Annotation

Во второй том вошел роман-эпопея «Семейство Майа», рассказывающий о трех поколениях знатного португальского рода и судьбе талантливого молодого человека, обреченного в современной ему Португалии на пустое, бессмысленное существование; и новеллы.

- СЕМЕЙСТВО МАЙА

- I

- II

- III

- IV

- V

- VI

- VII

- VIII

- IX

- X

- XI

- XII

- XIII

- XIV

- XV

- XVI

- XVII

- XVIII

- КОММЕНТАРИИ[177]

- notes

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

- 6

- 7

- 8

- 9

- 10

- 11

- 12

- 13

- 14

- 15

- 16

- 17

- 18

- 19

- 20

- 21

- 22

- 23

- 24

- 25

- 26

- 27

- 28

- 29

- 30

- 31

- 32

- 33

- 34

- 35

- 36

- 37

- 38

- 39

- 40

- 41

- 42

- 43

- 44

- 45

- 46

- 47

- 48

- 49

- 50

- 51

- 52

- 53

- 54

- 55

- 56

- 57

- 58

- 59

- 60

- 61

- 62

- 63

- 64

- 65

- 66

- 67

- 68

- 69

- 70

- 71

- 72

- 73

- 74

- 75

- 76

- 77

- 78

- 79

- 80

- 81

- 82

- 83

- 84

- 85

- 86

- 87

- 88

- 89

- 90

- 91

- 92

- 93

- 94

- 95

- 96

- 97

- 98

- 99

- 100

- 101

- 102

- 103

- 104

- 105

- 106

- 107

- 108

- 109

- 110

- 111

- 112

- 113

- 114

- 115

- 116

- 117

- 118

- 119

- 120

- 121

- 122

- 123

- 124

- 125

- 126

- 127

- 128

- 129

- 130

- 131

- 132

- 133

- 134

- 135

- 136

- 137

- 138

- 139

- 140

- 141

- 142

- 143

- 144

- 145

- 146

- 147

- 148

- 149

- 150

- 151

- 152

- 153

- 154

- 155

- 156

- 157

- 158

- 159

- 160

- 161

- 162

- 163

- 164

- 165

- 166

- 167

- 168

- 169

- 170

- 171

- 172

- 173

- 174

- 175

- 176

- 177

СЕМЕЙСТВО МАЙА

I

Особняк, в котором семейство Майа поселилось в Лиссабоне осенью 1875 года, был известен на улице Святого Франциска Пауланского да и во всем квартале Зеленых окон под названием «Дом-Букетик» или попросту «Букетик». Несмотря на столь цветущее название, более свойственное сельскому обиталищу, особняк являл собой довольно мрачное, строгих форм строение, украшенное лишь рядом узких балконов по второму этажу да еще окошками под самым карнизом; своим унылым видом он напоминал церковные здания времен доны Марии I: при наличии колоколенки и креста наверху особняк вполне сошел бы за иезуитский коллеж. Своим названием дом скорее всего был обязан квадратному изразцовому панно, выложенному на месте отсутствующего геральдического герба; на панно был изображен большой букет подсолнухов, перевязанный лентой с едва различимыми на ней буквами и цифрами какой-то даты.

Долгие годы «Букетик» был необитаем: окна нижнего этажа затянуло паутиной, по стенам пошли трещины. В 1858 году монсеньор Буккарини, нунций его святейшества, осмотрел особняк с намерением разместить в нем папское посольство, плененный клерикальной внушительностью здания и дремотным покоем квартала; и внутри все пришлось нунцию по душе: анфиладное расположение комнат, лепные потолки, стены, расписанные гирляндами роз и купидонами. Но монсеньор с его привычками богатого римского прелата не мог представить себе резиденцию без роскошного парка с тенистыми аллеями и фонтанами, а при доме имелся лишь примыкающий к кирпичной террасе жалкий запущенный садик, весь заросший буйной травой, и в нем — кипарис, кедр, искусственный каскадик без воды, заваленный мусором пруд, мраморная статуя в углу (монсеньор тотчас же признал в ней Венеру Киферею), с годами потемневшая от постоянной сырости, которую источала разросшаяся зелень. Кроме того, арендная плата, запрошенная старым Виласой, управляющим семейства Майа, показалась монсеньору столь чрезмерной, что он с улыбкой осведомился, не полагает ли управляющий, будто для церкви настали времена папы Льва X? На это Виласа отвечал, что и для португальской знати нынче не времена дона Жоана V. Особняк остался необитаемым.

Эта бесполезная руина (как его окрестил Виласа-младший, ставший после смерти отца управляющим у семейства Майа) пригодилась лишь в конце 1870 года, когда в особняк перевезли мебель и посуду из другого фамильного особняка, в Бенфике; бенфикский дом — в некотором роде исторический памятник — из года в год продавался с торгов и наконец был куплен неким бразильским командором. С торгов продавалась также Тожейра, имение Майа, и те немногие лица в Лиссабоне, кто еще помнил семейство Майа и знал, что с приходом к власти партии возрожденцев члены этого семейства жили вдали от столицы, на берегах Доуро, в своем имении Санта-Олавия, принялись спрашивать Виласу, не разорились ли его хозяева. «Ну, кусок хлеба у них еще есть, — отвечал Виласа, улыбаясь, — и даже с маслом».

Семейство Майа принадлежало к одному из старинных родов Вейры, роду немногочисленному, без боковых линий, и представленному ныне двумя особами мужского пола — главой дома Афонсо да Майа, дедом, глубоким стариком, чья жизнь началась в конце прошлого века, и его внуком Карлосом, изучавшим медицину в Коимбре. В пору, когда Афонсо решительно удалился в Санта-Олавию, их доход превышал пятьдесят тысяч крузадо, но с тех пор к этому прибавились накопления за двадцать лет скромной деревенской жизни да еще наследство последнего их родственника, Себастиана да Майа, жившего с 1830 года в Неаполе, — он умер одиноким стариком, и единственной страстью его была нумизматика. Так что управляющий мог позволить себе многозначительную улыбку, говоря о «куске хлеба с маслом».

Виласа сам посоветовал продать Тожейру, однако он никогда не одобрял намерения Афонсо избавиться от дома в Бенфике, пусть даже стены его и были свидетелями многих семейных бед. Подобное, говорил Виласа, случается со всеми стенами. Теперь же семейство Майа не имело в Лиссабоне, кроме необитаемого «Букетика», дома, пригодного для жилья, и если Афонсо в его возрасте предпочитал покой Санта-Олавии, то его внук, юноша избалованный и светский, проводивший каникулы в Париже и Лондоне, не желал после завершения образования похоронить себя среди прибрежных утесов Доуро. И вот за несколько месяцев до того, как внук распростился с Коимброй, Афонсо объявил изумленному Виласе, что намерен поселиться в «Букетике»! В ответ на это управляющий представил целый доклад, в котором перечислял все неудобства вышеупомянутого особняка для жилья: прежде всего, дом нуждался в обновлении и перестройке, для чего понадобятся большие затраты; при доме нет сада, и это будет крайне ощутимо для того, кто привык к зеленому приволью Санта-Олавии; под конец же Виласа припомнил семейное предание, согласно которому стены «Букетика» всегда были роковыми для семейства Майа, «хотя (прибавил он тщательно обдуманную фразу) мне и неловко говорить о таких нелепостях в век Вольтера, Гизо и других просвещенных философов…».

Афонсо долго смеялся над этой фразой, а затем ответил, что, хотя все доводы управляющего бесподобны, он, Афонсо да Майа, желает жить в своем родовом особняке; если нужны какие-то работы, пусть их исполнят, не считаясь с затратами; что же касается легенд и преданий, то следует просто распахнуть настежь все окна и впустить в дом солнце.

Сеньор распорядился, и, поскольку зима выдалась сухая, ремонтные работы начались тотчас же, под руководством Эстевеса, архитектора, не чуждого политике, и приятеля Виласы. Этот выдумщик поразил воображение управляющего проектом парадной лестницы со статуями по бокам, символизирующими завоевание Гвинеи и Индии. Он намеревался также соорудить керамический фонтан в столовой, как вдруг в Лиссабон неожиданно нагрянул Карлос с лондонским архитектором-декоратором; наскоро обсудив с ним кое-какие детали росписи и расцветки штофных обоев, Карлос препоручил ему «Букетик», чтобы тот отделал особняк по своему усмотрению, превратив его в комфортабельное жилище, где роскошь не била бы в глаза и умерялась благородством вкуса.

Виласа до глубины души был оскорблен пренебрежением к национальному таланту; Эстевес в кругу своих политических единомышленников вопил, что страна погибает. Афонсо тоже сокрушался, что с Эстевесом так поступили, и потребовал, чтобы тому поручили постройку конюшни. Эстевес почти было согласился, но тут ему предложили пост гражданского губернатора в колонии, и он уехал.

По прошествии года, в течение которого Карлос часто наезжал в Лиссабон и наблюдал за ходом работ, «внося кое-какие эстетические штрихи», от прежнего «Букетика» остался только унылый фасад, поскольку Афонсо пожелал сохранить незыблемым лицо древнего особняка. И Виласа не мог не доложить, что Джон Буль (как он именовал архитектора), не прибегая к излишним затратам и найдя применение даже антикварному старью из Бенфики, превратил «Букетик» «в настоящий музей».

Более всего поражал патио, еще недавно столь мрачный, голый, выложенный галькой, а ныне ослепляющий мраморным полом с белыми и красными квадратами мраморных плит, декоративными растениями, вазами из Кимпера и двумя длинными рыцарскими скамьями, привезенными Карлосом из Испании, украшенными резьбой и торжественно-громоздкими, словно церковные хоры. Наверху, в прихожей, декорированной наподобие шатра восточными материями, звук шагов становился неслышным; она была уставлена диванами, покрытыми персидскими коврами, и сверкающими медью мавританскими подносами, — строгое сочетание красок, нарушаемое лишь чистой белизной мраморной статуи, изображающей девушку, которая с опасливой улыбкой касается ножкой воды. Далее просторный коридор с антикварными вещами из Бенфики: готские лари, индийские кувшины, старинные картины на библейские сюжеты. Из коридора вход в самые красивые залы «Букетика». В большом зале, предназначенном для торжественных случаев, стены были обиты бархатистой парчой, напоминавшей цветом осенний мох, и там висело превосходное полотно Констебля — портрет тещи Афонсо, графини де Руна, в шляпе с перьями и ярко-красной амазонке, на фоне окутанного туманом пейзажа. Рядом — зала поменьше, для музыкальных вечеров, в ней царил стиль XVIII века: мебель с обильным золотым растительным орнаментом, шелковая обивка с выпуклым цветочным узором; два гобелена блеклых пепельных тонов изображали пастушков и пастушек, резвящихся среди зеленых кущ.

Напротив помещалась бильярдная, обитая модной кожей, привезенной Джоном Булем, тисненной разбросанными в беспорядке бутылочного цвета букетами, среди которых распростерли крылья серебряные аисты. Рядом с бильярдной — курительная, самая уютная комната в доме: по стенам — оттоманки с пышным и просторным ложем; теплый и немного сумрачный тон красно-черного штофа осветлялся певучими красками старого голландского фаянса.

В глубине коридора — кабинет Афонсо, обтянутый красным штофом и похожий на приемную прелата. Массивный стол черного дерева, низкие дубовые, с резьбой, книжные шкафы, торжественная роскошь книжных переплетов — строгая обстановка, призывающая к покою неторопливых размышлений, еще более подчеркнутая картиной, приписываемой Рубенсу, — старинной семейной реликвией, — изображающей распятого Христа, чье сильное обнаженное тело белеет на фоне алого тревожного заката. Возле камина Карлос устроил для деда уголок, выгородив его вышитой золотом японской ширмой: на полу была расстелена шкура белого медведя и стояло внушительное кресло, на чьей выцветшей шелковой обивке еще можно было разглядеть фамильный герб семейства Майа.

По коридору второго этажа располагались комнаты Афонсо. Карлос предпочел занять угловые апартаменты, с отдельным входом и окнами в сад: три комнаты анфиладой, без дверей, пол затянут одним большим ковром, мягкие кресла, обитые шелком стены — Виласа не преминул заметить, что такие покои больше подошли бы танцовщице, а не врачу.

После того как особняк был отделан, он еще долго пустовал: пустовал, пока Карлос завершал свое образование, пустовал, пока он путешествовал по Европе, и лишь накануне возвращения внука, в прекрасные осенние дни 1875 года, старый Афонсо решился наконец покинуть Санта-Олавию и обосноваться в родовом особняке. Четверть века не видел он Лиссабона и уже по прошествии нескольких дней признался Виласе, что тоскует по мирным просторам Санта-Олавии. Но что поделаешь! Он не хотел жить вдали от внука, а Карлос всерьез думает о карьере врача и ему необходимо жить в столице… К тому же «Букетик» пришелся старику по душе, хотя Карлос, привыкший к пышности интерьеров, диктуемой требованиями более холодного климата, на взгляд деда, перестарался по части ковров, тяжелых портьер и бархата. Нравилось Афонсо и местоположение дома — невозмутимый покой предместья, дремлющего на солнце. Радовал его и садик. Разумеется, он мало походил на парк в Санта-Олавии, но не был лишен приятности: у ступенек террасы выстроились подсолнухи, чуть поодаль кедр и кипарис старели бок о бок, словно два печальных друга, и Венера Киферея, обретшая мраморную белизну парковых статуй, казалось, явилась из Версаля, из золотого века… И даже каскадик, к которому ныне подвели воду, выглядел премило в гроте, выложенном раковинами, среди трех валунов, образующих буколический хаос, — печальной нотой звучал в залитом солнцем садике плач домашней наяды, ронявшей слезы в мраморный бассейн.

Что огорчило Афонсо поначалу, так это вид с террасы: в прежние времена отсюда беспрепятственно можно было видеть море. Но выстроенные вокруг за последние годы дома закрыли собой горизонт. Ныне в просвет между двумя пятиэтажными зданиями, воздвигнутыми перед особняком и разделенными улицей, различалась лишь узкая полоска воды и склон холма. Но мало-помалу Афонсо и в этом пейзаже разглядел присущее ему очарование. Словно картина, заключенная в белую раму и повешенная на лазурном небе прямо против террасы, он являл бесконечную смену красок и света, беглые мгновенья мирной портовой жизни: то парусник из Трафарии сноровисто идет в бейдевинд, то яхта на всех парусах скользит горделиво в зареве заката; или гигантский пароход печальным видением проплывает вдали, то возникая, то исчезая, словно поглощаемый пучиной; а порой многие дни, в золотистой пыли послеполуденных жарких часов, на горизонте маячит мрачный силуэт английского броненосца… На переднем плане — неизменный темно-зеленый склон холма с застывшей наверху мельницей и два белых дома на уровне береговой линии, непрестанно меняющие свой облик: их окна то горят, зажженные пожаром предзакатных лучей, то, на исходе вечера, как бы задумчиво мерцают в мягком розовом, похожем на румянец сиянье; в дождливые же дни дома словно дрожат от холода и уныния и кажутся такими одинокими, такими белыми, будто они обнаженными стоят на ветру.

Три застекленные двери вели с террасы в кабинет, в ту прекрасную комнату, похожую на приемную прелата, в которой впоследствии Афонсо привык коротать дни, — в уютном уголке, устроенном для него возле камина заботливым внуком. Во время долгого пребывания в Англии старику полюбился живой огонь камина. В Санта-Олавии камины топились до апреля, а потом их украшали букетами цветов, словно домашний алтарь; в их аромате и свежести с еще большим наслаждением раскуривалась трубка и читались страницы Тацита и его любимого Рабле.

Однако Афонсо был далек от того, чтобы быть, как он сам говорил, дряхлым домоседом. Возраст не служил ему помехой: летом и зимой первый рассветный луч заставал его на ногах: после ежеутреннего ритуального омовения холодной водой он выходил в сад. У него всегда была почти суеверная любовь к воде; он не уставал твердить, что для человека нет ничего лучше, чем вкус воды, шум воды и созерцание воды. В Санта-Олавии Афонсо более всего пленяло обилие водных источников: родники, фонтаны, спокойная гладь прудов, тихое журчание струй. И это постоянное укрепляющее действие воды способствовало тому, что Афонсо прожил долгую жизнь без недугов и недомоганий, унаследовав могучее здоровье, свойственное представителям его рода: крепкий старик, не поддающийся скорбям и годам, которые старались сломить его столь же тщетно, как тщетно годы и бури старались сломить дубы в Санта-Олавии.

Афонсо не отличался высоким ростом, но был плотен и широкоплеч; его продолговатое лицо с орлиным носом и выдубленной до красноты кожей, седые коротко подстриженные волосы и белоснежная остроконечная борода делали его, по мнению Карлоса, похожим на закаленного в боях рыцаря героической эпохи вроде дона Диого де Менезеса или Афонсо де Албукерке. Слова внука вызывали у старика улыбку, и он полушутливо напоминал Карлосу, что всякое сходство обманчиво.

Нет, нет, он не был ни Менезесом, ни Албукерке: просто старый добряк, предпочитавший всему свои книги, покой своего кресла и вист у камина. Сам он обычно говорил про себя, что он всего лишь старый эгоист; однако на самом деле благородство его сердца никогда еще прежде не было столь щедрым и всеобъемлющим. Часть дохода он без оглядки тратил на помощь тем, кто в ней нуждался. И все более и более сострадал бедным и несчастным. В Санта-Олавии дети со всей округи сбегались к барскому дому, привлекаемые добротой и лаской его хозяина. Все живое вызывало в нем нежность: он обходил ползущего муравья и спешил полить сохнущее без воды растение.

Виласе он напоминал патриарха, когда сидел возле камина в потертом бархатном сюртуке, безмятежный, улыбающийся, с книгой в руках, и старый кот лежал, свернувшись, у его ног. Громадный, раскормленный ангорский кот, белый, с рыжеватыми пятнами, теперь, после смерти Тобиаса, величественного сенбернара, оставался неизменным компаньоном Афонсо. Кот родился еще в Санта-Олавии и там и получил имя Бонифасио; позднее, когда кот был перевезен в столицу и вступил в возраст любовных и охотничьих приключений, он стал именоваться более пышно — дон Бонифасио де Калатрава, а ныне, сонливого и грузного, достигшего наконец отрешенности от мирской суеты, его величали Преподобным Бонифасио…

Жизнь семейства Майа отнюдь не всегда текла столь свободно и легко, споря невозмутимостью с прекрасной рекой Летой. Нынешний глава рода, чьи глаза умиленно влажнели при взгляде на любимые розы и в который раз с наслаждением скользили при свете камина по строкам Гизо, когда-то, по мнению его собственного отца, был самым яростным якобинцем Португалии! Впрочем, и в те времена революционный пыл бедного юноши выражался в чтении Руссо, Вольнея, Гельвеция и «Энциклопедии»; в слезах, неудержимо навертывающихся на глаза при слове «конституция»; в щеголянии фригийским колпаком и синим шарфом, в декламировании масонских гимнов во славу Высшего Зиждителя Вселенной. Всего этого, однако, оказалось довольно, чтобы возбудить гнев родителя. Каэтано да Майа, португалец старого закала, осенял себя крестом, когда при нем произносили имя Робеспьера, и в своей полной апатии благочестивого и болезненного фидалго сохранил лишь единственнное живое чувство — отвращение и ненависть к якобинцам, в коих видел причину всех бед и несчастий как общественных, так и личных, начиная с потери колоний и кончая приступами подагры. Спасение от якобинства он мнил лишь в наследнике трона доне Мигеле, перед которым преклонялся как перед будущим сильным и мудрым правителем. И подумать только, у него, у Каэтано да Майа, сын — якобинец! Старый фидалго чувствовал себя, подобно Иову на гноище.

Поначалу, в надежде, что мальчик образумится, отец ограничивался тем, что смотрел на него сурово, именуя его насмешливо не иначе как гражданином! Но когда он узнал, что его сын, его наследник, смешавшись с толпой в освещенную факелами праздничную ночь народного гуляния, забрасывал камнями темные окна австрийского посла, представителя Священного союза, Каэтано да Майа узрел в сыне будущего Марата, и гнев его был страшен. Жестокий приступ подагры, приковавший его к креслу, не позволил ему отделать непокорного сына тяжелой индийской тростью, как положено истинно португальскому родителю; но старик порешил выгнать его из дома без благословения и всякой поддержки, отринув как бастарда! Не может в этом гнусном вольном каменщике течь благородная кровь рода Майа!

Слезы матери Афонсо несколько смягчили старика, но более всего обуздали его гнев доводы свояченицы, ирландки, особы прекрасно воспитанной и мудрой, как Минерва: сии качества обеспечивали ей всеобщее расположение. Она обучала мальчика английскому и любила его без памяти. Каэтано да Майа уступил и отправил сына в Санта-Олавию, но не переставал сетовать на свою судьбу двум священнослужителям, прибывшим в Бенфику по его приглашению. Святые отцы утешали его, говоря, что господь бог никогда не допустит, чтобы достопочтенное семейство Майа вошло в сношение с Вельзевулом и с Революцией! А кроме бога-отца есть еще Соледадская божья матерь, покровительница рода и юного Афонсо, родившегося в день святой Марии Соледадской, — она не даст мальчику пропасть.

И чудо свершилось. Несколько месяцев спустя наш якобинец, наш Марат вернулся из Санта-Олавии отчасти раскаявшимся, но скорее доведенным до отчаяния скукой захолустья, где «чашки чая» бригадира Сены наводили куда более убийственную тоску, нежели четки кузин Куньяс. Афонсо явился просить отцовского благословения и несколько тысяч крузадо, дабы поехать в Англию, страну зеленых лугов и золотых локонов, о которой ему столько рассказывала тетя Фанни. Отец, весь в слезах, с жаром расцеловал сына и дал свое согласие, видя в происшедшем несомненную волю святой Марии Соледадской. И даже отец Жеронимо да Консейсан, его духовник, признал свершение чуда очевидным.

Афонсо уехал. Была весна, и Англия, встретившая его зеленью роскошных парков, изумившая повсеместным комфортом и уютом, благородством обычаев, серьезностью и силой национального характера, совершенно его очаровала. Очень скоро он забыл о своей ненависти к угрюмым церковникам, о жарких часах в кафе Ремоларес, где читались речи Мирабо, о республике, за которую он собирался сражаться, — республике, подобной античным, но в которой царил бы дух Вольтера, республике, возглавляемой Сципионами и с празднествами в честь Верховного Существа. В апрельские дни он развлекался на скачках в Эпсоме, сидя на империале почтовой кареты с привязанным фальшивым носом и крича что есть мочи «ура», — и ему не было никакого дела до его братьев масонов, которых в это самое время сеньор инфант дырявил копьем в переулках Байро-Алто, настигая их на разгоряченном жеребце Алтере.

Внезапно скончался отец Афонсо — Каэтано да Майа. Афонсо пришлось возвратиться в Лиссабон. Вот тогда-то он и встретил дону Марию Эдуарду Руна, дочь графа де Руна, миловидную смуглянку, избалованную и немного анемичную. По окончании траура он женился на ней. У них родился сын; Афонсо мечтал, что у сына появятся братья и сестры, и, войдя в роль главы будущего большого семейства, он принялся благоустраивать особняк в Бенфике, уделяя много забот парковым насаждениям, дабы обеспечить тенистыми уголками и аллеями своих многочисленных потомков, которые будут услаждать его старость.

Но Афонсо не мог забыть Англию — и она рисовалась ему еще более привлекательной здесь, в Лиссабоне дона Мигела, грязном, как дикий Тунис; в этом грубом сообществе монахов и кучеров, заполняющих капеллы и таверны; среди богомольного, неопрятного и озлобленного народа, который влачил свое существование между божьим храмом и конюшней и бурно обожал наследника престола, столь явственно воплотившего в себе пороки и страсти своих подданных.

Это зрелище до глубины души возмущало Афонсо да Майа; и не раз, вечерами, в кругу друзей, держа маленького сына на коленях, он давал волю своим чувствам. Он не требовал, как в юности, чтобы в Лиссабон вернулись времена Катона и Муция Сцеволы. Теперь он не протестовал против желания знати удержать в своих руках наследственные привилегии; но он жаждал, чтобы португальская знать обладала благородством и достоинствами английских тори (которых Афонсо склонен был идеализировать из-за своей страстной любви ко всему английскому), чтобы она руководствовалась высокими нравственными принципами, приобщаясь к европейской культуре и формируя утонченность вкуса, чтобы она вдохновлялась достойными образцами и сама стремилась стать образцом… Он не выносил окружавшего его грубого и тупого самодовольства.

Речи Афонсо, достаточно откровенные, дошли до Келуша. И когда собрались Генеральные Кортесы, полиция нагрянула в Бенфику в поисках секретных бумаг и оружия.

Афонсо да Майа, с ребенком на руках, стоя рядом с испуганной женой, бесстрастно, не проронив ни слова, наблюдал за обыском, за тем, как взламывались прикладами ящики его секретера и грязные пальцы полицейского агента перерывали супружескую постель. Обнаружено ничего не было. Присутствующий при обыске судейский чиновник не отказался от стаканчика вина, предложенного управляющим, и, выпив, поведал ему, что «времена пошли суровые…». С этого дня окна особняка более не отворялись, не отворялись и ворота, чтобы выпустить карету госпожи; а несколько недель спустя Афонсо да Майа с женой и сыном отправились в Англию, в добровольное изгнание.

Там он обосновался, полагая свое пребывание длительным, с приличествующей его положению роскошью, неподалеку от Лондона, возле Ричмонда, в особняке с огромным парком, среди мягких и ласкающих взор пейзажей Суррея.

Его состояние благодаря заступничеству графа де Руна, когда-то фаворита доны Карлоты Жоакины, а ныне сурового наставника дона Мигела, не было конфисковано, и Афонсо да Майа мог жить на широкую ногу.

Поначалу эмигранты либерального толка, Палмела и члены группы «Белфаст» приняли его в штыки. Прямой и честный нрав Афонсо не мог мириться с кастовостью и иерархическим делением, царящими здесь, на чужбине, между пострадавшими за одни и те же идеи: эмигранты-аристократы и высшие судейские чиновники жили в роскоши в загородных поместьях, а настоящие борцы, революционное войско, после двух поражений в Галисии погибали ныне от голода и болезней в бараках Плимута. Афонсо не поладил с вождями либералов и был заклеймен ими винтистом и демагогом; все это вынудило Афонсо отойти от либерального движения. Он начал сторониться общества своих соотечественников, что, однако, не закрыло для них его кошелька, откуда постоянно выдавались нуждающимся то полсотни, то сотня монет… И все же лишь после того, как эмигранты стали мало-помалу возвращаться на родину и число их заметно поредело, Афонсо вздохнул с облегчением: как он сам говорил, воздух Англии наконец-то вновь опьянил его своей свежестью!

Несколько месяцев спустя его мать, остававшаяся в Бенфике, скончалась от апоплексического удара; и в Ричмонд приехала тетя Фанни — в седых буклях, излучающая, как всегда, ясный ум и сдержанность величавой Минервы; Афонсо был весьма ей рад. Мечта его сбылась: он жил в прекрасном английском поместье, среди вековых деревьев и обширных лугов, на которых пасся породистый скот, и все вокруг радовало глаз привольем, силой и покоем, столь милыми его сердцу.

У него завязались знакомства в английском обществе; он погрузился в изучение благородной и богатой английской литературы; как и подобает английскому аристократу, интересовался развитием культуры и конным спортом, занимался благотворительностью и с наслаждением думал о том, что проживет остаток своих дней в незыблемости и тишине приютившего его острова.

Одно лишь огорчало Афонсо: он видел, что жена его несчастлива. Печальная, погруженная в раздумья, она бродила по комнатам, оглашая их сухим кашлем. По вечерам она жалась поближе к каминному огню и вздыхала, не произнося ни слова…

Бедняжка! Тоска по родине, по родным лицам, по церковным богослужениям подтачивала ее силы. Истинная лиссабонка, смуглая и хрупкая, она ни на что не жаловалась и лишь улыбалась бледной улыбкой, однако в душе ее с первой же минуты, как она ступила на английскую землю, пылала тайная ненависть к этой стране еретиков и их варварскому языку; вечно зябнущая, она куталась в меха, пугливо взирая на затянутое облаками небо и припорошенные снегом деревья, и ее сердце рвалось отсюда в далекий Лиссабон, на его церковные площади, на улицы, залитые солнцем. Ее набожность, и прежде весьма усердная (семейство Руна славилось своим благочестием), еще более усиливалась и обострялась ощущаемой ею повсюду враждебностью к «папистам». И лишь по вечерам, в молельне, окруженная служанками-португалками, распростертая перед алтарем, она испытывала мстительное удовлетворение мятежницы-католички, без устали провозглашая «Аве Мария» в стране протестантов.

Ненавидя все английское, она воспротивилась тому, чтобы ее сын, Педриньо, обучался в колледже здесь, в Ричмонде. Напрасно Афонсо обещал, что отдаст его в католический колледж. Нет, она не желала: для нее не существовало католичества без покаянных процессий, без статуй святых, без костров в ночь на Ивана Купалу и монахов на улицах. Нет, она не допустит, чтобы в душу ее Педриньо проникла ересь — и для воспитания мальчика был выписан падре Васкес, капеллан графа де Руна.

Васкес принялся вдалбливать мальчику латинские падежи, но особенно рьяно учил его катехизису; Афонсо да Майа мрачнел лицом, когда, возвращаясь с охоты или из Лондона, полный шумных впечатлений живой жизни, слышал доносящийся из классной комнаты глухой голос преподобного отца, вопрошавшего, словно из глубины преисподней:

— Сколько у души врагов?

И еще более глухой голос, почти шепот, мальчика, отвечавшего:

— Трое. Мир, Дьявол и Плоть…

Бедный Педриньо! Единственным врагом его собственной души был преподобный Васкес, тучный и неопрятный, рыгающий после сытной трапезы, развалясь в кресле, с платком в пятнах от нюхательного табака на коленях…

Бывало, что Афонсо не выдерживал, распахивал двери классной, прерывал урок и, схватив Педриньо за руку, увлекал его на берег Темзы побегать и поиграть среди деревьев, чтобы блеск реки под солнечными лучами рассеял мрачную печаль катехизиса. Но мать мальчика тут же в ужасе спешила из комнат с теплым пледом и, закутав сына, уводила его, опасаясь, что он простудится. Мало-помалу Педриньо привык к беспрестанной опеке служанок и теплым уголкам и стал бояться ветра и сырости в парке; вскоре он уныло плелся рядом с отцом по аллеям, усыпанным сухой листвой: сын ежился от холода, а отец, понурившись, с грустью думал о том, что мальчик растет хилым и робким…

Однако малейшая попытка вырвать сына из расслабляющих материнских рук, избавить его от губительного влияния падре Васкеса с его катехизисом доводила болезненную жену Афонсо до нервного припадка. И Афонсо не осмеливался перечить бедняжке: ведь она была ему верной и преданной женой и так любила его! Он жаловался тете Фанни, но мудрая ирландка, сняв очки и положив их между страниц читаемых ею трактата Аддисона или поэмы Попа, лишь меланхолически пожимала плечами. Чем она могла ему помочь?

Мария Эдуарда кашляла все сильнее, и слова, роняемые ею, становились все печальней. Она все чаще говорила о «своем последнем желании» — еще раз увидеть солнце родины… Отчего бы им не вернуться в Бенфику, к родному очагу, теперь, когда сеньор инфант сам отправился в изгнание и в стране воцарился мир и покой? Афонсо не уступал ее настояниям: он не желал видеть, как ящики его стола взламываются прикладами, а солдаты сеньора дона Педро внушали ему не больше доверия, нежели шпики сеньора дона Мигела.

Как раз в это время несчастье посетило их дом: в мартовские холода скончалась от воспаления легких тетя Фанни; эта утрата еще более усугубила печаль Марии Эдуарды — она любила тетю Фанни, ведь та была ирландкой и католичкой.

Чтобы развлечь жену, Афонсо повез ее в Италию: они поселились на прелестной вилле, неподалеку от Рима. Там нельзя было пожаловаться на отсутствие солнца: неукоснительно и величаво омывало оно по утрам балконы, золотя лучами лавры и мирты. А рядом, среди мраморного великолепия Ватикана, пребывала священная особа папы!

Но Марию Эдуарду Италия не развеселила. Ей нужен был Лиссабон с его богослужениями, святыми покровителями ее квартала, покаянными процессиями, заполняющими улицы сонным бормотаньем в знойные и пыльные полуденные часы…

Для ее покоя необходимо было вернуться в Бенфику.

Но и Бенфика не помогла. Мария Эдуарда медленно угасала, ее лицо с каждым днем становилось все бескровнее, целые недели проводила она, полулежа на канапе, скрестив прозрачные руки поверх роскошного мехового палантина, привезенного из Англии. Падре Васкес, который все более овладевал ее объятой ужасом душой, трепещущей перед грозным властелином — богом, сделался в доме важной персоной. Кроме него Афонсо ежеминутно натыкался в коридорах на других священнослужителей в рясах с капюшонами: монахов-францисканцев или тощего капуцина, живущего подаяниями жителей квартала; в доме запахло ризницей, а из комнат сеньоры неумолчно доносился смутный и скорбный гул песнопений.

Все эти святые мужи ели и пили, опустошая домашние кладовые и погреба. Счета управляющего намного превышали обычные суммы: ежемесячно к ним добавлялись щедрые пожертвования сеньоры на церковь. Один только брат Патрисио выманил у нее кругленькую сумму на оплату двух сотен месс по сеньору Дону Жозе I…

Засилье ханжей, окружавших его жену, превращало Афонсо в воинствующего безбожника: он готов был упразднить все монастыри и церкви, разнести топором статуи святых и убить всех священнослужителей. Звуки молитв вынуждали его бежать из дома в сад, где в зеленой беседке он старался забыться за чтением Вольтера; порой он уезжал излить душу своему старому другу, полковнику Секейре, живущему неподалеку от Келуша.

Меж тем Педриньо вступил в пору юности. Небольшого роста, хрупкий и впечатлительный, как и Мария Эдуарда, он не унаследовал силы и стойкости рода Майа; его удлиненное, с тонкими чертами смуглое лицо и завораживающий взгляд прекрасных глаз делали его похожим на красавца араба. Он рос апатичным, нелюбознательным, ничто его не занимало: ни игры, ни животные, ни цветы, ни книги. Казалось, ни разу ни одно желание не заставило трепетать эту полупогруженную в дремоту душу; правда, порой он говорил, что хотел бы вернуться в Италию. Временами он делался упрям с падре Васкесом, но в конце концов всегда повиновался ему. Во всем он проявлял малодушие, и это неизбежное подчинение чужой воле ввергало его порой в черную меланхолию, и тогда целыми днями он молча слонялся по дому, унылый, бледный, с темными кругами под глазами — не юноша, а печальный старик. Но даже и в эти дни его не оставляло единственное живое и страстное чувство: любовь к матери.

Афонсо хотел отправить сына в Коимбрский университет. Но, едва услыхав, что ей грозит разлука с Педро, несчастная мать упала на колени перед мужем, дрожа и захлебываясь в рыданиях; и он, разумеется, отступил при виде протянутых к нему молящих рук, при виде слез, потоками льющихся по восковому лицу. И Педро остался в Бенфике, развлекаясь ленивыми прогулками верхом в сопровождении слуги, а временами наведываясь в лиссабонские кабачки пропустить стаканчик можжевеловой водки… Не замедлили появиться и любовные приключения: в девятнадцать лет у него уже был незаконный сын.

Афонсо да Майа, утешая себя, думал о том, что мальчик все же хоть и заласкан и избалован, однако не лишен достоинств, он совсем неглуп, здоров и, несомненно, унаследовал от Майа их отвагу — не так давно он в одиночку отделал хлыстом трех бродяг на дороге, осмелившихся обозвать его «древесным червем».

Мать Педро умерла. Пока длилась страшная агония и ее благочестивая душа изнемогала день за днем в единоборстве с ужасами ада, Педро едва не помешался от горя. В отчаянии он дал обет — если мать выздоровеет, целый год спать на голых плитах патио; после похорон, когда святые отцы покинули дом, он впал в мрачную, безысходную, не находившую облегчения в слезах тоску, от которой он не хотел избавиться; с упорством кающегося грешника он проводил дни и ночи, лежа ничком на постели. И по прошествии многих месяцев Педро не сделался веселее: Афонсо да Майа скорбел душой, видя юношу, своего сына и наследника, каждодневно выходившего из дому семенящей походкой монаха, в глубоком трауре, чтобы посетить могилу матери.

Эта преувеличенная и болезненная скорбь сменилась в один прекрасный день почти без перехода бурным и рассеянным времяпрепровождением, легкомысленными выходками: увлекаемый ложным романтизмом, он искал в вине и ласках публичных женщин забвения своей утрате. Но и этот тоскливый разгул, в который он столь внезапно и сумбурно был ввергнут своей неуравновешенной натурой, вскоре приелся ему.

После года увеселений в Марраре, подвигов во время фиесты, загнанных лошадей и освистывания спектаклей в театре Сан-Карлос у него снова начались приступы меланхолии: и, как прежде, он молчал целыми днями, нескончаемыми, словно пустыня, проводя их или дома, где он слонялся из комнаты в комнату и зевал, или под деревом в саду, без движения, будто пришибленный неодолимой скорбью. В такие дни он вновь обращался к богу: читал Жития святых, ходил к мессе; он ослабевал духом — подобная слабость в былые времена привела бы его в монастырь.

Эти настроения сына более всего печалили Афонсо да Майа. Ему легче было встречать Педро на рассвете возвращающимся из Лиссабона после пьяных и разгульных ночей, чем видеть, как тот, постаревший и мрачный, с молитвенником под мышкой, направляется в Бенфикскую церковь.

С некоторых пор его мучила мысль, как он ни старался отогнать ее, о поразительном сходстве Педро с дедом по матери, из рода графов Руна, чей портрет висел в особняке; этот легендарный предок, которым пугали в доме детей, сошел с ума на религиозной почве: он вообразил себя Иудой и повесился на смоковнице…

Но внезапно все разгулы и покаяния кончились. Педро да Майа влюбился! Это была любовь, подобная любви Ромео, — любовь с первого взгляда, роковая и ослепляющая, одна из тех страстей, что застигают жизнь врасплох и опустошают ее, словно ураган, вырывая с корнем честь, волю, разум и швыряя человека на дно пропасти.

Однажды вечером в Марраре Педро увидел, как у дверей модистки мадам Левальян остановилась голубая коляска и из нее вышел старик в белой шляпе и с ним белокурая девушка в кашемировой шали.

Старик, коренастый и довольно крепкого вида, с клинообразно подстриженной, с сильной проседью, бородой и загорелым лицом старого моряка, вылез из коляски, почти повиснув на поддерживающем его лакее — похоже было, что его одолел ревматизм, — и, волоча ногу, вошел в заведение модистки; а девушка, перед тем как последовать за ним, обернувшись, окинула рассеянным взглядом Марраре.

На ней была черная украшенная мелкими розами шляпка, и белокурые с золотистым отливом локоны обрамляли ее нежное, с тонкими чертами лицо, освещенное взглядом прекрасных глаз; вечерняя прохлада заставила еще больше побледнеть мраморную кожу щек, и ее античный профиль и безукоризненная линия плеч и рук, вырисовывающихся под шалью, явили ее глазам Педро небожительницей, случайно посетившей землю.

Он не знал, кто она. Но один из товарищей Педро, высокий, худой, с черными усами и сам весь в черном, который курил, стоя в ленивой позе у дверей кафе и заметил, каким смятенным и пламенным взглядом провожает тот коляску, увозившую прекрасное видение, приблизившись к Педро и взяв его под руку, проговорил размеренным басом:

— Хочешь, я скажу тебе, как ее зовут, мой Педро? И как зовут, и кто ее родители, и вообще все подробности ты узнаешь от меня… Но ты ведь не откажешься заплатить за эту услугу твоему Аленкару, твоему вечно жаждущему Аленкару, бутылкой шампанского?

Шампанское тут же было подано. И Аленкар, пригладив кудрявые волосы и подкрутив кончики усов, приступил к рассказу; руки его взметнулись вверх дирижерским жестом:

— Однажды золотым осенним вечером…

— Андре! — закричал Педро официанту, стуча по мраморному столику. — Унесите шампанское!

Аленкар взревел, подражая актеру Эпифанио:

— Как? Не утолив жажды моих уст?

Педро согласился утолить его жажду, но пусть дружище Аленкар забудет, что он публикует стихи в «Голосах Авроры», и расскажет ему все о старике и девушке кратко и внятно.

— Ну, пусть будет по-твоему, Педро, пусть будет по-твоему!

Два года тому назад, когда умерла мать Педро, этот старец Монфорте стремительно вкатился на улицы Лиссабона и в лиссабонское общество на этой самой голубой коляске, в сопровождении своей прекрасной дочери. Никто их не знал. Они сняли в Арройосе целый этаж в особняке Варгасов, и девушка начала появляться в Сан-Карлосе, поистине производя фурор — и какой фурор! Мужчины при виде ее испытывали нечто вроде сердечного припадка, рассказывал Аленкар. Когда она проходила по зале, все невольно склонялись перед сияньем ее несравненной красоты, а красавица шествовала поступью богини, волоча шлейф своего всегда сильно декольтированного бального платья и сверкая, что не подобало девушке, обилием драгоценностей. Отец никогда не предлагал ей руки, он следовал сзади, полузадушенный огромным белым галстуком, какой обычно носят мажордомы, и на его лице старого морского волка, выглядевшем еще более обветренным и темным рядом с белокурой головкой его дочери, странно было видеть застенчивое и даже какое-то испуганное выражение, с которым он нес ее бинокль, программу, мешочек с конфетами, веер и свой собственный зонт. А в ложе, когда свет падал на ее словно выточенную из слоновой кости шею и золотые локоны, девушка казалась воплощением прекрасных женщин Возрождения, моделью Тициана… Он, Аленкар, в тот первый вечер, увидев ее, воскликнул, сравнивая жестом красавицу с другими женщинами в зале, чьи волосы и кожа не обладали столь завидной золотистостью и белизной:

— Смотрите! Она словно новенький золотой дукат среди медных грошей времен сеньора Дона Жоана Шестого!

Магальяэнс, этот наглый пират, выдав его слова за свои, тиснул их в статейке на страницах «Португальца». Но сравнение это принадлежит ему, Аленкару!

Все юнцы, естественно, тут же начали кружить возле особняка в Арройосе. Но в доме никогда не открывали окон. От слуг с большим трудом удалось узнать, что девушку зовут Мария, а сеньора — Мануэл. Наконец одна из служанок, соблазненная щедрым подарком, поведала кое-какие подробности, а именно: старик молчалив как рыба, трепещет перед дочкой, спит всегда в гамаке, а у барышни ее гнездышко все обито тисненым голубым шелком и она целыми днями читает романы. Разумеется, эти сведения не могли удовлетворить жадного любопытства лиссабонского света. Тут требовались другие средства: следовало не останавливаться ни перед чем, действовать хитроумно и ловко. Он, Аленкар, принял в этом участие.

И открылись ужасные обстоятельства. Старик Монфорте был родом с Азорских островов. В ранней юности удар кинжалом, нанесенный им в драке, и оставленный на улице труп вынудили его поспешно бежать оттуда на американском бриге. Какое-то время спустя некий Силва, поверенный в делах торгового дома Тавейра, который познакомился с Монфорте на Азорских островах, неожиданно встретил его на Кубе, куда приехал для ознакомления с табачными плантациями, поскольку его хозяева намеревались сажать табак на островах. Монфорте (чье настоящее имя Форте) в драных веревочных туфлях слонялся по набережной, ожидая какое-нибудь судно до Нового Орлеана, на которое он хотел наняться. Здесь в истории Монфорте имеется пробел. Кажется, он был надсмотрщиком на плантациях в Виргинии… Когда же он вновь вынырнул на поверхность, он уже владел бригом «Юная Линда» и поставлял черных рабов в Бразилию, Гавану и Новый Орлеан.

Счастливо избежав встреч с английскими клиперами, он разбогател на торговле живым товаром и ныне в качестве преуспевающего и респектабельного господина сидит в ложе Сан-Карлоса и слушает Корелли. И все же темная, хотя и не подкрепленная доказательствами история его жизни ковыляет за ним по пятам.

— А девушка? — перебил Аленкара Педро, дотоле слушавший друга затаив дыхание, бледный как смерть.

Увы, о ней друг Аленкар не мог рассказать ничего. Где она выросла, такая белокурая и прекрасная? Кто была ее мать? Почему она не живет с дочерью? Кто воспитывал эту девушку, кто научил ее закутываться в кашмирскую шаль столь поистине царственным движением?

— Это, мой Педро, тайна, которая

одному известна богу,

и ее не разгадает

любопытный Лиссабон!

И все же, когда Лиссабон прослышал об этой легенде про убийство и торговлю невольниками, восторг поклонников юной красавицы несколько поостыл. Экая незадача! В жилах Юноны текла кровь убийцы; красавица с картины Тициана оказалась дочерью работорговца! Дамы, обрадовавшись случаю уязвить ненавистную им белокурую, всю в драгоценностях, красавицу, поспешили окрестить ее «работорговкой»! Едва дочь Монфорте появлялась в ложе, дона Мария да Гама с деланным ужасом закрывала лицо веером: ей мерещились на шее у девушки (особенно когда на ней было ожерелье из рубинов) пятна крови, пролитой ее отцом! Ретивые дамы были неистощимы, выдумывая о девушке небылицы в этом роде. Проведя в Лиссабоне зиму, Монфорте неожиданно исчезли: пошли слухи, что они разорены, что полиция разыскивает старика Монфорте, и всякие прочие домыслы и догадки… А в это время достопочтенный Монфорте, страдая суставным ревматизмом, пребывал себе спокойно и с приличествующими богатому человеку удобствами в Пиренеях на водах. Там с ними свел знакомство Мело…

— Вот как! Мело с ними знаком? — воскликнул Педро.

— Да, мой милый, Мело с ними знаком.

Не дав Аленкару договорить, Педро покинул Марраре и тем же вечером, не возвращаясь домой и не чувствуя, что он весь вымок под холодным, затяжным дождем, больше часа бродил, обуреваемый воспаленными мечтами, вокруг темного и немого особняка Варгасов. Спустя две недели Аленкар, войдя в залу Сан-Карлоса в конце первого акта «Цирюльника», замер от удивления, увидев Педро в ложе Монфорте, рядом с Марией; в петлице его фрака красовалась алая камелия, и такой же букет камелий лежал на бархатном барьере ложи.

Никогда еще Мария Монфорте не была так хороша, как в этот вечер: наряд ее и на сей раз отличался той несколько вызывающей экстравагантностью, которая неизменно оскорбляла лиссабонский свет и заставляла дам говорить, что она одевается, «словно комедиантка». На ней было платье из шелка пшеничного цвета, в волосах — две желтые розы и золотой колос; на шее и руках — ожерелье, браслеты и кольца из опалов. И эти предвечерние тона омытого солнцем дня, сливаясь с золотом ее волос, утепляли матовость ее шеи и плеч, оживляли скульптурность форм, придавая ей сходство с богиней Церерой. В глубине ложи можно было разглядеть светлые усищи Мело: он беседовал с сидевшим, по обыкновению, в самом темном углу ложи папашей Монфорте.

Аленкар принялся наблюдать из ложи да Гама за тем, что происходит в ложе Монфорте. Педро повернул свое кресло и, скрестив руки, не спускал с Марии глаз. Она некоторое время сохраняла свою обычную позу бесстрастной богини, но затем, во время дуэта Розины и Линдора, ее глубокие синие глаза встретились с глазами Педро, и она их не отвела. Аленкар тут же бросился в Марраре, окрыленный желанием прореветь там своим басом восхитительную новость.

Новость о том, что Педро да Майа влюбился в «работорговку», облетела весь Лиссабон. Тем более что юноша не только не скрывал своей любви, но, напротив, афишировал ее на старинный манер: застыв на месте, бледный от любовного томления, он проводил часы перед особняком Варгасов, не сводя взора с окон Марии.

Ежедневно он писал ей по два письма, каждое на двенадцати страницах — бессвязные поэмы, сочиняемые им за столиком в Марраре, где всех живо интересовала судьба этих исписанных вдоль и поперек листков, растущих перед ним горкой на подносе. Если кто-нибудь из друзей заглядывал в кафе и спрашивал Педро да Майа, официанты наперебой говорили как о чем-то совершенно привычном:

— Сеньор дон Педро? Он занят — он пишет своей девушке.

И сам Педро, когда приятель подходил к его столику, протягивал ему руку и восклицал, сияя счастливой улыбкой:

— Посиди, дружище, выпей глоток, я пишу Марии.

Старинные друзья его отца, Афонсо да Майа, собиравшиеся в Бенфике на вист, и более всех Виласа, управляющий семейства Майа и ревнивый блюститель родовой чести, не замедлили сообщить Афонсо об увлечении Педриньо. Отец и сам уже кое-что заподозрил: каждый день он наблюдал, как сын посылает куда-то слугу с огромным букетом самых красивых камелий из их сада; каждое утро он натыкался в коридоре на посланца, который спешил в комнаты сына с благоухающим духами конвертом, запечатанным золотистым сургучом; однако все это отнюдь не огорчало отца, ибо страсть положила конец сыновним легкомысленным выходкам, карточной игре и беспричинной меланхолии наедине с черным молитвенником…

Афонсо нисколько не интересовался ни именем той, кем увлекся юноша, ни самим существованием Монфорте; подробности, излагаемые ему друзьями, — об убийстве на Азорских островах, о плети надсмотрщика на плантациях в Виргинии, о бриге «Юная Линда» — вся эта зловещая легенда об отце девушки сердила его.

Однажды вечером полковник Секейра рассказал за вистом, что видел Марию Монфорте вместе с Педро на верховой прогулке, и добавил, что «оба они выглядели отменно элегантно и сияли счастьем». Афонсо, помолчав, промолвил со скучающим видом:

— У каждого юноши в этом возрасте есть любовница. Таковы обычаи, такова жизнь, и было бы смешно противиться этому. Но женщина, имеющая такого отца, даже для любовницы не слишком хороша.

Виласа, перестав тасовать карты и поправив на носу очки в золотой оправе, воскликнул с изумлением:

— Любовницы?! Но она незамужняя, сеньор, и она — честная девушка!

Афонсо да Майа набивал трубку, и руки его заметно дрожали; повернувшись к управляющему, он проговорил — и при этом голос его то;е немного дрожал:

— Не хотите ли вы сказать, Виласа, что мой сын может жениться на подобной девице?..

Виласа не отвечал, а полковник Секейра пробормотал что-то вроде:

— Н-н-ет, разумеется, нет…

Игра продолжалась, но все хранили молчание.

Афонсо начал проявлять недовольство. Педро неделями не ужинал в Бенфике. По утрам если он и спускался к завтраку, то уже одетый для выезда, весь сияющий и спешил тут же распорядиться, чтобы ему седлали лошадь; он выпивал стоя чашку чая, мимоходом осведомлялся, «нет ли у отца каких-нибудь пожеланий», подкручивал усы перед висевшим над камином венецианским зеркалом и исчезал на крыльях любви. Впрочем, случались дни, когда Педро не выходил из своей комнаты вплоть до позднего вечера: в доме зажигали огонь, обеспокоенный отец поднимался к нему и заставал его лежащим на постели.

— Что с тобой? — спрашивал Афонсо.

— Мигрень, — отвечал сын глухим и хриплым голосом, уткнувшись лицом в подушки.

Афонсо, возмущенный, оставлял его, понимая, что причина сыновнего отчаяния — либо отсутствие письма, либо не вколотая в волосы поднесенная им роза.

Порой, в перерывах между партиями виста или за чаем, друзья Афонсо возобновляли беспокоившие его разговоры: все они жили в самом Лиссабоне, в то время как Афонсо безвыездно обитал в Бенфике среди своих книг и роз, и друзьям его было известно то, чего он не знал. Как-то однажды достопочтенный Секейра осторожно спросил Афонсо, отчего бы Педро не отправиться для завершения образования в Германию или на Восток. А старый Луис Руна, кузен Афонсо, вдруг принялся, прервав общую беседу, оплакивать те блаженные времена, когда начальник полиции своей властью мог выдворить из Лиссабона любую подозрительную персону… Они явно намекали на девицу Монфорте, считая ее особой весьма опасной.

Летом Педро уехал в Синтру; Афонсо узнал от друзей, что Монфорте снимают там дом. Несколько дней спустя Виласа появился в Бенфике крайне взволнованный: накануне Педро был у нотариуса и выяснял у него свои имущественные права и возможность получения крупной денежной суммы. Нотариус объяснил ему, что в сентябре, по достижении совершеннолетия, он будет введен в права на материнское наследство.

— Не нравится мне это, сеньор, ох как не нравится…

— Но почему, Виласа? Мальчику нужны деньги, ему хочется дарить этой девице драгоценности… Любовь — дорогой каприз, Виласа.

— Дай-то бог, чтоб это было так, мой сеньор, дай-то бог!

Однако благородная вера Афонсо, в своей отцовской гордости свято уповавшего на то, что сын никогда не запятнает фамильной чести, успокоила Виласу.

Через несколько дней Афонсо да Майа наконец-то увидел Марию Монфорте. Он ужинал на ферме у Секейры, неподалеку от Келуша, и они как раз пили кофе в беседке, когда на дороге, идущей вдоль ограды, показалась голубая коляска, запряженная лошадьми, покрытыми кружевными попонами. Мария держала в руке красный зонтик; на ней было розовое платье с широкой плиссированной юбкой, почти закрывавшей колени сидевшего рядом с ней Педро; ленты ее шляпки, пышным бантом спускавшиеся ей на грудь, были тоже розового цвета и красиво оттеняли ее строгое и чистое, словно греческий мрамор, лицо, озаряемое темной синевой глаз. Напротив Марии и Педро, в окружении многочисленных картонок от модисток, съежился Монфорте в огромной панаме, в нанковых брюках, с перекинутым через руку плащом дочери и зажатым между коленями зонтиком от солнца. Они ехали молча, не замечая ни беседки, ни ее обитателей; дорога подходила вплотную к зелени ограды, и коляска, медленно покачиваясь, проплыла прямо под разросшимися ветвями, которые задевали за зонтик Марии. Секейра застыл, не донеся чашку с кофе до рта, и, широко раскрыв глаза, пробормотал:

— Черт возьми! Да она прехорошенькая!

Афонсо не отвечал: удрученный, он не отрывал взгляда от ярко-красного зонтика, склонившегося к Педро и почти закрывшего его собой; казалось, зонтик обволакивает его всего и, словно гигантское кровавое пятно, расплывается по коляске, проезжающей под тронутыми осенью деревьями.

Кончилась осень, и наступила зима с сильными холодами. Однажды утром Педро вошел в библиотеку, где отец читал у камина: он попросил у отца благословения, скользнул взглядом по развернутой газете, но, не спеша, как обычно, уйти, вдруг быстро приблизился к отцовскому креслу.

— Отец, — заговорил он, стараясь изо всех сил, чтобы его голос звучал звонко и решительно, — я пришел просить тебя позволить мне жениться на девушке, которую зовут Мария Монфорте.

Афонсо положил на колени открытую книгу и произнес раздельно и сурово:

— Как ты посмел даже заикнуться об этом? Ведь она — дочь убийцы, дочь работорговца, ее тоже называют «работорговкой»…

— Но, отец!

Афонсо встал и теперь возвышался перед сыном, разгневанный и неумолимый, — само олицетворение фамильной чести.

— Ты желаешь продолжать? Я краснею от стыда за тебя.

Педро стал белее платка, зажатого им в руке, и, весь дрожа, закричал, едва сдерживая рыдания:

— Можешь не сомневаться, отец, я все равно женюсь на ней!

И он выбежал из библиотеки, яростно хлопнув дверью. В коридоре он крикнул слугу и громко, чтобы слышал отец, распорядился, чтобы его вещи были перевезены в отель «Европа».

Через два дня в Бенфику явился Виласа и со слезами на глазах рассказал, что мальчик сегодня утром обвенчался с Марией и, как ему сообщил Сержио, управляющий Монфорте, молодые уезжают в Италию.

Афонсо да Майа в это время завтракал за столиком, придвинутым поближе к камину; на камине красовался в японской вазе осенний букет, осыпаясь от сильного жара; возле прибора Педро лежал поэтический альманах «Гриналда», который тот выписывал… Афонсо выслушал управляющего в суровом молчании, продолжая неторопливо развертывать салфетку.

— Вы уже завтракали, Виласа?

Управляющий, изумленный такой невозмутимостью, пробормотал:

— Да, я позавтракал, мой сеньор…

Тогда Афонсо обратился к лакею, указывая на прибор Педро:

— Можешь убрать этот прибор, Тейшейра. И впредь ставь только один прибор… Садитесь, Виласа, садитесь.

Тейшейра, который служил в доме Афонсо недавно, не удивился столь странному приказанию и унес прибор. Виласа сел. Все было тихо и пристойно, как и в прежние утра, когда ему случалось завтракать в Бенфике. Слуга бесшумно двигался по ворсистому ковру; в камине весело играл огонь, отражаясь в полированном серебре посуды; под лучами неяркого зимнего солнца, сиявшего в голубизне неба, искрился на сухих ветвях иней; на окне болтливый попугай, обученный Педро, выкрикивал обидные слова в адрес кабралистов.

Наконец Афонсо встал из-за стола; окинул рассеянным взглядом сад, павлинов на террасе; выходя из комнаты, взял Виласу под руку и неожиданно сильно оперся на него, словно впервые ощутив старческую немощь и желая обрести в преданности друга прибежище от внезапно нагрянувшего одиночества. Они молча прошли по коридору в библиотеку. Афонсо, опустившись в придвинутое к окну кресло, принялся не спеша набивать трубку. Виласа, на цыпочках, словно в комнате тяжелобольного, ходил взад и вперед мимо книжных шкафов. Стая воробьев загалдела, обсев на мгновенье протянувшиеся к балкону ветви высокого дерева. Нарушив молчание, Афонсо проговорил:

— Так что же, Виласа, Салданья попал в немилость?

Виласа, думая о другом, машинально отвечал:

— Да, это правда, мой сеньор, это правда…

О Педро да Майа больше не было произнесено ни слова.

II

Тем временем Педро и Мария, счастливые как в сказке, путешествовали по Италии, останавливаясь ненадолго в каждом городе на священном пути, идущем от пышных цветов и злаков ломбардской долины до неясной родины песен — Неаполя, сверкавшего белизной под синим небом. Они намеревались провести здесь зиму, в этой всегда теплой стране, на берегу всегда ласкового моря, где все словно создано для того, чтобы медовый месяц длился вечно.

Но в разгаре зимы, в Риме, Марии вдруг захотелось уехать в Париж. Ей наскучило путешествовать, трястись в дорожных каретах и повсюду видеть этих лаццарони, утоляющих голод невероятно длинными макаронами. Куда приятнее жить в уютном гнездышке на Елисейских полях и предаваться там радостям любви! В Париже теперь правит Луи-Наполеон, и там воцарилось спокойствие… К тому же эта древняя Италия уже несколько утомила ее: от обилия мраморных статуй и полотен с мадоннами (так шептала Мария, томно обвивая руками шею мужа) у нее просто голова идет кругом! А в Париже — модные магазины, газовые фонари, нарядная толпа на Бульварах… Да и тревожно здесь; в Италии повсюду заговорщики…

Они отправились во Францию.

Однако Париж, еще не успокоившийся, еще, казалось, сохранивший запах пороха на улицах, а на лицах — отблеск битвы, разочаровал Марию. Ночами она просыпалась от звуков «Марсельезы», ее пугали зверские лица полицейских; Париж был невесел: герцогини, бедняжки, не осмеливались показаться в Булонском лесу, опасаясь рабочих, этого ужасного сброда! Все же они прожили в Париже до весны, в уютном гнездышке, о котором мечтала Мария, обитом голубым бархатом и выходившем окнами на Елисейские поля.

К весне все вновь заговорили о революции, о возможности государственного переворота. Мария приходила в восторг от новой формы национальных гвардейцев, и это лишало Педро покоя. Когда выяснилось, что Мария беременна, Педро решил увезти ее из чарующего, но воинственно настроенного Парижа в мирно дремлющий на солнце Лиссабон.

Из Парижа он написал отцу.

Это был совет, вернее, даже требование Марии. Отказ Афонсо дать разрешение на их брак вначале привел ее в отчаяние. Она сокрушалась не о семейном разладе сына с отцом, нет, ей было невыносимо сознавать, что своим оскорбительным отказом пуританин-аристократ публично и грубо указал на ее сомнительное происхождение. Она возненавидела старика и настояла на немедленном венчании и отъезде в свадебное путешествие по Италии: ей хотелось доказать отцу Педро, что ни безупречная родословная, ни предки-готы, ни семейная честь не могут устоять перед объятьем ее обнаженных рук… Но теперь, когда они с Педро возвращаются в Лиссабон, где она намерена давать балы и блистать в обществе, признание их брака было для нее насущно необходимым; этот старик, с его жестокой старозаветной гордыней, уединившийся в Бенфике, всюду напоминал бы ей, даже среди зеркал и штофных обоев ее собственного дома, о бриге «Юная Линда», груженном черными невольниками… Она жаждала появиться в лиссабонском свете под руку со своим свекром, чья вице-королевская бородка придает такую живописность его благородному облику.

— Напиши ему, что я его обожаю, — шептала Мария мужу, склонившись над бюро и гладя волосы Педро. — Напиши, что, если у нас родится мальчик, я назову его именем деда… Напиши ему поласковее, Педро!

Письмо Педро к отцу было полно ласки и нежности. Бедный юноша любил отца. Волнуясь, он писал ему, что ждет первенца-сына и что все разногласия должны быть забыты у колыбели маленького Майа, наследника их славного рода… С откровенностью страстно влюбленного он писал отцу, как он счастлив с Марией, как она добра, хороша собой, как прекрасно воспитана — этими излияниями он заполнил целых две страницы, — и в конце письма он клялся, что немедленно по прибытии они кинутся к его ногам…

Едва сойдя с корабля, Педро поездом отправился в Бенфику. Однако оказалось, что за два дня до их возвращения Афонсо да Майа отбыл в Санта-Олавию; Педро воспринял это как оскорбление и был до глубины души уязвлен поступком отца.

Рознь между сыном и отцом сделалась еще более ожесточенной. Когда у Педро родилась дочь, он не известил об этом Афонсо и с горечью говорил Виласе, что «у него нет больше отца». Дочка была очаровательна: толстенькая, розовая малышка с белокурыми волосами и черными отцовскими глазами. Несмотря на настояния Педро, Мария не захотела ее кормить, хотя относилась к дочери с восторженным обожанием: целыми днями просиживала возле ее колыбели, забавляя девочку игрой своих драгоценных колец, целуя ее ручки, ножки, тельце, наделяя ее всевозможными нежными именами, опрыскивая духами и украшая бантами.

Безумная любовь к ребенку усиливала ее гнев против Афонсо да Майа. Оскорбление, которое он нанес ей, распространялось теперь и на этого невинного ангелочка. И Мария не сдерживала своего негодования и всячески бранила старика, называя его извергом и чудовищем…

Однажды Педро услышал это и возмутился; но Мария в ответ разразилась бурным потоком обвинений по адресу Афонсо да Майа, и, видя ее пылающее лицо и слезы на потемневших от ярости синих глазах, он смог только робко прошептать:

— Но ведь он — мой отец, Мария…

Его отец! И этот отец на глазах у всего Лиссабона обращается с женой сына, как с содержанкой! Пусть он называет себя дворянином, но ведет он себя хуже любого мужлана! И она права: он — изверг и чудовище!

И, выхватив дочку из колыбели, Мария страстно прижала ее к груди и запричитала сквозь рыдания:

— Никто нас не любит, мой ангел! Никто тебя не любит! У тебя никого нет, кроме мамочки! А другие тебя не признают!

Девочка, испуганная криками матери, залилась плачем. Педро, растроганный и пристыженный, бросился к Марии и заключил в объятья жену и дочку; все закончилось долгим поцелуем.

Педро в душе оправдывал материнский гнев Марии: ведь обижали ее ребенка. Следует сказать, что и друзья Педро — Аленкар, дон Жоан да Кунья, — навещавшие Педро и Марию в Арройосе, высмеивали упрямство помешанного на своих готских предках аристократа, удалившегося в добровольное изгнание только потому, что предки его невестки не покоятся в Алжубарроте! А можно ли сыскать вторую такую, как Мария, во всем Лиссабоне, столь нарядную, столь изящную, умеющую так мило принять друзей? Черт возьми, мир идет вперед и пора уже распрощаться с чванными условностями XVI века!

И даже Виласа, когда Педро показал ему малышку, спящую среди кружев в колыбели, умилился до слез и, приложив руку к сердцу, объявил, что сеньор Афонсо да Майа — упрямец!

— Тем хуже для него! Не пожелать видеть такого ангелочка! — отвечала Мария, кокетливо поправляя перед зеркалом цветок в волосах. — А мы и без него обойдемся…

И обошлись. В октябре, когда девочке исполнился год, в Арройосе, в роскошно обставленном доме, который они теперь занимали целиком, был дан пышный бал. И все дамы, что в прежние времена выказывали притворный ужас при виде «работорговки», — даже сама дона Мария да Гама, некогда закрывавшаяся от нее веером, — все явились, как одна, в бальных туалетах и с льстивыми любезностями на устах; они спешили расцеловать хозяйку, называли ее «дорогой», восхищались гирляндами камелий, обрамлявшими зеркала стоимостью в четыреста тысяч реалов, и наслаждались мороженым.

Молодые стали жить весело и расточительно: в их шумных празднествах, как выразился Аленкар, сделавшийся к тому времени другом дома и верным рыцарем мадам, «таилось нечто утонченно-вакхическое — наподобие поэм Байрона». И в самом деле, их soirees[1] были самыми веселыми в Лиссабоне: в час ночи ужин с шампанским; сражения за карточными столами, живые картины, в которых хозяйка дома блистала красотой, то облаченная в хитон Прекрасной Елены, то в пышно-траурном восточном одеянии Юдифи. Когда собирались близкие друзья, Мария позволяла себе надушенную пахитоску. А в бильярдной собравшиеся гости не раз награждали ее аплодисментами за отвагу во французском карамболе с доном Жоаном да Кунья, первым кием эпохи.

И среди этого вечного праздника, овеянного романтизмом Нового Возрождения, всегда можно было видеть старика Монфорте, с огромным белым галстуком: он, заложив руки за спину, незаметно переходил из одного угла в другой или жался к оконным проемам, показываясь лишь в случае, если требовалось поправить в канделябре затрещавшую свечу, однако его полный восхищения старческий взор неотступно следовал за дочерью.

Никогда Мария не была так хороша, как в ту пору. Материнство придало ее красоте еще больший блеск, и она сияла в залах Арройоса подобно белокурой Юноне, ослепляя бриллиантами, молочной белизной обнаженных рук и плеч, шурша шелками. Недаром, желая, подобно дамам Возрождения, обзавестись цветком-символом, она выбрала для себя королевский тюльпан, пламенеющий и пышный.

В Лиссабоне не уставали говорить о ее роскошных апартаментах, о постельном белье тончайшего полотна, о кружевах, стоивших целое состояние!.. Но Мария могла позволить себе сорить деньгами: муж ее был богат, и она, не задумываясь, разоряла и его, и старика Монфорте…

Разумеется, все друзья Педро были от его жены без ума. Аленкар, тот повсюду громогласно провозглашал себя ее «рыцарем и поэтом». Он почти не покидал Арройоса, за семейным столом для него всегда ставили прибор, он прохаживался по комнатам, роняя звучные фразы, и принимал меланхолические позы на диванах и кушетках. Аленкар собирался посвятить Марии (и надо было слышать его томный, жалобный голос и видеть роковой затуманенный взор, когда он произносил это имя — Мария!) свою поэму, о которой столько ходило слухов и которую так ждали, — «Цветок страдания», И все цитировали строфы из нее, написанные в модном для того времени напевном ритме:

Я увидел тебя в разукрашенной зале;

белокурые локоны в вальсе взлетали…

Страсть Аленкара была платонической, но другие поклонники Марии, и, увы, не один, уже отваживались на дерзкие признания в голубом будуаре, где Мария ежедневно, в три часа дня, принимала близких друзей; впрочем, все ее приятельницы, даже самые неверные, уверяли, что она никого не удостаивала никакими милостями, разве лишь розой из букета или ласково-рассеянным взглядом под прикрытием веера. Однако Педро вновь временами начал погружаться в меланхолию. Не то чтобы он ревновал, но порой его охватывало отвращение к этому роскошно-праздному существованию, и он еле удерживался от властного желания выставить за порог всех этих «друзей дома», жадно круживших возле обнаженных плеч его жены.

В такие минуты он искал уединения и сидел, кусая в ярости кончик сигары: в душе его бушевала буря чувств, горестных и неопределимых словами…

Мария сразу догадывалась по лицу мужа, что «нашли тучки», как она выражалась. Тогда она спешила к нему и, взяв его за руки, настойчиво и властно допытывалась?

— Что с тобой, любовь моя? Ты сердишься?

— Нет, нет, я не сержусь…

— Тогда посмотри на меня!..

И ее полуобнаженная грудь прижималась к его груди, а руки заключали его в крепкое и жаркое объятие; потом, не отрывая от него нежного взора, она протягивала ему губы. Педро приникал к ним долгим поцелуем и чувствовал себя полностью утешенным.

Все это время Афонсо да Майа не покидал тенистых кущ Санта-Олавии, погребенный там, словно в склепе. В Арройосе о нем не говорили — пусть «изверг» пожинает плоды своего упрямства. Один Педро порой осведомлялся у Виласы, как поживает отец. Ответы Виласы приводили Марию в бешенство: отец живет прекрасно, у него превосходный повар-француз, в Санта-Олавии бывает множество гостей — Секейра, Андре да Эга, дон Диого Коутиньо…

— Этот вздорный старик думает только о себе! — гневно жаловалась она папаше Монфорте.

Но старый работорговец лишь потирал руки, радуясь тому, что Афонсо да Майа счастлив в Санта-Олавии, поскольку Монфорте трепетал при одной мысли о встрече здесь, в Арройосе, лицом к лицу с этим суровым фидалго, чья жизнь была столь безупречна.

Вскоре у Марии родился сын; однако радость, царившая в доме, была смущена тревогой Педро об отце, вынужденном доживать свой век в одиночестве на берегу Доуро. Он заговорил с Марией о своем желании помириться с отцом, надеясь, что сейчас ее, ослабевшую после родов, легче будет разжалобить. И был вне себя от счастья, когда Мария, немного подумав, сказала:

— Я была бы рада видеть его в нашем доме…

Педро, взволнованный столь неожиданным для него согласием жены, вознамерился тут же отправиться в Санта-Олавию. Но Мария полагала, что лучше поступить иначе: Афонсо, по словам Виласы, должен вскоре возвратиться в Бенфику; и тогда она явится туда с малышом, одетая во все черное, и, пав к ногам старика, попросит его благословить внука! Он не сможет отказать ей в этом! Разумеется, не сможет. Педро уверился, что замысел сей был внушен Марии ее материнским сердцем.

Чтобы заранее смягчить отца, Педро хотел дать мальчику имя деда. Но тут Мария воспротивилась. Она как раз читала роман о последнем из рода Стюартов, романтическом принце Карле Эдуарде: увлеченная его необычайной судьбой, сочувствуя выпавшим на его долю бедам, она пожелала назвать сына его именем… Карлос Эдуардо да Майа! Подобное имя обещало его обладателю жизнь, полную любовных приключений и героических подвигов!

Но крестины пришлось отложить: Мария заболела ангиной. Болезнь протекала без осложнений, и через две недели Педро уже смог отправиться па охоту в Тожейру, неподалеку от Алмады. Предполагалось, что он пробудет там дня два: охота была затеяна, дабы развлечь некоего итальянца, в ту пору прибывшего в Лиссабон, весьма достойного юношу; его представил Педро секретарь английского посольства, и Педро был совершенно очарован молодым человеком, принадлежавшим, как оказалось, к княжескому роду и бежавшим из Неаполя, где он принимал участие в заговоре против Бурбонов и был приговорен к смерти. Аленкар и дон Жоан Коутиньо также приняли участие в охоте: на рассвете они отбыли в Тожейру.

Тем же вечером Мария обедала у себя в комнате и вдруг услыхала, как у дверей остановился экипаж и громкие взволнованные голоса заполнили лестницу; в туже секунду в комнату вбежал бледный, дрожащий Педро:

— Какое несчастье, Мария! Какое несчастье!

— Господи! Что случилось?

— Я ранил этого юношу, я ранил неаполитанца!..

— Как?!

Глупейшая случайность!.. Когда Педро перемахивал через овраг, его ружье неожиданно выстрелило, и заряд раз — и угодил в неаполитанца! В Тожейре не смогли оказать помощь пострадавшему, и они вернулись в Лиссабон. Разумеется, он, Педро, не мог допустить, чтобы раненого оставили в отеле: он привез его в Арройос и молодого человека уже поместили в зеленой комнате наверху; он распорядился, чтобы позвали врача и двух сиделок для ухода, а он сам будет находиться при нем неотступно…

— А что он?

— О, он ведет себя как истинный герой! Улыбается, говорит, что все это пустяки, но я-то вижу, он бледнее мертвеца. Такой очаровательный юноша! И надо же, чтобы именно я… Господи! Ведь рядом с ним был Аленкар… Я мог бы ранить Аленкара, моего давнего, близкого друга! Потом мы бы сами смеялись над этим. Так нет же, заряд попал в другого, да еще порученного моей опеке…

Во двор въехала карета.

— Это врач!

Педро поспешил ему навстречу.

Вскоре он возвратился, уже успокоенный. Доктор Гедес едва не рассмеялся при виде пустяковой раны на руке, причиненной зарядом дроби, да еще нескольких дробинок, застрявших в спине. Он обещал юноше, что через две недели тот вновь сможет охотиться в Тожейре, и юный князь уже наслаждается сигарой. Прелестный молодой человек! Похоже, что он проникся симпатией к папе Монфорте…

Всю эту ночь Марии не спалось: нечто похожее на смятение испытывала она при мысли, что в комнате, прямо над нею, — благородный потомок князей, заговорщик, приговоренный к смерти и раненный сегодня на охоте…

Когда Педро отправился утром в отель, дабы самолично проследить за перевозкой багажа неаполитанца, Мария послала горничную-француженку, красивую девушку из Арля, узнать, как чувствует себя его светлость, и заодно рассмотреть, каков он собой. Арлезианка вернулась и, блестя глазами от восторга, доложила сеньоре с провансальской пылкостью, что в жизни своей она не видала такого красавца! Ну просто живой Иисус Христос! Какая осанка и кожа словно мраморная! Он все еще очень бледен; и он благодарит мадам Майа за заботу; видно, что ему лучше: он лежит, опершись на подушки, и читает газету…

Больше Мария не проявляла видимого интереса к раненому. Зато Педро каждую минуту заговаривал с ней о нем, взволнованный его беспримерным положением князя-заговорщика, проникнувшись его ненавистью к Бурбонам, воодушевленный тем, что у неаполитанца он обнаружил вкусы, сходные с его собственными: ту же страсть к охоте, лошадям, охотничьим ружьям. По утрам он поднимался в комнату князя в robe-de-chambre[2] и с трубкой во рту и проводил с ним долгие часы в дружеской беседе, угощая его собственноручно приготовленным горячим грогом, что было разрешено доктором Гедесом. Педро водил к неаполитанцу своих друзей: Аленкара и Жоана да Кунью. Мария слышала, как наверху то и дело раздавались взрывы хохота. Порой там звучала виола. И старый Монфорте, подавленный величием героя, не отходил от его постели.

Даже арлезианка, горничная Марии, каждую минуту бегала наверх: то отнести кружевное полотенце, то сахарницу, которую никто не просил, или букет цветов вместе с вазой — надо же украсить спальню больного… В конце концов Мария не выдержала и с серьезным видом осведомилась у Педро, неужели кроме друзей дома, двух сиделок, папы и его самого, Педро, есть нужда в постоянном присутствии в покоях его светлости еще и ее собственной горничной?

Ну, разумеется, нет. И Педро рассмеялся, предположив, что арлезианка влюбилась в князя. Что ж, да будет благосклонна к нему Венера! Неаполитанец тоже нашел это весьма пикантным: un tres joli brin de femme[3] — так он сказал.

Прекрасное лицо Марии побледнело от гнева. Она была возмущена подобным дурновкусием, грубостью, бесстыдством! Педро поступил безрассудно, поместив в их доме чужестранца, беглеца, искателя приключений! И эти ежедневные увеселения наверху, за горячим грогом, под звуки гитары, — никто не подумал, что шум раздражает ее нервы, а она и так слаба после болезни! Как только его светлость будет в силах расположиться на подушках в карете, она желает, чтобы он покинул их дом и переехал в отель.

— Он переедет! Господи! Разумеется, переедет!

— Вот и хорошо.

И с арлезианкой Мария, по-видимому, тоже обошлась сурово: Педро, столкнувшись с девушкой в коридоре, заметил, как она утирала передником заплаканные глаза.

Однако спустя несколько дней неаполитанец, уже почти оправившись, сам пожелал возвратиться в отель, где жил ранее. Он так и не увиделся с Марией, но в знак признательности за ее гостеприимство послал ей прекрасный букет и с любезностью владетельного мецената эпохи Возрождения вложил в него итальянский сонет, благоухавший не менее самих цветов: в сонете он сравнивал Марию со знатной сирийской дамой, напоившей из своего кувшина раненого арабского рыцаря, распростертого на дороге под палящим солнцем; и еще он сравнивал ее с дантовской Беатриче.

Все нашли сонет необычайно изысканным, а Аленкар даже усмотрел в нем нечто байроническое.

Неделю спустя, на soiree в честь крестин Карлоса Эдуардо, неаполитанец был в числе приглашенных и очаровал все общество. Он и в самом деле был неотразим — сложенный, как Аполлон, и бледностью походивший на античную мраморную статую; а его небольшая курчавая борода и длинные каштановые волосы — таким кудрям с золотистым отливом могла бы позавидовать любая женщина, — разделенные на пряди, и вправду, как говорила арлезианка, придавали ему сходство с Христом.

Он прошелся в контрдансе с Марией и больше не танцевал, с задумчивым и несколько надменным видом озирая залу. Но его красота, его тайна и даже его имя — Танкредо — невольно притягивали всех, и множество женских сердец трепетало, когда он, слегка опершись о косяк, с цилиндром в руке и меланхолическим выражением лица, источая трагическое очарование приговоренного к смерти изгнанника, обволакивал присутствующих сумрачной томностью своих бархатных глаз. Маркиза де Алвенга, дабы получше рассмотреть неаполитанца, взяла под руку Педро и принялась прохаживаться с ним поблизости, разглядывая князя в золотой лорнет, словно мраморную статую в музее.

— Боже, как он восхитителен! — воскликнула она. — Ну просто картинка!.. И вы с ним друзья, Педро, не правда ли?

