мы умеем ценить храбрость. Но храбрость должна быть разумной. Меня удивляет, почему ваши солдаты еще сопротивляются. Ведь ясно, что война вами проиграна.

– Война еще только начинается. А потом, интересно, как поступите вы, когда Красная Армия подойдет к Берлину?

– Этого не случится.

– Нет, так будет, – упрямо сказал Кулибаба.

Майор достал карту.

– Смотрите, немецкая армия стоит возле Москвы. Русские дивизии продолжают отступать. А до Берлина далеко, очень далеко….

– Все равно мы победим.

– Но чем? – майор начинал сердиться. – На какой территории?

– Ваша карта очень мала. За Москвой есть Волга, потом Урал, потом Сибирь. Еще есть Средняя Азия и Дальний Восток.

– Вы упрямый мальчишка, – недовольно произнес майор и поднялся. – Хорошо, что вы молоды… У вас будет достаточно времени, чтобы изменить убеждения.

Майор ушел в сопровождении офицеров. Кулибаба, опустившись на сено, провел рукой по мокрому лбу.

– Устал, ребята. Даже в жар бросило.

– Ты чего это с ним про меня говорил? – спросил Ракохруст.

– Объяснил, какая ты шкура.

– Врешь!

– Какой смысл мне врать. Я ему правду сказал.

– А он что?

– А он ответил, что такие шкуры им как раз и нужны.

Красноармейцы засмеялись.

– Чего ржете? – взбеленился Пашка. – Вы у меня доиграетесь! Нечего этого трепача слушать. Интеллигент дохлый. Мразь одна – плюнуть и растоптать.

– Сам трепач и сам мразь, – ответил Кулибаба.

И снова Пашка не решился ударить его. Было в этом пареньке что-то непонятное Ракохрусту. Он привык уважать физическую силу. А в Кулибабе он подсознательно угадывал нечто более крепкое, какой-то внутренний стержень, сломить который Пашка не мог.

Они долго еще переругивались: Ракохруст. злобно и горячо, а Кулибаба неохотно, будто по обязанности. Потом к ним в сарай пришел фельдфебель. Бросил Кулибабе толстую пачку газет, сказал, что прислал их господин майор и велел прочитать всем.

– Пропаганду принесли, – объявил Кулибаба, когда фельдфебель захлопнул за собой дверь. – Берите, кому на курево надо.

– Я те дам на курево! Прочитаете – и мне сдадите! – распорядился Пашка.

Газеты были выпущены на русском языке белоэмигрантской организацией в Берлине. Каждый номер – на тридцати двух страницах, словно журнал. Чего только там не было: сводки с фронтов, фотографии гитлеровцев, полуголые женщины, статьи о гибели коммунизма, объявления, роман о смелых немецких парашютистах, печатавшийся с продолжением.

Читали с интересом и непреходящим удивлением. Было что-то нереальное в этой газете, веяло от нее плесенью далекого прошлого, будто выпущена была еще до революции. На целых четырех страницах обсуждался вопрос о создании нового «русского правительства». Совершенно серьезным тонам газета прочила в премьер-министры А. Ф. Керенского, и от этой серьезности дело выглядело еще более комичным.

– Значит, живой он? А я думал, что давно в гробу сгнил! – удивился Кулибаба.

– Ребята, ребята, тут вот портрет и целая статья про него. Все прописано: сколько времени гуляет и что за обедом ест… Ото, он, оказывается, в Америке живет! Как же он с Германией связь держит?

– Братцы, сюда гляньте! – закричал длинноногий красноармеец. – Ха! Вот это дело! В Берлине акционерное общество создали по разработке полезных ископаемых Урала… Это у нас на Урале-то, а? В Свердловск привезти такую газету, вот смеху-то было бы!

– Тише, дьяволы горластые! – ругался Ракохруст, глядя на развеселившихся красноармейцев.

Очень, очень одиноким почувствовал он себя. Чтобы разогнать тоску, вышел из сарая. Часовой, сидевший на бревне, узнал его. Пашка жестом попросил разрешения сесть. Немец кивнул. Достал из кармана пачку сигарет, закурил. Пересчитал оставшиеся в пачке, поколебавшись, вытащил одну и дал Ракохрусту.

Немецкие летчики жили на широкую ногу. Занимали лучшие дома. Обеды им готовили по заказу. Не переводились у них голландский сыр, шоколад, шпроты, вина и коньяки. И еще капризничали – в столовой били тарелки, если не нравилось что-нибудь. Ходили они сытые и довольные. Лишь иногда, если не прилетали с бомбежки один-два самолета, веселье ненадолго стихало. С тех пор как фронт подвинулся к Десне, самолеты с заданий не возвращались все чаще. Но немцы были уверены, что это последние схватки. Уверен был в этом и Ракохруст. Он надеялся проболтаться в рабочей команде до конца войны. Потом немцы учтут, конечно, его заслуги… Но нелепый случай расстроил все его планы.

Полк далеко продвинулся на восток. Боеприпасы для него доставляли из самой Германии. Часто бывали перебои. А однажды бомб не привезли вообще: поезд был спущен под откос где-то около Минска. Количество боевых вылетов сократилось до минимума. Рабочая команда двое суток отдыхала. А потом немцы придумали выход. С деревообделочного завода привезли чурки и колеса для телег. Все это грузили в самолеты вместо бомб. Вечером, возвратившись с задания, немцы долго пили вино в столовой. Оттуда доносились взрывы хохота.

На следующий день комендант послал Ракохруста с десятком пленных за бочками. Их свезли к отхожему месту. Задыхаясь от вони, пленные вычерпывали яму. Когда бочки были полны, немцы заставили закупорить их, а потом обмыть водой из пожарных шлангов. И только когда бочки подвезли к бомбардировщикам, красноармейцы поняли, в чем дело. Кулибаба бросил на землю брезентовые рукавицы и сказал коменданту:

– Мы грузить не будем.

Толпившиеся вокруг летчики умолкли. Комендант перестал улыбаться.

– Вы вообще не имеете права использовать пленных на военных работах, – громко говорил Кулибаба, – А это, – ткнул он ногой бочку, – это издевательство. Мы отказываемся и протестуем!

– Что-о-о? – подходя ближе, спросил комендант.

Кулибаба побледнел, но повторил твердо.

– Это издевательство.

Комендант чуть присел и снизу вверх ударил в подбородок. Кулибаба, ахнув, упал навзничь, на руки товарищей. Ракохруст сунулся к немцу, хотел объяснить, что они не отказываются, они погрузят все, но комендант, не слушая, ударил Пашку под дых.

Кулибаба сел, вытирая дрожащей рукой кровь с подбородка. Комендант нацелился было ткнуть сапогом, но громкий начальственный голос остановил его.

– Что здесь происходит?

К пленным подошел майор с крестом на мундире.

– Они отказываются работать! – доложил комендант.

– Почему?

– Это позор! – крикнул Кулибаба, с трудом поднимаясь на ноги. – Как вам не стыдно! Кровью замазались, теперь дерьмом мажетесь! Не нас – себя мажете! Позор! – повторил он, шатаясь от слабости.

Майор пристально посмотрел на красноармейца, на бочки возле самолета. Втянул носом воздух. Все видели: у майора покраснели уши. Возле седых волос это было особенно заметно.

– Освободите пленных от работы, – сказал он коменданту и зашагал прочь, подрагивая на ходу плечами.

Бочки в самолеты пришлось грузить солдатам из роты аэродромного обслуживания. Красноармейцев погнали к сараю. И уже возле самых дверей конвоиры и комендант принялись избивать их. Пашке досталось меньше других. Он шел первым и в сутолоке проскочил в сарай. Кулибабе ударом приклада повредили плечо. А двух красноармейцев немцы втащили в сарай волоком – оба были без сознания.

В этот день им не давали ни пищи, ни воды. А ночью посадили всех в грузовик и повезли. Пашка боялся, что их расстреляют, всю дорогу хныкал и последними словами ругал Кулибабу.

Машина миновала небольшой городок и остановилась возле деревянных ворот; красноармейцев, толкая прикладами, погнали по темному проходу между двумя рядами колючей проволоки. Потом поодиночке, считая, пропустили через узкую дверь. Они оказались на каком-то дворе. Повсюду прямо на земле спали люди.

– Эй, вы что – новенькие? – негромко окликнули их.

– Новые, – сказал Кулибаба.

– Покурить не найдется? Хотя бы на одну затяжку.

– А хлеба у вас нету? – спросил другой голос.

– Иди, товарищ, – позвал Кулибаба. – Сверни папироску и себе и мне. Рука у меня не действует… И скажи, куда это нас привезли.

– Обыкновенно, в лагерь, куда же еще! Гонят и гонят сюда нашего брата. Скоро уже и сесть негде будет. А курева совсем нету, и жратвы дают мало.

* * *

Лето уходило исподволь, незаметно. Зноем дышал август, стелил на дорогах горячую бархатистую пыль. Земля, давно не видевшая дождя, трескалась на открытых местах. У горизонта трудились кучевые облака, розовые на заре и ослепительно белые днем. Висели на одном месте, не меняя своих очертаний, будто дремали.

Спелыми ягодами покрылись ветви черемухи, Дозревали красные гроздья рябины. Но мелкая и горькая уродилась рябина в этом году; пробуя ее, одуевские старики пророчили осень холодную и дождливую.

Необычно рано отправлялись птицы в отлет. Тревожно кричали грачи, собираясь в стаи. Опустели скворечники. Первые цепочки журавлей потянулись на юг, и люди с особенной грустью смотрели им вслед, будто не надеялись увидеть вновь.

Богатая отава народилась на заливных лугах. Но напрасно радовались колхозники, ожидая, что обильным будет второй укос. Лишь в некоторых местах выбилась молодая трава в полный рост, почти всюду на корню съели и потоптали ее коровы и овцы хлынувших с запада многочисленных стад. Им не хватало лугов. Их пасли и на лесных окраинах и на зажелтевших, пожухлых некосях косогоров.

В Одуеве, стоявшем в стороне от магистральных дорог, только по этим стадам и чувствовалось пока приближение фронта. В начале августа гнали коров белорусские пастухи из-под Бобруйска. Гурты были невелики, много скота пало или потерялось в пути. Потом пошли стада из-под Могилева, а во второй половине месяца накатились тысячные гурты со Смоленщины. Беженцы и пастухи несли с собой угнетающую тревогу: неужели и сюда дойдет немец?

Этот вопрос в семье Булгаковых не беспокоил только Людмилку и Славку. Для маленькой Людмилки руки матери были самой надежной защитой от всех бед и опасностей. А Славка хорошо знал, что он будет делать, если к городу подойдет фронт. Вступит в Красную Армию или начнет партизанить в лесу. Славка втайне даже желал этого. Можно тогда проявить себя, чтобы все знали. И вообще интересно.

А пока что, в ожидании великих событий, Славка вместе с Ольгой снабжал семью молоком. Вначале это выглядело необычно и весело: бери ведро, отправляйся за город – и через час вернешься с полной посудиной. Однако вскоре такие походы стали делом будничным и больше не привлекали Славку, а потом и вовсе превратились в скучную обязанность. Каждое утро и вечер на улицах появлялись бабы в платочках, старики и подростки с кнутами. Просили помочь им доить коров. Сами не успевали, потому что на пастуха приходилось по сотне и больше. Молоко у недоенной коровы застаивалось, в вымени начиналось воспаление, вымя разбухало. Коров мучила боль, и они в конце концов подыхали. Много их валялось в те дни у обочин дорог.

– Помогите, люди добрые, – умоляли горожан пастухи. – Не нас – скот пожалейте. Коровы-то породистые, одна к одной. Нам бы только до Рязани их довести. А стадо наше тут близехонько в суходоле стоит.

У Булгаковых вся посуда была занята под молоко, лили и парное, и кипяченое, ели до отвала простоквашу, творог, сливки. Через неделю Славке все это так опротивело, что и смотреть не мот.

Рано утром, подоив трех коров, Ольга и Славка возвращались в город. Он «ее оцинкованное ведро, прикрытое тряпочкой, она – бидон. Шли не слеша, часто останавливались отдохнуть.

Тропинка бежала по краю уже отколосившегося и побуревшего овсяного доля. Справа тянулась неглубокая лощина, заросшая кустарником и молодыми березками. Место тут было низкое, закрытое со всех сторон, и Славка очень жалел потом, что шли они этим путем: он не увидел самого интересного.

В тишине послышался гул самолета. Раздался размеренный частый треск, потом крики и непонятный рев. Ольга, прижав руки к груди, сказала испуганно:

– Ой, стреляют!

Славка опеценел, будто столбняк на него напал. Потом, бросив ведро, кинулся в овсы.

– Куда ты! Вернись! – кричала Ольга, но Славка даже не оглянулся.

Мчался по полю, подпрыгивая, торопясь выбраться на открытое место. И не успел. Когда он выбежал на проселок, самолет уже скрылся. По косогору далеко рассыпались пестрые – белые с красным – коровы. А штук пять или шесть замертво лежало возле дороги. Одна еще дышала, тяжело, с хрипом; мелко дрожали ее вытянутые ноги. К ней подошел мужчина с ножом, прирезал.

На дороге виднелись следы пролитого молока. Горожане с пустой посудой толпились вокруг пастухов. Босой старик с коричневым узким лицом стоял, опираясь на кнутовище.

– Вот опять задержка приключилась, – говорил он. – Когда мы теперь соберем-то их? Вон они, а ж до самого леса добегли… Второй раз немец нас так пужает. Первый-то раз еще за Брянском, а, Феня? – обратился он к круглолицей девушке с очень толстыми ногами.

– За Брянском, – басовито ответила она.

– Во-во. С нами тогда свинари шли. А он с ероплана бомбы кинул. Три бомбы, а, Феня?

– Три, – сказала девушка.

– И, матерь ты моя, сколько он этих свиней поубивал! Хорошо, что город был близко. На мясу свинок пустили. А коровушек мы летом цельный день собирали.

Славка не стал больше слушать, заторопился к Ольге, размышляя, как это мог фашистский самолет оказаться возле Одуева. Может, Тулу летал разведывать или заблудился? Только он не там, где нужно, стрелял. Построчил бы из пулемета над городом – вот шуму-то было бы! Разговоров на целый месяц!

– Оля! – крикнул он, выбегая из овсов. – Оль, где же ты?

– Здесь, – тихо отозвалась Ольга.

Она лежала под кустом, поджав колени. Славка удивился: лицо бледное, глаза блестят, а губы какие-то пепельные, бесцветные.

– Испугалась, – сказала она. – Но это прошло.

– Бот не думал, что ты трусиха такая. Самолет-то уже улетел, пойдем, что ли?

– Подожди немного.

– Странная ты, – говорил Славка, усевшись рядом и пристально глядя в ее лицо.

Ольга молчала. Не могла же она сказать мальчишке, что, пока его не было, у нее вдруг возникла боль в животе. Пришлось лечь. Впервые так явственно и так резко шевельнулось в ней живое, тяжелое…

Славка смотрел-смотрел и начал догадываться кое о чем. Отодвинувшись немного, спросил грубовато, смущаясь:

– Слушай, Оль, может, тебе не надо за молоком-то ходить?

– Двигаться мне полезно, – ответила она.

Засмеялась тихонько, ласково провела кончиками пальцев по щеке Славки. – Ты уж молчи давай, тоже мне, профессор кислых щей выискался!

Они поднялись. Славка забрал у Ольги бидон. Долго шел молча. Потом, глядя под ноги и нарочно шлепая драными тапочками по сухой земле, спросил неуверенно:

– Оль, а у тебя это самое… Девочка или мальчик?

– Мальчик.

– Будто знаешь, – усомнился он.

– Раз говорю – знаю.

– Ну, тогда хорошо, – с явным облегчением произнес Славка: этот вопрос мучил его уже не первый день. – Понимаешь, Оль, девчонки, они что… Девчонок много. А мужчины ведь для войны нужны… Для следующей войны, – уточнил он.

* * *

Полк Захарова медленно отступал от реки Сож на юго-восток, к Десне. Немцам ни разу не удалось сбить полк с занятых позиций, но противник обходил то оправа, то слева, прорывался через боевые порядки необстрелянных соседей или нащупывал не прикрытые войсками места.

На ходу части пополнялись добровольцами из местных жителей, остатками разбитых подразделений. Полк насчитывал уже две тысячи человек, постепенно обрастал артиллерией, и даже три приблудных танка оставил у себя в батальоне хозяйственный капитан Патлюк.

От рубежа к рубежу отступали ночами, когда небо очищалось от немецких самолетов. В темноте не так стыдно было проходить через села, меньше встречалось людей. И чем дальше уходили бойцы, тем больше злобы накапливалось у них в сердцах.

На их страдном пути от горизонта до горизонта полыхали пожарища, висела в воздухе черная хмарь. Горели дома, горели созревшие хлеба. Виктору врезалось в память: высокая пшеница полегла кругами возле свежих воронок, убитая женщина на краю дороги стиснула, прижала к груди ребенка с оторванной головой. Руки закостенели, бойцам так и не удалось разжать их. И женщина, и ребенок, и окровавленная земля – все осыпано было спелыми пшеничными зернами, крупными, налитыми, будто вылепленными из воска. В селах и деревнях жители оставляли на ночь на ступенях крылечек хлеб и молоко для красноармейцев, вы» носили на дорогу ведра с чистой колодезной водой.

– Ты почему не пьешь? – спросил как-то на привале Виктор старшего сержанта Айрапетяна.

– Не могу, – нервно дернул плечами Айрапетян. За последнее время он будто высох, сделался еще меньше ростом, на лице до черноты обуглилась под солнцем кожа. – Понимаешь, не могу! Горькая эта вода. В горле она у меня застревает. Сам из колодца достану, тогда пью…

– Дурака валяешь, – сказал Виктор. – Люди о нас заботятся.

– За что? За то, что немца за собой ведем? Камнями нас бить надо!

– Ты не прав, мы делаем, что можем, – ответил ему Виктор и отошел, понимая, что спорить бессмысленно: позор отступления каждый переживает по-своему…

После боя на речке Проне Дьяконского представили к ордену Красной Звезды. Должен был получить орден и сержант-сапер, и политрук, командовавший противотанковыми пушками. Но наградные листы долго ходили по инстанциям, так долго, что заблудились где-то. Подполковник Захаров несколько раз запрашивал наградной отдел. Наконец оттуда приехал представитель. Он привез только один орден – Захарову и восемьдесят пять медалей «За отвагу». Разозленный такой несправедливостью, подполковник распорядился выдать Дьяконскому сразу две медали: за бой на Проне и за вывод бойцов из окружения. Медали получили старшие сержанты Носов и Айрапетян, старшины Мухов и Черновод, командиры батальонов Бесстужев и Патлюк, старший политрук Горицвет. Поносили их пару дней и сняли, не сговариваясь. Отступать с наградами было вдвойне стыдно.

* * *

В полк поступил приказ Ставки Верховного Главнокомандования № 270. Захаров читал его, потирая виски, забыл про погасшую папиросу во рту. Да, этот приказ вызван самой жизнью. Он был необходим сейчас, когда у некоторых командиров зародилось неверие и отчаяние. Бороться с паникой, с трусостью, с дезертирством нужно было самыми крутыми мерами. Особое внимание – подбору кадров. Анкеты, справки – это бумага. А что за ней? Какой за ней человек? Если родился в бедной семье, если родственники не подвергались репрессиям, это еще не значит, что ты сумеешь правильно руководить войсками и будешь смелым в бою. И с прекрасными бумагами люди бывают трусами и негодяями. Идя в бой, идя на смерть, человек обнажает до конца свою сущность. И кое-кто уже обнажил…

Захаров вместе с Горицветом отправился по подразделениям. До ближайшего батальона было восемь километров. Ехали верхом. Кавалеристы оба были неважные. Подполковник, городской житель, ерзал в седле взад и вперед. Горицвет держался уверенней, но у него были слишком длинные ноли, они едва не доставали до земли. Глядя на него, трудно было сдержать улыбку.

– Ну, как твое мнение, Николай Иванович? – опросил Захаров. – Что ты про этот приказ скажешь?

– Что про него говорить? Выполнять будем.

– В какой-то степени переоценка ценностей, неправда ли?

– Примем к руководству, – сказал Горицвет.

Захаров поморщился и подстегнул лошадь. Напрасно затеял этот разговор. Старший политрук, как всегда, отделался общими фразами. Или боится он свое мнение высказать, или вовсе нет у «его своего мнения? Много недостатков знал за Горицветам подполковник, но никогда не жаловался на него начальству. Прощал за то, что Горицвет хоть и работал без огонька, но на поверку у него всегда все было в порядке. Досконально выполнял приказы и инструкции, идущие свыше. Политинформации в подразделениях проводились регулярно, политдонесения отправлялись своевременно.

Горицвет не из тех политруков, которые живут душа в душу с бойцами, делят с ними горе и радость. Он и не мог быть таким по своему характеру, этот сухой, замкнутый человек. Но работу он знал, умел потребовать с подчиненных. И еще Горицвет хорош был тем, что, хоть и числился комиссаром полка, никогда не вмешивался в дела командира. Захарова это устраивало. Он знал таких комиссаров, с которыми не продохнешь: согласуй с ними каждый шаг, каждое слово.

Давно уж служил Захаров в одной дивизии с Горицветом, но до сих пор не мог как следует понять его. Держался Горицвет в стороне от командиров, ничем особо не отличался, но в должности его повышали быстрее других. Еще в Бресте доходили до Захарова слухи, что Горицвет человек нечистый, неискренний, что при нем надо держать язык за зубами. Но Захаров не очень-то верил этому: мало ли что наболтают про человека.

Когда стало известно о гибели Полины, Захаров огорчился, пожалуй, сильнее, чем Горицвет. Старший политрук дотошно расспросил Дьяконского, где и как это произошло, и, убедившись, что сведения достоверны, в тот же день заставил писаря во всех своих документах вычеркнуть слово «женат» и поставить «холост». Захаров размышлял: неужели у него совсем не осталось добрых чувств к бывшей жене? Или он возненавидел ее, и ненависть выжгла все остальное? Но это вряд ли. Для ненависти нужна горячая кровь, а не рыбье равнодушие Горицвета…

В батальон старшего лейтенанта Бесстужева приехали после обеда. Красноармейцы занимали оборону на северной окраине безлюдного села. Стрелковые ячейки и укрытия для пулеметов были отрыты в садах и на огородах. Бесстужева отыскали в прохладном полутемном амбаре. В углу горкой навалены были яблоки, прикрытые сверху рогожей.

– Ну и запах тут у тебя, – сказал Захаров. – Как в раю.

– Угощайтесь, – предложил старший лейтенант. – У моих бойцов уже животы пучит, а хозяйка Христом-богом просит, чтобы поели. Не немцам же оставлять.

Вид у Бесстужева был сонный, помятый. Он только что поднялся с кровати, на которой лежали подушки в пестрядных наволочках. Захаров и Горицвет присели на ящики возле грубо сколоченного стола.

– Тревожат немцы? – поинтересовался подполковник.

– Пробовали утром два раза, – ответил Бесстужев. – Толкнулись, и назад. Пехота, – махнул он рукой. – Разрешите, я умыться схожу?

– Только побыстрей, – сказал Захаров. Старший лейтенант, согнувшись у низкой притолоки, вышел.

– Опустился, – с осуждением произнес Горицвет. – Небрит, сапоги грязные.

Подполковник и сам заметил это, заметил и бутылку, заткнутую тряпочкой, под кроватью. Знал Захаров, что последнее время комбат часто пьет. И почни всегда с Патлюком, который достает водку и самогон. Бесстужева подполковник пока не трогал – к человеку трудно подступиться, когда у него горе. А Патлюку уже дал однажды крепкий нагоняй.

Говорить об этом Горицвету не хотел, боясь, что политрук начнет читать нотацию старшему лейтенанту.

– Некогда ему перышки чистить, – сказал Захаров. – Ночью позиции меняли, на рассвете закреплялись, утром атаки отбивали. А ведь он и поспать должен.

Всех командиров, каких можно было снять с передовой, собрали на сельском кладбище, обнесенном деревянным забором. Люди расселись среди старых, покосившихся крестов, кто на могилах, кто на надгробных камнях.

– Хорошее местечко, – подмигнул Дьяконскому старшина Мухов. – Здесь если ткнут, то сразу отпоют и зароют, не отходя от кассы.

– Ничего, – усмехнулся Виктор. – Православный крест оградит нас от пули и мины вражьей.

Приказ огласил подполковник Захаров. Прочитал и сразу уехал. Побеседовать с командирами остался старший политрук Горицвет.

– Наша задача – донести смысл этого приказа до сознания каждого красноармейца, – сказал он. – На что надо делать упор? А на то, что мы обязаны остановить фашистов любой ценой. С трусами, изменниками и паникерами расправляться на месте без пощады. Мы должны отдать свои силы и свои жизни за нашу социалистическую Родину, за Сталина.

– Умереть всякий дурак сумеет, – пробурчал за спиной Виктора лейтенант-артиллерист. – Если мы жизни поотдадим, немец; ходом пойдет, держать его некому будет.

– Что? – ткнул пальцем Горицвет. – У вас вопрос?

– Да это я так, – смутился артиллерист, – Все ясно.

– Разрешите? – по-ученически поднял руку политрук, с которым Виктор отбивал немцев на Проне, заговорил взволнованно. – Я так понял: если подчиненные видят, что командир отдает вредный, можно сказать предательский, приказ, то они могут такой приказ не выполнять? И даже могут такого командира расстрелять? А себе, что же, другого выберут?

– Это уже крайность, – ответил Горицвет. – Но если бойцам ясно, что командир отдает вредное распоряжение, они могут поступить так, как подсказывает обстановка.

– Но, товарищи! – Политрук прижал руки к груди. – Ведь бойцы часто не знают обстановки. Ну вот, оставят нашу батарею прикрывать отход полка. Мы же погибнем при этом или попадем в окружение. Это совершенно очевидно. А люди могут не понять, что лучше пожертвовать батареей, чем полком. И к тому же каждому своя жизнь дорога, своя рубашка ближе к телу. Скажут, что приказ предательский и не станут выполнять!

– Крайности, младший политрук, крайности. Командир прикажет, комиссар подтвердит, разъяснит людям…

– А если комиссара нету, тогда что? – спросил Виктор. – Получается, что командирам нельзя доверять?

– Доверяй, но проверяй, – многозначительно произнес Горицвет любимую свою фразу.

– Тебе что, Дьяконский, тебя в роте давно знают! – крикнул кто-то сзади. – А у нас мобилизованные, народ сбродный.

– А мобилизованные хуже, что ли? – обиделся пожилой командир-запасник, – Все мы люди советские.

– Тише! – прервал Горицвет. – Задавайте вопросы по порядку.

Но вопросов больше не было. Командиры разошлись, разбившись на группы. Виктор возвращался вместе с Бесстужевым. На шаг сзади почтительно держался старшина Черновод.

– Довоевались, – сердито ворчал Бесстужев. – Единоначалие отменили. Теперь приказ этот. Скоро командиров ни в грош ставить не будут.

– Как тебе сказать, – задумчиво произнес Виктор. – Рациональное зерно я вижу. Плохие командиры скорее отсеются. Раньше только сверху контроль был, а теперь еще и снизу будет.

– Э, да мне-то что, – махнул рукой Бесстужев. – По мне, Витя, все едино: хоть в лоб, хоть по лбу. Устал я.

– А о батальоне кто думать будет?

– Не цепляйся. Свое дело я делаю. Зайдем, что ли, ко мне, зробым по чарци, как, бывало, в Бресте у нас говорили.

– Нет.

– Ну, не хмурься, – хрипло засмеялся Бесстужев. – Я много пить не буду. А часа через два к тебе загляну. Пойдем со мной, – добавил он, обращаясь к Черноводу.

Старшина шумно втянул большим губчатым носом воздух. Не выдержав укоризненного взгляда Дьяконского, виновато потупился. Заметив, что старшина колеблется, Бесстужев погрозил Виктору пальцем.

– Не смущай человека… Шагай, шатай, – подтолкнул он Черновода. – Ты что, хочешь, чтобы комбат в одиночку пил? В одиночку только алкоголики пьют. А я не хочу алкоголиком быть.

Старшина, который и вообще-то не привык отказываться от чарки, был окончательно убежден таким веским доводом и незамедлительно шмыгнул в калитку.

Дьяконский отправился дальше один. В центре села изредка рвались мины, немцы вели беспокоящий огонь.

Справа, на участке Патлюка, потрескивали далекие выстрелы. Виктор размышлял о сегодняшнем приказе и о предстоящем ночью отходе. Соображал, что делать с обувью. У многих красноармейцев развалились ботинки. Надо было найти сапожника…

Раньше он жил в постоянном нервном напряжении, болезненно реагировал на малейшую обиду, на малейшее подозрение. А теперь все это казалось ему пустым и мелким.

Жизнь воспринималась теперь в двух масштабах. Один был огромен: беспокойство за свою страну, чувство ответственности перед ней. А второй малый: забота о насущных делах своей роты, о патронах, о каше, об отдыхе красноармейцев. Между этими масштабами не оставалось места для своего «я». У Виктора исчезла мучительная раздвоенность. Ему были безразличны косые взгляды Горицвета, ему было все равно, что думают начальники о его прошлом. Ему доверили роту, и он был рад этому. Но если бы снова стал рядовым красноармейцем, то не испытал бы большого огорчения. Главного доверия – защищать Россию – его никто не смог бы лишить. Он имел такое же право, как и все, сражаться с врагами своей страны. И он внутренне был горд тем, что ни разу не струсил в бою, что не ищет тихого местечка, а наоборот, первым вызывается идти туда, где опасно.

* * *

Захаров целый день провел в штабе армии. Договорился о пополнении, о доставке боеприпасов. Собирался уже уезжать, когда его попросил зайти к себе полковник из Особого отдела. Полковник не раз бывал в хозяйстве Захарова, они встречались на совещаниях и были, что называется, на короткой ноте. Но на сей раз полковник вел себя сдержанно. Кабинет его находился в помещении районного отделения милиции. Комната была сумрачная, с низким потолком. Мебели в ней – массивный стол, два стула да несколько сейфов возле стены.

Полковник запер дверь на ключ. Это насторожило Захарова. Хоть и не чувствовал за собой никакой вины, знал, что это учреждение не из приятных. Полковник, перехватив взгляд Захарова, улыбнулся.

– Не хочу, чтобы нам мешали.

– А что случилось?

– Потолковать надо, – уклонился от прямого ответа полковник, щуря глубоко запрятанные глаза.

Нельзя было понять, что они выражают. По возрасту, полковник был не старше Захарова, но голова у него вся седая, лишь спереди пробивались кое-где темные прядки волос. У него не было левой руки, и, может быть, поэтому грудь с двумя орденами боевого Красного Знамени казалась непропорционально широкой.

Он открыл ящик, вытащил серую папку, бросил ее на стол. Произнес иронически:

– Видишь, дело на тебя пришлось завести.

– В преступники угодил? Вот уж и не думал, и не мыслил!

– Ты только не ершись, Захаров, – дружелюбно сказал полковник. – Давай спокойно посмотрим, что к чему. Дела ведь тоже разные бывают. Тут вот на тебя сигналы поступили, а по-простому оказать, – доносы. Мы и сами разобрались, но мне кое-что уточнить надо, прежде чем начальству докладывать.

– Спрашивайте.

– Тут вот сообщают, что ты якобы приказ товарища Сталина не выполняешь. Отступая, не уничтожаешь мосты. Конкретный пример приводится – мост на Проне.

– Где? На Проне? – припомнил Захаров. – Да там мостишко-то дерьмовый был, на соплях держался. Танк по нему не пройдет.

– Мостишко, может, и дерьмовый, а подкладку подвели политическую. Опытный гражданин писал, знает, как такие бумаги составлять надо. Тут вот оказано, что через этот мостишко немецкие мотоциклисты к тебе в тыл проскочили и вызвали панику. Было?

– Было.

– Вот видишь, – удовлетворенно улыбнулся полковник. – Знающий гражданин бумажку писал. Умеет к каждому кушанью подобрать нужный соус.

– Просочилась разведка, – сказал Захаров. – Шесть или восемь мотоциклистов. Их тут же и прикончили. А мост мы не трогали, через него на восток беженцы и стада шли. Мы еще за этот мост бой немцам дали, уничтожили несколько танков. Даже в газете про нас писали.

– Знаю, – кивнул полковник. – Я вырезку из газеты положил в папку как документ. Ну, а мост-то вы все-таки взорвали или нет?

– Взорвали!

– Точно помнишь?

– Люди живы, которые это своими руками сделали.

– Ну, хорошо. Еще имею к тебе такой вопрос: ты что это пораженческие настроения распространяешь?

– Вздор! – сказал Захаров. – Это чистейшая клевета. Как я могу распространять такие настроения, если сам уверен, что через год, через два, пусть через три года, но мы в конце концов победим?

– Вот-вот, через три года, – недовольно поморщился полковник. – Зачем ты в такие разговоры пускаешься? Скажи еще – через пять лет.

– А вы как думаете – через месяц?

– Мало ли что я думаю. Я знаю, что подобные беседы с подчиненными вести не для чего. Надо ориентировать людей на победу, а ты – три года. Понимаешь, Захаров, это тот самый случай, когда слово – серебро, а молчание – золото. Ну для чего, опрашивается, говорил ты командирам, что немецкая армия сильнее нашей?

– И это известно?

– Как видишь.

– Я говорил, верно, только с одним существенным добавлением: пока сильнее… А как же прикажете считать – мы отступаем перед противником потому, что мы сильнее его? Придет время, погоним немцев, и я первый скажу, что теперь сила на нашей стороне. А пока мы на фронте должны каждый за двоих, за троих воевать. Вот как я говорил.

– А ты – не надо больше…

– Думать не надо?

– Вслух не надо. Тебя ведь целый полк слушает.

– Это приказ?

– Прошу тебя, советую, если хочешь – предупреждаю. И тем более у тебя под боком такой фрукт сидит, что впору вовсе язык откусить. Тут вот и на тебя донос и на комбата твоего Бесстужева. Водку, дескать, хлещет напропалую, ненадежных людей покрывает.

– Опять вздор. Выпивает он с горя, это верно. Борюсь я с этим. А ненадежные люди – это про кого же?

– Старший сержант Дьяконский. И еще окруженцы, которые с ним вышли.

– Из этих ненадежных окруженцев третья часть уже смертью храбрых пала, – с горечью сказал Захаров. – Так, значит, и погибли ненадежными? Или как их считать теперь – доблестными сынами Отчизны?

– Ты, знаешь, в остроумии не упражняйся, – зло произнес полковник, подавшись к Захарову. – Чего ты передо мной изощряешься? Если бы я поверил тому гражданину, который эти бумажки писал, – хлопнул он ладонью по папке, – то я сейчас с тобой по-другому бы разговаривал.

– Обидно ведь… Люди жизни не жалеют…

– Знаю. Не по словам людей ценим, а по заслугам. Дьяконский у меня один из лучших ротных командиров. Я его к званию лейтенанта хочу представить.

– Представляй, если достоин.

– Боюсь только, не утвердят.

– Это из-за грехов-то отцовских?! Думаю, утвердят. В крайнем случае приезжай ко мне, поддержу. Я с его делом знакомился. Пришлось вот, – оттолкнул он от себя папку, – Бесстужева и Дьяконского тревожить не буду, Им немцы достаточно нервы портят. А тебя, Захаров, предупреждаю: прижился возле тебя любитель доносы писать. Любитель и мастер. Будь это до войны – замучили бы тебя проверками и инспекциями. Сейчас время не то, сейчас каждый человек, как на рентгене, виден… Посоветовались мы тут между собой по поводу доноса. Нашлись товарищи, которые этого автора с давних времен знают. Служили когда-то вместе. Так вот, этот автор в тридцать седьмом году ни много ни мало, а шестерых командиров своими бумажками за решетку отправил. Ну, разобрались со временем, кое-кого выпустили. А некоторых уже не пришлось… В общем и целом этот гражданин расчистил себе дорожку: за три года три раза в должности повышался. Ну, да теперь такие фокусы у него не выйдут.

– Товарищ полковник, как вы можете спокойно говорить об этом? – воскликнул Захаров. – Ведь такого мерзавца-клеветника самого расстрелять мало!

Полковник ответил не сразу. Прикурил, затянулся несколько раз, выпуская дым в сторону окна.

– Видишь ли, Захаров, все это не так просто. За что его привлекать к ответственности? Человек, может, искренне сигнализирует о неполадках. Факты он сообщает вроде бы правильные. Попробуй, докажи, что он действует не от чистого сердца!.. Существует такое мнение, что к честному человеку грязь не пристанет. Пусть пишут, пусть подают сигналы. А проверка покажет, кто прав.

– Он обливает людей помоями, а с ним ничего сделать нельзя?

– Кое-кого мы бьем по рукам. За явную клевету, конечно.

– Ох, уберите вы от меня этого автора, – взмолился Захаров. – А то ведь я из-за него ко всем доверие потеряю. Везде будут доносчики чудиться.

– Ну, уберем от тебя, он в другом месте акклиматизируется. Нет, это негоже. Я вот к члену Военного Совета схожу, пусть он вызовет этого товарища и голову ему намылит – так, чтобы волосы затрещали.

– А кто этот автор – вы не скажете?

– Нельзя. Не положено, – ответил полковник.

Подумал и, пристально глядя в лицо Захарова, произнес:

– Не имею я права называть фамилию этого старшего политрука. Я только считаю своим долгом предупредить вас.

«Горицвет, – понял Захаров. – О Бесстужеве и Дьяконском мог писать только он… Но зачем ему нужно клеветать на меня? Может, это просто мания? Болезнь сверхбдительности?»

С неприятным осадком на душе вышел Захаров из Особого отдела. Шагал к ожидавшей его машине и думал, что гораздо легче на передовой воевать с противником, нежели ежедневно сталкиваться с разными видами подлости. Нет, он, пожалуй, не смог бы работать на месте этого однорукого полковника. И еще он подумал, что этот полковник сам, вероятно, очень хороший человек, так как, постоянно имея дело с негодяями всех мастей, не утратил главного – доверия, к людям.

* * *

В междуречье Десны и Днепра танкисты Гудериана, двигавшиеся на юг, встретили неожиданно сильное сопротивление. Русские наносили контрудары и с фронта и во фланг. Пришлось подтянуть на передовую линию танковую дивизию ОС «Рейх», пехотный полк «Великая Германия» и 5-й пулеметный батальон. С их помощью контрудары удалось отразить. Но эти части были последними крупицами, больше командование группы армий «Центр» ничего не могло выделить Гудериану. Резервы были заняты под Ельней, где советским войскам удалось прорвать фронт. Немцы были вынуждены очистить Ельнинский выступ, оставив там пятьдесят тысяч убитых. А Гитлер не давал новых дивизий, берег их для будущего.

Против танкистов Гудериана сражались не только недавно прибывшие на фронт части русских, но и войска, с которыми немцам уже приходилось встречаться. Особенно раздражал Гудериана один полк, будто олицетворявший собой всю русскую армию. Он, как легендарная птица Феникс, возникал из пепла. Еще у Бреста этот полк задержал продвижение пехоты и 1-й кавалерийской дивизии. Потом он оборонялся на реках Проне и Сож. В сводках не раз упоминалось о том, что полк «уничтожен» или «рассеян», а теперь он снова стоял перед 4-й танковой дивизией. Разведка сообщала, что эта воинская часть обескровлена, численный состав ее ниже нормы. Но Гудериан предпочел бы иметь перед собой необстрелянную дивизию полного состава, нежели этих ветеранов.

Командование спешило использовать хорошую погоду и боевой дух солдат для быстрейшего продвижения вперед. Гудериан, натравляя главные силы на юг, в то же время стремился протолкнуть свои войска как можно дальше на восток, за Десну, на ближайший путь к Москве. В Ставке понимали этот маневр. И как только наступление танкистов на Киев замедлилось, Гудериан получил категорический приказ: вернуть все войска на западный берег, самовольно полосу наступления не расширять, сосредоточить все усилия на главном направлении. Гейнц понял, что раздражение и неприязнь к нему со стороны вышестоящих начальников достигли предела. Пришлось подчиниться.

Вскоре после получения этого приказа в штаб Гудериана приехал представитель главного командования оберквартирмейстер генерал Паулюс. Он прибыл в качестве наблюдателя и не имел права отдавать распоряжения, но уже само его присутствие было неприятно, Паулюс, высокий, с отличной выправкой генерал старой прусской школы, сочетал в себе способности решительного командира и кропотливого штабного работника. Он был известен своей прямотой и щепетильной честностью – это как-то шокировало Гудериана. Сам Гейнц был мастер интриги, умел, где нужно было, мог выдать черное за белое, любил искать обходные пути и быстро понимал людей, которые поступали так же. Он мог проследить ход их мыслей, вовремя найти контрмеры. А с Паулюсом, который шел напрямик, подчиняя все только делу, не лавируя и не заигрывая ни с кем, ему было трудно. Они не понимали друг друга.

Паулюс был достаточно опытен, для него не подошла бы красивая батальная сцена, восхитившая итальянского военного атташе. Гудериан решил показать ему самый трудный участок. Это было в интересах Гейнца. Пусть в Ставке знают, как тяжело на фронте. Паулюс подтвердит, что Гудериану действительно нужны крупные подкрепления.

Однако этот замысел Гудериана был сразу же разрушен Паулюсом. Ознакомившись с обстановкой, он сказал:

– Оберквартирмейстер являлся заместителем начальника генерального штаба и возглавлял группу отделов, ведавших оперативными вопросами.

– Доложу ОКХ[3], что войск у вас для выполнения задачи вполне достаточно. Суживайте полосу наступления – вот вам резервы.

– Мне нужно прочно обеспечить растянутый фланг.

– Обеспечивайте его по рубежу Судости и Десны, как предусмотрено планом. Думать о Москве рано. Вы и генерал Клейст ведете сейчас борьбу на главном участке. Если вы сможете ликвидировать киевскую группировку противника, это решит исход дальнейших событий.

Гудериану нечего было возражать. Он не стал жаловаться на трудности, а просто повез Паулюса в 4-ю танковую дивизию, наступавшую головной в излучине Десны.

Генералы наблюдали за боем в бинокли, стоя на раскаленной солнцем броне командирского танка. В течение двадцати минут гряду низких холмов, занятых русскими, обрабатывали бомбардировщики. Они перепахали фугасными бомбами весь рубеж, склоны холмов сделались черными от вывернутой земли. Танки поползли в атаку, ведя огонь из пушек. Пехота бежала следом, стараясь не отстать, солдаты скучивались за броней машин.

– Вероятно, русские уже отступили, – произнес Паулюс, вытирая платком шею под расстегнутым воротом мундира. – Самолеты выбили их оттуда.

– Нет, они здесь. А если отошли, то оставили заслон.

Как бы подтверждая слова Гудериана, начали стрелять орудия противника. Звук их был гораздо более сильный, чем у танковых пушек. Танки, вероятно, обнаружив батареи, сосредоточили огонь в двух местах, в лощинах между холмами. Несколько минут продолжалась эта дуэль. Орудия стреляли все реже. На поле горели три подбитые машины.

– У русских очень мало противотанковой артиллерии, – объяснил Гудериан. – Почти нет. Но они нашли выход. Выкатывают на прямую наводку орудия крупных калибров. Ведется борьба за первые выстрелы. Результат смертелен, противники находятся на открытом месте. Или танк разбивает пушку, или пушка его. При таком калибре снарядов броня не спасает…

Тем временем танки заставили умолкнуть советские батареи. Путь был открыт, но пехота уже залегла, прижатая к земле пулеметным и винтовочным огнем. А без пехоты танкисты действовали очень нерешительно. Машины доползли до черной полосы, вспаханной бомбами, и начали маневрировать возле нее. Останавливались, стреляли, двигались зигзагами то в одну, то в другую сторону. Лишь несколько танков добралось до русских траншей. Они поднялись на гребень и сразу загорелись там, превратившись в яркие костры, над которыми ветер полоскал черные шлейфы дыма.

Остальные машины будто только и ждали этого. Они развернулись, медленно поползли назад и, пройдя через боевые порядки залегшей пехоты, скрылись в молодом лесу.

– Придется снова вызывать бомбардировщики, – сказал Гудериан.

– Простите, генерал, но меня удивляет, почему танки отступили? Ведь они были на позициях русских!

– Поговорите с командиром полка, он объяснит лучше меня, – Гудериан старался не показать своего удовлетворения.

Кабинетные пачкуны из Берлина должны, наконец, понять, какова здесь обстановка. Чем больше Паулюс увидит своими глазами, тем лучше.

По вызову Гудериана явился бледный полковник с лоснящимся от пота лицом.

– В чем дело? – спросил Гейнц.

– Они залезли в норы и стреляют оттуда.

– Но вы уже были на холмах?

– Мы были там дважды. Бутылки, будь они прокляты! – выругался полковник, в котором не остыло еще напряжение боя. – Эти звери взбесились. Они лезут под машины. У меня скоро не останется танков. Утром в строю было двадцать пять, а сейчас только шестнадцать.

– Свяжитесь с аэродромом, – сказал Гудериан. – Передайте мое распоряжение: пусть бомбят до тех пор, пока на холмах не останется ни одного русского.

Танк и бутылка – это было странное сопоставление. Паулюс и раньше слышал об этом русском новшестве, но не воспринимал его серьезно. Даже наоборот. По его мнению, это свидетельствовало, о том, что русские окончательно выдохлись, у них не осталось никакой техники, если они прибегли к такому примитиву.

Гудериан повез Паулюса в тыл на место недавнего боя, где еще не были убраны подбитые машины. Лишь у некоторых танков повреждения были сравнительно невелики, а от большинства остались только закопченные коробки с обгоревшей, свернувшейся струпьями краской. А несколько машин совсем развалились на части.

– Мы наступаем, и одно из наших преимуществ в том, что мы не теряем неисправную технику, – говорил Гудериан, показывая гостю поле сражения, как хороший фермер показывает свое хозяйство. – Русские вынуждены бросать поврежденные машины и артиллерию. Их потери невозвратимы. А. мы ремонтируем танки и снова посылаем их в бой. Вот такие, – кивнул Гудериан в сторону машины, у которой были разбиты гусеницы, но корпус остался цел. – В начале кампании на гусеницы приходилось более пятидесяти процентов повреждений. От взрывов на минах, от гранат и иногда от попаданий от снарядов. Ремонт занимал всего несколько дней. А сейчас гораздо хуже. Значительная часть танков выходит из строя совсем. Русские ожесточились. Вы видели – они выкатывают на прямую наводку орудия крупных калибров. Снаряды таких калибров, в случае попадания, разбивают машину на куски. Но самое главное – это варварское новшество – бутылки. В руках смелого солдата они превращаются в опасное оружие. Русские подпускают наши танки вплотную и жгут их. Машина выгорает и становится совершенно непригодной. Танкисты теперь боятся доходить до траншей.

– Уж не позаимствовать ли у русских их опыт? – с усмешкой спросил Паулюс.

– Когда идешь с бутылкой на танки, мало шансов остаться в живых. Бутылки хороши только в руках безумцев. В нашей армии они неприменимы. И зачем? У нас достаточно противотанковой артиллерии, а у русских теперь почти нет танков.

На поле, изъезженном гусеницами, изрытом воронками, валялись трупы красноармейцев, все в новом обмундировании, все в одинаковых черных обмотках. Над ними кружились мухи. Генералы, брезгливо отгоняли от себя мух ветками.

Гудериан остановился возле стрелковой ячейки. Наполовину высунувшись из нее, перевалившись через бруствер, лежал лицом вниз красноармеец. Гимнастерка сзади задралась, открыв неестественно белое тело. Вытянутая вперед правая рука сжимала горлышко пол-литровой бутылки с сиреневой жидкостью. На почерневших распухших пальцах четко выделялись длинные ногти. Адъютант наступил на руку красноармейца и ногой осторожно откатил бутылку в сторону.

– Вот оно, это оружие, – сказал Гудериан. – Методика несложная. Надо зажечь спичку, потом спичкой поджечь фитиль и бросить бутылку так, чтобы она попала в уязвимое место машины. Например, в жалюзи. Для этого нужно немногое: дожить до той секунды, когда танк окажется рядом и иметь железные нервы, чтобы орудовать спичками. Вероятно, это особенно приятно при сильном ветре или в сырую погоду. Впрочем, в последнее время появляются усовершенствованные бутылки. Зажигание упрощено. Увы, положение русских настолько трагично, что они не чувствуют юмора. Они применяют эти бутылки слишком серьезно. А мои танкисты боятся превратиться в жаркое. Люди с большим удовольствием рискуют гусеницами, нежели своими головами. Танкисты жалуются, что противник ведет войну не по правилам. Русские ведут войну на уничтожение.

– Не совсем точно, – возразил Паулюс. – Они принимают войну на уничтожение.

– Разве?

Гудериан насторожился, умолк выжидающе. Может, Паулюс скажет что-нибудь такое, о чем не принято говорить вслух? Гейнц сумел бы запомнить его слова и использовать этот козырь в нужную минуту.

Паулюс насмешливо посмотрел на него: Гудериан делал стойку над дичью, но Паулюс, слава богу, знал, с кем разговаривает.

– Да, представьте себе. Вам ведь известно распоряжение, отданное Кейтелем? Он требует использовать любые неограниченные средства даже против женщин и детей. Ни один немец, участвующий в военных действиях, не будет нести никакой ответственности за акты насилия и не будет подвергаться дисциплинарным или судебным наказаниям. Командование исходит из того, что эта война трудна для наших людей. Нецелесообразно ограничивать их в мелочах и раздражать их.

– Это совсем другой вопрос, – сказал Гудериан.

– Это одно и то же. Мы ведем войну на уничтожение, и противник отвечает нам тем же!

– Я солдат, мое дело отвоевывать территорию, – уклончиво ответил Гейнц.

– Пойдемте, генерал, – предложил Паулюс, вытирая руки носовым платком. – Слишком неприятный запах. Пора уже схоронить убитых.

* * *

Подполковник Захаров получил приказ всеми имеющимися силами и средствами воспретить противнику выход к Десне, прикрыть переправу на южный берег отступающих войск и техники. Захаров был уверен, что его батальоны смогут на сутки или на двое задержать немцев. Но он не знал главного: его полк оказался перед острием танкового клина, на пути гудериановских дивизий, стремившихся скорее переправиться через реку и выйти в тыл киевской группировке.

Днем заняли рубеж на гряде голых холмов, в четырех-пяти километрах от Десны. И спереди и сзади – ровная, открытая местность. Только вдалеке, в той стороне, откуда должны были появиться немцы, тянулся лес.

Подполковник вызвал на совещание командиров. Каждый, начиная с младших по званию, высказал свои соображения о том, как лучше выполнить задачу. Одним из первых выступил Бесстужев. Он сердито и резко говорил, что опять повторяется старая история: батальоны, вместо того чтобы сосредоточиться на опасных направлениях, растянулись по фронту редкой цепочкой. Из леса выходят две дороги. Немцы пойдут по этим дорогам и разорвут цепочку.

– Почему разорвут? – перебил его старший политрук Горицвет. – Не дадим! Встанем насмерть и не дадим!

– А они прорвут, – упрямо продолжал Бесстужев. – У них перевес в силах, и ударят они кулаком. На флангах наши роты будут стоять без дела, а в центре немцы пройдут запросто. Я предлагаю оставить на флангах небольшие заслоны, главные силы стянуть к дорогам, собрать туда всю артиллерию.

– А вы, товарищ старший лейтенант, училище кончили? – не без ехидства поинтересовался Горицвет.

– Кончил.

– Быстро у вас выветрились науки. Должны бы понять, что наша оборона отвечает всем требованиям. Мы оковываем немцев на широком фронте.

– А они не хотят оковываться. Чтобы оборона стала прочной, на нашем участке надо иметь сил в четыре раза больше, чем сейчас. И поскольку сил таких нет, надо их концентрировать на важнейших направлениях. Я вот еще предлагаю: выслать вперед усиленные отряды, как на Проне было. Туда, в лес, – махнул рукой Бесстужев. – Закупорим две дороги, на это у нас возможностей хватит.

– Путаница получается, – сказал Горицвет. – То вы говорите, что надо концентрировать, не распыляться. А потом сами же предлагаете дробить силы.

– Да не дробить! На главных направлениях – в два эшелона. Устроить засаду. – Мальчишество это – засады, пробки…

Подполковник Захаров, до сих пор молча слушавший опор, предложил старшему лейтенанту сесть. Видел, что Бесстужев разгорячился. Идею свою он уже высказал, а Горицвета все равно не переубедишь. Для него идея плоха уже тем, что выдвинул ее именно Бесстужев. Был бы вместо Горицвета комиссар Коротилов – дело другое.

У дальнего конца стола сидел капитан Патлюк. Как и всегда, сияло на нем все, что можно было вычистить: и сапоги, и пуговицы, и пряжка; как и всегда, был он туго стянут ремнем. Но только этот внешний блеск и сохранился у него. Капитан сильно постарел. Чуб потерял всякую лихость, обвял; просто болтался над глазами клок волос, мешая смотреть. Патлюк сделался нервным и раздражительным, забыл-забросил он теперь поговорку: «Наше дело петушиное, прокукарекал, а там хоть и не рассветай». Война пришла в его дом. В двадцати километрах за Десной лежало его родное село. Там находилась только что родившая жена капитана. Она так ослабла, что везти ее дальше врач запретил. Да и куда ей ехать с кучей ребят? В селе, по крайней мере, все свои, а дальше – ни угла, ни пристанища.

Патлюк, обычно на серьезных совещаниях помалкивавший, чтобы не ляпнуть невпопад, на этот раз попросил разрешения высказаться. Встал, обвел сидящих тяжелым, будто с похмелья, взглядом, откинул со лба вялый чуб.

– Не согласен! С Бесстужевым не согласен. Хватит мозговать да прикидывать. Нечего выдумки выдумывать. Довыдумывалиеь – до дому дошли! – почти крикнул он. – Оборона у нас по уставу, ну и нечего примеривать, резать надо! Нечего эту самую разводить, как ее… демагогию. Встал, как гвоздь, и стой. За Десну чтобы не отступать.

– Поддерживаю, – сказал Горицвет. – Ориентируйте, товарищи, красноармейцев умереть на этом рубеже, но не пропустить врага. Разъясняйте, что мы должны без всякой пощады сражаться с немецко-фашистскими захватчиками, посягнувшими на нашу счастливую жизнь, на нашу…

Возле двери кто-то зевнул. Горицвет поперхнулся, глазами поискал – кто? Захаров воспользовался заминкой, спросил:

– У вас все? Давайте следующий…

Предложение Бесстужева поддержали главным образом молодые командиры. Кто постарше, не хотел ломать установленный привычный порядок. А были и такие, которые опасались перечить Горицвету, зная, как он злопамятен.

Захаров выгодность предложений Бесстужева оценил сразу. Но перегруппировываться сейчас, пожалуй, было рискованно, немцы могли появиться в любую минуту и неизвестно в каком месте. А главное, он был уверен, что две-три атаки полк отобьет. Подполковник приказал подразделениям остаться на занятых рубежах, но половину всей артиллерии стянуть в центр. Правофланговому и левофланговому батальонам выделить по два взвода в полковой резерв. Бесстужеву и Патлюку отправить в лес усиленную разведку и устроить на дорогах небольшие засады.

Все эти указания требовалось выполнить до рассвета. Командиры не очень спешили, зная, что с наступлением темноты немцы отдыхают.

Но в эту ночь противник, подстегиваемый приказами Гудериана, нарушил свое правило. Взвод, высланный Бесстужевым, встретился с походной заставой фашистов километрах в пяти от гряды холлов. Дороги, выходящие из леса, были уже в руках немцев. А к утру на окраине леса сосредоточились и изготовились к наступлению части двух вражеских дивизий – танковой и моторизованной.

Первые атаки помогли отразить артиллеристы. Пушки, врытые в землю, стояли в боевых порядках пехоты. Били по танкам прямой наводкой. Но к полудню в полку не осталось ни одного орудия, танки и бомбардировщики уничтожили их.

Никто уже не мог сказать, сколько раз немцы начинали все сначала. Минут пятнадцать-двадцать пикировали самолеты. Потом на выгоревшем пшеничном поле появлялись танки и пехота. Каждый раз пехоту отсекали огнем. Танки доползали до траншей и, встреченные гранатами и бутылками с горючей смесью, поворачивали назад, уступая место самолетам. В разных местах уже горело на поле и на холмах полтора десятка машин.

Танков не боялись. Люди, оглушенные грохотом, почти все раненые или контуженные, потеряли ощущение страха. Танки были не так страшны, как самолеты, безнаказанно кружившиеся над бойцами, выбиравшие цель.

Виктор понял, что живым отсюда никому не уйти. У него возникло спокойствие обреченного. Часом раньше, часом позже – все равно наступит смерть. Он укрывался, берег себя инстинктивно. И еще ему хотелось убить как можно больше бегущих по полю маленьких человечков. Он знал, что сегодня немцы в конце концов будут торжествовать. И это было обидно. Потому что победят не они, а громады-машины, ползущие по земле и ревущие в воздухе.

Как только начиналась очередная бомбежка, Виктор садился на дно своей глубокой и узкой ячейки, похожей на круглый колодец, трясущимися руками свертывал большую самокрутку. Земля шаталась. Сверху сыпались комья, осколки. Хлестали поверху тугие волны горячего воздуха. Дважды его подбрасывало близкими взрывами. У него болели уши. Из носа капала кровь.

Когда самолеты улетали, Виктор по пояс высовывался из окопа. Вокруг – бугры вывернутой земли. Прозрачный дымок висел над воронками. В окопах начиналось шевеление, показывались каски, пилотки. Но их становилось все меньше. Сосед слева, худой, длиннорукий красноармеец, был убит еще утром. Его положили у поворота траншеи. А потом туда попал снаряд, красноармейца разорвало на части. Силача-тяжеловеса Чушкина, товарища по Бресту, раздавил танк. Когда он крутился над окопом Чушкина, Виктор швырнул две бутылки с горючкой, но второпях забыл поджечь их. Они разбились о гусеницы и жидкость растеклась по земле. Кто-то бросил гранату, разлившаяся жидкость вспыхнула, и танк сразу ушел.

Ровно в 14 часов немцы устроили перерыв. Но ясно было, что ненадолго. Они готовились к новой атаке, из лесу выходили новые танки. Противник концентрировал силы на узком участке, в центре, в промежутке между двумя дорогами. Захаров бросил сюда свой последний резерв: две роты, снятые с неатакованных флангов. Подполковник сам привел их. Теперь ему нечего было делать в штабе. Исход боя решался тут, на километровом отрезке земли. Здесь важен был каждый живой человек, чтобы выполнить категорический приказ армии – задержать немцев до наступления темноты. Вместе с Захаровым в окопы пришли работники штаба, старшины Мухов и Черновод, капитан Патлюк.

Виктору веселей стало, когда прибыло это подкрепление. Со старыми знакомыми вроде и умирать легче. Он даже не пошел в свою ячейку, а остался в общей траншее, рядом с Бесстужевым и Патлюком.

После бомбежки началась очередная танковая атака. На этот раз больше двадцати машин одновременно, разбившись на две группы, поползло к траншеям. И опять пехоту удалось отсечь от них, прижать к земле пулеметным огнем, А танки подходили все ближе. Бесстужев, торопливыми затяжками докуривая самокрутку, говорил быстро:

– Мне бы живого офицера достать… Это же четвертая дивизия… А, Витя? Достанем?

Патлюк, весь грязный его сегодня дважды засыпало землей), со свалявшимися волосами, высовывался из траншеи и с хриплым смехом кричал:

– Ну иди, иди сюда, злыдень, иди, гадина, иди, вошь куриная!

Виктор силком стаскивал капитана вниз. У Патлюка по-сумасшедшему блестели на черном лице белки расширившихся глаз.

Танки все разом наползли на линию траншей, заполнив воздух скрежетом, металлическим лязгом и грохотом.

Виктор, держа наготове связку гранат, выглянул из траншеи и, отшатнувшись, упал на дно, увлекая за собой Бесстужева. Сверху надвинулось ревущее, черное, обдало удушливым запахом. Со стен траншеи хлынул песок. Рядом душераздирающе, по-звериному, закричал кто-то.

Танк прошел над ними. Пока Виктор и Бесстужев выбирались из-под песка, Патлюк вскочил, кинув вслед танку бутылку. Она цокнула по броне, вспыхнул огонек, и корму машины сразу закрыло широким пологом пламени.

– А-а-а! – закричал Патлюк. – Не нравится, гад! На, жри! На, жри! – одну за другой швырял он бутылки в машину. Ее уже не было видно, вся она превратилась в огромный, пылающий ярко костер.

Бесстужев, вскинув на бруствер ручной пулемет, стрелял по немецкой пехоте. Виктор руками откапывал человека на дне траншеи. Очистил лицо – старшина Мухов! Гусеница зацепила его голову.

– Бутылку! Бутылку! – кричал Патлюк.

Виктор выпрямился. Танк, прорвавшийся в тыл, теперь полным ходом мчался назад, пытаясь сбить метавшееся над башней пламя. В него кидали бутылки, но все мимо. Виктор – прыжком наверх. Размахнулся тяжелой связкой гранат, бросил, целясь в блестящую ленту гусеницы, и в ту же секунду, сбитый сильным толчком, опрокинулся навзничь. Упал на мягкую землю. Боли не чувствовал, но пошевелиться не мог. С удивлением смотрел в прозрачное небо. Над ним склонился Бесстужев, финкой распарывал гимнастерку. Горячая струя потекла по спине.

– Куда? – шепотом спросил Виктор.

– В бок, сквозное, кажется, – бормотал Бесстужев, зубами разрывая индивидуальный пакет. – Только кровь остановить бы…

Капитан Патлюк побежал по траншее влево. Бесстужев, перевязывая, смотрел ему вслед, бинт накладывал торопливо и неумело. Закончив перевязку, схватил автомат Дьяконского.

– Потерпи, Витя!

Выпрыгнул из траншеи и скрылся. Дьяконский, цепляясь за стенки окопа, встал на ноги. И перед траншеей и сзади нее горела жидкость из разбившихся на земле бутылок. Много их накидали впопыхах. Низко висел маслянистый коптящий дым, лицо обдал смрадный горячий воздух; отвратительно пахло тухлыми яйцами.

Виктор с трудом повернулся. Метрах в тридцати от него стоял танк, уткнувшись носом в окоп и задрав корму. Там сновали люди, но за дымом нельзя было разглядеть, что они делают. Языки пламени ползли по земле, подбираясь все ближе к траншее Дьяконского. Он подумал: сможет ли уйти, если огонь подберется вплотную? Сделал шаг – и сел, придавленный болью. Оперся руками о кучу земли, из которой виднелась запрокинутая голова Мухова с засыпанными песком глазами. И стало Виктору очень жалко себя, потому что бросили его тут без помощи. Что он будет делать, если вспыхнет горючая жидкость, разлитая на краю траншеи? Или, еще хуже, немцы придут сюда?

В карманах – ни одной гранаты. Стрелять из пулемета не хватит сил, автомат унес Бесстужев. Он, тихо выругавшись, вытянул поудобней ноги и тут вспомнил, что в сапоге у него – старая отцовская бритва. Взял ее дома, когда ездил в отпуск: отличная была сталь. Служила отцу с гражданской войны. И не сточилась.

Теперь Виктор был спокоен. В плен он не попадет, не будет нового позора ни ему, ни семье. У него хватит мужества полоснуть по горлу. Всего один раз.

Виктор дотронулся до лица Мухова. Знал, что старшина мертв. В черепе глубокая вмятина, в которую вдавились волосы, смешанные с землей. Но хотел убедиться окончательно. Лицо старшины было холодное, твердое. Поднес ладонь к губам – дыхания не почувствовал. Ну что же, значит, нету больше бравого помкомвзвода, знатока службы. А мечтал парень работать в газете, на досуге писал химическим карандашом куцые заметки. И если доводилось получать за них гонорар, накупал папирос, делил на весь взвод…

В траншею спрыгнул Бесстужев.

– Пришел? – обрадованно улыбнулся Виктор. – Отбили, да?

– Четвертая, точно! – булькающим злым смехом засмеялся Бесстужев. – Верно, Витя, четвертая танковая дивизия возле Столбцов проходила. Немец живой из машины вылез. Говорил с ним. Столбцы помнит. Мир помнит, а как женщину задавил – этого он не помнит! А может, не понял меня, ведь мы больше на пальцах…

– В штабе допросят.

– Весь штаб тут. Допрашивать некому… А немец, – Бесстужев нехорошо усмехнулся, на лбу дергалась кожа, – его уже на том свете допрашивают.

– Убили?

– А что, по-твоему, в безопасное место его отсюда уводить? Фашиста от фашистских бомб прятать? Конвоира ему выделять? Своих раненых в тыл вынести некому, понял? Тебя некому вынести. Патлюк за бутылками пошел, а я обязан тут быть… И тылы наши неизвестно где. Говорят, что за рекой уже. А на этом берегу только перевязочный пункт.

– Я останусь, – сказал Виктор. – Ты поднимешь меня, я из автомата стрелять буду.

– Ладно. Захаров тоже остался. В горло ранен. Давай-ка бинт закручу покрепче. – Бесстужев прислушался. – А, черт, опять бомбить будут. Опять летят.

– Ложись рядом. Цигарку сверни мне, – попросил Виктор. – Рефлекс у меня выработался, не могу без курева бомбежку переносить…

Капитан Патлюк, захватив с собой первого подвернувшегося бойца, бежал в это время вниз по склону холма, к складу боеприпасов. Когда появились самолеты – не остановился. Красноармеец хотел было лечь, но Патлюк так двинул его в бок кулаком, что боец вскрикнул и понесся еще быстрей. Вой бомбы оборвался раздирающим треском, Патлюка хлестнуло сзади воздушной волной. Он упал, проехал несколько метров на животе, ободрал нос и лоб. Сел, вытирая рукавом кровь. Красноармеец, свалившийся рядом, не двигался. Вытянутые вперед руки судорожно царапали землю, Патлюк перевернул его: лицо белое, глаза закрыты.

Побежал дальше один. Надо было обязательно принести бутылки до новой атаки. Если не успеет – танки прорвутся к реке, их никто не удержит. А завтра немцы будут уже в его селе…

Склад боеприпасов помещался в глубокой щели, прикрытой сверху настилом бревен. Рядом в воронке – человек десять раненых. Начальник склада перевязывал их вместе с санинструктором. Патлюк сбежал вниз по крутым ступеням. Бомбежка продолжалась. Даже тут сыпалась со стен земля. Капитан схватил ящик, с трудом поднял его. При тусклом свете, косо пробивавшемся через маленькое окошко в потолке, увидел в дальнем конце щели человека. Крикнул:

– Эй ты, помоги!

Человек сидел сгорбившись, спиной к Патлюку, и даже не шевельнулся.

– Иди сюда! – заорал Патлюк. – Я тебе говорю, черт глухой. Иди, ну! Застрелю, сволочь!

Полез через ящики с патронами, вцепился человеку в плечо, повернул рывком и отпрянул; на земляной лавке сидел Горицвет.

– Ты? Микола?! Ранен?

– Нет… Нога подвернулась, – бормотал Горицвет, отводя глаза. – Ходить не могу… Вот сижу… Боеприпасы тут… Выдаю.

– Выдаешь?

По его жалкому виду, по бессвязным словам Патлюк понял все. На долю секунды вспыхнуло в памяти только что пережитое: хрипящий Захаров с распоротой осколком шеей, артиллерист-политрук, расплющенный гусеницей возле пушки, Бесстужев с трясущимся в руках пулеметом.

– Они там! Мы там… – кричал он, охваченный бешенством, теряя контроль над собой. – Ты тут! Угрелся! Иди! – поволок он Горицвета к выходу.

– Не пойду! Не имеешь права! – отбивался тот. – Бомбят ведь! Убить могут!

– А других не убьют! А другие хуже тебя!

– Прошу, подожди! – вцепился в дверь Горицвет.

Но капитан сапогом ударил по его руке.

– Ты чему нас учил? Ты этому нас учил?! Иди насмерть стоять! Иди, сволочь, за Сталина помирать!

– Подожди, потом!

– Нет, ты сейчас пойдешь! – кулаками толкал его капитан. – Ящик бери! Ну, поднимай! Вперед!

Они бежали на холм, согнувшись под тяжестью ящиков, и Патлюк, даже задыхаясь от нехватки воздуха, продолжал ругаться, так велика была его ярость. Приятель, собутыльник, уважаемый человек, речи которого так часто приходилось ему слушать, этот человек – трус! Это был позор на весь полк!

Впереди строчили пулеметы, рвались снаряды, однако гребень мешал Патлюку видеть, где немцы. И только когда до гребня осталось не больше двухсот метров, наверху появились танки. Опустив ящик на землю, Патлюк схватил три поллитровки. Он боялся, что именно эти танки наши не смогут остановить, и они прорвутся к Десне. Действительно, две ближние к Патлюку машины шли параллельно траншее, но никто не кидал в них гранаты и бутылки. Или некому было, или нечего было кидать.

Капитан бежал к танку сбоку, немцы не видели его. Бросил бутылку – она разбилась о броню, но огонь не вспыхнул. Танк шел медленно, хлестал из пулемета перед собой, пули ложились веером, секли землю. Ствол пушки опустился ниже, дернулся, выбросив пламя. Патлюк не оглядывался и не увидел, куда стреляли фашисты. Они стреляли по Горицвету, который, бросив ящик, убегал назад, к реке. Высоко вскидывал длинные тонкие ноги и кричал что-то пронзительно и бессмысленно. Снаряд обогнал его, рванул впереди, ярко блеснув огнем. Горицвет упал и больше уже не поднялся.

Патлюк приблизился к танку на несколько метров. Совсем рядом – стальная громадина с пошелушившейся краской, мокрой в том месте, где разбилась бутылка. «Не спеши! Не спеши!» – уговаривал себя Патлюк. Непослушными, странно отяжелевшими руками он поднес к головке запала дощечку с серой, чиркнул, как спичку, и что есть силы ударил бутылкой в броню: полетели брызги и осколки стекла.

Змейкой скользнул огонек. Капитан вскрикнул от радости.

Танк, со скрежетом перематывая гусеницы, поворачивался к нему носом, словно чуял опасность. Пулемет стрекотал не переставая. «Как жатка», – успел подумать Патлюк. Танк надвинулся на капитана, будто подтянул его к себе гусеницами вместе с землей, но Патлюк не попятился, не отступил: последнюю свою бутылку он всадил в зияющее зевло пушки, в черную морду ненавистного зверя.

Раненый красноармеец, лежавший на склоне холма, видел, как горящий танк, волочивший за собой темно-багровый шлейф дыма и пламени, в последнем рывке всей своей многотонной тяжестью обрушился на капитана, проехал еще несколько метров и замер. Башня его вдруг с треском раскололась на части, из нутра машины выплеснулся огонь, взметнулся вверх высоким столбом. На глазах красноармейца танк, как картонный, медленно развалился на куски и превратился в груду пылающих обломков.

* * *

Генерал Паулюс уехал из штаба Гудериана вечером. Проводив гостя, Гудериан связался по радио с командиром 4-й танковой дивизии. Тот сообщил, что русские на гряде холмов отбили все атаки. Командир дивизии попросил разрешения прекратить наступление на этом направлении. Его разведка, действовавшая на стыке двух советских армий, 13-й и 21-й, обнаружила в районе Сосницы разрыв между войсками противника, вовсе не прикрытый или прикрытый очень слабыми силами.

Гудериан приказал немедленно произвести дополнительную разведку и перегруппировать к Соснице части двух дивизий. Рано утром немцы вошли в брешь на стыке армий и устремились на юг, к Конотопу.

Советские войска не имели подвижных резервов, которые смогли бы быстро подтянуться к месту прорыва. Началось отступление.

Остатки полка Захарова переправились на южный берег Десны и взорвали за собой мост. Сосредоточились в лесной деревушке. Командование принял на себя старший лейтенант Бесстужев. Послал несколько человек на мотоциклах и на лошадях искать начальство, но ни один из посланных не возвратился. Надо было самому решать, что делать дальше.

Он хотел отправить раненых поездом в Курск, но поезда на восток уже не ходили, дорогу перерезали немцы. Узнав об этом, Бесстужев реквизировал в ближайшем совхозе два старых грузовика. Несколько автомашин перехватили на проселке. Погрузив раненых, старший лейтенант приказал шоферам двигаться на Полтаву или Харьков.

Захарова и Дьяконского решил отправить в штабной «эмке». Подполковник, лежа на заднем сиденье, поманил пальцем Бесстужева, знаком попросил карту. Долго смотрел на синие стрелы, охватывавшие с востока киевский выступ. Провел линию через Ромны на Гадяч, вопросительно поглядел на старшего лейтенанта. Бесстужев понял – предлагает выводить полк из образующегося мешка, пока немцы не закрыли проход.

На краю карты подполковник нацарапал карандашом: «Командуй, дорогой мой. Будем живы – увидимся». И, обессилев, закрыл глаза. Он потерял много крови.

С Виктором обменялись рукопожатиями. Хотел Бесстужев поцеловать его, но неловко было при Захарове, при толпившихся вокруг бойцах.

Машины медленно поползли по ухабистой дороге, одна за другой скрылись за деревьями. Бесстужев тряхнул головой, отгоняя охватившее его тоскливое оцепенение, сказал нарочито весело:

– Ну, теперь все в порядке… Дайте закурить, что ли!

Сразу несколько рук протянули ему махорку. Возле него стояли старшина Черновод, старшие сержанты Носов, Айрапетян и двое красноармейцев. Вместе с ним шесть человек – это было все, что осталось теперь от роты, в которой Бесстужев начал войну.

* * *

Гудериан боялся, что русские, поняв замысел немцев, выведут свои основные силы из угрожаемого района и создадут восточнее Киева новую, более короткую и поэтому более плотную линию обороны. Тогда наполовину напрасными окажутся все жертвы и затраченные усилия. Но русские, видимо, придерживались все той же тактики – стремились удержать территорию.

Да, под счастливой звездой родился Гейнц, и везло ему так, как редко везет азартному игроку. 9 сентября его танкистам снова удалось нащупать слабое место противника и, как это ни странно, снова на стыке 13-й и 21-й армий. Прорвавшись возле Батурина, танкисты обошли укрепленный город Конотоп, за сутки сделали шестидесятикилометровый рывок и заняли город Ромны.

К вечеру 10 сентября крупные силы немецких войск оказались в 180 километрах восточнее Киева. Отчетливо обрисовывались контуры нового гигантского «котла». У русских еще оставался широкий коридор для отступления, в их руках находилась железнодорожная магистраль на Полтаву. Но советское командование не воспользовалось этой возможностью, продолжало упорно оборонять Киев и местность южнее его.

Гудериан спешил. Он сам приехал в Ромны, двинул танковые полки дальше на юг, на Лубны, а навстречу, с Кременчугского плацдарма, с боями пробивались вперед дивизии генерала Клейста. Наконец 16 сентября танкисты, наступавшие с севера и с юга, встретились. Кольцо вокруг Киева замкнулось.

Первые два-три дня цепочка немецких войск была еще очень слабой. Немцы занимали крупные населенные пункты и патрулировали основные дороги. Советские войска без особых трудов просачивались через линию окружения. Но отступали только отдельные части. Основная масса советских дивизий все еще удерживала фронт по Днепру. Они были обречены на гибель, смерть стояла у них за спиной, протянув руки к незащищенному сзади горлу.

Бои восточнее Киева продолжались до конца сентября, сковав три пехотные армии, 1-ю танковую группу и часть войск Гудериана. Сжав кольцо, немцы расчленили окруженных на отдельные группы. Линия фронта перестала существовать, общий костер сопротивления рассыпался на тысячу угольков. То в одном, то в другом месте завязывались кровопролитные бои.

На восток пробивались целые дивизии русских с обозами, с толпами беженцев. Шли небольшие отряды, шли одиночки: командиры и красноармейцы, ополченцы и осоавиахимовцы. Уходили советские граждане, не желавшие оказаться на занятой врагом территории. Каждый раз, при встрече отрядов или даже одиночек с немцами, грозовыми разрядами вспыхивали короткие отчаянные схватки.

Потеряв надежду пробиться на восток, окруженцы поворачивали на север, рассчитывая укрыться в лесных массивах. Некоторым удавалось это. Но большинство утомленных, измученных, раненых людей, блуждавших без карт по незнакомой местности, попадало в плен. Немцы не разделяли мужчин на военных и гражданских. Всех, кто попадал к ним, сгоняли в колонны и отправляли в наспех оборудованные лагеря.

Берлинское радио снова гремело победными маршами. На двух языках, немецком и русском, передавались подробности битвы и астрономические цифры: взято в плен 665 тысяч человек, захвачено 3718 орудий. Генералы усмехались, слушая такие сообщения. В Берлине трофеи подсчитали раньше, чем это сумели сделать войска.

Следуя примеру пропагандистов, штабы не очень стесняли себя при подаче сведений. Руководствовались одним: показать цифры не меньше, чем у соседей. Тысячей пленных больше или двумя тысячами – не все ли равно? Кто будет проверять? А в случае необходимости всегда можно организовать чистку любого населенного пункта и отправить в лагерь мужчин военно-активного возраста.

В высших инстанциях достоверными считались только данные о взятых в плен советских генералах. Этих сведений не выдумаешь. В донесениях требовалось указать звание, фамилию, номер соединения. За генералов щедро давались награды. Поэтому немцы особенно рьяно охотились за штабами армий, корпусов и дивизий. Но русские военачальники предпочитали смерть позору.

Не удалось пленить и штаб Юго-Западного фронта. Окруженные немцами, работники штаба вместе с обслуживающими подразделениями заняли круговую оборону и почти все погибли в бою. Позднее стало известно, что из «котла» вырвался с группой бойцов начальник оперативного управления фронта генерал Баграмян. Немцы очень досадовали, узнав об этом.

