- Владимир Савченко

- От автора

- ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

- Пролог. Персона нон грата

- Действие первое. Цепная реакция.

- Картина первая

- Картина вторая

- Действие второе. Поиски в потемках

- Картина первая

- Картина вторая

- Картина третья

- Действие третье. Без пяти...

- Картина первая

- Картина вторая

- Действие четвертое. Будет ранняя весна.

- notes

- 1

Владимир Савченко

Новое оружие

Повесть-пьеса

От автора

Читатель вправе воспринять эту вещь как повесть – драматическую повесть, в которой сценические ремарки и разделения играют ту же роль, что и главы, абзацы, просветы, т. п. в обычной прозе. Написать ее т а к меня подвиг открытый драматизм ситуации – и за минувшие со времени написания два десятилетия он, к сожалению, не уменьшился.

Публикуя в 1966 году эту пьесу-повесть в журнале, я писал в послесловии: «...Когда физик Отто Ган осознал, какие возможности массового уничтожения людей таит открытый им процесс деления урана, он – говорят – воскликнул: „Бог этого не допустит!“ Однако бог „допустил“ атомную и водородную бомбы, Хиросиму и радиоактивные дожди. Потому что бога все-таки нет. И в решении самой важной проблемы современности – гонки ядерных вооружений – людям следует полагаться лишь друг на друга и на самих себя».

...И дело не в том, может ли получиться кризис ситуации таким, как показано здесь, или иным; дело в другом – чтобы этого не случилось совсем. Драмы выдуманные для того и пишутся, чтобы помочь в жизни избежать драм реальных.

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

И в а н И в а н о в и ч Ш а р д е ц к и й – академик, физик-ядерщик, руководитель КБ-12, 60 лет.

О л е г В и к т о р о в и ч М а к а р о в – начальник управления, 48 лет.

П е т р И в а н о в и ч С а м о й л о в – руководитель поисковой группы, 35 лет.

А ш о т К а р а п е т я н – инженер поисковой группы, 30 лет.

В а л е р н е р Я к у б о в и ч, Ш т е р н, С а м и н с к и й, С е р д ю к – начальники отделов и лабораторий КБ-12.

И л ь я С т е п а н ы ч е в – аспирант.

С о т р у д н и к М и н и с т е р с т в а и н о с т р а н н ы х д е л С С С Р.

Б е н д ж а м е н Г о л д в и н – физик, лауреат Нобелевской премии, 65 лет.

Ф р е н с и с Г а р д и – доктор физики, ассистент Голдвина, 35 лет.

Д ж о н К е й в – второй ассистент Голдвина, 29 лет.

Д ж о ш у а К л и н ч е р – полковник, затем бригадный генерал, 45 лет.

Э д г а р X е н и ш – сенатор, председатель комиссии по проблемам ядерной политики, председатель правления «Глобус компани», 60 лет.

Б р э г г – адмирал, начальник отдела стратегических работ Министерства обороны США, 50 лет.

М а р т и н Д у б е р б и л л е р – делец, 60 лет.

К е н н е т – доктор математики, руководитель отдела в Институте математических игр, 40 лет.

И н ж е н е р ы К Б – 1 2, с т у д е н т ы и п р е п о д а в а т е л и М а с с а ч у с е т с к о г о т е х н о л о г и ч е с к о г о и н с т и т у т а, а д ъ ю т а н т ы, к о р р е с п о н д е н т и т. д.

Во всех действиях сцена разделена пополам: в левой части показываются события в Советском Союзе, в правой – события в Соединенных Штатах. По ходу действия освещается то левая, то правая сторона сцены.

Между первым, вторым и третьим действиями проходит по году.

Пролог. Персона нон грата

Освещается левая часть сцены. Комната в Министерстве иностранных дел СССР. Шкаф с бумагами, шкаф с книгами, желтый несгораемый шкаф, телефон на тумбочке, стол письменный, стулья обыкновенные. За окном видна стена высотного здания. За столом – с о т р у д н и к М И Д.

С т е п а н ы ч е в (входит). Можно? Здравствуйте. Вызывали?

Сотрудник вопросительно смотрит.

Степанычев, аспирант физико-технологического института. Вернулся из Соединенных Штатов.

С о т р у д н и к. А... «персона нон грата»! Проходите, садитесь...

Степанычев проходит и садится.

Ну, рассказывайте!

С т е п а н ы ч е в. Что рассказывать-то?

С о т р у д н и к. Как – что? Все... Вас направили на стажировку по какой специальности?

С т е п а н ы ч е в. Надежность электронных устройств.

С о т р у д н и к. Надежность электронных устройств. Зачем же вы... (берет бумагу, читает) «...учитывая вышеизложенное, Государственный департамент Соединенных Штатов Америки денонсирует въездную визу подданного СССР Степанычева Ильи Андреевича и...». Нет, не то. М-м... ага, вот оно, вышеизложенное! «...намеренно скрывал свое подданство, вел беседы, направленные на подрыв существующего в США общественного строя, пытался собирать сведения, затрагивающие безопасность государства...». (Кладет бумагу). Вот и рассказывайте: как же это так у вас получилось?

С т е п а н ы ч е в. Да ничего я не скрывал, не вел и не собирал!

С о т р у д н и к. Товарищ Степанычев, из ничего ничего и не бывает. А вас посреди стажировки выслали из Штатов с такой (потрясает) бумагой! Как добирались-то?

С т е п а н ы ч е в. Из Фриско... Из Сан-Франциско, то есть – через Токио и Владивосток.

С о т р у д и и к. Выходит, даже не разрешили пролет над территорией США, ого! Вот видите. Кругосветное путешествие совершили... Магеллан, Гагарин и аспирант Степанычев! Но, между прочим, вас посылали не в кругосветное путешествие. Как же так?

С т е п а н ы ч е в. Ох, ну просто стихийное бедствие какое-то: попал – и ничего не поделаешь! Ума не приложу: чего они на меня взъелись? Вызвали в полицию, забрали визу и – в 24 часа...

С о т р у д н и к. Давайте-ка по порядку. Куда вы определились на стажировку?

С т е п а н ы ч е в. В Кембридж в штате Массачусетс. В Массачусетский технологический... (Задумался.) Постойте! Может, эти мои разговоры им не по душе пришлись?

С о т р у д н и к. Какие разговоры?

С т е п а н ы ч е в. Э, споры всякие! Знаете, я мечтал хорошо поработать в МТИ. Еще бы – институт Норберта Винера, родина кибернетики! А вышло (машет рукой) совсем не то...

Затемнение. Освещается правая часть сцены. Лаборатория электрон-ной техники в МТИ. Блоки вычислительных машин, путаница проводов, приборные стенды с надписями на английском языке. На стене – учебные таблицы машинных программ. За широким во всю стену окном – кубистический пейзаж американского города. На переднем плане – группа студентов и преподавателей МТИ.

1 – й с т у д е н т. Нет, этого русского надо положить на лопатки! Они там, в России, не привыкли к честной спортивной борьбе мнений.

2 – й с т у д е н т. Дик, смотри: пришел Клод Ренийг с кафедры социологии. (Указывает на человека средних лег в очках и строгом костюме.) Ну, держись, Степэнт-чэйв!

С т е п а н ы ч е в. (Входит с папкой в руке. Увидев группу, морщится, но выжимает улыбку). Гуд монинг!

О б щ е е. Гуд монинг! Привет, Ил!

1 – й с т у д е н т (с полупоклоном). Привет среднему со-ветцу от средних американцев!

П р е п о д а в а т е л ь. Ил, я хочу познакомить вас с одним интересным человеком. Он, кстати, почти красный, разделяет многие ваши взгляды. (Подводит Р е н и н г а.) Клод, это Степэнтчэйв, наш стажер из России. Ил, это Клод Ренинг.

Степанычев и Ренинг кивают друг другу.

Р е н и н г. Фред прав, я действительно разделяю многие ваши взгляды. Но – мне не нравится ваша теория прибавочной стоимости!

С т е п а н ы ч е в. Собственно, это теория Маркса. И чем же?

Р е н и н г. Видите ли, она слишком упрощает существо дела. По Марксу получается, что бизнесмены отнимают у рабочих большую часть производимого ими продукта. Возможно, это и так с точки зрения рабочих, но, согласитесь, что это совсем не так с точки зрения бизнесмена. Вы не можете отрицать, что бизнесмен, вкладывая капиталы в новое дело, сильно рискует. Он может разориться! И прибыль, которую он потом получает, это справедливая плата за риск – разве не так!

С т е п а н ы ч е в. Простите, а что заставляет его рисковать?

Р е н и н г. М-м... желание получить прибыль, разумеется.

С т е п а н ы ч е в. Так что здесь причина, что следствие?

1 – й с т у д е н т. Ну-у! Это слишком схоластично!

С т е п а н ы ч е в. Ладно, давайте не схоластично. Например: гангстер, когда грабит банк, рискует?

Р е н и н г. Разумеется.

С т е п а н ы ч е в. И его добыча – тоже плата за риск, так? Тогда, простите, в чем же разница между гангстером и бизнесменом?

Оживление в группе.

Р е н и н г. О, это слишком упрощенно! Это – для пропаганды!

Затемнение. Снова освещается правая сторона. Та же лаборатория, вечер. Газосветные трубки под потолком. За окном – огни ночного города. Группа спорящих в несколько ином составе. Дым от дюжины сигарет. В центре – осоловевший С т е п а н ы ч е в.

П р е п о д а в а т е л ь (наступает на Степанычева). ...Если вы не собираетесь на нас нападать, то зачем же вооружаетесь ракетами и ядерными боеголовками? Почему ваши подлодки плавают в океанах?

С т е п а н ы ч е в. А почему ваши подводные лодки плавают у наших берегов? Почему вы наращиваете ядерное вооружение?

П р е п о д а в а т е л ь. Ну, мы-то понятно. Мы не хотим, чтобы повторился Пирл-Харбор. А вот вы...

С т е п а н ы ч е в. А мы не хотим, чтобы повторился 41-й год!

1 – й с т у д е н т. Ил, а вас специально инструктировали, как отвечать, да?

2 – й с т у д е н т. Кстати, Ил, почему это ваши газеты сообщают только о наших подземных ядерных взрывах...

Затемнение. Освещается левая сторона сцены: комната в МИД.

С т с п а н ы ч е в. ...И так – полгода. Споры везде, со всеми и обо всем. О загадочной русской душе и демократии... об однопартийной системе, втором фронте, третьей силе, четвертом измерении, пятой колонне, шестом чувстве... мама родная! Какая тут могла быть стажировка по надежности?

С о т р у д н и к. Однако это не то, товарищ Степанычев. Со всеми нашими там ведут подобные разговоры, дело обычное.

С т е п а н ы ч е в. Но... может, меня взяли на заметку?

С о т р у д н и к. Конечно, взяли. Всех наших там берут на заметку...

Затемнение. Освещается правая сторона: кабинет полковника Клинчера в Управлении внутренней разведки. Пластмассовые жалюзи на окнах. Сумеречный свет. На столике магнитофон. В креслах К л и н ч е р и лейтенант (в котором можно узнать одного из участников спора) слушают запись.

Г о л о с С т е п а н ы ч е в а. ...Вы накапливаете оружие – и мы накапливаем оружие. Но разница все-таки в том, что у нас на этом деле никто не наживается!..

К л и н ч е р (выключает магнитофон). Для стажера из России он слишком хорошо владеет английским языком...

Л е й т е н а н т. И затрагивает слишком широкий круг тем, сэр! Не похож на узкого специалиста.

К л и н ч е р. Да-да. Не упускайте его из виду, лейтенант.

Затемнение справа. Освещается комната в МИД СССР.

С о т р у д н и к. Но все это ни о чем не говорит. За это не высылают – тем более с такими намеками... Вы сказали, что сначала определились в Массачусетский институт. А потом?

С т е п а н ы ч е в. Потом... Ну, я понял, что работы здесь не будет. Перевелся в Калифорнийский университет, в Беркли. На кафедру профессора Тиндаля. Но поработать не успел. Через две недели меня выслали.

С о т р у д н и к. Так-так... А в Беркли с кем знакомились, беседовали?

С т е п а н ы ч е в. Почти что ни с кем. Только с работниками кафедры. Да и то бесед избегал, хватит. Впрочем... еще с одним человеком пару раз поговорил: с Френком... с Френсисом Гарди, физиком. Интересный парень!

С о т р у д н и к. И о чем же вы беседовали с этим интересным парнем?

С т е п а н ы ч е в (пожимает плечами). Да... ни о чем, собственно...

Затемнение слева. Освещается правая сторона: кафетерий в лабораторном корпусе Калифорнийского университета. Никелированные стойки с готовыми блюдами. Кофейный агрегат. За столиком студенты и преподаватели. От стойки с подносом в руках идет С т е п а н ы ч е в, ищет место. Подходит к столу, за которым кейфует Ф р е н к.

С т е п а н ы ч е в. Здесь свободно?

Ф р е н к. Прошу! (Наблюдает, как Степанычев расставляет тарелки и чашки.) Новенький?

С т е п а н ы ч е в (усаживается). Да.

Ф р е н к. Физика?

С т е п а н ы ч е в (принимается за еду). Нет.

Ф р е н к. Химия?

С т е п а н ы ч е в. Нет.

Ф р е н к. Математика, наконец?

С т е п а н ы ч е в. Нет... Надежность электронных устройств.

Ф р е н к. А вы не очень общительны, специалист по надежности.

С т е п а н ы ч е в. А так оно и надежней.

Ф р е н к. Возможно, возможно... И откуда?

С т е н а н ы ч е в. Из... (поколебавшись) из Массачусет-ского технологического.

Затемнение справа. Освещается комната в МИД СССР.

С о т р у д н и к. Значит, вы не сказали ему, что приехали из СССР?

С т е п а н ы ч е в. А с какой стати я должен сообщать это каждому случайному собеседнику? Мне уже надоело...

С о т р у д н и к. Но, выходит, такой факт был? Продолжайте, пожалуйста.

Затемнение слева. Освещается кафетерий. Степанычев ест, потом берет перечницу, трясет над тарелкой. Безрезультатно.

Ф р е н к. Отказ... Или как у вас говорят: сбой? Степанычев. Перец, наверно, кончился. (Ест.) Френк. Чем вас привлекает наша фирма? Сколько вы зарабатывали раньше? Сколько откладывали? Есть ли у вас девушка? Жена? Любит ли она одеваться по моде? Любите ли вы кино? Бейсбол? Гонки автомобилей? Любит ли это ваша девушка или жена? Какие суммы вам предстоит выплатить по долгосрочным обязательствам? Какую религию вы исповедуете?

Степанычев поперхнулся, изумленно смотрит на него.

Э, да вы совсем зеленый, Надежность Устройств! Еще не заполняли эту Великую Механическую Исповедь для специалиста, поступающего на работу в фирму? Ничего, скоро и ваши 140 ответов будут набиты на перфоленту для оценки в вычислительной машине. Только не вздумайте в графе «Какую религию вы исповедуете?» поставить прочерк или, боже упаси, написать «атеист»!

С т е п а н ы ч е в. А... почему?

Ф р е н к. Не наберете проходной балл. Даже самые вольнодумствующие интеллигенты стыдливо пишут «агностик», что значит: верящий в непознаваемое. Надо быть как все. Оценочные машины не любят оригиналов. Человек как все – не опасен. От него нельзя ждать ничего великого и неожиданного. Он будет любить бейсбол, девушек, гонки, приспосабливаться к обстоятельствам.

Степанычев качает головой, принимается за второе блюдо.

У вас дети есть, надеюсь?

С т е п а н ы ч е в. Да. Сын.

Ф р е н к. А вот у меня нет. Хотя я мог бы прокормить не одного. Боюсь. Боюсь будущего...

С т е п а н ы ч е в. Послушайте, зачем вы мне это говорите?

Ф р е н к. Зачем? Просто так... как в поезде. А может, потому, что вы мне чем-то симпатичны, Надежность Электронных Устройств. Наверно, тем, что у вас все впереди: и удачи, и разочарования... (Откидывается на стуле.) И наука у вас симпатичная: надежность. Есть в ней что-то добродетельное, солидное – как в потертых штанах, которые носят десять лет.

Степанычев смотрит на него с той степенью выразительности, которая обычно предшествует хорошему мордобою.

Хотите что-то сказать?

С т е п а н ы ч е в (вздохнув). Нет. Я лучше поем.

Ф р е н к (закуривает). Только теперь никто не носит брюки десять лет, все меняется быстрее: одежда, люди, машины, страны... Мир поздно спохватился с этой вашей надежностью. На Земле все возрастает и возрастает запас энергии – то есть, по законам термодинамики, она переходит во все более неустойчивое, ненадежное состояние. Однажды энергия высвободится: бжик! – и все. Так что надежностью тоже заниматься не стоит.

С т е п а н ы ч е в. А чем же стоит?

Ф р е н к. Пожалуй, астрономией. Сидеть у телескопа, наблюдать далекие-предалекие миры, сознавать ничтожество свое, ничтожество нашего мира. И утешать себя, что если мир лопнет – во Вселенной ровно ничего не изменится. Планетой больше – планетой меньше...

С т е п а н ы ч е в (допивает кофе, ставит чашку). Короче говоря, вы – физик-ядерщик?

Ф р е н к (удивленно). О-о! Быстрое, но верное умозаключение. Это как же вы постигли, Надежность?

С т е п а н ы ч е в. Очень просто. По комплексу неполноценности.

Ф р е н к. Это уже интересно! Вы считаете, что у нас, ядерщиков, развит комплекс неполноценности? Это отчего же?

С т е п а н ы ч е в (Он поел и теперь тоже не прочь позабавиться). Известно, от чего: от двух с половиной нейтронов. Тех, что выделяются в среднем на одно деление ядра урана или плутония.

Ф р е н к. Л при чем здесь они?

С т е п а н ы ч е в. Да все при том же. Чем была ваша ядерная физика, пока не открыли цепную реакцию с этими двумя с половиной нейтронами? Да вас никто и знать не хотел! Только тем и вознеслись, что напугали людей атомной бомбой... и сами ее испугались! Все ваши изобретения держатся на этих разнесчастных двух с половиной нейтронах: реакторы, бомбы, получение изотопов, атомные подлодки... Так что сама ваша наука неполноценна, висит на тоненькой ниточке цепной реакции. Разве можно ее сравнить, скажем, с электроникой, где используются сотни явлений природы? Эксплуатируете одно явление и сами его толком не понимаете! Что, если, к примеру, при делении ядер станет выскакивать только один нейтрон? А? Все, нету ядерной физики. Или наоборот: четыре нейтрона на деление? Тоже крышка – и науке, и всем... Вот так, Два с Половиной Нейтрона! (Встает.)

Ф р е н к (ошеломленно). О, парень, ты, я вижу, не так прост!

С т е п а н ы ч е в. Ладно. Приятно было побеседовать. Пока... Цепная Реакция! (Уходит.)

Затемнение справа. Освещается комната в МИД СССР.

С о т р у д н и к. Ну, зачем же вы с ним так-то?

С т е п а н ы ч е в. Послушайте, живой я в конце концов человек или нет! Он сидел, портил мне аппетит и настроение... Могу и я испортить ему настроение.

С о т р у д н и к. И вы еще с ним разговаривали?

С т е п а н ы ч е в (скучным голосом). Ну, встретились еще разок в кафетерии, беседовали. Его заело мое отношение к ядерной физике, он старался меня переубедить...

С о т р у д н и к. А вы что же – знаете ядерную физику?

С т е п а н ы ч е в. Да как вам сказать? Работать бы, конечно, не смог,– а приятную беседу отчего не поддержать!

С о т р у д н и к. Ну-ну, рассказывайте, о чем вы беседовали.

С т е п а н ы ч е в. Ведь вам-то совсем не интересно будет слушать!

С о т р у д н и к (встает). Дорогой товарищ Степанычев, мне вас действительно не интересно слушать, вы правы. Мне совсем не интересно вытягивать из вас слово за словом! Для меня вообще вся эта история была бы глубоко неинтересна, если бы... (поднимает палец) если бы вас после ваших неинтересных разговоров не выслали из Штатов как подозреваемого в шпионаже!

С т е п а н ы ч е в. После этого – еще не значит вследствие этого.

С о т р у д н и к. А вследствие чего же? Чего?

Степанычев пожимает плечами.

Ну, вот что (протягивает листы бумаги) – садитесь и опишите подробно ваши беседы с этим Френсисом Гарди: что вы говорили, что он говорил. Не упускайте ничего.

Занавес

Действие первое. Цепная реакция.

Картина первая

Освещена левая часть сцены: домашний кабинет академика Шардец-кого. Одна стена сплошь из книг. Старомодный письменный стол, заваленный бумагами и журналами. Шардецкий сидит в кресле у окна, на коленях портативная пишущая машинка; что-то печатает. Входит Макаров. В руке у него желтый номерной портфель; с такими портфелями не ходят по улице – их возят в машине.

М а к а р о в. Разрешите, Иван Иванович? Добрый день, как ваше дражайшее?

Ш а р д е ц к и й (поднимает голову). О, Олег Викторович! Вот не ждал! (Ставит машинку на подоконник.) Здравствуйте, рад вас... (Пытается подняться, но болезненно морщится, опускается.) А, черт, когда у нас научатся лечить ревматизм, вы не знаете? С самой войны маюсь.