— Мы с ним как братья, сеньора.

На этом же soiree Виласа сообщил Педро, что его отец назавтра возвращается в Бенфику. И Педро, когда они остались с Марией наедине, заговорил с ней о предстоящей встрече с отцом, которую они многократно обсуждали.

Однако Мария вдруг воспротивилась их прежним намерениям, и доводы ее были столь же неожиданными, сколь настоятельными. Она так много размышляла об этом! И теперь готова признать, что одной из причин папиной несговорчивости — последнее время Мария неукоснительно называла свекра папой, — несомненно, мог послужить их образ жизни…

— Но послушай, милая, — начал Педро, — разве у нас в доме устраиваются оргии? Что дурного в том, что порой мы приглашаем к себе друзей?..

Да, да, разумеется… И все же отныне их жизнь должна протекать еще более тихо и замкнуто. И для детей это полезнее. Она хочет, чтобы папа имел возможность убедиться в происшедшей перемене, и тогда легче будет достичь с ним примирения, и оно будет более прочным.

— Пусть пройдет два-три месяца… Он успеет удостовериться в нашей достойной жизни, и тогда я предстану перед ним, не сомневайся. И хорошо бы приурочить это ко времени, когда мой отец уедет на воды в Пиренеи. Мой отец, бедняжка, боится твоего отца… Разве ты не думаешь, милый, что так будет лучше?

— Ты — ангел, — отвечал Педро, целуя Марии руки.

И в самом деле, Марию словно подменили. Она перестала давать soirees. Все вечера проводила у себя наверху, довольствуясь обществом самых близких друзей, имевших доступ в ее голубой будуар. Она больше не курила, не вспоминала про бильярд и, одетая в темное платье, с цветком в волосах, прилежно работала крючком, сидя возле лампы. Или играла в четыре руки со стариком Казоти. Аленкар, не желая отстать от своей дамы, также впал в серьезность и декламировал переводы из Клопштока. Говорили и о политике; Мария ратовала за прогресс.

И каждый вечер там неизменно присутствовал Танкредо, красивый и томный; он набрасывал рисунок какого-нибудь цветка для Марииной вышивки или наигрывал на гитаре неаполитанские песни. Все им восхищались, но более всех старик Монфорте, полузадушенный своим непомерно большим галстуком. Он часами не сводил с князя умиленного взора. Порой это созерцание прерывалось тем, что старик поднимался со своего места и, приблизившись к неаполитанцу, склонялся над ним и принимался поглаживать его и словно бы обнюхивал, приговаривая на своем портовом французском:

— Ca aller bien… Hein? Beaucoup bien…[4] Уважаю…

Эти привычные порывы обожания явно приходились по душе Марии, поскольку она в эти минуты дарила отца одной из своих самых прелестных улыбок или подходила к нему и целовала его в лоб.

Дни Мария посвящала серьезным занятиям. Хлопотала об устройстве благотворительного общества: оно должно было распределять зимой среди нуждающихся семей теплую одежду; и Мария в гостиной Арройоса возглавляла собрания дам-учредительниц. Она посещала бедняков и зачастила в церковь, куда отправлялась пешком, вся в черном, с лицом, закрытым густой вуалью.

Блеск ее красоты казался ныне затуманенным какой-то печальной нежностью: богиня перевоплощалась в мадонну; и нередко можно было слышать, как с губ ее срывался внезапный вздох.

И с каждым днем она все сильнее привязывалась к своей маленькой дочери. Той уже минуло два года, и девочка поистине была живым очарованием. Ежевечерне она ненадолго появлялась перед гостями Марии, нарядная, как принцесса, вызывая нескончаемые восторженные восклицания Танкредо. Он рисовал ее портреты и углем, и растушевкой, и акварелью, становился перед ней на колени и целовал розовую ручку, словно ручку святого младенца. И Мария, несмотря на протесты Педро, брала теперь девочку к себе в постель и засыпала, держа ее в своих объятиях.

В начале сентября старик Монфорте отбыл на воды в Пиренеи. Прощаясь с ним, Мария заливалась слезами, повиснув у него на шее, будто вновь провожала отца в плавание к африканским берегам.

Впрочем, к ужину она вышла уже успокоенная и сияющая; и Педро вновь заговорил с ней о примирении с Афонсо да Майа: ему представлялось, что сейчас самое время отправиться в Бенфику, дабы умилостивить раз и навсегда непреклонного родителя.

— Нет, не сейчас, — отвечала на это Мария, задумчиво рассматривая свой бокал, наполненный бордо. — Твой отец — святой, мы еще не заслужили его прощения… Отложим до зимы.

Темным декабрьским вечером, когда на улице бушевал ливень, Афонсо да Майа читал у себя в кабинете. Вдруг дверь резко распахнулась, и, подняв глаза от книги, он увидел перед собой Педро. Одежда его была в беспорядке и забрызгана грязью, а на помертвелом лице под всклокоченными кудрями горели безумием глаза. Старик, объятый ужасом, поднялся с кресла. И Педро без слов кинулся в отцовские объятия, сотрясаясь всем телом от бурных рыданий.

— Педро! Что случилось, сын?

Умерла Мария? Жестокая радость захлестнула сердце старика при мысли, что сын, если это так, навсегда освободился от этих Монфорте и вернулся к нему вместе с внуками и теперь он не одинок, внуки продолжат его род, теперь ему есть кого любить! И он повторил, сам весь дрожа, с любовной бережностью отрывая сына от своей груди:

— Успокойся, сынок, и скажи, что же случилось?

Педро, подобно мертвому телу, рухнул на диван и, обратив к отцу опустошенное, постаревшее лицо, произнес, с трудом выговаривая слова:

— Я уезжал на два дня из Лиссабона… Вернулся нынче утром… Мария убежала из дома с малышкой. Она уехала с итальянцем… И вот я здесь!

Афонсо да Майа стоял, глядя на сына, неподвижный и онемевший, подобно каменному изваянию; кровь бросилась ему в голову, и в его мужественных чертах мало-помалу проступал яростный гнев. Он уже видел разразившийся скандал, которым будет упиваться весь город, расточая ему притворные соболезнования, видел свое имя, замаранное грязью. И это его единственный сын, презрев отцовскую власть, связавшись с недостойной женщиной, осквернил родовую кровь и покрыл ныне позором их дом. Дом, куда он вернулся и, не крича, не задыхаясь от ярости, лежит, поверженный предательским ударом! Распростерся на диване и плачет навзрыд. Вид плачущего сына заставил отца вознегодовать, и он зашагал по зале, суровый и ожесточившийся, плотно сомкнув губы, чтобы не дать вырваться гневным и оскорбительным словам, беспорядочно мятущимся в его сердце… Но все же он был отец, и он слышал рыдания, в которых звучала непереносимая боль, и видел содрогающееся тело своего несчастного сына, которого когда-то качал на руках… Он подошел к Педро и, сильно сжав руками его голову, поцеловал в лоб — один раз, второй, так, словно сын все еще оставался ребенком и нуждался, и сейчас и впредь, в отцовской ласке.

— Вы были правы, отец, вы были правы, — шептал Педро сквозь слезы.

Потом они долго молчали. Снаружи неутихающий ливень непрестанными порывами обрушивался с протяжным шумом на стены дома, и деревья перед окнами гнулись от злого зимнего ветра.

Наконец Афонсо нарушил молчание:

— Но куда они бежали, Педро? Что тебе об этом известно? Ну, не надо так убиваться…

— Я ничего не знаю, — ответил Педро, с трудом сдерживая рыдания. — Знаю лишь, что она убежала. Я уехал из Лиссабона в понедельник. И в тот же самый вечер она покинула дом в экипаже, взяв чемодан и шкатулку с драгоценностями; с ней была горничная-итальянка и наша малышка. Она объяснила гувернантке и кормилице сына, что едет ко мне. Они удивились, но что они могли сказать? По возвращении я нашел вот это письмо.

И он протянул отцу грязный листок, видно, несчетное число раз перечитанный и измятый в припадке ярости. Там было написано:

«Это судьба, я уезжаю навсегда с Танкредо, забудь меня, я тебя недостойна. Я беру с собой Марию, ибо не в силах с ней расстаться».

— Но мальчик, где же мальчик? — воскликнул Афонсо.

Педро словно очнулся!

— Он здесь, с кормилицей, я привез его в карете.

Старик выбежал из кабинета и вскоре появился, неся на руках младенца в длинной белой накидке с бахромой и чепце с лентами. Младенец был пухленький, с черными-пречерными глазами и тугими розовыми щечками. Он заливался смехом и что-то лепетал, потрясая серебряной погремушкой. Кормилица с узелком в руках жалась к дверям, устремив скорбный взгляд на ковер.

Афонсо медленно опустился в кресло и посадил ребенка к себе на колени. Глаза старика сияли светом нежности; казалось, он забыл о душевных страданиях сына, о павшем на их род позоре; теперь для него существовало только это невинное личико младенца, пускавшего пузыри у него на руках…

— Как его зовут?

— Карлос Эдуардо, — тихо ответила кормилица.

— Карлос Эдуардо, вот как…

И Афонсо принялся пристально всматриваться в ребенка, словно отыскивая в нем унаследованные им родовые черты; потом, взяв его за обе ручонки, не выпускавшие погремушку, торжественно, словно младенец мог его понять, произнес:

— Ну-ка посмотри на меня хорошенько. Я — твой дедушка. Дедушку надо любить!

Услыхав его громкий голос, малыш и вправду на мгновенье затих и, широко распахнув свои прелестные и вдруг посерьезневшие глазенки, бесстрашно уставился на седеющую дедовскую бороду; а потом запрыгал у него на коленях и, высвободив ручонку, что есть силы ударил деда погремушкой по голове.

Эта резвая выходка ребенка заставила старика расплыться в улыбке: он прижал малыша к груди и запечатлел на его личике долгий, растроганный, нежный поцелуй — первый дедовский поцелуй; затем бережно передал его кормилице.

— Ступайте, ступайте… Жертруда приготовит для ребенка комнату, поглядите, все ли там есть, что нужно.

Он притворил двери и присел возле сына, который по-прежнему полулежал неподвижно в углу дивана и не отрывал взгляда от пола.

— А теперь облегчи свое сердце, Педро, расскажи мне все… Ведь мы с тобой три года не виделись, сын…

— Больше, чем три года, — пробормотал Педро.

Он поднялся с дивана и, подойдя к окну, оглядел сад, такой печальный под дождем; затем неторопливо обвел взглядом шкафы с книгами и несколько мгновений рассматривал свой собственный портрет в двенадцатилетнем возрасте, сделанный в Риме: мальчик в голубом бархатном костюме, с розой в руке. И Педро вновь с горечью повторил:

— Вы были правы, отец, вы были правы…

И мало-помалу, меряя шагами кабинет и вздыхая, он поведал отцу о последних годах своей жизни, о зиме, проведенной в Париже, об их доме в Арройосе, о том, как он сам ввел в их дом итальянца, об их надеждах на примирение с ним, его отцом, и вдруг это позорное бесстыдное письмо, взывающее к судьбе и бросающее ему в лицо имя его соперника! В первые мгновенья он думал лишь о том, чтобы кровью смыть свой позор, и хотел броситься за ними в погоню. Но все же он не вовсе утратил рассудок. Гнаться за любовниками — недостойный фарс, не правда ли? Без сомнения, их бегство было заранее подготовлено, и ему пришлось бы метаться по всем отелям Европы в поисках своей жены… Обратиться в полицию, настаивать на их розыске? Еще большая глупость: нет такого закона, который запрещает женщине путешествовать за границей с любовником. Ему осталось лишь одно — презрение. Несколько лет у него была прелестная любовница, а теперь она убежала от него с другим. И нечего о ней жалеть! Она оставила ему сына, у которого, по крайней мере, нет матери с дурной репутацией. Терпение! Нужно все забыть, отправиться в далекое путешествие, быть может, в Америку, и отец увидит, что он возвратится оттуда исцеленным и полным сил.

Так он рассуждал, неторопливо расхаживая по кабинету с зажатой в пальцах потухшей сигарой, и голос его то и дело прерывался. Внезапно он остановился перед отцом и, издав сухой смешок, промолвил с нехорошим блеском в глазах:

— Мне всегда хотелось посмотреть Америку, и теперь как раз благоприятный случай… Исключительнейший случай, не правда ли? Могу даже туда переселиться и стать тамошним президентом или бесследно пропасть… Ха-ха!

— Да, да, но погоди, у тебя еще будет время об этом подумать, сынок! — перебил его испуганный отец.

В эту минуту из глубины коридора раздались мерные удары гонга, возвещавшего об ужине.

— Вы ужинаете все так же рано, — заметил Педро. И с усталым, протяжным вздохом обронил: — Мы ужинали в семь…

Он стал настаивать, чтобы отец ужинал как обычно. Нет причины отказываться от ужина. А он выпьет что-нибудь у себя наверху, в своей прежней комнате… Верно, там осталась его постель? Нет, нет, есть он не хочет.

— Пусть Тейшейра принесет мне рюмку можжевеловой водки… Бедняга Тейшейра, надеюсь, жив?

И, видя, что отец продолжает сидеть, повторил, уже нетерпеливо:

— Идите ужинать, отец, идите ужинать, ради бога…

И Педро вышел из кабинета. Отец услыхал наверху его шаги, стук растворяемых настежь окон. Тогда он направился в столовую, где слуги, уже, без сомнения, знавшие от кормилицы о случившейся беде, передвигались на цыпочках, с той скорбной медлительностью, с коей ходят по дому, где лежит покойник. Афонсо сел за стол в одиночестве, но, как в прежние времена, стол был накрыт на двоих; в японской вазе осыпались зимние розы; и старый попугай, возбужденный ливнем, неистовствовал на своем насесте.

Афонсо едва притронулся к ужину и, придвинув кресло поближе к камину, опустился в него и сидел, постепенно окутываемый печальными декабрьскими сумерками, устремив взгляд на огонь, слушая, как ветер яростно колотится в окна, и мысли о том страшном, что вдруг вторглось в его стариковский покой, терзали его сердце. Но при всей этой боли, — как ни была она глубока, — он чувствовал, что в какой-то части, каком-то уголке его сердца живет нечто сладостное, нечто неизведанное, сулящее ему надежду возрождения, как если бы в нем вдруг пробился могучий источник будущих радостей; и все его лицо отзывалось улыбкой на веселый призыв, когда вновь перед его глазами возникал смеющийся розовый ротик среди пенных кружев детского чепчика…

Меж тем в доме зажгли лампы. Афонсо, встревоженный, поднялся в комнату сына; там было темно и так сыро и холодно, словно комнату залило дождем. Дрожь охватила старика, он позвал сына, и голос Педро откликнулся из темноты открытого окна: Педро сидел снаружи, на веранде, вглядываясь в бурную ночь и зловеще мятущиеся ветви деревьев, подставив лицо ветру, ливню, всему этому необузданному зимнему буйству.

— Вот ты где, сынок! — воскликнул Афонсо. — Слуги должны приготовить тебе комнату, спустись вниз ненадолго… Ты весь вымок, Педро.

Афонсо дотронулся до его колен, взял его заледеневшие руки в свои. Но Педро, поспешно поднявшись, высвободился, отклонив это проявление отцовской нежности.

— Ах да, надо прибрать… А мне так хорошо на воздухе, так хорошо!

Тейшейра внес свечи, и следом за ним появился слуга Педро, доставивший из Арройоса дорожный лакированный несессер и чемоданы, которые он оставил внизу. С ним прибыл и кучер, поскольку хозяин не отдал распоряжений…

— Хорошо, хорошо, — прервал кучера Афонсо. — Сеньор Виласа завтра будет в Арройосе и распорядится.

Слуга, также ступая на цыпочках, осторожно поставил несессер на мраморную полку комода: там еще стояли старые туалетные флаконы Педро, и свечи на столе освещали просторное и печальное холостяцкое ложе со свернутыми перинами посредине.

Вошла озабоченная Жертруда с большой стопкой постельного белья; Тейшейра проворно взбил подушки; слуга из Арройоса, сняв берет и по-прежнему передвигаясь на цыпочках, помогал им. А Педро, словно во сне, вернулся на веранду, под дождь, завороженный темнотой сада, который бушевал внизу, подобно бурному морю.

Афонсо, подойдя к нему, настойчиво потянул его за руку:

— Педро! Позволь же прибрать в комнате! Спустись вниз.

Педро машинально последовал за отцом в библиотеку, покусывая давно потухшую сигару, которую он весь вечер держал в руке. Он сел в углу дивана, подальше от света, и застыл там в безмолвном оцепенении. И лишь мерные шаги старика вдоль высоких стенных шкафов нарушали тишину, все плотнее сгущавшуюся в кабинете. В камине догорали угли. Буря все не утихала. Время от времени порывы ветра обрушивали потоки воды на оконные стекла; в промежутках вода с заунывным постоянством стучала по крыше, ветер удалялся, растворяясь в шуме деревьев, и в зале вновь воцарялась томительная тишина: слышно было лишь, как капли воды стекали по стеклу, точно слезы; а потом новый приступ бури налетал еще яростней, наполняя дом дребезжанием окон, кружил вихрем и уносился со скорбным воем вдаль.

— Поистине английская ночь! — промолвил Афонсо, наклоняясь зажечь погасшую свечу.

При этих словах Педро порывисто поднялся с дивана. Быть может, его пронзила мысль о Марии, которая где-то далеко, в чужой спальне предается любви в объятиях итальянца… На мгновенье сжав руками виски, Педро нетвердыми шагами приблизился к отцу и еле слышно проговорил:

— Я в самом деле очень устал, отец, я пойду лягу. Доброй ночи… Мы поговорим завтра.

Он поцеловал у отца руку и медленно вышел.

Афонсо остался в кабинете за книгой, но не читал, а тревожно прислушивался к малейшему шороху наверху; там было тихо.

Пробило десять. Прежде чем отправиться спать, Афонco заглянул в комнату, где поместили младенца с кормилицей. Жертруда, слуга из Арройоса, Тейшейра шушукались там, сгрудившись возле комода, в тусклом свете ночника, огороженного листом бумаги, и на цыпочках разошлись прочь, едва заслышав шаги старика, а кормилица молча продолжала раскладывать вещи по ящикам. Малыш спал па просторном ложе, словно притомившийся младенец Иисус, зажав в руке серебряную погремушку. Афонсо не осмелился поцеловать его, боясь разбудить прикосновением жесткой бороды, но потрогал кружева рубашечки, поправил одеяльце и полог у кровати, чувствуя размягченным сердцем, как утихает боль в полумраке этой комнаты, где спит его внук.

— Что-нибудь еще нужно? — спросил он кормилицу, понизив голос.

— Нет, сеньор…

Затем, стараясь ступать как можно тише, он поднялся наверх. В комнате Педро из-за неплотно прикрытой двери был виден свет, и Афонсо вошел к сыну. Тот что-то писал при свете двух свечей, рядом лежал раскрытый несессер. Приход отца, казалось, испугал Педро: он обратил к нему свое лицо — постаревшее и мертвенно-бледное; темные впадины под глазами усиливали блеск и суровость его взгляда.

— Я пишу, — сказал он. Он обхватил себя руками, словно пытаясь согреться, и продолжал: — Нужно, чтобы завтра пораньше Виласа отправился в Арройос… Там остались слуги, и надо распорядиться насчет лошадей, многое еще надо уладить. Вот я и пишу ему. Его номер дома тридцать два, не так ли? Тейшейра должен знать… Спокойной ночи, папа, спокойной ночи.

Афонсо направился к себе в спальню, расположенную рядом с библиотекой, но тревога не покидала его; гнетущий страх вынуждал ежеминутно приподниматься на подушках, прислушиваться: ветер затих и в безмолвии дома наверху отчетливо были слышны нескончаемые, размеренные шаги Педро.

На рассвете, когда сон мало-помалу сморил Афонсо, в доме внезапно прогремел выстрел. Афонсо соскочил с постели и, раздетый, громко крича, кинулся наверх; следом за ним поспешил слуга с фонарем. Из комнаты Педро, где дверь так и осталась непритворенной, доносился запах пороха, а у изножья кровати отец увидел лежащего ничком в луже крови, уже пропитавшей ковер, мертвого сына с зажатым в руке пистолетом.

Бледное пламя догорающих свечей освещало оставленный на столе запечатанный сургучом конверт; на нем твердым почерком было выведено: «Отцу».

Несколько дней спустя дом в Бенфике был заперт. Афонсо да Майа с внуком и со всеми слугами отбыл в Санта-Олавию.

Когда в феврале туда приехал Виласа, сопровождая гроб с телом Педро для перезахоронения его в фамильном склепе, он не мог сдержать слез при виде скорбного обиталища, где прежде члены семейства Майа столько раз весело проводили рождество. Герб был затянут черным сукном, и эта траурная ткань, казалось, затягивала печалью и весь дом, и даже каштаны в патио; слуги переговаривались едва слышными голосами и все были одеты в черное; нигде ни одного цветка, и даже то, что составляло самую большую привлекательность Санта-Олавии — живое пение воды в разного рода источниках и водоемах, — ныне исчезло, и лишь кое-где вода сочилась по капле скорбными слезами. Виласа застал Афонсо да Майа в библиотеке, где окна были наглухо закрыты и зашторены от веселого зимнего солнца; старик полулежал в кресле с застывшим лицом, обрамленным отросшими седыми волосами, праздно сложив на коленях исхудалые руки.

Возвратившись в Лиссабон, управляющий не скрыл, что вряд ли Афонсо да Майа проживет больше года.

III

Но минул и этот год, и еще несколько лет.

Однажды апрельским утром, накануне пасхи, Виласа вновь появился в Санта-Олавии. Его не ждали так рано: весна в том году выдалась дождливая. Виласа приехал в первый погожий денек, когда дед с внуком гуляли в саду. Тейшейра, изрядно поседевший за эти годы, явно был рад приезду управляющего, с которым они не раз обменивались деловыми посланиями, и препроводил его в столовую, где старая экономка Жертруда, пораженная появлением Виласы, выронив стопку салфеток, бросилась его обнимать.

Три застекленные двери, распахнутые в этот теплый день, выходили на залитую солнцем террасу с мраморной балюстрадой, увитой плющом; и Виласа, спускаясь по ступенькам террасы в сад, едва признал в идущем ему навстречу старике с белоснежной бородой, но крепком и румяном, Афонсо да Майа, который поднимался по гранатовой аллее, ведя за руку внука.

Карлос, увидев на террасе незнакомца в цилиндре, закутанного в теплое кашне, с любопытством стал рассматривать его — и очутился на руках у доброго Виласы, который, отбросив зонт, принялся осыпать поцелуями волосы и щечки мальчугана, приговаривая:

— О мой малыш, мой дорогой малыш! Да какой же стал хорошенький! И как ты вырос…

— Как же так, без предупреждения, Виласа? — воскликнул Афонсо да Майа, приближаясь к управляющему с распростертыми объятиями. — А мы ждали вас не раньше чем через неделю!

Старики обнялись; потом обратили друг на друга пылкий увлажненный взор и вновь, растроганные, стиснули друг друга в объятиях.

Карлос, тоненький и очень серьезный, стоял рядом, засунув руки в карманы своих длинных штанишек из белой фланели, в такой же фланелевой каскетке, надетой набок, из-под которой выбивались красивыми завитками темные волосы, и не отрываясь смотрел на Виласу: старик, сняв перчатку, с дрожащими губами, смахивал из-под очков непрошеные слезы.

— И никто вас не встретил, даже не послали слугу к переправе! — сетовал Афонсо. — Однако вы добрались, слава богу!.. И выглядите молодцом, Виласа!

— А вы, ваша милость! — пробормотал управляющий, проглатывая подступавшие к горлу рыдания. — Ни единой морщины! Поседели, что правда, то правда, но лицо как у юноши… Я вас даже сразу не признал!.. Я ведь помню, какой вы были в последний мой приезд сюда… И все он! Все наш красавчик!

И Виласа, не в силах сдержать восхищения, вновь хотел заключить малыша в свои объятия, однако мальчуган, весело смеясь, ускользнул от него, спрыгнул с террасы и, уцепившись за трапецию, подвешенную между деревьями, сильный и ловкий, принялся ритмично раскачиваться на ней, крича: «Ты — Виласа!»

Виласа, с зонтом под мышкой, любовался им, замирая от восторга.

— Что за прелестный ребенок! То-то радость для вас! И вылитый отец. Те же глаза — у всех в роду Майа такие глаза, и волосы вьются кольцами… Но будет гораздо мужественнее, когда вырастет!

— Да, он здоров и крепок, — добавил с улыбкой Афонсо, поглаживая бороду. — А как поживает Мануэл, ваш сын? Когда его свадьба? Пойдемте в дом, Виласа, нам О многом надобно поговорить…

Они вошли в столовую, где пламя в отделанном изразцами камине умирало, побежденное ласковым и настойчивым светом апрельского солнца; фарфор и серебро сверкали в горках из бакаутового дерева; словно обезумев от радости, заливались канарейки.

Жертруда, умиленно наблюдавшая с порога за встречей хозяина с управляющим, теперь подошла к ним, сложив руки под белым передником, и промолвила с шутливым упреком:

— Вот, мой сеньор, и дождались мы наконец праздничка, а то уж вроде все и дорогу позабыли в Санта-Олавию!

И с выражением добродушной симпатии на лице, белом и круглом, как полная луна, и уже подернутым седым пушком, добавила:

— Ах, сеньор Виласа, поистине ваш приезд — праздник! Вон даже канарейки поют! Я бы и сама запела, ежели б могла…

Тут вконец растроганная Жертруда поспешно удалилась, еле сдерживая слезы.

Тейшейра молча ждал, и снисходительный смешок, подавляемый дворецким, колыхал концы его высокого воротника.

— Пожалуй, сеньору Виласе следует приготовить голубую комнату, — сказал Афонсо. — Ту, где он обычно располагался, нынче занимает виконтесса…

Виласа не преминул тут же осведомиться о здравии сеньоры виконтессы. Она была из рода Руна, кузина покойной жены Афонсо, и в юности, когда ее красоту воспевали поэты Каминьи, вышла замуж за галисийского дворянчика, виконта де Уриго де ла Сьерра, пьяницу и грубияна, который ее бил; после его смерти Афонсо приютил у себя бедную вдову, повинуясь родственному долгу и желая иметь хозяйку в Санта-Олавии. Последнее время здоровье вдовы оставляет желать лучшего…

Взглянув на часы, Афонсо прервал, однако, начатый им рассказ о недугах виконтессы.

— Виласа, поторопитесь привести себя в порядок, пора обедать.

Управляющий, удивленный, также посмотрел на часы, затем окинул взглядом уже накрытый на шесть кувертов стол, корзину с цветами, бутылки с портвейном.

— Ваша милость теперь обедают так рано? Я предполагал, что это накрыто к завтраку…

— Да нет, к обеду. Карлосу нужен строгий режим: он уже с утра на воздухе и потому завтракает в семь, а обедает в час. Ну а я, я должен следить за его манерами и потому…

— Вы, сеньор Афонсо да Майа, — воскликнул Виласа, — вы изменили весь ваш привычный распорядок, и это в вашем возрасте! Вот что значит быть дедом, мой сеньор!

— Глупости! Вовсе не потому… Мне самому это на пользу. Вы же видите, что на пользу!.. Но поторопитесь, Виласа, поторопитесь, Карлос не любит ждать… Возможно, к обеду приедет аббат.

— Кустодио? Рад случаю повидаться! Так с вашего позволения, ваша милость…

В коридоре дворецкий, принимая у Виласы зонтик и плащ, улучил наконец минуту, чтобы спросить управляющего:

— Сеньор Виласа, ответьте по правде, довольны ли вы тем, что видите здесь?

— Доволен, Тейшейра, весьма доволен. С легким сердцем теперь буду приезжать в Санта-Олавию.

И, дружески положив дворецкому руку на плечо, Виласа подмигнул ему увлажненным глазом:

— И все это сделал малыш. Он просто воскресил хозяина!

Тейшейра почтительно рассмеялся. О да, малыш и вправду всеобщая радость в доме…

— Постой! Кто это там музицирует? — Виласа остановился на ступеньках лестницы, услышав, как наверху кто-то настраивает скрипку.

— Это сеньор Браун, англичанин, воспитатель мальчика… И такой искусный музыкант, просто заслушаешься; иногда он по вечерам играет в гостиной, и сеньор судья ему аккомпанирует на концертино… Вот, сеньор Виласа, ваша комната…

— Очень славная, благодарю!

Оба окна в комнате выходили на солнце, и солнечные лучи играли на лаке новой мебели и на светлом ковре с узором из голубых цветов; гардины и обивка из кретона повторяли тот же рисунок: голубые букетики на светлом фоне. Чистый деревенский уют комнаты восхитил Виласу.

Он пощупал кретоновую обивку, погладил мраморную доску комода, попробовал прочность стульев. Обстановка куплена в Порто, не так ли? Изящная, ничего не скажешь. И, очевидно, не слишком дорогая. Уж он-то в этом разбирается. Управляющий привстал на цыпочки, чтобы рассмотреть английские акварели, изображающие породистых коров, лежащих на траве в тени романтических руин. Тейшейра наблюдал за ним, держа в руке часы:

— В вашем распоряжении всего десять минут… Малыш не любит ждать.

Наконец Виласа размотал кашне, затем снял толстый вязаный жилет; из-под полурасстегнутой рубашки виднелась ярко-красная фланелевая фуфайка, носимая Виласой по причине ревматизма, поверх нее — ладонки из расшитого шелка. Тейшейра расстегивал ремни чемодана; в глубине коридора скрипка брала приступом «Венецианский карнавал»; в приоткрытые окна проникал пьянящий воздух, свежесть и покой полей, все зеленое великолепие апреля.

Виласа, сняв очки и слегка поеживаясь от холода, протирал концом намоченного полотенца шею и за ушами и продолжал беседовать с Тейшейрой:

— Итак, наш Карлиньос не любит ждать… Уразумел уже, что он здесь всеми командует… Еще бы, когда его так балуют…

Но Тейшейра со строгой важностью осмелился прервать управляющего. Его балуют? Позвольте бедному старому дворецкому, коего самого воспитывали с помощью железного прута, не согласиться с сеньором Виласой. Уж Тейшейра мог бы порассказать многое сеньору управляющему! Да мальчугану не было еще и пяти лет, а он уже спал в комнате один и в полной темноте; и по утрам, чуть проснется, его бух в ванну с холодной водой, иногда даже подернутой льдом… И всякие подобные ужасы. Хорошо, что все знают, как дед любит внука, а то ведь можно подумать, что он собрался его уморить. Он, Тейшейра, да простит его бог, и тот было засомневался… Но оказалось — такова английская система воспитания! Мальчику разрешалось бегать, падать, лазать по деревьям, мокнуть под дождем, играть на солнцепеке, словно он сын арендатора. А строгости с едой! Точно по часам и только то, что полезно… Сколько раз бедный малыш прямо давился, но съедал. Уж так его строго держат, так строго…

И Тейшейра, помолчав, добавил:

— Однако, слава тебе господи, мальчик вырос крепенький. И все же, коли б в нашем одобрении нуждались, нипочем бы мы такого воспитания не одобрили, ни я, ни Жертруда.

Он снова посмотрел на часы, висевшие на черной тесьме поверх его белого жилета, и медленными шагами прошелся по комнате; потом поднял брошенный на постель сюртук управляющего, легонько, больше из чистой уважительности, провел по воротнику платяной щеткой и, остановившись у туалетного столика, за которым Виласа прилаживал на своей лысине две длинные пряди, продолжал:

— Поверите, сеньор, не успел этот английский воспитатель появиться в доме, как он тут же стал обучать мальчугана гребле, словно лодочника! Я уж не говорю о трапеции, обо всех этих акробатических трюках; и говорить-то об этом не хочется… Я вам так скажу: мистер Браун — хороший человек, молчаливый, чистоплотный, прекрасный музыкант. Но я не раз уже повторял Жертруде: то, что, может быть, годится для воспитания англичанина, не годится для воспитания португальского дворянина… Не годится. Не соблаговолит ли сеньор поговорить о сем предмете с сеньорой доной Аной Силвейрой?..

В дверь тихонько постучали, и Тейшейра замолк. Вошел слуга, сделал знак дворецкому, почтительно освободил его от сюртука Виласы и, с сюртуком в руках, застыл возле столика, за которым Виласа, весь красный от спешки, все еще сражался с непокорными прядями.

Тейшейра, уже в дверях, снова взглянул на часы:

— Время обедать. В вашем распоряжении всего две минуты, сеньор Виласа.

Спустя минуту управляющий спускался вниз, на ходу застегивая сюртук.

Все уже собрались в столовой. Возле камина, где в серебристой золе дотлевали угли, Браун просматривал «Таймс». Карлос, сидя верхом на дедушкином колене, рассказывал ему какую-то длинную историю про себя и своих товарищей и про то, как они что-то не поделили; а добрейший аббат Кустодио, забыв про свой нюхательный табак, раскрыв рот слушал малыша с отечески нежной улыбкой.

— Посмотрите-ка, аббат, кто к нам пожаловал, — обратился к нему Афонсо.

Аббат обернулся и всплеснул руками!

— Вот так новость! Да это наш Виласа! И мне никто ничего не сказал! Дайте же мне обнять его хорошенько!..

Карлос на коленях у деда запрыгал от удовольствия: ему забавно было видеть, как в долгом объятии сблизились и застыли головы двух стариков — одна с редкими прядями, точно приклеенными к лысине, а другая с тонзурой, обрамленной густой порослью седых волос. И поскольку старики, не разнимая объятий, продолжали взирать друг на друга, приглядываясь к появившимся на их лицах за эти годы новым морщинам, Афонсо окликнул управляющего:

— Виласа! Сеньора виконтесса…

Однако управляющий, окинув взором столовую, не обнаружил в ней никакой виконтессы. Карлос засмеялся и захлопал в ладоши — и тут Виласа наконец заметил в уголку, между буфетом и окном, даму, сидевшую в низком креслице, всю в черном, робкую и молчаливую; ее пухлые ручки покоились на весьма расплывшейся талии. Полное, апатичное, белое как бумага лицо виконтессы и жирные складки на ее шее мгновенно залились краской; она не нашлась, что сказать Виласе, и лишь подала ему пухлую белую руку с пальцем, завязанным кусочком черного шелка. После чего принялась обмахиваться огромным блестящим веером, потупив глаза и тяжело переводя дух, словно в изнеможении от сделанного ею усилия.

Лакеи начали разливать суп, а Тейшейра все еще ждал, стоя навытяжку за креслом Афонсо.

Карлос не покидал дедовских колен, желая досказать свою историю. Мануэл зажал в руке камень… Он, Карлос, первый хотел с ним помириться, но мальчишки стали смеяться… Все равно он их всех обратил в бегство…

— А они были старше тебя?

— Да, все трое уже большие и такие сильные, дедушка, можешь спросить у тети Педры, она была там, на гумне, и все видела… А у одного даже был серп…

— Ну, хорошо, сеньор, хорошо, ты мне уже все рассказал… Слезай-ка, а то суп остынет. Оп-ля!

И старик с сияющим видом счастливого патриарха направился к своему месту во главе стола, улыбаясь и говоря:

— Он уже тяжеленек стал — держать его на руках.

Но тут он увидел Брауна и поспешил представить ему управляющего.

— Мистер Браун, наш друг Виласа… Прошу прощения, я замешкался, но по вине вон того кавалера, что сидит в глубине стола, сеньора дона Карлоса Семерых Убиваю!

Наставник Карлоса, в длинном сюртуке, аккуратно застегнутом на все пуговицы, прямой и строгий, обошел стол, чтобы обменяться с Виласой крепким shake-hands[5], затем вновь занял свое место, развернул салфетку, пригладил пышные усы и лишь после этого, обратившись к Виласе, произнес с сильным английским акцентом:

— Прекрасная нынче погода… на славу!

— Да, отличнейшая погода, — отозвался управляющий самым любезным тоном, невольно робея перед атлетом-англичанином.

Разумеется, в тот день за столом беседа шла о путешествии из Лиссабона, о преимуществах мальпостов и о железной дороге, которая вот-вот должна быть закончена… Виласа уже ездил поездом до Каррегадо.

— Вот, поди, страху-то натерпелись? — воскликнул аббат, застыв с ложкой супа в руке.

Сей достойный служитель церкви никогда не покидал Резенде; и весь огромный мир за стенами его ризницы и за пределами его прихода представлялся ему сплошным Вавилоном. И в особенности эта железная дорога, о которой столько толкуют…

— Что внушает страх, так это быстрота передвижения, — отвечал Виласа тоном сведущего человека. — Что бы там ни толковали, а такая скорость пугает!

Но аббата более всего ужасали неминуемые катастрофы, которые будут происходить с этими машинами.

Тогда Виласа напомнил, что нередко опрокидываются и мальпосты. Вот в Алкобасе перевернулся мальпост, и раздавило двух сестер милосердия! Опасности везде нас подстерегают. Можно сломать ногу, прохаживаясь по комнате.

Нет, нет, аббат не против прогресса. Он полагает, что прогресс необходим. Но к чему такая поспешность? Страна не готова к подобным нововведениям; в чем она нуждается, так это в строительстве хороших проезжих дорог…

— И в бережливости! — добавил Виласа, пододвигая себе перец.

— Буселас? — негромко предложил, наклоняясь к нему, лакей.

Управляющий поднял наполненный бокал и посмотрел вино на свет; потом пригубил его и подмигнул Афонсо:

— Из наших запасов?

— Выдержанное, — ответил Афонсо. — Спросим-ка Брауна… — Ну как, мистер Браун, хорош нектар?

— Восхитительный! — пылко воскликнул учитель.

Тут Карлос тоже потянулся со своим бокалом и потребовал себе буселаса. Пусть и ему дадут этого вкусного вина, раз приехал Виласа и у всех праздник. Но дедушка не позволил: малышу нальют, как обычно, бокал колареса, и одного бокала вполне довольно. Карлос прижал ручонки к висевшей у него на груди салфетке, и весь его вид выражал возмущение столь явной несправедливостью. Выходит, даже чтобы отпраздновать приезд Виласы, ему нельзя выпить капельку буселаса? Славно здесь чествуют гостей, нечего сказать… А Жертруда еще говорила ему, что, когда приедет сеньор управляющий, она к чаепитию нарядит его, Карлоса, в новый бархатный костюм. Но какой же это праздник, если не попробовать буселаса… Карлос не мог этого уразуметь.

Лицо деда, добродушно внимавшего жалобам внука, вдруг сделалось строгим.

— Карлос, ты слишком много болтаешь. За столом разговаривают только взрослые.

Карлос склонился над своей тарелкой, тихонько бормоча:

— Хорошо, дедушка, не сердись. Я подожду, пока вырасту большой…

Сидящие за столом заулыбались. Даже виконтесса в знак восхищения лениво взмахнула веером, а добряк аббат от восторга стиснул на груди волосатые руки — до того мальчуган был ему мил; Афонсо же покашливал в салфетку, делая вид, будто вытирает усы, и стараясь скрыть улыбку и сквозившее во взгляде умиление.

Виласа был изумлен бойкостью Карлоса. Ему захотелось еще поговорить с мальчиком, и, положив прибор, он спросил его:

— Скажи-ка мне, Карлиньос, а как твои успехи?

Малыш в мгновенье ока приободрился, непринужденно развалился на стуле и, засунув руки в карманы, отвечал с важным видом:

— Я объезжаю Брижиду.

Тут уж дед, не в силах сдержаться, залился смехом, откинувшись на спинку стула.

— Прекрасно! Он объезжает Брижиду! И в самом деле, Виласа, уже объезжает… Спросите Брауна: разве не так, а? Лошаденка неказистая, но с норовом…

— Дедушка, — закричал Карлос с горячностью, — скажи Виласе, ведь правда, я смог бы сам управлять dog-cart?[6]

Афонсо вновь напустил на себя строгость.

— Я не спорю… Верно, смог бы, если бы тебе позволили. Но, сделай милость, не хвастайся своими подвигами. Настоящие мужчины должны вести себя скромно. И, пожалуйста, вынь руки из карманов…

Добросердечный Виласа поспешил вмешаться. Ну, разумеется, это великолепно — научиться ездить верхом… Но он-то хотел услышать, насколько успешны его занятия Федром и Титом Ливием…

— Виласа, Виласа! — предостерегающе подняв вилку, вскричал аббат с лукавой улыбкой. — Не следует говорить о латыни в присутствии нашего достойного друга… Он ее не признает, полагая, что она устарела. Латынь устарела…

— Отведайте-ка этого фрикасе, аббат, — прервал его Афонсо, — я знаю, это ваше любимое блюдо, и оставьте в покое латынь.

Аббат охотно повиновался, но, выбирая куски дичи поаппетитнее, продолжал тихонько ворчать:

— А все же следует начинать с латынечки, с нее следует начинать, она — основа, основаньице всего…

— Нет, латынь — после! — воскликнул Браун, сопровождая свои слова энергичным жестом. — Сначала сил-ла! Сил-ла! Мускулы!

Афонсо разделял его мнение. Браун был прав. Латынь — роскошь познания… И нет ничего глупее, чем заставлять ребенка заучивать на мертвом языке про Фабия, предводителя сабинян, или про Гракхов и про все прочие дела давно исчезнувшего народа, оставляя в то же самое время детский ум в полном неведении относительно того, что такое дождь, который его мочит, из чего делается хлеб, который он ест, и многих других вещей, окружающих нас в этом мире…

— Но венец всему — классики, — осмелился вставить аббат.

— Какие классики! Первый долг человека — жить. А для этого он должен обладать здоровьем и силой. Всякое разумное воспитание состоит в том, чтобы культивировать здоровье, силу, полезные навыки, развивать природные данные, вооружиться физическим превосходством. И не думать о душе. О душе потом. Душа — это уже следующая ступень. Она — преимущество взрослых людей…

На лице аббата отразился ужас.

— Но как же можно без просвещеньица, — пробормотал он. — Что вы на это скажете, Виласа? И вы, ваша милость сеньор Афонсо да Майа, вы повидали мир больше, чем я… Прежде всего — просвещеньице…

— Но просвещение состоит отнюдь не в том, чтобы ребенок декламировал: «Tityre, tu patulae recubans…»[7] A в том, чтобы изучать истинные события, накапливать полезные сведения, приобщаться ко всему полезному и практическому…

Тут Афонсо запнулся и, блестя глазами, знаком указал Виласе на внука, который что-то рассказывал Брауну по-английски. Не иначе как опять повествовал о своих подвигах, о драке с мальчишками — оживленно и то и дело взмахивая кулачками. Воспитатель одобрительно кивал, покручивая усы. И все сидевшие за столом и стоявшие за их стульями слуги — одни застыв с вилками в руках, другие забывая прислуживать — в благоговейном молчании внимали английской болтовне мальчика.

— Редкостные способности, редкостные, — прошептал Виласа, наклоняясь к виконтессе.

Щеки благородной сеньоры окрасились румянцем, и она улыбнулась. За столом она показалась Виласе еще более тучной, словно расплывшейся на стуле; молча поглощала она одно блюдо за другим и после каждого глотка буселаса томно обмахивалась своим огромным черным и блестящим веером.

Когда Тейшейра подал портвейн, Афонсо предложил тост за здоровье Виласы. Бокалы поднялись в шуме дружеских пожеланий. Карлос непременно хотел кричать «ура», однако дед укоризненным жестом удержал его; все же малыш воспользовался наступившим молчанием и произнес с трогательной настойчивостью:

— Дедушка, я люблю Виласу. Виласа наш друг.

— Преданнейший и очень давний друг, мой сеньор! — воскликнул старый управляющий, едва не уронив от волнения свой бокал.

Обед подходил к концу. Солнце уже ушло с террасы, и зелень сада купалась в покое прозрачного воздуха под темно-синим небом. В камине остался лишь светлый пепел, сирень в вазах источала аромат, к которому примешивался запах взбитых сливок с лимоном: слуги в белых жилетах сервировали десерт, чуть позвякивая серебром; вскоре белоснежная камчатная скатерть была уставлена всем, что полагается к десерту, и блеск хрустальных компотниц соперничал с золотистым сиянием портвейна. Виконтесса, вся разрумянившаяся, обмахивалась веером. Падре Кустодио не торопясь свертывал салфетку, невольно выставляя на всеобщее обозрение залоснившиеся рукава грубой сутаны.

И тогда Афонсо, ласково улыбаясь, провозгласил последний тост:

— За здравие вашей милости, сеньор Карлос Семерых Убиваю!

— И за твое, дедушка! — Малыш осушил свой бокал до дна.

Чернокудрый внук и седобородый дед приветствовали друг друга с противоположных концов стола — и все улыбались, растроганные этой сценой. Затем аббат, ковыряя в зубах зубочисткой, пробормотал благодарственную молитву. Виконтесса, опустив глаза, тоже сложила ладони и зашевелила губами. И Виласа, придерживающийся этого обычая, с неудовольствием заметил, что Карлос пренебрег им и, соскочив со стула, бросился дедушке на шею, шепча ему что-то на ухо.

— Нет, милый! Нет! — отвечал Афонсо.

Но мальчик еще сильнее обнимал его и горячо убеждал в чем-то столь нежным и проникновенным шепотом, что понемногу лицо деда смягчилось, обнаружив простительную слабость.

— Ну, так и быть, ради праздника, — уступил он наконец. — Раз уж тебе так хочется…

Мальчик запрыгал, захлопал в ладоши, схватил Виласу за руки и закружил его, распевая на свой собственный мотив:

— Как хорошо, что ты приехал, хорошо, хорошо, хорошо! Я пойду за Терезиньей, иньей, иньей, иньей!

— Это его невеста, — объяснил Афонсо, вставая из-за стола. — Он уже успел влюбиться в дочку доны Силвейры… Кофе подайте на террасу, Тейшейра.

Ясная синева дня, высокое, чистое, без единой тучки небо звали выйти в сад. Возле террасы уже раскрылись красные герани; зелень кустарника, еще совсем нежная, похожая на тонкое кружево, отзывалась на малейшее дуновение ветерка; порой сюда долетал еле различимый аромат фиалок, смешанный со сладковатым запахом полевых цветов; напевно журчала струя фонтана, и на садовых дорожках, обсаженных карликовым самшитом, мелкий песок слегка золотился под робкими лучами запоздалой весны, которая окутывала отдыхавшую в этот час сиесты растительность прозрачным прохладным светом.

Трое мужчин вышли на террасу пить кофе. Их глазам представился Браун в надетом набок шотландском берете и огромной трубкой во рту, толкавший перекладину трапеции, на которой раскачивался Карлос. Жалостливый Виласа тут же попросил позволения сесть спиной: он не был поклонником гимнастики, хоть и понимал прекрасно, что никакой опасности нет, но все эти кульбиты, прыжки, раскачивания ошеломляли его и вызывали легкий приступ тошноты…

— Вряд ли это полезно — после обеда…

— Ну! Он только покачается… Посмотрите, как высоко!

Но Виласа, склонившийся над чашкой, не шевельнулся.

Аббат же, напротив, смотрел раскрыв рот и забыв про кофе.

— Да поглядите же, Виласа, — повторил Афонсо. — Ну чего вы боитесь?

Виласа обернулся с видимым усилием. Высоко в воздухе малыш, упершись ногами в перекладину трапеции, а руками сжимая веревки, опускался к террасе, легко поглощая пространство, с развевавшимися на ветру волосами; затем вновь взлетел, заслоняя солнце; лицо его сияло, блуза и панталоны раздувались, словно паруса; и, когда он приближался, можно было видеть, как сверкали его черные широко раскрытые глаза.

— Нет, я больше не могу, это зрелище не по мне! — взмолился Виласа. — Я бы не поощрял подобные безрассудства!

В ответ на это Афонсо захлопал в ладоши, а старый аббат закричал: «Браво, браво!» Виласа повернулся, чтобы тоже наградить малыша аплодисментами, но того уже и след простыл; трапеция раскачивалась все тише, останавливаясь; а Браун, вновь вооружившись «Таймсом», который он положил у пьедестала статуи, удалялся в глубь сада, окутанный клубами табачного дыма.

— Прекрасная вещь — гимнастика! — воскликнул Афонсо да Майа, с удовольствием закуривая вторую сигару.

Виласа уже слышал, что малыш родился слабогрудым. Но аббат, отхлебнув кофе и смакуя его, разразился своей излюбленной фразой, звучавшей как афоризм:

— Подобное воспитание делает из людей атлетов, но не христиан. Я уже говорил…

— Да, вы уже говорили, аббат, говорили! — весело прервал его Афонсо. — Вы мне твердите это все дни напролет… Хотите знать, Виласа, наш Кустодио прожужжал мне все уши, чтобы я учил мальчика катехизису. Катехизису!

Кустодио на мгновенье застыл с открытой табакеркой в руке, обратив к Афонсо сокрушенное лицо; неверие этого старого фидалго, владетеля почти всех приходских земель, было для аббата одной из его главных печалей.

— Катехизис — да, мой сеньор, хотя ваша милость и говорит о нем с насмешкой… Катехизис! Но сейчас я хочу говорить не о катехизисе… А о другом. И ежели я твержу без устали одно и то же, сеньор Афонсо да Майа, то лишь по причине любви, которую я питаю к малышу.

И аббат вновь принялся рассуждать о том, о чем рассуждал обычно за кофе в те дни, когда обедал в поместье.

Добряк находил ужасным, что в уже столь сознательном возрасте столь прелестное дитя, наследник славного рода, в будущем — один из столпов нашего общества, не имеет даже понятия о вероучении. И он рассказал Виласе, как однажды, проходя мимо ворот усадьбы, некая дона Сесилия Маседо, весьма достойная сеньора, супруга нотариуса, увидев Карлоса и питая слабость к очаровательным малышам, подозвала его и спросила, что он знает о святом покаянии. И что, вы думаете, он ей ответил? Что «никогда ни о чем таком не слыхал»! Прискорбно. А сеньор Афонсо да Майа смеется, полагая все это забавным. Но вот пусть наш друг Виласа скажет, есть ли здесь повод для веселья? Разумеется, сеньор Афонсо да Майа обладает большими познаниями и много ездил по свету, но в одном его не может убедить он, бедный аббат, до сих пор не бывавший даже в Порто, — в том, что нельзя обрести в жизни счастья и доброй славы без догматов веры.

Афонсо да Майа отвечал добродушно:

— Ну и чему бы вы учили мальчика, аббат, если бы я поручил его вам? Что он не должен красть деньги из чужих карманов, не должен лгать, обижать малых сих, поскольку все это противоречит божьим заповедям и ведет прямо в ад? Не так ли?

— Есть нечто…

— Знаю, знаю. Но вы стали бы ему внушать, что он не должен делать этого, ибо это грех против бога, а малыш уже знает, что не должен делать этого, ибо это недостойно дворянина и благородного человека.

— Но, мой сеньор…

— Послушайте, аббат. Все различие лишь в одном. Я хочу, чтобы мальчик был добродетельным из любви к добродетели и честным из любви к честности, а не из страха перед пеклом или из жажды попасть в царствие небесное… — И, поднявшись, добавил с улыбкой: — Но истинный долг добропорядочного человека, аббат, состоит в том, чтобы, когда наконец после дождливых недель выдается такой денек, как сегодня, идти дышать воздухом, а не сидеть здесь и спорить о катехизисе. И потому, ежели Виласа не слишком устал, отправимся прогуляться по нашим владениям…

Аббат вздохнул, словно святой при виде дьявольского нечестья, поразившего лучших овец его паствы; потом заглянул в свою чашку и с наслаждением допил оставшийся кофе.

Когда Афонсо да Майа, Виласа и аббат вернулись с прогулки, обойдя почти весь приход, уже стемнело, в комнатах зажгли свет и в гости пожаловали сестры Силвейра, богатые владелицы поместья Лагоаса.

Дона Ана Силвейра, старшая сестра, незамужняя, слыла умнейшей из сестер, и по части благочестия и этикета пользовалась в Резенде непререкаемым авторитетом. Дона Эужения, вдова, была всего-навсего очаровательной флегматичной особой, приятно пухленькой и смугловатой, с глазами, утопающими в длинных ресницах; она была также матерью двоих детей: Терезиньи — «невесты» Карлоса, худенькой живой девочки, с черными как смоль волосами, и мальчика по имени Эузебио, о котором как о чуде без устали говорили все в округе.

Чуть не с колыбели этот чудо-ребенок выказывал любовь ко всякого рода старинным книгам, равно как и ко всем прочим источникам знания. Едва начав ползать, он более всего любил устроиться где-нибудь в уголке на ковре и, завернувшись в одеяло, перелистывать толстые тома, склоняясь безволосой головенкой мудреца над заглавными буквами; а когда он немного подрос, то мог проводить долгие часы неподвижно в кресле, подобрав под себя слабые ножонки и ковыряя в носу: ни разу он не попросил барабан или ружье, но зато ему шили из бумаги тетради, и скороспелый эрудит, приводя в изумление мать и теток, с высунутым от напряжения языком по целым дням исписывал страницы цифрами.

В семье уже определили его будущее: при его состоянии он должен получить университетское образование, а затем стать высшим судейским чиновником. В Санта-Олавии тетя Аника сразу же усадила мальчика за стол у канделябра и дала ему рассматривать огромный, богато изданный том «Одежда народов мира». Мальчик был, по обыкновению, одет в шотландский костюм с ярким в красно-черную клетку пледом, перекинутым через плечо и закрепленным эполетом, как у благородного Стюарта, храброго рыцаря из романа Вальтера Скотта; с мальчика никогда не снимали берета, на котором воинственно топорщилось пестрое петушиное перо; но вряд ли было зрелище печальнее, чем это хмурое личико ребенка, страдающего глистами, вялое, отливающее желтизной оливкового масла; его блуждающие по страницам голубые глазенки, лишенные ресниц, словно их уже успела выесть жажда познания; взгляд, прикованный то к сицилийским крестьянкам, то к отважным стрелкам-черногорцам, которые были изображены на вершине горной цепи, где они стояли, опершись на ружья.

Перед канапе, где сидели дамы, расположился их преданный друг, адвокат, степенный и порядочный человек; вот уже пять лет, как он все взвешивал и размышлял, не жениться ли ему на вдове Силвейра, но так до сей поры и не решился на это и довольствовался тем, что ежегодно покупал полдюжины простыней или еще одну штуку голландского полотна, дабы пополнить запас постельного белья. Эти покупки с жаром обсуждались в доме Силвейра; и скрытые, но неизбежные намеки, таившиеся в разговорах о наволочках, размерах простынь и мохнатых теплых одеялах на январские холода, вместо того чтобы воспламенить адвоката, поселяли в нем тревогу. И в последующие дни он выглядел обеспокоенным, словно благая перспектива брачных уз вызывала у него озноб, как перед отчаянным поступком вроде схватки с быком или попытки переправиться вплавь через Доуро. Затем, под каким-нибудь благовидным предлогом, он откладывал женитьбу до будущей осени. И, сразу почувствовав облегчение и успокоившись, почтенный адвокат продолжал сопровождать сестер Силвейра на чаепития, церковные праздники, визиты с выражением соболезнования, всегда одетый в черное, любезный и обходительный, с неизменной улыбкой, обращенной к доне Эужении, и не желающий других радостей, кроме даруемых ему этой почти отеческой привязанностью.

Едва Афонсо вошел в гостиную, ему сообщили, что, к сожалению, сеньор судья с сеньорой не смогли прибыть, поскольку судья нездоров; и сестры Бранко прислали записочку с просьбой извинить их: у них, бедняжек, сегодня день скорби — семнадцать лет назад умер их братец Мануэл…

— Ну что ж, — отвечал Афонсо, — ничего не поделаешь. Нездоровье, скорбь, братец Мануэл… Придется составить ломберчик вчетвером. Что скажет на это сеньор адвокат?

Достопочтенный сеньор, наклонив лишенную растительности голову, пробормотал: «К вашим услугам».

— Ну, тогда за дело, за дело! — воскликнул аббат, потирая руки в предвкушении карточной баталии.

Партнеры перешли в небольшую залу для карточной игры, отделенную от гостиной штофной портьерой, теперь отдернутой и позволявшей видеть зеленый стол и на нем в кругах света от абажуров раскинутые веером колоды карт. Однако уже через минуту сеньор адвокат покинул залу, с улыбкой пожелав партнерам сразиться втроем, и занял свое прежнее место возле доны Эужении, скрестив под стулом ноги и сложив руки на животе. Дамы обсуждали болезнь судьи. Он страдал уже целых три месяца, но упорно не соглашался показаться врачам, что было совершенно непростительно. Как можно с этим медлить, когда судья так сильно сдал, весь высох и пожелтел; к слову сказать, дона Аугуста, его супруга, напротив, располнела и цветет как маков цвет!.. Виконтесса, утопая всеми телесами в углу дивана, рассказала, что в Испании она наблюдала подобный случай: муж превратился в настоящий скелет, а жена стала похожа на бочку; а вначале было наоборот, так что об этом даже сочинили стихи…

— Все дело в жизненных соках, — с грустью промолвил адвокат.

Затем заговорили о сестрах Бранко, вспомнили, как умер их брат Мануэл Бранко, — несчастный скончался в расцвете лет! И что за примерный был юноша! И как умен! Дона Ана Силвейра все эти годы ни разу не забыла поставить в день его смерти свечку за упокой его души и всегда трижды прочитывала «Отче наш». Виконтесса была донельзя огорчена, что не вспомнила о нем нынче… А ведь она намеревалась помолиться за него!

— А я просила сестер Бранко напоминать мне. И сестры так всегда меня благодарят!

— Вы еще успеете помолиться за него нынче, — утешил виконтессу адвокат.

Дона Эужения, лениво трудясь над вязаньем, с которым она никогда не расставалась, со вздохом прошептала:

— У каждого есть свои мертвецы.

И в воцарившейся тишине из угла канапе донесся ответный вздох, вздох виконтессы; вспомнив, очевидно, фидалго Уриго де ла Сьерра, она повторила:

— У каждого есть свои мертвецы…

И достойнейший адвокат, задумчиво огладив лысину, тоже откликнулся:

— У каждого есть свои мертвецы!

Сонное оцепенение все более завладевало присутствующими. В позолоченных канделябрах на консолях пламя свечей разгоралось все отчаяннее и печальнее. Эузебио искусно и бережно листал страницы фолианта «Одежда народов мира». В зале для карточной игры отдернутая портьера не заглушала сердитого голоса аббата, который ворчал с худо скрываемым раздражением: «Пас! В этот богоданный вечер я только и делаю, что пасую».

Но тут в гостиную ворвался Карлос, таща за руку свою невесту Терезинью, всю растрепанную и красную от беготни; и их звонкие голоса заставили очнуться сидевших на канапе гостей.

Дети играли в мужа и жену, возвратившихся из увлекательного и опасного путешествия, и Карлос был весьма недоволен своей спутницей, она вела себя возмутительно: когда он правил мальпостом, она надумала устроиться на козлах… Но дамы не путешествуют на козлах!

— И он меня стащил на пол, тетя!

— И неправда! Ты еще кроме всего и лгунья! Это было, когда мы остановились на постоялом дворе. И она захотела спать, а я не хотел. Когда приезжаешь на постоялый двор, нужно сначала распрячь лошадей. А лошади были все в мыле…

Голос доны Аны сурово прервал мальчика:

— Хорошо, хорошо, довольно глупостей! Вы уже наскакались! Сядь возле виконтессы, Тереза… Приведи в порядок волосы… Что у тебя за вид.

Дона Ана не выносила, когда ее племянница, хрупкая десятилетняя девочка, резвилась с Карлосом. Этот прелестный неугомонный мальчик, незнакомый с катехизисом и не ведающий запретов, внушал ей ужас: ее стародевическому воображению без конца рисовались всякие напасти, которым могла подвергнуться девочка в обществе этого сорванца. Дома, наряжая Терезу перед тем, как отправиться в гости в Санта-Олавию, дона Ана настоятельно внушала племяннице, чтобы она не уединялась с Карлосом в темных уголках и не позволяла ему трогать ее под платьем!.. Девчушка, глядя на тетку невинными глазами, отвечала: «Да, тетя!» Но, едва завидев Карлоса, Тереза увлекала его за собой и бросалась обнимать своего «муженька». Раз уж они женаты, пусть у них будет маленький; они заведут кондитерскую и станут зарабатывать на жизнь продажей пирожных. Но непоседливого малыша занимали только сражения, четверка стульев, пущенная в галоп, путешествия в далекие земли с труднопроизносимыми названиями, о которых ему рассказывал Браун. Тереза сердилась на Карлоса, видя, что он не разделяет ее «семейных радостей», называла его грубияном, а он угрожал ей боксерскими выпадами, и они всегда расставались недовольные друг другом.

Но когда Тереза села рядом с виконтессой, такая послушная, сложив руки на коленях, Карлос не замедлил устроиться возле нее, развалясь на канапе и болтая ногами.

— Милый, так не сидят, — сухо проронила дона Ана.

— Я устал, я загнал четверку лошадей, — возразил дерзкий мальчуган, даже не взглянув на дону Ану.

Впрочем, он тут же вскочил и устремился к Эузебио. Он хотел отправиться с ним в Африку сражаться с дикарями и уже потащил его за собой, вцепившись в его красивый плед шотландского рыцаря, но дона Эужения пришла на помощь сыну:

— Нет, нет, милый, оставь Эузебио в покое! Он слаб здоровьем и не переносит таких скачек… Карлос, смотри, я позову дедушку!

Карлос, однако, успел стянуть маленького Эузебио со стула, и тот упал на пол, зайдясь отчаянным воплем. Все повскакали с мест и засуетились возле пострадавшего. Испуганная мать, присев на корточки, поставила сына на слабенькие ножки, утирая крупные слезы с его личика то платком, то поцелуями, сама чуть не плача. Потрясенный адвокат поднял его шотландский берет и меланхолически разглаживал яркое петушиное перо. Виконтесса что есть силы прижимала руки к своей необъятной груди, словно боясь задохнуться от волнения.

Эузебиозиньо был заботливо пристроен возле тетки; суровая сеньора, с пылающим от гнева худым лицом, сжимая сложенный веер наподобие оружия, собиралась дать отпор Карлосу, который, заложив руки за спину, прыгал вокруг канапе, заливался смехом и дразнил Эузебио, высовывая язык. В эту минуту пробило девять, и в дверях появилась прямая фигура Брауна.

Едва завидев его, Карлос поспешил укрыться за пышной виконтессой, крича:

— Еще рано, Браун, сегодня праздник, я не пойду спать!

Тогда Афонсо да Майа, которого жалобные вопли Эузебио не заставили даже пошевелиться, строго приказал, не отрываясь от карточного стола:

— Карлос, будь любезен — отправляйся спать.

— Но, дедушка, сегодня праздник и здесь Виласа!

Афонсо да Майа, положив карты, без единого слова пересек залу, взял мальчика за руку и повел его по коридору, вернее, поволок, поскольку Карлос упирался изо всех сил, повторяя с отчаянием:

— Но ведь праздник, дедушка… Ты — злой! Виласа обидится! Дедушка, я не хочу спать!

Дверь в спальне захлопнулась и заглушила его крики. Дамы в гостиной единодушно осудили подобную жестокость: все это в высшей степени странно; дед позволяет ему делать все, что заблагорассудится, и в то же время не дает побыть чуточку подольше с гостями…

— Сеньор Афонсо да Майа, отчего вы не разрешили мальчику остаться?

— Нужна система, нужна система, — ответил тот, весь бледный от проявленной им строгости.

Сев за карточный стол и беря дрожащими руками карты, он повторил:

— Нужна система. Ночью дети должны спать.

Дона Ана Силвейра, повернувшись к Виласе, который уступил свое место за карточным столом адвокату и вышел в гостиную побеседовать с дамами, морщила губы в молчаливой улыбке каждый раз, как Афонсо да Майа произносил слово «система».

Затем, откинувшись на спинку кресла, обмахиваясь веером, она заявила — и тон ее был преисполнен иронии, — что, возможно, по недостатку ума она никогда не понимала преимуществ подобной «системы»… Как ей говорили, это английское изобретение: быть может, в Англии ее результаты превосходны, но или она заблуждается, или Санта-Олавия все-таки находится в Португалии.

И поскольку Виласа согласно кивал, держа в руках табакерку, настойчивая дама, негромко, чтобы не услыхал Афонсо, принялась изливать ему душу. Сеньор Виласа, естественно, не знает того, что воспитание Карлоса не вызывает одобрения у друзей дома. Само присутствие Брауна, еретика, протестанта, в качестве наставника в семействе Майа осуждается в Резенде. Тем более что сеньор Афонсо мог пригласить на эту роль преподобного аббата Кустодио, человека, столь всеми почитаемого и обладающего такими познаниями!.. Уж он-то не стал бы обучать ребенка всем этим акробатическим трюкам, а воспитал бы Карлоса как истинного фидалго и достойно приуготовил бы его к продолжению образования в Коимбре.

В эту минуту аббат, почувствовав сквозняк, встал из-за карточного стола и задернул портьеру; поскольку теперь Афонсо не мог их слышать, дона Ана заговорила громче:

— И вы видите, аббат тоже недоволен, сеньор Виласа. Ведь бедняжка Карлиньос ни словечка не знает о вероучении… Я все хочу вам рассказать, как недавно сеньора Маседо…

Виласа уже слышал об этом.

— Ах, вы уже слышали? Вы помните, виконтесса? Как сеньора Маседо задала Карлосу вопрос о святом покаянии…

Виконтесса шумно вздохнула, обратив красноречивый взор сквозь потолок к небесам.

— Ужасно! — продолжала дона Ана. — Бедная женщина явилась к нам донельзя огорченная… А я была просто потрясена. Три ночи подряд только об этом и думала…

На мгновенье она замолчала. Виласа, смущенный, растерянный, вертел в пальцах табакерку, устремив взгляд на ковер. Вновь сонная истома охватила гостиную; дона Эужения, борясь с дремотой, время от времени лениво шевелила крючком; а невеста Карлоса, растянувшись в углу дивана, уже спала, ротик ее был открыт и черные кудри обвивались вокруг тоненькой шеи.

Дона Ана, подавив зевоту, вернулась к занимающему ее предмету разговора:

— Не говоря уже о том, что малыш отстает и во всех других науках. Кроме умения немного болтать по-английски, он не знает ничего… В нем не проявляется никаких дарований!

— Но он очень умненький мальчик, любезная сеньора! — не выдержал Виласа.

— Возможно, — сухо ответила всеведущая сеньора Силвейра.

И, повернувшись к Эузебиозиньо, который примостился возле нее и сидел неподвижно, словно гипсовая кукла, сказала:

— Милый, прочти-ка сеньору Виласе те стихи, что ты недавно выучил… Не стесняйся, прочти… Ну же, Эузебио, милый, будь хорошим мальчиком…

Но ребенок, апатичный и унылый, в ответ только теснее прижимался к теткиным юбкам; и ей пришлось поднять его и поставить на пол, поддерживая, чтобы чудо-ребенок устоял на слабых ножках; а дона Эужения обещала сыну, что, если он прочтет стишки, она позволит ему сегодня спать в ее постели…

Обещание матери вынудило мальчика решиться: он открыл рот, и оттуда, словно тонкая струйка воды из неисправного крана, вытек еле слышный и неразборчивый из-за скопившихся слюней стишок:

Сквозь облака свинцовые проник

Свет лунный, источающий печаль…

Ложится на прекрасный лунный лик

Прозрачная и влажная вуаль…

Эузебио проговорил его, не пошевелившись, ручонки его были прижаты к туловищу, а тусклый взгляд прикован к тетке. Дона Эужения отбивала такт вязальным крючком, а виконтесса, слабо улыбаясь, убаюканная монотонным речитативом, понемногу погружалась в сон.

— Прекрасно, прекрасно! — воскликнул Виласа с восторгом, когда Эузебиозиньо, весь в поту, наконец разделался со стихами. — Какая память! Какая память!.. Ой просто чудо!..

Подали чай. Игроки закончили партию; и добряк Кустодио, стоя с чашкой в руке, горестно жаловался на обыгравших его партнеров.

Поскольку завтрашний день был воскресным и предстояло идти к ранней мессе, дамы в половине десятого собрались домой. Учтивый адвокат предложил руку доне Эужении; один из слуг дона Афонсо шел впереди с фонарем, а слуга сестер Силвейра нес на руках Эузебиозиньо: закутанный в одеяло, с шалью на голове, мальчик походил на темный сверток.

После ужина Афонсо да Майа попросил Виласу пройти с ним в библиотеку, где он по английской привычке имел обыкновение перед отходом ко сну выпивать рюмочку коньяку с содовой.

Мрачность библиотеки, уставленной старинными книжными шкафами, в этот час, за плотно задернутыми шторами, смягчалась ласковым светом догоравшего камина и зажженной лампы, озарявшей заваленный книгами стол. За окном, в ночной тишине, слышалось мерное журчание воды.

Пока слуга подкатывал к креслу Афонсо низенький столик со стаканами и бутылками содовой, Виласа, заложив руки в карманы, задумчиво созерцал, стоя у камина, жар углей, уже подернутый белым пеплом. Затем, подняв голову, он как бы ненароком обронил:

— Смышленый мальчишечка…

— Кто? Эузебиозиньо? — отозвался Афонсо, устраиваясь поудобнее возле камина и с наслаждением набивая трубку. — Я всегда неспокоен, когда он здесь, Виласа! Карлос терпеть его не может, и у нас тут уже были из-за него большие огорчения… Несколько месяцев назад Эузебиозиньо должен был изображать ангела в религиозной процессии… Сестры Силвейра, дамы весьма достойные, надумали, на свою беду, привести малыша сюда показать виконтессе, как он мил в ангельском облачении. Мы отвлеклись беседой, а в это время Карлос подстерег нашего ангела, затащил в мансарду и, о мой дорогой Виласа!.. Если б вы только видели, как Карлос расправился с ним, ведь он питает отвращение к ангелам… Вообразите себе наш ужас, когда Эузебиозиньо с ревом бросился к тетке, весь растрепанный, без одного крыла, а второе, сломанное, висело на бечевке и колотило его по пяткам; веночек из роз болтался на шее, и все золотые украшения, тюль, блестки — все ангельские одежды разодраны в клочья!.. Бедный ощипанный и помятый ангел! Карлосу тогда от меня досталось.

Афонсо отпил содовой, огладил бороду и закончил e нескрываемой гордостью:

— Он — настоящий бесенок, Виласа!

Управляющий, сидя на краешке стула, с трудом сдержал смех. И продолжал молчать, глядя на Афонсо, как бы оцепенев в своей позе со сложенными на коленях руками. Потом открыл было рот, чтобы что-то сказать, но только слегка откашлялся и вновь устремил задумчивый взор на последние вспышки, пробегавшие по догорающим углям.

Между тем Афонсо да Майа, грея ноги у камина, возобновил свой рассказ о маленьком Эузебио. Мальчик на три или четыре месяца старше Карлоса, но он так хил и тщедушен, и все из-за воспитания в португальском духе: до сих пор он спит в окружении нянек, его никогда не купают, боясь простудить, и на нем всегда намотаны рулоны фланели! Все дни он проводит возле теткиных юбок, заучивая стихи или целые страницы из «Катехизиса Постоянства». Он, Афонсо, однажды из любопытства заглянул в эту книжонку и вычитал там, что «Солнце вращается вокруг Земли» (как это утверждалось до Галилея) и что «Наш Господь каждое утро указует Солнцу, куда ему двигаться и где остановиться» и так далее, и так далее. И вот на таких книжках воспитывается будущий бакалавр!

Виласа вновь едва не расхохотался. Затем, движимый внезапной решимостью, поднялся, затрещал от волнения суставами пальцев и наконец произнес:

— Вы знаете, что объявилась Монфорте?

Афонсо, не повернув головы, покоящейся на спинке кресла, невозмутимо спросил, окутанный дымом трубки:

— В Лиссабоне?

— Нет, сеньор, в Париже. Там ее встретил Аленкар, этот юноша, что сочиняет, — он часто бывал в Арройосе… И там он тоже был у нее с визитом.

Оба замолчали. Все эти годы ни тот, ни другой ни разу не упомянули имени Марии Монфорте. Вначале, когда Афонсо да Майа уединился в Санта-Олавии, он был одержим страстным желанием отнять у Марии дочь, которую она увезла с собой. Но в то время никто не знал, куда скрылась Мария с князем, и ни пособничество дипломатических миссий, ни щедро оплачиваемые усилия полицейских сыщиков Парижа, Лондона и Мадрида так и не смогли обнаружить «звериную берлогу», как в то время выражался Виласа. По всей вероятности, оба они проживали под чужими именами; и, будучи натурами, склонными к скитальческому образу жизни, кто знает, не затерялись ли они где-нибудь в Америке, Индии или других еще более экзотических странах? Афонсо да Майа, обескураженный тщетными поисками беглецов и целиком ушедший в заботы о внуке, превращавшемся в красивого, крепкого мальчика и служившем для деда постоянным источником нежной радости, мало-помалу забыл о Марии Монфорте и о своей внучке, столь далекой и неведомой ему, которую он никогда не видел и едва знал по имени. И вот теперь Мария Монфорте объявилась в Париже! А его несчастный Педро умер из-за нее! И Карлос, спящий в своей кроватке, не знает, что у него есть мать!

Афонсо да Майа покинул кресло и, опустив голову, медленно и тяжело прохаживался по библиотеке. За столом при свете лампы Виласа просматривал одну за другой бумаги из своего портфеля.

— Она в Париже с итальянцем? — раздался голос Афонсо из темного угла комнаты.

Виласа, оторвавшись от бумаг, ответил: — Нет, сеньор, она там с тем, кто ее содержит.

Афонсо, ничего не сказав, подошел к столу, и Виласа подал ему сложенный лист бумаги со словами:

— Все это слишком важно, сеньор Афонсо да Майа, и я не хочу полагаться на свою память. И потому я попросил Аленкара — он превосходный юноша — изложить письменно все, что он мне рассказал. Вот вам его свидетельство. Вряд ли я знаю больше, чем здесь написано. Можете прочесть…

Афонсо развернул сложенные два листа. В них была заключена нехитрая история, которую Аленкар, автор «Голосов Авроры», блиставший стилем в «Элвире», разукрасил цветами и золотой бахромой, словно часовню в день праздника.

Однажды вечером, покидая Мэзон д'Ор, он увидел Марию Монфорте, выходящую из кареты: ее сопровождали двое мужчин в белых галстуках; Мария и Аленкар узнали друг друга, но на мгновенье заколебались, не отваживаясь признаться в этом, и молча стояли на тротуаре под газовым фонарем. Мария оказалась более решительной и, смеясь, протянула Аленкару руку; она пригласила Аленкара навестить ее и дала ему адрес, говоря, что следует спросить мадам де л' Эсторад. И наутро, у себя в будуаре, Мария долго рассказывала ему о своей жизни: три года она провела в Австрии, в Вене, с Танкредо и отцом, который присоединился к ним и, как это было и в Арройосе, вечно тушевался где-нибудь в уголку, оплачивая туалеты дочери и нежно похлопывая по плечу ее возлюбленного, как прежде похлопывал мужа. Затем они переехали в Монако, и вот там, повествовал Аленкар, «разыгралась мрачная любовная драма, о которой Мария поведала мне недостаточно внятно», и неаполитанец был убит на дуэли. Отец Марии умер в том же году; после его смерти выяснилось, что от всего его богатства остались лишь несколько жалких тысяч эскудо и обстановка венского особняка: старик не жалел денег, чтобы окружить дочь роскошью, остальное поглотили постоянные переезды и страсть Танкредо к игре в баккара. Какое-то время Мария провела в Лондоне, а затем перебралась в Париж вместе с господином л' Эсторад, игроком и бретером; он дурно с ней обращался и вскоре бросил ее, оставив в наследство это имя — л' Эсторад, которое ему было уже не нужно, поскольку он сменил его на более звучное — виконт де Мандервиль. И тогда она, оказавшись в бедности, красивая, безрассудная, экзальтированная, вынуждена была сделаться одной из тех женщин, чей образ, как писал Аленкар, «столь возвышенно и поэтически воплощен в бледной Маргерит Готье, прекрасной Даме с камелиями, призывающей нас даровать прощение сим несчастным созданиям, столь много любившим и страдавшим». И далее поэт заключал: «Она все еще очень красива, но появятся морщины, и что тогда увидит она перед собой? Сухие и обагренные кровью розы ее супружеского венца. Я вышел из раздушенного будуара Марии с истерзанной душой, мой дорогой Виласа! Я думал о нашем бедном Педро, который покоится под лучами луны среди кипарисов. И, подавленный жестокостью жизни, я вынужден был искать забвения на Бульваре за рюмкой абсента».

Афонсо да Майа, дочитав, отшвырнул письмо, возмущенный не столько гнусными подробностями изложенной в нем истории, сколько его слащавой сентиментальностью.

И принялся вновь ходить взад и вперед по комнате, в то время как Виласа благоговейно сложил письмо, которое он перечитывал много раз, восторгаясь чувством, стилем, совершенством каждой строки.

— А малышка? — спросил Афонсо.

— О ней ничего не известно. Аленкар не говорил с Марией о дочке, он ведь даже не знает, что она ее увезла с собой. И никто в Лиссабоне этого не знает. Все были ошеломлены случившимся и о девочке как-то совсем забыли. Я-то думаю, что малышка умерла. В противном случае, вот послушайте-ка мои доводы… Если бы девочка была жива, мать могла бы потребовать часть имущества, причитающуюся дочери как законной наследнице… Она ведь знает, что вы богаты, а в жизни подобных женщин бывают дни — и нередко, — когда в доме нет ни гроша… Она бы уж наверняка не дала нам покоя, домогаясь денег на воспитание дочери и на ее содержание… Щепетильность ей не свойственна. И ежели она так не поступила, значит, девочки нет на свете. Как вы полагаете?

— Может быть, — ответил Афонсо. И добавил, остановясь перед Виласой, который снова, треща косточками пальцев, погрузился в созерцание угасающих в камине углей: — Может быть… Будем считать, что они умерли обе, и не станем больше говорить об этом.

Пробило полночь, и мужчины разошлись по своим спальням. И за все те дни, что Виласа провел в Санта-Олавии, он больше ни разу не произнес имени Марии Монфорте.

Но накануне отъезда управляющего в Лиссабон Афонсо поднялся к нему в комнату, чтобы передать младшему Виласе пасхальный подарок Карлоса — булавку для галстука с великолепным сапфиром, и заговорил, прерывая растроганного Виласу, рассыпавшегося в благодарностях:

— А теперь о другом, Виласа. Я тут подумал и решил написать моему кузену Андре Норонье, который, как вы знаете, живет в Париже, и попросить его увидеться с этой особой и предложить ей десять или пятнадцать тысяч эскудо, если она согласится отдать мне девочку… В том случае, разумеется, если та жива… Я хотел бы, чтобы вы узнали у Аленкара, как найти эту женщину в Париже.

Виласа ничего не ответил, занятый тем, чтобы понадежнее спрятать на дне чемодана среди рубашек футляр с драгоценной булавкой. Покончив с этим, он выпрямился и устремил взгляд на Афонсо, задумчиво почесывая бороду.

