Annotation

Ясинский Иероним Иеронимович (1850–1931) — русский писатель, журналист, поэт, литературный критик, переводчик, драматург, издатель и мемуарист.

- ВТУНЕНКО

- КОММЕНТАРИИ

- notes

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

- 6

- 7

- 8

- 9

- 10

- 11

- 12

ВТУНЕНКО

Дом, в котором помещалась редакция "Разговора", стоял во дворе. Вышневолоцкий вошел в редакцию и спросил в передней, где живет редактор "Разговора" Лаврович.

— А они тут не живут, — отвечал мальчик в синей блузе, выбегая из боковой комнаты.

— А где же?

— А они тут не служат.

— Редакция "Разговора"?

— Типография господина Шулейкина.

— Но ведь вывеска, что редакция помещается…

— Здесь, здесь! — крикнул из глубины передней хриплый голос. — "Разговор" здесь! Пожалуйте! Что угодно?

Из-за грязного шкафа, разделявшего переднюю на две половины — темную и светлую, — выглянула незнакомая физиономия с толстым, смешно приставленным к лицу носом алого цвета и с длинной беззубой улыбкой.

— Вам что?

— Хотелось бы повидать Лавровича…

— Зачем?

— Надо.

— Как редактора? Господин Шулейкин его рассчитал. Чересчур расписался! И стихами, и прозой начал валять! Прошу покорно пожаловать… Вы не господин Стародубов?

— Нет, я Вышневолоцкий.

Петербургский литератор с любопытством окинул взглядом редакцию московского журнала, объявившего его своим сотрудником. Грязная клеенка покрывала стол, на котором лежали первые нумера "Разговора" с безвкусными виньетками. Два белых простых стула стояли по сторонам стола. На подоконнике лежали ваксенные щетки.

— Господин Вышневолоцкий! Очень приятно! Давно изволили пожаловать в Москву? Не по вызову ли господина Лавровича? Но я за него. Хозяин прямо сказал: "Корнил Саввич, разговаривайте!" Да, журнальчик был бы хороший, если бы умеючи взяться. А то ведь чего только нет: и Бисмарк, и Гладстон[1], и спиритизм, и полемика с "Московскими ведомостями"[2], и полемика с "Русскими ведомостями"[3], и порнография, и славянофильство! Эх, грехов много — не могу я сам быть редактором, не утвердят: что я сделал бы! Журналисты от зависти лопнули бы!

Он с сожалением покачал головой, "Какой у него шагреневый нос, — подумал Вышневолоцкий, — как наперсток, истыкан".

Московский журналист продолжал:

— Я на литературе зубы съел! Полстолетия честно служу высшей идее! У меня взгляды и глубокое образование. Я со всеми корифеями был знаком… С Тургеневым, с Некрасовым… Вам удивительно?

— Мне по своим делам… Дайте адрес Лавровича! — проговорил Вышневолоцкий.

— Лаврович станет порицать меня и издателя, — начал журналист, оторвав кусочек бумаги и макнув перо в закапанную чернильницу, — так вы не очень-то верьте. Господин Лаврович забрал до двух тысяч денег еще в прошлом году, когда журнала не было. Весь год жалованье получал. Господин Шулейкин, бывало, каждое первое число на себе волосы рвет от чрезмерного горя, расставаясь с двумя радужными и, так сказать, бросая капитал на ветер… Получите адрес господина Лавровича.

Рот его растянулся в добродушную улыбку, и на кивок Вышневолоцкого одною головою он стал низко кланяться всем станом.

На улице Вышневолоцкий услышал, что его кто-то зовет. Он оглянулся: за ним бежал журналист в рыжем ветхом пальто и в облезлой меховой шапке.

— Господин Вышневолоцкий! Вышневолоцкий! А Вышневолоцкий!

Вышневолоцкий покосился из-за своих бобров на темного московского писателя, которого он не знал даже по фамилии и нос которого особенно ярко алел под золотистым лучом солнца-невидимки, скрытого высокими каменными домами.

— Позвольте узнать, вы тот Вышневолоцкий?

— Что вы хотите спросить? — произнес Вышневолоцкий, улыбаясь.

— Сочинитель романа "Силуэт"?

