- Витольд Шабловский. Убийца из города абрикосов. Репортажи из Турции

- В место предисловия

- Это из любви к тебе, сестра

- Байбайбуш

- Контрагент из Мосула

- Подошвой больнее всего

- Гордость Ирака

- Наши банки лучше ваших банков

- Ботинки расходятся, как фисташки

- Ваш король нам шнурки завязывал

- С нашей овцой все в порядке

- Байбайбуш — символ борьбы

- Памук позорит народ

- Президент грозил ботинком президенту

- У Хусейна был прекрасный вкус

- Евросоюз хочет уничтожить Турцию

- Следующий кризис вас добьет

- Турецкая смесь

- Обама и абрикосы

- notes

- 1

- 2

Витольд Шабловский. Убийца из города абрикосов. Репортажи из Турции

В место предисловия

Желто-белый паром кряхтит, сопит, выплевывает в небо облако дыма и отчаливает.

Мы плывем из Европы в Азию. Путешествие занимает минут пятнадцать. На палубе, рядом, — бизнесмены и нищие, женщины в чадрах и девушки в мини, атеисты и имамы, проститутки и дервиши, святые и грешники. Вся Турция на одном пароме.

— Капитаны этих колоссов — современные Хароны, — говорит Тайфун, мой знакомый поэт из Стамбула. — Почему? Потому что путешествие через пролив Босфор прекрасно и тревожно. Как смерть.

На самом деле Хароны — бесстрастные профессионалы. Иначе нельзя. Босфор очень узок, в некоторых местах шириной всего несколько сот метров, при этом ежедневно здесь проплывают тысячи кораблей и лодок. Необходимость маневрировать в таких водах, а затем подвести паром — с точностью до сантиметра — к небольшой пристани не оставляет места ни романтизму, ни греческой мифологии.

Разве что ты пассажир. Тогда — пожалуйста. Когда заходит солнце и над городом разносятся голоса тысяч муэдзинов, славящих Аллаха, тогда стихают разговоры, а люди впадают в меланхолическое и метафизическое настроение. Я часто пользуюсь моментом и спрашиваю попутчиков-турок: как вам живется с этим проливом? Каково это — каждый день пересекать границу между континентами?

Они пожимают плечами. Не понимают. Пролив как пролив.

Только поэт Тайфун не удивляется вопросу.

— Во мне самом есть такой пролив, — говорит он и бросает большой кусок булки преследующим паром чайкам. — В жизни каждого турка сотни раз на дню сталкиваются традиция и современность. Шляпа и чарчаф. Мечеть и дискотека. Евросоюз и неприятие Евросоюза.

Тайфун попадает в десятку. Невидимый глазу пролив проходит через всю Турцию. По утрам мои приятельницы-турчанки пьют эспрессо со своими возлюбленными, едят круассаны и беседуют о мировой литературе. А после обеда надевают платки и отправляются в гости к бабушкам на чашечку кофе по-турецки.

Мои приятели-турки пьют пиво и ходят на дискотеки. Но стоит им слегка перебрать, как они запевают песни двухсотлетней давности. Ведут себя так, будто им не страшен ни Аллах, ни Магомет, но в Рамазан строго соблюдают пост, а стоит их сыновьям подрасти, готовятся к обрезанию.

Я сам на консервативном Востоке видел имамов, вешающих возле мечетей флаги Евросоюза. В магазинах одежды для консервативных турчанок продается сексуальное нижнее белье. «Раз уж женщине приходится закрывать лицо днем, — объясняет мне продавец, — ей только сильнее хочется нравиться мужу по вечерам».

У жизни на границе есть свои плюсы. Турки находчивы, быстро учат языки, умеют мгновенно расположить к себе человека из любого уголка земного шара. Хотя худшее геополитическое положение вряд ли можно себе представить, ведь Турция граничит с неспокойными Сирией, Ираном и Ираком; в то же время это часть Ближнего Востока, Кавказа и Балкан — турки умеют ладить со всеми.

Но за жизнь на границе приходится и платить. Запад считает турок фанатиками. Восток — прислужниками Запада. Аль-Каида устраивает на берегах Босфора теракты, а Европейский союз вот уже полвека не спешит принять Турцию в свои ряды. Слишком уж она большая и чуждая по культуре.

Наш паром достиг середины пролива. Мы смотрим издалека на два моста, соединяющие берега Босфора. Поэт Тайфун смотрит то на европейский, то на азиатский берег. Наконец вздыхает:

— Каждый турок — это такой мост.

Это из любви к тебе, сестра

1. Хатидже прикрывает рукой рот, словно боится, что из нее посыплются слова. Она не хочет говорить. Она никогда ни с кем об этом не говорила. И не собиралась.

Я убеждаю ее, что ей ничего не грозит.

Но дело не в страхе. Хатидже попросту не знает, как рассказывать о том, что ей довелось пережить.

Как рассказать об отце? Во всем мире отцы любят своих дочерей.

Отец Хатидже хотел ее убить.

Как рассказать о матери? Мать должна защитить дочь собственным телом.

А мать Хатидже кричала мужу: «Когда ты наконец убьешь эту шлюху?!»

Как рассказать о брате, который пришел в ее дом с ножом?

О сестре, с которой с малых лет они спали в одной кровати и которая не захотела ее предостеречь?

Если бы муж Хатидже, Ахмет, не был сильным человеком, ее бы уже не было в живых.

Мы встречаемся в их доме. Уславливаемся, что, если они не в состоянии будут говорить, я не стану настаивать.

Хатидже встречает меня в шароварах с восточным узором. На голове у нее платок, плотно прикрывающий волосы. У Ахмета пышные усы, на нем фланелевая рубашка в клетку. Обоим по двадцать два года. Они вместе пять лет. Об их браке, как и почти обо всех браках в деревне, заранее договорились родители. Но они очень счастливы.

Всей мебели у них в квартире — два стула, топчан да ковер на стене. На большее они пока не заработали. Детей нет. Они живут возле рынка, где можно купить фисташки, арбузы, сыр и хлеб. Ахмет там работает, продает мед. У них есть друзья. Они начали новую жизнь.

Старая жизнь закончилась четыре года назад, когда Ахмет пошел в армию. Хатидже должна была на это время переселиться к его тете. Тетя — вдова, живет с сыном, казалось бы, лучше не придумаешь. Женщина на востоке Турции не должна жить одна. Это аморально.

Проблема была в том, что на следующий день после отъезда Ахмета в дверь Хатидже постучал второй сын тети, Абдулла. Он не должен был этого делать. Хатидже велела ему уходить.

Он ушел, но через день вернулся. Дергал дверную ручку, орал:

— Открой, не то убью!

Хатидже будто остолбенела. Она не знала, как быть. Кричать? Абдулла сделает вид, что не понимает, о чем речь. Он никогда не признается. Сказать тете? Всевышний Аллах! Да кто ж поверит женщине?!

Хатидже изо всех сил держала дверь, и Абдулла сдался. Но на следующий день решил отомстить.

2. Диярбакыр сверху похож на блин с вздувшимися пузырьками воздуха. Кое-где виднеются темно-коричневые комочки. Когда самолет снижается, я вижу, что это камни, разбросанные так, точно они выросли из-под земли.

По краям этой равнины протянулись голубые нити Тигра и Евфрата, служивших некогда границами Месопотамии. Здесь зародилась первая цивилизация. Здесь в давние времена искали следы библейского Эдема. Совсем рядом появились на свет патриархи: Авраам и Ной.

Проблема, о которой пойдет речь, наверняка существовала уже в те времена.

Въезд в город — в стене из черного кирпича. Ее построили византийцы больше 1000 лет назад. Если верить путеводителю, то это вторая, после китайской, самая важная стена в мире. Сюда должны бы приезжать тысячи туристов. Но не приезжают. У Диярбакыра дурная слава. Это столица страны, которой нет, — Курдистана. Страны людей, готовых с оружием в руках бороться за ее появление на карте.

Еще несколько лет назад большой бизнес обходил этот город стороной. Но с тех пор как курды перестали подкладывать бомбы, а армия — обстреливать близлежащие села, предприимчивые бизнесмены добрались и сюда. В городе миллион жителей. Главной пешеходной улицы не постыдился бы ни один европейский город. Современные магазины, дорогие рестораны. С каждым месяцем их становится все больше — демон потребления обосновался в Диярбакыре навсегда.

И только пожилые мужчины с бородами патриархов не принимают в этом участия. Они сидят в тени деревьев возле мечетей и сетуют. Они не любят телевидения, мобильных телефонов, джинсов, коротких юбок, школ и газет. Не любят ничего, что вносит сумятицу в их размеренную жизнь. И ничего, что подвергает сомнению их извечные принципы.

3. Каждый год на востоке Турции находят убитыми несколько десятков молодых девушек. Многие погибают при невыясненных или странных обстоятельствах. Это жертвы убийств в защиту чести семьи — традиции, которая велит родственникам убивать женщин, запятнавших честь рода.