Когда сражение уже начало затихать, на одном из глухих проселков, среди разбитых автомашин был обнаружен исправный советский танк. В баках его не осталось ни капли горючего, на стеллажах – ни одного снаряда. Из открытого люка свешивался лицом вниз труп в командирской форме.

Заинтересовавшись, немцы с помощью пленных попытались опознать убитого, а потом объявили, что это – командующий фронтом генерал-полковник Кирпонос. До последнего дня он оставался в «котле» со своими войсками и разделил их трагическую участь. Подробности его гибели установить так и не удалось.

Гудериану снова повезло больше других: его танкисты захватили советского генерал-лейтенанта командовавшего армией. Гейнц узнал об этом за полчаса до вылета в Смоленск на совещание о проведении нового наступления. И хотя времени было в обрез, не смог отказать себе в удовольствии побеседовать с пленным.

– Когда вы заметили у себя в тылу мои танки? – спросил он через переводчика.

– Приблизительно восьмого сентября, – равнодушно ответил генерал-лейтенант.

Он безучастно смотрел мимо Гудериана, усталый, с темными провалами глаз, в запорошенной пылью форме. Его большие, в царапинах, руки со вздувшимися венами грузно лежали на клеенке, покрывавшей стол, указательный палец все время подергивался, будто нажимая на спусковой крючок.

– Почему вы после этого не оставили Киев? Рассчитывали остановить меня?

– Киев? – мысли генерал-лейтенанта были заняты совсем другим. Он проклинал свою неосмотрительность. Когда его, оставшегося с двумя красноармейцами, окружили в лесу немцы, он вгорячах расстрелял все патроны. Он надеялся пробиться. «Надо было носить в кармане хотя бы один патрон», – вот о чем думал сейчас генерал, вспоминая о том отчаянии, которое охватило его, когда, прижав к виску ствол пистолета, вместо выстрела услышал только металлический щелчок.

– Киев? Почему не оставили? – переспросил генерал-лейтенант. – Когда ваши танки появились в тылу, мы получили приказ командования фронтом отойти на восток. И мы были готовы к отходу. Но потом, – у генерал-лейтенанта судорожно дернулись широкие плечи, – потом поступил контрприказ из Ставки. Верховный Главнокомандующий приказал остаться на прежних позициях и оборонять Киев до конца. К чему это привело, вы знаете, – руки генерал-лейтенанта сжались в кулаки.

– Примите мое сочувствие, – сказал Гудериан. – Очень печально, когда в действия полководцев вмешиваются те, кто плохо разбирается в военных вопросах.

Пленный невидящим взором смотрел в угол комнаты. Его запекшиеся, потрескавшиеся губы едва заметно шевелились.

В самом прекрасном расположении духа Гейнц вылетел в штаб группы армий. Как всегда, при быстром движении легко было думать. И мысли были приятные. Война близилась к концу. Русские потеряли много дивизий, много техники, им нанесено такое поражение, от которого не способна оправиться ни одна армия в мире. Открыт путь на Ростов и на Харьков. Солдаты верят – само провидение направляет фюрера на победном пути. Если бы на Гитлера можно было бы молиться, многие молились бы на него гораздо охотней, чем на старого далекого бога.

* * *

Войска Юго-Западного направления были обескровлены. От дивизий и полков, которым удалось вырваться из «котла», остались только небольшие группы бойцов. В дивизии генерала Пухова, геройски сражавшейся на Днепре, насчитывалось теперь всего-навсего шестьдесят штыков. На протяжении сотен верст от города Сумы и до самого Черного моря не существовало больше целостной линии фронта.

Чтобы преградить фашистам путь к важнейшим экономическим районам, советскому командованию по существу пришлось заново создавать весь фронт, включив в него остатки разбитых соединений, новые формирования и кадровые части, перебрасывавшиеся из глубинных районов страны, с иранской границы. Но эти войска были еще далеко. Эшелоны подолгу задерживались возле узловых станций, разрушенных немецкими бомбардировщиками, летавшими в глубокий тыл.

Две недели пролежал Виктор в крестьянской хате на окраине города Гадяча. Дьяконского, еще трех легко раненых красноармейцев и двух шоферов приютила пожилая хозяйка. В белой украинской мазанке было чисто, прохладно, стойко держался приятный запах укропа. Хозяйка кормила бойцов по четыре раза в день, отпаивала парным молоком, жарила яичницу с салом.

Перевязки делал старичок-врач из местной больницы. У Дьяконского рана зажила быстро, остался только красный морщинистый рубец, стянувший кожу, Виктор опасался резко поднимать руку, боялся, что рубец лопнет.

В городе становилось тревожно. Все ближе подходил фронт, все чаще пролетали немецкие самолеты. Дьяконский сразу, как только приехал в Гадяч, отправил с запиской Бесстужеву шофера на освободившейся машине, Сообщил, что подполковника Захарова и всех тяжелораненых повезли в Харьков, указал, где находится сам, и просил не забывать. Ответа не получил. Теперь Виктор оттягивал день за днем. Очень ему не хотелось являться на сборный пункт. Оттуда пошлют в первую попавшуюся часть, не придется встретиться со своими.

И когда Дьяконский уже потерял всякую надежду получить весточку от Бесстужева, старший лейтенант сам явился к нему в хату ранним утром. Виктор спросонок даже не сразу узнал его, Бесстужев сильно похудел, его некогда полные румяные щеки глубоко ввалились, подбородок оброс каким-то грязным пухом. И голос незнакомый – сорванный, хриплый.

– Что с тобой, Юра? – спросил Дьяконский, когда вышли они в хозяйский сад потолковать наедине.

– Это? – провел рукой Бесстужев по небритой щеке. – Некогда. Последний раз под Ромнами шерсть скреб. Черт, понимаешь, мы там едва штаб Гудериана не прихлопнули. Танки нас отпихнули, вот мы и топаем без передышки. Немцы сзади поджимают, сверху самолеты… Ну, ты сам знаешь эти прогулки… Сегодня побреюсь… А вообще, скажу тебе, каша. От своей армии мы отбились. Да и нет ее больше, этой армии. Часть в «котле» осталась, часть вот так же, вроде нас, командируется самостоятельно. Попали мы не то что в полосу чужой армии, но и в другой фронт. Наш-то полк идет более или менее организованно, и все встречные-поперечные норовят к нам прислониться. Обозов нацеплялось столько, сколько у шелудивой собаки репьев в шерсти. И пушкари, и беженцы, и окруженцы. Табор цыганский. Я этих, которые с боку-припеку, вперед гоню. Они уходят – мы, прикрываем. А тем временем к нам новые прилипают. Тут, Витя, не то что побриться, поесть некогда. Ну, а ты-то как? В строй годен?

– Зажило, одни метки остались.

– Ехать можешь?

– Вполне.

– Тогда собирайся. А мне организуй воды теплой и подзакусить что-нибудь. Я ведь сюда накоротке заскочил. Полк севернее отходит, к полудню догнать надо.

– Юра, ведь это страшно, а? – заглядывая в лицо Бесстужеву, тихо спросил Виктор. – Ведь куда зашли немцы? В самую середину зашли. Где же теперь остановим их?

– Не знаю, – прохрипел старший лейтенант. – Не знаю и знать не хочу. У меня своих дел по горло, и больше ни о чем не думаю.

– Как же не думать, когда такое кругом?

– А я водку пью.

– И помогает?

– А ты что, хочешь, чтобы я с ума сошел? Чтобы у меня от дум голова треснула?

– Ну и водка – не выход.

– Сам знаю. Полегчает – брошу. И давай, пожалуйста, без нотаций. Жрать я хочу, Витя, и на текущем отрезке времени это для меня самый важный вопрос.

* * *

Отступление, продолжавшееся уже более трех месяцев, духовно изнурило людей. Все время они двигались в одну сторону – на восток. Этот путь продолжался так долго, стольких товарищей потеряли на этом скорбном пути, что уже казалось: остановиться невозможно, повернуть назад не хватит сил…

Ночью делали бросок километров на двадцать, на тридцать. Окапывались, наскоро занимая оборону. А немцы утром, выспавшись и позавтракав, садились в машины. Через час их разведывательные отряды нагоняли красноармейцев и завязывали перестрелку. К этому привыкли. Но никогда еще не испытывал Виктор такой угнетающей безысходности, как в последние дни.

Теперь их сборный отряд, именовавшийся по старой памяти полком, двигался на восток сам по себе. Ни справа, ни слева не было соседей, только брели на восток мелкие подразделения да красноармейцы-одиночки. Полк не получал приказов, люди кормились, как придется. Они не знали, что творится вокруг, насколько далеко продвинулись немцы. Тех фашистов, которые шли следом, бойцы задерживали в меру своих сил. Но страшно было сознавать, что они – это и есть то, что на языке военных сводок именуется передним краем, линией фронта. Они видели, что не существует никакого края и никакой линии. Их было слишком мало, чтобы остановить врага. Они отступали и вели за собой противника в глубь страны.

На реке Ворскле, на последней перед Харьковом крупной водной преграде, они встретили наконец своих. По восточному лесистому берегу тянулась линия свежих окопов. Здесь закреплялась только что доставленная, на грузовиках рота харьковских милиционеров, одетых в темно-синие гимнастерки, вооруженных самозарядными винтовками с широкими ножевыми штыками. Правее милиционеров окапывался батальон Народных ополченцев. Люди прибыли сюда прямо с заводов и учреждений, кто в пиджаке, кто в спецовке, кто в телогрейке.

Все это пестрое войско изрядно переполошилось, узнав, что с запада подходит какая-то колонна. Милиционеры, поторопившись, взорвали деревянный мост. К счастью, взорвали плохо, только один настил. Сваи, вбитые в грунт, уцелели. Виктор Дьяконский, прискакавший к переправе верхом, обогнав обозы, долго ругался с милиционерами через реку, пока договорился, что мост начнут восстанавливать сразу с двух сторон.

Пришлось гнать повозки в село, рушить деревянные дома. Над рекой застучали топоры, заглушая треск пулеметов и далекие разрывы мин. Километрах в пяти отсюда красноармейцы сдерживали очередной натиск головного отряда противника.

С утра начал было накрапывать дождь, но во второй половине дня подул холодный ветер, рассеял низко висевшие тучи. Беженцы и обозники развели костры. Грелись, готовили пищу.

Наконец мост был восстановлен, началась переправа. В это время с востока к берегу реки подъехала легковая машина, выкрашенная в зеленый цвет, изрядно запыленная, с помятым кузовом. Она остановилась на песчаном взгорке под старыми соснами. Совсем близко – мост, покрытый белыми пятнами свежих заплат. Справа и слева причудливо извивалась река. Вода, покрытая рябью, казалась черной; желтые листья плыли по ней.

За Ворсклой тянулись выкошенные луга, мокрые и унылые. Неярко зеленела озимь. Слева клином подходил к реке лесной массив. Над горизонтом, в той стороне, где раздавалась стрельба, ветер гнал клубы дыма; они истаивали, смешивались с облаками.

Из машины вылез командир боевого участка – полковник с измятым и недовольным лицом. Он придержал дверцу, ожидая, пока выйдет приехавший вместе с ним член Военного Совета, дивизионный комиссар по званию.

До вчерашнего дня полковник работал в штабе фронта, занимался привычным ему делом и теперь вовсе не радовался новому назначению. Нынче с раннего утра он ездил вместе с комиссаром по харьковским заводам. Член Военного Совета договаривался о переброске на боевой участок ополченцев, указывал, распоряжался, решал на месте десятки больших и малых вопросов. То, что сделали они за день вдвоем, сам полковник не сделал бы и за месяц.

Член Военного Совета подошел ближе к дороге. Он невысок ростом, коренаст. Китель будто отлит по его плотной фигуре. Под широким козырьком новой фуражки блестят живые цепко схватывающие глаза. Он находился в том возрасте, когда мужчину уже нельзя назвать молодым, но и считать пожилым еще рано. На энергичном подвижном лице почти не было заметно морщин, зато волосы на висках совсем седые.

Полковник, догнав члена Военного Совета, продолжил разговор, начатый в машине:

–Но танкового батальона мне не дали…

– Повторяю еще раз, танки пришлось переадресовать в Полтаву. Там кавалеристы задыхались без них.

– И у меня бой может начаться сегодня. Что я буду делать тут с этими ополченцами? Они даже винтовки держать не умеют.

– Научите. Харьков дал нам все, что мог. Продержитесь тут три дня, мы вам спасибо скажем.

– Три дня! – воскликнул полковник. – Этот сброд разбежится после первого снаряда.

– Как вы сказали? – круто, на каблуках повернулся член Военного Совета. – Понимаете, что вы сказали? Это – сброд? А сами вы кто такой?

– Я кадровый командир.

– А кому вы служите? Мне? Господу богу? Вы им служите, этим людям. Они вас и кормят, и поят, и сапоги вам шьют… Они добровольно воевать пошли. Доверяют вам над собой командовать. А вы говорите – сброд!.. Я вас не понимаю, полковник!

– Погорячился, простите.

Член Военного Совета внимательно посмотрел на полковника и отвернулся, ничего не сказав.

* * *

По дороге мимо них двигались съезжавшие с моста повозки. Усталые лошади с натугой тянули на подъем двуколки и зарядные ящики. В крестьянских телегах лежали раненые, накрытые шинелями. Некоторые сидели, свесив забинтованные ноги или прижимая к груди руки, запеленатые, как куклы. Много было повозок с домашним скарбом. Среди узлов забились поглубже молчаливые чумазые ребятишки. Женщины, помогая лошадям, плечами подталкивали сзади подводы. Ни шума, ни криков – люди утомились, свыклись с дальней дорогой.

В этом хаотичном на первый взгляд потоке опытный глаз мог различить определенный порядок. Повозки с одинаковыми грузами шли не вразброс, а кучно. Вот десятка полтора двуколок с патронами. Потом телеги с ранеными. Потом несколько походных кухонь – и снова двуколки.

Обозы тянулись долго. Полковнику надоело стоять на месте, он нетерпеливо переступал с ноги на ногу. Хотел заговорить, но не решался. А член Военного Совета молча смотрел на людей, на ползущие мимо подводы и сосредоточенно думал о чем-то.

Вслед за обозами на западном берегу появилась колонна пехоты. Опередив ее, на мост въехал пожилой старшина с нашивками за сверхсрочную службу. Он сидел верхом на здоровом рыжем гунтере с куцым хвостом. Конь, привыкший возить тяжести, наверно, и не ощущал веса всадника, но по привычке медленно и грузно переставлял большие, как тумбы, наги, обросшие длинной шерстью.

Дивизионный комиссар крикнул, подзывая старшину. Тот слез с лошади, достал из кармана красную тряпицу, вытер большой пористый нос и, ведя коня в поводу, поднялся на взгорок.

– Какая часть? – спросил член Военного Совета.

– А вы кто будете? – прищурился старшина. Он, вероятно, считал, что имеет дело со штатским.

– Отвечай, когда спрашивают! – сказал полковник.

– Старшина прав, – возразил ему комиссар, доставая из нагрудного, кармана удостоверение. Черновод прочитал и от удивления даже выпустил из рук повод.

– Виноват! – вытянулся он. – Как это я вас не признал сразу! Я ведь вас в штабе армии видел.

– Тем лучше, значит, мы с вами старые знакомые. – Член Военного Совета коснулся плеча старшины. – Теперь без всяких опасений можете ответить на мой вопрос.

Черновод назвал номер полка.

– Откуда вы?

– От самого Бреста идем.

– Сколько у вас штыков?

– А это как считать, – прищурился Черновод. – Если по списку, то на нонешнее утро числилось шестьсот тридцать четыре бойца и командира, из них с легкими ранениями в строю девяносто два человека. А ежели по существу в корень смотреть – то две тысячи…

– Это как же понимать?

– Слышали небось – за одного битого трех небитых дают? А уж нас били, били по-всякому: и справа, и слева, и спереди, и сзади, и сверху, и снизу.

– А сдачи вы давали?

– В полную меру, – ответил старшина. – Как полагается, баш на баш. Даже иной раз по своей щедрости вперед выдаем.

– Значит, можно их бить? – спросил член Военного Совета, глядя не на Черновода, а на стоявшего у сосны полковника. – Можно, значит, их колотить?

– За милую душу. У ихней пехоты над нами никакого превосходства нету, хоть даже у них пулеметов и минометов больше. Пехота у них – одни слезы. В атаку она как идет? Сперва разбомбят все, расковыряют наши позиции. Потом артиллерией пригладят. Потом по этому месту танки прут. А уж за ними пехота ползет, подчищает остатки… Обидно, товарищ член Военного Совета. Не по-честному получается. Мы их голой рукой, а они нас – свинчаткой. Металлом воюют. Танк замучил. Бьем его, как комара, а он все лезет.

– Прямо-таки, как комара? – весело прервал комиссар разошедшегося старшину. – Вот у вас лично сколько на счету?

– У меня? – сразу сник голос Черновода. – Я по совести отвечу. Мое дело такое – все больше в тылу. Но в один танк и я бутылку кидал. Только не знаю, с моей бутылки он загорелся или еще с чьей…

– Ну хорошо, старшина, – сказал комиссар. – А теперь разыщите командира полка и пришлите его ко мне.

Черновод убежал, оставив лошадь на попечение красноармейца. Видно, на своих ногах управлялся быстрее.

Член Военного Совета смотрел на двигавшуюся мимо колонну. Красноармейцы шли размеренным шагом, привычно и неторопливо. Выгоревшие гимнастерки, засаленные пилотки, черные, прокаленные солнцем лица. Обувь разнокалиберная: сапоги и русские и немецкие, с широкими раструбами голенищ, и ботинки с обмотками, и даже гражданские штиблеты. Некоторые бойцы курили на ходу. Многие, кроме винтовок, несли еще и немецкие автоматы. Затертые до блеска мешочки с гранатами оттягивали ремни.

Человеку, привыкшему любоваться строгими колоннами войск, может быть, неприятно было смотреть на шагающих вразнобой красноармейцев, на ломаные шеренги. Но в этих нестройных рядах член Военного Совета искал и находил признаки особого фронтового порядка, присущего тем воинским частям, которые много раз вступали в бой и готовы в любую минуту быстро и привычно развернуться цепью, огнем встретить врага. Член Военного Совета отмечал разумную целесообразность построения колонны: следом за каждой ротой ехали повозки с пулеметами и боеприпасами. За головными подразделениями прошла батарея – сытые, крепкие кони легко вынесли на взгорок орудия.

Вглядываясь в лица бойцов, комиссар видел не только усталость, вызванную боями, длительными переходами и бессонными ночами. Он видел главное – уверенность движений, полное отсутствие нервозности, какая бывает на фронте у новичков. И еще – присущее всем им какое-то жесткое выражение глаз.

Разгулявшийся ветер гнал желтые, шуршащие листья, заметал ими дорогу, заглушал недружный топот солдатских ног. Ряд за рядом шли и шли мимо обвешанные оружием бойцы, иные сгорбившись, другие распахнув гимнастерки, подставляя осеннему ветру разгоряченную грудь.. Иногда белели в рядах повязки раненых, и обязательно возле, раненого шел кто-нибудь, навьюченный двойной ношей, своей и товарища.

– Какие люди! – негромко сказал член Военного Совета. – Много я видел парадов, но, чтобы понять армию, чтобы понять дух бойцов, надо увидеть вот это, – показал он рукой. – Это настоящие солдаты, настоящая гвардия.

– Разбитая гвардия, – хмуро ответил полковник.

– Нет, разбитые армии бегут. Они рассыпаются и погибают. А это те люди, которые погонят врага назад… Нам с самого начала недоставало опыта и злости, А у этих бойцов и командиров есть и то и другое.

– Мало тяжелого оружия.

– Рабочие дадут нам его, новое и в достаточном количестве. Люди – это самое главное… А вы, полковник, скажу вам прямо, серьезно больны.

– Я совершенно здоров.

– Есть такая хворь – неверие в человека. Это очень опасно. Не доверять людям – значит потерять почву под нотами. Вам нужно лечиться, и поскорее.

– Я постараюсь.

Мост проходили последние ряды красноармейцев. Замыкали строй два командира. Один худощавый, с прямыми плечами, туго стянутый ремнем. На коричневом от загара лице с ввалившимися щеками отчетливо проступали белесые брови. К петлицам пришиты по три выцветших матерчатых кубика. Рядом с ним, придерживая висевший на груди автомат, шагал высокий старший сержант. Лицо у него несколько удлиненное, с резкими чертами. На выдающемся вперед подбородке – глубокая как разрез, ямочка.

Возле члена Военного Совета оба остановились.

– Старший лейтенант Бесстужев. Исполняю обязанности командира полка, – представился первый. Голос его звучал сухо, смотрел он настороженно, будто спрашивал взглядом: «Ну, что вы еще тут нам придумали?»

– Старший сержант Дьяконский, командир стрелковой роты, – пристукнув каблуками разбитых сапог, четко доложил второй. Он с явным любопытством разглядывал члена Военного Совета.

– Здравствуйте, товарищи, – комиссар пожал им руки. – Хороших бойцов вы привели. Очень хороших и очень кстати. Что, люди сильно устали?

– Устали, – ответил Бесстужев. – Люди вымотались.

– Сколько времени вам нужно на отдых?

– Ну хотя бы до завтрашнего утра. До утра немцы главными силами не подойдут. А нам бы выспаться, окопы не рыть.

– Хорошо. Окопы для вас приготовят. А как вы оцениваете этот рубеж?

– Место выгодное, товарищ член Военсовета. Река, лес. Есть где укрыться. Отойдет с того берега наш арьергард – мост взорвем.

– Трое суток здесь продержитесь? – спросил комиссар, обращаясь сразу и к полковнику и к старшему лейтенанту. Полковник пожал плечами: я, дескать, свое мнение высказал.

– Сколько нужно, столько и продержимся, – оказал Бесстужев. – Пока людей хватит.

– Только бы с флангов не обошли, – добавил Дьяконский. – Они это любят, а соседей у нас, очевидно, нету.

– Растяните на флангах милиционеров и ополченцев, – посоветовал комиссар. – Там бездорожье, там немцы крупными силами не пойдут. Главный удар они нанесут здесь.

– Это точно, – подтвердил Бесстужев.

– Простите, товарищ член Военного Совета, – заговорил полковник. – Я просил бы вас давать указания непосредственно мне. За боевой участок отвечаю я, а не старший лейтенант.

Бесстужев и Дьяконский удивленно переглянулись. Виктор кивнул чуть заметно: уязвленное самолюбие!

Дивизионный комиссар недовольно прищурился.

– Здесь, полковник, справятся и без вашего руководства. Вернетесь со мной в Харьков… А вас, товарищ старший лейтенант, назначаю командиром участка. Милиция и ополченцы передаются в ваше подчинение… Могу я надеяться, что эта дорога на три дня для немцев закрыта?

– Да, – сказал Бесстужев. – Будет выполнено.

– А вы как думаете, товарищ старший сержант?

– Наш полк еще ни разу не отступал без приказа.

– Ну, а по приказу много отступали? – улыбнулся член Военного Совета.

– С самого начала…

– Сколько раз были в бою?

– Теперь уже трудно сосчитать.

– А вы заметили, товарищи, как изменились немцы за последнее время?

– Не особенно, – ответил Бесстужев.

– Разве что техники поменьше, – добавил Виктор. – Раньше танки сотнями лезли, а теперь десятками…

– А солдаты?

– Осторожнее немцы стали.

– Они начинают разочаровываться, – сказал член Военного Совета, глубже надвигая фуражку. – Они думали совершить прогулку, а мы бьем их в хвост и в гриву. Это им не очень нравится… Чем я могу вам помочь? – спросил он, доставая из кармана блокнот. – Что вам требуется в первую очередь?

Бесстужев задумался.

– Батарею противотанковых пушек, – он загнул палец на левой руке. – Сотни три бутылок с горючей смесью. Противотанковых гранат.

– Бутылки и гранаты доставят к утру, – ответил, записывая, комиссар. – Пушки не обещаю. Это все?

– Пополнение бы нам, – вздохнул Бесстужев. – С комсоставом совсем плохо. Хоть бы младших лейтенантов прислали. У меня ефрейторы взводами командуют.

– И справляются?

– Постольку-поскольку. Кадровые, опыт есть.

– Вы отберите несколько десятков кадровиков и направьте их к ополченцам. Там народ хороший, сознательный народ, а опыта боевого не имеют.

– У меня у самого каждый человек на счету!

– Ополченцы – это теперь тоже ваш полк. И вам просто грех командиров себе просить. У вас же замечательные обстрелянные люди. Выдвигайте их на должности, присваивайте звания.

– Прав у меня таких нет.

– Ходатайствуйте перед Военным Советом. Да не задерживайтесь с этим. Командиров нам нужно много. Мы сами у вас фронтовиков брать будем.

Дивизионный комиссар посмотрел на часы, подумал.

– Вот что, товарищ старший лейтенант. У меня еще есть время. Соберите красноармейцев, я побеседую с ними.

* * *

Бойцы выстроились неподалеку от моста.

– Смирно! – скомандовал Бесстужев и, вскинув руку к козырьку, шагнул навстречу члену Военного Совета, спустившемуся с пригорка. Хотел отрапортовать по всей форме, но комиссар сказал громко:

– Отставить!

И, повернувшись к красноармейцам, предложил:

– Подходите, товарищи, ближе.

Шеренги сломались. Бойцы, стоявшие впереди, сели на землю.

Все ждали каких-то высоких, торжественных слов, А комиссар начал просто.

– Вчера я побывал у харьковских рабочих. Прямо скажу – трудно им сейчас. Из цехов не выходят по целым суткам. И едят у станков, и, если сон сморит, ложатся тут же. Делают оружие для вас, для своих защитников. Харьковские рабочие просили меня передать братский привет фронтовикам и узнать, как вы тут воюете. Я с удовольствием передаю привет вам, воинам вашего полка. И еще от себя добавлю: спасибо, товарищи! Вы хорошо сражались, в вашем полку хорошие командиры и бойцы. Я уверен, что и впредь вы будете бить врага как надо. Вы теперь обстрелянные солдаты, вас, как говорится, нахрапом не возьмешь. Я вам, товарищи, поскольку тут все свои, открою одну военную тайну: скоро придет день, когда мы повернем на запад и погоним фашистов с нашей советской земли. Впрочем, какая это тайна, – улыбаясь, развел он руками. По рядам прошелестел смех. – Вы, товарищи, и сами об этом догадываетесь. Вы же сами, уничтожая немецких солдат и технику, приближаете день наступления.

Дивизионный комиссар помолчал. Лицо его стало серьезным.

– Что же это такое, скажете вы, обстановка на фронте трудная, Красная Армия отступает, а член Военного Совета говорит о том, как будем врага гнать? Не слишком ли он торопится? Не слишком ли вперед забегает? Нет, товарищи! – махнул он рукой. – Я вот сегодня беседовал с одним старшим сержантом из вашего полка. По его словам, в начале войны немецкие танки шли сотнями, а теперь – десятками. И это правильно. Фашисты потеряли много техники, много солдат и с каждым днем теряют все больше. Далеко они зашли, спору нет. Но они все чаще получают от нас по зубам и скоро получат такой удар, от которого не оправятся… Сегодня третий день идет бой в Полтаве. Там наши кавалеристы и танкисты замечательно дерутся. Немцы там уже обожгли руки. А вы должны выполнить свою задачу здесь, на этом рубеже. Командование возлагает на вас большие надежды…

Красноармейцы слушали с напряженным вниманием. Им нравилось, что член Военного Совета стоит среди них, как среди равных.

Он коротко рассказал о положении на фронтах, потом спросил:

– Какие вопросы будут ко мне?

Бойцы молчали, поглядывая друг на друга. В задних рядах взметнулась рука. Красноармейцы расступились, пропуская товарища. Виктор узнал пулеметчика Ванина.

– Разрешите, товарищ член Военного Совета? Правда или нет, немцы в листовках пишут, что Москву окружили?

– Брехня она брехней и останется, – ответил комиссар. – В Москве все спокойно, можете не сомневаться. Я вчера вечером с Москвой по телефону разговаривал.

– Так, – удовлетворенно произнес пулеметчик. – Мы так и думали… Еще, значит, интересуется народ насчет урожая. Фашист много земли отхватил. Как теперь с хлебом-то? На зиму хватит?

– Урожай, товарищи, убран полностью. Продуктов у нас достаточно. Вы вот будете домой писать, не забудьте женщинам поклониться. Они в поле и за себя, и за вас работают…

Сразу же после беседы дивизионный комиссар, простившись с бойцами, пошел к своей машине. Бесстужев предложил ему поужинать.

– Неплохо бы закусить, да вот начальник не позволяет, – показал комиссар на часы.

Старшина Черновод, вспомнив, что в неприкосновенном запасе хранятся плитки трофейного шоколада, побежал в обоз. А когда возвратился, зеленая легковая машина была уже далеко, неслась по дороге, подскакивая на ухабах.

– Эх ты, жалость какая! – огорчился Черновод. – Уехал голодный, где он поест теперь, на ночь глядя? Тоже ведь незавидная у него жизнь. Забот полон рот, мотайся то туда, то сюда.

– Ничего, не переживай, – произнес Бесстужев, двигая бровями. – Он через пару часов в Харькове будет. А вот нам он задачку задал. Иди, собери командиров. Надо совет держать.

* * *

Передовые отряды немцев вышли к Ворскле в этот же день. Силы их были пока еще невелики. Фашисты попытались мелкими группами переправиться в нескольких местах через реку, но, встреченные частым беспорядочным огнем ополченцев и милиционеров, сразу же отступили. Командир милицейской роты доложил Бесстужеву, что атака отражена и что противник отброшен. Старший лейтенант в свою очередь разъяснил командиру роты, что никакой атаки не было. Немецкая разведка прощупывала нашу оборону и отошла сама, как только по ней начали стрелять. Бесстужев запретил открывать стрельбу из пулеметов по мелким группам, чтобы не выдавать расположение огневых точек.

Когда стало темнеть, немцы сели в грузовики и уехали ночевать в село, оставив на западном берегу реки боевое охранение.

Красноармейцы отдыхали в глубине леса. Измученные долгими переходами, люди крепко спали. Бесстужев и Дьяконский тоже рассчитывали выспаться наконец этой ночью. Легли на одеяло, расстеленное в шалаше, накрылись шинелями.

Но они не успели даже задремать. Старшина Черновод, дежуривший у телефона, сообщил, что на участке ополченцев через реку переплыли какая-то женщина и хочет немедленно видеть «самого главного командира».

– Пусть приведут сюда, – сказал, подавляя зевоту, Бесстужев. – Вот черт, одеться надо, – кряхтел он, доставая сапоги. – Неудобно все-таки… Ты бы волосы пригладил, – посоветовал он Виктору. – Уж больно лохматый.

Женщина пришла в сопровождении двух ополченцев. Маленькая, босая, она сначала показалась Бесстужеву совсем молодой. Она поеживалась от холода. Сквозь мокрое, прилипшее к телу платье, просвечивал белый бюстгальтер.

– Черновод, принесите сухую одежду. Да побыстрей, – распорядился Бесстужев. Протянул женщине флягу с водкой. Она оттолкнула его руку и спросила вздрагивающим голосом.

– Товарищ командир, вы тут самый главный?

– Вроде бы я, – ответил Бесстужев. – Выпейте глоток. Согреетесь.

– Нет-нет! Дайте я расскажу. Надо скорей идти к детям. Им там есть нечего, немцы все взяли себе. Но дело совсем не в этом. Нас прогнали в подвал и никому не разрешают выходить оттуда, – женщина говорила очень быстро и сумбурно, перескакивая с одного на другое. Бесстужев не перебивал ее, давая возможность успокоиться. Теперь он лучше разглядел ее. Ей было уже за тридцать. Лицо круглое, почти лишенное подбородка. Слишком большой рот и редкие зубы делали ее некрасивой.

Из слов женщины постепенно выяснилось, что зовут ее Варей и что она – воспитательница из детского дома. Когда приблизился фронт, для эвакуации детей обещали прислать грузовики. Но грузовиков долго не было. Тогда директор увел старших ребят на станцию пешком «Тридцать километров, вы представляете?!»). Он увел детей вечером, а наутро приехали немцы. Теперь все оставшиеся воспитанники сидят в подвале. Фашисты ходят по двору и стреляют: охотятся за курами и за кроликами. Кроликов много было в детском доме, а теперь они разбежались по всей территории.

И еще Варя сказала, что в подвале холодно, сыро, а среди детей есть больные. И что вообще нельзя оставлять детей там, где фашисты.

– Нельзя, – хмуро согласился Бесстужев. – Сколько там немцев?

– Немного, немного, – поспешно ответила она. – Тридцать или сорок. На двух машинах они. Ведь наш дом на отлете стоил, в стороне от шоссе. Бывшее дворянское имение. И парк, и пруд…

– Расстояние?

– Если по дороге, то километров пятнадцать. Но я напрямик, по тропинке…

– Сколько детей?

– Сорок восемь.

– Возраст?

– Всякие они. И четырех лет есть, и семи.

– Идите в шалаш, переодевайтесь, – кивком головы показал Бесстужев.

Виктор, разложив на земле карту, водил по ней пальцем, светя себе трофейной зажигалкой.

– Нашел? – Бесстужев сел рядом с ним.

– Вот тут. По прямой, действительно, километров десять… Сейчас полночь, а светать начнет в шесть. Можно успеть, а?

– Трудно, Витя. Судя по словам женщины, там взвод стоит. А то и больше.

– Возьму с собой человек сто, – уверенно, как о деле уже решенном, сказал Дьяконский.

– Сам поведешь?

– А кому же еще? Тебе нельзя. А мне не в первый раз по немецким тылам путешествовать. Ну, я людей подниму. – Виктор взял автомат.

– Переправляйся через брод против просеки. В лесу немцев нет, – напутствовал Бесстужев. – А женщину на лошадь посади. Пешком она не угонится…

Через полчаса отряд Виктора сосредоточился на западном берегу. Реку переходили по пояс в холодной воде. Это вынужденное купание взбодрило не успевших выспаться красноармейцев. Километра два пробежали бегом. Дьяконский был впереди. Растянувшуюся по просеке цепочку замыкал худой и длинноногий старший сержант Носов, считавшийся неутомимым ходоком.

Женщина, не проехав и половины пути, попросила помочь ей слезть с лошади.

– Не умею, – сказала она, будто прося извинения, – Больно мне, лучше пешком пойду.

Лес кончился. Тропинка пересекла широкое ровное поле, а потом раздвоилась. Женщина повернула вправо и первой спустилась в заросший кустами овраг.

– Теперь скоро, – предупредила она.

На окраине парка, окружавшего детский дом, Виктор остановился, подождал, пока подтянутся все красноармейцы. Тут отряд разбился на две части. Старший сержант Носов должен был со своей группой подобраться к главному входу, который охранялся часовыми, и, затаившись, ждать. В случае, если немцы поднимут тревогу, Носов должен был или уничтожить их, или заблокировать в доме.

– Только, пожалуйста, стреляйте поменьше, – попросила женщина. – Детей не пугайте.

– За это не ручаюсь, гражданочка, – ответил Носов. – Это уж как получится.

Виктор повел своих людей к задней стене дома, куда выходила дверь из подвала. С этой стороны деревья подступали к двухэтажному кирпичному зданию почти вплотную. Только неширокая аллея отделяла парк от стены. Под деревьями гуще была темнота. Ветер шелестел листвой, заглушая звук шагов.

Дьяконский вслед за женщиной пересек аллею, спустился по каменным ступеням подвала. Стараясь, чтобы не скрипнула, открыл тяжелую, окованную железом дверь. В лицо пахнуло сыростью, потянуло гнилью. Виктор зябко пошевелил плечами.

– Нагнитесь, – зашептала женщина. – Тут арка… Держитесь за мою руку, здесь еще три ступеньки.

В дальнем конце подвала тускло горела лампа с закопченным, наполовину отбитым стеклом. Возле нее сидела на ящике старушка в очках с жидкими растрепанными волосами. Она дремала, прислонившись спиной к столбу. А вокруг нее, на тюфяках, на соломе и просто на голых досках спали дети. Бормотали во сне, чмокали губами. Им было холодно, они сбились так тесно, что нельзя было разобрать, где чья рука или нота. Некоторые прикрыты сверху какими-то тряпками.

Старушка вздрогнула и, уставившись в темноту, спросила тревожно:

– Кто здесь?

– Тише, я пришла, – ответила женщина.

– Варенька, милая! Ты вернулась? Одна?

Их голоса разбудили детей. Поднял голову один, другой, потом зашевелились, задвигались все. Виктор видел заспанные грязные лица, посиневшие от холода. Дети не плакали, не переговаривались между собой, они только вертели головами, с испугом глядя вокруг, будто высматривали, откуда грозит опасность.

Виктор поймал на себе взгляд расширенных удивленных глаз. Он шагнул ближе. Девочка лет семи, лежавшая на досках с самого края, вскочила вдруг на ноги, кинулась с криком к нему, прижалась к ноге, вцепившись кулачками в подол гимнастерки.

– Дядя, уведи меня!

И сразу же бросились к нему все остальные, окружили его, теребили, плакали, протягивали руки.

– Меня возьми!

– Дяденька, и меня тоже!

Виктор поднимал их, выбирая, которые поменьше, передавал стоявшим сзади бойцам. А те, по цепочке – дальше.

– Тише, ребята, тише! – успокаивали детей старушка и Варя. – Красноармейцы возьмут всех, никого не оставят. Вы только не кричите, а то фашисты услышат.

Испуганные, дрожащие ребятишки, очутившись на руках Виктора, прижимались к нему, холодными ручонками охватывали его шею. Подавляя жалость, он с силой отрывал их от себя.

Наверху глухо, едва слышно, протарахтела автоматная очередь. Потом тишина. Виктор подумал с надеждой, что это может быть, часовой выстрелил просто так, для острастки. Но не прошло и минуты, как наверху раздался частый треск, ухнули разрывы гранат.

– Спокойно, – громко скомандовал Виктор. – Все остаются на местах! Продолжать работу!

Он верил Носову. Парень надежный: ляжет сам, а немцев из дома не выпустит. Лишь бы только не подоспело к фашистам подкрепление…

Стрельба усилилась, гранаты рвались почти непрерывно.

– Товарищи! Берите оставшихся! Кто сколько может! – крикнул Дьяконский. – Женщины, светите!

Сам схватил троих, сгреб в охапку, пошел к двери, сгибаясь под тяжестью. Уже возле самого выхода кто-то налетел на него в темноте, едва не сбил с ног, поторопил:

– Скорей шевелись! Это ты, командир? Давай пацанов!

После подвала на улице казалось гораздо светлее. Выстрелы звучали громко. С противоположной стороны дома из окон над парадным входом били немецкие автоматы и станковый пулемет. Наши ручные пулеметчики отвечали им короткими очередями.

Виктор – бегом в парк. Дети стояли в гуще деревьев. Вокруг них – красноармейцы с оружием наготове.

– Все тут? – спросил Дьяконский.

– Все, все! – поспешно ответила ему Варя.

– Берите ребят на руки, – приказал Виктор бойцам. – Женщины идут впереди. Трое автоматчиков и авангард. Двое сзади. Взводный, командуй!

Красноармейцы, разобрав детей, скорым шагом пошли по тропинке. Проводивших, Виктор возвратился к усадьбе.

Дом горел изнутри. Из окон первого этажа выбрасывались острые язычки пламени, лизали белые стены. Со звоном лопались стекла.

Перебегая от дерева к дереву, Виктор добрался до цепи, залегшей метрах в ста пятидесяти от здания. Разыскал Носова. Старший сержант сидел на корточках возле кирпичного фундамента ограды, стрелял из ручного пулемета, просунув ствол между чугунными прутьями решетки.

– Ну, как у тебя? – толкнул его в бок Дьяконский.

Носов повернул мокрое от пота лицо, багровое в свете пожара.

– Видишь, фрицев поджариваем. Еще полчаса – и живьем сгорят. Я уже на ту сторону дома людей послал, чтобы не дали из окон прыгать.

– Сам в драку полез или они начали?

– Понимаешь, часовой ихний на нас наскочил. Ну, мы сразу вперед. Прикончили фрицев, которые на первом этаже дрыхли. А потом немцы сверху гранаты кидать начали. Пришлось сюда отойти.

По чугунной решетке над головой дробно забарабанили пули.

– А, черт! – выругался Виктор. – Из автомата лупит… Кончай представление, Носов. Немцы помощь подтянут, ударят с тыла, тогда не выскочим отсюда.

– Эх, командир, охота мне послушать, как фриц на огне визжать будет!

– В другой раз послушаешь… Я людей снимаю. Ты дай еще десяток очередей и догоняй нас.

Юрий Бесстужев не спал, ожидая возвращения Дьяконского. Изредка задремывал, но тотчас же просыпался, спрашивал у Черновода, нет ли известий от Виктора.

Ближе к утру на западе возникло зарево пожара. Немецкое боевое охранение на той стороне реки всполошилось, открыло стрельбу. Ополченцы ответили.

Опасаясь, что фашисты займут просеку и отрежут отряду Дьяконского путь возвращения, Бесстужев переправил на западный берег взвод красноармейцев, приказав им не допустить противника в лес.

От Виктора прискакал наконец связной на лошади, доложил, что все благополучно и отряд подходит к реке. Юрий не выдержал и сам переехал на лодке через Ворсклу, чтобы встретить бойцов.

Было уже совсем светло, когда на просеке появились автоматчики головного дозора и с ними воспитательница Варя. Она шла рядом с красноармейцами, одетая в полную военную форму: в пилотке, в просторной гимнастерке, в шароварах, подвернутых на щиколотках, но босая. У Черновода не нашлось для нее подходящих сапог.

Остановилась возле Бесстужева, поднялась на носки и молча поцеловала его в щеку. Он пробормотал что-то и отвернулся, смущенный.

Мимо него проходили красноармейцы с детьми. Одни тащили ребятишек на закорках, другие прижимали к груди. Маленькие дети спали на руках у бойцов.

В конце колонны на плащ-палатках несли раненых и убитых. Бесстужев наклонился над мертвым, узнал его. Это был красноармеец, отступавший с их полком от самой реки Прони. Открытые, остекленевшие глаза безучастно смотрели в серое небо.

Бесстужев снял с головы пилотку.

Рядом остановился Виктор Дьяконский. Сел на пенек, сказал негромко:

– Ну, вот, Юра, все в порядке.

– Ты последний?

– Там еще Носов хвост прикрывает… С детьми-то что теперь делать будем?

– Сейчас в тыл на подводах отправим.

Воспитательница Варя, стоявшая в стороне, подошла к ним, попросила:

– Товарищи командиры, вы хоть скажите, как вас звать-величать. Подрастут ребята, помнить вас будут.

– Ни к чему это, – устало махнул рукой Виктор, – Нас много, всех не упомнишь.

* * *

Из дневника полковника Порошина

7 сентября 41 г. Москва. Живу у Ермаковых. Настояла на этом Неля. Пока я ездил на Южный Урал, в моей квартире взрывной волной выбило раму. У Ермаковых веселей, люди вокруг. Евгения Константиновна ворчит на советскую власть, которая даже немцев не может побить. Меня и Степана зовет не иначе как «красными командирами» и утверждает, что мы ни к черту не годны. Я ей отвечаю: время покажет. Неля много работает на заводе, устает, девочка, зверски. Ночью спит так, что не слышит бомбежки. К своей двери прикрепила объявление: «Внимание! Во время налетов будить строго воспрещается!»

10 сентября 41 г. Москва. Сегодня вернулся домой рано. Никого нет. Можно посидеть с дневником. Впечатлений и событий уйма. Две недели провел на Южном Урале. Новостройка. До войны – маленький рабочий поселок. В январе туда подвели железнодорожную ветку. Начали строить военный завод. Он вступил бы в действие через два года. Теперь приказ – через два месяца. Когда ехал туда, думал: за такой срок невозможно. Однако нет преград энергии человека и энтузиазму. Это не громкая фраза. Это на самом деле.

Там, где был поселок, уже целый город. Палатки, бараки, землянки. Вокруг ровная, опаленная солнцем степь. Жара, духота, пыль. На поле – кирпичный корпус. Еще нет крыши, но уже смонтировано оборудование, работают станки. Рядом каменщики начали возводить новый цех. Они строят стены вокруг станков: этот цех тоже введен в действие. Началась сборка танков.

Подходят эшелоны с запада. Разгружают оборудование эвакуированного завода. Люди прямо из эшелона идут в цех. Работают по двенадцать часов. Русские, украинцы, казахи, башкиры – все вместе. Много комсомольцев. Местных, с Урала. Девушки роют котлованы под фундамент. Одна худенькая, черная, будто обугленная. На руках от лопаты кровяные мозоли. Ей делают перевязку. Я приказал идти в медпункт, а потом отдохнуть. Посмотрела снизу вверх, глаза сердитые. Сказала: у меня отец на фронте и два брата.

Людей не надо агитировать, убеждать. Они знают, как нужен завод. При мне был опробован первый танк. Люди плакали от радости. Ведь эта броня – для их братьев, отцов, мужей. Воюет не только армия, воюет весь народ, и в этом наша главная сила.

Завод начал давать новые танки Т-34. С каждым днем все больше. Он станет работать на полную мощность в установленный срок. И этот завод и многие другие: авиационные, артиллерийские, оружейные.

Помню споры несколько лет назад. Некоторые наши военные теоретики вкупе с производственниками утверждали, что нужно выпускать как можно больше танков тех образцов, какие приняты на вооружение. Другие возражали: нельзя делать ставку на БТ, у них слабая броня. Надо искать, конструировать, дать армии надежные танки – средние и тяжелые.

Долго спорили. На наше счастье, в дело вмешался Центральный Комитет. В ЦК собрали военных и конструкторов. Обсудили все и решили немедленно приступить к созданию новых танков. Теперь у нас есть Т-34 – самый лучший танк из всех, какие я знаю. И у нас и за рубежом. Есть теперь тяжелые КВ. Их мало, войска задыхаются без техники, но эти новые машины уже поступают в части. И чем дальше, тем больше.

Теперь, в эти трудные дни, стало особенно ясно, какой правильный курс держала наша партия. Курс на индустриализацию и коллективизацию. Мы со Степанычем как-то разговорились об этом. Ермаков вспомнил такие цифры: в 1929 году вся Красная Армия имела на вооружении только 7 тысяч орудий и около 200 танков и бронемашин. Это – мизерное количество. Тогда у нас почти не имелось заводов, мало было шахт, рудников, электроэнергии. Делали ширпотреб. Крестьянин ковырялся с сохой на своем клочке. Даже не верится, что все происходило только двенадцать лет назад! Двенадцать лет – но каких! Это был штурм, мирный штурм! Мартены, домны, электростанции! Пятилетки дали нам новую индустрию, создали прочную сырьевую базу в деревне.

Не будь этого, мы оказались бы сейчас голыми перед фашизмом. Нам нечем было бы воевать.

12 сентября 41 г. Москва. От Степана письмо. Обороняется на реке Судость. Пишет, что жив, бодр, прочно врылся в землю. Просит узнать про Игоря Булгакова. Ездил к нему в госпиталь на Пироговку. У него в палате пять девушек-студенток. Шефствуют над раненым. Младший политрук Булгаков – ныне гордость всего их второго курса. Ходить он еще не может, не срослась кость. Голова цела. Мечтает вырваться из богадельни и вернуться в свою дивизию. О чем и просил меня. Врач сказал, что думать об этом рано, лежать нужно еще месяца два.

14 сентября 41 г. Москва. Последнее время – кровопролитные бои в районе Киева и под Ленинградом. А на Западном фронте сравнительно тихо. Если в начале войны немцы двигались вперед по всему фронту одновременно, то теперь рывками, то в одном, то в другом месте. Они вынуждены останавливаться, отдыхать, пополнять потрепанные части.

Сейчас уже можно подвести некоторые итоги. Да, мы отступили, отдали большую территорию. Да, наши потери велики. Но немцы не смогли сломить нас. Планы фашистов сорваны дважды. Они рассчитывали захватить Москву через месяц после начала войны. Прошло уже почти три месяца, а фронт стоит в трехстах километрах от столицы. Фашисты рассчитывали добиться решающей победы за десять недель выйти на линию Ленинград – Москва – Ростов, захватить эти города. Но до сих пор фашистам удалось приблизиться только к Ленинграду.

Гудериан, Гот, Клейст – «мастера» молниеносной войны. Гитлер надеялся на их опыт и танки. А мы сорвали эту надежду. Молниеносной войны не получилось. Война становится затяжной. Близится зима. Я думаю, что сейчас немцы будут рваться вперед особенно упорно.

16 сентября 41 г. Москва. Начальник отдела вернул мне рапорт о переводе в действующую армию. Без резолюции. Только сказал: «Разорви». Это уже второй рапорт. Степан, старый хрыч, воюет, а я – курьер. Вероятно, полечу в Ленинград с пакетом. Положение там усложнилось. Город блокирован, связь по воздуху и через Ладожское озеро, Непоправимая потеря – немцы разбомбили склады имени Бадаева, где хранились основные запасы продовольствия. Сгорели мука и сахар. Восполнить запасы нет возможности. Моя задача – уточнить на месте перспективы снабжения войск.

17 сентября. Неля, девчонка, коза! Еще так недавно я звал ее куклой, кукленком. Не могу понять, что со мной! Неужели? Боюсь произнести это слово. Я вдвое старше ее. А она сказала. Пришла вчера и сказала сама. Я не знал, что ответить… Милая, чистая девушка! Я всегда скучал, долго не видя тебя, но ведь это было совсем другое чувство…

Сегодня Неля уехала со своим, цехом далеко, в Сибирь. Стояла на подножке вагона в стареньком ватнике, в платочке, такая родная мне… Мы не будем близки, это невозможно…

Простился нарочно холодно, поцеловал в щеку. Неля не плакала. Я мог заплакать. Она увезла с собой что-то привязывавшее меня к Москве. Раньше я не замечал, это было привычно. А теперь пусто и очень, очень одиноко. Хочу написать ей, рассказать что-то. Но что? Сентименты? Смешно. Написать шутливое? Грустно… Трудно будет девочке на новом месте, но как я могу помочь ей?

Говорят, что влюбленные женщины смелеют, а мужчины глупеют. Это верно. Голова – чужая.

19 сентября 41 г. Я в Ленинграде, в Смольном. С этим местом связаны воспоминания молодости. Идешь по парку. Повсюду чистота, порядок. Слева – купола старинного собора. А впереди прекрасное здание. Строгое, массивное и в то же время легкое. Даже сочетание красок на редкость удачное. Желтый цвет фасада служит фоном для белой колоннады.

В этом здании я видел Сергея Мироновича.

Сейчас в Смольном – мозг обороны. Здесь и штаб, здесь и гражданское руководство. Немцы знают об этом. Их самолеты каждый день разыскивают Смольный. Но найти непросто. Фасад скрыт густой маскировочной сеткой, сливается с парком. Крыша и сторона, обращенная к Неве, разрисованы под цвет осенних деревьев. Немецкие летчики, потеряв надежду, бомбят по площади. Рассказывают, что 8 сентября бросали особенно крупные бомбы, ориентируясь на мост Петра Первого. Самолеты заходили из-за Невы, правее моста. Результат – прямое попадание в Дом крестьянина в 250 метрах от Смольного.

Командный пункт Ленфронта – глубоко под землей. Звуки разрывов раздаются глухо. Мигает электричество. Ощущение такое, будто находишься е гробнице. Воздуха в подземелье не хватает. Девушки-телеграфистки, работающие на многочисленных аппаратах, дышат широко открытыми ртами, обливаются потом. Часты обмороки. Девушки работают по восемь – двенадцать часов. Для меня даже три часа показались вечностью.

Положение с продовольствием быстро ухудшается. Населению урезали норму. Войска пока еще получают полный паек. Нельзя ослаблять солдата в бою. Но увы – в самое ближайшее время норму придется пересматривать. Надежда на Ладогу. Продовольствие течет слабым ручейком. А нужна река.

Но и продовольствие – не главное. Судьба города на волоске. Бои в Урицке и под Пулковом. Это рядом. На фронт уходят отряды рабочих. С кораблей снимают краснофлотцев Балтфлота. Ленинград будем защищать до последней возможности. Если немцы войдут, то только по трупам.

21 сентября 41 г. Ленинград. Не погода – черт знает что! Как по заказу немецкой авиации. Раньше в это время – дожди и туман. Мокрые тротуары и крыши. Романтичная ленинградская осень. А сейчас – ясно, сухо, тепло. Бомбежки и артобстрелы. Тысячи зажигалок – все время пожары. В городе каждый сейчас является солдатом. Ребятишки дежурят на крышах. Женщины строят доты в фундаментах угловых домов. И те, кто стоит в длинных очередях за хлебом, тоже солдаты. Смерть всюду.

Разыскал квартиру Альфреда Ермакова. Хозяйка встретила причитаниями. Ничего не знают о нем. Месяц назад Альфред не вернулся с работы. И с той поры никаких известий.

Куда он исчез? Погиб? Уехал? Или опять «отмочил» что-нибудь, как выражается Степан? Не знаю, что написать Степе.

Немцы на окраине. Я остаюсь в Ленинграде до конца. Здесь фашистов встретит огнем каждая улица, каждый дом и каждый чердак. И мне найдется здесь место. А пока я с интендантами Ленфронта занимаюсь подсчетами: сколько и каких продуктов осталось на складах военведа и гражданских организаций. Увы, не внушает опасения только соль – ее много.

* * *

Альфред Ермаков считал себя принципиальным противником насилия в любой форме. По его мнению, военные люди были попросту бездельниками, пиявками, сосущими кровь общества. Они ничего не производят, только пожирают средства. Надо ликвидировать военных во всем мире, тогда некому будет воевать. Ну, а поскольку они существуют, то пусть и стреляют друг в друга. Лично Альфред подобной глупостью заниматься был не намерен. Работа его над диссертацией близилась к концу, и он думал главным образом только о ее защите. В армию его не призвали, дали бронь. Да и зрение у него слабое.

Город был охвачен каким-то сумасшествием. Все от мала до велика собирались на фронт, маршировали по улицам с винтовками. Альфреду это казалось противоестественным. Люди раньше были такими милыми, добрыми, и вдруг в каждом из них пробудился зверь, проснулось стремление убивать. Ермаков тоже записался в народное ополчение, но лишь потому, что так поступили все работники их института. Да и дома соседи начали было смотреть косо. Хозяйка квартиры Сазоновна, женщина пожилая и мягкосердечная, потихоньку вздыхала, избегая встречаться с ним. Старик пенсионер здоровался сквозь зубы, а на кухне громко рассуждал о паразитах, у которых хата с краю… «Человека снаружи не определишь, – философствовал он перед женщинами. – Бывает здоровый бугай, а нутро гнилое. Мускулы большие, а душой слаб. Трус, значит. А я всю жизнь хлипкий или, по-другому выразиться, тощий. Но духу меня вот какой, – показывал он крепкий сухой кулачок. – Я на любое дело иду. Мне никакой рыск не страшен!». – «Это верно, когда выпимши, на тебя никакого удержу нет», – соглашалась Сазоновна, стараясь смягчить выпады пенсионера, адресованные ее квартиранту.

Записываясь в ополчение, Альфред надеялся, что никаких серьезных изменений в его жизни не произойдет. Поначалу так оно и было. Три раза в неделю ополченцы изучали винтовку, противогаз и ходили строем. Но в первых числах сентября их перевели на казарменное положение, выдали оружие и форму. Случилось это совершенно неожиданно. Ермаков попросил разрешения сходить домой, отнести чертежи. Но лейтенант, назначенный командиром их роты, коротко ответил: «Нет!» А когда Альфред начал настаивать, лейтенант прикрикнул на него и послал подметать пол.

Ермаков впервые столкнулся с такой грубой силой, он был потрясен и оскорблен этим. Он уже не принадлежал сам себе. Его оторвали от любимого дела, нарушили все планы, заставили подчиняться людям, к которым он не питал никакого уважения. Но возражать он не умел и даже побаивался той непонятной, безжалостной стихии, во власти которой теперь оказался.

Альфреду повезло. В обычном подразделении он, неуклюжий, рассеянный до беспомощности, непрактичный, прослыл бы чудаком и сделался бы превосходной мишенью для остряков. Но во 2-м стрелковом полку 5-й дивизии народного ополчения людей, чем-то схожих с Альфредом, оказалось немало. Этот полк, сформированный из добровольцев Васильевского острова, почти полностью состоял из студентов и преподавателей Ленинградского университета, работников Академии наук СССР и Академии художеств. Солдаты, что и говорить, были довольно необычные. Сосед Альфреда в строю оказался живописцем, а командир взвода, крикливый раздражительный человек с острой бородкой, – известным ученым-востоковедом.

Днем они занимались и спали. По ночам ездили за город на трамвайных платформах, грузили песок. Ссыпали его прямо на асфальт возле домов. Девушки, бойцы противовоздушной обороны, уносили песок во дворы. Студенты-ополченцы шутили с девушками и назначали свидания. Альфред не понимал: как они могут смеяться, веселиться? Ведь по сути дела они все стали рабами. Человек, на петлицах которого имеются кубики или треугольники, может делать с каждым из них, что заблагорассудится: будить в любое время, заставлять мыть пол, ругать, не позволяя возражать ему. Сам Альфред подчинялся безропотно. Личная свобода его была растоптана, а спорить по частностям не имело смысла.

Ермакову первому во всем взводе объявили благодарность за хорошую работу на погрузке. Альфред недоумевал – за что, собственно, его благодарят? За то, что он от рождения наделен силой? Скорее надо сказать спасибо более слабым товарищам, которые трудятся, стараясь не отстать от Ермакова.

По утрам, когда они еще до восхода солнца подъезжали на трамвайных платформах к Ленинграду, город выглядел так красиво, что Альфред, любуясь им, забывал о своих неприятностях. Чувствовал прилив бодрости, возвращалось твердое ощущение самого себя. Трамвай с грохотом несся по тихим безлюдным улицам. Дремали спокойные громады дворцов. Высокие шпили, тускло-золотые в предсолнечном свете, будто плыли в воздухе, оторвавшись от темной массы построек, стремились к серебристым аэростатам, порозовевшим с восточной стороны. Прозрачными, невесомыми были краски, их необычайная чистота благотворно действовала на людей, пробуждала лирическую нежность.

Ученый-востоковед, лежа на куче желтого песка, сказал Ермакову:

– Такую красоту разрушить нельзя. Это как музыка, а уничтожить музыку невозможно.

– Согласен с вами – музыку, действительно, невозможно уничтожить. Но для разрушения городов современная наука и современная техника имеют вполне достаточно средств.

– Вы циник.

– Я математик. Чтобы не было разрушений, не надо воевать.

– Слишком просто и беззубо. Не мы начали.

– Да я понимаю. И то, что начали не мы, дает нам моральное право… Защищаясь от разбойника, я имею право стрелять в него. Я даже обязан делать это, – высказал Альфред внезапно появившуюся у него мысль. – Я не произвожу насилие, я только защищаюсь от насилия.

– Вы себя убеждаете, что ли? Или меня? – усмехнулся востоковед.

– Ищу обоснование.

– Изучайте историю. Или газеты читайте. Все гораздо проще, чем вы думаете. И не в первый раз.

– Я хочу понять сам.

– Болезнь молодежи – неуважение опыта старших.

И неуважение опыта предыдущих поколений, – сказал востоковед, натягивая на себя шинель. Трамвай шел быстро, и холодный ветер тугими струями бил навстречу.

Через несколько дней пятьдесят студентов-математиков, аспирантов и научных работников, вызвав с занятий, посадили в машины и отвезли в пригород. Им объявили, что они будут заниматься на курсах командиров-минометчиков. Двухгодичная программа сокращена для них до пятидневной. Но они люди грамотные, имеют хорошую подготовку. Впрочем, если обстановка позволит, срок этот продлят еще на пять суток.

Обучались они только теоретически, по наставлениям, схемам и чертежам. Альфреду теория показалась легкой, а устройство миномета очень простым. Его ум быстро схватывал все, что говорили преподаватели, мысли, развивая услышанное, забегали вперед. Альфред считал, что учиться на минометчика несколько лет – это пустая трата времени. Формулу, необходимую для определения величины поправки на смещение, может вывести самостоятельно студент со средними способностями. А эту формулу преподаватель счел такой трудной, что дал ее в готовом виде. На занятиях Альфред отдыхал, выстраивал в уме ряды чисел, вспоминая свою прерванную работу. Числа – это было самое прочное в мире. Никакие обстоятельства не изменят их законов. Они покорялись Альфреду, и он получал эстетическое наслаждение, распоряжаясь ими и сам подчиняясь неумолимой их логике…

Ночью курсантов подняли по тревоге. Альфреду претило это пристрастие военных делать все в темноте и обязательно в спешке, будто на пожаре. Выстроили во дворе. Было холодно. Над Ленинградом висело зарево. Земля подрагивала от взрывов.

Перед строем появился командир.

– Товарищи, я капитан Ребров, – представился он. – Формирую дивизион тяжелых минометов. Вот лейтенанты Новиков и Ступникер – командиры батарей. Остальные должности в дивизионе займете вы.

Если бы капитан подошел к правому флангу, Альфред занял бы самую высокую из имевшихся вакансий, потому что стоял первым. Но капитан начал обход с левого фланга, спрашивал фамилию, год рождения, гражданскую специальность и тут же давал назначение. Самый маленький был определен в штаб, его сосед сделался командиром батареи. Потом началось однообразное:

– Вы – командир первого огневого взвода первой батареи… Вы – командир второго огневого взвода первой батареи…

Альфред, уловив закономерность назначений, заранее подсчитал, что его сделают командиром второго взвода третьей батареи. Он поступил в распоряжение лейтенанта Ступникера.

Этой же ночью их перевезли в другие казармы. Как только приехали, сразу же пошли отбирать себе бойцов: по двенадцать человек на огневой взвод.

– Ищите грамотных, – сказал Ступникер. – Лучше всего мастеровых.

В казарме размещался запасный полк. Тут людей обмундировывали, давали им оружие и отправляли на фронт в маршевых ротах. В огромном зале с высоким потолком тесно стояли трехъярусные нары. Пол замусорен, заплеван, забросан окурками. Грязные, оборванные, обросшие люди спали впокат, ожидая своей очереди в баню. Здесь были саратовские колхозники пожилых возрастов. Их мобилизовали и привезли под Ленинград строить укрепления, а теперь направляли в пехоту. Альфред, не решаясь будить спящих, осторожно протискивался по узким проходам, искал бодрствующих, спрашивал:

– Вы кем работали до войны, товарищ? Не хотите ли стать мимометчиком?

Некоторые посылали его к черту, и еще дальше. Альфред смущенно улыбался, чувствуя себя виноватым: не давал людям покоя. Часа через два он набрал, наконец, взвод. Идти с ним вызвалось несколько слесарей, два кузнеца, комбайнер, учитель начальной школы и колхозный бригадир. Народ все серьезный, солидный. Альфред сам отвел их в баню, помылся с ними, подождал, пока получат обмундирование.

С утра начались занятия. Командиры взводов учили красноармейцев стрелять, но пока что тоже теоретически, так как не было материальной части. Капитан Ребров привез откуда-то горный миномет старого образца. Его использовали как наглядное пособие.

Альфред начал привыкать к своим подчиненным, радовался, что такие сообразительные попали к нему люди. Но на третью ночь дивизион снова подняли по тревоге. Всех красноармейцев построили и увели. Капитан Ребров крепко выругался и объяснил, что людей угнали на передовую. Там прорыв, гребут всех под метелку. Труд Альфреда пропал даром. Огорченные командиры побрели в казарму.

Потом еще двое суток лежал Альфред в темном углу на нарах. Воздух в казарме казался густым и вязким от запаха пота, махорки, сопревших портянок и еще черт знает чего. Альфред чувствовал, что тупеет от безделья, от этой скотской жизни. Его охватило равнодушие ко всему, лень было шевелиться, слезать с нар. Он оставался безучастным даже во время артиллерийских обстрелов, когда неподалеку, на путях Витебского вокзала, рвались снаряды. Он считал: вероятность попадания именно в него настолько мала, что ею можно пренебречь. На огромной площади города он был мельчайшей пылинкой. Ну, а от случайности не спасешься, куда ни прячься.

Ему, привыкшему к скупой точности математики, происходящее вокруг представлялось сумбурным и нерациональным. Зачем нужно было брать в армию их, научных работников? Стрелять из винтовки может каждый, а делать открытия – лишь некоторые. Даже для войны ученый гораздо больше принесет пользы в лаборатории, нежели на фронте… Зачем отобрали у него бойцов, которые хоть немного, но уже освоили новое дело?.. Зачем вообще его сделали минометчиком? Ведь в Ленинграде есть специальное минометное училище. Но, оказывается, курсантов, без пяти минут командиров, месяц назад послали на передовую как пехотинцев. Они попали в окружение и только немногие пробились к своим. Ну, рационально ли ЭТО?

Не улавливал Ермаков здравого смысла в том, что видел возле себя, все казалось ему хаотичным. Все, что он считал правильным, либо вовсе не делалось, либо делалось не так, как предполагал Альфред. Мало зная реальную жизнь, он не понимал, что организовать и направить людей куда сложнее, чем вычислять или ставить опыты. Числа подчиняются формулам, а люди и события – нет…

Наконец доставили минометы. Привезли вечером разобранными, в деревянных ящиках. Почти все ящики были разбиты. Капитан Ребров сказал хмуро, что это мерзавцы-охранники вытаскивали электрические фонарики-«жужжалки» с ручной динамкой, которые входят в каждый комплект. Фонариков, действительно, оказалось всего несколько штук, и это, конечно, являлось преступлением, потому что в темноте невозможно рассмотреть деления прицела. Но на поиски виновных не оставалось времени.

Минометы были большие, 120-миллиметровые, на колесном ходу с шинами. Труба – чуть ли не в рост человека, дальность стрельбы – больше пяти километров. К утру все минометы собрали. Капитан Ребров привел из бани только что обмундированных людей и распределил их по взводам. Альфреду попались бойцы неказистые, пожилые, в технике ничего не смыслящие. Один, с приплюснутым носом, смотрел на миномет с испугом и шепотом просил товарищей не курить «возля орудья». Альфред выделил красноармейцев помоложе и посмышленей с виду, назначил их командовать расчетами.

На рассвете приехали грузовики. Шоферы, гражданские ребята с воспаленными от бессонницы глазами, побежали наскоро перекусить. Альфред попросил своих бойцов прикрепить минометы к машине, один за другим. В кузов наложили ящики с минами. Боковые доски кузова были изрешечены мелкими, меньше мизинца, дырочками.

– Это что же, древоточец такой? – спросил красноармеец с приплюснутым носом.

– Разуй глаза, плюха с околицы. Не видишь, что ли, пулевые пробоины, – бойко ответил ему новоявленный командир расчета.

Плосконосый потрогал пальцами отверстия, зачем-то понюхал их.

– Знакомишься, дядя? – крикнул появившийся из казармы шофер. – Вы, давай, веселей шевелитесь. Пока вы раскачиваетесь, немцы Пулково займут. Там сейчас светопреставление, нажимают фашисты без передыха.

– Много их?

– За техникой людей не видать. Вас там, как богов, ждут.

– А что мы сделаем? – махнул рукой Альфред.

– Как что? – удивился шофер. – Ополченцы с одними винтовками, а вы – сила!

Странным казалось, что их наспех собранную группу воспринимают как нечто серьезное и возлагают на них какие-то надежды. Альфреду же дело представлялось так: есть он сам, есть бойцы, которых не знает он и которые не знают его. И еще имеется миномет – металлическая конструкция на колесах. Вот три исходные, разрозненные точки, формально объединенные во взвод, но ничем не связанные внутренне. Существенным являлся только миномет, а Альфред и красноармейцы были случайным придатком к нему. Их можно заменить любой комбинацией людей, от этого ничего не изменится, во всяком случае – не изменится в худшую сторону.

Машины выехали из ворот казармы. По улицам неслись быстро. Но едва выехали на шоссе, ведущее в Пулково, скорость пришлось уменьшить. Дорога была забита грузовиками и повозками. Навстречу везли раненых. Создавались заторы. Шоферы сигналили и кричали, высовываясь из кабин. Раненые говорили, что немцы прорвались и движутся к городу.

Наверное, положение было действительно очень серьезным. Через поле к Пулкову на полной скорости неслось несколько танков, подпрыгивая, будто спотыкаясь, на кочках. Минометчики обогнали отряд краснофлотцев. Моряки, в легкой летней форме, быстро шли, почти бежали к передовой по обочине дороги. Лица потные, бескозырки сдвинуты на затылок. Рядам с колонной, впритирку к ней, двигался грузовик, из кузова подавали краснофлотцам патроны и гранаты.

Все громче становилась канонада. Впереди завиднелась высокая насыпь железной дороги, под которую убегало через тоннель шоссе. В это время в небе появились самолеты. Поток на дороге сразу остановился. И здоровые и раненые вылезали из машин и повозок, бежали на торфяные болота, прятались в канавы. Альфред вместе с лейтенантом Ступникером залез под грузовик. Лежал между колесами, голова лейтенанта упиралась ему в подбородок. Альфред подумал, что Ступникер, конечно, еврей; и фамилия у него такая, и черные волосы вьются кольцами. А глаза голубые. Это редко, чтобы у черного были голубые глаза.

– Они не станут бомбить дорогу, – оказал лейтенант, прислушиваясь к нарастающему гулу, – Они берегут дороги. В худшем случае обстреляют из пулеметов. Они охотятся за людьми.

– Вам надо остричься, – посоветовал Альфред. – Если попадете в плен, вас расстреляют. Говорят, что немцы расстреливают всех евреев.

– Я знаю, я уже был на фронте. В плен я не попаду, у меня пистолет.

Начали рваться бомбы и, наверное, близко, потому что Альфреда подбрасывало. Он будто лежал на пароходной койке, а в пароход били волны. Он смотрел на грязное днище автомашины, думая, что если бомба угодит в грузовик, то их разнесет на куски, так как в кузове находятся мины. Но Альфред твердо верил, что в машину бомба не попадет – теория вероятности почти исключала такую возможность.

Самолеты улетели дальше к городу. С поля потянулись к дороге люди. Какие-то командиры кричали на шоферов, приказывали скорей ехать, не задерживать движение. Грузовики тронулись. Красноармейцы да ходу прыгали в первые попавшиеся машины. Пехотинцы смешались с артиллеристами и минометчиками. В кузов к Альфреду набилось много людей, но он не знал, свои это или чужие. Списка не составил, а в лицо помнил лишь нескольких человек. Оба командира расчетов находились тут, но бойца с приплюснутым носом не было. Альфред сказал об этом Ступникеру.

– Оставшихся не растеряй, – ответил лейтенант и приказал записать двенадцать человек из тех, кто сейчас в грузовике.

Машины въехали в Пулково. Шоссе было изрыто воронками. Свернули влево. Дачные домики с крылечками, окруженные участками и огородами, стояли поодаль друг от друга. Впереди виднелась церковь. Не доезжая до кирпичного здания школы, разрушенного бомбой, грузовики остановились. Капитан Ребров распорядился установить два миномета возле аккуратного домика с зелеными ставнями. Ступникер оказал Альфреду: «Готовь огневую!», сам уехал дальше.

Отцепили минометы, выгрузили из кузова ящики с минами. Альфред отошел в сторону от дома, чтобы осмотреться. С южной стороны поселка горбатилась высота, полого стекавшая влево. Гребень высоты зарос кое-где лесом. На фоне деревьев отчетливо выступали белые постройки Пулковской обсерватории. Там что-то горело, оттуда неслось непрерывное бухание, треск, появлялись и опадали черные бутоны разрывов. Правее обсерватории он увидел множество маленьких человечков. Они суетились, бегали, и было совсем непонятно, что они делают там. Альфреду и в голову не пришло, что это контратакует немцев 2-й полк ополченской дивизии, в которой начал он свою службу.

– Там кто? – спросил Альфред красноармейца с перевязанной рукой.

– Все там, – ответил раненый, морщась от боли. – И наши там и немцы там. Кутерьма… Спичку дай.

Из-за угла вприпрыжку выскочил лейтенант Ступникер, запыхавшийся, глаза навыкате. Пилоткой стер пот с лица, закричал:

– Первый – основной! Основному двадцать пять ноль-ноль, наводить в отдельное дерево справа впереди!

Все стояли и с удивлением смотрели на лейтенанта, не понимая. Только Альфред бросился к миномету, опустился на колени возле него.

– Вы может, оглохли? Или я совсем не вам говорю! – налетел Ступникер на красноармейцев. – Боже мой! – схватился он за голову. – Даже канавку не вырыли! А? Вы кого губите? Ленинград губите? Кто вас прислал таких на мою бедную шею?!

И вдруг сразу перешел с крика на тихий, плачущий голос:

– Товарищи, дорогие, ну делайте же хоть что-нибудь!

– А что делать-то? – спросил командир расчета, неловко переминаясь. – Мы эту штуку первый раз видим, вы уж попроще нам.

– Это просто, просто, – говорил Ступникер, устанавливая миномет, производя вертикальную наводку. – Ермаков, мину!

Альфред вгорячах даже не ощутил веса пудовой продолговатой чушки, поднял ее, поднес к трубе.

– Огонь! – крикнул лейтенант. Выпустил мину из рук, она ушла в ствол; миномет дернулся, кольцо дыма пыхнуло из трубы.

– Ермаков, дерево видишь? Наводи на него, бей осколочными через гребень. На южных скатах высоты – немцы. Туда, туда бей! – показал он рукой и опять убежал к школе, где молчали минометы другого взвода.

Альфред постоял минуту, вспоминая, чему учили его. Посмотрел, на каких отметках находятся прицел и угломер первого миномета, сделал такую же наводку второго. Чтобы закрепить точку наводки, повернул коллиматор[4] так, что через щель стало видно дерево. Теперь, кажется, все, можно стрелять. Распределил красноармейцев: одним поручил подносить мины, другим – опускать их в трубы. Отошел в сторону, поднял руку и, еще не веря, что выстрел произойдет, скомандовал:

– Огонь!

Когда унеслись к высоте невидимые мины, оставив горький дымок, Альфред понял: он может! Второй раз подал команду уже совсем другим, непривычно твердым, ликующим голосом:

– Огонь!

Они стреляли! Хоть и редко, хоть и не зная куда, но стреляли, и это сейчас было самое главное. Альфред бегал от одного миномета к другому, проверял, не сдвинулась ли наводка. Ему было радостно и горячо. Сердце бешеными толчками гоняло кровь. Он бросил на землю пилотку, расстегнул ворот.

Снова появился лейтенант Ступникер, но Альфред, увлеченный делом, не обратил на него внимания. Метался по огневой огромный, растрепанный, падал на колени возле минометов, близоруко втыкаясь носом в прицелы. Оглушительно рявкал команды, при этом сам вздрагивал каждый раз так, что подпрыгивали очки. А с блестящего от пота лица его не сходила мальчишеская, глупо-счастливая улыбка.

Ступникер посмотрел и, ничего не сказав, убежал в другой взвод, где с горем пополам действовал только один миномет.

Альфред, время от времени поглядывавший на высоту, видел, что людей на обращенном к поселку скате стало больше и там чаще рвались снаряды. Он подсознательно понял, что это плохо, торопил красноармейцев: «Скорее! Скорее!» Потом, когда гребень высоты опустел, он на свой страх и риск изменил наводку с таким расчетом, чтобы мины падали за обсерваторией.

Немецкие пушки крупных калибров, установленные где-то на закрытых позициях, вели все усиливающийся огонь по поселку. Альфред приказал свободным бойцам рыть на всякий случай щель.

Мимо прошел отряд краснофлотцев, тот самый, который обогнали они на шоссе. За отрядом артиллеристы – тоже моряки – на руках катили небольшие орудия, облепив их, как муравьи. Три орудия свернули за угол и скрылись из глаз, а четвертое задержалось на перекрестке. Краснофлотцы доставали из колодца воду.

Альфред, нагнувшись, проверял прицел, когда раздался неподалеку резкий треск, будто разорвали плотную ткань; воздушная волна мягко толкнула в бок. Альфред выпрямился. Над перекрестком расплывалось облако дыма. Возле свежей ямки валялось опрокинутое орудие, а чуть подальше лежали обугленные взрывом черные трупы. Обрывки одежды клочьями висели на них. Шестеро были неподвижны. Седьмой полз по переулку и отчаянно кричал высоким голосом…

Несколько часов почти беспрерывно вели огонь минометчики. Грузовик дважды привозил им ящики с минами. От нервного напряжения Альфред не чувствовал усталости, но, когда пришел капитан Ребров и приказал прекратить стрельбу, он без сил опустился на землю. Попросил хрипло:

– Дайте попить.

Ему принесли целый котелок, и он, не отрываясь, выпил его до дна.

– Кури, Ермаков, – протянул ему папиросу командир дивизиона. – Спасибо тебе, друг. Всем вам, товарищи, от пехоты низкий поклон. Сам начштаба дивизии мне звонил. Прижали мы немцев на том скате. Начштаба так и сказал: сотню фашистов смело можно на наш счет записать.

Альфред слушал и не верил. Неужели это они, посылавшие мины куда-то, в неизвестную пустоту, убили сто человек? Почти каждая мина оборвала чью-то жизнь или причинила кому-то страдания. А ведь он и не думал об этом, просто он увлечен был азартом.

Он посмотрел вокруг. Улицы поселка были пусты. Только со стороны высоты группами и в одиночку шли раненые, погромыхивало несколько подвод. На гребне, ярко освещенном косыми лучами солнца, не видно было людей, а лес там сильно поредел. Альфред испытывал какое-то странное ощущение. Что-то произошло. Чего-то не доставало. И только услышав громкий голос Ступникера, звавшего телефониста, Альфред понял: непривычной казалась ему тишина. Мирная, предвечерняя тишина, в которой лишь изредка потрескивали сухие далекие выстрелы. После многолюдья последних дней, после гвалта и шума казарм, после грохота боя эта тишина казалась удивительной и неправдоподобной, и в то же время очень приятно было слышать ее…

Все думали, что передышка будет кратковременной. Но немцы не наступали больше ни в этот вечер, ни в последующие дни. Пехота противника закреплялась на южных скатах Пулковских высот, атакуя лишь на отдельных участках, чтобы улучшить позиции.