— Что вы об этом думаете, Виласа?

— Думаю, что это рискованно.

И Виласа поделился своими опасениями. Девочке пошел тринадцатый год. Она уже взрослая, у нее сложился нрав, выработалась натура, быть может, и определенная манера поведения… Она не говорит по-португальски. Она будет тосковать о матери… Вы, сеньор Афонсо, введете в дом чужестранку…

— Вы правы, Виласа. Но ее мать — продажная женщина, а в девочке течет моя кровь.

В эту минуту Карлос, чей голос призывал в коридоре дедушку, вбежал в комнату, весь растрепанный и красный как гранат. Браун нашел маленького совенка! Пусть дедушка пойдет посмотреть на него, он, Карлос, искал дедушку по всему дому… Совенок потешный, просто умереть можно со смеху… Крохотный и ужасно безобразный: весь голый и с огромными глазищами! И мы знаем, где его гнездо…

— Идем скорее, дедушка! Скорее, надо положить его обратно в гнездо, а то мама-сова испугается. Браун кормит совенка оливковым маслом. Виласа, идем посмотрим! Дедушка, ну, ради бога! Он такой забавный! Да скорее же, сова может его хватиться!

Но, видя, что дедушка лишь слабо улыбается, ничуть не обеспокоенный страхами мамы-совы, мальчик в нетерпении бросился, хлопнув дверью, вон из комнаты.

— Какое доброе сердечко! — воскликнул растроганный Виласа. — Так тревожиться из-за того, что сова будет горевать о своем птенце! А его собственной матери и горя мало! Я всегда говорил, что она — хищница!

Афонсо печально пожал плечами. Они уже вышли в коридор, когда, задержавшись на мгновенье, Афонсо тихо проговорил:

— Я забыл вам сказать, Виласа, что Карлос знает о самоубийстве своего отца…

У Виласы глаза сделались круглыми от ужаса. Да, да, это правда. Однажды утром мальчик вошел к нему в библиотеку и сказал: «Дедушка, мой папа убил себя из пистолета!» Верно, кто-то из слуг ему наболтал…

— И что же вы?

— Я… А что мне было делать? Я не стал отрицать. Я выполнил все, о чем просил меня Педро в четырех или пяти строчках своего предсмертного письма. Он хотел, чтобы его похоронили в Санта-Олавии, и он покоится здесь. Он просил, чтобы его сын никогда не узнал о бегстве его матери, и от меня он, разумеется, никогда этого не узнает. Педро просил уничтожить оба ее портрета из Арройоса, и, как вам известно, я их купил, и они были уничтожены. Но Педро не просил скрывать от сына обстоятельств своей смерти. И потому я сказал мальчику правду: я объяснил ему, что его отец в приступе помешательства выстрелил в себя…

— И что же Карлос?

— А Карлос, — ответил Афонсо, улыбаясь, — спросил меня, кто дал папе пистолет, и все утро мучил меня, настаивая, чтобы и ему тоже дали пистолет… И вот вам результат его проникновения в тайну: мне пришлось послать в Порто за духовым ружьем для него…

Но тут снизу послышались крики Карлоса, все еще взывающего к деду, и оба поспешили за ним, чтобы полюбоваться совенком.

На следующий день Виласа уехал в Лиссабон.

Две недели спустя Афонсо получил от управляющего письмо, где тот сообщал ему адрес Марии Монфорте: письмо, однако, содержало и нечто неожиданное. Когда по возвращении в Лиссабон Виласа вновь посетил Аленкара, поэт, припомнив новые подробности своего визита к Марии Монфорте, рассказал ему, что в будуаре мадам де л'Эсторад он увидел прелестный портрет девочки, черноглазой, с черными как смоль волосами и нежной, словно перламутровой, кожей. Этот портрет ранил его в самое сердце, и не только тем, что принадлежал кисти знаменитого английского художника, но и тем, что к его раме был прикреплен венок из восковых белых и красных цветов. В будуаре не было больше картин, и Аленкар спросил Марию, портрет ли это или просто фантазия художника. И она ответила, что это портрет ее дочери, которая умерла в Лондоне.

«Вот и разрешились все наши сомнения, — заключал Виласа. — Бедный ангелочек обретается в лучшем мире. И для нее он поистине гораздо лучше!»

Афонсо все же написал Андре де Норонье. Ответа долго не было. Оказалось, что кузен Андре уже не застал мадам де л'Эсторад в Париже: несколько недель тому назад она отбыла в Германию, распродав обстановку и лошадей. В Королевском клубе, членом которого он состоит, один приятель, который хорошо знал мадам л'Эсторад и галантную жизнь Парижа, рассказал ему, что эта сумасбродка уехала с неким Катанни, акробатом из Зимнего цирка, что на Елисейских полях. Благосклонности этого красавца, атлета, ярмарочного Аполлона, домогались все парижские кокотки, но завладела им Мария Монфорте и ныне, вероятно, странствует с цирковой труппой по Германии.

Афонсо в сердцах переслал это письмо управляющему безо всяких комментариев. И преданный Виласа написал в ответ: «Вы правы — это чудовище; лучше внушить себе, что они умерли обе, и не тратить более душевных сил…» И в постскриптуме прибавлял: «Вскорости предполагается открыть движение по железной дороге вплоть до Порто, и тогда, с разрешения вашей милости, я и мой сын будем просить вас оказать нам на несколько дней гостеприимство под вашим кровом».

Письмо Виласы было получено в воскресенье за ужином. Афонсо вслух прочел постскриптум, и все обрадовались, что скоро вновь увидят дорогого Виласу в Санта-Олавии; и даже пошел разговор о том, чтобы устроить большой пикник на берегу реки.

Но во вторник вечером пришла телеграмма от Мануэла Виласы, где он сообщал, что отец его умер нынче утром от апоплексического удара: два дня спустя в письме были изложены печальные подробности обстоятельств его смерти. После завтрака Виласа внезапно почувствовал сильное удушье, и у него закружилась голова; с трудом он дошел до своей комнаты, чтобы понюхать эфиру, однако в столовой, куда он вернулся, головокружение продолжалось, он жаловался, что перед глазами у него плывут желтые круги, и, дойдя до дивана, рухнул на него как подкошенный. Сознание его, угасавшее навеки, в последние мгновенья было занято достоянием, которым он управлял тридцать лет: он пытался дать какие-то распоряжения относительно продажи коры пробкового дуба и другие, но сын уже не мог разобрать его слов; затем из груди старика вырвался мучительный стон, и, прежде чем глаза его закрылись, он успел в последнем вздохе выдохнуть последние слова: «Поклонитесь хозяину!»

Афонсо да Майа был глубоко опечален этим известием, и в Санта-Олавии все, включая слуг, оплакивали смерть Виласы. В один из вечеров старый Афонсо сидел в библиотеке, закрыв глаза и отдавшись невеселым думам, с забытой газетой в руках, как вдруг Карлос, примостившийся рядом и покрывавший каракулями бумагу, подошел и обнял его за шею, а затем, словно угадав мысли деда, спросил, правда ли, что Виласа больше не приедет в Санта-Олавию повидаться с ними.

— Нет, милый, больше не приедет. Никогда больше мы его не увидим.

Мальчик, стоя между дедушкиными коленями, задумался, глядя на ковер, и, словно припоминая, с грустью прошептал:

— Бедный Виласа… Он так умел щелкать пальцами… Дедушка, а куда его отвезли?

— На кладбище, сынок, и там закопали в землю.

Тогда Карлос тихонько высвободился из объятий деда и строго произнес, подняв на него глаза:

— Дедушка! Почему ты не прикажешь построить Виласе красивую часовенку, каменную и со статуей, как у папы?

Афонсо прижал мальчика к груди и поцеловал, растроганный,

— Ты прав, мой мальчик! У тебя сердце отзывчивее моего!

Так добрый Виласа обрел на кладбище «Безмятежность» свой собственный склеп, что было пределом стремлений всего его скромного существования.

С тех пор череда мирных лет протекла над Санта-Олавией.

Однажды июльским утром, в Коимбре, Мануэл Виласа (ныне управляющий семейства Майа) взбежал по лестнице отеля Мондего, где Афонсо поселился с внуком, и ворвался в их апартаменты, весь красный и в поту, вопя:

— Принят! Принят!

Карлос выдержал вступительный экзамен! И какой экзамен! Тейшейра, сопровождавший господ в Коимбру, поспешил к дверям, чтобы встретить и заключить, едва удерживая слезы, в объятия Карлоса, который был уже выше его ростом и выглядел просто красавцем в своем новом студенческом одеянии.

А Мануэл Виласа, все еще не отдышавшись и вытирая капли пота, восклицал:

— Все были прямо в изумлении, сеньор Афонсо да Майа! Даже профессора и те пришли в восторг. О господи, какой талант! И какое его ждет блестящее будущее — все только об этом и говорили… А что за факультет он избрал, сеньор?

Афонсо, в волнении прохаживавшийся по комнате, ответил с улыбкой:

— Не знаю, Виласа… Думаю, мы станем обучаться юриспруденции.

Карлос, весь сияя, показался в дверях — Тейшейра и еще один слуга внесли пенившееся шампанское.

— Ну, подойди же сюда, плутишка, — проговорил Афонсо, открывая внуку объятия: лицо старика еще покрывала бледность от пережитого волнения. — Экзамен прошел прекрасно, а?.. Я…

Но дальше он не смог продолжать: слезы градом покатились по его седой бороде.

IV

Карлос все же выбрал медицинский факультет. Как говорил доктор Тригейрос, в мальчике рано обнаружились задатки Эскулапа.

Задатки эти и вправду открылись в нем в тот день, когда он нашел на чердаке среди старой книжной рухляди потрепанный и грязный анатомический атлас; Карлос целые дни вырезал и развешивал по стенам своей комнаты изображения печени, кишок, голов в разрезе «с показом всего содержимого». Однажды вечером он ворвался в гостиную и с восторгом стал показывать дамам Силвейра и Эузебио устрашающую литографию с изображением шестимесячного человеческого плода в утробе матери. Дона Ана с криком оттолкнула литографию, заслонив веером лицо, а сеньор адвокат, тоже залившись краской стыда, подхватил Эузебиозиньо и, поставив его у себя между колен, закрыл ему глаза ладонью. Но что особенно возмутило дам, так это снисходительность Афонсо.

— Ну что вас так напугало, что вас так напугало? — спрашивал он, улыбаясь.

— Как что напугало, сеньор Афонсо да Майа?! — вскричала дона Ана. — Эти непристойности!

— В природе нет ничего непристойного, моя дорогая сеньора. Непристойно лишь невежество… Закрывать ребенку глаза… Нет ничего более похвального, чем интерес к нехитрому устройству человеческого организма.

Дона Ана обмахивалась веером, задыхаясь от возмущения. Давать в руки ребенку такие ужасы!.. Карлос рисовался ей чуть ли не распутником, «который уже все изведал», и она намеревалась решительно запретить Терезинье играть с ним в коридорах Санта-Олавии.

Другие друзья дома, к примеру, сеньор судья и даже сам аббат, сожалея, разумеется, о столь раннем приобщении к тайнам бытия, тем не менее соглашались, что все это говорит о несомненной склонности мальчика к медицине.

— Ежели он не остынет к ней, — говорил доктор Тригейрос с пророческим жестом, — его ждет великое будущее.

И Карлос вроде бы не остыл.

В Коимбре, учась в лицее, он откладывал в сторону учебники по логике и риторике и занимался анатомией; на каникулах, распаковывая его чемоданы, Жертруда убегала с визгом, завидев белевший из-под сложенного пальто оскаленный череп; стоило какому-нибудь слуге в Санта-Олавии занемочь, как Карлос погружался в старые медицинские книги дедушкиной библиотеки, выискивая сходные симптомы, и после тщательного осмотра больного ставил диагноз, который добрейший доктор Тригейрос выслушивал внимательно и с почтением. В присутствии Афонсо да Майа доктор всегда величал Карлоса не иначе как «мой талантливый коллега».

Однако выбор Карлоса (все уже видели его в мантии юриста) не встретил одобрения со стороны преданных друзей Санта-Олавии. Дамы Силвейра особенно сожалели о том, что столь красивый юноша, завидный кавалер, вынужден будет всю жизнь прописывать пластыри и пачкать руки, пуская кровь. А сеньор судья однажды признался, что не верит тому, что сеньор Карлос да Майа захочет «всерьез стать врачом».

— Вот те раз! — воскликнул Афонсо да Майа. — А почему бы ему не стать врачом всерьез? Коли он избирает эту профессию, то уж, разумеется, для того, чтобы заниматься ею с тем же рвением и преданностью, как занимался бы любой другой избранной им профессией. Я воспитываю не бездельника и волокиту, а человека, который сможет приносить пользу отечеству…

— Но в таком случае, — осмелился заметить сеньор судья, сопровождая свои слова тонкой улыбкой, — не кажется ли вам, что имеются такие поприща, и тоже весьма важные, однако все же более подходящие для вашего внука, где он мог бы приносить пользу?..

— Не вижу таковых, — отвечал Афонсо да Майа. — В стране, которая не вылезает из болезней, важнейшим патриотическим делом, бесспорно, должно быть искусство врачевания.

— У вашей милости на все всегда готов ответ, — почтительно пробормотал судья.

Карлоса и вправду привлекала в медицине жизнь «всерьез», деятельная и благотворная; каталки с больными в просторных коридорах клиники, скальпель, спасающий человеческое существование от гибели, бессонные ночи в сражениях со смертью у постели больного, среди ужаса и отчаяния родных и близких… Подобно тому как мальчиком его завораживала живописность внутренних органов, так ныне он был заворожен отвагой и самоотверженностью медицинской науки.

Он без колебаний выбрал медицинский факультет. В предвидении долгих лет усердного учения дедушка снял для него небольшой уединенный домик в Селасе, изяществом архитектуры напоминавший английский коттедж, с зелеными жалюзи, уютно спрятанный среди зелени. Один из друзей Карлоса (некий Жоан да Эга) назвал его «Селасским замком», намекая на излишнюю роскошь, не подобающую студенту: ковер в гостиной, обитые сафьяном кресла, оружие на стенах и ливрейного лакея.

Поначалу роскошь его жилища привлекла к Карлосу юнцов из знатных семейств, а «демократы» отнеслись к нему с подозрением; однако, когда стало известно, что владелец «замка» читал Прудона, Огюста Конта, Герберта Спенсера и свое отечество именует не иначе как «мерзким содомом», самые непреклонные потрясатели основ стали посещать «Селасский замок» столь же запросто, как и жилище Трована, поэта и бродяги, закоренелого радикала, вся обстановка которого состояла из продавленного дивана и Библии.

По прошествии нескольких месяцев Карлос, обожаемый и теми и другими, успешно примирил светских денди с философами-радикалами и нередко подвозил в своем экипаже вместе Серру Торреса, чучело, состоящее при посольстве в Берлине и ежевечерне облаченное во фрак, и знаменитого Кравейро, размышлявшего над «Смертью Сатаны» — шедевром, который он прятал под плащом вместе с огромной шапкой из выдры.

«Селасский замок», столь идиллически-мирный на вид, сделался средоточием бурной деятельности. Во дворе занимались гимнастикой на научной основе. Старая кухня была превращена в зал для фехтования, ибо часть студентов полагала умение владеть оружием общественно необходимым делом. По вечерам в столовой солидные юноши солидно играли в вист; а в салоне, при свете хрустальной люстры, среди номеров «Фигаро» и «Таймс», а также парижских и лондонских журналов, разбросанных по столам, под звуки Шопена или Моцарта, исполняемого Гамашо, раскинувшиеся в креслах литераторы вели шумные и горячие дружеские беседы, в которых слова Демократия, Искусство, Позитивизм, Реализм, Католицизм, Бисмарк, Любовь, Гюго и Эволюция поочередно сверкали в табачном дыму, столь же легковесные и расплывчатые, как и клубы дыма. И метафизические споры, и радикальные истины обретали особую пикантность в присутствии лакея, обносившего гостей пивом и крокетами.

Карлос, разумеется, тоже частенько оставлял нераскрытыми на письменном столе лекции по медицине. Литература и искусство мало-помалу затягивали его в свой сладостный омут. Он опубликовал цикл сонетов в студенческом журнале, затем статью о Парфеноне; пробовал писать маслом, а также сочинил несколько исторических рассказов под влиянием «Саламбо». Кроме того, ежевечерне он совершал прогулки верхом. В результате он наверняка провалился бы на экзаменах, не будь он столь знатен и богат. Устранись дедушкиного неудовольствия, Карлос умерил свое интеллектуальное расточительство, сосредоточась на избранной им науке: курс был закончен успешно. Однако в его жилы уже проник яд дилетанства, и ему грозила, по словам Жоана да Эги, участь врача-сочинителя, из тех, что сочиняют болезни, от которых глупое человечество впоследствии соглашается умирать!

Дед Карлоса время от, времени проводил одну-две недели в Селасе. Вначале его присутствие, приятное для поклонников виста, породило смятение среди литературных спорщиков. Доселе бойкие юнцы едва осмеливались протянуть руку к стакану с пивом, и звучавшая то здесь, то там «ваша милость» замораживала гостиную. Однако, привыкнув понемногу к появлению старика в домашних туфлях и с трубкой во рту, к его приветливой улыбке патриарха богемы, когда он, расположившись в кресле, вступал в дискуссии о литературе и искусстве или пересказывал английские и итальянские анекдоты, бывшие в ходу в его время, гости «Селасского замка» стали смотреть на него как на седовласого товарища. В его присутствии теперь уже не стеснялись говорить о женщинах и легкомысленных приключениях. Этот старый фидалго, такой богач, который, однако, читал Мишле и горячо им восхищался, пришелся по сердцу даже радикалам. И Афонсо тоже наслаждался в эти счастливые часы, видя своего Карлоса в центре кружка образованных, талантливых, веривших в идеалы молодых людей.

Карлос проводил каникулы в Лиссабоне, а порой — в Париже или Лондоне; но на рождество и пасху всегда приезжал в Санта-Олавию, где его дед, все более одинокий, старался развлечь себя, любовно украшая свое жилище. Комнаты в доме были увешаны великолепными аррасскими коврами, пейзажами Руссо и Добиньи, уставлены старинной резной мебелью. Из окон виднелись благородные очертания английского парка: по шелковистой траве лужаек причудливо вились песчаные дорожки, среди зелени белели мраморные статуи, а под каштанами мирно дремали тонкорунные овцы. Однако жизнь в сем роскошном обиталище не была ныне радостной: виконтесса, тучнея с каждым днем, погружалась в тяжелый сон сразу же после ужина; Тейшейра, а за ним и Жертруда умерли оба — от плеврита и оба — на масленицу; за столом уже не сияло добротой лицо старого аббата, покоившегося ныне под каменным крестом среди левкоев и роз, цветущих круглый год. Сеньор судья переехал в Порто, где подвизался в кассационном суде; дона Ана Силвейра, мучимая недугами, не покидала более своего дома; Терезинья, выросши, превратилась в дурнушку с лимонно-желтой кожей; Эузебиозиньо, как и в детстве, апатичный и унылый, утратил даже следы своего былого пристрастия к старым фолиантам и собирался жениться и переселиться в Регуа. Один лишь сеньор адвокат, забытый в сем отдаленном углу, был все тот же, разве, пожалуй, окончательно облысел, но отличался той же приятностью манер и так же обожал флегматичную дону Эужению. Да еще старый доктор Тригейрос почти каждый вечер спешивался у ворот усадьбы со своей белой кобылы, чтобы провести часок-другой в дружеской беседе с Афонсо да Майа.

И для Карлоса каникулы лишь тогда были веселыми, когда он привозил с собой в Санта-Олавию своего закадычного друга, несравненного Жоана да Эгу, к которому Афонсо да Майа питал большое расположение; он любил и его самого, и его причудливый нрав, да к тому же юноша был племянником Андре да Эги, друга его молодости, много раз гостившего в прежние времена здесь же, в Санта-Олавии.

Эга готовился стать юристом, но не слишком с этим спешил и давал себе передышки, то проваливаясь на экзаменах, то пропуская год. Его мать, богатая и благочестивая вдова, жившая с дочерью, тоже богатой и благочестивой вдовой, в поместье неподалеку от Селорико-де-Басто, вряд ли имела даже слабое представление о том, чем ее Жоанзиньо занимался все эти годы в Коимбре. Ее духовник успокаивал ее, говоря, что все будет хорошо и в один прекрасный день мальчик станет доктором права, как его отец и дядя; благочестивая дама довольствовалась этими заверениями, ибо ее больше заботили собственные недуги и духовные утешения падре Серафина. Она втайне желала, чтобы сын оставался в Коимбре или где-нибудь в другом месте подальше от них, ибо, когда он появлялся в усадьбе, он наводил на нее ужас своим безбожием и еретическими шутками.

И в самом деле Жоан да Эга отнюдь не только у матери и ее духовника, но и среди студентов, коих он поражал дерзкой удалью и смелыми речами, слыл за самого отчаянного безбожника и потрясателя основ, какие только рождались на свет. Это льстило ему; и он уже по привычке преувеличивал свое отвращение к религии и к существующему общественному устройству: он призывал к истреблению буржуа, к любви, свободной от оков брака, к раздаче земли крестьянам и к культу Сатаны. Постоянное умственное возбуждение постепенно наложило отпечаток на его внешность и манеры: его долговязая тощая фигура, усы, смыкающиеся с крючковатым носом, квадратный монокль в правом глазу и впрямь придавали Жоану да Эге нечто мятежное и сатанинское. Он возродил среди студентов традиции былых времен: дыры на его студенческом одеянии были зашиты белыми нитками, он не знал себе равных на дружеских попойках и ночью, на мосту, потрясая кулаком, разражался страшными богохульствами. Однако в глубине души он был крайне чувствителен и вечно был влюблен то в одну, то в другую пятнадцатилетнюю девицу из чиновничьих дочек; за ними он ухаживал на вечеринках и подносил им коробки конфет. Его репутация богатого наследника открывала перед ним двери всех домов, где водились девушки-невесты.

Карлос смеялся над этими жалкими идиллиями, но кончил тем, что сам впутался в романтическую историю с женой одного министерского чиновника, лиссабоночкой, пленившей его своим кукольным изяществом и красивыми зелеными глазами; она же была без ума от знатности и богатства Карлоса, его грума и английской кобылы. Они стали обмениваться посланиями, и несколько недель Карлос упивался терпкой и волнующей поэзией своего первого романа с замужней женщиной. К несчастью, дама носила варварское имя Эрменгарда, и друзья Карлоса, прознав о его романе, величали его «Эурико, пресвитер» и адресовали ему в Селас письма, надписывая конверты этим гнусным именем.

Однажды в солнечный день Карлос проезжал по ярмарке, и мимо него прошел вышеупомянутый чиновник, держа за руку сынишку. Карлос впервые видел мужа Эрменгарды так близко. И нашел, что тот дурно одет и невзрачен. Зато малыш был прелестен, такой пухленький, наряженный в этот январский день в костюмчик из голубой шерсти, он шел, нетвердо ступая посиневшими от холода ножками, и улыбался яркому свету, улыбался весь: глазами, ямочкой на подбородке, румяными щечками. Отец оберегал малыша от толпы, и нежная заботливость, с которой он вел сынишку, растрогала Карлоса. В это время он как раз зачитывался Мишле, и его душа прониклась вычитанными рассуждениями о святости домашнего очага. Карлос почувствовал себя подлецом: он раскатывает здесь в своем dog-cart, хладнокровно обрекая на стыд и слезы этого несчастного отца, такого беззащитного в своем потертом пальто! И Карлос перестал отвечать на письма Эрменгарды, в которых она называла его «своим идеалом». Дама не преминула отомстить ему, оговорив перед мужем: отныне при встречах чиновник метал на Карлоса убийственные взгляды.

Но настоящее «любовное крещение», как говорил Эга, Карлос получил лишь тогда, когда в конце каникул встретил в Лиссабоне красавицу испанку и поселил ее в домике неподалеку от Селаса. Испанка звалась Энкарнасьон. Карлос нанял ей экипаж с белой лошадью, и Энкарнасьон заворожила всю Коимбру как живое воплощение Дамы с камелиями, этого утонченного цветка высшей цивилизации. По всему Бульвару молодые люди замирали, побледнев от волнения, когда она проезжала в открытом экипаже, откинувшись на подушки, и позволяла любоваться ножкой в атласной туфельке и чуть видном из-под юбки шелковом чулке, томная и надменная, с крошечной белой собачкой на коленях.

Университетские поэты слагали в ее честь стихи, в которых Энкарнасьон именовалась Израильской Лилией, Голубкой Ковчега и Утренним Облачком. Один студент-теолог, неотесанный и не отличавшийся чистоплотностью уроженец Трас-ос-Монтес, даже предложил ей руку и сердце. Однако, несмотря на уговоры Карлоса, Энкарнасьон не пожелала выйти замуж за теолога; а тот принялся кружить возле Селаса, вооружившись ножом, грозя, что он «напьется крови» Майа. Пришлось Карлосу отделать ревнивца палкой.

Меж тем кичливая испанка день ото дня становилась все невыносимее: она без умолку трещала о своих победах в Мадриде и Лиссабоне, о подарках, которыми ее осыпали граф такой-то и маркиз такой-то, о своем высоком происхождении: ее семья в родстве с самими Мединасели. Вскоре ее зеленые атласные туфли стали внушать Карлосу отвращение не меньшее, чем ее пронзительный голос: бесцеремонно вмешиваясь в разговоры Карлоса с друзьями, она принималась бранить республиканцев, называя их разбойниками, и превозносила времена доны Изабел, когда в обществе царили остроумие и галантность, — как все кокотки, Энкарнасьон была весьма консервативна. Жоан да Эга ее не выносил. А Кравейро объявил, что ноги его не будет в «Селасском замке», пока там обретается это лишенное мыслей тело, за которое вряд ли стоит платить дороже, чем за коровью тушу.

К счастью, однажды вечером Батиста, вездесущий камердинер Карлоса, выследил сию даму, направлявшуюся в обществе Жуки в Университетский театр. Наконец-то появился предлог, чтобы избавиться от нее! И, достойным образом вознагражденная, родственница Мединасели, Израильская Лилия, почитательница Бурбонов, отбыла в Лиссабон на улицу Святого Роха, в свою родную стихию.

В августе, по окончании Карлосом университета, в Селасе был устроен шумный праздник. Приехали и Афонсо из Санта-Олавии и Виласа из Лиссабона. Весь вечер в саду, среди акаций, прорезая густые сумерки, вспыхивали фейерверки; и провалившийся в последний раз на последнем экзамене Жоан да Эга, не зная устали, без сюртука, развешивал венецианские фонарики на деревьях, гимнастической трапеции, вокруг колодца, устраивая иллюминацию. За ужином, на котором почетными гостями были университетские профессора, Виласа, бледнея и трепеща от волнения, произнес спич; он как раз начал цитировать нашего бессмертного Кастильо, когда под окнами взорвался грохот барабана и тарелок, — студенческий оркестр явился исполнить серенаду. Эга, весь красный, в расстегнутом одеянии, с болтающимся за спиной моноклем, поспешил на балкон и провозгласил:

— Наш Майа, Каролус Эдуардус из рода Майа, вступает на славное поприще, готовый спасать больное человечество либо отправлять его на тот свет — в зависимости от обстоятельств! Назовите мне отдаленнейшие уголки земли, куда не достигла бы молва о его таланте, о его dog-cart, о греховном accessit[8] в недалеком прошлом и о великолепном портвейне, ровеснике героев двадцатых годов, которое я, приверженец революции и выпивки, я, Жоан да Эга, Иоганес из рода Эга…

Темная толпа под окнами разразилась криками «ура». Затем оркестранты и прочие студенты наводнили дом. До поздней ночи в саду и в гостиной, заставленной стопками тарелок, слуги обносили всех сластями на круглых подносах, и шампанское лилось рекой. И взмокший от жары Виласа, вытирая платком голову и шею, повторял, обращаясь то к одному, то к другому гостю, а то и сам к себе:

— Великое дело кончить курс!

Вскоре Карлос Эдуардо отправился в длительное путешествие по Европе. Прошел год. Наступила осень 1875 года; и дед, обосновавшийся к тому времени в «Букетике», с нетерпением поджидал внука. Последнее письмо Карлоса было из Англии, где он, по его словам, с восхищением изучал превосходное устройство детских больниц. Он и в самом деле занимался этим, но, кроме того, ездил проветриться в Брайтон, посещал скачки в Гудвуде, совершал романтическое путешествие по озерам Швейцарии в обществе одной голландской дамы, оставившей своего мужа, почтенного гаагского чиновника, некой мадам Ругель, золотоволосой, пышной и белотелой, словно рубенсовская нимфа.

Затем в «Букетик» стали прибывать нескончаемые ящики с книгами, инструментами, приборами — целая библиотека и лаборатория; каждое утро Виласа, одуревший от таможенных формальностей, привозил все новые и новые ящики.

— У мальчика наверняка накопилось немало грандиозных идей по части медицины, — говаривал Афонсо своим друзьям.

Он не видел его уже четырнадцать месяцев, «своего мальчика», если не считать фотографии, присланной из Милана, на которой все находили Карлоса похудевшим и печальным. И сердце старика громко стучало в то прекрасное осеннее утро, когда, держа бинокль у глаз, он вдруг различил с террасы «Букетика» силуэт парохода компании «Ройял Мейл», на котором его внук подплывал к берегам родины.

Вечером старые друзья — Секейра, дон Диого Коутиньо, Виласа — не переставали восхищаться тем, насколько благотворным было для Карлоса путешествие. Ничего общего с фотографией! Какой крепыш, какой здоровяк!

И в самом деле Карлос превратился в поразительно красивого юношу, высокого, стройного, широкоплечего, с точеным бледным лицом в ореоле темных вьющихся волос и с глазами, унаследованными от всех Майа, неотразимыми глазами своего отца — влажно-черными, с таким же ласковым, но более твердым взглядом. Изящная темно-каштановая небольшая заостренная бородка в сочетании с чуть поднятыми кверху усами придавали ему облик прекрасного рыцаря эпохи Возрождения. И дед, чей умиленный и повлажневший взор исходил любовью, гордясь, глядел на внука и слушал, как тот с веселым оживлением рассказывает о путешествии, о чудесных днях в Риме, о том, как не понравилась ему Пруссия, а вот Москва удивила своей непохожестью на другие города, и о том, как милы голландские пейзажи…

— Ну а теперь? — спросил у него Секейра, когда Карлос на минуту прервал свой рассказ, чтобы подкрепиться коньяком с содовой. — Что же ты теперь намерен делать?

— Теперь, генерал? — повторил Карлос, улыбаясь и ставя на место бокал. — Я намерен немного отдохнуть, а затем начну становиться национальной гордостью!

На следующее утро Афонсо и вправду застал внука в бильярдной, где были сложены присланные им ящики: Карлос, в одной рубашке, вскрывал их и распаковывал, весело насвистывая. На полу, на диванах высились груды увесистых томов; сквозь распоротую парусину то здесь, то там сверкали на солнце стекла, полированные деревянные и металлические поверхности укутанных в солому приборов. Афонсо молча созерцал все эти роскошные орудия познания.

— И где же ты думаешь расположить этот музей?

Карлос поделился с дедом своими намерениями: ему бы хотелось устроить просторную лабораторию неподалеку, в предместье, и чтобы там были и печи для химических опытов, и помещения для анатомических и физиологических исследований, и медицинская библиотека, и склад медицинского оборудования, и полный инструментарий…

Услышав о столь грандиозных планах, дед просиял:

— Не стесняй себя в расходах, Карлос! За последние годы мы в Санта-Олавии кое-что скопили…

— Прекрасные и мудрые слова, дед! Повтори-ка их Виласе.

Несколько недель они провели, обсуждая устройство лаборатории.

Карлос и в самом деле вернулся с искренней жаждой практического труда на своем поприще: наука в чистом виде служит к украшению человеческого духа, но бесполезна для других, как бесполезны для них ковры, украшающие его спальню, — они всего лишь роскошь холостяка. А он, Карлос, хочет приносить пользу. Однако его стремления хоть и были энергичны, но как-то не устоялись: то он думал о большой клинике, то намеревался создать труд, посвященный основам врачевания; то собирался посвятить себя научным исследованиям по физиологии, неторопливым и обстоятельным… Он чувствовал в себе — или воображал, что чувствует, — кипенье сил, но не мог определить точку их приложения. «Нечто из ряда вон выходящее», как он говорил, и это «нечто» для него, человека из высшего общества и одновременно человека науки, означало непременное сочетание общественной карьеры и ученых изысканий: научные открытия среди неназойливого комфорта, даруемого богатством; одоление философских вершин, перемежаемое спортивными и светскими удовольствиями; Клод Бернар, который был бы в то же время и Морни… Карлос по натуре принадлежал к дилетантам.

Виласе поручено было справиться относительно помещения под лабораторию, и управляющий; крайне польщенный, готов был проявить неутомимое усердие. Однако для начала он хотел бы знать: что, наш доктор собирается открыть там клинику?

Нет, Карлос не собирался открывать клинику в собственном смысле этого слова. Но он будет принимать больных, и даже бесплатно, с благотворительной целью и для практики. Тогда Виласа дал понять, что в этом случае приемная должна помещаться отдельно от лаборатории.

— Иначе, по моему разумению, вид всех этих инструментов, приборов и машин может отпугнуть пациентов…

— Ты прав, Виласа! — воскликнул Афонсо. — Еще мой отец говорил: не показывайте быку кувалду.

— Отдельное, непременно отдельное помещение, — убежденно подхватил управляющий.

Карлос согласился с его доводами. И Виласа подыскал для лаборатории бывший склад, просторный и обособленный, в глубине двора, рядом с площадью дас Несесидадес.

— А врачебный кабинет, сеньор, у вас будет в другом месте, и в каком! В центре Росио!

Усердие Виласы не было вовсе бескорыстным. Горячий приверженец «Альянса», член партии прогрессистов, Виласа-младший жаждал быть избранным в муниципальный совет, а в дни своих наивысших успехов (например, когда его юбилей был отмечен в «Обозрении» или когда единомышленники аплодировали его выступлению о Бельгии) он даже думал, что при его способностях его партия могла бы обеспечить ему местечко в Сан-Бенто. Бесплатный врачебный кабинет на Росио, консультации доктора Майа, «сеньора Майа», послужили бы влиятельной силой в осуществлении его надежд. И потому Виласа возликовал, когда два дня спустя ему удалось снять угловые апартаменты на втором этаже.

Карлос оборудовал их, не щадя затрат. В прихожей, где стояли обитые сафьяном банкетки, пациентов должен был встречать слуга в ливрее — на французский манер. Приемная радовала глаз зелеными обоями с серебристыми цветочными узорами, ее украшали руанские вазы с декоративными растениями, красочные картины, мягкие кресла, придвинутые к столику, на котором были разложены комплекты «Шаривари», фотографии для рассматривания в стереоскоп, альбомы с полуголыми актрисами; и фортепьяно сверкало белыми клавишами, дабы окончательно изгнать скорбный дух, присущий обители недугов.

Кабинет, где Карлос должен был принимать пациентов, выглядел более скромно, даже аскетично: обитая темно-зеленым бархатом мебель, шкафы черного дерева. Несколько друзей из окружения Карлоса — Тавейра, его однокашник и сосед, Кружес, маркиз де Соузелас, с которым он путешествовал по Италии, — пришли поглядеть на все эти чудеса. Кружес пробежался по клавишам фортепьяно и обнаружил, что оно расстроено; Тавейра погрузился в разглядывание актрис; и лишь маркиз, единственный, удостоил Карлоса сомнительной похвалой: он не сводил глаз с кабинетного ложа, явно более уместного в гареме — столь оно было обширно, пышно и взывало к наслаждениям, — затем, опробовав податливость его пружин, маркиз подмигнул Карлосу и произнес:

— Подходяще.

Похоже, друзья не верили в серьезность всех этих приготовлений. Но Карлос был искренне увлечен предстоящей практикой: он даже велел дать объявление в газетах, однако, увидев свое имя, набранное жирным шрифтом, рядом с именем владелицы прачечного заведения и рекламой пансиона, он послал Виласу аннулировать данное им объявление.

Впрочем, он больше времени посвящал лаборатории, которую решил устроить в найденном Виласой помещении на площади дас Несесидадес. По утрам, до завтрака, он шел взглянуть на ведущиеся там работы. Он входил в просторный двор, где в тени прятался колодец и плющ высыхал на железных крюках, на которых он был подвязан к стене. Карлос уже рисовал себе, как он превратит это пространство в зеленый английский садик; он восхищался порталом здания, стрельчатым и благородным, сохранившимся от прежнего церковного фасада: достойный вход в его святилище науки. Но внутренняя отделка помещения безмерно затянулась: все те же ленивые удары молотка в тучах белой пыли, все тот же визг пил и рубанков среди вороха стружек! Долговязый и мрачный плотник, похоже, уже целый век с вялым бессилием строгает одну и ту же нескончаемую доску; и на крыше рабочие, расширявшие слуховое окно, только и делают, что насвистывают унылое фадо, греясь в лучах осеннего солнца.

Карлос жаловался подрядчику, сеньору Висенте, и тот неизменно заверял его, что «не пройдет и двух дней, как помещения нельзя будет узнать». Средних лет весельчак, сладкоречивый, чисто выбритый и вымытый, подрядчик обитал неподалеку от «Букетика» и слыл в своем квартале за республиканца. Карлос питал к нему симпатию, и все кончалось тем, что он по-соседски пожимал подрядчику руку; а сеньор Висенте, видя в Карлосе прогрессиста и демократа, делился с ним своими чаяниями. Прежде всего он желал бы, чтобы у них в стране случилось то, что в девяносто третьем году во Франции…

— Чтобы так же лилась кровь? — ужасался Карлос, глядя на пышущее здоровьем, честное, круглое лицо народного радетеля.

— Да нет, сеньор, один корабль, всего один корабль…

— Корабль?

— Ну да, сеньор, зафрахтовать на средства нации корабль, посадить на него короля, королевскую семью и всю эту шайку министров, политиков, депутатов, интриганов и прочая и прочая, и пусть себе плывут, куда хотят.

Карлос улыбался, порой пытаясь его разубедить:

— Но вы уверены, сеньор Висенте, в том, что, едва эта «шайка», как вы точно выразились, покинет гавань, все наши больные вопросы будут разрешены и все станут утопать в блаженстве?

Нет, сеньор Висенте не такой осел, чтобы так думать. Но ежели вся «шайка» исчезнет, разве его милости неясно? Страна освободится; и тогда ею смогут управлять передовые и образованные люди…

— Знаете, в чем наша беда? Нами управляют плохо не по злой воле, а потому, что правители наши — скопище невежд. Они ничего не знают. Ничегошеньки. Они не злодеи, а просто тупые неучи.

— Согласен. Но все же позаботимся о наших с вами делах, дружище, — говорил Карлос, смотря на часы и обмениваясь с подрядчиком крепким shake-hands. — Поторопите рабочих. Вас просит об этом не домовладелец, а единомышленник.

— Не пройдет и двух дней, ваша милость, как помещения нельзя будет узнать, — отвечал подрядчик, снимая берет.

В «Букетике» точно в полдень колокольчик призывал к завтраку. Почти всегда Карлос заставал деда уже в столовой, где тот заканчивал просматривать газету, сидя у камина, не топившегося в эти теплые осенние дни, но зато уставленного оранжерейными цветами.

Кругом в горках резного дуба мягко отсвечивала своим массивным и сдержанным великолепием старинная посуда; на овальных гобеленах, украшавших обшитые панелями стены, изображались сцены из баллады: средневековые охотники напускают сокола, дама, сопровождаемая пажами, кормит лебедей на озере, рыцарь с опущенным забралом едет по берегу реки; и, контрастируя с темным деревянным потолком из резного каштана, цветами и хрусталем, сиял стол.

Преподобный Бонифасио, с тех пор как он обрел сей титул, вкушал пищу вместе с хозяевами, величественно восседая на белоснежной скатерти под сенью большого букета роз. Лишь здесь, в аромате роз, почтенный кот соглашался лакать с невозмутимой медлительностью молочные супы, подаваемые ему в страсбургской фаянсовой чашке. Насытившись, он выпрямлялся, распускал перед грудью пышный хвост, закрывал глаза и, топорща усы, раздувшийся, словно шар из белого в золотую крапинку меха, предавался сладостному послеобеденному отдыху.

Афонсо, как он сам со смущенной улыбкой признавался, к старости сделался отчаянным гурманом и с придирчивой сосредоточенностью смаковал шедевры французского повара, которого нынче держал, — закоренелого бонапартиста с несносным нравом, имевшего поразительное сходство с императором и прозывавшегося месье Теодор. Завтраки в «Букетике» были изысканными и долгими; за кофе беседа продолжалась, и так незаметно проходил час-полтора, пока Карлос, взглянув на часы, не вспоминал о своем врачебном кабинете. Он выпивал рюмку шартреза, торопливо закуривал сигару.

— За дело, за дело! — подгонял он себя.

А дед не спеша набивал трубку и завидовал внуку: ведь ему, Афонсо, остается лишь бродить целый день в одиночестве по дому…

— Когда твоя лаборатория наконец будет оборудована, я стану навещать тебя там, ты сможешь поручить мне химические опыты.

— И ты прославишься как великий химик. Ты же увлекался наукой.

Старик улыбнулся:

— Этот остов уже ни на что не годен, сынок. Он уже просится в вечность.

— Что-нибудь привезти тебе из Байши, из этого Вавилона? — спрашивал Карлос, поспешно застегивая перчатки.

— Желаю тебе успеха!

— Вряд ли я смогу им похвастаться…

И в своем dog-cart, запряженном прелестной кобылкой по кличке Бездельница, или фаэтоне, которым восхищался весь Лиссабон, Карлос с шиком отправлялся в Байшу, на «работу».

Его кабинет для приема больных был погружен в дремотный покой, и мебель, обитая плотным темно-зеленым бархатом, пылилась в полутьме, образуемой зелеными шелковыми, уже выгоревшими шторами. Зато приемную, где все три окна были распахнуты, заливал солнечный свет, и она выглядела празднично: кресла вокруг столика протягивали свои объятия, приглашая к приятному отдыху, белая клавиатура фортепьяно с приготовленными нотами, сияя, ждала, что зазвучат «Песни» Гуно; но ни одного пациента до сих пор не появлялось. И Карлос закуривал папиросу «Лаферм» и растягивался с журналом на диване, в то время как его слуга клевал носом над «Новостями», притулившись на банкетке в роскошной приемной. Но журнальные статьи тоже, казалось, были пропитаны сонной скукой кабинета: вскоре Карлос начинал зевать и журнал выпадал из его рук.

Доносившиеся с Росио шум экипажей, крики бродячих торговцев, дребезжание конки отчетливо вибрировали в прозрачном ноябрьском воздухе; мягкий свет, медленно скользя по темно-синему небосводу, принимался золотить покрытые копотью фасады, редкие кроны деревьев возле муниципалитета, сидевших на скамейках прохожих; и этот неторопливый гомон ленивого города, бархатистый воздух благодатного климата мало-помалу проникали в душный кабинет и, обволакивая мягкую мебель и полированные шкафы, погружали самого Карлоса в ленивую дремоту… Подложив под голову подушку и куря папиросу за папиросой, Карлос пребывал в состоянии расслабленного покоя, предаваясь размышлениям, неясным и расплывчатым, как дым от тлеющей жаровни; наконец усилием воли он стряхивал с себя оцепенение, вставал и прохаживался по кабинету, беря из шкафов то одну, то другую книгу, потом, выйдя в приемную, наигрывал на фортепьяно несколько тактов вальса, потягивался и наконец, тупо уставившись на цветочный узор ковра, приходил к выводу, что эти два часа — бессмысленная трата времени!

— Экипаж здесь? — спрашивал он слугу.

И вновь, поспешно закурив сигару, надевал перчатки, спускался вниз, с жадностью вдыхал пропитанный солнцем воздух, брал вожжи и трогал с места, бормоча сам себе:

— Потерянный день!

В одно из подобных утр, когда Карлос валялся на диване с «Обозрением Старого и Нового света», он услыхал чьи-то шаги в приемной, а затем раздался столь знакомый и дорогой ему голос, вопрошавший из-за портьеры:

— Ваше высочество принимает?

— О! Эга! — вскричал Карлос, соскочив с дивана.

И они, бросившись друг другу в объятия, расцеловались, растроганные.

— Когда ты приехал?

— Сегодня утром. Черт возьми! — восклицал Эга, отыскивая на груди и за спиной свой монокль. Наконец он поймал его и вставил в глаз. — Черт возьми! Ну и шикарным же ты вернулся из своих Лондонов — вот что значит высшая цивилизация! Вылитый молодой человек эпохи Ренессанса, какой-нибудь Валуа… Что может быть красивее холеной бороды!

Карлос, смеясь, вновь обнял друга.

— А откуда ты явился, из Селорико?

— Какого Селорико? Из Фоса. Я болен, друг мой, болен… Печень, селезенка и все прочие внутренности… Что ты хочешь, если двенадцать лет пить вино и водку…

Они заговорили о путешествиях Карлоса, о «Букетике», о пристанище для Эги в Лиссабоне… Эга хотел навсегда обосноваться в столице. С империала дилижанса он послал последнее «прости» равнинам Селорико.

— Представь себе, Карлос, дружище, какая забавная история произошла у меня с матерью. После Коимбры я, натурально, пытался уговорить ее отпустить меня в Лиссабон и дать мне средства, чтобы я мог жить здесь, не нуждаясь. Какое там, ничего из этого не вышло. Я остался в поместье и принялся донимать эпиграммами падре Серафина и всех служителей божьих. Настал июль, и вдруг в окрестностях разразилась эпидемия горловой болезни. Страшной — кажется, вы, медики, называете ее дифтеритом… Моя мать тут же уверовала, что не кто иной, как я, безбожник и радикал, не соблюдающий постов и не посещающий мессы, своим присутствием прогневал господа нашего и навлек это бедствие. Моя сестра с ней согласилась. Они прибегли к советам падре Серафина, а он, отнюдь не желая, чтобы я продолжал жить в поместье, сказал, что, может быть, и вправду господь явил этим свой гнев, — и моя мать просила меня едва ли не на коленях уехать в Лиссабон, предлагая любое содержание, говоря, что готова разориться, лишь бы я не оставался у нее и не навлекал на всех божью кару. На другой день я отправился в Фос…

— А эпидемия?

— Вскоре прекратилась, — закончил свой рассказ Эга, не спеша натягивая на худые пальцы длинную перчатку канареечного цвета.

Карлос обратил внимание на перчатки Эги и его кашемировые гетры, длинные волосы с завитой прядью надо лбом, атласный галстук с булавкой из опалов в виде подковки. Это был совсем другой Эга, Эга-денди, разодетый, разукрашенный, изысканный и даже напудренный; тут Карлос не выдержал, и с уст его сорвался давно просившийся наружу вопль восторга:

— Эга, какая изумительная шуба!

Под теплым осенним португальским солнцем Эга — это воплощение богемы, щеголявший прежде в зашитом белыми нитками рванье, — носил меховую шубу, роскошную, какую впору носить русскому князю, да и то лишь на прогулке в санях зимой: просторную, долгополую, с петлицами из витого шнура; пушистый воротник и обшлага из куньего меха окутывали его тонкую шею и запястья чахоточного.

— Что, хороша моя шуба? — И Эга, довольный, поворачивался так и эдак, распахивал шубу, демонстрируя богатый подбой. — От лучшего меховщика. И все на доходы от эпидемии.

— Неужто тебе в ней не жарко?

— Да, она малость тяжеловата, но я простужен.

И Эга вновь опустился на диван, выставив лакированный остроносый ботинок, затем оглядел кабинет в монокль.

— Ну, а ты чем занимаешься, расскажи мне… У тебя здесь великолепно!

Карлос поведал ему о своих намерениях, о будущих трудах на благо общества, об устройстве лаборатории…

— Прости, не скажешь ли, во что тебе все это обошлось? — прервал его Эга и, поднявшись, принялся ощупывать бархат портьер и рассматривать резное черного дерева бюро.

— Я не знаю. Надо спросить у Виласы…

Эга, держа руки в просторных карманах шубы, продолжал обозревать кабинет, задумчиво роняя:

— Бархат придает строгость… А темно-зеленый цвет — самый благородный, самый безупречный… Он имеет свойство успокаивать и будит мысль… Как хорош этот диван. Настоящее ложе любви…

Он перешел в приемную и занялся пристальным изучением украшавших ее предметов.

— Ты просто царь Соломон, Карлос! Прелестные обои, и кретончик весьма приятный.

Эга пощупал и кретон. Потом заинтересовался ржаво-серебристыми листьями бегонии в руанской вазе. Он поминутно спрашивал о цене того или иного предмета, но, увидев на фортепьяно «Песни» Гуно, не мог скрыть растроганного удивления:

— Вот любопытно… Никак не ожидал! «Баркарола»! Она восхитительна, не правда ли?..

Что же, дева молодая,

Молви, куда нам плыть?

Ветер, паруса вздымая…

— Я немного охрип… Эта баркарола так связана для меня с Фосом…

Карлос, скрестив руки на груди, остановился перед Эгой и воскликнул, пораженный:

— Эга, ты ли это? Я тебя просто не узнаю! Ты совсем не похож на прежнего Эгу!.. Да, кстати, о Фосе… Кто эта мадам Коэн, почтившая своим присутствием Фос, которую ты в многочисленных письмах — истинных поэмах, — полученных мною от тебя в Берлине, Гааге, Лондоне, воспевал, подобно автору Песни Песней?

Легкий румянец покрыл лицо Эги. Небрежно протирая монокль белоснежным шелковым платком, он ответил:

— Одна еврейка. Потому я и прибегал к библейским образам. Она — супруга Коэна, ты его должен знать, он — управляющий Национальным банком!.. Довольно об этом. Она — очаровательная женщина… А муж ее — грубая скотина… Обычный курортный флирт. Voila tout[9].

Все это Эга произносил нехотя, прохаживаясь и попыхивая сигарой; краска не сходила с его лица.

— Но расскажи мне, черт побери, как вы живете в вашем «Букетике»? Как дедушка Афонсо? Кто у вас бывает?

В «Букетике» дедушка по-прежнему играет в вист со своими старыми партнерами: доном Диого, одряхлевшим львом, до сих пор подвивающим усы и всегда с розой в петлице, Секейрой, день ото дня все более согбенным и страдающим апоплексией… графом де Стейнброкеном…

— Этого я не знаю. Он что, эмигрант?.. Поляк?..

— Нет, финляндский посланник… Он пожелал арендовать у нас конюшни и сию простую сделку до такой степени усложнил разного рода дипломатическими тонкостями, бумагами и актами, скрепленными государственной печатью, что бедный Виласа, замороченный графом, чтобы отвязаться от него, направил его к дедушке. Дедушка, также сбитый им с толку, предложил графу пользоваться конюшнями бесплатно. Стейнброкен воспринял это как услугу, оказанную его правительству и всей Финляндии, и явился благодарить дедушку со всем своим штатом: секретарем дипломатической миссии, консулом, вице-консулом…

— Бесподобно!

— Затем дедушка пригласил графа на ужин… И поскольку обнаружилось, что тот человек воспитанный, джентльмен, страстный поклонник всего английского, большой ценитель вин и к тому же превосходно играет в вист, дедушка стал принимать его. И теперь граф почти не покидает «Букетика».

— Ну, а из молодых?

— Из молодых бывает Тавейра, как всегда, весьма чинный, он теперь служит в Налоговом управлении; некто Кружес (Эга его не знает) — сумасбродный шалопай, композитор и пианист не бог весть какого таланта; маркиз де Соузелас…

— А женщины?

— Женщин некому принимать. «Букетик» — прибежище холостяков. Бедная виконтесса…

— Да, мне известно. Апоплексический удар…

— Мозговое кровоизлияние. Да, еще бывает молодой Силвейра, он появился у нас недавно…

— Этот идиот из Резенде?

— Он самый. Он овдовел и приехал в Лиссабон с Мадейры, где так и не вылечился от чахотки. В трауре с головы до пят… словно только что с похорон.

Эга развалился в кресле с тем довольным и счастливым видом, который поразил Карлоса еще в начале их встречи, и произнес, потирая руки:

— Следует переменить этот образ жизни. Устроим сенакль, украсим его чуточкой богемы, заведем в зимний сезон вечера артистические, литературные… Ты знаком с Крафтом?

— Я слышал о нем…

Эга сделал возмущенный жест. Карлосу неотложно следует познакомиться с Крафтом! Крафт, бесспорно, самый выдающийся человек в Португалии…

— Он — англичанин и вроде какой-то свихнувшийся?..

Эга только пожал плечами. Свихнувшийся!.. Да, так о нем судят обитатели улицы, где торгуют мануфактурой — иначе как сумасшествием они не могут объяснить его яркость и исключительность. Крафт — необыкновенный человек!.. Он недавно вернулся из Швеции, где три месяца провел среди упсальских студентов. Он жил и в Фосе… В высшей степени оригинальная натура!

— И у него торговое дело в Порто, не так ли?

— Он — торговец? — Эга даже весь передернулся, так его рассердила неосведомленность друга. — Крафт — сын священника англиканской церкви в Порто. У Крафта был дядя, негоциант где-то в Калькутте или Австралии, богач, который оставил ему наследство. Огромное наследство. Но сам Крафт не занимается торговыми делами и ничего в этом не смыслит. Он — байронический герой, влекомый вдаль своим неукротимым духом. Объехал весь свет, сражался добровольцем в Абиссинии и Марокко, коллекционирует произведения искусства — словом, живет, в великом, абсолютном и героическом смысла этого слова. Тебе необходимо с ним познакомиться. Ты будешь от него без ума… Черт возьми, ты прав: ужасно жарко.

Эга освободился от своей роскошной шубы, и Карлос увидел, что на нем одна манишка.

— Как, ты под шубой ничего не носишь? — изумился Карлос. — Даже жилета?

— Нет, иначе я бы просто сварился… Впрочем, я ношу эту шубу больше для того, чтобы эпатировать наших туземцев… Но, похоже, придется от нее отказаться, слишком тяжелая!

И Эга без промедления вернулся к своей идее: как только Крафт прибудет из Порто, Карлос с ним познакомится и они создадут сенакль, своего рода Декамерон любителей искусств, в который войдут молодые мужчины и женщины, непременно три или четыре женщины, чьи глубокие вырезы на платьях смягчат строгость философских споров…

У Карлоса эти прожекты Эги вызвали смех. Три женщины, прекрасные и влюбленные в искусство, украшающие собой сенакль, — здесь, в Лиссабоне! Плачевное заблуждение обитателя Селорико! Маркиз де Соузелас отважился — всего лишь однажды — на затею весьма обыкновенную: устроить в загородном ресторане ужин с актрисами. Так даже сия затея сопровождалась скандалом, трагикомическим и характерным: началось с того, что одна из приглашенных дам пожелала, чтобы на ужине вместо с ней присутствовала тетка с пятерыми детьми; вторая опасалась, что, приняв приглашение, она лишится покровительства богатого бразильца, третья было согласилась, но ее любовник, узнав об этом, закатил ей оплеуху. У этой не оказалось подходящего к случаю туалета, та потребовала заплатить ей за участие в ужине; нашлась даже и такая, что сочла приглашение на ужин оскорблением ее женской чести. К тому же их покровители, а также любовники и юнцы, пользующиеся их расположением и деньгами, запутали все окончательно: одни из них добивались, чтобы их пригласили тоже, другие, напротив, старались расстроить празднество; образовались партии, начались интриги, и столь невинная затея — ужин с актрисами — кончилась тем, что Тарквиний из Жиназио получил удар ножом…

— Вот тебе Лиссабон.

— Ну что ж! — не унывал Эга. — Если в Лиссабоне не сыщется дам, способных украсить наш сенакль, мы их ввезем из-за границы, что для Португалии совершенно естественно. Ведь мы ввозим все. Законы, идеи, философские учения, теории, проблемы, эстетические воззрения, научные открытия, вкусы, товары, моды, манеры, остроты — все, все прибывает к нам в корабельных трюмах. Цивилизация обходится нам чрезвычайно дорого, если учесть еще и таможенную пошлину; а кроме того, чужая культура не на нас скроена — она нам не по росту… Мы судим о цивилизованном человеке так же, как негры с острова Сан-Томе, которые думают, что если кто-нибудь из них вместе с набедренной повязкой напялит на себя старый хозяйский фрак, то сразу сделается знатным фидалго и даже белым! Все это смехотворные потуги. Куда я положил свой портсигар?

Освобожденный от величия, придаваемого ему шубой, воскрес прежний Эга, и вновь он разглагольствовал, подкрепляя красноречивыми жестами Мефистофеля en verve[10] бросаемые им внушительные фразы, звонко взлетавшие к потолку приемной, — и все это в непрерывном сражении с моноклем, то и дело выпадавшим у него из глаза и вынуждавшим Эгу ловить его на груди, за спиной, на пояснице, отчего оратор весь извивался и не мог устоять на месте, словно его кусали, блохи. Карлос тоже воодушевился, и нежилая атмосфера приемной согрелась: они заспорили о натурализме, о Гамбетте, о нигилизме; затем, уже сообща, обрушились на свою собственную страну…

Но едва часы пробили четыре, как Эга стремглав ринулся к своей шубе, замуровал себя в нее, подкрутил ус перед зеркалом, принял подобающую осанку и под броней своих петлиц с победительным видом искателя приключений двинулся к выходу.

— Джон, — спросил его Карлос, вновь пораженный элегантностью Эги, — где ты остановился?

— В «Универсале», этом святилище!

Карлос терпеть не мог «Универсаля» и стал уговаривать Эгу переехать в «Букетик».

— Но мне неудобно…

— Тогда приходи сегодня ужинать, повидаешься с дедом.

— Не могу. Я уже условился о встрече с этой скотиной Коэном… Но завтра я приеду к ленчу.

И уже на ступеньках лестницы, водрузив монокль, Эга крикнул Карлосу:

— Забыл тебе сказать: я издаю мою книгу!

— Как! И скоро она выйдет? — Карлос был изумлен.

— Да нет, она еще только набросана, в самых общих чертах…

Книга Эги! Еще в Коимбре, в последние годы, он беспрестанно говорил о своей книге, повествуя о канве будущего сочинения, перечисляя названия глав и цитируя в кофейнях громкозвучные фразы. Среди друзей Эги его будущая книга провозглашалась творением, чья форма и идеи должны послужить толчком к дальнейшему развитию литературы. В Лиссабоне (где Эга, приезжая на каникулы, задавал ужины в ресторане Силвы) его книга предвкушалась как событие. Бакалавры, однокашники Эги, его сверстники увозили из Коимбры, разнося по провинциям и островам, молву о сочинении Эги. Каким-то образом молва эта достигла даже Бразилии. И под напором столь нетерпеливо-страстных надежд, связанных с его книгой, Эга наконец решился ее написать.

По словам Эги, это должна была быть эпопея в прозе, где в символических эпизодах излагались бы великие вехи в истории Вселенной и Человечества. Книга называлась «Мемуары Атома» и задумана была в форме автобиографии. Сей Атом (атом самого Эги, о чем он всерьез объявил еще в Коимбре) появлялся сразу же в первой главе, носясь среди первозданных туманностей; затем раскаленной искрой он вращался в огненной массе, из коей впоследствии образовалась Земля; наконец он становился частицей первого листка на первом растении, проросшем из еще не затвердевшей земной коры. После чего, участвуя во всех превращениях материи, Атом Эги влился в грубое естество Орангутанга, прародителя человека, а много позже обитал на устах Платона. Он чернел в нитях вретища святых, сверкал в мечах героев, бился в сердцах поэтов. Каплей вод Галилейских он внимал проповеди Христа предвечерней порой, когда апостолы вымывали сети; частицей дерева в трибуне Конвента ощущал холод Робеспьеровой руки. Он блуждал в обширных кольцах Сатурна; рассветы Земли покрывали его росой в сверкавшем лепестке еще не пробудившейся томной лилии. Атом был вездесущ и всеведущ. И, очутившись наконец на кончике пера Эги, изнемогший от странствий в беспредельности Естества, он предавался отдыху и писал свои «Мемуары»… Вот каков был сей гигантский труд, о коем поклонники Эги, еще в Коимбре, говорили задумчиво и как бы подавленные бременем почтения:

— Это новая Библия!

V

Несмотря на поздний час в кабинете Афонсо да Майа все еще играли в вист. Карточный стол стоял на своем обычном месте, возле камина, с уже угасавшим среди раскаленных углей пламенем; стол был огорожен японскими ширмами, поскольку дон Диого страдал бронхитом и безумно боялся сквозняков.

Сей старый денди, коего дамы времен его молодости именовали Красавцем Диого, тореро галантных коррид, побывавший чуть ли не в постели королевы, вынужден был прервать игру из-за страшного приступа кашля, глухого, жесткого, мучительного, от которого он сотрясался подобно руине и который старался заглушить, прижимая ко рту платок; жилы у него готовы были лопнуть, и весь он побагровел до корней волос.

Приступ прошел. Еще дрожащей рукой дряхлый лев отер выступившие на покрасневших глазах слезы, поправил махровую розу в петлице редингота, глотнул крепкого чая и хрипло прошептал:

— Трефы, да?

И вновь карты легли на зеленое сукно, и воцарилось молчание, как всегда после приступов кашля у дона Диого. Слышалось только прерывистое, свистящее дыхание генерала Секейры, которому в тот вечер ужасно не везло; досадуя на Виласу, своего партнера, генерал, с багровым от прилившей крови лицом, что-то недовольно ворчал про себя.

Раздался нежный звон, и часы эпохи Людовика XV весело и бойко пробили полночь, после чего серебром прозвенела и тут же угасла мелодия менуэта. И вновь наступила тишина. Свет двух больших карсельных ламп, проникавший сквозь алое кружево абажypoв, падал на пунцовую обивку стен и на стулья, бросая на все легкий розовый отблеск и словно обволакивая комнату воздушным облаком, в котором она купалась и погружалась в сон; лишь кое-где на темных дубовых полках поблескивала золотая роспись севрского фарфора, белизна мрамора или глазурь старой майолики.

— Как! Вы все еще сражаетесь? — воскликнул Карлос, отдергивая портьеру и входя к игрокам; до кабинета долетел отдаленный стук бильярдных шаров.

Афонсо придвинул свою взятку и, обернувшись к внуку, с интересом осведомился:

— Ну как она? Уснула?

— Ей много лучше!

Они говорили о первой серьезной пациентке Карлоса, молодой женщине, уроженке Эльзаса, которая была замужем за здешним булочником Марселино и славилась в квартале прекрасными белокурыми волосами, всегда заплетенными в две толстые косы. Она едва не умерла от воспаления легких, и, хотя теперь кризис миновал, Карлос, поскольку булочная помещалась напротив «Букетика», нередко по вечерам пересекал улицу, чтобы взглянуть на больную и успокоить Марселино, неотлучно сидевшего в накинутом на плечи плаще у постели жены: подавляя тяжелые вздохи, он что-то царапал в своей приходо-расходной книге.

Афонсо живо интересовался болезнью эльзаски и был преисполнен благодарности к ней за то, что Карлосу удалось ее спасти. Старик с умилением отзывался о молодой женщине, о ее миловидности, эльзасской опрятности, благодаря чему булочная теперь процветает… Желая ускорить ее выздоровление, Афонсо даже послал ей шесть бутылок «Chateau-Margaux»[11].

— Выходит, опасность миновала, окончательно миновала? — спросил Виласа, запуская пальцы в табакерку и всем своим видом проявляя озабоченность.

— Да, она почти здорова, — отвечал Карлос, подходя к камину и грея замерзшие руки.

На улице просто ужасная стужа! С вечера сильно похолодало, и на ясном, высоком небе звезды теснились и сияли отточенными стальными остриями; и ни один из присутствующих не мог припомнить, чтобы когда-нибудь при его жизни термометр опускался так низко. Впрочем, Виласа утверждал, что в зиму шестьдесят четвертого январь был еще суровее…

— Пожалуй, следует согреться пуншем, не правда ли, генерал? — обратился Карлос к Секейре, шутливо похлопав его по могучему плечу.

— Не возражаю, — пробормотал Секейра, с сосредоточенной неприязнью взиравший на своего червонного валета.

Карлос, все еще замерзший, перемешал, разбросав, угли в камине: посыпались золотые искры и вновь вспыхнуло веселое пламя и заиграло красным отсветом на медвежьей шкуре, где раздобревший Преподобный Бонифасио, развалясь, мурлыкал от наслаждения.

— Эга должен быть счастлив, — вновь заговорил Карлос, пододвигая ноги к огню. — Наконец-то шуба ему пригодилась. Кстати, кто-нибудь из сеньоров видел Эгу в последние дни?

Никто ему не ответил: все были захвачены карточной баталией. Длинная рука дона Диого рассеянно собрала взятку и медленно, среди всеобщего молчания, выбросала трефовую карту.

— О Диого! О Диого! — вскричал Афонсо, содрогнувшись, словно его пронзили кинжалом.

Но он сдержался, а генерал, с разгоревшимися глазами, тут же пристроил своего валета; Афонсо, донельзя расстроенный, выложил трефового короля; Виласа с треском ударил по столу тузом. И среди игроков незамедлительно разгорелся спор вокруг дона Диого, а Карлос, у которого карты вызывали отвращение, наклонясь, принялся чесать мягкий живот почтенного Бонифасио.

— Ты о чем-то спрашивал, сынок? — Афонсо, все еще раздосадованный, встал из-за стола, чтобы набить трубку, служившую ему утешением в неудачах. — Про Эгу? Нет, его никто не видел, он больше здесь не появлялся! Он не больно-то хорошо воспитан, твой Джон…

При имени Эги Виласа перестал тасовать карты и с явным любопытством осведомился:

— А что, он все собирается купить дом?

Афонсо опередил Карлоса с ответом, улыбаясь и раскуривая трубку:

— Он собирается купить дом, завести экипаж, держать лакеев, устраивать литературные вечера, публиковать свою поэму, черт его побери!

— Он был у меня в конторе, — вновь заговорил Виласа, продолжая тасовать карты. — Расспрашивал, во сколько обошелся врачебный кабинет Карлоса, мебель и прочее. Зеленая бархатная обивка, видно, свела его с ума… Поскольку он друг нашего дома, я не стал от него скрывать, что почем, и даже показал ему счета. — Тут Виласа обратился к Секейре, предупреждая его вопрос: — У его матери есть средства, и, думаю, она дает сыну достаточно. Но, по-моему, он собирается заняться политикой. У него есть способности, он хорошо говорит, отец его тоже подвизался на общественном поприще… Все дело в честолюбии.

— Все дело в женщине, — проговорил дон Диого с важностью, не допускавшей возражения, и нежно погладил завитые кончики своих седых усов. — Это написано у него на лице, достаточно на него поглядеть… Все дело в женщине.

Карлос улыбкой поощрил проницательность дона Диого, его наметанный бальзаковский глаз; Секейра, прямодушный старый солдат, полюбопытствовал, кто же дульсинея Эги. Однако старый денди, исходя из глубин своего опыта, заявил, что подобные вещи не предаются гласности и предпочтительнее о них не знать. Затем, проведя худыми и слабыми пальцами по лицу, дон Диого покровительственным тоном уронил свысока:

— Мне Эга по душе, он прекрасно держится; и безо всякой позы…

Сдали карты, и за столом вновь воцарилось безмолвие. Генерал, взглянув на расклад, издал глухое ворчание, выхватил из пепельницы недокуренную папиросу и яростно затянулся.

— Вы столь поглощены вашим порочным занятием, сеньоры, что я, пожалуй, пойду взглянуть на бильярдистов, — проговорил Карлос. — Там Стейнброкен схватился с маркизом и уже проиграл ему четыре мильрейса. Послать вам сюда пунш?

Никто ему не отвечал.

В столь же торжественной тишине священнодействовали и игроки на бильярде. Маркиз, стоя на одной ноге, простерся над бортом и, поблескивая намечающейся лысиной в резком свете двух фарфоровых абажуров, готовил решающий карамболь. Кружес, поставивший на маркиза, забыл о трубке и диване и, нервно теребя свою густую шевелюру, спадавшую до ворота сюртука, неотрывно следил за шаром, то и дело моргая и выставив острый нос. В глубине залы, одетый во все черное, маленький Силвейра, Эузебиозиньо, когда-то бывавший в Санта-Олавии, тоже вытягивал шею в тугом траурном галстуке из черной шерсти; как всегда, хмурый и еще более вялый, чем в детстве, но так же держа руки в карманах, он выглядел столь похоронно, что все в нем казалось воплощением глубокого траура вплоть до черных прилизанных волос и темных стекол пенсне на черной ленте. Возле бильярда ждал своей очереди партнер маркиза граф Стейнброкен: несмотря на извечный страх североевропейца перед необходимостью расстаться с деньгами, он сохранял спокойствие и улыбался, опираясь на бильярдный кий в соответствии с образом британского джентльмена и облаченный, как англичанин, — традиционный, изображаемый на литографиях, — в зауженный редингот с несколько коротковатыми рукавами, длинные клетчатые брюки и ботинки на низком каблуке.

— Ур-ра! — закричал Кружес. — Десять тостанчиков сюда, Силвейринчик!

Маркиз торжествовал: он сделал карамболь и выиграл партию.

— Вы принесли мне удачу, Карлос!

Стейнброкен положил кий и неторопливо отсчитал одну за другой четыре проигранные им серебряные монеты.

Однако маркиз жаждал финского золота и стал призывать графа продолжить баталию.

— Ни в куком слючае!.. Вы згодня опазны! — отвечал дипломат по-португальски; говорил он довольно бегло, но с ужасающим акцентом.

Маркиз настаивал: с кием, словно пастушьим кнутовищем на плече, он наступал на графа, возвышаясь над ним всей своей мощной, статной фигурой. Могучим голосом, привыкшим звучать на пустынных берегах, он шутливо предрекал Стейнброкену печальную судьбу: грозился разорить его, довести до того, что тот будет вынужден заложить свои великолепные перстни и кончит тем, что станет продавать почтовые марки на Графской улице.

Все хохотали; смеялся и Стейнброкен, но смехом отрывистым и принужденным, и при этом в упор глядел на маркиза светло-голубыми, холодными глазами, — в их близорукости таилась твердость металла. Несмотря на свою приязнь к родовитому семейству Соузелас, граф находил подобную фамильярность и все эти неумеренные шутки несовместимыми с его статусом дипломата и представителя могущественной державы. А маркиз — золотое сердце — обнимал его за талию и пылко продолжал:

— Ну, если вы не хотите еще партию, тогда спойте нам, ну хоть немного, Стейнброкен, дружище!

На это дипломат охотно согласился и, охорашиваясь, слегка коснулся бакенбардов и вьющихся светлых волос, напоминавших цветом спелую пшеницу.

Все мужчины в роду Стейнброкенов (как он поведал Афонсо) обладают приятными баритонами, что немало способствовало их успехам на общественных поприщах. Его отец пленил своим голосом старого короля Рудольфа III, и тот сделал его конюшим, однако отец все ночи проводил в королевских покоях за фортепьяно и пел королю лютеранские псалмы, хоралы, саги Далекарлии, в то время как угрюмый монарх курил трубку и тянул пиво, пока наконец, опьяненный религиозным экстазом и черным пивом, не падал на диван, рыдая и пуская слюну. Сам он, Стейнброкен, также отчасти делал свою карьеру за фортепьяно — и когда был атташе, и когда был вторым секретарем. Однако, сделавшись главой миссии, он стал уклоняться от пения, и, лишь когда увидел в «Фигаро» похвалы, расточаемые вальсам князя Артова, русского посланника в Париже, а также басу графа Баста, австрийского посланника в Лондоне, он, вдохновленный столь высокими образцами, осмелился на нескольких интимных вечеринках развлечь гостей финскими песнями. Наконец граф спел на дворцовом приеме. И с той поры он с обычным для него усердием неукоснительно нес свои обязанности «полномочного баритона», как говорил Эга. В мужском обществе за задернутыми портьерами Стейнброкен разрешал себе вполголоса напевать то, что он называл «фривольными песенками», — «Возлюбленный Аманды» или некую английскую балладу:

Oh the Serpentine,

Oh my Caroline…

Oh! [12]

Это «О!» извергалось им, словно стенание, мощно растянутое и вибрирующее, исступленное и все же удержанное в границах пристойности… Но лишь в мужском обществе, за задернутыми портьерами.

Однако в этот вечер маркиз, ведя графа под руку в залу, где стояло фортепьяно, просил его спеть одну из финских песен, в которых так много чувства и от которых так хорошо на душе…

— Ту, где есть словечки frisk, gluzk[13], я от нее в восторге… Ла-ра-ла, ла, ла!

— «Весна», — пояснил дипломат с улыбкой.

Но прежде чем войти в залу, маркиз, оставив графа, сделал знак Силвейре и, отойдя с ним в глубь коридора, под потемневшее полотно, изображающее святую Магдалину, которая предается раскаянию в пустыне, показывая свои полуобнаженные прелести, более приличествующие похотливой нимфе, довольно резко спросил его:

— Я хочу знать. Решили вы наконец или нет?

Вот уже несколько недель между ними велись переговоры о покупке Силвейрой у маркиза пары лошадей. Силвейра надумал завести собственный выезд, и маркиз пытался сбыть ему пару белых кобыл, для его нужд якобы непригодных, хотя лошади отменные, самых чистых кровей. Он просил за них полторы тысячи мильрейсов. Силвейру предупреждали и Секейра, и Травасос, и другие знатоки лошадей, что все это надувательство: у маркиза, мол, своя мораль в подобных торговых сделках и ему ничего не стоит обмануть простака. Но, несмотря на предупреждение, Силвейра, пасуя перед густым басом маркиза, его физической мощью и древностью его рода, не осмелился ответить отказом на его предложение. Все же он колебался: и в этот вечер тоже отвечал с уклончивостью скряги, прижимаясь к стене и почесывая подбородок:

— Я подумаю, маркиз… Полторы тысячи — это большие деньги…

Маркиз угрожающе потряс кулаками:

— Я вас спрашиваю: да или нет! Какого черта… Лошади как с картинки… Черт побери! Да или нет!

Силвейра поправил пенсне и пробормотал:

— Я подумаю… Это же деньги. Деньги всегда…

— А вы что, намеревались расплачиваться бобами? Доведете вы меня до крайности!

Под пальцами Кружеса раздались звучные аккорды фортепьяно; маркиз, страстный любитель пения, тут же забыв про лошадей, на цыпочках прошел в залу. Эузебиозиньо немного помедлил, размышляя и почесывая подбородок; но, едва Стейнброкен начал петь, он неслышной тенью пристроился у двери с раздвинутыми портьерами.

Сидя, по своему обыкновению, довольно далеко от клавиатуры, что заставляло его сильно склоняться над ней, Кружес аккомпанировал певцу, вперив взор в ноты «Финских мелодий». Рядом с ним, держась прямо и чинно, с шелковым платком в одной руке, а другую прижав к груди, Стейнброкен пел веселую песню в ритме победительной тарантеллы, в которой звучали перестуком камешков слова, так очаровавшие маркиза: frisk, slecht, clikst, glukst[14]. Он пел: «Весна — прохладная и зеленая, Северная Весна в стране гор, когда селяне водят хороводы вокруг темных елей; снег, тая, стекает водопадами, бледное солнце ласкает мох, и ветер доносит аромат древесной смолы…» При низких нотах щеки Стейнброкена краснели и надувались. При высоких он весь приподнимался на цыпочки, словно увлекаемый живым ритмом; рука его отрывалась от груди в широком жесте, и драгоценные перстни переливались на пальцах.

Маркиз, со сложенными на коленях руками, казалось, впитывал в себя пение. По лицу Карлоса бродила нежная улыбка: он думал о мадам Ругель — она когда-то посетила Финляндию и порой пела ему «Весну» в часы, когда в ней просыпалась фламандская сентиментальность…

Стейнброкен закончил звонким стаккато и, едва последний звук замер в тишине, отошел от фортепьяно, провел платком по лицу и шее, одернул редингот и поблагодарил Кружеса за аккомпанемент молчаливым shake-hands.

— Браво! Браво! — ревел маркиз и бил ладонью о ладонь, будто молотом по наковальне.

Послышались аплодисменты у дверей: графу аплодировали игроки в вист, только что закончившие партию. Тут же появились лакеи с холодной закуской — крокетами и сандвичами, — предлагая «Сент-Эмильен» или портвейн; а на столе в окружении бокалов пылал в чаше пунш, дразня сладким и тонким ароматом коньяка и лимона.

— И вы, мой бедный Стейнброкен, — воскликнул Афонсо, ласково похлопывая графа по плечу, — еще услаждаете столь прекрасными песнями этих разбойников, ограбивших вас с помощью бильярда?

— Раззорон, да, я раззорон. Благодару, я выпю румочку порто.

— И мы нынче жертвы, — пожаловался генерал, с наслаждением потягивая пунш.

— И ви тож, генерал?

— Да, сеньор, и нас обчистили…

— А что скажет наш друг Стейнброкен по поводу утренних новостей? — спросил Афонсо. — Поражение Мак-Магона на выборах, избрание Греви… Чему следует радоваться, так это окончательному низвержению несносного Брольи и всей его клики. Какова наглость этого тупого академика! Ведь он навязывал всей Франции, всей демократии мнение двух-трех реакционных салонов! А «Таймс» еще их всех превозносит до небес!

— А «Панч»? Вы видели «Панч»? Восхитительно!

Посланник, поставив бокал и вкрадчиво потирая руки, произнес вполголоса свою излюбленную фразу, фразу, как ему представлялось, все объясняющую, — ею он неизменно выражал свое суждение обо всех событиях, упоминаемых в телеграфных сообщениях:

— Это слошно… Все это изклушительно слошно…

Потом разговор перешел на Гамбетту, и, поскольку Афонсо пророчил, что тот скоро сделается диктатором, дипломат, с таинственным видом взяв Секейру под руку, прошептал ему заветное слово, коим он определял всех высших персон: государственных мужей, поэтов, путешественников и теноров:

— Он — силная лишность. Лишность изклушително силная…

— Ловкач он — вот что он такое! — воскликнул Секейра, осушая свой бокал.

И они втроем покинули залу, продолжая спорить о республике, а Кружес мечтательно наигрывал на фортепьяно Мендельсона и Шопена, опустошив перед этим целое блюдо с крокетами.

Маркиз и дон Диого, один с рюмкой «Сент-Эмильен», наслаждаясь его букетом, а другой, по нездоровью, с большой чашкой чая, сидя на диване, также говорили о Гамбетте. Маркиз восхищался Гамбеттой: он единственный во время войны вел себя, как подобает мужчине; а что он при этом «выиграл» или «хотел выиграть», о чем много толкуют, так ему, маркизу, это неизвестно и, по его мнению, не стоит внимания. Гамбетта — неустрашим! Впрочем, и сеньор Греви представляется ему достойным гражданином и наилучшей кандидатурой на роль главы государства.