— Да.

Старик с умилением схватил его за руку,

— Читал! Все выдающееся читаю! Как же, с большим удовольствием! Был тронут! Дважды прослезился! Господин Вышневолоцкий!

Он замолчал, не находя слов или опасаясь высказать свое желание, и только уловив в глазах Вышневолоцкого что-то вроде расположения к себе, произнес:

— Отправляюсь завтракать… Живу близко, на Живодерке. Сделайте честь, ко мне хоть на пять минут. Позвольте представиться: Корнил Саввич Втуненко. По происхождению — малоросс, автор повести исторического характера: "Василий Темный"…[4] Прошу! Эй, на Живодерку, пятнадцать копеек!

Вышневолоцкий хотел сначала отказаться, но вспомнил, что действительно когда-то в детстве читал "Василия Темного", и решил заехать к Корнилу Саввичу из благодарности и из любопытства.

Миновав множество деревянных домишек, извозчик остановился у ворот, над которыми торчала жердь с надписью: "Сие место продается участками". Корнил Саввич пошел вперед по мосткам, Вышневолоцкий следовал за ним и глядел вокруг на огромный пустырь, расстилавшийся по обеим сторонам мостков. Вдали виднелся желтый деревянный жиденький дом, о двух этажах, без всяких служб и сараев. Корнил Саввич торопливо и неровно семенил ногами. Он был в истоптанных сапогах. Его синие брюки были отрепаны назади каблуками, и чья-то заботливая рука заштопала их и наложила заплатки из черного сукна.

Перед самым домом лежала, выделяясь на снегу, мусорная куча. Вороны клевали ее и с хриплым криком кружились в воздухе. Корнил Саввич, радостно улыбаясь, сказал:

— А право, тут можно охотиться. Прежирные бестии!

Он посмотрел на ворон и прицелился палкой.

— Пожалуйте, пожалуете! По лестнице, сюда! Не бойтесь, что скрыпит: новый дом, осенью строен, еще не успел устояться.

Холодная стеклянная галерея окружала второй этаж. Корнил Саввич вел гостя мимо нечистых корыт и матрацев, которые, по его объяснению, вымораживались во избавление от некоторых мучителей, неразлучных будто бы со всяким новым домом.

— В опилках заводятся… самозарождение!

Наконец он постучал в дощатую некрашеную дверь. Вышневолоцкий зажал нос; какая-то маслянистая вонь отравляла воздух квартиры. На перегородку брошены были платья, полотенца и просто тряпки.

Красивая женщина, цыганского типа, с болезненным худым лицом и неопрятными волосами, выглянула и спряталась.

— Жена — Марья Саввишна, — молвил Корнил Саввич и потер руки.

Вышневолоцкий вошел по приглашению хозяина в небольшую светлую комнату.

Каштановый сеттер с умными, как у человека, главами лежал на ковровой подстилке. Перед ним стояла чашка с нетронутой овсянкой и вода в разбитом горшочке. Увидав хозяина, сеттер слабо повилял хвостом.

— Моя гордость! — вскричал Корнил Саввич, — несказанной красоты! Кличка — Перл. На стене, под стеклом — похвальный лист Перлу. На собачьей выставке всех удивил! За него двести дал, а пятьсот предлагали, да я отверг. Еще не дошел до того, чтобы собаками торговать. Перлушка, милый Перлушка! Что приуныл, брат, что призадумался? Болен, бедняжка! Не хочется к ветеринарам обращаться — живо уморят, Марья Саввишна, давала ему серку? Перлушка, милый мой Перлушка!

Корнил Саввич нагнулся, пес привстал и лизнул его в губы.

Вышневолоцкий сел на венский расшатанный стул и поднес к носу свой белый надушенный платок, потому что все еще не мог привыкнуть к зараженному воздуху, который, однако, не смущал хозяев. Бедность и неряшливость царили в комнате. Постель в углу незастлана. Вороха газет, между которыми видное место занимал "Разговор", валялись на комоде и на полках покосившейся этажерки, на столе. Сырость намочила обои. Внизу двойных рам были сделаны деревянные желобки, и их наполняла вода, струившаяся со стекол.