Сражение на ближних подступах к Ленинграду закончилось. Немецкие войска, действовавшие на этом направлении, выдохлись, как выдыхается к концу дистанции бегун, не рассчитавший своих сил. Фашистские дивизии докатились за три месяца до стен города, сохранив значительную часть техники, но растеряв людей в боях под Ригой и Таллином, под Лугой и Кингисеппом. Дивизии сберегли свой стальной скелет, но истекли кровью.

23 сентября, в тот самый день, когда Альфред Ермаков принял огневое крещение, командующий группой армий «Север» фельдмаршал фон Лееб донес фюреру, что оставшимися войсками взять Ленинград не сможет. А у Гитлера не имелось резервов, чтобы пополнить группу «Север». Все силы и средства были сосредоточены на центральном участке фронта для генерального наступления на Москву.

Часть вторая

Утром 2 октября войскам группы армий «Центр» был зачитан приказ фюрера. «Теперь наконец созданы все условия для того, чтобы еще до начала зимы нанести противнику сокрушительный удар, – писал Гитлер. – Для подготовки наступления сделано все, что только можно было сделать. Сегодня начинается последнее крупное сражение этого года».

Немцы обрушили на советские войска, преграждавшие путь к Москве, всю тяжесть восьмидесяти отдохнувших и пополненных дивизий. Бои развернулись на пространстве протяжением в несколько сот километров, от города Белый на севере и до Севска на юге.

Приказ Гитлера не зачитывался только в танковой группе Гудериана; для танкистов приказ опоздал, они уже вели наступление. Генерал-полковник выполнил свой хитроумный план: начал движение вперед на трое суток раньше других войск. Ему предстояло пройти до Москвы значительно большее расстояние, чем Готу и остальным соперникам. Нужно было выиграть время, чтобы опередить конкурентов. Кроме того, начав наступление первым, Гудериан имел еще одну выгоду. Три дня вся авиация группы армий работала только на него, прокладывала дорогу ударным отрядам.

Танки шли в колоннах, сметая небольшие заслоны русских. Командиры машин стояли в открытых люках, подставляя лица осеннему ветру, смотрели на убранные поля. Кое-где ползали по степи тракторы, оставляли за собой черные полосы свежей пахоты. Крестьяне возили на телегах солому, снопы к молотилкам. Немцы вспоминали первые дни войны: стремительный прорыв от Бреста до самого Слуцка. Нечто подобное повторялось и сейчас.

Конечно, с тех пор многое изменилось. Главные силы танковой группы наступали теперь только по одной дороге. В группе стало больше пехоты и гораздо меньше машин. Если в начале войны каждая дивизия имела 566 танков, то к октябрю, после крупных потерь, штаты были урезаны наполовину. В тылах наскребли и прислали для пополнения машины самых различных марок: французские – заводов Шнейдер-Крезо и Рено; чехословацкие – заводов Шкода и даже трофейные – английские.

Но и теперь войска Гудериана представляли грозную силу. Сотни танков и броневиков, тысячи автомашин с пехотой, батальоны мотоциклистов – все это двигалось к Орлу, имея задачу выйти на автостраду Симферополь – Москва и катить по ней на север, к столице большевиков. Механизированные части вырвались вперед, а [6!3] сзади, подпирая, их, растягивались на флангах пехотные корпуса.

Учитывая, что по пути придется подавлять сопротивление противника и уничтожать окруженные части русских, Гудериан планировал завершить этот поход примерно через две недели – к 15 октября.

Командующий Брянским фронтом генерал Еременко, узнав о прорыве немцев на левом фланге, сразу же связался по ВЧ с начальником штаба Орловского военного округа и предупредил его о возникшей угрозе. Город Орел не входил в полосу действий фронта, ответственность за его оборону нес Военный Совет округа. Но Еременко счел своим долгом высказать начальнику штаба некоторые пожелания. Тот принял их с благодарностью и заверил командующего, что немцы ни при каких обстоятельствах Орел взять не смогут.

Потеря города была бы очень чувствительной для Брянского фронта. Орел – узел дорог, промышленный центр. Захватив его, немцы вышли бы в тыл войскам фронта.

Получив заверения начальника штаба, генерал Еременко успокоился. Он знал, что в Орле имеется достаточно сил. Там, кроме стрелковых частей, стояли четыре артиллерийских противотанковых полка и один гаубичный полк. Требовалось лишь разумно использовать эти силы.

Начальник штаба округа не спешил подкрепить свое обещание делом. По его мнению, не было необходимости принимать экстренные меры. Немцы находились более чем в двухстах километрах от города, и это расстояние являлось достаточной гарантией от неожиданностей. Начальник штаба решил подождать, пока возвратится в Орел сам командующий округом генерал Тюрин, бывший в это время в отъезде.

Артиллеристы и пехотинцы продолжали жить в казармах, занимаясь обычной учебой. На западных окраинах начали возводить укрепления, делая это без особой спешки.

Но немцы пришли не с запада, а с юга. 3 октября утром их танки неожиданно появились на улицах города. Гудериан всегда старался беречь своих любимцев – танкистов 4-й дивизии. Особенно в ту пору, когда в ней служил его сын. Он сохранял бывалых, опытных солдат для последних схваток. И теперь, когда решалось, кому будет принадлежать слава завоевателя Москвы, Гудериан послал вперед эту, самую сильную и надежную дивизию. Прорвав линию фронта, она за трое суток проделала по тылам русских марш в двести пятьдесят километров.

Головным отрядом командовал обер-лейтенант Фридрих Крумбах. Необычное ощущение испытывал он с раннего утра, когда его подразделение выступило по автостраде из города Кромы. Он был немцем, дальше всех проникшим на восток. Его зеленый с облупившейся краской танк быстро шел вперед, ковыряя гусеницами покрытие дороги. Сзади рычащей и лязгающей колонной двигались остальные машины, окруженные мотоциклами. Крумбах стоял в башне, натянув на уши берет. Струи холодного воздуха били в грудь, относили назад запах горелого масла и отработанных газов. Солнце, поднявшееся над горизонтом, светило в правую щеку, едва пригревало загрубевшую кожу. Ночью легкий морозец щедро посеребрил инеем пожухлую траву и комья пахоты; теперь иней таял, и над отсыревшей землей поднимался сизый парок.

Гладкая, узкая вдалеке дорога быстро бежала навстречу, расширялась, покорно ложилась под гусеницы. Приятно было ехать по ней. Казалось, вот-вот возникнут за желтым жнивьем, за синей далью лесов невиданные стены и башни древнего города. Ведь если двигаться вот так, не останавливаясь, то к вечеру как раз будешь в Москве.

Надолго запомнилось Крумбаху это солнечное утро в восточных степях, в самом центре России. Торжественное настроение переросло постепенно в веселое озорство. В этот раз ребята из его отряда отлично показали, на какие шутки они способны.

Начал сам обер-лейтенант. Догнав медленно идущий грузовик, нагруженный тюками, Фридрих Крумбах пристроился следом. Русский шофер долго не мог сообразить, кто едет за ним, хотя несколько раз высовывался из кабины, оглядываясь. А когда понял, резко свернул с дороги и на полной скорости погнал машину по кочковатому полю. Грузовик трясся и подпрыгивал, веревки лопнули, посыпались на землю тюки. Кончилось это тем, что грузовик перевернулся в канаве, опрокинувшись вверх колесами.

Обгоняли беженцев. Изумленные люди неподвижно сидели в повозках. А когда завиднелись вдали белые дома города, Крумбах остановил свою машину возле телег с большими бидонами. Спрыгнул на шоссе, спросил у оторопевшего мальчишки в большой рваной шапке:

– Млеко?

Мальчишка пятился от него, не выпуская из рук кнута. Упал в кювет и пополз на четвереньках.

Молоко было парное, еще теплое. Солдаты запивали им шоколад. Хохотали, глядя на мальчишку, который отполз подальше, вскочил и побежал, размахивая руками. Кто-то предложил выстрелить из пушки ему вслед, чтобы снаряд разорвался в стороне: интересно, побежит он быстрее или опять поползет. Но Крумбах не разрешил. Хотел приблизиться к Орлу без лишнего шума.

В нескольких километрах от города произошла короткая стычка. Справа неожиданно открыла огонь зенитная батарея, укрытая в садах. Она подбила одну из головных машин. По команде Крумбаха танкисты развернули башни, засыпали батарею снарядами. Она смолкла.

Зенитчики, вероятно, не успели сообщить о появлении немцев, а на стрельбу никто не обратил внимания. Во всяком случае в городе не подняли тревогу. Танкисты въехали в улицу с открытыми люками. Крумбах с любопытством смотрел на обычную жизнь русских. Город развертывался перед ним не разрушенными стенами, не огневыми точками и укрытиями, а мирным повседневным своим естеством.

Шли по тротуарам люди с портфелями, с сумками. Дворники, с противогазами через плечо, подметали улицы. В каком-то доме было распахнуто окно: женщина вставляла раму. В глубине комнаты сидел мужчина, правой рукой подносил ко рту ложку, а левой держал газету.

Картины менялись быстро, как в калейдоскопе. На перекрестке, изрытом воронками авиабомб, догорал дом. Пожарные в касках, в брезентовых куртках, направляли тугие блестящие струи воды. Один обернулся, увидел немцев и замер, инстинктивно прижав шланг к себе. Струя скользнула, рассыпаясь в брызги, по гусенице танка и ударила в лицо мотоциклисту. То ли от этого удара, то ли от неожиданности, мотоциклист вылетел из седла. Ехавшие сзади свернули, чтобы не раздавить его. Протарахтела пулеметная очередь. Сворачивая за угол, Крумбах оглянулся: из шлангов, валявшихся на земле, хлестала вода, в лужах серыми мешками лежали убитые пожарники.

Даже пулемет не нарушил спокойствия: в городе привыкли, вероятно, к стрельбе при воздушных налетах. На крыльце, обвитом завядшим плющом, Крумбах увидел девушку-почтальона. Ящик был высок для нее, она тянулась на носках, раздвинув пятки. Полные ноги обнажились сзади выше колен, красные резинки на чулках резко оттеняли белизну кожи. Девушка обернулась на грохот танка, ладонью ударила юбку.

– Guten morgen![5] – смеясь, крикнул ей обер-лейтенант, посылая рукой в перчатке воздушный поцелуй.

Девушка тоже вскинула было руку, да так и замерла: на лице улыбка сменилась ужасом.

Обогнав группу мужчин с лопатами, танк выскочил на площадь. Прямо перед Крумбахом – красный вагон трамвая. Водитель в кепке, приподнявшись, звонил и грозил кулаком. Башенный стрелок всадил в трамвай фугасный снаряд. Фридрих едва успел укрыться от осколков за крышкой люка. Выругался, ударив стрелка в плечо.

– Леман, ты раньше времени отправишь меня на тот свет!

– Я сбил с него кепку, мой командир, – тонким смехом заливался внизу унтер-офицер.

Вслед за отрядом Крумбаха в город входили главные силы 4-й дивизии. Вперемежку с танками вливались в улицы роты мотоциклистов и грузовики с пехотой, броневики и артиллерийские орудия на механической тяге. А обер-лейтенант вывел тем временем свои танки на восточную окраину Орла. Только в двух местах встретили они сопротивление. Со второго этажа какого-то дома на них бросили несколько противотанковых гранат. Одна попала в люк последней машины; там сразу взорвался боезапас, плеснуло огнем, башня слетела на землю. Обозлившись, танкисты разбили дом и дальше двинулись, стреляя направо и налево, оставляя за собой двойную стену дыма и пламени.

Потом их обстреляли возле завода, перед чугунными воротами которого стояли ящики с оборудованием, видимо, предназначенные для эвакуации. Из-за ящиков ударили из винтовок люди в гражданской одежде.

Обер-лейтенант, не останавливая машины, послал туда несколько снарядов…

Весь день в разных местах города что-то взрывалось: склады с боеприпасами, заводские корпуса, цистерны с горючим. То в одном, то в другом районе возникали пожары. Когда Крумбах вечером проезжал по улицам, он не узнал их. Город теперь был совсем другой, имел привычный фронтовой вид. Рушились выгоревшие внутри здания, валялись сорванные с петель двери, зияли пустые дыры витрин в разграбленных магазинах. Совсем не видно было гражданского населения, зато деловито сновали солдаты в просторных зеленых шинелях, толпились возле кухонь, тащили матрацы и одеяла.

Танкисты остановились на ночь в маленьких домах возле автострады, ведущей на север. Усталые солдаты, поужинав, сразу же завалились спать на хозяйских кроватях. Полку была назначена тут дневка для отдыха личного состава и осмотра материальной части.

Фридрих уже лежал на перине, на чистых простынях, расслабив тело, когда к нему, шлепая босыми ногами, подошел башенный стрелок унтер-офицер Лемая, маленький, остроносый, с хитрыми лисьими глазками, прозванный в батальоне «пройдоха Куддель».

– Тс-с-с, – прошипел он, садясь на койку. Вложил в ладонь Фридриха что-то круглое, твердое и зашептал в ухо: – Командир, это в память о городе. Хорошие часы, я достал пару. Чистое золото, прямо от ювелира.

– Когда же ты успел, ловкий пройдоха? – тихо засмеялся Крумбах. – Где ты разыскал их?

– А там, – неопределенно махнул рукой Леман. – Там был старый еврей с драной губой и с молодой дочкой. Я пришел к ним первым. Старик отдал мне эти часы, а я оставил ему дочку. Дельце выгодное для обоих.

– Слушай, Куддель, но когда же ты достанешь мне перчатки? У меня последняя пара. И ты помнишь – я обещал целую дюжину нашему генералу.

– В Москве, командир: ведь здесь мы не задержимся долго. А одной пары вам хватит на неделю, не правда ли? Ну, спокойной ночи; моя берлога в угловой комнате.

* * *

Захват Орла Гудериан считал половиной успеха начавшейся операции. В его руках была теперь база для дальнейших действий. А главное – до столицы большевиков оставалось около трехсот километров, то есть такое же расстояние, какое надо было пройти и войскам, наступавшим с запада. Шансы сравнялись. Гудериан находился даже в лучшем положении. Из Орла через Мценск, Тулу и Серпухов тянулось до самой Москвы хорошее шоссе. В дни осенней распутицы это было особенно важно.

– Ну, барон, – весело сказал Гейнц подполковнику Либенштейну, – ключ от Кремля в наших руках. Мы уже вложили его в замочную скважину, осталось только повернуть два или три раза.

– Да, мой генерал, – без особого энтузиазма ответил Либенштейн и отвел глаза.

Он уже научился быть осторожным. В глубине души он считал, что раньше чем через месяц Москву взять не удастся. Но возражать не хотел. Тем более сейчас, когда генерал в восторге от самого себя.

Фюрер не замедлил по достоинству оценить успехи Гудериана. Главный адъютант полковник Шмундт подсказал Гитлеру, как отблагодарить лучшего танкиста. На следующий день после захвата Орла 2-я танковая группа была переименована во 2-ю танковую армию. Это переименование имело не только символическое значение. Командующий армией Гудериан получал долгожданную самостоятельность. Кроме того, новая должность открывала перед ним путь к высшему воинскому званию фельдмаршала.

Теперь, когда окончательная победа была близка, фюрер сделался щедрым на награды. Их получили все отличившиеся. 5 октября Гудериан лично поздравил с успехом командира передового отряда обер-лейтенанта Фридриха Крумбаха и вручил ему рыцарский крест.

– Нам осталось пройти короткий путь, – сказал Гудериан, обращаясь к выстроившимся танкистам. – Но на этом пути много наград. Идите смело вперед и завоюйте их. Они ждут вас в Мценске, в Туле и, конечно, в Москве. Завтра мы выступаем, все в ваших руках. Хайль Гитлер!

* * *

Эшелон разгружался ночью. Танки осторожно сползали с платформ по длинным деревянным настилам, уходили в темноту. Дул резкий холодный ветер, истоптанная ногами грязь замерзла, люди спотыкались, матерились вполголоса. Мелькали огоньки карманных фонариков.

Лешка Карасев с разрешения Варюхина побежал за кипятком. Кипятку не нашел, но вернулся довольный.

– Слышь, товарищ лейтенант, в Мценск приехали!

– А чему ты возрадовался? – недовольно спросил продрогший Варюхин. – Ну приехали и приехали. Мало ты ездил?

– Места ведь знакомые. Я сюда до войны на мотоциклетке гонял. Тут нашего директора эмтээс друг работал. Я к нему за запасными частями мотался.

– Ну и радуйся потихоньку, – проворчал Варюхин. – Тоже, нашел время для лирических воспоминаний… Сколько отсюда до дома до твоего?

– Километров восемьдесят, если по проселкам спрямлять.

– А отсюда до Орла?

– Полсотни, если по автостраде.

– В Орле-то немцы.

– Шутишь, командир?

– А ты слышал, чтобы я такими вещами шутил? Я для шутки что-нибудь повеселей придумал бы.

И, не желая отвечать на расспросы Карасева, потому что сам точно еще ничего не знал, приказал ему:

– Лезь в люк и сиди в машине. А я пойду комбата искать.

Ошеломленный Лешка вытянул из кармана здоровенный кисет, сберегаемый в память о сержанте Яценко, принялся крутить козью ножку. Курил и думал, что дело получается совсем скучное. Пока сидели далеко в тылу, казалось, будто на фронте стало полегче. По газетам выходило, что немцев остановили за Брянском и под Ельней, а они, значит, вот уже где. Можно сказать, возле самого дома. Чего-чего, а такой ерундовины Карасев никак не ожидал.

Он и Варюхин не были на передовой с августа месяца. После приграничных боев они пристали вместе с другими танкистами к стрелковой части, отступали с ней до самых Черкасс. В те дни безмашинные экипажи так и оставались в пехоте. Бронетанковые войска понесли большие потери, восполнить которые промышленность, перебазировавшаяся на восток, была не в состоянии. Поэтому вместо танковых корпусов формировались бригады и отдельные батальоны. Но и их было очень мало, они использовались только на важнейших направлениях.

Карасев и Варюхин считали, что им здорово повезло. Их направили в бригаду, создававшуюся по специальному приказу Верховного Главнокомандующего. Личный состав проверяла строгая комиссия, отбиравшая наиболее надежных и опытных: людей было много, а машин кот наплакал. Большинство отобранных и сам командир бригады полковник Катуков участвовали в танковом сражении в районе Луцк – Ровно – Дубно. Хоть это сражение и не принесло большого успеха, но немцам, как говорил Лешка, оставили там крепкую зарубку на память.

По военному времени формирование шло без особой спешки. Получали новые танки: тяжелые КВ и маневренные, сильно вооруженные Т-34 с надежной броней. Это были как раз те машины, которых так недоставало в приграничных боях.

Варюхина повысили в должности, присвоили ему звание лейтенанта и назначили командиром взвода. А к петлицам Лешкиной шинели Варюхин самолично прикрепил сержантские треугольники.

По замыслу командования бригада должна была войти в состав крупного соединения, предназначавшегося для наступления. Но осуществить замысел не удалось. Когда немцы захватили Орел, бригаду Катукова срочно направили в Мценск, на усиление стрелкового корпуса генерал-майора Лелюшенко.

Разумеется, Лешке Карасеву не были известны эти стратегические и тактические соображения. Думал он сейчас только об одном: попал в родные края, вдруг удастся под каким-нибудь предлогом, если не на сутки, то хоть на пару часов заскочить домой, в Дубки! На всякий случай Лешка вынул из вещевого мешка форменную кирзовую куртку, почти новую, не затертую до блеска, как ватник. Шлем у него был хороший.

…Едва рассвело, колонна танков выступила из города. Шоссе, покрытое коркой замерзшей грязи, было пустынно. С дороги виден весь Мценск: маленькие деревянные домишки, множество церквей, река Зуша, пересеченная горбатым железнодорожным мостом.

Где-то впереди, возле Орла, разведка бригады уже столкнулась с немцами. С часу на час можно было ожидать появления крупных сил противника. Полковник Катуков искал выгодный рубеж, чтобы наглухо перекрыть автостраду. Колонна остановилась возле поселка Первый Воин. Командиры поднялись на возвышенность, смотрели в бинокли, делая пометки на картах. Танкисты, озябшие возле железа, затевали борьбу, толкали друг друга.

– Дневать, что ли, тут будем? – ворчал закоченевший Лешка.

Маленький Варюхин воробьем прыгал вокруг машины на одной ноге. Ватник у него широкий, затянут ремнем так, что пола оказалась на боку. Штаны висят сзади мешком. Это Карасев виноват: получил для лейтенанта обмундирование размера на три больше, а обменять потом не было времени.

Варюхин снял рукавицы. Напрыгался до того, что бросило в жар. Высморкался громко, вытер покрасневший нос скомканным платком. Глядевшим на него Лешке и стрелку-радисту сказал поучительно:

– Нечего о теплой печке да о горячих щах думать. Очень уж нежные: зимой им холодно, летом жарко. А воевать когда? Комбриг для нас старается, выбирает такое место, где и немцам наклепать можно, и самим уцелеть. А вы скрипите, как несмазанные.

– Смазать не мешало бы, – сказал стрелок. – У вас ведь есть там во фляжке, товарищ лейтенант.

– Ишь, прыткий какой! Сперва заслужить надо.

– А вы авансом отпустите.

Лешка махнул рукой: бесполезно. Варюхина на такое дело не раскачаешь.

Начался мелкий, холодный дождь. Танкисты сгрудились возле стога сена.

Вправо и влево от шоссе тянулись небольшие возвышенности, бурые от пожухлой травы. Лишь кое-где в низинах трава сохранила еще летний зеленый цвет. Высоты охватывали шоссе полукольцом, образуя дугу. Далеко просматривались с них мокрые поля с голыми рощами, черная лента автострады.

Командир бригады вскоре уехал. Ротный – здоровый, неповоротливый сибиряк – собрал возле стога все экипажи, немногословно объяснил задачу: машины поставить в засаду в роще, занять позицию и ждать.

«Значит, на холоде и без жратвы, – уныло подумал Лешка. – Хорошо хоть, что в лесу; может, костер разведем», – успокаивал он себя.

– По машинам! – скомандовал ротный.

Когда наступили сумерки, к месту предстоящего сражения начали подтягиваться подразделения бригады. На юго-западных скатах высот окапывались красноармейцы мотострелкового батальона, устанавливали противотанковые пушки. На окраине леса саперы оборудовали командный пункт. Танки небольшими группами маскировались в рощах, в низинах, среди кустов.

Всю ночь впереди действовали разведывательные отряды. Они вели наблюдение за противником, докладывали комбригу, что у немцев большое оживление, что на автостраду выдвигаются крупные механизированные колонны. Полковник Катуков торопил командиров: скорее врыться в землю, приготовиться к бою.

Многие танкисты недоумевали. Вместо того чтобы действовать активно, нападать, атаковать, целую бригаду поставили в засаду рядом с пехотой. Это была новая, незнакомая тактика. Трудно было предугадать, что может из этого получиться.

6 октября в предрассветных сумерках из Орла выступили на север 4-я немецкая дивизия и дивизия мотопехоты. На широкой автостраде машины двигались по три в ряд. Головные танки скрылись вдали, а плотная колонна долго еще выползала из города, извиваясь на поворотах дороги темно-зеленой змеей.

Утро наступило безрадостное, тусклое. Серая муть заволакивала поля и редкие перелески. Холодный ветер гнал низкие тучи. На голых деревьях дрожали черные, омертвевшие ветки. Солдаты в кузовах автомашин жались друг к другу, сберегая тепло. Жутко было думать о смерти в этих мокрых пустынных полях, о вечном одиночестве в сырой могиле под смерзшимися комьями земли. Кого ждет такая участь: соседа или тебя самого? Для кого в конце колонны везет похоронная команда грузовик свежих, только что изготовленных деревянных крестов?

Машины замедляли ход, колонна, сжимаясь пружиной, остановилась. Впереди округло лопались выстрелы танковых пушек и густел сухой пулеметный треск. Возле гряды высот завязался бой.

Лешка Карасев вместе с Варюхиным, командиром роты и еще несколькими танкистами лежал на прелых листьях в канаве, тянувшейся вдоль края рощи. Ротный по телефону докладывал полковнику Катукову о действиях немцев: отсюда, с фланга, было хорошо видно, что происходит в боевых порядках противника, просматривались даже его тылы.

Немецкая колонна быстро и заученно развернулась по обе стороны шоссе. В первом эшелоне, вытянувшись в линию, двигалось до пятидесяти танков. Фашисты, вероятно, надеялись, что этот кулак пробьет оборону. Они даже не стали высаживать пехоту из грузовиков и бронетранспортеров, пехота следовала в машинах вместе со вторым эшелоном танков. Ехали прямо по полю, теснясь ближе к дороге, везли за собой на прицепе множество пушек.

Грохотом и гулом наполнился воздух, содрогавшийся от сотен выстрелов. Было что-то фатальное, неудержимое в медленном движении черной немецкой лавины. Лешка впился пальцами в землю: страшно было смотреть, хотя танки ползли мимо него. Хотелось скорей укрыться в своей машине за надежной броней.

Командиры не рассчитали, думая, что противотанковые орудия, стоявшие в боевых порядках мотострелкового батальона, отразят первый натиск. Немцы просто закидали, засыпали снарядами артиллеристов, почти без потерь вышли к окопам стрелков. Батальон погибал на глазах. Танки ползли вдоль траншей, стреляя из пулеметов, скапливались по нескольку штук возле очагов сопротивления.

Ротный бросил телефонную трубку, приказал что-то Варюхину и побежал к своей машине. Варюхин полез в танк. Подмигнул, пытаясь улыбнуться.

– Ну, радуйся, Алексие… Наш черед.

Карасев, ныряя в люк, успел глянуть на позицию мотострелков. Там, ломая богатырской грудью деревья, выползали навстречу плюгавым приплюснутым немецким машинам тяжелые великаны КВ, плескали на ходу красными вспышками выстрелов.

И первый и второй эшелоны немцев уже втянулись в низину, замкнутую с трех сторон высотами, на которых замаскировались танки бригады. Немцы не обнаружили угрозы с флангов, шли вперед, чтобы скопом разбить, уничтожить контратаковавшие их КВ. Танки с крестами ползли близко от Карасева, неторопливо перематывая гусеницы, подставив слабо защищенные борта.

Наверху, над головой, возился возле пушки Варюхин. Лешка весь сжался в напряжении: «Чего ждем?»

Толчок, гулкий удар выстрела: у крайнего немецкого танка раскололась башня, из недр его потек дым. Еще выстрел, и на броне другой машины вспыхнул огонь, сорвалась и плашмя шлепнулась лента гусеницы.

Рядом били из пушек остальные «тридцатьчетверки» их роты, били почти в упор, редкий снаряд пропадал даром. У немцев сразу же сломался строй. Одни машины устремились вперед, другие поворачивали обратно. Опрокидывались грузовики, разбегались солдаты. Подожженные танки, пытаясь сбить пламя, неслись на полной скорости, давя своих, растягивая за кормой черные ленты дыма. Вся низина будто затянулась туманом.

Не имей немецкие командиры большого опыта, атака закончилась бы для них полным разгромом, им не удалось бы вырваться из огневого мешка. Но у немцев отлично было налажено взаимодействие с артиллерией. Их танки, используя складки местности, укрываясь за дымом, поползли назад. И едва «тридцатьчетверки» начали преследовать их, вышли на открытое место, как сразу попали под ураганный огонь артиллерии. Снаряды рвались десятками, осыпая танки землей. Несколько снарядов среднего калибра угодили в машину Варюхина, но не пробили броню, только оглушили людей.

С командного пункта бригады передали по радио: не зарываться, не лезть под огонь, беречь машины. «Тридцатьчетверки» возвратились в рощу, но и тут немцы не оставили их в покое, били без прицела, по площади. Падали деревья. Нельзя было открыть люки. На тачке ротного крупный осколок заклинил башню. Пришлось уйти на южную окраину рощи и замаскироваться там.

В штабе бригады знали, что немцы использовали в первой атаке далеко не все силы. Только по количеству танков противник превосходил бригаду в четыре-пять раз, не говоря уже об артиллерии и пехоте. И надо было снова встретить немцев так, чтобы нанести им урон, сохранив своих людей и машины.

Экипажи ожидали дальнейших распоряжений, не выходя из танков. Настроение после удачного боя было приподнятое. Лейтенант Варюхин толкнул Лешку ногой в плечо, протянул пластмассовый стаканчик с разведенным спиртом. Карасев даже глаза вытаращил: командир, убежденный противник выпивки, а тут предлагает сам.

– Ты что это расщедрился? Нешто революционный праздник сегодня?

– А разве не праздник? Крестины нашей бригады, Алеха! Выпей за хорошее начало и за наши долгие лета.

– По такому случаю сто граммов мало. Две фрицевские коробки угробили нынче, в крайности каждая из них на стопку тянет.

– Это уж мы вечером полный итог подведем.

– До вечера-то еще дожить надо, – со вздохом произнес Лешка, понимая, что из Варюхина больше ничего не выжмешь. – Ну, была не была, лейтенант. Твое здоровье!

Лешка крякнул и откусил колбасы. Наверху простуженно кашлял стрелок-радист, тоже получивший свою порцию. Варюхин, сидя в железном кресле, как птичка на жердочке, весело насвистывал излюбленный свой мотив: «Без женщин жить нельзя на свете, нет!»

* * *

Обер-лейтенант Фридрих Крумбах в первой атаке не участвовал: его батальон находился в резерве. Судя по грохоту выстрелов, доносившемуся с севера, бой там завязался на редкость трудный. Но даже видавшие виды танкисты не предполагали, что жертв на этот раз будет так много. Грузовики не успевали увозить раненых, многие шли пешком по шоссе, то и дело садясь отдыхать. Они рассказывали, что у русских появились какие-то новые, неуязвимые танки, нападавшие со всех сторон, что первый эшелон атакующих был уничтожен весь, целиком.

Крумбах не очень доверял раненым – они склонны видеть все в темных красках. Но факт оставался фактом: сломить русских не удалось. Это значит, что теперь введут в бой резервы, пошлют их в самое трудное место.

Такая перспектива вовсе не радовала «красноносого Фридриха». Одно дело мчаться вперед, сея панику, уничтожать ошеломленного противника, и совсем другое – прорывать заранее подготовленную оборону, подставлять себя под удар пушек. Крумбах достаточно хорошо понял эту разницу здесь, в России. В нем уже давно не осталось телячьего энтузиазма, свойственного юнцам. Воинская слава, ордена, добытые в бою, – все это, конечно, хорошо, но обер-лейтенант совсем не хотел расплачиваться за эти удовольствия единственным своим капиталом – жизнью. Нет, он не был трусом и готов был выполнить любой приказ командиров. Но он слишком многих товарищей потерял в этой игре и знал, что счастливые билеты – случайность; вытаскивать их без конца невозможно.

В полдень ему приказали выбить русских из рощи, окраина которой была похожа на вогнутую дугу. Пока артиллеристы обрабатывали рощу снарядами, Крумбах размышлял, как лучше оправиться с задачей. Идти напрямик рискованно. Русские могут пропустить машины в центр дуги, ударить из лесных выступов справа и слева. Но Фридрих не сопляк, чтобы попасться на такую приманку. Три танка он пошлет к роще напрямик, а еще шесть поведет в обход. Из-за недостатка сил русские редко обеспечивают надежно свои фланги. Обходный маневр почти всегда приносил легкую победу.

Однако на этот раз испытанный прием не удался. Лишь осторожность и интуиция старого солдата помогли Крумбаху уцелеть. Он вышел со своими танками в тыл русским. Казалось, что противник ничего не заметил. На всякий случай Фридрих выстрелил по окраине рощи. Не сделай он этого, советские танки встретили бы его огнем в упор. Но после того как снаряды разорвались на опушке, русские, вероятно, решили, что их засада обнаружена, и открыли огонь с большой дистанции. Три их танка медленно выползли на открытое место и пошли навстречу немцам. Трое против шести – со стороны русских это было наглостью. Но они могли позволить себе это: очень скоро Фридрих понял, что его снаряды не способны пробить их лобовую броню. Оставалось только отступить – другого выхода не было.

Две немецкие машины уже горели, остальные, маневрируя, спешили оторваться от преследователей. Потом, почти одновременно, вспыхнули еще два танка. Это был не бой, а избиение, это напоминало первые дни войны, когда немцы уничтожали многочисленные, но слабо защищенные советские танки БТ. На этот раз все было наоборот.

В трудные минуты Крумбахом всегда овладевало спокойствие, мозг работал четко и быстро. Может быть, эта врожденная способность и помогала ему выбираться невредимым из критических положений. Сейчас он не думал о своих подчиненных: каждый спасается, как умеет. Нужно было незаметно выйти из поля зрения русских, переждать опасность. Крумбах приказал башенному стрелку прекратить огонь. Танк задом съехал в заросшую кустами лощину.

Грунт здесь был вязкий, гусеницы оставляли глубокую колею. Проехав немного, Крумбах остановил машину и велел заглушить двигатель. Открыл люк, вылез на башню и встал во весь рост. То, что он увидел, обрадовало его. Русские, увлеченные преследованием, ушли далеко в сторону, и только один их танк стоял метрах, в трехстах от лощины, развернувшись левым бортом. Что-то случилось там с гусеницей. Весь экипаж находился на земле.

Хотя момент был очень выгодный для удара, Крумбах колебался, боясь выдать свое присутствие, Но вокруг было пусто. Решившись, Фридрих жестом вызвал наверх башенного стрелка. Унтер-офицер Леман стал рядом с ним, вытянул тонкую шею, будто нюхал воздух остреньким носом. Они поняли друг друга с полуслова.

– Три снаряда, Леман!

– Но с места?

– Да!

Крумбах захлопнул люк. Танк рывком взял подъем, резко остановился и в ту же секунду грохнул выстрел. Фугасный снаряд угодил в корму советской машины. Блеснуло пламя, упали люди, возившиеся возле гусеницы.

Вторым снарядом Леман промахнулся. Зато третий попал точно: над машиной сразу закурился дымок. Крумбах скомандовал. Водитель тотчас дал полный газ, и танк, развернувшись, помчался по лощине в сторону автострады.

Через полчаса они вернулись в то место, откуда уходили в бой. Здесь стояло десятка полтора танков, покрытых свежими вмятинами и грязью. Сюда же, на сборный пункт, тягачи тащили подбитые машины.

Крумбах мысленно поблагодарил бога. Кажется, повезло и на этот раз. Леман крутил грязным пальцем колесико зажигалки, пытаясь высечь огонь. Хитрые и всегда веселые глаза его были сейчас расширены и неестественно блестели, будто у больного с высокой температурой.

– Жалко ребят, – сказал он.

– Двое еще могут вернуться.

– Но могут и не вернуться, мой командир. Сегодня для нас черный день. На месте генерала я не стал бы продолжать сейчас бой.

– А мы все-таки подбили этого русского, Куддель. Ты неплохо справился, старина!

– Да, командир. Но я не хотел бы, чтобы такой день повторился, – ответил Леман и, разозлившись, бросил на землю так и не сработавшую зажигалку.

* * *

Отразив за день несколько атак, бригада полковника Катукова понесла большие потери. Мотострелковый батальон был почти полностью уничтожен. Не осталось пушек. Люди измучились, отупели от непрерывной стрельбы и грохота, от ядовитых пороховых газов. Танкам нельзя было задерживаться на одном месте, немецкие артиллеристы быстро нащупывали их. Десятки батарей вели огонь, не жалея снарядов. Рощи и перелески были иссечены стальным градом, деревья свалены и переломаны.

Танкисты держались на последнем пределе. Ко всему прочему – кончались боеприпасы. В машинах оставалось по нескольку снарядов.

Немецкому командованию было ясно, что русские измотаны, что нужно воспользоваться этим и сегодня сломить их. Если этого не сделать, завтра придется начинать все сначала. К вечеру немцы подтянули из Орла резервы. В последнюю атаку на ослабевшую бригаду русских решили бросить сразу две сотни танков. Остановить такую силу было невозможно. Исход сражения решал теперь простой закон численности.

Советские танкисты знали: кроме них, дорогу на Москву закрыть сейчас некому. Если нынче немцы прорвутся здесь, завтра они будут в Туле… Наступил решающий час. Командир корпуса генерал-майор Лелюшенко приказал поддержать героическую бригаду последним имевшимся у него средством…

Танк лейтенанта Варюхина укрылся за стогом сена, недалеко от шоссе. Быстро наползали осенние сумерки. Ярче становились многочисленные трассы снарядов. Багровыми вспышками мелькали разрывы.

Пренебрегая опасностью, открыли люк. Отравленные пороховыми газами и парами бензина, танкисты по очереди вылезали наверх, жадно дышали холодным воздухом. Все четверо были легко ранены. Варюхину посекли лицо мелкие осколки брони. Лешка, ударившись при толчке, разбил себе лоб и бровь. Глаз запух, трудно было смотреть.

– Эх! – сказал Карасев. – Небось думают-гадают теперь дома, в каких я краях. Получат похоронную, и невдомек им, что я на самой что ни есть родной земле в ящик сыграл!

Подумал и добавил со вздохом:

– Впрочем, ящика не будет, и похоронной тоже не будет.

– А ты что это, Аника-воин, раньше смерти помер, – разозлился Варюхин. – Ты чего тоску на людей наводишь? Сиди и не вякай!

– Я не вякаю. Мне один хрен, что в лоб, что по лбу. Обойдемся и без похоронной. Только скажи ты мне, товарищ лейтенант, одно. Если мы из этой мясорубки вылезем, ты меня домой на сутки отпустишь? День дома побыть, а на ночь к зазнобе сходить? Мне больше не надо.

– Отпущу.

– Ни хрена подобного, – убежденно произнес Лешка. – Это ты во мне боевой дух поддерживаешь.

– Честное слово, – заверил Варюхин. – И не матерись давай, здесь тебе не кабак и не базарная площадь. Ох, смотри, надеру я тебе после боя рыжий вихор!

– Ладно, – повеселел Лешка. – Не помрем – дери, сколько влезет. Отцу не давался, а тебе разрешу.

В низине, в полутора километрах от них, где сконцентрировались для атаки немцы, взвилось несколько ракет. И сразу же послышался тяжелый слитный гул сотен моторов. На поле поползла черная, густая масса. Она расширялась вправо и влево, медленно текла вперед.

– По местам! – дал команду Варюхин. Маленькой крепкой рукой стиснул плечо Карасева. – Ну, Алексие, не в первый и не в последний раз…

– Ты прости, лейтенант, если что…

– Э, брось!

Варюхин взялся за крышку люка, чтобы захлопнуть ее над собой. Медлил, выгадывая секунды, потому что знал – открыть едва ли придется. Оставалось одно: расстрелять последние боеприпасы – и на таран.

За спиной его раздался вдруг никогда не слышанный, скрежещущий, раздирающий уши рев. Яркая вспышка озарила поле. Рев стремительно нарастал, сотрясая воздух. Будто множество комет, сгорая на лету, оставляя за собой огненно-красные полосы, пронеслись над возвышенностью в сторону немцев. Там, где ползла черная масса танков, на большом пространстве разом вскинулось яркое пламя. Со страшным грохотом качнулась земля. Ослепленный, оглушенный Варюхин, сбитый воздушной волной, свалился внутрь танка.

Придя в себя, вылез на броню. Смотрел, ладонью прикрывая глаза. Там, где были немцы, горела земля. Огонь быстро расползался и вдаль, и вширь. Что-то трещало, взметывались острые языки пламени. Можно было различить полыхающие танки, мечущиеся фигурки людей.

* * *

Залп двух дивизионов реактивных минометов застиг немецкие части на исходном рубеже атаки. Шестьсот сорок мин взорвалось почти одновременно, в течение тридцати секунд. Там, куда угодили они, все было сожжено и уничтожено. Подразделения противника, не попавшие под этот удар, в панике повернули обратно. Охваченные ужасом, немцы убегали подальше от страшного места. Танкисты на полной скорости гнали свои машины. Это было то новое оружие большевиков, о котором уже ходили легенды среди солдат, но которое войска Гудериана испытали на себе первый раз.

В ночь с 6 на 7 октября танковая бригада русских отошла на новый рубеж, к Мценску, и заняла позиции на линии Ильково – Шеино, как и прежде прикрывая шоссе из Орла в Москву. Немцы тем временем приводили в порядок свои потрепанные войска, готовясь к новому наступлению.

Днем потеплело, но повалил снег. Дул гнилой влажный ветер, острый и пронизывающий. Тучи тащились над самой землей. В воронках и кюветах стояла вода, покрытая серой кашицей. Машины, сворачивавшие с шоссе, вязли в раскисшем черноземе.

От Орла до места вчерашнего сражения Гудериан добирался два часа: дорога была разбита гусеницами танков и тягачей, асфальт превратился в крошево. «Оппель» буксовал, подпрыгивал на выбоинах. Гейнц сердито думал, что они сами рубят сук, на котором сидят. Надо категорически подтвердить приказ: автостраду не обстреливать и не бомбить, танкам двигаться стороной, не портить твердое покрытие.

Поле боя – просторная низменность с подковообразной дугой высот – было прикрыто снегом, как белым саваном. Снег припорошил обугленную, истерзанную гусеницами землю, замаскировал траншеи, бережно укутал переломанные кусты. Но следы бушевавшего здесь огня и металла проступали повсюду. Валялись разбитые, опрокинутые, расплющенные пушки. Там и тут виднелись остовы сгоревших грузовиков. Похоронная команда собирала трупы, их подтаскивали к дороге и складывали штабелями. Мертвецы с черными пятнами крови на шинелях, с разбитыми головами, оторванными конечностями, с вспоротыми животами и теперь оставались солдатами. Лежала ровными рядами, нижние чины в одном месте, офицеры – в другом. В глазницах трупов скапливалась вода, казалось, что глаза покойников полны слез.

Гудериан спросил, сколько убитых. Командир дивизии ответил: более пятисот. У русских примерно столько же. Гейнц поинтересовался этим мимоходом, его мысли были прикованы к танкам, еще стоявшим в тех местах, где их настигли снаряды. Будто стадо больших неуклюжих животных разбрелось в беспорядке по полю и окаменело, застыло под тонким снежным покровом.

Большинство танков выгорело изнутри, от них остались только черные, покрытые копотью, коробки. Невозможно было, их ремонтировать. Пугало соотношение потерь. 47 машин были окончательно выведены из строя; кроме того, имелось много подбитых и уже увезенных в тыл. А русские, отступив, оставили всего два танка. Даже, если они успели эвакуировать несколько подбитых машин, даже если считать 50 к 10, все равно соотношение было ужасное, все равно это был очень неприятный симптом.

До сих пор войскам Гудериана приходилось встречаться лишь с отдельными русскими машинами Т-34. Качество их немцы уже успели оценить. Их броню не могли пробить ни противотанковые орудия, ни 75-миллиметровые короткоствольные пушки немецких танков. Эти пушки способны были только повредить гусеницы или катки и лишь при очень благоприятных условиях, стреляя сзади, поразить через жалюзи мотор.

Т-34 имел длинноствольную пушку, придававшую большую начальную скорость снаряду, который пробивал даже лобовую броню наиболее тяжелых немецких машин.

Германское командование, рассчитывая быстро завершить войну, было уверено, что русские не успеют наладить серийный выпуск новых танков. И то, что на фронте появилась целая бригада «тридцатьчетверок», было плохим предзнаменованием.

К тому же русские использовали теперь совсем необычное оружие – ракеты. Слава богу, что этих реактивных снарядов у них еще очень мало. Ставка фюрера уже разослала циркуляр, требующий захватить хотя бы одну ракетную установку. Но сделать это было пока невозможно. Ракетчики давали залп и сразу уезжали за десятки километров. Ходили слухи, что в этих подразделениях служат специально отобранные люди. Если возникала угроза попасть в плен, они должны были нажатием кнопки взрывать свои машины. С каждым днем воевать становилось все труднее. И был только один выход: напрячь все силы, чтобы как можно скорее окончательно разгромить большевиков.

– Я потерял тут треть своих танков, – сказал командир дивизии. – А завтра мне нужно наступать снова.

– Да, – ответил Гудериан. – Вы будете атаковать и завтра, и послезавтра. И еще столько раз, сколько понадобится. И будете нести ответственность за большие потери. Вам известна директива о наступательных боях? Что вы должны предпринять в случае неудачи?

– Директива рекомендует оторваться от противника и снова организовать наступление в другом месте.

– Дорогой генерал, – улыбнулся Гейнц. – Вы, конечно, простите мне этот маленький экзамен. Иногда недостаточно полагаться только на интуицию, иногда полезно вспомнить простые истины. Они помогают не потонуть в повседневных заботах.

– И видеть не только потери…

– Вы меня поняли, – удовлетворенно кивнул Гудериан. – Жду от вас сообщения о взятии Мценска.

Гейнц пошел к своему «оппелю». Под галошами хлюпала присыпанная снегом грязь. Генерал боялся простудиться. Хорошо, что в машине было тепло. Он устроился на заднем сиденье и закрыл штору. Автомобиль плавно тронулся с места.

Ум Гудериана усиленно работал, ища выход из создавшегося положения. Было ясно, что 4-й танковой дивизии с мотопехотой на Тулу не пробиться. Надо немедленно повернуть к автостраде 3-ю танковую дивизию от Волхова, направить часть сил из-под Брянска, с кольца окружения.

Это были вопросы текущего дня, но требовалось подумать и о будущем, учитывая, что количество новых танков у русских возрастает. Прежде всего нужно снять с себя ответственность за большие потери, вызвать из Берлина комиссию для осмотра разбитых машин, обсудить вопрос о производстве более крупных противотанковых пушек. И, кроме того, сегодня же отдать приказ, поощряющий солдат. Каждому, кто подобьет Т-34, – две недели отпуска на родину; за подбитый КВ – три недели.

В Орле Гудериан заехал в штаб танковой дивизии, располагавшийся в большом здании какого-то учреждения. В грязном коридоре валялись солома, поломанные стулья. Топились пузатые, выступающие из стен, печи, но все равно было холодно. Гейнца обеспокоило подавленное настроение офицеров. Раздраженные голоса, ругань, измятые мундиры. Конечно, никогда раньше не было сразу таких потерь, такого холода и таких неудобств. Но война есть война, и с этим надо мириться.

В коридоре он встретил обер-лейтенанта Фридриха Крумбаха. Даже этот отличный офицер был сегодня угрюм, шинель его запачкана, фуражка так низко надвинута на уши, что верх выпирал бугром. Между порозовевших на ветру щек – неестественно красный, как у пьяницы, нос.

Гудериан пригласил Крумбаха в кабинет. Никогда не надо упускать случая откровенно поговорить с непосредственными участниками боя, они могут сказать больше, нежели начальники, наблюдавшие со стороны. У Гейнца было много знакомых в войсках, которые служили ему своего рода щупальцами. Через них он узнавал, что делается в подразделениях, каково настроение солдат и младших офицеров.

– Курите, обер-лейтенант, – разрешил генерал. – Почему вы не в полку?

– Моя машина в мастерской. Будет готова через два дня.

– Этим вы и огорчены?

– Да,

Крумбах замялся. Не мог же он сказать, что совсем не спешит обратно на передовую, что нарочно не торопится с ремонтом.

– Я никогда не видел такого пекла, как в последнем бою.

– Помните, обер-лейтенант, я предупреждал и вас, и других на занятиях в прошлом году, что война будет тяжелой? Кажется, вы тогда не придали особого значения моим словам?

– Верно, господин генерал.

– И, конечно, потом еще и подшучивали надо мной? – прищурился Гудериан.

– Пощадите, господин генерал! Мы просто тогда не приняли это всерьез.

– А сейчас воспринимаете все слишком мрачно.

– Мы потеряли старых товарищей.

– Отомстите за них русским. Эти новые танки тоже можно бить. Вы позволили им расстреливать себя с флангов, вместо того чтобы самим обойти их.

– Мы действовали, как всегда.

– А между тем русские кое-чему научились.

– К сожалению, они научились слишком многому.

– Не преувеличивайте, обер-лейтенант. Здесь, на дороге к Москве, они вводят в бой все самое лучшее, что у них есть. Лучшее и последнее – это их агония. Еще два-три таких боя, и они выдохнутся совсем.

– Вероятно, так, – согласился Крумбах.

Разговор с генералом оставил у Фридриха неприятный осадок. Гудериан старался ободрить его, а через него – и других танкистов. Раньше этого не бывало.

Крумбах отправился в походную мастерскую, где стоял его танк. Отозвал в сторону Лемана, возившегося возле машины вместе с ремонтниками. Протягивая ему сигарету, сказал негромко:

– Ты не очень торопись, Куддель. Надо привести все в порядок. А дивизию мы успеем догнать и через неделю.

Унтер-офицер понимающе посмотрел на него хитрыми глазами.

– Разумеется, командир. Уж если мы попали сюда, нужно использовать все возможности.

* * *

Снегопад сменился мелким дождем. Дороги развезло, машины еле ползли, артиллерийские лошади скользили и падали.

Экипаж Варюхина отступал в арьергарде. Проезжали метров пятьсот и останавливались, укрываясь за постройками или среди деревьев. На шоссе появлялись, смутно видимые за сеткой дождя, легкие немецкие танки. Завязывался огневой бой. Фашисты вели себя осторожно, стреляли издалека.

Вот уже четверо суток войска Гудериана, имевшие многократное численное превосходство, не могли сломить сопротивление бригады полковника Катукова. Советские танкисты, сочетая быстрый маневр с огнем из засад, уничтожали за сутки тридцать-сорок немецких машин. Ночью скрытно отходили на север, занимали новый рубеж, а наутро, когда фашисты начинали наступление, повторялось то же самое.

И только 10 октября, совершив по раскисшим дорогам обходный марш, войскам Гудериана удалось ворваться с востока в город Мценск. Бригада, оборонявшаяся южнее города, сразу оказалась в очень тяжелом положении. Со всех сторон – немцы. Позади – река Зуша.

Когда стало ясно, что немецкие автоматчики вот-вот захватят железнодорожный мост – последнюю артерию, связывающую со своими, полковник Катуков собрал командиров штаба, находившихся поблизости красноармейцев.

– Независимо от званий и положения – в колонну по два, становись! Приготовить гранаты! За мной, бегом марш!

Сам, вместе с комиссаром, повел небольшой отряд к мосту. Автоматчиков удалось отбросить. А тем временем к реке подтягивались подразделения бригады, тыловые службы, колесные машины, приданная пехота. Началась переправа через Зушу. Красноармейцы ломали дома и заборы, делали на мосту, поверх рельсов, деревянный настил.

Наступившая темнота и сильный дождь мешали противнику вести прицельный огонь. Немцы пытались прорваться ближе к реке. Но танки бригады, выстроившись шахматным порядком, встречали врага пушечными выстрелами. Видимость была очень плохая. Обе стороны стреляли наугад, по огненным вспышкам, по светящимся трассам.

Фашистские танки то ли плутали в темноте по незнакомым местам, толи обнаглели – наползали иной раз прямо на «тридцатьчетверки», появлялись то с одной, то с другой стороны. Немецкие артиллеристы кидали снаряды по площади, на авось, но кидали их много. Экипажу Варюхина пришлось сидеть в машине с закрытым люком. При близких разрывах звонко били по броне осколки, шлепались в грязь комья земли.

У Лешки застыли ноги. От долгого сидения тело будто одеревенело. Устал он за эти дни так, что сейчас то и дело задремывал, не выпуская из рук рычагов. Немцы рядом, обстановка такая, что и сатана не придумал бы хуже. А у него ни страха, ни волнения. Одно-единственное желание: лечь, вытянувшись, укрыться потеплей и спать.

– Эй, Карась, ты живой там? – спросил Варюхин.

– Плаваю, – ответил Лешка. – У меня тут лужа подходящая натекла.

– Ничего, за речкой обсушимся… Дождик-то уже перестал, едва капает.

Погода и в этот раз играла на руку немцам. Целую неделю небо было затянуто плотными тучами, дождь перемежался со снегом. А тут, как назло, сильный ветер разорвал облака, раскидал их. Показались звезды. Яркая луна степенно выплыла на чистое место, осветив и город, и мост, и подходы к нему, заполненные колесными машинами.

Немцы сразу же усилили огонь. Танкам нельзя было оставаться на месте. Варюхин приказал Лешке ехать к вокзалу. Оттуда била батарея, снаряды ее ложились возле переправы.

По мосту продолжали двигаться машины и повозки. Деревянный настил трещал под колесами грузовиков. Лошади проваливались, ломали ноги, ржали отчаянно. Кричали и ругались люди. В самом опасном месте, у въезда на мост, куда гуще тянулись цветные трассы пуль, стояли двое: комиссар и командир бригады. Полковник Катуков, закутавшись в плащ-палатку, не сходя с места, громко и резко отдавал приказания: Пристрелить лошадь! Сбросить грузовик! Взять на руки пушки!

Немецкие пехотинцы по огородам, по кустам, все ближе подбирались к переправе, подтягивая с собой пулеметы. С моста соскальзывали в воду убитые и раненые красноармейцы. На их место становились другие, укладывали доски туда, где настил был разбит, сталкивали в воду подбитые грузовики, застрявшие повозки.

В городе разгорались пожары, особенно много их было возле Зуши. Огонь подсвечивал снизу быстро бегущие облака, они казались багровыми. Луна безучастно любовалась своим отражением в красной воде, смотрела на узкий мост, оплетенный трассами пуль.

Едва артиллерия и автотранспорт закончили переправу, Катуков дал приказ отходить ядру бригады, ее танковым батальонам. Одна за другой вползали на железнодорожную насыпь тяжелые машины. Им не страшны были пулеметы и мелкие пушки. Но нужно было торопиться, пока цел мост, пока не угодил в него снаряд крупного калибра. Особое мастерство требовалось от водителей. При вспышках огня, слепящих глаза, нужно было осторожно провести машину по настилу, по остаткам шпал, не засадить ее посреди моста, преградив дорогу другим.

Хрустели, ломаясь, доски. Металл скрежетал о металл. Батальоны уходили, уползали из уготованного им «котла», видимые глазом, но недоступные. Несколько раз бросались в атаку немецкие танки, чтобы с близкого расстояния разбить железные фермы. Но арьергардные «тридцатьчетверки» не подпускали их.

Варюхин, прячась за домами, подкрался к артиллерийской батарее и почти в упор пятью снарядами расстрелял две пушки. Третью, брошенную прислугой, раздавили гусеницами. Назад, к переправе, мчались на полной скорости. Несколько раз их подбрасывало близкими взрывами.

Едва поднялись на железнодорожную насыпь, снаряд угодил в борт. От сильного удара Лешка на минуту потерял сознание. А когда очнулся, танк стоял накренившись, наполненным едким дымом. На спине тлел ватник, было очень жарко. Лешка включил сразу оба огнетушителя. Ухватился за рычаги. Машина послушалась. Хоть и медленно, с непонятным скрипом, а все-таки поползла вперед. Потянуло свежим воздухом, легче стало дышать.

Сперва Карасев не ощутил боли в левом плече, но когда резко взял на себя рычаг, показалось, будто раскаленную иглу вонзили в тело. Он вскрикнул и снова, едва не потерял сознание.

– Леша… Как ты? – услышал он слабый прерывистый голос Варюхина.

– Ранен, кажется.

– Доведешь?

– Попробую.

– Доведи, Леша. Тут нам сразу крышка, – попросил Варюхин и умолк.

Почудилось, будто застонал он. Однако Лешке было сейчас не до него, пересилить бы только свою боль. Казалось, что руку выдирают с мясом у него из плеча. Он скрипел зубами, кричал и корчился на сиденье, но не выпускал рычаги. Танк дергался, рыскал, плохо слушал водителя. Было просто какое-то чудо, что их пронесло, через мост, что они не свалились в воду.

Съехав с насыпи, на другой стороне реки, за окопами пехотинцев, Лешка заглушил двигатель. Это было последнее, на что хватило его сил. Он не смог даже открыть люк. Ткнулся головой в броню и застыл так в полузабытье. Будто сквозь сон слышал, как сверху что-то течет. Часто падали капли, потом раздалось бульканье, словно побежал ручеек. Потом опять капли…

Кто-то воскликнул удивленно, кто-то говорил быстро и громко, но Лешка не мог понять смысла слов. Наверху долго возились, вытаскивая кого-то. Цепкая рука схватила его за плечо, встряхнула. Лешка вскрикнул.

– Живой? – обрадованно спросил незнакомый голос.

Боль вернула сознание. Карасев со стоном вылез из танка. Ему помогли спуститься на землю. В голове гудело, подкатывалась к горлу тошнота. Он смотрел и не узнавал своей машины, облепленной грязью, с дырой в борту. Левая гусеница едва держалась. На корме, на расстеленной плащ-палатке лежал стрелок-радист. Лицо его было прикрыто пилоткой.

– Командир где? – спросил Лешка, облизывая сухие губы.

– Лейтенант, что ли? А вон на повозке.

Лешка подошел к подводе. Варюхина завалили сеном для тепла, виднелось только очень белое лицо. Он узнал Карасева. Смотрел просительно, пытался произнести что-то и не мог: губы его едва шевелились.

– Ну, подвинься, – сказал Лешке санитар, садясь на край подводы. Выругался и добавил: – Какой народ сволочной! Человеку ногу оторвало, кровью истек, а им хоть бы что, перевязать не смогли.

– Как ногу? – ошеломленно спросил Карасев. – Он же молчал, он и не крикнул даже!

– Значит, не мог кричать или не хотел, – ответил санитар, толкая возчика в спину. – Ну, Михеич, живей шевелись.

Лешка в смятении смотрел на удаляющуюся подводу. Смотрел и думал: почему не стонал Варюхин, не звал на помощь? Не хотел мешать ему вести машину? Ну, конечно, ведь они были последние. Еще несколько минут, и немцы отрезали бы им путь на мост. И Варюхин терпел. Лучше умереть среди своих, чем остаться на той стороне!

* * *

Твердый холодный ствол нагана уперся в висок, Степан Степанович вздрогнул. Теперь стоит только нажать пальцем спусковой крючок – и все будет кончено: не останется раздирающих душу тяжелых мыслей, не останется позора, легшего на его плечи. Тьма, тишина, спокойствие…

Он не сомневался в том, что это необходимо. Просто ему не хотелось расстаться с жизнью именно сейчас, когда так красиво было вокруг, когда так легко и приятно было дышать, ощущая тонкий запах прелой листвы.

Рука заныла от напряжения. Оказывается, это очень неудобно – целиться в свой висок. Степан Степанович опустил наган. Ну что же, у него еще есть время. Атака немцев отбита. Красноармейцы пока задержали их на опушке леса. А те, кто пошел искать, брод на реке, возвратятся не скоро.

Степан Степанович сидел в чаще на старом замшелом пне. Сидел ссутулившись, подняв воротник шинели с оторванным хлястиком, натянув на уши чью-то засаленную пилотку, давно не бритый, осунувшийся. Холодно и ясно было в лесу. Чистая глубокая синева проглядывала в разрывах облаков. Гнулись под ветром оголенные вершины деревьев.

Еще неделю назад леса стояли тихие, пышные, будто уснувшие в осеннем нарядном уборе. Желтым пламенем пылали березы, в темных зарослях ельника горели оранжевые осины. Но вот ударил в ночь первый заморозок, покоробил листву: тонко звенела она, будто железная. Днем выглянуло теплое еще солнце, согрело воздух. Срывались с веток тяжелые капли. Запахло прелью и полетели с деревьев блеклые оттаявшие листья.

А тут еще рванул с севера резкий ветер – листобой, засвистел уныло среди ветвей: и забушевала с шорохом и треском осенняя рыжая метель, засыпая сугробами овражки и ямы, заметая дороги и тропы. На глазах менялся, редел лес. Уже не сочились под корой живительные земные соки, почернели голые ветки. Лес умирал…

Ну что же, всему на свете приходит конец. Еще недавно все было очень хорошо. Степан Степанович держал со своей дивизией оборону на реке Судость. Обе стороны врылись в землю, и Ермаков уже считал, что маневренная война кончилась, немцы выдохлись и фронт стал до зимы. Степан Степанович, как никогда верил в свои силы. А теперь вот сидит здесь и смотрит в черное дуло нагана. В барабане три патрона. Один совсем новый и два потускневших, долго пролежавших на складе. Для себя надо использовать новый, он сработает без осечки.

Впрочем, не стоило об этом думать. Зачем ворошить в памяти пережитое. Он уж и так десятки раз припоминал события последних дней, десятки раз анализировал их, искал ошибки. Собственно, непоправимая, решившая все ошибка была допущена в самом начале. Его обманули, обманули до издевательства просто.

Он знал, что немцы затевают какую-то операцию и предполагал, что они нанесут удар вдоль дороги. И они действительно нанесли первый удар именно здесь. Немцы не прорывали, они прогрызали, продалбливали оборону дивизии на двухкилометровом фронте. Бомбежка началась с раннего утра второго октября. За день немцы несколько раз перепахали бомбами передовую. Батальон, занимавший там оборону, был истреблен.

Одновременно работала и артиллерия, ведя огонь на подавление по заранее разведанным целям. Иногда стрельба прекращалась. Степан Степанович каждый раз думал, что сейчас начнется атака. Это же правило: бомбежка, артиллерийская подготовка, потом штурм пехоты. Ермаков подбрасывал к месту намечавшегося прорыва резервы, снимал роты с других участков. А немцы перемалывали эти резервы, бомбили их на подходе, уничтожали снарядами в наскоро отрытых окопах. Фашистские самолеты облили горючей жидкостью леса, выкуривая красноармейцев на открытое место. Ночью огневой бой стих. Только артиллерия вела беспокоящую стрельбу. Ермаков организовал новую линию обороны. С рассветом опять началась мясорубка. Подразделения, занявшие ночью траншеи, тоже были уничтожены, вбиты в землю. Немецкая пехота могла бы без особого труда пройти через этот участок. Степан Степанович сам вывел к этому месту свой последний резерв, батальон Филимонова, рассчитывая контратакой остановить наступление. Но немцы не атаковали и в этот раз. Бомбежка прекратилась, и все смолкло.

А через полчаса из штаба позвонил комиссар дивизии Ласточкин и сообщил торопливо, что немцы без всякой подготовки атаковали танками и пехотой позиции в восьми километрах южнее, что ослабленный, не ожидавший нападения полк смят и что немцы двумя колоннами продвигаются в тыл. Их танки и автоматчики уже вышли к штабу. «Принимаю» бой, Степаныч! Выручай, если можешь!» – это было последнее, что услышал он от комиссара.

Связь оборвалась. Ермаков повел батальон к штабу, но сзади нагнали немецкие грузовики с пехотой. Они проехали через пробитую бомбами и снарядами брешь. Батальон занял круговую оборону и двое суток держался на перекрестке дорог. Немцы не особенно нажимали, их колонны двигались севернее и южнее.

Самое страшное было то, что в наиболее ответственный момент Ермаков потерял руководство войсками. Один из его полков упорно держался на своем участке. Через несколько дней, встретив в лесу красноармейцев, Степан Степанович узнал от них, что полк, израсходовав боеприпасы и не имея указаний, отошел на соединение с 13-й армией.

В конец концов немцы выбили батальон Филимонова с перекрестка дорог. В ночном бою пришлось бросить раненых, все пушки и пулеметы. Из огневого кольца вырвались пятьдесят человек. Оглушенного взрывом Ермакова вытащили на себе Иван Булгаков и начпрод Брагин.

Больше недели плутали они по лесам, держа направление на северо-восток. Везде были немцы. Их войска стояли в населенных пунктах, двигались по дорогам. Уже рухнула под напором восьмидесяти фашистских дивизий оборона Западного и Брянского фронтов, уже в полном разгаре было генеральное наступление на Москву. Уже истекали кровью советские дивизии, окруженные в районе Брянска и Вязьмы. А Степан Степанович, ничего не знавший об этой общей беде, был уверен, что именно он открыл немцам путь на восток. И весь позор он брал на себя.

Да, он виноват в том, что не разгадал замысел противника; он потерял управление войсками; он не сумел использовать имевшиеся силы. Он погубил дивизию, оказался окружением, командиром без войск. За такое расстреливают. В лучшем случае посылают рядовым в штрафную роту. «Заслужил? – спрашивал себя Ермаков и честно отвечал: – Да, заслужил!»

Сегодня утром фашисты снова обнаружили его отряд, загнали в лес. Позади – река. Надо продержаться до ночи, оторваться в темноте от преследователей. Если, конечно, удастся задержать немцев на опушке. А если противник сомнет заслон и начнет прочесывать лес, может случиться самое страшное: плен!

Смерть или плен – такой выбор стоял сейчас перед Ермаковым. Третьего выхода не было. Фронт отодвинулся далеко на восток, добраться до своих почти невозможно. Если кто и дойдет, то молодые, выносливые бойцы, разбившись на мелкие группы. А у него не хватит сил. После недавней контузии Ермаков чувствовал себя разбитым. Иногда совсем пропадал слух. Ноги с трудом подчинялись ему. Вояка он теперь никудышный, одна обуза с ним. Наган поднять, и то трудно.

Эх, если бы погибнуть в бою! Это было бы почетно, по-солдатски. Но для боя он уже слишком слаб. Кроме того, его могут просто ранить, и тогда он попадет к немцам в руки. Этого он боялся пуще всего. Вся его жизнь была связана с армией. В нем укоренилась привычка строго выполнять требования устава. А в последнем уставе, который называли «ворошиловским», было ясно сказано, что воин Красной Армии в плен не сдается. Но дело не только в этом. Не мог Степан Степанович, русский человек, большевик и патриот, даже думать о том, чтобы сдаться на милость фашистов. Это было бы изменой тем идеалам, за которые он боролся, изменой самому себе.

Сейчас, когда решение было принято, Ермакову стало гораздо легче. Тихая грусть владела им, непривычно туманились у него глаза. В эти последние минуты он как бы оценивал все то, что сделано за прожитые годы. Он мог уверенно сказать, что жизнь прошла не зря. Он не совершил ничего такого, за что мучила бы его совесть. Старался, работал не столько для себя, сколько для людей. А если не всегда хорошо получалось, то это не по злому умыслу, а от неумения. Страшного не боялся, от, трудностей не бегал, на товарищей не клеветал – он уходил чистым.

Правда, нескладно получилось у него с семейной жизнью, так и остался он далеким для детей, они чуждались его, особенно Альфред. Пожалуй, и жалеть о нем особенно не будут. Да и сам Степан Степанович думал о них без волнения. Они уже взрослые, находятся при деле, проживут и одни. А Евгения Константиновна?.. Теща никогда не любила его. Будет, вероятно, получать пенсию за Ермакова, проскрипит еще, может, десяток лет…

На окраине леса, где находился с бойцами старший лейтенант Филимонов, усилилась стрельба. Затарахтели немецкие автоматы, несколько раз ухнула пушка. Но и это не потревожило Ермакова. Даже если немцы появятся здесь, на поляне, он успеет нажать спусковой крючок.

Степан Степанович посмотрел на часы: ровно три. Дохнул на вороненую сталь нагана. Металл запотел, потускнел. Рукавом шинели протер ствол. Подумал, что стрелять в висок или в рот негоже. Останется вместо головы кровавая каша, людям будет неприятно хоронить. Скажут, что вот и помереть человек не смог аккуратно.

Он расстегнул шинель. Сразу стало прохладно. Стволом нащупал под гимнастеркой левый сосок. Еще раз посмотрел вокруг, на пожухшую листву, на голые ветви. Багряный лист клена медленно кружился в воздухе, будто искал место, куда лучше упасть. Видно, жаль было ему расставаться с высотой, падать в наметенную ветром груду, откуда уже не подняться, где останется только одно: разложение, тлен, прах.

Степан Степанович следил за полетом листа. Лист вдруг потянуло в сторону, он скрылся за дубом, еще хранившим свой пожелтевший убор, снова появился – уже возле самой земли. Порыв ветра бросил его к ногам Ермакова. И когда лист устало лег около пня, Ермаков нажал спусковой крючок.

Его сильно толкнуло, но он удержался на пне, подался вперед и еще раз выстрелил в грудь. Кленовый лист вдруг мгновенно разросся, превратился в большое багряное пятно, и оказалось, что это вовсе не лист, а зарево. Оно быстро уходило, уменьшалось. Прыгали маленькие язычки пламени. Стало совсем темно и только перед глазами вспыхивали еще мелкие, похожие на звезды, холодные искры.

Грузное, обмякшее тело Ермакова сползло с пня. Он упал боком на зашуршавшую листву, дернулся несколько раз и затих, прижав правую руку к груди, словно пытаясь остановить кровь, сочившуюся из двух ранок. Иван Булгаков и Егор Дорофеевич Брагин долго разыскивали полковника. Кричали, аукали, опасливо прислушиваясь к приближавшейся стрельбе.

Брагин весь покрылся холодным потом, когда увидел лежавшего на земле Ермакова. Иван сразу кинулся к Степану Степановичу, рванул гимнастерку, обнажив белую, густо заросшую грудь, прижался ухом, слушая сердце…

Немецкие автоматчики наступали с двух сторон. Красноармейцы отходили, перебегая от дерева к дереву. Подошел старший лейтенант Филимонов, потный, грязный, с синяком на виске. Пятерней стянул с головы фуражку, поклонился низко, спросил:

– Когда же его?

– Видать, немец сюда проскочил, – быстро ответил Иван.

Брагин удивленно приоткрыл рот: чего, дескать, плетешь, явный же самострел. Иван легонько толкнул его, сказал тягучим, незнакомым голосом:

– А может, случайная пуля залетела… Как, Егор Дорофеевич, случайная-то могла?

– Оно конечно, – пробормотал сбитый с толку Брагин.

Хоронить Ермакова было некогда. Старший лейтенант приказал нести тело полковника по оврагу до реки, сам побежал к бойцам, сдерживавшим немцев. Иван и Брагин смастерили носилки из шинели и двух винтовок. Труп оказался очень тяжелым.

Или ослабели они за последние полуголодные дни, или идти по неровной земле среди кустов было трудно, только Иван и Брагин часа через полтора выбились из сил. Ко всему прочему они направились не вдоль петлявшего оврага, а напрямик, срезая углы, ,и потеряли ориентировку. Стрельбы не было слышно, и они не знали теперь, в какую сторону идти, тем более что стало уже темно.

Закидав тело Ермакова ветками, они принялись устраиваться на ночлег. Знали, что немцы в темноте по лесу не ходоки, поэтому безбоязненно развели между корневищами старого дуба костерик, сварили гороховый суп-концентрат. Обоим доводилось ночевать в лесу да в поле и не в такую погоду. Быстренько нарубили еловых лап, сделала односкатный шалаш. Улеглись рядом на груду листьев, как на перину, согревая друг друга.

Ночь наступила промозглая, мрачная. Хотелось тишины, чтобы издалека слышать шаги человека или зверя. Но тишины не было. Посвистывал в вершинах деревьев ветер, потрескивали сучья, не утихал шорох гонимой ветром листвы. В такое время особенно пугливыми становятся зайцы. Лес полон звуков, чудится, будто крадется кто-то, но не поймешь, с какой стороны надвигается опасность.

Брагин ворочался, кашлял надсадно, из глубины. Иван Булгаков не шевелился, смотрел в темноту, едва различая смутно белевшую березу, возле которой положили они тело полковника. Смотрел и удивлялся своему равнодушию. Будто случилось то, что и должно было произойти. Давно уж заметил Иван, что выбился Степан Степанович из своей колеи. Ходил пасмурный, вялый, отвечал невпопад. Грызло его что-то внутри. В ту ночь, когда вынес его Иван с поля боя, Ермаков даже не поблагодарил. Наутро, прикуривая от спички Ивана, спросил: «Сам-то цел?» – «А что со мной подеется?» – «Зря рисковал, Ванюша ты мой дорогой, – невесело усмехнулся Степан Степанович. – Мне самое подходящее было там остаться». – «Там все погибли», – оказал Иван. «И я там погиб», – ответил ему Ермаков.

И еще был промеж ними неизвестный другим разговор. Позавчера, во время перестрелки, Степан Степанович попросил Ивана держаться ближе. И, если окружат их, пусть Иван без всякого рассуждения стреляет в него. «Не в немцев, прямо в меня бей», – приказал Ермаков.

Понял Иван, что потерял Степан Степанович цену жизни, только не думал, что так скоро оборвет полковник свою ниточку, надеялся, что потянет ее до крайней возможности. Бог даст, и к своим бы вышли, и уладилось бы все помаленьку…

А еще был Иван равнодушен потому, что задубела у него в последние дни душа. Принимай все к сердцу – не выдержал бы виденного. Столько поумирало на глазах у него знакомых мужиков, что человек послабее, может, и головой тронулся бы. Года еще не прошло с той поры, как гостевал у брата Григория, сидя за одним столом с Магомаевым. Разве помышлял тогда, что доведется смотреть, как трудно будет помирать горбоносый горячий учитель? Три раза попадали в него немцы. Сперва вышвырнуло его взрывом бомбы из хода сообщения, поломало ребра. Они хрустели под кожей и выпирали, как палки. Маюмаева положили вместе с ранеными в воронку. Он не стонал, только кусал губы и с тоской глядел в небо. Тут, в воронке, нашел его фугасный снаряд, но опять не убил до смерти, только вырвал из спины клок мяса, обнажив белую кость лопатки. И опять он не стонал. Скрипел зубами, черные глаза его потускнели. А когда начали отступать, Магомаева потащил на себе ротный агитатор красноармеец Егоркин. Обоих подсекли немцы пулеметной очередью, они так и остались лежать один на другом, крест-накрест.

В том бою погиб и дружок Игоря, младший политрук Лев Рожков. Очень уж умный был парень, ему бы с профессорами толковать, а не с мужиками воду толочь. Посмеивались над ним красноармейцы, однако видели, что парень-то добрый, старается сойтись ближе. Только слова правильного по молодости не имел, не успел еще жизни понюхать. А погиб так, что и врагу лютому не пожелаешь. Граната упала прямо ему на колени, искалечила обе ноги, крупный осколок, как лезвием, вспорол низ живота.

Не было там ни фельдшера, ни санитара. Красноармейцы кое-как вправили ему в живот кровоточащие внутренности, обмотали его бинтами. Так и лежал он на дне траншеи день, ночь и еще день. Ломала его нестерпимая боль, кричал человек в голос, плакал, звал мать в бреду. За сутки почернел, как обуглился. Тяжелый запах шел от него. Подзывал к себе бойцов, просил, умолял застрелить, проклинал за безжалостность и снова просил.

Потом он впал в забытье, а когда очнулся, долго смотрел в небо и вымученно, чуть слышно охал. Старшему лейтенанту Филимонову, нагнувшемуся над ним, сказал, едва шевеля губами: «Товарищ командир, поднимите меня. Повыше. Пусть немцы убьют».

Старший лейтенант замахал руками и отошел.

К вечеру фашисты сжали кольцо окружения. Оставалось либо всем умереть на месте, либо попытаться пробить немецкие боевые порядки. И хотя мало было надежды вырваться, полковник Ермаков решил атаковать противника. Только тогда старший лейтенант Филимонов, не глядя на людей, приказал поднять политрука на бруствер. Иван Булгаков взял его под мышки, худого и легкого, как мальчишку. Боясь причинить боль, осторожно перевалил через земляную насыпь. Немцы сразу начали бить по этому месту из пулеметов и автоматов… Брагин зашелся хриплым, натужным кашлем, громко отхаркнулся.

– Иван, не спишь ты?

– Лежу, – неохотно ответил тот.

– Кашель забил. От махры, что ли? Кресало дай мне.

Долго высекал искру, тяжело, с присвистом дыша. Курил сидя, часто сплевывая. Спросил негромко:

– Слышь, Иван, чего это он так, командир-то? Сам себя, это точно. Гимнастерку опалил – в упор стрелял.

– Не нашего ума дело.

– Это верно, а все-таки… Как-то не по себе мне… Которые убитые, тех я ничего… А вот когда человек сам кончит, тогда жутковато…

Ивана раздражала эта непривычная болтливость Брагина. Никто не тянет его за язык говорить о покойнике среди ночи, да еще когда труп рядом.

– Спи, – буркнул Иван. – Дай-ка, цигарку досмолю. Отдыхать надо. Утром фаетон тебе не подадут, на своих двоих топать придется.

– Что-то меня то в холод, то в жар…

– Плащ-палаткой моей накинься. И не ворочайся ты, Дорофеич, за ради всего святого. Земля под тобой ходуном ходит, а уж синяков ты мне на спину набил бессчетно.

– Тебе набьешь, дуб сушеный, – проворчал Брагин, устраиваясь. Кашлянул еще раза три, притиснулся ближе и вскоре задышал ровно, обдавая шею Ивана горячим дыханием.

Наутро они съели последние два сухаря, запивая их кипятком. Подняли самодельные носилки с телом полковника и тронулись в путь. Шли на восток, ориентируясь по мху на стволах деревьев. Брагина мучил кашель.

Тело Ермакова за ночь будто еще больше потяжелело. Шинель, которой он был прикрыт, то и дело соскальзывала с него, открывая желтое лицо.

– Ну куда мы его, такого бугая, тянем?! – взмолился мокрый от пота Брагин. – Сил моих больше нету… От своих мы все равно отбились. А ему теперь безразлично где лежать, земля везде одинаковая.

Иван не стал спорить. Отыскал место поприметней, на перекрестке двух просек, возле векового дуба. Залез на дерево, осмотрелся. С трех сторон сплошняком тянулся черный массив леса, и только на востоке он редел, скатываясь по пологому спуску к реке. Дальше виднелось большое поле, надвое разрезанное дорогой, а за полем – серые крыши деревни. Иван решил узнать ее название, чтобы точно запомнить, где похоронен Степан Степанович.

– Ни к чему все это, – сказал Брагин, рубивший пехотной лопаткой твердую землю. – Хоть бы бумаги его до своих донести, и то хорошо.