— А что, он умеет вести себя в обществе? — томно протянул старый лев.

Маркиз видел Греви только в Ассамблее, когда тот председательствовал, и весьма умело.

Дон Диого пробормотал с меланхолическим презрением в голосе, жесте и взгляде:

— Что завидно во всех этих плебеях, так это их здоровье, маркиз!

Маркиз шутливо и дружески принялся утешать дона Диого. Все подобные люди кажутся могучими, поскольку они ворочают могучими процессами, а на самом деле каждый из них страдает или астмой, или каменной болезнью, или подагрой. А дорогой Диого по сравнению с ними просто Геркулес…

— Да, да, Геркулес! Все дело в том, что вы себя изнежили. Недуги — это дурная привычка, приобретенная людьми. С ней следует бороться… Вам необходимо заняться гимнастикой и холодными обливаниями. И вы убедитесь, что сделаны из железа…

— Из ржавого, весьма ржавого… — возразил дон Диого со скорбной усмешкой.

— О какой ржавчине вы говорите! Да если бы я был лошадью или женщиной, я, вне всякого сомнения, предпочел бы вас всем этим слоняющимся здесь подпорченным ветрогонам… Теперь уже нет мужчин вашей закалки, дорогой Диого!

— Теперь нет уже ничего, — отозвался дон Диого с важностью и убежденностью последнего из людей на развалинах погибшего мира.

Однако было уже поздно, и дон Диого допил свой чай и начал укутываться, собираясь домой. Маркиз еще медлил, нежась на диване и посасывая трубку, пока его взор окидывал залу, всегда приводившую его в восторг своей роскошью в стиле Людовика XV, цветочными орнаментами и позолотой, величавыми креслами из Бовэ, словно созданными для покойного расположения в них седалищ, гобеленами в блеклых тонах, изображавшими галантных пастушек, зеленые рощи, барашков с бантами — тени умерших идиллий, пробивающиеся сквозь шелковую основу… В этот час, когда гостиная все более погружалась в сонное оцепенение при мягком и теплом свете догоравших свечей, в ней царили гармония и дух другого века; и маркиз потребовал от Кружеса менуэта, гавота, чего-нибудь, что воскрешало бы Версаль, Марию-Антуанетту, галантный церемониал и аромат пудреных париков. Кружес дал замереть тихой мелодии, растворившейся в жалобном пианиссимо, затем изготовился и грянул, нажав на педаль, «Гимн конституции», Маркизу пришлось спасаться бегством.

В коридоре, сидя на резном дубовом ларе, беседовали Виласа и Эузебиозиньо.

— Все занимаетесь политикой? — мимоходом бросил им маркиз.

Оба заулыбались, а Виласа шутливо отпарировал:

— Надо же спасать родину!

Эузебио, также принадлежавший к партии прогрессистов, жаждал влиять на ход выборов в своем округе, в Резенде, и здесь, в «Букетике», они устраивали с Виласой тайные совещания. Однако в данном случае они говорили о семействе Майа: Виласа не сомневался, что может доверить Силвейре, владельцу поместья по соседству с Санта-Олавией, к тому же почти выросшему вместе с Карлосом, свои огорчения, связанные с домом, где, как ему кажется, к его советам теперь прислушиваются куда меньше; вот, к примеру, он не одобрял того, что Карлос абонировал на весь сезон ложу бенуара…

— Для чего? — вопрошал преданный управляющий. — Для чего, мой дорогой сеньор? Он там и не появляется, все вечера проводит здесь. Сегодня он мне сказал, что посещает театр, когда есть настроение. Но часто ли он там бывает, откуда мне знать? Два-три раза, может, и был за все время. И за это платить не одну сотню мильрейсов! А ведь можно было обойтись полдюжиной соверенов. Во всем должна быть мера. Выходит, ложа абонирована для Эги, Тавейры, Кружеса… Я там не бываю, и вы — тоже. Правда, вы не бываете по случаю траура…

Эузебио с досадой подумал, что и он мог бы сидеть в глубине ложи — если бы его туда пригласили… И пробормотал, вяло улыбаясь:

— Если так пойдет, можно и долгов наделать!

Это слово, столь оскорбительное рядом с именем Майа, чье родовое имущество было вверено его попечениям, возмутило Виласу. Наделать долгов! Еще чего!

— Вы меня не поняли, сеньор! Я жаловался на бесполезные траты, верно, но, слава богу, семейство Майа может себе это позволить! Правда, ежегодный доход тратится полностью, до последнего сейтила, чеки так и летят, словно сухие листья; а ведь до сих пор в обычае было откладывать, копить, делать сбережения. Нынче же все доходы прямо тают…

Эузебио проворчал что-то насчет экипажей Карлоса, девяти лошадей, кучера-англичанина, грумов… Управляющий возразил:

— В этом как раз есть резон. Положение обязывает, и у таких людей все должно быть высшего разбора. А кроме того, расходы на благотворительность… Вот сеньор Афонсо… Он тратит много, да, можно сказать, просто сорит деньгами. Но не на себя: этот сюртук, что на нем, мне знаком уже двадцать лет… Разного рода вспомоществования, пенсионы, деньги, данные в долг, которых он больше никогда не увидит…

— Бесполезные траты…

— Нет, этого я не осуждаю… Таков обычай рода Майа; ни разу из дверей их дома, как мне говорил еще мой отец, никто не вышел не ублаготворенным… Но ложа, которая никому не нужна, кроме Кружеса и Тавейры!

Тут Виласа вынужден был замолчать: в глубине коридора показался Тавейра собственной персоной, с поднятым до самых глаз воротником ulster[15], откуда высовывались концы белого шелкового кашне. Слуга помог ему раздеться; и Тавейра во фраке и белом жилете, вытирая платком холеные, повлажневшие от холода усы, подошел пожать руку дорогому Виласе и милому Эузебио; он совсем замерз, но тем не менее радовался зиме: это так утонченно, вот еще выпал бы снег, то-то было бы шикарно…

— Нет, нет, — запротестовал Виласа, являя образец дружелюбия, — наше португальское солнышко куда лучше…

И они направились в курительную, откуда доносились голоса маркиза и Карлоса: они вели одну из своих глубокомысленных и нескончаемых бесед о лошадях и спорте.

— Вот и Тавейра! Ну и как? Хороша новая примадонна? — посыпались вопросы на вновь прибывшего.

Однако прежде чем дать отчет о дебюте Морелли, новой примадонны, Тавейра потребовал чего-нибудь горячительного. И, лишь погрузившись в кресло рядом с камином и протянув поближе к огню ноги в лакированных ботинках, вдыхая аромат пунша и смакуя папиросу, он наконец объявил, что фиаско она не потерпела.

— На мой взгляд, она — полное ничтожество: ни голоса, ни умения. Но она, бедняжка, так робела, что нам сделалось жаль ее. Мы были снисходительны и наградили ее жидкими аплодисментами… Когда я потом зашел к ней за кулисы, она выглядела довольной.

— Ну а собой-то она хороша? — допрашивал Тавейру маркиз.

— Полновата, — отвечал Тавейра, живописуя словами, словно кистью. — Высокая, с белоснежной кожей, красивые глаза, превосходные зубы…

— А ножка? — маркиз, у которого горели глаза, в волнении провел ладонью по лысине.

На ножки Тавейра не обратил внимания. Он не был поклонником женских ножек…

— Кто там сегодня был? — без интереса спросил Карлос; его одолевала зевота.

— Все, кто обычно… Да, знаешь, кто абонирует ложу рядом с твоей? Граф Гувариньо с женой… Сегодня они там красовались…

Карлос их не знал. Все вокруг принялись ему объяснять: граф Гувариньо, член верхней палаты, высокий, в пенсне, ужасный позер. И графиня, весьма англизированная особа, с волосами морковного цвета и прекрасной фигурой… Нет, Карлос их не знал.

Виласа встречал графа на заседаниях прогрессистов, он там — один из столпов партии. По словам Виласы — даровитый человек. Но что его пугает, так это то, что граф мог абонировать дорогую ложу при его весьма расстроенных делах: всего три месяца тому назад Коммерческий суд опротестовал его вексель на восемьсот мильрейсов…

— Дурак и мошенник, — произнес маркиз с отвращением.

— У них можно недурно скоротать вечерок по вторникам, — отозвался Тавейра, разглядывая свои шелковые носки.

Потом заговорили о дуэли между Азеведо из «Мнения» и Са Нунесом, автором «Короля Пряника», великим чародеем с Графской улицы, а в последнее время — морским министром; поначалу каждый из них бранил другого подлецом и мошенником на страницах газет, а затем последовал вызов, и десять нескончаемых дней Лиссабон, оцепенев, ждал кровопролития. До Кружеса дошел слух, что Са Нунес не хочет драться, поскольку он в трауре по умершей тетке; говорили также, что Азеведо поспешно отбыл в Алгарве. Однако, по словам Виласы, на самом деле министр двора, дабы не допустить поединка, приказал полиции держать обоих противников под домашним арестом.

— Вот мерзавец! — воскликнул маркиз, подводя со своей обычной грубоватой бесцеремонностью итог всему услышанному.

— Министр не так уж неправ, — возразил Виласа, — дуэль может кончиться весьма плачевно…

Все замолчали. Карлос, смертельно хотевший спать, подавив зевок, спросил Тавейру, не видел ли он в театре Эгу.

— Разумеется! Он был, как всегда, при исполнении обязанностей, в ложе Коэнов, на своем посту, разодетый в пух и прах…

— Ну, что касается Эги и супруги Коэна, — подхватил маркиз, — так тут дело ясное…

— Прозрачное, как стекло!..

Карлос, поднявшийся, чтобы зажечь папиросу — хоть как-то разогнать сон, припомнил вдруг превосходное изречение дона Диого: подобные вещи никто досконально знать не может и предпочтительнее ничего о них не знать! Однако маркиз и здесь пустился в тяжеловесные рассуждения. Он одобрительно относился к тому, что Эга наставляет рога Коэну, и усматривал в этом некий акт социальной мести, поскольку Коэн был еврей и к тому же банкир. Маркиз вообще не питал симпатии к евреям, но особенно его чувства и разум восставали против евреев-банкиров. Он готов был понять вооруженного грабителя в лесной чаще, коммуниста, рискующего жизнью на баррикадах. Но банкиры, «Имярек и К°», приводили его в бешенство… И нарушение их семейного покоя он полагал поступком похвальным.

— Уже четверть третьего! — воскликнул Тавейра, взглянув на часы. — И я, государственный служащий, еще здесь, а ведь в десять часов утра я должен приступить к своим обязанностям,

— Чем вы там занимаетесь, в вашем Налоговом управлении, — спросил Карлос. — Играете в карты? Болтаете?

— Занимаемся всем понемножку, лишь бы убить время… Даже иногда работаем…

Афонсо да Майа удалился к себе. Секейра и Стейнброкен уехали. И дон Диого тоже отбыл в старой колымаге, дабы перед сном съесть еще гоголь-моголь и поставить пластырь под заботливым присмотром Маргариды, своей кухарки и последней возлюбленной. Остальные последовали их примеру. Тавейра, вновь закутавшись в ulster, поспешно зашагал к своему жилищу — небольшому дому с прелестным садиком, расположенному неподалеку. Маркизу удалось увезти Кружеса к себе, чтобы тот играл ему на домашнем органе до трех-четырех часов ночи духовную музыку, чьи скорбные звуки воскрешали в памяти маркиза былые любовные утехи, и он проливал слезы, поглощая при этом холодного цыпленка и колбасу. Вдовец Эузебиозиньо, стуча зубами от холода, медленно и угрюмо, словно он шествовал к собственной могиле, направился в публичный дом, где у него была пассия.

Лаборатория Карлоса была готова и выглядела весьма солидно: новый дощатый пол, печи из яркого кирпича, большой мраморный стол, широкий диван, набитый конским волосом, для отдыха после великих открытий; вдоль стен, на подставках и полках, ослепляли блеском металл и стекло; однако неделя проходила за неделей, а все это великолепное оборудование нетронутым и праздным покоилось на свету, падавшем из слухового окна. Лишь по утрам, зарабатывая свой ежедневный тостан, сюда наведывался уборщик и лениво смахивал кое-где пыль метелкой из перьев.

У Карлоса и в самом деле не было времени заняться лабораторией, и он решил еще несколько недель оставить за господом богом исключительную привилегию проникать в суть вещей, как он говорил деду. Ранним утром он посвящал два часа фехтованию со старым Рандоном; затем навещал нескольких больных в своем квартале, где уже успели распространиться и обрасти легендой слухи об излечении Марселины и бутылках бордо, присланных ей старым Афонсо. Карлос приобретал известность. В его врачебном кабинете стали появляться пациенты — обычно молодые, его сверстники, знавшие, что он богат и ему можно не платить: они приходили туда бледные и мрачные, дабы поведать врачу вечную и плохо замаскированную историю рухнувших любовных надежд. Все же Карлос, вылечив от легкого крупа дочь одного бразильца, жившего на Атерро, получил свой первый гонорар — первые заработанные собственным трудом деньги в их семье. Доктор Бербедо пригласил его ассистировать ему при операции по удалению яичников. И наконец (подобного признания Карлос не ожидал так рано) те из его коллег, которые до сей поры, видя, как он правит своими английскими лошадьми, твердили о «таланте Майа», нынче, прослышав о его немногочисленных пациентах, начали говорить, «что он всегда был тупицей». Сам Карлос стал относиться к своему поприщу всерьез. Он написал, тщательно заботясь о слоге, две статьи для «Медицинской газеты» и задумал книгу, где намерен был развивать некоторые общие идеи: книга должна была называться «Медицина древняя и современная». Все оставшееся время уходило у него на лошадей, светские развлечения и посещения антикварных лавок.

Но среди неодолимых рассеяний любознательной натуры, понуждавших его отрываться от интереснейшего патологического казуса и прислушиваться к беседе о какой-нибудь статуе или каком-нибудь поэте, ему не давал покоя давний замысел Эги издавать журнал, который развивал бы общественный вкус, влиял на политику, направлял общественное мнение, сделался бы интеллектуальной силой Лиссабона…

Однако тщетно пытался он напомнить Эге об этом прожекте. Тот, обратив на Карлоса отсутствующий взгляд, ответил:

— Ах, журнал… Да, разумеется, о нем стоит подумать! Мы еще поговорим, я к тебе зайду…

Но он не появлялся ни в «Букетике», ни в кабинете Карлоса на Росио; лишь иногда его видели в Сан-Карлосе, где Эга, если не находился в ложе Коэнов, имел обыкновение укрываться в ложе Карлоса, за спинами Кружеса и Тавейры: оттуда он мог лицезреть Ракел Коэн — и там он молча отдыхал, прислонившись головой к перегородке, словно перенасыщенный счастьем.

Днем (по словам самого Эги) он был постоянно занят: подыскивал себе дом, присматривал обстановку… Однако его часто можно было встретить то фланирующим по Шиадо или Лорето, то мчащимся с видом отважного искателя приключений чуть ли не галопом в наемном экипаже.

Его щегольство все возрастало; с высокомерной дерзостью нового Бруммеля он облачался во фрак с желтыми пуговицами поверх белого атласного жилета; однажды Карлос, зайдя к нему рано утром в «Универсал», застал Эгу бледным от ярости: тот распекал слугу за дурно вычищенные ботинки. Ближайшими друзьями Эги стали ныне некий Дамазо Салседе, приятель Коэна, и кузен Ракели Коэн — безбородый юнец с хитрым и жестким взглядом, чья наружность уже сейчас наводила на мысль о ссудах под тридцать процентов.

Гости «Букетика», особенно те, кто занимал ложу Карлоса, нередко судачили о Ракели, но мнение о ней не было единодушным. Тавейра находил ее «восхительной» и настаивал на этом с пеной у рта. Маркизу же на первый взгляд показалась малособлазнительной эта плоть faisandee[16] тридцатилетней женщины; Кружес и вовсе аттестовал ее как «пошлую ломаку». В газетах, в разделе «Светская хроника», о ней всегда говорилось как об «одной из наших самых элегантных дам»; весь Лиссабон знал ее, ее золотой лорнет на золотой цепочке и ее голубую коляску, запряженную парой вороных. Высокая, очень бледная — особенно при дневном свете, — хрупкая, с какой-то отрешенностью в кротком взгляде и непередаваемой томностью во всем существе, она походила на героиню романа и на полуувядшую лилию; по-настоящему прекрасны были у нее волосы — густо-черные, волнистые, тяжелые, они не поддавались шпилькам и с естественной небрежностью рассыпались по плечам. Говорили, что она начитанна и с ней приятно беседовать. Ее неизменная слабая и усталая улыбка наводила на мысль о душевном надломе. Бедный Эга был от нее без ума. Он познакомился с ней на балу в Фосе; тогда, поглощая пиво в обществе знакомых юнцов, Эга назвал ее медовой камелией; несколько дней спустя он уже заискивал перед ее мужем, а ныне этот борец за народные права, жаждавший крови буржуазии, из-за прекрасной представительницы оной часами рыдал, простершись ничком на постели.

В Лиссабоне повсюду, начиная от Клуба и кончая Гаванским Домом, стали ходить толки «о приручении Эги». А он все еще пытался уберечь свое счастье от людских подозрений. Хитроумие предпринимаемых Эгой мер предосторожности проистекало отчасти из его простодушия, отчасти из романтического пристрастия ко всему таинственному; и потому в самых неудобных местах — где-нибудь на окраине, неподалеку от скотобоен, — он назначал встречу горничной, носившей ему письма от госпожи… Однако во всем его поведении (вплоть до показного равнодушия, с которым он считал часы и минуты) сквозило переполнявшее его тщеславие: кто мог бы еще похвастаться столь изысканной связью? К тому же Эга отлично понимал, что друзья осведомлены о его знаменитом романе во всех подробностях, и, вероятно, потому сам он в обществе Карлоса и других ни разу даже не упомянул имени Ракели и никак не проявлял своих чувств к ней.

Впрочем, однажды ночью, провожая Карлоса домой, — сияла луна, ночь была тихая и светлая, и оба они молчали, — Эга, как видно ощутив в душе неудержимый прилив страсти, вдруг испустил вздох, воздел руки к небу и, устремив взор на светило, продекламировал с дрожью в голосе:

Oh, laisse-toi donc aimer! Oh, l'amour c'est la vie![17]

С его уст это сорвалось как начало признания; Карлос, попыхивая сигарой, молчал.

Но Эга, поняв, что выглядит комично, стушевался и поспешил перевести разговор в чисто литературное русло.

— В конце концов, дорогой, что бы там ни говорили, а старик Гюго…

Карлос про себя вспомнил, как Эга обрушивал на Гюго громы и молнии своего материализма, называя поэта «идеалистическим болтуном», «патетическим болваном», «слюнявым дедулей» и прочими куда худшими прозвищами.

Но этой ночью великий краснобай продолжал:

— Ах, старик Гюго! Старик Гюго — героический поборник вечных истин… Нужен хоть какой-то идеал, черт возьми! Впрочем, идеал может стать реальностью…

И, свершив сей акт раскаяния, Эга удалился, будя шагами тишину Атерро.

Несколько дней спустя Карлос в своем кабинете на Росио как раз простился с пациентом, неким Виегасом, который еженедельно докучал ему нудными описаниями своего недуга, — он страдал несварением желудка, — когда из-за портьеры в дверях кабинета вдруг появился Эга в синем рединготе, перчатках gris-perle[18] и пухлой папкой в руке.

— У тебя еще дела, доктор?

— Нет, милый франт, я собирался уходить.

— Прекрасно. Я пришел развлечь тебя моей прозой… Небольшая часть «Атома»… Сядь здесь. И слушай.

Сам Эга сел за стол, отодвинул книги и бумаги Карлоса, вынул рукопись, разгладил ее, ослабил воротник, и Карлос, присевший на край дивана с оторопелым лицом и сложенными на коленях руками, был почти безо всякого перехода перемещен от урчания в животе Виегаса в шум толпы в еврейском квартале старого Гейдельберга.

— Но погоди! — воскликнул он. — Дай мне хоть дух перевести. И потом, это же не начало твоей книги! Здесь же не про Хаос…

Эга откинулся на спинку стула, расстегнул редингот и тоже перевел дух.

— Нет, нет, это — не первый эпизод… Это не Хаос, а уже пятнадцатый век… В книге такого рода можно начинать и с конца… Мне было удобнее сначала написать этот эпизод: он называется «Еврейка».

«Ракел Коэн!» — догадался Карлос.

Эга еще ослабил воротник — и продолжал читать, воодушевляясь, подчеркивая слова, чтобы заставить их ожить, наполняя раскатами голоса звучные концовки абзацев. После мрачного живописания средневекового квартала в Гейдельберге необыкновенный Атом, «Атом Эги», появился вновь, найдя пристанище в сердце блестящего принца Франка, поэта, рыцаря без страха и упрека, незаконнорожденного сына императора Максимилиана. И это героическое сердце трепетало от любви к еврейке Эстер, прекрасной жемчужине Востока, дочери старого раввина Соломона, великого законоведа, преследуемого религиозным фанатиком, главой ордена доминиканцев.

Атом повествовал обо всем этом в монологе, столь же усеянном образами, как плащ пресвятой девы — звездами, и сей монолог был признанием Эги в любви к супруге Коэна. За ним следовала пантеистическая интермедия: гремели хоры цветов и хоры светил, воспевая на языке лучей и ароматов красоту, грацию, чистоту и божественную душу Эстер — душу Ракел… Вслед за интермедией развертывалась горестная драма: бегство еврейской семья через леса, кишащие ведьмами, и дикие средневековые селения; перекресток, где их ждал на рослом скакуне с тяжелым копьем принц Франк, подоспевший защитить Эстер от толпы религиозных фанатиков, которая гналась за ними, чтобы сжечь раввина и его еретические книги; сражение и принц, пронзенный копьем рейтара, умирает на груди прекрасной Эстер, которая также испускает последний вздох, сливаясь с принцем в предсмертном поцелуе. Все это извергалось бурным, клокочущим потоком фраз со всеми модными красотами и вымученной выспренностью стиля, обилием красок, безудержно расточаемых автором, дабы подчеркнуть колорит эпохи.

В конце Атом восклицал с гулкой торжественностью полнозвучного органа: «Так остыло, остановилось отважное сердце, в котором я обитал; и я, улетучившееся начало жизни, ныне свободный, взмыл к звездам, унося с собой чистую сущность этой бессмертной любви».

— Ну, что ты скажешь? — проговорил Эга в изнеможении и весь дрожа.

Карлос мог лишь ответить:

— Весьма выразительно.

И затем уже всерьез похвалил некоторые сцены, хор цветов, чтение Екклезиаста — ночью, на развалинах башни Оттона — и многие персонажи, созданные поэтической фантазией автора.

Эга, по обыкновению куда-то спешивший, сложил рукопись, облачился в редингот и уже со шляпой в руке спросил:

— По-твоему, это заслуживает внимания?

— Ты хочешь издать?

— Нет, но я хотел бы… — И Эга замолчал, залившись краской.

Карлос все понял лишь несколько дней спустя, наткнувшись в «Газете Шиадо» на сообщение «об имевшем место в доме многоуважаемого сеньора Якоба Коэна чтение нашим другом Жоаном да Эгой одного из наиболее ярких эпизодов его книги «Мемуары Атома». И далее журналист делился с читателями собственным впечатлением: «В этом эпизоде описываются муки, выпавшие во времена религиозной нетерпимости на долю тех, кто был привержен Закону Израилеву. Какая мощь фантазии! Какая изысканность стиля! Впечатление было поистине необычайным, и, когда наш друг закончил чтение сценой, где герой погибает, мы увидели слезы на глазах многочисленных уважаемых представителей еврейской общины». Эга пришел в бешенство! Бледный и растерянный, он ворвался вечером в кабинет к Карлосу:

— Вот скоты! Ну и скоты эти писаки репортеры! Читал? «Слезы на глазах многочисленных и уважаемых представителей еврейской общины»! Сделали меня посмешищем… И еще «изысканность стиля»! Что за ослы! Что за идиоты!

Карлос, разрезавший листы новой книги, утешал его. Такова уж наша национальная манера говорить о произведениях искусства… Не стоит так выходить из себя…

— Нет, честное слово, мне хотелось разбить физиономию этому гнусному писаке!

— Ну и что же ты этого не сделал?

— Он — приятель Коэнов.

И, продолжая изливать хулу на газетных писак, Эга, словно тигр, метался по кабинету. В конце концов безразличие Карлоса заставило его накинуться на друга:

— Что это за книга, от которой ты не можешь оторваться? «Nature parasitaire des accidents de L'impaludisme…»[19] Какая blague[20] твоя медицина! Вот скажи мне: отчего, когда я ложусь в постель, у меня такой зуд в руках?

— Черви, насекомые… — пробормотал Карлос, не отрывая глаз от книги.

— Сам ты насекомое! — рассердился Эга, хватаясь за шляпу.

— Ты уже уходишь, Джон?

— Ухожу, у меня дела. — Задержавшись возле портьеры, Эга грозно потряс зонтиком и повторил, чуть не плача от злости: — Эти ослы репортеры! Отбросы общества!

Минут через десять Эга неожиданно вернулся и, уже успокоившись, проговорил:

— Послушай. Я совсем забыл. Хочешь, я представлю тебя графу и графине Гувариньо?

— Никакого особенного желания у меня нет, — отвечал Карлос, помолчав и поднимая глаза от книги. — Но и особенных возражений тоже.

— Прекрасно, — сказал Эга. — Они давно хотят с тобой познакомиться, графиня мне просто покою не дает… Умнейшие люди, приятнейший дом… Итак, решено! Во вторник я заеду за тобой в «Букетик», и мы отправимся «гувариниться».

Карлос остался размышлять над предложением Эги и тем, что тот деликатно подразумевал под «настояниями» графини. Он вспомнил, что графиня — близкая подруга Ракели Коэн: в последний раз, в Сан-Карлосе, соседство их лож позволило ему подметить брошенные ею в его сторону взгляды… Да, если пользоваться лексиконом Тавейры, графиня определенно «делала глазки» Карлосу. Карлос находил ее весьма пикантной: кудрявые рыжие волосы, заносчиво вздернутый носик, темные, блестящие, выразительные глаза. Она была отлично сложена, и ее белая кожа была, как это ощущалось даже издали, нежна, словно атлас.

Этот скучный дождливый день Карлос намеревался закончить дома, за работой возле камина, облаченным в robe-de-chambre. Ho за кофе и сигарой взор графини заблестел перед ним в сигарном дыму, она стала «делать ему глазки», вставая соблазном между ним и его трудовым вечером, пробуждая в жилах горячую кровь молодости… И во всем виноват был Эга, этот Мефистофель из Селорико!

Карлос оделся и поехал в театр. Однако когда он, войдя в ложу, сел, в белом жилете и с черной жемчужиной у ворота, готовый к встрече с графиней, вместо кудрявых рыжих волос он увидел черную жесткую шевелюру мальчика-негра, лет двенадцати, с большим плоским носом и блестящей черной кожей; одет он был в куртку с желтыми пуговицами и большим отложным воротником; рядом с ним сидел негритенок помладше тоже в школьной форме и ковырял в носу пальцем в лайковой перчатке. Их похожие на чернильный орех глаза, отливавшие тусклым серебром, метали вокруг быстрые взгляды. Особа, их сопровождавшая, скрывалась в глубине ложи, страдая, по-видимому, жестоким насморком.

Давали «Лючию» в бенефис второй исполнительницы. Ни Коэны, и Эга не присутствовали. Многие ложи пустовали, являя взорам потертость далеко не новой красной обивки. Дождливый вечер с порывами юго-западного ветра, казалось, проникал сюда, обдавая унынием и обволакивая теплой сыростью. В креслах, тоже пустовавших, одиноко сидела дама в белом атласном платье; Эдгар и Лючия пели вразнобой; газовый свет еле теплился, и смычки скрипок касались струн тоже словно в полусне.

— Что за беспросветность! — сказал Карлос, обращаясь к Кружесу, укрывшемуся в темном углу ложи.

Кружес, погруженный в spleen[21], сидел, облокотясь на ручки кресла и запустив пальцы в волосы, весь в глубоком трауре меланхолии; он ответил замогильным голосом:

— Невыносимо.

Вечер все равно пропал, и Карлос остался. Мало-помалу черный мальчик, от которого Карлос не мог отвести глаз, восседавший на обитом зеленым репсом кресле графини, возле барьера ложи, на котором сейчас вместо прекрасной женской руки красовался обшлаг школьной куртки, — мало-помалу этот мальчик, против своего желания, вызвал в воображении Карлоса образ графини, он вспомнил элегантность ее туалетов, и никогда еще не представлялись ему столь восхитительными, как теперь, когда он их не видел, тугие кольца ее рыжих, с красноватым отливом, волос, словно обожженных внутренним пламенем. Черты лица мальчика в ложе были неразличимы: оно казалось темной проплешиной в жесткой густой шевелюре. Кто были эти широконосые африканцы и почему они сидели в ложе графини?

— Ты заметил, что за физиономии там, Кружес?

Кружес, по-прежнему пребывая в позе надгробной статуи, буркнул нечто нечленораздельное.

Карлос понял, что приятеля лучше оставить в покое.

Однако тот, когда хор запел уж вовсе не в лад, вдруг сам вскочил с кресла:

— Экое непотребство… Такую оперу! — вскричал он, натягивая в ярости пальто.

Карлос отвез его в своем экипаже на Цветочную улицу, где Кружес обитал вместе с матерью и сестрой, и весь остальной путь до «Букетика» не переставал сокрушаться о погубленном для занятий вечере.

Слуга Карлоса, Батиста (в домашнем обращении — Тиста), ждал его, читая газету в уютной передней «покоев мальчика», обитой вишневым бархатом и украшенной изображениями лошадей и развешанным по стенам старинным оружием; обстановку довершали кушетки, обитые тем же вишневым бархатом. Передняя в этот час была ярко освещена двумя лампами под стеклянными абажурами на дубовых подставках с резьбой в виде виноградных листьев.

Карлосу было одиннадцать лет, когда Батисту взяли к нему камердинером; в Санта-Олавии тот появился вместе с Брауном, а до того он служил в камердинерах у английского посланника сэра Геркулеса Моррисона в английской миссии в Лиссабоне и неоднократно сопровождал посланника во время его визитов в Лондон. Когда Карлос учился в Коимбре, Батиста сделался доверенным лицом старого Афонсо: постоянно сносясь с камердинером, дед знал от него все касательно внука. Затем Батиста путешествовал с Карлосом по свету: они вместе страдали от качки на пароходах, вместе поглощали сандвичи в привокзальных буфетах; Тиста стал наперсником юного Карлоса. Теперь это был пятидесятилетний человек, стройный, крепкий, с округлой седоватой бородкой и видом, пожалуй, даже чересчур джентльменским. Когда он шел по улице, такой прямой в своем рединготе, лайковых перчатках, начищенных до блеска ботинках, держа в руке индийскую трость, его можно было принять за важного чиновника. Однако он оставался все тем же хитроумным и веселым Тистой, как в те времена, когда он учился вальсировать и наносить боксерские удары в грубой толчее лондонских балов для простонародья или когда позднее, на каникулах в Коимбре, сопровождал Карлоса в Ламего и помогал ему перелезать через садовую ограду дома, где обитал секретарь Министерства финансов со своей весьма ветреной супругой.

Карлос прошел в кабинет за книгой, вернулся в спальню и устало опустился в кресло. Мягкий свет ламп падал на приготовленную постель, освещая под шелковым балдахином тончайшее белье с прошивками и кружевами,

— О чем пишет сегодня «Вечерняя газета»? — спросил, зевая, Карлос, пока Батиста снимал с него ботинки.

— Я прочел ее вдоль и поперек, сеньор, но не обнаружил ничего примечательного. Во Франции царит спокойствие… А подробностям нельзя верить: наши португальские газеты вечно перевирают все иностранные имена и названия.

— Ох уж эти журналисты! Сеньор Эга просто в бешенстве от их писаний…

Пока Батиста с присущим ему усердием готовил грог, Карлос уютно расположился на постели, лениво раскрыл книгу, полистал страницы, закрыл ее, взял папиросу и, смежив веки, курил в состоянии полного блаженства. Сквозь задернутые тяжелые портьеры было слышно, как ветер обрушивался на деревья и потоки дождя стекали по оконным стеклам.

— Ты знаешь что-нибудь о семействе Гувариньо, Тиста?

— Я знаком с Шафраном, сеньор, камердинером графа… Он и камердинер, и за столом прислуживает.

— Ну и что же говорит этот твой Ураган? — лениво продолжал Карлос после некоторого молчания.

— Шафран, мой сеньор! Мануэл зовется Шафран. А сеньор Гувариньо кличет его Романом, потому что до этого у него был камердинер Роман. И это нехорошо: ведь у каждого человека есть свое имя. Мануэл зовется Шафран. И Шафран недоволен…

И Батиста, поставив к изголовью поднос с грогом, сахарницей и папиросами, изложил Карлосу все, что он узнал от Шафрана. Граф де Гувариньо — зануда и скряга; в нем нет ни малейшего благородства: он подарил Роману (Шафрану) костюм из светлого шевиота, но такой поношенный и к тому же еще весь в чернильных пятнах, оттого что граф вытирал перья о штанину и рукав, — Шафрану ничего не оставалось, как выбросить подарок. Граф с графиней сильно не ладят: однажды, когда Шафран прислуживал за столом, они так поссорились, что графиня сдернула скатерть со всеми бокалами и блюдами на пол. И в другой раз она сделала то же самое: граф как примется нудить и долбить про что-нибудь, тут она и взвивается. И все из-за денег. Старому Томпсону уже надоело раскошеливаться.

— А кто этот старый Томпсон, что возник вдруг перед нами в столь поздний час? — спросил Карлос, невольно проявляя интерес к предмету их разговора.

— Старый Томпсон — отец сеньоры графини. Сеньора графиня в девичестве была мисс Томпсон, из Томпсонов, живших в Порто. Сеньор Томпсон последнее время не желал больше ссужать зятя ни единым реалом; и сеньор граф, разъяренный этим, как-то раз при Шафране кричал жене: мол, она и ее папаша должны помнить, что они всего-навсего торговцы и лишь благодаря ему, графу, она сделалась графиней; и да простит меня сеньор, графиня в ответ на это послала тут же за столом его графство, ко всем чертям… Все это Шафрану не по нутру.

Карлос отхлебнул грога. На языке у него так и вертелся вопрос, но он не решался задать его камердинеру. Затем, поразмыслив, что глупо соблюдать приличия в отношении людей, которые за обедом в присутствии лакея бьют посуду и посылают ко всем чертям титулованных предков, спросил:

— А что говорил твой Шафран о сеньоре графине, Батиста? Она позволяет себе развлечения на стороне?

— Думаю, что нет, мой сеньор. Но ее любимая горничная, шотландка, та — особа не слишком строгих правил. И графине не подобает быть с ней в такой дружбе…

В комнате воцарилось молчание, дождь еще сильнее барабанил по стеклу.

— Теперь о другом, Батиста. Вспомни-ка, давно ли я писал мадам Ругель?

Батиста вытащил из внутреннего кармана ливрейного фрака записную книжку, приблизился к свету, нацепил на нос пенсне и размеренно прочитал записи по датам: «Первое января — телеграмма с поздравлениями по случаю Нового года. Мадам Ругель, «Отель д'Альб», Елисейские поля. Париж. Третье января — телеграмма от мадам Ругель с ответными поздравлениями, дружескими чувствами и сообщением об отъезде в Гамбург. Пятнадцатое января — письмо на имя мадам Ругель, Вильгельмштрacce, Гамбург, Германия». Больше ничего. Вот уже пять недель, как молодой господин ничего не писал мадам Ругель…

— Нужно написать завтра же, — сказал Карлос.

Батиста сделал пометку.

После длительной затяжки Карлос вновь нарушил сонный покой спальни:

— Мадам Ругель — красавица, не правда ли, Батиста? Самая красивая женщина из тех, что ты видел в своей жизни!

Старый слуга положил записную книжку в карман и отвечал, нимало не колеблясь:

— Мадам Ругель — женщина весьма приметная. Но самой прелестной из всех, что я видел, была, с вашего позволения, гусарская полковница, которая приходила к вам в отель в Вене.

Карлос бросил папиросу на поднос, натянул поплотнее одеяло и, охваченный волной приятных воспоминаний, воскликнул, подражая высокопарному стилю студенческих сборищ в «Селасском замке»:

— О сеньор Батиста, вам изменяет вкус! Мадам Ругель была поистине рубенсовская нимфа, сеньор! Мадам Ругель своим великолепием напоминала богинь с полотен Возрождения, сеньор! Мадам Ругель была бы достойна разделить императорское ложе с самим Карлом Пятым… Удалитесь, сеньор!

Батиста прикрыл Карлоса еще couvre-pieds[22], окинул спальню придирчивым взглядом и, удовлетворенный царившим в ней порядком, вышел; Карлосу не спалось, но думал он не о прелестной гусарской полковнице и не о мадам Ругель. Ему чудилась на темном фоне портьер, в золотом ореоле, исходившем от ее распущенных волос, графиня Гувариньо, женщина, которая не обладала великолепием богини с полотен Возрождения, подобно мадам Ругель, и не была самой прелестной женщиной из всех виденных доселе Батистой, подобно гусарской полковнице; но со своим вздернутым носом и большим ртом она сильнее занимала воображение Карлоса, ибо в тот вечер он ждал ее, а она не появилась.

В назначенный вторник Эга не заехал за Карлосом в «Букетик», чтобы отправиться с ним «гувариниться». И теперь уже Карлос несколько дней спустя зашел как бы невзначай в «Универсал» и напомнил Эге со смехом:

— Ну, так когда же мы «погуваринимся»?

Этим же вечером в Сан-Карлосе, где давали «Гугенотов», в антракте Эга представил Карлоса графу Гувариньо, встретившись с ним в проходе между ложами. Граф был весьма любезен: он вспомнил, что не раз имел удовольствие любоваться Санта-Олавией, проезжая мимо, когда гостил у своих старых друзей в «Междуречье» — тоже прекрасном имении. Поговорили о Доуро, о Бейре, о красоте тамошних пейзажей. Для самого графа во всей Португалии существовали одни лишь поля Мондего; впрочем, его пристрастие к этим местам было простительно: там, среди плодородных долин, он родился и вырос; и граф стал рассказывать о Формозелье, где в их родовой усадьбе живет его старая и больная мать, вдовствующая графиня…

Эга, который делал вид, что упивается рассказом графа, тут же затеял спор, защищая, словно догмат веры, большую по сравнению с Мондего живописность Миньо, «этого поистине райского уголка». Граф слушал его с улыбкой: все это не что иное, заметил он Карлосу, дружески похлопывая Эгу по плечу, как соперничество двух провинций. Соперничество вполне естественное и здоровое, по его мнению…

— Вот так же, к примеру, соперничают Лиссабон и Порто, — продолжал граф. — Или Венгрия с Австрией… Почему-то это порождает жалобы. А я, если бы мог, напротив, стал бы разжигать подобную ревность и даже науськивать соперников друг на друга — простите, что я выразился не слишком изысканно. В такой борьбе двух самых больших городов королевства многие видят лишь повод для мелочных распрей, а я вижу поступь прогресса. Поступь цивилизации!

Граф провозглашал все эти истины, чувствуя себя оратором на трибуне, вознесенным над толпой, которой он бросал, словно бесценные дары, сокровища своего разума. Речь его лилась размеренно и звучно; завораживающе сверкали стекла золотого пенсне; а нафабренные усы и небольшая эспаньолка придавали его лицу нечто ученое и одновременно фатовское.

Карлос на все это отвечал: «Вы совершенно правы, граф». А Эга добавил: «Вы умеете извлечь из всего глубокий смысл, Гувариньо». Граф принял горделивую позу, и все трое сосредоточенно помолчали.

Затем граф открыл дверь своей ложи; Эга незаметно исчез. А Карлос, тут же представленный графине в качестве «сеньора, абонирующего соседнюю ложу», обменялся с ней крепким shake-hands, заставившим зазвенеть бесчисленные серебряные браслеты и индийские Mangles[23], нанизанные поверх ее черной, на дюжине пуговок, перчатки.

Графиня, немного порозовев и чуть нервничая, сообщила Карлосу, что видела его прошлым летом в Париже в нижнем салоне Английского кафе; она даже вспомнила, что в тот вечер там сидел какой-то отвратительный старик, перед которым стояли уже две опустошенные бутылки, и он громко рассказывал какие-то ужасные истории о Гамбетте, желая обратить на себя внимание посетителей за соседним столом: один из них, не выдержав, запротестовал, а другой не обращал на старика никакого внимания — этот другой был старый герцог де Граммон. Граф провел рукой по лбу, явно обескураженный: он решительно не мог припомнить ничего из того, что рассказывала графиня! Он горько посетовал на свою память. Вещь столь необходимая для человека, который находится в гуще общественной жизни, — память! А он, к несчастью, ужасно беспамятен. Вот, к примеру, он прочел (что должен сделать каждый) двадцать томов «Всеобщей истории» Чезаре Канту, и читал их со вниманием, запершись у себя в кабинете, всецело погрузившись в описываемые события. И что же, господа, — все прочитанное вылетело у него из головы, так он и остался без знания истории!

— А у вас, сеньор Майа, хорошая память?

— Вполне приличная.

— Вы обладаете бесценным даром!

Графиня, прикрывшись веером, с принужденным видом озирала партер: казалось, ребяческая болтовня ее мужа унижала и мучила ее. Карлос поспешил перевести разговор на оперу. Как прекрасно спел Пандолли партию Марселя! Графиня не выносила Корчелли, тенора с резкими верхами и чрезмерной тучностью, превращавшей его в комический персонаж. Но где теперь — напомнил Карлос — найдешь хорошего тенора? Сошло со сцены поколение Марио, поколение великих певцов, которые так вдохновенно воплощали лирических героев. Николини — это уже не то… Вспомнили Патти: графиня обожала ее, она восторгалась волшебной грацией певицы, ее голосом, похожим на золотой дождь!..

Глаза графини сияли и были так красноречивы; ее пышные волнистые волосы отливали багряным золотом, и при каждом ее движении в воздухе, душном от газа я скопления людей, распространялся опьяняющий аромат вербены. На ней было черное вечернее платье с жабо из черных кружев в стиле Валуа, туго охватывавшем шею, на котором алели две пунцовые розы. И все в ней дышало вызовом и предлагало перейти к нападению. Стоя возле жены, граф молчал и сосредоточенно похлопывал себя по бедру сложенным цилиндром.

Начался четвертый акт; Карлос поднялся, и его взгляд натолкнулся на Эгу: из ложи Коэнов, расположенной напротив ложи Гувариньо, тот в бинокль рассматривал Карлоса и графиню и что-то говорил Ракели, которая с улыбкой слушала Эгу, лениво и рассеянно взмахивая веером.

— Мы принимаем по вторникам, — сказала графиня Карлосу; конца произнесенной шепотом фразы Карлос не расслышал, но увидел, как графиня ему улыбнулась.

Граф вышел проводить его в фойе.

— Для меня всегда большая честь, — говорил он Карлосу, — познакомиться с людьми, которые чего-то стоят в этой стране. Вы из числа столь редких, к несчастью, людей.

Карлос сделал протестующий жест. Но граф продолжал своим звучным, размеренным голосом:

— Я вам не льщу. Я никогда не льщу… Но вам я могу сказать, ведь вы принадлежите к элите: беда Португалии в отсутствии настоящих людей. Это страна без личностей. Нужен епископ? Нет епископа. Нужен экономист? Нет экономиста. И так во всем. То же самое вы видите и среди ремесленников. Вам нужен хороший обойщик? Нет хорошего обойщика…

Торжественное звучание инструментов и голосов, вырвавшееся из полуоткрытой двери ложи, заглушило речь графа, вещавшего об отсутствии фотографов. Он прислушался, застыв с поднятой рукой:

— Это «Освящение мечей», да? Ах! Давайте послушаем… Этот хор всегда полезно послушать. В нем столько философии… Печально, что он так живо напоминает времена религиозной нетерпимости, но все же в нем, неоспоримо, есть философия!

VI

В то утро Карлос без предупреждения отправился навестить Эгу в его новом жилище — знаменитой «Вилле Бальзак», которую этот фантазер замышлял нанять и устроить по своему вкусу со дня приезда в Лиссабон и где он наконец обосновался. Эга дал своему жилищу такое литературное название по тем же причинам, каковые побудили его искать дом в отдаленном предместье, пустынном Французском Утесе; он хотел, чтобы имя Бальзака, его вдохновителя, сельская тишь, чистый воздух — все благоприятствовало его занятиям в часы, посвященные искусству и идеалу. Ибо он был намерен запереться в сей литературной обители и закончить «Мемуары Атома». И лишь удаленность его нового жилища от центра столицы заставила его нанять помесячно экипаж.

Карлосу пришлось порядком поплутать, прежде чем он отыскал дом Эги: тот оказался вовсе не похож на описанное Эгой уединенное шале, которое должно было открыться взору сразу перед площадью Милосердия в тенистой зелени деревьев и порадовать глаз свежестью окраски. Карлос доехал до Креста четырех дорог и очутился перед длинной тропой, спускавшейся по склону холма, но все же доступной для экипажей; и вот здесь-то, в сторонке, за оградой, перед ним возник домина с грязными стенами, двумя каменными ступеньками у входа и новыми занавесками пронзительно-красного цвета.

Однако в то утро Карлос тщетно дергал колокольчик и стучал дверным молотком, тщетно пытался докричаться до кого-нибудь, стоя перед садовой оградой: «Вилла Бальзак» пребывала безгласной и словно необитаемой в своем сельском отшельничестве. И все же Карлосу почудилось, что до того, как он дал знать о прибытии гостя, в доме хлопали пробки от шампанского.

Когда Эга узнал о бесплодном визите Карлоса, он вознегодовал на слуг: как они посмели оставить дом и превратить его в таинственную Нельскую башню…

— Приезжай завтра; и, если никто не отзовется, проникни в дом через окно и подожги его, как это сделали когда-то с Тюильри.

Но на следующий день «Вилла Бальзак» встретила Карлоса во всем параде: у дверей красовался в синей куртке с металлическими пуговицами и белоснежном, туго накрахмаленном галстуке «паж» — юнец с отвратительно порочным лицом; два верхних окна с зелеными репсовыми шторами были открыты и жадно пили зимний свежий воздух и солнце, а на площадке узкой устланной красным ковром лестницы Эга в немыслимом robe-de-chambre из узорчатой парчи XVIII века, явно из придворного гардероба какого-то своего предка, приветствовал гостя земным поклоном:

— Добро пожаловать, принц, в скромный приют философа!

Широким жестом он отодвинул зеленую, но какого-то блеклого и некрасивого оттенка, репсовую портьеру и ввел «принца» в залу, где господствовал тот же зеленый репс: им была обита ореховая мебель, затянут потолок, стены; зеленая репсовая скатерть с бахромой покрывала стол; и даже висевшее над диваном овальное зеркало не отражало ничего, кроме зеленого репса.

В гостиной не было ни картин, ни цветов, ни безделушек, ни книг, лишь на этажерке стояла статуэтка, изображавшая Наполеона I на земном шаре в многократно запечатленной роковой позе — с выпяченным животом и одной рукой, заложенной за спину, а другой погребенной в недрах жилета. Рядом, в колпачке из золотой бумаги, ждала вместе с двумя высокими бокалами бутылка шампанского.

— Почему ты держишь здесь Наполеона, Эга?

— В качестве объекта для хулы, — отвечал Эга. — На нем я упражняюсь в речах против тиранов…

Эга, сияя, потер руки. В то утро он пребывал в состоянии пылкой восторженности. И пожелал немедленно показать Карлосу свою спальню: она была отделана кретоном с белым цветочным узором по красному фону, и всю комнату заполняла собой необъятная кровать. Казалось, именно она — средоточие, основа «Виллы Бальзак», то место, где разыгрывается художественная фантазия Эги. Кровать была деревянная, низкая, наподобие софы и покрыта кружевным покрывалом; по обе стороны возле нее — пушистые красные ковры, а над ней — просторный балдахин из индийского алого шелка, окутывавший ее пышным шатром; внутри него, над изголовьем, словно в доме терпимости, блестело зеркало.

Карлос, сохраняя серьезный вид, посоветовал Эге убрать зеркало. Тот окинул постель задумчивым и нежным взором и сказал, облизнув кончиком языка губы:

— В этом есть свой шик…

На ночном столике возвышалась груда книг: «Воспитание» Спенсера рядом с томиком Бодлера, под «Логикой» Стюарта Милля — роман Дюма «Шевалье де Мезон-Руж». На мраморной доске комода стояла еще одна бутылка шампанского с двумя бокалами; плохо прибранный туалет являл взору огромную коробку рисовой пудры, а также манишки и белые галстуки Эги; тут же лежал пакет с дамскими шпильками и щипцы для завивки.

— А где же ты работаешь, Эга, где ты пишешь свою книгу?

— Здесь, — ответил Эга, со смехом указывая пальцем на постель.

Но потом Эга позволил Карлосу заглянуть в его рабочий уголок, отгороженный ширмой возле окна и целиком занятый столиком на изогнутых ножках, на котором Карлос среди пачек превосходной почтовой бумаги с. удивлением обнаружил «Словарь рифм»…

Из спальни друзья перешли в столовую: обозрение дома продолжалось.

В столовой, почти пустой и выкрашенной в желтый цвет, сосновый шкаф уныло хранил дешевый набор новой посуды; на оконной задвижке висела какая-то красная одежда, по виду женский халат.

— Здесь все непритязательно и просто, — пояснил Эга, — как и подобает человеку, который питается корочкой Идеала и двумя ломтиками Философии. А теперь кухня!

Он отворил дверь. В открытые окна кухни вливался свежий деревенский воздух; были видны деревья в саду и зеленые поля вдали, а внизу сверкали белизной на солнце вытянувшиеся в ряд дома; навстречу вошедшим поднялась, сбросив с колен кота, усыпанная веснушками крепкая девушка с газетой «Новости» в руке. Эга представил ее шутливо:

— Это сеньора Жозефа, она незамужняя, темперамент у нее сангвинический, искусная кулинарка и, как можно судить по листкам, зажатым в ее лапках, любительница полезного чтения!

Девушка улыбалась, ничуть не смущаясь, вероятно, уже привыкшая к богемным замашкам своего хозяина.

— Сегодня я не обедаю дома, Жозефа, — продолжал Эга тем же тоном. — Этот прекрасный юноша перед вами — герцог «Букетика» и принц Санта-Олавии — накормит сегодня своего бедного друга-философа… И поскольку я могу возвратиться поздно, когда сеньора Жозефа уже будет предаваться безгрешным снам или грешному бодрствованию, я хочу распорядиться, чтобы завтра к ленчу мне подали двух аппетитных куропаток.

И Эга уже другим тоном, сопровождая свои слова, обращенные к Жозефе, многозначительным взглядом, добавил:

— И чтобы куропаточки были хорошо зажарены и подрумянились. Подать их, понятно, холодными… Как обычно.

Он взял Карлоса под руку, и они вернулись в гостиную.

— Скажи откровенно, Карлос, как ты находишь мою «Виллу Бальзак»?

Карлос отозвался о «Вилле» так же, как и о «Мемуарах Атома»:

— Весьма выразительно.

Но тут же принялся хвалить чистоту воздуха, вид из окон, кретоновую обивку спальни. И кроме того, для одинокого молодого человека в качестве кельи, где он творит…

— Я, — прервал его Эга, прохаживаясь по гостиной и держа руки в карманах своего немыслимого robe-de-chambre, — я не выношу всех этих bibelots[24], всего этого старья, древностей, антикварной мебели… Какого черта! Обстановка должна гармонировать с мыслями и чувствами человека, который ею пользуется. Я не думаю и не чувствую так, как думал и чувствовал рыцарь шестнадцатого века, почему же я должен окружать себя вещами шестнадцатого века? Ничто не ввергает меня в столь глубокую меланхолию, как поставленное в современной гостиной старинное бюро эпохи Франциска Первого, возле которого ведутся разговоры о выборах или повышении денежного курса! Вообрази себе прекрасного рыцаря в стальных доспехах, с опущенным забралом и глубокой верой в сердце, который сидит за ломберным столом и ходит с червей! У каждого века свой, лишь ему присущий дух и своя поза. Девятнадцатый век породил Демократию, и его поза такова… — Тут Эга внезапно рухнул в кресло, водрузив худые ноги на подлокотники. — Подобная поза была бы невозможна на табурете во времена Кратусского Приора… А теперь давай выпьем шампанского, милый.

Заметив, что Карлос с подозрением покосился на бутылку, Эга добавил:

— Шампанское отменное, не сомневайся. Доставлено прямо из подвалов Эперне, мне его презентовал Якоб.

— Какой Якоб?

— Якоб Коэн, Коэна зовут Якоб.

Эга принялся было раскручивать проволоку с пробки, но тут, вспомнив вдруг, о чем он хотел расспросить Карлоса, поставил бутылку на место и, бросив монокль в глазную впадину, воскликнул:

— Да! Ты ведь был на вечере у графа и графини Гувариньо? Ну и как? Я, к сожалению, не мог тогда пойти.

Карлос рассказал Эге о вечере. Присутствовало всего-навсего десять человек; они рассеялись в двух отведенных для приема скудно освещенных залах, и там сонно жужжали их голоса. Граф донимал его политикой, дурацкими восторгами по адресу некоего великого оратора, депутата от Мезан Фрио, и бесконечными разглагольствованиями о реформе просвещения. Графиня была сильно простужена и привела его в ужас своими высказываниями об Англии, притом что сама она — англичанка. Она говорила, что Англия — страна, где нет поэтов, артистов, нет великих идей и где все заняты лишь тем, что копят фунты… В конце концов это ему наскучило.

— Черт возьми! — пробормотал Эга, заметно раздосадованный.

Пробка вылетела, он молча наполнил бокалы; и в молчании друзья пили шампанское, которое Якоб презентовал Эге, развлекавшему его жену.

Выпив, Эга уставился на ковер и, легонько вертя в руке вновь наполненный бокал с оседавшей пеной, произнес с плохо скрываемым разочарованием:

— Тебя, я вижу, соблазнить нелегко! — И через мгновенье: — И все же, милый, я уверен, что графиня тебе небезразлична…

Карлос сознался, что вначале, когда Эга рассказывал о ней, он и вправду не прочь был поволочиться за графиней — ее огненные волосы не оставили его равнодушным…

— Но едва я свел с ней знакомство, мой каприз прошел…

Эга сел, держа бокал в руке; некоторое время созерцал свои шелковые чулки, красные, как у прелата, и наконец многозначительно проронил:

— Она восхитительная женщина, Карлиньос.

Карлос на это лишь пожал плечами, но Эга настаивал: графиня — женщина умная и со вкусом; она — своеобычна, смела, в ней чувствуется налет романтизма, и весьма пикантного…

— Да и сложена она — стройнее не найдешь на всем пространстве от Бадахоса до Лиссабона!

— Перестань соблазнять меня, Мефистофель из Селорико!

Эга, развеселившись, фальшиво затянул:

Je suis Mephisto…

Je suis Mephisto… [25]

Карлос закурил и, лениво пуская дым, продолжал говорить о графине и о том, что не успел он обменяться с нею тремя словами, как им овладела жестокая скука. И что не в первый раз он испытывает подобное влечение со всеми признаками любви, но это чувство, угрожая поглотить, по крайней мере на какое-то время, все его существо, внезапно разрешается скукой, «пересыхает». Словно порох, который, если его поджечь, так запылает, что, кажется можно спалить всю вселенную, а через секунду, глядишь, осталось лишь черное пятно копоти. Быть может, его сердце — одно из тех слабых, вялых, немощных сердец, неспособных удержать чувство и позволяющих ему выскользнуть сквозь рваные ячейки непригодных сетей?

— Я — пустоцвет, — заключил Карлос с улыбкой. — Я не могу любить, в чем сходен с Дьяволом… Согласно учению отцов церкви, главная кара Дьявола в том, что он не может любить.

— Это все красивые фразы, милый! — проворчал Эга.

Почему фразы? Не фразы, а суровая действительность! Он живет, видя, как его чувства сгорают у него в руках, подобно спичкам. Вот хотя бы его роман с женой гусарского полковника в Вене. Когда она не явилась на первое рандеву, он лил слезы величиной с кулак, уткнувшись лицом в подушку и пиная ногами одеяло, А через две недели он посылал Батисту сторожить у окна отеля, чтобы спасаться бегством, едва бедняжка полковница покажется из-за угла! А с этой голландкой, мадам Ругель, еще того хуже. В первые дни их любви он словно обезумел: хотел навсегда остаться в Голландии, жениться на мадам Ругель (как только она получит развод) и замышлял еще множество всяких сумасбродств; но вскоре, едва его возлюбленная обнимала его, — и какими прекрасными руками — ее руки казались ему тяжелыми, как свинец…

— Пошел вон, обманщик! Ты же до сих пор ей пишешь! — закричал Эга.

— Это совсем другое. Мы остались друзьями, сохранили чисто духовную связь. Мадам Ругель — женщина весьма одаренная. Она написала роман — в духе интимных и тонких исследований мисс Бронте, он называется «Увядшие розы». Я его не читал, она пишет по-голландски…

— «Увядшие розы»… по-голландски! — воскликнул Эга, хватаясь за голову.

Потом он приблизился к Карлосу и посмотрел на него сквозь монокль:

— Ты меня удивляешь, милый!.. Твой случай очень прост, это случай дон Жуана. У него тоже пламя и пепел всегда были рядом. Он искал свой идеал, «свою женщину», и, как правило, искал ее между женами своих ближних. Но apres avoir couche[26] объявлял, что обманулся, что это не та женщина. Просил прощения за ошибку и исчезал. В Испании он проделал так тысячу и три раза. Ты, так же как и он, попросту распутник; и, подобно ему, ты плохо кончишь — угодишь прямиком в преисподнюю!

Эга осушил второй бокал шампанского и принялся большими шагами мерить гостиную.

— Карлиньос, душа моя, искать «свою женщину» — занятие бессмысленное. Она найдется сама. У каждого есть «своя женщина», нужно лишь встретить ее. Вот ты сейчас здесь, у Креста четырех дорог, а она, может быть, в Пекине; но вы оба: ты, вытирающий мой репс своими лакированными ботинками, и она, молящаяся в храме Конфуция, — все равно незаметно для себя, неодолимо и неизбежно двигаетесь по пути друг к другу!.. Что-то я разговорился сегодня и мы с тобой тут наболтали всякой чепухи. Надо одеваться. И пока я буду обряжать свои кости, ты сочини еще что-нибудь про свое сходство с Дьяволом!

Карлос остался один в зеленой зале и докуривал сигару, пока Эга в спальне сражался с выдвижными ящиками шкафов, фальшиво и во всю мощь своего гнусавого голоса распевая «Баркаролу» Гуно. Наконец он появился во фраке, белом галстуке и пальто; глаза его блестели от выпитого шампанского.

Они спустились вниз. Там их ждала коляска Карлоса, возле нее стоял паж: его синяя куртка с желтыми пуговицами, великолепная пара гнедых с блестевшей, словно атлас, шерстью, серебряная сбруя, величественный рыжий кучер в расшитой ливрее — все это придавало «Вилле Бальзак» оттенок шика, которого так жаждала душа Эги.

— Жизнь прекрасна! — провозгласил он.

Коляска покатилась и уже выезжала на площадь Милосердия, когда путь им пересек открытый наемный экипаж. В нем сидел какой-то субъект в низко надвинутой шляпе и читал пухлую газету.

— Это Крафт! — закричал Эга, едва не вывалившись из дверцы.

Коляска остановилась. Эга одним прыжком соскочил на мостовую и побежал вдогонку за экипажем, вопя:

— Крафт! Крафт!

Вскоре послышались голоса встретившихся друзей, и Карлос, выйдя из коляски, увидел рядом с Эгой невысокого белокурого человека с розовым холеным лицом а надменной миной. Под хорошо сшитой визиткой угадывались мускулы атлета,

— Карлос, Крафт, — представил их друг другу Эга без лишних церемоний.

Они с улыбкой пожали друг другу руки. Эга настаивал, чтобы они все вернулись на «Виллу Бальзак» и распили еще одну бутылку шампанского в честь «прибытия Счастливчика». Крафт отказался, спокойно и решительно, и объяснил, что накануне он приехал из Порто и теперь направляется в сторону Французского Утеса, чтобы повидать старого Шелгена, немца, который тоже там живет.

— Ну, раз так, — воскликнул Эга, — тогда, чтобы нам поговорить и вам лучше познакомиться, я приглашаю вас завтра поужинать в отеле «Центральный», Договорились, да? Прекрасно. В шесть.

Не успела коляска вновь тронуться с места, как Эга рассыпался в похвалах Крафту, радуясь этой встрече, еще более усилившей его ликование. Эгу восхищала в Крафте прежде всего его невозмутимость истинного джентльмена, с коей тот мог равно сыграть партию на бильярде, пойти в бой, взять приступом женщину или отплыть в Патагонию…

— Крафт — одна из достопримечательностей Лиссабона. Ты будешь им до смерти очарован. А его дом в Оливаесе — настоящий музей!

Вдруг Эга запнулся, с тревогой посмотрел на Карлоса и нахмурился:

— Откуда, однако, он узнал о «Вилле Бальзак»?

— Но ты же не делаешь из этого секрета?

— Нет… Однако объявлений я тоже не давал. А Крафт только приехал и не виделся ни с кем, кого я знаю… Любопытно!

— В Лиссабоне всем все известно.

— Ну и город, черт бы его побрал! — проворчал Эга.

Назавтра ужин в «Центральном» не состоялся: он был отложен, поскольку Эга задумал, воспользовавшись предлогом, превратить этот ужин в торжественное празднество в честь Коэна.

— Я у них часто остаюсь ужинать, — объяснил свое намерение Эга, — и бываю там каждый вечер… Следует наконец отплатить ему за гостеприимство… Ужин в «Центральном» как раз то, что нужно. И для пущей торжественности я приглашу еще маркиза и этого болвана Стейнброкена. Коэн обожает подобных типов…

Но, увы, замысел Эги должен был подвергнуться изменению: маркиз уехал, а бедный Стейнброкен страдал несварением желудка. Эга подумал о Кружесе и Тавейре, но, вспомнив о неухоженной шевелюре Кружеса, о его приступах сплина, которые способны были испортить любой ужин, не стал его приглашать. Вместо Кружеса он пригласил двух близких друзей Коэна, что же касается Тавейры, то от него пришлось отказаться, поскольку он не в ладах с одним из этих господ: как-то раз Тавейра обменялся с ним колкостями в заведении толстухи Лолы.

Приглашения были разосланы, ужин назначен на понедельник, и Эга тщательно обсудил с метрдотелем «Центральный» меню предстоящего ужина; тот посоветовал побольше цветов и два ананаса для украшения стола; также, осведомившись, какое из блюд должно быть приготовлено a la Коэн, он порекомендовал tomates farcies a la Коэн[27] …

В понедельник, в шесть часов, Карлос, спускаясь по Розмариновой улице к отелю «Центральный» и проходя мимо антикварной лавки дядюшки Абраама, заметил там Крафта.

Карлос вошел в лавку. Старый еврей показывал Крафту какой-то поддельный фаянс Рато, но при виде Карлоса приподнял на голове грязную ермолку и согнулся перед ним в поясном поклоне, приложив обе руки к сердцу.

Затем на ломаном языке с примесью английских слов он обратился к благородному сеньору дону Карлосу да Майа, достойнейшему сеньору, beautiful[28] джентльмену с покорнейшей просьбой: не удостоит ли тот своим вниманием одну чудесную вещицу, которую он приберег для него; пусть generous[29] джентльмен лишь взглянет — чудесная вещица, вот она, прислонена к спинке кресла. Это был портрет испанки, схваченный грубыми эскизными масками: с кричащего, ярко-розового фона на Карлоса глядело потасканное лицо старой распутницы, тронутое оспой, набеленное, источающее порок; она улыбалась зазывно и многообещающе.

Карлос, не выразив никаких чувств, предложил десять тостанов. Крафт даже онемел от подобной расточительности, а хитрый Абраам, беззвучно смеясь спрятанным в зарослях седой бороды огромным ртом с торчащим в нем одиноким зубом, наслаждался «шуткой богатого сеньора». Десять тостанчиков! Да если б портретик имел внизу подпись Фортуни, он стоил бы десять тысчоночек! Но, увы, прославленного имени здесь нету… Однако все же цена ему десять банкнотиков по двадцать мильрейсов…

— Десять веревок, чтоб тебя повесить, бессовестный иудей! — не выдержал Карлос.

И они с Крафтом покинули лавку, а старый мошенник, согнувшись в низком поклоне и прижимая руки к сердцу, рассыпался с порога в пожеланиях счастья благородным господам…

— Ничего стоящего у старого Абраама нет, — сказал Карлос.

— У него есть дочка, — возразил Крафт.

Карлос видел дочку Абраама и находил ее красивой, но уж больно она была неопрятна. Поскольку они заговорили об антикваре, Карлос стал расспрашивать Крафта о его собственной коллекции в Оливаесе, которую Эга, несмотря на свое презрение к bibelots и антикварной мебели, расписывал ему как чудо из чудес.

Крафт только пожал плечами.

— Эга ничего в этом не понимает. Даже в Лиссабоне моя коллекция не сойдет за антикварное собрание. Просто старье, купленное по случаю… От которого, впрочем, я надеюсь вскоре избавиться.

Карлос был удивлен. Из слов Эги он заключил, что коллекция Крафта составлялась им с большой любовью на протяжении многих лет, стоила ему немалых трудов и была гордостью и попечением его жизни.

Крафт улыбался, слушая эту легенду. На самом деле он лишь в 1872 году начал интересоваться старинными вещами — когда приехал из Южной Америки; и все, что он случайно покупал то тут, то там, он свозил в Оливаес — дом, который он снял из чистой причуды однажды утром: тогда эта лачуга показалась ему очень живописной в лучах апрельского солнца. Но теперь, как только он избавится от всего, что им собрано, он займется коллекционированием исключительно произведений искусства XVIII века.

— И тоже в Оливаесе?

— Нет. В моем поместье неподалеку от Порто, на самом берегу реки.

Они уже вошли в перистиль отеля, когда со стороны Арсенальной улицы к отелю подлетела коляска и остановилась на всем ходу у дверей.

Величественный седой негр во фрачной паре подскочил к дверце коляски: сидевший там сухопарый молодой человек с очень черной бородой подал на руки негру премиленькую собачку шотландской породы с пышной, тонкой, как шелк, серебристой шерстью; затем он, не спеша и рисуясь, вышел из коляски и, предложив руку, помог выйти высокой белокурой даме, чье лицо было наполовину скрыто темной густой вуалеткой, оттенявшей нежность ее матовой кожи. Крафт и Карлос посторонились, и она прошествовала мимо них, подобно богине, божественно сложенная, в сиянии золотых волос и аромате духов. На ней был костюм из белого генуэзского бархата, и на какую-то секунду на каменных плитах перистиля блеснул лак ее туфель. Молодой человек, облаченный в клетчатый английский костюм, шел рядом, небрежно вскрывая какую-то телеграмму; негр следовал за ними с собачкой на руках. Среди мертвой тишины голос Крафта прошептал:

— Tres chic![30]

Наверху, в кабинете, указанном им слугой, их ждал Эга: он сидел на сафьяновом диване и беседовал с низеньким толстым юношей, завитым, словно провинциальный новобрачный, с камелией в петлице и в небесно-голубой манишке. Крафт был с ним знаком; Эга представил Карлосу сеньора Дамазо Салседе и велел подать вермут, поскольку, как он полагал, для абсента, этого изысканного, дьявольского напитка поэтов, время слишком позднее…

Зимний день выдался мягким, солнечным, и оба окна были открыты. Над рекой, в небесной шири с высокими розовеющими тучками, угасал в райском покое, без единого дуновения, вечер; на противоположном берегу далекие поля тонули в бархатистой фиолетовой дымке, а у причала громоздкие грузовые суда, изящно вытянутые иностранные пароходы, два английских броненосца дремали, неподвижные, словно охваченные ленью, размягченные лаской чарующего климата…

— Мы сейчас видели внизу, — заговорил Крафт, усаживаясь на диван, — великолепную женщину с великолепной собачкой-грифоном и великолепным негром-лакеем!

Сеньор Дамазо Салседе, не сводивший глаз с Карлоса, тут же откликнулся:

— О, я их хорошо знаю! Это супруги Кастро Гомес… Я их хорошо знаю… Мы вместе плыли из Бордо… Весьма шикарная пара, и живут в Париже.

Карлос обернулся к нему, приглядываясь, и спросил, приветливо и с явным интересом:

— Вы, сеньор Салседе, прибыли сегодня из Бордо?

Слова Карлоса усладили слух Дамазо, подобно голосу с небес: вскочив с дивана, он приблизился к сеньору Майа, расплывшись в улыбке:

— Я прибыл сюда две недели назад на «Ориноко». Из Парижа… Я езжу туда спускать денежки… А с этой парой я познакомился в Бордо. По правде сказать, я познакомился с ними на пароходе. И мы вместе останавливались в нантском отеле. Очень шикарные люди: камердинер, английская гувернантка для девочки, горничная и больше двадцати чемоданов багажа… Настоящий шик! Невероятно, но они бразильцы… У нее нет никакого sutaque[31], она говорит, как мы с вами. У него есть sutaque, и заметный. Но все же он тоже элегантен, как вам кажется?

— Вермут? — подошел к Дамазо лакей.

— Да. Капельку для аппетита. А вы, сеньор Майа, не желаете? Так вот, я всегда при первой же возможности — прямехонько в Париж! Вот город так город! Здесь у нас по сравнению с ним — просто свинарник… Поверьте, ежели я какой год туда не вырвусь, я просто больной делаюсь. Ах, парижские Бульварчики!.. Экое наслаждение! И уж я наслаждаюсь, наслаждаюсь, я там каждый уголок обшарил… И у меня в Париже дядя.

— И какой дядя! — воскликнул Эга, подходя к ним. — Близкий друг Гамбетты, вместе с ним управляет Францией… Дядя Дамазо управляет Францией, мой милый!

Дамазо, весь красный, млел от удовольствия.

— Да, он пользуется там влиянием. Близкий друг Гамбетты, они с ним на «ты» и живут почти что под одной крышей… И он дружен не с одним Гамбеттой, а и с Мак-Магоном, и с Рошфором, и еще с этим, не припомню сейчас его имени, — словом, со всеми республиканцами. И делает что хочет. Вы его не знаете? Такой седобородый. Он — брат моей матери, его фамилия Гимараэнс. Но в Париже его зовут месье де Гимаран…

В эту минуту стеклянная дверь распахнулась, как от удара. И Эга закричал: «Приветствуем поэта!»

В дверях появился очень высокий человек в черном наглухо застегнутом рединготе, с изможденным лицом и ввалившимися глазами; под орлиным носом — длинные, густые романтические усы пепельного оттенка; лысеющий лоб, мягкие кольца редких волос, вдохновенно ниспадавшие на воротник, — во всем его облике было нечто старомодное, ненатуральное и скорбное.

Вошедший молча протянул два пальца Дамазо и, неторопливо раскрыв объятья Крафту, проговорил тягучим, замогильным, театральным голосом:

— Ты здесь, мой Крафт! Когда же ты приехал, мальчик? Дай мне обнять твои досточтимые кости, досточтимый англичанин!

Он даже не взглянул на Карлоса. Эга поспешил представить их друг другу:

— Не знаю, знакомы ли вы: Карлос да Майа… Томас де Аленкар, наш поэт…

Это был он — прославленный певец «Голосов Авроры», блестящий стилист, создатель «Элвиры», автор драмы «Тайна Командора»! Аленкар с достоинством шагнул навстречу Карлосу, молча сжал его руку, задержав ее в своей, и прочувствованным, еще более замогильным тоном произнес:

— Ваша милость — этикет требует, чтобы я именно так к вам обращался, — вряд ли знает, кому вы пожали руку…

Карлос, удивленный, пробормотал:

— Мне хорошо известно ваше имя…

Аленкар продолжал взирать на него своими запавшими глазами, и губы у него дрожали.

— Вы пожали руку человека, который был другом, неразлучным другом, близким другом Педро да Майа, моего бедного, моего отважного Педро!

— Так обнимитесь же, черт возьми! — возопил Эга. — Обнимитесь и не скрывайте ваших чувств!

Аленкар уже прижимал Карлоса к груди, затем, выпустив его из объятий, вновь схватил его руки и тряс их с шумными изъявлениями нежности:

— Оставим эти «выканья»: ведь я видел тебя, когда ты родился, мой мальчик, я носил тебя на руках и не раз случалось, что ты мочил мне штаны! Черт возьми, дай мне обнять тебя еще раз!

Крафт наблюдал эту чувствительную сцену, как всегда, невозмутимо; Дамазо казался растроганным; Эга поднес поэту рюмку вермута:

— Какая встреча, Аленкар! Господи Иисусе! Выпей, это успокоит тебя…

Аленкар залпом выпил и рассказал друзьям, что он не впервые видит Карлоса. Он часто любовался им, его коляской и белыми английскими лошадьми. Но не хотел напоминать ему о своей дружбе с его отцом. Он не привык обнимать никого, кроме женщин… Тут поэт вновь наполнил рюмку вермутом и, подойдя к Карлосу, начал патетическим тоном:

— В первый раз я увидел тебя, сынок, на Поте-дас-Алмас. Я был погружен в Родригеса Лобо и наслаждался этой старой литературой, ныне столь презираемой… Припоминаю, что читал «Эклоги» нашего восхитительного Родригеса, истинного певца Природы, португальского соловья, ныне, понятное дело, когда у нас здесь развелись Сатанизм, Натурализм и прочие Мерзостизмы, заброшенного в дальний угол… И в эту минуту ты проехал мимо, мне сказали, кто ты такой, и книга выпала у меня из рук… Я тогда, поверь, более часа оставался недвижим, перебирая в памяти давно прошедшее.

И Аленкар одним глотком осушил свою рюмку. Эга нетерпеливо посматривал на часы. Вошел лакей и зажег газовый свет; накрытый стол выплыл из полутьмы, радуя глаз хрусталем, фарфором, пышными букетами камелий.

Аленкар меж тем (при свете резче обозначился его возраст и следы бурной жизни) начал длинное повествование о том, что он был первым, кто видел Карлоса после его рождения, и что именно он предложил назвать его Карлосом.

— Твой отец, — говорил Аленкар, — мой Педро, хотел назвать тебя Афонсо — именем святого, паладина добрых старых времен, — Афонсо да Майа! Однако у твоей матери было настойчивое желание дать тебе имя Карлос. Она как раз прочла роман, который я ей принес: в то время не считалось предосудительным давать дамам романы для чтения… Это был роман о последнем Стюарте, прекрасном Карле Эдуарде, всем вам, мои милые, хорошо известном, который в Шотландии, во времена Людовика Четырнадцатого… Но не будем на нем задерживаться. У твоей матери, Карлос, должен сказать, был вкус к литературе, к лучшим ее творениям. Она спросила у меня совета — она всегда советовалась со мной, в то время я кое-что собой представлял, — и, помню, я ей ответил… (Я помню это, хотя с тех пор прошло уже двадцать пять лет… Что я говорю? Двадцать семь! Вы же знаете, мои милые, что двадцать семь!) Так вот, я ответил твоей матери дословно следующее: «Назовите его Карлосом Эдуардо, моя дорогая сеньора, Карлос Эдуардо — это имя как нельзя более подходит для заглавия поэмы, для славы героя и для женских губ!»

Дамазо, по-прежнему не сводивший глаз с Карлоса, разразился громкими аплодисментами; Крафт слегка похлопал кончиками пальцев; а Эга, нервно прохаживаясь возле двери и то и дело поглядывая на часы, без всякого энтузиазма произнес: «Отлично сказано!»

Аленкар, воодушевленный успехом, расточал всем улыбки, обнажая испорченные зубы. Он еще раз обнял Карлоса, ударил себя в грудь и воскликнул:

— Черт побери, друзья, мое сердце озарилось светом!

Тут распахнулась дверь, и поспешно вошел Коэн, рассыпаясь в извинениях за свое опоздание; Эга кинулся Коэну навстречу и помог ему снять пальто; затем он представил его Карлосу — Карлос единственный из всех присутствующих не был с ним знаком. Нажимая кнопку электрического звонка, Эга объяснял Коэну:

— Маркиз не смог прийти, мой дорогой, а бедняжка Стейнброкен, увы, мучается подагрой, недугом дипломатов, лордов и банкиров… Ты ведь тоже должен страдать от нее, не так ли, мошенник?

Коэн, невысокий, изящный, с красивыми глазами и необыкновенно черными и блестящими, словно лакированными, бакенбардами, улыбался, снимая перчатки, и отвечал, что, судя по англичанам, подагрой страдает и бедный люд и, разумеется, его, Коэна, она допекает. Именно она — подагра бедняков…

Эга меж тем, взяв его под руку, бережно усадил за стол, по правую руку от себя; затем он вдел ему в петлицу камелию; Аленкар тоже украсился камелией, и лакеи стали обносить гостей устрицами.

Заговорили о преступлении в Мавританском квартале, населенном фадистами и проститутками; весь Лиссабон был потрясен этой драмой: одна девица распорола другой живот ножом и жертва, в одной рубашке, выползла на улицу, чтобы там умереть; да еще двое фадистов пырнули друг друга ножами — весь переулок был залит кровью, настоящая «сарабульяда», как сказал Коэн, улыбаясь и смакуя буселас.

Дамазо с удовольствием поспешил поделиться подробностями: он знал девушку, которая убила ножом подругу, еще в ту пору, когда она была возлюбленной виконта да Эрмидинья… Красивая? Да, очень. И руки как у герцогини. А как она пела фадо! К несчастью, уже при виконте, который содержал ее в роскоши, она начала выпивать… Виконт, что делает ему честь, никогда не лишал ее своего расположения и даже после женитьбы навещал ее и предлагал ей, ежели она распростится с Мавританским кварталом, купить кондитерскую неподалеку от Собора. Но она не захотела. Она любила Байро Алто, дешевые таверны, фадистов.

Этот мир фадистов и проституток, по мнению Карлоса, заслуживал интереса и вполне мог стать темой романа… Разговор перешел на роман Золя «Западня» и натурализм; однако Аленкар тут же, обтирая усы от капель супа, начал умолять не портить светлый час ужина спорами об этой «сортирной» литературе. Ведь здесь сидят порядочные, воспитанные люди… Зачем же упоминать о «нечистотах»?