— Неприглядное жилище? — спросил Втуненко. — Семнадцать рублей плачу, — ух! как трудно достаются. Марья Саввишна, нам бы закусить чего-нибудь! А главное, водочки, водочки! капельку!

Он показал на пальце, сколько именно водочки.

— Корнил Саввич, я считал вас гораздо старее, — начал Вышневолоцкий. — Ни одного седого волоса… Сколько вам лет?

— Шестой десяток идет… Что, молод?

— "Василия Темного" я читал еще в первом классе гимназии… помню, с картинкой.

Втуненко закинул голову и хвастливо посмотрел на Вышневолоцкого.

— Теперь не пишут исторических романов, — сказал он.

Вышневолоцкий не возразил ничего.

— Нет той эрудиции! — начал Корнил Саввич, помолчав. — Марья Саввишна, помнишь "Силуэт"? Это — их сочинения!..

Марья Саввишна вошла с тарелкой в руке и с графинчиком.

Вышневолоцкий встал.

Марья Саввишна была в красной кофточке, застегнутой не на все пуговицы: их недоставало там, где они более всего были нужны. Поставив завтрак на стол, Марья Саввишна протянула гостю руку.

— Здравствуйте, не взыщите за угощение. Я, Корнил Саввич, купила наваги на десять копеек, да гусиных ланок.

Вышневолоцкий понял, что воздух был отравлен навагою, которой он терпеть не мог.

— Ну, будем же здоровы! — произнес Корнил Саввич, держа рюмку у рта. Он медленно проглотил водку, помотал головой и налил Марье Саввишне. — Она пьет не хуже меня!

— Неправда! Вот уж неправда! Я пью для удовольствия, а ты из жадности.

— Что же вы не закусываете? — спросил Корнил Саввич.

— Они непривычны к нашей пище, — произнесла Марья Саввишна. — Кушайте лапки.

Вышневолоцкий взял лапку.

— Почему нападаете вы на Лавровича? — начал Вышневолоцкий. — Я сейчас поеду к нему, и, может быть, недоразумение, которое возникло, мне удалось бы уладить.

— Ах, нет, напрасная забота-с! — вскричал Корнил Саввич. — Я одному только удивляюсь, что как вы, будучи истинно либеральным писателем, можете находиться в каких-то отношениях с господином Лавровичем? Господин Лаврович держится устарелых взглядов, несмотря на свою сравнительную молодость, и принадлежит к партии Страстного бульвара[5]. Да-с.

— Неужели? — сказал Вышневолоцкий. — А вы говорили, Лаврович завел полемику с "Московскими ведомостями".

— Признаюсь, полемика-то была с "Русскими ведомостями", а я, по праву корректора, переделал… Так что ему должно влететь от Страстного бульвара-с.

Вышневолоцкий улыбнулся и спросил:

— Вы корректором в "Разговоре"?

— Управляю типографией Шулейкина и вместе корректор. Конечно, корректор корректору рознь… Другой не посмел бы. А я напутал: хозяин давно просил выставить господина Лавровича. Хозяину надо, чтоб журнал ничего не стоил, чтоб купцы платили за бесчестье, чтоб сотрудники печатали у нас ябеды и еще нам платили!

— Послушайте, я не пойму — вы за кого же собственно?

Корнил Саввич выпил рюмку водки и, блеснув глазками, шепотом произнес:

— За себя-с, за сохранение своей престарелой униженной личности!

Вышневолоцкий вдумчиво посмотрел на него; Корнил Саввич отвернулся.

— Марья Саввишна, — сказал он, беря жену за руку, — сколько нам, душа моя, необходимо в месяц денег?

— Да, если не пить, Корнил Саввич, то пятьдесят рублей надо. Меньше никак нельзя! — обратилась она к Вышневолоцкому и сделала жалобное лицо.

— А с питьем, Марья Саввишна?

Она улыбнулась.

— Много ты жрешь водки, Корнил Саввич. Господь тебя знает! Иной месяц на двадцать, а иной сотню пропьешь.

— Вместе с тобой, Марья Саввишна, вместе с тобой!

— Что срамишь меня при чужих людях?