– А может, детишки взглянуть приедут.

– Ха, нашел время о чужих детях думать. Выберемся ли еще сами отсюда, вот вопрос.

– Ничего, – сказал Иван. – Сами мы как-нибудь.

Яму вырыли неглубокую. Очень уж неподатливой была заклекшая, опутанная жилами корней, земля. Иван вытащил из пилотки иголку, крупными стежками заметал порванную на груди Ермакова гимнастерку, застегнул на все пуговицы. Расчесал свалявшиеся волосы. В могилу настелили листвы. Сверху накрыли его шинелью.

– Ну вот, успокоился человек, – тихо сказал Иван. – Прости нас, Степан Степанович, ежели чего не так… Сам понимаешь, время военное… Прости, значит. – И бросил на него первую горсть холодной земли.

Сверху завалили могилу камнями, чтобы не разрыл ее хищный зверь. Брагин предложил дать тройной салют из винтовок, но Иван воспротивился:

– Неча патроны жечь, у нас сзади двуколка не едет. Мы по Степану Степановичу другие поминки устроим…

Лопатой сделал Иван на стволе дуба зарубку, и пошел, ссутулясь, низко натянув на уши пилотку. Брагин побрел за ним, грузно переставляя ноги. Чувствовал себя скверно. Небывалая накатилась на него слабость, горела голова, все время хотелось пить. Никогда раньше не знал Егор Дорофеевич никакой хворобы, гордился могучим своим сложением. И, видно, здорово ослаб он в последние дни, если сумела прицепиться к нему болезнь.

– Погоди, умучился я, – попросил Брагин.

Посидели, покурили. Иван навьючил на себя вещевой мешок товарища, его винтовку и плащ-палатку. Но и налегке Егор Дорофеевич шел еле-еле. Покачивался из стороны в сторону, многопудовой тяжестью наваливался на твердое плечо Ивана.

Только в сумерках добрались они до края леса. Разворошили копну. Брагин не лег – упал, как подкошенный. Дышал через рот, с хрипом. Веяло от него жаром.

– В деревню надо тебя, Дорофеич. Фершалу показать.

– Нельзя, Иван, – тяжело ворочался во рту Брагина покрытый белым налетом язык. – Неровен час на немца нарвемся. Прикончат они меня. Тебе так-сяк, а мне невозможно.

– А я-то – не русский, что ли? – с обидой спросил Иван.

– Рядовой ты… А у меня партийный билет в кармане. И волосы длинные, за политработника посчитают.

– Волосы я тебе бритвой срежу, а билет в подкладку зашью.

– Нет, – мотнул головой Брагин. – Попить бы мне, Ваня. Нутро сжигает.

Всю ночь Егор Дорофеевич метался, в беспамятстве раскидывал могучими руками сено. Всю ночь не спал Иван, сидя рядом, кутая его плащ-палаткой, чтобы не застудился еще сильнее. Утром заставил Брагина выпить кипятку, сказал решительно:

– Ты лежи, а я в село. Поищу там добрых людей. А то загнешься, как бог свят.

Брагин, пытаясь подняться, искал его невидящими мутными глазами.

– Ты вернись… Поскорей вернись…

Иван закинул за спину винтовку и зашагал вдоль опушки. Подобравшись к деревне, долго смотрел из кустов. Вроде все было спокойно. Изредка и без злобы тявкали собаки. То баба выйдет на улицу с коромыслом, то стайкой пробегут ребятишки.

Облюбовал крайнюю избу, огород которой подходил прямо к кустарнику. Изба была большая, но старая, с почерневшими бревнами. Крыша покрыта дранкой, во многих местах прохудилась, залатана кусками толя и ржавого листового железа.

В огороде работала женщина, перебирала картошку, складывала в плетеную корзину. Иван пополз, волоча за собой винтовку, прижимаясь к плетню. Женщина выпрямилась. Рослая, широкоплечая, в мужских сапогах, она стояла на ветру в расстегнутом, не сходившемся на высокой груди ватнике. Широкий подол юбки хлестал по ногам. Без особого усилия подняла корзину картошки, понесла в дом. «Крепкая баба, – одобрительно подумал Иван. – Очень даже подходящая для хозяйства».

На улице играли ребята. Иван лежал, дожидаясь, когда они скроются. Не хотел, чтобы его видели. Женщина вышла из дома. С крыльца сказала что-то в комнату и захлопнула дверь. Спустилась по ступенькам, поправила платок и присела за углом. Иван сконфуженно отвернулся. «Тьфу, черт! Заметит меня баба, чего подумает…»

Он не смотрел на нее минуты две, а когда глянул, женщина уже снова перебирала картошку.

– Гражданочка! – позвал Иван. – Эй, гражданочка!

Она не удивилась, будто ждала, что ее позовут. Подошла к плетню и остановилась, по-мужицки расставив ноги. С презрительным прищуром глядела на грязного, распластавшегося на земле Ивана, спросила громко:

– Чего тебе?

– Тс-с-с!

– Не шипи, тут чужих нету.

– В избу бы мне.

– Много чести всяких бегунов в хату водить. Хватит на брюхе-то елозить, вояка. Вставай, что ли!

Говорила она грубо, глаза сердито поблескивали под черными, будто ветром разлохмаченными бровями.

– Жрать, что ли, хочешь? – спросила она, направляясь к дому.

– И это тоже, – ответил Иван. – А ты чего неласковая такая? Или с левой ноги встала? – попробовал пошутить он.

– Тебя это не касаемо. Много вас тут шляется, оборванцев всяких. Тоже мне солдаты, – перед немцем в штаны наклали. Тут вы горазды по чужим погребам воевать… Иди-ка вон в хлев, вынесу тебе стал быть пару картошек, и скатертью дорога.

– Зря ты, бабочка, на наш счет прокатываешься, – сказал Иван, остановившись и вскинув на плечо винтовку. – И нечего меня в хлев водить. Я к тебе не за милостыней пришел, а потому как все мои товарищи полегли в честном бою и мне сейчас без гражданского населения не обойтись. Кланяться тебе я не буду, ты мне скажи только, немцы у вас есть?

– Нету. На том берегу проезжали вчерась, а у нас тут мост разрушен.

– Бывай.

Иван повернулся и через покосившиеся воротца вышел на улицу. Туже подтянул ремень. Подумал досадливо, что утром надо было побриться и почиститься: чай не дезертир, не беглец какой, а регулярный боец Красной Армии. Хоть и обиделся он на эту бабу, но в глубине души понимал ее. Что у нее, казенная, что ли, жратва-то? Впереди зима, самой жить надо.

Женщина нагнала его возле соседнего дома. Иван обернулся, услышав за спиной тяжелый топот сапог. Она посмотрела на него все так же недружелюбно, однако голос ее звучал мягче.

– Эй, солдат, чего тебе надо-то?

– Товарищ у меня в горячке второй день лежит.

– Раненый?

– Нет, пристыл.

– Больной – это лучше, – со вздохом сказала она, и лицо ее на секунду обмякло, появилось на нем сострадательное выражение. – Раненых у нас приняли бабы. В трех домах приняли. А теперь боятся. Немец-то, он как?

– Не знаю. Небось по-всякому.

– По-всякому, – согласилась она. – А про больного можно сказать, что свой мужик.

– Берешь, значит?

Она ответила не сразу. Раздумье морщило лоб. Ей, наверно, было лет тридцать пять, но выглядела она на все сорок, очень уж грубой, обветренной была у нее кожа. А черные с синеватым отливом волосы еще по-молодому густы, по-молодому распирали ситцевую кофтенку груди.

– Болезнь-то не заразная? Не тиф ли?

– Тиф он со вшами, – сказал Иван. – А у нас этой живности пока не имеется. На сырой земле мы с ним спали. Воспаление легких небось… А за вознаграждение ты не беспокойся. Выходишь его – от всей Красной Армии благодарность объявим. И деньги, какие при мне, до копейки оставлю.

– Где она, эта армия, – усмехнулась женщина. – Этой благодарностью твоей сапоги не смажешь… А человека возьму. Нельзя пропадать человеку.

– Ухаживать за ним надо. Приготовить, постирать.

– А ты поучи! – прикрикнула она так грозно, что Иван снова подумал с веселым удивлением: «Да разве же это баба! Это же ротный старшина, какой на сверхсрочной службе донельзя облютел!»

– Лошадей у нас нету, – продолжала она. – Угнали лошадей. Если хочешь, тележку под навесом возьми. Или, может, мне с тобой пойти?

– Сам управлюсь… Зовут-то тебя как?

– Марьей, – сказала она. – А ты шевелись, шевелись, дни-то теперь короткие.

Ох и нелегко было Ивану тянуть за собой тележку! Колеса глубоко врезались в мокрую землю. Ноги скользили. Брагин метался, вскакивал, сваливался несколько раз, пока не догадался Иван накрепко прикрутить его веревкой. До хаты добрался в темноте и так выдохся, что шагу не мог ступить.

Хозяйка сама на своей могучей спине отнесла Брагина в дом. Иван вошел следом и остановился у порога, боясь ступить продранными грязными сапогами на вымытый до желтизны пол.

– Переоденься, – сказала ему женщина, подав старую, отутюженную рубаху, латанные-перелатанные портки и большие растоптанные валенки. – Ну, чего пялишься! Переодевайся в углу. А исподнего нету. – Подумала и пояснила: – Вдова я. Вот уже пятый год вдова.

В большой комнате было тепло. Раздражающе-приятно пахло свежевыпеченным хлебом. Горела керосиновая лампа. На окнах, завешанных дерюгами, стояли цветы.

Хозяйка достала из печи чугун с водой, поставила посреди комнаты жестяное корыто. Раздела Брагина, легко поворачивая его тело. Егор Дорофеевич, застеснявшись, помахал рукой, подзывая Ивана, но женщина, хлопнув ладонью по его голой спине, прикрикнула.

– Лежи уж, дурастной!.. Эка жаром-то от тебя пышет!

Иван поддерживал Брагина под мышки, хозяйка мыла. Мочалкой оттирала с ног черную грязь. Страшными были эти ноги, растертые, синие, сопревшие в мокрых сапогах. Иван, глядя, как ловко управляется женщина, сказал удивленно:

– Ну и наборзилась ты! Будто каждый день по десятку мужиков мыть приходится.

– А с детишками-то кто возился, соседка, что ли?!

– Есть, значит, мальцы у тебя?

– К бабке услала. Негоже им тут на вас глядеть.

Иван смолчал. Ему и самому было неловко смотреть на белое тело Брагина, на складки некогда толстого живота. Отворачивался, чтобы не видеть, что там делает женщина своими большими темными, до локтей обнаженными руками. Он смущался сам и смущал этим ее.

– Нечего крутиться, – сказала хозяйка. – Иди вон за печку, я одна управлюсь.

Иван ушел и закурил там. Потом он тоже помылся быстренько, и такое почувствовал облегчение, будто окинул с плеч несколько пудов груза.

Нет, не женщину встретил он, а просто клад. В один момент прибрала комнату. Затихшего на кровати Брагина напоила чаем с малиной, укрыла ватным стеганым одеялом, чтобы пропотел. И уже готов был у нее ужин: жареная с салом картошка, свежий хлеб и соленые огурцы. У изголодавшегося Ивана разгорелись глаза, думал, что съест все. Но выпил стакан водки, закусил немного, и сразу разморило его в тепле. Он так и уснул за столом, с вилкой в руке, ткнувшись лбом в зеленую, потрескавшуюся клеенку. Хозяйка уложила его на сундук, подстелив полушубок.

Мертвецки спал Иван. Вскрикивал и ворочался Брагин. А женщина долго еще возилась около печки. Стирала солдатскую одежонку, выходила в сени чистить сапоги. Уже за полночь, умывшись, остановилась она возле висевшего в простенке зеркала, засиженного мухами, расчесала волосы. Всмотревшись, пальцами потерла набежавшие к глазам морщинки.

Потом, поправив одеяло на Брагине, она украдкой оглянулась на Ивана и неловко, бочком присела рядом с Егором Дорофеевичем. Осторожно гладила грубой своей рукой его виски, лоб. И вдруг, захлестнутая жалостью и нежностью к этому беззащитному, доверившемуся ей мужчине, вся потянулась к нему, прижалась лицам к его горячей щеке и так замерла на минуту, прикрыв глаза, мокрые от нежданно навернувшихся слез.

* * *

Три с половиной месяца продолжалась война; где-то был фронт, гибли люди, а в Одуеве жизнь изменилась мало. После того как мобилизовали мужчин, еще глуше сделалось в городке. По вечерам рано ложились спать: электричество гасло в десять часов. На улицах темень. Введена светомаскировка. Не горели даже редкие – на перекрестках – фонари.

За эти месяцы привыкли жители узнавать из сводок об отданных врагу городах, привыкли, что то в один, то в другой дом приносит почтальон извещение о погибшей и пропавшем без вести. И все же для большинства горожан война оставалась еще только словом, а немцы казались чем-то нереальным.

Фронт застыл под Брянском, в безопасной дали. В Одуеве, как обычно, работали учреждения, жидко дымила труба сушильного завода. Ученики ходили в школу, но не столько занимались, околыш убирали картошку и капусту на полях пригородного совхоза.

И вдруг дождливой октябрьской ночью ворвался панический слух: фронта больше нет, войска наши окружены, немцы идут сюда. Трудно было сказать, кто первым принес это известие. Может быть, красноармеец-связист, выскочивший из «котла» у Брянска и промчавшийся на своем мотоцикле до самого Одуева; может быть, артиллерист, успевший вовремя выехать из Орла; может быть, раненые из машины, остановившиеся ненадолго возле аптеки. По городу этот слух разнесся мгновенно. Говорили, что бои уже возле Мценска. А это совсем близко и даже не на западе, а на юге. Жители и верили и не хотели верить…

На следующий день хлынул по шоссе поток отступающих. Брели сотни и тысячи обросших, усталых красноармейцев, покрытых коростой грязи; брели молча, опустив головы, сунув в рукава иззябшие руки. Не было машин, пушек, повозок. Без строя, без командиров, всяк по себе, двигались изнуренные до безразличия люди. За день они размешали грязь на шоссе, дорога покрылась вязким слоем, в котором ноги тонули выше щиколоток. В невидимые колдобины проваливались бойцы до колен. Почти никто из них не заходил в дома. А если и заходил, то не надолго: попросить кусок хлеба, напиться воды. Лишь совсем выбившиеся из сил валились спать прямо на полу в кухне или коридоре.

Красноармейцы изредка перекликались хриплыми простуженными голосами, спрашивая друг у друга номер части. Искали не роту, не батальон, а хотя бы свой полк, свою дивизию. Жители знали, что через город проходили остатки 50-й армии, с боем прорвавшейся из окружения под Брянском. Потеряв технику, бойцы по лесам пробились к Белеву и переправились через Оку. Они спешили: приказ гнал их в Тулу, где собиралась теперь их армия. Шли без отдыха, потому что сзади, по пятам, преследовали их немцы, и бойцы не желали снова оказаться в кольце.

Эти красноармейцы, измученные и лишенные руководства, не способны были сейчас воевать. Жители, глядя на них, цепенели от ужаса: город некому было защищать.

На западной окраине под руководством Григория Дмитриевича Булгакова рыли окопы бойцы одуевского истребительного батальона, пожилые мужчины и молодежь. Но никто не принимал их всерьез. Город, еще не сданный врагу, был уже обречен. Остановился сушильный завод. В учреждениях люди отсиживали время, ничего не делая, ожидая указаний. Сами собой закрылись школы. Перестала поступать почта.

Ночью, втихомолку забрав лучших лошадей, бежали работники НКВД вместе со своими семьями.

Наутро никого не оказалось в райисполкоме. В магазинах настежь распахнуты двери и нет продавцов. Заходи и бери, что хочешь. Сначала брали только ребятишки. Потом, решившись, потянулись и взрослые. Из склада выносили мешки с мукой. На тачках увозили по домам овощи. Люди стеснялись друг друга. Растаскивать общественное добро было неудобно. А с другой стороны, не оставлять же его немцам. И как не взять самому, если берет сосед…

Опустел райком партии. Только первый секретарь оставался еще на месте, но занимался он вопросами, далекими от обычной жизни. Он создавал ядро будущего партизанского отряда, договаривался с надежными людьми о явочных квартирах.

Булгаков пришел в райком за указаниями: как быть дальше?

– Вот, Григорий Дмитриевич, – сказал ему секретарь, – налаживай скорей оборону. Немцы близко, а наших войск у них на пути, вероятно, нету.

Чтобы не выдать волнения, Булгаков напрягся, стиснул пальцы в кулак.

Но секретарь заметил, как побледнело его лицо. Подвинул ему пачку папирос, успокаивающе положил на плечо руку.

– Знаю, Григорий Дмитриевич, батальон у тебя слабый. Но ты пойми вот что: сейчас шоссе до самой Тулы забито. И эвакуированные, и армейские обозы, и скота тысячные гурты. Все это спасать надо. Задержи немцев на три, на четыре часа – спасибо скажем. А если на сутки – совсем хорошо. Разведку, передовой отряд ихний останови…

– Сделаем, что сумеем.

– Надеюсь. Ты ведь, Григорий Дмитриевич, в гражданскую воевал… Пилюгина знаешь, с сушильного завода?

– Он у меня в батальоне.

– Учти – он будет от партизанского отряда связным. Ему можешь доверять во всем… Ну, что тебе еще пожелать? Решай тут сам, как обстоятельства подскажут…

Хотел Григорий Дмитриевич попросить какой-нибудь транспорт, чтобы вывезти свою семью, но не решился заговорить об этом. Да и вряд ли имело смысл просить сейчас: в городе не осталось ни лошадей, ни подвод.

– Мы с тобой еще увидимся. Верю! – сказал секретарь на прощание…

В доме Булгаковых все было перевернуто вверх дном. Посреди комнаты стояли раскрытые чемоданы и старый бабкин сундук, окованный железными полосами. На кроватях, на стульях раскиданы вещи. Антонина Николаевна, непричесанная, возбужденная, с красными пятнами на щеках, то принималась упаковывать чемоданы, то выбегала на крыльцо: не идет ли Григорий?

– Достал подводу? – кинулась она к мужу, едва он переступил порог.

Григорий Дмитриевич поставил в угол винтовку, ответил сердито:

– Лошадей нету, сама знаешь.

– Для Нюрки Храповой подвода нашлась? Для прокурорской дочки нашли двух лошадей, а для тебя нету? Всю жизнь ты такой размазня! Всю жизнь на тебе ездят! О нас бы подумал!

– Ну, хватит, – устало махнул рукой Григорий Дмитриевич. Он и сам в глубине души был обижен. Его здесь оставляли, может быть на смерть, и уж его семью могли бы эвакуировать в первую очередь. Но никто и не подумал об этом. Весь транспорт расхватали те, кто наглее и хитрее.

– Соберите поесть, мамаша, – попросил он.

– А вот сейчас все будем.

Булгаковы не предполагали, что так вот, по-мирному, садятся обедать все вместе последний раз. Марфа Ивановна бегала от стола в кухню, с надеждой поглядывала на зятя. Григорий Дмитриевич, похудевший от волнений, круто согнув красную шею, сосредоточенно хлебал щи. Антонина Николаевна ела плохо. Ни за что ни про что раскричалась на Славку. Дернула за ухо Людмилку.

Только Ольга Дьяконская, сидевшая в углу, под бабкиными иконами, была спокойна. Через месяц, а то и раньше ей надо рожать, ей и думать нечего об отъезде в чужие края. Худо-бедно, а здесь свой угол, знакомые люди. Уже не собой – близким ребенком заняты были ее мысли.

Григорий Дмитриевич кончил есть, вытер краем полотенца рот, набил табаком трубку. Обвел всех взглядом.

– Ну, так что же мы решили?

– Как ты, – нервно пожала плечами Антонина Николаевна.

– Батальон будет защищать город.

– Курам на смех, что ли? Какие из вас защитники? Армия бежит, все бегут… Что вы сделаете – пятьдесят инвалидов!

– Вовсе не пятьдесят, а сто, – сказал Славка.

– Ты-то хоть помолчи! Господи! Сумасшедший дом какой-то! – схватилась она за голову. – Добрые люди о себе думают, а у нас вечно наоборот… Все партийцы семьи свои отправили. Одни мы остались!

– Неправда, Тоня. Ну зачем ты так? – мягко возразил Григорий Дмитриевич. – Все, понимаешь, почти все остались тут. Транспорта нет, до Тулы семьдесять верст по грязи, лесом. Ну, кто пойдет? И еще неизвестно, как там в Туле…

– Олюшке ехать никак нельзя, – вмешалась Марфа Ивановна. – И Людмилу я не пущу, это уж как ты хочешь. – Пожевала губами и добавила резко, почти крикнула: – Не пущу дитя на погибель. И не мысли про то, птица ты бездомная!

Может, потому, что давным-давно не кричала на нее мать, может быть, потому, что извелась Антонина Николаевна от колебаний и все равно ей было теперь – ехать или не ехать, лишь бы принять какое-нибудь решение и перестать сомневаться, она вдруг сразу успокоилась. Отломила кусок хлеба, спросила с усмешкой:

– Значит, помирать, так всем вместе?

– Зачем помирать, – возразил Григорий Дмитриевич. – Как начнется стрельба, идите в подвал к Щукиным. Там потолок крепкий, старой кладки. Снаряд не пробьет.

– Ну, спасибо, муженек, успокоил, – иронизировала она.

– И-и-и-и, милые вы мои, – пропела, раскачиваясь, бабка, довольная тем, что дело повернулось так, как хотелось ей. – Проживем помаленьку. Немцы-то, они нелюди, что ли?! Тоже ведь на двух ногах ходют.

До полуночи в сарае при свете «летучей мыши» Славка и отец копали яму. Опустили в нее сундук, положили сверху новое охотничье ружье в чехле и еще, потому что осталось место, Славкин велосипед. Забросали яму землей, натрусили сверху опилок и заложили дровами.

– Спать! – приказал Григорий Дмитриевич.

На рассвете, не разбудив жену и Ольгу, он ушел вместе со Славкой из дому, прихватив вещевой мешок с салом и сухарями.

Утро было туманное. Хлюпало под ногами. Сеял мельчайший дождик. Григорий Дмитриевич оделся по-охотничьи: высокие сапоги на две портянки, теплые штаны. Кожанка хоть и потертая, зато на подкладке. И не остынешь, и сухо. Под зеленую фуражку, чтобы не мерзла бритая голова, надел еще тюбетейку.

Славка тоже снарядился добротно. Старое зимнее пальто Игоря перетянул отцовским ремнем с брезентовым подсумком. На зимней шапке – красноармейская звездочка. Винтовка приятной тяжестью давила плечо. Славка чувствовал себя совсем взрослым.

На сборном пункте, возле тюрьмы, где дорога выбегала из города в поле, их уже ждали. Здесь еще в ночь выставлена была застава во главе с хромоногим Герасимом Светловым. Его, бывшего фронтовика, Григорий Дмитриевич назначил командовать взводом, собранным из окрестных колхозников.

Батальон выстроился. Григорий Дмитриевич прошел вдоль шеренги. Да, воинство было не из лучших. Пожилые люди – учителя, счетоводы, торговые работники. Некоторые в очках. Оделись легко, как на прогулку. В строю постукивали замерзшими ногами, терли посиневшие носы. Всех этих людей Григорий Дмитриевич знал по имени-отчеству, известны ему были за долгое знакомство болезни, имевшиеся почти у каждого. Народ, конечно, хороший, честный, исполнительный, но для военной службы малопригодный. Положиться можно было на рабочих с сушзавода и электростанции. Их набралось человек пятнадцать. И столько же было охотников, выделявшихся и выправкой, и подогнанной одеждой.

Вооружение у истребителей самое разнообразное. Для рабочих Григорий Дмитриевич выхлопотал через райвоенкомат два десятка трехлинеек. Охотники и колхозники пришли со своими дробовиками. Остальные получили винтовки трофейные, японские, завезенные в Одуев вскоре после войны 1904 года. Столько времени пролежали они на складе раймилиции, что краска на деревянных частях выцвела и имела бурый, неопределенный оттенок. На пробных стрельбах почти половина патронов давала осечку.

Осмотрев батальон, Григорий Дмитриевич достал список и сделал перекличку, отмечая, кто не явился. Из ста тридцати шести человек налицо было сто восемь.

– Дезертиров под трибунал отдадим! – сказал Григорий Дмитриевич. Сказал громко, с угрозой, в назидание всем, хотя не знал, где его искать, этот трибунал, и может ли он судить бойцов истребительного батальона, которые все записались добровольцами, не имеют формы, воинских документов, и присяги не принимали.

Взвод Светлова Григорий Дмитриевич отправил в Стрелецкую слободу охранять проселок. Сам остался с главными силами на шоссе. Одно отделение посадил дежурить в недавно отрытые, но уже заплывшие грязью окопы, а остальных разместил на отдых в камерах пустой тюрьмы.

Нужно было узнать, где противник, и приготовиться отразить атаку. Григорий Дмитриевич вышел на шоссе. Отсюда, с горы, далеко видна дорога, спускавшаяся в долину, а потом снова выбегавшая на возвышенность. Она тянулась черной полоской среди бурых полей. Отступающих было уже немного, лишь кое-где по обочинам шли группки красноармейцев. Проехала телега с ранеными.

Люди говорили разное. Одни утверждали, что немцы находятся еще на западном берету Оки, другие – что фашисты форсировали реку возле Белева.

Боец батальона Мирошников, известный всему городу алкоголик, много лет работавший почтальоном, посоветовал обзвонить по телефону ближайшие районы и сельсоветы. Григорию Дмитриевичу эта мысль понравилась, и он отправился на почту, прихватив с собой Славку.

На коммутаторе, в жарко натопленной комнате, дремала телефонистка – маленькая старая женщина в черном платье и черных чулках. Голова с пышной прической густых, тронутых сединой волос, казалась слишком большой для ее хрупкого тела. Она обрадовалась приходу Булгаковых. Оказывается, она дежурила тут двое суток, так как другие телефонистки на работу не являлись.

– Но ведь никто не давал такого распоряжения, не правда ли? Сейчас связь очень важна. Я это знаю, ведь я пережила две войны, – объяснила женщина.

С Белевом, откуда ждали немцев, связаться не удалось. Линия была исправна, но к аппарату никто не подходил. Григорий Дмитриевич принялся звонить в сельские Советы. Ему отвечали сразу же, там люди сидели у телефонов, ожидая сообщений или распоряжений. Но сообщить им Булгаков ничего не мог. Он только приказывал установить постоянное дежурство. Было ясно, что на территорию района немцы еще не вступили.

Ему пришла в голову удачная мысль. Почему бы не оставить сына на почте дежурить вместе с телефонисткой? Он тяготился тем, что взял с собой Славку. Ведь дело нешуточное, может кончиться плохо. Случись что-нибудь с сыном – и сам себе не простишь никогда, и Антонина с ума сойдет.

– Будешь охранять узел связи, – строго сказал Григорий Дмитриевич. И, видя Славкино кислое лицо, добавил: – Не гримасничай, поручение важное. Если что-либо станет известно, сразу докладывай мне. Один справишься или постарше кого прислать?

– Справлюсь, – оказал Славка. – А тут, значит, я полный хозяин?

– Стой, как часовой.

– А если кто не послушает, то и стрелять можно?

– Стреляй, – поколебавшись, разрешил Григорий Дмитриевич. – Только в воздух сперва.

Славка закрыл за отцом тяжелую дверь, задвинул внутренний засов. Подергал железные решетки на окнах – прутья держались прочно. В двух окнах решеток не было, и Славка решил в крайнем случае забаррикадировать их шкафами и столами.

– Позиция надежная, – басом произнес он.

Телефонистка достала из свертка яблоко, вытерла носовым платком, откусила мелкими зубами кусочек. Подумала и сказала:

– Мы с вами сможем убежать через черный ход.

– Не собираюсь убегать, – с обидой возразил Славка. – Я буду стоять до последнего. Мне бы еще две гранаты достать, тогда все!

– Это будет ужасно, – прижала она к груди маленькие сухие руки, похожие на птичьи лапки. – Поймите, я не за себя беспокоюсь. Я пережила две войны. И даже сама стреляла в мишень. Но на втором этаже живут люди. Им будет очень страшно. Их могут убить…

– А, там Соня Соломонова, – вспомнил Славка. – Я им скажу, чтобы они в подвале сидели.

Сперва Славка степенно расхаживал по всем комнатам, как и положено часовому. Потом это ему надоело. К тому же было жарко. Он снял шапку, расстегнул пальто. А винтовку, оттянувшую руку, поставил к стене около несгораемого шкафа. Телефонистка читала книгу, время от времени звонила в сельсоветы. Всех дежурных у телефонов она знала по имени, вела с ними долгие нудные разговоры о какой-то Верочке, которая перекормила ребенка сладким, и поэтому ребенок теперь весь чешется.

Славка зевал, смотрел в окно. На улице иной раз появлялись прохожие, но как назло не было ни одного знакомого парнишки и ни одной девчонки. А то хорошо было бы показаться перед ними с винтовкой. Стать возле двери, крикнуть сурово: Стой! Назад!

Потом пришла Ольга, принесла обед: кастрюлю с тушеной картошкой и соленые огурцы. На коммутатор он ее не пустил, усадил за столик, на котором лежал туго набитый подсумок. Ел неторопливо, солидно. Ольга смотрела на него с некоторым почтением, и это еще больше возвысило Славку в собственных глазах.

Было уже совсем темно, когда позвонил отец и сказал, чтобы Славка оставался ночевать на почте и дежурил попеременно с телефонисткой. А если устал, то его можно заменить другим. Но Славка ответил, что совсем не хочет спать и никуда не уйдет. Отец хитрый – решил отправить его домой, когда, может быть, только начинается самое интересное…

В этот день истребители так и не дождались появления немцев. Люди ходили в дозор, потом сушились и грелись в натопленных тюремных камерах. Пообвыкли на новом месте, каждый облюбовал себе угол поудобней. Многим приносили из дому харчи, а ближе к вечеру заботливые родственники притащили некоторым подушки.

Ночь прошла спокойно. Немного подморозило. Город без единого огонька затаился в непроглядной темноте, замер в тревожном ожидании. С юго-запада изредка доносились глухие, едва слышные удары. Казалось, что они рождаются где-то в утробе земли. Летней зарницей растеклось по горизонту зарево, исчезнувшее с рассветом.

В полдень на давно уже опустевшей дороге появилась небольшая колонна. Григорий Дмитриевич поднял людей. Заняли окопы. Меткие стрелки встали у окон тюрьмы. Но тревога оказалась ложной.

У всех истребителей за последние дни, когда проходили через город остатки вырвавшихся из окружения дивизий, толпы оборванных и утомленных красноармейцев, сложилось представление, что армия совершенно разбита и бегство сделалось всеобщим. Люди как-то не задумывались: а почему же немцы в таком случае медлят, почему не появляются в Одуеве так долго? Что им мешает? И теперь все были удивлены, когда вместо ожидаемого противника увидели вполне организованное и боеспособное советское подразделение.

Бойцы шли по четыре в ряд, выдерживая строй. И сапоги и шинели в грязи. Но ремни у всех крепко затянуты, все одеты по форме. Впереди колонны лошади везли две небольшие пушки и зарядные ящики, на которых сидели раненые. Обрадованные истребители повылезали из своих окопчиков, обступили бойцов.

Пожилой капитан пошел вместе с Григорием Дмитриевичем в контору тюрьмы. На выбритых до синевы щеках капитана – свежие порезы. Булгаков встретил командира отряда несколько настороженно, переживал за свое пестрое войско, способное вызвать усмешку. Но капитан воспринял все, как должное. Григорий Дмитриевич угостил его жареной бараниной. Командир, в свою очередь, налил в стаканы водку из фляги. После еды он разложил карту, произнес уверенно:

– Немцы будут здесь завтра.

– Не раньше?

– Нет, мы два моста у них на пути взорвали. С ремонтом провозятся. Да они и не спешат тут. Они идут к Туле по автостраде. Там танки… Есть сведения, что они уже взяли Плавск. Значит, мы тут уже наполовину в мешке. А они нас особенно не торопят. Тулу возьмут – путь перекроют.

– Возьмут? – спросил Григорий Дмитриевич.

– Все может быть. Не знаю… Но учтите, я отхожу последним, за мной никого нет. Мост через Упу мы заминируем, завод и административные здания сожжем. Советую вам уходить вместе со мной или…

– Ну, слушаю.

– Или распустить людей по домам. Я не имею полномочий распоряжаться, но… Со смертью шутить нельзя. Немцы уничтожат вас за полчаса…

– Эх-хе-хе, – вздохнул Григорий Дмитриевич. – На вашем месте я тоже бы такой совет дал. За советы партийный билет выкладывать не придется.

– Понимаю, – сказал капитан. – Желаю успеха. Дайте мне двух человек, знающих город. Они помогут саперам.

– До свиданья, – пожал Булгаков протянутую ему руку. А когда остался один, стиснула его сердце тревога, почувствовал себя очень слабым. И у других истребителей радость, вызванная приходом красноармейцев, сменилась унынием.

– Нас теперь можно сравнить с пограничниками, поскольку мы находимся впереди всех, – сказал старенький врач Яковлев.

– Первый удар прямо нам по сопатке, – согласился почтальон Мирошников.

Григория Дмитриевича встречали вопросительными взглядами: «Ну, начальник, о чем думаешь?» Ждали от него каких-то действий. И сам он понимал; надо что-то предпринять, но не знал, что именно. Вообще-то приказ райкома они выполнили. Простояли на позиции целые сутки. За это время километров на сорок успели уйти обозы, уехать эвакуированные. А с другой Стороны, было как-то совестно: готовились к бою, но не сделали по фашистам ни одного выстрела. Булгаков колебался.

Между тем Славка, которому до чертиков надоело сидеть на почте, вознамерился было сходить на часок домой. И только подпоясал он ремнем пальто, как телефонистка, повернувшись к нему, сказала удивленным шепотом:

– Немцы…

Она назвала село. Славка схватил теплую и влажную телефонную трубку.

– Алло, алло! – слышалось в телефоне»

– Слушаю!

Где-то на другом конце провода женщина, задыхаясь от волнения, рассказывала, что происходит у нее перед глазами.

– Машины-то большие да черные. Три штуки… Федотов плетень раздавили… На тот край, к мельнице подались. Ой, товарищ, я лучше домой побегу. Там вон с горки идут пешие.

– Бегите, бегите! – крикнул Славка, которому страшно стало за женщину. – Только аппарат разбейте!

Женщина всхлипнула, запричитала скороговоркой: «Родненькие, до свиданьица! Ой, еще идут, господи спаси и помилуй! До свидания, люди добрые!..» В телефоне заскрипело, треснуло что-то, и звук пропал. Пустая, безжизненная тишина.

Старушка неуверенно, вздрагивающей рукой вытащила штепсель и воткнула его в другое гнездо. И едва соединилась с другим сельсоветом, как в трубке забубнил испуганный мужской голос: приехали немцы на подводах, ходят по избам, стреляют собак…

Славка вызвал к телефону отца.

О том, что фашисты появились в двух ближних селах, скоро узнали все истребители. К тюрьме прихромал из слободы Герасим Светлов. Капюшон дождевика глубоко надвинут, лицо, напоминающее лик старинной иконы, потемнело еще больше.

– Зачем тебя принесло? – спросил Григорий Дмитриевич.

– А чего мне там одному-то делать?

– Как одному? А взвод?

– Нету взвода, Григорь Митрич. Мужики, понимаешь, по домам разошлись, пока немец все пути-дорожки не перекрыл.

– А ты куда смотрел?

– На них и смотрел, – усмехнулся Светлов. – Чего же я с ними поделаю? Народ вольный, как хотят, так и воротят.

Григорий Дмитриевич выругался. Хмурился, делал злое лицо, а внутри, подленькая, шевельнулась радость. Вот так разойдутся все, и будет каждый за себя в ответе.

– Может, и мне домой податься? – спросил Герасим. – Ведь я инвалид по чистой.

– Умная ты голова, – хмыкнул Григорий Дмитриевич. – Разве командиров о таких делах спрашивают!

– И то верно, – согласился Светлов. Он вышел куда-то и исчез без следа.

У истребителей разом объявились старые хвори. То один, то другой просил отпустить домой на ночь, чтобы отлежаться в тепле. Григорий Дмитриевич направлял всех к врачу. Доктор Яковлев, добрая душа, у любого отыскал бы больное место. А эти его старые пациенты и впрямь были нездоровы. Яковлев тряс козлиной своей бороденкой и выписывал на бланках бюллетеней отпускные справки. А те, кому стыдно было жаловаться на болезнь, уходили домой просто так, пообещав скоро вернуться.

Незаметно растаял, рассеялся батальон. Осталось в нем три десятка человек, коммунисты да комсомольцы. Собрались все в одной комнате. Пожилой однорукий рабочий Пилюгин сказал решительно:

– Ну, товарищи, нечего нам тут ковыряться. Из немцев мы такой силой все одно кровь не достанем, а они из нас кишки выпустят. Есть предложение кончить эту петрушку. Теперь кому как совесть подскажет. Лично я – в деревню… А там, может, дальше подамся… Как, товарищ командир?

Григорий Дмитриевич не успел ответить. Молодой, крепкий парень – монтер, не взятый в армию из-за плоскостопия, крикнул раздраженно:

– Какой он командир?! Тряпка! Развалил все дело!

Григорий Дмитриевич тяжело повернулся, раздувая ноздри. Кипел яростью, не находя слов ответить обидчику.

– Выйди отсюда, щенок! – толкнул парня Пилюгин. Монтер выругался и выскочил в коридор, громко хлопнув за собой дверью.

В углу на соломе заворочался не замеченный раньше почтальон Мирошников. Он уже успел напиться водки, успел выспаться, и сейчас, разбуженный шумом, снова приложился к бутылке.

– Июды, – сказал он и икнул. – Все июды Троцкие… Всех перестрелять надо. Григорь Митрич, дай мне пять ипонских патронов…

– Вдрызг, – произнес кто-то. – Не обращайте на него внимания… Ну, товарищи, не поминайте лихом… Я на Тулу.

– Вместе, Васек! Только домой заскочим с матерью повидаться.

– Гляди, а то потом немец пятки оттопчет!

У Григория Дмитриевича защекотало в носу: тяжело было прощаться со старыми знакомыми, оставаться в ожидании неизвестного. Пилюгин хлопнул его по спине.

– Ничего, командир. Кучей нам несподручно сейчас… Люди-то, заметь, с винтовками разошлись. Сто винтовочек на руках – это не шутка.

– Ты, значит, в деревню? – спросил его Булгаков.

– На первое время. Залезу в щель, да поглубже, – усмехнулся Пилюгин. – А недельки через две осматриваться начну.

– Разыскивать тебя где?

– Сам еще не знаю. Но ты об этом не беспокойся. Жив буду – объявлюсь, когда срок придет. Ну, командир, последние мы тут остались. Пойдем, что ли? – Надо идти, – вздохнул Григорий Дмитриевич.

Захватив на почте Славку, Булгаков вместе с ним возвратился домой. Чтобы перебить невеселые думы» выпил сразу два стакана водки и быстро уснул. После полуночи в городке занялось несколько пожаров. Горел сушильный завод, горел исполком. В багровых отблесках метались, прыгали по земле черные тени. Далеко был слышен треск и гул разбушевавшегося огня. Пожары никто не тушил. Казалось, в городе не осталось ни одного человека. Люди жались возле окон, смотрели в щели ставень, забирались на чердаки. Плакали испуганные дети. Подняв к иконам выцветшие глаза, молились старухи, прося защиты у последней надежды своей, у Христа-спасителя.

Немцы вступили в Одуев в середине дня. Они приехали на большом трехосном грузовике. Но грузовик на окраине забуксовал, остановился. Солдаты вылезли из кузова и пошли пешкам по совершенно пустой улице. Их было человек пятнадцать, все рослые, в одинаковых серых мундирах, в узких брюках, заправленных в сапоги с широкими раструбами. Из-за голенищ торчали магазины для автоматов. К ремням прикреплены связки гранат на длинных деревянных ручках, похожие на толкушки.

Было холодно, однако немцы шли без шинелей. Некоторые даже расстегнули воротники мундиров, под которыми виднелись добротные свитеры. Солдаты вели себя очень спокойно и буднично. Шагали не спеша, переговаривались, покуривали. Один остановился и оправился у забора. Больше всего поразило жителей, нервы которых были взвинчены до предела, что немцы очень заботились, как бы не запачкать свои сапоги. Там, где грязь разливалась во всю улицу, солдаты прижимались к домам, пробирались один за другим, растянувшись цепочкой. Их спокойствие, их полнейшая уверенность в себе действовали угнетающе. Вот так прошли они половину страны, так пойдут дальше. Им было привычно первыми вступать в чужой город. Они будто знали, что никаких неожиданностей не встретят, или были убеждены, что с любой неожиданностью быстро справятся.

Немцы дошли до центральной площади, остановились возле памятника, на газоне, где посуше. Один сел на скамейку, развернул радиостанцию и начал с кем-то говорить через микрофон. Потом солдаты гурьбой направились в двухэтажный дом, где помещалась милиция. Все скрылись в здании, только возле двери остался часовой, да еще один, с флажком в руке, встал на перекрестке улиц. Он потоптался, потер руки, крикнул что-то. Из дома вышел солдат, на ходу развернул плащ и, смеясь, набросил его на плечи регулировщика.

Через час в город въехала колонна. Черепахи-танки скрежетали гусеницами по булыжной мостовой. Грузовые машины были битком набиты пехотинцами в зеленых шинелях и двурогих касках. Колонна прошла через Одуев, не задерживаясь, и остановилась лишь возле реки, когда головной танк подорвался на мине, загородив собой въезд на мост.

И еще один взрыв прозвучал в этот час, но на противоположном конце города. Почтальон Мирошников, выспавшийся к этому времени, был удивлен, что в тюрьме никого нет. Не было рядом с ним на соломе и винтовки, только лежали две пустые поллитровые бутылки. Чумной с похмелья Мирошников побродил по коридору, по камерам, разыскивая истребителей. Голова соображала туго, никак не мог понять, в чем дело.

Посмотрел в окно. По шоссе одна за другой с равными интервалами въезжали в город незнакомые, странной формы машины. Внизу, под тюремной стеной, стоял мотоцикл с пулеметом в прицепной коляске. Сверху лежала зеленая шинель. Во дворе, через улицу, ходили немцы и громко разговаривали.

Мирошников решил, что, пока он спал, немцы разбили истребительный батальон и захватили город. Мирошникову стало совестно. Он обругал себя старым пьяницей, идиотом и другими, более вескими словами, потом достал из кармана гранату, выпрошенную им у красноармейцев, и бросил эту гранату из окна прямо в коляску мотоцикла. Взрыв напугал Мирошникова. Он убежал на чердак и сидел там до глубокой ночи. Но немцы не искали его. Они, вероятно, не поняли, что случилось. Постояли вокруг искореженного мотоцикла, покричали друг на друга и ушли.

Боевые действия в Одуеве на этом закончились.

Танки и грузовики шли по центральной улице Одуева целый день. Жители никогда не видели столько техники сразу. Гул и грохот слышны были на окраинах. С наступлением темноты немцы начали растекаться по всему городу. Две машины, легковая и грузовая, остановились возле дома Булгаковых. Антонина Николаевна, схватив в охапку Людмилку, побежала в дальнюю комнату, в старую половину дома.

– Гриша, скорей!

Григорий Дмитриевич, волоча полушубок, кинулся в чулан. Захлопнул за собой дверь, потом приоткрыл ее.

– Трубку забыл, Тоня, трубку!

– О, господи! – воскликнула она, плечом отталкивая мужа, опустила старый ковер, заранее прибитый над дверью, задвинула железный засов.

Немцы уже были в доме, на «чистой» половине. Они тяжело топали сапогами, разговаривали по-хозяйски громко. Слышался голос Марфы Ивановны, неестественно бодрый, натянутый. Антонина Николаевна стиснула руками виски и опустилась в старое с вылезшими пружинами кресло, жалобно пискнувшее под ней.

Начался кошмар, продолжавшийся потом трое суток. Булгаковы не были больше хозяевами в собственном доме. В полутемной холодной комнате часами сидели молча, не двигаясь, чтобы не привлечь внимания немцев. Даже Людмилка присмирела и затихла, понимая опасность.

За стеной все время не прекращался гвалт, шум, хохот. Что-то трещало там и ломалось. Одни солдаты уезжали, другие приезжали. Во дворе то гудели моторы, то ржали лошади. Немцы возили с собой радиоприемники. И днем и ночью резким металлическим голосом кричал диктор, гремела музыка.

На кухне, где безотлучно находилась Марфа Ивановна, непрерывно варили и жарили что-то. По всему дому расползался чад, запах горелого мяса, смешивавшийся со сладковатым, непривычным запахом сигарет. Бабка иногда прибегала в комнату, совала Антонине Николаевне хлеб, сало, куски жареной курицы. Для Людмилки принесла даже плоский немецкий котелок с бульоном.

– Осторожно, мама, прошу тебя, – умоляла ее Антонина Николаевна. – Не надо нам ничего, сухари у нас есть.

– И-и-и-и, милая, – качала головой бабка. – У этих барахольщиков добра много, не обедняют… И опять же наше они едят-то. У Максимовны всех кур порезали.

– Не груби с ними, себя береги.

– А что мне подеется? Куда ж они без меня? Даже печку, анчихристы, растопить не умеют.

И уходила неторопливо, вперевалочку, услышав за стеной крики: «Русс! Матка! Ком маль шнель!»

Антонина Николаевна беззвучно плакала в темноте, ломала тонкие пальцы. Вздрагивала, ежеминутно ожидая чего-то ужасного. Войдут немцы, разыщут Григория и убьют. Или Славку. Или схватят ее и потащат туда, к себе… Но немцам совершенно не было до них дела. Лишь один раз, оттолкнув раскрылатившуюся на пороге бабку, вперся в комнату детина с растрепанными волосами. Постоял, покачиваясь, шуря глаза, хмыкнул и ушел, хлопнув дверью. Антонина Николаевна едва не упала в обморок.

Славка был оглушен и подавлен случившимся. Раньше война, подготовка к бою являлись для него в большей степени, интересной игрой, нежели реальностью. И вот теперь в его доме ходят и орут фашисты, гитлеровцы, которых он ненавидел и презирал еще с тех пор, когда они убивали детей и революционеров в Испании. Раньше Славка считал, что стоит ему взять винтовку, и он вместе с Красной Армией победит их. Но все получилось как-то странно. Жизнь вдребезги разбила Славкины иллюзии. Надо было по-новому думать и по-новому смотреть на все. А как – этого он не знал.

Ольга Дьяконская, в валенках, в зимнем пальто лежала на матрасе возле стены, накрывшись теплым платком. Раз и навсегда приказала себе ни о чем не рассуждать и не волноваться. Тревожило ее только одно: не уехал ли из города врач Яковлев, который так хорошо умеет принимать детей.

Она с интересом вслушивалась в разговоры за стеной. Это, по сути дела, было ее первым столкновением с настоящими немцами, и ей было приятно, что она довольно хорошо понимает и чистый сухой язык берлинцев и медлительную, полную трудных, почти непереводимых выражений, речь крестьян.

Ей не было страшно еще и потому, что в разговорах немцев она не находила угрозы. Солдаты беседовали о своих делах, ворчали на то, что их быстро гонят вперед, не давая как следует отдохнуть. Двое заспорили и чуть не подрались из-за каких-то подков.

Перед едой немцы каждый раз пили водку, делались крикливей, говорили всякие мерзости, встречали гоготом плоские сальные шутки. Ольга болезненно морщилась. Она хорошо знала и с детства привыкла уважать немецкую культуру: музыку, стихи, живопись. Когда-то Германия представлялась ей сказочной страной, населенной сильными, добрыми людьми, трудолюбивыми пахарями, милыми гномами и русоволосыми голубоглазыми принцессами. И в этой стране всегда звучит тихая, приятная мелодия, похожая на журчание ручейка. Она давно поняла, что все это выдумка, но какое-то романтическое чувство сохранилось еще в ней с детских лет. А теперь немцы будто нарочно старались очернить, испохабить ее представление о их родине.

Какой-то солдат, чавкая, рассказывал, как он правел отпуск. Жена его беременна. Он очень любит ее и бережет. Но он изголодался без женщин. Поэтому три раза в неделю пришлось ходить в публичный дом. Жена не возражала, только просила, чтобы он каждый раз мылся в бане. Но однажды баня была закрыта, жена не пустила его на кровать. Пришлось спать на полу, как в походе.

– Скоты! – вырвалось у Ольги.

– Что? О чем они говорят? – придвинулся к ней Славка.

– О домашних животных.

– Ну-у-у, – разочарованно протянул тот.

В разговорах немцы называли номера своих воинских частей, количество машин, танков, говорили о потерях, которые понес тот или другой полк. Ольга узнала, что через город проходят части и обозы 31-й и 131-й дивизий из армии генерала Гудериана. Вероятно, эти сведения как раз и составляли то, что именуется военной тайной. И было обидно, что ей некому рассказать, поделиться услышанным.

На следующий день немцы покинули город. Они все сразу ушли на Тулу, не оставив в Одуеве ни машин, ни повозок. Только по шоссе изредка проезжали грузовики. Булгаковы, еще не веря, что все обошлось благополучно, просидели в комнатушке до темноты. Только ночью, тщательно завесив окна, они зажгли свет и принялись за уборку. Комнаты были захламлены. На полу валялись коробки из-под сигарет с яркими этикетками, пробки, консервные банки, какие-то остро пахнущие масляные тряпки. В книжном шкафу выдавлено стекло, два стула разломаны.

Григорий Дмитриевич вылез из чулана постаревший, будто просидел там не трое суток, а десять лет. Взгляд у него растерянный и виноватый. Его бил озноб: продр0р в холодном помещении. Сразу полез на печку.

Женщины убирались долго, до тех пор, пока измотавшаяся за эти дни Марфа Ивановна заснула, присев к столу. Уронила на руки седую голову с жидкими, растрепанными волосами и захрапела негромко. Антонина Николаевна и Славка легко подняли ее, перенесли на кровать.

– Да погасите же свет, в конце концов, – раздраженно крикнул Григорий Дмитриевич.

Когда стало темно, он почувствовал себя спокойнее. Скоро в доме все угомонились, сделалось тихо. Только Григорий Дмитриевич до самого утра ворочался и вздыхал на печи.

* * *

Третий раз смерть прошла совсем рядом с Фридрихом Крумбахом и опять пощадила его. На Десне в его танк попала бутылка с горючей смесью, и еле-еле удалось сбить огонь на полном ходу, предотвратить взрыв боеприпасов. Возле Мценска в танк угодил русский снаряд. И вот теперь, в Одуеве, машина наскочила на мину, соскользнула с моста в реку, вода хлынула во все отверстия. К счастью, тут было мелко. Крумбах и унтер-офицер Леман успели выбраться через верхний люк. Оба были легко ранены. Пришлось ехать на перевязочный пункт в центр города.

Отдохнув за ночь, Крумбах и Леман вышли утром на шоссе, чтобы поймать попутную автомашину и догнать свой батальон. Возле них резко затормозил черный «оппель» с помятым кузовом. Распахнулась дверца. Крумбах вытянулся, увидев витой генеральский погон.

Из машины вылез генерал-полковник Гудериан, потоптался, разминая ноги. Лицо хмурое, тонкие губы плотно сжаты. Автомобиль его возле города завяз, пришлось сидеть два часа, ожидая, пока прилетит самолет, сбросит веревки для буксира и цепи для колес. Гудериан замерз и потерял попусту время.

На дорогах не было порядка. Взорванный мост восстановили только в полночь, график движения войск нарушился. Некоторые подразделения свернули с шоссе, чтобы найти обходный путь, и теперь блуждали неизвестно где. В Одуеве скопилось множество машин, которым надлежало по плану находиться уже в сорока километрах отсюда.

Гудериану требовался энергичный офицер. Узнав, что Крумбах остался без танка, генерал распорядился:

– Назначаю вас комендантом. В первую очередь пропустите все боевые машины. Никому не разрешайте засиживаться. Марш должен продолжаться и днем, и ночью… Свяжитесь с подполковником Либенштейном, от него получите приказ и инструкцию.

Говорил Гудериан так раздраженно, что Крумбах не решился возразить ни единым словом. Генерал сел в «оппель» и уехал столь же быстро, как и появился. Крумбах посмотрел на Лемана. Унтер-офицер щурил хитрые глазки, остренькая, лисья мордочка его сияла.

– Ты доволен?

– Наконец-то мы отдохнем по-настоящему, мой командир.

Крумбах не знал, радоваться ему или огорчаться. Война приближалась к концу. Очень скоро танкисты войдут в Москву, и Фридриху тоже хотелось быть среди них. Но, с другой стороны, столицу большевиков намеревались захватить и в августе, и в сентябре, и в середине октября… Ко всему прочему Фридриху уже надоело испытывать судьбу. В их роте не осталось ни одного танкиста из тех, кто начинал войну от границы. Они с Леманом были последние…

Фридрих занял под комендатуру двухэтажный дом на центральной площади. Штаб 31-й пехотной дивизии выделил в его распоряжение двадцать четыре человека для сформирования комендантского взвода. Солдаты все были немолодые, из обозов и тыловых служб. Крумбах, увидев их, расстроился. Зато Леман был в восторге. На кой черт нужны им мальчишки, умеющие только стрелять и пить водку?! Им сейчас нужны сапожники, портные, столяры, повара.

– Теперь мы сумеем получить от этой войны все, что нам причитается, – сказал «пройдоха Куддель», потирая свои маленькие крепкие руки.

– Меня это не интересует, – предупредил обер-лейтенант.

– Конечно. Но ваш домашний адрес мне хорошо, известен, как и вкусы вашей жены.

Дел у Фридриха оказалось вначале совсем немного. Мост восстановили саперы, они же следили за состоянием дороги. Воинские части имели графики движения. Фридриху осталось только организовать охрану важных объектов и выставить регулировщиков.

Но вот прошли через Одуев последние колесные обозы пехотных дивизий, и наступила пора браться за новую, незнакомую работу. Нужно было установить в городе твердый порядок, взять на учет материальные ценности и создать местную власть.

Прежде всего требовалось довести до сведения жителей приказ командования. Леман, любивший веселые шутки, подсказал обер-лейтенанту, как сделать это с наибольшим эффектом.

* * *

Славка вычищал из дровяного сарая навоз, оставленный немецкими лошадьми. Несколько раз чудились ему какие-то странные звуки: то ли далекая музыка, то ли приглушенное пение. Выходил во двор – ничего не было. Только галки с криком носились вокруг колокольни Георгиевской церкви да в конце улицы осторожно тюкали топором – кололи дрова.

Потом он услышал музыку совсем явственно. Она приближалась. Славка сбегал домой, позвал мать и Ольгу.

Вскоре на улице появилась телега, разукрашенная, как для свадебного выезда. К дуге были прикреплены бумажные цветы, развевались голубые и красные ленты. На телеге сидели двое немцев и неизвестный жителям человек в черном пальто, кожаной кепке и грязных сапогах. Маленький остролицый немец придерживал старинный граммофон с широкой трубой.

Вдоль по Питерской,

Эх, да по Тверской-Ямской, —

разухабисто неслось из трубы. Немец смеялся, телега громыхала, песня выбрасывалась из железной глотки толчками; раздавался то рыкающий рев, то шипение и скрежетание.

Едет миленький

Эх, да с колокольчиком…

Граммофон поперхнулся и умолк. Человек в кепке поднес ко рту руки и закричал сорванным хриплым голосом.

– Гражданы! Пришла германская власть! Красная Армия вся разбитая. Теперь везде будет полное спокойствие. Радуйтесь, гражданы! Сегодня в два часа на площади будут читать приказ! Чтобы от каждого дома был представитель слушать!

Все это человек выкрикивал на память, повторяя, видимо, в сотый раз. Потом вдруг потряс над головой кулаком и добавил со злобой, глядя на закрытые ставни.

– Ишь, сволочи! Ишь, попрятались!

Маленький немец успокаивающе похлопал его по плечу и протянул сигарету. Оба закурили. Телега поехала дальше.

Вдоль по Питерской,

Эх, да по Тверской-Ямской, —

снова загорланил, задребезжал граммофон.

– Боже мой! – воскликнула Антонина Николаевна. На глазах ее поблескивали слезы. – Боже мой! Какой отвратительный фарс!

– Они же нас за дикарей считают, – улыбнулась Ольга.

– Что же тут смешного? Ведь это страшно!

– Пусть считают. Им от этого хуже, – пожала плечами Ольга.

На площадь – слушать приказ – снарядили Славку. С мальчишки какой может быть спрос? К тому же он сам рвался в город, посмотреть на людей, поговорить с ребятами. Одели его как можно беднее. Напялили полуразвалившуюся отцовскую шапку, осевшую до самых бровей. Сапоги с обрезанными голенищами. Ватник весь из заплат, да и те с дырками.

– Вот теперь ты настоящий дикарь, – сказала Ольга.

– Зато не прицепятся анчихристы эти, – возразила бабка. – Взять нечего.

Славка явился на площадь одним из первых. Народ подтягивался не спеша. Мужчин не было видно. Пришли большей частью старухи да ребятишки. Одеты все, как по уговору. Просто удивительно было, где разыскали люди такое рванье.

На деревянную трибуну, на которой во время демонстраций стояли районные руководители, поднялся красноносый офицер в светло-серой шинели. Рядом с ним встал другой немец, маленький и остролицый, который давеча ехал на телеге. Он кивал на толпу и что-то говорил красноносому, разводя руками, будто оправдываясь.

Человек в черном пальто и кожаной кепке, совсем уже охрипший, начал читать приказ. Слова его комкал и заглушал ветер. Славка с трудом разбирал сиплую скороговорку… После шести вечера выходить из дома запрещается. Всем коммунистам и военнослужащим явиться для регистрации в комендатуру… Евреям явиться в комендатуру… Все растащенное со складов, из магазинов – возвратить…

Человек читал долга. Славка не запомнил и половины того, что сказано было в приказе. Врезалось в мозг только одна фраза: «За невыполнение – расстрел». Она повторялась после каждого пункта. Текст человек выпаливал быстро, а эту фразу произносил отчетливо и громко. Славка шел домой, а в голове само собой звучало: «Та-та-та-та-та – расстрел! Та-та-та-та-та – расстрел!» И столько раз было повторено это слово, что казалось – немцы перестреляют теперь по меньшей мере половину жителей.

Дома Славка степенно изложил все, что запомнил. Главное: сдать оружие и не выходить вечером на улицу. А еще – явиться в комендатуру.

– Пап, учет – это про тебя.

Григорий Дмитриевич усмехнулся, погладил бритый череп и вдруг показал Славке фигу. Славка захохотал. Антонина Николаевна посмотрела на них и заплакала.

– Ну, опять, – всплеснула руками Марфа Ивановна. – Такая тощая, откуда в тебе вода-то берется?! Ну, полили слезы, и хватит. Дела надо делать.

Женщины ушли на кухню. Григорий Дмитриевич не спеша раскурил трубку, положил руку на плечо сына.

– Ухожу я сегодня.

– Сегодня нельзя, уже поздно.

– Ихние приказы не для меня писаны… Василису Светлову ты знаешь? Через нее будем связь держать. Только сам ты не рыпайся. Когда нужно, я тебе вестку подам.

– Ладно, папа.

– Ну вот, Славец. Один ты, значит, мужчина теперь в доме. Все теперь на тебе. Мать береги, Людмилку, Ольгу. Хотел я внука дождаться… Да что там, – досадливо махнул он рукой. – К доктору Яковлеву сходи, поговори с ним… Ну, учить не буду, жизнь научит. Главное, сынок, мужества не теряй. Мы такие, все перенесем и жить будем, понятно?

Славка, посерьезневший, строгий, глядя на отца, чуть заметно кивал головой.

* * *

В железную балку ударила разрывная пуля. Мельчайшие осколки ее разлетелись с тонким писком. Виктор запоздало согнулся, прикрывая лежавший на коленях листок бумаги. Потом перебежал в другое место, за простенок. Бумагу он добыл с великим трудом, надо было беречь ее. У красноармейцев не осталось ни клочка, даже письма извели на курево. У кого имелись деньги, те сворачивали самокрутки из ассигнаций. А Виктору обязательно нужен был чистый лист.

Пожилой пулеметчик Ванин, крикливый и раздражительный, спросил, зачем это понадобилась командиру бумага. А когда узнал, то крякнул удивленно, вытащил из-за пазухи потертый кошелек. Листок отдал не сразу, примерялся разорвать на две части, но, поколебавшись, протянул целиком. Сказал недовольно:

– Из тряпки, что ли, теперь цигарку вертеть? Больно неподходящее время ты для своего дела выбрал.

– Насчет времени это ты зря, – ответил ему Виктор. – А жив буду, я тебе за этот листок целый книжный магазин подарю.

Острой бритвой он очинил огрызок карандаша, подложил полевую сумку так, чтобы не проминалась бумага. Тщательно выводя каждую букву, написал сверху:

«Парторгу товарищу Южину И. И. от старшего сержанта Дьяконского В. Е. Заявление».

Поставил точку и задумался: а дальше? Он никогда не видел, что пишут в таких случаях. Надо бы изложить на этом листке все пережитое, все свое прошлое и настоящее. Он хочет стать большевиком именно теперь, в трудное время, потому что верит в непобедимость своей страны, верит в торжество коммунизма и отдаст все силы… Нет, это было слишком выспренне и казенно. Надо по-другому. Именно сейчас, когда многие испытывали страх и сомнение, когда находились люди, тайком рвавшие партийные билеты, он хотел заявить: дороже Родины и партии для него нет ничего. Он клянется в этом памятью погибших товарищей, клянется своей жизнью… Только нужно найти слова, чтобы выразить все это.

– Командир! Товарищ командир, подите сюда! – позвал его дежуривший у окна наблюдатель. Виктор поморщился – не дают подумать. Сняв пилотку, осторожно накрыл ею бумагу.

Выглянул в окно. Знакомая, ставшая привычной за трое суток картина. Захламленный заводской двор с лужами, поваленный забор, бурое поле, линия немецких окопов. А дальше – едва различимые за туманной сеткой мелкого дождя силуэты грузовиков на дороге. Если бы прекратился дождь, можно было бы видеть, как буксуют машины, суетятся вокруг них солдаты.

– Зачем звал? – спросил Виктор наблюдателя, парнишку из ополченцев, имевшего от военной формы только пилотку.

– Вон там, правее межи, фриц шевелится. За картошкой, наверно, вылез.

– Точно, – пригляделся Дьяконский. – Ползет, шельмец. С одного выстрела снимешь?

– Не ручаюсь.

– Буди Ибрагимова.

Узкоглазый скуластый красноармеец подошел, потирая затекшую щеку: он спал, подложив под голову кирпич.

– Ибрагимов, работа для тебя, – сказал Дьяконский.

Тот кивнул, посмотрел в окно. Этому охотнику не следовало подсказывать, мог обидеться. Сам заметил немца, вскинул винтовку и выстрелил, почти не целясь. Немца будто стегнули плеткой: вскочил, подпрыгнул и сразу же повалился. Ибрагимов взял винтовку к ноге и повернулся к Дьяконскому.

– Разрешите отдыхать, товарищ старший сержант?

– Идите, досыпайте, – дружески подтолкнул его Виктор.

Паренек-ополченец восхищенно зацокал языком.

– Ну, человек! Как из железа склепан.

– Кадровик, – ответил Виктор. – Перед войной второй год дослуживал.

Дьяконский насторожился, услыхав нарастающий свист.

– Ложись! – потянул он вниз паренька и сам бросился на пол.

Во дворе резко треснул разрыв, косо стеганула в оконный проем земля. Второй снаряд ударил в верхний этаж. Потом взрывы замолотили один за другим. Полуподвальная комната, в которой находился Виктор, наполнилась дымом и гарью.

– Ну и паразиты, – ругался паренек. – За одного фрица десять снарядов сыпят. Что значит – богатый народ!

Дьяконский дождался конца обстрела, посмотрел, не затевают ли чего немцы. Они уже не раз пробовали подобраться к заводу под прикрытием артогня. Но сейчас они, вероятно, стреляли в отместку за убитого. Это еще не самое худшее. Виктор снова сел на груду кирпичей и положил на колени бумагу.

Никогда раньше Дьяконский не чувствовал себя таким уверенным, как в последние недели, хотя недели эти были, пожалуй, самыми трудными и самыми страшными в его жизни.

Сначала группа старшего лейтенанта Бесстужева отбивала атаки западнее Харькова. Людей было много – в группе насчитывалось полторы тысячи человек, но лишь половина имела оружие. Харьковчане могли выставить сколько угодно добровольцев, но в городе не осталось винтовок. Были использованы даже учебные. Дырочки, просверленные в их стволах, заливали металлом. Из таких винтовок опасно было стрелять.

Красноармейцы и ополченцы лежали в окопах через одного. Когда кого-нибудь убивало, винтовку брал сосед. Многие ополченцы умирали, так ни разу и не выстрелив по врагу. На место убитых из тыла обиходили новые.

Костяком обороны были бойцы, которых Бесстужев и Виктор привели сюда из-под Киева. Эти люди умели драться. Немцы не смогли потеснить их. Но к концу третьего дня все равно пришлось отступить. Фашисты пробили где-то брешь и вышли на окраину Харькова.

Целую неделю потом продолжались уличные бои и самом городе, упорные, изнуряющие, ужасные по своей жестокости. Немцы продвигались вперед, разбивая дома, в которых засели красноармейцы, оставляя за собой груды развалин.

Бойцы, оглохшие от непрестанного грохота, падали и засыпали от усталости. Их некому было сменить, а приказа об отходе они не получили. Бесстужев был ранен, когда фашисты заняли центр города. Виктор не видел, как это произошло, ему рассказал потом парторг Южин. Немецкие танки прорвались к командному пункту. Бесстужев захватил с собой двух красноармейцев с ранцевыми огнеметами и выскочил на улицу. Струя огня ударила в головной танк, и он сразу вспыхнул. Загорелась вторая машина. Немцы отъехали назад, к перекрестку, и долго стреляли оттуда. Бесстужева привели на КП с наспех перевязанной головой. Осколок снаряда распорол ему щеку, полоснул по виску, чуть не задев глаз. Он захлебывался кровью и не мог говорить. Его положили на шинель и унесли неизвестно куда – искать перевязочный пункт.

Командование группой принял Дьяконский. Первым долгом он вызвал старшину Черновода и старшего сержанта Носова, приказал им догнать Бесстужева и доставить в медсанбат. «Отбейте повозку, машину, что хотите. Старший лейтенант должен жить!» Им не надо было объяснять: они сами любили Бесстужева. Они ушли, и с тех пор Виктор ничего не слышал ни о них, ни о старшем лейтенанте.

В городе уже не было организованной обороны, в разных местах сопротивлялись разрозненные группы. Виктор ночью собрал бойцов. За неделю многие погибли, часть людей отбилась от своих, была отрезана немцами. Около ста человек, из них больше половины ополченцев, увел с собой Виктор. Бойцы были измучены до крайности, оголодали, оборвались. Но для отдыха не было времени. Они вышли на шоссе и влились в общий поток отступающих к Северному Донцу.

Двигались еле-еле. Дорога, истоптанная тысячами ног и разъезженная множеством колес, превратилась в реку жидкой грязи, в которой тонули машины и повозки. Лошади рвали постромки. Красноармейцы волокли доски, плетни, охапки соломы. Но дорога поглощала все, засасывала обломки разбитых грузовиков, трупы людей и коней.

За час продвигались на полтора-два километра. Бойцы падали. Несколько человек захлебнулись в грязи, их затоптали идущие сзади. Так можно было растерять всех людей. Виктор приказал свернуть к большому кирпичному зданию сахарного завода. Дотащившись до помещения, красноармейцы валились на пол и засыпали. Казах Ибрагимов стоял, опершись на винтовку. Покачивался, глаза его закрывались. Спросил, едва ворочая языком:

– Кто будет дневалить?

– Я, – сказал Виктор.

У Ибрагимова подогнулись колени. Он уснул сидя. Дьяконский повалил его и положил под голову свою полевую сумку.

Устал Виктор не меньше других. Вместе с Ваниным он тащил на плечах пулемет. Но он отвечал за этих людей. Ему нельзя было даже сесть, сон захватил бы его. Он ходил, едва волоча тяжелые онемевшие ноги.

В разбитые окна дул ветер. На цементном полу храпели и стонали мокрые, измученные люди. Лужицы воды натекали под ними. Валялись заржавленные винтовки. Рваные пальто, обгорелые шинели, сапоги, подвязанные проволокой… Полгода назад Виктор ужаснулся бы, увидев, такое.

Вышел на двор. Здесь было лучше. Мелкий дождь стегал в лицо, прогоняя сон.

По дороге медленно тащились люди и повозки. Вокруг – унылые, омертвевшие поля, раскисший от воды чернозем. Плакало серое низкое небо, затуманивая горизонт, размывая очертания дальних построек.

К Виктору подошел Южин, человек уже пожилой, лет за пятьдесят, угрюмый на вид, лобастый, с рыжими прокуренными усами. На его прямых плечах как на вешалке, висела потертая хромовая куртка, сохранившаяся еще, вероятно, с двадцатых годов. Из кармана широких кавалерийских галифе торчала деревянная рукоятка немецкой гранаты. Ноги в обмотках казались прямыми и тонкими, как палки.

Дьяконский мало знал его. Южин прибыл к ним с группой политработников, присланных из Харькова. В сумятице боев даже не определилась его должность. Был он выбран парторгом, а фактически выполнял обязанности комиссара. Говорили ополченцы, что еще в гражданскую войну партизанил в этих местах Южин с отрядом балтийских матросов, а последние годы работал начальником цеха на заводе.

Парторг остановился рядом, тяжело привалился к стене. Щеки, будто проволокой, заросли редкой щетиной. Глаза воспаленные. Виктор пожалел его: уж если трудно молодым, то каково ему, старику! В отряде их трое или четверо таких усачей. На марше шли вместе, поддерживая друг друга.

Южин непослушными пальцами долго вытаскивал из портсигара папиросу. Знаком попросил прикурить. Затянулся несколько раз подряд. Смотрел на дорогу, где по самые ступицы увязла пушка. Несколько красноармейцев толклись возле нее. Две лошади из упряжки, обессилев, лежали на земле. Красноармейцы сбились в кучу, говорили о чем-то, размахивая руками. Потом начали распрягать лошадей. Один, наверное командир, топором разбил прицел, вынул орудийный замок, взвалил его на плечи и пошел. Остальные последовали за ним, ведя в поводу коней.

– Да-а, – вздохнул Дьяконский. – Наше счастье, что погода нелетная. Расклевал бы немец все это похоронное шествие.

Южин посмотрел на него сбоку, спросил низким, простуженным голосом:

– Слушай, сержант, ты почему в партию не вступаешь?

– Я? – оторопел Виктор. – Да вы что?

– Ничего. У нас тут половина рабочих – коммунисты. А ты наш командир.

– Да я и не думал… И вообще неподходящий для этого человек.

– Ну? Это ты сам так решил? – усмехнулся Южин.

– Сам, – сказал Виктор, оправившийся от неожиданности. – Анкета у меня такая, что добрые люди шарахаются. Вы же не знаете ничего.

– Знаю. Бесстужев мне говорил.

– Ну так чего же спрашиваете? Воюю я не хуже других, а если для командиров не гожусь, – снимайте.

– Давай без горячки, товарищ. Ты что, обиду в себе носишь?

– Мне обижаться не на кого. На немцев разве.

– Вот что, Дьяконский, слушай, что я тебе скажу, – произнес Южин, трогая пальцами свое горло. – Сейчас такое время, что человек, как на стеклышке, со всех сторон виден. Нынче каждый день целой жизни стоит. Так вот, товарищ. Ежели хочешь, пиши заявление. Я за тебя первым голос подам. А мое мнение чего-нибудь стоит. С шестнадцатого года партийный билет ношу.

– Не могу же я вот так, сразу…

– А ты не сразу, ты поразмысли. Только думай не думай, а весь ты с нами, и другого у тебя пути нету. Так-то, хлопец…

Этот короткий разговор запомнился Виктору до каждого слова. Он будто увидел себя со стороны. Молодой парень, командует многими людьми, среди них есть пожилые, заслуженные. Почему же именно он? У него уже есть военный опыт. Он хочет бить немцев и знает, как это делать, а они хотят, но не знают. И они, и молодые, и старые, и коммунисты, и комсомольцы, слушают его, верят ему. Он заслужил эту веру тем, что десятки раз был в бою, сотни раз ходил рядом со смертью, тем, что пробивался от самой границы к своим, только к своим. Кто теперь мог не верить ему, сомневаться в нем? Прав Южин: сейчас каждый человек, как на стеклышке. И уж конечно, в эти дни в партию не вступают трусы, шкурники и карьеристы. И сейчас самое подходящее время вступать ему, Виктору.

Если что и останавливало Дьяконского, то это нежелание ворошить прошлое, боязнь получить отказ. Поэтому он медлил даже и после разговора с Южиным.

Отряду Виктора так и не удалось уйти с сахарного завода. Утром к ним прискакал капитан – делегат связи из штаба фронта. Лошадь в грязи, не разберешь, какой масти. Капитан долго мыкался по дорогам, разыскивая стрелковую дивизию. Он знал, что от дивизии осталась горстка людей. Но эта горстка должна была закрепиться на дороге и задержать немцев, чтобы успели оттянуться к новому рубежу отступающие части. Эта горстка должна была спасти растянувшиеся по шоссе войска и обозы. Но капитан не сумел найти дивизию. Возможно, она уже вообще не существовала… И тогда капитан решил перепоручить задачу любому подразделению, способному вести бой. Он не приказывал, он просто объяснил Южину и Дьяконскому, как обстоит дело.

– Сутки, – сказал он. – Это необходимо.

Южин вопросительно посмотрел на Дьяконского. Виктор кивнул. Сутки так сутки. У него была полная уверенность, что, тюка есть в руках оружие, пока есть хоть немного людей, немцы ни черта не сумеют с ними сделать. Можно отразить их атаки, перехитрить, выскользнуть из-под носа. Не первый раз.

Они задержали на дороге две пушки вместе с прислугой и зарядными ящиками. Пригнали к заводу несколько повозок с боеприпасами. Отдохнувшие красноармейцы подготавливали к бою полуподвальное помещение.

В полдень, когда по шоссе все еще шли отступающие бойцы и тащились подводы, появилась немецкая разведка. Немцы подъехали на мотоциклах по проселку. Виктор приказал обстрелять их, и мотоциклисты сразу повернули обратно. Противник действовал вяло, без обычного напора. Подтянувшаяся пехота попробовала атаковать завод, но залегла, как только красноармейцы открыли огонь.

У Виктора сложилось такое впечатление, что немцы не хотят ввязываться в серьезный бой. Вероятно, они надеялись, что за ночь русские сами оставят завод и уйдут на восток.

Едва рассвело, на шоссе появилась колонна противника. Двигались лешие и повозки. Двигались не быстрее, чем отступали здесь вчера красноармейцы. Одинаково трудно было идти и тем и другим.

Двадцать снарядов прямой наводкой всадили артиллеристы в голову колонны. Расстояние было невелико, ни один выстрел не пропал даром. Движение на шоссе прекратилось. А когда ее, стороны Харькова подъехали машины с пехотой, орудия заговорили снова. И опять возникла пробка. Передовые отряды немцев, которые должны были по пятам преследовать советские войска, не давая им закрепиться на новом рубеже, вынуждены были стоять на месте или искать объезд.

Против отряда Дьяконского немцы выделили по меньшей маре батальон. Завод был окружен плотным кольцом зарывшихся в землю фашистских солдат. И вот уже третьи сутки продолжался этот странный бой. Виктор берег снаряды, разрешал артиллеристам стрелять только по важным целям. Пушкари уже записали на свой счет дюжину грузовиков и два танка. Но главное – пробки. После каждого огневого налета на три-четыре часа замирало движение.

Немцы били из пушек и минометов по заводу, но это совсем не было похоже на тот шквал огня, какой они обычно обрушивали в таких случаях раньше. Они тоже испытывали трудности с боеприпасами. Правда, стены завода кое-где обвалились, но в полуподвальном этаже имелось много хорошо защищенных мест, где и скрывались красноармейцы. Потери несли главным образом в контратаках: по ночам немцы просачивались на территорию завода, приходилось выбивать их штыками.

Теперь отряд Дьяконского не мог причинить фашистам большого вреда. Артиллеристы имели только неприкосновенный запас – восемь снарядов. Совсем мало осталось патронов. Приближался конец. Даже немцы понимали это. Они, избегая потерь, не торопились, вели осаду на измор, считая, что русские обречены…

…Да, сейчас для Виктора самое подходящее время было подать заявление. В такой обстановке никто не посмел бы усомниться в его преданности. Или теперь, или никогда!

«Партия – наша надежда и сила, – написал он. – Я хочу быть частицею этой силы. Если погибну, прошу считать меня коммунистом».

Бережно неся листок, отправился разыскивать Южина. Нашел его в складском помещении, отведенном для раненых. Парторг вместе с санитаром перевязывал красноармейца. Боец был без сознания, изредка чуть слышно стонал. Вокруг раны – синяя опухоль. В отряде не было ни врача, ни фельдшера. Санитар лечил, как умел.

Южин долго мыл руки в луже, натекшей на полу под окном. Поочередно вытирая пальцы носовым платком, сердито сказал санитару:

– Бинт меняй чаще. Есть же бинты.

Виктор протянул заявление, Южин прочитал его, спросил:

– Карандаш у тебя?

– Да, с собой.

– Вычеркни вот тут – «если погибну». Прошу считать меня коммунистом. И все. От мертвого партии толку мало. Хочешь быть большевиком – принимай на себя ответственность, пока жив.

Собрание проводили в котельной. С разных концов завода пришло сюда девять человек. Среди них было четверо ополченцев – немолодые, спокойные люди. Они обращались к Южину на «ты», называли по имени-отчеству.