Бедный Аленкар! Натурализм — могучая и живая литература, издаваемая тысячными тиражами; беспощадное исследование, коему подвергается Церковь, Королевская власть, Бюрократия, Финансы, все священные институты общества: их вскрывают, обнажая их язвы, как это делают с трупами в анатомическом театре; это новое направление, столь чуткое и выразительное, способное схватить и запечатлеть черты, краски, само биение жизни, — оно (именуемое Аленкаром в его огульном неприятии «Новой Идеей») низвергалось ныне на храм романтизма, сокрушая его и скрытый в нем алтарь, перед коим Аленкар столько лет служил свои мессы; эта литература сбивала бедного поэта с толку и отравляла ему его старость. Поначалу он протестовал. «Дабы поставить решительную преграду грязному потоку», как заявил он на заседании академии, он написал две статьи, обличающие натурализм, — никто их не читал; «грязный поток» ширился, становясь все более глубоким и мощным. Тогда Аленкар укрылся на прочном утесе «нравственности». Ах, натурализм половодьем своих мерзостей грозит размыть целомудрие общества? Прекрасно. В таком случае, он, Аленкар, сделается паладином Морали, блюстителем добрых нравов. И он, поэт «Голосов Авроры», он, кто более двадцати лет в песнях и одах склонял к любовным приключениям всех дам столицы; он, автор «Элвиры», который в романах и драмах проповедовал незаконную любовь, изображая супружескую жизнь как нагромождение скуки, выставляя всех мужей тучными и грубыми животными, а всех любовников наделяя, красотой, блеском и умом Аполлона; он, Томас Аленкар, кто сам (если верить его собственным признаниям в «Цветке страдания») проводил жизнь в бесконечных любовных историях, разврате и оргиях, среди роскоши и услаждая себя кипрскими винами, — отныне он, суровый и непреклонный, замкнулся в башню целомудрия и оттуда принялся ревностно следить за газетами, книгами, театром. И стоило ему подметить зарождающиеся симптомы реализма в чересчур звонком поцелуе или в белизне приподнятой слишком высоко юбки, наш Аленкар оглашал отечество громким, тревожным воплем: он хватался за перо и его проклятия напоминали (на взгляд нетребовательных академиков) гневные пророчества Исайи. Но однажды Аленкар открыл для себя истину, которая лишила его всякой надежды: выяснилось, что чем больше он клеймит ту или иную книгу за безнравственность, тем лучше она продается! Мир предстал перед ним во всей своей гнусности, и автор «Элвиры» понял, что потерпел поражение…

С этого дня Аленкар остерегался слишком пространно выражать свое негодование и потому ограничился теперь короткой фразой, в которой сквозила брезгливость:

— Мальчики, не будем говорить о «нечистотах»!

Однако тот вечер подарил ему нечаянную радость: он нашел единомышленников. Крафт тоже отвергал натурализм, эту уродливую реальность вещей и явлений, без прикрас обнажаемую в книгах. Искусство должно стремиться к Идеалу! И потому пусть оно показывает нам лучшие образцы усовершенствованного человечества, самые прекрасные формы бытия, самые прекрасные чувства… Эга за голову схватился, когда Карлос, поддерживая Крафта, заявил, что самое несносное в реализме — его ученая мина, претенциозная эстетика, основанная на чуждой искусству философии; ссылки на Клода Бернара, экспериментализм, позитивизм, Стюарта Милля и Дарвина — и все это по поводу прачки, сожительствующей с плотником!

Эга, очутившись между двух огней, обрушился на своих противников: слабость реализма как раз и состоит в том, что ему еще недостает учености и он выдумывает сюжеты, сочиняет драмы, не может освободиться от литературных фантазий! В то время как чистой формой натуралистического искусства должна стать монография, строгое исследование характера, порока, страсти, как если бы речь шла о каком-нибудь патологическом случае, — безо всяких художественных и стилистических ухищрений…

— Это нелепо, — возразил Карлос, — характеры проявляются в поступках…

— И произведение искусства, — настаивал Крафт, — существует лишь благодаря форме…

Аленкар прервал их: ни к чему вдаваться в столь пространные философские рассуждения.

— Вы напрасно тратите порох, мальчики! Вся критика реализма заключается в двух словах: «Зажимайте носы!» Стоит мне увидеть одну из подобных книг, я сразу же опрыскиваюсь одеколоном. Не будем дискутировать о «нечистотах».

— Sole normande[32]. — Лакей приблизился к нему с очередным блюдом.

Эга собрался уже было обрушиться на Аленкара с громовой речью, но, заметив, что Коэна их литературные споры явно утомили и раздражают, промолчал и принялся ухаживать за своим соседом с удвоенным рвением: осведомился, как тот находит «Сент-Эмильен», и, удостоверившись, что на тарелку Коэна заботливо положена sole normande, с преувеличенным интересом спросил его:

— А скажите-ка, Коэн, просветите нас… Предполагаемый внутренний заем, он будет осуществлен или нет?

И, стараясь привлечь внимание присутствующих, Эга заявил, что заем — это очень серьезная проблема. Внушительное предприятие, поистине историческое событие!..

Коэн насыпал немного соли на край тарелки и отвечал авторитетным тоном, что заем будет осуществлен «безусловно». Займы в Португалии нынче один из источников доходов, столь же регулярный, необходимый и признанный, как и налоги. Даже министерства только тем и занимаются что «сбором налогов» и «распространением займа». И это следует продолжать…

Карлос ничего не смыслил в финансах; но, по его мнению, страна таким веселеньким и приятненьким путем придет прямехонько к банкротству.

— Весьма упорным и весьма скорым галопчиком, — прибавил Коэн, улыбаясь. — Ах, насчет этого ни у кого нет иллюзий, мой дорогой сеньор. Даже у тех, кто заведует государственной казной!.. Банкротство неизбежно: ведь если кто-то берет в долг…

На Эгу слова Коэна произвели впечатление. Ну и шутки! Да и все слушали банкира с любопытством. Эга, вновь наполнив бокал Коэна, даже облокотился на стол, всей своей позой демонстрируя, как он поглощен речью гостя.

— Банкротство это настолько предопределено и все обстоятельства настолько ему способствуют, — продолжал Коэн, — что, найдись кто-нибудь, кто пожелал бы этого, ему ничего не стоит в два-три года привести страну к краху…

Эга, не выдержав, прервал банкира вопросом о «способе». Да ничего нет проще: постоянно поддерживать возбуждение народных масс, а в канун объявления займа направить несколько дюжин голодранцев ко дворцу, и пусть бьют фонари с криком: «Да здравствует Республика!..» Дать об этом телеграфные сообщения с кричащими заголовками в газетах Парижа, Лондона и Рио-де-Жанейро, чтобы запугать торговцев и финансистов, и банкротство не замедлит. Однако, закончил свою речь Коэн, это никому не нужно…

Тут уж Эга запротестовал со всем присущим ему пылом. Как это никому не нужно?.. Напротив! Это нужно всем! Банкротство, без сомнения, приведет к революции. Страна, которая живет «подпиской на заем», не выплачивая его, тем самым хватается за дубину; и удар, нанесенный то ли со страху, то ли из мести, все равно первым делом сметет монархию — воплощение надувательства, а вместе с ней всю несметную жадную клику, порожденную конституционализмом. И, пройдя через кризис, Португалия, свободная от прежних долгов и от прежних заправил, этого ужасающего сборища скотов…

Голос Эги звенел… Но, услыхав, что Эга причисляет к «грабителям» и «скотам» порядочных людей, содействующих процветанию банков, Коэн положил руку на плечо друга и воззвал к его здравому смыслу. Вероятно, он, Коэн, первый, кто говорит ему об этом, но среди тех, кто правит страной с сорок шестого года, были, разумеется, ничтожества и болваны, но были также и люди весьма даровитые!

— И сейчас есть люди умные и образованные, — поучал Коэн Эгу тоном мудрого наставника. — Вы должны это признать, Эга… Вы слишком склонны к преувеличениям! Нет, сеньор, есть среди них и умные, и образованные!..

Вспомнив, что среди тех, кого он относил к «скотам», были и друзья Коэна, Эга поспешил согласиться с банкиром. Во время их спора Аленкар хмуро поглаживал усы. И он в последнее время отдал дань радикальным идеям и надеждам человеколюбивой демократии 1848 года: видя, что романтизм теряет свои позиции в литературе, поэт инстинктивно устремился на поиски его в политике, надеясь найти в ней сходное прибежище; он мечтал о республике, руководимой гениями, о братстве народов, о Соединенных Штатах Европы… Но его мечты вылились в долгие жалобы на политиканов, нынешних представителей Власти, а в прежние годы — его приятелей по редакциям, кофейням и игорным домам…

— Это, — говорил Аленкар, — я о тех умных и образованных людях, коих вы тут поминали… Уж я-то их знаю превосходно, Коэн!

Коэн не соглашался:

— Нет, сеньор Аленкар, нет! Вы ведь тоже из тех… Не подобает вам говорить о них дурно… Все это преувеличение. Нет, сеньор, есть и умные, и образованные.

И Аленкар, не устояв перед напором Коэна, уважаемого директора Национального банка, супруга божественной Ракел, хозяина гостеприимного дома на улице Феррежиал, где он не однажды ужинал, — и отменно! — подавил свое раздражение и признал, что, вероятно, есть и умные, и образованные.

И, призвав таким манером — с помощью банка, прекрасных глаз своей жены и искусного повара — все эти мятежные умы к почитанию Порядка и тех, кто его блюдет, Коэн соблаговолил, уже более мягким тоном, сказать, что страна нуждается в реформах.

На что Эга, в тот день неукротимый, разразился очередной чудовищной нелепицей:

— Португалия не нуждается в реформах, Коэн; в чем Португалия нуждается, так это в испанском нашествии.

Аленкар, будучи патриотом старого закала, возмутился. Коэн, с видом человека, сознающего свое превосходство, одарил Эгу всепрощающей улыбкой, обнажавшей его ровные белые зубы, и представил это как «один из парадоксов нашего Эги». Но Эга принялся развивать свою мысль всерьез, подкрепляя ее доводами. Разумеется, говорил он, нашествие вовсе не означает полную утрату независимости. Такое идиотское опасение достойно лишь идиотов, из которых состоит наше общество. История не знает примера, чтобы шесть миллионов подданных одной страны были проглочены другой страной, в коей едва ли их наберется пятнадцать миллионов. Кроме того, вовсе не обязательно, чтобы в руки Испании, военной и морской державы, попало наше прекрасное португальское побережье. Я уж не говорю о союзе, который бы мы заключили в обмен на колонии; а колонии для нас — то же, что фамильное серебро для захудавшего рода: годится лишь для заклада в случае крайней нужды. Нет ни малейшей опасности: все, что нам угрожает, произойди в разгар европейской войны испанское вторжение, так это хорошая взбучка, уплата контрибуций, потеря одной или двух провинций, ну и, быть может, расширение Галисии до берегов Доуро…

— Poulet aux champignons[33], — пробормотал слуга, поднося новое блюдо.

Эга стал накладывать себе на тарелку цыпленка, а гости никак не могли поверить, что он видит спасение родины в том, что испанцы станут хозяйничать в Селорико-де-Баста, в достославном Селорико, колыбели героев, колыбели рода Эги.

— Именно в этом: в возрождении общественного сознания и португальского духа! Разбитые, униженные, сокрушенные, ограбленные, мы должны будем делать отчаянные усилия, чтобы выжить. Подумайте, сколь благотворно подобное состояние! Без монархии, без этой толпы политиков, без этой «подписки» — потому что все это исчезнет, и мы — новехонькие, чистенькие, безо всякой шелухи, словно жизнь и не думала нас касаться… Наша история начнется сначала; но это будет другая Португалия, Португалия благородная и просвещенная, сильная и честная, устремленная к наукам и искусствам и, как в былые времена, несущая свет культуры! Ничто так не возрождает нацию, мальчики, как тяжелое испытание… О бог Оурики, пошли нам испанцев! А вы, Коэн, передайте мне «Сент-Эмильен».

Беседа оживилась: все принялись обсуждать возможное испанское нашествие. Ах, неужели мы не сможем организовать достойное сопротивление? Коэн тут же обещал деньги. Оружие, пушки они рассчитывали купить в Америке, а Крафт предложил даже свою коллекцию мечей XVI века. А генералы? Наймем. Мак-Магон, к примеру, не должен стоить дорого…

— А мы с Крафтом разожжем партизанскую войну, — закричал Эга.

— Слушаюсь, полковник!

— А наш Аленкар, — продолжал Эга, — поднимет провинции своими патриотическими гимнами и одами!

При этих словах поэт, поставив бокал, тряхнул головой, словно лев гривой:

— Этот старый скелет, мой мальчик, годится не только для гимнов! Он еще возьмется за ружье и, обладая метким глазом, уложит парочку галисийцев… Но черт побери, мальчики, у меня от одной мысли о нашествии сердце разрывается! Как только вы можете так шутить, когда речь идет о вашей стране, о земле, где вы родились! Возможно, она плоха, я согласен, но, черт побери, она единственная для нас, другой у нас нет! Здесь мы живем, и здесь наши корни и ростки… К черту, поговорим о другом, о женщинах, например!

И Аленкар резким движением отодвинул от себя тарелку; глаза его увлажнились от прилива патриотических чувств…

В наступившей тишине Дамазо, который после того, как изложил подробности о возлюбленной виконта да Эрмидинья, не проронил ни слова и продолжал с благоговением взирать на Карлоса, вдруг громко и отчетливо произнес с милой и лукавой гримасой:

— Если бы до этого дошло и заварилось бы такое, я бы потихоньку удрал в Париж…

Эга от восторга подскочил на стуле. Вот, пожалуйста, вам глас общества, стихийный, неподдельный глас португальской чести! Удрать, сбежать!.. И так думает все лиссабонское общество, все это сборище, сверху донизу, начиная с нашего повелителя короля и кончая идиотами чиновниками!..

— Да, да, при появлении на границе первого же испанского солдата все в нашей стране, до единого человека, побегут как зайцы! Это будет беспримерное в истории бегство!

Гости вознегодовали, Аленкар закричал:

— Долой предателя!

Вмешался Коэн и стал уверять, что португальский солдат храбр, хоть и на турецкий манер — не дисциплинирован, но отважен.

И даже Карлос серьезно заметил:

— Нет, сеньор… Никто не побежит, и каждый сумеет умереть достойно.

Эга взорвался. Что они все принимают героическую позу? Неужели они не знают, что эта нация после пятидесяти лет конституционализма, взращенная в передних Байши, воспитанная в дешевых лицеях, изъеденная сифилисом, пропитанная пылью канцелярий, по воскресеньям смешиваемой с пылью Городского бульвара, что эта нация давно утратила свою силу, равно как и характер, и сделалась самой слабой, самой трусливой нацией Европы?..

— Таковы лиссабонцы, но не португальцы, — возразил Крафт.

— Лиссабон и есть Португалия! — закричал Эга, — Кроме Лиссабона, в ней нет ничего. Вся страна уместилась между Аркадами и Сан-Бенто!..

— Самая презренная нация Европы! — продолжал он орать. А наша армия! Полк после двухдневного перехода целиком попал в госпиталь! И он сам, своими глазами, видел в день открытия Кортесов, как шведский матрос, здоровенный северянин, размахивая кулаками, обратил в бегство роту солдат; наши солдатики удирали буквально со всех ног, так что патронташи колотили их по задницам; а офицер в ужасе укрылся на лестнице, и там его вырвало.

Гости не верили. Нет, нет, это невероятно!.. Но если он это сам видел, черт побери… Ну да, может быть, однако вряд ли здесь обошлось без игры воображения…

— Клянусь здоровьем моей матери! — взревел разъяренный Эга. Но тут же смолк. Коэн коснулся его руки. Коэн желал говорить.

Коэн желал сказать, что будущее в руце божьей. Испанцы и в самом деле способны замыслить вторжение, он в это верит, особенно если они потеряют Кубу. В Мадриде ему все об этом говорили. И даже заключаются уже подряды на военные поставки…

— Эспаньолады, галисьяды! — проворчал Аленкар сквозь зубы, хмурясь и крутя ус.

— В Мадриде, в «Отель де Пари», — продолжал Коэн, — я познакомился с одним высоким должностным лицом, и сей господин заявил мне с уверенностью, что он не теряет надежды окончательно обосноваться в Лиссабоне; Лиссабон весьма пришелся ему по вкусу, когда он лечился здесь на водах. И я полагаю, что многие испанцы ждут не дождутся присоединения к Испании новых земель, чтобы поправить свои дела!

При этих словах Коэна Эга просто впал в экстаз я в волнении прижимал руки к груди. О! Какое великолепное разъяснение! О! Сколь проницательно все осмыслено!

— Ах этот Коэн! — восклицал он, призывая присутствующих разделить с ним его восторг. — Как тонко все осмыслено! Какое блестящее разъяснение! А, Крафт? А, Карлос? Восхитительно!

Все вежливо восхищались тонкостью суждений Коэна. Тот благодарил, растроганный, поглаживая бакенбарды рукой, на которой сверкал бриллиант. В эту минуту лакеи начали обносить гостей горошком в белом соусе, приговаривая:

— Petits pois a la Коэн…[34]

A la Коэн? Каждый из гостей со вниманием проглядел еще раз меню. И там было написано: «Овощи — Petits pois a la Коэн». Дамазо с воодушевлением объявил, что это «шикарно». Открыли шампанское, и был провозглашен тост за здоровье Коэна!

Банкротство, вторжение, родина — все было забыто, ужин кончался весело. Звучали тосты, пылкие и витиеватые: даже сам Коэн, с улыбкой взрослого, уступающего капризу ребенка, выпил за Революцию и Анархию — тост, который провозгласил Эга с яростным блеском в глазах. На скатерти там и тут валялись очистки от фруктов, поданных на десерт; в тарелке Аленкара окурки сигар были перемешаны с изжеванными остатками ананаса. Дамазо, навалившись на Карлоса, восторженно расхваливал его английских лошадей и фаэтон, самый красивый, какой только видели улицы Лиссабона. Эга после своего революционного тоста вдруг безо всякого повода напустился на Крафта и стал всячески поносить Англию, говоря, что ей не место среди мыслящих наций, и угрожал ей социальной революцией, которая утопит ее в крови, на что Крафт, как всегда невозмутимый, лишь качал головой и продолжал колоть орехи.

Подали кофе. И поскольку застолье длилось уже целых три часа, все поднялись из-за стола, докуривая сигары, беседуя с тем оживлением, которое придает разговору выпитое шампанское. Зала с низким потолком, где долго горели пять газовых рожков, наполнилась удушливым жаром; в клубах сигарного дыма витали ароматы наливок и ликеров.

Карлос и Крафт, спасаясь от духоты, вышли на веранду глотнуть воздуха; и там снова, повинуясь родству вкусов, которое заставляло их искать общества друг друга, возобновили разговор о коллекции Крафта в Оливаесе. Крафт сказал Карлосу, что действительно ценная и редкая вещь в его коллекции — голландский шкаф XVI века, ну еще, пожалуй, кое-какая бронза, фарфор и оружие…

Но вскоре они вернулись в залу, заслышав в группе стоявших возле стола гостей чьи-то раздраженные голоса: похоже было, что назревала ссора; они увидели Аленкара: встряхивая своей гривой, он ополчался на философское пустословие, а напротив него Эга, держа в руке рюмку с коньяком, весь бледный, подчеркнуто спокойным тоном вещал, что все эти лирические слюни, которые ныне публикуются, достойны исправительной тюрьмы…

— Они снова схватились, — поспешил доложить Дамазо вошедшему в залу Карлосу. — Теперь из-за Кравейро. Они оба просто неподражаемы!

И в самом деле, спор вышел из-за современной поэзии, из-за Симана Кравейро и его поэмы «Смерть Сатаны». Эга с восторгом цитировал строфы из поэмы, из того эпизода, когда символический скелет проходит среди бела дня по Бульвару, разодетый, как кокотка в шуршащие шелка:

И словно из дыры меж ребер взрос,

Приколот к декольте, букетик роз!

А Аленкар, ненавидевший Кравейро, приверженца «Новой Идеи» и паладина Реализма, торжествуя, негодовал, указывая на то, что в примитивной строфе у автора две синтаксические натяжки, нарушение метра и образ, заимствованный у Бодлера!

Тут Эга, выпивший сверх всего еще две рюмки коньяку, отбросив всякую сдержанность, перешел к личным нападкам.

— Я знаю, почему ты так говоришь, Аленкар, — произнес Эга. — И причина сия — не из благородных. Ты мстишь ему за эпиграмму, которую он на тебя сочинил;

Наш Аленкар, наш поэт,

Приходом весны возбужден…

— Ах, вы никогда ее не слышали? — продолжал он, обращаясь ко всем присутствующим. — Это великолепно, одно из лучших творений Кравейро. Ты никогда не слышал эту эпиграмму, Карлос? Она просто совершенство, особенно вот эта строфа:

Наш Аленкар, наш поэт,

Приходом весны возбужден —

Возжелал не ромашки он

И не кашки душистой — о нет!

Возжелал на зеленой полянке

Наш Аленкар, наш поэт,

Прелестей юной смуглянки!

— Я не помню эпиграмму целиком, но конец ее — вопль разума, убивающий наповал весь этот вонючий лиризм:

Наш поэт — настоящий мужчина:

По нему скучает дубина!

Аленкар провел рукой по бледному лбу и, глядя на Эгу в упор запавшими глазами, хриплым голосом медленно произнес:

— Послушай, Жоан да Эга, позволь мне сказать тебе кое-что, мой мальчик… Все эти эпиграммы, эти тупые шутки скудоумца и его подражателей, могут коснуться разве что моих ног, подобно помоям из сточной канавы, И мне остается лишь поддернуть брюки… Я и поддергиваю брюки… И все, мой Эга! Я поддергиваю брюки!

С этими словами он в каком-то исступлении и в самом деле резким жестом поддернул брюки, обнажив белье.

— Когда на тебя выливают подобные помои, ты лучше нагнись и вылижи их, — прокричал ему в ответ Эга. — Они придадут полнокровие и силу твоему лиризму!

Но Аленкар уже не слушал Эгу: он сам, потрясая в воздухе кулаками, вопил:

— Не будь этот Кравейро таким рахитиком, уж он бы покувыркался у меня по всему Шиадо! А вываляв его хорошенько в грязи, я потом расплющил бы ему череп!

— Ну, так просто черепа не расплющиваются, — процедил Эга с холодной насмешкой.

Аленкар обратил к нему разъяренное лицо. Его взор был воспламенен гневом и коньяком; он весь дрожал:

— Расплющиваются, расплющиваются, Жоан да Эга! Расплющиваются вот так, смотри, вот так! — И он принялся топтать ногами пол, сотрясая залу и заставляя звенеть бокалы и посуду. — Но у меня нет такого желания, мои милые! Внутри его черепа нет ничего, кроме экскрементов, блевотины, гноя, и если его расплющить, мои милые, то вся эта мерзость выйдет наружу и заразит весь город и у нас начнется холера! Черт побери! У нас начнется чума!

Карлос, видя поэта в таком возбуждении, взял его под руку, желая успокоить:

— Аленкар, что за глупость! Стоит ли так волноваться!

Но тот, тяжело дыша, вырвался и, расстегнув редингот, разразился последним всплеском:

— Разумеется, не стоит так злиться из-за этого Кравейро с его «Новой Идеей», этого мошенника, который забыл, что его сестра уже сменила двадцать дюжин любовников!

— Ну, это уж слишком, негодяй! — закричал Эга и бросился на Аленкара с кулаками.

Коэн и Дамазо, испуганные, удержали его. Карлоc старался оттащить к окну Аленкара; тот сопротивлялся: глаза его пылали, галстук развязался. Грохнулся стул, и чинная зала с сафьяновыми диванами и букетами камелий стала походить на таверну, где в папиросном дыму вот-вот завяжется драка между фадистами. Дамазо, побледневший и почти лишившийся голоса, метался от одного противника к другому:

— О, милые, о, дорогие, здесь, в отеле «Центральный»! Господи! В отеле «Центральный»!

Эга, пытаясь вырваться из рук Коэна, все еще рычал, но уже хрипло:

— Какой скандал, какая подлость… Пустите меня, Коэн! Я надаю ему пощечин! Дона Ана Кравейро, эта святая! Клеветник! Нет, я задушу его своими руками.

Крафт спокойно взирал на эту сцену, потягивая маленькими глотками ликер. Он уже не раз присутствовал при подобных схватках между соперничавшими направлениями в литературе: их представители катались в драке по полу и поносили друг друга отборными ругательствами; гнусность, отпущенная Аленкаром по адресу сестры Кравейро, также была обычной частью критики в Португалии, и потому Крафт сохранял свою невозмутимость, кривя губы в презрительной усмешке. Кроме того, он знал, что примирение не замедлит и все кончится пылкими объятиями. И оно не замедлило. Аленкар вышел вслед за Карлосом из оконного проема, застегивая редингот, и вид у него был торжественный и немного смущенный. В другом углу залы Коэн с отеческой суровостью наставлял Эгу; затем он повернулся, поднял руку и громким голосом произнес: «Здесь все благородные люди, и пусть оба друга — талантливые натуры и благородные сердца — заключат друг друга в объятья…»

— Ну же, пожми ему руку, Эга, сделай это ради меня!.. Аленкар, прошу вас!

Автор «Элвиры» сделал шаг навстречу, автор «Мемуаров Атома» протянул руку; но первое рукопожатие было неловким и вялым. Аленкар, однако, выказав великодушие и дружелюбие, воскликнул, что между ним и Эгой не должно остаться ни малейшего облачка! Он виноват: он вышел из себя… Это все его несчастная натура, горячая кровь: всю жизнь он из-за этого страдает! И он готов во всеуслышание заявить, что дона Ана Кравейро — святая! Он познакомился с ней в Марко-де-Канавезес, в доме Пейшото… И готов признать, что как супруга и мать дона Ана Кравейро непогрешима. В глубине души он признает также, что у Кравейро целый воз таланта!..

Тут Аленкар наполнил бокал шампанским и поднял его перед Эгой, словно церковную чашу:

— За твое здоровье, Жоан!

Эга столь же великодушно отозвался:

— И за твое, Томас!

И они обнялись. Аленкар поклялся, что еще вчера, в гостях у доны Жоаны Коутиньо, он говорил, что не знает человека более блестящего, чем Эга! Эга, в свою очередь, заверил Аленкара, что лишь в его поэмах живет истинно лирическое чувство. Они вновь сжали друг друга в объятиях и долго не размыкали их, похлопывая друг друга по плечам. Они называли себя «братьями по искусству», говорили о «родстве талантов»!

— Они неподражаемы, — прошептал Крафт Карлосу, берясь за шляпу. — Меня от них мутит и хочется выйти на воздух!..

Вечер продолжался, было одиннадцать часов. Пили еще коньяк. Затем ушел Коэн, уводя с собой Эгу. Дамазо и Аленкар вышли вместе с Карлосом, намеревавшимся пройтись пешком по Атерро.

У дверей поэт остановился с торжественным видом.

— Дети мои, — обратился он к Дамазо и Карлосу, снимая шляпу и вытирая лоб, — ну, что вы скажете? Не правда ли, я вел себя как джентльмен?

Карлос согласился, что тот вел себя благородно…

— Я рад слышать это от тебя, сынок, ибо ты знаешь, что такое быть истинным джентльменом! А теперь пройдемся по Атерро… Но сначала я должен купить табаку…

— Ну и чудак! — воскликнул Дамазо, едва Аленкар удалился от них на почтительное расстояние. — А выглядело все довольно некрасиво…

И тут же, безо всякого перехода, Дамазо принялся расточать похвалы Карлосу. Сеньор Майа даже не представляет себе, как давно он, Дамазо, жаждет с ним познакомиться!

— О, сеньор!

— Поверьте, я не из числа льстецов… Но вы можете спросить у Эги, сколько раз я говорил ему: сеньор Майа — самая прекрасная достопримечательность Лиссабона!

Карлос опустил голову и кусал губы, чтобы не расхохотаться. А Дамазо продолжал с восторженным простодушием:

— Поверьте, я говорил это со всей искренностью, сеньор Майа! От всего сердца!

Дамазо и в самом деле не кривил душой. С тех пор как Карлос поселился в Лиссабоне, он обрел в этом дородном, толстощеком юноше немого и преданного обожателя; даже лак ботинок, которые носил Карлос, и цвет его перчаток вызывали почтительное восхищение Дамазо и рассматривались им как важнейшие признаки принадлежности к высшему обществу. Карлос был для него воплощением шика, столь драгоценного шика: Бруммель, д'Орсэ, Морни — «того шика, что можно увидеть лишь за границей», как говорил Дамазо, закатывая глаза. В тот вечер, зная, что он будет ужинать в обществе сеньора Майа и наконец с ним познакомится, Дамазо провел перед зеркалом не менее двух часов, примеряя галстуки и опрыскивая себя духами, словно собираясь на свидание с женщиной; он также приказал подать экипаж к отелю к десяти часам и чтобы у кучера был цветок в петлице.

— А что, эта бразильская сеньора живет здесь? — спросил его Карлос; сделав два шага, он остановился и смотрел на освещенное окно второго этажа.

Дамазо проследил за его взглядом.

— Их окна выходят на другую сторону. Они здесь уже две недели. Шикарная пара… А она весьма соблазнительна, вы заметили? На пароходе я за ней приударил… И она даже удостоила меня несколькими словами! Но с тех пор как я вернулся в Лиссабон, у меня совсем нет времени: то ужин здесь, то вечеринка там, ну, и не без приключений… Сюда к ним я не мог заявиться, оставил только визитную карточку; но всегда пожираю ее глазами, когда встречаю… Может быть, наведаюсь сюда завтра, меня уже одолевает нетерпение… И если только встречу ее одну, влеплю ей поцелуйчик! Не знаю, как вы поступаете в таких случаях, а я вот так, у меня с женщинами метода одна: натиск! Налететь и не давать опомниться!

В эту минуту из табачной лавки вернулся Аленкар с сигарой во рту. Дамазо простился и громко, чтобы услышал Карлос, крикнул кучеру адрес Морелли, певицы из Сан-Карлоса.

— Добрый малый этот Дамазо, — сказал Аленкар, беря Карлоса под руку, когда они оба двинулись вперед по Атерро. — Он часто бывает у Кознов, он там любимец общества. Богатый молодой человек — сын старого Силвы, ростовщика, который весьма поживился за счет твоего отца, да и за мой тоже. Но Дамазо носит фамилию Салседе; это, кажется, фамилия его матери или просто придуманная. Добрый малый… А отец его был мошенник! Помнится, Педро как-то бросил ему, так надменно, как он это умел: «Вы, Силва, — иудей, вам бы только денег, и побольше!..» Другие времена, мой Карлос, славные времена. Тогда были люди!

И весь долгий путь по Атерро, печальный, в тусклом свете газовых фонарей, похожих на похоронные факелы, Аленкар предавался воспоминаниям о «славных временах» своей молодости и молодости Педро; и сквозь патетику его фраз Карлос ощущал чуть слышный аромат умершего мира. Тогда еще в юношах не отпылал жар гражданских войн, и они растрачивали его в кофейнях и на скачках в Синтре. Синтра служила им также и любовным гнездышком: там, под сенью романтических кущ, барышни из дворянских семейств падали в объятия поэтов. Все девушки были похожи на Эльвиру, все юноши — на Антони. Казна богатела, двор веселился; возрождение изящных искусств и галантности придавало величие стране — прекрасному саду Европы; из Коимбры прибывали бакалавры, жаждущие поразить всех своим красноречием; королевские министры увлекались мелодекламацией; и один и тот же лирический пафос пронизывал оды и законодательные проекты…

— Лиссабон в те времена был веселее, — заметил Карлос.

— Не в этом суть, мой милый! Он — жил! Его не наводняли, как нынче, все эти ученые рожи с их философским пустословием и позитивистской чепухой… В нем властвовали сердце и пылкость чувств! Даже в политике… Нынче политика — это свинарник, в ней подвизается банда мерзавцев… В те времена при дворе царило вдохновение, царила непринужденность!.. А сколько было светлых голов! И кроме всего этого, милый, сколько там было прекрасных женщин!

Плечи Аленкара сгорбились в тоске по утраченному миру. И он выглядел еще более скорбным со своей вдохновенной гривой, выбивавшейся из-под широких полей старой шляпы, и в потертом, плохо сшитом рединготе, явно жмущем ему под мышками.

Какое-то время они шли молча. Но на улице Зеленых окон Аленкару захотелось освежиться. Они зашли в небольшую таверну, где в подвальном полумраке желтое пламя керосиновой лампы освещало мокрую цинковую стойку, бутылки на полках и мрачный силуэт хозяйки с обвязанной платком щекой. Аленкар явно был в этом заведении своим человеком: едва он узнал, что у сеньоры Кандиды болят зубы, он, спустившись с романтических облаков, стал дружески давать ей различные советы, облокотившись на мокрую стойку. И когда Карлос хотел заплатить за выпитое, Аленкар рассердился, бросил монету в два тостана на цинковую поверхность и воскликнул с благородным негодованием:

— Здесь я угощаю, мой Карлос! Во дворцах пусть платят другие… Но здесь, в таверне, плачу я!

Выйдя на улицу, он взял Карлоса под руку. После нескольких шагов, пройденных в молчании, Аленкар снова остановился и произнес рассеянно, задумчиво, словно захваченный торжественностью ночи:

— Эта Ракел Коэн божественно хороша, мой милый! Ты ее знаешь?

— Видел.

— Она не напоминает тебе библейских женщин? Я не имею в виду какое-нибудь из этих мужеподобных созданий — Юдифь или Далилу… Но она похожа на одну из тех женщин, которых Библия столь поэтично именует лилиями… Она — ангелоподобна!

Ракел Коэн была платонической страстью Аленкара, его прекрасной дамой, его Беатриче…

— Ты видел недавно в «Национальной газете» стихи, которые я ей посвятил?

«Настал апрель! О, будь моей…» —

Молил смиренно розу ветер.

Вышло недурно! Здесь есть маленькая хитрость: Настал апрель, о, будь моей… Но потом: Молил смиренно розу ветер. Понимаешь? Получилось весьма удачно. Однако не воображай себе ничего предосудительного, я за ней даже не ухаживаю… Она — жена Коэна, моего друга, моего брата… И Ракел, она тоже для меня как сестра… Но она божественна. Какие глаза, сынок, словно влажный бархат!..

Аленкар сорвал с себя шляпу и подставил лоб струе воздуха. Затем произнес уже другим тоном, но словно бы с трудом:

— Этот Эга весьма талантлив… Он часто бывает у Коэнов… И Ракел находит его остроумным…

Карлос замедлил шаг: они уже подходили к «Букетику». Аленкар бросил взгляд на строгий монастырский фасад особняка, погруженного во тьму и глубокий сон.

— Великолепный дом… Ступай, мой милый, а я побреду в свою нору. Когда захочешь, сынок, найдешь меня на Дубовой улице, дом пятьдесят два, третий этаж. Дом принадлежит мне, но я занимаю третий этаж. Сначала жил на первом, но постепенно поднимался все выше… Если где мне и удалось подняться, мой Карлос, так только там…

И Аленкар сделал жест, означавший, что его невзгоды не стоят внимания…

— Ты должен как-нибудь у меня пообедать. Я не могу задать тебе банкет, но суп и жаркое обещаю… Мой Матеус, негр (и скорее друг, чем слуга), который у меня уже много лет, умеет, когда нужно, показать свое поварское искусство! Он часто угощал обедами твоего отца, моего бедного Педро… В те времена в моем доме было шумно и весело, мой мальчик. Я давал и кров, и стол, и деньги многим из тех проходимцев, что нынче разъезжают в казенных каретах с фельдъегерем… И, завидев меня, отворачиваются…

— Ну, это ты себе вообразил, — мягко запротестовал Карлос.

— Нет, не вообразил, — отвечал поэт серьезно и горько. — Не вообразил. Ты не знаешь моей жизни. Я вынес немало ударов судьбы, мой мальчик. Которых я не заслуживал! Клянусь, не заслуживал!

Он схватил Карлоса за руку и взволнованно продолжал:

— Эти люди, что нынче пробились в высшее общество, когда-то пили вместе со мной, и я не раз ссужал их деньгами и кормил ужином. А теперь они — министры, посланники, важные персоны, черт знает кто… Но поделятся они теперь с тобой куском своего пирога? Нет. И со мной — тоже. Это тяжко сознавать, Карлос, очень тяжко. Черт побери, я вовсе не прошу, чтобы меня сделали графом или поручили мне возглавить посольство… Но какое-нибудь местечко в канцелярии… Как бы не так! А мне ведь только на кусок хлеба да на пол-унции табаку… От такой неблагодарности я просто поседел… Но я не хочу больше докучать тебе, будь счастлив, ты этого достоин, мой Карлос!

— Ты не поднимешься выпить со мной, Аленкар?

Такая любезность вконец растрогала поэта.

— Благодарю, мой милый, — ответил он, обнимая Карлоса. — Благодарю, потому что знаю: приглашаешь от чистого сердца. У всех в вашей семье есть сердце. У твоего отца оно было щедрым и мужественным, как у льва. А теперь слушай: я навсегда твой друг. Это не простые слова, а святая правда… Прощай, мой мальчик. Хочешь сигару?

Карлос принял сигару, словно дар небес.

— Сигара отменная, сынок! — аттестовал свой подарок Аленкар.

И эта сигара, которой поэт одарил столь богатого человека, владельца «Букетика», вернула его на секунду к тем временам, когда он в Марраре с видом разочарованного Манфреда протягивал всем свой полный портсигар. Аленкар пожелал узнать мнение Карлоса о сигаре. Сам зажег спичку. Удостоверился, что сигара не погасла. Ну и как, не правда ли, сигара что надо? Карлос подтвердил, что сигара превосходна!

— Дарю эту прекрасную сигару тебе на счастье! — Он снова обнял Карлоса, и пробил час ночи, когда Аленкар наконец удалился, повеселевший, довольный собой, напевая какой-то куплет из фадо.

В спальне, прежде чем лечь, Карлос, растянувшись в кресле, докуривал отвратительную сигару, подаренную Аленкаром, пока Батиста готовил ему чай, и размышлял о той столь не похожей на нынешнюю жизнь, которую воскресил перед ним старый романтик…

Он очень мил, этот бедный Аленкар! С каким преувеличенным тактом, повествуя о Педро, об Арройосе, о друзьях и любовных историях того времени, он избегал всякого упоминания о семейной драме Майа! Не раз, когда они шли по Атерро, Карлосу хотелось сказать: ты можешь говорить о моей матери, дорогой Аленкар, ведь я прекрасно знаю, что она убежала с итальянцем!

И он невольно вспомнил, каким почти трагикомическим образом открылась ему эта прискорбная история однажды ночью в Коимбре, после студенческой пирушки. Ибо дед, выполняя завещание сына, изложил ее Карлосу в благопристойном освещении: женитьба по страстной любви, несходство натур, разрыв, разумеется, с соблюдением приличий, затем отъезд матери с его сестрой во Францию, где они обе и умерли. И все. Смерть его отца объяснялась внезапным обострением длительной нервной болезни.

Но Эге было известно все от его дяди и тетки… Однажды вечером они с Карлосом ужинали в компании; Эга много выпил и по дороге домой в очередном приступе идеализма принялся развивать чудовищный парадокс, согласно которому женская порядочность является источником упадка, грозящего нациям; доказательством сего должна была служить жизнеспособность незаконнорожденных: они, как правило, умны, отважны и добиваются успеха! Он, Эга, гордился бы, если б его мать, его собственная мать, вместо того чтобы стать набожной буржуазной, перебирающей четки у камина, поступила бы, как мать Карлоса, которая из-за любви к изгнаннику пожертвовала богатством, положением в обществе, честью и самой жизнью, Карлос, услыхав это, буквально окаменел посреди моста, освещенного мирным светом луны. Но он не мог ни о чем расспросить пьяного Эгу, который продолжал захлебываться словами и наконец, ухватившись за Карлоса, изрыгнул на него содержимое ужина. Карлосу пришлось тащить его до дома, раздевать и укладывать в постель, да еще терпеть его пьяные поцелуи и нежности, пока наконец тот не угомонился, обняв подушку, пуская слюни и бормоча, «что он хотел бы быть незаконнорожденным, хотел бы, чтобы его мама была проституткой!».

А Карлос той ночью почти не сомкнул глаз, мучимый мыслями о матери, своей матери, которая бежала с изгнанником — может быть, поляком? Назавтра, ранним утром, он вошел в комнату Эги и умолил во имя дружбы рассказать ему всю правду…

Бедный Эга! Он выглядел совсем больным; а при словах Карлоса сделался бледен, как намоченный в уксусе платок у него на голове; он не мог произнести ни звука, несчастный! Но Карлос, присев к нему на постель, как часто бывало по вечерам во время их дружеских бесед, постарался его успокоить. Пусть Эга не думает, что нанес ему оскорбление, он просто хочет знать правду. От него скрыли, что в их семье произошло столь необыкновенное событие, — какого черта, он имеет право знать об этом! Такой роман! В их семье!

Эга, собравшись с духом, поведал Карлосу всю историю, как он запомнил ее со слов дяди: о любви Марии к князю, ее бегстве и о том, что все это много лет хранилось в тайне.

Вскоре наступили каникулы. Едва очутившись в Санта-Олавии, Карлос рассказал деду, как Эга, будучи пьян, увлекшись дурацкими рассуждениями и мучимый пьяной икотой, открыл ему тайну его матери. Бедный старик! Вначале он просто онемел, а когда наконец обрел дар речи, то голос его был так слаб и скорбен, как будто сердце его отсчитывало последние удары. Однако он рассказал внуку, не избегая подробностей, всю ужасную историю вплоть до того вечера, когда Педро предстал перед ним, весь покрытый грязью, и упал в его объятия, изливая в слезах свою боль с беззащитностью ребенка. И кончилась эта преступная любовь, прибавил дед, смертью его матери: она умерла в Вене, в Австрии; и малышка умерла, его внучка, которую он никогда не видел и которую Монфорте увезла с собой… Вот и все. И семейный позор давно похоронен здесь, на кладбище в Санта-Олавии, и в двух могилах в чужой стране…

Карлос хорошо помнил, что в тот день, после столь грустного разговора с дедом, он намеревался объезжать новую английскую кобылу; и за обедом не мог ни о чем больше говорить, как только о кобыле, которая звалась Султанша. А через несколько дней он и вовсе забыл обо всей этой истории с матерью. Их семейная трагедия не вызвала в нем никаких чувств, кроме отвлеченного и словно бы литературного любопытства. Ведь с тех пор прошло уже двадцать с лишним лет, и все это случилось в обществе, которое почти исчезло. Роман его матери походил на эпизод их старинной семейной хроники вроде истории одного из предков, умершего в крепости Кибир, или любовного приключения одной из бабушек, удостоившейся делить ложе с королем. То, что он услышал о матери, не исторгло у него ни единой слезы и не вызвало краски на его щеках. Разумеется, он предпочел бы гордиться ею как редкостным и благородным цветком добродетели; но не мог он всю жизнь предаваться скорби из-за ее проступка. И к чему? Его честь никак не зависит от тех ложных или глупых побуждений, которыми руководствовалось ее сердце. Она грешила, потом умерла, и все кончено. Правда, оставалась еще мысль об отце, лежавшем в луже крови, покончившем с собой из-за ее предательства. Но он не помнил своего отца: единственное, что от него сохранилось, был висевший в гардеробной невыразительный, дурно написанный портрет, изображавший смуглого большеглазого юношу в желтых замшевых перчатках, с хлыстом в руке… От матери не осталось ни дагерротипа, ни даже наброска карандашом. Дед говорил, что она была белокурой. Больше Карлос не знал о ней ничего. Он не знал своих родителей, не спал у них на руках, не помнил материнской и отцовской ласки. Отец, мать были для него всего лишь отвлеченными символами. Папа, мама, любимые существа — все они заключались для него в одном человеке — его дедушке.

Батиста принес чай, сигара, подаренная Аленкаром, была докурена, но Карлос продолжал сидеть в кресле, словно расслабленный воспоминаниями, погружаясь в дремоту, вызванную усталостью от затянувшегося ужина… И тогда, постепенно, перед его смеженными глазами возникло видение: оно обрело краски и заполнило собой всю комнату. Над рекой опускался в безмятежном покое вечер. Перистиль отеля «Центральный» еще был освещен заходящими лучами солнца. Прошел седой негр с собачкой на руках. За ним женщина, высокая, с ослепительно белой кожей, прекрасная, как богиня, в костюме из светлого генуэзского бархата. И Крафт произнес, стоя с ним рядом: «Tres chic». И Карлос улыбался очарованию этих видений: они проходили перед ним словно наяву и имели форму, линию, цвет, как живые.

Было три часа, когда он лег в постель. И едва он успел заснуть в темноте спальни с задернутыми шелковыми шторами, как вновь прекрасный зимний день стал угасать в воздухе, где не ощущалось ни малейшего ветерка и все было облито розовым сиянием: все тот же перистиль отеля тянулся, освещенный заходящими лучами; вновь прошел черный слуга, неся на руках собачку, и женщина в костюме из белого генуэзского бархата, высокая, выше человеческого роста, прошествовала по облакам, величественная, словно Юнона, восходящая на Олимп: кончики ее туфель утопали в небесной синеве и юбка трепетала, словно знамя на ветру. И она проходила снова и снова… И Крафт повторял: «Tres chic». Потом все смешалось, и возник Аленкар, огромный, заполнивший собой все небо, затмивший свет звезд своим черным плохо сшитым рединготом; его усы вздымались под напором страстей, он простирал руки, взывая к пространству:

Настал апрель, о, будь моей!

VII

В «Букетике», после завтрака, Афонсо да Майа и Крафт играли в шахматы в кабинете, где все три окна были раскрыты настежь и в них вливался теплый мартовский воздух; играли, сидя возле камина, в эту пору уже не топившегося, а украшенного наподобие домашнего алтаря свежими и благоухающими букетами цветов. На косой полоске солнца, протянувшейся по ковру, Преподобный Бонифасио, огромный и пушистый, вкушал послеобеденный сон.

За прошедшие несколько недель Крафт сделался своим человеком в «Букетике». Они с Карлосом обнаружили большое сходство в своих вкусах и мыслях, пристрастии к антикварному старью и bibelots, фехтовальному искусству и прочим занятиям, которым они предавались в силу свойственного им обоим духовного дилетантства; и между ними мгновенно завязались поверхностные, легкие и приятельские отношения. Афонсо, со своей стороны, очень скоро почувствовал особое уважение к этому джентльмену доброй английской породы, всегда его восхищавшей: сильному и закаленному физически, со сдержанными манерами и твердыми привычками, чьи чувства утонченны, а мысли — добропорядочны. Оба они оказались поклонниками Тацита, Маколея, Берка и даже поэтов Озерной школы; Крафт превосходно играл в шахматы; характер его в долгих и трудных путешествиях обрел несокрушимую твердость бронзы; для Афонсо да Майа «он был истинным мужчиной». Привыкший вставать рано, Крафт на рассвете совершал прогулки верхом и нередко успевал из Оливаеса в «Букетик» к завтраку, Афонсо выражал желание, чтобы он у них и обедал; все вечера, по крайней мере, Крафт неукоснительно проводил в «Букетике», найдя, как он сам говорил, в Лиссабоне уголок, где можно беседовать на достойные темы, удобно расположась и так, как это принято между хорошо воспитанными людьми.

Карлос тоже редко выходил из дома. Он трудился над своей книгой. Расцвет его врачебной практики, вселивший в него надежды успешно подвизаться на этом поприще, быстро миновал: из пациентов осталось лишь трое, живших по соседству; и Карлос понимал теперь, что его лошади, экипажи, особняк, привычка к роскоши неизбежно обрекают его на дилетантство и в медицине. Даже всегда любезный доктор Теодозио однажды откровенно сказал ему: «Для врача вы слишком элегантны. Ваши пациентки не могут удержаться, чтобы не строить вам глазки! И какой добропорядочный буржуа захочет оставить свою супругу наедине с вами в спальне? Отцам семейств вы внушаете страх!» Даже лаборатория Карлоса причиняла вред его репутации. Завистливые коллеги распространяли слухи, что он — богатый и одаренный молодой врач — жаждет в медицине нововведений и, увлекаясь модными теориями, ставит на пациентах опасные опыты. Его идея, высказанная им в «Медицинской газете» относительно профилактики эпидемий с помощью вирусных прививок, была жестоко осмеяна. Карлоса окрестили фантазером. И тогда он нашел прибежище от всех этих разочарований в труде над книгой о древней и современной медицине, своей книгой, которую он писал не ради денег, на досуге, и труд этот должен был сделаться средоточием его умственных интересов в течение ближайших года-двух.

В то утро, во время шахматной баталии деда с Крафтом, Карлос, удобно расположившись на террасе в индийском бамбуковом кресле, под тентом, докуривал сигару и просматривал английский журнал, наслаждаясь ласковым дыханием весны, которая окутывала все вокруг бархатистой дымкой и пробуждала желание перенестись к зеленым кущам и лужайкам…

Рядом с ним, на таком же бамбуковом кресле и тоже с сигарой в зубах, сеньор Дамазо Салседе перелистывал «Фигаро». Раскинувшись в непринужденной позе, вытянув ноги, бок о бок со своим другом Карлосом, видя перед собой розы — предмет гордости старого Афонсо и чувствуя спиной сквозь открытые окна благородную роскошь «Букетика», сын ростовщика вкушал один из сладостных часов, проводимых им ныне в лоне семейства Майа.

На следующее утро после ужина в отеле «Центральный» сеньор Салседе посетил «Букетик» с тем, чтобы оставить свою визитную карточку, весьма затейливо изукрашенную, где на одном из уголков был помещен его крошечный фотографический портрет; вверху над именем — ДАМАЗО КАНДИДО ДЕ САЛСЕДЕ — красовался шлем с перьями, а внизу — почетное звание: командор ордена Христа; еще ниже значился адрес — улица де Сан-Домингос, в Лапа, но он был зачеркнут и рядом, синими чернилами, был приписан адрес более «шикарный» — «Гранд-отель», Бульвар Капуцинок, номер 103. Затем Дамазо вручил свою карточку слуге во врачебном кабинете Карлоса. И наконец однажды, на Атерро, увидев Карлоса, который шел пешком, Дамазо кинулся к нему и увязался провожать, так что Карлосу ничего не оставалось, как пригласить его в «Букетик».

Едва ступив на порог, Дамазо разразился восторженными восклицаниями, замирая, словно в музее, перед коврами, фаянсом и картинами и повторяя свою излюбленную фразу: «Вот это шик!» Карлос повел его в курительную, где Дамазо не отказался от сигары и, подрагивая ногой, принялся изливать свои мнения и вкусы. Он находил Лиссабон убогим и чувствовал себя хорошо только в Париже, в особенности по части «женского пола», коего в Лиссабоне явная нехватка; впрочем, и здесь провидение не столь уж к нему неблагосклонно. Он любит антикварные вещицы, но его нередко надували с ними, а старинные кресла, к примеру, не кажутся ему удобными. Чтение его развлекает, и на ночном столике у него всегда громоздятся книги; в последнее время он читал Доде, про которого ему говорили, что это шикарный писатель, но для него Доде немного сумбурен. В юности он, бывало, все ночи, до четырех-пяти утра, проводил в неистовом разгуле! Теперь нет, он переменился и утихомирился; правда, следует сознаться, что время от времени он предается небольшим излишествам, но лишь по праздникам… Вопросы, которые он задавал Карлосу, были ужасающи. Полагает ли сеньор Майа шикарным держать английский кеб? Какое место более элегантно для молодого светского человека, захотевшего провести лето за границей, — Ницца или Трувиль? Уже прощаясь, он серьезно и с волнением спросил у сеньора Майа (если сеньор Майа не делает из этого тайны) имя его портного.

И с этого дня Дамазо не оставлял Карлоса в покое. Если Карлос появлялся в театре, Дамазо тут же вскакивал с кресла, нередко среди торжественной тишины, когда публика наслаждалась прекрасной арией, и, наступая на ноги мужчинам, сминая туалеты дам, поспешно выходил, с треском расправляя цилиндр, затем усаживался в ложе возле Карлоса, краснощекий, с камелией в петлице фрака и запонками, каждая величиной с огромный шар. Раз или два, когда Карлосу случалось быть в Клубе, Дамазо тут же прерывал партию, невзирая на ропот партнеров, и прилипал к сеньору Майа, предлагая ему вишневый ликер, сигары, следуя за ним из залы в залу, подобно преданной овчарке. Однажды, бродя вот так, Карлос отпустил какую-то банальную шутку; и вдруг Дамазо буквально зашелся от хохота и стал кататься по дивану, держась за живот и крича, что сейчас лопнет! Вокруг них столпились посетители, и Дамазо, задыхаясь, повторил шутку; Карлос, не зная, куда деваться от стыда, спасся бегством. В конце концов он возненавидел Дамазо; встречая его, разговаривал с ним сквозь зубы, поворачивал на всем скаку свой экипаж, едва различал издали его красные щеки и округлые ляжки. Все было тщетно: Дамазо Кандидо Салседе вцепился в него навеки.

Вскоре Тавейра принес в «Букетик» сногсшибательную историю: накануне в Клубе (сам он там не был, но ему рассказали) некий субъект по имени Гомес в кругу лиц, обсуждавших семейство Майа, громко сказал, что Карлос — осел! Дамазо, который до того сидел в стороне, погруженный в «Обозрение», вскочил, смертельно бледный, и заявил, что, имея честь быть другом сеньора Карлоса да Майа, он съездит сеньора Гомеса тростью по физиономии, если тот осмелится еще хоть раз сказать что-либо подобное о его друге; сеньор Гомес проглотил оскорбительную угрозу, опустив глаза долу, будучи от рождения рахитичного склада и еще потому, что нанимает квартиру в доме, принадлежащем Дамазо, и давно задолжал за нее. Афонсо да Майа счел поведение Дамазо отменным и выразил желание, чтобы Карлос пригласил сеньора Салседе в «Букетик» к ужину.

День, когда Дамазо получил приглашение, был для него прекрасен, будто соткан из золота и лазури. Но еще более прекрасным было то утро, когда Карлос, несколько смущенный, еще не встав с постели, принял его в спальне, словно давнего друга. Так началось их приятельство. Дамазо стал обращаться к Карлосу на «ты». В ближайшую неделю в нем открылись разного рода полезные таланты. Так, он был отправлен оплатить пошлину в таможне за прибывший для Карлоса гардероб (Виласа в это время уехал в Алентежо). Появившись в «Букетике», когда Карлос готовил статью для «Медицинской газеты», Дамазо предложил переписать ее и обнаружил превосходный почерк, чудо каллиграфии; с тех пор он проводил целые часы за письменным столом Карлоса: прилежный и красный от усердия, он, высунув кончик языка и выпучив глаза, копировал всякого рода журнальные заметки и материалы для книги Карлоса. Такая преданность заслуживала дружеского «ты». И Карлос перешел с ним на «ты».

Дамазо меж тем подражал Карлосу в каждой мелочи, начиная с бороды, которую он тоже начал отпускать, и кончая моделью ботинок. Он посещал лавки старьевщиков и возил целыми каретами всякий археологический мусор: старые подковы, обломки изразцов, ручку от чайника… И если по пути встречал кого-либо из знакомых, останавливал его и, приоткрывая дверцу кареты, словно вход в святилище, хвалился своими приобретениями:

— Каково? Настоящий шик! Еду показать сеньору Майа. Взгляните-ка на это, а? Неоспоримое средневековье, эпоха Людовика Четырнадцатого. Карлос умрет от зависти!

В счастливой этой дружбе Дамазо выпадали, однако, и часы испытаний. Нелегко ему было, сидя молча в кресле, слушать нескончаемые дискуссии Карлоса с Крафтом об искусстве и науках. И — о чем Дамазо поведал позднее — порой он немного обижался, когда в лаборатории Карлос и Крафт использовали его тело для опытов с электричеством… «Они были как два демона, которые колдовали надо мной, — говорил он сеньоре графине де Гувариньо, — именно тогда я проникся отвращением к спиритизму!»

Но за все это он бывал вознагражден по-королевски, когда на диване в Клубе или за чаем в гостях он мог сказать, проведя рукой по волосам:

— Сегодня мы с сеньором Майа провели божественный день! Рассматривали его коллекцию оружия, антикварные вещи, беседовали… Шикарный день! А завтра у нас с утра с ним дела… Поедем за подушками…

В это воскресенье они действительно должны были отправиться за подушками в Лумьер. Карлос задумал украсить свой будуар старинными атласными подушками, отделанными двухцветным бисером и золотым шитьем. Старый Абраам облазил в их поисках весь Лиссабон со всеми предместьями и наконец известил Карлоса, что отыскались две драгоценные подушки — so beautiful! oh! so lovely! [35] — в доме сеньор Медейрос, которые ждут сеньора Майа в два часа…

Уже трижды Дамазо кашлял и смотрел на часы, но, видя, что Карлос спокойно читает журнал, вновь принимал ленивую позу шикарного светского человека, изучающего «Фигаро». Наконец в комнатах часы эпохи Людовика XV серебряно проиграли два раза.

— Вот это новость! — воскликнул вдруг Дамазо, хлопая себя по ляжке. — Посмотри-ка, о ком тут пишут! О Сюзанне! О моей Сюзанне!

Карлос не отрывал глаз от страницы журнала.

— Карлос! — воззвал к нему Дамазо. — Сделай милость, послушай! Послушай, какая новость! Сюзанна — это одна крошка, которую я знавал в Париже… Какой у нас был роман! Она так пылала ко мне страстью, даже хотела отравиться, черт побери! «Фигаро» сообщает, что она дебютировала в Фоли-Бержер. О ней говорят! Здорово, а? Шикарная девочка… «Фигаро» расписывает ее любовные приключения, разумеется, про нас с ней им тоже известно… В Париже всегда все известно. Надо же — Сюзанна! У нее премиленькие ножки! А чего мне стоило отделаться от нее!

— Женщины! — пробормотал Карлос, еще более углубившись в журнал.

Едва Дамазо заводил разговор о «своих победах», он уподоблялся нескончаемому, неудержимому потоку, ибо жил в твердом убеждении, что все женщины, если они несчастны, несчастны оттого, что обольщены его персоной и туалетами. В Лиссабоне и в самом деле было почти так. Богатого, принятого в обществе, разъезжающего в карете парой Дамазо спешили обворожить нежными взглядами все столичные барышни. И в demi-monde[36], как он сам говорил, «он пользовался большим успехом». С юности он был известен в столице тем, что сдавал бесплатно квартиры благосклонным к нему испанкам, а одной даже нанимал помесячно карету; эта неслыханная щедрость скоро создала ему в публичных домах славу Дона Жоана V.

Прославился он также и своей связью с виконтессой да Гафанья, набеленной и раскрашенной мумией, пропустившей через свою постель всех полноценных мужчин в стране; она приближалась к пятидесяти, когда Дамазо сделался ее любовником, и, верно, не таким уж удовольствием было для него сжимать в объятьях этот скрипучий и похотливый скелет, но о ней говорили, что в юности ей довелось делить ложе с королем и ее слюнявили августейшие усы; Дамазо, завороженный такой честью, приклеился к юбкам виконтессы столь раболепно, что немолодой особе, уже пресыщенной любовью до отвращения, пришлось изгнать его со скандалом. Затем Дамазо взял реванш: одна из актрис, настоящая мясная туша, влюбилась в него до безумия и однажды ночью, воспаленная ревностью и можжевеловой водкой, съела коробок спичек; однако, благополучно изрыгнув все съеденное и выпитое на жилет Дамазо, который уже оплакивал свою возлюбленную, актриса по прошествии нескольких часов была как ни в чем не бывало, Дамазо же отныне почитал себя роковым мужчиной! Как говорил Дамазо Карлосу, после стольких драм в его жизни его просто бросает в дрожь, воистину бросает в дрожь от женского взгляда…

— Какие сцены закатывала мне Сюзанна! — пробормотал он после минутного молчания, плотоядно облизывая губы.

И, вздохнув, потянулся за «Фигаро». На террасе вновь воцарилась тишина. В комнатах все еще продолжалась шахматная баталия. На террасу под навес теперь понемногу проникали горячие лучи, ударяясь о камень, о белые фаянсовые вазы, преломляясь светлым золотом, в котором сверкали крылья первых бабочек, порхавших над расцветающими гвоздиками; внизу зеленел сад: ни одна ветка в нем не шевелилась, он застыл на солнце, и его освежала поющая струя, подвижной блеск воды в пруду, оживляли желтые и красные розы и кремовые пятна последних камелий… Видимая между домами гладь реки не отличалась темной синевой от неба; впереди гора поднимала свой плотный темно-зеленый щит, почти черный на фоне сияющего дня, с двумя замершими наверху мельницами и двумя белыми хижинами внизу, чья белизна так сверкала и переливалась под солнцем, что казалась одушевленной. Сонный воскресный покой окутывал предместье, и лишь где-то высоко в воздухе раздавался чистый колокольный звон.

— Герцог Норфолк прибыл в Париж, — произнес Дамазо тоном человека, причастного к хронике светской жизни. — Герцог Норфолк — шикарная особа, не правда ли, Карлос?

Карлос, не поднимая глаз, обратил к небесам жест, долженствующий выразить всю беспредельность герцогского шика.

Дамазо отложил «Фигаро», чтобы взять сигару, затем расстегнул последние пуговицы жилета и одернул сорочку так, чтобы видна была метка, представлявшая собой огромное «С» под графской короной; и, смежив веки, выпятив губы, принялся с усердием сосать мундштук…

— Ты сегодня прекрасно выглядишь, Дамазо, — сказал Карлос, устремив на приятеля меланхолический взгляд и откладывая в сторону журнал.

Салседе зарделся от удовольствия. Взгляд его скользнул по лакированным ботинкам, цветом напоминавшим свежее мясо, и вновь выпуклые голубые глаза приковались к Карлосу:

— Да, сегодня я молодцом… Но слишком blase[37].

И Дамазо, приняв вид blase, встал и направился к садовому столику, где лежали сигары и газеты, чтобы взять «Иллюстрированную газету» и «взглянуть, что делается в нашей стране». Однако едва он развернул ее, как тут же издал какой-то невнятный возглас.

— Что, снова дебют? — спросил Карлос.

— Да нет, эта скотина Кастро Гомес!

«Иллюстрированная газета» извещала, что «сеньор Кастро Гомес, бразильский дворянин, который в Порто стал жертвой своей самоотверженности, проявленной им во время происшествия, имевшего место на Новой площади, о чем наш корреспондент Ж. Т. уже поведал нам со столь живописными подробностями, в настоящее время находится в добром здравии и его прибытия ждут в отеле «Центральный». Наши поздравления отважному джентльмену!»

— Подумать только — их милость выздоровели! — воскликнул Дамазо, отбрасывая газету. — Ну что ж, теперь по крайней мере будет случай высказать ему все, что я о нем думаю… Экий прохвост!

— Ты преувеличиваешь, — пробормотал Карлос: он завладел газетой и перечитывал сообщение.

— Как бы не так! — вскричал Дамазо, вскакивая. — Как бы не так! Хотел бы я видеть, если б он таким манером обошелся с тобой… Скотина! Дикарь!

И он снова повторил Карлосу всю историю недостойного поведения сеньора Кастро Гомеса. Сразу после их прибытия из Бордо, едва Кастро Гомес поселился в отеле «Центральный», он, Дамазо, дважды завозил ему свою визитную карточку, во второй раз — наутро после ужина с Эгой. И что же — их милость даже не соизволили поблагодарить его за визит. Потом Гомесы отбыли в Порто, и там, когда Гомес, один, как-то прогуливался по Новой площади, он увидел, как лошади внезапно понесли коляску, где сидели две дамы; дамы закричали… Кастро Гомес бросился наперерез и повис на поводьях; лошади остановились, но он, ударившись о решетку, сломал себе руку. И в течение пяти недель вынужден был оставаться в Порто, в отеле. Дамазо немедленно (прежде всего желая подольститься к супруге Кастро Гомеса) послал ему две телеграммы: одну с выражениями соболезнования, другую с просьбой сообщить о состоянии здоровья. Так эта скотина не ответил ни на одну из его телеграмм!

— Нет, — негодовал Салседе, расхаживая по террасе и перебирая свои обиды, — я должен отплатить ему за это оскорбление!.. Я пока еще не придумал, как именно, но мне следует проучить его. Подобного неуважения я не прощу никому! Никому!

И он угрожающе таращил глаза. После своего успеха в Клубе, когда его рахитичный противник, устрашившись, спасовал перед ним, Дамазо уверовал в свою силу. И по малейшему поводу грозился, что «разобьет обидчику физиономию».

— Никому, — повторил он, дергая себя за жилет. — Неуважения я не прощаю никому!

В эту минуту из окна кабинета до них донеслась быстрая речь Эги, и тут же он сам предстал перед Дамазо и Карлосом, по обыкновению вечно спешащий и озабоченный.

— А, Дамазозиньо! Карлос, можно тебя на одно словечко?

Они с Карлосом спустились в сад и дошли до цветочных клумб.

— У тебя есть деньги? — последовал нетерпеливый вопрос Эги.

И он поведал Карлосу, в какое чудовищно затруднительное положение он попал. Завтра истекает срок уплаты по векселю на девяносто фунтов. Кроме того, еще двадцать пять фунтов он должен Эузебиозиньо, и тот уже напомнил ему о долге весьма невежливым письмом: все это довело Эгу до совершенного отчаяния…

— Я хочу заплатить этому каналье и тогда припечатаю плевком его письмо ему на физиономию! И еще этот вексель! А у меня всего-навсего пятнадцать тостанов…

— Эузебиозиньо любит порядок… Итого тебе нужно сто пятнадцать фунтов, — подытожил Карлос.

Эга, вспыхнув, заколебался. Он и так уже был должен Карлосу. И черпал из его дружеского кармана, словно из бездонного сундука.

— Нет, довольно восьмидесяти. Я заложу часы и шубу — холода уже прошли…

Карлос улыбнулся и поднялся к себе, чтобы выписать Эге чек, а Эга тем временем аккуратно сорвал красивый розовый бутон и украсил им свой редингот. Карлос скоро вернулся с чеком на сто двадцать фунтов, дабы Эга мог быть во всеоружии.

— Да благословит тебя бог, милый! — обнял его Эга, со вздохом облегчения пряча чек в карман.

Но тут же вновь принялся бранить Эузебиозиньо: экий скопидом! Но у него, Эги, созрел план мести: он вернет ему весь долг одними медяками, в мешке из-под угля, а в мешок положит дохлую мышь и свою визитную карточку, где будет написано: «Гнусный червь и мерзкая ящерица, бросаю тебе в морду» и т. д.

— И как только ты можешь приглашать сюда этого отвратительного субъекта, чтобы он просиживал здесь твои старинные кресла и поглощал этот дивный воздух!..

Но ему противно даже говорить о Эузебиозиньо!.. Пусть лучше Карлос расскажет, как подвигается его труд, его книга. Потом он заговорил о своем «Атоме» и наконец с напускным равнодушием, уставив на друга монокль, поинтересовался:

— Скажи-ка мне теперь о другом. Отчего ты больше не появляешься у Гувариньо?

Карлос сослался только на одну причину: он у них скучает.

Эга пожал плечами. Слова Карлоса его явно не убедили…

— Ты ничего не понял, — сказал он. — Эта женщина влюблена в тебя… Стоит при ней произнести твое имя, как она краснеет до ушей.

Поскольку Карлос в ответ лишь недоверчиво рассмеялся, Эга с очень серьезным видом поклялся ему в этом своей честью. Накануне у Гувариньо зашел разговор о Карлосе, и Эга наблюдал за графиней. Не будучи Бальзаком, гением проницательности, он все же проник в ее тайну: лицо, глаза, весь облик графини выдавали ее чувство…

— Не думай, что я сочиняю роман, мой милый… Она любит тебя, клянусь! Стоит тебе пожелать — и она будет твоей…

Карлос нашел очаровательной эту мефистофельскую настойчивость, с которой Эга склонял его к разрушению извечных религиозных, нравственных, общественных и семейных основ…

— Ну, если так! — воскликнул Эга. — Если уж ты ссылаешься на эту blague кодекса и катехизиса, не станем больше говорить об этом! Если тебя мучает зуд добродетели и ты перестал быть мужчиной, тебе лучше вступить в орден траппистов и заняться толкованием Екклезиаста…

— Нет, — отвечал Карлос, располагаясь на скамье под деревьями в той же ленивой позе, что и на террасе, — нет, мои мотивы не столь благородны. Я не хочу бывать у Гувариньо, потому что граф — несносный зануда.

Эга иронически улыбнулся.

— Но если мужчины станут избегать женщин из-за того, что у них занудливые мужья…

Он присел рядом с Карлосом и начал чертить что-то на песке; затем, не поднимая глаз, меланхолично проронил:

— Третьего дня весь вечер с десяти до часу я, стоя как истукан, слушал его разглагольствования об иске Национального банка.

Это прозвучало признанием: Эга признавался в той тайной скуке, которая томила его артистическую натуру, когда он бывал у Коэнов. Карлосу сделалось жаль его.

— Бедный мой Эга! И ты выдержал всю историю?

— Всю! Вплоть до отчета правления! И делал вид, что все это меня крайне интересует! И даже какие-то мнения высказывал! Вот растреклятая жизнь!

Они поднялись на террасу. Дамазо сидел в плетеном кресле и обрабатывал свои ногти перочинным с перламутровой инкрустацией ножичком.

— Итак, все определилось? — спросил он Эгу.

— Да, вчера. Котильон отменяется.

Речь шла о грандиозном маскарадном бале, затеянном Коэнами в честь дня рождения Ракели. Ритуал празднества был задуман Эгой вначале с большим размахом: сей театрализованный бал должен был воскресить традиции празднеств, прославивших эпоху дона Мануэла. Но по размышлении Эга понял, что столь пышное торжество в нынешнем Лиссабоне неосуществимо, и снизошел до замысла более скромного: пусть будет обычный костюмированный бал…

— Ты, Карлос, уже обдумал свой костюм?

— Я буду в домино. Строгое черное домино, как и подобает ученому мужу…

— Ну, если исходить из твоих ученых занятий, то тебе следует явиться на бал в домашней куртке и шлепанцах. Наука делается дома и в шлепанцах… Никто еще не открыл закона вселенной одетым в домино! Что за безвкусица — домино!

К тому же сеньора дона Ракел желала бы на своем балу избежать однообразия этих вечных домино. И Карлосу тем паче не будет оправдания. Что ему стоит потратить каких-нибудь двадцать — тридцать фунтов; он, чей прекрасный облик словно сошел с портрета эпохи Возрождения, должен украсить залу, явившись по меньшей мере в костюме великолепного Франциска I.

— В этом, — продолжал Эга с жаром, — и состоит вся прелесть костюмированных балов. Как вы полагаете, Дамазо? Каждому следует выбрать себе наряд, дабы выгодней оттенить достоинства своей внешности… К примеру, графиня придумала очень славно: с ее рыжими волосами, вздернутым носиком, чуть выпирающими скулами она — вылитая Маргарита Наваррская!

— Кто это — Маргарита Наваррская? — раздался голос Афонсо да Майа, появившегося на террасе вместе с Крафтом.

— Маргарита, герцогиня Ангулемская, сестра Франциска Первого, Маргарита из Маргарит, жемчужина рода Валуа, покровительница Возрождения — сеньора графиня де Гувариньо!..

Эга громко рассмеялся, обнял Афонсо и пояснил ему, что они обсуждали предстоящий бал у Коэнов. И воззвал к нему и Крафту, умоляя их не допустить, чтобы Карлос оделся в гнусное домино. Разве не создан сей превосходно сложенный, рослый молодой человек, со столь мужественной внешностью, для роли Франциска I в расцвете славы после победы при Мариньяно?

Старик нежно взглянул на красавца внука.

— Я тебе так скажу, Джон: возможно, ты прав, но Франциск Первый, король Франции, не может, выйдя из паланкина, войти в залу один… Его должны сопровождать свита, герольды, рыцари, дамы, шуты, поэты… Как тут поступить?

Эга склонил голову в знак согласия. Да, сеньор прав. Вот поистине благородный интерес к замыслу бала у Коэнов!

— А в каком ты сам будешь костюме? — спросил его Афонсо.

Пока это секрет. Эга полагал, что одним из очарований подобных празднеств являются сюрпризы: к примеру, два субъекта, которые днем запросто в сюртуках обедали вместе в отеле «Браганса», встречаются вечером на балу, один — в императорском пурпуре Карла V, а другой — вооруженный мушкетом бандита из Калабрии…

— А я вот не делаю из этого секрета, — громогласно объявил Дамазо. — Я приду на бал в костюме дикаря.

— Как? Совсем голым?

— Зачем? В костюме Нелюско из «Африканки». Как вы на это смотрите, сеньор Афонсо да Майа? Не правда ли, шикарно?

— «Шикарно» — не совсем точное определение, — отвечал Афонсо с улыбкой. — Но вот «изобретательно» — это верно.

Всем захотелось узнать, как оденется на бал Крафт. А Крафт никак не оденется; Крафт проведет этот вечер в Оливаесе, по-домашнему, в халате.

Эга недоуменно пожал плечами; он явно был раздосадован; подобное равнодушие к задуманному им балу ранило его как личное оскорбление. Он столько времени посвятил этому празднеству: перерыл целую библиотеку, часами курил, размышляя и подстегивая свою фантазию; и мало-помалу этот бал приобрел в его глазах особую важность некоего триумфа искусств, призванного доказать, что духовная жизнь в столице еще существует. И потому все эти домино и отказы от приглашения на бал Эга рассматривал как свидетельство недостаточно высокой духовности. Он приводил в пример Гувариньо: деловой человек, политик, без пяти минут министр и, однако, не только примет участие в маскараде, но специально занимался своим костюмом и выбрал весьма удачно — он будет маркизом де Помбалом!

— Рекламирует себя как будущего министра, — заметил Карлос.

— Он не нуждается в рекламе, — возразил Эга. — У Гувариньо есть все основания сделаться министром: у него звучный голос, он читал Мориса Блока, весь в долгах и к тому же — болван!

Всеобщий хохот заглушил его слова, и Эга, смутившись, что неожиданно для себя так аттестовал человека, проявившего столь пылкий интерес к балу у Коэнов, поспешно добавил:

— Но он — добрый малый и никого из себя не корчит! Он — ангел!

Афонсо, отечески улыбаясь, пожурил Эгу:

— А ведь ты, Джон, ко всему относишься без всякого почтения!

— Непочтительность — непременное условие прогресса, сеньор Афонсо да Майа. Кто все почитает, тот остается ни с чем. Начнешь с почитания Гувариньо, глядишь, забудешься и дойдешь до почитания монарха, а если не остеречься, то докатишься до почитания всемогущего!.. Предосторожность необходима!

— Поди-ка ты прочь, Джон, поди прочь! Ты — сам антихрист!

Эга открыл было рот, чтобы привести еще более обильные и цветистые доводы, но донесшийся из комнат серебряный звон часов Людовика XV, сопровождаемый изящным менуэтом, заставил его замолчать.

— Как? Четыре часа?

Он, ужаснувшись, сверился со своими часами, торопливо пожал всем руки и исчез, словно его ветром сдуло.

Оставшиеся тоже удивились, что так поздно. И уже поздно было ехать в Лумьер смотреть подушки сеньор Медейрос.

— Хотите пофехтовать полчаса, Крафт? — предложил Карлос.

— Отлично: и как раз нужно дать урок Дамазо…

— Ах да, урок… — без воодушевления пробормотал Дамазо, слабо улыбаясь.

Зал для фехтования помещался в нижнем этаже под комнатами Карлоса; зарешеченные окна выходили в сад, откуда в помещение проникал сквозь деревья бледно-зеленоватый свет. В пасмурные дни в зале приходилось зажигать четыре газовых рожка. Дамазо поплелся туда за Карлосом и Крафтом с медлительностью обреченного на заклание тельца.

Эти уроки фехтования, коих он так домогался из любви к шику, сделались ему ненавистны. И нынче, как всегда, не успев обрядиться в костюм для фехтования и надеть проволочную маску, он уже весь покрылся потом и побледнел. Крафт, который возвышался перед ним, держа в руке рапиру, с его плечами невозмутимого геркулеса и устремленным на ученика светлым холодным взглядом, казался Дамазо жестоким и бесчеловечным. Они скрестили оружие. Дамазо задрожал.

— Держись! — ободрял его Карлос.

Несчастный с трудом сохранял равновесие: его толстенькие ножки подгибались; рапира Крафта взлетела, сверкнула, просвистела над его головой; Дамазо попятился, задыхаясь, шатаясь, не в силах поднять ослабевшую руку…

— Держись! — кричал ему Карлос.

Но Дамазо, перепуганный, опустил рапиру.

— Нет, как хотите, меня это нервирует! И к чему, просто так, для забавы… Вот если понадобится всерьез, вы увидите…

Этим всегда кончался урок; после чего Дамазо в изнеможении опускался на сафьяновую банкетку, обмахиваясь платком, бледный, как побеленные стены зала.

— Я, пожалуй, отправлюсь домой, — сказал он немного погодя, утомленный своими фехтовальными упражнениями. — Тебе что-нибудь нужно, Карлиньос?

— Приходи завтра к обеду. Будет маркиз.

— Шикарно. Приду непременно.

Однако назавтра он к обеду не пришел. Когда же сей педантичный молодой человек не появился в «Букетике» и всю последующую неделю, Карлос, обеспокоенный этим и опасаясь, что Дамазо болен и чуть ли не при смерти, отправился к нему домой, в Лапа. По там слуга (неотесанный галисиец, которого Дамазо, сведя близкое знакомство с семейством Майа, заточил во фрак и пытал тисками кожаных ботинок) уверил Карлоса, что сеньор Дамазозиньо в добром здравии и даже ездил верхом. Карлос заглянул в лавку старого Абраама, но там тоже вот уже несколько дней не видали сеньора Салседе, that beautiful gentleman![38] Любопытство Карлоса привело его в Клуб, но в Клубе на этой неделе сеньор Салседе не появлялся. «Не иначе как у него медовый месяц с какой-нибудь прекрасной андалуской», — подумал Карлос.

Дойдя до конца Розмариновой улицы, он неожиданно встретил графа Стейнброкена, который направлялся пешком в сторону Атерро, сопровождаемый экипажем. Всего второй раз после болезни дипломат отважился на пешую прогулку. Однако перенесенный недуг не оставил на нем никаких следов: румяный, пшеничноволосый, он солидно вышагивал в своем рединготе, с чайной розой в петлице. Он объявил Карлосу, что чувствует себя «ошень крепок». И не сетовал на свои страдания, ведь они дали ему возможность оценить, сколь дружественно относятся к нему в Лиссабоне. Он был весьма польщен проявленным сочувствием и в особенности заботой его величества, высочайшим вниманием его величества: это способствовало его выздоровлению больше, чем все аптечные снадобья. И никогда еще дружба между их двумя государствами, столь тесно связанными, — Португалией и Финляндией — не была «стол силна и стол кррепка, как во вррема его прриступа!».