Айше Гёккан, журналистка курдского телевидения, пишет книгу об убийствах чести:

— Здесь культура основана на доминировании мужчин. За любой попыткой сопротивления неминуемо следует расплата.

Айше Фиген Зейбек представляет организацию «Камер», борющуюся с насилием в семьях:

— Этой неписаной традиции несколько тысяч лег. Границы ее размыты. Порой прощается даже супружеская измена. При этом можно умереть за одно лишь желание носить джинсы.

— Что-что?

— Погибают девушки, которые хотят быть независимыми. В последние годы нужда заставила немало семей перебраться из деревень в Диярбакыр. Для многих это как перенестись из Средневековья в современность. Сильнейший шок прежде всего для молодых девушек.

— Почему?

— Они оказываются в центре глобальной деревни. Мобильные телефоны, Интернет, MTV. Они видят ровесниц, которым позволено выходить из дома без сопровождения мужчины. Которые могут красиво одеваться, а не ходить замотанными в платок и носить шаровары. Которые могут встречаться с парнями до свадьбы. И вчерашние селянки хотят жить, как они.

Их отцы тоже в растерянности. Уследить за дочерью в деревне просто. В городе — Аллах знает, что ей может взбрести в голову. А дочь, вместо того чтобы сидеть дома, как ее мать, бабка и прабабка, приходит и говорит: хочу в кино, хочу пойти погулять, хочу новые туфли. Чаще всего гибнут самые лучшие девушки, самые открытые, самые смелые.

В тот день, когда я смотрел из самолета на Месопотамию, в Шанурфе отец убил дочь. Почему? Потому что она отправила на радио эсэмэску с поздравлениями своему парню. В эфире прозвучали ее имя и фамилия. Отец решил, что она уже лишилась невинности.

Двумя неделями ранее в городке Силван муж убил жену. Родным сказал, что на момент заключения брака она не была девственницей. Родители признали, что он поступил правильно.

4. Когда Абдулла рвался к Хатидже, в ста километрах от них разыгрывалась другая драма. В деревне Ялым, неподалеку от Мардина — красивейшей древней крепости, тридцатипятилетнюю Шемсе Аллак изнасиловал пятидесятипятилетний мужчина.

Люди говорят, что Шемсе была немного не в себе. Хозяин магазина в Мардине прямо говорит, что она была умственно отсталая.

Но, возможно, речь идет о другом виде безумия. Хорошо знавшая Шемсе мастерица, учившая ее ткать, говорит, что та не хотела выходить замуж. Поэтому односельчане сочли ее ненормальной.

Насильника звали Халил Аджил. У него была жена и двое детей. Он жил на окраине деревни. За его домом начинались поля, усыпанные камнями.

Шемсе жила с отцом, матерью и братьями ближе к центру, у дороги, ведущей к мечети. Каждый день, возвращаясь с поля, она проходила мимо дома Халила. Злые языки говорят, что Халил ее не насиловал. Что Шемсе давно с ним спала, а байку про изнасилование выдумала, узнав, что беременна. Но кроме сплетен ничто не подтверждает этой версии — ни следствие, проведенное полицией, ни женские организации.

Неизвестно, нравилась ли Шемсе Халилу. Одни говорят, что он был давно в нее влюблен. Другие, что он воспользовался ею, думая, что ему все сойдет с рук. Мол, даже если Шемсе расскажет о насилии, никто не поверит сумасшедшей.

Когда Шемсе забеременела, ее родные пришли к Халилу и сказали: «Либо ты на ней женишься, либо мы убьем и ее, и тебя». Мужчина уже был женат. Но ему предложили мусульманский брак.

В присутствии государственного чиновника можно взять в жены только одну женщину. В присутствии слуги божьего, имама, — двух или трех.

Халил готов был согласиться, но семья Шемсе потребовала несколько тысяч турецких лир в придачу. У Халила столько не было. Братьям пришлось уйти ни с чем.

Но и они, и Халил знали, что этим дело не кончится. Любящая семья всегда защищает честь своих дочерей.

5. Корни убийств чести отыскать невозможно. Скорее всего, такие убийства связаны с племенными традициями кочевников. Отец мог получить за дочь выкуп, только если та была девственницей. Если нет, муж отсылал ее обратно к родителям. Мало того, что она позорила семью, так еще приходилось ее содержать. Для кочевников количество голодных ртов в семье было жизненно важно. Выкуп тоже. Вероятно, говорят ученые, именно поэтому кочевники начали убивать своих дочерей.

Убивали также женщин, желающих развестись, ведь в этом случае приходилось возвращать выкуп. Убивали и тех, кто не хотел выходить замуж за избранника родителей.

Айше Фиген Зейбек из организации «Камер»:

— Трагическая смерть Шемсе Аллак потрясла всю Турцию. Над ее могилой мы, довольно дерзко, озвучили нашу программу. Каждой женщине, которая к нам обратится, мы гарантируем жизнь.

— И чего удалось добиться?

— Начиная с 2003 года мы спасли почти 150 девушек. Если семья твердо намерена совершить убийство, мы ищем девушке убежище в другом городе. Отправляем ее туда и помогаем начать новую жизнь. Вся информация держится в строгом секрете, поскольку некоторые кланы обладают большими средствами и возможностями. Два года назад дочь одного из старейшин убежала с парнем. За ней гнались на 20 машинах. Искали во всех больших городах. Нашли, но она успела сбежать от убийцы через окно, и с тех пор никто не знает, что с ней.

— Как вы узнаёте, насколько серьезно настроена семья?

— Среди нас есть психолог. Он оценивает, можно ли доверять родственникам, если они обещают не убивать.

— А они обещают?

— Это сложный процесс. Нельзя просто прийти к ним домой и сказать: «Я знаю, что вы собираетесь убить вашу дочь. Не делайте этого!» Сначала мы собираем информацию. Если семья религиозная, с нами идет имам. Если отец работает на фабрике, просим директора помочь. Как-то раз нам помогал врач, лечивший бабушку. В другой раз из Анкары позвонил министр, приходившийся семье родственником. Все говорят одно: «Не нужно убивать! Есть и другие пути решения».

— И как реагируют семьи?

— Несколько дней назад я была в Вираншехире, маленькой деревеньке под Шанлыурфой. Семья велела девушке совершить самоубийство. Дядя прислал эсэмэску: «Либо ты покончишь с собой, либо умрешь в муках». Почему? Потому что у нее в школе был парень, и он подвозил ее на машине. Для деревни это немыслимо.

— И что?

— Я всегда очень странно себя чувствую, когда приходится торговаться с семьей за жизнь их дочери. Но у меня уже есть свои приемы. Говорю, что я тоже местная. Что у моей дочери тоже есть парень, и я не собираюсь ее из-за этого убивать. Показываю фотографии в телефоне. Рассказываю, что у дочки способности к математике, а вот с турецким дела идут не очень. В тот раз отец попался на мою удочку. Начал жаловаться, что его дочери приходится учить турецкий. Что все из-за этой школы, мол, зачем курдам сдался турецкий.

Я всегда пытаюсь пробудить в них родительские чувства. Спрашиваю, сколько весила дочка при рождении. Чем болела. Какое первое слово сказала: мама или папа. Если это удается, полдела сделано.

— А в этот раз? Удалось?

— Обещали ее не трогать. Дочь поклялась возвращаться из школы со старшим братом. Хотя риск есть всегда. В прошлом году был громкий случай: муж одной женщины, Айшегюль Алпаслан, в присутствии полицейских обещал, что в жизни ее не ударит. Неделю спустя он забил ее до смерти.

6. Что такое честь? Такой вопрос задала жителям Восточной Турции профессор Якын Эртюрк из группы добровольцев, составляющих отчет для Программы развития ООН (ПРООН). Отчет под названием «Динамика убийств чести в Турции»— наиболее полное исследование на эту тему.

1. «Честь это то, ради чего все мы живем. Без нее жизнь не имеет смысла», — молодая девушка из Шанлыурфы.

2. «Твоя честь — это твоя жена», — мужчина, 25 лет, Стамбул. Говоря «жена», он употребил слово «helalin» (тот, на кого ты имеешь право).

3. «Старые люди говорят, что у мужчины есть три святые вещи — конь, женщина и оружие. Честь — это обязанность женщины. Если она хочет тебе изменить, значит, ты потерял свое достоинство», — мужчина, 39 лет, Адана.

4. «Честь для меня все… Будь у меня жена, она была бы моей честью. Моя сестра — это тоже моя честь, как и мои родственницы — дочки моего дяди и моей тети. Все, что происходит со мной и моей семьей, — это моя честь», — мужчина, 24 года, Батман.

5. «Честная женщина должна быть привязана к дому и к своему мужу. Она не должна делать ничего, что могло бы породить сплетни. Не должна рассказывать о том, что происходит в ее доме. Она не может пойти к матери и сказать: ‘Мама, муж меня бьет’. Или: Я хочу развестись’», — женщина, 25 лет, Батман.