М а к а р о в (усаживается рядом на стул). К ревматизму надо относиться серьезно, Иван Иванович. Как говорят врачи: ревматизм лижет суставы, но кусает сердце! Пчелиный яд, говорят, помогает. Не пробовали?

Ш а р д е ц к и й. А-а! Хорошая погода – вот она действительно помогает. Само проходит... Олег Викторович, если вы станете меня уверять, что оставили дела в министерстве, чтобы посудачить со мной о влиянии пчел на течение ревматического процесса, то я вам, простите, не поверю.

М а к а р о в. А я и не буду вас в этом уверять, Иван Иванович... (Отпирает и открывает портфель, достает сколотые листы.) Я к вам вот по какому вопросу. Недавно из Соединенных Штатов выслали одного нашего стажера. По подозрению в шпионаже. Причиной высылки стали вот эти, изложенные им самим разговоры. Нам их переслали ва МИДа на заключение. Почитайте, пожалуйста.

Ш а р д е ц к и й (берет листы). С кем же этот молодой человек так неосмотрительно побеседовал?

М а к а р о в. С неким Френсисом Гарди, доктором физики.

Ш а р д е ц к и й. Гарди, Гарди... знакомая фамилия... Ага, есть, вспомнил: Бенджамен Голдвин и Френсис Гарди, монография «Свойства электронных и мюонных нейтрин». Переведена и издана у нас в прошлом году. Очень толковая книга, скажу вам. Стало быть, этот Гарди – сотрудник Голдвина. Что ж, почитаем...

Затемнение слева; виден только – в неярком луче прожектора – чита-ющий Шардецкий. Освещена правая сторона сцены: все тот же кафетерий в Беркли. Негр-уборщик ставит стулья вверх ножками на столы. За столиком на переднем плане – С т е п а н ы ч е в и Ф р е н к. Перед ними тарелки, банки с пивом.

Ф р е н к. Нет, Ил, ты неправ: цепную реакцию нарушить нельзя. Пробовали воздействовать и температурами, и давлениями, и средами – чем угодно. Распад и деление ядер – явления незыблемые.

С т е п а н ы ч е в. Незыблемые – пока не нашли что-то, влияющее на свойства ядер. И атомы когда-то считали незыблемыми!

Ф р е н к. Но что – влияющее?

С т е п а н ы ч е в. Не знаю, откуда мне знать! Это вам надо искать и знать, ядерщикам. А то – ломаете атомы, как дети игрушки... Ведь ничего нет удивительного, что атомные ядра разрушаются. Все разрушается, я в этом раз-бираюсь. Металл ржавеет, скалы рассыпаются, приборы портятся. Звезды – и те гаснут или взрываются. Ничто не вечно... Удивительно другое: есть атомные ядра, которые не распадаются совсем. Это – уникум в нашем мире.

Ф р е н к. Ядра стабильных изотопов? Что же здесь удивительного: в таких ядрах мал запас внутренней энергии... (Отхлебывает пиво, режет сосиску, встряхивает над ней перечницу.Безрезультатно.) Что за черт, никогда у них перца нет!

С т е п а н ы ч е в (увлеченно). Вот здесь и обнаруживается у нас с тобой разный взгляд на предметы. Вы, ядерщики, принимаете устойчивость ядер в силу факта. Нашли удобное оправдание: мало внутренней энергии. И еще – «магические числа» частиц в ядре. Слово-то какое: «магические числа»! И где? В науке! Да уважающий себя электрик удавился бы от позора, если бы в его науке обнаружились такие числа!.. А вот с точки зрения теории надежности стабильных изотопов в природе не может быть.

Ф р е н к. Это почему же?

С т е п а н ы ч е в. Потому что ядро – система, взаимодействующая с окружающей средой. Такие системы не могут существовать бесконечно долго. Стабильные же ядра существуют именно бесконечно долго! Иначе из миллиарда миллиардов ядер хоть малая часть распадалась бы, как и в радиоактивных изотопах.

Ф р е н к. Их не может быть – однако они есть. С этим нельзя не считаться, Теория Надежности. (Отхлебывает пиво.)

С т е п а н ы ч е в. Значит, есть не только они. Наверное, в природе существует какой-то процесс, поддерживающий устойчивость таких ядер. Процесс – а не «магические числа»! А для радиоактивных веществ этот процесс нарушен.

Ф р е н к. Гм... Что же, по-твоему, радиоактивность– это какая-то болезнь атомных ядер?

С т е п а н ы ч е в. Именно! Именно, Черная Магия! И вы не лечите эту болезнь, даже наоборот: заражаете радиоактивностью все новые и новые атомы. Сколько было естественно радиоактивных веществ, а?

Ф р е н к. Десятка полтора, не больше.

С т е п а н ы ч е в. А сейчас?

Ф р е н к. Сейчас... сейчас любое вещество можно сделать Радиоактивным. Техника простая.

С т е п а н ы ч е в. А обратно перевести вещество из Радиоактивного состояния в спокойное вы можете?

Ф р е н к. Нет. Это атомы пусть сами – когда распадутся.

С т е п а н ы ч е в. Вот то-то и оно! Выходит, вы изучаете но «жизнь» ядер, а их «смерть» – распад и деление. Хороши были бы медики, если бы они изучали только, как умирают пациенты!

Ф р е н к (откидывается на стуле, смотрит на Степаны-чева). Слушай, Теория Надежности ты считаешь, что это – возможно?

С т е п а н ы ч е в. Что именно?

Ф р е н к. Найти процесс, который удерживает ядра в устойчивом состоянии. (Задумчиво.) Ведь такой процесс действительно должен быть. Ядро, сгусток энергии... Его распирают электрические силы, стягивают ядерные. В нем все движется, как в капле жидкости: протоны, нейтроны, мезоны... И эта капля живет вечно! Ведь даже в радиоактивных веществах ядра живут очень долго – распадается-то лишь малая доля их. Делящийся уран дотянул от сотворения Галактики до наших дней, миллиарды лет. В этом что-то есть...

С т е п а н ы ч е в. По справедливости, такой процесс должен быть. Это не дело: только и уметь, что переводить материю в неустойчивое состояние. Это действительно добром не кончится.

Ф р е н к. Взорвать дом легче, чем построить его, Теория Надежности. С ядрами – то же самое. И процесс стабилизации, если он есть, настолько же сложнее распада ядер, как строительство города сложнее бомбежки...

С т е п а н ы ч е в. Но, по-моему, это все-таки возможно. Есть намек.

Ф р е н к. Какой?

С т е п а н ы ч е в. Законы распада атомных ядер и законы отказов элементов электронных машин математически одинаковы. Вот смотри... (Пишет на бумажной салфетке.) Тебе это ни о чем не говорит?

Ф р е н к. Говорит. Та же экспоненциальная зависимость... Но ты не равняй элементы машин и ядра, Ил. В электронных машинах можно покопаться тестером, что-то перепаять, заменить негодную схему хорошей. А к ядрам не подпаяешься, уважаемая Теория Надежности. И одно другим не заменишь. Их даже в электронный микроскоп увидеть нельзя. Да... А жаль!

С т е п а н ы ч е в. Чего?

Ф р е н к. Мечты: овладеть процессом стабилизации ядер... Когда-то, по молодости лет, меня потянуло в ядерную физику. Захотелось пережить драматизм поисков и открытий, потрясти мир чем-то похлеще ядерной бомбы. (Усмехается.) Все вышло не так. «Проблема левовинтового нейтрино» – как же, потрясешь этим мир! Набираю глубину познаний, лысину, к концу жизни буду знать все – ни о чем... Да и не нужно это – потрясать мир. Хватит. Но тогда: зачем я работаю? Для чего живу? (Помолчав.) А вот ради такой мечты – стоит поработать. Повысить устойчивость мира, в котором мы живем. Лечить атомные ядра. Овладеть веществом полностью!

С т е п а н ы ч е в. Ну, вот и действуй.

Ф р е н к. Легко сказать «действуй». Легко сказать, Теория Надежности. Развитием наук движут не мечты, а факты. Фактов же нет. Нет данных, как стабилизировать ядра... Черт побери, если бы на эту проблему бросить столько денег и сил, сколько ушло на создание ядерного оружия – нашли бы и факты, и теории, и способы. Все получилось бы. Но – кто бросит деньги? Кому это нужно? У тебя много денег, Ил?

С т е п а н ы ч е в. Увы... (Разводит руками.)

Ф р е н к. У меня тоже «увы»!

Затемнение справа. Освещается комната Шардецкого.

Ш а р д е ц к и й (возвращает листки Макарову). Занятно. Так что же?

М а к а р о в. Я вспомнил ваш доклад о далеких перспективах в исследовании ядра. Вы ведь о том же говорили, Иван Иванович?

Ш а р д е ц к и й. Ну, говорил, говорил... Что я говорил? Я больше толковал о нерешенных проблемах, чем о перспективах. Устойчивость и неустойчивость атомных ядер – действительно большая проблема. До сих пор понять не можем: почему в куске урана в данный момент одни атомы распадаются, а другие – нет? Почему именно эти, а не те? Многие считают, что это в принципе невозможно понять. А управление стабильностью ядер?.. О, это настолько далекая перспектива, что и думать не хочется. Решительно не понимаю, чем вас взволновал этот разговор, Олег Викторович?

М а к а р о в. Да, собственно, тем, что аспиранта Степанычева в 24 часа выдворили из Штатов.

Ш а р д е ц к и й. Гм... тоже верно. Это действительно Непонятно. Голдвин давно отошел от ядерных бомб, занимается с немногими сотрудниками академической проблемой нейтрино. «Замаливает грехи», как он выразился при встрече со мной на конференции в Женеве. Чего же власти переполошились?

М а к а р о в. Может, не такая это и далекая перспектива, Иван Иванович? Может, американцы этим уже занимаются?

Ш a p д е ц к и й. И наш аспирант нечаянно прикоснулся к тайне? Гм... все это, знаете ли, слишком уж как-то... детективно. А может, и просто с перепугу выслали, сдуру? Известное дело: полиция.

М а к а р о в. Возможно. А если нет? Понимаете, что может значить, если американцы сейчас развивают такую работу?

Ш а р д е ц к и й. Все может значить, тоже верно... И такие работы может вести именно Голдвин с сотрудниками. С применением нейтрино.

М а к а р о в. Одним словом, Иван Иванович, требуется ваше мнение по существу дела. Допускаете ли вы, что американцы ведут работу по управлению стабильностью ядер и что они заподозрили аспиранта Степанычева в шпионаже?

Ш а р д е ц к и й. Э-э, Олег Викторович, вы требуете от меня слишком многого. Я – специалист, эксперт. Знаете, как в судопроизводстве: эксперт не уличает убийцу а лишь устанавливает причину смерти. Остальное – дело следователей и суда... Могу высказать лишь мнение учено го, не более. Мнение это такое (переходит на профессорский тон): наличие в природе процесса стабилизации атомных ядер в принципе не противоречит нашим знаниям о ядре – но и только. Сам этот процесс мы не знаем, не наблюдали, сведений о нем в мировой литературе пет. Чтобы перейти к практическим исследованиям по управлению стабильностью ядер, надо иметь на руках либо экспериментальное открытие самого процесса, либо теорию строения материи, на порядок более глубокую, чем нынешняя. А лучше бы – и то, и другое вместе. Могу сказать, какая требуется теория. Она должна, например, объяснить, почему элементарные частицы имеют именно такие, а не иные значения масс и электрических зарядов. Должна предсказать, какой именно атом радиоактивного веществу и в какое именно время распадается... Понимаете? Такой теории нет. И открытия тоже нет.

М а к а р о в. А если американцы утаили его?

Ш а р д е ц к и й. Гм... Олег Викторович, мы опять уклоняемся в детективную сторону. Повторяю, я не знаю такого открытия. Если они его сделали, то и мы сделаем. Сейчас ядро исследуют десятки тысяч физиков, и на долю фатального случая остается очень немного – открытия предрешаются всем ходом развития науки... Короче говоря, Олег Викторович: министерство желает запланировать нам такую работу?

М а к а р о в. Да как вам сказать...

Ш а р д е ц к и й. Что ж – мы можем заняться этой проблемой в плане исследования возможности, без гарантированного выхода в практику. Работа будет стоить... да, пожалуй, миллионов пятьдесят. С меньшими деньгами за это дело не стоит и браться. Согласны?

М а к а р о в. Ну... о чем вы говорите, Иван Иванович! Кто ж это вам даст пятьдесят миллионов на исследование возможности! А если это (показывает на бумаги) все-таки недоразумение – и у вас ничего не выйдет? Спросят: куда смотрели, на что деньги тратили? С меня спросят, не с вас.

Ш a p д е ц к и й. А-а! Вот такие вы все и есть. Вам вынь да положь, что за границей уже сделали. Тогда и деньги найдутся, и площади, и оборудование: догоняй, Шардецкий!

М а к а р о в. Так ведь очень уж вы неопределенное заключение даете, Иван Иванович. Не под пятьдесят миллионов.

Ш а р д е ц к и й. Иного дать не могу. Наука не позволяет.

М а к а р о в. Да... Стало быть, серьезных оснований считать, что американцы ведут такую работу, пока нет?

Ш а р д е ц к и й. Надо подождать, Олег Викторович. Если они ее ведут – это в чем-нибудь да проявится. А пока действительно что-либо предпринимать рановато.

М а к а р о в. Так-то оно так... Но почему же они его выслали?..

Затемнение слева. Освещается правая часть. Уже знакомый нам кабинет Клинчера в Управления разведки. В креслах у стола: К л и н ч е р , сенатор X е н и ш и Ф р е н к. Слушают запись.

Г о л о с С т е п а н ы ч е в а. ...Есть намек.

Г о л о с Ф р е н к а. Какой?

Г о л о с С т е п а н ы ч е в а. Законы распада атомных ядер и законы отказов элементов электронных машин математически одинаковы. Вот смотри... Тебе это ни о чем не говорит?

К л и н ч е р. Ну, итак далее... (Выключает магнитофон.)

Ф р е н к. Скажите, полковник, а нельзя ли, чтобы в перечнице, кроме микрофона, был еще и перец?

К л и н ч е р (добродушно). До этого техника пока не дошла: или – или... Я пригласил вас вот зачем, доктор Гарди. Мне, неспециалисту, трудно судить о научном содержании ваших бесед с этим русским...

Ф р е н к. Кто – русский? Ил?

К л и н ч е р. Как – он вам не сказал, что он советский подданный и коммунист? (Многозначительно переглядывается с Хенишем.) Что ж, это еще более усугубляет... Да, мистер Гарди, ваш знакомец Ил – Илья Андреевич Степэнтчэйв – о, эти русские имена! Он направлен в Штаты якобы на стажировку. В ваших беседах с ним меня, как контрразведчика, насторожило вот что. Понимаете ли, есть старый, но верный шпионский прием: высказывать собеседнику ложные соображения с тем, чтобы тот опроверг их истинными сведениями. Сказал бы: не так – а вот так. А?

Ф р е н к. Не хотите же вы сказать, что Ил – шпион? Неужели такие, как он, бывают шпионами?

К л и н ч е р (улыбается). А какие? С поднятым воротником и в дымчатых очках, как в комиксах? Именно такие они и бывают: простые, обаятельные, умные люди... Так вот, этот прием прямо чувствуется в его словах. Он будто наводил вас на одну и ту же тему разговора, а:

Ф р е н к. Но... разве я выдал какую-то тайну?

К л и н ч е р. Все зависит от того, что он хотел узнать, мистер Гарди. У меня сложилось впечатление, что этот Степэнтчэйв пытался выведать кое-что о какой-то новой работе в области ядерного оружия. Ну, скажем, по этой... по стабилизации атомных ядер.

Ф р е н к. Я ничего не знаю о такой работе.

К л и н ч е р. Что ж, может быть, именно это ему и требовалось узнать: что мы не ведем таких работ.

Ф р е н к. Но... почему именно у меня? Я занимаюсь нейтрино.

К л и н ч е р. Будем говорить прямо, доктор Гарди. Очень важно точно установить: действительно ли разговор этого русского с вами носит разведывательный характер? Если да, то мы извлечем из этого обстоятельства даже большую тайну, чем хотят получить от нас коммунисты: что они ведут такую работу в области стабилизации ядер и заслали к нам агента, чтобы выяснить, как обстоят дела у нас. И мы даже сможем определить, в каком направлении они развивают такую работу. Если нет – развейте наши подозрения, и дело не получит дальнейшего хода.

Ф р е н к. Вот оно что... Нейтрино. (Задумчиво барабанит пальцами по подбородку.) Конечно же, нейтрино! Ах, черт, как мне это раньше в голову не пришло. Вполне возможно...

К л и н ч е р. Итак, вы считаете?..

Ф р е н к. Минутку, полковник, мне надо хорошенько подумать, вспомнить...

К л и н ч е р. Да-да, припомните хорошенько, как вел себя этот стажер. Магнитная запись фиксирует далеко не все.

Ф р е н к. Далеко не все, вы правы... Скажите, а Ил... этот русский – он будет арестован?

К л и н ч е р. Если вы дадите нам прямые улики – разумеется.

Ф р е н к. Прямых улик я дать не могу. Но и развеять ваши подозрения, полковник, тоже не могу. Я еще раз перебрал в памяти наш последний разговор... Похоже, что он действительно хотел у меня что-то выведать. Было в его поведении что-то такое... Ну, вот если бы в перечнице, кроме микрофона, был и киноаппарат, это удалось бы заснять.

К л и н ч е р. Настороженность? Цепкость внимания?

Ф р е н к. Да-да... И теперь мне понятно, почему именно у меня, специалиста по нейтрино, он пытался нечто выведать. Видите ли, полковник, после кафе мы зашли в... в место, где еще, по-видимому, не установлены микрофоны. Хотя можно было бы и там, скажем, в писсуарах... было бы очень практично.

Х е н и ш поворачивает голову и внимательно смотрит на Ф р е н к а. Но иа того уже нашло вдохновение, и взглядом в упор его не смутить.

И там он...– этаким полунамеком – спросил: не считаю ли я, что процесс стабилизации ядер можно раскрыть с помощью нейтрино? Странный вопрос для специалиста по надежности, не так ли?

К л и н ч е р. Разумеется! И что же вы ответили?

Ф р е н к. Ничего, полковник. Эту тайну я не выдал Русским. Хотя я считаю, что именно с помощью нейтрино в этом деле можно немалого достичь. Очень немалого!

X е н и ш. Простите, док, а вы уверены, что правильно поняли поведение и смысл намеков этого русского? Понимаете: это очень важно!

Ф р е н к. Конечно! Не мог же я, физик, спутать нейтрино с нейтроном. Впрочем, вы вольны принять или не принять к сведению мои догадки. Дело ваше.

К л и н ч е р. Доктор Гарди, кто у русских считается видным специалистом по нейтрино?

Ф р е н к. Шардецки. Академик Иван Шардецкн.

К л и н ч е р. Шардецки, Шардецки... что-то знакомое. (Подходит к столу, роется в бумагах.) Ага, вот! (Хенишу.) Все сходится, сенатор. Вот телеграмма. (Читает.) «Соединенные Штаты Америки, Калифорния, Беркли, университет. Председателю оргкомитета Международного симпозиума но физике слабых взаимодействий Бенджамену Голдви-ну. Президиум Академии наук СССР извещает, что в виду болезни академик Шардецкий не сможет участвовать в симпозиуме...» В виду болезни... Что может быть тривиальней такого предлога! Просто Шардецкому теперь незачем лететь через океан и самому все выведывать. Стажер успел передать, что мы такую работу не ведем... О, я чувствую, русские придают большое значение этим исследованиям!

X е н и ш. Хм, возможно... Скажите, доктор Гарди, а кто у нас наиболее авторитетный специалист в области нейтрино?

Ф р е н к. Конечно же Бен, Бенджамен Голдвин, мой шеф.

X е н и ш. Вот как. Хм...

К л и н ч е р. Пожалуй, у нас больше нет к вам вопросов, доктор Гарди. Хочу только предупредить вас о необходимости хранить в тайне наш разговор.

Ф р е н к (встает). Разумеется. У меня тоже есть пожелание, полковник: если вы намереваетесь привлечь для консультации Бена... профессора Голдвина, я думаю... вам лучше не ссылаться на меня.

X е н и ш. Почему, док?

Ф р е н к. Потому что... мы с ним работаем вместе. Мы, можно сказать, друзья – и мое мнение может повлиять на его мнение. Бен – очень деликатный человек в отношении своих сотрудников. А ведь в столь важном деле нужна объективность, не так ли?

К л и н ч е р. Да-да! Здесь важна полная объективность и непредвзятость суждений! Благодарю вас, док. Вы оказали нам большую услугу. Всего доброго!

X е н и ш. Всего доброго, доктор Гарди. Надеюсь, мы еще увидимся!

Ф р е н к. Всего доброго! (Уходит.)

К л и н ч е р (возбужденно прохаживается по кабинету). Все-таки чутье разведчика не обманывает. Я с самого начала подозревал этого русского. Что вы скажете, сенатор? Я думаю доложить шефу. Если русские развернули такую работу...

X е н и ш. ...то нам нельзя отставать, так? Боюсь, что я не смогу вас поддержать, полковник. Слишком все это сомнительно, косвенно. Беседы, телеграмма...