— Ну, а все ж таки… Так вот, господин Вышневолоцкий, сколько денег нам надо, чего требует наша личность! Только не подумайте, что я принцип продам за рюмку водки. Нет-е, я человек стойкий. Меня какие люди уважали! Но ежели с одной стороны Лаврович, а с другой Шулейкин, то наплевать. Бьюсь как рыба об лед, ибо вечно, ежечасно, ежеминутно желаю есть, а также имею потребность кормить семью, состоящую из Марьи Саввишны, сына Андрея и из бесценного Перла. Поднимающий меч от меча погибнет[6]. Лаврович считал меня старым псом, которого пора выбросить. Но я жить хочу, и вся моя семья точно так же желает жить. Я насмотрелся на своем веку на такие вещи, что не поверите, если я вам расскажу. Шулейкин грошелуп, низкая тварь, но он, на мой взгляд, выше Лавровича и многих других деятелей, имена которых ныне гремят в литературе. Никто не стал бы меня держать, а господин Шулейкин держит. Теперь скажите, за кого я должен стоять?

Он налил три рюмки водки и пригласил любезною улыбкой жену и гостя выпить. Вышневолоцкий едва дотронулся губами до рюмки. Он внимательно слушал Кориила Саввича. До сих пор он вращался в той литературной среде, которая всегда пользуется и уважением и достатком.

Он первый раз был в жилище забытого, несчастного старика, который считался когда-то почтенным литератором и теперь впал в нищету, испьянствовался и дошел до какого-то нравственного отупения… А между тем было же у него назади светлое время, когда он знался с "корифеями" и когда для него "принцип" не был звуком пустым… Хорошо еще, что какой-то подлый Шулейкин эксплуатирует старика. Что было бы о Корнилом Саввичем без Шулейкина?

— Не смею осуждать вас, Корнил Саввич, — сказал Вышневолоцкий. — Мне понятны причины, почему вы против Лавровича. Но я его помню хорошим человеком… Он мой товарищ.

— Хороший человек! У цензора крестил детей!

Вышневолоцкий рассмеялся.

— Что ж, если цензор порядочный человек! Гончаров был цензором[7].

— Литератор — особа священная, — возразил Корнил Саввич и надменно указал на свою грудь.

— К нам околоточный в гости ходит, — начала Марья Саввишна, — тоже обожает литераторов.

— Ну, ну, ну! Какой околоточный! Рехнулась, матушка?

— А Николай Константинович?

Корнил Саввич тихонько показал жене кулак и пояснил гостю:

— Зря болтает моя Марья Саввишна! Кто подумает, и в самом деле я с участком имею сношение! Она меня подведет! Между нами, околоточный ходил с повесткой; я учинил дебош… Да, я еще дебошир! А Марья Саввишна сейчас: к нам ходит околоточный!

Он сплюнул; Марья Саввишна хранила молчание.

— Господин Вышневолоцкий! Насчет стариков сложилось такое мнение, что ежели сед, то и ретроград. Ошибка-с. Вот я, к примеру… На Татьянин день меня, как одного из старейших и благороднейших студентов Московского университета, на руках качали…[8] два пальца вывихнули… Нет дыма без огня, и если обо мне сложилось мнение добропорядочное, — значит, я добропорядочный. И вы меня с детства знаете, а Марья Саввишна околоточного называет по имени и отчеству! Нехорошо, Марья Саввишна, — обратился он к жене, — могут подумать, что ты не супруга Корнила Саввича Втуненко и что Корнил Саввич не образовал тебя, а, взяв из мастерской, где ты шила рубашки разным околоточным, предоставил тебя твоему собственному глубокому невежеству.

— Оставь уже, Корнил Саввич, замолчи! — сказала со смехом Марья Саввишна. — Без тебя видят наше образование… Что у вас на сюртуке: булавка модная?

Вышневолоцкий посмотрел на петлицу своего сюртука: певица, у которой он утром был в гостях, приколола ему на прощанье веточку свежего гиацинта. Он сказал?

— Нет, цветок.

— А я думала, что новая мода, — произнесла Марья Саввишна и вздохнула. — Пахнет?

— Слабый запах.

Марья Саввишна наклонилась к цветку, понюхала и опять вздохнула.