Но лучше всего сущность понятия «честь» передал молодой человек из Стамбула: «Когда я слышу ‘честь’, мне в голову приходит только женщина. Ничего больше».

Либеральный журналист из Анкары:

— По их мнению, честь — у женщины между ног.

Профессор Эртюрк отмечает, что самые ярые радикалы, ратующие за наказание женщин, — необразованные мужчины в возрасте 16–20 лет.

7. Все начинается со сплетни. Об этом мне рассказывает курдский режиссер Мехмет Сайт Алпаслан, автор фильма и пьесы о смерти Шемсе Аллак.

Сплетня возникает внезапно. Ее может породить простой взгляд или случайная улыбка, когда мимо проходит мужчина. Но иногда повод и не нужен. Достаточно одному начать, а другому продолжить.

Вначале сплетня похожа на ястреба: кружит высоко над головами. С такой высоты она не причинит вреда. Иногда она улетает, и опасность миновала.

Но иногда она снижается. Идет к людям, питается их желчью, обидами, нищетой и завистью. Дурные люди кормят ее, пока она не наберется сил, чтобы войти в деревню.

Она входит как охотник. Жертва еще ни о чем не подозревает, но приговор уже вынесен. Сплетня, проклятие, кинжал. Убийца заточил нож.

Неважно, сколько в сплетне правды. Никому и в голову не придет проверять. Важно, что она порочит.

Сплетня гораздо важнее правды. Правда не приносит свободы. Важно только то, что говорят люди.

Мне нелегко, зная такое, гулять по Диярбакыру. Я сворачиваю в боковые улочки. Здесь у детей дырявая обувь, а их матери целыми днями просиживают на крыльце и болтают. Ничего не происходит. И вдруг на горизонте возникает зеленое пятно. Оно растет, но не обретает знакомых очертаний. Поспешно подыскивается нужное слово. И находится: yabanci, иностранец.

Сначала меня окружает толпа детей. Что-то говорят, галдят. Просят монетку, конфеты, но все это скорее для смеха, чем с надеждой, что им и в самом деле что-то перепадет. Ведь наконец хоть что-то происходит. Хоть что-то приходит на смену скуке.

Их матери совсем молоденькие, им нет еще и двадцати. Они улыбаются. Им тоже скучно. Они бы охотно поболтали. Но в этом городе мужчина должен заговорить первым.

Надо ли мне ответить на улыбку? Хотелось бы. Я люблю такие встречи. Но именно так и рождается сплетня.

Потом кто-то обронит, что одна из женщин слишком часто или слишком широко мне улыбалась. Или что смотрела на меня на пять секунд дольше, чем следовало. Сколь абсурдным ни был бы упрек, он может стоить кому-то жизни.

Возможно, я преувеличиваю, но у меня такое чувство, что моя улыбка может убить. Я опускаю глаза и иду своей дорогой.

8. Сплетня кружила над головой Хатидже, как ястреб. В центре каждой турецкой деревни есть маленькая чайная, где мужчины проводят целые дни. Абдулла шепнул нескольким знакомым, что жена Ахмета шлюха.

— Не успел он уехать, как она меня позвала! Я с ней спал. И сегодня буду спать!

В деревнях, где неделями ничего не происходит, мужчины любят такие истории. В регионах, где добродетель важнее жизни, люди с особым любопытством слушают истории о грешниках.

Приятели Ахмета причмокивали с восхищением: apkin seni, abi! Ну ты мужик, брат!

Затем они рассказали об этом своим знакомым. А те — своим.

Через несколько недель в деревне только об этом и говорили.

Все это время ничего не подозревающей Хатидже приходилось каждую ночь баррикадировать двери, чтобы не дать Абдулле войти в ее комнату.

9. Нигде в мире братья так не любят своих сестер, дети родителей, а родители детей, — с гордостью говорят о себе турецкие курды. Но как же тогда отцы могут убивать своих дочерей, а мужья жен?

Из любви.

Айтекин Сыыр, профессор психиатрии из университета в Диярбакыре, проводил на эту тему исследования. Он посетил примерно полсотни исполнителей убийств чести, отбывающих срок в тюрьме. Большинству из них предстоит просидеть за решеткой до конца жизни. Всем он задавал одни и те же вопросы.

Профессор Сыыр:

— Убийство чести — это не преступление, совершенное в состоянии аффекта, как бывает, когда муж застает жену с другим, хватается за пистолет и стреляет. Это хорошо обдуманный поступок. Сначала собираются старейшины рода, поскольку все это происходит в клановых структурах. Обсуждают случившееся и принимают решение. Затем назначают исполнителя. Отец или муж часто не хотят соглашаться с приговором. Но со старейшинами не спорят— хуже будет. Бывало, что муж, не желающий убивать жену, погибал вместе с ней.

— Кого обычно назначают убийцей?

— Кого-то из близких родственников. Для большинства это первое убийство в жизни. Часто после содеянного они пребывают в состоянии шока.

— Что говорят?

— Что поступили правильно. Что за поругание чести семьи наказание одно — смерть. Все члены сообщества будут убеждать убийц в их правоте. Как защитники чести, они даже в тюремной иерархии займут высокое положение. Один из вопросов в нашей анкете звучал так: «Что бы вы сегодня сказали своей жене/сестре/дочери?» Большинство на этом теряло самообладание. До того они говорили об убитой «эта женщина». Теперь нужно было обратиться к ней лично. Они отвечали: «Сказал бы, что люблю ее. Что поступил так, как должен был поступить. И что знаю, что она меня понимает».

— Как они объясняют свой поступок?

— Я разговаривал с братом, убившим сестру, у которой был дружок в лицее. Обычный парень, мечтал стать шофером. Спрашиваю, действительно ли наказанием за школьный роман должна быть смерть. Он на это: «Она запятнала мою честь. Для меня честь превыше всего. Честь — это все, что у меня есть». Думаю, что сегодня это главная причина убийств. В деревнях, где нет работы, денег и будущего, людям остается только честь. Те, кому повезло — у кого есть бизнес, деньги, перспективы, — редко убивают.

10. Халил уже понимал, что изнасилование не сойдет ему с рук. Что на карту поставлена жизнь. Он обратился за помощью к имаму. Одни говорят, что имам отказал. Другие, что имам сначала отказал, а затем послал за Халилом и братьями Шемсе и старался их помирить.

Тем временем сплетня набиралась сил в домах крестьян из Ялыма. Люди говорили, что Шемсе сама спровоцировала Халила. Что незамужняя женщина ее возраста наверняка шлюха. А раз она шлюха, ее нужно наказать.

Сплетня уже стала сильной, как лев. Семья Шемсе на тайном собрании решила, что девушка должна умереть. По крайней мере, так сегодня говорят в Ялыме.

Но Халил поступил так, как не ожидал никто.

11. Убийства чести совершают почти исключительно мусульмане. Как это соотносится с исламом? Велит ли Коран убивать неверных жен?

Я ищу ответа в профсоюзе имамов округа Диярбакыр. Высокий, как тополь, глава профсоюза Захит Гифкуран объясняет, что тот, кто подозревает жену в измене, должен отправиться домой с четырьмя свидетелями-мужчинами. Если они застигнут любовников на месте преступления, суд назначит женщине пожизненный домашний арест.

— В Коране нет ни слова о наказании смертью, — говорит имам Гифкуран. Больше ему добавить нечего, поэтому наш разговор подходит к концу. Только старенький имам, сидящий в углу зала, хочет еще что-то сказать. Его зовут Сулейман Базнабаз, и почти всю свою жизнь он прослужил в маленькой деревушке неподалеку от Диярбакыра.

— Каждая женщина знает, что может прийти ко мне, если почувствует угрозу, — говорит он. — Если ей грозит опасность, я стараюсь поговорить с ее семьей. Иногда достаточно вмешательства кого-нибудь трезвомыслящего, чтобы предотвратить преступление. Если семья религиозна, то меня обязательно послушаются.

— Что ходжа имеет в виду?

— Приведу пример. Девушка сбежала с молодым человеком. «Убьем ее!» — кричит отец. А я спрашиваю: «А почему бы не выдать ее за него замуж?! Его семья даст вам много денег и немного земли. Честь спасена, а через несколько лет все об этом забудут. Ваш сын не сядет в тюрьму за убийство». И они соглашаются. Другой пример: юноша использовал девушку без ее согласия.

— Изнасиловал?

— Так говорится. Ей было тринадцать лет, семья хотела ее уберечь, но об этом судачила уже вся деревня. Говорю: «Пожените их! Мальчик не сядет в тюрьму. Девушка выйдет из этой истории с честью».

— Замуж? За насильника?!

— Сынок, я ей жизнь спас. И знаешь, что было дальше?

— Что, ходжа?