К л и н ч е р. А вы что же – ждете, что русские пришлют нам телеграмму, что они ведут работу в области стабилизации ядра? Именно такой телеграмме я бы и не поверил. Сомнительно, косвенно... Да перст божий, что мы узнали от русских хоть это. И потом, не забывайте, сенатор, что доктор Гарди – не только свидетель, но и специалист. Он знал, что говорил.

X е н и ш. Да, но почему он это говорил?

К л и н ч е р (бросается в кресло). Послушайте, старый, хитрый, прижимистый Хениш! Вы своей мнительностью можете шокировать даже контрразведчика. В любом поступке человека вы выискиваете скрытые причины. Уверен, что вы и меня сейчас подозреваете в стремлении выдвинуться на этом деле!

Х е н и ш. Ну... а разве нет, полковник?

К л и н ч е р. Видите ли, сенатор... прежде всего я честно служу своей стране, оберегаю ее безопасность. Разумеется, я рассчитываю на ее признательность. Говорят, плох солдат, который не стремится стать генералом. В этом отношении мы, военные, все одинаковы... А я, тем более, не солдат. Но не это движет моими поступками, сенатор. Черт побери, почему бы не принять, что парень сказал то, что знал!

Х е н и ш (встает). Не знаю, полковник, не знаю. Мне тоже надо оберегать интересы налогоплательщиков,– а вы намереваетесь их ввести в новые расходы...

К л и н ч е р. Только ли налогоплательщиков, сенатор?

Х е н и ш (направляется к двери.) Словом, полковник, мне надо подумать. Старый, хитрый, как вы выразились, прижимистый Хениш никогда не ошибался – и не намерен ошибаться впредь.

Затемнение. По авансцене освещенный лучом прожектора проходит Френк. Останавливается. Разводит руками.

Ф р е н к. Ничего не поделаешь, Ил. Извини. Наука требует жертв – так пусть этой жертвой будешь ты!

Затемнение

Картина вторая

Освещена правая сторона сцены. Кабинет адмирала Брэгга. Одну степу занимает световое табло: карта мира в меркаторовской проекции; она наполовину прикрыта шторами, но видны бегающие огоньки траекторий спутников. В углу возле карты-табло – стол-пульт, за ним -адъютант в наушниках. Во время действия он что-то переключает: па карте-табло меняется расположение сигнальных огней – негромко переговаривается в микрофон, записывает. На другой стене портрет покойного министра США Джеймса Форрестола. На окнах звездно полосатые портьеры. За обширным столом Б р э г г. Вокруг стола К л и н ч е р, Х е н и ш, профессор Г о л д в и н и мате м а т и к Кеннет.

Б р э г г. Итак, первое слово специалистам. Профессор Голдвин, возможен ли в принципе способ управления свойствами атомных ядер на расстоянии?

Г о л д в и н. В принципе... м-м... в принципе это не противоречит законам природы. Точнее: запретам, налагаемым на превращения вещества в энергию, началам термодинамики, постулатам квантовой механики, теории относительности и так далее. Однако...

Б р э г г. И, следовательно, возможно оружие, которое, к примеру, сможет выводить из строя ядерные боеголовки? Или взрывать их?

Г о л д в и н. М-м... любое изобретение может быть превращено в оружие. Но от принципиальной возможности до практического разрешения проблемы – огромное расстояние. Мы не располагаем пока соответствующими знаниями о ядре.

К л и н ч е р. Но, профессор, разведывательные данные говорят, что русские...

Г о л д в и н. Наука не строится на разведывательных данных!

Б р э г г (улыбается). Вы осторожны, как настоящий ученый, мистер Голдвин.

Г о л д в и н. А я такой и есть, сэр.

X е н и ш. Профессор, как, по-вашему, если бы такая работа делалась – в каком направлении надо было бы вести исследования?

Г о л д в и н. М-м... думаю, что в области физики слабых взаимодействий, в области нейтрино. Они наиболее легко проникают в ядра.

К л и н ч е р (адмиралу). Вот видите, сэр. Подтверждается!

Г о л д в и н. Но, повторяю, у меня нет уверенности, что русские ведут такую работу. Для управления ядрами надо иметь на руках открытие, равновеликое открытию радиоактивности. А его нет.

Б р э г г. Полковник, мнение профессора Голдвина не согласуется с вашими данными. Уверены ли вы в них?

К л и н ч е р. Видите ли, сэр...

Б р э г г. Да или нот? Уверены ли вы в них настолько, чтобы, к примеру, взять на себя ответственность за организацию такой работы у нас?

К л и н ч е р. Да, сэр. Безусловно – да. И кроме того, я проверил свои выводы методами кибернетики, сэр. Доктор Кеннет, прошу вас.

К е н н е т (встает). Мы, сэр, ввели в вычислительную машину сведения, любезно предоставленные полковником Клинчером (полупоклон), данные о ситуации в мире. Просчитали возможные варианты поведения нашего, с позволения сказать, потенциального противника. Могу подтвердить, что полковник пришел к верному умозаключению. Машина выдала такой же вариант. Вот программа и решение, сэр. (Кладет па стол адмиралу папку.)

Б р э г г. Думаю, что это излишне, полковник. Я могу доверять вам и без вычислительных машин... Благодарю вас, доктор Кеннет. Думаю, мы не будем вас далее задерживать.

К е н н е т. Да, сэр, я понимаю. Всего доброго! (Уходит.)

Б р э г г. Сенатор, у вас еще остались сомнения?

Х е н и ш. Признаюсь, я сдался уже после высказываний профессора Голдвина, сэр. Откровенно говоря, я ждал от него категорического заверения, что такая работа невозможна и не имеет смысла. Но коль скоро это не так...

Б р э г г (выходт из-за стола и оказывается человеком небольшого роста). Итак... итак, случилось то, чего я ждал и чего опасался. Равновесие сил в мире может снова резко нарушиться. (Подходит к карте-табло, отдергивает штору, смотрит на Восточное полушарие.)

Г о л д в и н. Простите, сэр, нет оснований считать, что русские – если они действительно ведут такую работу – добьются успеха.

Б р э г г. Профессор, в свое время вы участвовали в создании атомной бомбы. Скажите: тогда, в самом начале работы, у вас была уверенность в успехе?

Г о л д в и н. М-м... ее не было до испытания в Аламогордо, сэр.

Б р э г г. Однако вы работали. Я понимаю вас, профессор: вы чувствуете ответственность перед наукой. Но поймите и нас, политиков: а если? Если русские скрыли какое-то важное открытие и сейчас разрабатывают его?

Вы понимаете, какую угрозу это представляет для нашею ядерного щита? Мы только недавно завершили создание противоракетной системы «Найк-Зевс» стоимостью в 50 миллиардов долларов – и она может оказаться бессильной против нового оружия русских! Нам надо быть готовыми ко всему. Высокая ответственность за судьбу США, профессор, заставляет нас быть осторожными и пред-усмотрительными. (Возбуждается от собственных слов.) И даже, если хотите, более предусмотрительными, чем осторожными! Мы сможем эффективно сдерживать коммунизм, только если будем готовы отразить каждое действие красных мощным противодействием! И даже, если хотите, определить своим противодействием их дей-ствие! Я уверен, что все мы отнесемся к данной проблеме как достойные представители американского народа и свободного мира. Я жду от вас, сенатор, поддержки в кон грессе при истребовании дополнительных ассигнований на работу...

X е н и ш. Думаю, комиссия не будет противиться. Если на одной чаше весов несколько десятков миллионов долларов, а на другой – наша безопасность, надо ли сомне-ваться, что перетянет.

Б р э г г. Отлично сказано, сенатор! Я всегда считал вас достойным представителем нашего народа. Я жду oт вас, полковник, согласия организовать этот проект.

К л и н ч е р. Я согласен, сэр.

Б р э г г. Я был уверен в вас, полковник! Я жду от вас, профессор, согласия руководить исследованиями. На вашу долю остается только наука, док. В сущности, вы будете заниматься тем же, что и раньше, только в более широком масштабе... Итак?

Г о л д в и н. М-м... боюсь, что нет, сэр. Мне эта затея не по душе. Кроме чисто научных сомнений, мне не по душе то, что исследования, которые пока надлежит вести в чисто академическом плане, попадают в сферу политических и военных дел. Мне не хотелось бы возглавить новый тур в ядерной гонке... Еще никому не ясно, куда могут привести исследования, а мы уже намереваемся опередить в них русских. Это гонка к пропасти, джентльмены!

Б р э г г. И это говорите вы, один из создателей нашей ядерной мощи?!

Г о л д в и и. Да. И мне не по душе, что снова разыгрывается та же история! Тогда мы воевали с нацистами. И я, как и все, был уверен, что необходимо опередить Гитлера в создании атомной бомбы... Но русские – не Гитлер, сэр! И мы не воюем с ними.

Б р э г г. Вы... вы плохой американец, мистер Голдвин!

Г о л д в и н. Уж какой есть, сэр.

Молчание.

X е н и ш. Разрешите мне, сэр?

Министр кивает.

Профессор, откроюсь вам: я тоже считаю, что русские – не Гитлер. Но давайте смотреть на вещи трезво. Между нами и русскими существует соперничество. Вы не можете не согласиться, что оно до сих пор не вылилось в истребительную войну только благодаря равновесию сил и прежде всего – ядерному равновесию. Если они нас, то мы их,– мы их, они нас. Обе стороны ничего не выигрывают. Но представьте, что это спасительное для мира равновесие нарушилось: русские обрели оружие, нейтрализующее нашу ядерную силу. А у нас его нет... Что будет тогда? Брэгг. Да! Что тогда, профессор? Не бывает равновесия слабого с сильным – только сильного с сильным! Так что во имя безопасности Америки и западной цивилизации мы предлагаем вам взяться за работу, профессор!

Голдвин молчит.

К л и н ч е р (нервно). Я не понимаю ваших колебаний, профессор. Речь идет о гигантском проекте, об исследованиях... И каких!

X е н и ш. И в конечном счете может оказаться, что вы правы: такое оружие невозможно, все наши опасения преувеличены. Что ж, лично я только вздохну с облегчением.

Б р э г г. Итак, профессор?

Голдвин молчит.

X е н и ш. Как жаль, что я забросил физику ради политики! Меня не пришлось бы долго уговаривать.

Г о л д в и н. Вы были физиком, сенатор?

X е н и ш. Да. И тоже – ядерщиком. Но это было еще до войны, задолго до Великого Ядерного Бума. Я опубликовал только одну статью – о пузырьковой модели ядра. Может быть, помните, профессор?

Г о л д в и н. М-м... припоминаю. Была опубликована в «Физикал ревью», в 38-м или 39 году. Какой университет вы окончили?

X е н и ш. Пенсильванский... Ах, далекие милые годы! (Конфиденциально). Адмирал ждет вашего ответа, профессор.

Г о л д в и н. М-м... да-да. Я размышлял вот о чем, джентльмены: могли ли действительно русские не опубликовать важное открытие в области физики ядра? Такого прецедента еще не было... Я спросил себя: если бы ты, Бен, сейчас открыл нечто вроде цепной реакции деления – и знал, что из нее выйдет потом,– ты опубликовал бы сведения о ней? Ради признания, ради славы, ради Нобелевской премии? Нет. Я бы не сделал этого... Так почему русские ученые не могут поступить так? М-м... и кроме того,– доводы... особенно коллеги Хениша – довольно основательны. (Брэггу.) Я согласен заняться такими исследованиями, сэр. Но только исследованиями!

Б р э г г. Вот и отлично, док! Разумеется, только исследованиями, мы пока не вправе требовать от вас большего. А организацию работ возьмет на себя полковник Клинчер, проницательности которого мы обязаны раскрытием этой важной проблемы. Надеюсь, вы согласитесь с ним сотрудничать, профессор?

Г о л д в и н. М-м... Л вы какой университет окончили, полковник?

К л и н ч е р. Вест-Пойнт, сэр.

Г о л д в и н. А... кавалерист?

К л и н ч е р (оскорбленно). Военный стратег, сэр!

Г о л д в и н. М-м... ну, да все равно. (Встает.) Разрешите откланяться! (Уходит.)

Б р э г г. Ох, эти яйцеголовые! Откровенно говоря, мне не нравится настроение этого Голдвина. Не поискать ли нам кого-нибудь другого, полковник?

К л и н ч е р. К сожалению, выбирать не приходится, сэр. Специалистов по нейтрино немного, а такого класса, как Голдвин, просто нет. Я думаю, нас не должны занимать его взгляды, сэр. Пусть исповедует что угодно, лишь бы делал то, что мы хотим.

Б р э г г. Нужно будет заставить его делать это, полковник!

К л и н ч е р (замявшись). Боюеь, что я... что мне... во всяком случае в нынешнем положении – трудно иметь достаточное влияние, сэр. Вы же видели, как он со мной разговаривал.

X е н и ш. Полковник прав, сэр. Они очень чтят звания и чины, эти яйцеголовые.

Б р э г г. Понимаю. Когда законопроект будет утвержден, мне, думаю, удастся убедить президента присвоить вам, Клинчер, звание бригадного генерала – учитывая важность работы. Итак, за дело... генерал! (Встает, давая попять, что аудиенция окончена.)

Клинчер и Хениш уходят. Тотчас поднимается адъютант.

А д ъ ю т а н т (подходит к столу, кладет несколько бланков). Дневные сводки, сэр.

За дверью.

К л и н ч е р (Хенишу). Примите мою благодарность, сенатор. Не ожидал!

Х е н и ш. Не стоит. Генералом больше, генералом меньше – это уже ничего но меняет. (Уходит.)

К л и н ч е р (жмет себе руку). Поздравляю вас, генерал! Поздравляю! За работу! Что ж, в конце концов Гровс мог – а я не смогу?!

Затемнение. Освещается левая сторона сцены. Кабинет Макарова в министерстве. Столы, составленные буквой «Т», ковровая дорожка, телефон с коммутатором, коричневый сейф. За столом Макаров. Входит, слегка прихрамывая, Шардецкий.

М а к а р о в. Иван Иванович, рад вас видеть в добром здравии!

Ш а р д е ц к и й. Здравствуйте, Олег Викторович. Я к вам, как гоголевский городничий,– с пренеприятнейшим известием... (Быстро проходит, усаживается.) Американцы закрыли нейтрино.

М а к а р о в. В каком смысле – закрыли?

Ш а р д е ц к и й. Не в физическом, разумеется. Из последних выпусков американской литературы по ядерной физике исчезли публикации по нейтрино и слабым взаимодействиям – хотя еще месяц назад они превалировали.

М а к а р о в. Ого... Такое уже было!

Ш а р д е ц к и й. Да. Так было с публикациями по делению урана – когда начались работы по созданию урановой бомбы. Так было с публикациями по термоядерному синтезу – когда начались работы по водородной бомбе. Аналогия напрашивается сама. Кроме того: симпозиум по физике слабых взаимодействий, который должен быть в феврале в Сан-Франциско, отменен.

М а к а р о в. Могу еще дополнить: недавно конгресс США утвердил дополнительные ассигнования в размере 55 миллионов долларов на исследовательскую работу по министерству обороны... Значит, это всерьез, Иван Иванович!

Ш а р д е ц к и й. Всерьез. И они сами указывают нам направление исследовательской работы... Спасибо им хоть за это! (Встает, прихрамывая, шагает по кабинету.) Но если так – куда идем? Управление устойчивостью ядер атомов, из которых состоит все и вся на Земле. Вы представляете, что это может значить? Взрывы зарядов докритической массы – то есть ядерных бомб на складах или реакторов на атомных электростанциях и кораблях. Или станут радиоактивными обычные вещества, вода, например... Черт знает что! (Садится.) Знаете, я ехал к вам в такси, разговорился с водителем. Речь зашла о ядерных делах... Не только наши с вами умы они занимают, эти дела. Знаете, что сказал таксист? «Перебить, говорит, надо всех этих ядерщиков, пока не поздно!» А?

М а к а р о в. Э, безответственные, обывательские рас-суждения!

Ш а р д е ц к и й. А что? Может, в этом и состоит сермяжная правда: перебить нас – и все? Да, но почему именно нас? Почему не политиков, от которых зависит: пустить ядерное оружие в ход или нет? Не военных, ко торые разрабатывают стратегию с применением ядерного оружия? Не рабочих атомных заводов, наконец, которые тоже ведают, что творят? Все эти люди могли бы заняться чем-то иным. А мы, физики, что – делаем, что умеем. Ядро – наш хлеб... (Трет лицо.) Простите, Олег Викторович, я ужасно расстроен этими сообщениями.

М а к а р о в. Э, Иван Иванович, не принимайте все так близко к сердцу! Есть ситуация в мире, в ней надо действовать соответственно – и все. А таксист – что таксист... Ну, так – беретесь?

Ш а р д е ц к и й. За что? Ах, вы об этом! Гм... Теперь я буду страховаться, Олег Викторович. Вы ведь, небось, сразу навалите на нас постановление: умри, но сделай. А если не сделаем? Мало знаем об этой проблеме. Если не откроем этот процесс?

М а к а р о в. Откроете, Иван Иванович, вы – да не откроете! Помните, как было в 46-м? Важно было знать, что есть атомная бомба. Так и сейчас... Не такие американцы дураки, чтобы без ничего отвалить на работу пятьдесят миллионов. Выходит, они что-то знают. Значит, возможно! Вы же сами говорите: они подсказывают направление поисков – нейтрино. Кому же, как не вам?

Ш a p д е ц к и й. Гм... а если все-таки не выйдет? И спросят вас: куда смотрели?

М а к а р о в. Как – куда? На передовую в техническом отношении державу. Теперь-то все проще, Иван Иванович. Теперь: надо!

Ш а р д е ц к и й. Тоже верно... Что ж, входите с предложением в правительство, Олег Викторович. Надо, куда ж денешься...

М а к а р о в. Да-а, опять мы отстали... Ну, ничего. Догоним. Не впервой!

Занавес

Действие второе. Поиски в потемках

Картина первая

Освещена левая половина сцены. Кабинет Шардецкого в КБ-12. Широкое окно. За ним – обычный для исследовательских организаций пейзаж: ящики с нераспечатанным оборудованием, баллоны со сжатыми газами, мачты и трансформаторы высоковольтной подстанции. Далее: снежное поле, и на горизонте темная бахрома леса. На стене кабинета: небольшая коричневая доска, таблицы радиоактивных семейств и портрет И. В. Курчатова. На столе – микрофон селектора. В кабинете: Ш а р д е ц к и й, Ш т е р н, С а м и н с к и й, С е р д ю к, В а л е р в е р, Я к у б о в и ч и С а м о й л о в. Идет оперативка.

Ш а р д е ц к и й. Начнем по порядку. Первый экспериментальный. Прошу, Исаак Абрамович. Чего достигли за последний месяц?

Ш т е р н. Исследовали нейтрин-мезонные взаимодействия на средних энергиях. Ничего нового, Иван Иванович. Думаем перейти к большим энергиям.

Ш а р д е ц к и й. Сколько опытов провели?

Ш т е р н. Более двух тысяч. По пять опытов в каждом поддиапазоне. Просмотрели 95 тысяч «трековых» снимков.

Ш а р д е ц к и й. Солидно. Что ж, переходите к большим... Второй экспериментальный отдел – прошу, Игорь Алексеевич.

С а м и н с к и й. Нам было задано отработать методику генерации нейтрин на встречных пучках заряженных частиц в ускорителе. По данной теме проведены все запланированные эксперименты и восемь семинаров. Подготовлены для публикации в закрытых сборниках пятнадцать статей...

Ш а р д е ц к и й. Ну, а генерация нейтрин?

С а м и н с к и й. Не получается, Иван Иванович... Мы следуем в точности вашей теории, но...

Ш а р д е ц к и й. Игорь Алексеевич, ваша задача: добиться генерации, а не следовать моим теориям. Не выходит по моей, примените Голдвинскую, Бóровскую, выдумайте свою. Важно – достичь!

С а м и н с к и й. Слушаюсь, Иван Иванович. Будем пробовать.

Ш а р д е ц к и й. Давайте... Третий экспериментальный, прошу.

С е р д ю к. Изучали взаимодействие нейтрин и антинейтрин от уранового реактора на гамма-радиоактивный кобальт и альфа-радиоактивный уран-235. Результат отрицательный.

Ш а р д е ц к и й. Сколько облучений выполнили?

С е р д ю к. Более трех тысяч.

Ш а р д е ц к и й. Тоже солидно. Значит, и эта возможность отсекается. Пробуйте теперь облучать ядра нейтринами малых энергий, Евгений Сергеевич.

С е р д ю к (морщится). Их очень трудно обнаруживать, Иван Иванович, мало сечение захвата.

Ш а р д е ц к и й. Так не заниматься этим, что ли? Искать там, где светло? Усовершенствуйте способы отсчета нейтрин... Дальше. Лаборатория плазмы, прошу.

Я к у б о в и ч. Генерация нейтрин в высокотемпературной плазме идет, но очень неустойчиво. Опыты требуют более точной теории устойчивости плазмы, коей, к сожа лению, нет.

Ш а р д е ц к и й. А почему нет? Теоретический отдел?

В а л е р н е р (нервно). Теоретический отдел, теоретический отдел – чуть что, сразу теоретический отдел! Теория строится на основе опытных данных, Иван Иванович. Точная теория – на основе достаточных опытных данных. Через две точки можно, как известно, провести множество окружностей – определенную же окружность можно провести лишь по трем точкам! Пока что плаз-менники дали нам, образно говоря, лишь две опытные точки. Этого, увы, недостаточно!