Толстый желтый кот мягко прыгнул на постель и мяукнул. Марья Саввишна взяла с тарелки пальцами головку наваги и подала коту.

— Знаете, сколько ему лет? — спросил Корнил Саввич. — Без малого пятнадцать. Пятнадцать лет мы женаты с Марьей Саввишной, пятнадцать лет кот свидетелем нашей борьбы за жизнь. Эх, много видел он горя! Дети каждый год умирали — случалось, голодной смертью. Я по три года без работы сидел.

— А собак покупал, — заметила Марья Саввишна.

— А собак покупал, верно-с. Без собак никогда не мог жить. Мое имя не раз было пропечатано, благодаря собакам. Портрет в журнале "Охота" и под портретом: собака такого-то. Какой-нибудь граф или миллионер читает и думает: должно быть, Корнил Саввич Втуненко богат; а Корнил Саввич Втуненко прозябает во мгле и пухнет на соломе… Поняли вы мой характер? Перл! Иси! Ну, Перлушка, встань! Встань, милый, порадуй меня!

Сеттер, неподвижно лежавший на подстилке, оживился и, виляя хвостом, подошел к хозяину.

— Будь здоров, Перлушка!

Корнил Саввич выпил. Он ничем не закусывал и только подносил к носу кусок черного хлеба, сильно нюхая его.

— Я вам сейчас покажу, какой у меня умница Перл. Смотри, Перлушка, ты болен, но любишь жареную рыбку…

— Андрюше надо оставить, — робко сказала Марья Саввишна.

— Останется. Гость ничего не ест… Перлушка, смирно!

Корнил Саввич положил на нос Перлу навагу и начал:

— Ел Греч, ел Булгарин[9], ел Лаврович, ел Шулейкин, ел Страстной бульвар…

Сеттер стоял неподвижно, опустив хвост, покорно глядя на хозяина своими красивыми, большими глазами.

— Ел Корнил Саввич Втуненко!

Пес подбросил носом рыбку и схватил ее в воздухе раскрытою пастью. Корнил Саввич с торжеством посмотрел на гостя.

"Тенденциозная собака", — подумал Вышневолоцкий.

— А кот не умеет?

— Выжил из ума… А впрочем, до сих пор амурится. А жирный, каналья. Сала много. Говорят, за границей котов едят…

Корнил Саввич с задумчивой, сластолюбивой улыбкой стал ласкать кота.

— Андрюша! — позвала Марья Саввишна сына. — Иди!

Вошел мальчик-горбунчик, с старообразным лицом н острыми плечами, приподнятыми до ушей.

— Поклонись гостю! — скомандовал отец. Горбунчик издали шаркнул ножкой.

— Кушай, детка.

Мать подала ему ломоть хлеба и пару рыбок. Андрюша отошел в сторону, к окну, и молча съел завтрак. Потом он поклонился гостю и, сказав: "Покорно благодарю вас, папаша и мамаша", — ушел назад.

— Хорошо учится… — произнес отец. — Ну-те, что же вы приуныли? Марья Саввишна, проси! Выходит так, что я один пью… Не хотите? Один выпью!

Алый цвет шагреневого носа Корпила Саввича стал еще гуще, щеки покрылись сине-багровым румянцем. В узеньких глазах блестела влага того пьяного бессмыслия, которое так противно трезвым людям. Но Корнил Саввич еще крепился и не хотел показать, что он пьян.

— Василий Темный! — говорил он, — не ожидал, что встречу… Василий Темный был великий государь. Но только я на его слепоте теорию построил. Сам Герцен погрозил пальцем: умно, Корнил Саввич, умно! А я его в ручку… Но, позвольте, вы к нам или в Петербург? Мое дело сторона, есть тут купец Самореин и очень нуждается в легком пере, потому что фабричный инспектор уголовщину возводит, а у него, надо сказать… — Корнил Саввич подмигнул Вышневолоцкому и дополнил речь жестом, который состоял в движении пальцем по неопределенному направлению.

Вышневолоцкий встал и начал прощаться. Хозяева удерживали его. Корнил Саввич едва стоял на ногах. Когда он сидел, то не казался таким пьяным. Вышневолоцкий уронил шапку — старик бросился поднимать ее и поскользнулся.