— Они друг друга полюбили. Она приходила ко мне и говорила: «Ходжа, я так счастлива». Она уже забыла о том, что произошло.

— А бывает, что посредничество не удается?

— Был такой случай. Девушку использовал сын дяди, она забеременела. Я позвал ее жить к себе, пока родственники не договорятся. Она полгода жила со мной и моей женой. Я сказал семье, что разрешаю ему взять вторую жену. Нужно только условиться о выкупе. Юноша готов был на ней жениться. Он был из очень богатой семьи. Его отец мог за все заплатить.

— И что произошло?

— Первая жена устроила страшный скандал. Изуродовала себе лицо и сказала, что скорее умрет. Семья девушки не хотела ждать, пока родится ребенок. Они ворвались в мой дом, похитили ее и утопили.

12. Старейшины семьи Хатидже собрались поговорить о слухах, распускаемых Абдуллой. Решили, что девушка должна умереть. Впустила она его к себе или нет, об этом уже слишком много толкуют.

Ахмет был в армии. Никто ни о чем ему не сообщал. Убийцей назначили брата Хатидже, Метина.

Метин пришел рано утром, когда Хатидже доила коров. Он подошел сзади и хотел вонзить нож ей в спину. Но не смог. Ему было всего семнадцать, скотину резать уже доводилось, но убить человека оказалось не так-то просто.

Хатидже обернулась и увидела брата с ножом. Она не знала, почему он хочет ее убить. Но женщинам в этом регионе не обязательно знать причину. Подобные картины они видят с детства. Хатидже понимала, что если ей вынесли приговор, то рано или поздно приведут его в исполнение. Она бросилась бежать.

Бежала что было сил до Диярбакыра. Восемь километров. Сама не знает, как туда добралась. В городе она пошла в полицию.

Полицейский спросил, что именно произошло.

— Мой брат хотел меня убить.

— С чего вы взяли?

— Он стоял надо мной с ножом.

— Может, он в этот момент проходил мимо, и ему зачем-то нужен был нож?

— Нет, он пришел за мной.

— В чем вы провинились?

— Я не знаю.

— Если вы ничего дурного не сделали, то убивать вас никто не станет, — усмехнулся полицейский и велел ей возвращаться домой.

К счастью, Хатидже слышала раньше об организации «Камер». Она решила ее найти.

Это было не просто. Она никогда не ходила по городу одна. Ей никогда не доводилось искать улицу, а уж тем более организацию. Расспросы прохожих могли для нее плохо кончиться. Деревенская девушка одна на улицах города? Это странно.

Но ей повезло. В приемной добровольцы выслушали ее рассказ. Подыскали ей убежище в приюте для женщин и обещали помочь.

13. Еще недавно убийства чести считались делом семейным, в которое не следует вмешиваться. Но по всей Турции прошло несколько громких кампаний. Плакаты появились даже в самых маленьких деревушках. Помимо «Камер» в одном только Диярбакыре возникло около тридцати организаций, помогающих женщинам. Сегодня почти каждая знает, куда обратиться в случае необходимости.

Правительство пытается заставить семьи посылать дочерей в школы. Жертвами убийств чести становятся прежде всего необразованные девушки. Те, кому удалось получить школьное образование, сумеют в нужный момент найти помощь. Акции «Все девочки — в школы» поддерживали даже имамы.

Но семьи, которые сочли себя опозоренными, придумали другие способы очищения.

Профессор Айтекин Сыыр:

— Мы заметили, что в нашем регионе угрожающе возрастает число самоубийств среди молодых девушек. Во всем мире чаще кончают с собой юноши. А у нас с некоторых пор наоборот. Мы стали внимательно присматриваться к таким случаям. В Мардине застрелилась молодая женщина. Вскоре после начала расследования выяснилось, что она была левша, а выстрел произведен с правой стороны. Позже оказалось, что ее убил муж. В другом случае женщина покончила с собой выстрелом в затылок.

— Как это?

— Женщин убивали, а затем объявляли, что это самоубийство. Или несчастный случай. Под городом Ван трактор задавил девушку. «Несчастный случай», — твердила семья. А когда произвели вскрытие, оказалось, что трактор проехал по ней раз сорок.

Айше Гёккан изучила все случаи самоубийств молодых девушек из Диярбакыра в 2006 году:

— Был такой случай. Молодая жена, прежде чем ее убили, несколько раз обращалась в полицию. Говорила: «Муж хочет меня убить». А ее отправляли домой. Через неделю она была уже мертва. Смотрю в бумаги: самоубийство. Полиции так удобнее, потому что они сами виноваты. Проблема в том, что полицейские — из той же среды. Они носят мундиры, но в головах у них то же, что у мужа и брата такой девушки.

Айше Фиген Зейбек из организации «Камер»:

— Противники вхождения Турции в Европейский союз говорят: «Они убивают девушек. Не позволим им присоединиться к ЕС». А я говорю: «Ничто не помогло нам так, как перспектива членства в ЕС. Это спасло жизнь десяткам женщин! Чтобы справиться с этой проблемой, мы должны войти в Евросоюз!»

14. Шемсе убежала к своему насильнику Халилу. Она знала, что родные будут пытаться ее убить.

Одни говорят, что Халил ее принял, так как у него не было иного выхода. Другие, что он ее действительно любил. Он спрятал Шемсе в подвале, а ее братьям сказал, что не знает, где она. Придумал, как им обоим спастись. Ночью он вывел Шемсе в поле. Хотел обойти деревню и добраться до шоссе. Там поймать машину или сесть на автобус до Мардина. Что потом собирался делать Халил, мы не узнаем уже никогда.

Одни говорят, что деревню разбудил лай собаки. Другие, что кто-то увидел тени, крадущиеся по полю. Третьи, что братья Шемсе прятались возле дома Халила. Что-то из этого правда, потому что внезапно, посреди ночи, в поле появилась толпа людей. Сколько их было, не удалось выяснить даже полиции. Неизвестно, и кто первым бросил камень. Известно только, что собралось от 12 до 18 человек. Что камни бросали мужчины и пожилые женщины, а среди них вертелись дети.

Халил попытался заслонить Шемсе собственным телом. Он погиб первым.

Когда ярость остыла, люди вернулись в свои постели.

Утром солдатский патруль нашел посреди поля два тела, заваленные грудой камней.

15. Шемсе Аллак не умерла в поле. Когда солдаты откопали ее тело, она была еще жива. Она потеряла ребенка, была без сознания, но дышала. Ее отвезли в больницу в Диярбакыр. Она так и не очнулась. Хоронили ее члены женских организаций. На похоронах не было никого из родственников.

Деревня будто сговорилась молчать. Поэтому так и не удалось найти виновных. Братья Шемсе по-прежнему живут в Ялыме. Жена Халила только в прошлом году переехала в Стамбул.

Через три года после того побивания камнями я еду в Ялым поговорить с жителями. Деревня лежит в предместьях миллионного города Мардина. При въезде гостей встречает большой голубь с оливковой ветвью в клюве.

Людям мы говорим, что нас прислал Евросоюз и что мы изучаем положение курдов. Я предпочитаю не рисковать, нескольких журналистов уже прогнали отсюда взашей. А с Евросоюзом здесь связаны большие надежды.

Мужчины приглашают нас на чай. У всех иссиня-черные пышные усы. Мы сидим на главной сельской площади и слушаем. В Ялыме из 120 жителей работают от силы 30. Часть только летом, во время полевых работ. Но большинство круглый год проводит в чайной.

— Чем вы обычно занимаетесь? — спрашиваю я самых молодых, с виду им лет по тридцать.

— Ну, сидим. Чай пьем…

По-турецки они говорят плохо, поэтому моя переводчица переходит на курдский. Они оживляются: все жители деревни — курды. Но у них даже нет возможности смотреть курдское телевидение, поскольку администрация Мардина блокирует сигнал спутниковых антенн.

— Мы понимаем по-турецки. Но наши жены — нет, — говорят они.

— Какие еще проблемы у ваших жен? — спрашиваю я.

— Нет медицинского обслуживания. Врачи не говорят по-курдски. Даже названия лекарств только на турецком.

— Ни в одном учреждении нельзя объясниться…

— А насилие? Случается? — спрашиваю я примерно десятерых мужей-курдов. Согласно статистике в Турции именно они чаще всего бьют своих жен.

Минутное замешательство.

— То, что происходит у людей дома, нас не касается, — отрезает один из тех, что постарше.

Я набираюсь храбрости и спрашиваю, изменилось ли что-нибудь в жизни деревни после трагического события трехлетней давности.

Они совещаются, о каком событии может идти речь. Решают, что о побивании камнями.

— Нет, ничего в деревне после этого не изменилось, — коротко отвечает пожилой мужчина.

Так же считает учительница Шемсе, у которой ткацкая мастерская на окраине деревни. Разговор с нами требует от нее огромного мужества. Все видели, что мы вошли в ее мастерскую.