Я к у б о в и ч. Так вы ж меня извините, Шарль Борисович, по трем точкам я и без вас окружность построю.

В а л е р н е р. Но и вы меня извините, дражайший Илья Васильевич! Не об окружности речь!

Ш а р д е ц к и й. Все ясно, Иван кивает на Петра...

В а л е р н е р. А Петр на Ивана, вот именно! И примирить эти возможности, Иван Иванович, нет никакой возможности.

Ш а р д е ц к и й. Тоже верно... Ну, а чем порадует нас группа «Эврика»?

С а м о й л о в (рассеянно). Мы – что? Мы ничего. Работаем. Обнаружили еще с полдесятка «комариных эффектиков»... Да что толку? Ни за какой не ухватишься. Все их можно объяснить. Нам такие ни к чему.

Ш а р д е ц к и й. Ясно... (Раздраженно.) Почему вы опять небритый, Петр Иванович? Сколько раз я пас просил хотя бы на совещания являться выбритым!

С а м о й л о в (трогает щеку). Думаете – поможет?

Ш а р д е ц к и й. Поможет, не поможет – извольте придерживаться хорошего тона. (Помолчав, ко всем.) Что ж, товарищи, продолжаем искать. Пусть вас не огорчает, что весь этот год мы получали одни отрицательные результаты. И отрицательное знание – знание. Знание того, что по этому пути идти нельзя, надо выбирать иной. Чем больше мы отсечем неудачных вариантов, тем вернее будет удачный. Есть в природе процесс стабилизации ядер, не может его не быть... Все.

Командиры расходятся. У стола остается Саминский.

С а м и н с к и й. Иван Иванович, я хотел бы обсудить с вами тему диссертации. И прошу вас быть ее руководителем.

Ш а р д е ц к и й. Какую же вы выбрали тему?

С а м и н с к и й. «Некоторые аспекты методики генерации нейтрин на встречных пучках в синхротроне».

Ш а р д е ц к и й. Помилуйте, Игорь Алексеевич, но ведь генерации вы еще не добились?!

С а м и н с к и й. Для написания диссертации это не имеет решающего значения, Иван Иванович. От соискателей требуется доказать свои возможности в научных изысканиях...

Ш а р д е ц к и й. Так вы сначала докажите эти свои возможности работой. От чужой теории боитесь отклониться! Самому думать надо. Как угодно, но я категорически против такой диссертации.

С а м и н с к и й (встает). В таком случае... мне ничего не остается, как... словом: вот! (Кладет на стол заявление.)

Ш а р д е ц к и й. Что ж... удерживать не в моих правилах. (Подписывает заявление.) У вас все?

С а м и н с к и й (берет заявление). Нет, не все! Насчет этого вашего утешения, Иван Иванович, что и отрицательный результат – результат... Знаете, таким способом хорошо ловить льва в пустыне! Вот так-с! Да-с!

Ш а р д е ц к и й. Тоже верно... Не забудьте хлопнуть дверью.

С а м и н с к и й уходит, хлопая дверью. Ш а р д е ц к и й, сгорбившись, сидит за столом. Входит М а к а р о в – он в модном зимнем пальто, в пыжиковой шапке, с портфелем.

М а к а р о в. Добрый день, Иван Иванович! (Раздевается, вешает пальто на стойку). Вот решил вас навестить, поглядеть, как дела, не нужно ли чего.

Ш а р д е ц к и й. Здравствуйте, Олег Викторович. С приездом. (Трет правую сторону головы, морщится.)

М а к а р о в (садится у стола). Вы нездоровы, Иван Иванович?

Ш а р д е ц к и й. Э, пустяки, не обращайте внимания. Просто я теперь точно знаю, какая часть моего мозга ведает научными делами. Вот эта (показывет) – от виска до затылка... Плохи дела, Олег Викторович. Год прошел, как сон пустой. В пересчете на коллектив – четыре тысячи лет... Вот сейчас уволился один начальник отдела. Пустой человек, посредственный исследователь – а неприятно. От меня никто никогда не уходил, разве что сам избавлялся... (Встает, прихрамывая, шагает по кабинету.) Мне уже неловко перед сотрудниками. Год назад я перед ними соловьем заливался на семинарах: что-де при нынешнем уровне экспериментальной техники, при наших знаниях, при нашем оснащении – весь пятидесятилетний путь от открытия Беккереля до термоядерной реакции можно пройти за несколько месяцев. И это действительно так: можно... если иметь соответствующее открытие. А его нет.

М а к а р о в. В чем же суть ваших затруднений? Я, конечно, отстал, но вы, пожалуйста, объясните, чтобы я отчитался в Москве.

Ш а р д е ц к и й. Объяснить можно... Объяснить все можно. А вот сделать... Словом, так. (Подходит к доске, рисует мелом круг, в нем – малые кружки). Вот атомное ядро, система из десятков частиц-нуклонов. Когда-то, миллиарды лет назад, во Вселенной конденсировались облака ионизированного водорода... Уплотнялись, загорались звездами. Потом часть звезд взрывалась. Так получились тяжелые атомные ядра. Сначала в них был избыток энергии – ну, еще бы: взрыв звезды – не шутка! Излучением частиц и электромагнитных квантов ядра отдали избыток энергии в среду, успокоились. Не все, впрочем – некоторые, естественно радиоактивные, до сих пор успокаиваются. По сути, естественная радиоактивность – это отголосок тех давних взрывов звезд, в которых возникали вещества... И вот над каким вопросом мы сейчас бьемся: взаимодействуют ли ядра с окружающей средой непрерывно – или только в актах распада, который может произойти раз в миллиард лет? Может и вовсе не произойти. Это, если хотите, вопрос философский: или ядро – идеальная система, созданная навеки неким божеством, или оно связано с окружающей материей и непрерывно, как и все прочее, обменивается с ней энергией. Если идеальная – значит, все в воле господа, физикам здесь делать нечего. Захочет бог: ядро распадется, будет цепная реакция, взрыв, атомная война, что угодно. Не захочет – ничего не будет...

М а к а р о в. Бог-то бог, да и сам не будь плох.

Ш а р д е ц к и й. Тоже верно... Итак, если ядро взаимодействует со средой – надо уловить это взаимодействие и управлять им. Умозрительно: взаимодействует. И именно с нейтрино, ничтожной всепроникающей частицей. Здесь, если угодно, доказательство от противного: Солнце и звезды излучают столько нейтрин, что каждую секунду через нас с вами проходят миллиарды миллиардов миллиардов этих частиц. Потоки нейтрин проницают Землю так, будто она прозрачна для них, будто ее вовсе и нет. Но она-то есть! И на пути каждого нейтрино – миллиарды ядер. Мы не обнаруживаем обычно никаких изменений в ядрах, облученных нейтринами – но значит ли это, что их нет? Может, мы просто не можем их уловить? (Вздыхает.) И мы действительно не можем пока уловить такие изменения.

М а к а р о в. Да, сложно... Что же все-таки сделано?

Ш а р д е ц к и й. Почитай что ничего, Олег Викторович. (Стирает рисунок.) Отбраковали несколько десятков вариантов... Но сколько еще вариантов впереди, я не знаю.

М а к а р о в (начинает волноваться). Но как же все-таки так, Иван Иванович! Мы вас всем обеспечиваем, средств не жалеем, дефицитное оборудование закупаем... Вот, кстати, на днях прибывает из Японии комплект лучевых анализаторов со сверхвысокой разрешающей способностью. Пожалуйста, берите!

Ш а р д е ц к и й. Не нужны нам пока эти анализаторы, Олег Викторович. Думать нам надо. Думать!

М а к а р о в. Но ведь никаких сдвигов, никакой гарантии. А американцы работают вовсю, Иван Иванович, есть данные.

Ш а р д е ц к и й. И что же у них получается?

М а к а р о в. Таких данных нет, но... надо все-таки быстрее.

Ш а р д е ц к и й. Ну, это уж так водится: давай-давай. Даем-даем...

М а к а р о в. А как же вы хотите, Иван Иванович?! Ведь у вас столько специалистов с высшим образованием исследования ведут. Должны же что-то найти!

Ш a p д е ц к и й. Тоже верно... А может, лучше будет, если мы ничего не найдем, а? Пусть люди управятся с тем, что уже есть.

М а к а р о в. Ну, вот видите, какие у вас настроения! А ведь сами брались за работу, инициативу проявляли! Как хотите, а эти японские анализаторы я вам заразнаряжу.

Ш а р д е ц к и й. Зачем? Чтобы в случае чего уйти в кусты: мол, все меры принял, всем обеспечил – они виноваты! Перестраховываетесь?

М а к а р о в (встает). Вы забываетесь, товарищ Шардецкий!

Ш а р д е ц к и й (устало). Извините, Олег Викторович... Я скоро на свою тень кидаться начну. Эх, Олег Викторович, в науке один начальник – природа. И ее действия не обжалуешь ни в какие инстанции...

Затемнение

Картина вторая

Освещена правая сторона. Обширная приемная в исследовательском Центре «Нуль». Кресла, столы, телефоны. Друг против друга двери в кабинеты Голдвина и Клинчера. В углу демонстрационная модель атомного ядра из разноцветных шаров. Видна часть кабинета-лаборатории Голдвина: лабораторный стол с приборами, книжный шкаф, часть пульта, прозрачная стена из свинцового стоила, за ней – реакторный зал в перспективе. За столом у двери кабинета Клинчера сидит л е й т е н а н т, бывший сотрудник и нынешний адъютант К л и н ч е р а.

К л и н ч е р (входит, бодро). Доброе утро! Лейтенант (вскакивает). Доброе утро, сэр! Клинчер. Что у нас на сегодня? Лейтенант (протягивает бумагу). Вот, сэр, целый список желающих посетить Центр.

К л и н ч е р. Опять... (Просматривает список.) Мистер Реджинальд Глориан, руководитель исследовательского отдела «Америкен Атомик Корпорейшн», желает познакомиться с направлением и перспективами работ... Стюарт Бигль, член правления «Коламбиа Реакторе Компани», просит познакомить... Мартин Дубербиллер, член правления «Интернейшнл Бизнес Мэшин Компани»... Так-так... «Юнайтед Эвиэйшн энд Рэкете Компани»... «Дейтрий-Тритий Корпорейшн»... «Ньюклиар Флотс Инкорпорейтед»... «Белл Телефон Лаборатори»... «Коммюникейшн Сэтеллайт Корпорейшн»... «Дженерал Моторс»... Словом, еще десяток солиднейших фирм!

Л е й т е н а н т. Вы теперь воротила, сэр.

К л и н ч е р. Да-да... Это нам, Стивен, не в управлении прозябать. (Возвращает бумагу, задумчиво.) Но хотел бы я знать: зачем он это делает?

Л е й т е н а н т. Кто, сэр?

К л и н ч е р. Некто Стивен. Некто, который через третьих лиц дал знать оборонным фирмам, что мы разрабатываем новое оружие. Ведь ни одна компания не передаст такую информацию другой,– а они все здесь. Желают ознакомиться... Черт бы их побрал!

Л е й т е н а н т. Не пропускать, сэр?

К л и н ч е р. Что-о? Из вас не получится деловой человек, лейтенант. Пропустить! Провести их к главному экспериментальному корпусу. Я сам буду давать объяснения.

Л е й т е н а н т. И этих, сэр? (Протягивает другую бумагу.)

К л и н ч е р (читает). Доктор Ширрер и доктор Мак-Круп из Американского общества врачей-психиатров... А им что нужно?

Л е й т е н а н т. Я узнавал, сэр. Доктор Ширрер объяснил так: значительная часть психических заболеваний вызвана распространением ракетно-ядерного оружия. Для оценки перспектив развития своего общества они хотели бы выяснить, как повлияет на психическую конъюнктуру в стране создание нового оружия.

К л и н ч е р. Черт знает что! Нет, этих не пускать – У нас все-таки секретное предприятие.

Л е й т е н а н т. Ясно, сэр. (Берет бумаги, уходит.)

Г о л д в и н (входит). Доброе утро. Генерал, я еще неделю назад советовал приостановить строительство второго экспериментального корпуса, однако работы продолжаются. Почему? Я ведь объяснил, что нет смысла строить его, пока не ясны результаты предварительных опытов.

К л и н ч е р. Мы не можем прекратить работы, профессор. Нас то и дело посещают представители солидных фирм, видные политики и чиновники. Что будет, если они увидят застой? А как идут опыты?

Г о л д в и н. По-прежнему. Подробные сведения вы сможете почерпнуть в отчетах, переданных в архив. (Направляется к кабинету.)

К л и н ч е р. Кстати, док, русские закупили в Японии... эти... как их? (Вынимает блокнот.) Вот: лучевые анализаторы высокой разрешающей способности. Цена комплекта: миллион шестьсот тысяч долларов... Вот видите, профессор!

Г о л д в и н. Я знаю, что вы скажете дальше, генерал! Я сразу предупредил, что буду исследовать проблему, а не копировать что-то, что делают русские. И мне нет дела до их закупок в Японии, в Парагвае или на Береге Слоновой Кости. Я веду работу по своему разумению!

Ф р е н к (появляется в дверях). Доброе утро! Бен, я ждал вас: запускаем ускоритель на встречных пучках. Пойдемте!

Г о л д в и н. С удовольствием, Френк. (Направляется к двери.) Лучевые анализаторы... Как вы думаете, Френк, нам в исследованиях могут понадобиться лучевые анализаторы? (Уходят.)

Телефонный звонок.

К л и н ч е р (берет трубку). Генерал Клинчер. Да, лейтенант. Ждут? Отлично. Иду! (Уходит.)

Непродолжительное затемнение, свидетельствующее, что время идет. Свет, В приемную входит Дубербиллер, полный пожилой человек. Осматривается. Подходит к модели ядра, тычет пальцем. Шары колышутся. Заглядывает в кабинет Голдвина, берет со стола книгу, раскрывает.

Д у б е р б и л л е р (читает). «...В согласии с явлениями бета-распада лагранжиан четырехфермионного взаимодействия может быть описан как произведение лептонных и нуклонных токов...» Ух, тарабарщина! (Кладет книгу, выходит в приемную.) Интересно, на этом ранчо можно найти сифон с содовой?

Входит сенатор X е н и ш.

Эд! Капитан Хениш, будь я проклят! (Раскрывает объятия).

X е н и ш. Майор Дубербиллер! Март! Вот так встреча!

Они обнимаются. Рассматривают друг друга.

Д у б е р б и л л е р. Ах, черт побери, Эд! Германия, сорок пятый... Какие мы тогда вывезли картины! А ты постарел, Эд.

X е н и ш. Да и ты не помолодел, Март! Время летит!

Д у б е р б и л л е р. Эд, ты здесь от «Глобус Компани»?

Х е н и ш. Нет. От сената Соединенных Штатов. Я отошел от дел компании, Март. Политика, брат, отнимает все... А ты?

Д у б е р б и л л е р. От «Интернейшнл Бизнес Мэшин». Здесь сегодня целый табун разных представителей. Водят, как туристов по Колизею! Я удрал... Эд, ты должен быть в курсе: это – серьезно?

X е н и ш. Что именно?

Д у б е р б и л л е р. Ну, то, что толковал нам генерал Клинчер: будто после завершения этих исследований ядерное оружие и все, с ним связанное, потеряет свое значение. Наша компания вкладывает очень крупные средства в разработку электронных систем управления глобальными ракетами... Ну, о чем говорить: все мы связаны с ядрышком. А, Эд?

X е y и ш. Генерал не заинтересован преувеличивать, Март.

Д у б е р б и л л е р. И когда будет это новое оружие? Лет через пять?

X е н и ш. Март, я и так сказал тебе гораздо больше, чем следует. Я ведь сенатор.

Д у б е р б и л л е р. Ну, Эд, мы же вместе воевали!

Х е н и ш. Думаю, что не позже, чем через год, Март.

Д у б е р б и л л е р. Так... ясно. Ясно! Спасибо, Эд. Ну, я, пожалуй, пойду. (Жмет руку Хенишу.) Когда вернешься к делам, я к твоим услугам, Эд. Будь здоров! (Уходит.)

Хениш усаживается в кресло,вытягивает ноги, закуривает.

К л и н ч е р (входит, бросается в кресло напротив). Добрый день, сенатор! Уфф... Измотали меня эти представители! «Скажите, генерал...», «Объясните, генерал...» Как будто я обязан разбираться в физике, чтобы руководить этой конторой!

X е н и ш. Обязаны, генерал.

К л и н ч е р. Ну... Гровс обходился без физики, когда ворочал Манхеттенским проектом! (Помолчав.) Послушайте, сенатор. У меня к вам серьезный и... и неприятный разговор. Да-да. Зачем вы распространяете информацию о направлении исследований в Центре? Ведь потоки представителей фирм – ваша работа.

X е н и ш. Вы уверены, сэр?

К л и н ч е р. Я знаю это, сенатор. Я через Управление разведки проследил каналы, по которым фирмы получали информацию – и они сходятся к одному источнику: к вам. Я помню и ценю вашу поддержку, поэтому мне неприятно знать то, что я знаю. Но, как хотите, мне придется сообщить это адмиралу. Сейчас, когда еще нет надежных результатов, создавать бум вокруг работы!..

X е н и ш. Вы ничего не сообщите, генерал.

К л и н ч е р. Вот как!

X е н и ш. Да. Вы разбираетесь в теории надежности электронных устройств?

К л и н ч е р. Нет... Зачем это мне?

X е н и ш. Хочу вас познакомить с интересными работами в этом направлении одного русского... (Достает из кармана несколько брошюр, протягивает генералу.) Полистайте. Они снабжены английскими аннотациями. Там автореферат диссертации на соискание ученой степени кандидата наук на тему «Способы повышения надежности электронных устройств» и три статьи, опубликованные в прошлом году в русских журналах... Кстати, мне не пришлось прибегать к услугам разведки, чтобы добыть эти оттиски – их легко можно получить через Международный библиотечный фонд.

К л и н ч е р (рассеянно вертит брошюры в руках). Зачем это мне?

X е н и ш. Л затем, что автором этих статей и диссертации является известный вам стажер Илья Степэнтчэйв, некогда аспирант, а ныне доцент кафедры электроники в Московском физико-технологическом институте. Так там написано.

К л и н ч е р (листает). Вот как! Это интересно.

Х е н и ш. Это более чем интересно, полковник...

К л и н ч е р. Генерал, сэр. Бригадный генерал!

X е н и ш.Это более чем интересно, полковник. Это значит, что стажер Степэнтчэйв не был агентом, выведывавшим наши разработки в области ядерной стабильности. Это значит, что ваши данные о развернутой русскими работе в этой области – ложны... майор! Это значит, что возглавляемая вами работа стоимостью в пятьдесят миллионов долларов – колоссальная афера... лейтенант Клинчер!

К л и н ч е р. Не спешите унизить меня, сэр! Вы забываете, что эти данные подтвердили вычислительные машины, что с ними согласились специалисты! Хениш. Машины работают на тех, кто их программирует, сэр. Специалисты – на тех, кто им платит.

К л и н ч е р. Неужели... Неужели они обманули меня?

X е н и ш. Вы хотели, чтобы вас обманули, Клинчер.

К л и н ч е р. Но... Но есть данные, что русские работают!

Х е н и ш. Теперь вашими данными побрезгуют даже репортеры Херста.

Ф р е н к (появляется в дверях). Добрый день, сенатор! Каким ветром...

К л и н ч е р. Значит, это все он? (Вскакивает, бросается к Френку.) Ты... Ты, грязный провокатор! Убью!

X е н и ш. Клинчер, сесть!

Клинчер беспомощно оглядывается.

Сесть!!!

К л и н ч е р. Но ведь... это все он! Он! Боже, что теперь будет? (Опускается в кресло, закрывает лицо ладонями.)

Ф р е н к. Что с вами, генерал? Что здесь происходит?

X е н и ш. Ничего особенного, мой мальчик. Просто все раскрылось.

Ф р е н к. Что именно?

Х е н и ш. Твоя шутка со Степэнтчэйвом, Френк.

Ф р е н к. Да? Уже? (Опускается в кресло.) Жаль... Я думал, у нас есть еще года полтора в запасе. Мы бы успели выйти на верную дорогу...

X е н и ш. Не выйдете вы на нее и за двадцать лет, парень. Я как-никак тоже физик. Кроме того, я выяснил мнение и других физиков, не только Бена Голдвина... Дохлое дело, сынок! (Хлопает Френка по колену.) Вы могли обвести такого самонадеянного болвана, как Клинчер... который к тому же желал, чтобы его обманули – как девственница желает, чтобы ее соблазнили!

Клинчер делает движение.

Молчать, генерал! Но старого Хениша вам не обвести. Старый Хениш сам кого хочешь обведет!

Ф р е н к. Что же вы теперь намерены предпринять?

Х е н и ш. Ничего особенного. Ничего особенного, сынок.

Входит Голдвин с лабораторным журналом под мышкой. Судя по походке, он сильно устал. Оглядывает собравшихся.

Г о л д в и н. Добрый день, сенатор. (Присаживается к столу, что-то записывает в журнал.)

X е н и ш. Добрый день, профессор. (Поднимается, прохаживается по приемной и, будучи в хорошем настроении, повторяет.) Добрый день, добрый день! (Останавливается у модели ядра.) Это оболочечная модель, профессор?