Виктор не знал, кто у него в отряде коммунист, кто комсомолец. Выделял дельных людей, смелых, инициативных, на которых можно положиться. И сейчас он был даже удивлен, встретив здесь именно тех бойцов, которых считал лучшими. Пришел в котельную казах Ибрагимов, искусный стрелок, дисциплинированный красноармеец. Пришел Ванин, пожилой ворчун, не бросивший при отступлении свой пулемет даже тогда, когда другие, обессилев, выбрасывали пустые котелки. Пришел сержант-артиллерист, подбивший два танка на шоссе.

Ибрагимов сел на корточки возле стены. Остальные стояли. Южин объявил повестку дня. Дал ополченцу, такому же рыжеусому, как и он сам, кусок топографической карты.

– Веди протокол, Трофименко. Только мельче пиши, чтобы места хватило.

– А зачем такая формальность? – возразил Ванин. – Нашли время писанину разводить. И без протокола можно.

– Вопрос, товарищи, важный. Необходимо зафиксировать.

– А рекомендации есть?

– Есть, товарищи. Сейчас будут. Записывай, Трофименко. Я, член ВКП(б) с шестнадцатого года, рекомендую старшего сержанта Дьяконского в кандидаты партии. Он себя показал в бою как лично смелый человек и хороший командир…

Виктор стоял потупившись: было как-то стыдно слышать такие слова о себе. Говорил Южин, потом ополченец, потом сержант-артиллерист. Называли фамилию Дьяконского, но ему казалось, что говорят не о нем, а о каком-то постороннем человеке, прямо-таки очень храбром и примерном. Виктор себя таким не считал. Он все ждал, когда же начнут его спрашивать о прошлом, об отце. Боялся этого и хотел, чтобы спросили, старался вспомнить плохое, что знал о себе, хотел выложить все, очистить совесть, чтобы не было на ней ни единого пятнышка.

– Ну, кто хочет выступить? – спросил Южин.

– Мне слово дай, – сердито заговорил Ванин. – Нечего нам тут прении разводить. Я со старшим сержантом Дьяконским аж от самой реки Прони совместно раком пятюсь. Сколько нас тут живых, которые от Прони? Он, я, ефрейтор еще один. Да Ибрагимов к нам на Десне пристал. Так вот я и говорю, дай бог… Тьфу, черт! – поперхнулся он. – Так и говорю: если бы все воевали, как наш старший сержант Дьяконский, мы бы раком не ползали… Он и молодой, и беспартийный, а нашему брату нос утер. Небось от Харькова ни одна собака не помогла пулемет волочить. А Дьяконский десять верст со мной эту механизму пер… А это, может, его дело? Он командир, он головой работать должен, а не железки тягать. Обсуждать – это все мы могем. А где же вы тогда были? Тоже мне, друзья-приятели…

– Короче, Ванин, времени мало. Ты – за?

– Обеими руками. А было бы еще две – и те бы поднял. Так и запиши в протоколе. Ванин я, Егор Егорович, в партии с тридцать седьмого года, до войны председатель колхоза в Кричевеком районе…

– Хватит! Ибрагимов, ты хочешь сказать?

– Зачем говорить? Слова – воздух. В бою видел. С таким командиром не боюсь немца. Голосовать надо.

– Козуба, ты?

– Усе ясно. Гарный хлопец. Тильки щоб не зазнавси.

– Артиллерист, твоя очередь.

– Я – как все. А вот с орудием что делать? Ну, восемь снарядов, а потом? Замок вынимать?

– Не об этом речь.

– Как не об этом? Пушки-то новые, прямо с завода.

Южин повернулся к Дьяконскому, толкнул в плечо.

– Ну, давай руку. Поздравляю, дорогой ты мой командир! Единогласно. Все за тебя. Но, смотри, теперь с тебя двойной опрос.

– Конечно. Спасибо вам, – бормотал Виктор, смущенный похвалами и удивленный тем, что все закончилось так быстро. Впрочем, впереди была еще парткомиссия.

– Теперь в гору пойдешь, – буркнул, сжимая ладонь, Ванин. – С партийным билетом и в полковники небось выскочишь.

– В полковники-то что, вот из подвала из нашего выскочить – это штука, – сказал один из ополченцев, и все засмеялись.

– Товарищи, к порядку, – повысил голос Южин. – Перехожу ко второму вопросу. Мы с командиром посоветовались и решили вам доложить. Задачу мы свою выполнили. И перевыполнили. А положение, сами знаете, какое. Всем нам тут погибать нет расчёта. Там, где наши теперь фронт держат, каждый боец дорог. И поэтому решили мы с командиром идти на прорыв. Но не все, – быстро добавил он. – Кто-то должен остаться, прикрыть отход, отвлечь на себя немцев. У нас четыре пулемета. Нужны восемь человек. Трое уже есть. Из раненых, которые идти не могут. Вызвались добровольно…

Было очень тихо. За кирпичной стеной глухо стукали выстрелы. Люди долго молчали. Потом Ванин спросил:

– А другие раненые? Лежачие? С ними как?

– Придется оставить. Вместе с санитаром. Может быть, немцы не тронут. Другого выхода нет, товарищи, поймите это. Если прорвутся двадцать-тридцать человек, будет очень хорошо. А раненых придется оставить. И я остаюсь.

– Нет, – возразил Виктор. – Останусь я.

– Ты помолчи, – сказал Южин. – Твоя обязанность – прорыв организовать и бойцов вывести. Живыми. Ты командир, кроме тебя кто поведет? И не на прогулку пойдете. Погубишь народ – на твою шею камень.

Красноармеец Ибрагимов подошёл к парторгу и молча стал рядом.

– Ты чего? – спросил Южин.

– Пять человек надо? Один есть, – ткнул он пальцем в грудь.

– Нет, товарищи. Я считаю так: пусть уходит молодежь. Нам, старикам, идти трудно. Не доберемся… Ну и к тому же пожили мы, поели и горького и сладкого…

– Насчет сладкого-то не очень, – пробурчал Ванин. – А молодых послать – это правильно… У меня у самого два сына.

– Остаешься?

– Куда же я от пулемета подамся?

Вызвались остаться три пожилых ополченца, из тех, что звали Южина по имени-отчеству и, видимо, работали с ним на одном заводе. Они стояли спокойно, курили и даже пошучивали, но уж слишком заметным было их спокойствие, слишком бодро звучали их голоса. Виктору было жаль их. Они солидные, неповоротливые, впервые попали в такой переплет. Будут сидеть и стрелять, пока ворвется сзади немец и полоснет из автомата. А нужно не так. Надо держаться до последней возможности, а потом укрыться где-нибудь в развалинах, в трубе, в яме. Пересидеть, переждать, не погибнуть, начать воевать снова, в другом месте. Сам Виктор знал, как дурачить немцев. Но для этого требовались молодость, привычка. У Южина и у ополченцев так не получится. Виктор остался бы с ними и помог бы им. Но и тем, которые уходят, было не легче. Возможно, придется лечь всем возле немецких траншей.

– Дьяконский, – тронул его за плечо Южин, – протокол собрания у Трофименко, это ты знай. Трофименко с тобой пойдет. Когда доберетесь до наших, он все оформит. Он наши документы и партийные билеты понесет. И адреса домашние запишет. Учти это.

– Хорошо, – сказал Виктор. – Рядом с Трофименко пойдет Ибрагимов. Так будет надежно.

С вечера они долго не давали немцам уснуть. Сначала артиллеристы выпустили по пехотной колонне на шоссе оставшиеся снаряды. Потом пулеметчики и стрелки начали бить по траншеям, вызывая на себя ответный огонь. И только после полуночи перестрелка постепенно угасла. Успокоились немцы. Изредка звучали очереди дежурных пулеметов, да через равные промежутки времени взвивались в небо ракеты.

В два часа Виктор первым выполз на поле неубранной свеклы. Локти и колени соскальзывали со свеклы, как с мокрого булыжника. Следом за Дьяконским ползли еще сорок шесть человек. Направлялись на запад. С этой стороны немцев было меньше. Фашисты считали, что если окруженные сделают попытку прорваться, то скорее всего на восток.

Виктор полз к тому месту, откуда взлетали ракеты. Они появлялись точно через три минуты – немец пускал их по часам. Пока было темно, Дьяконский делал рывок, считая про себя секунды. Сосчитав до ста пятидесяти, припадал к земле. Рядом без движения замирали не отстававшие от него Трофименко и Ибрагимов. Шорох дождя глушил звуки, казалось, они ползут только втроем. После того как гасла ракета, темнота становилась еще гуще. Но свет ослеплял и немцев.

Они приблизились к ракетчикам сбоку. В окопе было двое солдат. Один дремал сидя, опустив голову на руки, второй стоял лицом к заводу и наблюдал. Виктор толкнул Ибрагимова. Вытащил из-за голенища нож. При очередной вспышке света увидел: у Ибрагимова во рту финка. Виктор свистнул чуть слышно. Побежал наугад, ничего не видя, стараясь не топать сапогами. Но немец все-таки услышал, окликнул негромко:

– Wer ist da?[6]

Виктор дрыгнул на голос. Падая, замахнулся ножом. Лезвие скользнуло по металлу каски, вошло во что-то мягкое. Немец закричал, забился под Виктором. Левой рукой нащупал он горло солдата, вцепился, стиснул пальцы. Совсем рядом услышал стон. И сразу – спокойный голос Ибрагимова.

– Мой готов!

Дьяконский оттолкнул безжизненное тело немца, выскочил из окопа и сгоряча почти крикнул:

– Трофименко, сигнал!

Трассирующие пули автоматной очереди рассекли черноту, указывая направление. Еще одна очередь. Это был условный знак. Виктор сейчас же услышал топот ног – красноармейцы бежали к нему.

– Держаться вместе, товарищи! – командовал он. – И быстрее, быстрее!

Слева взлетело вдруг сразу несколько ракет, осветив не успевших упасть бойцов. Испуганно, поспешно забарабанил немецкий пулемет, захлебнулся на несколько секунд, а потом затараторил не переставая.

Ибрагимов помчался к пулемету большими прыжками, заходя сбоку, подняв над головой гранату.

Выстрелы раздавались теперь и справа, и сзади, со стороны завода, и трудно было понять, кто куда стреляет.

– Вперед! Бросок вперед! – в полный голос закричал Виктор.

Парторг Южин и оставшиеся с ним красноармейцы следили за боем, высовываясь из окон. Напряженно прислушивались лежавшие на полу раненые.

Минут двадцать пулеметы и автоматы трещали беспрерывно, ракеты взвивались целыми гроздьями. Но за дождем трудно было что-нибудь разглядеть. На всякий случай Южин приказал пулеметчикам бить правей и левей той полосы, где должен был прорываться Дьяконский. Хотя бы для того, чтобы не позволить немцам спокойно вести прицельный огонь.

Фашисты всполошились по всей линии окружения. Но они, вероятно, не понимали толком, что происходит. Стреляли и по заводу, и куда-то в бок, и даже назад, в свой тыл.

Постепенно в той стороне, куда ушел Дьяконский, стрельба отдалилась, заглохла. Но еще долго появлялись там, вдали, мутные, желтоватые пятна ракет.

Уже начало светать, когда со свекловичного поля приполз красноармеец-артиллерист. Он был ранен в ногу и отстал от своих. Его перевязали, обмыли грязное лицо, сняли с него мокрую шинель. Санитар дал бойцу стопку разведенного спирта.

– Ну, как наши? – спросил Южин.

– Ушли, – шевельнул синими бескровными губами артиллерист. – Только побило многих. Которые сзади были, тех побило.

– А командир? Дьяконский как?

– И командира стукнуло. Упал он.

– Куда его? – Южин схватил красноармейца за плечо. – Насмерть? Или нет?

– Ох, не знаю, – мотая головой, простонал раненый. – Видел я, как упал он. Ребята его поднимали. С собой его ребята уволокли…

* * *

К середине октября советские армии, оборонявшиеся на дальних подступах к Москве, оказались в очень тяжелом положении. Правда, южнее столицы им удалось замедлить продвижение танков Гудериана от Орла к Туле. Но на севере немецкий моторизованный корпус захватил Калинин. Возникла угроза окружения Москвы. Передовые отряды противника вышли к Волоколамску.

Войск для обороны столицы в эти дни почти не было. Дивизии Западного, Резервного и Брянского фронтов были либо смяты чуть ли не миллионной массой наступающих немецких войск, либо оказались в окружении. За десять дней фашисты продвинулись на 200 – 250 километров. Чтобы задержать их, нужны были новые силы. Возле города с величайшей поспешностью создавалась новая линия обороны. В дело было брошено все, что находилось под рукой: курсантские роты, запасные полки, рабочие отряды. Из Сибири и с Дальнего Востока стремительно неслись эшелоны; с японской границы снимались кадровые соединения.

Наступил критический момент войны. На флангах немцы приближались к Тихвину и к Ростову. В центре – к Москве. И та, и другая сторона вводила в сражение все, что могла.

Германское командование настолько было уверено в успехе, что еще 9 октября заявило через Управление информации: исход кампании решен, и с Россией покончено. Был отдан приказ о порядке размещения воинских частей в советской столице. Намечалось 7 ноября провести парад немецких войск на Красной площади.

Жители Москвы плохо знали обстановку на фронте. В сводках Информбюро скупо сообщалось, что положение ухудшилось. Но к этому давно привыкли. Положение ухудшалось уже на протяжении четырех месяцев. По городу ползали самые разнообразные слухи. Говорили об эвакуации заводов, о том, что выехали в Куйбышев правительственные учреждения и все иностранные дипломаты. Сеяли тревогу беженцы, прибывавшие из близких мест.

Беспокойство людей нарастало. И когда 16 октября радио сообщило, что немцы прорвали фронт, много нашлось таких, у которых нервы не выдержали напряжения. В этот день закрылись магазины. Остановилось метро, сразу нарушив привычный ритм жизни. Редкие трамваи ходили переполненными. К полудню улицы, ведущие на восток, были забиты толпами людей с узлами и чемоданами. Женщины несли детей. Медленно пробирались повозки и автомашины, груженные станками и ящиками. Вывозилось оборудование предприятий, культурные ценности.

…В госпиталь, где лежал Игорь Булгаков, не доставили хлеб. Завтрак задержался на полтора часа. Раненым выдали чай с сухарями. Люди нервничали. В палате выздоравливающих те, кто мог двигаться, не отходили от окон. «Неужели немцы захватят город? – думал Игорь. – А как же мы?..»

Кто-то, громко топая, пробежал по коридору, крикнул:

– Товарищи, слушайте радио!

Включили репродуктор. По городской сети транслировалось выступление секретаря Московского комитета партии.

Игорь, чтобы лучше слышать, сел на тумбочку возле самого репродуктора. Вокруг собрались «ходячие» раненые. Кто-то кашлянул.

– Тише, – сердито зашипели на него.

Секретарь горкома говорил о том, что обстановка на подступах к столице сложная. Правительство приняло меры по эвакуации. Эти меры вынужденные и целесообразные. Но слухи о том, что Москва будет оставлена, – ложь. Такие слухи распространяет вражеская агентура. За столицу будем драться ожесточенно, до последней капли крови. Каждый на своем посту должен стать бойцом армии, которая отстаивает Москву от фашистских захватчиков.

– Ребята! Надо потребовать, чтобы нам выдали оружие! – крикнул кто-то, едва кончилась речь.

– Верно! А то мы тут без всякой защиты, как кролики.

– Не в этом дело! Выписываться нужно, вот что. В частях небось людей нет, а мы жир наедаем.

– Попробуй выпишись. Тут дисциплина почище, чем в запасном полку.

Выздоравливающие спорили, курили прямо в палате, забыв про строгие правила. Надымили так, что едва сами не задохнулись. Пришлось открыть фрамуги.

– Что же вы наделали! – ахнула заглянувшая в палату сестра. – Целый угол окурков! А к вам главный идет! Сейчас же по своим местам! Живей! Живей! Ну и влетит мне за вас!

– Не робей, сестрица, поддержим! – отвечали ей. – Грудью прикроем!

Главный врач пришел в палату вместе с пожилым человеком в командирской форме, но без знаков различия. На него сразу обратили внимание: раньше никто не входил без халата. У человека было усталое, нездоровое лицо. Глаза под стеклами очков часто мигали.

– Товарищи, я из городского комитета партии, – сказал он. – Товарищи, городской штаб формирует коммунистические батальоны. Кто из вас хочет защищать Москву, кто может защищать Москву, – поправился он, – тех прошу… – Подумал и повторил: – Прошу, товарищи, тех, кто может…

Ему никто не ответил. Раненые молча поднимались с кроватей, вытаскивали из тумбочек мыло и бритвенные приборы. Главный врач стоял у двери, похрустывая пальцами. Медсестра что-то сказала, кивнув на Булгакова. Заметив это, Игорь нарочно прошел по палате, твердо ступая, стараясь не хромать. Главврач подозвал его.

– Не прыгайте воробьем. Сейчас вам принесут палку.

– Форму! – крикнул кто-то.

За одеждой ушел санитар.

Двадцать три человека лежали в палате выздоравливающих. Из них долечиваться остался только один. Остальные, одевшись и получив документы, вышли на улицу. От свежего воздуха у Игоря закружилась голова. Прислонился спиной к забору, обеими руками оперся на длинную палку: медсестра, не найдя ничего лучшего, отломила для него ручку от щетки. Рядом с Игорем остановился представитель горкома, спросил участливо:

– Вам плохо, молодой человек?

– Нет, воздух пьянит.

– У вас что? Нога? Вот полуторка, садитесь к шоферу…

Грузовик ехал медленно, иногда совсем останавливался. Навстречу, и по тротуарам и по середине улицы, шли толпы беженцев. Слышался плач. Пожилая дама в котиковой шубе и в шляпке с вуалью тяжело переставляла ноги в больших мужских сапогах. Два старика тащили деревянный, с медными угольниками чемодан, продев через ручку палку. Девушка несла в одной руке связку книг, а в другой – птичью клетку с закрытым в ней котенком.

Через толпу, то и дело давая гудки, пробиралась серая «эмка». Сзади на коротком стальном тросе была прицеплена ванна, доверху нагруженная узлами. Ванна, дергаясь, катилась на маленьких ржавых колесиках, подпрыгивала, издавала пронзительный скрежет.

Женщины расступались. Старуха в теплом платке, с мешком за спиной заглянула в машину, гневно крикнула что-то, погрозила кулаком человеку на заднем сиденье. Тот наклонился, скрывая лицо. Старуха с ожесточением плюнула на пруду узлов в ванне и побрела дальше.

На перекрестке «эмку» остановил красноармейский патруль. Упиравшегося хозяина силой вытащили из машины.

– Директор, наверное, – сказал Булгакову шофер. – Всем директорам приказано на месте сидеть и порядок держать. А которые удочки сматывают, тех ловят.

– Судят? – спросил Игорь.

– Может, судить будут, а может, и так шлепнут, – пожал плечами шофер. – Это же дезертирство…

Чем ближе к центру, тем меньше людей на улицах. За Арбатской площадью обогнали несколько медленно ползущих танков. Длинная колонна пехотинцев вытягивалась вверх по улице Горького. Бойцы шагали устало, не в ногу. Некоторые попарно несли какие-то длинные ружья с утолщениями на конце ствола. Игорь видел такие первый раз.

– Это противотанковые, – знающе объяснил шофер. – На Белорусский вокзал ребятишек гонят. В электричке на фронт поедут… Час пути – дачная местность.

Машина остановилась возле высоких чугунных ворот. Игорь осторожно вылез из кабины, стараясь полегче ступать на больную ногу. По широкой лестнице городского штаба формирований поднимался последним. Народу здесь было много. Деловито ходили из комнаты в комнату гражданские люди в пальто и в ватниках, вооруженные пистолетами. Толпились в коридоре. На прибывших военных смотрели с. любопытством. Опрашивали, откуда они. Игорь уселся на широком подоконнике, свесив ногу.

– По мирному времени нам бы теперь отдых дали, – мечтательно произнес капитан в короткой обтерханной шинели. – В санаторий бы нас месячишка на два.

– Э, что там, – возразили ему. – Попадем в переплет и про всякую боль забудем. Человек – он скотина живучая.

– Сейчас выпишут путевочки на курорт, – кивнул Игорь в сторону обитой клеенкой двери.

Вызывали их по одному. Беседовали быстро. Из комнаты выходили с направлениями в руках. Коротко сообщали:

– В Тимирязевский район командиром роты послали…

– Кировский штаб… Счастливо, товарищи!

Игоря вызвали последним. В комнате за столом сидели двое: представитель городского комитета партии и старый, совершенно седой майор. Он указал Игорю на стул, спросил:

– Этот самый?

– Да, – ответил представитель горкома. – А палку где оставили, товарищ политрук?

– В коридоре, – улыбнулся Игорь.

– Это вы зря. Берегите ногу, другая не вырастет. А дело мы вам нашли вполне подходящее.

– Товарищ младший политрук, – безразличным голосом сказал майор, – зайдите на склад, получите оружие. Потом отправляйтесь на автобазу, вот адрес. Будете начальником агитмашины. Через три часа жду вас здесь.

Игорю обидным показалось это назначение. Ничего себе защитничек родной столицы! Катайся в машине да крути кинопередвижку. Стоило ли ради этого покидать госпиталь? И вообще ему чертовски не везло. Считался уже обстрелянным фронтовиком, получившим ранение. А скажи людям, что не видел ни одного немца, даже пленного – не поверят!..

На автобазе во дворе стояли три автобуса, выкрашенных в зеленый цвет. Начальник базы рассказал Игорю, что машины собраны в нерабочее время из пяти старых, отслуживших свой срок. В каждой, кроме киноаппарата, имеется библиотечка. Автобусы заправлены, для них выделены лучшие шоферы. Но получилось очень нехорошо. Заказ выполнили ударными темпами, а машины стоят во дворе уже несколько дней, будто никому не нужны. Один из шоферов, потеряв терпение, ушел в райком, записываться в коммунистический батальон. А женщины поговаривают: уж не для себя ли бережет начальник транспорт?

Игорь, хоть и не имел приказа, забрал с собой все три машины. И правильно сделал. Когда доложил об этом седому майору, тот даже подскочил в кресле.

– Неужели? И с шоферами? Вот ведь путаница какая: там стоят, а мы тут как без рук! Ладно, – продолжал майор. – Будем считать – нам повезло. Машины, товарищ младший политрук, на полную вашу ответственность. Оформите шоферов. Посмотрите, что положено иметь по штату. Но это потом. Агитировать потом. А сейчас один автобус отправим за противогазами. Другой – на вокзал за селедкой. Да, да, за селедкой, – сердито повторил он, заметив удивление Игоря. – Людей кормить надо… Сами поедете в медицинский институт за медикаментами. Заберете все, что имеется, развезете в районные штабы…

До позднего вечера мотался потом Игорь из конца в конец города. Вместе с бинтами и ватой доставлял в районы пачки уставов. Шофер хорошо знал город, сокращал расстояния, гонял машину по узким переулкам, о существовании которых Игорь раньше и не подозревал.

Город казался чужим. Безлюдными, пустынными были улицы центра и западных окраин. Зато у вокзалов копошились огромные толпы, женщины осаждали редкие поезда. В скверах торчали вверх стволы зенитных орудий. На перекрестках рядами выстроились стальные противотанковые «ежи», оставив узкий проход для транспорта, Игорь устал от тряской езды. Все сильнее ныла нога, и это раздражало его. Раздражал еще и шофер, красивый грузин в щегольской куртке. Он часто плевался, шикарно «цикал» тонкой струйкой через зубы, причем делал это с каким-то особенным высокомерным видом. Он плевал даже на ходу машины, открывая ветровое стекло. Он был ненамного старше Игоря, но сразу же начал называть его на «ты», что казалось оскорбительным. Однако Игорь не одернул его, боясь обидеть. Водитель он был хороший, а это главное.

Фамилию шофера Игорь не запомнил – очень мудреная и длинная. Зато имя короткое – Гиви. У него упрямый, волевой подбородок, горделивый взгляд, чуть крючковатый нос и очень маленький лоб, такой маленький, что курчавые волосы наползали почти на глаза.

За день Гиви успел рассказать всю свою биографию. В Москве он уже давно. Здесь все его уважают; он хороший механик, и поэтому начальник автобазы не отпускал его в армию. У него есть жена, которая живет в Гудауте и воспитывает дочку. Но он хочет иметь сына. Вот только не знает, когда теперь увидит жену…

Игорь слушал болтовню Гиви без внимания, смотрел по сторонам, думал о своем. Они проезжали мимо Новодевичьего кладбища. На красной кирпичной стене кладбища белыми пятнами выделялись плакаты. Игорь, приглядевшись, толкнул шофера:

– Останови!

На плакатах крупными буквами было написано: «Товарищи! Все, как один, встанем на защиту родной столицы!» Более неподходящее место для такого лозунга отыскать было трудно. Игорь выругался и, давая выход раздражению, принялся сдирать белые листы. Отсыревшая бумага сразу рвалась. Немного успокоившись, он возвратился к машине. Сел в кабину, тяжело дыша.

– Почему злишься, политрук? – с сильным акцентом спросил улыбающийся Гиви. – Зачем нервы расходуешь?

– А что же, спокойно смотреть на такую глупость? Моя бабушка сказала бы: заставь дурака богу молиться, он и лоб прошибет.

– А мой бабушка сказал, что тебе спать надо.

– Почему это спать? Рано еще.

– Понимаешь, ты человек больной, ты человек усталый. А когда усталый, тогда злой. Отдохнешь – веселый будешь… Когда голодный – тоже злой. Хочешь колбасы?

– Давай, – согласился Игорь. – Ты, пожалуй, правильно говоришь. Утомился я, это точно.

– Не я говорил, бабушка мой говорил, – засмеялся Гиви и цикнул сквозь зубы.

Игорь очень хотел увидеть Настю, чтобы узнать, нет ли у нее известий из Одуева. Кроме того, Настя была в этом огромном городе единственным близким человеком. С ней можно и поговорить обо всем, и посоветоваться, и пожаловаться на осточертевшую боль в ноге.

Только в полночь седой майор разрешил Булгакову отдохнуть, отпустил его вместе с машиной до семи утра. Настя жила теперь на Бакунинской, в опустевшей «вар-тире Ермаковых. Туда и погнал Гиви автобус по темным пустынным улицам.

Вот и дом Ермаковых. Игорь свистнул от удивления. Нижний этаж зияет черными провалами выбитых окон. Парадная дверь сорвана с петель.

На лестнице – удушливый запах уборной, гниющих отбросов. Под ногами – мягкие тряпки. Звонок не работает. Пришлось долго стучать в дверь и столь же долго объяснять потом Евгении Константиновне, что это он, Игорь, приехал переночевать вместе с товарищем.

– Сейчас, сейчас, – говорила она, гремя засовами. – Я очень рада вашему визиту. Я одна во всем доме. Это, знаете ли, не очень приятно… Сегодня днем в первый этаж пришли мужчины, взломали двери и унесли, что хотели…

– Дворника позвали бы.

– Дворник исчез, представьте себе. Авдотья – вы знаете его пассию? – сообщила, что он в деревне… Пожалуйте, прощу вас, – пригласила она.

В квартире было темней и холодней, чем на улице. Отапливалась жестяной печуркой только маленькая комната. Игорь прошел туда, оставив Гиви на кухне кипятить чай при свете тонкой церковной свечи.

Евгения Константиновна сидела в кресле, как всегда прямая, надменная, с аккуратными буклями. Она стала еще больше похожа на мумию, потому что похудела и черты лица ее заострились.

– Игорь, вы хорошо знаете этого черкеса? – спросила она, когда Гиви не было в комнате. – У этого башибузука странные глаза. Красивые и дикие. Он способен броситься на женщину… Я всю жизнь немного опасаюсь черкесов.

– Во-первых, он грузин, а во-вторых, вам пора уже перестать бояться, – грубовато ответил Игорь.

Старушка не обиделась, вероятно даже не расслышала. Она сосредоточенно шила, неумело тыча иглой. На двух пальцах у нее потемневшие от времени наперстки. На столе стопкой лежали солдатские нижние рубашки с тесемками вместо пуговиц.

– Вы работать поступили?

– О нет. Я пошла в комитет с очень трудным названием. Что-то такое: оса и химия.

– Осоавиахим, – подсказал Игорь.

– Именно туда. Сказала, что хочу быть полезной. В прошлую войну мы, женщины, щипали корпию. Но корпия теперь не нужна. Я взяла штопать белье. Ведь теперь каждый должен что-то делать, не правда ли?

– Конечно, конечно.

Игорь смотрел на ее старческие непослушные пальцы и думал, что вот о ней надо было бы рассказать красноармейцам на политбеседе, об этой старушке, которую он считал осколком капитализма, которая ничего знать не хотела, кроме своих светских воспоминаний да французских романов, а теперь сама пошла просить, чтобы дали ей штопать грубое солдатское белье. Он наклонился к ней, благодарно погладил сухую шершавую кожу на руке. Евгения Константиновна удивленно посмотрела поверх очков, хотела сказать что-то, но Игорь, боявшийся всего сентиментального, поспешил перебить ее:

– Настя где?

– В красноармейцы записалась Настя ваша, – неодобрительно произнесла она. – Согласитесь, Игорь, что воевать должны мужчины. Для женщин это не кончается добром. Вот когда-то моя Жанна тоже не хотела меня слушать. Ну и что же? Через год она возвратилась с ребенком.

– А Настя-то уехала или в Москве?

– Она еще здесь, живет теперь в школе. Вы знаете этот большой дом против магазина? Теперь там казарма.

Игорь слишком устал, чтобы отправиться на поиски среди ночи. Гиви принес чайник и колбасу. Горячий чай разморил Игоря. Он уснул возле стола на диване. Гиви снял с него сапоги и накрыл шинелью. Сам улегся на кровать Степана Степановича и захрапел так громко, что Евгения Константиновна, спавшая в соседней комнате, вынуждена была спрятать свою голову под подушку.

За ночь льдом затянуло лужицы. Застыла грязь. То ли мелкий снежок, то ли густой иней лет на асфальт, на крыши домов. Игорь, оставив спящего Гиви, выбрался на улицу в шестом часу. Шагал быстро. Стук его палки далеко разносился в морозной утренней тишине. Его обогнали несколько мужчин, по виду рабочих, со свертками под мышкой. Шли они от комбината имени Микояна и свернули в ту же школу, куда направлялся Игорь.

Он снова увидел их в вестибюле. Они стояли вокруг учительского столика, держа в руках партийные и комсомольские билеты. Человек за столиком записывал их фамилии, а другой вынимал из ящика новенькие винтовки с белыми, не покрашенными ложами и отдавал их рабочим. Игорь предъявил свое удостоверение и спросил, где найти Коноплеву.

– Медики на втором этаже в конце коридора. Но торопитесь, сейчас выступаем.

– А эти товарищи? – Игорь указал на рабочих.

– Они пришли после смены. Прямо в строй.

И на первом, и на втором этаже было много народу. В классных комнатах рядами стояли деревянные топчаны. Хлопали двери. В коридоре вытянулись две длинные неровные шеренги. Люди – старые и молодые. Средних возрастов нет. Куртки, пальто, бекеши подпоясаны ремнями, брючными поясками. Командир, вероятно из студентов, в коротком нагольном полушубке, в брюках навыпуск и в красных штиблетах с калошами, прошел вдоль шеренги, поправил кому-то подсумок, съехавший на живот. Остановился возле дородного мужчины в охотничьих, с отворотами, сапогах. Мужчина в одной руке держал винтовку, в другой – буханку хлеба. Командир сказал почтительно и как-то по-домашнему:

– Яков Евграфович, возьмите, пожалуйста, ручной пулемет. Говорят, вы умеете им пользоваться.

– Возьму, – добродушно согласился он. – Только ты мне помощника выдели диски таскать.

Игорю уступали дорогу, провожали взглядами. Он чувствовал себя очень неловко. Военная форма делала его в какой-то мере ответственным за то, что этим людям – хорошим специалистам, нестроевикам, белобилетникам – предстоит сейчас отправка на фронт, в то время как он ходит тут по своим личным делам…

Настя вместе с несколькими девушками стояла на левом фланге. Она была самой маленькой среди них. Волосы заправлены под серую солдатскую шапку, шея обмотана теплым шарфом. Через плечо – тяжелая санитарная сумка с красным крестом. Настя надела свое старое демисезонное пальтишко. Длинные спортивные шаровары велики ей, подвернуты на щиколотках. Лицо румяное после сна. Впопыхах она, вероятно, не успела даже умыться, щурилась от света, зевала, прикрывая ладошкой рот.

Увидев Игоря, она оттолкнула соседку, бросилась к нему, неловко ткнулась лицом в его грудь.

– Коноплева, в строй! – сердито крикнули ей.

– Отвяжись, догоню! – отмахнулась она.

За рукав потянула Игоря в класс. Ногой захлопнула дверь, повисла у него на шее, целуя горячими сухими губами. Он осторожно отодвинул ее.

– А я знала, что ты придешь! – приплясывала от радости Настя.

– Это откуда?

– Во сне тебя видела, перед самой побудкой.

– Слушай, ты из дому что-нибудь получила?

– Нет, – вздохнула она. – И, наверно, не будет теперь писем.

– Не будет, – согласился он. – Немцы, значит, у нас… Страшно-то как, Настя! За своих страшно…

– Ты только не очень переживай. Ведь это не навсегда. Все еще обойдется.

– Да чего ты меня успокаиваешь!

– Тебе ведь трудней, Игорек, я ведь все понимаю, – ответила она, строго глядя на него снизу вверх, – Я ведь вовсе не эгоистка, хочу, чтобы ты счастливый был. Ты только меня не забывай, ведь мы друзья очень давнишние. А теперь совсем одни остались, только ты да я. Ты не теряй меня, ладно?

Он сильно сжал ее руку. Насте, наверно, сделалось больно. Она пошевелила пальчиками.

– Куда вас отправляют? – спросил Игорь.

– На канал Москва – Волга.

– Я, может, приеду.

– Ой, постарайся. Одеколон захвати, я у Ермаковых забыла. Возле зеркала.

– Коноплева! Какого дьявола там! – заорал кто-то в коридоре. – Иди скорей, построение во дворе!

– У, ветеринар проклятый! – сжала она кулачки. – Это фельдшер у нас горластый такой.

Они быстро прошли по опустевшему коридору, спустились по лестнице. На улице уже чуть-чуть посветлело. Плотная темная колонна стояла на школьном дворе.

– Нале-е-е-во! – раздалась команда. Недружно шаркнули сотни ног. – На ре-е-е-мень!

– Не забывай меня! – прижавшись подбородком к его груди, запрокинув голову, говорила Настя. – Не забывай, милый! Прощай!

Теплой рукой провела по его щеке, повернулась и побежала догонять своих.

Игорь вышел за ворота. Колонна уходила по пустынной сумрачной улице. Нестройно покачивались штыки. Маленькая, похожая на подростка, Настя пристроилась последней. Подпрыгнула несколько раз, стараясь попасть в ногу и наконец зашагала наравне со всеми широким размеренным шагом.

Без речей, без песен отправился на фронт, в неизвестность, коммунистический батальон.

Ровно в семь часов Игорь вошел в кабинет своего начальника. Седой майор сидел там же, где и вчера. Он, вероятно, и спал сидя, в перерывах между докладами и телефонными разговорами. Веки у него красные, глаза мутные. Он посмотрел на большой лист бумаги, где было записано по пунктам, что необходимо сделать срочно. Вычеркнул одну запись.

– Товарищ младший политрук, вас ждут в издательстве «Правда». Заберете там сегодняшние газеты. Отвезите в Можайск. Вы бывали в Бородино?

– На экскурсии.

– Следовательно, дорогу знаете. Там сейчас дивизия полковника Полосухина и курсанты военно-политического училища. Газеты предназначены им.

Это было уже похоже на дело: не то что развозить по районам бинты с ватой!

– Выполним! – козырнул повеселевший Игорь.

Когда он был уже возле двери, майор сказал вслед:

– Соблюдайте осторожность. Вчера газеты доставить туда не удалось. В машину попала бомба.

* * *

40-й механизированный корпус немцев почти без задержек продвигался по отличной автостраде Минск – Москва, настолько широкой, что машины шли по ней в несколько рядов. Корпус по расписанию должен был 12 октября вступить в город Можайск, расположенный на территории Московской области. Но в этот день головные отряды немцев встретили на Бородинском поле сильное сопротивление.

Из далекого тыла, из дальневосточной тайги прибывали к месту боя эшелоны, пересекшие по «зеленой улице» всю страну. Выгружались из вагонов и с ходу вступали в бой батальоны 32-й ордена Красного Знамени стрелковой дивизии, прославившейся на озере Хасан. Хорошо обученная, полностью укомплектованная личным составом и вооружением, она не шла ни в какое сравнение с теми наспех сколоченными частями советских войск, с которыми немцы сталкивались последнее время.

Бой, развернувшийся на историческом Бородинском поле, был только одним из эпизодов великой битвы на фронте, протянувшемся от Баренцева до Черного моря. Но красноармейцы и командиры, оказавшиеся на этом участке, особенно остро понимали свою ответственность. Они сражались за свою древнюю столицу на том самом месте, на котором сражались и умирали их деды: на том воспетом в песнях и стихах поле, которое сделалось символом русской воинской славы.

Игорь Булгаков приехал сюда в тот день, когда немцы, обозленные тем, что их задержали на целую неделю, предприняли решительное наступление на ослабленные, не имевшие больше резервов, части 32-й дивизии.

Как и многим людям, ни разу не побывавшим на передовой, линия фронта представлялась Игорю как нечто целостное, установившееся. Из книг, учебников и наставлений он знал, что должны существовать траншеи, занятые пехотинцами. Позади траншей расположены командные пункты, артиллерийские батареи. И он был буквально сбит с толку той, на первый взгляд, несуразицей, какая происходила вокруг. Ничего определенного нельзя было обнаружить. Ещё в предыдущие дни немцы продвинулись в некоторых направлениях, в других остались на месте, в третьих отошли. Немецкие танки кое-где прорвались через боевые порядки дивизии, следом просочились автоматчики. Но советские войска продолжали оставаться на своих позициях, отбивая противника, наступавшего теперь не только с запада, но и с юга, а в некоторых местах – даже с востока. Ни наши, ни немецкие командиры не знали точно, в чьих руках та или иная высота, та или иная деревня.

В Можайске, который считался еще тыловым городом, раздавалась винтовочная стрельба. Горело несколько домов. На изрытой воронками дороге валялось много убитых лошадей. Улицы совершенно пустынны, не у кого было спросить, как ехать дальше.

На окраине Игорь увидел красноармейцев, человек двадцать. Они лежали в кювете и стреляли куда-то в поле. Гиви затормозил. Позади машины на кирпичной стене дома вспыхнуло вдруг пламя; сверкнул, как молния, огненный шар и погас, задушенный серым дымом. Ветер разом смахнул дым в сторону, обнажив закопченные, треснувшие кирпичи. С жалобным звоном сыпались оконные стекла. По кузову автобуса застучали осколки.

Молодой сержант с мокрым от пота лицом подбежал к машине; тыча автоматом в открытую дверь кабины, закричал на шофера:

– Ты что, опупел? Немца не видишь?

– Не вижу, – сказал Гиви, вытягивая шею. – Покажи, пожалста.

– Вот он покажет тебе: мину в рот! Посторонись. – Игорь отодвинул шофера, спросил сержанта. – Где штаб тридцать второй дивизии?

– Вчера в лесочке стоял за деревней Кукарино, а сегодня не знаю… В объезд гоните, товарищ политрук, тут не проскочить.

Выехали за город. Винтовочной стрельбы не стало слышно, зато теперь явственно громыхали пушки впереди и слева. На дороге несколько раз попадались легкораненые. Но шли они не на восток, к Можайску, а туда, куда направлялся Игорь.

Лес западнее деревни Кукарино весь искалечен бомбами. Образовались целые просеки, будто пропахали здесь гигантским плугом, вывернув землю вместе с деревьями. На опушке стояли два сгоревших немецких танка с открытыми люками. Тут же, сваленные в кучу, лежали убитые фашисты. Куча прикрыта была сверху шинелями, из-под которых торчали руки и ноги.

В глубине леса возле землянок грузили на подводы катушки с телефонными проводами, папки с бумагами и патронные ящики. Штаб перебирался в другое место. Майор в длинной кавалерийской шинели, к которому обратился Игорь, был очень удивлен, узнав, что машина прибыла из Москвы. В штаб поступило сообщение: немцы вошли в Можайск и держат под огнем дорогу.

– Ну, повезло вам, – качнул головой майор. – Удачно вы проскочили.

Часть газет Игорь выгрузил из кузова, роздал командирам и красноармейцам. Теперь надо было ехать дальше, разыскать кого-нибудь из работников политотдела. Майор сказал, что комиссар дивизии находится, вероятно, в Семеновском и попросил Игоря на обратном пути забрать раненых в артиллерийском дивизионе капитана Зеленова. Раненых там скопилось много, а транспорта нет.

– Ладно, – пообещал Игорь. – Возьму, сколько смогу.

Гиви осторожно повел машину по лесной дороге, объезжая подваленные деревья. Гул артиллерийской канонады слышался теперь со всех сторон, но Игоря не тревожило это. Он только что видел, как в штабе командиры и красноармейцы спокойно делают свои дела. А они здесь не первый день. И если их не тревожит стрельба вокруг, то, значит, так и надо.

Игорь не понимал, что эти люди были спокойны не потому, что им не угрожала опасность, а потому, что привыкли к ней и старались не обращать внимания. Они знали, что путь на восток уже отрезан. Утром они отбили атаку прорвавшихся к штабу танков. Но они знали также и то, что здесь, в тылу, им гораздо легче, чем тем, кто находится на переднем крае…

Семеновское обстреливала немецкая артиллерия. Снаряды падали вразброс, то в одном, то в другом конце деревни. Дальше, возле горизонта, очень низко проплывали самолеты. Тяжкие взрывы бомб сотрясали землю.

Гиви на всякий случай поставил машину впритирку к стене бревенчатого дома. Игорь подошел к глубокой воронке, в которой сидели на подмерзших комьях красноармейцы, все с черными, покрытыми копотью, лицами. Некоторые дремали. Трое, передавая друг другу деревянную ложку, по очереди черпали из котелка кашу. Все они были ранены, но, вероятно, легко. При виде политрука встали, поднялись даже дремавшие.

Старший из них, ефрейтор в кургузой шинели, топорщившейся от гранат, засунутых в карманы шаровар, доложил, что бойцы отдыхают.

– Это вас нужно отвезти в госпиталь? – спросил Игорь.

Ефрейтор недоумевающе посмотрел на него, на красноармейцев, пожал плечами и засмеялся.

– Нет, товарищ младший политрук, ошибка вышла. Мы тут в резерве. На случай, если танки с Новой Деревни сюда повернут, – показал он на дорогу, по которой только что ехал Игорь.

– Я из Кукарина и никого не встретил.

– Да немцы еще утром между Семеновским и Кукарином на север прошли. И пехота и танки.

– А ничего, – сказал красноармеец с ложкой. – Они прошли, а наши тут все равно и ходят и ездят. Их небось побили уже в Новой Деревне-то.

– Скажешь – побили. А чего тогда стреляют?

– Это вовсе под Криушино стреляют.

Игорь вспомнил, что видел в пути следы гусениц, пересекавшие дорогу. И совсем не подумал тогда, что это немцы и что он может столкнуться с ними.

– Тут, товарищ младший политрук, фрицы сейчас везде разползлись, как клопы по ковру, – сказал ефрейтор. – В деревнях наши сидят, а по лесочкам – ихние автоматчики. Во как… А за ранеными это вам в Шевардино ехать надо.

– Туда немыслимо, – опять вставил свое боец с ложкой. – Все простреливается. И, может, уже немцы там… А раненых возле высотки много, где батарея стоит.

– Вот мне к артиллеристам и надо. Далеко это?

– Рядом совсем, – ответил ефрейтор. – Только не проехать: место открытое.

– А он по полю. Снаряды же возят.

– Ты вот говорун большой, – рассердился ефрейтор на бойца с ложкой. – Раз ты такой знаток, проводи товарища политрука.

Шофер Гиви притащил в воронку пачку газет. Красноармейцы сразу разобрали их. А Игорь и сопровождающий его боец пошли по тропинке через мелкий кустарник.

Командира артиллерийского дивизиона калитана Зеленова они нашли на невысоком холме. Капитал говорил с кем-то по телефону, махнул Игорю рукой: подожди. Лицо капитана покрыто ссадинами. Полы шинели подоткнуты под ремень. Синие галифе и сапоги с высокими голенищами вымазаны желтой глиной.

Игорь осмотрелся. Он узнал это место. Это была как раз та возвышенность, на которой во время Бородинского сражения находилась знаменитая батарея Раевского. Он даже помнил, что здесь стояло тогда десять пушек. И теперь тут стояли орудия в земляных двориках: и на самой возвышенности, и по обе стороны от нее. Впереди тянулась ломаная линия окопов, занятых пехотинцами.

Везде уже лежал небольшой снег, а холм и полоса земли оправа и ошва от него были совсем черными. Виднелось множество воронок, больших и малых, а пространство между ними было засыпано комьями и мелкой земляной крошкой. И поле перед возвышенностью тоже почти все черное, изрыто ямами, вдоль и поперек исполосовано следами гусениц.

Еще увидел Игорь обелиск, поставленный в честь солдат сражавшегося здесь Измайловского лейб-гвардейского полка. А неподалеку от обелиска, один возле другого, будто выстроенные, стояли подбитые танки. Было еще много танков, и совсем развалившихся и почти целых, но эти особенно бросались в глаза, потому что стояли скопом.

На холме красноармейцы лопатами заравнивали площадку, возились около своих пушек. Подносчики раскладывали возле орудий снаряды. У всех бойцов усталый вид. Не верилось, что эта горстка людей и несколько пушек как раз и есть та воинская часть, которая громко именуется артиллерийским дивизионом.

– Воздух! – выкрикнул кто-то.

Игорь вздрогнул. Им сразу же завладело одно желание: поскорей укрыться, спрятаться в безопасном месте. Но уходить с холма было неловко: сочли бы за трусость.

Вместе с бойцами он спрыгнул в глубокую щель. Нагнув голову, чтобы никто не видел его лица, он смотрел на ноги, считал мысленно, для успокоения: один, два, три…

Самолет, спикировав, пронесся очень низко, заглушив ревом мотора свист бомб. Взрывы ахнули неожиданно, трескуче и гулко.

Игоря подбросило. Сверху прошелестела взрывная волна, наполз дым. Над щелью тенью промелькнул следующий самолет, снова раздался грохот.

Потом немцы начали бросать мелкие бомбы с сиренами. Это было еще страшнее. Вой стремительно нарастал, и казалось, что бомба летит прямо в тебя…

Из щели выбрался Игорь оглушенный, подавленный. Ноги плохо держали его, «олени тряслись, приходилось сильно опираться на палку. Он завидовал спокойствию красноармейцев, которые сразу же принялись за работу, опять начали носить снаряды и чинить подбитую пушку. Он не заметил, что лица бойцов так же бледны, как и у него. Не заметил Игорь и изменений, происшедших на холме, не обратил внимания на свежие воронки. Он даже удивился, когда капитан Зеленов сказал расстроено:

– Разве же так можно, выбили сразу два орудия. С чем я воевать буду?

Наконец-то Игорь смог поговорить с капитаном о деле. Оказалось, что раненых тут действительно много, не столько артиллеристов, сколько пехотинцев. Всего человек тридцать. Лежали они в щелях, метрах в двухстах отсюда. Зеленов отправлял их постепенно на двуколках, доставлявших снаряды. Но двуколок мало, а возить в них тяжелораненых неудобно.

– Я подгоню машину, – сказал Игорь.

– Только скорей. – Капитан посмотрел куда-то в поле. – У немцев перерыв кончился, сейчас начнут.

– Бомбить? – не понял Игорь.

– Бомбят без перерыва, – усмехнулся Зеленов. – Это еще погода нынче не очень, а то загрызли бы… В атаку пойдут, вот что.

– Простите, но разве между нами и немцами никого больше нет?

– Ну и чудак! – расхохотался вдруг капитан так весело, что даже глаза у него заблестели. – Не видите, что ли? Тут мы, а там вон – они.

Сколько ни всматривался Игорь, он ничего не смог разглядеть. Только поле и лес. Но капитан оказался прав. Едва успели погрузить в машину раненых, как с юго-запада появились танки. Они стреляли на ходу, несколько снарядов упало вблизи автобуса. Гиви вскочил в кабину.

– Политрук, едем!

– Гони! – крикнул Игорь. – Жди в деревне!

Он и сам не отдавал себе отчета, почему вдруг решил остаться здесь. Было у него какое-то любопытство, какое-то подсознательное желание стрелять в немцев именно на этом поле. Просто глупо уехать с батареи Раевского в самый разгар боя.

Танки наползали медленно, и не прямо на холм, а обходили левее. Может быть, они не опешили потому, что вместе с ними продвигались и пехотинцы, прячась за их броней. Красноармейцы из окопов перед холмов стреляли из винтовок и пулеметов. Немцы отвечали. Пули свистели очень часто. На холме и вокруг него рвались танковые снаряды, но наши пушки не открывали огонь.

Игорю все нестрашным казалось после пережитой бомбежки. Он удивлялся, почему у артиллеристов такие напряженные лица, почему так нервничает наводчик орудия, почему капитан Зеленов смотрит на немцев почти испуганными глазами, забыв закрыть рот.

Артиллеристы же волновались потому, что танков на этот раз было слишком много, а в дивизионе уцелела едва половина пушек и совсем мало осталось людей. И то, что танки шли не прямо на холм, а в сторону, тоже было плохо. В том направлении стояло только пехотное прикрытие, и немцы могли прорваться к командному пункту дивизии. А стрелять было еще нельзя, так как танки находились далеко.

За спиной со стеклянным звоном лопнул снаряд, у Игоря заложило уши. Кто-то закричал. Маленький красноармеец с санитарной сумкой пробежал мимо. Капитан Зеленов, будто опомнившись, закрыл рот, в упор посмотрел на Игоря, удивленно мигая: кто это? Потом, вспомнив, крикнул ему:

– Какого черта! Ложись! – больно ударил кулаком в плечо, спихнул в яму, вырытую на дне воронки.

Теперь Игорю видно было только одно орудие и трое красноармейцев. Наводчик в распахнутом ватнике, наклонив остриженную непокрытую голову, подкручивал какие-то колесики. Двое других, тоже без пилоток, в распоясанных гимнастерках, присели на корточки. На коленях у одного поблескивал новенький, желтый, будто покрытый лаком, снаряд.

Наводчик, выпрямившись, достал из-за уха заранее свернутую «козью ножку» и прикурил, чиркнув для верности сразу несколько спичек. Затянулся он всего раза четыре, но так глубоко и жадно, что самокрутка сократилась наполовину. Не оборачиваясь, протянул ее назад. «Козью ножку» взял тот боец, который сидел со снарядом. Он тоже затянулся быстро и жадно и передал товарищу.

Игорю захотелось курить, он полез в карман за папиросами и прозевал первый выстрел. Услышал только лопающийся звук. В метре от него стукнулась о мерзлую землю вылетевшая гильза, из нее пошел прозрачный кисловатый дымок.

Артиллеристы действовали так слаженно, будто составляли вместе с пушкой один механизм. Игорь настолько был восхищен их работой, что даже не думал о том, куда они стреляют. Размеренно лязгал затвор, пустые гильзы вылетали, как с конвейера, со звоном ударялись одна о другую. Несколько раз поблизости раздавался сильный треск, но Игорь не обращал на него внимания, потому что артиллеристы продолжали работать четко и быстро, а он с неослабевающим интересом следил за ними.

В щеку больно хлестнула мелкая земля. Игорь инстинктивно присел. Выстрелов пушки больше не было слышно. Стреляли и справа и слева, а его орудие молчало. Он высунулся из ямы. Пушка, откатившись на несколько метров, стояла теперь боком к нему. Наводчик, налегая плечом, старался развернуть орудие. Боец, подававший снаряды, лежал на спине, раскинув могучие руки. А второй красноармеец ворочался подле него. Пытался подняться, вставал на колени и снова падал.

Игорь выпрыгнул из ямы, схватил красноармейца сзади под мышки, чтобы помочь, но тот вскрикнул, тело его сразу обмякло и отяжелело. Игорь перевернул его. Из горла красноармейца тонкой струйкой била кровь, гимнастерка на груди была мокрой и черной.

Игоря оттолкнули. Он мешал наводчику и Зеленову, разворачивавшим орудие.

– Снаряды! Снаряды неси! – закричал Зеленов, глядя на него выпученными побелевшими глазами.

Игорь побежал по рыхлой земле, забыв про раненую ногу, не чувствуя боли. Свалился в воронку на вершине холма, вылез на четвереньках и на одну секунду увидел все поле боя. Собственно, увидел он только дым, стлавшийся черными полосами, клубившийся в одних местах, в других – столбом восходивший к небу. В дыму суетились человеческие фигурки, вспыхивало пламя, смутно вырисовывались несколько громоздких движущихся силуэтов.

Тут же, около воронки, Игорь наткнулся на подносчика снарядов. Красноармеец полз боком, подтягивая за собой тяжелый ящик. Глаза его были полузакрыты, левая нога оторвана выше щиколотки, кровяная култышка с торчащей костью облеплена грязью.

Игорь подхватил ящик и побежал обратно. Возле орудия он увидел только одного наводчика. Щит пушки был покорежен, отогнут назад. Наводчик, склонившись, смотрел через ствол, мотая левой рукой, разбрызгивая капли крови с раздробленных пальцев. Игорь хотел спросить, где капитан Зеленов, но наводчик, обернувшись оскаленным лицом, закричал пронзительно и плаксиво:

– Дава-а-а-й!

Игорь неумело ткнул в казенник длинный скользкий снаряд. Наводчик отскочил в сторону и дернул за шнур.

Они выстрелили четыре или пять раз, но Игорь не успел увидеть, куда же они бьют. Надо было поднести снаряд, зарядить и скорей тащить новый. Наводчик, хоть и действовал одной рукой, управлялся быстро, целясь прямо через ствол, потому что прицельное приспособление было разбито.

У них осталось еще несколько снарядов, но они больше не знали, куда стрелять. Впереди, в дыму, не видно было никакого движения, только около окопов перебегали пехотинцы. Ближе, чем окопы, метрах в ста от орудия, стоял немецкий танк, накренившийся на один бок. Танк догорал. Из люка его, из жалюзи, из смотровых щелей текли слабые струйки дыма.

Наводчик опустился на землю. Прислонившись спиной к лафету, покачивал левую руку, поддерживая ее правой. С пальцев падали на колено черные капли крови. Игорь разорвал индивидуальный пакет, наклонился.

– Перевяжу давай.

– Потом. Командира посмотри, – кивнул артиллерист на торчавшие из воронки ноги.

По галифе и сапогам, вымазанным желтой глиной, Игорь узнал Зеленова, хотя лицо его было засыпано землей. Капитан лежал на краю воронки головой вниз, неестественно изогнувшись, будто переломленный в пояснице. Игорь огреб землю с его лица, отдернул руку, коснувшись холодных и влажных губ. Долго слушал сердце, надеясь уловить хотя бы слабый звук.

Вылез из воронки и сел рядом с наводчиком. Только сейчас, когда схлынуло напряжение, Игорь почувствовал боль в ноге, и боль эта быстро нарастала. Казалось, что треснула, раскололась надвое кость.

Он кое-как обмотал бинтом пальцы наводчика. Боец тихо стонал и ругался сквозь зубы. Пришлось отодвинуться от него, потому что он то начинал раскачиваться всем телом, то махал рукой и мот толкнуть ногу Игоря.

К ним долго никто не подходил, хотя поблизости раздавались голоса. Потом начали стучать металлом по металлу, вероятно, чинили что-то. Было такое впечатление, что на возвышенности осталось всего несколько человек. И лишь когда стемнело, появилось сразу много людей. Чей-то уверенный голос приказывал осмотреть орудия и доложить, сколько осталось снарядов. Красноармеец в обмотках, в шапке с болтающимися ушами наклонился над Игорем, спросил:

– Живой или нет, товарищ?

– Дышу… Нога сломана.

– До перевязочного-то дохромаем?

– Попробую.

Красноармеец помог Игорю подняться, потом тронул за плечо притихшего, будто задремавшего, наводчика.

– Пойдем, товарищ.

– Катись ты куда подальше, – зло огрызнулся тот. – Без тебя знаю, что делать.

Встал и сам пошел туда, где звучал громкий командирский голос:

* * *

Шофер Гиви разыскал Игоря на перевязочном пункте. Посадив в машину десятка полтора раненых, поехали на северо-восток по проселкам: автострада была уже в руках немцев. В эту ночь 32-я дивизия, измотавшая в боях механизированный корпус немцев, но и сама потерявшая более половины личного состава, получила приказ отойти на новый рубеж.

За Москвой-рекой кончилось горючее. Пришлось остановиться в первой попавшейся деревне, сильно пострадавшей от бомбежки. Уцелевшие дома были заняты отдыхающими красноармейцами. Свободно только в одной избе, где держали пленных. Горячий Гиви долго скандалил с начальником конвоя, прежде чем тот разрешил перенести в избу раненых. Начальник конвоя так рьяно заботился о немцах не потому, что жалел их. Он без разговоров выгнал бы фашистов из теплой избы в сарай, освободив место для раненых. Но он имел строгий приказ – доставить пленных живыми и здоровыми в штаб армии, так как на первом допросе они дали какие-то очень ценные сведения.

Изба была маленькая, в одну комнату. Раненых тесно уложили на полу, оставив за печкой место для немцев. Игорь, обессиленный болью в ноге, уставший от пережитого за день, был благодарен Гиви за то, что он взял на себя все хлопоты.

В избе тускло горела лампа. Судя по запаху и по тому, как с треском вспыхивало временами пламя, заправлена она была бензином с солью.

Остро воняло какими-то лекарствами и сопревшими портянками. Воздух был тяжелый, Игорь дышал ртом. Боль не давала ему спать.

Не спали и немцы: четверо солдат и невысокий ефрейтор в хорошо подогнанном мундире, узколицый, с топкими губами и острым, как лезвие, носом. Нижняя губа его оттопыривалась брезгливо, глаза презрительно щурились.

Солдаты ели хлеб. Ефрейтор достал из кармана плоскую банку с яркой этикеткой, пальцем густо намазал на хлеб масло и начал неторопливо жевать. Солдаты поглядывали на него с завистью.

Игоря злил этот немчик с холеным лицом, намазывавший масло грязным пальцем, раздражала его самоуверенность. Даже здесь, в плену, ефрейтор чувствовал себя господином. Хотелось понять, откуда в нем эта наглость. Начальник конвоя предупредил, что немец знает русский язык. Но гордость не позволяла Игорю первым обратиться с вопросом.

Между тем солдаты доели хлеб. Один из них вытащил пачку сигарет и попросил у ефрейтора разрешения курить. Ефрейтор кивнул: пожалуйста.

Игоря взорвала эта сцена.

– Часовой, куда вы смотрите! – крикнул он. – Тут раненые задыхаются! Кто тут командует: вы или этот ефрейтор?

– Спрячь, – сказал разомлевший в духоте красноармеец и для вящей убедительности стукнул об пол прикладом.

Немец усмехнулся презрительно и посмотрел на Игоря. Взгляд его задержался на красной звездочке, пришитой к рукаву гимнастерки.

– О, ви комиссар, – понимающе закивал ефрейтор.

На лицах солдат появился испуг. Они зашептались между собой. Ефрейтор повернулся к ним и быстро произнес что-то.

– Не трепи языком, – предупредил часовой.

– Я сказал им: не надо бояться, – пояснил немец. – Я сказал: комиссар не будет стрелять.

– Возьму и расстреляю! – запальчиво бросил Игорь.

– Нет. Вам будет делать казнь.

– Много ты знаешь.

– Ви брал в плен наш зольдат. Ми освобождал наш зольдат: русским нет приказа стрелять в пленных. Кто стрелял, тому казнь. Я дал хороший сообщений вашему командиру. Я нужен вашему командиру.

– Что же ты, такой храбрый вояка, секреты выдаешь? Своим вредишь?

– О, ми не делаем вред. Через один неделя наш полк будет в Москва. Вам секрет, нам не секрет. Через один неделя ми будем в своем полку.

– Точно, когда весь полк в плен попадет.

– Плен есть один маленький случай. У нас не осталось патронов. Я приехал на машине из Варшавы. Я ехал долго. Теперь я берег жизнь.

– Откуда ты русский язык знаешь?

– Учил дома. Потом учил университет, – последнее слово ефрейтор произнес медленно и значительно.

– Ну и чего ты пыжишься! Я вот тоже в университете занимался, какая важность!

– О, ви есть коллега! – оживился ефрейтор, сразу утратив высокомерие.

– Серый волк тебе коллега, а не я.

– Где есть волк? – не уразумел немец.

Дверь распахнулась, струей ворвался в избу холодный воздух. Вошел румяный веселый Гиви.

– Понимаешь, нашел горючее, политрук! Понимаешь, тут медсанбат рядом! Бензин дали! К раненым доктор придет! Ты как? Поедем или отдыхать будешь?

– Поедем, – поднялся Игорь.

– Ви живете в Москва? – спросил ефрейтор. – Я приеду к вам со своим полком. Через один неделя. До свидания.

– До свидания, – ответил повеселевший Игорь. – Только не в Москве, а в Берлине.

– О, Москва тут. Я могу ходить к вам в гости. Будем пить водку за мои слова.

– В Берлине, – повторил Игорь.

– В Москва, – упрямился немец.

Игорь вырвал из блокнота страничку, крупно написал свой адрес.

Протянул блокнот ефрейтору:

– Пиши, где живешь!

Немец воспринимал все, как милую шутку.

– О, Берлин! – говорил он. – Там мой матка, один брат и две сестры. Очень хорошие девушки. Если ви будете живой, ви можете приехать. После войны. Это будет весело. А я буду приходить к вам в Москва.

Улыбаясь, он написал адрес. Игорь сунул блокнот в карман. Гиви, удивленно прислушивавшийся к их разговору, сообразил, наконец, в чем дело и разозлился.

– В гости хочешь? Вино пить хочешь? А барашка не хочешь? – Гиви добавил еще такое, что Игорь только хмыкнул и крутнул головой: ну и ну!

Волнуясь, Гиви говорил быстро и с сильным акцентом. Немец не понял его гортанной речи, спросил Игоря:

– Он не есть русский?

– Я русский! Мы все русские, – вскричал Гиви. – А ты кто? Дерьмо ты собачье! Курдюк овечий!

– Ви не знаете русских слов, – сказал ефрейтор, внимательно выслушавший горячий монолог.

– Шакал ты вонючий! Понимаешь, вонючий шакал! – кипел Гиви. – Тьфу! Пойдем, политрук! Не могу смотреть! Шею сверну!

Часовой у двери, отвернувшись, перхал, как простуженный. То ли кашлял, то ли смеялся.

А Гиви потом долго еще продолжал ворчать. Гнал машину по опустевшей дороге с такой скоростью, что Игоря жуть брала. В стекло кабины сек мелкий сухой снег. Близко подступала белая муть. Свет фар с трудом пробивал ее. Думая об оставшемся в избе немце, Игорь сказал:

– Да, нахалюга, каких поискать. Такого ферта не часто встретишь.

– Понимаешь, дыма горького он не нюхал. Ты, политрук, дай мне адрес. Я его в Берлине увидеть хочу. Там он меня сразу поймет!

– Точно, – согласился Игорь. – Это сейчас он на ухо тугой. А когда к нему в дом придем, быстро во всем разберется.

* * *

В лесных массивах возле Брянска и Вязьмы, где в начале октября были окружены и рассеяны немцами советские дивизии, остались десятки тысяч красноармейцев и командиров. Небольшими группами скрывались они по глухим урочищам. Но голод и наступившие холода выгнали их из лесов в деревни и села. Немцы смотрели на это сквозь пальцы, им было сейчас не до окруженцев, они торопились захватить Москву. И без того концентрационные лагеря были переполнены, не хватало солдат для несения охраны.

В деревне, где остановился Иван Булгаков, окружение в набралось полтора десятка. Приютили их солдатки да вдовые бабы. Залечивали им раны, кормили досыта, поотдавали штатскую мужнюю одежонку. Вскоре трудно стало опознать, кто тут коренной, а кто приблудный «зятек», как звали их местные жители.

Егор Дорофеева Брагин две недели провалялся на мягкой перине. Приходил к нему фельдшер, дал порошков. Но не порошки, а могучий организм да заботы хозяйки помогли ему быстро встать на ноги. Баловала его Марья, отпаивала горячим молоком с маслом, пичкала с ложки медом. А когда появился у него аппетит, стряпала на заказ: давала и яичницу с салом, и тушеное мясо, и пироги с капустой. Брагин заметно окреп.

Иван дивился, наблюдая за хозяйкой. Куда только исчезла ее грубость. Марья будто обмякла, похорошела лицом. Одевалась празднично, ходила плавно, как молодуха, покачивая бедрами. Сидела возле Брагина часами, что-то рассказывая ему, а если он спал, молчала, положив руку на его лоб.

Однажды проснулся Иван среди ночи от сдавленного женского стона. Прислушался к шороху, уловил счастливый смешок и все понял. После этого случая отдалился он от Егора Дорофеевича. Чувствовал себя в доме лишним. Смущал его откровенно-сияющий взгляд, черных Марьиных глаз. Не время было сейчас крутить любовь, в мыслях не одобрял Иван эту затею. Однако и сам человек: бросало его в жар, когда ночью прокрадывалась мимо хозяйка, обдавая его запахом нагретого тела, когда слышал задыхающийся шепот и скрип кровати. Клал на ухо подушку, но все равно подолгу не мог заснуть.

Днем старался поменьше бывать дома. Возился во дворе: починил хлев, врыл новые стояки для ворот. Дров наколол хозяйке на всю зиму.

– Уж не знаю, как и отблагодарить-то тебя, – сказала ему Марья.

– Дорофеича своего благодари, – буркнул Иван.

– Да ты уж не серчаешь ли, мил человек? Или завидуешь? – усмехнулась она. – Так я не одна, баб у нас много.

– Не время солдату к юбке привязываться.

– Какой из Егора солдат? Ему еще выздоравливать надо, уход нужен… И чего ты ко мне прилип? – как-то сразу вдруг рассердилась она. – Ты мне свекор, чтобы допрос сымать? Что хочу, то и делаю, понял? Пока смогу, буду Егора во как держать, – сжала она кулаки. – Мне в жизни один раз такой кон выпал… И не терзай ты за ради Христа ни меня, ни его. Разумение человеческое должно в тебе быть? Душу-то ты не пропил?

– Есть у меня душа, – сказал Иван. – Пес с вами, играйтесь, пока служба не позвала… А мне лучше к твоей бабке-старухе на жительство перекочевать.

– Не надо, – испугалась она. – Дорофеича разволнуешь. Очень он беспокоится, когда тебя нету… Ты в, боковушке спи-то, – попросила Марья, отводя взгляд. – Там глухо.

– Перестели, – коротко ответил Иван.

На другой день он взял винтовку и пошел в лес. Сказал, что попробует подстрелить зайца. А на самом деле ему просто хотелось побыть одному, обмозговать, что делать дальше. Не любил и не умел он обдумывать свою жизнь, забегать вперед. Принимал все, как есть, жил, как жили люди вокруг. Особенно в армии. Получил приказ, выполнил – и совесть чиста. Но последнее время не покидало его смутное беспокойство. Казалось, что поступает не так, как надо, свернул не на ту тропинку. Вроде бы имел он вескую причину сидеть в деревне: ждал, пока поправится Брагин. Егор Дорофеевич партийный, к тому же командир, хоть и интендант. Нельзя оставлять его одного. А с другой стороны, негоже забиваться в щель на манер таракана. Что будет, если все мужики позасядут по избам, начнут жировать возле бабьих юбок? Голой рукой возьмет немец Россию.

От непривычных раздумий тяжелела голова. Иван крупно шагал по просеке, спотыкаясь о подмерзшие кочки. В лесу было очень тихо. Дней десять назад посыпал было снег, примял листву, прижал ее к земле. Потом в ночь поднялся туман, покропил дождик, согнал белый покров, но листва так и осталась лежать плотным слоем, будто укатанная, не шевелилась под ветром. Отыгралась, отшуршала свое. В студеном воздухе далеко разносился стук дятла. Этот звук был привычен Ивану. Но кот да ухо уловило рокотание мотора, он сразу насторожился.

Посмотрел вокруг, прикинул, где находится. Вгорячах пробежал верст десять, не меньше. Тут неподалеку пролегал большак; с той стороны и слышалась работа двигателя. Ивана потянуло взглянуть. Идти пришлось долго. Наконец за густым еловым мелколесьем открылось поле. Облюбовав пригорок недалеко от опушки, Иван, волоча винтовку, пополз к нему по свалявшемуся бурьяну.

Отдышавшись, осторожно выглянул из-за куста. Метрах в двухстах от него работали пятеро немцев. Тягачом вытаскивали подбитый, вмерзший в грязь танк. Трактор буксовал, мотор гудел на пределе, а танк не двигался.

И так эти немцы по-хозяйски чувствовали себя здесь, так увлечены они были своим делом, что от обиды защемило у Ивана сердце. Он вот по своей по природной земле ползет ужаком, весь в репьях, голову боится поднять. А они хоть бы опаску имели, хоть бы на лес поглядывали. Так нет, расхаживали спокойно, скинув шинели, все здоровые, молодые.

«Видать, не пуганные еще куропатки», – сказал себе Иван, выдвигая вперед винтовку.

Поставил прицел, привычно дернул затвор, досылая патрон. Приложился щекой к холодному прикладу. Целиться было удобно. Однако Иван не спешил. Еще раз осмотрелся. Лес близко, успеет добежать, если немцы сразу обнаружат его. Но Иван был уверен, что выстрела они не услышат. Ветер дул с их стороны, мотор гудел не переставая.

Он выбрал самого высокого фашиста в кожаной куртке. Вероятно, это был командир, так как он сам не работал, а только показывал руками, что надо делать. Сперва Иван прицелился в голову, но, боясь промазать, опустил мушку ниже, на грудь. Плавно спустил курок. Немец покачнулся и сел возле гусеницы танка, будто решил отдохнуть. Остальные не обратили на это внимания. Потом он, наверно, позвал их, немцы сбились в кучу возле него. Иван раз за разом выпустил еще четыре пули. Все немцы попадали, и трудно было понять, кто из них убит, а кто нет.

До леса Иван бежал во всю мочь. Даже задохнулся и в глазах потемнело. Присел на корточки под зеленым балдахином молодой разлапистой елки. Прислушался. Мотор тягача продолжал работать, приглушая своим ровным гудением выстрелы из винтовки. Строчил автомат.

«Двое, значит, – удовлетворенно подумал Иван. – Остальных, значит, я починил… Ну, эти теперь нашараханные, до последнего патрона палить будут. А в лес не сунутся. Силком не затянешь».

Закурил и пошел напрямик через чащу, хрустя ветками, и насвистывая, как молодой парень. Радостно и вольно было ему шагать так, не таясь, и не хотелось возвращаться сейчас в деревню. О своей удачной охоте решил никому не рассказывать. Марья напугается. Она думает, что если немцев не трогать, то и немцы их не тронут. Да и Брагин не одобрит, пожалуй. Больные и раненые становятся обычно робкими.

Хоть и большой крюк предстояло сделать, пошел Иван в сторону от деревни, к старому дубу, возле которого схоронили Ермакова. Добрался туда уже в сумерках. Разыскал поблизости пенек, и долго сидел, отдыхая; ощипывал кисть мягкой, побитой морозом рябины. Обращаясь к полковнику, мысленно говорил ему, чуть шевеля губами: «Вот так, значит, Степан Степанович… Троим метки сегодня поставил… А патроны-то те самые, которые Брагин хотел в салют пустить… На дело извел патроны. Все, значит, в норме, Степан Степанович, без всякой обиды… А тут еще вот «какое дело: проститься пришел. Не указывает мне жизнь в деревне сидеть. Ну, а живой буду, с людьми ворочусь. Тогда и могилку видную сделаем, и звезду поставим… Не осуди, значит», – низко поклонился он едва приметному земляному холмику.

Иван пожалел, что припозднился, неловко было будить хозяйку. Деревня в ночи лежала тихая, темная. Ни звука, ни огонька – будто все спят давно. Но Марья еще не ложилась. Иван только поднялся на крыльцо, не успел постучать, как она открыла дверь, потянула его за рукав.

– Где же тебя, шалого, черти носили? Дорофеич извелся совсем… Да не отряхивайся ты, иди скорее!

Иван переступил порог и сразу понял: что-то случилось. Братин сидел за столом посреди горницы. Поверх гимнастерки – хозяйкин ватник. Не по его богатырской фигуре шилась одежда, рукава едва прикрывали локти, на спине ватник натянут втугую, того и гляди лопнет. На ногах – черные шерстяные носки. Валенки стоят рядом. Видно, разморило его в теплой избе. Тяжело повернулся на заскрипевшей табуретке, спросил:

– Ну, приказ слышал?

– Какой такой приказ? В лесу, Дорофеич, приказов не вешают. Да и нет тут такого начальства, которое нами может командовать.

– Староста сегодня по домам ходил, – глухо, будто через силу, произнес Брагин. – Немцы дали распоряжение такое: всем бывшим военнослужащим встать на учет в районной комендатуре. А которые уклонятся, тех к стенке грозят. Хозяев, какие укрывают, тоже в распыл… Велел староста нам идти. Оно и не резон, конечно, чтобы из-за нас Марья страдала.

– Погоди, дай в толк взять, – сказал ошеломленный Иван. – Ну, поставят на учет, а потом?

– Обещают не трогать.

– Мало ли чего они обещают.

– Это уж конечно, – вздохнул Брагин.

Помолчали. Иван отломил корочку хлеба, сунул в рот. Марья стояла за спиной Егора Дорофеевича, положив руки на его плечи. Смотрела на Ивана недружелюбно и в то же время что-то заискивающее, просительное было в ее глазах. Брагин сидел набычившись, дышал тяжело. На похудевших щеках и на подбородке кожа висела складками, как у бульдога. Иван поглядел на них обоих и подавил вздох. С этими толковать нечего. Между ними все решено, не отпустит его баба. Может, так оно и верней дело. Какой теперь ходок из Егора Дорофеича? Переспит в лесу, застудится снова – и крышка ему.

– Ладно, – сказал Иван. – Это ладно. Только ведь партийный ты, Дорофеич.

– Кроме тебя да Марьи, никто об этом не знает, – неловко усмехнулся Брагин. – Утаюсь.

– И этак можно, – согласился Иван.

Марья облегченно вздохнула и сняла руки с плеч Брагина.

– Ну, а ты? – У Егора Дорофеевича дрогнул голос. – Чего ты надумал?

– Я здоровый.

– Не пойдешь на регистрацию?

– Чего там не видел? Я пока еще в Красной Армии зарегистрирован.

Брагин, нагнув голову, костяшками пальцев нервно барабанил по столу.

– Иван, остался бы ты, – попросила хозяйка. – В лесу сторожку знаю, ни одна собака туда не заглянет.

– Останься, – поддержал ее Егор Дорофеевич. – Я окрепну и в партизаны подадимся. Леса тут большие, болота. Летом просторно будет.

– Нет. И толковать про это больше не надо. Присягу я давал, и по той присяге в ответе, потому как никто с меня ее не снимал. А вот выпить перед дальней дорогой – это было бы в самый раз.

Хозяйка поставила на стол обливной кувшин самогона и миску квашеной капусты. Мужчинам налила в стаканы, себе – в чашку с отбитой ручкой. Иван понюхал, крякнул, почесал подбородок.

– Крепкий первач – по запаху чую. Ну, Дорофеич! Выпьем, значит, за нас бедных и за всех военных!

– Чокнемся, Ваня, – потянулся к нему Брагин. – Дай бог – не последнюю. И спасибо тебе за все доброе.

* * *

На окраине небольшого городка, одного из районных центров Смоленщины, стояла до войны стрелковая часть. Для нее выстроены были кирпичные казармы, конюшни, несколько складских помещений. Чуть поодаль жили в стандартных домиках семьи командного состава. Все эти строения, вместе с плацем и прилегающим к нему полем, немцы обнесли колючей проволокой в несколько рядов. Через каждые двести метров поставили вышки с пулеметами. От вышки к вышке попарно вышагивали часовые.

В этом лагере для военнопленных Пашка Ракохруст находился с августа. Сколько тут было людей, никто точно не знал. Немцы брали на учет только командиров. Выявляли и расстреливали политработников. А рядовыми никто не интересовался. Как раз в это время фронтовые части, организовавшие лагерь, передавали его СД – фашистской политической полиции. В течение недели ни старые, ни новые хозяева не позаботились накормить пленных. Многие умерли бы от голода, если бы не местные жители.

С утра и до темноты по ту сторону проволоки толпились женщины, приходившие из городка, из деревень, из соседних районов. Перебрасывали голодным людям куски хлеба, вареное мясо, огурцы, помидоры. Пашка Ракохруст от природы был силен, легко расталкивал других, поспевал ухватить первым. Были в лагере ослабевшие, пластом лежавшие от истощения. А Пашка разгуливал с сытым брюхом и в карманах кое-что носил про запас.

Прибывали новые пленные. Мест в помещениях не хватало, по вечерам нары брались с боем. Чуть ли не половина людей спала прямо на голой земле под открытым небом в любую погоду – и в дождь, и в холод. Немцы сделались злей. СД навело порядок, увеличило охрану и лагерную полицию. Привезли овчарок. Женщинам теперь не разрешалось приближаться к проволоке, пленным – тоже. По тем, кто подходил ближе чем на тридцать метров, стреляли без предупреждения. Несколько человек затравили собаками.