— У меня в мастерской работают только незамужние девушки. Работающая жена — позор для мужа. Девушкам от десяти до шестнадцати лет. На следующий день после убийства Шемсе я решила, что для них это серьезная травма. И что я должна с ними об этом поговорить.

— И что?

— Я осторожно спросила: «Вы, наверное, потрясены?» А мои девочки мне в ответ: «Эта сука получила по заслугам!»

— Почему они так думают?

— Потому что она была одинокой. Потому что, раз он ее изнасиловал, то наверняка она сама его спровоцировала.

Мои ученицы с малых лет привыкли так думать.

— После смерти Шемсе что-нибудь изменилось?

— Люди стали более замкнутыми. Вся Турция говорила о Ялыме как о деревне убийц. Это было первое побивание камнями за несколько десятилетий. Пресса писала, что у всех у нас руки в крови.

16. Когда Ахмет вернулся из армии, Хатидже попросила девушек-добровольцев из «Камер» поговорить с ним.

Ахмет не желал разговаривать. Семья сказала ему, что Хатидже сбежала с другим мужчиной.

Когда он узнал, что все это время она была в убежище для женщин, сказал лишь: «Пусть возвращается».

И Хатидже вернулась.

Отец, мать и брат делали вид, будто ее не знают. Они не сомневались, что она переспала с Абдуллой. Ее никто даже не спросил, как все было на самом деле.

Родители жены и старейшины клана велели Ахмету убить жену. Но Ахмет поверил Хатидже. Он взбунтовался.

И превратился в человека без чести. Пекарь перестал продавать ему хлеб, хозяин чайной перестал его замечать, а люди — отвечать на его приветствие.

— Вроде ты есть, а вроде тебя и нет, — говорит сегодня Ахмет. — Как-то раз я вошел в чайную и сам налил себе чаю. Подошел работник и вылил мне его на ноги. Старые женщины плевали, завидев меня. За хлебом приходилось ходить в город, восемь километров в одну сторону. А братья решили убить меня вместе с моей женой.

В это же время Абдулла почти каждый день названивал Хатидже и говорил, что она будет его — если не на этом, то на том свете.

17. Ахмет и Хатидже решили не ждать развития событий. Женские организации нашли им жилье в Диярбакыре и дали взаймы немного денег, но Ахмет сумел быстро вернуть долг. Он очень работящий.

Через несколько дней они поехали в деревню забрать последние вещи. Хатидже взяла у кого-то диктофон. Ждала звонка Абдуллы.

Он позвонил. Рассказывал, в каких позах он ее поимеет. Говорил, что она шлюха и каждый может ее трахнуть.

Хатидже решилась:

— Зачем ты всем врешь, что спал со мной? Я ни разу не впустила тебя в свою комнату!

Абдулла рассмеялся:

— И что с того? Тебя убьют, а я останусь жить. И если захочу, твоего отца и мать тоже убьют.

На следующий день Хатидже скопировала пленку с записью. Ахмет отправил копии своим родителям и родителям жены.

Через несколько дней те позвонили им на мобильный и попросили прощения. Уговаривали вернуться, мол, теперь все стало ясно.

Но Хатидже и Ахмет уже не хотели жить в родной деревне. С тех пор ни один из них не разговаривал со своими родителями.

Только Абдулла живет там до сих пор.

18. Девушка в белом платье стоит на сцене. С грустью смотрит на сидящих в зале и на окружающие ее фигуры. Один за одним те выходят на середину, и каждый произносит свою реплику.

Девушка в белом — Шемсе Аллак. Она вернулась из загробного мира и слушает своих преследователей.

— Доченька, почему я не спасла тебя?! — плачет мать. — Поверь, я хотела! Не позволили наши обычаи. Не позволил страх за собственную жизнь!

— Сестра, не думай, что я плохой человек, — кается брат. — Я убил тебя, потому что так было нужно. Потому что мы были слишком бедны, чтобы заплатить за нашу честь. Даже в тюрьме все увидели, что у меня доброе сердце. Потому и выпустили раньше срока…

Брата-убийцу сыграл режиссер и сценарист Мехмет Сайт Алпаслан. Он объехал со своей труппой всю Восточную Турцию. Пьесу о Шемсе часто играли в маленьких городках.

— Зрители делятся на два лагеря. Одни аплодируют, когда мать кричит: «Убейте ее! Она заслужила смерть!» Есть и такие, что рукоплещут и свистят, когда ее забрасывают камнями. Но главное, что абсолютное большинство аплодирует после слов имама: «Позвольте им жить. Аллах запрещает убивать».

Байбайбуш

Дело было так: обед, смотр войск, беседа с военным руководством. 14 декабря 2008 года Джордж Буш прощался с Ираком. Под конец он вышел к журналистам. Отвечал на вопросы, широко улыбался. В общем, очередное скучное официальное мероприятие.

Вдруг один из журналистов снял ботинок и запустил им в Буша.

— Это тебе, собака! — крикнул он. — От иракских вдов и сирот! — И метнул вдогонку второй ботинок.

Бушу удалось увернуться. Его агенты в суматохе чуть не затоптали пресс-секретаря Белого дома. Без всякой на то нужды. Ведь у террориста было только две ноги. Иракские охранники повалили его на землю.

Контрагент из Мосула

Фургон для доставки товара подбрасывало на ухабах на турецком побережье Черного моря. Водитель-курд курил сигарету за сигаретой, чтоб не заснуть. Он завидовал шефу, который дремал, прислонившись головой к оконному стеклу.

Обоих оживил телефонный звонок: + 964… Иракский номер. Рамазан Байдан, мужчина лет тридцати, с трехдневной щетиной на щеках, нажал зеленую кнопку ответа.

Полгода спустя на ломаном польском он рассказывает мне, что этого телефонного звонка ждал всю жизнь. Всегда чувствовал, что когда-нибудь ему позвонят, и это перевернет его судьбу.

Человеком, перевернувшим судьбу Рамазана, стал Абдулла, его контрагент из Мосула.

— Рамазан! Ты новости смотрел?

Да когда ему! Весь день развозил товар по магазинам на побережье.

— В Багдаде один парень бросил ботинком в Буша…

— Masallah! Прекрасно! Попал?

— Нет.

— Тогда чего ты меня дергаешь понапрасну?

— Рамазан! По телевизору только об этом и говорят. Газеты будут писать только об этом!

— И что с того?

— Рамазан! Это был ТВОЙ ботинок!

Подошвой больнее всего

Имам Халил Юсуф не знает, что делать с ботинком, полетевшим в Буша. Он разглядывает его со всех сторон. Кладет на пол и снова берет в руки.

— Я купил их машинально.

Их шьют все на той же фабрике. Посмотри, даже назвали… помоги, здесь по-английски… «Bye bye Bush». Вот-вот, бай-байбуш. Будь я на месте того парня, я бы тоже кинул.

Мы сидим дома у имама, рядом с мечетью в азиатской части Стамбула, и пьем чай. Имам — ему под шестьдесят, седая борода, на лбу две глубокие морщины — размышляет вслух:;

— Я бы бросил. Но стыжусь этого. Ислам — религия любви. Если тебя кто-то обидел, ты должен подставить другую щеку. Но если взглянуть иначе, Буш — убийца, и иракца можно только похвалить. Он метил с расчетом попасть подошвой. — Мы оба смотрим на толстую подошву байбайбуша. — У нас это считается сильным оскорблением, — говорит имам, но ему не удается скрыть симпатию к метателю. — Здесь дело не в ботинке. И даже не в Буше, — добавляет он и расчесывает бороду пальцами. — Здесь дело в вас. В людях скопилось много злости по отношению к Западу. К Америке, к Евросоюзу, к вам. Я содержу приют для наркоманов. Много лет езжу на конференции по всей Европе. И всегда говорю: «Мы живем иначе, но проблемы у нас те же: как обеспечить детям лучшее будущее, старикам достойную старость, миру — спокойствие».

Но для вас спокойная жизнь — это жизнь по вашим правилам. Вы говорите, что ислам — религия отсталая, что наша демократия слабая, а традиции плохие. Вы требуете от нас перемен, ибо только вам дано знать, как жить в XXI веке. Но над нашими попытками измениться — ведь со времен Ататюрка мы ничем другим не занимаемся — вы лишь насмехаетесь. Вот, например, у меня борода и мусульманский головной убор. Стоит мне выйти в город, вы кидаетесь меня фотографировать! Точно какую-нибудь обезьяну!

— Ходжа, это любопытство, а не насмешки, — я пытаюсь смягчить его гнев.

— Нет, Витольд. Здесь нечто большее. Моя страна любой ценой хочет стать западной и современной. Мы готовы на все, лишь бы вам понравиться. Полвека назад послали войска в Корею, чтобы американцы с нами считались. И что получили взамен? Ничего! Далее визы для нас не отменили. Мы носим джинсы, снимаем фильмы наподобие ваших. А вы по-прежнему приезжаете и воротите носы.