Затем, взяв Карлоса под руку, Стейнброкен взволнованно упомянул о предложении Афонсо да Майа, чтобы он, Стейнброкен, поселился на время в Санта-Олавии: там, на берегу Доуро, здоровый и чистый воздух быстро восстановит его силы. О! Это приглашение растрогало его au plus profond de son coeur![39] Но, к несчастью, Санта-Олавия слишком далеко от Лиссабона, слишком далеко. Он вынужден довольствоваться Синтрой, откуда каждую неделю раз или два наведывается в дипломатическую миссию. «C'etait ennuyeux, mais…»[40] Европа переживает кризис, и государственные деятели, дипломаты не могут пренебрегать своими обязанностями, устраивать себе каникулы. Они должны находиться там, где может возникнуть кризис, наблюдать, докладывать…

— C'est tres grave[41], — пробормотал он, замедляя шаги, и в синих глазах его отразился неясный ужас. — C'est excessivement grave!..[42]

Пусть Карлос оглянется вокруг: что творится в Европе! Повсюду царит смута, gachis[43]. Здесь восточный вопрос, там социализм; и сверх того, папа, чтобы запутать все окончательно… Oh, tres grave…

— Tenez la France, par exemple. D'abord Gambetta. Oh, je ne dis pas non, il est tres fort, il est excessivement fort… Mais… Voila! C'est tres grave…[44] С другой стороны, радикалы, les nouvelles couches… Bсo изклушително слошно…

— Tenez, je vais vous dire une chose, entre nous…[45]

Но Карлос не слушал его и уже не улыбался. Прямо по Атерро, явно спеша, к ним приближалась дама — Карлос сразу же узнал ее — ее походку, словно у шествующей по земле богини, ее собачку с серебристой шерстью, бежавшую рядом, ее дивную фигуру, чьи античные формы не скрывали трепетной, горячей и нервной грации. На ней был toilette de serge[46] очень простой, но столь естественно облегавший ее тело, словно это была ее собственная кожа: своей строгостью он придавал ей особый оттенок горделивой чистоты; в руке она держала плотно сложенный тонкий похожий на трость английский зонтик от солнца; и вся она, торопливо идущая в сиянии дня, на фоне унылой набережной древнего города, поражала своим чужестранным видом, утонченностью, говорившей о ее принадлежности к высшей цивилизации. В тот день вуаль не затеняла ее лица. Но Карлос не смог разглядеть ее черт: лишь белизна кожи ослепила его и на миг черные бездонные глаза приковались к его глазам. Он бессознательно сделал шаг, чтобы последовать за ней. Рядом с ним Стейнброкен, ничего не замечая, продолжал разглагольствовать о том, что Бисмарк способен внушить ужас… По мере того как она удалялась, она казалась Карлосу все выше и прекрасней; и этот надуманный, литературный образ богини, шествующей по земле, не покидал его воображения. Речь канцлера в рейхстаге произвела на Стейнброкена удручающее впечатление… Да, она — богиня… Под шляпой в виде тюрбана Карлос успел заметить светло-каштановый локон, почти золотой на солнце; собачка с торчащими ушами бежала за ней.

— Разумеется, — сказал Карлос, — Бисмарк — возмутитель спокойствия…

Однако Стейнброкен уже оставил Бисмарка. Стейнброкен нападал теперь на лорда Биконсфилда.

— Il est tres fort… Oui, je l'accorde, il est excessivement fort. Mais voila… Ou va-t-il?[47]Карлос озирал набережную Содре. Но все вокруг словно превратилось в пустыню. Стейнброкен незадолго до болезни говорил министру иностранных дел то же самое: лорд Биконсфилд очень сильный человек, но куда он идет? Чего он хочет? И его превосходительство лишь пожал плечами. Его превосходительство не был осведомлен…

— Eh, oui! Beaconsfield est tres fort… Vous avez lu son speech chez le lord-maire? Epatant, mon cher, epatant!.. Mais voila… Ou va-t-il?[48]

— Дорогой Стейнброкен, я думаю, не слишком благоразумно с вашей стороны стоять здесь на ветру, посреди Атерро.

— В самом деле? — испугался дипломат, зябко поведя плечами.

И он заторопился, не желая задерживаться ни на секунду. Поскольку Карлос тоже направлялся домой, Стейнброкен предложил довезти его до «Букетика».

— Тогда пообедайте со мной, Стейнброкен.

— Charme, mon cher, charme…[49]

Коляска покатилась. И дипломат, укутав ноги и живот большим шотландским пледом, закончил:

— Ну что ж, Майа, мы звершили полезную пррогулку. Однако Атерро — мьезто не из везолых.

Не из веселых! Для Карлоса в тот день Атерро стало восхитительнейшим местом на земле!

Назавтра он явился на Атерро еще раньше; и, едва сделав несколько шагов, увидел ее снова. Но она была не одна: ее сопровождал муж, превосходно одетый, весьма элегантный — в кашемировой светлой визитке и черном атласном галстуке, заколотом бриллиантовой булавкой в виде подковы; флегматичный и томный, он курил, держа собачку под мышкой. Проходя мимо Карлоса, он бросил на него удивленный взгляд, словно среди дикарей ему встретилось цивилизованное существо, и что-то сказал вполголоса жене.

И вновь ее глубокие, задумчивые глаза обратились на Карлоса; но на сей раз она не показалась ему такой ослепительно прекрасной; на ней было другое платье, более нарядное, из ткани двух тонов — свинцово-серого и кремового, — и шляпа с большими, по английской моде, полями, украшенная чем-то красным — не то цветком, не то пером. Нынче она не предстала перед ним богиней, которая спустилась с золотых клубившихся над морем облаков: просто хорошенькая иностранка возвращалась в свой отель.

Еще три дня подряд Карлос прогуливался по Атерро, но больше ее не видел; и наконец устыдился и почувствовал себя униженным оттого, что им овладело романтическое любопытство, заставившее его потерянным псом метаться по Атерро, Рампа-де-Сантос и набережной Содре, выслеживая черные глаза и белокурые волосы иностранки, которая в Лиссабоне проездом и однажды утром покинет столицу на пароходе «Роял Мейл»…

И подумать только: всю эту неделю его работа пролежала нетронутой на столе! И все эти дни, перед тем как выйти из дома, он не отрывался от зеркала, подбирая галстук! Ах! Что он за никчемная, никчемная натура…

В конце той же недели Карлос, собираясь уходить из своего врачебного кабинета, уже надевал перчатки, когда слуга, отдернув портьеру, прошептал в каком-то смятении:

— К вам дама!

В кабинет вошел очень бледный, с золотыми локонами мальчик, одетый в черный бархатный костюмчик. Следом за ним — дама, вся в черном; лицо ее было скрыто длинной и плотной, словно маска, вуалью.

— Вероятно, мы опоздали, — заговорила она, останавливаясь в нерешительности у дверей. — Сеньор Карлос да Майа уходит…

Карлос узнал графиню Гувариньо.

— О, сеньора графиня!

Он поспешил освободить диван от газет и брошюр; графиня на миг остановила недоверчивый взгляд на широком и мягком гаремном ложе; затем осторожно присела на краешек и усадила рядом с собой мальчика.

— Я привела к вам пациента, — заговорила она, не поднимая вуали, и голос ее словно исходил из глубин ее черного одеяния, полностью ее скрывавшего. — Я не пригласила вас, поскольку речь идет не о серьезной болезни, но мы случайно шли мимо… Кроме того, мой малыш — очень нервный мальчик: если к нему вызывают врача, он пугается так, что кажется, вот-вот умрет. А тут мы пришли как будто в гости… Ты ведь не боишься, не правда ли, Чарли?

Мальчик не отвечал; стоя возле матери, хрупкий и изнеженный, похожий на ангела со своими локонами, спускавшимися до самых плеч, он пожирал Карлоса печальным взглядом огромных глаз.

Карлос постарался спросить как можно ласковее:

— А что с ним?

Несколько дней тому назад у мальчика на шее образовался лишай. Кроме того, у него припухли миндалины. Все это ее беспокоит. Сама она отличается завидным здоровьем, и в их роду мужчины славились силой и долголетием. Но вот в семье графа многие страдали наследственной анемией. И сам граф, несмотря на его здоровый вид, тоже ею страдает. Она опасается, что расслабляющий климат Лиссабона вреден Чарли, и намерена отправить его на некоторое время в дедушкино поместье, в Формозелью.

Карлос тихонько придвинулся к мальчику поближе и протянул к нему руки:

— Подойди ко мне, дружок, давай посмотрим, что там у тебя такое. Ах, какая у него прелестная головка, сеньора графиня!

Она ответила улыбкой. А Чарли, с тем же серьезным личиком и манерами хорошо воспитанного ребенка, без какого бы то ни было страха перед доктором, о чем говорила мать, подошел к Карлосу, аккуратно расстегнул ворот курточки и, встав почти между колен Карлоса, склонил перед ним свою шейку, нежную и белую, словно лилия.

На ней Карлос ничего не обнаружил, кроме розового пятнышка, уже почти незаметного. Миндалины тоже не были увеличены; и тогда, внезапно обо всем догадавшись, он слегка покраснел и с живостью взглянул на графиню, желая найти в ней подтверждение того чувства, которое привело ее сюда под столь наивным предлогом, скрытую черным одеянием и густой вуалью.

Однако графиня ничем себя не выдала, продолжая сидеть на краешке дивана со сложенными на коленях руками, всем своим видом выражая беспокойство матери, ожидающей приговора врача.

Карлос застегнул мальчику воротник и произнес:

— Я не вижу решительно никаких оснований для вашего беспокойства, сеньора.

Все же он задал ей несколько вопросов относительно режима и привычек Чарли. Графиня огорченно пожаловалась ему, что желала бы воспитать мальчика более крепким и мужественным, но граф препятствует ей в том, что он именует «английским чудачеством»: он против холодных обливаний, игр на воздухе, гимнастики.

— Холодные обливания и гимнастика, — улыбнулся Карлос, — это самое лучшее, что можно рекомендовать… Это ваш единственный ребенок, сеньора графиня?

— Да, и потому избалован, как наследный принц, — отвечала она, гладя белокурую головку малыша.

Карлос заверил ее, что, несмотря на хрупкое сложение, Чарли вполне здоров и нет необходимости отсылать его в Формозелью… С минуту они молчали.

— Вы не можете представить себе, как вы меня обрадовали, — заговорила графиня, поднимаясь и поправляя вуаль. — И сам визит сюда мне доставил большое удовольствие… Здесь не пахнет болезнью, лекарствами… И все так красиво, — добавила она, неторопливо оглядывая обитый бархатом кабинет.

— Но это как раз скорее недостаток, чем достоинство, — засмеялся Карлос. — Подобная обстановка не внушает почтения к науке. Я уже подумываю, что надо все переделать и поместить здесь чучела крокодила, совы, всякие колбы, человеческий скелет и груды ученых книг…

— Кабинет Фауста.

— Вы правы, кабинет Фауста.

— Но вам недостает Мефистофеля, — произнесла графиня весело, и глаза ее блеснули под вуалью.

— Кого мне недостает, так это Маргариты.

Графиня кокетливо пожала плечами, словно сомневаясь в искренности его слов; затем взяла Чарли за руку и медленно направилась к двери, не забыв поправить вуаль.

— Раз уж ваше сиятельство изволили проявить интерес к моему кабинету, — поспешно произнес Карлос, желая задержать ее, — позвольте показать вам и другую залу.

Он отдернул портьеру. Графиня подошла, похвалила кретоновую отделку, гармонично подобранные светлые тона; фортепьяно вызвало у нее улыбку.

— Что, ваши больные танцуют здесь кадриль?

— Мои больные, сеньора графиня, — неторопливо отозвался Карлос, — не столь многочисленны, чтобы составить кадриль. У меня редко бывает даже пара для вальса… Фортепьяно здесь просто символ радостных надежд: обещание выздоровления, будущих балов, прелестных арий из «Трубадура», исполняемых в кругу семьи…

— Вы изобретательны, — сказала она, непринужденно прохаживаясь по зале с Чарли, который следовал за ней по пятам.

— Ваше сиятельство даже не подозревает, насколько я изобретателен! — подхватил Карлос.

— Надеюсь, вы мне расскажете… Да, как это говорится? Ах вот: человек изобретательнее всего в ненависти.

— Ну, я, напротив, изобретательнее всего в любви, — рассмеялся Карлос.

Графиня не ответила. Остановившись возле фортепьяно, она с минуту перебирала разбросанные на нем ноты, затем дважды ударила по клавишам.

— Вы — болтун.

— О, сеньора графиня!

Графиня остановилась перед картиной — копией Лэндсира, изображавшей огромного добродушного сенбернара, который лежал, положив морду на лапы. Почти касаясь платья графини, Карлос ощущал нежный аромат вербены, всегда обильно употребляемой ею; сквозь черную вуаль ее кожа казалась еще более бледной, нежной и гладкой, как атлас.

— Ужасная картина, — пробормотала она, обернувшись. — Но Эга мне сказал, что в «Букетике» у вас есть превосходные полотна… Особенно он хвалил Греза и Рубенса… Жаль, что нельзя полюбоваться этими шедеврами…

Карлос тоже посетовал на то, что их с дедом холостяцкий образ жизни не позволяет принимать у себя дам. «Букетик» понемногу превращается в монастырь. Если так будет продолжаться еще несколько месяцев и дом их не согреется теплом и ароматом женского существа, то сквозь ковры и гобелены начнет пробиваться трава.

— И потому, — добавил Карлос вполне серьезно, — я хочу заставить дедушку жениться.

Графиня рассмеялась, и ее ровные жемчужные зубки блеснули под сенью вуали.

— Мне нравится, что вы такой веселый, — сказала она.

— Это потому, что моя жизнь подчинена режиму. А вы разве не веселы?

Она пожала плечами, затрудняясь ответом… Затем похлопав острием зонтика по лакированному ботинку, сверкавшему на светлом ковре, проговорила, не поднимая глаз, доверительно, словно открывая это себе самой:

— Говорят, что — нет, что я невесела и подвержена сплину…

Взгляд Карлоса, следуя за ее взглядом, упал на лакированный ботинок, мягко облегавший маленькую узкую ножку. Чарли отошел от матери и барабанил по клавишам фортепьяно. Карлос, понизив голос, продолжал:

— Вы, сеньора графиня, не придерживаетесь правильного режима. Вам необходимо позаботиться о своем здоровье: приходите сюда, я помогу вам советами. Мне есть что вам посоветовать!

Она с живостью прервала его, подняв глаза, озарившиеся на миг вспышкой нежности и торжества:

— Прежде обещайте мне прийти на этой неделе выпить со мной чашку чая в пять часов… Чарли!

Сынишка подошел к ней и уцепился за ее руку.

Карлос, провожая их до выхода на улицу, посетовал на безобразный вид каменной лестницы.

— Но я прикажу всю ее выстлать ковром, когда сеньора графиня окажет мне честь прийти на консультацию.

Она весело пошутила:

— Ах нет! Сеньор Карлос да Майа нам всем уже обещал, что мы будем здоровы… И, конечно, он не надеется, что я приду сюда на чашку чая.

— О, дорогая сеньора! Если я начинаю надеяться, то мои надежды не имеют предела.

Графиня остановилась, держа мальчика за руку, и взглянула на Карлоса в каком-то изумлении, очарованная столь победительной мужской самоуверенностью.

— Так, значит, вы придете? Придете?

— Приду непременно, дорогая сеньора!

Они дошли до последней ступеньки, отделявшей их от света и шума улицы.

— Позовите мне экипаж.

По знаку Карлоса наемная карета подкатила к дверям.

— Теперь, — сказала графиня, улыбаясь, — прикажите ему ехать к церкви Милосердия Господня.

— Сеньора графиня хочет облобызать стопу Спасителя на Скорбном пути?

Она, слегка покраснев, пробормотала:

— Я просто хочу помолиться…

И легко вскочила в экипаж, а Карлос, взяв Чарли на руки, с отеческой бережностью усадил его рядом с матерью.

— Да хранит вас бог, сеньора графиня!

Она поблагодарила его взглядом и наклоном головы, нежными, как любовная ласка.

Карлос поднялся в кабинет и, не снимая шляпы, стал прохаживаться по этой просторной и всегда безлюдной и холодной комнате, где еще ощущались тепло и аромат только что покинувшей ее женщины.

Смелость графини его восхитила: явиться вот так к нему во врачебный кабинет, закутанной с ног до головы в черное, под предлогом опухших миндалин у Чарли, чего не было и в помине, чтобы увидеть его, Карлоса, и, застав его врасплох, затянуть потуже узел тех едва завязавшихся отношений, которыми он с такой легкостью пренебрег…

На сей раз пророчества Эги оправдались; графиня предлагала себя Карлосу столь откровенно, как если бы просто разделась у него на глазах. Ах, будь она ветрена и непостоянна в своих привязанностях, это был бы прекрасный цветок, который стоило бы сорвать, насладиться им и после отбросить прочь. Но нет, по словам Батисты, графиня отнюдь не искательница приключений. А он вовсе не желал быть опутанным ревнивой страстью и безудержной нежностью тридцатилетней женщины, от которой потом нелегко будет отделаться… Ее объятия не пробудят его сердца; и, едва первоначальное любопытство иссякнет, оно сменится скукой надоевших поцелуев и чудовищным однообразием безлюбовного наслаждения. Кроме того, в качестве друга дома он вынужден будет терпеть, когда сеньор граф будет дружески похлопывать его по плечу и часами излагать ему своим монотонным голосом очередную доктрину… Это устрашало Карлоса… И все же, какая смелая женщина! В ее поступке было нечто романтическое, вызывающее, что взволновало его… К тому же она так восхитительно сложена… Воображение рисовало ему ее обнаженной, он почти ощущал атласную нежность ее ослепительного тела, одновременно зрелого и девственного… И вновь, как в тот вечер, когда Карлос впервые увидел ее в театре, его вводили в искушение ее волосы с пламенеющим отливом, падавшие огненной плотной волной…

Он вышел и не успел пройти нескольких шагов по Новой улице Алмады, как его нагнал Дамазо, спешивший куда-то в экипаже; Дамазо окликнул его, остановился и выглянул из окна кареты — все такой же румяный и улыбающийся.

— Я никак не мог тогда прийти! — заговорил он, завладев рукой Карлоса и с восторгом пожимая ее. — Я в совершенном круговороте! Я тебе все расскажу! У меня роман! Но я тебе все расскажу! Остерегись, не зацепить бы тебя колесом! Трогай! В магазин мужского платья!

Лошади рванули с места; Дамазо, все еще высовываясь из кареты, замахал рукой и кричал, перекрывая уличный шум:

— Дивный роман! Настоящий шик!

Несколько дней спустя в «Букетике», в бильярдной, Крафт, только что обыгравший маркиза, спросил, положив бильярдный кий и закуривая трубку:

— Есть какие-нибудь новости о нашем Дамазо? Чем объясняется его прискорбное исчезновение?

Карлос рассказал о своей встрече с Дамазо, который, весь воспламененный и ликующий, кричал ему из кареты на всю Новую улицу Алмады о своем «дивном романе».

— Ну, об этом мне известно, — сказал Тавейра.

— И что же тебе известно? — удивился Карлос.

Тавейра видел Дамазо не далее как вчера в роскошном наемном ландо с очень красивой дамой, весьма элегантной и похожей на иностранку…

— Вот как! — воскликнул Карлос. — И дама держала на руках шотландскую собачку?

— Верно, шотландскую собачку, серебристого грифона… Кто эта дама?

— И с ними был еще молодой чернобородый господин весьма энглизированного вида?

— Да, да! Очень стройный, спортивный… Так кто они такие?

— Кажется, какие-то бразильцы…

Не оставалось никаких сомнений: Дамазо ехал с четой Кастро Гомесов! Карлос был поражен. Еще две недели назад у него на террасе Дамазо, сжав кулаки, обрушивал на Кастро Гомеса громы и молнии за то, что тот не проявил к нему должного уважения! Карлос хотел было выведать у Тавейры какие-нибудь подробности, но маркиз, удобно расположившийся в кресле, стал допытываться у Карлоса, какого тот мнения о статье, помещенной нынче утром в «Иллюстрированной газете». В «Иллюстрированной газете»? Карлос ничего не знал, он еще не просматривал газет.

— Тогда мы тебе ничего не скажем, — закричал ему маркиз. — То-то ты удивишься. А где эта газета? Вели ее принести!

Тавейра дернул шнурок колокольчика, и, когда слуга принес газету, он завладел ею, готовясь к торжественному чтению вслух.

— Покажи ему сначала портрет, — проревел маркиз, привставая с кресла.

— Нет, сначала надо прочитать статью, — возразил Тавейра, пряча газету за спину.

Но затем уступил и поднес газету к глазам Карлоса, развернув ее во всю ширь, словно носовой платок. Карлос узнал на портрете Коэна… Смуглое лицо с черными как смоль бакенбардами окаймляла статья на шесть колонок, цветистая и панегирическая, превозносившая до небес семейные добродетели Коэна, его талант финансиста, его блестящее остроумие, великолепие его дома; целый пассаж был посвящен предстоящему празднеству, грандиозному костюмированному балу, который устраивают Коэны. Статья была подписана «Ж. да Эга» — Жоаном да Эгой!

— Экая глупость! — воскликнул Карлос с досадой и бросил газету на бильярд.

— Это не просто глупость, — заметил Крафт, — это безнравственно.

Маркиз не согласился с ним. Статья ему понравилась, Превосходно написал, мошенник!.. Да и кого в Лиссабоне удивишь безнравственностью?

— Вы, Крафт, не знаете Лиссабона! Здесь все сочтут это вполне естественным. Друг дома поет дифирамбы хозяевам этого дома. Обожатель жены расточает лесть мужу. Так принято в нашей столице. Вы увидите, какой это будет иметь успех. А статья прекрасная, и спорить нечего!

Маркиз взял с бильярда газету и громко прочел абзац, посвященный розовому будуару мадам Коэн: «Там, — писал Эга, — воздух напоен чем-то благовонным, тайным и чистым, словно его розовый колорит источает аромат розы!..»

— Это, черт возьми, лучшее место в статье, — воскликнул маркиз. — Талантливый, дьявол! Хотел бы я иметь такой талант…

— И тем не менее, — повторил Крафт, невозмутимо попыхивая трубкой, — все это в высшей степени безнравственно.

— Он попросту рехнулся! — заявил Кружес, сидевший в углу дивана; он даже привстал, чтобы отчетливей донести до всех беспощадность своего приговора.

Маркиз набросился на него:

— Что вы в этом смыслите, маэстро? Статья великолепная! Я вам скажу больше: она весьма искусно состряпана!

Маэстро, ленясь вступать в спор, молча переместился в другой угол дивана.

И тогда маркиз, жестикулируя, воззвал к Карлосу и потребовал, чтобы тот объяснил, что, собственно, подразумевает Крафт под понятием «нравственность».

Карлос, который во время спора нетерпеливо мерил шагами залу, не ответил; он взял под руку Тавейру и увлек его в коридор.

— Скажи мне, где ты видел Дамазо с этими бразильцами? В каком месте?

— Они ехали по Шиадо, это было третьего дня, в два часа. Я уверен, что они направлялись в Синтру. В ландо при них был саквояж, а за ними, в другом экипаже, ехала горничная с большим чемоданом… Куда же они могли еще ехать, если не в Синтру? Ах, какая красавица эта иностранка! Как одета, как держится, с каким шиком! Ну просто Венера. И где только он успел свести с ними знакомство?

— Кажется, в Бордо, или на пароходе, или не знаю где!

— Нужно было видеть, с каким форсом наш Дамазо катил по Шиадо. Он раскланивался направо и налево со знакомыми, склонялся к даме, что-то шептал ей, не сводя с нее нежного взгляда, хвастаясь перед всеми своей победой.

— Вот бестия! — воскликнул Карлос, пиная ногой ковер.

— Еще бы не бестия! — откликнулся Тавейра. — Приезжает в Лиссабон вот так, случайно, благородная, воспитанная дама, и именно он оказывается с ней знаком, и он сопровождает ее в Синтру? Еще бы не бестия! Однако пойдем сыграем лучше партию в домино.

Тавейра ввел в «Букетике» моду на домино — и ныне там порой разгорались ожесточенные баталии, особенно если в них принимал участие маркиз. Ибо для Тавейры сделалось истинной страстью обыгрывать маркиза в домино.

Но нужно было дождаться, чтобы маркиз кончил свою защитительную речь, которую он, бурно жестикулируя, обрушивал на Крафта; а тот, держа трубку в руке, сонным голосом односложно отвечал ему из глубины своего кресла. Маркиз все еще продолжал говорить о статье Эги и о том, что такое безнравственность. Он уже успел высказаться о Боге, о Гарибальди и даже о своей легавой собаке по кличке Плут, а теперь разглагольствовал о совести… По его мнению, вся совесть сводится к страху перед полицией. Пусть Крафт скажет, видел ли он хоть раз, чтобы кто-нибудь мучился угрызениями совести? Не видел, разве лишь в низкопробных драмах в театре на Графской улице…

— Поверьте, Крафт, — завершил наконец маркиз, уступая настояниям Тавейры, — совесть — это вопрос воспитания. Она приобретается, как хорошие манеры: молча страдать оттого, что ты предал друга, — этому учатся так же, как и тому, что нельзя ковырять пальцем в носу. Вопрос воспитания… А для остальных совесть — всего лишь боязнь тюрьмы или палки… А, вы желаете снова сразиться в домино, как в прошлую субботу? Прекрасно, я к вашим услугам…

Карлос, пробежавший еще раз статью Эги, тоже подошел к столу. Все уже расселись по местам и перемешивали кости, когда дверь в комнату распахнулась и появился граф Стейнброкен во фраке, белом жилете и с большим крестом на нашейной орденской ленте, пшеничноволосый, элегантный, сияющий. Он явился после парадного ужина во дворце закончить вечер в кругу друзей.

Маркиз, не видевший Стейнброкена со времени его болезни, бросил домино и кинулся обнимать его, бурно приветствуя; и, не давая графу ни присесть, ни обменяться рукопожатиями с остальными, принялся умолять его спеть одну из прелестных финских песен, хотя бы одну-единственную, — от них так хорошо становится на душе!

— Ну хоть «Балладу», Стейнброкен… Я тоже не могу долго вас слушать, меня ждет партия в домино. Одну только «Балладу»! Кружес, пожалуйте-ка к фортепьяно…

Дипломат с улыбкой отнекивался, ссылаясь на усталость, говоря, что уже пел во дворце в присутствии его величества. Но он не в силах был устоять перед восторженным натиском маркиза, и они рука об руку направились в залу, где стояло фортепьяно; за ними плелся с трудом оторвавшийся от дивана Кружес. И уже через минуту из-за наполовину раздвинутых портьер великолепный баритон дипломата в сопровождении меланхолических аккордов разносил по всему дому убаюкивающую грусть «Баллады»; к вящему удовольствию маркиза Стейнброкен исполнил ее по-французски — в ней повествовалось о печальных северных туманах, о холодных озерах и белокурых феях…

Меж тем Тавейра и Карлос начали партию в домино со ставкой в один тостан за очко; но Карлоса в этот вечер игра явно не занимала: он был рассеян и тихонько подпевал грустным куплетам «Баллады»; а когда Тавейра пристроил все свои кости, кроме одной, и, не торопясь, стал прикупать, Карлос, отвернувшись от стола, обратился к Крафту с вопросом: круглый ли год открыт отель Лоренс в Синтре.

— То, что Дамазо направился в Синтру, как видно, изрядно тебе досаждает, — процедил Тавейра. — Ну что же ты, твой ход.

Карлос, не ответив, вялым жестом выставил кость.

— Я выиграл! — вскричал Тавейра. И, торжествуя, поспешил записать себе шестьдесят восемь очков, которые проиграл ему Карлос.

Тут появился маркиз — и победа Тавейры пришлась ему не по вкусу.

— Ну а теперь сыграем мы, — заявил он, с живостью придвигая стул. — Карлос, позволь мне всыпать этому разбойнику. А потом мы сыграем втроем… Как ты желаешь, Тавейра? По два тостана очко? Ах, по одному… Превосходно, я тебя проучу… Ну-ка, сбрасывай свой шестерочный дубль, несчастный!

Карлос с минуту наблюдал за игрой, зажав в пальцах погасшую папиросу, все с тем же рассеянным видом; затем внезапно, словно на что-то решившись, пересек коридор и вошел в музыкальную залу. Стейнброкен уже удалился в кабинет Афонсо, чтобы повидаться с ним и сыграть партию в винт. В зале был один Кружес: он сидел при свете двух свечей и, блуждая взглядом по потолку, импровизировал что-то печальное.

— Скажи мне, Кружес, — обратился к нему Карлос, — не хочешь ли поехать завтра со мной в Синтру?

Фортепьяно смолкло, и маэстро испуганно уставился на Карлоса. Но Карлос не дал ему возразить.

— Ну разумеется, хочешь. Тебе это будет полезно… Завтра утром я заеду за тобой в экипаже. Положи в чемодан свежую рубашку, возможно, мы там заночуем. Ровно в восемь, идет? И никому ни слова.

И Карлос, вернувшись в залу, где играли в домино, принялся наблюдать за игрой. Воцарилась долгая тишина. Маркиз и Тавейра неспешно выставляли кости домино, молча, но с затаенной яростью. На зеленом сукне бильярда, в свете, падавшем от фарфоровых абажуров, покоились тесно сдвинутые шары. Время от времени слышался жалобный и смутный звук фортепьяно. Крафт безмятежно дремал в кресле, уронив руку на подлокотник.

VIII

Ha следующее утро ровно в восемь часов Карлос остановил экипаж на Цветочной улице перед домом Кружеса. Но лакей, которого он послал позвонить в квартиру маэстро, неожиданно вернулся с ответом, что сеньор Кружес здесь больше не живет. Где же, черт побери, он теперь живет? Подошедшая служанка объяснила, что сеньор Кружес обитает ныне на улице Святого Франциска, неподалеку от Клуба. Карлос, раздосадованный, решил уже было ехать в Синтру один. Но потом все же направился на улицу Святого Франциска, проклиная в душе маэстро с его вечной рассеянностью и меланхолией, который, сменив квартиру, даже не подумал уведомить его об этом!.. Кружес всегда держался отчужденно, Карлосу не было известно его прошлое, и он ничего не знал о его чувствах, привязанностях и привычках. Однажды вечером Кружеса привел в «Букетик» маркиз и шепнул Карлосу, что этот человек — гений. Кружес очаровал все общество скромностью манер и своим искусством пианиста; все в «Букетике» стали именовать его не иначе как маэстро, уверовали в его гениальность и заявляли, что даже Шопен не создал ничего подобного «Осеннему размышлению» Кружеса. Но больше никто ничего о нем не знал. Лишь Дамазо как-то указал Карлосу на дом, где Кружес жил с матерью, еще не старой вдовой, владелицей нескольких домов в Байше.

Возле дома на улице Святого Франциска Карлосу пришлось ждать почти четверть часа. Сначала в глубине лестницы показалась простоволосая служанка; она оглядела экипаж, лакеев, одетых в ливрею, и побежала наверх. После чего слуга в одной рубашке вынес чемодан Кружеса и плед. И наконец, чуть не скатившись с лестницы, поспешно спустился сам маэстро с шелковым кашне в руке и зонтиком под мышкой; на ходу он застегивал пальто.

Когда он уже выходил из дверей, пронзительный женский голос прокричал ему сверху:

— Не забудь про сладкие пирожки!

Кружес поторопился усесться на сиденье рядом с Карлосом, ворча, что, мол, из-за того, что ему надо было подняться в такую рань, он всю ночь не сомкнул глаз…

— Как же ты сменил квартиру и никого не оповестил об этом, старина? — спросил Карлос, накидывая Кружесу на колени плед и заботливо укрывая его: он видел, что маэстро весь дрожит от холода.

— Но этот дом тоже принадлежит нам, — отвечал Кружес.

— Тогда понятно; разумеется, отчего не переехать! — улыбнулся Карлос.

Они двинулись в путь.

Утро было холодное, ясное: на синем небе ни облачка; вставшее солнце еще не грело, но уже заливало улицы и фасады домов веселыми потоками золотистого света. Лиссабон неторопливо восставал от сна: зеленщицы обходили дома с корзинами зелени; лениво подметались улицы перед магазинами; в прозрачном воздухе где-то вдалеке слышался нежный звон, призывавший к мессе.

Кружес, укутав шею кашне и натянув перчатки, засмотрелся на холеную пару гнедых, чья атласная шерсть сверкала под серебряной упряжью, на лакеев с цветком в петлицах ливрей, на всю эту благородную и изысканную роскошь, среди которой досадным пятном выделялось его пальто; однако более всего его поразил сам Карлос: горящий взгляд, нежные краски лица, неотразимая улыбка — все в нем выдавало жажду очаровывать и покорять и делало его, несмотря на его veston[50] в мелкую коричневую клетку и мягкое сиденье экипажа, похожим на юного героя, летящего на боевой колеснице… Кружес, подозревая, что за всем этим кроется какое-то приключение, не удержался от вопроса, который еще накануне готов был сорваться у него с языка:

— Скажи мне правду, Карлос, что тебе вдруг взбрело в голову отправиться в Синтру?

Карлос отшутился. Готов ли маэстро поклясться гением Моцарта и фугами Баха хранить тайну? Так вот, у него вдруг родилось желание прокатиться в Синтру, провести там денек, подышать свежим воздухом… Но, ради бога, пусть Кружес никому не проговорится об их путешествии!

И он добавил со смехом:

— Я тебя увез чуть не силой, но ты не будешь раскаиваться…

Нет, Кружес не раскаивался. Напротив, он находил поездку восхитительной: ему всегда нравилась Синтра. Впрочем, у него сохранились самые смутные впечатления о грандиозных скалах и горных источниках… В конце концов он признался, что был в Синтре девятилетним мальчиком.

Вот как! Так маэстро не знает Синтру? Ну, тогда следует пробыть там подольше и совершить все традиционные прогулки: подняться к замку Скалы, испить воды из источника Любви, переправиться на лодке в долину…

— Мне бы очень хотелось увидеть дворец Семи Вздохов и поесть деревенского масла.

— Масла там будет вдоволь и еще ослов — тоже, множество ослов… Настоящая идиллия!

Экипаж катился по Бенфикской дороге; вдоль нее тянулись зеленые изгороди пригородных ферм, заброшенные строения с выбитыми стеклами, табачные лавочки; и любое деревце, трава, усеянная маками, мелькнувший вдали зеленый холм — все завораживало Кружеса! Он так давно не видел сельского приволья!

Солнце меж тем поднималось все выше. Маэстро освободился от своего длинного кашне. Затем, почувствовав, что ему жарко, снял пальто — и объявил, что умирает от голода.

К счастью, они подъезжали к Поркальоте.

Кружес горел желанием отведать знаменитого тушеного кролика, но, поскольку, как оказалось, этот деликатес в столь ранний час не подают, он после долгих размышлений заказал яичницу с колбасой: он уже много лет не ел простой деревенской пищи… Когда же хозяин с важным видом и словно оказывая им милость водрузил на ничем не покрытый стол огромное блюдо с вожделенной яичницей, Кружес потер руки от удовольствия, находя все это восхитительно деревенским.

— В Лиссабоне невозможно жить здоровой жизнью! — проговорил он, накладывая себе полную тарелку. — А ты что же, ничего не съешь?..

Карлос, чтобы составить ему компанию, попросил чашку кофе.

Кружес, поглощая с жадностью яичницу, вдруг воскликнул с набитым ртом:

— Рейн, должно быть, тоже великолепен!

Карлос недоуменно взглянул на него, потом рассмеялся. При чем тут Рейн? А при том, что стоило Кружесу покинуть хоть ненадолго родные пенаты, как им овладела жажда странствий и новых впечатлений. Он хотел видеть горы, чьи вершины покрыты вечными снегами, реки, о которых упоминает история. Его мечтой было посетить Германию, обойти ее всю пешком, с котомкой за плечами, эту священную землю, родину его богов — Бетховена, Моцарта, Вагнера…

— А в Италию ты поехать не хочешь? — поинтересовался Карлос, закуривая сигару.

Маэстро сделал презрительный жест и разразился одной из своих загадочных фраз:

— Одни контрдансы!

Карлос рассказал ему, что они с Эгой собираются зимой в Италию. По мнению Эги, путешествие по Италии — необходимая гигиена для разума и чувств: невозмутимое величие ее мраморных статуй дает отдых сумасбродному воображению нервного обитателя Пиренейского полуострова.

— Наше воображение, напротив, более всего нуждается в плетке, — проворчал Кружес.

И он снова заговорил о нашумевшей статье Эги, напечатанной в «Иллюстрированной газете». Кружес полагал, о чем он и сказал вчера во всеуслышание, что Эга просто обезумел и довел свое раболепство перед Коэном до неприличия. К тому же огорчительно, что Эга, с его талантом и столь пылкой фантазией, ничего не делает…

— Никто ничего не делает, — возразил Карлос, потягиваясь. — Вот ты, например, что ты делаешь?

Кружес на мгновенье задумался, затем пробормотал, пожав плечами:

— Если я даже и напишу гениальную оперу, кто возьмется ее поставить на сцене?

— А если Эга напишет гениальную книгу, кто станет ее читать?

И маэстро заключил:

— Проклятая страна! Я, пожалуй, тоже выпью кофе.

Лошади отдохнули. Кружес заплатил по счету, и они отправились дальше. Вскоре дорога пошла по однообразной равнине, которая показалась им бесконечной. По обе стороны, куда только достигал взор, тянулась темная, унылая земля, а над головой простиралась бездонная синева неба, тоже наводившая тоску своей неизменностью. Размеренная рысь лошадей монотонной дробью рассыпалась по дороге. Нигде ни звука, лишь изредка птица в стремительном полете рассечет воздух, покидая неприютные места. В экипаже один из лакеев спал, а Кружес, отяжелевший после обильной пищи, рассеянно и меланхолически созерцал атласные конские крупы.

Карлос меж тем размышлял о том, что же повлекло его в Синтру. Он и в самом деле хорошенько не понимал, почему он едет туда, но вот уже две недели он не видел ее — женщину, чья походка напоминала ему шествующую по земле богиню, и не окунался, пусть на миг, в глубокую черноту ее глаз; и вот сегодня, полагая, что она в Синтре, он мчится туда. Он ничего не ждет и ни на что не надеется. Он даже не знает, застанет ли он ее там: быть может, она уже уехала. Но он едет туда: и ему радостно думать о ней здесь, сейчас, радостно будет въезжать под сень деревьев Синтры… И все же вдруг там, в старом отеле Лоренс, он увидит ее идущей по коридору, слегка коснется, проходя, ее платья, услышит ее голос? Если она остановилась в этом отеле, она непременно придет обедать в зал ресторана: Карлос так хорошо помнил этот зал, где ему так хочется поскорее очутиться, — невзрачные муслиновые занавески, скромные букеты на столах, два старинных громадных медных светильника… Она войдет туда, белокожая, светловолосая Диана-охотница; Дамазо представит ей своего друга Майа, и эти черные глаза, которые сверкали ему издали двумя звездами, медленно взглянут в его глаза; и, быть может, она на английский манер протянет ему руку…

— Наконец-то доехали, — воскликнул Кружес со вздохом облегчения.

Уже показались первые дома Синтры; вдоль дороги зеленели деревья, и в лицо веяло свежим и прохладным ветерком с гор. Экипаж медленно покатился по густо-зеленому Рамальяну. Его тенистый покой завораживал путешественников ленивым и убаюкивающим шелестом ветвей и еле различимым рокотом бегущей воды. Плющ и мох окутывали зеленым покровом ограды. Солнце пронзало длинными стрелами листву. Легкий, бархатистый воздух плыл, омывая молодые побеги; со всех сторон из гущи ветвей доносился негромкий щебет птиц; и уже здесь, на проезжей дороге, можно было ощутить еще недоступные глазу торжественное величие могучих утесов и благостный мир сельских ферм… Кружес дышал жадно и глубоко.

— А где находится отель Лоренс? В горах? — спросил он, уже обуреваемый желанием пробыть по крайней мере месяц в этом раю.

— Мы не поедем в отель Лоренс, — отвечал Карлос, очнувшись от своей задумчивости и поторапливая лошадей. — Мы остановимся у Нунеса, там гораздо лучше!

Решение остановиться у Нунеса осенило Карлоса внезапно, едва они проехали мимо первых домов Сан-Педро и экипаж покатился по дороге, где он мог повстречаться с «ней» в любую минуту. Тогда его вдруг охватила робость, смешанная с гордостью и самолюбивым опасением уронить себя в ее глазах такой назойливостью: ведь он последовал за ней в Синтру, не будучи даже ей представлен, да еще поселится с ней под одной крышей и займет место за одним и тем же столом в ресторане… Кроме того, ему была неприятна мысль, что его познакомит с ней Дамазо: воображение уже рисовало ему, как краснощекий и одетый по-пейзански Дамазо церемонным жестом станет представлять ей «своего друга Майа» и будет к месту и не к месту «тыкать» ему и всячески афишировать свою дружбу с «нею», гипнотизируя ее нежными взглядами… Нет, это было бы невыносимо…

— Мы едем к Нунесу, у него лучше кормят.

Кружес не отозвался: он примолк, очарованный, и с, религиозным благоговением созерцал тенистое великолепие рощ, скалистые отроги горной цепи, на миг различаемые сквозь облака; с наслаждением впитывал насыщенный ароматами воздух и вслушивался в ласковое журчанье вод, сбегающих с гор в долину…

Только при виде Королевского дворца уста его разомкнулись:

— Да, в нем есть cachet![51]

Дворец восхитил его более всего остального: массивный, безмолвный, лишенный архитектурной помпезности и традиционных башен, воздвигнутый по древнему обычаю посреди крепости, он своими прелестными окнами в стиле мануэлино, которые придавали ему истинно королевское величие, смотрел на лежавшую окрест ярко-зеленую долину; а на его крыше возвышались две дымовые трубы конической формы, столь огромные, почти заслонявшие горизонт, словно весь дворец был сплошной кухней и ее размеры свидетельствовали о чудовищном обжорстве короля, ежедневно поглощающего целое королевство…

И когда экипаж остановился у дверей отеля, Кружес боязливо огляделся вокруг, как будто ждал, что вот-вот раздастся грубый окрик дворцового стражника.

Карлос меж тем соскочил с сиденья и допрашивал слугу, спустившегося, чтобы взять чемоданы:

— Ты знаешь сеньора Дамазо Салседе? Он здесь, в Синтре?

Слуга превосходно знал сеньора Дамазо Салседе. Как раз вчера он видел, как сеньор направлялся в бильярдный зал с неким чернобородым господином. Должно быть, сеньор остановился у Лоренс, поскольку к Нунесу он обычно приезжает кутить с девицами.

— Две комнаты, и поскорей! — распорядился Карлос, радуясь, как ребенок, тому, что «она» здесь, в Синтре. И с отдельной столовой для нас двоих, где мы могли бы завтракать.

Кружес, подойдя к ним, стал возражать против отдельной столовой. Он предпочел бы сидеть за общим столом в ресторане. Там порой попадаются такие персонажи…

— Хорошо, — согласился Карлос, улыбаясь и потирая руки, — накрывайте завтрак в ресторане или даже посреди площади. И побольше деревенского масла для сеньора Кружеса!

Конюх повел распрягать лошадей, слуга отнес чемоданы. Кружес, восторгаясь Синтрой, стал подниматься по лестнице, по-прежнему с накинутым на плечи пледом: он боялся с ним расстаться — плед принадлежал его матери. Но, дойдя до дверей ресторана, он вдруг в удивлении замер, а затем воскликнул, воздев руки к небу:

— О! Эузебиозиньо!

Тут подоспел Карлос и увидел… Да, это был он, неутешный вдовец, и он заканчивал в ресторане завтрак в обществе двух девиц-испанок!

Эузебиозиньо восседал во главе стола перед остатками пудинга и фруктами: пожелтевший, плохо причесанный, в неизменном трауре и пенсне с темными стеклами, на длинном шнурке, заправленном за ухо; на шее у него красовался кружочек из черной тафты, которым, очевидно, был прикрыт созревший прыщ.

Одна из испанок была смуглая бабища с тронутым оспой лицом, другая — худенькая, с добрыми глазами и чахоточным румянцем, проступавшим сквозь слой рисовой пудры. На обеих — черные атласные платья, и обе дымили папиросами. Среди света и прохлады, вливавшихся в открытое окно, женщины казались еще более потасканными, вялыми, расслабленными постелью, пахнущими спертым воздухом спальни. В, их компанию, видимо, входил и еще один субъект — толстый, низенький, почти без шеи; он сидел спиной к дверям и, склонившись над тарелкой, высасывал половинку апельсина.

На секунду Эузебиозиньо застыл с поднятой вилкой; но тут же, подхватив салфетку, встал из-за стола и подошел к друзьям, чтобы пожать им руки; при этом он лепетал что-то нечленораздельное про то, что врач предписал ему переменить климат, а этот молодой человек любезно согласился сопровождать его, но захотел пригласить заодно и девушек… Никогда еще у Эузебиозиньо не было столь похоронного вида, и никогда он не выглядел так скверно, как сейчас, когда цедил заведомо лживые слова, ежась под взглядом Карлоса.

— Ты прекрасно сделал, Эузебиозиньо. — Карлос ободряюще похлопал вдовца по плечу. — Лиссабон ужасен, а любовь — вещь приятная.

Но тот продолжал оправдываться. Худенькая испанка, не бросая папиросы, тоже встала из-за стола и громко спросила Кружеса, почему он с ней не здоровается. Маэстро тотчас ее признал и с распростертыми объятьями устремился навстречу дорогой Лоле. Они устроились на противоположном конце стола и принялись болтать по-испански с бурными жестами и восклицаниями:

— Hombre, que no se le ha visto! Mira, que me acordado de ti! E caramba, que reguapa estas…[52]

Затем Лола с принужденным видом представила Кружесу смуглую бабищу — сеньориту Кончу…

Видя, что встреча приняла столь дружеский оборот, тучный субъект, до того лишь на секунду оторвавшийся от тарелки, решил повнимательнее разглядеть друзей Эузебиозиньо: он отставил тарелку, вытер салфеткой рот, лоб и шею, аккуратно водрузил на нос огромное пенсне с толстыми стеклами и, подняв широкое, пухлое, лимонно-желтое лицо, пристально, с невозмутимой наглостью оглядел с ног до головы Кружеса, а за ним и Карлоса.

Эузебиозиньо представил им своего друга Палму; а его друг Палма, услыхав столь известное имя Карлоса да Майа, немедля возжелал показать этому джентльмену, что и он — тоже джентльмен. Резким движением он отбросил салфетку, с размаху отодвинул стул; и, протягивая Карлосу вялую, с обкусанными ногтями руку, воскликнул, указывая на остатки десерта:

— Не соблаговолите ли… Пожалуйста, без церемоний… Фрукты способствуют аппетиту и полезны для желудка.

Карлос поблагодарил и хотел было удалиться. Но Кружес, который вовсю веселился и шутил с Лолой, подозвал его, чтобы познакомить с дамами.

— Карлос, позволь мне познакомить тебя с прелестнейшей Лолой — мы с ней старые друзья, — а также с сеньоритой Кончей, с которой я сам имел удовольствие познакомиться лишь сейчас…

Карлос почтительно раскланялся.

Конча поздоровалась с ним сухо; она явно была в дурном настроении; отяжелев от завтрака, она дремала за столом, опершись на него локтями и не произнося ни слова; глаза ее были полуприкрыты длинными ресницами; время от времени она затягивалась папиросой или принималась ковырять в зубах. Лола, напротив, поздоровалась очень любезно: разыгрывая даму, она встала и протянула Карлосу маленькую потную руку. Потом снова потянулась за папиросой, звеня золотыми браслетами, бросила на Карлоса томный взгляд и объявила, что давно его знает.

— С вами тогда еще была Энкарнасьон…

О да, Карлос помнит ее… И что же, где она теперь, прекрасная Энкарнасьон?

Лола лукаво улыбнулась и подтолкнула маэстро под локоть. Она не верила, что Карлосу неизвестна дальнейшая судьба Энкарнасьон… Наконец она сообщила, что Энкарнасьон живет теперь с Салданьей.

— Но, разумеется, не с герцогом де Салданья! — пояснил Палма, который, держа над столом открытый кисет, скручивал огромную папиросу.

Лолита сдержанно возразила, что этот Салданья хоть и не герцог, но очень шикарный и достойный мужчина.

— Вот-вот, — процедил Палма, зажав папиросу во рту и вытаскивая карманный трут, — я как раз три недели назад влепил ему две отменных пощечины… Можете спросить у Гаспара, он при этом присутствовал. Я влепил их этому достойному господину прямо посреди улицы… Сеньор Майа должен знать Салданью… Должен знать, ведь у того тоже есть собственный выезд.

Карлос жестом показал, что не имеет чести быть знакомым с Салданьей, и снова откланялся; однако Кружес снова удержал его; Кружеса мучило любопытство: он во что бы то ни стало хотел выяснить, которая из испанок «супруга нашего дорогого Эузебио».

Кружес не отставал от вдовца, и тот, разозлившись, проворчал, запинаясь и не сводя глаз с апельсина, который он чистил, что он здесь отдыхает, никакой супруги у него нет, а обе эти девицы приехали с Палмой…

Не успел, однако, Эузебио пробормотать последние слова, как Конча, которая до сей минуты сидела расставив ноги и переваривала завтрак, вдруг резко выпрямилась, словно ее подкинуло, ударила кулаком по столу и, сверкая глазами, с вызовом крикнула Эузебио, чтобы он повторил эти слова еще раз! Она требует, чтобы он их повторил! И пусть он скажет, что стыдится ее и не хочет признаться, что сам привез ее в Синтру… Когда же бледный как смерть Эузебио, желая превратить все в шутку, попытался приступить к ней с ласковыми уговорами, она, распалясь еще сильнее, стала бранить его непотребными словами, колотя кулаком по столу, с перекошенным от ярости ртом и ярко-красными пятнами на смуглой толстой роже. Сконфуженная Лолита робко потянула подругу за руку, но Конча с силой оттолкнула ее; и, все более возбуждаясь от собственного визгливого голоса, она изливала на Эузебио всю свою желчь, называя его свиньей, скрягой и жалкой тряпкой.

Палма, раздосадованный этой сценой, наклонился к ней и нетерпеливо повторял:

— Ну, Конча, послушай! Да послушай же! Я тебе все объясню…

Но тут Конча резко вскочила, так что стул ее отлетел в сторону, и разъяренная бабища выбежала из ресторана, волоча атласный подол по полу; вскоре где-то громко хлопнула дверь. На полу остался клочок кружев от ее мантильи.

Слуга, появившийся из других дверей с кофейником, остановился и с любопытством оглядывал всех, учуяв скандал; затем молча принялся разливать кофе.

Никто не произнес ни слова. Но едва слуга вышел, Лолита и Палма взволнованно, хотя и не повышая голоса, накинулись на Эузебиозиньо. Он вел себя бессовестно! Это недостойно мужчины! Раз уж он сам пригласил женщину в Синтру, следует относиться к ней уважительно, а не отрекаться от нее так грубо, да еще перед посторонними…

— Так себя не ведут, — твердила Лолита, обращаясь к Карлосу; глаза ее сверкали, и все ее жесты выражали возмущение, — это просто отвратительно!..

И в ответ на полушутливое раскаяние Кружеса в том, что он был невольной причиной происшедшей сцены, Лолита шепотом призналась, что у Кончи бешеный нрав и что она не хотела ехать в Синтру, а сегодня уже с утра была в muy malo humor… Pero lo de Silbeira habia sido una gran pullice…[53]

Бедный Эузебиозиньо с поникшей головой и пылающими ушами уныло помешивал ложечкой кофе; глаз его за темным пенсне не было видно, но чувствовалось, что его душат рыдания. Наконец Палма, отставив чашку, облизал губы на лоснящемся лице, в расстегнутом жилете вышел из-за стола и, остановившись посреди залы, внушительным тоном подвел итог:

— Все произошло из-за того — уж ты меня прости, Силвейра, но я скажу прямо, — из-за того, что ты не умеешь обращаться с испанками!

Сей суровый приговор доконал вдовца. Ложечка выпала из его пальцев. Он встал и подошел к Карлосу и Кружесу, словно ища у них защиты и надеясь обрести утешение в их дружеском сочувствии; всхлипывая, он горестно воззвал к ним:

— Вы видите! Люди приезжают в эти прекрасные места, чтобы вкусить хоть чуточку поэзии, а кончается все вот эдаким!..

Карлос меланхолически похлопал его по плечу:

— Такова жизнь, Эузебиозиньо.

А Кружес, ласково поглаживая несчастного по спине, добавил:

— За удовольствия надо расплачиваться, Силвейринчик!

Однако Палма, настроенный более практически, заявил, что необходимо все уладить. Приехать в Синтру, чтобы тут затевать скандалы, — нет уж, увольте! Развлекаться — так весело, с шутками, чтобы всем было приятно. А не оскорблять друг друга! Тогда лучше оставаться в Лиссабоне, это обойдется намного дешевле.

Он приблизился к Лоле, погладил ее по щеке и нежно проговорил:

— Пойди-ка, Лолита, пойди к Конче и скажи ей, пусть перестанет дурить и идет пить кофе… Пойди, ты умеешь ее успокаивать… И скажи, что это я тебя просил…

Лолита выбрала в вазе два самых лучших апельсина, поправила перед зеркалом волосы, подобрала подол платья и вышла, бросив мимоходом взгляд на Карлоса и улыбнувшись ему.

Когда мужчины остались одни, Палма повернулся к Эузебио и самым серьезным образом начал наставлять его, как следует обращаться с испанками. Обхождение с ними должно быть в высшей степени деликатное; за это они и ценят нас, португальцев, потому как в Испании с ними не церемонятся… Он, Палма вовсе не утверждает, что при случае им нельзя закатить пару оплеух или раз-другой вытянуть их тростью… Но известно ли его друзьям, когда следует прибегать к подобным средствам? Тогда, когда девицы упрямятся и не желают доставить мужчине удовольствие. Вот тогда пожалуйста. Влепите им хорошую оплеуху, и они станут осыпать вас страстными поцелуями… А затем снова будьте с ними вежливы и деликатны, как и с француженками…

— Поверьте, следует поступать именно так, Силвейра. У меня есть опыт. И пусть сеньор Майа подтвердит мою правоту: у него у самого опыта хоть отбавляй и он знает, как нужно обходиться с испанками!

Это было произнесено столь проникновенно и почтительно, что Кружес разразился хохотом и заставил рассмеяться Карлоса.

Сеньор Палма, несколько шокированный их смехом, поправил пенсне и обратил на друзей строгий взгляд:

— Сеньоры изволят смеяться? Полагают, что я шучу? А я между тем начал укрощать испанок еще пятнадцатилетним юнцом! Вы можете смеяться, но здесь у меня нет соперников! Я, что называется, владею секретом, как управляться с испанками! И поверьте, это совсем не так легко! Здесь нужен особый талант! Вот Эркулано, к примеру, пишет прекрасные статьи, и стиль его весьма цветист и изыскан… Но дайте мне его сюда, и мы посмотрим, сумеет ли он справиться с испанками!

Эузебиозиньо уже дважды подходил к дверям и прислушивался. Отель словно вымер, и Лолита не возвращалась. Тогда Палма посоветовал последнее средство,

— Ступай-ка ты сам туда, Силвейра. Войдешь в комнату, подойди к ней поближе…

— И закати оплеуху! — всерьез закончил Кружес, искренне восхищаясь Палмой.

— При чем тут оплеуха? Стань на колени и проси прощения. В подобных случаях следует просить прощения. А чтобы у тебя был предлог — ты сам отнеси ей кофе.

Эузебиозиньо, не отвечая, с тоской оглянулся на друзей. Но он уже решился и, немного помедлив, с клочком кружев в одной руке и с кофе — в другой, бледный и взволнованный, медленными шагами поплелся по коридору просить прощения у Кончи.

Сразу после его ухода Карлос и Кружес покинули ресторан, не простясь с сеньором Палмой, который, впрочем, этого даже не заметил, ибо вновь сидел за столом и с удовольствием занимался приготовлением грога.

Было уже два часа, когда оба друга вышли наконец из отеля с намерением совершить прогулку к дворцу Семи Вздохов, о чем еще в Лиссабоне так мечтал маэстро. На площади, напротив запертых безмолвных лавок, дремали на солнце бродячие собаки; сквозь оконные тюремные решетки арестанты протягивали руки за подаянием; грязные ребятишки в лохмотьях возились на углу. Богатые особняки стояли с наглухо закрытыми окнами, еще погруженные в зимнюю спячку под сенью уже зазеленевших деревьев. Время от времени взорам друзей открывалась то часть горной цепи, то зубчатая стена, сбегающая по утесам, то замок Скалы, возвышающийся в гордом одиночестве на самой вершине. И апрельский воздух обволакивал все вокруг своей бархатистой мягкостью.

Когда они проходили мимо отеля Лоренс, Карлос замедлил шаг и указал Кружесу на здание отеля.

— Он мне нравится больше, — сказал маэстро. — И зачем только мы предпочли Нунеса — вот и угодили на скандал! Да, так, оказывается, сеньор Карлос да Майа — знаток по части испанок?

Карлос не ответил: его глаза приковались к унылому фасаду отеля, где лишь одно окно было распахнуто и на подоконнике сушились саржевые ботинки. У дверей двое молодых англичан, оба в knickerbockers[54], молча дымили трубками, а напротив, на каменной скамье, сидели два погонщика ослов и старались привлечь внимание англичан — они улыбались им и жестами приглашали на прогулку в горы.

Карлос хотел было уже двинуться дальше, но вдруг до него донесся чуть слышный печальный звук флейты, и он остался стоять, припоминая, что Дамазо рассказывал ему, как во время их морского путешествия Кастро Гомес играл на флейте…

— Восхитительно! — раздался взволнованный голос Кружеса.

Он остановился перед оградой, за которой расстилалась долина. Отсюда были видны округлые купы обширной густой рощи, которая одевала склон горы, словно мох стену, и под сверкающим солнцем, издали, еще больше была схожа с ним своей темной влажной пышностью. И в этой темно-зеленой густоте скрывался дворец, который он жаждал увидеть, белый, полузадушенный объятьями листвы, благородно величавый в своем сумрачном покое…

На мгновенье его душа артиста возжелала уединиться там с женщиной, фортепьяно и псом-ньюфаундлендом.

Но чем Кружес не уставал восторгаться, так это воздухом. Раскинув руки, он пил его жадными глотками.

— Ах, какой воздух! Как он бодрит! Просто словно заново родился!

И чтобы наслаждаться им в полную меру, Кружес присел на уступ низкой стены перед огороженной террасой, где старые деревья давали тень садовым скамейкам и тянули могучие, наполненные птичьим щебетом ветви до самой дороги. А когда Карлос показал ему на часы, говоря, что они не успеют осмотреть дворец и прочие достопримечательности Синтры, маэстро объявил, что предпочитает остаться здесь и слушать музыку журчащей воды, а не глазеть на уцелевшие руины.

— Синтра — вовсе не древние камни и не готические руины. Синтра — именно это: журчащая вода, зеленый Мох… Как в раю!

Радость, переполнявшая душу маэстро, развязала ему язык, и он добавил, повторяя свою шутку:

— Вы-то уж должны это понимать, сеньор Майа, вы ведь — знаток испанок!

— Сжалься надо мной хоть перед лицом природы! — пробормотал Карлос, задумчиво чертя по земле тростью.

Они замолчали. Кружес любовался садом, расположенным под стеной, где они сидели. Сад, весь засаженный кустарником, цветами и деревьями, напоминал зеленое гнездо; он задыхался от буйной растительности, пощадившей лишь небольшое пространство, где круглый полупересохший прудик с двумя-тремя кувшинками на застывшей поверхности воды отливал зеленью, отражая густые переплетения ветвей. То тут, то там среди прекрасно-необузданной листвы глаз натыкался на следы дурновкусного украшательства: на виток узенькой, как лента, высветленной солнцем дорожки, навязчивую белизну гипса. В доступных взору уголках сада, несомненно принадлежавшего людям с достатком, алоэ и кактусы соседствовали с редкими тепличными растениями, раскидистые ветви араукарий просовывались сквозь темные иглы стройных сосен… И здесь же слегка трепетали, распространяя аромат розовых цветочных гроздьев, лезвиеобразные листья печальной изгнанницы пальмы. Кое-где сплошным ковром белели грациозные маргаритки; вокруг одинокой розы парами вились бабочки.

— Как жаль, что такой прекрасный сад не принадлежит какому-нибудь художнику! — пробормотал маэстро. Только художник способен оценить всю прелесть этих цветов, этих деревьев, этих звуков…

Карлос улыбнулся. Художники, сказал он, любят в природе только линию и цвет. А чтобы выращивать тюльпаны, поливать гвоздики, оберегать от утренних холодов побеги акации — для этого нужен именно владелец-буржуа, который каждое утро, нахлобучив старую шляпу и вооружившись лейкой, возделывает свой сад, и эти деревья и растения для него — вторая безмолвная семья, за которую он тоже в ответе…

Кружес, слушавший его рассеянно, воскликнул:

— Вот черт! Не забыть бы мне про сладкие пирожки!

Стук колес прервал его: по дороге, со стороны дворца Семи Вздохов, мчалась рысью открытая коляска; Карлос вскочил, уверенный, что это едет «она» и он увидит сейчас ее прекрасные, сверкающие, подобно звездам, глаза. Но мимо проехал какой-то старик с длинной, как у патриарха, бородой, и с ним пожилая англичанка в голубой раздуваемой ветром вуали; на коленях она держала огромный букет цветов. Следом за коляской, в облаке поднятой ею пыли, показался высокий мужчина, одетый в черную пару, в надвинутой на глаза широкополой панаме. Кружес разглядел знакомые романтические усы и закричал:

— Смотри-ка, Аленкар! О! Наш славный Аленкар!

Поэт, пораженный, остановился посреди дороги и распростер навстречу друзьям свои объятия. Спустя мгновенье он, со свойственной ему шумной горячностью, прижал Карлоса к груди, а Кружеса даже расцеловал: ведь он знал его еще ребенком, Кружес для него все равно что сын. Черт возьми! Вот сюрприз так сюрприз — он не радовался бы так, получи он герцогский титул! Какое счастье встретить их здесь! И каким ветром их сюда занесло?

Не ожидая ответа на свой вопрос, Аленкар тут же выложил им все о себе. Он в очередной раз застудил горло, его стало лихорадить, и Мело, добрый Мело, посоветовал ему подышать свежим воздухом. А где еще воздух лучше, чем в Синтре: здесь дышится вольно не только легким, но и сердцу, не так ли, мальчики? Вот он и прибыл сюда вчера омнибусом.

— И где ты остановился, Аленкар? — спросил Карлос.

— Как ты полагаешь: где я могу остановиться, сынок? Разумеется, у моей старушки Лоренс. Бедняжка! Она очень сдала. Но она — мой старый друг и почти сестра… А вы — какого черта? Куда вы направляетесь с этими цветами в петлицах?

— Ко дворцу Семи Вздохов… Маэстро никогда его не видел.

Ну, тогда он тоже вернется с ними туда! У него здесь нет других занятий, кроме как дышать свежим воздухом и предаваться размышлениям. Все утро он бродил вот так, без цели, искал плоды фантазии в зеленой листве деревьев. Но теперь он отправится с ними: его долг оказать эту честь маэстро…

— Ведь все эти места столь дороги мне! Здесь нет ни одного деревца, которое не было бы мне знакомо… Я не хочу мучить вас стихами, но все же напомню вам, строки, сочиненные мною во дворце Семи Вздохов и вдохновленные им…

Здесь видел я зори апрельских дней

и звезды в полночный час.

И вздохи рвались из груди моей

не семь, а тысячу раз!

Теперь вы видите, мальчики, что я в самом деле недурно знаю эти места…

Поэт многозначительно вздохнул, и некоторое время они шли молча.

— Скажи мне, Аленкар, — тихо спросил его Карлос, взяв под руку и принуждая остановиться. — Дамазо тоже там, в отеле Лоренс?

Нет, Дамазо там нет, иначе он, Аленкар, его бы непременно встретил. Правда, вчера он сразу же лег, устав с дороги, но нынче утром вместе с ним завтракали только двое юношей-англичан. Кроме них он видел еще прелестную породистую собачку — она лаяла в коридоре…

— А вы где поселились?

— У Нунеса.

Поэт, вновь замедлив шаг, с одобрением посмотрел на Карлоса:

— Как хорошо ты сделал, что привез сюда Кружеса, сынок! Сколько раз я уговаривал его сесть в омнибус и поехать в Синтру хоть на два денька. Но разве его оторвешь от фортепьяно? А ведь именно для музыки, для вдохновения, для того, чтобы понять Моцарта и Шопена, и нужно увидеть всю эту красоту, услышать мелодии в шелесте листвы…

Аленкар понизил голос, указывая на маэстро, который рвался вперед, увлекаемый восторгом:

— У него большой талант, он сочиняет превосходную музыку!.. И мать у него на редкость достойная женщина.

— Взгляните-ка сюда! — закричал Кружес, останавливаясь и поджидая их. — Какой прекрасный уголок!

И Кружес показал им на отрезок дороги, зажатый между старыми, увитыми плющом стенами и затененный раскидистыми деревьями, чьи ветви, тесно переплетясь между собой, образовали живой навес из листвы, сквозь которую, словно сквозь сеть, просачивалось солнце, и на земле дрожали пятна солнечного света; в тенистом безмолвии бежала и пела вода невидимого источника.

— Если ты жаждешь прекрасного, Кружес, — отозвался Аленкар, — тебе нужно подняться в горы. Там — ширь, там — облака, там — величие…

— Нет, эта красота мне больше по душе, — пробормотал Кружес.

Его застенчивой натуре, по-видимому, и впрямь были милее вот такие уединенные уголки с зелеными деревьями и остатками древней, заросшей мхом стены; тенистые, покойные места, где особенно уютно неторопливым раздумьям…

— Впрочем, сынок, — продолжал Аленкар, — в Синтре все божественно. Здесь нет ни одного уголка, который не был бы готовой поэмой. Взгляни вот, какой очаровательный голубой цветочек!

И поэт бережно сорвал цветок.

— Идемте же наконец, — торопил их Карлос, проявляя нетерпение; услыхав от Аленкара о породистой собачке, он теперь был уверен, что «она» остановилась у; Лоренс и он скоро ее увидит.

Они поспешили к дворцу Семи Вздохов, и тут Кружеса постигло разочарование. Он увидел обширный поросший травой двор, в глубине которого небольшой и весьма запущенный, с выбитыми стеклами, дворец гордо возносил над аркой к небесам свой огромный герб. С детства Кружес воображал себе этот дворец стоящим среди живописного хаоса скал, взметнувшихся над долиной, и все это рисовалось ему при свете луны и под звуки гитары… Представший перед ним дворец обманул его ожидания.

— Вся наша жизнь состоит из обманутых ожиданий, — сказал Карлос. — А теперь — вперед!

И он торжественно зашагал через двор, а маэстро, которого не покидало веселье, снова закричал ему вдогонку:

— Вам, разумеется, лучше это знать, сеньор Майа, вы же известный знаток испанок!..

Аленкар, отставший, чтобы закурить папиросу, полюбопытствовал, о каких испанках идет речь. И маэстро рассказал ему о встрече в отеле Нунеса и скандале, учиненном Кончей.

Они шли по одной из боковых аллей, зеленой и тенистой, где царила глубокая, как в монастырской галерее, тишина. Двор выглядел заброшенным, трава здесь росла буйно и вся пестрела сверкавшими на солнце златоцветом и белыми ноготками. Ни один лист на колыхался; сквозь ажурные кроны солнце бросало снопы золотых лучей. Синева неба казалась еще более высокой от сияющего безмолвия; и лишь время от времени среди каштанов раздавалось мерное и сонное кукование.

Дворец, с его покрытой ржавчиной оградой, каменной резьбой, источенной дождями, тяжелым претенциозным гербом, затянутыми паутиной окнами, разрушенной кровлей словно был оставлен умирать медленной смертью в этом зеленом уединении; он словно покончил счеты с жизнью с тех пор, как из нее исчезло изящество треуголок и шпаг, а пышные дамские кринолины перестали касаться этой травы… Кружес описывал Аленкару, какой вид был у Эузебиозиньо, когда тот с чашкой кофе отправился просить прощения у Кончи; поэт в своей широкополой панаме, слушая его, поминутно нагибался, чтобы сорвать очередной цветок.

Пройдя сквозь арку, они увидели Карлоса: он сидел на одной из каменных скамеек и курил, погруженный в свои мысли. Замшелые стены дворца отбрасывали на эту часть террасы глубокую тень; из долины тянуло свежестью и прохладой; где-то внизу слышалось жалобное журчание родника. Аленкар, присев рядом с Карлосом, с отвращением заговорил о поведении Эузебиозиньо. Что за гнусность — притащить этих девок в Синтру! Ни в Синтру, ни в какое другое место… Но уж в Синтру — ни в коем случае! Сам Аленкар, да и все другие, всегда питали благоговение к этим деревьям и их торжественной сени…

— И еще этот Палма, — продолжал поэт, — этот негодяй! Я его знаю, он издает одну жалкую газетенку, и я однажды надавал ему пощечин посреди Розмариновой улицы. Любопытная была история… Я тебе расскажу, Карлос… Он — каналья, каких мало! Я бы ему припомнил кое-что!.. Отвратительный волдырь! Тухлая колбаса!

И Аленкар вскочил, нервно теребя усы, возбужденный воспоминаниями о старой распре; он осыпал Палму грубой бранью: подобные припадки необузданной ярости были несчастьем его неуравновешенной натуры.

Кружес во время этой сцены стоял, опершись на парапет, и не сводил взора с раскинувшейся внизу равнины, заботливо вспаханной и разделенной на светло-зеленые и темно-зеленые квадраты, что делало ее похожей на лоскутную скатерть, которой был накрыт стол в его комнате. Белые ленты дорог, извиваясь, пересекали равнину; тут и там, окруженные купами деревьев, белели фермы; и повсюду на этой богатой водными источниками земле цепочки небольших вязов указывали на прохладный, бегущий в траве ручей, где играли солнечные блики. Вдали море простиралось до самого горизонта, окутанного легкой дымкой синеватого тумана; выпуклая, отливающая лазурью морская гладь сверкала подобно дорогой эмали, а над ней застыл клочок облака, словно забытый там и дремлющий на ярком солнце.

— Меня просто стошнило! — продолжал кричать Аленкар, завершая все с тем же пылом историю своей ссоры с Палмой. — Честное слово, меня просто стошнило! Я бросил ему трость под ноги и, скрестив руки на груди, воскликнул: «Вот тебе моя трость, подлец, я расправлюсь с тобой голыми руками!»

— Черт побери, не забыть бы мне про сладкие пирожки! — проворчал про себя Кружес, отрываясь от парапета.

Карлос тоже встал и посмотрел на часы. Но Кружес, прежде чем покинуть дворец Семи Вздохов, пожелал осмотреть еще одну террасу — боковую, и, едва поднявшись на две древние каменные ступени, издал радостный возглас:

— А что я вам говорил! Вот он! А вы говорили, что его здесь нет!

Карлос и Аленкар поднялись вслед за ним, и Кружес, торжествуя, показал им на отполированный временем каменный хаос, сохранивший очарование декораций, созданных поэтическим воображением прошлого, дабы придать этому месту прелесть дикой природы. Ну разве он не говорил? Он ведь говорил, что во дворце Семи Вздохов есть каменный хаос!

— Выходит, я все прекрасно помнил! Утес Печали, разве не так это называется, Аленкар?

Но поэт не отвечал. Скрестив руки на груди, он стоял перед нагромождением камней, печально улыбаясь; стоял не шевелясь, в своем мрачном черном одеянии и плотно надвинутой панаме и обводил все вокруг долгим и унылым взором.

Потом в тишине раздался его скорбный и жалобный голос:

— Помните ли вы, мальчики, в «Цветах и муках» одно из моих лучших стихотворений, написанных в свободной форме, — оно называется «Шестое августа»? Верно, не помните… Я вам прочту его, мальчики!

Поэт вытащил из кармана белый платок, и с поднятым вверх платком, притянув к себе Карлоса и сделав Кружесу знак подойти поближе, он, понизив голос, словно желая поведать священную тайну, продекламировал с еле сдерживаемым пылом, растягивая слоги и дрожа нервической дрожью:

Ты пришла. Прильни к моей груди.

Посмотри, как ночь кругом темна!

Ложа мягкого ты здесь не жди,

Кружевом застеленной постели, —

Здесь лишь твердая скала одна…

Но вдали гитары зазвенели,

И поют, поют они, ликуя,

Оттого, что ты ко мне пришла!

И смягчилась твердая скала

Жаром трепетного поцелуя!

На мгновенье он впился взором в белые камни под палящим солнцем и прошептал, обратив скорбный жест в их сторону:

— Это было здесь.

И начал спускаться с террасы, плотнее надвинув широкополую панаму и все еще держа платок в руке. Кружес, взволнованный всеми этими романтическими причудами, тоже воззрился на каменный хаос, словно на историческую достопримечательность. Карлос улыбался. Когда они, покинув террасу, подошли к воротам, они увидели Аленкара, который сидел на скамейке и завязывал тесемки у кальсон.

Он тут же поднялся им навстречу; его романтическое волнение уже улеглось, и, обнажив в дружеской улыбке гнилые зубы, он обратился к Кружесу, показывая на арку ворот:

— А теперь, Кружес, сынок, взгляни-ка сюда: что за прекрасная картина!

Маэстро замер, потрясенный. В проеме арки, словно в тяжелой каменной раме, догорало сияние дня; и чудесная, почти фантастическая картина, воскрешавшая легенды рыцарских времен, представилась их глазам. На переднем плане пустынное пространство, поросшее травой с желтыми точками златоцветов; его окаймляли старые деревья с обвитыми плющом стволами — они вытянулись в ряд вдоль ограды, образуя плотную стену из пронизанной солнечными лучами листвы; а над густолиственной величавой стеной, в апогее дневного сияния, круто вздымалась, горделиво отпечатываясь четким силуэтом на фоне ярко-синего неба живописная горная вершина, вся темно-фиолетовая и увенчанная замком Скалы, столь романтичным и одиноким в поднебесной высоте; у подножия замка раскинулся сумрачный парк, в синеве терялась стройная башня, и купола сверкали на солнце, словно чистое золото.

Кружес нашел, что эта картина достойна кисти Гюстава Доре. Аленкар разразился восторгами по поводу богатой фантазии арабов. А Карлос нетерпеливо торопил их, желая поскорее вернуться.

Однако маэстро, восхищенный увиденным, загорелся желанием подняться к замку Скалы. Аленкар с удовольствием вызвался его сопровождать. Замок для него тоже колыбель воспоминаний… Колыбель? Вернее сказать — кладбище… Карлос в нерешительности подошел к ограде. А может быть, «она» там, в замке Скалы? И смотрит вниз, на дорогу, стараясь угадать по поднятой пыли или движению листьев, куда он направит свои шаги?.. Вдруг его осенило.

— Сначала мы вернемся к Лоренс. А потом, если захотим подняться к замку, наймем погонщиков с ослами.

И, не слушая Аленкара, который говорил что-то о Коларесе и о том, что он намеревался навестить своего друга Карвальозу, Карлос быстро зашагал к отелю, пока поэт снова принялся завязывать тесемки кальсон, а маэстро в идиллическом рвении украшал шляпу листьями плюща.

Возле отеля оба погонщика, так и не соблазнившие англичан прогулкой, лениво курили на солнцепеке.

— Скажите, — обратился к ним Карлос, — семейство, которое здесь остановилось, они что, отправились к замку Скалы?

Один из погонщиков, сделав вид, будто что-то припоминает, ответил, стягивая с головы берет:

— Да, сеньор, они не так давно туда поехали, но для вас тоже найдется ослик, мой господин!

Но другой, как видно почестнее, возразил. Нет, сеньор, к замку поехали господа из отеля Нунеса…

— А то семейство, про кого сеньор спрашивал, они спустились вниз, к другому дворцу…

— И высокая сеньора?

— Да, господин.

— И с ней сеньор с черной бородой?

— Да, господин.

— И собачка?

— Да, господин.

— Ты знаешь сеньора Дамазо Салседе?

— Нет, господин… Это который делает портреты?

— Нет, он не делает портретов… Возьми-ка.

Карлос дал погонщику пять тостанов, вернулся к Аленкару и Кружесу и сказал, что сегодня уже поздно подниматься к замку.

— Что ты должен посмотреть, Кружес, так это Королевский дворец. Он весьма причудлив и оригинален! Не правда ли, Аленкар?

— Я вам скажу, мальчики, — начал автор «Элвиры», — что с исторической точки зрения…

— А я хочу сладких пирожков, — пробормотал Кружес.

— Ну конечно! — отозвался Карлос. — Будут и пирожки; но не следует терять времени; в путь!

И Карлос, не дожидаясь друзей, быстро направился к дворцу и вскоре уже был возле него. Дойдя до площади перед дворцом, он увидел наконец проходившее в ворота мимо сторожа семейство, обитавшее в отеле Лоренс, и их породистую собачку. В самом деле глава семейства, обутый в белые парусиновые туфли, носил черную бороду, но, увы, рядом с ним выступала грузная матрона в шелковой накидке, с золотыми украшениями на шее и груди; на руках она держала лохматую собачку. Они явно были чем-то раздосадованы и выражали это друг другу по-испански.

Карлос проводил их тоскливым взглядом: так смотрят на разбившуюся в куски прекрасную мраморную статую. Он не стал ждать друзей, ему не хотелось с ними встречаться. По другой дороге, почти бегом, он вернулся к отелю Лоренс; он жаждал узнать о «ней»; и здесь слуга сказал ему, что сеньор Салседе и господин Кастро Гомес накануне уехали в Мафру.

— А потом они вернутся сюда?

Слуга слышал, как сеньор Дамазо говорил, что из Мафры они возвращаются в Лиссабон.

— Хорошо, — сказал Карлос, бросая шляпу на стол, — принеси рюмку коньяку и немного холодной воды.