— Пьяненький, — сказала Марья Саввишна. — Что юродствуешь? Иди спать на диван.

Корнил Саввич поднялся, улыбаясь и мотая головой.

— А, не правится! Расскажу им, какой ты муж и каково мне с тобой. Был у нас, знаете, диван и надоел до того, что не могу видеть. Я позвала хламщика и продала диван за два рубля. А хламщик встречает через неделю и говорит: благодарю вас, Марья Саввишна, купил диван за два рубля, а в диване, под спинкой, нашел пять рублей… Кто же, как не Корнил Саввич? От жены прячет деньги и кутит, а людям говорит, что мы вместе пьем.

Корнял Саввич стоял, сонно улыбаясь. У Марьи Саввишны глаза горели, как угольки: ей было жаль пяти рублей. В отворенную дверь виднелось пространство за перегородкой. Там у окна сидел горбунчик, подперши голову рукой, и задумчиво смотрел вдаль, на златоглавую Москву.

Вышневолоцкий еще раз простился с хозяевами и ушел.

Тяжело было у него на сердце.

КОММЕНТАРИИ

При отборе произведений для настоящего издания в него прежде всего были включены произведения, в той или иной степени одобренные А. П. Чеховым. Публикуются также рассказы, небольшие повести, сатирические миниатюры, которые хотя и не получили чеховских отзывов, но являются вещами характерными для творчества автора, запечатлевшими быт и нравы эпохи. Из-за ограниченного объема сборника пришлось отказаться от включения многих вполне заслуживающих того произведений, как, например, от талантливых романов М. И. Альбова "Ряса", И. Н. Потапенко "Не герой" и др.

Отбор произведений потребовал просмотра множества отдельных изданий, собраний сочинений, комплектов газет и журналов. Неизученность творчества большинства включенных в двухтомник писателей составила особую сложность для установления первой публикации отдельных произведений. В связи с этим в комментариях указываются в основном только те источники, по которым печатаются тексты. Тексты печатаются по последнему прижизненному изданию.

Краткие справки о писателях содержат сведения об их жизненном и творческом пути, оценки современной им критики, а также информацию относительно их связей с А. П. Чеховым.

И. И. ЯСИНСКИЙ

Иероним Иеронимович Ясинский (псевдоним — Максим Белинский) родился в 1850 году в Харькове. Учился на естественных факультетах Киевского и Петербургского университетов, но курса не кончил, отдавшись всецело журналистике. Ясинский начал печататься в 1870 году, выступив как писатель демократического, народнического направления. Этот период его творчества запечатлен в сборнике "Семидесятые годы. Повести и рассказы" (СПб., 1901).

Молодого писателя привлек к участию в "Отечественных записках" М. Е. Салтыков-Щедрин, писавший Н. К. Михайловскому 11 сентября 1881 года: "По-моему, Ясинский талантлив" [10]. В 1881–1884 годах в журнале были напечатаны получившие одобрительный отзыв Салтыкова-Щедрина рассказы "Наташка" и "Спящая красавица", а также повести "Болотный цветок", "Искра божия", "Старый сад", "Всходы. Картины провинциальной жизни". Произведениям Ясинского, вышедшим в 1888 году в четырехтомном "Полном собрании повестей и рассказов", присущ характерный оттенок бытописания, в котором подчас звучат критические ноты. Они особенно ощутимы в его книге "Киевские рассказы" (1885), где много внимания уделено судьбам обездоленных, бездомных бедняков.

В середине 80-х годов в творчестве Ясинского произошел поворот от проблем, выдвигавшихся жизнью, к защите ценностей "чистого искусства". В 90-х годах в творчестве Ясинского выявляются охранительные тенденции, он становится сотрудником консервативной печати.