Г о л д в и н (не поднимая головы). Да.

X е н и ш. Ага. Ну, конечно: красные шары – протоны, белые – нейтроны. Что ж, наглядно... Профессор, а вам не кажется, что пузырьковая модель была вернее этой грозди? Ядерные силы – натяжение пленки, электрическое отталкивание протонов – давление воздуха. А?

Г о л д в и н. Нет, не кажется. Пузырьковая и капельная модели слишком примитивны, они не передают строения ядер.

X е н и ш. Да? Возможно, возможно... Я, конечно, отстал. Постойте, что это? (Отделяет один шарик от модели, рассматривает.) Боже мой, резиновые шары «Глобус ком-пани»! Я и не знал, что они до сих пор выпускаются! (Отрывает нитку, картинно прохаживается по приемной.Клинчер и Френк, как завороженные, следят за ним.) Покупайте надувные шары «Глобус компани»! Дети, покупайте карандаши, перья, тетради, пеналы только в магазинах «Глобус компани»! «Глобус компани» существует для вас! Покупайте! Покупайте! Покупайте!

Г о л д в и н (поднимает голову, строго). Что с вами, сенатор?

X е н и ш. Воспоминания, док, воспоминания... Ведь с этих шариков все и началось. В 1880 году мой дед Генри Арнольд Хениш открыл в Окленде, штат Калифорния, лавку по торговле игрушками и товарами для школьников. До своей смерти старый Генри успел сколотить двести тысяч и открыть филиалы во всех городах Западного побережья... (Любуется шариком.) Ах, девятнадцатый век, тихий, неторопливый девятнадцатый век! При моем отце, Бирайя Хенише, «Глобус компани» расширила и ассортимент товаров, и обороты: она ставила на науку и росла вместе с веком. И теперь: покупайте масс-спектрографы «Глобус компани»! Покупайте лабораторное оборудование для физических исследований «Глобус компани»!

Г о л д в и н (смотрит на него с любопытством). Именно поэтому вы изучали физику, сенатор?

Х е н и ш. Да. Я всегда считал непрочным положение дельцов, которые ничего не смыслят в своих товарах. Такие рано или поздно прогорают, ибо им приходится доверять специалистам... Конечно, я мог бы стать физиком-профессионалом – но зачем? В сущности, разница между специалистом и спекулянтом невелика. Спекулянт наживается на том, что знает: где дешево купить и где дорого продать, то есть на своих знаниях. Ученый наживается на том же...

Ф р е н к. А вы садист, Хениш!

X е н и ш. Тихо, парень, тихо! Кстати, о физике, профессор: сегодняшний опыт, конечно, не дал утешительных результатов?

Г о л д в и н. Нет.

Х е н и ш. А когда ожидаются результаты?

Г о л д в и н. Об этом я определенно могу сказать только через полгода, когда закончим предварительные опыты.

Х е н и ш. А не хватит ли прикидываться, док? Здесь все свои. И все всё знают.

Г о л д в и н (с досадой). Не понимаю, что вам угодно от меня, сенатор!

Х е н и ш. Вот как... Постой! Френк, разве он ничего не знает?

Ф р е н к. Нет. Ушли бы вы отсюда, сенатор...

X е н и ш. Вот это да! (Хохочет.) Вот это да! Ну и ну! Ай да Френк, молодчага, ловкач! Обвести – и кого? Профессора Бенджамена Голдвина, физика с мировым именем, Нобелевского лауреата! И на чем? На физике! Ты далеко пойдешь, мой мальчик!

Ф р е н к. Ушли бы вы, Хепиш...

Г о л д в и н. В чем дело, Френк? Что здесь происходит?

Х е н и ш. Тихо, парень. Я сам. Дело в том, док, что исходные данные, с которых начиналась работа: будто русские ведут исследование по управлению свойствами ядер с применением нейтрин и что они заслали к нам агента – ложны. Они сфабрикованы полковником Клинчером при деятельном участии вашего верного ассистента и заместителя по экспериментальной части доктора Френсиса Гарди. Просто полковнику Клинчеру очень хотелось стать генералом, а Френку... наверно, ворочать большими делами в науке. Да, Френк?

Клинчер вдруг встает, вынимает пистолет, делает шаг вперед, подносит дуло к виску.

Г о л д в и н. Генерал, что с вами?! Опомнитесь!

X е н и ш. Тс-с... Не мешайте, это же интересно!

Все в оцепенении смотрят на Клинчера. Тот рассчитывал, что кто-нибудь бросится отнять пистолет, и сейчас стоит, растерянно и умоляюще переводя глаза с Голдвина на Френка, затем на Хениша.

Х е н и ш. Слушайте, сержант, или стреляйтесь, или не отвлекайте нас от разговора.

Клинчер опускает пистолет, снова подносит его к фуражке. Дуло ходит ходуном. Наконец, не выдерживает, всхлипывает, убегает в свой кабинет.

Никакого чувства юмора у человека! Вы думаете, он делал эти жесты от стыда? От боязни потерять честь? Как бы не так! Просто он понял, что отныне нет генерала Клинчера – хозяина жизни, а есть Клинчер – мой слуга. Это неприятно, что и говорить. Но такова суровая действительность.

Г о л д в и н. И что же вы намерены предпринять?

X е н и ш. Я? Ничего. Представьте: ровным счетом ничего.

Г о л д в и н. Не понимаю. Если вы считаете, что наш проект... м-м... афера, ваш долг как сенатора разоблачить ее.

Х е н и ш (улыбается). Мой долг как сенатора... Ах, профессор! Ах, милый, наивный девятнадцатый век! Как вы считаете: для чего существуют больницы? Институты? Правительства?

Г о л д в и н (сердито). В больницах лечат людей, в институтах познают новое и применяют его в интересах общества. Правительства же организуют жизнь страны... Не понимаю, зачем вы меня это спрашиваете!

X е н и ш. Вы не правы, профессор. Ах, как вы не правы! Больницы, институты, правительства, равно как и газеты, политические партии, армии, фирмы,– существуют для того, чтобы быть больницами, институтами, правительствами, газетами, партиями, армиями... Чтобы люди, сотрудничающие в них, могли зарабатывать, преуспевать, властвовать, наслаждаться жизнью. Зачем же я буду нарушать этот установленный богом порядок? Работайте. Исследуйте! Приводите в суеверный трепет дельцов и чиновников размахом опытов. Я полагаю, что в скором времени акции компаний, загруженных оборонными заказами, начнут падать. Еще бы – сам Голдвин играет на понижение! А через год-другой, когда ваши исследования окончатся ничем, отчетом на полку – акции резко подпрыгнут. Но уже не этих фирм, а «Глобус компани»! И тогда... тогда значение «Глобус компани» будет соответствовать ее названию, а?

Г о л д в и н. М-м... не понимаю, зачем вы говорите это нам сейчас? Могли бы повременить до тех пор, пока... вы правы, так может статься – наша работа окончится ничем. Вы не находите, что ваше поведение... м-м... несколько непристойно?

Х е н и ш. Профессор, вы задали мне вопрос, эквивалентный извечному «в чем смысл жизни?». Действительно – в чем? Мудрецы не знают. Я не мудрец, но я знаю: в том, чтобы победить и насладиться победой! Сегодня день моей победы – умной, хорошо рассчитанной победы. И я могу позволить себе ту роскошь, которую не позволяют себе ни монархи, ни президенты: быть самим собой! Потому что – какой я ни есть, как бы вы ко мне ни относились – я хозяин положения. Я! И вы должны знать: теперь вы работаете на меня. (Он прогуливается по приемной с шариком в руке – сытенький и наглый. Он – хозяин, стесняться нечего. Может даже звучно отрыгнуть при всех.)

Г о л д в и н. Да... понимаю: вам нечего бояться разоблачений с моей стороны. М-м... но вот что. Негласной целью наших исследований, если хотите, мечтой...– впрочем, что вам до мечты! – было найти способ нейтрализовать ядерное оружие. Разве вы не заинтересованы в этом – просто как человек? Вы осведомлены о запасах ядерного оружия на Земле и отлично знаете, что живых после этой войны не будет.

X е н и ш. На Земле, профессор. Только на Земле! И этот вариант учтен. Еще лет восемь-десять мир пробалансирует в нынешнем неустойчивом равновесии. А за это время вы... собственно, не вы, а подобные вам «корифеи» в области ракет – создадут для нас отменные космические ковчеги: с атомными двигателями, запасами на многие годы, со всеми удобствами. Построят внеземные станции. А за это мы вас – не всех, конечно, наиболее достойных – пустим в эти ковчеги, когда на Земле станет жарко. И пусть будет, что будет! Со стороны это, пожалуй, будет выглядеть даже красиво...

Ф р е н к. А остальные?

Х е н и ш. А что – остальные! Нам должно быть так же мало дела до них, мой мальчик, как им до нас... Нет, я, конечно, никому не желаю зла. Надеюсь, вы не разделяете взгляды красных: каждый состоятельный человек – этакий мировой злодей? Господи, какой же я злодей! Я даже в войну никого не убил и не ранил. Я просто продаю свои товары: резиновые шарики, термостаты, синхротроны, масс-спектрографы. Ну, скоро буду приторговывать атомными подлодками и ракетами, поскольку есть спрос. Нынешняя ситуация в мире – отличная реклама для этих товаров. Но никакого злодейства нет.

Г о л д в и н. Нет – если не считать «рекламы» —способа заставить людей покупать то, что им не нужно. То, что человеку нужно, он и без рекламы купит.

Х е н и ш (строго). А вот это уже опасные мысли, профессор Голдвин. Если вы рассчитываете благополучно работать у меня, советую вам держать их при себе! Впрочем, мне пора. (Поворачивается к двери.) Всего доброго, док! Пока, Френк, гляди веселей. Ты можешь рассчитывать на место в атомном ковчеге, папаша Эд тебя не забудет.

(Уходит.)

Молчание.

Г о л д в и в. Френк, это правда?

Ф р е н к. Да... то есть, собственно, нет... то есть, я хотел... Конечно, я ни одной минуты не считал Ила шпионом, не такой он человек. Но я подумал: можно использовать ситуацию, развернуть как следует наши работы по нейтрино. (С отчаянием.) Бен, ну почему они... эти лавочники – могут использовать любые обстоятельства для своей выгоды! Почему мы это не можем?

Г о л д в и в (с некоторым удивлением). А я-то думал, что знаю вас, доктор Гарди... (Опускает голову.) Боже, какой позор! Какой стыд! Я – старый человек, который только и хотел, что честно дожить,– отдал свое имя, свои знания... И для чего? Чтобы один полковник стал генера-лом, один делец нажил миллиарды... и один ассистент моей кафедры стал заместителем директора Центра с окладом 30 тысяч долларов в год. Боже мой...

Ф р е н к (зло). А вам не кажется, что так было всегда, Бен! Всегда на наших знаниях наживались и преуспевали другие. Потому что преуспевают лишь те, кто умеет любую ситуацию применить к своей выгоде. Вот и я хочу, чтобы мы использовали...

Г о л д в и н. Уходите.

Ф р е н к. Не только для себя, Бен, нет! Ведь идея-то правильная. Вы же знаете: это возможно. Ну, трудно, ну, не получается – никогда не бывает, чтобы сразу получалось! Но если бы мы по-прежнему сидели в двух комнатах в Беркли, убивали все время на размещение заказов и поиски оборудования – разве было бы лучше? Кстати, Бен, у меня есть идея опыта, я хотел бы обсудить ее с вами: что, если комбинировать реакторы с плазменными генераторами...

Г о л д в и н. Уходите!

Ф р е н к. Ну... Не надо так, Бен. Что вы делаете? Вы же сами толкаете меня к ним.

Г о л д в и н (встает). И проваливайте к ним! Вы с этим Хенишем родственные натуры. И не смейте больше называть меня «Бен»! Я не в силах выгнать вас из Центра... Ну, куда мне: у вас теперь связи, влияние, папаша Эд! Но я вас знать не хочу. Идите к ним, к черту, к дьяволу, занимайтесь, чем хотите, стройте свое благополучие на чужих репутациях и знаниях...

Ф р е н к (умоляюще). Но, профессор... но, Бен!

Г о л д в и н. Имейте хоть сейчас человеческое достоинство, доктор Гарди. Уходите прочь!

Ф р е н к, понурив голову, уходит.

Г о л д в и н (берет журнал, идет в свой кабинет.Останавливается, беспомощно разводит руками). Вот теперь я совсем один...

Затемнение

Картина третья

В правой стороне сцепы луч прожектора выделяет фигуру Г о л д в и н а. Он ходит по кабинету. Голос его слышен теперь из динамика – это голос его раздумий.

Г о л о с Г о л д в и н а. Когда работаешь, как-то забываешь, что вокруг – люди. А они есть, они живут и поступают... Ах, Френк, как ты мог! Что же теперь будет? Неужели этот недоучка прав, и мы ничего не достигнем? Будут накапливаться ядерные заряды... А потом рваться, жечь все и вся. Он прав – правотой посредственности: чего нет, того не может быть. И мне нечего возразить ему. Нет главного открытия, главного знания о ядре. Любое исследование начинается с открытия, а я начал до открытке. Поддался иллюзии... Но теперь я должен его сделать, должен! Но – как? Да, похоже, что именно нейтрино переносят энергию от среды к ядрам и от ядер к среде. Переносят... Как? Берут и переносят... Слова, слова, пустые слова! Нет, не могу, не могу...

Затемнение справа. В левой частя сцены прожектор освещает фигуру Ш а р д е ц к о г о. Он – в своем кабинете – пишет на доске формулы реакций, уравнений. Стирает, снова пишет. Кладет мел.

Г о л о с Ш а р д е ц к о г о. Нет, и этот путь никуда не ведет. (Стирает формулы.) Но какой? (Ходит по кабинету.) Попробуем еще раз. С самого начала... Когда-то возникли частицы, атомы, звезды, планеты. Зачем? Основной целью природы не было создание атомов. Э, вообще у природы не было и нет никаких целей! Да и никакой природы нет, это понятие – вариант бога. Есть развивающаяся материя... Даже не так: изменяющаяся материя. Если системы Усложняются – это развитие, упрощаются – деградация... И сама материя не дана нам в ощущениях, иначе бы мы все о ней знали. Мы ощущаем лишь изменения в ней, процессы... И основным процессом в материи есть стремление к устойчивости всех возникающих систем. Стремление... Кто стремится? Куда? Как бессильны слова! Просто: существует то, что устойчиво. Существует то, что существует... опять масло масляное! (Садится на стул, обхватывает голову.) Тяжело. Ах, как тяжело... Попробуй осмыслить то, для чего нет слов! Ну, давай еще раз: имеется процесс обмена энергией между ядром и средой. И он связан с нейтринами...

Затемнение слева. Освещается мечущийся по кабинету Г о л д в и н.

Г о л о с Г о л д в и н а. Природа выпускала в обращение всякие частицы: устойчивые и неустойчивые. Устойчивые выжили... И что же? Почему? Как? Не знаю. Я ничего не знаю! В природе все устроено либо дурацки просто, либо гениально просто – мы же слишком умны и слишком посредственны... (Трет щеки ладонями.) Я ничего не понимаю! Я стар, устал и напуган. Мне страшно: а вдруг от моей мысли зависит – быть миру или не быть? Безумный мир! Разве можно на одного человека взвалить такую ответственность?! Что я могу?!

Затемнение справа. Прожектор освещает Ш а р д е ц к о г о. Он стирает записи с доски, отходит.

Г о л о с Ш а р д е ц к о г о. И это не то. Ядра, частицы, моменты, кванты... привычные понятия, в которые я вкладываю более глубокий смысл, чем он в них есть. Надо что то совсем иное. Что-то совсем новое и ни с чем не сообразное. Чтоб ни в какие ворота не лезло. Тогда пойму. Но этого – нет... (Подходит к книжному шкафу, достает книгу.) Посмотрим, что об этих предметах пишет профессор Голдвин!

Листает. Луч прожектора освещает стоящего рядом[1] Голдвина.

Знакомо... Известно... Знакомо... Ага, вот!

Г о л д в и н (лекторским тоном). «...Нейтрино. Пока непонятно место этой частицы в строении материи. Протоны и нейтроны образуют ядра атомов. Мезоны, обмениваясь между ними, исполняют роль ядерных связок. Электроны вместе с названными частицами образуют атомы вещества. А для чего в природе нейтрино? Трудно допустить, что оно создано лишь для подтверждения теории Паули о бета-распаде...»

Ш а р д е ц к и й. Справедливо. (Листает.) А вот это...

Г о л д в и н. «...Из этой гипотезы можно вывести захватывающее представление, что Вселенная представляет собою нейтринное море, а наш мир – лишь волнение на поверхности этого моря. Все наши наблюдения относятся к этой поверхности. Мы еще не проникли в глубинные процессы взаимопревращений в материи».

Ш а р д е ц к и й. Тоже верно. (Закрывает книгу.) Что же дальше, профессор?

Голдвин молча отступает. Прожектор, освещавший его, гаснет.

Да... жаль. Если бы мы работали вместе, то, пожалуй, осилили бы эту задачу, а? (Возвращается к доске.) Итак, нейтринное море... Попробуем представить его уравнением. (Пишет.)

Затемнение слева. Прожектор освещает Г о л д в и н а. Он стоит у лабораторного стола.

Г о л о с Г о л д в и н а. Люди уже привыкли к тому, что есть радиация, реакторы, вырабатывающие плутоний, ракеты, ядерные испытания. Они забыли, что лет тридцать назад этого наваждения не было. Они привыкли к страху... Нет, вздор: к страху привыкнуть нельзя. И страх, страх, страх царит над миром. Перед ядерной войной... и еще множество мелких страхов: не потерять работу, не быть обманутым, не оказаться посмешищем... Прекрасный мир! Мир зеленых лесов и музыки, мир умного труда, мир людей. Труд и гений человека вложен во все: в желтые нивы, в радиомачты, в быстрые самолеты, в асфальт дорог, в стены зданий. Огромный труд для жизни людей! Неужели всего этого может не стать? Безумный мир! Больной мир!.. Надо торопиться, пока не поздно – сделать, что могу. Но что я могу? Немыслимая задача: не просто понять новое – на это меня хватило бы! – а сделать нужное открытие... Как? Как нащупать связь ядра с внешним миром? (Останавливается у книжного шкафа.) М-м.. что пишет о ядрах и нейтрино мой русский коллега? (Берет книгу, листает.)

Луч прожектора освещает стоящего рядом Шардецкого.

Ш а р д е ц к и й. «...Мы замечаем лишь те взаимодействия нейтрин с ядрами, при которых происходит радиоактивный распад ядра – то есть только те, что можем заметить с помощью нынешней техники измерений. Но значит ли это, что нейтрино меньших энергий не взаимодействуют с ядром? Думаю, что нет».

Г о л д в и н. И я так думаю, коллега. Я намеревался обсудить с вами этот вопрос на симпозиуме... но он не состоялся. Что же дальше? (Листает.) Расчеты сечений захвата нейтрин... знакомо. О, вот интересная мысль!

Ш а р д е ц к и й. «...По-видимому, нет ничего более устойчивого, чем ядро, которое только что распалось и выделило избыток энергии. Исследование таких ядер представляло б большой интерес...»

Г о л д в и н. Да-да! Но как их исследовать?

Шардецкий молчит. Лицо его неподвижно. Прожектор, освещаю щий его, гаснет.

Да-да... Мы сейчас роем два туннеля через одну и ту же гору. Каждый – свой. И таимся, чтобы они не услышали стук наших кирок и лопат, а мы – их!.. Но постой... В этом мысли: наиболее устойчивы ядра, которые только распа-лись,– что-то есть. (Садится за стол, раскрывает журнал, берет карандаш.) Прикинем-ка...

Затемнение справа. Полный свет слева. Кабинет Ш а р д е ц к о г о. В дверях, прислонившись к косяку, стоит С а м о й л о в. Курит, наблюдает за Шардецким, который жестикулирует возле доски. Тот наконец замечает С а м о й л о в а.

Ш а р д е ц к и й (его застали врасплох, он сердится). А вы по-прежнему небриты, Петр Иванович!

С а м о й л о в (трогает подбородок). Растут, треклятые...

Ш а р д е ц к и й (смотрит на часы). Который час? Мои стали.

С а м о й л о в. Третий.

Ш а р д е ц к и й. Угу. И какое же у вас ко мне дело в третьем часу ночи?

С а м о й л о в. Да я, собственно, так – заглянул на огонек... (Затягивается, пускает дым в потолок.) Я говорю: вот мы не знаем, какой атом радиоактивного вещества когда распадется,– а клоп знает.

Ш а р д е ц к и й. Какой клоп?!

С а м о й л о в. Обыкновенный. Клопус вульгарис. ( Поку-ривает.) Пустил я его давеча на пластинку со слоем радиоактивного кобальта. Ну, он блуждал, петлял... и вылез необлученным. Пять раз гонял его по пластинке – ни одного гамма-кванта не схватил. Измеряли.

Ш а р д е ц к и й (ошеломленно). Не может быть... Мис-тика! Хотя нет, почему же? Может. Действительно, в каждый момент какие-то атомы кобальта взрываются гамма-квантами, какие-то нет. Пройти можно. Как по минному полю. Что же – у клопа какие-то миноискатели есть, что ли? Выходит, он чувствует: какие атомы около него будут распадаться – и поворачивает от них подальше?