С того самого часа, когда поднял Пашка руки вверх перед немецким солдатом, находился он во власти одной мысли, одного стремления: выжить, сберечь себя до конца войны. Все, что он делал, было подчинено теперь только этому. Прежде всего он старался точно соблюдать установленные фашистами правила, чтобы не навлечь на себя их гнев. Давали команду строиться – он бежал первым. Приказывали сдать алюминиевые ложки (немцам нужен металл!) – многие пленные ложки свои или побросали в уборную, или зарыли, или прятали в карманах. А Пашка отдал свою сразу же.

Близилась зима. Ночные заморозки ударили уже в конце сентября. Готовясь к холодам, Ракохруст предусмотрительно собирал одежонку. В лагере каждые сутки умирали от голода, ран и болезней десятки, а может, и сотни человек, Пашка вызвался работать на уборке трупов, и ему удалось добыть кое-что. С одного мертвеца снял хорошую гимнастерку, с другого – шинель. Теперь у него было что подстелить под себя и чем укрыться.

Казарма и склады, превращенные в бараки, не отапливались. В помещениях всегда темно – окна забиты фанерой. Свободно гулял ветер. На трехъярусных нарах и под нарами впокат спали люди, притиснутые один к одному. Грелись друг о друга, но только мало в каждом сохранилось тепла. Жечь костры немцы не разрешали, да и не из чего было их разводить. Пашка выменял за полпайка хлеба проржавевшую каску и всюду таскал ее за собой на проволочной дужке, поддерживая в ней огонек. Ночью ставил каску на кирпич в изголовье.

Два раза в день немцы выдавали каждому по 750 граммов вонючей мутной похлёбки. Каждому полагалось по 200 граммов хлеба. И это все. На таком пайке люди через месяц становились похожими на ходячие скелеты. А Пашкино молодое, по-бычьи здоровое тело требовало много пищи. Муки голода оттесняли все другие переживания.

С завистью смотрел Ракохруст на полицаев. В лагере было их больше сотни. Жили они в тепле, в бывших домах комсостава, рядом с немецкими солдатами. Комендант выдал им ватники и сапоги. Сытые, довольные, разгуливали они по лагерю, следили за порядком во время работ и раздачи пищи. У них имелись дубинки и плетки, а особо отличившиеся получили даже оружие.

Но попасть в полицаи было трудно. Немцы тщательно подбирали людей. Брали главным образом уголовников, кто при Советской власти сидел в тюрьме, да и то не всех, а по рекомендации заслуживших доверие. Правда, Пашка знал один способ, но его удерживал безотчетный страх. Он сам не мог сказать точно, кого и чего боится.

Жизнь вообще была устроена не так, как хотелось Ракохрусту. Он никогда еще не чувствовал себя совершенно свободным и не мог поступать всегда по своему желанию. Кто-то направлял его, поучал, всюду были невидимые, неизвестно кем и когда установленные границы, правила, сковывавшие его стремления. Это проявлялось и в большом и в малом. В школе он не хотел учить литературу – его заставляли. Начал курить – ругали.

Девчонка сказала ему, что он негодяй. Пашка за это ударил ее – потом полгода таскали по комсомольским собраниям и бюро. Ему нравилось одеваться ярко и броско – ребята прозвали его франтом. Занимаясь в училище, он подыскал себе замужнюю бабенку, встречался с ней без хлопот на квартире подруги – обвинили в моральном разложении… Он совсем не желал идти в бой, рисковать жизнью – его погнали, как всех… Только внутри себя он мог быть собственным «я», ощущать себя индивидуумом, думать и оценивать события так, как ему хочется.

И даже здесь, в плену, где, казалось, каждый отвечает сам за себя, Ракохруст продолжал ощущать действие каких-то внешних сил. Даже здесь он чувствовал, как кто-то или что-то продолжает руководить всеми ими, исподволь пытается направлять их духовную жизнь. Такое чувство возникало, когда он читал листовки, написанные от руки и передававшиеся от одного к другому. В лагере у них был пожилой, лет пятидесяти, полицай, которого ненавидели все пленные. Он распоряжался при раздаче пищи. Стоило человеку чуть замешкаться возле котла, как он ударом ноги вышибал у пленного жестянку с похлебкой. Каждый день из-за него оставались без баланды десять-пятнадцать человек. В последний раз его видели вечером, когда он один вышел из кухни. До лагерных ворот он не дошел… Потом полицаи долго и безуспешно искали его. Тогда Пашка снова подумал о той силе, которая незримо присутствовала даже здесь.

И все-таки голод и желание сохранить себя брали верх.

В конце октября температура резко упала градусов до пятнадцати ниже нуля. Пашка не спал всю ночь. За кутавшись в две шинели, раздувал угли в каске, согревал руки, лицо. Он был доволен, что вовремя позаботился об одежде. Многие пленные имели только летнее обмундирование: пилотки да грязные, истрепанные гимнастерки. На ногах – холодные деревянные башмаки, выданные немцами взамен отобранных сапог. Те, кто еще имел силы, согревались движениями. Больные и ослабевшие замерзали. С трупов сразу снимали одежду, все, что могло сохранять тепло.

Наутро Пашка вышел во двор. От выпавшего снега было очень светло, чисто и празднично. На плацу и возле построек виднелось большое количество бугорков. Рабочие похоронного отряда, «капутчики», как называли их в лагере, переходили от одного бугорка к другому, волоча за собой армейские двуколки. Громыхали и скрипели несмазанные колеса. «Капутчики» молча и быстро раскапывали бугорки, вытаскивали из-под снега трупы. Раскачав, бросали их в двуколку: окоченевшие мертвецы твердо стукались друг о друга.

Пашка смотрел и думал, что если так пойдет и дальше, то и ему несдобровать. Зима ведь еще только начинается. Чего он ждет? Надо решиться один раз, и только. Перешагнуть черту и начать все снова. Если он ослабеет, то совсем не будет нужен немцам, пропадут последние шансы.

Случайный разговор с красноармейцем Кулибабой ускорил его решение.

Не виделись они давно. Кулибаба, у которого было повреждено плечо, жил в казарме, где пленные советские врачи кое-как оборудовали под госпиталь несколько комнат. В этом госпитале не было ни лекарств, ни коек. Те же нары и та же еда. От других блоков госпиталь отличался только тем, что там поменьше народу и оттуда не гоняли на работу.

Они встретились возле казармы. Кулибаба шел навстречу, опираясь о стенку, медленно передвигая ноги, обернутые тряпьем и обмотанные сверху бечевкой. На голове поверх пилотки повязано замусоленное полотенце. К ремню подвешена на веревочке ржавая консервная банка для баланды. У Кулибабы по-стариковски провалился рот, запали щеки, кожа на лице серая.

– Ты еще жив, недоносок? – удивился Пашка. – Я думал, загнулся давно.

– Сам недоносок, – со спокойствием, которое и раньше выводило из себя Ракохруста, ответил Кулибаба, – Сам на десять лет раньше загнешься.

– На вот, выкуси! – показал Пашка. – Через пяток дней, самое крайнее через неделю, перекинешься, как миленький. Ляжешь и не встанешь. Не нравилась тебе на аэродроме легкая жизнь, вот теперь и пухни с баланды… Комсомольский билетик-то носишь еще или на растопку пустил?

– Не твое собачье дело, – ответил Кулибаба, и по его тону Пашка догадался, что этот упрямый балбес действительно хранит до сих пор билет при себе.

– Что же, теплей тебе от этого документика? Или сытней? – издевался Ракохруст. – Ты хоть на этом свете бумагу-то используй, на том свете не пригодится.

– Был ты сволочью, сволочью и остался, – спокойно произнес Кулибаба и пошел дальше.

Встреча всколыхнула Пашкину злобу. Не будь этого сопляка, до сих пор работал бы он в аэродромной команде. Грузил бы немцам бомбы, спал бы в тепле, сытно ел. Двух человек ненавидел в своей жизни Ракохруст, двум человекам поклялся обязательно отомстить: Игорю Булгакову – за драку в лесу, за то, что ославил тогда на весь город, и Кулибабе – за то, что не поддался ему, открыто презирал его и не боялся сказать в лицо любое слово.

Булгаков – это далекое прошлое. И та драка казалась теперь мелочью, пустяком. А с Кулибабой надо было рассчитаться. Черт его знает, может действительно выживет этот хилый на вид парень, сбережет комсомольский билет, явится к своим. И уж не пожалеет он красок расписать Пашку в самом подходящем виде. Лишним, ненужным свидетелем был этот самый Кулибаба.

Раньше Ракохруст намеревался использовать для своих планов другого человека. У них в блоке под видом красноармейца скрывался батальонный комиссар. Об этом знали не многие… А теперь комиссара можно оставить про запас, можно было отыграться на Кулибабе.

Наступил обед. Кухонные рабочие принесли в блок корзины с нарезанными пайками хлеба. Пайки раздавали тем, кто не мог подняться и идти к кухне. Вокруг корзин, как обычно, столпились люди. Держались на расстоянии, голодными глазами глядя на черные кирпичики, надеясь на какое-то чудо, когда можно будет кинуться к корзине, хватать, запихивать в рот, рвать зубами этот хлеб, таивший в тебе тепло и жизнь.

Несколько полицейских, обступив корзины, помахивали ременными плетками, не подпуская людей. Пашка, делая знаки рукой, выдвинулся чуть вперед, но полицейский не понял его.

– Куда, сволочь! – и так секанул плетью, что лопнул рукав шинели. Ракохруст едва удержался на ногах. Вышел на улицу отдышаться. Натер снегом лицо. Он дождался полицейских у двери, шагнул к тому, который ударил его, и сказал шепотом:

– Имею важное сообщение.

– Хлебца хочешь? – оскалился полицейский. – Отступись, а то еще рубану!

– Важное сообщение, – повторил Пашка. – Отведите меня в гестапо.

Полицейские переглянулись: такого у них еще не было, чтобы пленный просился в гестапо. Они сами боялись этого учреждения, знали, что даже немцы стараются держаться от него подальше.

Через двадцать минут Пашка стоял навытяжку перед столом, за которым сидел моложавый капитан с крестом на мундире. Ракохруст разговаривал с ним через переводчика. Капитан слушал с явным интересом. Лагерное отделение гестапо было создано главным образом для того, чтобы выявлять среди пленных политработников, евреев и уничтожать их. Но сделать это было нелегко. Те политработники, которые не захотели скрыть свое звание, были уже расстреляны. Остальные затерялись в общей массе пленных. У капитана было мало работы, он скучал. А тут два таких факта: красноармеец с комсомольским билетом и батальонный комиссар (под видом рядового Пашка для большей убедительности выдал сразу и комиссара). Капитан теперь имел возможность составить большое донесение: благодаря пропаганде и агентурной работе нам стало известно и т. д. и т, п. Начальство будет довольно.

– Почему вы не говорили об этом раньше? – спросил он Ракохруста.

– Я не имел точных сведений… Мне хотелось принести пользу и заслужить доверие. Поэтому я не спешил.

– Хорошо, – сказал капитан. – Что вы делали до войны?

– Я учился… У меня сидел в тюрьме брат, – поспешно соврал Пашка, больше всего боявшийся, что его отправят обратно в блок. – Я сдался сам, в первые дни войны.

– Хорошо, – повторил капитан. – Отведите его к фельдфебелю, – приказал он солдату, стоявшему у двери. – Этот человек будет служить нам.

Из комендатуры Ракохруста повели к домам комсостава. Когда проходили мимо главных ворот, Пашка увидел переводчика, шагавшего с шестью автоматчиками к бараку, в котором скрывался батальонный комиссар. На секунду дрогнуло сердце Пашки. Но он тут же успокоил себя: комиссара расстреляют, никому не будет известно, кто его выдал.

В этот день Ракохруст в бане смыл с себя толстый слой грязи, наелся до отвала щей и гречневой каши, до тошноты накурился слабых немецких сигарет. Потом фельдфебель выдал ему хорошую командирскую шинель, почти новые сапоги, шапку, резиновую дубинку и красную нарукавную повязку, на которой белыми буквами било вышито: «полицай».

* * *

Близилось утро, а Гудериан все еще не мог уснуть. Сначала было холодно, и ему дали грелку. Озноб прошел, но заболело сердце. Пожалуй, это было не физическое недомогание, сердце ныло от тяжелых предчувствий. Гейнц вставал, ходил по комнате, снова ложился. Сосредоточенно думал, стараясь понять, что же, собственно, так взволновало его.

Он ездил под Тулу, чтобы лично наблюдать за боем. Этот город немцы штурмовали уже две недели. Гудериан просто обошел бы его, оставив в осаде, но город находился на пути к Москве, закупоривал, как пробка, единственную в этих местах автомагистраль.

Для Гудериана бой являлся всегда интересным зрелищем, во время которого могут происходить трагические случайности, но которое обязательно оканчивается благополучно. Гейнц знал, что сила всегда на его стороне. С тех пор как стал генералом, он не проиграл ни одного сражения. Тула – это первый город, который ему необходимо было захватить и который он никак не мог взять.

Сегодня подготовили все, чтобы прорвать позиции русских. Против советской пехоты и рабочих отрядов, занимавших оборону, были выставлены лучшие части: танковая бригада полковника Эбербаха и полк СС «Великая Германия». Как всегда, позиции русских пробомбила авиация, как всегда, не жалели снарядов артиллеристы.

Место для наблюдения за боем было выбрано на возвышенности. Гудериана не предупредили, что тут помещается кладбище немецких солдат. Ровными рядами стояли одинаковые березовые кресты с дощечками, накрытые сверху касками. Конца кладбища не было видно. У Гейнца сразу испортилось настроение.

Было холодно. В воздухе висел прозрачный морозный туман. Гудериан, боясь простыть, не вылезал из машины. Он следил за атакой в бинокль. Танки ползли по широкому снежному полю, испятнанному черными кругами воронок. К некоторым машинам были прицеплены волокуши с автоматчиками. За танками следовали пехотинцы.

В Туле находились большие заводы, и Гудериан знал, что у русских тут достаточно артиллерии. Но Гейнц не предполагал, что огонь будет настолько эффективен. Машины останавливались одна за другой.

Обычно на позиции противника первыми врывались танки, давили стрелков, уничтожали пулеметные гнезда. Пехота закрепляла отвоеванное. А сейчас танки прошли едва половину пути. Уцелевшие повернули обратно. Всю тяжесть приняла на себя пехота. Ее наступающая цепь быстро редела, оставляя на снегу множество неподвижных тел. Но эсэсовцы все-таки ворвались в окопы русских, скрылись за домами населенного пункта. Скрылись – и больше не появлялись.

Когда на поле вышел второй эшелон атакующих – бронетранспортеры с автоматчиками, он был встречен организованным огнем русских с тех же самых позиций…

Генерал распорядился временно прекратить штурм города, блокировав его пехотными частями, а танкистам продолжать наступление на восток и северо-восток. В конце концов Тула была просто эпизодом, рано или поздно ее удастся отвоевать. Гудериана беспокоило другое: пока еще едва уловимое, не оформившееся отчетливо изменение, происшедшее в боевых действиях.

С точки зрения солдат и войсковых командиров все оставалось прежним. Солдаты продолжали воевать и, хоть и медленно, приближаться к Москве. Вряд ли ощущали изменения и в главном командовании. По имевшимся в Ставке данным, Гудериан располагал еще шестьюстами танками (вполовину меньше, чем при начале наступления на Орел). Если судить по цифрам, то у него вполне достаточно сил. Но сам Гейнц имел дело не с цифрами, а с машинами и людьми. Он мог использовать сейчас в первой линии не больше двух сотен танков. Другие машины либо находились на мелком ремонте, либо стояли без горючего, либо рассеялись по дорогам, помогая вытащить орудия и грузовики, застрявшие во время распутицы. От танковых корпусов остались только номера да штабы. Все машины, какие можно направить в бой, были сосредоточены в бригаде полковника Эбербаха. Танковая армия превратилась в обычную полевую армию. Правый фланг ее растянулся на сотни километров от Ефремова до Михайлова и продолжал растягиваться все больше, поглощая основную массу пехоты.

Случилось то, чего всегда боялся Гудериан: ему пришлось распылить свои силы. Произошло это незаметно. Полоса наступления оказалась слишком широкой. Русские контратаковали в разных местах. Боясь их прорыва, Гейнц направлял туда резервы. В результате у него не осталось ударного ядра. Он не способен был теперь пробить сплошной фронт, созданный русскими. Он мог только теснить советские войска, но не громить их. Фронтальное наступление приносило много жертв и мало успехов.

Военный термин «инициатива» в какой-то степени равнозначен существующему в физике термину «инерция». Если, например, разогнать с большой скоростью паровоз и после этого немного поддерживать давление в котле, паровоз пройдет значительное расстояние. Используя силу разбега. Это элементарно. В военном деле все, разумеется, гораздо сложней. Но армию, получившую сильный разбег, тоже трудно остановить, а еще трудней повернуть обратно.

Весь механизм наступающих войск настроен на продвижение вперед. Частные неудачи, которые при равновесии сил могли бы явиться причиной отступления, не останавливают движение, а только замедляют на время скорость. Солдаты и командиры привыкают сознавать свое превосходство над противником. Они верят в победу, действуют смело и энергично.

Гудериан прекрасно понимал, что утрата инициативы, особенно сейчас, когда войска находятся в центре России, поставила бы немцев в очень тяжелое положение. Зима, холод, растянутые коммуникации – это грозило гибелью. Солдаты должны непременно наступать, непременно добиваться успеха, не позволяя противнику диктовать свою волю. Так и было до сих пор. Однако теперь Гейнц все чаще ощущал, что инерция, набранная в начале войны, иссякает. Множество преград, встреченных на пути, постепенно погасило силу разбега.

Немцы продолжали отвоевывать небольшие города и деревни. Но Гудериан чувствовал, что события уже не повинуются ему, как прежде. Теперь его армия двигалась с большим трудом, и двигалась она не к определенной, желаемой цели, а в некое, почти абстрактное пространство. Не конкретно на Москву, а в общем направлении на Рязань, на Каширу. Армия двигалась не туда, куда хотел Гудериан, а туда, где противник оказывал меньшее сопротивление. Развитие событий все чаще зависело теперь не от желания и планов немецкого командования, а от количества русских сил на том или другом участке фронта.

Гудериан хотел бы остановить свои дивизии, переформировать и пополнить их, подтянуть тылы, технику. Хотел и не мог, так как соседи справа и слева продолжали наступать, и он должен был выполнять задачу вместе со всеми. И еще он не мог остановить свои дивизии потому, что русские сразу начали бы давить на них, не позволили бы сделать передышку, взяли инициативу в свои руки. Оставалось только идти вперед, надеясь или на чудо, или на то, что русские также перенапряжены и не способны на решительные действия.

Особенно скверно чувствовал себя Гейнц в эту ночь, после неудачного боя под Тулой. Он ослаб и физически и духовно. Единственно, чего ему хотелось сейчас, это очутиться в Берлине в тихой и теплой квартире. Сидеть бы в халате возле камина с книжкой в руке. Или пить кофе с Маргаритой, неторопливо разговаривать о детях, о домашних делах, о приятных, неволнующих пустяках.

Он не очень-то верил в бога, генерал-полковник Гейнц Гудериан. Он спокойно отправлял на смерть тысячи людей. Подчиненные боялись его жестокости. Генералы опасались интриг. Но в эту ночь, стоя на коленях, он горячо молил всевышнего не оставить милостью своей ни его, ни его семью, ни всю немецкую нацию.

Гейнц так и не уснул. К утру разболелась голова. Он приказал готовить машину. Вчера он нарочно не поехал в Орел, остановился на ночь в маленьком городишке с легко запоминающимся названием – Одуефф. Надеялся спокойно отдохнуть здесь, подумать в одиночестве. Но отдыха не получилось. Лучше бы он возвратился в штаб, занялся делами, отвлекся от неприятных предчувствий.

На восточной стороне неба разгоралась ярко-красная заря, чужая и холодная. Морозный воздух и свет наступающего дня подействовали на Гейнца отрезвляюще. Вскоре он даже упрекнул себя за то, что поддался слабости, без пользы взвинчивал свои нервы. В сущности все обстояло не так уж плохо. И если удастся получить две-три свежие дивизии для создания оперативного резерва, то можно будет избежать неприятных случайностей.

Гудериан уже сел в машину, когда подъехавший офицер связи вручил ему пакет с красной печатью. В пакете оказался текст приказа, полученного из Ставки по радио, и записка подполковника Либенштейна, запрашивающего, что предпринять.

Гитлер требовал от Гудериана выделить из состава армии подвижные батальоны – танки с мотопехотой – и бросить их вперед, в тыл русских, чтобы захватить и удержать в целости мосты через Оку.

Гейнц скомкал приказ и сунул его в карман шинели. Он даже не рассердился. В последнее время он получал слишком много невыполнимых приказов. Ни Гитлер, ни генералы его свиты не бывали на Восточном фронте и не представляли себе, что происходит здесь. Подвижные батальоны! Два месяца назад Гейнц и сам поступил бы так же. Он знал, когда и что надо делать. Но о каких батальонах могла идти сейчас речь, если он не имел возможности снять с фронта роту пехоты или десяток танков?

Лучше всего было не вступать в спор и оставить пока этот приказ без ответа.

* * *

Некто Кислицын, человек в черном, пальто и в кожаной кепке, тот самый, что прибыл в Одуев вместе с немцами, открыл в помещении универмага свой магазин. Все лучшее, что оказалось на складах и в торговых точках райпотребсоюза, начиная от велосипедов и кончая детским бельем, забрали себе немцы из комендатуры. Остатки подобрал Кислицын. Торговал он скобяным товаром, красками, школьными пеналами, ночными горшками, березовыми вениками, гвоздями и топорищами. Оккупационных марок и пфеннигов у населения еще не имелось, поэтому Кислицын принимал советские деньги. Но особенно охотно брал натурой: салом, мясом, картошкой. Не брезговал и самогоном.

О Кислицыне говорили разное. Одни утверждали, что он раскулаченный и бежал с Соловков. Другие передавали якобы достоверный слух: до войны он заведовал сберкассой на Смоленщине, а с приближением фронта хапанул кругленькую сумму и переметнулся к фашистам. Как бы там ни было, но Кислицын являлся правой рукой коменданта, который назначил его начальником районной полиции. Боялись его не меньше, чем немцев.

На открытии магазина присутствовал представитель комендатуры, малорослый остролицый унтер-офицер с хитрыми глазами, и старичок бургомистр, местный бухгалтер, покладистый человек, назначенный на эту должность потому, что знал немецкий язык, и еще потому, что не нашлось никого другого. Унтер-офицер произнес речь. Бургомистр, стесняясь, то и дело протирая пенсне, переводил. Представитель комендатуры заявил, что немцы – нация коммерческая. Всем, кто хочет сотрудничать с новым порядком, разрешается торговать и покупать. А кто не хочет сотрудничать, тем будет плохо.

В ответ раздались жидкие хлопки. Аплодировали бургомистр, сам Кислицын и несколько его подручных.

Новоявленный купец вручил унтер-офицеру подарок: ведерный тульский самовар, пузатый и громоздкий. Унтер пошел в комендатуру. За мим почтительно следовал солдат с винтовкой через плечо и с самоваром в вытянутых руках. Из толпы, собравшейся возле магазина, кто-то свистнул им вслед. Немцы не оглянулись, а Кислицын выругался матерно и погрозил кулаком.

Бойкая торговля продолжалась два дня. Жители раскупили все замки, задвижки и крючки. Больше никто ничего не брал. Приказчики от безделья резались в карты. Изредка заходил к ним вечно пьяный Мирошников, искал хоть какого-нибудь общества.

– Июды! – целился он в приказчиков грязным указательным пальцем. – Июды Троцкие, вот вы кто! За тридцать сребреников продались!

Приказчики на алкоголика не обижались, не принимали его всерьез, считали чокнутым и рады были развлечься.

– А сам ты кто? Лучше нас, что ли?

– Свинья, вот кто. А вы июды! Дайте мне пять ипонских патронов, всех стрелять буду!

Успокоившись, Мирошников засыпал на полу возле прилавка.

В городе несколько дней стоял стук молотков, будто в каждом доме поселилась дюжина дятлов. На всех дверях появились запоры. Наивно это было. Ни закрытые днем и ночью ставни, ни многочисленные задвижки и засовы не могли спасти от главной беды – от немцев. Но людям нужна была хотя бы иллюзия безопасности.

Рушились все привычные, незыблемые, казалось, основы. Человеческая жизнь не охранялась никакими законами. Немецкий часовой застрелил глухого старика, вышедшего за водой в семь часов вечера. Старик трое суток валялся на снегу, родные боялись подобрать его. Проезжавшие через город солдаты затащили в машину девушку, изнасиловали ее и высадили километрах в десяти от Одуева. Девушка повесилась возле дороги.

Немецкие солдаты, побывавшие в боях и видевшие смерть своих товарищей, знали, что и они могут погибнуть в любой день. Они спешили получить больше удовольствий. Частое соприкосновение со смертью обесценило в их глазах чужую жизнь.

Население города ничем не было защищено от любых прихотей немцев. Нельзя было сопротивляться, некуда жаловаться. Каждый час мог принести беду страшную и непоправимую. Люди измучились беспрестанным ожиданием этой беды.

И днем и ночью тихо было в Одуеве, как на большом кладбище. Не слышно ни голосов, ни лая собак. Улицы занесло глубоким снегом, и только возле заборов робко вихляли жиденькие тропинки.

Среди ночи Славку разбудил странный крик. Он вскочил на кровати, прислушался. Крик повторился, и даже не крик, а мучительный, наполненный болью, стон. Громко заплакала за стеной Людмилка. Неразборчиво забубнил бабушкин голос.

Славка быстро оделся, сунул босые ноги в валенки. Во всем доме было темно, лишь в комнате Ольги горела лампа. Стоны неслись оттуда.

– Слава! Слава! – звала его мать.

С порога увидел он красное, лоснящееся лицо Ольги. Она, в ночной рубашке, лежала на боку, вытянув левую ногу, обхватив руками правое колено, прижимая его к непомерно вздутому животу. Голова ее металась на подушке, по телу пробегали длинные судороги, она вся будто бы извивалась. Славка отвернулся. Ольга за его спиной низко и глухо стонала, он слышал, как скрипят ее зубы. Это было так страшно, что на него напала какая-то оторопь.

– К доктору беги! Проси! Умоляй! – со слезами крикнула мать. – Несчастье-то какое! Беги, слышишь!

– Не-е-ет! Не-е-е-т, – простонала Ольга и позвала его: – Слава, сюда…

Он подошел. Теперь Ольга лежала вытянувшись, и от этого живот казался еще более огромным и ужасным. Лихорадочно и сухо, будто фосфоресцируя, блестели ее глаза. Славка с жалостью смотрел на багровое, покрытое испариной лицо, на почерневшие губы. Между ними тяжело ворочался большой, будто распухший, язык.

– Не ходи. Нельзя, – прерывисто говорила она, сжимая его руку горячей и мокрой рукой. – Нельзя. Убьют. Я сама…

Улыбнулась через силу, подбородком показала на дверь. У Славки выступили слезы. Он погладил ее плечо и попятился…

– Бабушка, милая, не помрет она? – кинулся Славка к Марфе Ивановне, разжигавшей на кухне примус.

– И-и-и, парень, если бы помирали от этого, земля бы голой стала.

– Кричит ведь!

– Все кричат, такая уж доля бабья.

Антонина Николаевна выбежала из комнаты, испуганно вцепилась в Славкин рукав.

– Не ходи! – Сгоряча я! Забыла все! Доктор ведь возле самой комендатуры живет!

– Знаю, – упрямо нагнул голову Славка. – А Оля как же?

– Какой еще доктор! – всполошилась Марфа Ивановна. – Рехнулся ты! К Анисье-повитухе беги, тут близко.

– Сыночек, осторожно!

– Я мигом! – схватил Славка пальто.

На улице морозно и ясно. Застыли на снегу синие тени. Славка бежал бесшумно, как кошка. Легко прыгал через плетни, крался через чужие дворы. Таким напряженным, собранным не чувствовал себя никогда. Всем существом угадывал, что опасности вблизи нет. Патруль сюда не заходит. Не нарваться бы только на случайных немцев, остановившихся ночевать. Но даже зная, что опасность рядом, он все равно пошел бы ради Ольги, ради какого-то не известного еще, нового человека. Он понимал это и был горд собой.

К бабке Анисье постучал с черного хода. Она поднялась сразу, спала чутко, привычная к ночным гостям. Узнав Славку, пустила в горницу. Сгорбленная, крючконосая, похожая на ведьму, смотрела на него слезящимися мутными глазами. Спросила:

– Олька, что ли?

Славка только кивнул. Верно говорили про эту бабку, что она за неделю знает, где кто родится и кто помрет. Одеваясь в углу за занавеской, она бормотала:

– Летом еще приметила. Еще когда мать ее обмывала… Вот оно, – хрипло и громко, так, что Славка вздрогнул, засмеялась старуха. – В один годок бог прибрал и бог дал… Натальей покойницу-то звали. Помню, Натальей. Тощая была покойница, земля ей пухом, мыть легко… А заплатили хорошо, не поскупились.

Славке было жутко слушать это сатанинское бормотание в темной комнате. Он едва не крикнул, чтобы она замолчала. Сдержавшись, попросил жалобно:

– Пойдем, бабушка.

– Как не пойти, касатик, как не пойти… Не поскупились, говорю, за покойницу-то заплатить. А к хорошим людям как не пойти…

До дома Булгаковых шли они долго. Анисья плелась мелкими шажками. Славка вел ее, держа за локоть, маленькую, легкую, закутанную в шаль. Через заборы пересаживал на руках.

– Деда твоего помню, – бормотала она. – Николая-то Протасова, который пожарник. Воем мужикам мужик был, это уж я сама знаю. И хоронили его хорошо. Все помню.

– Скорей, бабушка! Рожает ведь!

– Без меня не родит, касатик. Без меня не можно.

Антонина Николаевна встретила их на крыльце. Стояла неодетая, дрожа от холода. Обняла Славку, говорила, всхлипывая:

– Господи, за что наказание такое! Слушаю, слушаю, а тебя все нету… Машина проехала, а тебя нету…

Славка отвел ее в кухню, посадил к печке. Налил в стакан горячей воды. Антонина Николаевна не могла пить, не слушались губы. Вода стекала с подбородка на платье.

Ольга стонала вымученно, слабо. Иногда раздавался в комнате громкий, почти звериный крик. От такого крика у Славки все будто обрывалось внутри. Он подходил к закрытой двери, слушал, как успокоительно бормочет бабка Анисья.

– Ты, девонька, не боись, не боись, хорошо идет… Потерпи еще. Вот так, вот так полежи. Такое уж устройство у тебя, десять раз родишь, а все девушкой будешь… От таких как ты, девонька, мужиков палкой не отшибешь…

– Осторожней! Полегче! – просила Марфа Ивановна.

– А ты поучи, грамотная, поучи!

Потом Славка незаметно задремал, сидя на стуле. Слышал крики, шаги, громкие голоса, хотел проснуться, но никак не мог выбраться из охватившей его темноты. И когда он наконец открыл глаза, в доме было совсем тихо. Лампа в кухне погашена. На окне розовели ледяные узоры. В комнате Ольги послышалось что-то похожее на мяуканье, приглушенный, не разберешь чей, смех.

Дверь открылась. Вышла бабка Анисья, равнодушно посмотрела на Славку, потянула крючковатым носом воздух, сказала:

– Магарыч полагается.

– Сейчас, сейчас, – радостно отозвалась Марфа Ивановна. – Уж мы порядок-то знаем.

– А я про что говорю. Порядки соблюдаете, вот и везет вам. У других, куда ни кинь, все одни девки идут… Тьфу, тьфу, тьфу, не сглазить бы, – сплюнула она. – В больницах этих только девок и родят. Развелось нынче докторов, хлеб у добрых людей отбивают.

– Погоди, Анисьюшка, одну минутку погоди, – ворковала Марфа Ивановна. – Вот ужо завернем Николушку, в тепленькое завернем…

– Ха, – качнула головой Анисья, – ребятенок еще и народиться не успел, а ему уже имя дадено… По деду, значит… Ну, чего видишь-то, ты, анемон, – покосилась она на Славку. – Беги племянника смотреть.

Подумала и сказала, то ли осуждающе, то ли с уважением:

– Увесистый парень. Не каждый день такие бывают.

* * *

Дед Крючок, самый никудышный колхозник, известный на всю округу шут гороховый, уехал в город помолиться в церкви, открытой немцами, да заодно обменять на базаре мешок мороженой картошки. Заночевал в Одуеве, а на следующий день вернулся в деревню совсем другим человеком: важным, степенным, будто даже помолодевшим. Уехал в лаптях, а возвратился в черных, почти новых валенках с калошами. Были валенки размера на три велики ему, ноги Крючок высоко не поднимал, боясь выскочить из обувки, шмурыгал по снегу, оставляя за собой след.

Распряг на колхозной конюшне лошадь, по-хозяйски повесил на место хомут. Заложил кобыле корм и сразу же, не заходя домой, направился в избу председателя. Герасим Светлов сидел в ту пору возле обледенелого оконца, сучил дратву. В горнице шмелем жужжала прялка – работала Василиса. Двое меньших детишек перебирали замусоренный горох, рассыпанный в углу на дерюжке.

Григорий Дмитриевич Булгаков, вот уже третью неделю живший у Светлова, лежал на печи, шевеля пальцами босых ног. С тех пор как ушел ночью из дому, он не брился, оброс черной бородой. От безделья, от длительного лежания Григорий Дмитриевич отяжелел. Не то чтобы растолстел, а обрюзг, обмяк. На красной, недавно еще крепкой шее появились складки.

В деревне трудно скрыть что-нибудь от соседей. И хоть заявился Григорий Дмитриевич к Светлову в глухую ночь, ни с кем, кроме Алены, не виделся – вся деревня уже знала о нем. Григория Дмитриевича это не очень тревожило. Народ знакомый, он сам в Стоялове не чужак – люди не выдадут. Однако предпочитал глаза не мозолить. Если кто-нибудь наведывался к Светлову, отсиживался в чулане. Спрятался он и на этот раз.

Дед Крючок обмахнул валенки веником, снял старую заячью шапку, на которой от меха остались только серые клочья. Посмотрелся в зеркало, взял расческу и пригладил жидкие волосики, сохранившиеся на висках да на затылке. Вытянул и без того длинную морщинистую шею, покрутил головой, будто принюхиваясь.

– Что, на цигарку стрельнуть забрел? – спросил Герасим, протянув кисет.

– Без надобности, – дед отстранил его руку. Из кармана полушубка вытащил красную с золотом пачку немецких сигарет в хрустящем целлофане. Прикурил. Чужим, сладковатым запахом потянуло в горнице. Даже ребятишки, заинтересовавшись, оставили свою работу.

Крючок победоносно посмотрел на Герасима. Тот поскреб свою татарскую бороденку, нехотя улыбнулся.

– На финской, в Выборге, накинулись мы спервоначалу на эти финтифлюшки. Картинки красивые. А табак – трава. Один кашель. Зелье куришь, Сидор.

– А по какому такому праву ты, Герасим Пантелеевич, меня Сидором кличешь? – тихо заговорил Крючок.

Казалось, что затевает он очередную шутку, но уж очень злыми были у него глаза, очень уж необычно звучал его голос. Герасим отложил дратву и с удивлением поглядел на него.

– Кто эт-та дал тебе такое право, чтобы человека в возрасте по одному имени кликать? Эт-та тебе советские портфельщики такой закон дали? Нету теперя портфельщиков, ядрена лапоть! И законов их нету!

– Погоди, погоди, – перебил его удивленный Герасим. – Ты в какой это лес поехал? Да ты никогда против такого дела не возражал. Небось и сам фамилии-отчества своего не помнишь.

– Я все помню! – погрозил кривым пальцем дед. – Поизмывались партейные над трудящим классом, и будя!

– Я не партийный, – возразил Светлов.

– Все едино – при Советах в начальстве ходил. А теперь кончилась ваша власть. Под корень, ядрена лапоть! На, читай!

Дед вытянул из-за пазухи помятую бумажку и, положив на стол, бережно разгладил ее. Светлов посмотрел и крякнул от неожиданности. На бланке немецкой комендатуры было отпечатано удостоверение: господин Антипин Сидор Семенович назначается старостой деревни Стоялово, все крестьяне указанной деревни обязаны беспрекословно подчиняться ему.

– Антипин – это ты, значит? – очумело спросил Герасим. – И ведь верно, Антипин. На выборах-то тебя в списки писали.

– Припомнил, ядрена лапоть! Ничего, теперича все вспомнят, – пообещал он. – Видал бумагу по всей форме и с подписом?

– Ну, видел.

– Выкладывай печать, выкладывай ключи от амбаров и от правления. Теперича я хозяин, – торжествовал Крючок.

– Какой ты хозяин!

Василиса подошла к нему, стояла, покачиваясь, скрестив на груди руки. Высокая, гибкая, голубые глаза потемнели от гнева.

– Ты, старый гриб, два дня лишних живешь! Ходишь – песок сыпется. Тебя пальцем ткни – по частям развалишься, одна пыль будет!

– Не наскакивай, не наскакивай, – отступил дед. – Прикороти язык, девка. Знаем тоже, какая ты комсомолия. А комсомолию и в списочек можно. Да и женишок твой тоже гусь неощипанный. В армии женишок-то? С немцами стал быть страждается? А они этого не любят! – хохотнул Крючок.

Хотел еще что-то сказать, но заткнулся на полуслове. Герасим, не вставая, взял его за грудки и так тряхнул, что затрещал полушубок. Глядя в темное с оскаленными зубами лицо Герасима, дед понял, что переборщил. Попросил ласково:

– Отпусти, Пантелеич. Экой ты колючий теперича стал, и пошутковать нельзя.

Герасим оттолкнул его, дед шлепнулся задом на лавку. Сидели друг против друга, тяжело дыша. Светлов в упор смотрел ненавидящими глазами. Крючок улыбался елейно.

– Я же к тебе с добром, по-хорошему пришел. Раз уж на такую должность меня поставили, ты не обессудь. Ключи отдай. Бумаги, которые про колхоз.

– Отдам, – сказал Светлов. – Но ты мне не грози, старый хрыч. Ты меня не пугай. Я человек тихий. Но уж если ты моих затронешь, мало тебе не будет. Ты у меня узнаешь, какие списки писать!

– Об этом нет разговора, Пантелеич. Свои же люди, ядрена лапоть! Полаялись, и хватит. Перекурим давай.

– Душа у меня не лежит немецкую вонь нюхать.

– А ты потерпи, потерпи. Теперича всем терпеть положено. Сыпь-ка табачку твоего.

Молча свернули цигарки. Дед Крючок, затягиваясь, ерзал на лавке, крутил головой, вытягивал шею. Явно показывав: ищет что-то.

– Чего дрыгаешься? На гвозде, что ли, сидишь? – спросил Герасим.

– Гляжу, не на печи ли постоялец твой. Рукавнцы-то его городские кожаные вижу, а самого нету. Нечто ты его в сенях с коровой держишь?

– О ком речь? – Герасим отвел глаза.

– О Григорь Митриче я, – с невинным видом пояснил Крючок. – Уважаемый человек, землячок наш, ядрена лапоть, а ты его из избы гонишь.

– Выследил? – хрипло спросил Светлов.

–Ни боже мой. Мир слухами полнится.

– И далеко они дошли, эти слухи?

– Покеда в нашей деревне бродят.

– Смотри, старик, чтобы дальше не поползли.

– Мое дело сторона. Я теперича в последние годы вроде бы глуховат стал. Могу и не дослышать чего.

– Не валяй дурака, дед! – раздался громкий голос.

Все обернулись. Из чулана вышел Булгаков.

– Ты обо мне не случайно тут речь завел. Чего надо – выкладывай!

– Легок на помине, Григорь Митрич, дорогой ты наш! – обрадовался Крючок. Улыбался, протягивая руку, и в то же время испытующе следил за выражением лица Булгакова. – Такая вот у меня болезня, люблю с начальством здороваться. Прицепилась ко мне зараза: как где начальник, так я и тута. Иной раз новость какую услышишь, в другой раз папироску сладкую подшибешь. А один, милостивец, городскую булку мне отвалил в позапрошлом годе. Сдобная булка, ее то что наш хлебушек.

– Ты, дед, оставь эти словопрения. Я тебе начальником не был и сейчас не начальник.

– Григорь Митрич, как можно! Золотой ты наш, мы же тебя как облупленного тут знаем. Сколько раз ты к нам с желтой портфелью-то приезжал? В колхоз мужиков загонял – неужто запамятовал? Уполномоченным опять же – налоги грести, – в голосе Крючка звучало плохо прикрытое злорадство.

Герасим сидел хмурый, пощипывал бороденку. Раскрасневшаяся Василиса слушала напряженно, стараясь понять суть разговора. Григорий Дмитриевич тяжело опустился на табуретку, поморщившись от боли в пояснице. Притянул к себе кисет.

Равнодушно, как о самом обычном, спросил:

– Продался?

– А ей-богу, продался, – как-то сразу повеселел Крючок и даже хлопнул себя по колену. – Со всеми потрохами и со старухой в придачу.

– И много дали?

– Покеда вот валенки с калошами.

– Продешевил.

– Не, Григорь Митрич, я тоже не лыком шитый. Я теперича в деревне полный хозяин, что хочу, то леквизирую.

– Чужим добром одни бандиты живут.

– Ничего, я по-свойски, по-хорошему… Бандиты – это которые по городам засели. Не пашут, не жнут, а хлеба и мясу в две глотки трескают.

– Ты тоже пахать-то не мастак, – вставил Герасим Светлов.

– А я не казенный, чтобы за дурноедов грызь наживать.

– Грыжу ты по своей собственной жадности еще до колхоза нажил.

– Ну, хватит спорить, – прервал их Григорий Дмитриевич. – Говори, дед, что тебе от меня нужно? Донос немцам пошлешь?

Крючок встал, прошаркал к вешалке, нахлобучил свой облезлый малахай. Сказал серьезно:

– Нету мне расчета немцев на тебя наводить. Живи тута, пока жареный петух в это самое место не клюнет.

С тем и ушел.

– Вот так дела-а-а, – протянул Герасим. – Как обухом по голове: Крючок – и вдруг староста.

– Ты что же думал, тебя назначат? – усмехнулся Григорий Дмитриевич.

– Я для них неподходящий. Фронтовик бывший, награды имею. И не согласился бы я.

– А вот Сидор согласился.

– Ему терять нечего.

– Он и не собирается терять. По всему видно, приобрести хочет… Ну, да не в нем дело. Не его, так другого на эту должность поставили бы. Давай лучше подумаем, Пантелеевич, что мне теперь делать.

– Оставайся, Митрич, – вздохнул Герасим. – Не будет он доносить на тебя. Побоится.

– Да мы тогда избу его спалим! – крикнула Василиса. – И самого вместе с избой!

– Помолчи, – приказал Герасим. – А идти тебе некуда, Митрич. Какой ты сейчас ходок со своей болезнью? С печки на лавку, и то кряхтишь… Дороги заснежены, до наших далеко. А старосты, надо полагать, теперь в каждой деревне есть. Сиди тут. Подождем, что время покажет.

На диво всей деревне переменился дед Крючок, а по-новому – господин староста Сидор Семенович Антипин. Днем восседал он в колхозном правлении, вершил нехитрые дела. Мешковато болтался на нем порыжевший от времени костюм-тройка, какие носили еще до той войны зажиточные мужики да мелкие уездные торговцы. На улицу выходил в шубе, крытой синим дорогим сукном. Видно, долго пролежала шуба на дне заветного сундука, неистребимо въелся в нее запах нафталина. Только шапка у деда оставалась пока прежняя: клочки шерсти на голой мездре.

Почти каждый вечер захаживал теперь Крючок в избу Светлова. Иной раз приносил бутылку самогона, но пил мало. Сидел подолгу, как паук тянул бесконечную липкую нить разговора. Григорий Дмитриевич не мог понять, что нужно старосте. Может, следил за ним, проверял – не сбежал ли. Может, лестно ему было поговорить на равных правах с бывшим районным работником. Или другую имел он цель – угадать трудно.

– Ищет, куда корни пустить, – туманно объяснял его поведение Герасим Светлов.

А сам Крючок на прямые вопросы отвечал в обычной своей дурашливой манере.

– Болезня у меня такая, люблю с умственным человеком за жизнь побеседовать. У нас тута что, одна серость. Мужичье непроглядное. А я, Григорь Митрич, сызмальства к сахару привержен, это тебе всякий подтвердит. Сахар – он мозги загущает. Это мне лектор так уяснил. Ты, Григорь Митрич, один у нас свет в окошке, вот и тянусь на огонек, как ночница-бабочка.

– Смотри, крылышки не опали.

– Ничего, я закостенелый, не обожгусь.

Деревня отрезана была от мира снежной целиной, по которой в эту зиму и дорог-то почти не торили.

Григорий Дмитриевич мучился без новостей. Неужели немцы в Москве? Неужели везде рассыпалось, растворилось все, что было сделано за эти трудные двадцать лет? Неужели вся Россия лежит так: разъединенная, в неведенье, в глуши? Где же люди советские, преданные своему делу, те, кого он учил и воспитывал в школе? Ведь их было много. Может, и они сидят, забившись в угол, потерявшие связь друг с другом, не знающие, как бороться!

Единственным источником сведений был теперь для Григория Дмитриевича дед Крючок. Староста часто ездил в город, передавал то, что слышал от бургомистра. По его словам получалось так, будто немцы давно взяли Москву, и стоят под Горьким. Но этому не верил даже сам дед. «До Нижнего-то Новгорода далече, – вслух сомневался он. – Как это хвашисты туда попадут, ядрена лапоть, если Красная Армия еще Тулу держит?»

О распоряжениях, которые получал в комендатуре, староста сразу рассказывал Григорию Дмитриевичу. Будто советовался. Слушал внимательно, а сам поступал по-своему. Прислали немцы приказ: переписать в деревне скот и убой этого скота запретить. Григорий Дмитриевич посоветовал не учитывать всю живность. Если окажется скотина в списке – дело пропащее. Увезут в Германию, а народ останется без мяса. Дед Крючок за умные слова поблагодарил, но сделал иначе. Вечером привел к себе на двор колхозного бычка, трех овец и забил их. Засолил целую бочку говядины. Овечьи тушки повесил морозиться на чердак. В ту ночь резали скот в каждом доме. Крючок будто и не слышал рева, поросячьего визга. Но зато через пару дней, вместе с приехавшим из города полицаем, переписал дотошно всю уцелевшую живность, не занеся в тетрадь разве только одних кошек. Каждую хозяйку предупредил: пропадет скотиняка – немцы голову оторвут.

– Никак я, Григорь Митрич, в толк не возьму, почему это хвашисты колхозы распущать не велят? – удивлялся староста. – На кой ляд им эти артели? Это же социализма, ядрена лапоть, а хвашисты ее не отвергают!

– Погоди, время придет – отвергнут. Сейчас им невыгодно хозяйство дробить. Через колхоз им управлять легче. И грабить легче. Они же понимают: если народ растащит весь скот, растащит все семена, весной сеять нечем будет. А им урожай нужен, хлеб нужен.

– Это что же такое получается! И при Советах колхозы, и теперя никакого просвету. Чего же они, хвашисты, по нашему планту живут?

– План у них, разумеется, свой. И артели они со временем ликвидируют. Гитлер писал в своей книге, как он намерен дело поставить.

– Ну-ну! – оживился Крючок. – Землицу-то они что? Про это прописано?

– Лучшие земли отойдут немцам-колонистам. Какие похуже – холуям, вроде тебя. А остатки – крестьянству. По наперстку на брата. Хочешь – помирай, хочешь – в батраки иди.

– А мне, значит, дадут?

– Тебе обязательно кус отвалят, ты выслужишь.

– Выслужу, – сказал Крючок. – Ежели поверю, что эта власть прочно стала, добьюсь своего, хоть жилы лопнут.

– Да на кой шут она тебе, земля эта! – удивился Григорий Дмитриевич. – Ну, проскрипишь ты от силы еще лет десять. А там за глаза трех аршин достаточно.

– Не-е-ет, шалишь, ядрена лапоть, – погрозил пальцем Крючок. – Я хоть пять лет, а поживу, как хочу. Всю жизнь на мне ездили, так я хоть перед смертью в свое удовольствие на других покатаюсь. С детства такая у меня мысля: на своей земле своей жизнью пожить. И пожил бы, ядрена лапоть, если бы не эта твоя советская власть. Очень я, Григорь Митрич, в обиде на большевиков, потому как много раз они мне на хвост наступали.

– Да был ли у тебя, хвост-то? – усмехнулся Булгаков.

– Был, – сердито ответил Крючок, и даже ногой притопнул. – Был, хочь и небольшой, да свой. Еще при царе мы с покойным брательником в город на заработки ходили. Десять лет ходили. Грошики берегли, с хлеба на воду перебивались. Ан, поднакопили деньжат да у дубковских мужиков ха-а-ароший клин прикупили. Землица черненькая, палку воткнешь – дерево вырастет! Где та земля? А? – выкрикнул дед, раззявив рот с подгнившими, черными, но еще острыми зубами. – Отняла земельку революция-то ваша! Сглотнула и не выплюнула.

– Земля всем нужна, все есть хотят.

– Кто жрать хочет, работать должен, а не на печи вшей ловить. Кто работал, тот завсегда кусок хлеба имел. Ну ладно, про старое вспоминать нечего. А вот за что меня в другой раз портфельщики кровно обидели? Сами орали бывало: голод, братцы, в Рассее, жмите дюжей, хлеб давайте! Я и поверил. Жал, хребта не жалел, поправлял хозяйство…

– Для себя старался.

– Это извини-подвинься. Портфельщики твои больше половины урожая отымали. У меня кости трещали, у меня грызь от таких тяжестей из живота вываливалась. Городские рабочие, да бабы, да эти самые бездельные портфельщики мой же хлеб жрали, а надо мной измывались. И налогами притискивали, и елементом обзывали, и в подкулачники меня вывели. Не скумекай я в ту пору хозяйство распотрошить – укатали бы в тайгу пенечки считать. А за что? За то, что государству хлеб и мясу давал?..

– Батраков имел?

– Какие батраки – двое парнишков. Дал им работу, одел, обул.

– В лапти?

– Я и сам в лаптях ходил.

– А парнишек бегом гонял с темна до темна.

– Наше дело не городское. Урожай не родится, пока потом его, не польешь.

– Ты поливал, да только чужим.

– И своего не жалел. Говорю – грызь вывалилась! – крикнул Крючок. – Работали, всю страну досыта кормили. А как угробила ваша власть хозяйственного мужика, так и пошли голодовки. Только и знали – пузо подтягивали.

– А ты не злись, не злись, – успокаивал Григорий Дмитриевич.

В этом разговоре он чувствовал себя сильнее деда, верил в свою правоту. Интересной была для него такая беседа. Сколько уж лет знал он этого человека с жидкими волосиками на висках, с гусиной шеей воспринимал его как чудаковатого шутника… Только теперь вывернулось наружу его ядовитое нутро. А не случись война, так и умер бы, не раскрыв себя…

– Слушай, дед, ведь ты тогда одним из первых в колхоз вступил. Как же это так получилось?

– А я что, адиёт какой? Видел, чай, с какой стороны ветер дует.

– Зачем же ты дурака-то все эти годы валял?

– С дураков спроса меньше.

– Радуйся теперь, дождался ты своего. Народ кровью умывается, а тебе немцы кусок вернут.

– Мне до народа дела нету. И ему до меня тоже. Подохну я, народ и слова не скажет. А радоваться мне еще вроде рано. Устойчивости еще не вижу. Ты-то, Григорь Митрич, как думаешь – возвернутся наши?

– Для кого наши, для кого чужие.

– А откель ты знаешь, кто мне свой, кто чужой? Я вот у немцев числюсь, а тебя покрываю. Это какой фунт, а?

– На всякий случай двойную игру ведешь.

– Как хошь понимай, ядрена лапоть, – посмеивался Крючок. – Рыбка ищет где глубже, а человек – где лучше.

– Если немцы закрепятся, выдашь меня?

– Ни боже мой, Григорь Митрич, земляк! Напраслину возводишь. Зачем мне тебя выдавать, ты сам попадешься… А вот ужо возвернутся красные, мне за тебя почет будет. Верно, Григорь Митрич? Словцо тогда за меня замолвишь?

– И не надейся.

– Все одно зачтут в заслугу. Партейного большевика из района сберег. Крути не крути, а козырь мой!

– Действительно, дед, темная у тебя душа. То мед с языка точишь, то яд пускаешь.

– Не при Советах живем, теперича свобода слова, что хочу, то говорю.

– Ты про немцев плохое скажи.

– И про них можно. Жадные басурманы, навроде турок. За одни валенки с калошами работать наняли. Ни жалования, ни трудодней…

– Ох, не знаю, чья пуля по тебе плачет – наша или немецкая.

– Мне этих пулев задаром не надо, я промеж ними вывернусь. Старый дурак, какой с меня опрос!

…Уходил Крючок домой поздно, оставляя в душе Григория Дмитриевича тревожную неопределенность. Герасим Светлов этих разговоров обычно не слушал, по привычке засыпал рано. Зато Василиса, тихонько сидевшая в дальнем углу горницы, не пропускала ни слова. Как-то после ухода Крючка подвинула к столу свою табуретку, сказала:

– Если что, припугнуть его можно. Есть в деревне двое парней… Наказали мне спросить вас.

– Не надо, – качнул головой Григорий Дмитриевич, глядя на девушку.

Голубоглазая, светловолосая, с белой, будто из мрамора выточенной шеей, она очень похожа была на свою покойную мать, с которой не раз плясал Булгаков в далекой своей молодости.

– Не надо пока, – повторил он. – Посмотрим, что дальше будет. Крючок еще ничего, не было бы хуже… А парней ты как-нибудь вечерком ко мне приведи. Посидим, потолкуем.

– У них и наган есть, – тихо призналась Василиса – Тяжелый, я сама трогала. – Прислушалась к храпу отца.

И добавила шепотом:

– Вот как тепло наступит, мы в лес уйдем…

– Ты тоже?

– Ага, только вы тяте не говорите.

– Ладно, конспиратор, – Григорий Дмитриевич ласково заправил ей за ухо прядь волос. – Тятьке я не скажу. Но уговор – без меня ничего не предпринимайте. Считайте это приказом.

Безлюдная, будто выморочная, лежала деревня, утонувшая в высоких сугробах. Быстро пролетали короткие, тусклые в морозном тумане дни; утомительно долго тянулись ночи. И казалось, что не будет этому конца, что навсегда теперь сковала землю зима, навсегда залегла над миром глухая первозданная тишина.

Григорий Дмитриевич засиделся допоздна возле коптилки. Писал письмо своим, благодарил Ольгу за внука, наставлял Антонину Николаевну, как целесообразней вести хозяйство. Назавтра Василиса собиралась идти в Одуев, сменять на мед какую-нибудь одежонку для ребятишек. С ней отправлял Булгаков письмо и заодно четыре килограмма мяса – в деревне его сейчас было много.

Уже собирался ложиться спать, когда за окном торопко прохрустели шаги, кто-то тихонько заскребся в дверь. Григорий Дмитриевич накинул полушубок, вышел в холодные сени. На всякий случай нащупал ногой топор. За дверью – сдавленный женский голос:

– Отвори. Это я, Алена.

Григорий Дмитриевич поспешно отодвинул засов. Алена в длинной, до пят, шубейке, лицо разрумяненное, глаза блестят под платком. С порога потянула его за рукав, приподнялась на носках, обдала ухо горячим дыханием.

– Ванюша дома, идем скорей!

– Кто? – не понял Григорий Дмитриевич.

– Да Ваня же наш! Ванюша мой! Той ночью еще пришел.

– Откуда он? Целый?

– Сам узнаешь. Скорей только.

Григорий Дмитриевич кое-как натянул полушубок, нахлобучил шапку, сказал Василисе, чтобы закрыла. По деревне шагал крупно, Алена едва поспевала за ним.

– Ой, по задам бы нам надо! Увидит кто, не приведи господи, – причитала она.

Не вошел, а ворвался Григорий Дмитриевич в избу. Иван сидел на лавке возле печи. На загнетке по-стародавнему горела лучина. При ее тусклом неверном свете правил Иван пилу, разводил зубья. Со старшим братом своим поздоровался почтительно. Григорий Дмитриевич притянул его к себе, трижды поцеловал в свежевыбритые щеки, пахнущие земляничным мылом.

Иван, исхудавший, обросший длинным волосом, одет был в постиранную и отглаженную красноармейскую форму, уже изрядно потрепанную. На коленях и на локтях красовались черные заплаты – не нашлось в доме зеленого материала. В углу, вместе с рогачами и ухватами, стояла вычищенная и смазанная винтовка. Пояс с полным подсумком лежал на столе. Возле кружки с молоком – две незаряженные гранаты.

– Ты как? – косясь на оружие, спросил Григорий Дмитриевич. – Совсем или на время?

– По пути завернул, значит, своих проведать. Душа изболелась, – смущенно, будто прося извинения за то, что потревожил всех своим приходом, сказал Иван. – Из окружения выбираюсь. От самого Брянска и еще, значит, дальше… Не утерпел вот, заглянул. Ты не думай, не думай, никто меня не видел, – заторопился он. – Ночью пришел, ночью уйду.

– Не о том речь, – махнул рукой Григорий Дмитриевич. – Наши-то где, знаешь?

– Всякое говорят люди. Одно известно точно: под Тулой фронт стоит. Туда и правлюсь. В крайнем случае на Серпухов крюк сделаю.

– Вот так, прямо в обмундировании? – кивнул Григорий Дмитриевич на шинель с выцветшими петлицами, висевшую возле двери.

– Так и иду, – вздохнул Иван. – Я ведь, Гриша, из армии не отпущенный, красноармейская книжка в кармане.

– Ну, а немцы-то как же? Не нарывался?

– Я ведь по лесам больше. Днем, значит, пересплю в стогу или в хате какой, а ночью дальше. Народ хорошей. Добрый народ – и принимают, и кормят… Если, значит, самим есть что жевать… Одному-то легко мне. В Белеве вот зашел в крайнюю избу погреться. А тут немцы – шасть на постой. Едва успел в подпол залезть. Ну и просидел три дня. Картошку грыз. Ничего. Только без курева тяжко. Ихний дым чую, а у самого горло перехватывает. И кисет при мне был, а боялся махоркой себя выдать… Ну, садись к столу, Гриша. Нам Алена поесть соберет. Ухожу ведь я нынче.

– Скоро?

– К рассвету ближе. Затемно до Засеки доберусь, а там и днем можно. В лесу немца нету. В лесу только наш брат ходит.

Ел Иван не спеша и будто без особой охоты. Григорий Дмитриевич подробно расспрашивал о том, как ранило Игоря. Иван вспоминал о земляках, где и кого привелось схоронить. Незаметно проговорили братья до вторых петухов. Елена, шмыгая носом, собирала вещевой мешок. Набила его дополна, под самую завязку. Иван отстранил жену, вытряхнул содержимое мешка на стол. Обратно положил смену казенного белья, суровое домашнее полотенце, маленький кусочек мыла. В ситцевую тряпку завернул кусок сала и вареное мясо в капустных листьях.

– Ванюшенька, яички возьми, маслица побольше, – просила Алена, всовывая ему свертки.

– Ах, дура-баба, – ласково произнес он, отводя ее руку. – Воробьев-то наших чем кормить будешь?

– Картошка у нас есть. Телку зарезали.

– Скучно на одной картошке-то. Вам тут никто ничего не даст, только взять могут. А я человек служебный. На два дня провианту хватит. Там, глядишь, опять на наркомовскую норму сяду… Ты вот лыжи бы мне приготовила.

Когда вышла Алена в сени, Иван, перематывая портянку, спросил брата:

– Гриша, ты как? Может, со мной подашься? Семьдесят верст – конец невелик.

– А фронт?

– Найдем дырку.

– Нет, Ваня, не ходок я. Поясница житья не дает. До тебя добежал сгоряча, а как назад пойду – не знаю. И семья на мне висит. Три женщины, трое детишек – шесть ртов. А я им отсюда нет-нет да и подброшу кое-чего.

– Смотри сам. Только у немцев когти острые, как бы не зацапали.

– Такой угрозы нету пока. Да и ты мог бы недельку в деревне пожить, отдохнуть. Прятался бы в хате, и не узнал бы никто.

Иван ответил не сразу. Сидел зажмурив глаза, прислонившись спиной к бревенчатой стенке. Потом, встряхнувшись, поднялся, потянулся к винтовке.

– Нет, Гриша, ты мне такое не говори… Не могу я чужаком в собственном доме. Сердце мне такого не позволяет. Или не жить мне, или я в своем доме хозяин.

– Понимаю, Ванюша… Будь я лет на десяток моложе… Впрочем, это пустой разговор. На вот лучше шапку мою возьми. Теплая шапка.

– Спасибо, Гриша.

Иван оделся, потоптался на месте, пробуя, как устроились ноги в пегих домашних валенках. Туго перетянул ремнем шинель, забросил за спину вещевой мешок. Приподняв ситцевую занавеску, посмотрел на печку, где, раскинув голые руки, спали трое его ребятишек. Потянулся было поцеловать, но раздумал, боясь разбудить. Глубоко вдохнул запах детских тел и отошел помрачневший, хмурый. Предложил:

– Сядем перед дорогой.

Алена опустилась возле него на колени, прижалась щекой к ноге. Так и простояла молча, горестно и жадно смотрела в лицо мужа, роняя на валенки частые слезы.

– Не надо, не надо, – отводя взгляд, просил он, гладя ее волосы.

Вышли на улицу. Предрассветная синяя стынь висела над деревней. Обжигал мороз. В заледеневшем воздухе звенел и далеко разносился каждый звук. Иван встал на широкие охотничьи лыжи, подвигал их взад-вперед. Прикуривая от цигарки брата, выдохнул шепотом;

– Эх, Гриш, возвернуться бы мне…

– Ты осторожней там.

– Я уж и так… Только ведь пуля – она дура слепая… Ну, обнимемся, что ли?

Жену поцеловал в мокрые глаза, отцепил от себя ее руки. Оттолкнулся палками и заскользил с холма по укатанной санями дороге.

* * *

Из дневника полковника Порошина

4 ноября 1941 года. Ленинград. Кажется, праздник встречу в Москве. Если он будет. Отзывают для назначения на новую должность. Уезжаю с тяжелой душой. Опустевший, будто уснувший город. Руины. Обстрелы. Убитые и умершие прямо на улицах. После сухого теплого октября – бесконечный дождь, туман, сырость. Запасы продовольствия мизерные. Нормы урезаны до последнего предела. Но и по таким нормам полностью получают продукты только дети. Остальные – что возможно. К годовщине Октября – праздничный паек. Дети получают по 200 граммов сметаны и по 100 граммов картошки. Взрослые – по пять штук соленых помидоров. Сколько уж времени пытался я найти Альфреда Ермакова. Безуспешно. Считал, что он погиб, как сотни безвестных. А вчера не поверил своим глазам: готовил для утверждения списки награжденных, и вдруг – минометчик Ермаков Альфред Степанович представлен к ордену Красного Знамени. То-то возрадуется Степан! Не думал, не гадал, что сынок так отличится!

* * *

Альфред испытывал чувство неловкости перед товарищами, особенно перед своими командирами: лейтенантом Ступникером и капитаном Ребровым. Никакого подвига он не совершил, не сделал ничего такого, что не могли бы сделать другие. Ему в голову пришла удачная идея, и только. Чего доброго, а идей у него всегда рождалось великое множество.

Все произошло чисто случайно. Дивизион тяжелых минометов по-прежнему стоял на позициях в поселке Пулково. Собственно, от поселка почти ничего не осталось, немецкая артиллерия разрушила дома, уцелели только фундаменты. Доски и бревна красноармейцы растащили для строительства землянок и на дрова.

Активных боевых действий на их участке не было. Стреляли редко, берегли боеприпасы: на десять немецких мин отвечали одной. Целыми днями сидели в землянках, скрываясь от наблюдателей противника. Спали до одурения. Ночью им доставляли обед: полкотелка супа на человека и по куску затхлого хлеба. От систематического недоедания люди сделались вялыми, лица у всех приобрели землистый оттенок. Альфреду, человеку рослому и физически более здоровому, было труднее других, но он стыдился даже говорить об этом. Стремление к насыщению он рассматривал как чувство низменное и недостойное. И обидно, что это чувство, сводившее человека на один уровень с животным, непрестанно давало знать о себе.

Минометчики ходили на передний край, в окопы, дежурили там, изучая оборону немцев, вызывали огонь по требованию командира стрелкового батальона. В окопах люди гибли чаще, поэтому минометчики отправлялись туда без особого желания, охотно уступали свою очередь Ермакову. Дежурства в передовых траншеях доставляли Альфреду удовольствие хотя бы тем, что давали возможность переменить обстановку. Кроме того, нужно было производить кое-какие расчеты, намечать ориентиры, наносить на карту данные о противнике. Худо-бедно, а это была все-таки умственная работа. Результаты ее легко проверялись на практике, нужно было только вызвать огонь, чтобы убедиться в правильности вычислений. Альфред не ошибался, для него такие расчеты были слишком элементарны. К нему привыкли уже в стрелковом батальоне, встречали как своего. Даже угощали мороженой картошкой, которую удавалось накопать ночью на «ничьей» земле.

Там, в окопах, и зародилась у Альфреда идея. Он стоял в узкой яме, накрытой сверху бревнами, сквозь щель разглядывал скат высоты с уцелевшими кое-где дубами и ягодник, где среди кустов прятались легкие немецкие минометы. В дневное время у немцев, как я у наших, незаметно было никакого движения. Изредка завязывалась перестрелка, но по большей части без определенной цели, просто для острастки. С закрытых позиций, издалека, тяжелые орудия противника вели систематический беспокоящий огонь. Через каждые пять минут раздавался нарастающий свист снарядов, и нужно было садиться на глинистое дно ямы, пережидать взрыв.

Молоденький пехотный лейтенант с болезненным, прыщавым лицом стоял рядом с Альфредом, кашлял и жаловался гундосым голосом на то, что во взводе у него только двенадцать человек, а участок большой: что круглые сутки находится на ногах, а поспать и обогреться негде. Батальон тут без смены уже скоро месяц, а немцы меняют свои подразделения в первой линии каждые трое суток.

Это сообщение удивило Альфреда. Не война для немцев, и почти курорт. Отсидел на позиции свой срок, и отдыхай. А наши сидят безвылазно, пока ранят или убьют. Лейтенант, которому показалось, что минометчик не поверил ему, принялся подробно объяснять, как производится смена. В сумерках фашисты накапливаются в глубоком овраге, едва видимом с высоты. Концентрируется там сразу несколько рот. А потом по ходам сообщения солдаты идут на передний край.

Альфред прикинул расстояние. Овраг находился на пределе дальности стрельбы их дивизиона. Артиллерией тут ничего не сделаешь, у снарядов слишком пологая траектория. Минометы достанут, это безусловно. Только нужна очень большая точность, нужно учесть все, даже плотность атмосферы. Он проверил себя по карте, вычислил данные для трех батарей. В нем возникла какая-то особая, злобная радость: очень уж хотелось ему обрушить пудовые мины на головы сытых, отдохнувших немцев.

По телефону Альфред связался с командиром дивизиона. Капитан Ребров, выслушав его, приказал явиться на командный пункт. Командира заинтересовало предложение. Но для этого требовалась по крайней мере сотня мин, нужно просить разрешение у старших начальников – и просить обоснованно.

Вместе с Ребровым Альфред заново проверил все расчеты. План был одобрен.

Смена немецкого батальона должна была произойти в тот же вечер. Капитан ушел на высоту, наблюдать оттуда. Альфред остался возле минометов. Волнение охватило его. Он даже заколебался немного: как-то не верилось, что мины попадут в цель. Выбросят в темноту, в пространство сто пудов металла и взрывчатки, и вдруг все напрасно? Но математика никогда еще не подводила его.

Он сам, светя карманным фонариком, проверил установки прицела на всех минометах. Командиры батарей не мешали ему, они понимали, на какой риск идут Ермаков и Ребров.

Огневой налет продолжался десять минут. За это время выпустили ровным счетом сто двадцать мин. Немцы с опозданием открыли огонь из тяжелых орудий, им ответили с тыла наши батареи. Ночь наполнилась громыханием, свистом и вспышками. Минометчики, виновники всей этой шумихи, попрятались в землянки. Альфред сидел на командном пункте, дожидаясь сообщения Реброва. Нервничал, сильно тер пальцами виски. Командир батареи лейтенант Ступникер смотрел-смотрел на него и не выдержал. Сунул ему в рот цигарку из собственной махорки, крикнул сердито:

– Откуда ты такой на мою голову, а? Отстрелялся и радуйся!

– А если мимо?!

– Нет, вы только подумайте, он теперь стал сомневаться! А где ты был раньше?! Может, тебя заставлял кто-нибудь?

Капитан Ребров позвонил только через час и оказал, что о результатах судить пока трудно, и что на передовой развернулась оживленная перестрелка.

Немцы не произвели смену ни в эту, ни в следующую ночь. А потом разведчики захватили в плен унтер-офицера, и этот унтер показал на допросе, что его батальон, сконцентрировавшийся в овраге, попал под такой ураганный огонь, что лично он едва не сошел с ума. Половина солдат была убита или ранена, а остальные настолько подавлены, что батальон пришлось снова отвести в тыл для отдыха и пополнения.

Альфреду было странно сознавать, что именно он, такой в прошлом добрый человек, всегда старавшийся избегать даже мелких ссор и разногласий, – именно он является главным виновником смерти стольких людей. Но это были немцы, враги, оторвавшие его от любимой работы, заставившие его сидеть здесь, в окопах, голодать и спать на голых досках в холодной землянке. И он не испытывал никаких угрызений совести.

Случилось невероятное: в совершенно разрушенном поселке уцелело самое высокое здание – кирпичная церковь на восточной окраине.

Немцы обстреливали ее каждый день, и все неудачно. Земля вокруг изрыта была воронками. Несколько снарядов попало и в церковь, но стены не рухнули – прочло и оказалась старая кладка.

На колокольне всегда было много народу, здесь помещались наблюдательные пункты артиллеристов и минометчиков. Гнездились на дощатых настилах командиры со стереотрубами и биноклями; десятки проводов убегали отсюда к позициям батарей. Место тут опасное, но зато хорошо просматривался гребень Пулковских высот, видны были пологие восточные скаты, дорога на Пушкин. Лучшего места для корректировки огня не найдешь во всей округе.

Альфред сидел верхом на толстой балке, позевывая от скуки и холода. Моросил дождь. Воздух был так насыщен влагой, что вся одежда сделалась мокрой. На наших и на немецких позициях не было видно ни единого человека. Никто не стрелял. Тускло блестели лужи на ржавой болотистой низменности. На горбах высот повытерлась рыжая шерсть старой травы, проступали серые плеши. Все тут было знакомо до одурения: каждый куст, каждый бугор и канавка. Альфред смотрел и думал, что война в сущности не требует от человека какого-то особого героизма. Она требует прежде всего терпения и. выносливости. Грязи и пота на войне больше, пожалуй, чем крови.

Рядом с Альфредом лениво перебрасывались засаленными картами двое артиллеристов, играли в подкидного дурака. Оба худые, обросшие щетиной, они были похожи, как близнецы. На колокольню поднялся лейтенант Ступникер. Хоть и шел медленно, а запыхался, ноги переставлял еле-еле: сказывалась голодовка. Раньше в нем трудно было узнать еврея. А теперь, когда заострились черты лица, заметней стал его вислый, как банан, нос, пучились голубые с красноватыми белками глаза. Даже интонация у него изменилась, он теперь не столько говорил, сколько кричал.

– Ты зачем сюда? – удивился Альфред.

– Капитан прислал тебя сменить.

– Время не вышло.

– А, он еще недоволен! – взмахнул руками Ступникер. – Может, ты думаешь, что мне лучше нет занятия, как сидеть здесь?

В воздухе резко свистнуло. Несколько небольших снарядов вскинули землю возле самой церкви. Дымным горячим воздухом стегнуло в оконный проем, у артиллеристов сдуло с колен карты. Альфред поскорей снял и спрятал в футляр очки – их он берег пуще всего. Люди на колокольне, а было их человек восемь, насторожились, притихли. Снова свист, вспышка пламени, раздирающий уши треск. Содрогнулась вся церковь, взметнулось облако красноватой кирпичной пыли.

– Товарищи, вниз! – крикнул кто-то. – Сейчас беглым лупцевать будет!

Немцы подключили вторую батарею, крупнее калибром. Ее снаряды прилетали реже и ложились с большим рассеиванием между церковью и разрушенной школой. На такой огонь наши обычно не отвечали: особенного вреда он не приносил. Пусть немец переводит боеприпасы.

Наблюдатели бежали к блиндажу. Заслышав свист, падали в старые воронки с черной торфяной водой. Поднимались отяжелевшие в промокших насквозь шинелях. Альфреду и без того было холодно, не хотелось разыгрывать из себя ваньку-встаньку. Он не ложился, а только приседал на корточки при разрывах.

В укрытие пришел последним. Большой блиндаж, сухой, со стоками для воды, обшитый досками, был, пожалуй, самым лучшим во всем Пулкове. Строили его специально для маршала, приезжавшего на этот участок фронта. Но маршал провел здесь не больше суток, и теперь блиндаж пустовал. Его берегли для важного начальства, как отдельный номер в гостинице, поддерживали порядок. Наблюдатели с колокольни прятались в нем во время обстрелов.

Отжимали мокрые шинели. Один из артиллеристов снял сапог и вылил из него воду. Лейтенант Ступникер попробовал стереть пилоткой грязь с лица, но только размазал. Долго рылся в карманах, потом, повернувшись к Альфреду, постучал в свой лоб костяшками пальцев.

– Нет, ты только подумай, что за голова у этого человека! Этот человек положил в грудной карман последний коробок спичек. Мало того, что он их намочил! Он-таки их еще и размял! Ермаков, что же ты ждешь, дай мне спичку!

Альфред закурил вместе с ним. Молчал, пытаясь по звуку разрывов определить калибр снарядов. Во всяком случае не меньше ста миллиметров, это точно. Но и такая чушка не пробьет, пожалуй, блиндаж.

– Ай, что ты слушаешь, – сказал Ступникер. – Слушать надо было там, а тут можно не слушать… И скажи мне, пожалуйста, почему ты ходишь пешком, когда все бегут? Или ты не знаешь, что снарядом может убить? Или ты думаешь, что будешь кому-то нужен, когда станешь мертвым?

– Нет, – ответил Альфред. – Я не думаю. Я просто знаю, что ухищрения не помогут… Чего, собственно, бояться? – грузно опустился он на дощатый пол. – Не все ли равно – будет твоя жизнь продолжаться тридцать, триста или три тысячи лет? Ведь ты живешь только в настоящее мгновение и, умирая, утрачиваешь только настоящий миг. Нельзя отнять ни нашего прошлого, потому что его уже нет, ни нашего будущего, потому что мы его еще не имеем и не знаем, каким оно будет.

– Кредо самоубийцы, – раздраженно произнес Ступникер. – Сам придумал?

– Нет, кто-то из древних. По-моему, Марк Аврелий.

– Ежели Марк, значит еврей, – сказал один из артиллеристов.

– Почему так думать, что это еврей? – снова загорячился Ступникер. – Всякий еврей любит жизнь и не хочет смерти раньше времени ни себе, ни другим.

– Я не спорю, – добродушно согласился артиллерист, накручивая портянку. – Умирать кому же охота? Я только говорю, что имя такое редкое…

Обстрел между тем отодвинулся в сторону. Снаряды рвались теперь в центре поселка. Можно было возвращаться на колокольню. Ступникер вытащил из кармана большие серебряные часы.

– Ермаков, сейчас шестнадцать, а к восемнадцати ноль-ноль тебя вызывают в политотдел.

– Зачем, не знаешь?

– Получать орден. Давай руку, я поздравляю тебя первым.

– Что же ты молчал до сих пор, лейтенант! Ни постричься, ни почиститься теперь не успею.

– А почему ты думаешь, что должен сиять, как ангел? Иди так, пусть там видят, какая жизнь на передовой.

– Ну, подвел ты меня, – сокрушенно качал головой Альфред. – Мы же целый час потеряли.

– Он еще недоволен! Может, лучше, чтобы ты бежал под огнем? Чтобы в тебя попал осколок и ты не получил свой орден? Вот сейчас спокойно, сейчас иди, я не держу. Откуда вы все взялись такие умные на мою голову? – кричал Ступникер вслед уходившему Ермакову.

В том месте, где шоссе из Ленинграда на Пушкин пересекает железную дорогу, в северном скате насыпи вырыты глубокие землянки. В них разместились командный пункт и политотдел дивизии. Хоть и близко отсюда до передовой, но жизнь тут была уже совсем другая: установившаяся, спокойная. Насыпь скрывала землянки от наблюдения противника, защищала от обстрела. Люди здесь были одеты по форме, все чистые, выбритые. Альфреду показалось, что попал он в глубокий тыл.

Его провели к начальнику политотдела. Полковой комиссар с красивым тонким лицом, почти совсем лысый, хотя и не старый с виду, принял его в кабинете, освещенном большой керосиновой лампой. Стены были оклеены обоями, на дощатом полу – пестрые дорожки. Стол и стулья завезены, вероятно, из какой-то школы. Даже два застекленных шкафа с книгами стояли здесь. Альфред недобрым словом помянул лейтенанта Ступникера – очень неловко чувствовал себя в этой обстановке, будто нарочно щеголял своей окопной запущенностью.

Начальник политотдела знал все подробности огневого налета на немецкий батальон. С интересом расспрашивал Альфреда о возможностях тяжелых минометов, пообещал прибавить боеприпасов. Потом поинтересовался, что делал Ермаков до войны. И когда узнал, что пришел Альфред из научно-исследовательского института, удивленно захмыкал и записал что-то в толстой общей тетради.