— Не каждый…

— Витольд, с тобой невозможно разговаривать. Лучше не нервируй меня, а поди поговори с теми, кто покупает эти… байбайбуши.

Гордость Ирака

Исполнителем ботиночного покушения был журналист Мунтадар аль-Зейди. Холост, детей нет, двадцать девять лет.

— Какой президент, такое и покушение, — сказал на следующий день один турецкий сатирик.

— Думаю, он не вынес улыбки этого придурка, — говорит мне по телефону Диргам аль-Зейди, брат журналиста. — Мунтадар третий год работал на телеканале «Аль-Багдадиа». Вначале я был у него оператором. Каждый день мы показывали, как живут самые бедные иракцы: вдовы, сироты, калеки. Война оставила страшные следы. Ваше телевидение этого не показывает. У вас цензура, потому что это ваша война и ваша вина. Кроме того, ваши журналисты боятся заглядывать в такие места. Мунтадар не боялся. Он принимал близко к сердцу то, что видел. Наш двоюродный брат погиб во время теракта. Каждая семья потеряла кого-то из близких. Бросил ботинок? Я от него такого не ждал. Скорее всего, это было спонтанное решение. Но я горжусь братом.

Гордились почти все иракцы. Когда оказалось, что аль-Зейди грозит больше десяти лет тюрьмы, тысячи людей вышли на улицы, чтобы выразить солидарность с Мунтадаром-метателем. Они несли ботинки: в руках и привязанные к палкам. Приклеивали их к плакатам с изображением Буша и скандировали: «Американская собака!»

Рамазан Байдан, как только пришел в себя после разговора с Багдадом, поехал в ближайшую гостиницу. В каждых новостях (а гостиничное телевидение ловило турецкие, грузинские и — пусть и нечетко — иракские каналы) показывали его ботинок.

— Я плакал, — говорит мне Байдан полгода спустя. — Я сам спроектировал эту модель и первые пять лет сам шил ботинки. Ведь мне за всем приходится следить самому. А теперь моим ботинком восхищается весь мир!

Но я понимал, что нужно действовать быстро. Уже на следующий день десять фабрик стали похваляться, что это их ботинки полетели в Буша. Две из Китая, одна из Сирии и по одной из Ливана и Ирака. Остальные из Турции, ведь мы производим больше всего одежды и обуви в регионе. Я увидел по иракскому телевидению какого-то идиота, который размахивал туфлей и кричал, что это она была в руках Мунгадара-метателя. Да я б его голыми руками придушил! Видно же, что байбайбуш летит медленно. Только потому Буш и сумел увернуться. Это был тяжелый ботинок, а не какая-то там свадебная туфелька.

Наши банки лучше ваших банков

В том, что байбайбуш никакая не туфелька, убедился Реджеп, владелец маленькой кондитерской.

— Я их надел на обрезание двоюродного брата. У меня ноги горели весь день. Невозможно было выдержать. Может, тот парень из Ирака тоже не выдержал при такой жаре? Снял, спрятать было некуда, вот он и кинул их в Буша, — шутит кондитер. И хвастается, что ему поступило уже несколько заказов на торт в форме ботинка. — С тех пор как выяснилось, что ботинки турецкие, все только об этом и говорят! Я тоже считаю, что все турецкое — лучшее. Турецкое и арабское. То есть исламское. Ты знаешь, что наши банки вообще не пострадали от кризиса? Точнее турецкие, которые во всем следуют за Западом, немножко пострадали. Но исламским, руководствующимся Кораном, живется все лучше и лучше.

И Реджеп рассказывает мне о банке, который дал ему кредит на развитие бизнеса.

— Коран запрещает зарабатывать на процентах. И правильно делает. Бедный всегда берет взаймы у богатого и всегда на этом теряет. Богатый богатеет. А бедный до конца своей жизни не может избавиться от долгов.

Посмотри, что делают ваши банки. Они дают тебе деньги, только если получат гарантию, что ты их вернешь. Если твой бизнес прогорит, тебе придется продавать дом. Или почку.

Исламский банк предложил мне musareka, то есть соглашение, соответствующее законам ислама. Если кондитерская не будет приносить прибыль, теряем и я, и банк. Никто не станет таскать меня по судам, выбивать из меня долги. Нам обоим важно, чтобы все получилось. Банк дает деньги, консультирует, мы вместе составляем бизнес-план. И зарабатываем тоже вместе.

Если бы все банки так работали, не было бы кризиса. Но вся ваша культура держится на деньгах. Мусульманин всегда помнит о семье, друзьях. Он всегда делится с бедными.

Вы же хотите как можно больше получить для себя.

Мусульманин, если у него есть жилье и еда, благодарит Аллаха и считает себя счастливым человеком.

Вам на Западе для этого нужна еще машина. И вертолет. И последняя модель телефона.

Я так думаю. Но молодежь уже совсем другая. Моему сыну тридцать лет, и он проколол себе губу. Слушает дикую музыку и думает, болван, что он европеец.

Ботинки расходятся, как фисташки

Мировой центр заговора против Буша — так назвал фабрику Байдана один из турецких публицистов — находится на окраине Стамбула.

Из центра метрополии туда ехать почти час пригородным поездом. Или два часа на такси — пробки в городе с пятнадцатимиллионным населением заканчиваются только в Кючюкчекмедже, деревне, которую недавно поглотил стамбульский колосс. Здесь останавливались на отдых отряды янычар, отправлявшиеся завоевывать Европу. Войска Кара-Мустафы, шедшие на Вену, тоже устраивали привал в Кючюкчекмедже. По сей день жизнь здесь, вдалеке от мировых конфликтов, течет медленнее.

Секретарша с лицом, закрытым платком, предлагает кофе, чай или кола-турку — местный ответ кока-коле, которую по телевизору часто рекламируют голливудские актеры.

Через минуту появляется сам шеф.

— I am big boss Ramazan, — представляется он. Это все, что он может сказать по-английски. По-польски у него получается куда лучше. — Хороший ботинки, очень дешевый, — он указывает на товар, стоящий на полках. — Три года я ездил в Варшаву, на Стадион[1], — польские слова даются ему нелегко, поэтому он переходит на турецкий, и я узнаю, что модель 271, прежде чем полететь в Буша, скиталась с биг-боссом между Стадионом Десятилетия и рынками в Млаве, Гродзиско и Пясечно. — Больших денег я у вас не заработал, но люди были супер. Как и я, всего добивались сами. Было много курдов, прямо как дома. А еще были турки, болгары, русские, украинцы. Я перестал к вам ездить только в 2003-м, когда началась война в Ираке.

Ирак — моя самая большая удача. Все боялись там торговать. А я ездил по маленьким городам, иногда уже через неделю, после того как прекращались бои, и искал рынки сбыта. Я рассуждал так: война войной, но ходить в чем-то нужно. И оказался прав.

Другие только сейчас открывают этот рынок. А у меня уже есть контакты. Я продаю обувь в Турции, Ираке, Сирии, Иордании, России, Албании, Боснии… Дам вам адреса некоторых магазинов на базаре. Сами увидите. Ботинки расходятся, как иранские фисташки!

И мы отправляемся поговорить с покупателями. В первом магазине байбайбуши уже закончились.

— Мы продаем двести пар в неделю, — хвастается сын владельца.

Во втором магазине продавец начинает с антибушевской тирады:

— Надеюсь, что ночью ему снятся кошмары. Что он не может спать и что будет мучиться перед смертью. Он столько людей поубивал в Ираке, что гореть ему в аду, вместе с Гитлером и Сталиным. Вы из Польши? То есть ваши руки тоже в крови. Пусть хоть вашим детям будет стыдно за эту войну.

Пропускаем мимо ушей. Идем в третий магазин. Он находится в самом центре района Аксарай. Именно здесь во времена коммунизма польские челноки затоваривались кожаными куртками и джинсой. Может, где-то еще сохранился магазин под названием «Бонек». Но сегодня здесь безраздельно властвуют русские.

— Байбайбуши? Пожалуйста! Бежевые, черные, коричневые. Все с фирменной наклейкой и парой прощальных слов бывшему президенту, — нахваливает свой товар продавец. — Хотите поговорить с покупателями? Пожалуйста!

О, вот наш постоянный клиент. Мехме-е-ет! Иди, скажи чего-нибудь газете!

Ваш король нам шнурки завязывал

— Соединенные Штаты по-турецки называются ABD, Amerika Birlesik Devletleri, — говорит Мехмет, и все в лавке внимательно прислушиваются к его словам. Мехмет продает на улице крендели, похожие на краковские прецели, которые здесь зовутся sumit. Среди торговцев он пользуется большим уважением.

У Мехмета нет сомнений в том, что сегодня ABD — самый важный игрок на мировой арене.

— Но когда-то мы сами были ABD. Правили всем миром: от Белграда до Мекки. Ты знаешь, Витольд, что мы дошли до самой Вены?