Синтра вдруг предстала перед ним невыносимо опустевшей и унылой. У него не было сил ни вернуться во дворец, ни уйти отсюда; он снял перчатки и кружил возле обеденного стола, где увядали вчерашние букеты; и с каждой минутой им все сильнее овладевало желание немедленно скакать обратно в Лиссабон, прямо в отель «Центральный», и, ворвавшись в ее апартаменты, наконец увидеть ее и погрузиться взглядом в ее прекрасные глаза! Его бесило, что в тесноте столицы, где все то и дело натыкаются друг на друга, он не может встретить женщину, которую так жадно ищет! Две недели он рыскал по Атерро, словно бродячая собака; ежевечерне проделывал смехотворные странствия по театрам, а в одно воскресное утро даже объехал все церкви! И ни разу не встретил ее! Нынче, узнав, что она в Синтре, полетел за ней сюда, и снова его постигла неудача! Столкнувшись с ним однажды, она, прекрасная, как заблудившаяся на Атерро богиня, запала ему в душу, пронзив его взглядом черных глаз, и исчезла, испарилась, словно и в самом деле вознеслась на небо, и с тех пор недосягаема для него и незрима; а он остался на земле с ее взглядом в сердце, взглядом, который перевернул все его существо и незаметно свел все его мысли, чувства, желания лишь к ней, прекрасной незнакомке, а ведь он не знал о ней ничего, кроме того, что она стройна и белокура и что у нее шотландская собачка… Так, вероятно, бывает с падающими звездами… Им неведомо иное бытие, и они светятся так же, как другие подобные им звезды; но, когда они падают, чтобы исчезнуть навсегда, они вспыхивают на прощанье дивным светом, и это ослепительное сияние долго бередит взгляд и душу… Он больше не видел ее. А вот другие — видели. Тавейра ее видел. И в Клубе Карлос сам слышал, как один кавалерийский офицер расспрашивал о ней, говоря, что встречает ее каждый день. Офицеры встречают ее каждый день. А он не встречает; и при этой мысли все в нем начинало клокотать…

Слуга принес коньяк. Карлос, рассеянно смешивая его с водой, заговорил со слугой вначале о молодых англичанах, затем о толстой испанской сеньоре… Наконец, подавляя странную радость и чувствуя, что краснеет, он, запинаясь, стал расспрашивать слугу о Кастро Гомесах. Каждый ответ слуги казался Карлосу драгоценным подарком. Сеньора, рассказывал слуга, — ранняя пташка: уже в семь часов утра она, приняв ванну и одевшись, одна выходила на прогулку. Сеньор Кастро Гомес занимал отдельную спальню и никогда не присоединялся к супруге раньше полудня, а по вечерам допоздна засиживался за столом, покуривая и окуная усы в разбавленный водой коньяк. Частенько они с сеньором Дамазо играли в домино. У сеньоры в комнатах всегда было множество цветов. Они хотели остаться здесь до воскресенья, но сеньора стала торопить их с отъездом…

— Аx вот как, — произнес Карлос, помолчав, — так это она поторопилась с отъездом?

— Да, господин, она беспокоилась о девочке, которая осталась в Лиссабоне. Сеньор желает еще коньяку?

Карлос отказался и вышел на террасу. Опускался вечер, светлый и тихий: ни одна веточка не шевелилась, и все вокруг, в ореоле золотого сияния, глубоким покоем вливалось в душу. Он мог бы застать ее здесь, на этой террасе, где она тоже любовалась бы сияющим вечером, если бы не поспешила вернуться к дочке, белокурой девочке, оставленной в Лиссабоне под присмотром гувернантки. Итак, прекрасная богиня еще и любящая мать; и это придало ей в глазах Карлоса еще более глубокое очарование; человеческая тревога в прекрасной мраморной статуе заставила его еще больше плениться ею… Сейчас она уже в Лиссабоне; и он представил ее себе в кружевном пеньюаре, с наскоро убранными волосами, высокую, с ослепительно белой кожей: она поднимает ребенка своими великолепными руками Юноны и смеется переливчатым смехом. Ах, какое обожание вызывала она в нем, и сердце его рвалось за нею вслед… Если бы он мог быть рядом с ней в эти часы семейных радостей, быть совсем близко, так, чтобы ощущать аромат ее кожи, улыбаться вместе с ней ее ребенку… Мало-помалу воображение нарисовало ему их роман, захватывающий и немыслимый. Ураган страсти, сметающий все человеческие условности, яростно обрушится на них и соединит их судьбы; а дальше — чудесная жизнь в каком-нибудь солнечном и цветущем уголке Италии, далеко отсюда… Эти мечты о всепоглощающей любви, поклонении, самопожертвовании завладели им всецело, в то время как взор его блуждал, завороженный торжественной красотой умирающего дня. Со стороны моря бледно-золотой нимб заката, поднимаясь ввысь, переливался в небесную синь, оттеняя ее прозрачной и нежной опаловой дымкой; деревья подернулись легким лиловым сумраком. Все звуки долетали приглушенными, подобно затаенному дыханию, Все застыло в какой-то экстатической неподвижности, И дома, обращенные окнами к закату, — их стекла будто горели заревом пожара, — и круглые кроны сгрудившихся деревьев, что плотной массой сбегали по склону горы в долину, — все словно замерло в меланхолической и строгой сосредоточенности, прощаясь с солнцем, медленно тонущем в море…

— Карлос, ты здесь?

Снизу, с дороги, его окликал низкий голос Аленкара. Карлос подошел к краю террасы.

— Какого черта ты здесь сидишь, милый? — закричал Аленкар, весело махая панамой. — А мы тебя ждали там, в королевской лачуге… И заходили в отель. Теперь мы поведем тебя на цепи!

Поэт громко рассмеялся, радуясь собственной шутке, а Кружес, заложив руки за спину, смотрел на террасу и неудержимо зевал.

— Я зашел сюда освежиться, как ты любишь говорить, — выпить немного коньяку с водой: мне захотелось пить.

Коньяк? Это как раз то, чего бедный Аленкар жаждал весь день… И поэт, взбежав по ступенькам на террасу, тут же крикнул, чтобы его добрая старая Лоренс велела подать ему коньяку.

— Ну, видел ты Королевский дворец, Кружес? — спросил Карлос у маэстро, когда тот, еле волоча ноги, появился на террасе. — Теперь нам осталось поужинать и отправиться домой.

Кружес согласно кивнул. После осмотра дворца он утратил свою восторженность, подавленный огромным историческим сооружением и монотонным голосом смотрителя, дотошно демонстрировавшего кровать его королевского величества, шторы из спальни ее королевского величества, «сохранившиеся лучше, чем в Мафре», охотничьи сапоги его высочества; к тому же душой Кружеса овладела меланхолия, которой словно пропитан воздух королевских резиденций.

И даже пейзажи Синтры, сказал Кружес, сейчас, в сумерках, наводят на него тоску.

Они решили поужинать здесь, у Лоренс, дабы избежать общества Палмы с его дамами; а затем им подадут сюда их коляску, и они уедут, как только взойдет луна. Аленкар тоже вознамерился вернуться вместе с ними в Лиссабон.

— А чтобы завершить наш праздник, — объявил Аленкар, вытирая усы после коньяка, — пока вы дойдете до Нунеса заплатить по счету и распорядиться об экипаже, я спущусь со старой Лоренс в кухню и приготовлю для вас треску а-ля Аленкар, по моему рецепту. Вы увидите, что это за блюдо! Ибо, мальчики, есть стихи и получше моих, но трески, приготовленной лучше, чем готовлю я, быть не может!

Пока они пересекали площадь, Кружес молил бога, чтобы им ненароком не встретить Эузебиозиньо. Но стоило им взойти на первые ступеньки отеля Нунеса, как они услышали наверху голоса всей компании. Все они, и Конча в том числе, на сей раз были явно довольны друг другом и сидели у стола в холле за картами. Палма, держа возле себя графин с можжевеловой водкой, обставлял Эузебиозиньо; испанки курили и лениво играли в биску.

Побледневший вдовец проигрывал. В куче монет разного достоинства уже поблескивало золото; Палма, предвкушая победу, шутил и то и дело чмокал свою подругу. Однако, желая показать свое благородство, он клялся, что даст Эузебиозиньо отыграться и, если понадобится, они могут остаться здесь хоть до утра.

— А вы, сеньор, не желаете? Просто для развлечения… В Синтре можно развлекаться как угодно… Ах, валет! А мы его королем! Вы мне проиграли фунт и пятнадцать тостанов, Силвейра!

Карлос, сопровождаемый слугой, прошел мимо, не ответив; в эту минуту разъяренный Эузебиозиньо, заподозрив обман, заявил, что хочет проверить колоду — все ли короли на месте.

Палма, не протестуя, медленно рассыпал колоду. От друзей, черт возьми, он и не такое стерпит! Но его подруга оскорбилась и встала на защиту своего покровителя: что же, по-вашему, Палмочка спрятал короля в рукаве? Конча, в свою очередь, заботясь о кошельке вдовца, закричала, что король мог затеряться… Но все короли были на месте.

Палма опрокинул рюмку водки и с величественным видом принялся тасовать колоду.

— А вы, сеньор, не желаете? — повторил он, обращаясь теперь к маэстро.

Кружес задержался возле стола, глядя на карты и золотые монеты; не в силах устоять перед соблазном, он стал шарить у себя в карманах. При виде туза его нерешительность отступила: дрожащей рукой он вытащил соверен, поставив пять тостанов. И тут же проиграл. Когда Карлос вернулся из комнат со слугой, который нес их чемоданы, маэстро, весь растрепанный, с горящими глазами, вовсю предавался пороку: соверен был уже на исходе.

— Как, ты играешь?! — воскликнул Карлос с досадой.

— Сейчас я спущусь, — пробормотал маэстро.

И поспешно выставил тройку против короля. Опасная игра, заметил Палма, и стал прикупать карты, с убийственной медлительностью вытягивая их по одной из колоды. Карта ему не шла, и он разразился проклятьями. Но в проигрыше остался Эузебиозиньо.

Палма испустил заметный вздох облегчения и, прикрыв обеими руками колоду, уставился блестящими стеклами пенсне на маэстро:

— Так будем продолжать?

— Да.

У Палмы вырвался еще один вздох, теперь уже алчный; побледнев, он подрезал колоду.

— Король! — крикнул он, загребая золото.

При виде трефового короля подруга Палмы захлопала в ладоши; маэстро в бешенстве удалился.

У Лоренс они просидели за ужином до восьми часов, уже при свечах, и Аленкар говорил без умолку. В тот вечер он забыл о разочарованиях своей жизни, обо всех литературных обидах; он пребывал в отличном настроении и то изливал на слушателей стародавние истории, происшедшие с ним здесь, в Синтре, то вспоминал о своем незабываемом путешествии в Париж, то пускался описывать свои бесчисленные любовные приключения и светские скандалы в романтическое время Нового Возрождения… И все это с резкими голосовыми модуляциями, возгласами «дети мои!», «милые мои мальчики!» и бурной жестикуляцией, от которой колебалось пламя свечей; при этом Аленкар не забывал осушать одним духом бокал за бокалом. На другом конце стола двое чопорных англичан, в черных фраках, с белыми гвоздиками в петлицах, изумленно и не без некоторого презрения взирали на сей сумбурный всплеск южного темперамента.

Треска по рецепту Аленкара стала апофеозом его торжества; и радость поэта была столь велика, что он даже выразил сожаление: черт возьми, мальчики, зачем с нами нет Эги!

— Я всегда хотел угостить его треской, приготовленной по моему рецепту. Пусть он не способен оценить моих стихов, но по крайней мере ему пришлось бы оценить мой кулинарный талант: ведь это блюдо — произведение истинного мастера! Однажды я приготовил его у Коэнов, так Ракел меня даже обняла от восторга… Поэзия и кулинария, мальчики, — родные сестры! Возьмите Александра Дюма… Вы скажете, что Дюма-отец не был поэтом… А его д'Артаньян? Один д'Артаньян — это целая поэма… В нем — блеск, фантазия, вдохновение, мечта, очарование! Ну, вы убедились, что Дюма — истинный поэт? Вы должны как-нибудь поужинать со мной, я приглашу Эгу и приготовлю вам куропаток по-испански, — вы просто пальчики оближете! И, честное слово, я люблю Эгу! К чему эти споры о реализме и романтизме? В жизни существуют и лилии, и клопы. Есть люди, предпочитающие вонь сточных канав; превосходно, пусть описывают городскую канализацию… Я же предпочитаю надушенные плечи: каждому свое. Сердце — вот единственное, что мне дорого. А Эга боится движений сердца. Он боится блеска, порыва, возвышенности. Но как бы там ни было, выпьем за здоровье Эги!

Аленкар поставил бокал, вытер усы и, понизив голос, проворчал:

— Если эти англичане не перестанут на меня пялиться, я брошу бокал им в физиономию и устрою бурю, которая заставит наконец Великобританию узнать, что такое португальский поэт!

Но буря не разразилась, и Великобритания так и не узнала, что такое португальский поэт; ужин спокойно завершился традиционным кофе. В девять часов, когда уже светила луна, подали экипаж.

Поэт в своем плаще деревенского священника держал в руках букет роз; панама покоилась в чемодане, а на голове у него красовалась шапка из выдры. Отяжелевший от ужина и уже слегка захандривший маэстро устроился в углу экипажа и молчал, уткнувшись в воротник пальто и укрыв колени материнским пледом. Коляска тронулась; Синтра, залитая лунным светом, осталась позади.

Какое-то время они ехали, окруженные безмолвным великолепием вечера. Раскинувшийся простор и дорога перед ними словно купались в теплом искрящемся сиянии. Затихшие белые дома, задумчиво-печальные при свете луны, мелькали среди деревьев. Журчанье вод долетало порой из темноты и воздух обдавал ароматом, когда они проезжали мимо увитых цветами оград. Аленкар, закурив трубку, глядел на луну.

Миновав Сан-Педро, они выехали на большую дорогу, и тут Кружес зашевелился, покашлял, посмотрел на луну и пробормотал сквозь поднятый воротник пальто:

— Продекламируй-ка нам, Аленкар, что-нибудь подходящее…

Поэт с готовностью пересел вместо одного из лакеев к ним поближе. Но что же такое продекламировать, чтобы передать все очарование этого лунного вечера? Любые стихи кажутся невыразительными, если слушать их вот так, при свете луны! Наконец он решил поведать им в стихах одну истинную и печальную историю… Подобрав свой деревенский плащ, поэт сел возле Кружеса, выбил трубку и, пригладив усы, начал задушевно и просто:

При доме старинном — заброшенный сад:

Без мраморных статуй и каменных плит…

Росли там лаванда, гвоздики, самшит

И розы…

— Гром и молния! — вдруг прервал его Кружес, вскакивая и роняя материнский плед; его вопль заставил Аленкара онеметь, Карлос в испуге обернулся, а лакей вздрогнул.

Коляска остановилась, все воззрились на Кружеса, и в безмолвии равнины, под мирным сиянием луны, Кружес в отчаянии воскликнул:

— Я забыл про сладкие пирожки!

IX

Всю неделю держалась прекрасная солнечная погода, но день, когда должен был состояться долгожданный бал у Коэнов, выдался серый и пасмурный. Ранним утром, открыв окно в сад, Карлос увидел низкие, похожие на грязный хлопок-сырец облака и мокрые, дрожащие на ветру деревья; вдали река несла мутные воды, а порывы юго-западного ветра обдавали влажной духотой. Карлос решил никуда не выходить и с девяти часов сидел за бюро в просторном синего бархата халате, и вправду придававшем ему сходство со знатным меценатом эпохи Возрождения, и пытался работать; но, несмотря на две чашки кофе и бесчисленные папиросы, его мозг, подобно небу за окном, в то утро был словно затянут мглой. Карлос знавал и прежде столь же отвратительные дни, когда он в сердцах называл себя «безмозглым болваном»; и теперь растущая груда разорванных и скомканных листов бумаги на ковре возле его ног вызывала в нем ощущение полного краха.

Поэтому он испытал истинное облегчение от внезапной передышки в этом поединке со строптивым разумом, когда Батиста доложил ему о приезде Виласы, который должен был обсудить с ним продажу принадлежавших Карлосу дубовых рощ в Алентежо.

— На этой продаже, — заговорил управляющий, положив на край стола шляпу и бумаги, — вы заработаете две тысячи эскудо… Неплохой подарок с утра пораньше…

Карлос потянулся и крепко сцепил руки на затылке:

— Ох, Виласа, разумеется, мне весьма пригодятся две тысячи эскудо, однако еще больше я нуждаюсь в просветлении мозгов… Нынче я совершенно отупел.

Виласа лукаво взглянул на него:

— Вы хотите сказать, что удачная страница вам дороже пятисот фунтов? Ну что ж, у всякого свой вкус, сеньор, у всякого свой вкус… Оно и впрямь недурно писать, как Эркулано или Гарретт, но две тысячи эскудо есть две тысячи эскудо… За романы с продолжением, что печатаются в газетах, тоже ведь платят… А наше дело вот какое…

И Виласа, не присаживаясь, принялся торопливо перечислять все выгоды этой продажи; Карлос же не без внутреннего содрогания разглядывал ужасающе безвкусную булавку, которой был заколот галстук Виласы: ярко-красная обезьяна лакомится золотой грушей, — и до его затуманенного сознания с трудом доходили слова управляющего о каком-то виконте де Торрал и чьих-то свиньях… Когда Виласа подал ему на подпись бумаги, Карлос принялся подписывать их с таким видом, будто, лежа на смертном одре, подписывал завещание.

— Премного благодарен вам, сеньор. Я вас покидаю, мне еще нужно встретиться с нашим другом Эузебио. Мы с ним едем в Министерство двора, у него там хлопоты… Он желает получить командорский знак ордена Непорочного зачатия, но в правительстве им недовольны…

— Вот как! — почтительно пробормотал Карлос, подавляя зевок. — Наш Эузебиозиньо не угодил правительству?

— Он не прошел на выборах… Недавно министр двора доверительно сказал мне: «Эузебио — даровитый юноша, но его поведение…» Да ведь вы, ваша милость, как мне известно от Кружеса, повстречались с ним в Синтре…

— Да, да, он как раз там доказывал свое право на знак ордена Непорочного зачатия.

Когда Виласа вышел, Карлос вновь взялся за перо а какое-то время сидел, устремив взгляд на исписанную наполовину страницу, и почесывал бороду, не в силах собраться с мыслями. Но тут на пороге его кабинета появился Афонсо да Майа, который только что вернулся со своей обычной утренней прогулки по предместью и еще не успел снять шляпы; среди адресованной ему почты он обнаружил письмо для Карлоса. Кроме того, он надеялся застать здесь Виласу.

— Виласа очень спешил: он отправился хлопотать для Эузебиозиньо командорский знак, — объяснил Карлос, вскрывая письмо.

Он с удивлением увидел на благоухавшей вербеной карточке приглашение от графа отужинать у них в ближайшую субботу; приглашение было составлено в крайне изысканных, даже поэтических выражениях: граф писал о дружбе, порождаемой, согласно Декарту, «влечением атомов»… Карлос захохотал и объяснил деду, что пэр королевства приглашает его на ужин, цитируя Декарта…

— От них всего можно ожидать, — проворчал Афонсо. И, окинув взглядом разбросанные на бюро листы рукописей, улыбнулся: — Ну как, хорошо работается?

Карлос пожал плечами:

— Если это можно назвать работой. Видишь, на полу… Сплошь разорванные страницы… Пока я просматриваю чужие труды, делаю выписки, собираю материалы, все идет прекрасно. Но едва я хочу освоить прочитанное, осмыслить его с помощью собственных идей, в виде собственной теории, стройной и законченной, увы… Ничего не выходит!

— Это наш национальный порок, Карлос, — заговорил Афонсо, сняв шляпу и присаживаясь возле бюро. — Старайся от него избавиться. Я недавно говорил об этом с Крафтом, и он согласился со мной. Наш мозг не способен рождать идеи из-за пристрастия португальцев к изысканной форме. У нас просто мания облекать все в красивые фразы, любоваться их блеском и восхищаться их музыкой. Мы, несчастные, без колебаний губим мысль, оставляя ее недодуманной или, напротив, заведомо искажая ее, лишь бы она выглядела понарядней. Пусть мысль потонет, но всплывет прекрасная фраза.

— Все зависит от натуры, — отвечал Карлос. — Есть столь ничтожные созданья, для коих звучность эпитета важнее новой теории… Я, видимо, принадлежу к числу подобных монстров.

— Какого черта! Пусть этим занимаются стилисты…

— А что такое стиль? И разве форма не дисциплинирует мысль? В стихах — и ты это хорошо знаешь — нередко именно рифма создает неповторимый образ… И сколько раз усилия, направленные на отделку фразы, приводили к неожиданным и новым поворотам в развитии идеи… Да здравствует прекрасная фраза!

— Сеньор Эга, — доложил Батиста, отдергивая портьеру; в ту же минуту колокольчик возвестил о завтраке.

— А мы тут беседуем о прекрасных фразах, — со смехом начал объяснять Афонсо ворвавшемуся в комнату Эге.

— Что? Какие фразы? О чем? — закричал Эга — он ворвался прямо в пальто с поднятым воротником, небритый и ошеломленно глядел на Афонсо… — О, вы здесь, в этот час, сеньор Афонсо да Майа! Как поживаете? Скажи, Карлос, ты можешь помочь мне в одном затруднении? Не найдется ли у тебя подходящей шпаги?

И поскольку Карлос с изумлением уставился на него, ничего не отвечая, Эга нетерпеливо добавил;

— Да, дружище, мне нужна шпага! Не затем, чтобы драться, я ведь живу в мире со всем миром… А для сегодняшнего бала, к моему маскарадному костюму.

Эта бестия Матос лишь вчера принес ему костюм, и каков же был ужас Эги, когда, примеряя его, он увидел вместо изящной шпаги полицейскую саблю! Эга был готов этой саблей снести мерзавцу голову! Он тут же помчался к дядюшке Абрааму, но у того оказались только шпажонки, что носят при дворе, такие же скверные и ни на что не годные, как и сам двор. Тогда Эга вспомнил о Крафте и его коллекции и поехал к нему, но у Крафта нашлись лишь кривые тяжеленные сабли и устрашающие железные мечи варваров… Ничего подходящего. И вот Эга подумал о старинном оружии, развешанном на стенах в «Букетике».

— У тебя найдется… Мне нужна длинная тонкая шпага с полукруглым витым эфесом и насечкой, а к ней ножны из алого бархата. Но только чтоб эфес не был в виде креста!

Афонсо, по-отечески приняв участие в заботах Джона, вспомнил, что наверху, в коридоре, должны быть испанские шпаги…

— Наверху, в коридоре? — воскликнул Эга, готовый сорваться с места.

Не стоит так спешить, Джону самому до них не добраться. Шпаги не висят на стенах, они вместе с другим оружием до сих пор еще хранятся в ящиках, привезенных из Бенфики.

— Я пойду отыщу их, раз уж тебе так не повезло, несчастный, — сказал Карлос, покорно вставая. — Но имей в виду — они все без ножен.

Эга в унынии задумался. И тогда Афонсо нашел выход.

— Закажи простые ножны из черного бархата; их тебе сделают за час. И пусть на них во всю длину нашьют кружочки из алого бархата…

— Великолепно! — закричал Эга. — Вот что значит прирожденный вкус!

Едва Карлос вышел, Эга вновь ополчился на Maтоса:

— Видели бы вы, сеньор, эту полицейскую саблю! А ведь он одевает наших артистов! Болван! И все у нас так, в нашем нелепом отечестве!..

— Мой милый Эга, не хочешь ли ты возложить на всю Португалию, на государство, в котором семь миллионов душ, ответственность за недомыслие Матоса?

— Именно так, сеньор, — отозвался Эга; засунув руки в карманы пальто, он в нетерпении расхаживал по кабинету, — да, сеньор, именно так. Костюмер прилагает к костюму четырнадцатого века саблю современного полицейского; министр по поводу налогов цитирует «Размышления» Ламартина; а наш брат литератор, самая продувная бестия…

Но тут Эга замолк, увидев шпагу, которую принес Карлос: тонкую и вибрирующую, высокой закалки, с ажурным эфесом и клеймом знаменитого мастера XVI века Франсиско Руя из Толедо.

Эга поспешно завернул ее в газету, отказался от предложенного завтрака, обменялся пылкими shake-hands с дедом и внуком и, сдвинув шляпу на затылок, уже выходил из кабинета, когда его остановил голос Афонсо.

— Послушай, Джон, — сказал старик с улыбкой, — эта шпага — наша семейная реликвия, она всегда служила во имя чести и славы, и я надеюсь… Обращайся с нею как подобает…

Эга вернулся от дверей и воскликнул, прижав к груди шпагу, завернутую в «Коммерческую газету»:

— Я выну ее из ножен лишь для защиты чести и не вложу обратно без славы. Au revoir![55]

— Сколько в нем жизни и юношеского пыла! — пробормотал Афонсо. — Он счастливец — твой Джон!.. Ну, одевайся, сынок, уже звонили к завтраку.

Карлос помедлил еще немного, перечитывая с улыбкой пышное послание Гувариньо; затем велел Батисте подавать ему одеваться, как вдруг внизу, у дверей его отдельного входа, кто-то отчаянно зазвонил в электрический звонок. В передней послышались быстрые шаги, и перед Карлосом предстал Дамазо, запыхавшийся, с вытаращенными глазами и пылающим лицом. И, не дав Карлосу открыть рот, дабы выразить удивление при виде наконец-то объявившегося приятеля, Дамазо закричал, воздевая руки к небу:

— Черт возьми, какое счастье, что ты дома! Поедем со мной, поедем скорее к больной… Я тебе все объясню… Это те самые бразильцы. Но, ради всевышнего, скорее, скорее!

Карлос вскочил, побледнев:

— Она больна?

— Нет, но ее малышка, малышка при смерти… Да одевайся же, Карлиньос, одевайся, ведь я за нее в Ответе!

— Но она совсем крошка, не так ли?

— Почему крошка? Ей уже шесть лет… Да скорее же!

Карлос, еще без сюртука, протягивал ногу Батисте, который на коленях, и тоже торопясь, никак не мог застегнуть ему ботинок. Дамазо, надев шляпу, весь ходил ходуном от нетерпения и сознания своей ответственности.

— Надо же случиться такой беде! И я за нее в ответе! Я сегодня утром приехал к ним с визитом, — я часто у них бываю… А они, оказывается, уехали в Келуш.

Карлос резко повернулся к нему, не попадая рукой в рукав сюртука:

— А как же?..

— Да вот так. Они уехали в Келуш, а малышка осталась с гувернанткой… После завтрака у девочки начались боли. Гувернантка хотела пригласить врача-англичанина, она, кроме как по-английски, ни на каком языке не говорит. Из отеля послали за Смитом, но не нашли его… А малышке совсем плохо… Это просто судьба, что я застал тебя дома, черт побери!

И Дамазо продолжал, глядя из окна в сад:

— Нам с тобой тоже стоит поехать в Келуш как-нибудь на днях… Надо же развлечься… Ну, ты готов, да? У меня внизу наемная карета. Да не надевай перчаток — и без перчаток прекрасно!

— Пусть дедушка не ждет меня к завтраку, — крикнул Карлос Батисте, спускаясь с лестницы.

Почти все сиденье кареты было занято огромным букетом.

— Это я привез для нее, — сказал Дамазо, кладя букет на колени. — Она обожает цветы.

Когда карета тронулась, Карлос опустил стекло и задал наконец Дамазо вопрос, который давно вертелся у него на языке:

— Но ведь ты, кажется, намеревался надавать Кастро Гомесу пощечин?

И тогда Дамазо, ликуя, поведал Карлосу все, с самого начала. Произошло недоразумение. Кастро Гомес все ему объяснил и вел себя как истинный джентльмен. В противном случае Дамазо непременно надавал бы ему пощечин. Нет, нет, неуважения он никому не прощает! Никому! Но его визитные карточки, которые он им оставлял, были с адресом «Гранд-отеля» в Париже. И Кастро Гомес, полагая, что Дамазо в Париже, отослал свои визитные карточки туда, по указанному адресу! Забавно, не правда ли? Такая глупость! А то, что он не получил ответа на свои телеграммы, так это вина мадам, но вина простительная: бедняжка была вне себя от огорчения, когда выяснилось, что у мужа сломана рука… Они оба так извинялись перед Дамазо. И теперь он их близкий друг, они почти неразлучны…

— Роман, мой милый, настоящий роман… Но об этом позже!

Карета остановилась у дверей отеля «Центральный». Дамазо, соскочив с подножки, бросился к швейцару:

— Телеграмма отправлена, Антонио?

— Да, сеньор.

— Ты понимаешь, — говорил Дамазо Карлосу, взбегая по лестнице, — я сразу же послал им телеграмму в Келуш. Не могу же я взвалить на себя такую ответственность!

По коридору прошел слуга с салфеткой под мышкой.

— Как девочка? — окликнул его Дамазо.

Слуга пожал плечами, явно не уразумев, о чем его спрашивают.

Но Дамазо уже преодолел второй пролет, задыхаясь и крича:

— Сюда, Карлос! Номер двадцать шестой!

И он с треском распахнул дверь номера. Стоявшая у окна горничная обернулась.

— A! Bonjour[56], Мелани! — обратился к ней Дамазо, щеголяя своим чудовищным французским произношением. — Девочке лучше? L'enfant etait meilleur?[57] Я привез доктора, monsieur le docteur Майа.

Мелани, худощавая веснушчатая девушка, отвечала, что мадемуазель чувствует себя лучше и нужно предупредить о приходе врача гувернантку, мисс Сару, Она обмахнула метелкой мраморную консоль, сложила стопкой книги на столе и вышла, метнув на Карлоса кокетливо-пылкий взгляд.

В просторной гостиной, где они находились, мебель была обита синим репсом; в простенке между окон, на позолоченной консоли, возвышалось большое зеркало; на столе громоздились газеты, коробки с сигарами, приключенческие романы; рядом, на кресле, лежало свернутое вышиванье.

— Ох уж эта Мелани, о чем только она думает! — ворчал Дамазо, с усилием запирая окно на тугую задвижку. — Оставлять все окна нараспашку! Господи, что за народ!

— А сеньор Кастро Гомес, как видно, бонапартист, — заметил Карлос, увидев на столе номера «Pays».

— Да, и мы с ним отчаянно сражаемся по этому поводу! — отозвался Дамазо. — Впрочем, я всегда одерживаю верх… Он — добрый малый, но не слишком образован.

Мелани возвратилась и попросила месье доктора пройти в туалетную. Там, поднимая брошенное полотенце, она снова кинула на него дерзкий взгляд, сказала, что мисс Сара придет сию минуту, и на цыпочках удалилась. Из гостиной донесся громкий голос Дамазо: он все толковал Мелани о sa responsabilite, et qu'il etait tres afflige[58].

Карлос остался один, в интимной обстановке туалетной комнаты, еще не убранной с утра. Два чемодана, очевидно принадлежавшие мадам, огромные, роскошные, с замками и уголками из полированного металла, были отперты; из одного высовывался шлейф из плотного шелка винного цвета; на другом лежало и ослепляло белизной не предназначенное для посторонних глаз роскошное дамское белье, все в кружевах и прошивках, тонкое и благоухающее. На кресле возвышалась целая гора чулок, всех цветов, вышитых и кружевных, невесомых, словно дуновение ветерка; а на полу стояли в ряд кожаные дамские ботинки, все одного фасона: узкие, на маленьком каблучке, с длинными шнурками из шелковой тесьмы. В углу Карлос заметил обитую розовым атласом корзинку: в ней, вероятно, путешествовала собачка.

Однако затем взгляд Карлоса надолго приковался к софе, на которой покоился, раскинув рукава наподобие рук, открывших объятия, белый жакет генуэзского бархата; в нем Карлос увидел ее впервые, когда она выходила из экипажа у дверей отеля. Белая атласная подкладка жакета не таила под собой ни малейших толщинок — ее безупречный стан в них не нуждался; и вот, распростертый на софе, в почти живой позе, расстегнутый и словно готовый обнажить грудь, очертания которой хранил его бархат, с раскинутыми рукавами, что тянулись навстречу сладостными объятиями, ее жакет, казалось, источал человеческую теплоту и походил на утомленное любовью тело, отдыхающее в тишине спальни.

Карлос с трудом отвел от него глаза и подошел к окну, откуда был виден потемневший фасад отеля Шнайд. Когда он обернулся, перед ним стояла мисс Сара, раскрасневшаяся, весьма симпатичная особа в черном платье, похожая на упитанную голубку; к Карлосу, были обращены ее сентиментальный взор и лицо девственницы, обрамленное гладкими белокурыми локонами. Она пролепетала что-то по-французски: Карлос уловил только слово «доктор».

— Yes, I am the doctor[59], — сказал он.

Лицо англичанки прояснилось. О, как прекрасно, что с ним можно говорить по-английски! Девочке гораздо лучше. О! Доктор, несомненно, сможет развеять все опасения…

Она отодвинула портьеру, и Карлос очутился в комнате, где окна были задернуты плотными шторами и едва возможно было различить широкую постель и блеск хрустальных флаконов на туалете. Карлос удивился, почему здесь так темно.

Мисс Сара подумала, что девочка так скорее успокоится и уснет. И потому перенесла ее в спальню матери, здесь просторнее и больше воздуха.

Карлос распорядился открыть окна; когда в спальню ворвался свет и осветил постель с отдернутым пологом и лежащую на ней малышку, у Карлоса невольно вырвалось:

— Какое прелестное создание!

Он продолжал смотреть на девочку, как смотрит художник на прекрасную модель, и думал, что самая причудливая, самая богатая гамма светлых тонов при самом умелом освещении не смогла бы выразить восхитительную бледность ее смугловатой кожи, еще более подчеркнутую темными, густыми, блестящими прядями, выбивавшимися из-под сетки. Огромные синие, широко раскрытые глаза доверчиво и серьезно взирали на него.

Девочка полулежала, прислонившись к пышной подушке; она была спокойна, хотя вызванный болью испуг еще не прошел, и выглядела такой маленькой на просторном ложе; Она прижимала к себе большую нарядную куклу в локонах, с такими же, как у девочки, широко раскрытыми синими глазами.

Карлос взял ручку девочки и поцеловал, спрашивая, не заболела ли и ее кукла.

— Да, Крикри тоже было больно, — серьезно отвечала малышка, не сводя с Карлоса глаз. — А мне уже не больно…

И в самом деле, девочка была свежа, как цветок, язычок у нее был розовый, и к тому же у нее появился аппетит.

Карлос успокоил мисс Сару. О да, она сама видит, что мадемуазель здорова. Но ее тревога понятна: она осталась с девочкой одна и отвечает за нее… Если бы это была английская девочка, мисс Сара просто вывела бы ее на воздух… Но эти иностранки такие слабенькие, такие хрупкие… И пухлая нижняя губка англичанки выразила некое сострадательное презрение к представительницам всех прочих — и, увы, — худших рас.

— А что, разве у ее матери тоже слабое здоровье?

— О нет! У мадам здоровье отменное. Вот сеньор, он больше подвержен недомоганиям…

— А как нас зовут, моя дорогая? — спросил Карлос, присев у изголовья постели.

— Ее зовут Крикри, — отвечала малышка, снова знакомя его с куклой. — А себя я велю называть Розой, хотя папа говорит, что мое имя Розиклер.

— Розиклер? В самом деле? — Это имя из рыцарских легенд, связанное с турнирами и лесами, где живут добрые феи, заставило Карлоса улыбнуться.

Затем он, пользуясь правом врача, осведомился у мисс Сары, хорошо ли девочка переносит перемену климата. Ведь они постоянно живут в Париже, не так ли?

Да, зиму они проводят в Париже, они живут там возле парка Монсо. А летом перебираются в поместье в Турени, неподалеку от Тура, где остаются до начала охотничьего сезона; и один месяц непременно проводят в Дьеппе. Так, по крайней мере, было в последние три года, с тех пор как она служит у мадам.

Пока англичанка все это рассказывала Карлосу, Роза с куклой на руках не сводила с него пристального и словно зачарованного взгляда.

Он время от времени улыбался ей и гладил ее ручку. У ее матери глаза черные, у отца — тоже темные, как гагат, и небольшие; от кого же малышка унаследовала такие красивые, бездонно-синие, с поволокой, глаза?

Его врачебный визит был окончен. Он поднялся и сказал, что пропишет успокоительное. Пока англичанка готовила бумагу и перо, Карлос успел окинуть взглядом комнату. Эту спальню, похожую на спальни всех фешенебельных отелей, отличали неуловимые штрихи изысканности, свидетельствующие о вкусе ее обитательницы и ее привычке к роскоши: на комоде и столе красовались огромные букеты цветов; постельное белье явно было собственное — из тонкого бретонского полотна с кружевами и крупно вышитыми двухцветными монограммами. Кашемировая накидка на кресле прикрывала безвкусную, изрядно выцветшую репсовую обивку.

Оставляя рецепт, Карлос заметил на столе несколько книг в роскошных переплетах: английские романы и стихотворения английских поэтов; здесь же лежала странно несообразная со всем остальным брошюра — «Руководство для толкования снов». На туалете среди щеток из слоновой кости, хрустальных флаконов, черепаховых гребней выделялась своей экстравагантностью огромная пудреница из позолоченного серебра, с великолепным сапфиром, вделанным в крышку и оправленным крошечными бриллиантами, — эта кричащая драгоценность, более уместная в спальне кокотки, вносила какую-то фальшивую ноту своей грубой роскошью.

Прощаясь, Карлос подошел к постели и попросил позволения у Розиклер поцеловать ее: она протянула ему похожие на розовые лепестки губки; однако он не осмелился прикоснуться к ним здесь, на постели ее матери, и лишь слегка коснулся губами ее головки.

— Когда ты опять придешь? — спросила девочка, удерживая его за рукав сюртука.

— Мне не нужно больше приходить, моя дорогая. Ты уже здорова, и Крикри — тоже.

— Но я хочу, чтобы подали мой lunch…[60] Скажи Саре, что мне уже можно… И Крикри — тоже.

— Да, вы обе можете уже чем-нибудь полакомиться…

И Карлос дал гувернантке необходимые рекомендации, а затем, пожав малышке ручку, сказал:

— А теперь прощай, моя прелестная Розиклер, позволь мне один раз так тебя назвать…

И чтобы не обидеть нелюбезностью куклу, Карлос пожал ручку и Крикри.

Этим он, по-видимому, совсем очаровал Розу. Да и англичанка, стоя рядом, улыбалась, отчего на щеках ее играли две ямочки.

Не следует, напомнил ей Карлос, держать малышку в постели и мучить ее излишними предосторожностями…

— Oh, no, sir![61]

А если вдруг снова появятся боли, даже легкие, пусть пошлет за ним…

— Oh, yes, sir![62]

Карлос оставил свою карточку с адресом.

— Oh, thank you, sir![63]

Когда Карлос вернулся в комнату, где он оставил Дамазо, тот, бросив журнал, вскочил с дивана, словно выпущенный из клетки дикий зверь.

— Я думал, ты уже решил остаться там на всю жизнь! Что ты там делал так долго? Черт побери, я чуть не умер с тоски!

Надевая перчатки, Карлос молча улыбался.

— Ну как? Опасности нет?

— Никакой. У нее изумительные глаза! И необыкновенное имя.

— Ах, Розиклер, — пробормотал Дамазо, резким движением хватая шляпу. — Очень смешное имя, не правда ли?

Горничная-француженка вышла проводить их и на прощанье вновь бросила на Карлоса кокетливо-пылкий взгляд. Дамазо настоятельно просил ее передать господам, что он привозил врача и что вечером он заедет еще раз — узнать, понравился ли им Келуш, — si ils avaient aime[64] Келуш.

Проходя мимо портье, он доложил ему, что девочка здорова и все в порядке.

Портье с улыбкой поклонился.

— Отвезти тебя домой? — спросил Дамазо, берясь за дверцу экипажа; в голосе его все еще слышалась досада,

Карлос предпочел пройтись пешком.

— Проводи меня немного, Дамазо, тебе ведь все равно сейчас нечего делать.

Дамазо заколебался было при виде хмурого неба и готовых пролиться дождем облаков. Но Карлос взял его под руку и, ласково подшучивая над ним, увлек за собой,

— А теперь, сердцеед, роковой мужчина, поведай мне о своем романе. Ты проговорился. Я тебя не отпущу. Ты в моей власти. Выкладывай все о своем романе. Мне известно, что все твои романы восхитительны. Я жажду романа!

Мало-помалу улыбка вновь озарила лицо Дамазо, и его толстые щеки запылали от гордости.

— Вся моя жизнь — роман! — проговорил он, лопаясь от тщеславия.

— Вы были в Синтре?..

— Да, но там было не слишком весело… Мой роман — он еще впереди!

Дамазо высвободил руку, сделал знак кучеру следовать за ними и, пока они шли по Атерро, услаждал Карлоса подробностями своего романа.

— Все складывается как нельзя лучше… Муж на днях отправляется по делам в Бразилию. А она остается! Остается одна, с горничной, гувернанткой и малышкой, на два или три месяца! Она мне сказала, что они уже присматривают на это время дом — ей не хочется жить в отеле. А я, их близкий друг, я — единственный, кого она здесь знает, — я буду ей защитой и опорой… Понимаешь теперь?

— Прекрасно понимаю, — отвечал Карлос, нервно отбрасывая недокуренную сигару. — И, разумеется, она, бедняжка, уже под властью твоих чар! И ты, по своему обычаю, уже влепил ей мимоходом горячий поцелуй! И несчастная уже запаслась спичками, чтобы отравиться, когда потом ты ее бросишь!

Дамазо побледнел.

— Напрасно ты упражняешься в остроумии… Я ее не целовал, не представился случай… Но, клянусь тебе, она будет моей!

— А ведь было время! — воскликнул Карлос и, изменив своей привычной сдержанности, принялся хлестать Дамазо словами, жестокими, как удары плетки. — А ведь было время, когда ты увлекался падшими созданиями, девицами из дома терпимости… Прогресс налицо. И я рад, что мой друг довольствуется ныне платоническими чувствами… Но подумай! Ты уже не будешь прежним, Дамазо! Ведь не станешь же ты хвастаться подобным романом в Клубе или Гаванском Доме?

Дамазо даже остановился, чтобы перевести дух: он не понимал, почему Карлос так едко и безжалостно высмеивает его. И, побледнев, только и смог пробормотать:

— Ты, может быть, знаешь толк в медицине и антикварных безделушках, но что касается женщин и обращения с ними, то не тебе меня учить…

Карлос взглянул на него: ему безумно хотелось наброситься на Дамазо с кулаками. Но внезапно он, словно прозрев, увидел всю безобидность, всю ничтожность этого толстощекого простака и устыдился своего раздражения и злобы; он взял Дамазо под руку и заговорил с ним как можно дружелюбнее:

— Дамазо, ты меня не понял. Я не хотел тебя обидеть… Для твоего же блага… Просто я опасаюсь, что ты, всегда такой увлекающийся, безрассудный, под влиянием страсти можешь повести себя опрометчиво и твой великолепный роман потерпит неудачу из-за чьей-нибудь нескромности…

Дамазо тут же утешился и заулыбался, уверившись, что Карлос будет счастлив, если Дамазо обзаведется такой шикарной любовницей. Нет, он не обиделся, он никогда не держит обиды на близких друзей. Он понимает, что Карлос все это говорил ему из чистой дружбы…

— Но ты, Карлос, порой любишь, вроде Эги, подтрунивать и насмешничать…

И Дамазо стал успокаивать Карлоса. Нет, он не станет безрассудством губить все дело. Игра пойдет по всем правилам. Опыта у него предостаточно. И Мелани уже на его стороне: он ей дал два соверена.

— И сверх всего есть кое-что поважнее… Она знает моего дядю, она с ним с детства близко знакома, они до сих пор на «ты»…

— Какого дядю?

— Моего дядю Жоакина… Моего дядю Жоакина Гимараэнса, месье де Гимарана, который живет в Париже, друга Гамбетты…

— Ах да, он какой-то коммунар?

— Какой еще коммунар! У него собственный выезд!

Тут Дамазо вспомнил, что хотел посоветоваться с Карлосом по части своего туалета.

— Завтра я приглашен к ним ужинать, и там будут еще двое бразильцев, друзья Кастро Гомеса, они недавно сюда приехали и отплывут вместе с ним, на одном пароходе. Один из них — шикарный тип из Бразильской дипломатической миссии в Лондоне. Так что вроде это званый ужин. Кастро Гомес мне ничего не сказал, но как тебе кажется — может, стоит надеть фрак?

— Разумеется, срази их наповал фраком с розой в петлице.

Дамазо задумчиво взглянул на Карлоса.

— Я еще подумал об орденском знаке…

— Об орденском знаке… Ну что ж, орден на шею и розу в петлицу.

— Но, может быть, это чересчур, Карлос?

— Нет, на тебе это будет хорошо.

Дамазо остановил следовавший за ними экипаж и пожал Карлосу на прощанье руку:

— Так ты все-таки пойдешь на бал к Коэнам в домино? Мой костюм дикаря получился божественный! Пожалуй, стоит явиться в нем на ужин с бразильцами. Пройду в отель, закутавшись в плащ, а затем предстану перед ними дикарем Нелюско и спою:

Alerta, marinari,

Il vento cangia…[65]

Вот будет шикарно! Good bye![66]

В десять часов вечера Карлос одевался, чтобы ехать на бал к Коэнам. За окнами бушевала непогода: в стекла то и дело ударяли порывы ветра и струи дождя, с каждой минутой все резче хлеставшего по деревьям сада, А здесь, в теплом воздухе туалетной комнаты, плавал аромат душистого мыла и дорогих сигар. На двух комодах черного дерева, инкрустированных слоновой костью, в двух старинных бронзовых канделябрах зажженные свечи отбрасывали длинные мягкие тени на коричневую шелковую обивку стен. Рядом с большим зеркалом-псише на кресле было раскинуто черное атласное домино о большим голубым бантом.

Батиста, с перекинутым через руку фраком, ждал, пока Карлос допьет чашку крепкого чая; Карлос пил его большими глотками, стоя еще в сорочке и белом галстуке. Вдруг резко и настойчиво зазвонил электрический звонок у входной двери.

— Еще один сюрприз, — проворчал Карлос. — Сегодня просто день сюрпризов!

Батиста улыбнулся и положил фрак, собираясь пойти открыть, но тут снизу вновь раздался оглушительный трезвон, выдававший чье-то бешеное нетерпение.

Тогда Карлос сам вышел в прихожую, слабо освещенную карсельными лампами, и там, в полумраке, он увидел, как в распахнувшуюся дверь вместе с ледяным ветром ворвалась высокая худая фигура в красном одеянии, сопровождаемая легким звоном шпаги. Фигура взлетела по лестнице: заколыхались черные петушиные перья, взвился алый плащ — и перед Карлосом предстал Эга в гриме и костюме Мефистофеля.

Карлос едва успел произнести «браво» — вид Эги заставил его онеметь. Несмотря на его похожий на маску грим, наклеенные дьявольские брови, немыслимой длины усы, Карлоса сразу же поразили потерянное выражение лица, налитые кровью глаза и страшная бледность Эги. Жестом позвав Карлоса за собой, Эга бросился в кабинет. Батиста деликатно удалился, задернув дверную портьеру.

Эга с Карлосом остались вдвоем. И тогда Эга, в отчаянии ломая руки, воскликнул хриплым и умирающим голосом:

— Ты знаешь, что со мной случилось, Карлос?

Дальше он не мог продолжать: его била дрожь, он задыхался, и Карлос, не сводя с него глаз, тоже задрожал, меняясь в лице.

— Я приехал к Коэнам пораньше, — с усилием и едва слышно заговорил Эга, — мы так условились. В гостиной уже было двое или трое приглашенных… И вдруг Коэн подошел ко мне вплотную и сказал: «Вы — подлец, извольте выйти вон… Да, да, вон, иначе я не постесняюсь этих людей и вышвырну вас отсюда пинком!» А я, Карлос…

Но тут гнев вновь перехватил ему горло. И Эга кусал губы, силясь удержаться от рыданий: в глазах его блестели слезы.

Когда к нему вернулся дар речи, последовал яростный взрыв:

— Я вызову его на дуэль, этого мерзавца, заставлю стреляться в пяти шагах и всажу ему пулю прямо в сердце!

Из его горла вновь вырвались полузадушенные всхлипы, и он, топая ногами и размахивая кулаками, принялся неистово вопить, словно упиваясь пронзительностью собственного голоса:

— Я хочу убить его! Хочу убить его! Хочу убить его!

Затем как одержимый, не замечая Карлоса, он стал быстрыми шагами ходить по кабинету, стуча каблуками и волоча по полу плащ; плохо привязанная шпага колотила его по ногам в алых чулках.

— Итак, все открылось, — пробормотал Карлос.

— Разумеется, все открылось! — Эга, продолжая бегать по кабинету, воздел руки к небесам. — Но не могу понять, каким образом! Впрочем, догадываюсь… Выгнать меня вон! Нет, я должен всадить ему пулю прямо в сердце! Клянусь честью моих предков, я уложу его наповал!.. Я хочу, чтобы ты завтра пошел к нему с Крафтом… Мои условия таковы: драться на пистолетах, в пятнадцати шагах!

Карлос, успокоившись, допивал чай. Потом сказал нарочито будничным тоном:

— Мой дорогой Эга, ты не можешь вызвать Коэна на дуэль.

Эга остановился как вкопанный; глаза его засверкали; однако немыслимые траурные брови и колыхавшиеся на шляпе петушиные перья делали его гнев комическим и театральным.

— Не могу вызвать на дуэль?

— Нет.

— Но он выгнал меня вон…

— Он был вправе так поступить.

— Вправе? Осрамить меня перед всеми?..

— Но ведь все знают, что ты любовник его жены!

Эга ошеломленно поглядел на Карлоса. Потом протестующе воскликнул:

— При чем тут жена!.. Речь не о ней! Для меня это вопрос чести, я должен вызвать его на дуэль и убить его!..

Карлос пожал плечами.

— Ты сейчас не в себе. Поезжай домой и завтра никуда не выходи: посмотрим, если он сам пришлет секундантов…

— Кто, Коэн! — взревел Эга. — Этот мошенник, эта каналья!.. Я его или убью, или отделаю хлыстом по лицу. Он меня вызовет! Еще чего… Ты с ума сошел…

И он вновь принялся вышагивать от зеркала до окна, вздыхая, скрежеща зубами; и резкие взмахи его плаща колебали пламя свечей в канделябрах.

Карлос, стоя у стола, молчал, наполняя вновь свою чашку чаем. Вся эта история начала представляться ему смешной и недостойной: и угрозы оскорбленного мужа вышвырнуть пинком любовника жены, и мелодраматическая ярость Эги; и он не мог удержаться от улыбки при виде долговязого Мефистофеля, который заполнял его кабинет алым сиянием бархатного плаща и в бешенстве твердил о чести и убийстве, хмуря наклеенные брови и звеня шпагой.

— Поедем к Крафту! — Эга прервал свое хождение, уцепившись за эту мысль. — Я хочу послушать, что скажет Крафт. У меня внизу карета, мы мигом до него доедем!

— Так поздно ехать в Оливаес? — Карлос посмотрел на часы.

— Карлос, если ты мне друг!..

Карлос, не прибегая к помощи Батисты, поспешно оделся.

Эга, пока он одевался, налил себе чаю и добавил туда рому: руки его так дрожали от волнения, что едва могли держать бутылку. Выпив чай, он перевел дух и закурил, Карлос зашел в ванную, ярко освещенную газом. Дождь все не утихал, поливая в саду и без того сырую землю.

— Ты думаешь, мы доберемся в такой дождь? — спросил Карлос Эгу.

— Доберемся, доберемся, — ответил Эга.

Он увидел домино и взял его с кресла, рассматривая дорогой атлас и красивый голубой бант. Потом, обнаружив перед собой большое зеркало-псише, вставил в глаз монокль и, отступив на шаг, оглядел себя с головы до ног и наконец, встав в позу, положил одну руку на пояс, а другую — на эфес шпаги.

— А я неплохо выгляжу в этом костюме, Карлос, не правда ли?

— Ты просто великолепен, — отозвался Карлос из ванной. — Жаль, что все рухнуло… А как была одета она?

— Она должна была быть Маргаритой…

— А он?

— Это животное? Бедуином.

И Эга продолжал стоять перед зеркалом, любуясь своей долговязой фигурой, перьями на шляпе, остроносыми бархатными туфлями и сверкающей шпагой — она приподнимала сзади его плащ, и он ниспадал изящной складкой.

— Все же, — Карлос появился в кабинете, вытирая руки, — ты сам-то понимаешь, что произошло: что он мог наговорить жене и почему решился на такой скандал?

— Ничего я не понимаю, — отвечал Эга, уже заметно успокоившись. — Когда я вышел в гостиную, он был там, одетый бедуином; кроме него был еще господин, одетый медведем, и дама в каком-то непонятном костюме — вроде тирольском… И он сразу же подошел ко мне и громко сказал: «Выйдите вон!» Больше я ничего не знаю… И не могу ничего понять… Эта каналья пронюхал обо всем, но, чтобы не расстроить бала, он ничего не сказал Ракели…

Он вновь воздел руки к небу и пробормотал:

— Ужасно!

Еще раз пробежав по кабинету, Эга, морщась, пожаловался уже другим тоном:

— И какой дрянью Годфруа приклеил мне эти дьявольские брови? Щиплет, мочи нет!

— Да отлепи ты их…

Перед зеркалом Эга заколебался: ему жаль было разрушать свою устрашающую маску Сатаны. Но все же он отлепил брови и снял шляпу с перьями: она была ему мала и давила голову. Карлос посоветовал Эге снять также плащ и шпагу и облачиться в его пальто — ехать к Крафту в таком виде невозможно. Эга еще раз окинул долгим, выразительным взглядом свой плащ, похожий на адское пламя, и с глубоким вздохом начал расстегивать пряжку пояса. Пальто Карлоса оказалось ему слишком широко и длинно: пришлось подвернуть рукава. На голову ему Карлос надел шотландский берет. Обряженный таким образом — в красных дьявольских чулках, видных из-под пальто, и в алом жабо Карла IX, которое выпирало из воротника пальто, в старом берете на затылке, — бедный Эга походил на Сатану-изгнанника и оборванца, нашедшего приют у джентльмена, который, сжалившись над ним, снабдил его старым платьем.

Батиста проводил их со свечой до дверей, храня приличествующее случаю молчание. Эга, спускаясь, пробормотал:

— Худо, Батиста, худо…

Старый слуга лишь пожал плечами в знак того, что все в этом мире худо.

На темной улице лошади понуро мокли под дождем. Однако кучер, услыхав, что ему обещают целый соверен, прикрикнул на них, захлопал кнутом, и старая колымага рванулась с места, грохоча по мостовой и разбрызгивая лужи.

Время от времени им навстречу попадались собственные выезды и в свете уличных фонарей мелькали белые непромокаемые плащи лакеев. И тогда картина бала, в этот час достигшего своего апогея, и Маргарита — ведь она, ни о чем не подозревая, вальсирует в чьих-то объятиях и страстно ждет его появления, — и ужин после танцев, шампанское, блестящие тосты, которые он должен был произнести, — все эти утраченные радости терзали сердце несчастного Эги, срывая с его уст глухие проклятья. Карлос молча курил, вспоминая свой визит в отель «Центральный».

После Санта-Аполонии они выехали на бесконечную, продуваемую резким ветром с реки, проезжую дорогу. Карлос и Эга, забившись в углы кареты, молчали, ежась от холода, проникавшего во все щели. У Карлоса перед глазами вновь и вновь возникал белый бархатный жакет с раскинутыми, словно объятья, рукавами…

Прошло не меньше часа, прежде чем они добрались до Оливаеса; насквозь промокший кучер задергал колокольчик у ворот, и его звон гулко и тревожно разнесся по темному безмолвному селению. Залилась громким лаем собака; где-то вдали другие собаки залаяли ей в ответ; приехавшим пришлось долго дожидаться, пока наконец появился, ворча, заспанный слуга с фонарем. К дому вела аллея, обсаженная акацией; Эга сыпал проклятьями, шлепая по жидкой грязи в своих роскошных бархатных туфлях.

Крафт, удивленный столь поздним вторжением, встретил их в коридоре, облаченный в robe-de-chambre и держа под мышкой «Обозрение Старого и Нового света». Он сразу же понял, что произошла катастрофа. Молча он провел их в кабинет, где жаркое пламя камина бросало веселые отблески на обитые светлым кретоном стены. Карлос и Эга поспешили к огню.

Эга тут же начал свое повествование, которое Крафт слушал молча, не выказывая никаких чувств и не разражаясь восклицаниями; одновременно со свойственной ему методичностью он готовил три порции грога с коньяком и лимоном. Карлос грел у камина ноги; Крафт, выслушав Эгу, тоже устроился в кресле возле камина и закурил трубку.

— Ну и что же ты теперь мне посоветуешь? — закончил Эга, продолжавший стоять, скрестив руки на груди,

— Тебе не остается ничего другого, — отвечал Крафт, — как весь день завтра никуда не выходить и ждать, не пришлет ли он сам к тебе секундантов… Я уверен, что он их не пришлет… А если вы все-таки будете драться, ты должен дать ему себя ранить или убить.

— Совершенно то же самое говорил ему и я, — отозвался Карлос, пробуя грог.

Эга в изумлении посмотрел сначала на одного, потом на другого. После чего обрушил на них поток сбивчивых фраз, жалуясь, что у него нет друзей. Он в такой беде, какой еще не бывало в его жизни, и, вместо того чтобы найти в них, товарищах его детских и юношеских лет, поддержку, опору, преданность a tort et a travers[67], он брошен ими на произвол судьбы; мало того, они готовы погубить его, выставить на всеобщее посмешище… От жалости к самому себе глаза его наполнились слезами. Когда же Карлос и Крафт пытались воззвать к его благоразумию, он топал ногой и упрямо повторял — он должен вызвать и убить Коэна, отомстить за себя! Коэн нанес ему оскорбление. И другого выхода нет. Не о жене Коэна речь. А о его собственной чести. И это он должен вызвать банкира и кровью смыть оскорбление. Тот оскорбил его в присутствии других людей. Там был кто-то одетый медведем и дама в тирольском костюме… А насчет того, чтобы позволить Коэну всадить в себя пулю, то уж извините! Его жизнь поценнее, чем жизнь Коэна, этого буржуа, этого гнусного ростовщика… А он — Эга — человек науки и искусства, у него голова полна уже готовых книг и разных идей и замыслов. Он в долгу перед отечеством, перед мировой цивилизацией… Да случись это в деревне, он бы просто взял этого негодяя на мушку и убил, как бешеную собаку…

— Увы, у меня нет, у меня нет друзей! — вскричал Эга еще раз и без сил рухнул на софу.

Крафт молча потягивал коньяк.

Карлос, не выдержав, встал и заговорил на сей раз резко и сурово. Эга не имеет права сомневаться в его дружбе. Разве он, Карлос, когда-нибудь отказывал ему в помощи? Однако пора перестать ребячиться и разыгрывать мелодраму… Коэн узнал, что Эга — любовник его жены, и он вправе убить его, подать на него в суд или выгнать пинком из своего дома…

— Или, что еще хуже, — прервал его Крафт, — отослать к тебе свою жену с карточкой, где будет написано: «Возьми ее себе».

— Да, и это! — продолжал Карлос — Однако Коэн, мой милый, удовлетворяется тем, что всего лишь отказывает тебе от дома, правда, не в очень вежливой форме, но зато явно давая понять, что он не желает никакого другого, более жестокого и кровавого, удовлетворения. И проявляет таким образом похвальную сдержанность. И за это ты хочешь вызвать его на дуэль?

Слова Карлоса вновь заставили Эгу возмутиться. Он вскочил и забегал по кабинету, уже без пальто, взлохмаченный, нелепый в своем алом камзоле и бархатных заляпанных грязью туфлях на длинных и тонких, как у аиста, ногах, обтянутых красным шелковым трико. И кричал, что Карлос говорит не о том! Не о жене Коэна, не о ней речь! Речь о нем, об Эге!

Тут уж Карлос рассердился всерьез:

— Тогда почему же Коэн выставил тебя за дверь, черт побери? Перестань молоть чепуху! Мы тебе объясняем, что Коэн поступил как благоразумный человек. И очень жаль, что ты не в силах понять, что и тебе следует прислушаться к голосу разума. Ты предал своего друга… Да, да, я не оговорился. Ты много раз во всеуслышание говорил о своей дружбе с Коэном. Ты его предал и должен за это расплатиться: пожелай он тебя убить, тебе пришлось бы умереть. Но он больше ничего не желает, ты можешь возблагодарить судьбу. А если бы он захотел назвать тебя подлецом на улице при всем честном народе, тебе не оставалось бы ничего другого, как, склонив голову, признать себя таковым…

— Что же, я должен проглотить это оскорбление?

Оба друга стали внушать ему, что, очевидно, наряд Сатаны затмил в нем ясность житейской морали и что глупо ему, Эге, твердить о каком-то «оскорблении».

Эга в отчаянии вновь рухнул на софу и стиснул руками голову.

— Я уже ничего не понимаю, — заговорил он наконец. — Вероятно, вы правы. Я чувствую себя круглым идиотом… Но что же мне теперь делать?

— Вы не отослали карету? — невозмутимо осведомился Крафт.

Нет, Карлос велел распрячь лошадей и отвести их под навес.

— Превосходно! Так вот, мой дорогой Эга, прежде чем, возможно, умереть завтра, сегодня ты должен поужинать. Я как раз собирался ужинать, когда вы приехали; и на ужин по некоторым причинам, которые долго объяснять, подадут индейку в холодном виде. Найдется, я думаю, и бутылка бургонского…

И вскоре они уже сидели за столом — в уютной столовой, всегда восхищавшей Карлоса овальными гобеленами, изображавшими лесные пейзажи, грубым восточным фаянсом и оригинальным камином с двумя черными фигурами нубийцев по бокам; сделанные из хрусталя глаза нубийцев сверкали, отражая пламя. Карлос объявил, что умирает с голоду, и принялся разделывать индейку, а Крафт благоговейно откупоривал две бутылки старого шамбертена, чтобы приободрить несчастного Мефистофеля.

Но Мефистофель, угрюмый, с покрасневшими глазами, поначалу отодвинул тарелку и бокал. Затем все-таки снизошел до того, чтобы попробовать шамбертен.

— А я, — заговорил Крафт, держа в руке блюдо с закуской, — как раз перед вашим приездом читал любопытную статью об упадке протестантизма в Англии…

— А что там у тебя за закуска? — спросил Эга умирающим голосом.

— Pale de foie-gras[68].

Мефистофель с видимым отвращением положил себе трюфель.

— Очень недурен твой шамбертен! — вздохнул он.

— Пожалуйста, выпей еще и закуси как следует, — поощрял его Крафт. — Перестань себя терзать. Ты просто изголодался. И все твои бредни только оттого, что ты ослаб!

Эга признался, что и вправду чувствует упадок сил. Из-за всех этих хлопот с костюмом он не успел пообедать, а ужинать, как известно, он должен был у Коэнов… Он здорово проголодался! Превосходная foie-gras[69].

И Эга набросился на еду: положил себе несколько кусков индюшатины, огромную порцию оксфордского языка, дважды отведал йоркширского окорока и попробовал все прочие отменные английские закуски, которые всегда водились в доме Крафта. И почти в одиночку осушил целую бутылку шамбертена.

Лакей вышел готовить кофе, а друзья стали строить всевозможные предположения: как поведет себя Коэн с женой? Как он поступит? Быть может, все ей простит? Эга утверждал, что этого он не сделает: он злопамятен и никогда ей ничего не забудет. В монастырь он ее не упрячет, поскольку она еврейка…

— Он может ее убить, — хладнокровно предположил Крафт.

Эга, с блестящими от выпитого бургонского глазами, трагическим тоном объявил, что тогда он удалится в монастырь. Друзья в ответ стали безжалостно над ним подшучивать. В какой же это монастырь он удалится? Ни один из монастырей ему не подойдет! Для доминиканцев он слишком худ, для траппистов слишком женолюбив, для иезуитов слишком болтлив, а для бенедиктинцев слишком невежествен… Тогда уж придется основать для него особый монашеский орден. Крафт предложил название для будущего ордена — «Святая чушь»!

— У вас нет сердца! — воскликнул Эга, вновь наполняя доверху бокал. — Вы не знаете, как я обожаю эту женщину!

И он пустился описывать свою страсть к Ракели. Несомненно, он переживал сейчас прекраснейшие минуты этой страсти, поскольку мог наконец поведать о восхитительных достоинствах своей возлюбленной, упиваясь этой тщеславной исповедью. Он начал с их встречи в Фосе, а Крафт, внимая Эге с усердием неофита, встал, чтобы откупорить шампанское. Затем Эга рассказал об их прогулках по Кантарейре; о пылких и невинных посланиях, заложенных между страницами книг, которые он приносил ей для чтения, — в своих посланиях она подписывалась «Пармская фиалка»; о первом поцелуе, самом сладостном, похищенном в тот краткий миг, когда муж поднялся наверх за какими-то особыми сигарами для Эги; об их рандеву в Порто, на кладбище «Отдохновение», жарких пожатьях рук под сенью кипарисов и надеждах принадлежать друг другу, которые они не уставали обсуждать среди мрачных надгробных плит…

— Весьма любопытно! — заметил Крафт.

Но тут Эга вынужден был замолчать: слуга принес кофе. Пока разливали кофе и Крафт вышел за сигарами, Эга прикончил шампанское; он был бледен, и черты его лица заострились.

Слуга удалился, задернув гобеленовую портьеру; и Эга, поставив подле себя рюмку с коньяком, продолжал свою исповедь; он поведал о своем возвращении в Лиссабон, на «Виллу Бальзак»; там, в этом любовном гнездышке, они проводили сладостные утра…

Здесь его речь прервалась: он обвел столовую мутным взглядом и на миг обхватил голову руками. Потом стал перечислять любовные прозвища, которые она ему давала, вспомнил о каком-то покрывале из тяжелого шелка, в котором она сверкала подобно драгоценному камню… Две крупные слезы выкатились у него из глаз, и он поклялся, что умрет от горя!.. И тут же вдруг завопил:

— Если бы вы знали, какое это чудо — тело женщины! О, мои милые, какое чудо… Вообразите себе грудь…

— Не продолжай, — остановил его Карлос. — Ты слишком много выпил, несчастный!

Эга встал, держась за край стола и пошатываясь.

Он — пьян! Он? Еще что! Такого с ним не бывает, он еще сроду не был пьян. Бывало, он пил что только под руку попадется, вплоть до скипидарного раствора, И никогда! Ничего!

— Вот, смотри, я выпью всю эту бутылку, и ты увидишь… И ничуть не опьянею, даже не почувствую. И мы пофилософствуем… Хочешь, я тебе скажу, что я думаю о Дарвине? Он — осел… Вот так. Дай сюда бутылку.

Но Крафт отнял у него бутылку; Эга, сильно побледневший, воззрился на него, потом закричал:

— Дай мне бутылку… дай мне бутылку, или я всажу тебе пулю прямо в сердце… Нет, пули ты не стоишь. Я влеплю тебе пощечину!

Внезапно веки у него сомкнулись, он упал на стул, а со стула — на пол, словно тюк с тряпьем.

— С небес на землю! — невозмутимо произнес Крафт.

Он позвонил в колокольчик; явился слуга, они втроем подняли Эгу. Пока они отводили его в комнату для гостей и освобождали от одеяния Сатаны, Эга не переставая всхлипывал и покрывал слюнявыми поцелуями руки Карлоса, бормоча:

— Ракелочка! Ракелочка, Ракакелочка моя! Любишь ли ты своего звереныша?

Когда Карлос в той же карете возвращался в Лиссабон, дождь уже перестал; ветер очистил небо, и на нем занималась заря.

Наутро, в десять часов, Карлос вновь появился в Оливаесе. Крафт еще не вставал, и Карлос поднялся в комнату к Эге. Окна у него были открыты, и солнечные лучи золотили постель. Эга храпел посреди этого облитого золотом ложа; он лежал на боку, подтянув к животу колени и уткнувшись носом в подушку.

Карлос потряс его; бедный Эга открыл печальный глаз и резко приподнялся на локте: не узнавая комнаты, он с ужасом разглядывал зеленые узорчатые шторы и портрет дамы в пудреном парике, улыбавшейся ему из позолоченной рамы. Наконец, видимо, он вспомнил обо всем, что случилось вчера, — и еще глубже зарылся в постель, натянув одеяло до подбородка; и на его позеленевшем, постаревшем лице выразилось безутешное отчаяние оттого, что нельзя остаться здесь, на этих мягких подушках, в уютном покое деревенского дома, а надо возвращаться в Лиссабон навстречу всем горьким превратностям судьбы.

— На улице холодно? — тоскливо прошептал Эга.

— Нет, погода отличная. Да вставай же скорей! Если кто-нибудь придет к тебе от Коэна, он может подумать, что ты сбежал…

Эга вскочил с кровати и, взлохмаченный, растерянный, с голыми ногами, натыкаясь на мебель, искал свою одежду. Отыскался лишь камзол Сатаны. Кликнули слугу, и тот принес Эге брюки Крафта. Эга поспешно натянул их; и, не умывшись, небритый, подняв воротник пальто и нахлобучив на голову шотландский берет, он трагическим тоном произнес:

— Ну что ж, поспешим навстречу року!

Крафт, который уже встал, проводил друзей до ворот, где их ждала коляска Карлоса. На обсаженной акацией аллее, такой сумрачной под дождем вчера ночью, теперь вовсю распевали птицы. Сад, свежий и промытый, ярко зеленел на солнце. Огромный ньюфаундленд Крафта прыгал, выражая свою радость.

— У тебя не болит голова, Эга? — спросил Крафт.

— Нет, — ответил тот, застегивая на все пуговицы пальто. — Я вчера не был пьян. Я просто очень ослабел.

Садясь в коляску, он, однако, с глубокомысленным видом заметил:

— Вот что значит пить хорошее вино. Не чувствуешь никакого похмелья.

Крафт попросил в случае каких-либо новостей послать ему телеграмму; он захлопнул дверцу коляски, и Карлос с Эгой уехали.

В течение дня телеграммы не последовало; и, когда Крафт приехал на «Виллу Бальзак», где у дверей стояла коляска Карлоса, уже смеркалось; две свечи горели в унылой зеленой гостиной; Карлос, растянувшись на софе, дремал с книгой на животе; Эга ходил взад и вперед, бледный, в черной паре, с розой в петлице. Так они провели весь этот тоскливый день, ожидая появления посланцев Коэна.

— Ну, что я тебе говорил? Он ничего не предпринял и не предпримет.

Но Эга, томимый мрачными предчувствиями, весь извелся, боясь, что Коэн убьет жену. Ироническая улыбка Крафта выводила его из себя. Кто знает Коэна лучше, чем он? Под личиной буржуа скрывается чудовище! Он сам видел, как тот пришиб кошку, сорвав на ней свою злость…

— Я предчувствую беду, — в страхе бормотал Эга.

И как раз в эту минуту зазвенел дверной колокольчик. Эга поспешно затолкал друзей в спальню. Крафт пытался убедить его, что в этот час от Коэна никто уже не придет. Но Эга твердил, что хочет остаться в гостиной один; и он остался там, еще более побледневший, худой, застегнутый на все пуговицы; и не сводил глаз с дверей.

— Экая темень! — воскликнул Карлос, очутившись в зашторенной спальне.

Крафт зажег на туалете огарок свечи. Тусклый свет позволил разглядеть царивший в спальне беспорядок: на полу валялась ночная сорочка, в углу стоял таз с грязной водой, а посредине величественным шатром красовалось необъятное ложе под красным шелковым балдахином.

Некоторое время они молчали. Крафт дотошно, с тщательностью исследователя, осматривал туалет, где лежали дамские шпильки, подвязка со сломанной застежкой, букетик увядших фиалок. Затем он перешел к осмотру комода: на его мраморной доске стояло блюдо с куриными костями, а рядом пол-листа бумаги, исписанной карандашом и в помарках, — не иначе как литературные упражнения Эги. Все это казалось Крафту крайне любопытным.

Из гостиной между тем слышался какой-то тихий и явно не предназначенный для чужих ушей разговор. Карлос, прислушавшись, различил вроде бы женский голос… Тогда, сгорая от нетерпения, он прошел из спальни в кухню. Служанка сидела за столом, подперев голову руками и глядя на огонь свечи; паж, развалившись на стуле, дымил папиросой.

— Кто это приехал? — спросил Карлос.

— Служанка сеньора Коэна, — ответил мальчишка, пряча папиросу за спину.

Карлос вернулся в спальню и доложил:

— Это ее наперсница. Все идет к благополучному концу.

— А как еще это могло кончиться? — сказал Крафт. — Коэн — владелец банка, у него кредиты, векселя, свой респектабельный круг, деловые связи, — скандал может погубить его. Все это заставляет его смириться. А кроме того, он уже получил удовлетворение, посулив Эге пинка…

Тут в гостиной послышалось какое-то движение, и Эга резко распахнул дверь спальни.

— Все кончено! — воскликнул он. — Он избил ее тростью, и завтра они уезжают в Англию!

Карлос взглянул на Крафта, тот многозначительно покачал головой, словно убедясь, что все его предсказания сбылись, и полностью одобряя поступок Коэна.

— Избил тростью, — свистящим шепотом повторил Эга, сверкая глазами. — После чего они помирились… И отныне станут примерной супружеской парой! Палка очищает от всего… Экая каналья!

Он был в бешенстве и в эту минуту ненавидел Ракел: он не мог простить, что его божество позволило поколотить себя палкой! Он вспомнил индийскую трость Коэна, ее ручку в виде головы борзой. И эта трость била по телу, которое он с такой страстью сжимал в своих объятьях! И оставляла красные рубцы там, где еще не исчезли розовые следы от его поцелуев! И они «помирились»! Он предпочел бы, чтобы она была убита, чем избита палкой. Но нет! Она перенесла побои, после чего легла в супружескую постель, где муж, вероятно, раскаявшийся в столь жестоком обращении, нашептывал ей ласковые слова и хлопотал возле нее в одних подштанниках, прикладывая ей к ссадинам арнику. И все кончилось примочками из арники!

— Пожалуйте сюда, сеньора Аделия, — позвал служанку Эга, — пожалуйте сюда! Здесь мои друзья! Секреты побоку, стыдливость — побоку! Это — мои друзья! Мы трое — как одно существо! Перед вами великая тайна Святой Троицы. Присаживайтесь, сеньора Аделия, присаживайтесь… Без церемоний… И поведайте нам обо всем… Сеньора Аделия, мои милые, видела все, она видела эту экзекуцию собственными глазами!

Сеньора Аделия, низенькая и толстенькая девица с красивыми глазами, в украшенной красными цветами шляпке, перешла из гостиной в спальню и сразу поправила Эгу. Нет, она не видела… Сеньор Эга не понял… Она лишь «слышала».

— Вот как все было, сеньоры… Я, как положено, до самого конца бала все время была на ногах и уж еле на них держалась. Почти совсем рассвело, и тут сеньор, все еще одетый мавром, заперся с сеньорой в спальне. Мы с Домингосом ждали на кухне, что господа потребуют шампанского. И вдруг слышим какие-то крики!.. Я просто остолбенела от страха, подумала, что не иначе как грабители в доме. Мы с Домингосом побежали на крики, однако дверь в спальню была заперта, и сеньор с сеньорой были там. Я даже заглянула в замочную скважину, но ничего не увидела… Только слышала, как он ее по лицу — раз, раз, а потом она упала, и удары палкой, да, вот удары палкой я отлично слышала и крики. Я говорю Домингосу: «Ну, дело худо, так он ее и убить может». Но вдруг все стихло. Мы пошли обратно на кухню; скоро туда заявился сеньор Коэн, весь растрепанный, в одной сорочке, и велел нам идти спать; мол, им больше ничего не понадобится, а завтра, мол, поговорим… Они больше не выходили из спальни, но утром вроде бы уже все промеж них было тихо-мирно… Я, правда, даже глаз на сеньору не поднимала. Сеньор Коэн, как только встал, пришел на кухню, рассчитал меня и велел убираться вон; он, грубиян, даже угрожал мне полицией!.. А от Домингоса я сегодня узнала — я его встретила, когда он с борзой ходил за дорожным сундуком, — что сеньор Коэн с сеньорой уезжают в Англию. Вот как все обернулось… Я от всего этого целый день животом маюсь.

И сеньора Аделия со вздохом замолкла, опустив они долу. Эга, скрестив руки, горестно взирал на друзей. Что они на это скажут? Избить палкой! Разве такой негодяй не заслуживает, чтобы ему влепить пулю прямо в сердце? Но и она тоже хороша, позволить себя избить, не убежать, не позвать на помощь, а после всего еще лечь с ним в постель! Оба они стоят друг друга!

— А сеньора Аделия, — осведомился Крафт, — тоже не знает, как все открылось?

— Это просто невероятно! — закричал Эга, хватаясь за голову.

Да, невероятно! Не могло быть перехваченного письма: они давно не переписывались. Никто не мог знать о ее посещениях «Виллы Бальзак»: они соблюдали величайшую осмотрительность — никому не под силу было проникнуть в их тайну. Она никогда не пользовалась собственным экипажем. Не входила в дом Эги через парадный вход. Его слуги никогда ее не видели и не знали, что за дама его посещает. Столько предосторожностей — и все открылось!

— Странно, странно, — пробормотал Крафт.

Воцарилось молчание. Сеньора Аделия все еще не могла прийти в себя и сидела на стуле с узелком на коленях.

— Знаете, сеньор Эга, — сказала она вдруг, после некоторого раздумья, — пожалуй, все могло открыться во сне… Так бывает… Сеньора увидела вас во сне и вслух повела с вами любовные речи, а сеньор Коэн услыхал, затаил про себя, выследил сеньору — все и открылось… А я знаю, она разговаривает во сне…

Эга, сверкая глазами, смерил взглядом сеньору Аделию — от цветов на шляпке до оборки на юбке.

— Как это он мог услыхать? Ведь у них отдельные спальни! Я знаю, что отдельные.

Сеньора Аделия опустила ресницы и, поглаживая пальцами в черных перчатках свой круглый узелок, еле слышно прошептала:

— Да нет, сеньор, у них общая спальня. Сеньора не потерпела бы, чтобы муж спал отдельно… Сеньора очень любит мужа и ужасно его ревнует…

Снова наступило молчание, неловкое и тягостное. Огарок свечи на туалете еле теплился. Эга с вымученной улыбкой пожал плечами, вяло прошелся по комнате, терзая дрожащей рукой усы. Тогда Карлос, раздосадованный вконец этой затянувшейся историей, которая длилась уже второй день без передышки, чувствуя себя замаранным всей этой грязью, объявил, что с него довольно! Уже восемь часов и время обедать…

— Да, да, мы пообедаем вместе, — пробормотал Эга, все еще пребывая в полном замешательстве.

Он сделал знак сеньоре Аделии, увлек ее за собой в гостиную и прикрыл за собой дверь.

— Тебе еще не наскучила сия история, Крафт? — воскликнул Карлос.

— Ничуть. Весьма поучительный урок.

Они подождали минут десять. Огарок догорел и погас. Карлос, все более раздражаясь, крикнул пажа. Мальчишка внес закопченную керосиновую лампу, но тут Эга, несколько пришедший в себя, вернулся из гостиной. Он освободился, сеньора Аделия ушла.

— Поедемте обедать, — сказал он, — вот только куда — час уже поздний…

Однако он сам вспомнил о ресторане Андре, на Шиадо. Внизу их ждала коляска Карлоса и наемная карета Крафта. Оба экипажа тронулись в путь. «Вилла Бальзак» удалялась — темная, безмолвная и отныне никому не нужная.