Дверь без стука открылась, быстро вошел генерал в длинной просторной гимнастерке и в теплых бурках – командир дивизии. Вопросительно глянул на Ермакова: кто такой? Альфред поднялся со стула, мял в руках пилотку, не зная, что нужно делать. Он до сих пор и козырять-то как следует не умел, а докладывать начальству – тем более. На передовой никто не учил его этому, никто этого и не требовал.

Полковой комиссар, видя, как растерялся неуклюжий минометчик, поспешил вмешаться.

– Вот это и есть пресловутый Ермаков, – сказал он шутливо. – И, между прочим, аспирант, математик, без пяти минут ученый.

Однако генерал, человек вспыльчивый, к тому же любитель строя и выправки, был уже весь во власти гнева. У него в штабе – такое огородное пугало! Здоровый детина, обросший взлохмаченными патлами, красноармейская шинель вся в пятнах, измята, будто жевал ее теленок. Сапоги заляпаны. Стоит и мигает испуганно.

Только вчера генералу докладывали о безобразных фактах: были случаи, когда некоторые командиры на передовой снимали знаки различия, опасаясь попасть в плен. За такие вещи надлежало расстреливать. А у этого не то что знаков различия, даже петлиц нет на шинели.

– Вы кто? – ноздри генерала широко раздувались. – Рядовой? Сержант?

– Командир, – сказал Альфред. – Командир взвода.

– Кубики где?

– Простите, я не совсем понимаю…

– Звание? Ваше звание?

– Я не знаю. У меня нет звания.

– Товарищ комиссар, – рывком повернулся генерал к начальнику политотдела. – Это что, идиот? Или дезертир? Зачем он у вас?

– Это минометчик Ермаков, – негромко и спокойно сказал полковой комиссар. – Инициатор огневого налета… Вы распорядились вызвать его для вручения ордена. Человек пришел прямо из боя.

– Хм, инициатор, – скептически произнес генерал. – Что же вы молчите, почему не докладываете? Порядка не знаете, что ли?

– Я, понимаете, из ополченцев…

– Да, уж это сразу заметно, – проворчал генерал, остывая.

– А насчет звания мне ничего не известно.

– Вы ведь какие-нибудь курсы кончили? Приказ о назначении вам зачитывали?

– Нет, представьте себе. Не было приказа. Просто послали на фронт, и теперь тут все время…

– Вы один такой или еще есть?

– В дивизионе двенадцать человек было. А теперь осталось четверо…

– Хм. Ну, а денежный аттестат у вас имеется? Деньги-то вы как получаете?

– Мы не получаем, – сказал Альфред. – Какие могут быть на войне деньги? – искренне удивился он.

– Товарищ генерал, – снова вмешался начальник политотдела, – финансовая часть еще только производит оформление документов. Содержание будет выплачено людям полностью с момента зачисления в армию.

– Хм, порядки… – Генерал снял телефонную трубку: – Майора Ерохина. Ерохин? Через двадцать минут зайдете ко мне.

Бросил трубку на рычаг, сказал комиссару:

– Я с этого Ерохина шкуру спущу вместе с лакированными сапогами. Чтобы завтра выявил мне всех неаттестованных командиров и оформил. А вы о политработниках позаботьтесь… Хм! От людей невозможного требуем, наизнанку выворачиваем, а сами для них элементарного сделать не можем. Они нас к черту пошлют – и правы будут. Да, правы! – снова разгорячившись, стукнул он кулаком по столу. Воскликнул, как выругался: – Эх, человечки!

Начальник политотдела подал командиру дивизии орден в коробочке и временное удостоверение, отпечатанное на машинке. Генерал окинул Ермакова взглядом, усмехнулся.

– А ну, богатырь, снимайте шинель.

Ох, не хотелось Альфреду делать это. Гимнастерка у него засалена была до невозможности, закапана стеарином, к тому же еще и лопнула под мышками. Боялся, что командир дивизии опять вспылит. Но генералом владело уже совсем другое настроение. Он сам прикрепил к гимнастерке орден, отступил, любуясь. Потом, поднявшись на носки, ткнулся губами в щеку Альфреда.

– Поздравляю! Воюй, солдат! Чтобы ни осколком тебя, ни пулей! И не сердись. Не положено на генералов сердиться. Ты ленинградец? Доложи командиру своему – отпускаю тебя на двое суток. Больше не могу. Отдохни, если сумеешь. Людям расскажешь потом, как и что… Ну, надеюсь еще награду заслужишь! Иди!

Альфред, держа в руках шинель и пилотку, попятился к выходу; задом открыл дверь. Сгоряча вылетел неодетым на улицу. И только там, одеваясь, вздохнул с облегчением: «Фу-у-у, отделался, наконец!»

В город собирали Альфреда, как на смотрины, всем дивизионом. Капитан Ребров дал свою шинель, шитую у портного еще в мирные дни. Лейтенант Ступникер со дна вещевого мешка извлек новехонькую пилотку. Сказал ворчливо:

– Может, ты думаешь, что я берег для тебя? Я берег ее на праздник, когда пойду наступать. Возьми ее, как подарок.

Красноармейцы батареи сэкономили Альфреду на дорогу два пайка хлеба по шестьсот граммов каждый. Это было большое богатство. Начпрод вручил ему банку консервов, двести граммов сахару и посоветовал быть осторожным, на улицах продукты не вынимать.

Альфред соскреб щетину со щек. Помыться решил в Ленинграде, сходить в настоящую баню. Хоть и слышал он много о разрушениях, о голодовке, город представлялся ему таким, каким видел его последний раз в сентябре: строгим, чистым, красивым.

Двое суток – это в конце концов очень большой срок. Альфред рассчитывал побывать в институте, узнать, хранятся ли там его чертежи и расчеты. Потом прогуляться по набережной, как раньше. А главное – отоспаться. По-настоящему, на кровати. Тут, в Пулкове, нары в земляной норе были коротки для него, он не мог вытянуться во весь рост, лежал всегда скорчившись. Он предвкушал, с каким наслаждением разденется и бросится чистым на свежую простыню.

Уехал Альфред ранним утром на грузовике, доставляющем боеприпасы. Трясся в кабине рядом с неразговорчивым шофером, улыбался, нащупывая в кармане отпускное удостоверение.

Город удивил его тишиной. Он шел по улице, и звуки его шагов были единственными звуками окрест. Изредка встречались люди, казавшиеся в утренней полутьме бестелесными призраками. Легкие, будто высохшие, они ступали медленно и бесшумно, не делали резких движений, словно боялись потерять равновесие и упасть.

Разрушений оказалось меньше, чем он ожидал. Попалось ему несколько разбитых домов, но после того, что он видел в Пулкове, это не удивило его. Непривычным было другое. Во многих окнах не осталось стекол, они зияли пустыми провалами, либо наглухо были забиты фанерой, заткнуты матрацами.

На углу улицы Марата Альфред увидел женщину, Она лежала на ступенях парадного крыльца, одетая в зимнее, совсем новое пальто. Фетровые боты выглядели слишком большими на ее тонких иссохших ногах в черных чулках. Лицо было закрыто платком. Альфред подумал, что даме плохо, хотел приподнять ее, но из двери вышла, опираясь на палку, дворничиха, сказала строго:

– Не надо, гражданин. Без вас уберем.

Альфред вздрогнул, поняв в чем дело.

Медленно поднимался он по захламленной лестнице своего дома. Под сапогами скрипела осыпавшаяся штукатурка. Перила на втором пролете были сломаны. Звонок у двери не работал. Пришлось долго стучать, прежде чем ему открыли.

Он не узнал Сазоновну. Из дородной степенной женщины она превратилась в тощую, длинную старуху. У нее вывалилось несколько передних зубов, говорила она непривычно шамкая. Глаза тусклые, подернутые какой-то белесой пленкой. Она будто и не рада была возвращению Альфреда, вела себя странно, заискивающе.

Трое женщин, оставшихся в квартире, жили теперь в одной комнате, отапливая ее «буржуйкой». В коридоре и на кухне держался промозглый холод.

Женщины вскипятили воду. Альфред достал сахар. Все вместе выпили чаю. Сахар делила Сазоновна. Она выдала всем по одному кусочку, а остальные заперла в сундучок. Но и то, что получили женщины, они не съели. Они израсходовали только по половине кусочка.

В комнату, где раньше жил Альфред, Сазоновна его не пустила. Сказала, что там беспорядок и она сама принесет все, что ему нужно. Это тоже показалось Альфреду странным, но ссориться он не хотел. Ему ничего не стоило уважить каприз хозяйки.

Сазоновна собрала ему чистое белье. Ближайшая баня работала возле Смольного. Альфред дождался трамвая, но проехал всего семь остановок; потом начался артиллерийский обстрел и вагоновожатый заявил, что дальше трамвай не пойдет. Пришлось долго стоять в подворотне, слушая грохот разрывов. Здесь, в городе, обстрел казался страшнее, хотя было совершенно понятно, что вероятность попадания значительно меньше. Просто тут обстановка располагала к обычной жизни, в то время как на передовой смерть считалась явлением закономерным.

Альфред утомился, пока добрался до бани. Народу в ней было мало. Он быстро разделся в холодной комнате. Вошел в мыльную и отпрянул назад, увидев женщину с длинными распущенными волосами. Сначала подумал, что попал не в ту дверь, но, приглядевшись, сообразил, что в бане работает только одно отделение и моются в нем все вместе. На Альфреда никто не обратил внимания. Прикрывшись тазиком, он прошел в дальний угол.

Впрочем, скоро он понял, что здесь не было мужчин и женщин, здесь были бесполые истощенные люди – скелеты, обтянутые сухой кожей. Они настолько слабы, что еле поднимали тазики, лишь наполовину налитые теплой водой.

Альфред только по скульптурам да рисункам представлял себе женское тело, казавшееся ему верхом совершенства, синтезом всего прекрасного, что смогла произвести природа. Глядя на скульптуру обнаженной женщины, раньше он испытывал непонятное волнение. Но сейчас он не ощущал в себе ничего похожего, ему было жалко, прямо-таки до слез жалко этих несчастных. Нельзя было даже понять, кто тут молодая, а кто старая. У всех тонкие, болтающиеся, как плети, руки, высохшие, лишенные бедер, ноги, ввалившиеся животы. Там, где должны быть груди – или совсем ровное место, или пустые морщинистые мешочки кожи.

Ему было стыдно среди них, но совсем по другой причине. Он, сравнительно сильный еще мужчина, которому эти люди отдали часть своей, и без того мизерной доли хлеба, сидел здесь, вместо того чтобы находиться в окопах и стрелять в немцев. Он, видите ли, устал, ему опротивела грязь, ему надоело спать скрючившись…

Альфред постарался скорее закончить мытье. Вышел из бани с ощущением легкости во всем теле и с неприятным осадком на душе. Успокаивал себя тем, что не совершил ничего плохого, что отдых его – заслуженный.

Сразу из бани решил зайти в институт. Шагал по улицам, не обращая внимания на разрушенные здания, на встречных прохожих. В нем происходила сложная внутренняя работа. Казалось, вот-вот он поймет нечто такое, что объяснит ему все. Он уже угадывал, он чувствовал, что она совсем близко, какая-то огромная и в то же время очень простая, основополагающая идея, усвоив которую он раз и навсегда обретет под ногами твердую почву…

Здание научно-исследовательского института наполовину разбито бомбой, два верхних этажа начисто выгорели. Некого было спросить, куда переехало учреждение, Альфред подумал, что бумаги его погибли во время пожара, но сама мысль об этом не огорчила его. Сейчас эти бумаги не представляли ценности. В них одна голая теория, которая не помогла бы накормить голодных и выгнать немцев. К теории можно вернуться после войны, если будет желание.

Домой он пришел во второй половине дня. На этот раз в квартире никого, кроме Сазоновны, не оказалось. Хозяйка взяла у него сверток с бельем и пообещала сегодня же выстирать. Альфред сказал, что ему необходимо разобрать в своей комнате вещи, взять несколько фотографий.

– Не надо бы, – ответила Сазоновна, не глядя на него. – Я бы лучше сюда вынесла.

– Прямо даже странно, – пожал плечами Альфред. – Не впускаете меня, будто ядовитых змей развели.

– Ничего такого нету… Не мы одни, многие так, – бормотала хозяйка. – Ты только не пугайся.

Она сняла замок. Медленно, с тягучим скрипом открылась дверь. В нос ударил сырой застоявшийся воздух, сладковатый запах тления. В комнате было полутемно, и Альфред не сразу заметил труп на кровати, до горла укрытый простыней. На белом фоне подушки четко выделялось темное лицо с торчащим вверх острым подбородком. Вытянувшись во весь свой небольшой рост, лежал на кровати Альфреда сосед по квартире – старичок пенсионер, бывший мастер пуговичной фабрики.

– Сразу помер, сердешный, – сказала за спиной Сазоновна. – Сходил за пайком – на всех брал. Потом прилег, да и не встал больше… А ведь до последнего часа держался, шутки шутил… Мы-то и не заметили, как он сгорел.

– И давно? – Альфред потянул носом воздух. – Разлагается уже.

– Вторая неделя пошла.

– Не можете схоронить – в милицию сообщили бы.

– Не надо в милицию, – испугалась она. – Мы потом. Ты не думай, мы ведь не сами решили, это он так наказывал.

– Что? – не понял Альфред.

– Если, дескать, помру не ко времени, из дома выкидывать не спешите. Это он говорил. Мне, дескать, все равно, где лежать, а вам польза…

– Какая может быть польза?

– Ну, чтобы карточки-то его продуктовые не сдавать, – тихо ответила Сазоновна, глядя так просительно, что, казалось, опустится сейчас на колени, – Ты уж не обессудь… Как дадут новые карточки, мы сразу схороним…

Альфред понял наконец все. Ошеломленно смотрел то на мертвеца, то на хозяйку. Разумом понимал, что поступает она нехорошо, но в душе своей не находил осуждения…

Он не мог оставаться больше в этой квартире. Знал, что не сумеет уснуть спокойно. Уехал он в этот же вечер, оставив женщинам все продукты. Попутная машина подбросила его до Средней Рогатки. Дальше добирался пешком. Идти было легко. Крепчал мороз, сковывая лужи, засыпая их мелким сухим снежком. Альфред торопился скорее попасть в знакомую обстановку, поговорить с товарищами, подумать. Он только теперь понял, какими близкими стали ему капитан Ребров, лейтенант Ступникер, красноармейцы его взвода.

Прежде всего Альфред заглянул на огневую. Там было пусто. Часовой, подняв воротник шинели и сунув руки в рукава, приплясывал возле зачехленных минометов. Альфред отправился к командиру. С трудом пролез в узкую дыру землянки под бревенчатый накат. Откинул одеяло, заменявшее дверь. В дивизионе давно кончились свечи, вместо них жгли провода, протянув их от стены к стене. Смола на проводах горела медленно, давала мало света, нещадно коптила.

Капитан Ребров сидел возле деревянного ящика, заменявшего стол. Увидев Ермакова, он не удивился, будто знал, что вернется отпускник раньше срока. Молча выслушал сбивчивое объяснение Альфреда, спросил, морозит ли на улице. Подумав, сказал, что это плохо, так как в городе нечем отапливаться, замерзнут и водопровод, и канализация. А между прочим в Ленинграде бывают такие зимы, когда только дождь да туман и почти совсем нет снега. Потом Ребров вытащил из полевой сумки лист бумаги и протянул Альфреду.

– Прочти и распишись. Приказ о присвоении тебе звания лейтенанта. Вот и все. А теперь – спать. И я устал, и тебе отдохнуть надо… Утром будешь принимать батарею.

– То есть, как батарею? А лейтенант Ступникер?

– Нету, брат, Ступникера. Нынче утром в колокольню снаряд попал… Как тебя проводили, так вскоре и Ступникера увезли. Жить будет, только ногу, вероятно, отрежут. Ну, ложись, а я выйду, воздухом чуть подышу, – оказал капитан, накинув на плечи ватник.

В дивизионе было принято не говорить много о погибших и раненых товарищах… Говорить пришлось бы слишком часто. А это угнетало…

Альфред прилег, в одежде, в сапогах на земляные нары. Он очень устал за этот день, вместивший в себя столько событий. Глядя на горящий провод, вдыхая вонючий дым, он думал, что правильно поступил, возвратившись к своим. Его главная задача заключалась сейчас в том, чтобы сидеть в блиндаже, прячась от немецких снарядов, самому стрелять в немцев, в общем делать все, чтобы убить как можно больше врагов и не пустить их в Ленинград. Это нужно ему самому, нужно тем людям, с которыми он сегодня встречался, нужно фронту и всей стране.

Всегда быть вместе с народом, чтобы его горе и радость стали твоим горем и твоей радостью; уметь подчинять свои личные стремления и желания общим целям, чтобы эти цели сделались для тебя самыми большими и важными, – может быть, это и есть та простая основополагающая истина, без которой жизнь человека и даже его смерть теряют всяческий смысл.

* * *

Игорю очень надоела его теперешняя должность. Вот уже больше месяца разъезжал он с шофером Гиви на агитмашине по пригородам. Утром развозили газеты, вечером показывали кинохронику в запасных частях и на формировочных пунктах. Не высыпались, провоняли оба бензином, намерзлись, застревая в пути. Но главное было не в этом. Оба не чувствовали удовлетворения от своей работы. Люди воевали, женщины – и те уходили на фронт, а они устраивали культмассовые мероприятия. Гиви ворчал, что зря связался с машиной. В ополчении сейчас был бы разведчиком, «рэзал нэмца», как он выражался.

В отделе кадров Главпура, куда сунулся Игорь, дали направление на медицинскую комиссию. Игорь направление порвал, а на комиссию не явился. Знал, что или положат долечиваться в госпиталь, или дадут отпуск месяца на три. Нога все еще продолжала его беспокоить, особенно если много ходил пешком.

После провала октябрьского наступления немцев жизнь в Москве вошла в нормальную колею. Людей в городе осталось значительно меньше, но продолжали работать заводы, учреждения, транспорт.

Не прекращались налеты фашистской авиации. Немцы, хотя и медленно, все еще продвигались вперед, бои шли в пятидесяти километрах от столицы. Но что-то неуловимо изменилось в обстановке, наметился какой-то перелом в настроении людей, крепло чувство уверенности. Отчасти это произошло потому, что фашисты вот уже полтора месяца напрягали под Москвой все силы и не могли взять ее. Повлияло и сообщение об успехе наших войск под Ростовом и Тихвином. Но была еще одна, наиболее важная причина, о которой люди только догадывались и которую Игорю довелось узнать совершенно неожиданно.

Несколько раз на квартиру Ермаковых заезжал полковник Порошин, справлялся, нет ли известий от Степана Степановича, читал письма, которые присылала из эвакуации Неля. Долгое время Игорю не удавалось застать полковника. И только в последних числах ноября они наконец встретились.

Прохор Севостьянович приехал вечером, одетый по-зимнему, в высоких валенках и в белом полушубке. Ввалился в квартиру веселый, с необычной для него шумливостью. Шофер его приволок целую кучу всякой снеди: колбасу, консервы, масло, бутылку водки. Раздеваясь, Порошин скомандовал Евгении Константиновне: «Накрывайте на стол». Старуха, бывало, и Степана Степановича никогда не слушалась, а тут сразу отправилась за тарелками.

Порошин коротко постригся, от этого еще более крупным и выпуклым сделался его лоб. В ватных брюках, в меховой телогрейке полковник выглядел здоровым и грузным. У него как-то подобрели глаза, в них теперь можно было смотреть, не испытывая желания отвести взгляд. А когда он прочитал письмо Нели, то совсем по-мальчишески развеселился, принялся помогать Евгении Константиновне.

За ужином Игорь пожаловался на свою судьбу. Прохор Севостьянович слушал, смеясь.

– Да, политрук, на газетах не отличишься… Помочь, что ли, в беде твоей?

– Мы с Гиви знаете как благодарны будем! Нам хоть куда, только бы выбраться!

– Вот она жизнь, политрук! – похохатывал полковник. – Одних силой на фронт пихают, а другие без знакомства попасть не могут… В этом деле могу тебе протекцию оказать – заберу к себе, так и быть!

То, чего Игорь не мог добиться за месяц, полковник сделал за десять минут. Прямо из квартиры позвонил по телефону, поздравил кого-то с повышением, кому-то передал привет, между прочим упомянул о Булгакове. А повесив трубку, сказал:

– Отправляйся утром в городской штаб обороны, там тебе приготовят направление. Забираю вместе с шофером и этим вашим агитдрандулетом… У меня сейчас такое дело, что ни в чем не откажут, – добавил он и тут же одернул себя: – Ну, хвастаю. Это от радости, политрук. Жизнь подходит хорошая…

Из Москвы выехали на следующий день. Прохор Севостьянович взял Игоря в свой «газик». Машина была старой конструкции, высоко поднятая на колесах; чихала, будто простуженная. Мотор тянул слабо. Продувало в ней изрядно. Игорь тер щеки, притопывал ногами. Порошин подремывал. Оживился он только тогда, когда свернули с магистрали на малоезженный проселок. «Газик» начал буксовать. Гиви, обидевшийся вчера на то, что полковник назвал его автобус драндулетом, теперь улыбался самодовольно. Проехал вперед и взял легковушку на буксир.

И справа и слева тянулся нетронутый лес. То темный ельник стоял обочь дороги плотной стеной – пересыпанные снежными блестками еловые лапы сплетались так густо, что взгляду невозможно было проникнуть за эту преграду. То высились прямые горделивые сосны, закрывая своими вершинами небо – в их тени голубыми казались сугробы. Округлые кусты можжевельника зеленели под белыми шапками, снег вокруг них был испещрен крестиками птичьих следов.

Сперва недоумевал Игорь, зачем завез его полковник в этакую глухомань. Дремучая чащоба, морозная пустыня, звенящая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием деревьев да шорохом падающего с веток снега. Ни деревень, ни поселков. Казалось, нет тут ничего живого. Но чем дальше они ехали, тем лучше становилась дорога. Под деревьями, не выбегая на открытые места, перекрещивались многочисленные лыжни. Из-за кустов появлялись неожиданно красноармейцы в маскировочных халатах. Требовали предъявить документы. На какой-то поляне увидел Игорь множество танков, выкрашенных в белый цвет. Они стояли двумя рядами, накрытые сверху белой же сеткой.

Проехали пять, восемь, десять километров, и каждый раз, когда пристально вглядывался в лес, Игорь замечал что-нибудь новое: то группы бойцов, то орудия среди кустарника. В небольшой деревушке ржали лошади. Гуща березняка скрывала двуколки. По краю поляны горбатились занесенные снегом крыши землянок.

– Товарищ полковник, как же это так, а? – волнуясь, спросил Игорь. – Недавно мы с Гиви под Крюково ездили. Там каждый человек на счету, на каждую пушку молятся. А здесь вот сколько народу угрелось! Тут не дивизия, тут побольше!

– А ты раков когда-нибудь ловил? – повернулся к нему Прохор Севостьянович.

– Приходилось. Но при чем тут раки?

– Так вот, дорогой юноша, чтобы рак тебя за палец не цапнул, надо ему клешню оборвать. Сразу. Пока он в нору не залез и там оборону не занял. Существует в армии этакое понятие – стратегия. Ты на всякий случай запомни, а пока смотри да мотай на ус.

Игорь пожал плечами, но расспрашивать больше не стал. Дальше ехали молча, думая каждый о своем.

Десятки раз читал Прохор Севостьянович Порошин о том, что Родина ничего не жалеет для своих защитников, десятки раз сам говорил об этом в выступлениях и докладах. Но только теперь, впервые может быть, осознал, что кроется за этой привычной избитой фразой. В ноябре, в самый разгар боев под Москвой, он получил назначение на должность командира стрелковой бригады, сформированной в одном из приволжских городов.

Действительно, страна дала все, что могла. Бригада специально готовилась к действиям в зимних условиях, бойцы были одеты тепло и легко. Лыжники имели удобные ватники, стрелки и артиллеристы – белые козьи полушубки. Прямо с заводов, обосновавшихся после эвакуации на Урале и в Сибири, прибывало оружие. Автоматы, еще месяц назад считавшиеся редкостью, получила почти половина красноармейцев. Достаточно было пулеметов и минометов. Особенно радовала новая техника – противотанковые ружья. Не вблизи, не бутылками и гранатами, а с большой дистанции могли теперь стрелки бить немецкие танки.

Но самое главное, конечно, люди. Треть бригады составляли фронтовики, прибывшие из госпиталей: обстрелянный, опытный народ, способный воевать грамотно. Это был костяк, цементировавший роты. Через военные комиссариаты поступила молодежь, комсомольцы, спортсмены – крепкие ребята, досаждавшие командирам одним вопросом: скоро ли в бой?

Порошин был буквально влюблен в свою бригаду. Он с нетерпением ждал отправки на фронт. Но высшее командование не спешило. Под Москвой сосредоточивались крупные силы, до поры до времени скрывавшиеся в лесах. Прибывали полки и дивизии из далеких тыловых городов. Ждали своего часа. Не требовалось обладать большими знаниями в военном деле, чтобы понять: готовится нечто важное. А Порошин, имевший много друзей в Генеральном штабе, знал даже некоторые подробности намечаемых операций.

Командный пункт бригады и ее лыжный батальон разместились в бывшем поселке лесозаготовителей. Красноармейцы жили в длинных бараках для сезонных рабочих. Командиры занимали контору и несколько деревянных домиков под высокими соснами на берегу скованной льдом речушки. Полковник Порошин привез сюда Игоря и с рук на руки сдал его комиссару.

– Принимай манну с неба! Жаловался, что бойцы скучают, а тут тебе сразу и кино, и библиотечка, успевай только план выполнять.

Комиссар действительно был обрадован донельзя. Газеты поступали с перебоями, фильмов красноармейцы не видели больше месяца, на всю бригаду насчитывалось десятка два обтрепанных книг. Игорю и Гиви не пришлось даже отдохнуть с дороги. Комиссар сам повел их на склад за зимним обмундированием, пересмотрел все книжки. Составили расписание работы библиотеки, график демонстрации фильмов по батальонам.

В этот вечер решили показать картину лыжникам. Народу в барак набилось видимо-невидимо. Красноармейцы заполнили все нары, сидели на полу, стояли в проходах. В первом ряду – табуретки для командиров. Пришли работники штаба, комиссар и сам полковник Порошин.

На стену повесили белое полотнище. Притащили аппарат и коробки с лентами. Игорь подмигнул Гиви: не подкачай! Польщенный всеобщим вниманием, Гиви неторопливо заправил ленту, махнул рукой, чтобы погасили свет. На экране возникли первые кадры. Девушка в легком весеннем платье стояла на остановке автобуса, нетерпеливо поглядывая на часы. Ее друг опаздывал. Он что есть силы мчался на велосипеде, но вот на перекрестке его задержал милиционер. И хотя фильм был старый и все знали, что молодой человек в конце концов успеет на свидание, в бараке прошелестел недовольный ропот. Уж очень близко к сердцу принимали бойцы эти события недавнего и такого дорогого теперь прошлого!

Гиви превзошел сам себя. Старая лента ни разу не оборвалась. Части он менял молниеносно, не зажигая света. А когда кончилась картина, никто не встал. Все сидели и ждали.

– Киношники, еще раз покажите, – негромко попросил кто-то.

Комиссар, нагнувшись, перешептывался с Порошиным. Тот, соглашаясь, кивал головой. Потом спросил весело:

– Товарищи, а на подъеме кто вставать будет?

– Мы! – охотно и дружно ответили бойцы.

– Чтобы мне носом на занятиях не клевать!

– Не будем!

– Булгаков, что еще там есть у тебя?

– Трофейная кинохроника. Завтра показать хотели.

– Давай сейчас.

Это был небольшой фильм, на две трети составленный из захваченных у немцев кадров, с пояснениями нашего диктора. Впрочем, пояснений не требовалось, кадры были подобраны так, что говорили сами за себя Игорь знал, что картина производит большое впечатление, особенно на тех, кто не бывал на фронте.

Появились на экране горящие дома, немецкие солдаты, идущие цепью, прижав к животам автоматы. Какой-то генерал с аскетическим лицом, с тонкими губами, наблюдал с холма за переправой своих войск через Днепр.

Самое страшное было под конец. Приземистые черные танки с крестами на броне быстро шли по проселочной дороге. Впереди – обоз беженцев. Танки врезаются в него, ломают повозки. В обе стороны от дороги бегут люди. Танкисты машут вслед им руками. Веселые потные лица, белозубые улыбки, сдвинутые на затылки береты…

Еще кадр. Луг с высокой травой. Много цветов. Танк гонится за людьми. Босая женщина бежит, запрокинув голову. Высоко подпрыгивает. Развеваются ее волосы. Падает в изнеможении, снова вскакивает

Потом – мастерски снятая сцена? танк неумолимо настигает женщину, будто подтягивает ее к себе гусеницами. Она оборачивается, выставляет, защищаясь, тонкие руки. Танк сбивает ее с ног, обрушивается на нее. Крупным планом – гусеница, с налипшими на траках клочьями платья.

– А-а-а! – сдавленно закричал кто-то в первом ряду.

– Булгаков, останови! – скомандовал Порошин.

Аппарат перестал трещать. Загорелся свет. Возле экрана стоял старший лейтенант с белым, как у мертвеца, лицом. У него дергалась щека, рассеченная шрамом от виска до подбородка. Он задыхался. Рванул рукой ворот гимнастерки – с треском отлетели пуговицы.

– Товарищи! Ребята! – он говорил хриплым шепотом, но в бараке было настолько тихо, что его слышали даже в дальнем конце. – Ребята! Жену мою тоже вот так…

Он не докончил, нагнул голову и быстро пошел к двери. Красноармейцы расступились, образуя коридор.

– Кто это? Кто, не знаешь? – толкнул Игорь стоявшего рядом сержанта.

– Бесстужев, командир лыжного батальона, – ответил сержант.

* * *

Гудериан получил приказ фюрера развивать наступление в общем направлении на город Горький, обходя Москву с юго-востока. Не будь это глупостью, вызванной плохим знанием обстановки, приказ можно было бы расценивать как издевку. С одинаковым успехом Гудериан мог бы сейчас развивать наступление, скажем, на Иркутск. Его войска до сих пор не могли еще выйти к Оке и взять Каширу. И думал Гейнц не о Горьком, который находился в шестистах километрах, а о деревне, название которой он даже не мог запомнить. Через эту деревню пролегала дорога к Оке, та самая дорога, по которой продвигалась вперед ударная группа, состоявшая из пехотной дивизии и сотни танков. Больше Гудериан ничего не мог выделить. Все его поредевшие силы были заняты тем, что сдерживали давление русских на растянутых флангах и безуспешно осаждали Тулу.

Казалось, что в ходе войны наступил такой момент, когда обе стороны окончательно выдохлись, израсходовав все резервы. Сражение за Москву выиграет тот, кто окажется более энергичным, более настойчивым в достижении цели. После всех неисчислимых жертв, которые понесли и русские и немцы, судьбу советской столицы мог решить последний брошенный в бой батальон. Нужна была та последняя соломинка, которая сломает спину изнемогающего противника. Гудериан производил чистку в тыловых подразделениях, отправлял на передовую обозников, интендантов.

Гейнц вылетел на «шторхе» в расположение ударной группы, чтобы ознакомиться с положением дел и подбодрить солдат. Утро выдалось морозное. Солнце на востоке поднялось такое яркое, что на него невозможно было смотреть. Черная тень самолета скользила слева по однообразной снежной равнине, прочерчивала поля, ныряла в овраги, проносилась по крышам редких населенных пунктов. Глядя вниз, Гудериан испытывал неприятное ощущение, вызванное огромностью пространства. Фактически вся эта прифронтовая территория являлась ничьей землей. Немцы контролировали только города и узлы дорог, на большее не хватало войск.

Когда «шторх» приземлился, было уже десять часов, но передовые подразделения, ночевавшие в селе, еще только собирались выступать. На широкой улице строились роты. Солдаты выходили из домов неохотно. Не было ровных шеренг. Люди в строю подпрыгивали, согреваясь, хлопали руками, почесывались. Офицеры не обращали на это внимания. Да и какая могла быть дисциплина у этих солдат с почерневшими от мороза лицами, одетых в русские шинели, в крестьянские полушубки и даже просто в пальто? На ногах черные, серые, какие-то пестрые валенки, у одних совсем новые, у других стоптанные, покрытые кожаными латками. Поверх шапок и пилоток, чтобы не мерзли уши, повязаны женские платки и шали. От формы у большинства остались только хлопчатобумажные штаны. Вероятно, их нечем было заменить. Но судя по тому, какими толстозадыми выглядели солдаты, они надели под штаны не одну пару белья.

Гудериан спросил полковника Эбербаха, достаточно ли у него людей.

– Полк укомплектован, мой генерал, – ответил тот. – Но много нестроевых. У нас хватит сил еще на один бросок. Деревню мы возьмем. Может быть, возьмем Каширу. На большее рассчитывать трудно.

– Завтра сюда подойдет полк из двадцать девятой мотодивизии.

– Он не в лучшем состоянии, мой генерал. – В полку восемнадцать танков.

– Просто не верится, что совсем недавно у нас были сотни машин, – вздохнул Эбербах.

Генерал успокаивающе похлопал его по плечу.

Между тем пехота выступила из села. Колонна, извиваясь на поворотах дороги, медленно уходила в белые поля. Далеко впереди слышались винтовочные выстрелы.

На улице танкисты разогревали моторы. От холода быстро густело масло, а в войсках не было глизенталя, хотя Гудериан уже несколько раз требовал прислать его. Впрочем, он требовал и зимнего обмундирования, и пополнения, но его просьбы не выполнялись. Германия осталась слишком далеко, тонкие нити железнодорожных путей рвались от партизанских диверсий, отрезанные бездорожьем войска были предоставлены самим себе. Считалось, что их ждет скорый отдых: сразу после Москвы, что у них достаточно сил, чтобы выполнить задачу.

Танки вышли из села. Но едва миновали они крайние избы, как в воздухе появились самолеты. Юркие, остроносые штурмовики «Ил-2» косо падали с высоты, будто намереваясь таранить землю. Эти маленькие одноместные машины имели бомбовое и ракетное вооружение. Снаряды их пушек пробивали броню. Немцам пока нечем было бороться с ними. Про эти штурмовики говорили: единственное спасение от них заключается в том, что их мало.

Волей-неволей Гудериан должен был признать, что в плане войны допущена ошибка в оценке техники русских. Учитывалось только старое вооружение, не принималось во внимание то, что могло появиться на фронте в ходе кампании. Надеялись на быстроту. А теперь у русских есть и танки, и самолеты, превосходящие немецкие. Это очень осложняло борьбу.

«Илы» улетели лишь после того, как расстреляли три танка. И едва только скрылись они за горизонтом, с востока примчалась пара советских истребителей. Они носились над дорогами, кувыркались где-то там, возле солнца, поблескивая под его лучами. Гудериану пришлось остаться в селе. Рискованно было подниматься в воздух на «шторхе».

После полудня начали поступать сообщения о ходе боя. Полк занял часть деревни, но дальнейшее продвижение его было приостановлено спешенными кавалеристами, имевшими много пулеметов. Это встревожило Гудериана. По донесениям разведки он знал, что к Кашире перебрасывается из-под Серпухова кавалерийский корпус генерала Белова, но не предполагал, что русские прибудут так скоро, намеревался опередить их. Теперь вряд ли можно было рассчитывать на успех до того времени, пока сюда подтянутся механизированный полк и подразделения 24-го танкового корпуса.

Гейнц сидел в просторной и чистой комнате большой избы. Натопленная печка дышала жаром. Разложив на столе карту, Гудериан смотрел на нее, машинально читал названия, но думал совсем о другом. Он вспомнил свое, известное ныне всей немецкой армии, правило: «Танки в кулак, а не вразброс!»

Теперь он не бил, не тиранил, а тыкал ослабевшими пальцами то в одном, то в другом месте, загораживался ладонью, стараясь сдержать давление русских. И не сейчас, не в эти последние дни, разжался его кулак. Это началось давно, просто раньше он не замечал или старался не замечать этого. Он не считал потерь, считал только победы. Его не очень беспокоило, какой ценой они куплены. А между тем как раз тогда, в боях под Минском и Смоленском, возле Киева и возле Орла, потерял он своих лучших солдат…

Громко скрипя замерзшими сапогами, в комнату вошел полковник Эбербах. Размотав шарф, бросил его на лавку.

– Господин генерал, я осмелюсь посоветовать вам… Вы должны улететь.

– Что случилось?

– Полк оставил деревню и отходит сюда. Русских слишком много. Большие потери.

– Ваше решение?

– Буду оборонять это село.

– Поступайте, как сочтете нужным. Но я до темноты остаюсь здесь. Подниматься в воздух опасно.

Эбербах ничего не ответил, быстро прошел в соседнюю комнату, где стояли телефоны, и плотно закрыл за собой дверь.

Гудериан, глядя на карту, обдумывал, с какого участка можно снять войска, чтобы наверняка опрокинуть кавалеристов и захватить Каширу. Еще подумал он о том, что фронт неустойчив, что русские могут опасно контратаковать, и поэтому следует незамедлительно подготовить у себя в тылу оборонительный рубеж. Эта мера обезопасит от случайностей.

Ни умудренный опытом Гудериан, ни отступавшие солдаты, ни преследовавшие их красноармейцы – никто еще не понимал, не догадывался о том, что около этой затерянной в снегах деревушки начался давно уже назревавший исподволь перелом. Волна наступающих немецких войск, катившаяся от самой границы, растратила всю энергию и остановилась, достигнув крайней точки.

* * *

На формировочном пункте попросил Иван Булгаков, чтобы назначили его в повара. Самое милое дело – погреться зимой подле кухни. Послали Ивана в отдельный танковый батальон. И все было бы хорошо, но не нашлось в этом батальоне ни одной лошади, только сплошная техника. Танкисты мотались с одного участка фронта на другой. Кухню Ивана цепляли к грузовику, возившему продукты и боеприпасы.

Какая может быть зимой езда на автомашине? Одни слезы. Грузовик на день по нескольку раз застревал на проселках, ломался, отставал от батальона. Голодные танкисты проклинали Булгакова и всю его родню до седьмого колена. Иван всерьез опасался, что разозленные ребята как-нибудь накостыляют ему в шею.

Хорошо еще, что встретил Иван в батальоне земляка – рыжего Лешку из деревни Дубки. Только теперь был это уже не Лешка – веселый парень, гроза девок, а товарищ старшина Карасев, командир новенького танка Т-34, человек повоевавший и авторитетный. Но при всем том земляк есть земляк. Ради встречи выпили они по кружке спирта, и тут пришла Ивану такая мысль: а что ежели цеплять кухню прямо к танку? Дело верное – вытащит из любого заноса. А главное – от своих никогда не отстанешь.

Лешка сперва артачился, заедало самолюбие. Какая это боевая машина с кухней на привязи? Однако, сообразив, что два раза в сутки заправляться горячим приварком совсем неплохо, согласился и даже сам пошел с Иваном к командиру батальона. Тот посмеялся, покрутил головой, но разрешил попробовать.

С того дня жизнь Ивана сделалась куда как спокойней. Танкисты у него ходили сытые и довольные. В других частях люди по два-три дня сидели на сухом пайке, на консервах и сухарях, а Иван потчевал своих бойцов горячим борщом и кашей вдоволь. Он же сам сделал такое предложение: заливать остывшие моторы кипятком, чтобы ускорить прогрев. Работы у него прибавилось, зато комбат объявил благодарность, а командиры танков наперебой предлагали свои услуги, готовы были везти с собой, не отцепляя, хоть в атаку.

Лешка Карасев, зачисливший Ивана в свой экипаж, раздобыл ему черный танковый шлем, добротный полушубок, хоть и замасленный, но почти новый. Выглядел Булгаков настоящим танкистом. Однако хоть и приобщился он к технике, в глубине души хранил незыблемое убеждение, что лошадь надежней, особенно при снежной зиме.

Их батальон придан был в конце ноября кавалерийскому корпусу генерал-майора Белова. Получили задачу быстро двигаться на Каширу. По всем планам-расчетам танкисты должны были явиться на место раньше конников. А получилось наоборот. Кавалеристы ехали напрямик, по заметенным проселкам и за двое суток отмахали сто верст. А танкисты искали дорогу получше. Сделали большой крюк. Ночью напоролись на разбитый мост. Пришлось поодиночке спускать танки с крутого берега. Одна машина опрокинулась, несколько поломалось в пути.

Растеряли на дорогах почти половину танков и в район Каширы прибыли на день позже кавалеристов. Ивана расстроила такая неорганизованность, но опытный Лешка сказал ему, что так бывает всегда, на переходах машины отстают, а потом подтягиваются.

Потеснив в избах кавалеристов, остановились ночевать в деревне. Снег тут был истоптан повсюду, виднелось много мелких воронок. Стекла в домах выбиты, заткнуты тряпьем. Валялись неубранные, закоченевшие трупы. Всю ночь через деревню двигались войска. По три в ряд ехали конники. Скрипели санные обозы. И все туда, в сторону немцев. Красноармейцы громко разговаривали и переругивались. В обгон колонны скакали командиры в бурках. Давно не видел Иван такого передвижения частей к фронту. Сам чувствовал возбуждение. Хотелось думать, что вот оно, наступление, началось, на танец. Хотелось, и боязно было. Ну взяли две-три деревни, это ведь еще ничего не значит, такое случалось и раньше…

Спать он так и не лег. Ясно, что с утра начнется бой, надо накормить людей еще до рассвета. Да не чем-нибудь, а повкуснее. Пока начерпал воды в котел, пока торговался с поваром кавалеристов, обменивая крупу на говядину, подошло время разжигать топку.

Еще затемно, на самой заре, побежали по избам командиры будить бойцов. Танкисты выскакивали на улицу, на двадцатиградусный мороз, умывались снегом, кряхтя и вскрикивая от холода. Командир батальона обтирался по пояс, восторженно крякал, как утка. От него валил пар. Иван подождал, пока комбат надел гимнастерку. Доложил по уставу:

– Товарищ капитан, на завтрак гречневая каша с мясом. Разрешите подать пробу?

– Уже готова? И даже с мясом? – удивился комбат. – Черт тебя знает, Булгаков, что ты за человек! Я тебя даже хвалить боюсь, чтобы нос не задрал. Ну прямо – настоящий танкист! Есть в тебе наша хватка!

– А как же! – улыбнулся довольный Иван. – Такая, значит, служба у нас.

Пока танкисты завтракали, Иван успел вскипятить полный котел воды. Кипяток залили в моторы. Танки загудели, ожили, задвигались. Кавалеристы седлали коней. На улице сделалось шумно и тесно. Где-то в южной стороне начали бить пушки.

– Вот что, Иван, – сказал Лешка Карасев. – Ты лучше тут останься со своим рестораном. Сюда тыловики подъедут. А у нас сегодня горячий денек будет.

– Я горячего-то побольше, чем ты, видел.

– Угроблю тебя – не простят ребята.

– А жрать людям нужно или как? Для машины ты небось и бензин и всякую смазку берешь. А человек? Хуже железки твоей, а? Слыхал, что комбат сказал? Ты, говорит, Булгаков, настоящий танкист!

– Куда же, к черту, я тебя в бой потащу?!

– А ты не черти, не черти, – рассердился Иван. – Ишь ты, сопля зеленая! Получил пилу на петлицы и сразу в голос орет. Молодой еще на меня голос высить. Вези, стало быть, а то как садану черпаком – враз про свое званье забудешь!

– Тьфу! – сплюнул в сердцах Карасев. – Да мне-то что! Поезжай прямо хоть на тот свет! Для тебя же лучше хотел…

Из деревни танк Лешки вышел последним. Уже поднялось маленькое, похожее на красное яблоко, солнце. Ярко блестели снежинки. Карасев стоял в башне, иногда нырял внутрь, давая команду водителю. Иван Булгаков, греясь возле не остывшей еще печки, озоровал, пытаясь дотянуться и стегануть по броне ременным кнутом. Покрикивал весело:

– Но, милаха! Шевели копытами, не ленись! Ишь, развоняла! – отворачивался он, когда вылетали из выхлопной трубы синие кольца отработанных газов.

Он уже забыл о ссоре с Лешкой. Радовал его солнечный веселый денек, прихватывающий щеки морозец. А самое главное – ехал Иван не на восток, а на запад. Не он бежал от немцев, а немцы где-то впереди отступали перед нашими. Знал Иван, что далеко, ой как далеко надо будет ехать, ползти, идти, пока доберешься до германской земли. Однако лиха беда – начало!

Танк прибавил скорость. Сверкающие ленты гусениц взметывали снег. Заклубилась сухая серебристая пыль, запорошила Булгакова. Машина громыхала, кухня подпрыгивала, кренилась то на один, то на другой бок. Иван держался обеими руками, чтобы не свалиться с приступки.

Лешка Карасев, высунувшись из башни, скалил зубы и кричал что-то, неслышимое за гулом и лязгом.

Проехали без остановки село, вероятно только сегодня отбитое у немцев. Горели дома, снег вокруг пожарищ оттаял до самой земли. Жители и красноармейцы носили ведрами воду.

За селом стали попадаться на дороге брошенные грузовики, зеленые крытые повозки, а потом мотоциклы. Или горючее у немцев кончилось, или перехватили их кавалеристы, но мотоциклов было оставлено тут много, штук сто. И все целые. Возле них уже копошились наши бойцы. Иван одобрительно подумал: ребята не ошибутся – поедут на фашистских колесах догонять фрицев.

Колонна перевалила через один пригорок, через другой и прибыла наконец к месту боя. Впереди тянулся длинный пологий спуск. Дорога убегала влево, а с правой стороны виднелась на возвышенности деревня. На нее наступали спешенные кавалеристы. Они медленно продвигались по снегу двумя изломанными цепями. Ветер доносил оттуда слабый треск выстрелов, заглушаемый пальбой короткоствольных гаубиц, стоявших у поворота дороги.

В овраге скрывались коноводы с сотнями лошадей. Тут сгружали квадратные тюки прессованного сена. Голодные лошади трудились возле саней. Иван с опаской посмотрел в небо, сияющее чистейшей голубизной. «Прилетит, не дай бог, тройка «мессеров» и нарубит здесь конского мяса…»

Но самолетов не было. Иван подумал, что последнее время вообще легче стало дышать. Он уж как-то даже привык к тому, что несколько дней танкистов не бомбили. Стоило появиться в воздухе немцам, как на них сразу же накидывались наши истребители.

Колонна остановилась. Кавалерийский начальник, маленький, с калмыцкими скулами подполковник, расстелил на снегу бурку, лег на нее рядом с командиром танкового батальона. Придерживая шевелящуюся на ветру карту, меряли что-то циркулем. Потом комбат подошел к машине Карасева. Лешка вытянулся около танка, слушая приказ.

– Смотри, – ткнул в карту капитан. – Тут дорога. Пехота по ней должна была выйти, но отстала. Нет пехоты. Подполковник за фланг опасается. Фланг голый. Поезжай вот сюда. Вон за тем бугром перекресток. Стой там, как штык, чтобы ни одна мышь не проскочила.

– Будет сделано, – сказал Карасев.

Танки поворачивали и уходили вправо, к деревне. Там, судя по стрельбе, бой завязался серьезный. Лешка укоризненно посмотрел на Ивана.

– Это из-за твоего потребсоюза мне такую персональную задачу поставили. Кухню комбат пожалел… Ребята в дело пошли, а мы теперь будем загорать под жарким солнцем на том перекрестке.

– Ну и что? Кому-то все равно надо стоять там. А я к вечеру гороховое пюре сварганю.

– Ел бы ты сам это пюре, а мне с тобой одно расстройство. Нет, Иван, как ты хочешь, не буду я больше с тобой валандаться.

– Подумаешь, цаца! Не валандайся. Завтра к другому прицеплюсь. Каждый за милую душу возьмет. Только уж потом насчет кипяточку ко мне не бегай. Своим паром грейся!

Лешка вздохнул и полез в танк.

Поехали дальше. Дорога уводила влево. Перевалили через бугор. Впереди открылось поле с редкими кустиками, а за ним – снова холмы. Стрельба слышалась все глуше и глуше. Дорога теперь тянулась ненаезженная, едва приметная. Танк шел осторожно, иногда пробуксовывая на снегу. Кухню качало на невидимых ухабах.

Перекресток им не попался, хотя отъехали они уже километра четыре, а то и все пять. Лешка на ходу спрыгнул с машины, вскочил на приступку кухни к Ивану.

– Не заметил развилки-то?

– Не было, – уверенно ответил Булгаков. – Все время под колеса смотрю.

– Вот черт! В карте, что ли, напутано?

– Э, мил человек, когда ее рисовали, карту твою? Небось летом да в мирный год. А тут гляди как позамело все… Оно, конечно, может раньше и был тут зимник, мужики, к примеру, в район на базар ездили. А по нынешним временам, какая езда? Кто жив, дома сидит.

– Чего лее нам делать теперь?

– А вон взберемся на тот холмик и встанем. Видно оттуда, и кустики там растут. Я дров насеку.

– К чертям собачьим твои дрова. Боевой приказ выполнять надо. Поедем, пока не будет развилки, и точка. Наблюдай по обе стороны, – распорядился Карасев.

Только через полчаса увидели они наконец перекресток. Тот ли, на котором должны были стоять, или другой – неизвестно. Уж больно далеко уехали они от своих. Винтовочной стрельбы совсем не было слышно, артиллерия рокотала глухо, и не поймешь, с какой стороны. Дорога, пересекавшая ту, по которой шел танк, была утоптана ногами, пестрела свежими рубцами автомобильных колес.

– Ну, заскочили в глотку к немцу, – хмурился Лешка, разглядывая незнакомые отпечатки покрышек.

– А чего ты пужаешься? – возразил ему Иван. – Я с одной винтовкой полтора месяца по тылам у немца гулял. А у тебя эвон какая машина. И с броней, и с пушкой. Сиди да постреливай. К тому же – четыре дороги окрест, куда захочешь, туда и катись.

Осторожный Лешка отвел танк метров на сто от перекрестка, в гущу кустарника. Велел забросать машину снегом, а следы гусениц затоптать. Иван занялся своим делом. Нарубил хвороста, развел огонь в топке.

– Только еще дыму недоставало! – рыкнул на него Карасев.

– Дыму от твоей цигарки больше, чем от моей трубы. Я же сушняком топлю, – объяснил Иван.

Простояли они в укрытии долго. Солнце потускнело и начало скатываться вниз. Крепче сделался холод.

А на дороге не появилось ни единой живой души. Канонада постепенно придвинулась ближе. И еще началась стрельба за леском, к востоку от них. Танкисты, прислушиваясь, прыгали возле кухни, по очереди подкладывали хворост в топку, совали к огню красные руки.

Иван налил ребятам кипятку в котелки и выдал по кольцу сухой семипалатинской колбасы. Лешка Карасев, поколебавшись, достал флягу со спиртом и разделил всем поровну.

– За удачу, – сказал он.

– За это следовает, – поддержал Иван. – Глядишь, мало-помалу и пойдет дело. Вчера, говорят, немца на десять верст пихнули, нынче еще пихнут. Так, может, и до самого дома…

– У тебя дом близко, – ответил механик-водитель. – А у меня аж за Полоцком.

– Все равно, – тряхнул головой Карасев. – Один черт и в Полоцк, и во Львов, и куда хочешь – всем вместе идти. Ну, за дальнюю нашу дорогу.

Иван выпил и пошел разводить гороховый концентрат. Топка горела жарко. Из котла валил пар. Не спавший всю ночь, Иван скоро захмелел в тепле. Ворочал мешалкой, а сам думал о доме. Думал спокойно. С тех пор как побывал недавно в Стоялове, меньше переживал за своих. Ребятишки здоровы, припаса на зиму хватит. В холодное время немцы по деревням не ходоки. Жмутся к городам да к большим дорогам. Ну, а потом жизнь покажет…

– Ребята, чего молчите? – крикнул он. – Песню бы, что ли, сыграли!

– Я вот тебе сыграю по спине мешалкой, – сказал Карасев. – Какой тебе может быть духовой оркестр, когда мы по всем правилам в засаде стоим?!

– Старшина, людей вижу! – доложил наблюдавший с башни стрелок.

– Где? Наши? – бросился к машине Лешка.

– Вон на дороге!

По гребню бугра очень медленно двигались три грузовика с закрытыми кузовами, а рядом с ними шагало человек двадцать. Приближались они с той стороны, откуда привел танк Карасев, и это сперва смутило его.

– Форма-то вроде наша, – неуверенно произнес он. – Шинели наши.

– Нет, – возразил Иван. – Не у всех. Ты глянь, как головы завязаны. Наши поверх шапок ничего не крутят. А эти, как бабы. И без оружия многие. В машинах винтовки возят. Привыкли налегке гулять.

– По местам! – скомандовал Карасев. – Гаси, Ваня, кухню, лезь в танк, к водителю.

– Подожду малость, пока не приспичило. Я для тебя наблюдение вести буду.

Немцы ненадолго скрылись в овраге и появились снова уже гораздо ближе. Моторы буксовавших машин работали с надрывом, солдаты облепили грузовики, подталкивали их плечами.

– Накатались, сволочи! – злорадствовал Лешка. – Теперь машины на вас ездят! А ну, подвинься, – сказал он башнеру. – Я их сейчас сам раскулачу!

Башня развернулась, осыпая снег. Длинный ствол пушки медленно пополз вниз, остановился, потом опустился еще немного. Иван открыл рот, чтобы не оглушило. Выстрел в морозной тишине лопнул со звоном. На месте головной машины вспыхнул огненный шар и сразу исчез в дыму. Секунда – и осталась только черная, парящая груда обломков.

Немцы даже не сообразили в чем дело, продолжали подталкивать задний грузовик, а второй снаряд уже взметнул землю чуть левее дороги. Солдаты разом повалились на снег, будто сдутые порывом ветра, а грузовик, как испуганный, попятился, покатился назад по склону оврага.

Лешка выстрелил еще три раза и вылез на башню; зверовато ощерясь, вертел головой, искал цель. Но если и были уцелевшие немцы, то они скрылись в овраге. Третья машина горела, а возле нее валялись убитые.

– Землячок, дорогой! – восторженно кричал Иван. – Утешил ты меня! За все мои горькие денечки утешил!

– Не лезь! Погоди! – заорал на него Лешка. – Очумел ты, черт старый! Гляди, еще вон идут!

– Пущай идут! Мы их всех в сыру землю! На удобрению! – кричал Иван, распаленный хмелем и радостью.

На этот раз немцев было больше, целая рота. Но без машин. Выходили они из леса, прямо по снежной целине направляясь к дороге. Карасев не утерпел, послал несколько снарядов. Немцы рассыпались в стороны от черных воронок, однако направления не изменили. Они явно стремились попасть на дорогу. Вероятно, их поджимали сзади, и другого пути не было.

– А ну, еще плюхни, земляк! – пританцовывал на броне Иван. – Выдай им полную норму сухим пайком!

– А вот и выдам! – стреляя, кричал Карасев.

– Леха, голубчик! Вон туды, к березкам, подкинь пару горячих!

– А вот и подкину! – злобно щерился Лешка, посылая снаряд за снарядом.

Немцы около березняка залегли, зарылись в снег. Стрелок попробовал достать их пулеметом.

Потом с немцами что-то произошло. Они начали вскакивать группами то в одном, то в другом месте. И все поворачивались спиной к танку, а лицом туда, откуда пришли. Лешка только успел прицелиться в самую тесную кучу, как Иван сверху стукнул валенком по его голове.

– Погоди, Леха! Наши там!

Немцы поднимали руки. Черные их фигуры отчетливо вырисовывались на снегу. А между ними, сливаясь с белым фоном, почти невидимые, как призраки, быстро скользили лыжники в белых халатах.

– Хватит, Леха! Их сейчас доктора наши долечат! – веселился Иван.

На дороге появились кавалеристы. Ехали без строя, спешили, скакали в обгон друг друга. Застоявшиеся на холоде лошади играючи несли всадников. А вдали, за ними, вытягивалась на бугор длинная колонна.

Танк, сбрасывая маскировку, подполз к дороге, выволок кухню. Ребята вылезли на броню, махали руками своим.

Первым подскакал пожилой краснолицый кавалерист с заиндевелым чубом, с ледышками на усах. Голой ручищей держал повод. Осадил коня. Высокий вороной мерин упрямо выгнул шею, пена с морды брызнула в лицо Карасева.

– Ну?! – крикнул разгоряченный всадник.

– Жужжит! – ответил весело Лешка.

– Чего жужжит? – обалдело глянул на него конник.

– А чего – ну?

– Немец, говорю, где?

– Вот немец! – показал Лешка на трупы возле дымящихся остатков машин.

– Га! Сейчас я тебе! – замахнулся нагайкой кавалерист.

– Сам ешь! – отпрыгнул Карасев.

– Эй, шустрый, берегись, в другой раз достану! – засмеялся всадник и отпустил повод. Конь с места взял прыжком, присев на задние ноги, помчался галопом.

С говором и смехом по трое в ряд проезжали мимо кавалеристы. Звякало оружие, всхрапывали лошади. Обгоняя колонну, по свежим лыжням бесшумно скользили лыжники в новых незагрязненных халатах, розовощекие молодые парни с автоматами на груди. Показалось, может, Ивану, а может, и вправду, промелькнуло передним лицо Игоря. Но и моргнуть не успел – скрылась белая фигура, затерялась среди множества таких же.

Стоя над парящим котлом с черпаком в руках, кричал Иван проезжавшим красноармейцам:

– Пюре, ребята! Пюре горячая! Бери, кому надо!

Лыжники проносились мимо, а кавалеристы задерживались, прямо с седел протягивали котелки. Иван накладывал дополна, без меры. Конники ели на ходу, отпустив поводья привычных к строю лошадей.

– Своим оставь! – сказал Карасев.

– Все свои, Леха! Все наши! Видел, пошла России! Пюре горячая, ребята, давай котелки! Всю Россию накормлю, Леха! Было бы кого кормить, парень!

Карасеву казалось, что веселится Иван на радостях, под хмельком. А глянул в лицо Ивана и обомлел: глаза у него блестели слезой, мокрыми были щеки.

– Да ты никак плачешь?

– Это я-то? Нет… Пар, значит, в глаза шибает. Сзади мороз, а тута пар, – смущенно бормотнул Иван и отвернулся, вытирая лицо рукавицей.

* * *

Высшее немецкое командование страдало неизлечимой болезнью: чрезмерной самоуверенностью. Эта самоуверенность притупила у гитлеровских генералов стратегическую дальновидность, способность критически осмысливать свои действия.

Два месяца фашистские дивизии сражались на подступах к Москве. Дважды предпринимали они «генеральное наступление» на столицу, оба раза понесли большие потери и были остановлены. Но немцы упрямо верили, что захват Москвы – дело нескольких недель или даже нескольких дней. Они бросили в бой все резервы, гнали свои войска в новые и в новые атаки. Гитлеровские генералы считали, что Красная Армия тоже ввела в сражение все силы и что эти силы напряжены до крайности. Казалось, еще удар – и цель будет достигнута!

Командующий группой армий «Центр» фельдмаршал фон Бок в приказе от 2 декабря 1941 года так оценивал сложившуюся обстановку: «Противник пытается облегчить свое положение, перебрасывая целые дивизии или части дивизий с наименее угрожаемых на наиболее угрожаемые участки фронта. Прибытие нового пополнения было замечено только на одном участке и в небольшом количестве… Оборона противника находится на грани своего кризиса».

А между тем советское Верховное Главнокомандование сосредоточивало на московском направлении крупные стратегические резервы. Несколько новых армий выдвинулось из глубокого тыла к столице. Соотношение сил менялось в пользу советских войск. Впервые с начала войны наша авиация захватила в районе Москвы господство в воздухе.

Наступление, о котором мечтали бойцы на фронте и труженики в тылу, началось 6 декабря. В этот день войска Западного, Юго-Западного и Калининского фронтов нанесли решительный удар по противнику.

В полосе танковой армии Гудериана обстановка усложнялась с каждым часом. Кавалерийский корпус генерала Белова, усиленный пехотой и танками, быстро продвигался от Каширы на юг и юго-запад, грозя отрезать пути отхода немецким войскам, все еще осаждавшим Тулу. Требовалось предпринять решительные и срочные меры. Гейнц вынужден был впервые подписать приказ об отходе.

За неделю стрелковая бригада Порошина прошла вперед на восемьдесят километров. Сам полковник все время находился в головных подразделениях. Агитмашину Игоря Булгакова приспособили под командный пункт, установили в ней две рации, стол, принесли пишущую машинку, охапку карт.

Автобус передвигался от деревни к деревне. Дорога везде была плохая, обмотанные цепями колеса буксовали. Командиры и красноармейцы связисты толкали машину руками. Останавливались где-нибудь на окраине населенного пункта. А один раз даже заехали в ригу. Связисты тянули с разных, сторон провода. Шофер Гиви разжигал в кузове железную печурку и сам грелся возле нее больше всех; холодной казалась южанину зима.

Полковник Порошин садился к столу, снимал телефонную трубку. Разговаривал по очереди со всеми командирами батальонов, задавал однообразные вопросы: какие потери, сколько взято пленных, что сообщает разведка, как с боеприпасами? Ставил задачу на следующий день: лыжному батальону двумя ротами занять такую-то деревню, ротой автоматчиков выйти в двенадцать ноль-ноль к такой то роще. Второму батальону преследовать отходящего противника, не давая закрепиться на таких-то высотах. Батарее противотанковых пушек следовать в боевых порядках пехоты.

Подобный разговор длился часа два, а то и больше. Иногда Порошин повышал голос, приказывал требовательно и резко, но чаще просто беседовал спокойно и даже с шуткой. То, о чем говорил полковник, штабные командиры тут же оформляли письменно, готовя боевой приказ, уточняли по карте названия населенных пунктов, определяли разграничительную линию с соседями.

Потом Порошин вызывал к телефону начальника штаба, находившегося во втором эшелоне вместе с тылами и политотдельцами. Интересовался количеством боеприпасов, продуктов, эвакуацией раненых, давал указания, куда и что подвезти, в какой батальон прислать пополнение.

Около полуночи все, кроме дежурного, ложились спать на несколько часов. Дежурный подкладывал дрова в печку, отвечал на телефонные звонки. Ночью, как правило, на передовой было тихо. На улице трещал мороз. Громко скрипел снег под валенками часового.

Задолго до рассвета срывался где-нибудь один выстрел, за ним другой, третий, все чаще и чаще начинали бить пулеметы. Полковник Порошин снова вызывал по телефону комбатов, расспрашивал, требовал. А потом брал лыжи и в сопровождении автоматчиков уходил в тот батальон, где было особенно трудно.

Почти каждый разговор с командирами Порошин заканчивал одним и тем же наставлением: «Не штурмуй, не атакуй в лоб, немец только и ждет этого… Думай, обходи, окружай, бей с флангов и с тыла». Игорь даже решился как-то под хорошее настроение сказать:

– Товарищ полковник, эту вашу заповедь каждый красноармеец в бригаде наизусть знает.

– А я повторял и повторять буду, – у полковника двинулась тяжелая челюсть. – Наше преимущество сейчас – скорость, маневр. Противник привязан к деревне, к дороге. А у нас и поле, и лес, все наше, везде пройдем, все доступно. Ты видел, что Бесстужев делает? Он ни одного населенного пункта в лоб не брал. Проскочит по полям, нажмет с фланга – немцы бегут… У него и потерь меньше, чем у других.

– Так это же всем известно! – возразил Игорь.

– Известно, говоришь? – У Порошина медленно багровели щеки, а лоб, наоборот, становился белым: первый признак нахлынувшего на полковника гнева. – Ты знаешь, что я двух ротных от должности отстранил? За это самое отстранил. Известно, а вот не делали, подлецы! – выругался он. – Косность, привычка к догмам, нежелание думать – вот бич. Подойдут, развернутся возле деревни и атакуют по всем стандартам, А стандарт немцам хорошо знаком. Люди гибнут. Боец на снегу – мишень: бей – не хочу!.. Каждый раз по-новому нужно задачу решать. А если в голове одна извилина, да и та прямая, – в подносчики патронов такого. Пусть горбом поработает…

Определенных обязанностей у Игоря не было. Трудился, что называется, «на подхвате». Чаще всего дежурил около телефонов, особенно по ночам. Оставаясь один, рассматривал карту. Забегая вперед, старался угадать, когда и куда выйдет бригада. Пока что двигались на запад, на Щекино. Дальше вели три дороги, и одна из них – на Одуев. Ведь может выпасть такая удача: придет он прямо в родной город! Но не хотел зря растравлять себя. Вдруг бригада свернет на другое направление? Или наступление приостановится? Последний вопрос очень тревожил и других командиров. Сводки Информбюро читали с особенной жадностью, спешили узнать, каково положение на других участках. Если в начале войны люди с необыкновенной легкостью делали прогнозы, предсказывая скорый конец фашистам, то теперь предпочитали помалкивать. До сих пор на пути бригады стояли сравнительно слабые силы немцев. Но ведь где-то должен быть тот рубеж, на котором противник сконцентрирует свои войска и попытается остановить наступление?

Впрочем, такие мысли были главным образом у штабников, имевших дело с картами и рассуждавших теоретически в больших масштабах. Бойцы и командиры на передовой жили другими настроениями. Для них каждая отвоеванная деревня была победой. Они шли вперед, гнали немцев и думали только об этом, о своих, хоть и маленьких, но конкретных делах.

То, чего опасались в штабе, произошло 11 декабря. В этот день лыжный батальон старшего лейтенанта Бесстужева легко продвинулся на двадцать километров, опередив действовавших справа кавалеристов. Несколько раз приезжали от Бесстужева связные, докладывали, что батальон идет, не встречая сопротивления.

Игоря удивляло, почему это не радует Порошина. И у других работников штаба лица были озабоченные. Хотя в воздухе появлялись немецкие самолеты, полковник приказал прямо среди дня гнать агитмашину вперед, ближе к батальону Бесстужева.

Вечером на трофейном мотоцикле приехал сам старший лейтенант. Игорь, растапливая печку, с любопытством разглядывал его. Был наслышан о нем. Полковник Порошин, скупой на похвалу, без всякого колебания называл Бесстужева лучшим комбатом в бригаде. А этот лучший комбат – почти ровесник Игоря. Всего на два или три года старше.

Одет Бесстужев был очень тепло: в высоких валенках, в полушубке поверх стеганого ватника. Лицо закрывал серый подшлемник. Видны только щеки с потрескавшейся кожей, губы да белесые брови. Голос у него был сухой, без интонаций. «Как замороженный», – подумал Игорь.

Держался старший лейтенант официально, по всему чувствовалось, что он тут чужой и что ему хочется поскорей уехать к своим. На вопросы командиров отвечал коротко и сдержанно. Оживился он только тогда, когда пришел полковник Порошин. Снял полушубок и подшлемник. Голова его была коротко пострижена. Только надо лбом – свалявшийся клок давно не мытых волос.

Он сел рядом с Порошиным, закурил вместе с ним и начал докладывать все тем же сухим и как бы равнодушным голосом, хотя говорил о вещах очень важных. Его батальон вышел к водной преграде. На реке Шать взорвана плотина. По западному берегу – заранее подготовленная оборона противника. Система ротных и взводных оборонительных узлов по деревням и на высотах. Пространство между опорными пунктами контролируется многослойным пулеметным и минометным огнем.

Игорь хорошо понимал, что это значит. Нельзя больше маневрировать, обходить немцев. Надо ждать, пока подтянется артиллерия и обозы с боеприпасами. Переправа через водную преграду, прорыв сплошной линии обороны – это сопряжено с большими трудностями, с большими потерями. И неизвестно, будет ли удача…

Старший лейтенант Бесстужев скоро снова уехал на передовую. Полковник проводил его до мотоцикла, пожал руку, сказал на прощание:

– Думайте, соображайте, да поскорее. Я буду у вас часа через три.

Потом Порошин вызвал к себе начальника штаба. На этот раз ни о чем не расспрашивал его, а только распорядился до четырех утра подтянуть к реке все имевшиеся орудия и минометы. Начальник штаба пытался возразить: это, дескать, невозможно. Порошин оборвал его на полуслове:

– Выполняйте. Не теряйте попусту времени.

Игорь смотрел на полковника и гадал, кого он возьмет с собой в батальон Бесстужева. Все командиры были заняты срочными делами. А Игорю очень хотелось попасть на передовую именно сейчас, когда начиналось самое важное. «Меня! Меня!» – мысленно повторял он, не сводя глаз с Порошина. А когда полковник, одеваясь, повернулся к нему, даже привстал.

– Разрешите с вами?

– Захвати мой автомат, – равнодушно кивнул тот, словно другого и быть не могло.

Выехали они на санях. Ночь стояла очень темная. Валил снег. Дороги совсем не было видно, лошадь шла наугад, осторожно ставя ноги. Порошин, подняв воротник, молчал и курил одну папиросу за другой. Игорь не решался перебивать его размышления. Смотрел на мутную пелену вокруг, пытаясь представить, что происходят за этой снежной завесой. Где-то слева, близко, по такой же занесенной дороге, шагают красноармейцы. Тащатся, обозы. Скользят артиллерийские лошади, люди на руках катят навстречу пурге свои пушки. Если артиллеристы и не заплутаются в этом мраке, то все равно вряд ли успеют выйти к реке до наступления утра.

Справа, севернее их бригады, едут кавалеристы, закутавшись в бурки и плащ-палатки. За конницей ползут танки, ревут моторы машин, буксующих в рыхлом снегу.

А за рекой в теплых домах сидят немцы. В дотах, сделанных в фундаментах, дежурят пулеметчики. В передовых окопах, вынесенных к воде, мерзнут дозоры. Немцы сейчас спокойны. Река разлилась широко, вода холодная, никто не переплывет. А понтоны и лодки – откуда они у русских?

Вот такой предстала бы ночь, если можно было бы посмотреть километров на десять вокруг. Но снег так лепил в глаза, что не видно было даже головы лошади. Громко ругался возчик, то шагавший около саней, то уходивший вперед разыскивать дорогу.

Ехали они очень долго, но в конце концов добрались до места. Остановились перед кирпичным зданием, наполовину разбитым снарядами. Дежурный проводил Порошина и Игоря в большой подвал, освещенный двумя лампами. К стене были прислонены лыжи. На полу спали люди, оставив проход к груде деревянных ящиков, возле которой сидел Бесстужев с несколькими командирами. Полковник махнул им рукой, чтобы не вставали, но они все-таки поднялись и стояли до тех пор, пока сел Порошин.

– Выступаем в два часа, – сказал Бесстужев, как о чем-то давно решенном. – Вот тут, – показал он на карте, – у немцев разрыв больше километра. Низина, с высот простреливают. Постараемся проскочить незаметно. Сделаем крюк у них по тылам, выйдем к деревне с той стороны. Сейчас третья рота ищет материал для плотов. Мы ударим с тыла, отвлечем немцев. Обеспечим переправу.

– Но вы-то через реку на чем? – спросил Порошин.

– Мы на ногах.

– Не понимаю!

– Все просто, товарищ полковник. Вода стоит над старым льдом. Разведчики промерили: в некоторых местах глубина до пояса. Перейдем вброд. Только добровольцы. Сто человек. Вся первая рота. Поведу я. – Бесстужев повысил голос: – На том берегу обороняется двадцать четвертый танковый корпус Гудериана. Без танков: их теперь нет. Мои старые знакомые, у меня с ними свои счеты.

Порошин еще не ответил, но Игорь знал, что полковник одобрит план. Он не мог не согласиться на эту операцию, обещавшую успех и задуманную как раз по тому принципу, который он проповедовал. Полковник не мог не отпустить Бесстужева. И не только потому, что группу должен вести опытный командир. Нашлись бы другие. Но старший лейтенант не имел морального права посылать людей форсировать реку при сильном морозе, сам оставаясь на сухом берегу, в безопасном месте. Порошину ясен был этот психологический мотив.

Игорь ждал, что полковник произнесет сейчас нечто торжественное. Но Прохор Севостьянович обвел всех взглядом, сказал деловито и слишком буднично;

– Веревку возьмите.

– Да, уже есть, – ответил Бесстужев. – Вот Гришин пойдет первым, – кивнул он на длинного командира. – На том берегу привяжет конец к дереву. Вдоль веревки пустим людей.

– Ко мне какие просьбы? – спросил Порошин.

– Просьба одна: чтобы форсирование началось по нашему сигналу. Иначе нас придушат там немцы.

– Об этом не беспокойтесь, – заверил полковник.

Вскоре он ушел вместе с долговязым Гришиным в другие подразделения, проверить, как готовятся подручные средства для переправы. Игорь остался в подвале. Вызвал по телефону штаб, передал приказание Порошина направить на участок лыжного батальона две гаубичные батареи.

Бесстужев что-то быстро писал на ящике. Он совсем не обращал внимания на Игоря, и это было обидно. Не видя под полушубком знаков различий, принимал его скорее всего за вестового. А еще казалось странным, что этот человек совсем не волнуется, не переживает; перед отправкой на рискованную операцию пишет, вероятно, какой-нибудь пустяковый рапорт с требованием незамедлительно снабдить батальон лыжной мазью № 2 или что-нибудь в этом роде.

Игоря несколько возмущало такое царственное равнодушие комбата к собственной персоне, и в то же время он чувствовал, что у Бесстужева это не наигрыш, не поза. Просто он уже пережил и повидал так много, что ему нечего было бояться.

Хотелось Игорю, чтобы старший лейтенант знал: перед ним не новичок, а человек обстрелянный, имевший ранение. Конечно, этим его не удивишь, но было бы приятно. В конце концов Игорь тоже не трус, тоже побывал в переделках… Однако Бесстужев не заговаривал с ним и даже не поворачивался в его сторону.

– Товарищ старший лейтенант, – сердито сказал Игорь. – Я хочу пойти с вами.

– А вы, собственно, кто такой? – щурясь, посмотрел на него Бесстужев.

– Младший политрук Булгаков из политотдела бригады.

– Если считаете нужным…

– Да, именно так я считаю.

– Дело ваше, – безразлично пожал плечами старший лейтенант и снова склонился над бумагой.

Сто человек двигались цепочкой, след в след. Все в белых халатах, едва различимые за пургой. Впереди, то ближе, то дальше через равные промежутки времени раздавались глухие взрывы.

– Что это? – спросил Игорь соседа.

– Немец по реке бьет, боится, как бы вода не застыла. Все время ковыряет.

От возбуждения и от быстрой ходьбы Игорю стало жарко. Только щеки, иссеченные снегом, будто бы затвердели и теряли чувствительность. Нужно было то и дело оттирать их рукавицей.

Через полчаса вышли к реке. Воды не было видно; слышались плеск да негромкая ругань. Красноармейцы раздевались прямо с ходу, без всякой команды. Игорь, как и все, расстелил на снегу маскировочный халат, поспешно снял ватник и гимнастерку. Скинул валенок и, зажмурившись, ступил на снег босой ногой. Кожу словно опалило огнем.

Он разделся догола, завязал в узел одежду и вместе с автоматом поднял ее над головой. Странное ощущение испытывал Игорь. Он не чувствовал сильного холода. Внутри ему еще было тепло. А кожа как-то натянулась, сковывая движения. Будто не смыл с нее засохшее мыло.

У кромки черной дымящейся воды задержался, но кто-то подтолкнул его сзади. Чтобы не упасть, он сделал большой шаг, ухнул сразу по колено и пошел, прижимаясь левым боком к натянутой веревке.

Вода оказалась гораздо теплее воздуха. Игорь даже приседал, чтобы согреть закоченевшую грудь. Ее будто стиснуло обручем, ребра так сжались, что трудно было дышать.

Впереди двигался высокий боец с узкой спиной и резко выпирающими лопатками. Он тоже весь голый, только на голове – шапка с болтающимися ушками. Ему приходилось труднее, чем Игорю. В одной руке держал узел с одеждой, а в другой – дегтяревский пулемет. Он пошатывался иногда, отступал в сторону от веревки.

Мелкие льдинки острыми краями покалывали кожу Игоря. Он отводил их свободной рукой, разгребал перед собой густое месиво осевшего на воду снега.

До берега было уже недалеко, когда впереди кто-то вскрикнул. Раздался громкий плеск, потом бульканье. Боец с пулеметом рванулся вправо и вдруг сразу исчез, сгинул под водой. Осталась на поверхности только шапка.

Игорь остановился в замешательстве. Помогать некому. Ступишь вправо, а там воровка, пробитая во льду снарядом, или полынья. Пойдешь ко дну, как и боец с пулеметом.

Кто-то снова сильно толкнул его сзади, ударил кулаком в позвоночник.

– Чего встал?

– Яма вон там!

– Левее бери! Останься тут, предупреждать будешь! Веревку оттяни! Давай!

Игорь всем телом налег на канат, отодвинул его метра на два.

– Держи так! – скомандовал человек и пошел дальше.

Обледеневшая веревка натянулась втугую, как тетива. Удержать ее было трудно. А отпустить нельзя. Мимо шли и шли люди.

– Скорее! Скорее! – торопил Игорь, упираясь ногами в шершавый лед и чувствуя, как слабеют силы.

Когда скрылся в темноте последний боец, Игорь одной рукой поднял канат над головой, с трудом перекинул через себя и сразу потерял его из виду.

Побрел напрямик, нащупывая ногой, нет ли ямы. От холода, от страха зашлось сердце. Казалось, он весь заледенел и кровь больше не движется в нем. Он остался совсем один среди пурги, в черной воде. И нельзя было закричать, позвать на помощь.

То ли почудилось ему, то ли в самом деле впереди тускло засветился огонек. Игорь, уже ничего не соображая, не заботясь об осторожности, ринулся туда. Огонек светил все ярче. Глубина уменьшалась. Еще рывок – Игорь выбрался на берег. Ноги сразу же свело судорогой, и он рухнул на снег.