Как литературный критик Ясинский высоко отзывался о книгах Чехова "Дуэль", "Хмурые люди", "В сумерках", "Пестрые рассказы": "Из молодых беллетристов, выступивших на литературное поприще в восьмидесятых годах, Антон Чехов бесспорно самый даровитый, и его ожидает блестящая литературная будущность" [11],— писал он. Он более тонко и правильно понимал творчество Чехова, чем, скажем, народническая критика, постоянно упрекавшая писателя в "холодности". По поводу рассказа "Убийство", например, он утверждал, что "холодность" эта есть "редкий дар" объективности, которая сродни таланту Толстого. Общение писателей, познакомившихся в 1889 году, поддерживалось в первой половине 90-х годов. Отношение Чехова к творчеству Ясинского не было однозначным. 3 апреля 1888 года он писал Суворину: "Ясинский непонятен (это или добросовестный мусорщик, или же умный пройдоха)…" Эта "непонятность" в немалой мере вызывалась манерой Ясинского, в которой фантазия и живая наблюдательность сочетались с небрежностью, эскизностью письма, развязностью стиля. Но некоторые рассказы Ясинского Чехову нравились. Так, очерк "Пожар" (1888) Чехов считал "превосходной вещицей" (письмо Леонтьеву-Щеглову от 4 февраля 1888 г.), о повести "Дача на Черной речке" (1894) сказал, что "Ясинский выше Щеглова" (А. С. Суворину от 26 июня 1894 г.).

Признавая за Ясинским такие человеческие качества, как доброжелательность и внимательность (в письме к Л. А. Авиловой от 19 марта 1892 г.), Чехов одновременно видел и его беспринципность, проявившуюся в частности в согласии Ясинского сотрудничать в газете "Новое время", ранее подвергшей его произведения самой уничижительной критике. Та же беспринципность Ясинского сказалась и в 1896 году по время провальной премьеры чеховской "Чайки" в Александринском театре, когда некоторые писатели, рецензенты повели себя в высшей степени некорректно по отношению к драматургу. Чехов вынужден был зачислить Ясинского в круг тех своих знакомых литераторов, с которыми он "дружески и приятельски откровенничал, беспечно обедал, за кого ломал копья" (А. С. Суворину, 14 декабря 1896 г.) и которые в театре подвергли его глумлению.

В мемуарной книге Ясинского "Роман моей жизни" (М.-Л., 1926) есть глава, посвященная Чехову.

После Октябрьской революции Ясинский принимал участие в работе Пролеткульта, редактировал журналы "Красный огонек" (1918), "Пламя" (1919). В 1919 году вышли сборники его стихотворений "Воскреснувшие сны", "Книга любви и скорби", "На земле", пьеса "Последний бой". В 1923 году он осуществил перевод поэмы Ф. Энгельса "Вечер", Умер Ясинский в 1931 году в Ленинграде.

[12]

notes

Примечания

1

Бисмарк — см. коммент. на с. 434. Гладстон Уильям Юарт (1809–1898) — английский государственный деятель.

2

"Московские ведомости" — газета, выходившая с 1756 но 1917 г. Со второй половины XIX в. стала крайне реакционной.

3

"Русские ведомости" — газета, выходившая в Москве С 1863 по 1918 г. В 80-е годы имела либерально-демократическое, народническое направление.

4

Василий Темный (Василий II, 1415–1462) — великий князь Московский (с 1425). В 1446 г. был ослеплен его противниками, претендентами на московский престол (отсюда и прозвище — "Темный").

5

На Страстном бульваре в Москве находилась редакция газеты "Московские ведомости".

6

См. коммент. на с. 448.

7

Писатель Иван Александрович Гончаров (1812–1891) с 1856 г. был цензором Петербургского цензурного комитета, с 1863 по 1867 г. — членом совета министров по делам книгопечатания.

8

Татьянин день, день св. Татьяны по церковному календарю — 12 января, дата основания Московского университета (учрежден в 1755 г.). Татьянин день ежегодно отмечался студентами и бывшими выпускниками университета.

9

Греч Николай Иванович (1787–1867), Булгарин Фаддей Венедиктович (1789–1859) — русские журналисты и писатели, издававшие совместно реакционную газету "Северная пчела".

10

М. Е. Салтыков-Щедрин. Собр. соч. в 20-ти томах, т. 19, кн. 2, с. 38.

11

Журнал "Труд", 1892, № 2, с. 479.

12

Рассказ печатается по изданию: И. Ясинский. Осенние листы. Новые рассказы. СПб., изд. А. С. Суворина, 1893.

Table of Contents

ВТУНЕНКО

КОММЕНТАРИИ

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12