С а м о й л о в. Я так думаю, oнизменение нейтринных потоков от ядер чувствует. Должно быть, спокойные и распадающиеся ядра излучают их неодинаково.

Ш а р д е ц к и й. Возможно... Это где же вы клопа-то достали, Петр Иванович?

С а м о й л о в. А я недавно в Свердловск ездил, в командировку. В мягком вагоне. Ну, и не уберегся... Я его, собственно, казнить хотел. А он – избежал... Между прочим, я построил его блуждания в пространственно-временных координатах. Есть намек на закономерность.

Ш а р д е ц к и й. Да-а... Черт знает что! Клоп, а! Гнусное насекомое – и движет физику. Дожили...

С а м о й л о в. А что – клон? Очень удобный объект наблюдений: плоский, форма эллиптическая. Легко рассчитывать сечение захвата. Муравья, к примеру, пришлось бы интегрировать по сложному контуру... (Затянувшись дымом.) Впрочем, стоит попробовать и муравья.

Ш а р д е ц к и й. Что ж – клоп так клоп. Я не гордый! Пойдемте, Петр Иванович, посмотрим, что он может... Значит, «зашли на огонек»? И ехидный же вы человек, Самойлов!

С а м о й л о в. Да нет, я что? Я ничего...

Уходят.

Занавес

Действие третье. Без пяти...

Картина первая

Освещена левая часть сцены. Большая комната. Столы с приборами и без таковых. В дальней части комнаты – установка, похожая на спектрограф, на лазер и немного на самогонный аппарат: кварцевые и металлические трубы, спирали проводов, стеклянные завитушки, соленоиды и т. д. Рядом приборный щит. На стене самодельный лозунг «Размышлять, размышлять, размышлять – пока не почувствуешь злость к работе!» и самодельный же рисунок гуашью: Архимед, прикрываясь ладошкой, выскакивает из ванны. Словом, это комната поисковой группы «Эврика».

Идет семинар. За столами Ш а р д е ц к и й, Ш т е р н, Я к у б о в и ч, С е р д ю к, В а л е р н е р, А ш о т К а р а п е т я н и другие исследователи. У поворачивающейся доски – С а м о й л о в (он сегодня чисто выбрит, при галстуке) заканчивает доклад. Докладывать он не умеет и не любит – и высказывается с некоторым отвращением.

С а м о й л о в. ... Вот так мы поняли, что в пространстве блуждают нейтринные флюктуации. Ну, скажем: отчего небо синее? От флюктуации, от колебаний плотности воздуха – так, значит! – они и рассеивают синие лучи. Ну, и в пространстве есть колебания плотности нейтрин – так, значит? От них и происходит распад ядер. Когда флюктуация оказывается у ядра, оно выпячивается...– ну, как пузырь, у которого часть пленки тоньше,– и может лопнуть, распасться... так, значит? Ну, и больше у нас вопросов к насекомым не было – дальше сами смекнули. Раз все дело в колебаниях плотности нейтрин – этим можно управлять. Элементарная статистика: когда плотность нейтрин в пространстве велика – флюктуации малы, так, значит? И ничего они сделать не могут. И обратно... возьмем, обратно, паровоз. И поставим его вверх колесами... (Шевеление в публике.)

Ш a p д е ц к и й. Петр Иванович, не резвитесь!

С а м о й л о в. Проверка внимания, Иван Иванович. Продолжаю... да, собственно, чего там продолжать? Все это одна умственность. Ну, она выражается такими формулами... (Легким ударом переворачивает доску.Осыпаются меловые символы.) Желающие могут вызубрить... Давайте я вам лучше покажу это дело в натуре. Будет доходчивее. Ашотик – заведи!

Ашот Карапетян – маленький, усатый и серьезный – идет к установке. Щелкает тумблерами на приборном щите. Загораются сигнальные лампочки. В кварцевой трубе вспыхивает разряд.

Сейчас в ограниченном пространстве – ну, в области вон того куска урана-235 (показывает) – будем повышать плотность нейтрин. Ашот – счетчик!

Ашот укрепляет около образца трубку газоразрядного счетчика. Слышен мерный треск.

Распадается, как обычно,– так, значит? Ашот – реактор.

Ашот работает рукоятками.

Генератор нейтрин... Есть!

Треск стихает. Урановый образец начинает светиться с сине-зелеными переливами.

В о з г л а с ы: «Ух черт!», «Вот это да!»

Все бросаются к установке.

С а м о й л о в. Усекли? Уран перестал распадаться – так, значит? А избыток энергии стал выходить из него фотонами – малюсенькими такими порциями. Как, скажем, у больного хворь потом выходит... А все почему? Не стало крупных флюктуации, от которых лопаются ядра,– так, значит? Переключай, Ашот.

Ашот нажимает кнопки. Свечение пропадает. Счетчик начинает трещать, как прежде. Ашот манипуляторами убирает урановый образец в контейнер. Ставит на его место колбу с водой, опускает в нее трубку счетчика.

Я к у б о в и ч. А это зачем?

С а м о й л о в. А теперь перевернем паровоз вверх колесами. В колбе – вода. Из местного водопровода. Счетчик, как вы можете заметить, в ней безмолвствует: радиации нет. Сейчас уменьшим концентрацию нейтрин... вернее, повысим концентрацию антинейтрин – так, значит? Прошу всех отойти от установки на два метра! Антинейтрино излучаются пучком, но... неровен час, кого-нибудь заденет. Мне ни к чему выплачивать пострадавшему больничные.

Все отходят. Ашот тянет за собой шнур дистанционного управления.

Давай, Ашот!

Ашот нажимает несколько кнопок. На приборном щите начинает мигать красная полоса. Одновременно раздается частый и резкий треск счетчика. Ашот нажимает еще кнопку: треск переходит в рев.

Достаточно, Ашот!

Тот щелкает тумблерами. Рев счетчика постепенно переходит в частый треск. Треск замедляется.

Стало быть, создали с помощью антинейтрин крупные флюктуации – и они сделали обычную воду радиоактивной. Слышите, как спадает наведенная радиация! Вот – все. Прошу задавать вопросы.

Минуту все молчат. Потрескивает счетчик.

Ш т е р н (бросается к Самойлову). Вопросы... какие тут могут быть вопросы? (Шутливо тузит Самойлова.) Ах ты, черт, пижон, гений, талантище!

С а м о й л о в. Я – что? Я ничего...

В а л е р н е р. Качать его, ребята!

С а м о й л о в (отстраняется). Иди, я сегодня в новом костюме. Вон Ашота покачай. Или Ивана Ивановича... А вообще: теорию надо было качать – так, значит?

В а л е р н е р. У-у... нет в тебе душевного благородства, всепрощения – в такую минуту уесть! Только такая зловредная ехидина, как ты, и могла придумать этот опыт с клопом. Что – съел?

Я к у б о в и ч. Ну, теперь я знаю, с какого конца браться за плазму. Ох, и поэкспериментируем! (Алчно потирает руки.)

С е р д ю к. И подумать только – все началось с клопа...

Ш а р д е ц к и й (выходит к доске). Вопросов к Петру Ивановичу, я вижу, нет – демонстрация довольно красноречивая. Тогда позвольте мне. Стало быть, теперь мы понимаем, что к чему. Знаем, что, меняя концентрацию нейтрин и антинейтрин в пространстве, можно управлять устойчивостью ядер... в принципе можно. На этом экспериментальные исследования временно, до моего разрешения, мы прекращаем...

Шум, гул, возгласы: «Как же так!», «Вот новость!»

Тихо! Будем двигать теорию. Мы должны наперед предвидеть все результаты дальнейших опытов!

Я к у б о в и ч. Вот так-так, милое дело!

С а м о й л о в. Ну-у... какие ж это будут опыты, если в них все наперед ясно!

А ш о т. Пачэму такие строгости, Иван Иванович? Сэйчас, когда все получается, да?..

Ш а р д е ц к и й. Именно потому, что получается, Ашот. И еще далеко не ясно: что именно получится? Помните: когда запускали первые ракеты на Луну, их тщательно стерилизовали, чтобы ненароком не занести на лунную поверхность наши микроорганизмы и – боже упаси! – не заразить тамошние живые существа. Хотя далеко не ясно: есть ли жизнь на Луне – скорее всего, что нет... А на Земле есть жизнь. Есть! И все живое, все вокруг нас состоит из атомов, имеющих ядра. Поэтому мы должны быть так же стерильно осторожны с нейтринами, как наши коллеги – исследователи космоса – с микробами.

Ш т е р н. Что же делать бедным экспериментаторам?

Ш а р д е ц к и й. Готовить генераторы для новых массированных опытов. И – думать. Всем думать. Развивайте далеко идущие гипотезы, продумывайте методики, воображайте все возможные применения открытия. Разрешается выдвигать на семинары самые фантастические идеи – со строгим математическим обоснованием, разумеется. Но – ни одного опыта с нейтринами без моего разрешения! Итак, всем – думать!

Затемнение слева. Освещается правая сторона сцены: кабинет адмирала Брэгга. В нем – Б р э г г, Х е н и ш, К л и н ч е р, Ф р е н к и д-р К е н н е т. В руке у последнего футляр с чертежами. В углу за столом-пультом – а д ъ ю т а н т.

Б р э г г. Почему нет профессора Голдвина?

К л и н ч е р. Я передал ему ваше приглашение, сэр.

Б р э г г (хмурится). Он, по-видимому, считает, что мы здесь занимаемся пустяками! Мне с самого начала не нравился ваш протеже, генерал. Боюсь, что он опасен своими взглядами, своими пацифистскими настроениями... Я не верю, что этот человек успешно доведет работу до конца.

Х е н и ш. Откровенно говоря, я тоже, сэр.

Б р э г г. Не саботирует ли он исследования, генерал? Уже два года – и ничего утешительного. А ведь русские не сидят сложа руки. Они могут нас опередить!

К л и н ч е р. Я не думаю, сэр, но... разумеется, я воздействую на Голдвина. Собственно, он сейчас занимается преимущественно теорией. Экспериментальными же работами руководит доктор Френсис Гарди, которого н хочу вам представить.

Б р э г г. Ах, вот как! (Кивает.) Очень рад, доктор Гарди. Надеюсь, вы не столь пассивны во взглядах и поступках, как ваш шеф?

Ф р е н к. Нет, сэр.

Б р э г г. Рад это слышать. Нам надо быть настоящими американцами, доктор Гарди, а уж потом – учеными, политиками, поенными. Настоящими янки – это главное! Как идет работа, доктор Гарди?

Ф р е н к. Заканчиваем предварительные опыты по исследованию свойств нейтринных и антинейтринных пучков. На днях перейдем к решающим. Установки уже готовы.

Х е н и ш. Надо ли так торопиться? Поспешность в науке не принята. Решающие опыты должны быть поставлены солидно.

Б р э г г. Эта работа – не только наука, сенатор. Она еще и политика, большая военная политика! А в современной политике выигрывает тот, кто держит противника на мушке.

X е н и ш. Но еще неизвестно, дадут ли опыты нужные результаты!

Ф р е н к. Они дадут результаты. (Со сдержанной яростью.) Мы будем вести их еще и еще, пока не добьемся, чего хотим!

Б р э г г. Вот слова настоящего американца! Хорошо сказано, мистер Гарди. Я вижу, экспериментальные исследования в Центре «Нуль» находятся в надежных руках... Но перейдем к делу. Я поручил доктору Кеннету рассмотреть возможные изменения, которые придется внести в нашу глобальную стратегию при появлении нового оружия. Прошу вас, доктор.

К е н н е т (раскрывает футляр, достает из него свернутый чертеж. Оглядевшись, привешивает чертеж к крюку, на котором покоится портрет. Достает указку. На чертеже – шар без подробностей, в двух крайних точках выделены области, обозначенные буквами А и В. Они соединены пунктирными кривыми и прямой линией через центр шара. Ниже – несколько формул и чисел. Выделяется формула t2 = пR/v). Итак, джентльмены, рассмотрим простую задачу. На противоположных сторонах шара радиусом «R» имеются противостоящие друг другу объекты А и В. (Указывает.) Каждый из объектов располагает средствами массового уничтожения и средствами доставки их, имеющими скорость «v». Нынешняя ситуация определяется кривизной шара «R», упомянутой уже скоростью средств доставки «v» и временем обнаружения их после старта противной стороной «t1». Как вы догадываетесь, ныне соотношение этих факторов таково, что делает бессмысленной инициативу одного из объектов и нападении на другой. Время доставки средств уничтожения к объекту-противнику «t2» определяется вот этой формулой (указывает) и для ракет составляет 45– 50 минут. Время же обнаружения ракет радиолокационными средствами составляет не более десяти минут. Если учесть, что время «t3» запуска ракет при состоянии непрерывной готовности составляет не более пяти-шести минут, то понятно, что за время «t2» объект-противник успеет ответить равным или большим ударом. Стало быть, эта формула ныне удерживает мир в равновесии...

Б р э г г (нетерпеливо). Это известно, док. Переходите к существу.

К е н н е т. Вышесказанное определяет и существо, адмирал. Насколько мне известно, в Центре «Нуль» готовится оружие, представляющее, собственно говоря, направленные пучки нейтрин и антинейтрин, распространяющиеся со скоростью, близкой к скорости света. Я не ошибаюсь, доктор Гарди?

Ф р е н к. Нет, не ошибаетесь.

К е н н е т. Благодарю вас. И действие его будет состоять в том, чтобы вывести из строя ядерные заряды противника, так?

Ф р е н к. Да.

К е н н е т. Благодарю... Итак, в этом случае скорость доставки оружия к цели равна скорости распространения нейтрин сквозь толщу Земли – то есть близка ко все той же скорости света. Подставив ее значение в указанную формулу и заменив коэффициент «пи» двойкой, мы получим значение времени «t2»: четыре сотых секунды. Разумеется, ни обнаружить такое нападение заблаговременно, ни ответить на него противная сторона не успеет...

Ф р е н к. Простите, доктор, почему вы считаете, что распространение пучков нейтрин обязательно есть нападение? Возможны два варианта. По первому нейтринный пучок взрывает ядерный заряд, по второму – нейтрализует его. Тогда это оружие защиты, а не нападения.

К е н н е т. Физически, доктор Гарди. Только по физике действия, но отнюдь не математически. Я как раз намереваюсь это показать... Итак, обратимся к ситуации, когда обе стороны готовят – именно готовят, а не имеют! – такое сверхбыстродействующее оружие, защита от которого ни пассивным способом, ни методом ответного удара невозможна. Легко видеть, что в этом случае для каждой из сторон остается лишь одна логическая функция поведения: опередить противную сторону в нанесении удара – то есть пустить оружие в ход немедленно после его изготовления. При этом важна только скорость нового оружия, а не физический характер его действия. Действительно, если потоки нейтрин от объекта А (водит указкой) достигнут ядерных складов объекта В – они вызовут взрывы всех ядерных запасов противника и приведут к его самоуничтожению. Если же потоки нейтрин, напротив, только нейтрализуют ядерное оружие объекта В, то для завершения победы над ним достаточно выпустить по его целям ядерное оружие объекта А при помощи обычных средств доставки... Других решений данная стратегическая задача не имеет.

Б р э г г. А если... обе стороны пустят оружие в ход одновременно? Что тогда?

К е н н е т. Тогда... все, сэр! (Разводит руками.) Но это математически невероятно. Время доставки нейтрин – доли секунды. А работы по овладению ими длятся уже два года. Невероятно, чтобы и та, и другая стороны завершили исследования в одну и ту же секунду.

Б р э г г. Благодарю вас, док. Скажу, не преувеличивая: я потрясен вашим докладом! (Выходит из-за стола, приближается к чертежу.) Итак, все определяется просто: побеждает тот, кто первый нажмет гашетку. Кто – первый? (Подходит к карте, отдергивает шторы.По континентам перемещаются светящиеся пунктиры спутников, в океанах блуждают огоньки патрулирующих подлодок.) Кто? Мы или они? Кто уцелеет?! Прошло время, когда войны объявляли дипломаты. Прошло время, когда войны начинались па полях сражений. Сегодня кончилось и время равновесия... Война с русскими уже начата – в лабораториях! Без дипломатических нот, без решений конгресса. Все законы – гражданские и нравственные – бессильны перед войной умов. Действует только закон логики... (Оборачивается.) Вы слышите, генерал! Слышите, сена тор! Слышите, доктор Гарди! Мы уже воюем с русскими. И единственный способ выиграть: скорее закончить исследования! Первыми!!! Видит бог (поднимает голову), видит бог: мы не хотели этого. Но мы сделаем это! Не из-за разницы экономик и взглядов, не из-за политического соперничества – теперь все это отходит на второй план. Мы сделаем это, чтобы уцелеть!

Ф р е н к. Но, сэр, ведь ее нет...

Б р э г г. Никаких «но», доктор Гардн! Никаких «но»! Идет война. На войне выполняют приказы – без возра жений и колебаний. Я приказываю: ускорить опыты! Работать круглосуточно! Пустить в ход все установки! Генералу Клинчеру – обеспечить работы всем!

К л и н ч е р (сидя вытягивается). Слушаюсь, сэр!

Ф р е н к. Простите, сэр, но природа – не войска. Ей не прикажешь!

Б р э г г. Мы должны подчинить природу. Если этого не будет – мы погибли. (Кричит.) Вы понимаете, что будет, если русские первыми сделают это оружие! (Переводит дух.) Все. Исполняйте приказы, господа. II да поможет нам бог.

За дверью. Первым выходит Френк.

Ф р е н к. Ну и дела... (Замечает вышедшего Кеннета.) Простите...

К е н н е т. Да, сэр?

Ф р е н к. Скажите, у вас есть дети?

К е н н е т. Да. Двое.

Ф р е н к. Вот как... А я думал: вы – робот.

К е н н е т. Я математик, сэр! Так же, как вы – физик. В функциональном смысле мы с вами мало отличаемся от роботов.

Ф р е н к. Что ж... можно утешать себя и так. (Уходит.)

Выходят Клинчер и Хениш. Клинчер быстро удаляется.

X е и и ш. Спешите, генерал! Вытряхивайте души из яйцеголовых! Ах, какой будет бум! (Замечает Кеннета.) Э, скажите, док: что бы вы сделали, если бы вдруг стали миллиардером?

К е н н е т (мрачно). Построил бы себе атомоубежище, сэр.

В кабинете.

А д ъ ю т а н т (встает из-за пульта, кладет на стол адмирала бланки). Утренние сводки, сэр. (Возвращается к пульту.)

Б р э г г (возбужденно ходит по кабинету). Да-да... Не мы их – так они нас! Не они нас – так мы... Кто? Кто? Мы – или они? (Внезапно останавливается. Смотрит на колышущуюся от сквозняка портьеру. Расстегивает кобуру. Подкрадывается к портьере. Рывком отдергивает ее. Там никого нет.)

Адъютант за пультом невозмутимо переключает кнопки, записывает доклады постов паблюдения. На карте-табло загораются и перемещаются сигнальные огни.

Затемнение

Картина вторая

Освещена левая часть сцены. Кабинет Шардецкого в КБ-12. У стола – Ш а р д е ц к и й, Ш т е р н, Я к у б о в и ч, С е р д ю к.

Ш а р д е ц к и й. Даю простое и короткое задание всем трем экспериментальным отделал!. Первое: привести в готовность все реакторы и генераторы нейтрин...

Ш т е р н. А генераторы антинейтрин тоже?

Ш а р д е ц к и й. Пет. Второе: круглосуточно следить за темпом распада радиоактивных веществ... скажем, по урану-235. Примем его за эталон. Третье: организуйте круглосуточное дежурство у реакторов и генераторов. Вам самим на время моего отсутствия...

Я к у б о в и ч. Вы уезжаете, Иван Иванович?

Ш а р д е ц к и й. Да в Москву и... и может, еще куда-нибудь придется поехать... На время моего отсутствия вам придется разделить всю полноту власти в КБ. (Штерну) Вы, Исаак Абрамович,– с 8.00 до 16.00. (Якубовичу.) Илья Васильевич – с 16.00 до 24.00. (Сердюку.) Евгений Сергеевич – с 24.00 до 8.00... Полнота вашей власти будет состоять в основном вот в чем: как только обнаружится отклонение темпа распада урана от обычного – отдать приказ о включении всех генераторов нейтрин на полную мощность.

С е р д ю к. Это что же – из-за доктрины Кеннета?

Ш а р д е ц к и й. Да, из-за нее. На случай, как бы чего не вышло...

Ш т е р н. Какой же сволочью надо быть, чтобы сочинить такую доктрину! Так изгадить все...

Я к у б о в и ч. И главное: все может быть совсем но так, как он рассчитал. Совсем не так!

Ш а р д е ц к и й. Все, товарищи. Исполняйте.

Начальники отделов уходят. Минуту спустя быстро входит Макаров.

Здравствуйте, Олег Викторович, с чем прибыли?

М а к а р о в. С вопросом, Иван Иванович, с неприятным вопросом. Здравствуйте. Почему остановили опыты? Именно сейчас, когда все получается, когда надо отрабатывать, проводить испытания... не понимаю!

Ш а р д е ц к и й. Мы идем с опережением заданных правительством сроков, Олег Викторович.

М а к а р о в. Ах, Иван Иванович, о чем вы говорите: какие сейчас могут быть заданные сроки?! Вы же знакомы с этой «доктриной опережения» Кеннета? Понимаете, что это значит?