Я на секунду задумываюсь, стоит ли продолжать эту болезненную для турецкой гордости тему. Эх, была не была.

— Знаю. Наш король вас оттуда прогнал.

Мехмет смотрит на меня, как на одного из безумцев, слоняющихся рядом с мечетями.

— Витольд, ты в своем уме? Ваш король? Король ляхов? Да ему бы только турецким янычарам шнурки завязывать. — Мехмет сотрясается от смеха, а вместе с ним и продавец с покупателями, которых с каждой минутой становится все больше.

На сей раз задета моя национальная гордость.

— Но из-под Вены он вас прогнал!

Мехмет разводит руками.

— Мы сами себя прогнали. Один паша поссорился с другим. Их приспешники при дворе плели друг против друга интриги. Султан не смог их обуздать, и мы проиграли. Что-что, а ссориться мы умеем. Но когда мы были ABD, шансы у всех были равны. Раб мог стать султаном. Бывало и такое. И неважно, босниец, черкес или курд. Сейчас кто бедным родился, тот бедным и умрет. И называется это демократия.

С нашей овцой все в порядке

После ухода Мехмета ко мне подошла одна из покупательниц.

— Вы из газеты? А вы знаете, что нашим ученым удалось клонировать овцу? — тихо спросила она.

Ничего себе! А я-то думал, что англичанам.

— Они были первыми, — соглашается женщина, как выясняется, учительница биологии. — Но их Долли сдохла через год. А нашей Оялы уже два года, и она по-прежнему чувствует себя неплохо. Для меня в этом вся суть вашего Запада. Дешевка. Байбайбуши вы будете носить 10 лет, а то и дольше. А я вот купила итальянские туфли, так они через неделю начали разваливаться, вот здесь, — и биологичка показывает, в каком месте расходится шов.

— Итальянские? Да эти туфли мой двоюродный брат под Стамбулом шьет, — неожиданно отзывается продавец.

Учительница фыркает на него, на меня и гордо удаляется.

Байбайбуш — символ борьбы

Скажем прямо, ботинки Рамазана Байдана — страшная дешевка. Не думаю, что они продержались бы дольше, чем пошитые под Стамбулом итальянские туфли учительницы биологии. Делают их из низкокачественного кожзаменителя. Подошва такая толстая, что мужчина ростом выше декоративного гнома выглядит так, будто хочет прибавить себе сантиметров. Сейчас, ко всему прочему, их уродует надпись. На золотом фоне читаем (чего и следовало ожидать): Bye bye Bush.

Но Байдан, как каждый турецкий бизнесмен, блестяще умеет недостатки превращать в достоинства.

— Это дешевые ботинки. Всего тридцать долларов за пару. Благодаря этому они могут стать символом борьбы бедных с богатыми, — говорит он и подсматривает в записи, спрятанные в ящике письменного стола. — Мой ботинок стал символом борьбы! — читает он. — Моя фирма поддержит диалог на Ближнем Востоке. Я буду помогать палестинцам, чеченцам и Сектору Газа. Байбайбуш станет оружием в борьбе за мир во всем мире.

Как именно он собирается повлиять на мировых лидеров, шеф не рассказывает. Поняв, что его речи не производят на меня особого впечатления, он закрывает ящик стола и предлагает закурить.

Памук позорит народ

— Мир на Ближнем Востоке? Не при нашей жизни, — говорит Зейнеп, студентка из Стамбула. — Эту пару я покупаю в подарок отцу. Он офицер. Как раз вышел на пенсию. Он тоже считает, что израильтянам с арабами не договориться. Зачем ему ботинки? Ну, в Турции тоже найдется, в кого их бросить. — Зейнеп будто взвешивает в руке байбайбуш. — Несколько политиков. Певцов. И этот чертов Орхан Памук.

С политиками все понятно. Эти всегда что-нибудь натворят. Певцы? Предположим, часто фальшивят. Но чем студентке не угодил нобелевский лауреат? Мы выходим из магазина и отправляемся выпить кофе. Я прошу Зейнеп объяснить поподробнее. Она читает мне небольшую лекцию из области пограничья литературы и жизни.

— Во-первых, он ни одного дня в жизни не работал. Сам из богатой семьи. А есть писатели, кто лишнего куска себе не позволит — только бы иметь возможность писать. Почему им никто Нобеля не дает?

Я отвечаю, что если давать только бедным, то это будет благотворительность, а не Нобелевская премия. Зейнеп качает головой.

— Знаешь, почему Памуку дали премию? Потому что он позорит турецкий народ! Смеется над тем, что мы гордимся своей историей. Что до сих пор вспоминаем великие победы нашей армии. Что не можем найти себе место между Востоком и Западом. Писатели должны воспевать прекрасное в народе. А он выпячивает недостатки. Но больше всего меня задевает то, что он оскорбляет Ататюрка.

И Зейнеп напоминает мне, как после Первой мировой войны соседи хотели поделить Турцию, но Ататюрк им не позволил. И как он реформировал страну, приближая ее к Европе.

— Турция не должна ничего менять в его заветах! — негодует дочь офицера. — Если кто-то пытается его очернить, меня аж зло берет. Еще пять лет назад Ататюрк был святым. А сегодня Памук, который над ним насмехается, получает Нобеля. А какой-то горе-режиссер [2]снимает фильм, где Ататюрк пьянствует и бесчинствует. Мне плевать, напивался он или нет! Я не хочу этого знать! Погоди, вон идет мой друг. Он у нас умный, наверняка скажет что-нибудь интересное. Мура-а-ат!

Мурат вместе с Зейнеп изучает педагогику.

— Запад? Я с ним сталкиваюсь почти ежедневно. Мой родной город Алания лежит на берегу моря. Там тысячи туристов. Когда я вижу, как вы относитесь к женщинам, меня в жар бросает, — говорит он. — Ваши женщины с каждым мужчиной готовы болтать. К ней пристают, а она улыбается!

— Они в чужой стране. Просто хотят быть приветливыми.

— Только проститутки со всеми кокетничают. А какие из вас мужья! У моих друзей, если они познакомятся с кем-нибудь с Запада, всегда наготове шутка. Ты откуда, из Польши? Спал я как-то с одной полькой. Ну и почему ты молчишь?

— А что я должен сказать? Повезло…

— Да я же тебя только что оскорбил!

— Разве?

— Ну вот видишь, вы ничего не понимаете. За такую шутку турок сразу дал бы в морду. Это как оскорбить члена семьи, — говорит Мурат и уходит.

— Многие парни, особенно из села, так думают, — говорит Зейнеп. — Это как племенные отношения. Каждый из твоего племени — твой родственник. И все же, когда речь заходит об отношении к женщине, — Зейнеп на минуту задумывается, — я на стороне Запада.

Президент грозил ботинком президенту

Через месяц после выходки Мунтадара ботинком от журналиста получил индийский министр внутренних дел. Следующий полетел в китайского премьер-министра во время его визита в Оксфорд. Президент Бразилии угрожал ботинком президенту Венесуэлы.

— Брошу, если затянешь свою речь, — сказал он во время встречи глав государств Латинской Америки.

В иракском Тикрите местный художник поставил памятник байбайбушу, а в США молодые противники Буша стали носить значки с ботинком.

Рамазан Байдан начал бриться и пользоваться туалетной водой. Ему поступило два предложения: жениться (на богатой даме из Штатов, которая также терпеть не могла Буша) и закрутить роман (с моделью, рекламирующей его обувь). Он отверг оба. Сейчас нет времени ни на что, кроме фирмы.

А фирма процветает. Раньше ежегодно продавалось около пяти тысяч пар модели 271. С тех пор как модель стала именоваться байбайбушем, за полгода разошлось более ста тысяч пар. Самые большие продажи в… Соединенных Штатах.

— Противники Буша ставят их у себя дома на телевизор, — говорит Байдан. —

Правда, меня беспокоит, что в Ираке продажи почти не растут. Они не верят, что это был мой ботинок. Если мне удастся их убедить, треть иракского обувного рынка может стать моей. Так было с портным Саддама, который после суда над ним стал главным по мужским костюмам.

— Кто это?

— Реджеп Джесур. Я дам тебе его адрес.

У Хусейна был прекрасный вкус

Пиджак — 56.

Нога — 112.

Рост — 1,86.

Размер обуви — 45.

Все эти цифры Реджеп Джесур, лысый, как колено, курдский портной, называет по памяти.

— Дело не в Саддаме, — замечает он. — Я помню размер каждого постоянного клиента.

Его магазин на знаменитом базаре в районе Султанахмет вот уже несколько лет осаждают покупатели. Внутри невозможно даже спокойно поговорить. Поэтому мы идем в подсобку. Джесур показывает мне кое-что интересное: последний костюм Хусейна, так и не попавший к клиенту.