Его подняли, посадили на что-то мягкое. Кто-то, уже наполовину одетый, вытирал его сухой тряпкой. Другой поднес ко рту флягу. Игорь, захлебываясь, глотал спирт, не чувствуя его вкуса. Обожгло горло. Теплота разлилась в животе, подкатилась к сердцу, струйками побежала по всему телу. Поднявшись на четвереньки, он развязал трясущимися руками узел и вытащил одежду.

Рядом появился Бесстужев, сказал быстрым шепотом:

– Четверых нету. Кто шел последним?

– Я, – с трудом разжал Игорь сведенные скулы, – Двое провалились при мне. Видел.

– А черт! Ну, шевелись скорей, не задерживай!

Едва Игорь оделся, его бросило в жар. Мягкими, непослушными сделались ноги. Сердце колотилось гулко и часто, с каким-то пугающим хлюпаньем. Двое бойцов помогли Игорю натянуть маскировочный халат, подхватили его под мышки, поволокли за собой. Метров через сто он оттолкнул их, зашагал сам.

– Бегом! Бегом! – шепотом передавали по цепи. Но никто не мог бежать, плелись еле-еле, у людей зашлись с пару ноги. Да и снег становился все глубже, из него трудно было вытаскивать валенки.

Игорь думал об утонувшем пулеметчике. Где-то он там: подо льдом, под водой. Мрак, холод… То же самое могло произойти и с Игорем. Один шаг отделял от гибели… Нет, куда легче умерить на земле. Убьют, и все. А там, в этой страшной глубине, будешь еще несколько минут жить, задыхаться, биться головой об лед, ища выход…

Слева от них взлетали ракеты. Но они совсем не давали света: возникали в белесой снежной мгле оранжевые пятна, описывали короткую дугу и гасли. Бойцы даже не ложились. Порой раздавались пулеметные очереди. Немцы стреляли просто так, в темноту, для острастки. А позади, на реке, через равные промежутки времени продолжали рваться снаряды. Игорь вспомнил: на переправе он даже не обратил внимания на эти разрывы. Или снаряды падали далеко, или не до них было в те минуты.

Красноармейцы шли все быстрее. Постепенно возвращалось к людям нормальное состояние. Только очень жарко было всем после ледяной ванны и порции спирта. Расстегивали под халатами ватники, воротники гимнастерок.

Потом колонна остановилась. Вдоль нее прошли Бесстужев и долговязый Гришин. Коротко и негромко беседовали с каждым бойцом. Остановились возле Игоря, и тут он впервые за все время увидел улыбку на мокром от снега лице старшего лейтенанта.

– А, политрук! – узнал Бесстужев. – Это вы веревку держали? Ну, молодец… Проверьте автомат, сейчас начнем крепостя брать! – сказал, засмеялся весело и повторил: – Крепостя брать и потроха из фрицев вынать, во как!

Грохот канонады вдруг прекратился, и колонна, будто она дожидалась этого, сразу двинулась дальше, туда, где смутно угадывалось за снежной пеленой что-то розовое, похожее на зарево. Все ближе и ближе слышались нечастые орудийные выстрелы. И опять пурга не позволила определить по звуку расстояние и направление.

Совсем неожиданно увидел Игорь перед собой догорающую избу. Крыша уже провалилась внутрь. Язычки пламени с шипением лизали черные бревна сруба. Дальше горело еще что-то, но Булгаков не успел рассмотреть: в это время отряд разделился на две группы; одна пошла прямо, а вторая, во главе с Бесстужевым, повернула левей. Туда же пошел Игорь.

Впереди, очень близко, завязался настоящий бой: тарахтели немецкие пулеметы, в сплошной треск сливались выстрелы винтовок и автоматов. Игорь понял: после артиллерийской подготовки бригада начала форсировать реку. Это по нашим бойцам стреляют фашисты!

Прозвучала команда. Красноармейцы побежали. Игорь – вместе со всеми. Обогнул угол сарая и выскочил прямо на немцев, возившихся возле орудия. Пушка выстрелила, выбросив желтое пламя, и в ту же секунду Игорь нажал спусковой крючок. Несколько автоматов затрещало одновременно. Немцы попадали. Пробегая мимо, Игорь нечаянно наступил на одного валенком: под ногой мягко спружинило.

Потом опять была снежная пустота, сильная стрельба впереди и справа. Но Бесстужев вел их не на эту стрельбу, а все время в сторону. Где-то близко длинными очередями строчил немецкий пулемет, но Игорь никак не мог понять, откуда же он бьет. Вбежал в дом, но в комнате было пусто. Прямо под ним, в подполье, рванула граната. Дрогнули доски, со стен посыпалась штукатурка.

Игорь снова выскочил во двор. Стрельба раздавалась со всех сторон. С востока, от реки, густо неслись пули, посвистывая над головой. Стоять было опасно. Несколько красноармейцев спрыгнули в лаз, уводивший под фундамент. Игорь последовал за ними. В тесном подземелье остро и ядовито воняло взрывчаткой, дым выжимал слезы из глаз. Тусклый свет проникал через амбразуру. Невидимый в темноте стонал раненый, хрипло просил что-то на чужом языке.

Отсюда начинался узкий ход сообщения. Игорь шел с бойцами, задевая плечами стены. Наверху разорвались несколько мин, скорей всего наших. Твердые кусочки мерзлой земли падали, как осколки.

Две ступеньки, крутой поворот – и ход кончился. Вправо и влево тянулась траншея. Игорь увидел трех немцев. Один, в белом халате и в белой каске, стоял на земляной приступке и стрелял в сторону реки. Еще двое возились около миномета. Из-за спины Игоря боец бросил гранату, она рванула под ногами немцев, взметнув узкий столб светлого пламени. Стрелявший немец обернулся и что-то крикнул, подзывая к себе рукой. Он принял красноармейцев за своих. Игорь почти в упор выстрелил в его живот, прошил очередью белый халат. Немец сверху рухнул мешком, упавшая винтовка больно стукнула Игоря по виску.

Из хода сообщения появился Бесстужев: без шапки, халат на груди разодран в клочья. Крикнул, не останавливаясь:

– К блиндажам!

Игорь пробежал следом за ним метров десять. Старший лейтенант на ходу швырнул в черное отверстие блиндажа гранату. Игорь не успел отскочить. Его хлестнуло горячим воздухом, маленький осколок впился в щеку. Не чувствуя боли, выковырнул кусочек металла.

Из-за поворота траншеи вывернулся человек, сбил с ног. Игорь, падая, ухватился обеими руками за скользкий сапог и сообразил: немец! Фашист навалился сверху, тяжелый, как камень. Подоспел еще кто-то, третий, бил немца прикладом: тот вертелся, визжал, толкал Игоря, не давая ему подняться. Изловчившись, Игорь ткнул фашиста автоматом в лицо, ствол вошел в мягкое. Немец сразу перестал дергаться, но закричал еще сильней и пронзительней.

Можно было встать, но и сзади и спереди строчили из автоматов, пули неслись вдоль траншеи, взгрызаясь в стенки, осыпая землю. Боец, бивший немца прикладом, лежал теперь не шевелясь рядом с фашистом. Оба были убиты. Игорь втиснулся между ними, прижался к доскам настила. Так он лежал, не понимая, где свои, а где чужие, до тех пор, пока увидел двух немцев. Они пятились задом, приближаясь к нему и не переставая стрелять. У Игоря кончился диск, и он боялся сменить его, боялся пошевелиться, чтобы не выдать себя.

Немцы пробежали мимо, а в траншее появился высокий Гришин, разгоряченный, в распахнутом ватнике. За ним кучей нахлынули красноармейцы. Он махнул им рукой: давай дальше! Сам остановился возле Игоря, помог подняться.

– Ранен, политрук?

– Нет, ерунда… Спину больно – немец прижал.

– Бесстужев где?

– В той стороне где-то.

– Ну, там и без нас управятся!

Гришин достал ракетницу и начал раз за разом стрелять вверх. Игорь с удивлением обнаружил, что бой, собственно, уже закончился, везде было тихо. Только в тылу, за деревней, строчил пулемет и негромко рвались мины.

– Переправились наши? – спросил он.

– Эка, хватился! Мы давно соединились, уже деревню очистили. Это у вас тут третья рота снег нюхала. Вон, гляди, раскачались, архангелы!

Игорь высунулся из траншеи. Было уже достаточно светло. За снежной пеленой, хоть и смутно, виднелась река с плывущими по ней плотами. К траншее, на крутой бугор, карабкались красноармейцы.

– Ох и накрутит Бесстужев хвост этим брюхолазам! – сказал Гришин. – Боялись сами-то переправу начать, нас ждали.

Вместе направились разыскивать старшего лейтенанта. Им попадалось много убитых, главным образом немцев. Бойцы сносили в одно место раненых, укладывали на площадке, где раньше стояли минометы.

Опустившись в овражек, увидели наконец Бесстужева. Он шел к реке, подталкивая стволом автомата немецкого фельдфебеля, высокого, без шинели и без пилотки. Ветер трепал светлые, соломенного оттенка, волосы немца, шевелил полы мундира с крестом и медалями на груди. Фельдфебель поворачивался, упирался, на ходу говорил что-то.

– Эгей, старший лейтенант, куда ты его волокешь? – крикнул Гришин.

– А вон к речке! – весело ответил Бесстужев. – Приятеля встретил из четвертой танковой… Я этих приятелей или землей кормлю или водичкой пою… Сейчас вернусь, подождите!

– Прикончит его, а? – спросил Игорь.

– А ты отвернись, – посоветовал Гришин. – Он других не трогает, только этих танкистов. Есть у него право такое.

* * *

Людей, которых немцы считали нужным привлечь к работе, обычно вызывали повестками в городскую управу. Там с ними беседовал бургомистр. А Ольгу Дьяконскую отвезли к самому коменданту. Приехал за ней маленький юркий унтер-офицер. Он, вероятно, был хорошо осведомлен, с кем имеет дело, так как сразу заговорил по-немецки. Ольга растерялась, засуетилась, собирая ребенка. Но унтер-офицер вежливо попросил оставить ребенка дома и пообещал не позже чем через час доставить ее обратно. Марфа Ивановна проводила Ольгу до машины, сунула в карман кусок сала, завернутый впопыхах в носовой платок.

Дьяконскую провели в большой, обставленный мягкой мебелью кабинет. Здесь стойко держался запах хороших духов. Из радиоприемника тихо звучала музыка. Встретил Ольгу высокий обер-лейтенант в сером мундире. Белокурые волосы его аккуратно причесаны, светлые глаза имели какой-то розоватый оттенок, как это бывает у кроликов. Офицер был бы привлекателен, если бы не слишком большой нос с тонкой кожей, который казался распухшим. Можно было подумать, что у офицера насморк.

Обер-лейтенант предложил сесть в кресло, протянул сигарету. Ольга отказалась Тогда немец без обиняков приступил к делу. Он, Фридрих Крумбах, комендант города, решился побеспокоить ее по следующим причинам. В комендатуре все известно о ней. Она приехала сюда из Москвы. Ее отец, генерал Дьяконский, боролся с большевиками и был расстрелян. А семья подверглась репрессиям.

В этом месте Ольга перебила Крумбаха.

– Отец сам был большевиком. Коммунистом, – подчеркнула она.

– Но его казнили. Значит, он выступал против власти?

– Мне неизвестно, против чего он выступал. И вообще это наши внутренние противоречия. Какое вам дело до них?

Ольга уже начала догадываться, зачем понадобилась немцам. И сейчас знала, что в любом случае она все равно заявила бы, что отец – убежденный коммунист. Вера в это была единственным источником, из которого она могла черпать силы для себя.

Обер-лейтенант сказал, что в конечном счете его мало интересуют мотивы, но факт есть факт. Он счастлив, что беседует с дочерью генерала, труды которого хорошо известны немцам. Лично сам он читал несколько статей генерала Дьяконского, в которых говорилось о массированном использовании бронетанковых сил. Кстати, Дьяконский был сторонником как раз той теории, которую создал Гейнц Гудериан: сам Крумбах имеет честь служить под командованием этого полководца.

Тут Ольга снова прервала обер-лейтенанта:

– Вы, вероятно, недостаточно осведомлены, а я хорошо знаю этот вопрос. Я много переводила отцу с немецкого, и в том числе написанное Гудерианом. Мой отец развил теорию массированного использования танков на шесть лет раньше Гудериана. Вряд ли вам известно, что во французской военной печати в ту пору была целая дискуссия. Там не одобрили новой теории, но пальма первенства была присуждена моему отцу.

– Не будем спорить, – вежливо улыбнулся Крумбах. – Мы отклонились от дела. Я уполномочен предложить вам сотрудничать с нами.

– В чем?

– Первое время будете работать переводчицей. Нам очень нужна хорошая переводчица. Но это только начало, – многозначительно произнес Крумбах.

– Я отказываюсь.

– Почему?

– Хотя бы потому, что у меня месячный ребенок.

– О, нам известно. Работа не будет отнимать много времени.

– Мой муж, отец моего ребенка, – политрук Красной Армии! – вызывающе сказала Ольга.

– И это мы тоже знаем. Но отец у вас был один, а мужей может быть много… Нет, нет, не обижайтесь, такова жизнь. Кроме того, извините меня, по нашим сведениям, этот политрук не является вашим законным супругом. Он просто… В общем для нас это не имеет значения… И не краснейте, пожалуйста, – засмеялся он. – Смущаясь, вы делаетесь неотразимой.

– Постарайтесь обойтись без затасканных комплиментов. – Ольга отвернулась, чувствуя, что теряет уверенность. Немец, может и не сознавая того, затронул ее больное место. – Я люблю мужа, и этого достаточно.

– Это ваше дело. Вы первая заговорили об этом, и я ответил. Еще раз предлагаю сотрудничать с нами. Не торопитесь с отказом, подумайте о последствиях и для себя, и для ребенка. Мы пришли навсегда. Рано или поздно вам придется выбирать: за или против. А это равносильно выбору между жизнью и смертью… Вы можете сделать успехи, большие успехи. Вы нужны нам.

– Я все поняла. Можно идти? – поднялась Ольга.

– Вы будете думать?

– Сомневаюсь.

– Подождем. Я вызову вас через неделю. Обер-лейтенант надел фуражку, намереваясь проводить Дьяконскую.

– Пожалуйста сюда, – предложил он, коснувшись ее руки, и вдруг спросил совсем другим голосом, мягко и заискивающе: – Вы не откажетесь как-нибудь поужинать со мной?

Ольга вздрогнула. В глубине души она со страхом ожидала подобного предложения.

– Нет, нет, – торопливо заговорил Крумбах, заметивший ее испуг. – Вы не поняли меня, совсем не поняли… Просто поужинать. Здесь тупеешь, в этой глуши, а вы такой интересный собеседник. Нам найдется о чем поболтать. Неужели вы верите, что все немецкие офицеры – подлецы и разбойники?

– Может быть, и не все.

– Уверяю вас. В наших войсках негодяев не больше, чем в других армиях мира. Кстати, наша пропаганда тоже готова утверждать, что коммунисты едят детей, слегка поджарив их на костре.

– Вы слишком откровенны со мной, – сказала Ольга. – Смотрите, не ошибитесь.

– Нет, я достаточно хорошо знаю людей. Я даже знаю, что через неделю вы не согласитесь работать у нас. Скажите, я прав?

– На этот раз да.

– Но я буду беседовать с вами еще и еще, пока вы не убедитесь, что предложение выгодное. Пойдемте, машина ждет вас.

– Нет, я пешком.

– Боитесь скомпрометировать себя в глазах местного общества? – понимающе усмехнулся Крумбах. – Привыкайте чувствовать разницу между собой и этими… – Он не договорил, посмотрел на Ольгу и пожал плечами. – Впрочем, дело ваше. Я привык уважать желания дам.

На крыльцо комендатуры Ольга вышла одна. Морозный воздух обжег разгоряченные щеки. Она глубоко вздохнула и, придерживая полы пальто, побежала по узкой, протоптанной в сугробах тропинке. Из окна второго этажа, прижавшись лбами к стеклу, смотрели ей вслед обер-лейтенант Крумбах и унтер-офицер Леман.

– Какая женщина! – прищелкивал языком Леман. – Какие ноги! А грудь! А волосы! Такую птичку нельзя упустить, мой командир… Поручите мне обделать дельце, и у вас останутся приятные воспоминания.

– Куддель, ты говоришь чепуху.

– О, мой командир, уж не затронула ли красавица краешек вашего сердца?

– Не смейся, Куддель. Я имею определенные инструкции. И не ошибусь, старина, если буду утверждать, что эта женщина может сделать большую карьеру. Она одна из тех немногих, на кого наши рассчитывают опереться здесь. И она достаточно умна, чтобы быстро понять это.

– Все равно, командир, женщина остается женщиной. И если она пройдет через ваши руки, это нисколько не помешает ее карьере.

– Ты порядочная свинья, Куддель, – беззлобно ответил обер-лейтенант. – Ты мне надоел, можешь идти.

Он остался у окна один. Смотрел на пустынную улицу, испытывая такую грусть, какой у него не бывало давно. Да, эта женщина нравилась ему, привлекала ее красота, ее непривычного склада ум. Но Крумбах понимал, что она никогда не будет принадлежать ему. Она такая же сложная, упрямая, непонятная, как и все тут.

Страна завоевана, бой кончен. Что оставалось делать побежденным? Надо продолжать жить дальше, приспосабливаясь к новым порядкам, подчиняясь новой власти. Но эти люди, населявшие свои старые деревянные домишки, думали как-то иначе. Они отгородились от немцев глухой стеной. Они чего-то ждали, во что-то верили вопреки здравому смыслу. Их молчаливая, даже не проявлявшаяся активно вражда пугала и раздражала Крумбаха. Его власть здесь висела в воздухе, не имея опоры.

Даже такие, как эта женщина, которые, казалось, с радостью должны были встретить освобождение от притеснений большевиков, даже они не желали признавать немцев. Пятеро полицаев и старосты, которых удалось завербовать тут, не шли в счет. Это были люмпены, служившие ради денег и выгоды; они готовы были служить любому, кто заплатит больше.

* * *

Казалось, новая власть установилась прочно. Уже вошло в привычку не появляться на улице после шести часов, уже не пугали жителей приказы, грозившие смертной казнью за нарушение установленных порядков. Каждое утро открывался магазин Кислицына. Началось восстановление электростанции. После Нового года немцы намеревались открыть кинотеатр.

Но с середины декабря из дома в дом поползли обнадеживающие слухи: на фронте фашистам приходится плохо. Поговаривали, что ночью пролетал за рекой наш самолет, сбросил листовки, в которых написано: Красная Армия наступает и бьет немцев.

В воскресенье Славка возвратился с базара веселый и возбужденный. Прямо с порога выпалил новость: оккупационных марок больше никто не берёт, зато опять пошли в ход советские деньги. Торговки принимают их даже охотней, чем вещи.

– Неужто так! – обрадовалась Марфа Ивановна. – Несладкая, значит, у немцев жизнь началась… Недаром Анисья рассказывала: по шаше целую ночь пораненных в машинах везли… Народ всегда все наперед знает.

– Мы вот тоже народ, – улыбнулась Ольга, глядя на раскрасневшуюся бабку. – А мы ничего не знаем.

– Зато людям известно, – упорствовала Марфа Ивановна. – Ты не спорь со мной, умная больно стала, – махнула она рукой. – Говоришь чего зря, а Николка-то вон опять в пеленках поплыл… Ну, иди ко мне, иди ко мне, гулюшка, ясочка ты моя, – наклонилась она над ребенком.

Николка пялил на нее глаза, морщил безбровое личико и пускал пузыри.

Ребенок был очень спокойный и не доставлял Ольге особых забот. Да и помощников у нее хоть отбавляй. У Антонины Николаевны проснулась вдруг к внуку ревнивая любовь. Возилась с ним все свободное время, утверждая, что он – вылитый Игорь, вылитый первенец ее, о котором изболело сердце. Подпускала Ольгу только кормить, а если бы могла, кормила бы, наверно, сама. У Марфы Ивановны тоже одна страсть – повозиться с Николкой. Даже Славка и тот с удовольствием качал люльку – интересно было смотреть на нового человека.

Ольга ходила на базар, гуляла с Людмилкой, расчищала снег во дворе. Она не испытывала того ревнивого чувства к своему сыну, какое бывает нередко у молодых матерей. Рождение ребенка вселило в нее уверенность. Движения стали более плавными, горделивой и неторопливой сделалась ее находка. Не угасая и не вспыхивая, ровно горела в ней спокойная радость: теперь всю жизнь будет с ней сын, частица ее самой, которую никто не сможет отнять у нее. Пусть тешатся с ним Антонина Николаевна и Марфа Ивановна, пусть играют, пеленают, купают, если это доставляет им удовольствие. Ей не жалко. Сын-то ведь ее и ничей больше.

За ребенка она не тревожилась, с ним все благополучно. Ольга думала о себе: что делать дальше? Вызов в комендатуру очень взволновал ее. Теперь немцы не оставят ее в покое. Она откажется два, три раза, а что потом? В конце концов они могут просто арестовать.

Трудно было решить самой, как поступить. Она написала записку Григорию Дмитриевичу, жившему в Стоялове. Через несколько дней Василиса принесла ответ.

Григорий Дмитриевич оросил не расстраиваться и не нервничать, чтобы не пропало молоко. Может быть, все еще обойдется. А если очень уж привяжутся фашисты, надо идти работать. Он верит Ольге. А свой человек в комендатуре всегда пригодится.

Ольга вновь обрела душевное равновесие. В ней совершенно исчезла робость перед немцами. Теперь, если это привяжется к ней, она могла потребовать, чтобы ее немедленно отвели в комендатуру. И она была уверена, что этот красноносый обер-лейтенант всегда вступится за нее.

В полдень на дороге, круто спускавшейся с горы, появилась черная, шевелящаяся лента. Она быстро приблизилась к городу, сползла в овраг. Через час вся главная улица была заполнена сотнями повозок. А с горы спускались все новые обозы и толпы пешком идущих солдат.

Это были совсем не те немцы, какие проходили через город два месяца назад.

Отощавшие лошади с трудом тащили громоздкие фуры на высоких колесах. Солдаты плелись без строя. В них не было самоуверенности и презрительного высокомерия. Крикливые, раздражительные, они напоминали злых осенних мух, но, странное дело, жители боялись их гораздо меньше, и солдаты чувствовали это. Они спешили, останавливались в домах ненадолго. И теперь уже не заходили по одному, а сразу по нескольку человек. Немцы не требовали больше «яйки» и «млеко», а просили только «клеб». Или вообще ничего не просили. Сами обшаривали полки, сами лазили в погреба. Если не находили ничего лучшего, варили картошку и ели ее, макая в соль.

У нерадивых хозяек, не запрятавших добро в тайники, забирали все, что попадалось под руку: валенки, бабьи шубы, рубахи, кальсоны, женские трусы и одеяла. Тут же переодевались, без стеснения сбрасывая с себя грязное белье.

Дом Булгаковых стоял в стороне от шоссе. Немцы заглядывали редко. Забегали, шарили по сундукам и уходили ни с чем – бабка знала, как и что надо прятать.

На третий день отступления въехала во двор Булгаковых зеленая повозка, нагруженная канистрами. Сопровождали ее четверо солдат. Марфа Ивановна встретила их на пороге, осмотрела критически с ног до головы. Они прыгали перед ней на снегу замерзшие, хлюпающие носами. Один, тощий и юркий, попытался проскочить в дверь мимо бабки, но она крикнула грозно:

– Куда прешь, зараза?

И немец присмирел, просительно забормотал что-то. Марфа Ивановна провела солдат на кухню. Указала на дверь в комнату, погрозила пальцем и распорядилась:

– Устраивайтесь тут, а в горницу – ни ногой! Понятно вам, черти вшивые?

Антонина Николаевна, как и прошлый раз, отсиживалась с детьми в старой половине дома. Но Ольга сидеть взаперти решительно отказалась. Ходила по комнатам, помогала бабке готовить ужин. Бросала на немцев такие холодные, презрительные взгляды, что те отворачивались.

У тощего юркого солдата было обморожено ухо. Марфа Ивановна, сжалившись, дала ему гусиного сала. Пожилой и самый тихий из всех солдат то и дело приподнимал край повязки на левой руке, болезненно морщился. От руки шел мерзкий запах. И над ним сжалилась бабка, достала марганцовки и налила в таз теплой воды, промыть рану. Немец смущенно и благодарно улыбнулся ей.

Потом Марфа Ивановна накормила пришельцев жидким картофельным супом, выдав каждому по куску черствого хлеба. Солдаты ели жадно и торопливо. А наелись – и отяжелели, осоловели в тепле. Трое завалились спать на постеленную им дерюгу, а четвертый, с обмороженным ухом, долго еще сидел в одних подштанниках возле стола, подносил к лампе рубаху, с хрустом давил вшей.

– Плёхо, матка, плёхо, – бормотал он.

– Ишь ты как запел, паразит-анчихрист, – улыбаясь, отвечала ему Марфа Ивановна, стоявшая у двери, сунув под фартук руки. – Мало еще тебе накостыляли. Еще так припекут, что волком взвоешь. Чтоб тебе в сугробе околеть, псина вонючая, чтоб тебе воши брюхо прогрызли, дурноеду поганому!

Солдат, улавливая в голосе старухи сочувствие, кивал сокрушенно и повторял с горечью:

– Плёхо, плёхо, матка, отшень плёхо.

Ольга за стеной давилась смехом, уткнувшись лицом в подушку. Славка, зараженный ее весельем, прыскал в кулак и восторженно дрыгал нотами.

Утром отдохнувшие немцы умылись, доели вчерашний суп и обнаглели. Заговорили громкими уверенными голосами. Оттолкнув Марфу Ивановну, вытащили из печки горшочек с кашей, приготовленный для Людмилки. Солдат с перевязанной рукой зашел в комнату, взял байковое детское одеяльце и разорвал его на портянки.

Ольга ловила на себе быстрые, скользкие взгляды, слышала сальные шуточки, которые немцы отпускали по ее адресу. Особенно изощренно похабничал Ганс – низенький рыжеватый солдат с широкой грудью, с большими, как лопаты, ладонями. Глаза у него были маленькие и сонные. Они оживали только тогда, когда он смотрел на женщину. Это был типичный германский ганс – полуграмотный крестьянин, туповатый и грубый, набравшийся на войне самодовольного чванства. Повязав старенький платок, Ольга выбежала в сарай принести сухих дров для растопки и не заметила, как увязался за ней этот рыжеватый немец. Услышав тяжелые шаги, оглянулась. Ганс приближался к ней, глупо улыбаясь, в уголках мокрых губ пузырилась слюна.

– Ну-ну, моя курочка, не бойся, – бормотал солдат, расставив руки и оттесняя ее в угол, к куче старого сена.

Ольга не испугалась. Он был настолько противен, этот истекающий слюной боров, что даже не внушал страха. Она шагнула к нему, резко бросила по-немецки, будто хлестнула:

– Стой на месте, болван! Иначе будешь иметь дело с гестапо!

Сказала первое, что пришло в голову. Ганс вздрогнул. От удивления у него приоткрылся рот.

– Грязная свинья! Взбесившийся мужлан! Свиная собака! – выкрикивала Ольга, сама распаляясь от своих слов, и вдруг со всего размаху ударила немца по щеке.

Солдат покачнулся и опустил руки по швам. Ольга ударила еще: по левой, по правой. Щетина больно кольнула ладонь. Ганс попятился, с хлюпаньем втягивая ртом воздух.

– Марш отсюда, грязный пачкун! Прочь! Прочь! – кричала она, наступая на него. Солдат задом выбрался из сарая и тяжело потрусил к дому.

Ольга опустилась на деревянную колоду, не в силах сдержать расслабляющий нервный смех. Она пыталась сообразить, что теперь будет. Это хорошо, что ей подвернулось слово «гестапо»… И потом – ее немецкий язык. Солдат может подумать всякое. Нет, конечно, они не посмеют тронуть ее. В крайнем случае она потребует, чтобы доставили в комендатуру.

И все-таки Ольга боялась возвращаться в дом. Как-никак солдат четверо, и кто знает, что взбредет им на ум. Она дождалась, пока на крыльцо вышел Славка.

– Дома спокойно?

– А, ничего, – махнул он рукой. – Растопку неси.

Ольга пошла, прижимая к груди охапку мелких поленьев. В сенях встретился ей тощий солдат с обмороженным ухом. Ольга вздрогнула. А солдат, увидев ее, щелкнул каблуками, замер и стоял неподвижно, пока Ольга проходила мимо. Свалив поленья возле печки, Ольга сразу же ушла в комнату. А немцы, переговариваясь шепотом, начали быстро собираться. Рыжеватый солдат поспешно запрягал во дворе лошадей. Минут через пятнадцать обозники уехали, сунув Марфе Ивановне несколько зеленых кредиток.

Бабка, закрыв ворота, вернулась домой удивленная:

– И что это с ними случилось? – разводила она руками. – Как, скажи, подменили их. То орали, «клеба» просили. Энтот, который воняет, даже ногами топал. А тут вдруг стихли. Еще вот и денег оставили, первый то раз за все время.

– А скотину чем больше бить, тем она послушней становится, – зло произнесла Ольга.

– Да нешто их бил кто?

– Я рыжего по щекам оттрепала.

– Ой, девонька, да как же ты так?!

– Оттрепала и все! И оставьте меня, пожалуйста, – попросила Ольга. – Голова у меня трещит.

Сейчас, после пережитого волнения, ее бил озноб. Она куталась в платок, стараясь согреться.

* * *

Днем через Стоялово прошел санный обоз. Лошади сильно подбились на плохой дороге, от них валил пар. Порванная упряжь подвязана была веревками. Остановились немцы на пару часов. Ходили по избам, искали хомуты, шлеи, чересседельники. На колхозной конюшне взяли четырех коней, бросив вместо них замученных до полусмерти.

Григорий Дмитриевич и Герасим Светлов выскочили посмотреть, куда отправились немцы. Они уехали на запад.

– Что, Герасим Пантелеевич, тикает, что ли, немчура-то?

– Кто ж их знает, – пожал плечами Светлов. – Рази поймешь. По большаку, говорят, машины идут ихние. И тоже в ту сторону.

– Через Малявку? Мост-то там старый.

– Держит, значит. А мы до войны тракторы по нем гнать боялись, крюк делали.

Григорий Дмитриевич заметно повеселел. Будто и боль в пояснице ослабла. Не таясь, расхаживал по двору. Улучив минуту, когда никого не было, спросил Василису:

– А ну, комсомолия, парнишка этот, у которого наган, живой-здоровый?

– Демид-то? А что ему сделается.

– Как свечереет, приведи его ко мне. Василиса пристально посмотрела на Григория Дмитриевича, подергала кончик платка.

– Демида приведу. Но если вы чего задумали, то и я с вами.

– А это как тятя твой скажет.

– В таком деле тятя мне не указ!

– Ишь какая! – улыбнулся Григорий Дмитриевич, откровенно любуясь ее молодым, раскрасневшимся и очень уж строгим сейчас лицом.

Василиса ушла. А он сел на бревно и набил махоркой трубочку. Мороз приятно пощипывал кожу. Холодное прозрачное небо подернулось легкой предвечерней дымкой. Казалось, огромным ледяным куполом накрыта была деревня вместе с полями. Темной полосой вмерзла в край небосклона зубчатая кромка леса.

Григорий Дмитриевич смотрел на бугор, на едва видимую отсюда избу Алены Булгаковой. Там, в этом доме, он родился и вырос. Когда он был еще мальчишкой, русские тоже воевали с немцами. Тогда, как и сейчас, тоже опустела деревня. Четыре года жили бабы одни, некому и нечем было пахать. Земля заросла бурьяном. Мало кто из мужиков возвратился с той долгой войны. Но подтянулась молодежь и опять окрепла, встала на ноги деревня.

Так и теперь. Ушел на фронт Иван, но ушел не от пустого места. Оставил себе замену на будущее: трое молодых Ивановичей подрастали под крышей дома его.

Или взять Василису. С малолетства отбивала руки при вдовом отце, управлялась с двумя братишками, с печкой, с коровой, со стиркой. И в школу бегала. Была вроде невидная этакая замухрышка. Только запоминались необыкновенно голубые и чистые ее глаза. А теперь расцвела девка в самое неподходящее время. Тоже для будущего расцвела. Чуть ли не каждый день пишет письма милому дружку своему Дьяконскому Виктору. Пишет и складывает листочки в старую помятую коробку из-под ландрина, в которой, может, еще бабка ее держала иголки да нитки.

«Зря пишешь, – сказал ей однажды Григорий Дмитриевич. – Все равно отправить нельзя». – «А вот наши придут, и отправлю», – спокойно ответила она. И такая непоколебимая уверенность звучала в ее словах, что Григорий Дмитриевич мысленно упрекнул себя в малодушии и бестактности.

Василиса, Игорь, Виктор и Ольга Дьяконские – они уйдут в то далекое время, в которое Григорию Дмитриевичу не удастся заглянуть и одним глазом. Ну что же, каждому свое. Он ведь тоже неплохо пожил, да и поживет еще малую толику… Пусть будет она счастливой, ата сегодняшняя молодежь. Пусть отвоюет последний раз и кончит навсегда. За их спинами подрастут братишки Василисы, подрастут Ивановичи, новорожденный Николка. Может, они в конце концов не будут знать, что такое голод, кровь и разруха.

Может, для них слово «немец» не будет звучать так же, как слово «война»…

«Нет, – жизнь – это штука неистребимая, – с радостной грустью думал Григорий Дмитриевич. – Как ты ее ни топчи, она все равно свое заберет. Ветки обломай – ствол останется. Ствол свали – от корня расти будет!»

Он даже расчувствовался от этих необычных своих мыслей. «Всерьез дедом стал… И спину ломит, и слезы вроде бы близко… Эх, командир, командир, рано еще под уклон-то идти».

– Рано! – громко сказал он.

– Что? – высунулся из сарая Светлов.

– Оружие, говорю, складывать рано. Ты, Герасим, сегодня пилу мне одолжи и топор. Острая у тебя пила-то?

– Недавно точил, – с недоумением ответил тот.

– На Малявку пойду, – шепотом произнес Григорий Дмитриевич. – Мостишко там доконать ничего не стоит, а для немцев на целый день затычка будет.

Вечером Василиса привела Демида, длиннорукого застенчивого паренька с вздернутой верхней губой. И шапка и полушубок на нем с чужого плеча, вероятно отцовские. Рукава подвернуты шерстью наружу. Демид протянул Григорию Дмитриевичу тяжелый сверток в замасленной красной тряпице. Наган оказался старым, выпуска четырнадцатого года.

– Где ты его раздобыл? – поинтересовался Григорий Дмитриевич.

– Дома, – смущенно улыбнулся Демид. Верхняя губа его при этом поднялась так, что обнажила розовую десну, а нос сморщился. – Под полом у нас закопан был. Дядька еще с той немецкой войны принес.

– А там у тебя какой-нибудь мушкет со времен Полтавской битвы не сохранился?

– Нет, – серьезно сказал Демид. И, подумав, добавил: – Не доложит столько мушкет. Дерево сгнило бы.

Отправились они втроем. По задворкам выбрались на хорошо укатанную за день дорогу, тянувшуюся темной полоской среди белого поля. Шагать было легко: подстегивал окрепший к ночи мороз. Изо ртов густо валил пар, быстро заиндевели шапки, ресницы, брови. Окруженная ярким венцом, стояла в небе луна, и светло от нее было почти как днем, лишь горизонт поуже да очертания дальних предметов туманились и расплывались.

– Градусов тридцать, – сказала Василиса, закутавшая лицо так, что виднелись под платком только нос и глаза. – Сейчас немцев палкой не вытуришь из избы.

– Робеешь?

– Что вы, Григорий Дмитриевич, это я просто подумала. По этой дороге немцы всего раза три проехали. Вот на большаке, – там другое дело.

– Там кусты, есть где укрыться. Ты на стреме стоять будешь для всякого непредвиденного случая…

К большаку они приблизились осторожно. Слева дорога скрывалась за рощей. Справа, с восточной стороны, высился бугор. Если немцы и могли появиться, то только оттуда. Поэтому Григорий Дмитриевич послал на бугор Василису, наказав ей смотреть в оба и, если заметит что подозрительное, сразу бежать к ним.

Речушка Малявка промыла себе узкое, но глубокое русло. Крутой обрыв достигал четырех-пяти метров. Мост, давно уже обветшавший, выдерживал сейчас машины скорей всего потому, что дерево, впитавшее в себя влагу во время осенних дождей, было схвачено морозом и будто окаменело. Пила входила в бревна трудно, со скрежетом.

Григорий Дмитриевич решил мост не рушить, а только подпилить опоры, чтобы все сооружение обвалилось под тяжестью грузовика или танка. Так и быстрей и для фашистов ловушка.

Работали, то и дело посматривая на Василису. Девушка прыгала на вершине бугра, согревалась, размахивая руками. Ей оттуда далеко был виден большак, и поэтому Григорий Дмитриевич чувствовал себя спокойно. Сначала действовали на нервы визг и шарканье пилы, звучавшие в морозном воздухе очень громко. Но постепенно ухо привыкло к этому. Пилить приходилось согнувшись, дело продвигалось медленно. У Григория Дмитриевича заныла поясница. Боль усиливалась.

– Отдохнем, – предложил он.

У Демидки блестели глаза. Шапка съехала на затылок. Он всю дорогу молчал, а тут осмелел. Глядя, как Григорий Дмитриевич раскуривает трубку, заговорил первым:

– А я вас знаю, вы наш, стояловский. Вы в культпросветшколе работаете. У вас мой браг учился – Туркин Федор. А еще я вас в Осоавиахиме видел, когда на стрелковые соревнования приезжал.

– Ну? – улыбнулся Григорий Дмитриевич. Ему приятны были эти воспоминания. – За колхоз за свой выступал?

– Нет, в школьной команде. Мне ведь только-только пятнадцать годов стукнуло…

– И как же ты отстрелялся?

– Плохо, – огорченно сказал Демид. – Почти все пули за молоком… Некого было направить, вот меня и направили. А ведь я немножко косой, – признался он. – Это ведь так не видно, а приглядишься – сразу заметишь.

Они подпилили еще два бревна. Григорий Дмитриевич, запрокинув голову, посмотрел снизу на мост.

– Ну, хватит, пожалуй.

– Давайте еще, – расхрабрился парнишка. – Чтобы и подводу не выдержал. А то, может, машины не пойдут вовсе.

– Ладно, – пощупал поясницу Григорий Дмитриевич. – Подожди, перекурю вот. Трудно мне.

– А я пока опилки снегом присыплю.

– Разумно. Только побыстрее. А то дозорный у нас закоченеет совсем.

Он посмотрел на Василису. Девушка отплясывала на бугре какой-то дикий танец: приседала, подпрыгивала, припускалась бегом. «Ну, все в порядке», – подумал Григорий Дмитриевич, с трудом выуживая непослушными, будто набрякшими от работы пальцами, спичку из коробка. Он ждал немцев с востока, откуда приехал днем их обоз, не предполагая, что опасность грозит совсем с другой стороны.

* * *

Обер-лейтенант Фридрих Крумбах считал, что непосредственной угрозы Одуеву не существует. Через город отступали обозы и тыловые подразделения. Но боевые части, по всей вероятности, сдерживали противника где-то в большом отдалении, так как приказа об эвакуации Крумбах не получил. И вдруг совершенно неожиданно поступило распоряжение: прибыть в район деревни Дубки, занять и удерживать господствующую над местностью высоту.

Комендантский взвод был поднят но тревоге. Разместив солдат на пяти санях, обер-лейтенант тронулся в путь. Сам Крумбах вместе с унтер-офицером Леманом ехал в легких санках, закутавшись в русский тулуп и укрыв ноги ковром.

Если судить по карте, до Дубков километров двадцать. Решили двигаться кратчайшим путем. Начальник полиции Кислицын, восседавший вместо кучера, знал дорогу до деревни Стоялово. Там можно было взять проводником местного старосту.

Даже под тулупом пробирал Крумбаха мороз. Стыли кончики пальцев, хотя, собираясь в путь, Фридрих надел, кроме рукавиц, последнюю оставшуюся у него пару перчаток, которую долго хранил для торжественного вступления в Москву. Об этом теперь не стоило думать. А руки он берег больше всего. Он верил, что придет такой день, когда в его доме соберутся, как и прежде, друзья, и он с удовольствием будет играть на скрипке.

Холод, однообразный зимний пейзаж действовали на Фридриха угнетающе. Снежная пустыня, залитая голубоватым лунным сиянием, развертывалась, как в страшной сказке: глухая, затаившая непонятную угрозу, она, казалось, способна была навсегда поглотить людей, умертвить все живое. В небе льдинками мигали большие светлые звезды. При взгляде на них становилось еще холодней.

Крумбаха удивлял Кислицын, ехавший налегке, в обычном своем черном пальто. Только кепку он заменил на этот раз шапкой, но уши ее болтались неподвязанными. Правда, от начальника полиции сильно попахивало водкой. Но и Леман тоже изрядно выпил перед дорогой, однако сейчас чувствовал себя не лучше обер-лейтенанта. Дрожал в санях и клацал зубами.

Присутствие Кислицына, которому привычен был и этот холод и этот пейзаж, ободряло Крумбаха. Стоило взглянуть на лицо начальника полиции, как все сразу становилось на свое место. Обычное дело: немецкий отряд едет по зимней дороге выполнять боевой приказ. И только…

В Стоялове отряд задержался недолго. Кислицын разыскал старосту Сидора Антипина. Старик, поднятый с постели, был изрядно напуган и окончательно пришел в себя только в санях.

Солдатам Крумбах разрешил выпить по сто пятьдесят граммов водки. Люди согрелись и приободрились.

Однообразно скрипел под полозьями снег. Негромко разговаривали Кислицын и Антипин. Сани скользили плавно, без толчков. Обер-лейтенант начал подремывать.

Вдруг лошадь остановилась. Вскрикнул унтер-офицер Леман. Крумбах вскочил, выпрыгнул из саней. Дорога шла под уклон, впереди виден был мост, а от него бежали в сторону двое: их черные фигуры резко выделялись на белом фоле. Еще один человек бежал за мостом по бугру, но он был далеко и сразу исчез среди кустов.

– Партизаны! – кричал Кислицын.

Крумбах выхватил у него кнут и хлестнул лошадь. Боком повалился в сани, прямо на Лемана. Поднявшись, сбросил тулуп, вытащил из-под сена свой автомат.

Лошадь быстро, вскачь, неслась по укатанной дороге, а партизаны убегали медленно, увязая в снегу. Один из них, повыше ростом, хромал и все больше отставал. Когда сани остановились возле моста, он махнул рукой товарищу, указывая на кусты, а сам упал в сугроб.

– Возьмите его живым! – приказал Крумбах и дал длинную очередь по удалявшемуся партизану.

Но тот бежал пригнувшись, зигзагами, попасть в него было трудно. Пока Крумбах целился, раздался негромкий сухой щелчок выстрела. За спиной Фридриха всхрапнула, вскинулась на дыбы лошадь и тяжело рухнула на дорогу, оборвав постромки. Выругался ушибленный оглоблей Кислицын. Дед Сидор, закрыв руками лицо, скатился по крутому откосу.

Вторая пуля свистнула возле Крумбаха. Он лег на дорогу. Но теперь ему не виден был убегавший партизан.

– Леман! Стреляйте в них, черт возьми!

Сразу затрещало несколько автоматов и торопливо забухали винтовки. Крумбах, подождав с минуту, приподнялся. Солдаты лезли по снегу, растянувшись цепочкой. Маленький партизан, почти добежавший до кустов, теперь валялся, не двигаясь. А другой еще отстреливался. Солдаты залегли метрах в ста от него. Оттуда со стоном полз к дороге раненый. И только после того как Карл Леман бросил гранату, партизан прекратил огонь.

Стрельба утихла, но дед Крючок долго еще сидел под мостом, проклиная свою горькую жизнь и прося милости у богородицы. Потом, успокоившись, выкарабкался на дорогу. Немцы ходили злые, говорили отрывисто и резко. На санях лицом вниз лежал солдат с неестественно раскинутыми руками. А на соседних санях перевязывали другого, раздев его до пояса. Раненый дрожал и всхлипывал.

Крючок от греха подальше решил убраться с дороги к Кислицыну, стоявшему поодаль. Стараясь не зачерпнуть в валенки, медленно лез по сугробам.

– А, явился, старая кляча, – недружелюбно встретил его начальник полиции. – Если в штаны наклал, не приближайся.

Дед не ответил. Вытянув длинную шею, он смотрел, как двое немцев обшаривают карманы убитого. Потом немцы оставили этого партизана и направились к другому.

– Ишь, черт! – бормотал, наклонившись, Кислицын. – Шапка-то на ем серая, армейская. А полушубок хороший… Эй, старая кляча, мотайся сюда, – позвал он. – Помоги валенки снять. А то ноги заколодеют, не сдерешь потом.

Крючок подступил ближе, опасливо косясь на убитого, и вдруг ахнул, поднял руку в крестном знамении.

– Григорь Митрич! Спаси царица небесная! Как бог свят – Григорь Митрич!

– Ну, ты, не пяться. Пужливый больно! – прикрикнул Кислицын. – Опознал, что ли? Кто это?

У Крючка чуть не сорвалось с языка: дескать, земляк, стояловский. Но спохватился. Еще подпалят немцы деревню в отместку, сгорит и его добро. Сказал поспешно:

– А как же, как же! Человек этот очень на весь район известный. Одуевский он, Булгаков его фамилия. Партейный коммунист, осохимом командовал…

– Вот оно что-о-о! – протянул Кислицын. – Слышал я про него… Допрыгался, значит, начальничек. Давно пора!

Дед Крючок, подвинувшись бочком и не глядя в лицо мертвого, ухватился за валенок, потянул на себя. Труп мягко подался, пополз по снегу.

– Ты не тащи, не тащи, холява! Ты дергай! – закричал Кислицын, наступив ногой на грудь убитого.

* * *

Этот проклятый мост доставил Крумбаху много забот. Переправляться по нему было совершенно невозможно. Он постепенно прогибался, провисал посередине, и было удивительно, как не рухнул еще до сих пор. Утром с востока подошел санный обоз. Потом подъехала машина с боеприпасами. Возле моста образовался затор.

Крумбах приказал готовить оборону на высоком бугре, откуда хорошо просматривалась дорога. Солдаты делали валы из снега и поливали их водой.

Сам Крумбах занялся переправой. Решил срыть крутые склоны берегов, сделать пологие спуски, пропускать машины и повозки прямо по льду. Чтобы отогреть землю, разожгли большие костры, используя бревна от моста, политые бензином. К кострам стекались солдаты. Здесь были не только обозники, шоферы, но и пехотинцы. Они говорили, что вчера русские заняли населенный пункт в тридцати километрах отсюда и что на пути противника осталось только несколько маленьких гарнизонов. Значит, казаки будут здесь ночью, в крайнем случае – завтра утром. О казаках говорили, понизив голос. Это слово наводило страх, Крумбах не верил болтовне. Почему маленькие гарнизоны? А где же фронт, где войска? В его представлении группы обмороженных, укутанных в тряпье солдат, подходившие время от времени с востока, никак не вязались с давно сложившимся представлением о регулярных немецких частях. К мосту подходили тыловики, всякий сброд из вторых эшелонов. А настоящие солдаты впереди. Они такие же, как его люди: сытые, крепкие, тепло одетые.

К середине дня возле моста скопилось уже десять грузовиков, полсотни саней и повозок. Крумбах подчинил себе всех водителей и обозников, заставил готовить переправу. День стоял солнечный, мороз уменьшился. Работа подвигалась быстро, и Крумбах был доволен. Он надеялся до наступления темноты перебросить на западный берег все обозы, а потом, судя по обстоятельствам, отвести своих солдат на теплый ночлег в Дубки или возвратиться в Одуев.

Унтер-офицер Леман умудрился приготовить крепкий кофе. Целый термос прекрасного горячего кофе! Крумбах и Леман пили его с коньяком, ощущая, как растекается по жилам благодатное тепло. И в это время Фридрих услышал испуганный крик:

– Козакен! Козакен!

Отбросив термос, обер-лейтенант подбежал на бугор. То, что он увидел, вначале успокоило его. Русских было совсем мало, не стоило поднимать столько шуму. Километрах в двух от бугра медленно ехали по дороге пятеро всадников. Самое удивительное – почему они здесь? Но теперь не имело смысла размышлять об этом. Крумбах оказался на передовой линии, и нужно было принимать бой.

Еще во время прошлой войны в германской армии говорили, что против казаков могут устоять только немцы. Крумбах много слышал об этих русских кавалеристах, известных всему миру своей храбростью. Сейчас обер-лейтенант с любопытством разглядывал их в бинокль. Они ехали на низкорослых лошадках, только под передним всадником конь был высокий и тонконогий. Одеты в обычные красноармейские шинели, с накинутыми поверх плащ-палатками, которые прикрывали, как попоны, крупы коней.

Очевидно, они уже заметили немцев. Один из них повернул лошадь и поскакал обратно. Остальные медленно приближались. Ехавший первым снял с головы шапку и замахал ею. Вероятно, он что-то кричал, но голоса не было слышно. Потом всадник поднял карабин и выстрелил несколько раз.

Главные силы русских следовали за своей разведкой. Не прошло и часу, как вдали показалась колонна. Кавалерийская часть приближалась на рысях, оставляя за собой легкое снежное облачко, поднятое копытами. Голова колонны спустилась в овраг и скрылась из виду. Постепенно там же исчезли почти все всадники.

В овраге русские несколько задержались. Они оставили там лошадей, развернулись в цепь и повели наступление двумя группами: правей и левей дороги. Шли красноармейцы очень медленно, так как снег был глубокий. Двигались они не прямо на бугор, откуда стреляли немцы, а обходили возвышенность с двух сторон, оставив дорогу свободной. Крумбах не сразу понял их маневр. Но вскоре на дороге появилось несколько танков, выкрашенных в белый цвет. Танки тоже продвигались медленно, останавливались и посылали два-три снаряда.

Бой развертывался неторопливо. Русские или очень устали, или надеялись, что немцы сами покинут рубеж – так думал Фридрих. И он действительно увел бы своих солдат, потому что противник значительно превосходил его. Обер-лейтенант подчинил себе пехотинцев и имел теперь девяносто человек с пятью пулеметами. Он мог бы задержать спешенных кавалеристов, но против танков у него не было пушек.

Крумбаха связывали обозы. Оставался единственный выход: дождаться, пока будет готова переправа, пропустить на тот берег сани и повозки, посадить солдат в грузовики и ехать в Одуев, заминировав за собой дорогу.

* * *

Дед Сидор отсиживался в безопасном месте на берегу Малявки. Пули сюда не залетали, снаряды рвались далеко на бугре. Впрочем, Крючок сейчас даже не обращал внимания на стрельбу. Гораздо страшнее было то, что рушились все его планы, все надежды на будущее. Возвратилась Красная Армия, про которую немцы говорили, что ее совсем нет. Раньше Крючок ставил сразу на две карты. Если вернется старая власть, он мог сказать, что обманывал немцев, не делал людям зла, укрывал в своей деревне коммуниста Булгакова.

А что скажешь теперь? Григорий Дмитриевич да еще комсомолец Демид убиты фашистами, которых он привел. Попробуй объясни, что это произошло случайно. Никто и слушать не станет. Вздернут на первом попавшемся суку. Возвращаться в деревню нельзя. Надо уходить вместе с Кислицыным, вместе с красноносым комендантом. А разве это легко на старости лет покидать свою избу и тащиться неизвестно куда? Одна еще надежда: у немцев сила, они малость очухаются, отдышатся и снова попрут Красную Армию.

Раздумывая, дед Крючок поглядывал в ту сторону, где находилось Стоялово. Заскочить ли домой, предупредить старуху или не стоит? Опасно было откалываться от немцев. Ведь третий из тех, кто подпиливал мост, успел убежать. Может, сидит теперь этот человек и поджидает деда в деревне. Свернет шею в одну секунду, и пикнуть не успеешь.

Смотрел Сидор в сторону Стоялова и первым увидел такое, от чего разом пробил его холодный пот. Километрах в трех от него, в самом что ни на есть тылу, быстро двигалась цепочка всадников. Вроде бы прямо по целине, но дед знал, что там пролегает летняя дорога, хоть и слабо наезженная сейчас, но заметная. Передовые конники выбрались уже на большак, отрезав немцам путь на Одуев.

Крючок аж задохнулся, вместо крика вырвалось изо рта какое-то шипение. Кинулся искать Кислицына, но тот затерялся среди солдат, облепивших берег. Там еще не видели опасности, продолжали срывать склон, заканчивая почти готовую переправу.

Сидор повернул обратно к саням, но по пути сообразил, что ехать все равно некуда. И спереди и сзади на большаке красные, а по руслу Малявки конь не пойдет: слишком глубок снег.

Всадники быстро приближались, и уже несколько пуль резко свистнуло над головой Крючка. Схватив тулуп коменданта, он побежал к кустам. Что-то затрещало, загрохотало у него за спиной. Воздушная волна мягко толкнула его. Он упал и начал быстро-быстро разгребать снег. А докопавшись до земли, накрылся сверху тулупом и лежал не двигаясь, слыша крики, выстрелы, топот, Пытался и не мог прочесть вслух молитву – не подчинялись онемевшие губы.

* * *

Только когда русские появились в тылу, Крумбах понял их замысел. Они оковали его силы фронтальным наступлением, отвлекли внимание, а часть казаков тем временем перерезала ему путь отхода. Но Крумбах понял это слишком поздно. Кавалеристы, просочившиеся в тыл, открыли густой огонь из ручных пулеметов по незащищенным сзади солдатам, по тем немцам, которые работали на переправе.

Развязка наступила стремительно. Солдаты бросились вправо и влево вдоль речки, а казаки хладнокровно, как на учениях, расстреливали их. На бугор поднялись советские танки.

Крумбах и унтер-офицер Леман бежали к лошадям. Это был последний шанс: может, еще удастся ускакать по льду. Но добраться до того места, где сбились в кучу упряжки, они не успели.

За спиной раздался цокот копыт. Крумбах оглянулся. С бугра галопом неслись всадники, ослепительно сверкали под солнцем клинки. Вырвавшийся вперед кавалерист был уже близко. Крумбах остановился. У него будто отшибло соображение. Он видел, что смерть – вот она, совсем рядом, и не мог ничего сделать, ничего предпринять. Он только смотрел, инстинктивно пятясь от конника.

Унтер-офицер Леман вскинул руки. Разгоряченная лошадь сбила его широкой грудью, далеко отлетела шапка. И у Крумбаха руки тоже взметнулись сами собой. Но он забыл выпустить парабеллум. Всадник, решив, что немец намерен стрелять, ринулся на него, свесившись влево, заслоняясь лошадиной шеей.

Свистнул острый клинок, конец его полоснул Крумбаха по виску. Он пошатнулся, зажав рукой рану. Круто повернутая лошадь вскинулась над ним на дыбы, обдала острым запахом пота. Вновь свистнула сабля, и обер-лейтенант упал с рассеченной надвое головой.

* * *

Герасим Светлов приехал к переправе после того, как кончился бой и кавалеристы заняли Стоялово. Долго лазил, хромая, по истоптанному снегу, осматривал убитых, пока разыскал Григория Дмитриевича и Демида. Паренька немцы не тронули, сняли только полушубок. Зато Булгакова раздели до нижнего белья.

Лежал Григорий Дмитриевич на спине, устремив в небо страшные пустые глазницы. Голодное воронье уже выклевало его глаза. Обритая голова – будто желтый костяной шар, а на нем – темные пятна застывшей крови вокруг осколочных ран. Светлов поскорее прикрыл тряпицей изуродованное лицо Булгакова.

А еще наткнулся Герасим Пантелеевич на деда Крючка. Старик вытянулся в ямке, скрестив на груди руки и широко разинув рот. Пулеметная очередь прострочила его грудь и живот. Возле деда валялось много немцев. И все – ничком, лицом в снег, срезанные на бегу.

– Кто это? – спросил, указав на Крючка, один из красноармейцев, помогавших Светлову.

– Чужак, – зло ответил Герасим Пантелеевич. – Пускай тут гниет.

Кавалеристы разрешили взять несколько трофейных лошадей. На двух подводах повез Светлов в деревню Григория Дмитриевича и Демида. Ехал медленно, чтобы воротиться в Стоялово попозднее. Остановил коней возле колхозного правления, перенес окоченевшие трупы в холодные сени и замкнул дверь на замок. Демидкина мать, обезумевшая от горя, билась в истерике. Бабы отхаживали ее, и нельзя было сейчас показывать женщине мертвого сына. На следующий день Герасим Пантелеевич вместе с двумя стариками сладил гробы.

Очень не хотел Светлов, чтобы убитых видела Василиса. И без того много пережила девка. Вернулась тогда под утро, чуть живая от страха. Целые сутки била ее трясучка, как в лихорадке. Герасим Пантелеевич парил ей ноги, давал, водку и чай с медом – не помогало.

Но Василиса все-таки пришла в правление. Остановилась возле двери. Исхудала за эти дни, выглядела еще более высокой. Лицо почерневшее, неподвижное. Долго, не мигая, смотрела на Демидку сухими глазами. Потом сняла свой новый пуховой платок, накрыла им парня и ушла, не сказав ни слова.

* * *

Герасим Пантелеевич посоветовался со стариками и с родней Григория Дмитриевича – Аленой Булгаковой. В Одуеве держались еще немцы. Кто знает, может, фронт там будет стоять долго. Оно, конечно, в такой мороз мертвый может лежать сколько хочешь, а все-таки это нехорошо. Да и немцы могли вернуться в деревню – на войне случается всякое.

– Схороним здесь, – сказала Алена. – Зачем его в город везти? И мать его здесь зарыта, и отец. И дед с бабкой. В своей земле лежать будет.

Могилы Герасим Пантелеевич и старики копали два дня. Глубоко промерзшая земля поддавалась плохо, со звоном отскакивал от нее лом. Старики больше кряхтели, перекуривали, вспоминали, кого и когда довелось им провожать на тот свет.

Опустили в ямы некрашенные гробы. Заголосили, запричитали бабы. Светлов, подергивая редкую татарскую бороденку, сказал сурово:

– Прости и прощай, дорогой наш Григорий Дмитриевич. В этой вот церквушке окрестили тебя, сюда ты и возвернулся. Плохого мы от тебя не видели, а хорошего много. Спи спокойно. Ну, земля тебе пухом!

Твердые комья дробно застучали по гробу.

Еще через пару дней в другом конце кладбища закопали Крючка. Жена деда Сидора упросила стариков съездить за ним. Как-никак, а все же свой человек, православный и негоже было бросать его среди басурман.

А убитых немцев некому было убрать. Кавалеристы ушли дальше, к Одуеву. Среди крестьян не нашлось охотников долбить землю ради незваных пришельцев. В зимнем туманном небе над полем боя с утра начинало кружиться воронье, и до самого вечера не, затихало там гортанное хриплое карканье. Потом, разведав поживу, зачастили туда оголодавшие волки.

* * *

В штабе 2-й танковой армии – необычайная тишина. Не слышно голосов, хотя все отделы продолжали работать, все офицеры находились на своих местах. Телефонные разговоры вели почти шепотом. По коридорам пробирались на цыпочках, боясь как бы не скрипнули сапоги.

Работники штаба волновались. Из уст в уста передавалась новость: ожидаются крупные изменения в командовании и перемещения по службе. Однако суть дела знали только двое: сам генерал-полковник Гудериан и начальник штаба подполковник барон фон Либенштейн, закрывшиеся в кабинете. Если кто-нибудь осмелился бы сейчас зайти в кабинет, то увидел бы картину совершенно неправдоподобную. Гейнц Гудериан, об аккуратности которого ходили анекдоты, лежал на кровати в сапогах, в расстегнутом и помятом мундире. На опухшем лице застыло удивленно-обиженное выражение.

Подполковник Либенштейн, как всегда подтянутый, выбритый и надушенный, сидел за столом в кресле Гудериана и писал ручкой, которой раньше пользовался только сам генерал. Либенштейн составлял проект прощального приказа по войскам. Это было последнее, что он должен был сделать для своего командира: сегодня утром поступило распоряжение Гитлера о снятии генерал-полковника Гудериана с занимаемой должности и о зачислении его в резерв.

Рухнули все надежды Гейнца. По существу это был не только крах его карьеры, его мечты достигнуть наполеоновского величия, это было полуофициальным признанием краха теории молниеносной войны. Фюрер больше не верил в эту теорию, не верил в людей, создавших ее, но не сумевших осуществить на практике. Не случайно Гитлер всего неделю назад повысил в должности старого недруга и соперника Гудериана фельдмаршала фон Клюге, назначив этого сторонника медленных и планомерных действий командующим группой армий «Центр». Было ясно, что теперь фельдмаршал использует свои возможности, чтобы отомстить Гудериану за многочисленные неприятности. Но Гейнц, сам не раз подставлявший ножку соперникам в борьбе за власть, не ожидал, что фон Клюге нанесет ему удар такой силы и так быстро.

Фельдмаршал сразу же обвинил Гудериана в невыполнении приказа об удержании до последнего солдата каждого населенного пункта. Такой упрек можно было бросить сейчас любому немецкому генералу. Приказ не выполнялся по той простой причине, что русские не давали возможности остановиться и закрепиться, путали своим быстрым наступлением все планы. Но фон Клюге обвинил только Гейнца.

Формально фельдмаршал был прав. Обозленный таким поворотом дела, Гейнц резко поговорил с фон Клюге. Тот немедленно доложил фюреру о конфликте и неповиновении. Результатом явилось то, что 20 декабря фюрер вызвал Гудериана для личной беседы. Пришлось вылететь в Растенбург.

Беседа продолжалась пять часов с двумя перерывами: на обед и для просмотра кинохроники. Гитлер сам не ездил на передовую. Он избегал риска. Его жизнь была слишком нужна Германии. Он представлял себе современный бой по донесениям и кинокадрам. Но все равно Гудериану было очень трудно возражать фюреру.

Гейнц оправдывал отступление недостачей сил и средств, а еще тем, что нет возможности в широких масштабах строить укрепления, рыть траншеи и блиндажи. Земля промерзла, фортификационные работы требуют много людей и времени. Гитлер оказал на это: нужно использовать здания в населенных пунктах, особенно подвалы. Нужно строить укрытия из снега и льда. Во время прошлой войны, когда он сам был рядовым, замерзший слой земли разбивали снарядами крупных калибров, а потом пускали в ход кирки и лопаты. Снаряды и взрывчатку можно не жалеть.

Гудериан мог бы объяснить, что линия фронта слишком длинна, не хватит ни орудий, ни боеприпасов для осуществления предложений фюрера. Россия – это не Франция, земля там промерзла настолько, что снаряды не проникают глубоко и оставляют очень мелкие воронки, Но он не хотел раздражать Гитлера. Он должен был добиться главного: разрешения отвести свои войска на рубеж рек Оки и Зуши.

Фюрер не одобрил план отхода, но обещал подумать над этим. Во время перерыва старый приятель полковник Шмундт, главный адъютант Гитлера, посоветовал Гейнцу не настаивать на своем. Фюрер сейчас обозлен неудачами и особенно вспыльчив. Он ищет генералов, способных поправить дело. Гудериан по-прежнему пользуется авторитетом, но у него слишком много врагов и завистников.

– Я готов сделать для вас все, что сумею, – любезно предложил Шмундт.

– Спасибо, но помочь себе способен сейчас только я сам. А для будущего мне хотелось бы знать, кого, кроме фон Клюге, я должен буду отблагодарить за услуги.

– Дорогой генерал, разве в этом дело! Вы сами знаете своих недоброжелателей. Но главным образом виноваты во всем русские. – Полковник говорил несколько развязно, и Гудериан отметил это как плохой признак. – Примите дружеский совет, мой дорогой генерал. Если обстановка на фронте в ближайшее время не изменится к лучшему, постарайтесь вспомнить о какой-нибудь своей болезни. Вы устали и можете попроситься на отдых, как сделал фельдмаршал Бок.

– Да, – ответил Гудериан. – Я подумаю над этим, но не сейчас.

Возвратившись в Орел, в свой штаб, Гейнц попытался сразу же добиться хотя бы небольшого успеха, чтобы повысить свои акции. Он бросил навстречу русским резервы: саперные подразделения, строительные отряды и несколько десятков отремонтированных танков. Но неудачи роковым образом преследовали его. Пехотные дивизии отступали от Тулы не на запад, а на юг, на Белев: между войсками танковой армии и соседями слева образовался большой разрыв, в который немедленно вошли подвижные части русских. 24 декабря эти части переправились через Оку. Теперь невозможно было организовать оборону даже на том рубеже, о котором Гейнц говорил с фюрером.

Это произошло в первый день рождества. А на другой день русские преподнесли Гудериану еще один «подарок» – окружили в городе Чернь 10-ю моторизованную дивизию. Ей удалось вырваться из кольца с очень большими потерями, бросив тяжелое оружие. Вероятно, все эти новости фельдмаршал фон Клюге сообщил Гитлеру. Результаты не замедлили оказаться…

Еще утром Гудериан был полон энергии, надеялся исправить положение. А теперь он лежал на кровати опустошенный, разбитый физически. Гейнц привык повелевать, привык ощущать свою значимость. А теперь он был уже никто и ничто. И он сожалел, что сразу не воспользовался советом Шмундта. Уйти в отставку по болезни – это еще полбеды. Но быть снятым с должности без нового назначения – это позор. Значит, Гейнц находится отныне в немилости у фюрера. Многие бывшие друзья постараются держаться от него в стороне. Он и сам поступал так же в подобных случаях. В жизни господствует волчий закон. Расталкивай и прорывайся вперед, пока есть силы. А если упал, не проси помощи, не, цепляйся за чужие ноги: тебя затопчут. Лучше поскорей уползи в сторону.

Да и есть ли у него друзья? Полковник Шмундт? Какая там дружба – они просто извлекали взаимную выгоду из своего знакомства. Подполковник Либенштейн? Гейнц никогда не понимал до конца своего проницательного и выдержанного начальника штаба, привыкшего ко всему, делился сокровенными мыслями. Либенштейн – порядочный человек, которому можно верить, и только. Этот аристократ о многом имел свое скрытое мнение. Барон достаточно обеспечен, и ему, вероятно, было безразлично: служить ли Гитлеру или другому правительству. Он не зависел от фюрера, как зависели те, кто был поднят Гитлером на высокие посты из низов.

Последнее время Либенштейн замкнулся, разговаривал с Гейнцем только о том, что касалось службы. Он умел тонко и твердо провести грань между деловыми и личными отношениями. Раньше Гудериану некогда было подумать, почему возникло такое отчуждение. Глядя на холеное лицо Либенштейна, выражавшее сейчас не искреннее огорчение случившимся, а только казенное сочувствие, Гейнц вспомнил, что давно уже имел возможность повысить барона в звании, ведь он занимал генеральскую должность. Не позаботился Гейнц и о том, чтобы достойно наградить начальника штаба, который работал отлично и во многом помог ему.

Вероятно, в этом и кроется причина теперешней замкнутости Либенштейна. А может быть, он поспешил отмежеваться, почувствовав, куда дует ветер? Впрочем, это не имело никакого значения. Лучше вспомнить что-либо хорошее, успокаивающее. Есть очень верное изречение Клаузевица, вполне применимое к сложившейся обстановке. Но как у него сказано?..

Гудериан тяжело повернулся на кровати, спросил:

– Барон, вы помните, что писал Клаузевиц о последнем этапе наступления?

– Разумеется, – подполковник сразу понял, какую цитату хочет услышать генерал. – Положение наступающего, находящегося в конце намеченного им себе пути, часто бывает таково, что даже выигранное сражение может побудить его к отступлению, ибо у него нет уже ни необходимого напора, чтобы завершить и использовать победу, ни возможности восполнить понесенные потери.

– Не мы первые оказались в таком состоянии, – со вздохом произнес Гудериан.

– Да. Но об этом следует помнить в самом начале кампании.

Ответ не понравился Гейнцу: в нем звучала ирония. Однако генерал промолчал. Он даже подумал, что к этому надо привыкать, что теперь каждый способен бросить в него камень.

Либенштейн сам отпечатал на бланке приказ. Гудериан поднялся, нетвердо ступая, подошел к столу. Приказ был невелик, но генерал не прочитал его весь: даже это было теперь безразлично ему. Он только пробежал глазами первые и последние строки.

Командующий 2-й танковой армией Штаб армии. 26.12.41 г.

ПРИКАЗ ПО АРМИИ

Солдаты 2-й танковой армии!

Фюрер и верховный главнокомандующий вооруженными силами освободил меня с сегодняшнего дня от командования…

Я мысленно буду с вами на вашем трудном пути!

Вы идете по этому пути за Германию!

Хайль Гитлер!

Последняя фраза звучала издевкой. Гейнц не испытывал никакого желания благодарить фюрера и тем более превозносить его. Но Гудериан знал, что Гитлер обязательно ознакомится с этим приказом, и не простит, если в нем не будет тех слов, которые немец должен повторять, даже умирая.

Гудериан крепче сжал ручку, чтобы незаметно было, как дрожат пальцы, и старательно вывел свою подпись.

– Вот и конец, – тихо произнес он. – Либенштейн, я очень прошу вас: распорядитесь, пусть запакуют мои вещи.

* * *

Шофер Гиви выжимал из старого «газика» все, что можно. Километра три-четыре машина с бешеной скоростью неслась по обледеневшей дороге; на поворотах забрасывало вбок кузов. Потом – резкий скрип тормозов и остановка. То регулировщик на развилке перекроет путь, то забуксует на подъеме тяжелый грузовик с красным флажком, везущий боеприпасы.

День выдался удивительно яркий. Солнце висело очень высоко в льдистой прозрачной голубизне, тепло от него не доходило до земли, но свет лился щедро, заставляя сверкать белым огнем сухой снег, окутывая розовой кисеей дальние леса и возвышенности. Мороз в безветрии не сразу давал себя знать. Сперва только пощипывал игриво щеки да нос, а едва зазеваешься – сразу выбелит на лице кожу, прихватит суставы пальцев.

Шоферы выскакивали из машин громоздкие, неуклюжие, в полушубках поверх шинелей и ватников. Кучерявились белым инеем шапки и воротники. Согреваясь, водители толкали друг друга, притопывали валенками, взятыми на рост, под две портянки, оглушительно хлопали рукавицами. Далеко в поле разносились веселые крики, визг намотанных на колеса цепей, фырчание моторов.

Зима установилась самая что ни на есть настоящая, лихая, русская! Радостно было людям в этот светлый, будто праздничный, день катить мимо пышных сугробов, мимо густой зелени придорожного ельника, мимо обдутых бугров, желтеющих от жнивья. Ведь ехали не куда-нибудь, ехали на запад, преследовали немца!

И такое настроение было у людей, что все нипочем. Не пугали разбросанные фашистами мины, не пугал мороз. Шоферы делились друг с другом бензином и сухарями, скопом вытягивали застрявших.

Встречные ребята, гнавшие к окладам порожняк, говорили, что отбросили немца к Оке и за реку быстро уходят наши полки. Ждали на передовой снарядов, ждали патронов. Некогда было шоферам отдохнуть, организовать горячее варево. Спешили к своим, забывая про усталость, благо мороз не давал засыпать за рулем.

Попадались тут бойцы, помнившие, как летом при появлении самолетов шарахались люди в разные стороны, убегали от дороги подальше. А теперь – ни черта подобного! Останавливалась колонна, выпрыгивали из кабин водители, интенданты, попутчики-красноармейцы. Лупили по самолетам из винтовок, из ручных пулеметов, даже из противотанковых ружей. Наученные горьким опытом, немцы не рисковали снижаться. Забирались в поднебесье, так, что и машины-то ихние едва можно было различить с земли. Кидали бомбы оттуда, но с такой высоты лишь случайная могла угодить в дорогу.

Гиви даже во время бомбежки старался просунуться вперед, обогнать хоть несколько грузовиков. Его ругали, грозили ему кулаками, но он только скалил зубы да подмигивал Игорю: ничего, политрук, все в порядке.

Они возвращались из штаба армии, куда отвозили трофейные документы. Комиссар бригады разрешил Игорю сделать на обратном пути крюк в полсотни верст и заскочить на двенадцать часов домой. Игорь и верил и не верил – так неожиданно произошло все это. Ничего не успел захватить своим. Уже в дороге раздобыл у шоферов пару банок мясных консервов.

Во внутреннем кармане его гимнастерки лежало завернутое в бумажку золотое обручальное кольцо, купленное для Ольги еще летом, до начала войны.

Радость Игоря сменялась острыми приступами тревоги. Повидал он много разрушенных городов и сожженных деревень, бездомных жителей, ночующих возле костров. А как-то там родные? Как мама, Оля, отец?

Хоть и очень старался Гиви, но приехать в Одуев засветло они не успели. Солнце коснулось горизонта, когда открылся с возвышенности лежащий вдали городок. Видны были только темные пятна домов, да колокольня Георгиевской церкви отчетливо вырисовывалась на фоне неба.

– Сиди спокойно, зачем прыгаешь? – сказал Гиви. – Сейчас дома будешь!

Машина быстро спустилась к реке и тут остановилась. Дальше начинался крутой подъем. От реки и до самой окраины растянулись буксовавшие машины. Шоферы, собравшись вместе, одну за другой вытаскивали их на руках. Здесь можно было прождать целый час. Игорь схватил автомат, вещевой мешок и вылез из «газика».

– Эй, погоди! – крикнул ему вслед Гиви.

– Что? – обернулся Игорь. – Адрес знаешь!

– Погоди, политрук! Домой приехал, к жене приехал. Полушубок грязный. Мой возьми!

Игорь только рукой махнул. Побежал по дороге, огибая грузовики.

Он не узнал окраину. Там, где раньше стояли дома, торчали теперь печные трубы. Возле них тянулась ломаная, линия занесенных снегом окопов. У обочины шоссе валялся труп лошади, а рядом высунулся из сугроба немецкий сапог со стершимся каблуком.

На западе, на прозрачном зеленом небе горели яркие заката, словно невидимая за горизонтом птица веером распустила свой огненный хвост. На фоне этого зарева аспидно-черными, будто обугленными, казались сохранившиеся постройки. Но чем дальше, тем больше попадалось уцелевших зданий. Только окна везде были выбиты.

Возле городского сада шоссе засыпано земляной крошкой, завалено глыбами. Проехавшие здесь машины оставили за собой рубчатые полосы. На месте эстрады – груда досок и бревен. Весь сад, как язвами, был покрыт свежими воронками. Валялись вывернутые, искалеченные деревья. Уцелела только скамейка у входа, на которой в прошлые милые дни Игорь встречался с Виктором.

От центра побежал напрямик через огороды. Выскочил на пустырь и отсюда увидел наконец крышу своего дома. Над трубой чуть заметно вился дымок, поднимался к шапкам грачиных гнезд на березе.

Игорь больше не мог бежать. Он задыхался, боялся, что упадет и не встанет. Через открытые настежь ворота медленно вошел во двор, истоптанный валенками и копытами, загаженный конским навозом. Валялись клочья сена, прямо посередине двора стояла, накренившись, двуколка без оглобель и без левого колеса. Игорь достал папиросу, попытался прикурить, но спичка сломалась, и он отбросил папиросу вместе с коробкой. Под ногами знакомо скрипнули ступеньки крыльца. Он постучал в дверь. Сначала тихо, а потом, не в силах сдержать себя, забарабанил обеими руками.

– Ну, кто там еще? – услышал он недовольный голос Марфы Ивановны. – Чего развоевался-то, оглашенный!

Игорь хотел ответить, но у него перехватило горло.

– Сейчас, сейчас! – Дверь приоткрылась. Бабка в платочке, с исхудавшим темным лицом глянула на него, не узнавая – Зачем колотишь? Обмерз, что ли, солдатик?

– Бабунюшка! Родная! Это же я!

– Игорь! – вскрикнула она и вдруг начала опускаться, падать, цепляясь пальцами за его полушубок.

Он подхватил ее под мышки, понес впереди себя, не ощущая тяжести. В доме слышали возглас ее. Из комнаты с криком бежала мать, растопырив, как крылья, руки. Обняла, прижалась к груди Игоря непривычно седой головой, смеясь и плача одновременно. Славка, длинный, вытянувшийся под потолок, стоял с лампой и улыбался смущенно. Людмилка спрашивала, дергая его за штаны:

– Это наш Игорь, да?

Он был как в тумане. Снимая с плеча вещевой мешок, искал глазами Ольгу. Она вышла из спальни бледная, без кровинки в лице, с распущенными волосами, осыпавшими ее до пояса. Прижимая к груди запеленутого сына, неотрывно глядела на Игоря. Ему показалось, что она покачнулась и сейчас упадет. Обнял Ольгу за плечи, поцеловал в теплый висок, вдохнув забытый запах ее волос.

Пристально, с радостью и удивлением смотрел он на спящего ребенка, на его красное личико. Оно было совсем чужим и в то же время очень знакомым. Ямочка на подбородке такая же, как у Дьяконских. Зато нос, как у самого Игоря: с широкими ноздрями, немного вздернутый. Но кого бы он ни напоминал внешне, это был совсем новый человек, новая жизнь. И таким слабым, таким хрупким показался Игорю этот маленький человек, что он побоялся взять его в руки.

Ребенок дышал ровно, спокойно и чуть-чуть шевелил губами. Игорь наклонился над ним, хотел поцеловать его, но помешал висевший на груди автомат.

notes

1

Так немцы называли советские танки БТ, состоявшие тогда на вооружении Красной Армии.

2

Маршал С. К. Тимошенко в то время был Народным комиссаром обороны.

3

ОКХ – Главное командование сухопутных сил.

4

Коллиматор – приспособление для горизонтальной наводки.

5

Доброе утро! (нем.)

6

Кто здесь? (нем.)

Table of Contents

Владимир Успенский Неизвестные солдаты (книги первая и вторая)

КНИГА ПЕРВАЯ

Часть первая

Часть вторая

КНИГА ВТОРАЯ

Часть первая

Часть вторая

1

2

3

4

5

6