Ш а р д е ц к и й. Это значит, что американцы теряют голову от страха. Думаю, нам не следует догонять их в этом занятии.

М а к а р о в. Да, но чтобы но терять голову – и, если угодно, головы,– нам надо иметь ваши способы наготове. (Внушительно.) Иван Иванович, я но вмешивался в ход исследований, пока это были просто исследования. Но теперь уж будьте добры отрабатывать способы, проводить испытания. Надо!

Ш а р д е ц к и й. Великое слово «надо»... Послушайте, Олег Викторович, а нельзя ли как-то объясниться с американцами на этот счет? Ну – обменяться информацией о состоянии работ, договориться о координации исследований, может быть, даже вести их совместно. А?

М а к а р о в (всплескивает руками). О чем вы говорите, Иван Иванович! Это же оружие! Хотим мы того или пет! Такая обстановка в мире – будь она неладна! Кто же станет обмениваться информацией со своим потенциальным противником? Какие тут могут быть совместные исследования?! Я настаиваю: надо привести все в готовность.

Ш а р д е ц к и й. И тогда?

М а к а р о в. Ну... это вопрос уже не нашей с вами компетенции, Иван Иванович.

Ш а р д е ц к и й. Сейчас нет вопросов не нашей с вами компетенции, Олег Викторович! Мы затеяли эту работу – и мы отвечаем за нее не только перед вышестоящими инстанциями, но и перед всем человечеством.

М а к а р о в. А не много ли вы на себя берете, Иван Иванович?

Ш а р д е ц к и й (встает). Много, вы правы. Гораздо больше, чем мне нужно для душевного покоя. Только не я сам на себя беру – навалили. Все люди, которые считали, что начальству виднее, что специалистам виднее, а сами занимались, чем им удобнее и выгоднее,– переложили на меня свою долю ответственности за дела в мире. Политики, администраторы, общественные деятели, писатели, которые вместо того, чтобы будить в людях озабоченность за дела в мире, занимались отвлечением умов, тоже спихнули ответственность на нас. Да, на нас – на меня и на вас, Олег Викторович, вы не увиливайте! Сейчас многое зависит от нашей инициативы.

М а к а р о в. Эх... да что от нас зависит? Только и того, что знаем об этом деле больше других.

Ш а р д е ц к и й. Это не так и мало.

М а к а р о в. Но не так и много, Иван Иванович, не будем преувеличивать. Двадцать лет напряженности. Настороженность уже в психику вошла, в кровь – что тут поделаешь? (Окончательно расстроившись.) Я, Иван Иванович, знаете, как познакомился с этой доктриной – спать по ночам не могу. Это ж действительно голову надо потерять: провозгласить такое!

Ш а р д е ц к и й. Да... (Нажимает кнопку селектора.) Внимание! Первый, второй и третий экспериментальные отделы. Доложите готовность.

Г о л о с Ш т е р н а. Первый экспериментальный заканчивает приготовления, Иван Иванович.

Г о л о с Я к у б о в и ч а. Второй экспериментальный – готов.

Г о л о с С е р д ю к а. Заканчиваем, Иван Иванович...

М а к а р о в. Значит, готовите испытания, Иван Иванович?

Ш а р д е ц к и й. Нет. В том-то все и дело, что здесь никакие массированные испытания невозможны, Олег Викторович. (Помолчав.) Я объясню вам, почему мы прекратили опыты. Причина простая: нейтрино и антинейтрино проникают на любые расстояния – и всюду могут воздействовать на ядра. Наши лаборатории – это теперь весь земной шар, понимаете? Пустим мы пучки – и американцы могут воспринять это как нападение, шут их знает. Да и вообще... ведь что такое ядро? Сгусток энергии. Если, скажем, из всех ядер планеты одновременно выделится всего одна миллионная миллиардной доли их энергии – Земля вспыхнет ярче Солнца.

М а к а р о в. Ого!

Ш а р д е ц к и й. Именно, что «ого». И мы еще точно не знаем, что может выйти. (Трет лоб.) Будь моя воли. я вообще перенес бы эти опыты куда-нибудь на Луну или на Марс – пока не разберемся... Поэтому – гоним теорию. (Ходит по кабинету.) Надо договориться с американцами. Просто необходимо. Ведь это же величайшее открытие в истории человечества, величайшее знание о материи! Им нужно пользоваться умно и осторожно. Мы сейчас рассчитываем, Олег Викторович,– вырисовываются такие возможности! Можно будет осуществ лять любые превращения в материи: вещества в энер-гию, энергии в вещество, веществ друг в друга. Это бо-лее далекая перспектива, чем антиядерное оружие, но... но применять такое открытие как оружие – все равно что забивать гвозди хронометром! Понимаете?

М а к а р о в. Отлично понимаю, Иван Иванович. Ах, как же это все так... Хоть бы знать: что они-то в самом деле сделали, чего достигли в этой работе? Если ничего – чихали бы мы на все их доктрины, работали бы себе спокойно. Но – не знаем! Я говорю: хорошо было с ядерными бомбами – где ни испытывают, все известно. То по выбросу радиации, то по сейсмическим колебаниям мимо не пройдет. А в этом деле все темно...

Ш а р д е ц к и й. Я уже спланировал дальнейшую работу по всем правилам научной стратегии, Олег Викторович. (Мечтательно.) Сначала двигаем наших штаби-стов-теоретиков, тыловиков – снабженцев и наладчиков. Рассчитываем методики, оцениваем возможные результаты. Строим совершенные установки. И тогда – с оперативными картами в руках, с идеями, знаниями, расче-тами – начинаем и выигрываем величайшую битву у при роды! И вдруг – такая гадость...

Г о л о с Ш т е р н а. Первый экспериментальный Готов, Иван Иванович.

Г о л о с С е р д ю к а. Третий отдел приготовления закончил.

М а к а р о в (встает). Ну, что ж, Иван Иванович,– давайте пробивать переговоры. Надо! Хотя я, откровенно говоря, в наших потенциальных противниках не уверен.

Ш а р д е ц к и й. Но ведь они не только потенциальные противники – они же люди. Им тоже жить хочется. И можно жить. Отлично можно жить!

Затемнение слева. Освещается правая сторона: кабинет-лаборатория Голдвина. За прозрачной стеной из свинцового стекла – перспектива реакторного зала. Г о л д в и н – без пиджака, рукава рубашки закатаны – за пультом управления реакторами. Рядом у лабораторного стола ассистент манипулирует щупом счетчика Гейгера около прикрытого прозрачным щитком куска урана. Слышны редкие беспорядочные потрескивания.

Г о л д в и н (вращает рукоятки на пульте). Повышаю интенсивность. Отсчет!

А с с и с т е н т (подносит щуп к куску урана.Треск учащается.) Без изменений.

Г о л д в и н. Снижаю энергию нейтрин... Теперь, Френк?

А с с и с т е н т (измеряет). По-прежнему... Джон, сэр. Мое имя Джон. Изменений нет, профессор...

Г о л д в и н. Да-да, Джон. Прошу простить. (Отходит от пульта к столу.С досадой.)Да, вы Джон, вы не Френк. Тот бы давно догадался укрепить щуп около образца, а не совать его, как кочергу!

А с с и с т е н т. Но, профессор, я одновременно измеряю излучение от урана и от стронция-90.

Г о л д в и н. Так поставьте два счетчика – Джон!

А с с и с т е н т. Хорошо, сэр. (Устанавливает на столе второй прибор.) А доктор Гарди, профессор, третий день не выходит из своей лаборатории. Ведет опыты.

Г о л д в и н. Мне нет дела до опытов доктора Гарди! (Листает журнал.) Итак, 134-й режим тоже неудачен. Испытаем 135-й... (Задумчиво.) А что, если сразу вывести реактор на критический режим? Опасно, как вы думаете, Френк? А... простите, Джон. (Возвращается К пульту.) Ну, попробуем...

В этот миг резко усиливается треск счетчика. Вверху попыхивает красная надпись «Radiation!». Ассистепт выпускает щуп из рук. Треск но ослабевает.

Что такое?

А с с и с т е н т. Это... это русские! Радиация растет, мы сейчас все взорвемся! (Убегает.)

Треск вдруг стихает. Надпись «Radiation» гаснет.

Г о л д в и н. Уф-ф... значит, это еще не русские! Тогда... неужели – он? (Подходит к телефону, набирает номер.) Мисс, пригласите ко мне доктора Гарди. Немедленно! (Кладет трубку.) Так мы можем доработаться! Неужели он осуществил второй вариант?

Разносится по Центру гулкий радиоголос: «Доктор Гарди, вас требует шеф! Доктор Гарди, немедленно к шефу!» Под эти звуки в кабинет входит Френк. Треск счетчика заметно учащается.

Доктор Гарди, от вашей лаборатории распространился выброс проникающего излучения. Что произошло? Вы не находите, что о подобных опытах необходимо извещать меня? Вы подвергаете опасности всех!

Ф р е н к. Больше не повторится, Бен... простите, профессор. Больше не повторится. Вы позволите? (Направляется к креслу. Когда проходит мимо лабораторного стола, треск счетчиков еще более учащается. Останавливается, берет щуп, водит около тела. Счетчик ревет.) О... более двух тысяч рентген. Н-да...

Г о л д в и н (с ужасом). Боже милостивый, Френк, вы так облучились? Как же?.. У вас отличная биозащита!

Ф р е н к. От нейтрин нет защиты. (Садится.)

Г о л д в и н. Ах, как же это вы – неосторожно... я сейчас врача! (Поднимает трубку.)

Ф р е н к. Не надо, Бен, прошу вас! Вы же отлично знаете, что при дозе в две тысячи рентген врачи могут только испортить настроение. Слушайте лучше, что я скажу. Тем более, что, судя по приборам, у меня мало времени...

Голдвин делает шаг к нему. Френк поднимает руку.

Нет! Не подходите, пожалуйста. Кто знает, может, она заразнее чумы – эта наведенная нейтринами радиация. Сядьте там, Бен. Вот так... Уф-ф! Хорошо, что я вовремя остановил тот процесс. Он нарастал лавиной. Пришлось сбросить в тело реактора все аварийные стержни. Лаборатория тоже получила дозу – ну, да журналом пользоваться можно. Там все записано, Бен, потом прочтете. Словом, так: комбинация реактора и плазменного генератора дает потоки нейтрин, которые быстро возбуждают стабильные ядра. За доли секунды.

Г о л д в и н. Накопление нейтрин в нуклонных оболочках ядер – и мгновенный сброс, как в лазере?

Ф р е н к. Да. Вы рассчитали этот случай?

Голдвин кивает.

Вот видите: опыт подтверждает теорию. Режим записан в журнале... впрочем, это я уже говорил. (Откидывает голову.)

Г о л д в и н. Вам плохо, Френк?

Ф р е н к. Нет еще. Я просто не спал две ночи... Что я еще хотел сказать? Да! Там есть и другая возможность: если снижать концентрацию антинейтрин, все будет наоборот. Повышение устойчивости. Я не успел проверить этот вариант, повернул ручку не в ту сторону. Но – должно получиться, это ясно.

Г о л д в и н. Я сейчас проверял именно этот вариант, Френк.

Ф р е н к. Да? Вот видите, как все хорошо... как у нас с вами все хорошо. Вы проверяете один вариант, я другой... как всегда. Как будто ничего не было. Ничего и не было – да, Бен?

Г о л д в и н. Д-да, Френк. Ничего не было.

Ф р е н к. И отлично. Как в детстве: мир-и-мир-и-на-всегда, кто поссорится – свинья... Вы обо мне подумали немного хуже, чем следовало, Бен. Я просто хотел, чтобы все вышло хорошо... думал, если взяться, как следует, то получится... И получилось! Получилось... Только по моему пути идти нельзя, Бен. Это – крышка! В нашей Галактике вспыхнет еще одна «сверхновая». И ученые других миров будут ломать головы, пытаясь объяснить ее появление естественными причинами. Надо вертеть ручки в другую сторону, Бен!

Г о л д в и н. Я понимаю, Френк. Так и будет.

Ф р е н к. Да-да... Что я еще хотел? Я прикидывал там, в журнале,– есть возможность полного управления ядром. Очень топкая регулировка энергией нейтрин и антинейтрин, локализация пучков – и все получится. Это... это же золотой век, Бен! Любые запасы энергии, любые превращения веществ, любые структуры... Золотой век, мимо которого человечество пройдет! Потому что это тоже нельзя, Бен. Ото оружие. То самое, с великолепной скоростью доставки: от объекта А к объекту В – или наоборот. Это тоже нельзя, Бен!

Г о л д в и н. Я знаю, Френк.

Ф р е н к. Что я еще хотел? (Улыбается.) Мы сейчас как в аэропорту за минуту до вылета: все, что собирался сказать напоследок, вылетает из головы... (Поднимается, берет урановый образец.)

Г о л д в и н. Что вы делаете, Френк, – это же уран!

Ф р е н к. Неважно... (Перекидывает образец с руки на руку.) Еще неизвестно, кто сейчас больше испускает частиц: он или я... Дерьмовый все-таки металл этот уран. Окисляется, со всякими средами взаимодействует. Даже столовую ложку из него отлить нельзя. Цвет гнусный... И это дрянцо держит в страхе целый мир! (Кладет образец обратно.) Нет, вздор. Не он – люди сами держат в страхе друг друга. (Возвращается к креслу, шатается.Годвин бросается к нему.)Ничего, Бен, все в порядке. (Садится.) Но на этот раз, кажется, обойдется. В мире все останется по-прежнему. Есть только один путь: грубый, примитивный – но надежный. И мир уцелеет... Правда, этот математик говорил – ну, да что он понимает в физике, робот! Мир уцелеет. Все будет тихо, спокойно. Люди вздохнут с облегчением, будут жить. Только одно... только одно: какой мелкой сволочью должен почувство-вать после этого себя каждый мало-мальски думающий человек на Земле! Его спасли, ему снисходительно раз-решили жить дальше – до новой опасности, когда снова придется трястись от страха, бояться неба, воды, земли, друг друга – всего! Что может быть постыднее! А ведь все в руках их самих, всех людей Земли. И не требуется ни героизма, ни жертвенности... ни даже большого ума. Только одно: понимаешь, что твоя работа опасна для людей – брось это дело! Найди другое: выращивай сады, сей хлеб, играй в джазе, строй дома – не пропадешь, прокормишь и себя, и семью... Но нет, как это: бросить?! Я брошу, а кто-то другой займет мое хорошее место? И я останусь в дураках? Вот так и получается... Крик души: устроиться, устроиться, устроиться! Чтоб меньше работать, больше получать! Урвать, урвать любой ценой! Бегающие глаза, устремленный вид и потные ладони... И все остаемся в дураках. (Помолчав.) «Чем вас привлекает наша фирма? Сколько вы получали раньше? Сколь-ко откладывали? Есть ли у вас девушка, и любит ли он; бейсбол? Какую религию вы исповедуете?» Какое вам дело, что я исповедую, лавочники?! Будь ты проклята, планета лавочников, планета напуганных идиотов! Сго-ришь – туда тебе и дорога... (Прикладывает ладони к лицу.) Нет. Не то... Это у меня от общения с Хенишем, Кеннетом, Клинчером и его высокопревосходительством, господином адмиралом. Не все же такие, как они... А знаете, Бен: первое время мне это льстило. «Разрешите, сэр, представить вам доктора Гарди, руководителя экспериментального сектора Центра...» «Вы настоящий американец, док!» Куда к черту... А теперь, после общения с ними, такое отвращение к жизни, что и умирать не страшно. Зачем они? Для чего они живут на Земле?

Г о л д в и н. Не вспоминайте о них, Френк.

Ф р е н к. Д-да... Перед смертью полагается вспоминать бога, а не дьяволов. Я веду себя не так, как подобает умирающему, – да, Бен? Не умиротворенно? (Поднимается.) Нет во мне умиротворенности! Мет! Человек умирает – это не страшно. Человек смертен. Человечество может погибнуть – вот что страшно. Человечество должно быть бессмертно. Должно! Иначе жизнь теряет смысл... (Ослабевает, опускается.) Обещайте рассказать людям обо всем, Бен. Обо всем, что было здесь.

Г о л д в и н. Да-да... (Подходит к нему.) Я виноват перед тобой, Френк! Очень виноват, мой мальчик!

Ф р е н к (отстраняет его). Не надо. Бен. Не подходите. Вам не в чем винить себя, Бен. Это так естественно для нашего времени: не верить друг другу. И потом – мы уже сказали друг другу «мир-и-мир-и-навевгда!». Навсегда... навсегда... (Смотрит на часы.Тикает счетчик Гейгера.)

Занавес

Действие четвертое. Будет ранняя весна.

Освещена левая половина сцены: комната поисковой группы «Эврика». Обстановка прежняя, только стену украсило еще одно изречение: «И клоп полезен науке! – К. Прутков-инженер». С а м о й л о в сидит па столе возле доски. В а л е р н е р и А ш о т слушают его.

С а м о й л о в. Теперь смотрите. В принципе возможно сфокусировать поток нейтрин в точку размером 10—13 сантиметра – так, значит! – и обрабатывать ею каждый нуклон ядра в отдельности. То есть, скажем, так: берем кирпич. Кирпич обыкновенный. Наводим на него пучки нейтрин, в каждом ядре меняем количество протонов и нейтронов в нужную нам сторону – так, значит? – и получаем любые комбинации атомов, любые вещества. Например, образовали прослойки чистого полупроводникового кремния – так, значит! Затем металлические контакты к ним, прожилки алюминия – все это есть в простом кирпиче, так, значит! Образовали емкости, сопротивления, транзисторы, диоды, магнитные ячейки памяти, соединили их по схемам проводниками – нейтринным пучком это будет проще сделать, чем нарисовать мелом,– так, значит! И – кирпич обыкновенный стал микроелектроннои машиной сложностью с чело-веческий мозг!

В а л е р н е р. Чепуха, Петр Иванович. Реникса... Надо ж еще научиться фокусировать нейтрины в такие пучки.

С а м о й л о в. Сам ты «реникса», Шарль Борисович! Теперь научимся. Главное – в принципе это возможно...

В а л е р н е р (подходит к доске, берет мел). Слушайте лучше о более близкой возможности: как даром добывать энергию... (Пишет на доске символы и числа.) Вообще, мне от Ивана Ивановича влетит, что я не тем занимался, но – не мог. Не мог оторваться. Ведь это же хоть сейчас пробовать можно! Смотрите: если облучать вещества нейтринами таких энергий – любые вещества, заметьте! – атомный номер не играет роли,– то из ядер будет выделяться тепловая и световая энергия. Медленно и постепенно. С саморегулировкой, да...

А ш о т. Ну, подумаешь. Это мы в опытах получали, да?

В а л е р н е р. Что вы получали?! Вы в опытах красивый пшик получали – вот что вы получали! А это можно делать в масштабах континентов. В масштабах планеты! Почву можно прогревать в зоне мерзлоты. Воду в холодных океанах. Климат изменять! Они получа-али... Или воздух греть в городах – как в квартирах. Улицы освещать и дороги – самосветящимся воздухом. И главное: затрат-то энергии никаких. Вся энергия ужо имеется в ядрах... Вы понимаете, братцы: через десять лет жите-лям Чукотки, Новой Земли, Таймыра будет казаться чушью, нонсенсом, искажением действительности, что когда-то они кутались, замерзали – когда у них под ногами была неистощимая мощь и нежность атомных ядер! У них не будет полярной ночи, будут сплошные ядерно-полярные сияния!

А ш о т. Это – что! (Вскакивает, подходит к доске.) Вот ты слушай лучше сюда. Бэрем обыкновенные металлы – да? – облучаэм их нейтринами – да? – прэвращаем все протоны в нейтроны – да? – имеем сверхпрочный ядерный материал. Для любых температур! Для любых напряжений! Все можно им делать, да!

С а м о й л о в. Верно, Ашотик! Верно, Шарль Борисович! И это можно. Теперь все можно... Ух, ребята, и какое же мы огромное дело своротили, а? Ведь по сути только теперь ядерная физика выходит на настоящую дорогу. Раньше-то, раньше – болтали, что получение искусственных изотопов в реакторе – современная алхимия. Мypa то была, а не алхимия! Ведь получались радиоактивные изотопы – а из них разве что сделаешь! А теперь... теперь все будет по-настоящему. Нейтринные пучки – и микроэлектронные «мозги» для тех, кому не хватает,– так, значит! Нейтринные пучки – и самообогрев Ледовитого океана, таймырские пляжи в пальмах, яблоневые сады и апельсиновые рощи в бывшей тундре! Нейтрино – и ракеты, запросто пролетающие сквозь Солнце! Нейтрино – и светящиеся облака горкоммунхоза для освещения парков и улиц! Нейтрино – и тоннели в горах... ну, облучили ненужную часть горы – и она превратилась в воздух, так, значит? Нейтрино – и... ух, ребята! (Хватает на руки Ашота, кружит его по комнате.) Ух, Ашотик!

А ш о т (дрыгает ногами). Пусти! Пусти, говорю!

Самойлов ставит его на пол. Он одергивает пиджак, топорщит усы.

Я тебе что – девушка, да? – на руках меня носить!

С а м о й л о в. Нет, скажи: разве мы не молодцы? В два года сделали такое дело. А ведь с ничего начинали!

А ш о т. Вот-вот... сэбя не похвалишь – сидишь, как оплеванный, да?