— Перед процессом его двоюродный брат заказал мне восемь костюмов и рубашек. Я не знал, что это для Саддама. Вся его семья у меня шьет, а размер пиджака был не тот, что обычно. Но когда я увидел, как он похудел, все стало понятно. Он очень хотел хорошо выглядеть на суде, поэтому надевал только мои костюмы. Но последний я так и не успел ему переслать.

Джесур больше десяти лет шил для Хусейна, его министров и даже для сборной Ирака по футболу. Но лишь с процесса над бывшим иракским президентом начался взлет его карьеры.

— Каждый раз, когда Хусейн доставал авторучку, камера показывала вшитый логотип моей фирмы, — хвалится портной. — Один журналист подсчитал, что на такую рекламу мне пришлось бы потратить шесть миллионов долларов. До того мы продавали двенадцать тысяч костюмов в год. После суда продажи возросли в пять раз. В основном за счет Ближнего Востока.

— Разве не парадоксально, что Саддаму, осужденному за убийства курдов, костюмы шил курд? — спрашиваю я.

— Саддам не знал, кто их шьет. А для меня бизнес — это бизнес, и не надо смешивать его с политикой.

Евросоюз хочет уничтожить Турцию

Я возвращаюсь в магазин с байбайбушами. Элегантный мужчина примеряет пару песочного цвета. На беглом английском он приглашает меня на чашечку кофе и сразу же снимает галстук.

— В галстуке я — чиновник одной из районных управ Стамбула. Не пиши, какой именно. А как только его снимаю, становлюсь обычным гражданином по имени Мурат. На твои вопросы хочу отвечать как гражданин, — говорит он и вешает голубой галстук на стул. — Ботинок и Буш? Очень хорошо все вышло. Парень сделал то, что все мы хотели бы сделать. Жаль, что не попал. Я купил такие ботинки и жду, пока нас не навестят чиновники из Евросоюза. Почему? Потому что вы хотите уничтожить Турцию.

Я чуть не поперхнулся кофе.

— Что, простите?

— Да-да! Вы знаете, какая мы сильная страна. Еще пару лет, и мы всей Европе дадим прикурить. И поэтому вы приезжаете и занимаетесь пропагандой: презервативов, однополых браков, секса без обязательств. Все ради того, чтобы мы рожали меньше детей.

— А может, затем, чтобы не было детей голодных и нежеланных? И чтобы каждый мог жить так, как хочет?

— Ты пудришь мне мозги, как и все вы с Запада. В Турции нет ни одного голодного ребенка. Ислам велит нам заботиться о бедных. И мы заботимся. А Евросоюз пропагандирует извращения. Когда в Стамбуле проходит парад извращенцев, они несут европейский флаг. Вряд ли случайно. Наш премьер говорит: «Вступим в Евросоюз, нам дадут много денег». Но в обмен на что? К нам в управу приехала делегация: француженка, бельгиец и люксембуржец. И сразу в лоб: у вас страшная бюрократия и наверняка проблемы с коррупцией. Мы будем бороться с этой вашей коррупцией.

Шеф неделю продержал их в приемной. Говорил, что у него нет времени на встречу. Прежде чем время нашлось, им уже пора было уезжать. Он показал им, кто тут главный. У нашей бюрократии пятисотлетние традиции. Еще с османских времен. И не Евросоюзу учить нас, что нам делать!

Когда-то, должен признаться, я восторгался Западом. Но, пожив с год в Гамбурге, осознал, что нигде не живется так хорошо и богато, как в Турции. Вы нам завидуете. Поэтому хотите, чтобы мы вошли в Европейский союз. А после этого вы начнете здесь заправлять.

— А на Западе есть хоть что-то, что вам нравится?

Мурат глубоко задумывается.

— Обама мне нравился. Поначалу. Но с этим уже покончено. Потому что он приехал в Стамбул и говорит: «Евросоюз, прими Турцию!» Ку-ку! Это не его страна и не его дело! Он может сказать, что ему понравились наши достопримечательности. Или что турецкая кухня пришлась ему по вкусу. Но решать, куда и когда вступать, будем мы сами. Недавно на эту тему проводили соцопрос. Сегодня более 60 % турок вообще не хотят в этот ваш Евросоюз.

Следующий кризис вас добьет

Халил и Рабья тоже настроены против Евросоюза.

— Я считаю, что мы на этом больше потеряем, чем приобретем, — говорит Халил. Они живут в Коньи. У него подстриженная мусульманская борода. Она в платке.

Приехали за товаром, у отца Халила магазин одежды. — Ваше время подходит к концу! — добавляет Халил, а Рабья скромно потупляет взор. — Время Буша уже закончилось. Твое, Витольд, тоже заканчивается. Как и каждого из вас.

Они женаты полгода. Никогда не были на Западе, да им это и не интересно. Зато Халил побывал с паломниками в Сирии.

— Вначале, когда я узнал об этой истории с ботинком, я был взбешен. Вы на нас, мусульман, посылаете танки, бомбардировщики, лучшие свои войска. А мы в ответ пытаемся забросать вас ботинками. Даже Буш над этим смеялся.

Но один мудрый мулла мне объяснил: «Запад сам себя истребит». Десять лет, и никто не вспомнит, что вы были мировой силой.

Во-первых — вы не хотите рожать детей.

Во-вторых — вам слишком хорошо живется. Пословица гласит: сытый лев забывает, как нужно охотиться. Этот кризис вы еще переживете. А следующий — нет.

А в-третьих — вы едите свиней. Можешь смеяться. Но Магомет знал, что делал, когда запретил нам есть свинину. Свинья — грязное животное. Она разносит болезни. Каждый новый свиной грипп может стать для вас последним.

— С этими свиньями парень, возможно, и прав, — говорит имам Халил Юсуф, когда я пересказываю ему свои беседы с людьми. — Упадок культуры… Пожалуй, что-то в этом есть… Мусульманам не нравится, что вы всегда правы. Ваша культура, ваша демократия, ваши идеи всегда лучшие. В стране с такими богатыми традициями, как наша, это не может нравиться. В Польше еще обезьяны скакали по деревьям, когда между Тигром и Евфратом возникла цивилизация. Обе эти реки текут через Турцию. Вы должны это уважать.

— Ходжа, у нас не было обезьян…

— Витольд, ты меня раздражаешь. Иди уже.

Турецкая смесь

Доктор Хатидже Езтюрк, социолог:

— Турок — это удивительная смесь гордости за свое прошлое и современных комплексов, — объясняет она. — Мы все гордимся тем, что когда-то были великой державой. Сегодня поводов для гордости у нас гораздо меньше. Да, мы победили на Евровидении. В футбол неплохо играем. Но времена, когда армия султана осаждала Вену, давно прошли.

Однако вы должны понимать, что покупатели байбайбушей — люди специфические. Именно поэтому вам так часто попадались религиозные турки. Поэтому они так остро критиковали Запад. В Турции сотни тысяч вполне успешно живут «по-западному». Я и себя считаю одной из них. Но признаюсь: скажи вы хоть слово против турецкой кухни или Ататюрка, я бы обиделась насмерть.

Обама и абрикосы

Через три месяца после визита Буша в Ирак, Стамбул посетил Барак Обама. Через час после его отъезда в мэрии города Малатья раздался телефонный звонок.

— Ахмет, ты новости смотрел?

— Нет, а что?

— Обама съел абрикос. На базаре попробовал.

— И что с того?

— Ахмет, ради Аллаха. Это же был ТВОЙ абрикос!

Малатья — самый крупный производитель абрикосов в мире. В тот же день в мэрии была создана специальная комиссия. Два дня спустя студенты представили проекты плаката. Через неделю в газетах появилась фотография Обамы, окруженного абрикосами из Малатьи. «Он знает, что хорошо», — гласил наспех придуманный слоган.

— С одной стороны, мы вас ненавидим. С другой — ваше одобрение для нас бесценно, — улыбается доктор Ёзтюрк.

notes

Примечания

1

Стадион Десятилетия — один из крупнейших стадионов в Польше. В 1989–2007 гг. здесь располагался вещевой рынок, известный как ярмарка «Европа», один из самых больших базаров в мире. (Прим. перев.)

2

1. Фильм Джана Дюндара под названием «Мустафа» посвящен личной жизни Ататюрка, что вызвало в Турции бурные дискуссии. (Прим. автора.)

Table of Contents

Витольд Шабловский. Убийца из города абрикосов. Репортажи из Турции

В место предисловия

Это из любви к тебе, сестра

Байбайбуш

Контрагент из Мосула

Подошвой больнее всего

Гордость Ирака

Наши банки лучше ваших банков

Ботинки расходятся, как фисташки

Ваш король нам шнурки завязывал

С нашей овцой все в порядке

Байбайбуш — символ борьбы

Памук позорит народ

Президент грозил ботинком президенту

У Хусейна был прекрасный вкус

Евросоюз хочет уничтожить Турцию

Следующий кризис вас добьет

Турецкая смесь

Обама и абрикосы

Примечания

1

2