С а м о й л о в. Нет, а что же! Вот вернется Иван Иванович, я из него душу вытряхну, а добьюсь разрешения начать опыты!

Входят Макаров и Шардецкий.

А ш о т. Ну, вот – начинай, да? Вытряхивай...

Ш а р д е ц к и й. Здравствуйте... (Устало опускается на стул.)

М а к а р о в. Здравствуйте, товарищи. (Шардецкому.) Может, лучше у вас в кабинете, Иван Иванович?

Ш а р д е ц к и й. Все равно... Здесь это началось, пусть здесь и кончится. (Самойлову.) Петр Иванович, будьте добры, пригласите сюда всех руководителей отделов и лабораторий.

С а м о й л о в. Хорошо... (Направляется к телефону.)

Короткое затемнение. Свет. В комнате человек двадцать начальников отделов и лабораторий.

Ш а р д е ц к и й. Олег Викторович, начните, пожалуйста, вы.

М а к а р о в. Хорошо. (Выходит к доске.) Значит... вот такие обстоятельства, товарищи. В течение последних дней наше правительство предпринимало энергичные попытки договориться с Соединенными Штатами Америки о мирном применении нейтрин-генераторов, об исключении нашей работы и аналогичной работы у них из военной сферы. Переговоры велись и через дипломатические каналы, и через научные, и на самом высоком уровне... Но – договориться не удалось. В Америке сейчас, после провозглашения известной вам «доктрины опережающего удара», – обстановка истерии. Любые наши действия, любые попытки обменяться мнениями по существу дела – политики и военные в Соединенных Штатах воспринимают как подвох, как попытку разведать: какая у них степень готовности нейтринного оружия. Могу, например, сообщить, что американское правительство отказало Ивану Ивановичу Шардецкому в его просьбе поехать в США, чтобы обсудить с американскими учеными и экспертами эту проблему. Отклонило оно и альтернативное предложение: командировать американских физиков к нам. Тогда... Иван Иванович, может, дальше вы сами?

Ш а р д е ц к и й. Нет, продолжайте, пожалуйста. У вас хорошо выходит...

М а к а р о в. Гм... Тогда в правительстве был заслушан доклад Ивана Ивановича о возможностях нейтрин-генераторов, а также доклады наших военных и политических деятелей. И на основе всего этого (торжественно повышает голос) с целью устранения военной опасности нашему государству и всему миру – было принято предложение академика Шардецкого о единственно возможном в сложившейся обстановке варианте применении нейтринных генераторов...

Ш а р д е ц к и й (поднимается). Что это за вариант, я скажу сам. Собственно, вам всем он ясен, товарищи. Надо будет запустить все генераторы на излучение нейтрин малых энергий – с тем, чтобы резко повысить их концентрацию в Земле и околоземном пространстве. Этим самым...

В а л е р н е р (вскакивает). Но позвольте, Иван Иванович! Это же... конец!

Ш а р д е ц к и й. Этим самым мы на долгое время повысим устойчивость атомных ядер всех тяжелых и сверхтяжелых елементов...

С а м о й л о в (хватается за голову). И это предложили вы?! Вы – физик! Да вы понимаете, что это значит!

Ш а р д е ц к и й. Да, я понимаю, что это значит! Это значит, что все радиоактивные вещества перестанут излучать частицы и гамма-кванты. Это значит, что прекратятся цепные реакции деления, погаснут реакторы – все, в том числе и наши, испускающие потоки первичных нейтрин.

С а м о й л о в. Да это же конец ядерной физике и ядерной техники! Теперь к ядру сто лет не подступиться...

А ш о т (вскакивает). А как же все паши применения, наши расчеты? Я рассчитывал, как можно получить ядерный материал, да? Вы же сами предлагали нам думать, Иван Иванович!

В а л е р н е р. А способ добычи тепловой и световой энергии из ядер? Я... ночи не спал. Рассчитывал и... и мечтал, как это будет! (Голос его дрожит.) Это же запасы энергии для человечества на тысячи лет. А теперь... эх!

С а м о й л о в (рывком переворачивает доску, показывает свои записи). Вот способ, как нейтринными пучками осуществлять любые структуры и превращения. И методика уже рассчитана. Я выполнил ваше приказание, товарищ директор! Вы же сами говорили! И установку уже спроектировал... (Ломает палочку мела.) Я вам что – Ванька?!

Ш т е р н. Действительно, Иван Иванович, как же так? Мы же губим будущее! Будущее, которое уже вот-вот... почти в руках.

Ш а р д е ц к и й. Тихо! Тихо... Зачем вы это мне говорите? Разве я не мечтал о тех грандиозных проблемах, которые может решить наша работа? Да, все это можно. И ничего этого не будет... И не смотрите на меня так, будто я вас обманул, будто я виноват. Не смейте на меня так смотреть! Я не виноват. Мы не знаем, как вели и куда завели свою работу американцы. Мы не знаем, на что может толкнуть их страх! Будущее... Будущее должно быть – это прежде всего. Будут люди жить дальше – решат остальные проблемы: и насчет энергии, и насчет материалов и структур. Не так – так иначе, не через год – через десятилетие... но решат! А если нет – и говорить не о чем. И чтобы снасти мир, спасти будущее, мы должны, обязаны... не думал, что придется мне говорить такое, не думал и дожить – закрыть свою науку. Это была великая наука. Интереснее и захватывающее я ничего не знал... И, наверно, уже не узнаю. Но не ко времени она пришлась...

В а л е р н е р. Ядерная физика – «была»! Как о покойнике... Эх! Пятнадцать лет работы, пятнадцать лет жизни – псу под хвост! (Отходит к окну.)

С а м о й л о в. Иван Иванович, но ведь мы губим и мирные применения ядра: атомные электростанции, изотопы... как же?

Ш а р д е ц к и й. Придется искать другие способы, скажем, полнее использовать энергию Солнца. Ничего не поделаешь... выходит так, что сейчас нельзя сохранить мир, не поступившись ничем.

М а к а р о в. Товарищи, к порядку! Не надо так отчаиваться. Вы не дали даже договорить Ивану Ивановичу. Он не сказал, что эту меру решено применить только в качестве ответной – если американцы начнут действовать. Может, все и обойдется...

Открывается дверь. Вбегает Якубович. Он бледен.

Я к у б о в и ч. Иван Иванович, минуту назад темп распада урана уменьшился на два процента!

Ш а р д е ц к и й. Ну, вот... Не обошлось, Олег Викторович. Значит, американцы применяют первый вариант. Действуйте, Илья Васильевич, вы ведь дежурный.

С а м о й л о в (шагает навстречу Якубовичу). Стой! Ты его делал, это открытие?! (Ко всем.) Ну, товарищи, что вы? Может, это – так? (Подбегает к окну.) Смотрите: ночь, звезды, снег... все тихо. Не может быть, чтобы они начали. Нельзя это, нельзя! Ведь мы убиваем открытие! Такое открытие!

Я к у б о в и ч (после колебания). Вы лучше сами, Иван Иванович. Я – не могу.

Ш а р д е ц к и й. Ночь, звезды... Двадцать второго июня сорок первого года, помнится, тоже была звездная ночь. (Яростно.) И нас били! За самонадеянность били, за доверчивость, за беспечность! Смертным боем били... Так вот: этого больше не будет. (Быстро подходит к телефону, набирает номер.) Первый экспериментальный? Говорит Шардецкий. Включите все нейтрин-генераторы в заданном режиме! (Набирает другой номер.) Второй экспериментальный? Шардецкий. Включайте все генераторы. На полную мощность, да! (Набирает третий номер.) Третий экспериментальный? Включить нейтрин-генераторы на полную мощность. Да, я! (Кладет трубку.) Вот и все...

Тихо в комнате. Все сидят неподвижно. От совершающихся где-то в сети мощных переключений помигивает свет под потолком.

С а м о й л о в (крутит головой). Хороню было в каменном веке. Не сходятся двое во взглядах на жизнь – ну, он его дубиной, тот его камнем. И объяснились. До чего это было возвышенно и благородно...

В а л е р н е р. Смотрите! (Показывает в окно.)

Кто-то тушит свет, все сходятся к окну. За окном, освещая комнату, разгорается клубящееся зелепо-сипсе зарево.

М а к а р о в. Что это, Иван Иванович?

Ш а р д е ц к и й. Радон, подпочвенный радиоактивный газ. Только теперь он избавляется от излишней энергии не альфа-частицами, а множеством световых квантов.

В а л е р н е р. Красиво горит наша наука...

С а м о й л о в (стоит, сжав кулаки). Убивают открытие, убивают открытие! Клубись, зеленый дым, клубись... Все уходит сейчас с тобою, зеленый дым. Опадает яблоневый цвет с садов в тундре – не вырастут сады. Обрушиваются туннели в горах. Не будет блистающих над дорогами и городами облаков. Топор страха рубит пальмы на берегу Ледовитого океана... Те, кого мы могли насытить и обогреть, – будут голодны. Те, кого могли вылечить,– останутся больными. Страх, будь он проклят, страх – мохнатое чудище на паучьих лапах – топчет пашу мечту, нашу работу...

А ш о т. Пойдем отсюда, Петро, да? Не надо смотреть. Пойдем, пожалуйста, да?

С а м о й л о в (идет с Ашотом к выходу, тоскливо и мечтательно). Эх... убить бы сейчас кого!

Затемнение слева. Освещается правая сторона: кабинет Брэгга. Он пуст. Только а д ъ ю т а н т работает за столом-пультом.

П и р н е й (входит). Гуд монинг! Ффу... насилу пробрался через пикеты! Джеймс Пирней, корреспондент «Нью-Йорк геральд трибюн». Несколько слов с адмиралом.

А д ъ ю т а н т. Ждите. Скоро будет.

X е н и ш (входит). Гуд монинг! (Адъютанту.) Адмирал?

А д ъ ю т а н т. Ждем с минуты на минуту, сэр.

П и р н е й. Сенатор Хениш, если позволите, я проинтервьюирую вас. Джеймс Пирней из «Нью-Йорк геральд». (Вынимает блокнот.) Что вы, как председатель сенатской комиссии по ядерной политике, можете сказать о слухах, будто в исследовательском центре Голдвина – Клинчера создано новое оружие, действие которого якобы нейтрализует ядерное оружие? Знаете, сенатор, общество начинает трясти от этих слухов: акции оборонных компаний летят, пикетчики буйствуют...

X е н и ш. Я пришел к адмиралу Брэггу, чтобы требовать расследования деятельности центра Голдвина – Клинчера, мистер Пирпей. Можете это записать. У моей комиссии есть основания считать, что слухи о «новом оружии» распускают безответственные левые элементы нашего общества, играющие на руку русским и мировому коммунизму. Они стремятся подорвать экономику страны и создать неуверенность в завтрашнем дне. Моя комиссия располагает неопровержимыми данными, что никакого оружия в Центре Голдвина не создано и не может быть создано...

В дверях является Б р э г г, за ним К л и н ч е р. Адъютант встает. Брэгг прикладывает палец к губам, слушает.

Все это предприятие является грандиозной научной аферой, мистер Пирней!

К л и н ч е р (адмиралу). Вы слышите, сэр? Я ведь говорил...

Б р э г г (подступает к Хенишу). Значит, это вы...

X е н и ш. Я не вправе скрывать от американского народа...– записывайте, Пирней, записывайте! – что деньги налогоплательщиков потрачены впустую.

Б р э г г. Значит, вы... вы ложно ориентировали меня?

К л и н ч е р. Он с самого начала все знал, сэр!

Б р э г г. Молчать! Все вы, все... Никому нельзя верить. Значит, это вы, Хениш, дали знать русским, что у нас ничего еще не готово? Или вы не Хениш, а Иваноф? Сколько вам заплатили русские?

Х е н и ш. Я не позволю так со мной разговаривать, сэр!

Резко звучит зуммер на столе пульте. Брэгг вздрагивает.

А д ъ ю т а н т. Прямой вызов, сэр. Японское море.

Г о л о с и з д и н а м и к а, п е р е б и в а е м ы й п о м е х а м и. Алло, Вашингтон! Алло! Говорит командир подводной лодки «Энтерпрайз». Полчаса назад отказал реактор. Всплыли в районе с координатами: 125 градусов восточной долготы, 39 градусов 14 минут северной широты. Ремонт реактора невозможен. Ждем помощи и буксира. Капитан-лейтенант Бернс.

Б р э г г (смотрит на карту-табло. На ней в районе Японского моря начинает мигать зеленая лампочка).Вот... вот оно. Они начинают выводить из строя наши атомные лодки. Кто это сделал? (Поворачивается к сенатору.) Вы?! (К Клинчеру.) Вы?! Ну, что Ж – мы погибнем, но и вы погибнете вместе с нами! Все! Все! (Осторожно подходит к портьере, кладет руку на задний карман. Рывком отдергивает портьеру. За ней никого нет.)

А д ъ ю т а н т. Прикажете направить буксир, сэр?

Б р э г г. Что – буксир! Что – буксир! Это начало – и конец. Все сразу. Все!..

Клинчер пятится к двери, исчезает. За ним исчезает Хениш. Снопа зуммер.

Г о л о с в д и н а м и к е к р и ч и т. Алло! Говорит подводная лодка № 21! Отказал реактор, отказал реактор! Исправить не можем. Всплываем в территориальных водах русских. Нас могут интернировать. Радируйте, что делать. Шлите помощь! Прием!

Б р э г г. Сопротивляться! Не сдаваться! Атомный залп!

А д ъ ю т а н т. Но... приказ об атомном залпе отдает президент, сэр.

Б р э г г. Президент! И он красный, и он коммунист! Все вы, все!

Зуммер.

Г о л о с и з д и н а м и к а. Алло, докладывает командир подводной лодки «Трешер-2». Отказал реактор, отказал реактор. Всплываем в русской зоне. Затирают льды. Радируйте, что делать. Шлите помощь. Прием!

Б р э г г (смотрит на карту.Там мигает уже семь зеленых лампочек).Вот оно! Значит: они нас... все по Кеннету. Задача имеет только одно решение. И ничего поделать нельзя.

Зуммер.

Г о л о с. Алло, докладывает служба наблюдения восточного сектора. Наблюдаем всплытие чужих подводных лодок. Видим с самолетов три лодки... четыре... пять...

Пять красных мигающих лампочек загораются на карте-табло в Атлантическом океане.

Б р э г г. Теперь они – залп. Все по Кеннету, задача имеет только одно решение.

Зуммер.

Г о л о с. Алло, докладывает служба наблюдения Тихоокеанского сектора. Наблюдаем всплытие неизвестных подводных лодок. Семь подлодок... восемь...

Б р э г г. Они – нас! Они – нас... Как в страшном сне, когда убивают – и не можешь пошевелиться. Нет! Нет! Надо решить эту задачу. Решить сейчас! (Закусывает пальцы). Значит, если они нас – мы их... нет, мы их – они нас... Нет, не то! Мы – нас, они – их... Они нас – мы их... Что это я? (Трет виски.) Моя бедная голова!

А д ъ ю т а н т. Что же делать, адмирал? Надо что-то делать!

Б р э г г. Тс-с... тихо. Я решаю стратегическую задачу. Они нас – мы их. Нет, они их – мы нас... Нет, не то.

У него сейчас такое интересное лицо, что Пирней не выдерживает, наводит фотоаппарат. Белый свет лампы-вспышки.

Б р э г г. Что – уже? (Прикрывает лицо.) Уже! А-а-а-а! (Выбрасывается в окно.)

Адъютант вскакивает, бросается к окну. Смотрит. Поворачивается к Пирнею.

П и р н е й (растерянно). Я только хотел...

Затемнение справа. Освещается левая сторона сцены: кабинет Шардецкого. За окном медленно угасает зелено-синее зарево. Ш а р д е ц к и й и М а к а р о в смотрят на него.

Ш а р д е ц к и й. Вот и все...

М а к а р о в. А вы поседели за эти два года, Иван Иванович. Совсем белый стали.

Ш а р д е ц к и й. Да. В Москве, Олег Викторович, непременно сообщите в Министерство сельского хозяйства: в этом году весна наступит на две недели раньше, чем обычно. И пусть не опасаются, будто это оттепель, каприз погоды – нет. Будет ранняя дружная весна.

М а к а р о в. И это вы рассчитывали, Иван Иванович?

Ш а р д е ц к и й. Да. Мы все рассчитывали. Все, что можно рассчитать. Пусть хоть это используют.

Затемнение слева. Освещается правая сторона: кабинет-лаборатория Голдвина. Из окна и из реакторного зала в комнату льется зелено-синее свечение. Г о л д в и н в кресле отдыхает. У пульта а с с и с т е н т.

А с с и с т е н т. Цепная реакция замедлилась, профессор!

Г о л д в и н. Выдвигайте все стержни, выводите реакторы на критический режим. И распорядитесь, чтобы это сделали в остальных лабораториях. Я устал.

А с с и с т е н т. Но... это же опасно!

Г о л д в и н. Теперь не опасно, Френк.

А с с и с т е н т. Я Джон, сэр! Джон Кейв, пора привыкнуть. Френка Гарди уже нет в живых! (Осторожно поворачивает рукоятку на пульте. Учащается треск счетчика.) Вы слышите, профессор! Мы... не облучимся, как доктор Гарди?

Г о л д в и н (встает, подходит к пульту). Да, вы Джон. Конечно, вы Джон, а не Френк – тот никогда не сказал бы такую глупость. Пустите! (Резко вращает рукоятку.Говорит в микрофон.)Внимание, всем лабораториям – вывести стержни из реакторов. Все стержни! (Ассистенту.) Мы не успеем облучиться, Джон Кейв, не пугайтесь. Через час-другой ядра успокоятся.

Свечение в реакторном зале начинает угасать. Счетчик потрескивает реже, чем раньше.

А с с и с т е н т. Цепная реакция замирает, профессор! Это при выведенных-то стержнях. Значит...

Г о л д в и н. Значит, реакторы сделали свое дело – и теперь погаснут надолго. Может быть, навсегда. Вот и все, Френк... (Поворачивает кресло к окну, садится. Лицо его освещает зеленый свет. Голос его звучит теперь из динамика.)Прощай, великая наука! Как и все другие, ты возникла в поисках истины. Как и другие, ты развивалась нами из самых лучших намерений. Ни на какую другую не истратил мир больше труда и денег, чем на тебя. И ни от какой другой он не получил меньше пользы, чем от тебя... Все, что хотят от тебя сейчас люди: чтобы ты не принесла им вреда. Пусть будет так! Так ты хотел, Френк. Я думаю о тебе, как о живом... Да ты и в самом деле жив. Ты в гораздо большей степени жив, чем те люди, что каждый день умирали от страха за свое благополучие...

Появляются Клинчер и Хениш.

К л и н ч е р. Что все это значит, профессор? Что вы сделали?

Г о л д в и н (оборачивается). Выполнил работу, за которую брался, генерал. А, коллега Хениш! Как ваши дела? Надеюсь, акции «Глобус компани» стоят высоко?

Х е н и ш. Вы... вы... нарочно устроили этот трюк, чтобы разорить меня! Но – не выйдет, нет! Через день-два ваши дурацкие эффекты прекратятся, распад и деление ядер восстановятся. Все будет по-прежнему! Я свое возьму!

Г о л д в и н. Вы напрасно оставили физику, Хениш. Тогда бы вам легче было понять, что ни через день, ни через год радиоактивность не восстановится. Не знаю, как Русские, но мы настолько насытили планету нейтринами, что этого заряда устойчивости хватит лет на пятьдесят... если не на все сто. У людей будет достаточно времени поразмыслить.

К л и н ч е р быстро отходит к телефону, снимает трубку, набирает номер. Хениш бросается к тому же телефону, нажимает рычажки, вырывает у Клинчера трубку. Идет борьба.

К л и н ч е р. Позвольте, сенатор, я первый! (Вырывает трубку.)

X е н и ш. Нет, уж вы позвольте!

Борьба. Хениш летит на пол.

К л и н ч е р (быстро набирает номер). Белый дом? Говорит генерал Клинчер. Немедленно соедините меня с президентом...

Хениш поднимается, оглядывается.

К л и н ч е р. Господин президент? Докладывает бригадный генерал Клинчер, руководитель исследовательского центра «Нуль». Рад сообщить, господин президент, что работы по...

Хениш хватает с лабораторного стола массивный прибор, обрывает провода, бьет Клинчера по голове. Тот роняет трубку, опускается на пол.

А с с и с т е н т (хватается за голову). Что вы делаете, это же гальванометр!

Х е н и ш (лихорадочно набирает номер). Алло, Стюарт! Это Хениш. Продавайте все акции. Все, что накупили. Да! Все, вам говорят!

Г о л о с Г о л д в и н а. Дорогую цену ты платишь за страх, человечество. А ведь это не последняя опасность на твоем пути...

X е н и ш. Продавайте! Продавайте! (Голос его срывается.)Продавайте!!!

Занавес

1966

notes

1

В физике это называется «туннельный эффект» (прим. автора).

Table of Contents

Владимир Савченко Новое оружие Повесть-пьеса

От автора

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

Пролог. Персона нон грата

Действие первое. Цепная реакция.

Картина первая

Картина вторая

Действие второе. Поиски в потемках

Картина первая

Картина вторая

Картина третья

Действие третье. Без пяти...

Картина первая

Картина вторая

Действие четвертое. Будет ранняя весна.

1