У Андре им пришлось долго ждать в унылом отдельном кабинете, оклеенном обоями в золотых звездочках и освещенном двумя газовыми рожками; на окнах кабинета поверх занавесок из дешевого муслина красовались шторы из синего репса. Эга, рухнув на потертую и продавленную софу, сидел с закрытыми глазами; силы, казалось, оставили его. Карлос разглядывал гравюры на стенах — все они изображали испанок: одна выходила из церкви, другая перебиралась через лужу, третья, опустив глаза, выслушивала наставления священника. Крафт уже сидел за столом и, подперев голову руками, просматривал «Утреннюю газету», предложенную лакеем, чтобы занять господ.

Вдруг Эга ударил кулаком по софе, которая отозвалась жалобным стоном.

— Все-таки я никак не могу уразуметь, как этот негодяй нас выследил!..

— Догадка сеньоры Аделии, — сказал Крафт, отрываясь от газеты, — не лишена оснований. Во сне или наяву, но бедная дама себя выдала. Может быть, и анонимное письмо. Или какая-нибудь случайность… Что-нибудь, что его насторожило, — он стал следить и выследил ее.

Эга поднялся с софы.

— Я не хотел вам говорить при Аделии — она не была в это посвящена. Вы видели напротив моего дома, на другой стороне дороги, дом с большим садом? Так вот, там живет тетка графа Гувариньо, дона Мария Лима, весьма достойная особа. Ракел время от времени навещала ее. Они были очень дружны: дона Мария Лима дружна решительно со всеми. Каждый раз, простившись с ней, Ракел шла через сад, выходила через садовую калитку, пересекала дорогу и оказывалась возле двери моего дома, потайной двери; войдя в нее, Ракел по лестнице попадала в ванную комнату, рядом со спальней, — вы ее, верно, успели заметить. Так что слуги никак не могли видеть Ракел. Если она завтракала со мной, завтрак приносили в спальню заранее, до ее прихода, и двери всегда запирались. Слуги могли видеть лишь некую сеньору под черной вуалью, выходившую из дома доны Марии… Как же он мог ее выследить? К тому же в доме доны Марии она меняла шляпку и надевала waterproof[70] …

Крафт восхитился:

— Великолепно! Совсем как в пьесах Скриба.

— Ну, значит, — сказал Карлос с улыбкой, — сия достойная дама…

— Дона Мария! Кто бы мог подумать!.. Я же говорю — она благородная старая дама, ее принимают в лучших домах, но она бедна и оказывает такого рода услуги… Даже в собственном доме…

— И дорого она берет за эти услуги? — невозмутимо осведомился Крафт, продолжая извлекать урок из любопытной для него истории.

— Да нет, бедняжка, — ответил Эга. — Соверенов пять, и то от случая к случаю.

Лакей появился с блюдом креветок, и все трое уселись за стол.

После обеда друзья направились в «Букетик». Эга намеревался заночевать там: нервы его были расстроены и он боялся возвращаться к себе, на «Виллу Бальзак», Закурив сигары, они поехали туда в открытой коляске — ночь была теплая и звездная.

К счастью, в «Букетике» не было никаких гостей, и измученный Эга сразу же удалился в спальню на втором этаже, где стояла старинная кровать черного дерева. Там, как только провожавший его слуга вышел, Эга подошел к трюмо, где горели свечи, и сорвал с шеи спрятанный под сорочкой золотой медальон. В нем был портрет Ракели, и Эга хотел тут же сжечь его и бросить в ведро с грязной водой пепел своей любви. Но едва он открыл медальон, как ее прекрасное, омытое улыбкой лицо под овальным стеклом обратило на него печальный взор бархатистых томных глаз… Портрет запечатлел лишь ее голову и шею в вырезе платья; воспоминания Эги дополнили портрет, обнажили атласную кожу плеч, родинку на левой груди… Его губы вновь ощутили вкус ее губ, а в душе вновь отозвались вздохи, издаваемые ею в его объятьях. И она должна уехать, «никогда больше» он не увидит ее! Неизбывная горечь этого «никогда больше» потрясла Эгу, и, зарывшись лицом в подушку, он — несчастный радетель за народ, великий краснобай — долго и безутешно рыдал в ночной тишине.

Вся последующая неделя была для Эги мучительной, Наутро в «Букетике» появился Дамазо, начиненный столичными слухами и пересудами. Повсюду — и в Клубе, и на Шиадо — уже известно, что Коэн выгнал Эгу из дома. «Медведь» и «тирольская пастушка» — свидетели его изгнания — с наслаждением раззвонили об этом по всему Лиссабону. Говорили даже о том, что Коэн дал ему хорошего пинка. Друзья Коэнов, в особенности Аленкар, со рвением доказывали, что сеньора дона Ракел ни в чем не повинна. Аленкар твердил всем и каждому, что Эга, провинциальный лев, незнакомый со столичной манерой обхождения, самонадеянно принял за проявления любовной страсти обычную приветливость светской женщины и написал сеньоре доне Ракел непозволительно дерзкое письмо, которое бедняжка, заливаясь слезами, показала мужу,

— Ты хочешь сказать, что общество меня осудило, не правда ли, Дамазо? — пробормотал Эга; кутаясь в старый ulster, он сидел в кабинете Карлоса, съежившись в кресле, и слушал Дамазо; вид у Эги был усталый и больной.

Дамазо признался, что да, общество осудило Эгу.

А, Эга это предвидел! В Лиссабоне его невзлюбили. Ему не могли простить его роскошной шубы. И его саркастического остроумия. И слишком многим пришелся не по душе его обжигающий, словно раскаленное железо, талант; они завидовали тому, что мать его богата и он не ищет ничьего покровительства.

В субботу Карлос, отобедав (и превосходно!) у графа и графини Гувариньо, пересказал Эге свой разговор с графиней. Она весьма свободно, по-мужски, обсуждала с ним всю эту историю. Графиня поведала ему, что испытывает большое огорчение, и не только из-за бедной Ракели, с которой она была дружна, но и потому, что жалеет Эгу: она так им восхищается и вдруг столь блестящий, столь одаренный человек оказался замешанным в грязную историю! Коэн всем рассказал (и графу тоже), что он пригрозил дать Эге пинка за непристойное письмо к его жене. И те, кто, подобно графу, не были ни о чем осведомлены, поверили ему, придя в ужас от безнравственности Эги; те же, кто знал и целых полгода посмеивался за спиной Коэна над его слепотой, тоже делали вид, что верят, и сжимали кулаки в показном негодовании. Эга единодушно осужден всеми. И «весь» Лиссабон, обитающий между Клубом и Гаванским Домом, развлекается тем, что «хоронит» Эгу.

Эга и впрямь ощущал себя «похороненным». Он признался Карлосу, что решил уехать к матери, в ее поместье, и прожить там по крайней мере год, чтобы завершить «Мемуары Атома» и явиться в Лиссабон, когда его книга увидит свет; он вернется в столицу победителем, восторжествовав над всеми этими ничтожествами. Карлос не стал подвергать сомнению его радужные надежды.

Но когда Эга перед отъездом начал приводить в порядок свои денежные дела и занялся ликвидацией дома, он обнаружил, что его положение весьма плачевно. Он был должен всем — от обойщика до булочника; кроме того, у него еще оставались неоплаченными три векселя; эти долги, в случае если он их не возместит, повиснут на нем, словно спущенные с цепи собаки, добавят пищи для сплетен и к клейму изгнанного пинками любовника присоединят еще клеймо мошенника, преследуемого кредиторами! Единственное, что он мог сделать, — это снова прибегнуть к помощи Карлоса. И Карлос, чтобы все уладить, ссудил Эгу двумя тысячами эскудо.

Эга отпустил слуг, которых держал на «Вилле Бальзак», но и тут не обошлось без происшествий. Через несколько дней в «Букетик» явилась мамаша пажа, весьма наглая особа, и учинила скандал, крича, что ее сын исчез! Так оно и было: пресловутый юнец, соблазненный кухаркой, затерялся вместе с ней в Мавританском квартале, надеясь стать знаменитым певцом фадо.

Но Эга решительно отверг все притязания матроны. Почему, черт побери, он должен отвечать за все эти мерзости?

Однако она натравила на Эгу своего сожителя — полицейского. И страж порядка дал Эге понять, что, если понадобится, он как блюститель нравов подтвердит, что на «Вилле Бальзак» имели место «вещи, противные природе», и что паж прислуживал барину не только за столом… Полумертвый от отвращения, Эга сдался и откупился от вымогательницы, вручив полицейскому пять соверенов. В тот же вечер, пасмурный и дождливый, Карлос и Крафт проводили его до Санта-Аполонии, и Эга на прощанье подвел печальный итог своей романтической любви:

— Я чувствую себя, словно моя душа провалилась в отхожее место. Мне нужно омыться изнутри.

Афонсо да Майа, узнав о постигшей Эгу беде, о грустью произнес:

— Да, дебют не из удачных, сынок, не сбылись его надежды!

Вернувшись после проводов Эги, Карлос вспомнил слова деда и сказал, обращаясь к самому себе: «Надежды не сбылись!». Не сбылись не только надежды Эги, но и его собственные. И, быть может, именно поэтому слова деда звучали так грустно. Надежды не сбылись! Прошло полгода со дня приезда Эги из Селорико, когда он появился в Лиссабоне, облаченный в свою знаменитую шубу, собираясь потрясти столицу «Мемуарами Атома», направлять ее вкусы с помощью журнала, который он задумал издавать, желая стать для нее светочем идей, силой разума и не знаю чем еще… И вот сегодня, опозоренный, кругом в долгах, он возвращается в Селорико. Надежды не сбылись! Но ведь и он, Карлос, тоже приплыл в Лиссабон, обуреваемый грандиозными замыслами и жаждой трудиться, вооруженный всем, что было необходимо для его поприща; он привез с собой оборудование для врачебного кабинета и лаборатории, начатую книгу и многое другое… И что он сделал с тех пор? Написал две журнальные статьи, дюжину рецептов и вымученную главу «Медицина у древних греков». Надежды не сбылись!

Да, жизнь не рисовалась ему теперь столь многообещающей, как когда-то, и Карлос, задумавшись, ходил взад и вперед по бильярдной, где рядом беседовали друзья, а за окнами завывал юго-западный ветер. Бедный Эга, который едет сейчас, съежившись в углу вагона, как он, должно быть, несчастлив! Но и те его друзья, что сидят здесь, тоже не больно веселы. Крафт и маркиз как раз говорят о том, что жизнь мрачна и безрадостна. Зачем жить, вопрошал Крафт, если только ты не Ливингстон и не Бисмарк? Маркиз с глубокомысленным видом отвечал, что мир, по его мнению, все больше глупеет. Вскоре явился Тавейра и рассказал ужасную историю про своего сослуживца, у которого сын упал с лестницы и разбился насмерть, а жена вот-вот умрет от плеврита. Кружес пробормотал что-то о самоубийстве. Разговор иссяк. Карлос, желая развеять мрачное настроение, прибавил света в лампах.

Но вдруг Карлосу почудилось, что все кругом засияло: в бильярдную вошел Дамазо и объявил, что Кастро Гомес что-то занемог и лежит в постели.

— Разумеется, они пригласят именно тебя, ведь ты уже лечил малышку, — добавил Дамазо.

Назавтра Карлос не отлучался из дома и, сгорая от нетерпения, ждал посыльного. Но никто не появился. А два дня спустя на Атерро он увидел открытую коляску и в ней Кастро Гомеса с женой и собачкой.

Они проехали мимо, не заметив его. И тогда Карлос решил покончить с этой пыткой и попросту попросить Дамазо представить его Кастро Гомесу, прежде чем тот уедет в Бразилию… Он больше не мог ждать, он должен был увидеть, что ответят ее глаза, спрошенные в упор его взглядом.

Однако всю эту неделю Карлос, сам не ведая почему, провел в обществе графа и графини Гувариньо. Началось с того, что он встретил графа на улице и тот, взяв его под руку, увлек за собой на улицу Сан-Марсал, где усадил в кресло в своем кабинете и принялся читать ему статью, написанную им для «Коммерческой газеты», — о партиях в Португалии; затем Карлос был оставлен обедать. На следующий день граф пригласил его сыграть с ним в крокет. У окна, выходившего в сад, Карлос вдруг стал, смеясь, рассказывать графине, как он пленился ее прекрасными волосами в тот день, когда впервые увидел ее. В разговоре графиня упомянула при нем о книге стихов Теннисона, которую она не читала; Карлос поспешил предложить ей книгу и следующим утром принес ее графине. Она встретила его одна, вся в белом, и они чему-то смеялись и шептались, сидя рядом, но тут лакей доложил о сеньоре доне Марии да Кунья. Визит доны Марии да Кунья в столь ранний час весьма удивил Карлоса. Впрочем, ему нравилась эта старая дама с острым умом и добрым сердцем, терпимая к чужим грехам и сама много грешившая в ту пору, когда ее называли не иначе как «красавица Мария». Дона Мария любила посудачить и сейчас явно желала побеседовать о чем-то с графиней наедине; Карлос поспешил проститься, пообещав в один из ближайших дней приехать на чашку чая и поговорить о Теннисоне.

В то время, когда он одевался для визита к Гувариньо, к нему в спальню ворвался Дамазо, сам в досаде и раздражении от принесенной им новости. Этот сумасбродный Кастро Гомес передумал и уже, не едет в Бразилию! И они остаются здесь в отеле «Центральный» до середины лета! Рухнули все его надежды…

Карлос хотел было попросить Дамазо представить его Кастро Гомесу. Но так же как в Синтре сразу почувствовал непреодолимое отвращение при мысли, что его познакомит с «ней» Дамазо. И он продолжал одеваться, не произнося ни слова.

Дамазо меж тем проклинал свое невезение:

— Подумать только, она. уже почти была моей, она стала бы моей при первом удобном случае. А теперь, черт побери, что делать теперь?

И он вновь обрушился с жалобами на Кастро Гомеса. Настоящий сумасброд. И вообще все его поведение весьма подозрительно… Чем он занимается в Лиссабоне? У него были какие-то денежные затруднения… И между собой они не ладят. Вот вчера, к примеру, они явно поссорились. Когда он к ним вошел, она была вся бледная, с покрасневшими от слез глазами, а он бегал взад-вперед по комнате, теребя бороду. И весь вечер они почти не разговаривали, так, одно-два слова…

— Знаешь, — воскликнул вдруг Дамазо, — у меня есть сильное желание послать их ко всем чертям.

Ею Дамазо тоже был недоволен. Особенно ее изменчивым нравом. То она с ним мила, то вдруг холодна как лед; а порой, когда он начинает что-то говорить, — ничего особенного, обычная светская беседа, — она вдруг хохочет как безумная. Можно ведь и обидеться… От них никогда не знаешь, чего ждать.

— А куда ты собираешься? — с недовольным вздохом спросил он, видя, что Карлос надевает шляпу.

Он приглашен на чашку чая к Гувариньо.

— Послушай, а что, если я отправлюсь с тобой? У меня тоска.

Карлос заколебался, но затем сказал:

— Сделай милость, поедем…

Погода была прекрасная, и Карлосу подали dog-cart.

— Как давно мы с тобой не ездили вместе, — заметил Дамазо.

— Ну ты же все катаешься с этими иностранцами!

Дамазо снова вздохнул и больше не проронил ни слова.

Когда они уже вошли в дом Гувариньо и Дамазо узнал, что графиня принимает, он вдруг отказался от своего намерения. Нет, нет, он не пойдет. Он не в настроении и не способен выжать из себя ни одной мысли.

— Да, я еще хотел тебе сказать, — вспомнил Дамазо, удерживая Карлоса у двери. — Вчера Кастро Гомес спросил меня, чем он может отблагодарить тебя за визит к малышке… Я ему объяснил, что ты сделал это из любезности ко мне, как мой друг. И он сказал, что непременно заедет к тебе, чтобы оставить свою визитную карточку… Ты нанесешь им ответный визит и познакомишься с ними.

Ну вот и не нужно прибегать к посредничеству Дамазо!

— Приезжай завтра вечером, Дамазозиньо, приезжай к ужину! — И Карлос, мгновенно просияв, горячо пожал руку приятелю.

Когда он вышел в гостиную, лакей как раз кончил сервировать чай. В гостиной, отделанной темно-зелеными с золотом мрачными обоями и увешанной фамильными портретами в массивных рамах, были открыты обе балконные двери, и внизу виднелась зелень сада. На столиках красовались корзины с цветами. Две дамы в шляпках сидели на софе и беседовали, держа в руках чашки с чаем. Графиня, здороваясь с Карлосом, порозовела, уподобясь шелковой стеганой обивке кресла, в котором она сидела возле большого бакаутового канделябра. Она сразу же обратила внимание на сияющий вид Карлоса. И с улыбкой осведомилась, чем он так обрадован. Он, тоже улыбаясь, отвечал, что не мог не радоваться, входя в эту гостиную. Потом он спросил о графе…

Графа нет дома, вероятно, он все еще заседает в палате пэров, сегодня там обсуждается реформа общественного образования.

Одна из присутствовавших дам выразила пожелание упростить школьные программы. Бедные дети буквально изнемогают от обилия уроков, а сколько им задают учить наизусть! Вот ее Жоанзиньо, к примеру, стал такой бледненький и тощий, что она порой готова оставить его круглым невеждой. Другая дама, поставив свою чашку на консоль и обтерев губы кружевным платочком, пожаловалась на строгость экзаменаторов. Просто скандал все эти непомерные требования и каверзные вопросы — и только для того, чтобы поставить «неудовлетворительно». И какие глупости, какую чепуху спрашивают; у ее мальчика, например, спросили, что такое мыло и почему оно моет?..

Первая дама и графиня в ужасе всплескивали руками, Карлос, желая проявить любезность, согласился, что все это чудовищно. Ее муж, продолжала вторая дама, был вне себя от ярости и, встретив экзаменатора на Шиадо, пригрозил тому, что отделает его тростью. Разумеется, с его стороны это было неблагоразумно, но ведь экзаменатор — сущий злодей! Если уж чему и стоит обучать, так это языкам. А зачем мучить ребенка ботаникой, астрономией, физикой?.. Для чего? Светскому молодому человеку все эти науки не пригодятся. Вот ее мальчик сейчас изучает химию… Что за нелепость! Его отец верно говорит — для чего мальчику химия, ведь он же не собирается стать аптекарем?

Все замолчали, Затем обе дамы, как по команде, поднялись со своих мест и стали прощаться с графиней, обмениваясь поцелуями и шурша шелком платьев.

Карлос с графиней, вновь занявшей свое розовое кресло, остались одни.

Она первым делом осведомилась об Эге.

— Бедный, где же ему быть, как не в Селорико…

Графиня, с чарующей улыбкой, запротестовала против столь невозмутимой фразы: «Где же ему быть, как не в Селорико». Нет, нет, это нехорошо! Бедный Эга! Он заслуживает более торжественного отпевания. Селорико — ужасное место для погребения любви.

— Вы правы, — подхватил Карлос, смеясь, — торжественнее прозвучало бы: «Где же ему быть, как не в Иерусалиме!»

Тут слуга доложил о приходе гостя, и появился некий Телес да Гама, друг графа. Узнав, что Гувариньо еще до сих пор сражается по поводу реформы образования, он воздел руки к небу, возмущаясь столь бессмысленной тратой времени, и не захотел его дожидаться. Нет, нет, он даже не останется выпить чаю, хотя чай в этом доме превосходен. Что поделаешь, судьба всегда была к нему жестока, и он настолько забыл вкус ее прекрасных даров, что на сей раз пришел не затем, чтобы увидеть графиню; ему необходимо поговорить с графом. Графиня с прелестной гримаской обиженной принцессы обратилась к Карлосу с вопросом: не вынуждает ли столь суровая прямота монтаньяра пожалеть об утонченных манерах старого режима? Телес да Гама, пройдясь слегка вразвалку по гостиной, объявил, что он — демократ и дитя природы, и все это с улыбкой, чтобы показать свои ослепительные зубы. Прощаясь, он обменялся shake-hands с Карлосом и пожелал узнать, когда же принц Санта-Олавии удостоит его честью у него отобедать. Сеньора графиня вознегодовала. Нет, на что это похоже! Приглашать к обеду в ее присутствии, у нее в гостиной, сеньора Майа, а ей, при том, что он без конца похваляется перед всеми своей немецкой кухней, ни разу не предложить отведать знаменитого chou-croute![71]

Телес да Гама, продолжая прохаживаться вразвалку, поклялся, что отделает заново столовую, дабы задать в честь сеньоры графини пир, который войдет в историю! А с сеньором Майа все обстоит проще: они пообедают на кухне, держа тарелки на коленях. И он удалился, громко смеясь и показывая свои великолепные зубы.

— Весельчак он, этот Гама, не правда ли? — сказала графиня.

— Весельчак, — отозвался Карлос.

Графиня взглянула на часы. Половина шестого, в это время она уже не принимает: наконец-то они могут поговорить как добрые друзья, не боясь, что им помешают. Однако оба не находили слов, и только глаза их встречались, пока тянулось томительное молчание. Чтобы прервать его, Карлос спросил о Чарли, своем прелестном пациенте. Он не совсем здоров: небольшой кашель, вероятно, простудился на прогулке. За мальчиком нужен глаз да глаз. Она замолчала, не сводя взгляда с ковра на полу гостиной и слегка поигрывая веером; на ней было великолепное платье цвета палых листьев из плотного шелка: при малейшем движении платье издавало шуршанье, похожее на шелест осенней листвы.

— Какая прекрасная стоит погода! — воскликнула графиня, словно очнувшись.

— Прекрасная! — подхватил Карлос. — Недавно я был в Синтре, и трудно себе представить… Райская красота.

Он тут же спохватился: ему вовсе не хотелось рассказывать в этой гостиной о своей поездке в Синтру.

Но графиня, казалось, не слыхала его слов. Покинув кресло, она заговорила о нотах, полученных ею сегодня утром из Англии: ей прислали песенки, модные в этом сезоне. Потом она села за фортепьяно и, опустив пальцы на клавиши, спросила Карлоса, слышал ли он песенку «The Pale Star»?[72] Нет, Карлос ее не знал. Все эти английские песни, увы, на один лад: они меланхоличны, сентиментальны — словом, песни для чувствительных мисс. И всегда в них поется про печальный парк, тихий ручей и поцелуй под сенью каштанов…

Графиня прочла ему вслух слова «Pale Star». Ну вот, и здесь то же самое: звездочка любви, мерцающая в сумерках, тихое озеро и робкий поцелуй под сенью дерев.

— Впрочем, хоть они и однообразны, — сказал Карлос, — однако всегда прелестны.

Но графиня с досадой отбросила ноты, сочтя песню наивной и глупой. Она принялась перебирать лежавшие на фортепьяно другие ноты, заметно нервничая и помрачнев лицом. Чтобы нарушить неловкое молчание, Карлос похвалил ее цветы — они на редкость красивы.

— Ах, тогда я подарю вам розу, — сказала графиня, бросив перебирать ноты.

Роза, предназначенная для подарка, находилась в ее будуаре. И Карлос последовал туда за шлейфом графини, на котором, словно на осенней листве под лучами солнца, играли золотые блики. В голубом будуаре Карлос увидел прелестное трюмо XVIII века и на массивном дубовом постаменте гипсовый бюст графа: он был запечатлен произносящим речь — с высоко поднятой головой, сбившимся галстуком и полураскрытым ртом…

Графиня выбрала бутон с двумя листьями и пожелала сама украсить им редингот Карлоса. Она наклонилась к нему, и он ощутил аромат вербены и теплоту, исходившую от ее полуобнаженной бурно дышавшей груди.

Пальцы ее дрожали и не могли справиться с цветком; они медлили, словно засыпая, не в силах отлепиться от ткани, которой они касались…

— Voila! — прошептала она чуть слышно. — Вот мой прекрасный Рыцарь Алой Розы… А теперь — награда!

И Карлос, повинуясь ее неодолимому призыву, прижался губами к ее губам. Шелк ее платья зашуршал под его руками; и графиня, откинув назад голову, бледная как воск, закрыв глаза, замерла в его объятиях. Он сделал шаг — она не пошевелилась; коленом он нащупал край низкой софы, но от его толчка софа, сдвинувшись с места, откатилась. Запутавшись в шлейфе графини, Карлос, спотыкаясь, вновь приблизился к просторной софе, которая, вновь откатившись, наконец уперлась в постамент, где красовалось вдохновенное лицо сеньора графа. И долгий вздох растворился в шорохе сминаемого шелка.

Вскоре Карлос стоял возле графского бюста, поглаживая бороду; вид у него был смущенный, и в глубине души он уже раскаивался в своей слабости; графиня перед трюмо XVIII века дрожащими пальцами поправляла прическу. Вдруг в прихожей послышался голос графа. Поспешно подбежав к Карлосу, графиня взяла его за подбородок своими длинными, сплошь в драгоценных перстнях, пальцами и быстро поцеловала в глаза и волосы. Затем, раскинувшись на софе, заговорила о Синтре, громко смеясь; тут вошел граф в сопровождении какого-то лысого старика, который сморкался в огромный платок из индийского шелка.

Граф был приятно удивлен, увидев Карлоса, и долго, с горячностью жал ему руку, уверяя, что как раз этим утром, в палате, он его вспоминал…

— А что вы так поздно? — спросила графиня; она уже завладела старым господином и, оживленная, любезная, чаровала его улыбками.

— Наш граф держал речь! — отвечал старик; глаза его все еще блестели от пережитого восторга.

— Ты выступал? — воскликнула графиня, даря супруга лестным вниманием.

Да, ему пришлось выступить — и безо всякой подготовки! Он не мог вынести, когда Торрес Валенте (литератор, но круглый дурак, без тени практического опыта), когда тот стал ратовать за введение гимнастики в коллежах; тогда граф встал и попросил слова. Но пусть дорогой Майа не думает, что это была речь…

— Да еще какая! — прервал его старик, размахивая платком. — Одна из лучших речей, которые я когда-либо слышал в палате! Из самых сокрушительных!

Граф скромно запротестовал. Нет, нет, он просто воззвал к здравомыслию и добрым традициям. И задал знаменитому сеньору Торресу Валенте один-единственный вопрос: не думает ли тот, что наши дети, наследники славных родов, должны стать цирковыми акробатами?

— Ваш муж, что называется, сразил его наповал, сеньора графиня! — подхватил старик. — Я жалел лишь об одном: что этих убийственных слов не могла слышать ваша милость… И как он это произнес! С каким шиком!

Граф, улыбаясь, благодарил старика. Да, он вынужден был сказать так. И, отвечая на другие разглагольствования Торреса Валенте, который жаловался, что лицеи и коллежи «перенасыщены катехизисом», он тоже не мог удержаться от резкой отповеди ему.

— Да, отповеди жестокой… Глядя на него в упор, я сказал: «Ужели достойнейший пэр полагает, что наше отечество не сможет стать во главе прогресса, если в наших лицеях, коллежах и прочих учебных заведениях мы, законодатели, нечестивой рукой не заменим крест гимнастической трапецией?..»

— Великолепно! — пробормотал старик, громко сморкаясь.

Карлос, вставая, чтобы откланяться, подтвердил, что ирония графа, по его мнению, восхитительна.

Граф, прощаясь с ним, уже не удовлетворился дружеским рукопожатием, а обнял его за талию, именуя дорогим Майа.

Графиня улыбалась, бросая на Карлоса томные взгляды; бледность еще не покинула ее; она лениво обмахивалась веером, полулежа на подушках под бюстом мужа, где он обращал к публике свое вдохновенное лицо оратора.

X

Три недели спустя, жарким днем, перед грозой, когда на небе сгустились тучи и упали первые крупные капли дождя, Карлос вышел из наемной кареты с таинственно задернутыми зелеными занавесками, которая тихо остановилась на углу Патриаршей улицы. Двое проходивших мимо субъектов заулыбались, словно догадавшись, что он втайне спешит очутиться подальше от подозрительной кареты. И действительно, старая колымага на желтых колесах на протяжении двух часов, пока она катила по дороге в Келуш, успела пропахнуть вербеной, служа любовным пристанищем для Карлоса и сеньоры графини де Гувариньо.

Графиня вышла на Тутовой площади. А Карлос воспользовался пустынностью Патриаршей улицы, дабы покинуть наконец старый, с жестким сиденьем рыдван, где весь последний час он задыхался от жары, не смея опустить оконные стекла, с затекшими ногами и одуревший от шуршания измятых шелков и нескончаемых поцелуев графини…

Три недели они встречались в доме на улице Святой Изабеллы, который принадлежал тетке графини: тетка уехала в Порто вместе с горничной и оставила племяннице ключи от дома, поручив ее заботам кота. Тетушка, маленькая старушка по имени мисс Джонс, праведница и ревностная адептка англиканской церкви, всецело посвятившая себя распространению истинной веры, ежемесячно совершала миссионерские набеги на провинцию, раздавая там Библии, извлекая души из католического мрака, очищая (как она говорила) папистское болото… На лестнице в ее доме стоял сладковатый и печальный запах стародевической набожности; на лестничной площадке висел громадный картон, на котором десятистишие, написанное золотыми буквами и перевитое лиловыми ирисами, призывало всех входящих твердо следовать путями Господа! Когда Карлос впервые вошел в дом, он сразу же споткнулся о целую груду Библий. Комната тетушки также была их приютом: они громоздились на всей мебели, вылезали из старых шляпных коробок, валялись вперемешку с галошами и даже в умывальном тазу, — все одинакового формата, облаченные, словно в боевые доспехи, в черные переплеты, угрюмые и воинственные. Стены комнаты пестрели картонами, где разноцветные буквы распространяли суровые библейские стихи, душеспасительные наставления, вопли псалмов и обещания адских мук… И среди этого англиканского благочестия — изголовье железной кроватки, девственной и жесткой, и две почти пустые бутылки коньяка и джина. Карлос допил джин праведницы, а ее девственное ложе было перевернуто вверх дном в пылу любовной битвы.

Однако скоро графиня стала опасаться соседки, некой Боржес, которая захаживала к тетке и была вдовой их бывшего управляющего. Однажды, когда любовники, отдыхая, покуривали на невинном ложе мисс Джонс, в дверь вдруг трижды что есть силы ударили дверным молотком. Бедная графиня едва не лишилась чувств; Карлос, подбежав к окну, увидел удалявшегося человека с гипсовой статуэткой в руке и корзиной, наполненной такими же гипсовыми изображениями святых. Графиня клялась, что это Боржес подослала итальянца, торгующего гипсовыми святыми, и велела ему трижды ударить молотком в дверь; три предостережения, три призыва одуматься… Она больше не захотела встречаться в благочестивом доме тетки. И вот нынче, не обретя пока другого убежища, они были вынуждены предаться любви в наемной карете.

Карлос покинул этот приют любви взвинченным и утомленным, чувствуя, как в нем зарождается скука пресыщенности. Всего три недели назад благоухающие вербеной руки обвились вокруг его шеи, и вот сегодня, проходя по Сан-Педро-де-Алкантара под легким дождиком, роняющим капли на листву тополевой аллеи, он уже размышлял о том, как освободиться от цепкости, жара и тяжести этих рук… И о том, что графиня становится смешной в своем настойчивом и смелом желании заполнить собой всю его жизнь, занять в ней непомерно большое место, полагая, очевидно, что их первый поцелуй, соединивший на мгновенье их губы, соединил также — и навеки — их жизни. Он вспомнил слова, которые она, падая ему на грудь, шептала с горящим взором, нежно и умоляюще: «Ах, если бы ты захотел! Как мы могли бы быть счастливы! Какая чудесная жизнь! С тобой вдвоем!..» Ну конечно, графине взбрело в голову бежать с ним, чтобы затем пребывать в вечном сладостном сне возвышенной любви где-нибудь на краю света, как можно дальше от улицы Сан-Марсал! «Если бы ты захотел!» Нет, черт побери, у него нет ни малейшей охоты бежать с сеньорой графиней де Гувариньо!

И не только это, но еще и капризы, эгоизм, неуравновешенность ревнивой натуры: не раз за эти короткие недели она из-за пустяков устраивала ему сцены и, утопая в слезах, клялась, что покончит с собой. Правда, ее слезы еще пока усиливали его желание и в такие минуты он сильнее опьянялся атласной кожей ее шеи и плеч. Но его тревожили внезапно набегавшие на ее лицо тени и беспокойный блеск сухих глаз — все эти признаки поздней страсти, которая настигла тридцатитрехлетнюю женщину и сжигает все ее существо… Следует признаться, что эта связь украсила его жизнь, внесла в нее аромат новизны. Но подобная связь не должна быть серьезной, не должна затрагивать души. А если у графини по любому поводу глаза на мокром месте и она то и дело клянется, что покончит с собой, и хочет бежать с ним на край света — тогда прощай! Ибо в этом случае сеньора графиня, и ее вербена, и ее огненные волосы, и ее слезы — все это хуже кандалов!

Дождик перестал, и голубое небо проглядывало среди рассеявшихся туч. Карлос спустился по улице Святого Роха и тут вдруг встретил маркиза, выходившего с пакетом из кондитерской; маркиз был мрачен и прятал лицо в длинное кашне из белого шелка.

— Что такое? Простуда? — спросил Карлос.

— Все на свете, — отвечал маркиз, плетясь за Карлосом с медлительностью умирающего. — Поздно лег. Устал. Стеснение в груди. Кашель. Боль в боку. Ужасно. Вот купил леденцов.

— Ну что ты так раскис, старина! Тебе нужен хороший бифштекс и бутылка бургонского… Разве ты не обедаешь сегодня с нами в «Букетике»?.. Будут Крафт и Дамазо… Давай-ка пройдемся по Розмариновой улице, дождь уже перестал; потом по Атерро, быстрым шагом, и, когда мы доберемся до «Букетика», всю твою хворь как рукой снимет.

Бедный маркиз только пожал плечами. У него были дни, когда он чувствовал недомогание, боли, озноб и ощущал себя, по его собственному выражению, «конченым». Тогда он готовился проститься с жизнью, вспоминал о карах, уготованных грешникам, и его охватывала смертная тоска перед встречей с Вечностью. В такие дни он запирался у себя в спальне с падре капелланом, беседы с коим зачастую кончались партией в шашки.

— Хорошо, — согласился маркиз, предусмотрительно снимая шляпу перед распахнутой дверью церкви Всех мучеников, — но сначала я должен зайти в Клуб. Мне нужно запиской уведомить Мануэлету, что сегодня вечером я занят.

Затем маркиз, по-прежнему рассеянный и унылый, спросил, нет ли новостей об этом развратнике Эге. Этот развратник Эга живет теперь в имении матери в Селорико, где его донимает своими наставлениями падре Серафин и где, как сообщает сам Эга, он полностью отдался великому искусству: сочиняет комедию в пяти актах под названием «Болото», в которой намерен свести счеты с ненавистным ему Лиссабоном.

— Ужасней всего будет, — пробормотал маркиз, еще плотнее кутаясь в кашне, — если я не избавлюсь от моего скверного самочувствия до воскресенья, до начала скачек.

— Как? — удивился Карлос. — Разве скачки состоятся в это воскресенье?

Маркиз, пока они спускались по Шиадо, объяснил ему, что скачки назначены раньше срока по просьбе Клиффорда, знаменитого спортсмена из Кордовы: он должен привезти двух английских лошадей… Разумеется, несколько унизительно зависеть от Клиффорда. Но Клиффорд как-никак джентльмен, и он сам, его породистые лошади и английские жокеи — единственное, что сделает беленские скачки пристойными. Без Клиффорда там будут одни жалкие клячи и выставка дамских шляп…

— Ты не знаком с Клиффордом? Красивый парень! Немного позер, но знаток лошадей первоклассный.

Они вошли в патио Клуба, и маркиз протянул руку Карлосу.

— Чувствуешь, какой у меня пульс?

— Пульс, у тебя отменный. Поди-ка дай отставку Мануэле, а я тебя подожду здесь.

В воскресенье, через пять дней, состоятся скачки… И «она», разумеется, будет там, и он наконец с ней познакомится! За последние три недели Карлос видел «ее» дважды: один раз — когда он разговаривал с Тавейрой у входа в отель «Центральный», «она» вышла на балкон в шляпе, натягивая длинные черные перчатки; второй раз, несколько дней спустя, «она» подъехала в наемной карете к Моурану на Шиадо и ждала, пока лакей относил в лавку какой-то запакованный и перевязанный желтой лентой предмет, по форме похожий на сундучок. Оба раза она заметила его, на миг их глаза встретились; во вторую встречу Карлосу почудилось, что она не спешила их отвести и ее взгляд словно растворился, утонул в его взгляде… Впрочем, ему, вероятно, просто почудилось; все же эти встречи подстегнули его нетерпение, и он вновь решил (хоть это по-прежнему претило ему) прибегнуть к посредничеству Дамазо. Тот, услыхав просьбу Карлоса, явно растерялся и с видом пса, стерегущего свою кость, напомнил Карлосу, что Кастро Гомес ведь так и не завез в «Букетик» свою визитную карточку, как обещал три недели тому назад… Однако Карлос презирал все эти светские условности; Кастро Гомес, несомненно, человек со вкусом и любит спорт, — не каждый день в Лиссабоне появляется мужчина со столь безукоризненно завязанным галстуком; и было бы превосходно, если бы все они — Кастро Гомес, Дамазо и Карлос вместе с Крафтом и маркизом — встречались иногда, чтобы выкурить по сигаре и поговорить о лошадях. Это убедило Дамазо, и он согласился в любой день отправиться с Карлосом в отель «Центральный». Но Карлос не пожелал появиться перед Кастро Гомесом, следуя за Дамазо, со шляпой в руке. Условились дождаться скачек, куда Кастро Гомесы намеревались поехать. «Знакомиться на скачках, возле конюшен, — пошутил Дамазо, — особый шик… Даже, лучше сказать, — навозный шик».

— Дай бог, чтобы в воскресенье не было дождя, — прошептал Карлос, встречая возвращающегося маркиза; тот выглядел еще более мрачным и прятал лицо в кашне.

Они вышли на улицу. Возле дома, неподалеку от Клуба, у самого тротуара, стояла наемная карета с лакеем в белых перчатках. Проходя мимо, Карлос случайно увидел выглянувшее из дверцы прелестное детское личико, которое улыбалось ему, играя ямочками. Это была Роза, Розиклер; продолжая улыбаться, она не сводила с него прекрасных голубых глаз; потом она высунула ручку и помахала ему, прощаясь. В глубине кареты, на фоне черной обивки, Карлос различил профиль «богини» в ореоле вьющихся белокурых волос. Он поспешно снял шляпу, взволнованный до дрожи в коленях. «Она» наклонила голову чуть заметно — и какой-то свет и краска смущения вспыхнули на ее лице. В это мгновенье Карлос ощутил, как от них — матери и девочки — к нему протянулась нежная и теплая волна приязни.

— Черт возьми, это твоя пассия? — спросил Карлоса маркиз, от которого не укрылось замешательство мадам Гомес.

Карлос покраснел.

— Нет, это одна бразильская сеньора, я лечил ее малышку.

— И потому она при виде тебя так просияла! — пробурчал маркиз сквозь шарф, плотно обернутый вокруг его шеи.

Шествуя в молчании по Феррежиал, Карлос размышлял над тем, что внезапно пришло ему в голову, когда он уловил ее нежный взгляд. Пусть бы Дамазо пригласил Кастро Гомеса в Оливаес посмотреть коллекцию Крафта… А он тоже отправился бы туда, выпили бы шампанского, поговорили об антикварных находках. А потом, что было бы совершенно естественно, он пригласил бы Кастро Гомеса как-нибудь позавтракать в «Букетике» — ему, мол, хочется показать гостю своего Рубенса и старинные индийские покрывала. И тогда, еще до скачек, они успели бы сойтись поближе, может быть, даже перейти на «ты».

На Атерро, страшась ветра с реки, маркиз пожелал сесть в экипаж; и, по-прежнему молча, они доехали до «Букетика». Маркиз, вновь обеспокоенный своим самочувствием, ощупывал под шарфом горло. Карлос гадал про себя, что означал ее легкий поклон, ее взгляд и мгновенно порозовевшее лицо. Ведь до этой встречи она, по всей вероятности, даже не знала, кто он такой. Но после своего прощального приветствия Роза, все еще улыбаясь, повернулась к матери и, очевидно, сказала ей, что это доктор, который лечил ее и ее куклу… И тогда легкая краска, оживившая ее лицо, могла быть знаком более счастливым — свидетельством радостного изумления, невинной растерянности оттого, что человек, уже обративший на себя ее внимание, как выяснилось, был в ее спальне, целовал ее девочку и даже присаживался на край ее собственной постели…

Затем Карлос вновь стал обдумывать визит в Оливаес, но теперь ему хотелось устроить все это более грандиозно и торжественно. Почему бы и ей тоже не полюбоваться на сокровища Крафта? Какой это будет чудесный праздник, какая восхитительная идиллия! Крафт угостит их всех изысканным ленчем на старинном веджвудском фарфоре. Карлос сядет за столом подле нее; затем все спустятся в цветущий сад или станут пить чай в японском павильоне, устланном циновками. Но более всего он жаждал осматривать вместе с ней коллекцию Крафта, задерживаясь то перед прекрасным фаянсом, то перед антикварной мебелью и ощущая, как из согласия их вкусов поднимается, подобно аромату, влечение двух сердец… Никогда он не видел ее столь прекрасной, как в этот день, в глубине кареты, где на черном фоне рисовался особенно неземным ее бледный профиль. На коленях, обтянутых шелком черного платья, выделялись ее руки в светлых перчатках; на черной шляпе пушилось белоснежное перо.

Экипаж остановился у дверей «Букетика», и они окунулись в тишину устланной коврами прихожей.

— Откуда она знает Кружеса? — вдруг с подозрением спросил Карлоса маркиз, освобождаясь от кашне.

Карлос взглянул на него, не понимая.

— Она? Эта сеньора? Откуда она знает Кружеса? Ах да, ты прав, карета стояла возле его дома!.. Но может быть, она знакома не с ним, а с теми, кто занимает второй этаж?

— Больше там никто не живет, — ответил маркиз, проходя в коридор. — Во всяком случае, она — грандиозная женщина!

Карлос нашел это определение отвратительным.

Из открытых дверей кабинета Афонсо доносился самодовольный голос Дамазо, громогласно рассуждавшего о гандикапе и dead-beat…[73] Войдя туда, Карлос и маркиз застали Дамазо в разгаре его разглагольствований о предстоящих скачках; в качестве члена Жокей-клуба Дамазо высказывался обо всем авторитетно и безапелляционно. Афонсо, сидевший в своем старом кресле с Преподобным Бонифасио на коленях, слушал Дамазо, вежливо улыбаясь. На софе Крафт перелистывал книгу.

Завидев маркиза, оратор воззвал к нему. Разве он, Дамазо, не прав, говоря сеньору Афонсо да Майа, что предстоящие скачки будут лучшими из всех, что устраивались в Лиссабоне? На Большой Национальный приз в шестьсот мильрейсов претендуют восемь лошадей! А кроме них Клиффорд выставляет еще Mist[74].

— Ах, кстати, маркиз, вам необходимо в пятницу вечером быть в Жокей-клубе, чтобы решить с гандикапом!

Маркиз хотел пододвинуть кресло к креслу Афонсо, чтобы поведать ему о своих недомоганиях; но Дамазо уселся между ними, продолжая твердить о Mist, настаивая на том, что Mist — шикарная лошадь, что он хочет доставить на нее пять соверенов; его болтовня наконец разозлила маркиза, и он обрушился на него, говоря, что сеньор Дамазозиньо напрасно расхвастался… Ставить на Mist! Все патриоты должны ставить на лошадей виконта де Дарк; он — владелец единственного конного завода в Португалии.

— Не так ли, сеньор Афонсо да Майя?

Старик улыбнулся, поглаживая кота.

— Из патриотизма стоило, может быть, заменить скачки боем быков?

Дамазо схватился за голову. Бой быков! Неужели сеньор Афонсо да Майа предпочитает корриду скачкам? Ведь сеньор Афонсо да Майа сам почти англичанин!

— Я всего-навсего уроженец Бейры, сеньор Салседе, и горжусь этим; я жил в Англии лишь потому, что король, который правил в то время, изгнал меня из моей страны… Но я сохранил слабость португальца — я предпочитаю быков; у каждой нации свой собственный спорт, и наш спорт — коррида: коррида при ярком солнце, радость праздника, разносчики с кувшинами холодной воды и праздничный фейерверк… И знаете, сеньор Салседе, чем замечательна коррида? Она — великая школа силы, ловкости и мужества… В Португалии нет школы полезнее, чем любительские корриды. И поверьте, если среди теперешнего молодого, но столь немощного поколения здесь, в Лиссабоне, есть еще юноши с мускулами и бравой осанкой, способные постоять за себя в драке, то этим мы обязаны любительской корриде…

Маркиз в восторге разразился аплодисментами. Вот это речь! Вот это философия корриды! Ясно, что коррида воспитывает силу и ловкость! А есть глупцы, которые твердят, что с корридами надо покончить! О, болваны, ведь тогда вы покончите с португальской отвагой!..

— У нас нет таких спортивных игр, как у других народов, — продолжал маркиз, размахивая руками и забыв о своих недугах. — У нас нет ни cricket[75], ни football[76], ни running[77], как у англичан; мы не занимаемся гимнастикой, как французы; у нас нет обязательной военной службы, которая закаляет немцев… У нас нет ничего, что могло бы воспитать в юноше твердость и отвагу. Кроме корриды… Отнимите у нас корриду — и в Португалии останутся одни сутулые бездельники, слоняющиеся по Шиадо! Ты со мной согласен, Крафт?

Крафт с дивана, где подсевший к нему Карлос о чем-то шептался с ним, ответил с готовностью:

— Что, коррида? Ну, разумеется, коррида в этой стране должна быть подобна образованию в других странах: бесплатной и обязательной.

Дамазо меж тем с пылом уверял Афонсо, что он тоже обожает корриду. В патриотизме вряд ли кто-нибудь может с ним сравняться… Корриды по-своему шикарны… Но Булонский лес в день, когда разыгрывается Гран При, ах!.. Этого не выразишь словами!

— Знаешь, о чем я жалею? — вдруг воскликнул он, обращаясь к Карлосу. — О том, что у тебя нет four-in-hand[78], mail-coach[79]. А то мы отправились бы на скачки все вместе — вот было бы шикарно!

Карлос подумал, что и вправду жаль, что у него нет four-in-hand. Однако пошутил, что члены Жокей-клуба, расположенного в переулке Непорочного зачатия, вполне могут обойтись и омнибусом.

Дамазо, всплеснув руками, повернулся к Афонсо:

— Вы слышите, сеньор Афонсо да Майа! Вот почему у нас в Португалии все из рук вон плохо! Здесь никто не желает послужить прогрессу… Просто ужас! А я полагаю, что в любой стране каждый человек должен делать все возможное для ее прогресса.

— Превосходно сказано, сеньор Салседе! — ответил Афонсо да Майа. — Благородные, мудрые слова!

— Разве не так? — вскричал торжествующий Дамазо, едва не лопаясь от восторга. — Вот я, например…

— Вот ты, например? — раздалось одновременно из противоположных углов кабинета. — Что ты сделал для ее прогресса?

— Я заказал для скачек белый редингот… И шляпу украшу синим крепом!

Вошел лакей, неся на подносе письмо для Афонсо. Старик, улыбаясь рассуждениям Дамазо о прогрессе, надев очки, пробежал первые строчки письма; радость мгновенно померкла в его лице; он поднялся с кресла, переложив с колен на подушку увесистого Бонифасио.

— Вот что значит иметь вкус, вот что значит отдавать должное прогрессу! — не умолкал Дамазо, размахивая руками перед носом Карлоса; Афонсо меж тем незаметно исчез за штофной портьерой. — Кстати, твой дедушка, Карлос, шикарный старик!..

— Оставь ты моего деда в покое… Выйдем-ка, я хочу тебе кое-что сказать.

Карлос открыл балконную дверь и, выведя Дамазо на балкон, быстро рассказал ему о своем намерении посетить Оливаес вместе с Кастро Гомесами… Он уже говорил с Крафтом, и тот готов их принять: Крафт полагает, что это будет восхитительно, и собирается украсить весь дом цветами. И теперь дело лишь за Дамазо — он должен пригласить Кастро Гомесов.

— Черт побери! — с досадой проворчал Дамазо. — До чего же тебе не терпится с ней познакомиться!

Но он тут же согласился, что это будет настоящий шик! А для него, Дамазо, — удобный случай остаться с ней наедине!.. Пока Карлос и Крафт поведут Кастро Гомеса осматривать коллекцию, он отправится с ней гулять по саду… Весьма кстати!

— Я завтра же передам им приглашение… Уверен, что они его примут. Она обожает антикварные вещи!

— И сразу дай мне знать, согласны они или нет.

— Непременно… Она тебе понравится; она много читала и превосходно судит о литературе; порой она меня ставит в тупик…

Маркиз вышел к ним, зовя их обратно в кабинет; вспомнив о своем больном горле, он поспешил закрыть балконную дверь. И еще он хотел бы до обеда пойти к Карлосу в спальню и пополоскать горло раствором соли…

— И это португальский мужчина! — шутливо воскликнул Карлос, поддерживая маркиза под руку.

— Да, я ношусь со своим горлом, — маркиз освободил руку и сердито взглянул на Карлоса. — А ты — со своими чувствами. А Крафт со своей респектабельностью. А Дамазо со своей глупостью. В Португалии все с чем-нибудь да носятся и заняты только собой!

Карлос, смеясь, увлек его в коридор. Но в прихожей они увидели Афонсо, беседующего с какой-то женщиной в трауре, которая целовала ему руку и все порывалась встать на колени, заливаясь слезами; с ней рядом — другая женщина, тоже вся в слезах, качала завернутого в шаль младенца, видимо, больного — младенец жалко попискивал. Карлос в смущении остановился; маркиз тут же полез в карман. Однако старик, предупреждая его порыв, легонько подтолкнул обеих женщин к лестнице: они спустились, благословляя его сквозь рыдания; и старик, обернувшись к Карлосу, проговорил, словно извиняясь, дрожащим голосом:

— Все несчастные просители… Такая печальная история… И что хуже всего, сколько бы ни дал, этим все равно по-настоящему не поможешь. Мир дурно устроен, маркиз.

— Мир дурно устроен, сеньор Афонсо да Майа, — отозвался растроганный маркиз.

В ближайшее воскресенье, в два часа дня, фаэтон с Карлосом и Крафтом, на время скачек нашедшим приют в «Букетике», остановился в конце Беленской площади как раз в тот момент, когда над ипподромом уже вспыхнул фейерверк. Один из лакеев сошел, чтобы купить билет для Крафта в жалкой деревянной будке, сколоченной накануне, где сидел маленький человечек с большой седой бородой.

Был один из тех жарких, напоенных яркой синью дней, когда палящее солнце словно расплавляет камни мостовой, золотит поднятую пыль, вспышками отражается в окнах и весь город сияет ослепительной известковой белизной, незыблемой и однообразной, которая в медлительности летних дней утомляет и неуловимо омрачает душу. На площади Иеронимитов, возле собора, замер в ожидании распряженный накалившийся от солнца омнибус. Какой-то работник с женой в цветастой шали, держа на руках сынишку, глазел то на дорогу, то на реку, наслаждаясь воскресным днем. Тут же мальчишка заунывным голосом предлагал афишки скачек, но их никто не покупал. Женщина с кувшином холодной воды, не видя желающих утолить жажду, села в тень поискать насекомых у своего малыша. Четверо грузных муниципальных гвардейцев верхами объезжали шагом безлюдную площадь. А над ипподромом без передышки веселый треск фейерверков растворялся в раскаленном воздухе.

Лакей все еще никак не мог отлепиться от будки, — у кассира не оказалось разменной монеты. Крафт, соскочив с сиденья, отправился на переговоры, а Карлос, в нетерпении щекоча хлыстом крупы лошадей, нервно и резко кружил по площади. От самого «Букетика» он беспрерывно горячил лошадей и ехал молча, не разжимая губ. Вся неделя, начиная с того вечера, когда он условился с Дамазо о поездке в Оливаес, была для него сплошным огорчением. Дамазо исчез, не привезя никакого ответа от Кастро Гомесов. Гордость не позволила Карлосу самому разыскивать Дамазо. Дни тянулись, бесплодные и пустые; задуманная идиллия в Оливаесе не осуществилась; он так и не познакомился с мадам Гомес; он больше нигде не встречал ее, не надеялся встретить и здесь, на скачках.

Проехала наемная карета; в ней сидели два господина, оба с бутоньерками в петлицах, оба натягивали перчатки; за каретой коляска, ею правил толстяк в черных очках: он едва не налетел на арку. Наконец, после неприятных объяснений с седобородым кассиром, вернулся с билетом Крафт.

За аркой пыль стояла столбом. Из окон, скрываясь под зонтиками от солнца, выглядывали женщины. Наряд конной муниципальной гвардии перегораживал улицу.

У въезда на обнесенный отрадой ипподром фаэтон Карлоса вынужден был остановиться за коляской толстяка; тот тоже не мог двинуться с места, ибо въезду препятствовала наемная карета: два господина с бутоньерками в петлицах яростно препирались с полицейскими. Пусть позовут сеньора Саведру. Сеньор Саведра, член Жокей-клуба, сказал им, что они смогут проехать на ипподром, не платя за экипаж. Он им сказал это вчера, в аптеке Азеведо! Пусть позовут сеньора Саведру. Полицейский, рассердясь, отмахнулся от них. Тогда один из господ, стянув перчатки, собрался было вылезти из кареты, чтобы сразиться с полицейским врукопашную, но тут рысью подъехал гвардеец и, не разобравшись, грозя кулаком, с криками набросился на толстяка и заставил его отъехать в сторону. Другой гвардеец вмешался, и началась потасовка. Дамы, бывшие с господами в карете, цепляясь платьями за дверцу и подножку, в испуге бросились вон. В поднятой пыли, сквозь шум и гам, доносились заунывные звуки шарманки, наигрывавшей «Травиату».

Наконец фаэтон Карлоса выехал на ипподром вслед за коляской толстяка, который, вне себя от ярости, то и дело обращал к нему пунцовое лицо и клялся, что он еще. покажет этому гвардейцу.

— А тут недурно все устроено, — пробормотал Крафт.

Ипподром раскинулся перед ними, слегка возвышаясь к горизонту, а после раскаленных, пыльных тротуаров и резкой белизны стен свежесть и простор поля, его зеленая, чуть обожженная солнцем трава, кое-где краснеющая маками, особенно радовали глаз. Ласковый ветерок приносил прохладу с реки.

Посреди обширного зеленого пространства темнело скопище людей и экипажей, расцвеченное светлыми зонтиками, блеском каретных стекол и белыми куртками кучеров. Чуть подальше, но обе стороны королевской трибуны с обтянутыми красным сукном перилами, возвышались трибуны для публики, сколоченные топорно, вроде подмостков на деревенском празднике. Левая трибуна, еще не окрашенная и не заполненная публикой, зияла на солнце щелями. В первом ряду правой трибуны, уже вымазанной снаружи голубой краской, сидели, облокотившись о барьер, дамы, почти все в черном; еще несколько дам разместились на ступеньках, а все остальные скамьи оставались пустыми, и их свежевыструганные доски грубо приглушали яркость немногочисленных нарядных летних платьев. Время от времени ветер принимался играть синими флажками на двух высоких флагштоках. Великое безмолвие исходило от ослепительного неба.

Трибуны, окруженные деревянной загородкой, были оцеплены солдатами-пехотинцами — их штыки сверкали на солнце. А в унылом служителе, проверявшем билеты, который был облачен в не по росту просторный, туго накрахмаленный белый жилет, доходивший ему до колен, Карлос узнал парня, приходившего убирать его лабораторию.

У буфета Карлос и Крафт встретили Тавейру — он уже услаждал себя пивом. В белых гетрах и с целым букетом желтых гвоздик в петлице, он явно намеревался украсить своим присутствием скачки. Тавейра уже видел Mist, кобылу Клиффорда, и решил поставить на нее. Какая крутая шея, какие эластичные бабки!..

— Честное слово, я просто влюбился в нее! И подумал: ведь не всякий день бывают скачки, отчего не рискнуть? Поставлю три мильрейса. А ты, Крафт?

— Не знаю, может быть, позднее… Сначала пойдемте посмотрим, как все это выглядит.

Часть склона между трибунами и скаковым кругом занимали одни мужчины: завсегдатаи Клуба и Гаванского Дома, министерские чиновники; многие явились запросто — в светлых куртках и жокейских кепи. Те, что были одеты с претензией на элегантность — в рединготы и с биноклями на груди, — чувствовали себя неловко и явно раскаивались в своем неуместном параде. Тихо переговариваясь, все они прохаживались по траве, пуская легкие завитки папиросного дыма. То один, то другой мужчина останавливался и, заложив руки за спину, вперял взгляд в какую-нибудь из вновь появившихся на трибуне дам. Рядом с Карлосом двое бразильцев жаловались на дороговизну билетов и находили ужасающими «эти щелястые трибуны».

Скаковой круг с вытоптанной травой охранялся солдатами; по другую его сторону толпа горожан и повозки торговцев застыли в унылом, безмолвном оцепенении под невыносимым июньским солнцем. Жалобный детский голос просил пить. А вдали вода Тежо, перекликаясь синевой с небесами, искрилась тончайшей солнечной пылью.

Виконт Дарк, благожелательный, светловолосый, несколько склонный к полноте джентльмен, подошел пожать руки Карлосу и Крафту. Но едва они заговорили о его лошадях (Шалуне, его фаворите, и другой лошади, впервые принимавшей участие в скачках), виконт пожал плечами и прикрыл глаза, всем своим видом показывая, что он вынужден уступить первенство. Какого черта, Карлос и Крафт все равно будут держать пари за него… Нет, нет, он сможет выставить достойную лошадь разве что года через четыре. Да и что ему эти жалкие скачки на беленском ипподроме, пусть друзья не думают, что он уж такой патриот: его цель — Испания, он надеется победить в состязаниях самого Кальдильо.

— Впрочем, там будет видно… Дайте-ка мне прикурить. А здесь — отвратительно. На скачках должны быть кокотки и шампанское. А с этой унылой публикой и холодной водой далеко не ускачешь!

В эту минуту один из распорядителей скачек, безбородый детина с пунцовым как мак лицом, по которому из-под белого сдвинутого на затылок жокейского кепи стекали капли нота, явился за виконтом, говоря, что крайне нужно его присутствие — они там не могут разрешить маленькое недоразуменьице.

— Я для них — справочное пособие, — промолвил Дарк, вновь безропотно пожимая плечами. — То и дело приходят эти господа из Жокей-клуба и перелистывают меня… Можете себе представить, Майа, в каком виде я буду после скачек! Потребуется переплести меня заново…

И он удалился, смеясь своей шутке, — слегка подталкиваемый распорядителем, который панибратски похлопывал его по спине и называл снобом.

— Пойдем посмотрим на здешних дам, — предложил Карлос Крафту.

Неторопливым шагом они проследовали мимо трибуны. Опершись о барьер, здесь сидели в безмолвном ряду и рассеянно смотрели перед собой, как смотрят из окна на уличную процессию, все дамы, чьи имена заполняли «Светскую хронику», дамы, украшающие собой ложи в Сан-Карлосе, а по вторникам — гостиную графа и графини Гувариньо. Большая часть дам была облачена в строгие туалеты, более подходящие для торжественной мессы. Кое-где широкополые шляпы с перьями, только что входившие в моду, но уже увековеченные кистью Гейнсборо, полускрывали своей тенью желтые невыразительные лица. На ярком дневном свету, в прозрачном воздуха открытого пространства, их кожа под слоем пудры казалась особенно увядшей и бледной.

Карлос поздоровался с двумя сестрами Тавейры — худосочными блондинками, одинаково одетыми в скромные клетчатые платья. Затем с белотелой виконтессой де Алвин, — ее черный, расшитый стеклярусом корсаж ослепительно сверкал на солнце; рядом с ней помещалась ее неразлучная подруга — Жоанинья Вилар, раз от разу все более дородная и со все большей томностью в опушенных длинными ресницами глазах. За ними — жена и дочь банкира Педрозо в светлых туалетах; обе — любительницы скачек: жена держала в руке афишку, а дочь в бинокль следила за скаковым кругом. Рядом с ними беседовала со Стейнброкеном графиня де Соутал, одетая неряшливо, в несвежее, со следами пятен, платье. На отдельной скамье молча сидел Виласа с двумя дамами в черном.

Графиня Гувариньо еще не появилась. И не было той, кого с нетерпением и без надежды высматривали глаза Карлоса.

— Букет медовых камелий, — повторил Тавейра определение Эги.

Карлос заговорил со своей старой приятельницей, доной Марией да Кунья, которая давно уже призывала его нежными взглядами, игрой веера и добродушной материнской улыбкой. Сия сеньора осмелилась спуститься с дамской трибуны и сесть вместе с мужчинами; как она сама призналась, ей невмочь стало сидеть там наверху, где все словно ждут, когда вынесут статую Спасителя на Скорбном пути. Все еще красивая, несмотря на седые волосы, дона Мария одна из всех дам развлекалась и чувствовала себя свободно; она уселась, поставив ноги на перекладину стула, с биноклем на коленях, и поминутно отвечала на приветствия, называя подходивших к ней молодых людей «мой милый»… С ней была родственница, которую она представила Карлосу, испанка, — настоящая красавица, если бы ее не портили огромные черные круги под глазами. Едва Карлос присел рядом с доной Марией, та стала расспрашивать его «о нашем ловеласе Эге». «Наш ловелас», отвечал Карлос, живет в Селорико и сочиняет комедию под названием «Болото»; в ней он выведет весь Лиссабон.

— И Коэна тоже? — спросила дона Мария со смехом.

— И Коэна, и всех нас, сеньора дона Мария. Мы все — болото…

В это мгновенье возле трибун нестройным вступлением барабанов и медных тарелок зазвучал «Гимн Хартии»; тут же раздалась команда и захлопали оружейные залпы. В окружении золотых эполет свиты, в бархатном сюртуке и белой шляпе, на трибуне, расточая улыбки, появился король. Его приветствовали весьма немногие и весьма прохладно; испанка, родственница доны Марии, взяла у нее с колен бинокль и, стоя, принялась с усердием рассматривать короля. Дона Мария возмущалась оркестром: на деревенских праздниках и то лучше играют… И потом, что за нелепость исполнять гимн здесь, словно предстоит торжественная церемония!

— А сам гимн, что за ужасная мелодия! — отозвался Карлос— Кстати, вам известна теория Эги относительно гимнов? Изумительная теория!

— Ах этот Эга! — улыбаясь и предвкушая нечто занимательное, воскликнула дона Мария.

— Эга говорил, что мелодия гимна определяет характер народа. Ритм национального гимна соответствует нравственной поступи нации. «Марсельеза» — это стремление вперед с обнаженной шпагой, «Боже, храни королеву» — торжественное шествие в королевской мантии…

— А «Гимн Хартии»?

— «Гимн Хартии» — это шатанье вразвалку в бархатном сюртуке.

Дона Мария залилась смехом, а ее родственница, положив ей на колени бинокль и усевшись, невозмутимо заметила:

— У него добродушное лицо.

— У кого? У короля? — воскликнули в один голос дона Мария и Карлос— Восхитительно!

Тут раздался гонг. И на табло появились номера двух лошадей, которые должны были состязаться за первый приз торгового дома «Провиант». Номера — первый и четвертый. Дона Мария да Кунья пожелала узнать, какие лошади скачут под этими номерами, ей хотелось поставить на одну из них и выиграть для Карлоса пять тостанов. Карлос встал, чтобы пойти за афишкой, но дона Мария удержала его:

— Не трудись, мой милый. Вон идет наш Аленкар и несет афишку… Ты только взгляни на него! Даже здесь, на скачках, он умудряется выглядеть поэтом…

В новом костюме из светлого шевиота, который молодил его, в перчатках gris-perle, с билетом, просунутым в петлицу, Аленкар приближался, размахивая афишкой, и уже издали приветствовал улыбками свою добрую приятельницу дону Марию. Он снял шляпу: его волосы, против обыкновения, были тщательно причесаны и напомажены; подойдя к доне Марии, он изящным жестом поднес к губам ее руку.

Дона Мария принадлежала к числу его очаровательных сверстниц. Когда-то они танцевали с ней бравурную мазурку на балах в Арройосе. Она обращалась к нему на «ты». Он всегда называл ее «мой добрый друг» и «дорогая Мария».

— Дай-ка мне взглянуть, что за лошади под этими номерами… Да садись же, садись с нами.

Аленкар опустился на стул, посмеиваясь над тем, что дона Мария проявляет такой интерес к скачкам. И это она — страстная любительница боя быков! Вот — под первым и четвертым номером — Юпитер и Шотландец…

— Нет, их имена мне не нравятся, я не буду на них ставить. Ну, как тебе все это сборище, Аленкар? Наш Лиссабон выполз из раковины…

Поэт, положив шляпу на стул и проведя рукой по высокому, как и положено барду, лбу, отвечал, что все это не лишено некоторой привлекательности и напоминает былые придворные торжества… Да еще там, внизу, сверкает прекрасный Тежо… Я уж не говорю о важности отбора чистокровных лошадей…

— Не правда ли, Карлос? Ты ведь превосходно в этом разбираешься, ты знаток в любом спорте, ты знаешь, что чистокровные лошади…

— Да, разумеется, это очень важно… — рассеянно отвечал Карлос, встав, чтобы вновь взглянуть на трибуну.

Уже три часа, и «она» сегодня здесь не появится; и графиня Гувариньо — тоже. Им овладело уныние. Отвечая легким поклоном на посланную ему с трибуны улыбку Жоаниньи Вилар, Карлос думал, как бы поскорее вернуться в «Букетик» и спокойно провести остаток дня одетым в robe-de-chambre, за книгой, подальше от всей этой скуки.

Дамы, однако, продолжали заполнять трибуну. Барышня Са Видейра, дочь богатого коммерсанта, прошла под руку с братом, разодетая как кукла; она окидывала всех дерзким и недовольным взглядом и громко говорила по-английски. За ней появилась супруга баварского посланника, баронесса фон Грабен, монументальная и пышная, с отяжелевшим, покрытым красными пятнами лицом римской матроны; синее в белую полоску муаровое платье вот-вот готово было на ней лопнуть; барон едва не вприпрыжку спешил за супругой, держа в руке большую соломенную шляпу.

Дона Мария да Кунья встала и заговорила с посланником и его супругой: некоторое время слышалось что-то вроде индюшечьего бульканья, в котором мало-помалу сделались различимы слова баронессы: «C'etait charmant, c'etait tres beau»[80]. Барон, подпрыгивая и подхихикивая, trouvait ca ravissant[81], Аленкар, не замечаемый этими чужестранцами, принял еще более величавую позу, достойную выдающегося представителя нации: он то и дело подкручивал усы и все выше вскидывал голову.

Когда супруги проследовали на трибуну и дона Мария вернулась на свое место, поэт с возмущением объявил, что ненавидит немцев! С каким высокомерием эта бочка, из которой так и течет сало, смотрела на него! Наглая бегемотиха!

Дона Мария улыбнулась, любовно глядя на своего старого друга. Затем, повернувшись к испанке, сказала:

— Конча, разреши мне представить тебе дона Томаса д'Аленкара, нашего знаменитого лирического поэта…

В эту минуту несколько молодых людей с биноклями на груди — особенно рьяные любители скачек — поспешили поближе к скаковому кругу. Обе лошади шли мерным галопом, повинуясь длинноусым жокеям, которые не жалели хлыстов. Чей-то голос громко предрекал победу Шотландцу. Другие кричали, что первым придет Юпитер. Внезапно все замолкли, и в наступившей томительной и напряженной тишине воздух наполнился волнами исполняемого оркестром вальса из «Мадам Анго». Некоторые зрители продолжали стоять спиной к скаковому кругу, обратив взоры на трибуну, где дамы, опершись о барьер, сидели, словно в ожидании статуи Спасителя на Скорбном пути. Рядом с Карлосом какой-то господин уверял, что «все это сплошное мошенничество».

Карлос встал, говоря, что ему нужно найти Дарка; Аленкар уже оживленно беседовал с испанкой о Севилье, Малаге и Эспронседе.

Карлос мучился желанием отыскать Дамазо и расспросить его, отчего так вышло с их поездкой в Оливаес; а потом бы поскорей вернуться в «Букетик» и укрыть там обуревавшую его тоску, непонятную, ребяческую тоску, странно смешанную с раздражением, которое делало для него отвратительными звучавшие вокруг голоса и музыку и даже тихую прелесть летнего дня… Но, обогнув трибуну, он столкнулся с Крафтом: тот остановил Карлоса и познакомил его с белокурым и стройным молодым человеком, с которым он о чем-то весело переговаривался. Молодой человек оказался знаменитым Клиффордом, прославленным спортсменом из Кордовы. Вокруг них толпились зрители, с обожанием глядя на англичанина, о котором в Лиссабоне ходили легенды, — владельца лучших скаковых лошадей, законодателя моды и друга испанского короля. А Клиффорд, с немного нарочитой непринужденностью и чуть щеголяя простой спортивной курткой из голубой фланели, громко смеялся, вспоминая с Крафтом о годах, проведенных ими вместе в колледже Регби. Клиффорд сразу же любезно напомнил Карлосу, что они знакомы. Разве они не встречались почти год назад, в Мадриде, на званом обеде у Панчо Кальдерона? Так оно и было. Они еще раз обменялись теперь уже дружеским рукопожатием, и Крафт пожелал, чтобы сей цветок дружбы был орошен бутылкой здешнего, отнюдь не отменного, шампанского. Окружавшие их зеваки восхитились еще более.

Буфет был устроен под трибуной; над головами посетителей — голые доски, под ногами — земляной пол; ничем не украшенные стены, ни одного цветка. В глубине — полка, на ней шеренга бутылок и блюда с пирожками. За грубо сколоченной стойкой два официанта, одурелые и неопрятные, поспешно готовили сандвичи мокрыми от пивной пены руками.

Когда Карлос с Крафтом и Клиффордом вошли туда, там, возле одной из двух балок, подпиравших трибуну, оживленной группой стояли с бокалами шампанского маркиз, виконт де Дарк, Тавейра, какой-то бледный чернобородый юноша — он держал под мышкой свернутый красный флажок стартера — и молодой полицейский комиссар в белой шляпе: она все больше съезжала у него на затылок, лицо все больше багровело, а воротник уже весь промок от пота. Это он угощал всех шампанским и, едва завидев Клиффорда, бросился к нему с поднятым бокалом и взревел громким басом, так что задрожали стропила:

— Здоровье нашего друга Клиффорда! Первого спортсмена полуострова и славного парня! Гип, гип, урра!

Бокалы были подняты под крики «ура»; громче и взволнованней всех звучал голос стартера. Клиффорд, сияя, благодарил и не спеша стягивал перчатки; маркиз тем временем, потянув Карлоса за рукав, наскоро представил ему комиссара дона Педро Варгаса, который приходился маркизу кузеном.

— Весьма рад познакомиться…

— Вот кстати! Я неплохо придумал: все сошлись здесь, в буфете! — воскликнул комиссар. Все спортсмены должны знать друг друга… Мы — братство, а все прочие ничего не стоят.

И он, высоко взметнув руку с бокалом, пылко завопил, отчего лицо его побагровело еще сильнее:

— За здоровье Карлоса да Майа, самого элегантного мужчины в нашей стране! За несравненную ловкость, с которой он правит своими лошадьми! Гип, гип, урра!

Гип, гип, гип… Урра!

И вновь голос стартера выкрикивал «ура», взволнованней и звонче всех.

Служитель ипподрома, заглянув в буфет, позвал сеньора комиссара. Варгас, бросив на стойку соверен, вышел и уже в дверях крикнул, сверкая глазами:

— Продолжайте, мальчики! Напейтесь как следует! Эй, там, внизу! Хозяин, сеньор Мануэл, принеси-ка льду… А то у тебя тут господа пьют теплое шампанское… Пришли кого-нибудь или сам поднимись, да поживее, черт побери!

Пока откупоривали шампанское, заказанное Крафтом, Карлос пригласил Клиффорда поужинать вечером в «Букетике». Тот принял приглашение и, отпивая из бокала, сказал, что был бы счастлив ужинать в обществе Карлоса всякий раз, как они с ним встретятся.

— А! И генерал здесь! — воскликнул Крафт.

Все обернулись. И перед ними предстал Секейра, красный как перец, затянутый в кургузый редингот, делавший его еще более приземистым, в белой надвинутой на глаза шляпе и с огромным хлыстом под мышкой.

Он выпил бокал шампанского и выразил удовольствие, что случай свел его с Клиффордом.

Затем генерал обратился к Карлосу:

— Ну что ты скажешь об этом безобразии?

Своим участием в скачках генерал доволен… Но сами скачки! Хуже не бывает — ни настоящих лошадей, ни жокеев, и вся публика — полдюжины зевак; он полагает, что это последние скачки в Лиссабоне, Жокей-клуб дышит на ладан… И к лучшему! Все, для кого скачки не просто развлечение, видят, что они не привились в нашем отечестве. Скачки — это игра. Вот вы поставили на какую-нибудь лошадь? Нет? Я так и думал! В Англии, во Франции, там ставят! Там это такая же игра, как рулетка или монте… И даже банкиры бывают там букмекерами… Там в этом понимают толк!

Маркиз, которому надоело все это слушать, поставил бокал и перебил генерала, заявив, что скачки способствуют отбору лошадей для нужд армии, на что генерал, передернув плечами, возразил с негодованием:

— Что ты тут болтаешь! Ты хочешь сказать, что на скачках можно отобрать лошадей, годных для кавалерии? Чтобы кавалеристы гарцевали на лошадях-победительницах? Как бы не так! Кавалерии нужны не самые резвые, а самые выносливые лошади! Все остальное — чепуха! Скаковые лошади — это чудо природы. Все равно что бык о двух головах… С ними чего только не делают. Во Франции перед скачками их, бывает, поят шампанским!.. Вот что такое скачки!..

При всякой фразе генерал гневно передергивал плечами. Затем, одним духом осушив бокал шампанского, он повторил Клиффорду, что рад был с ним познакомиться, повернулся на каблуках и вышел, задыхаясь от ярости и засовывая глубже под мышку хлыст, конец которого дрожал, словно ему не терпелось кого-то отхлестать.

Крафт, улыбаясь, хлопнул Клиффорда по плечу:

— Вот видишь! Мы, старые португальцы, не любим новшеств, и ваш спорт нам ни к чему… С нас довольно быков…

— Резонно, — отвечал тот без улыбки, надменно вскидывая голову. — Король Испании недавно мне рассказывал…

Снаружи вдруг раздался какой-то шум и громкие голоса. Проходившая мимо дама с ребенком, испугавшись, поспешила укрыться в буфете. Мимо дверей пробежал полицейский.

На ипподроме что-то случилось.

Карлос и все, кто был вместе с ним, покинули буфет и, выйдя, увидели возле королевской трибуны толпу людей и размахивавшего руками Варгаса. Туда со всех сторон бежали любопытствующие, толкаясь и обгоняя друг друга; остановленные плотной толпой, они вытягивались на цыпочках; многие перескакивали через веревку, огораживающую скаковой круг, невзирая на попытки полицейских помешать им, и теперь возле трибуны бушевало скопище цилиндров и светлых костюмов, осаждая ступени королевской трибуны, откуда на все это невозмутимо взирал королевский адъютант, с блестящими аксельбантами и без головного убора.

Карлос, прокладывая себе дорогу в толпе, рассмотрел наконец в самой гуще двух наездников, которые участвовали в скачках на приз торгового дома; тот, кто скакал на Юпитере, был еще в сапогах, в светлом пальто поверх жокейской куртки; он в ярости и отчаянии поносил судью Мендонсу, а тот только таращил глаза и никак не отвечал на брань. Друзья жокея настаивали, чтобы он опротестовал результат. Но тот, бледный и трясущийся, только топал ногами и кричал, что плюет на все протесты! Он проиграл потому, что все было подстроено заранее! И здесь нужно протестовать палкой! Потому что на этом ипподроме сплошное кумовство и мошенничество!

Господа посолиднее вознегодовали против столь грубых оскорблений:

— Вон его, вон!

У жокея нашлись защитники; тут же затеялись другие споры, и спорщики принялись осыпать друг друга грубыми ругательствами. Какой-то господин в сером костюме кричал, что Мендонса судил в пользу Пиньейро, скакавшего на Шотландце, потому что он с ним в тесной дружбе; другой господин нашел подобное обвинение бесчестным; и оба, стоя лицом к лицу, со стиснутыми кулаками, громко бранили один другого «подлецом и мерзавцем»!

Во время всех этих препирательств какой-то маленький человечек с огромным галстуком-бабочкой тщетно пытался утихомирить всех, воздевая руки к небу и восклицая умоляющим и уже охрипшим голосом:

— Ну, зачем вы так, господа… Минуточку… Я — человек сведущий… Я — сведущий человек…

Внезапно могучий бас Варгаса, подобный реву быка, покрыл весь этот шум. Стоя перед жокеем без шляпы, с густо побагровевшим лицом, он кричал ему, что в обществе порядочных людей так себя не ведут. Если джентльмен позволяет себе усомниться в судейском решении, он должен опротестовать его. Но говорить, что все здесь воры и мошенники, может только какой-нибудь проходимец вроде него, который, верно, сроду не состоял членом Жокей-клуба! Жокей, удерживаемый приятелями, вытянул худую шею, словно хотел укусить Варгаса, и бросил ему в лицо грязное ругательство. Варгас, раздвинув толпу, очистил себе пространство, засучил рукава и взревел:

— Ну-ка повтори еще раз! Ну-ка повтори!

И в ту же секунду вся людская масса хлынула, ударилась о доски королевской трибуны и закружилась, как в водовороте; послышались крики: «Долой!», «Смерть!»; взлетали в воздух шляпы, то тут, то там завязывались потасовки.

Весь этот шум и гам пронизывали яростные свистки полицейских; перепуганные дамы, приподняв юбки, бежали прямо через поле к экипажам: грубое дыхание бессмысленного мятежа пронеслось над ипподромом, опрокинув искусственный барьер цивилизации и принужденную позу показной благопристойности…

Карлос очутился рядом с маркизом; тот, весь бледный, повторял:

— Невероятно! Невероятно!

Карлос возразил, что, напротив, все это очень живописно.

— Скажешь тоже: живописно! Стыд, да и только, а тут еще иностранцы!

Меж тем людская масса мало-помалу рассеивалась, подчиняясь гвардейскому офицеру, маленькому, но решительному человеку; продвигаясь на цыпочках, он внушительным тоном взывал к «благородству» и «благоразумию». Жокей в светлом пальто заковылял прочь, поддерживаемый приятелем, прижимая платок к разбитому носу; комиссар спустился на поле в сопровождении благодарной публики; он не скрывал своего торжества и на ходу приводил в порядок сильно пострадавшую шляпу. Оркестр исполнял марш из «Пророка», а несчастный судья Мендонса, привалившись к королевской трибуне, бормотал, не в силах прийти в себя от изумления:

— И это все из-за меня?! Это все из-за меня?!

Маркиз продолжал вопить Карлосу и подошедшим к ним Клиффорду, Крафту и Тавейре:

— Ну что, убедились? Я вам вечно твержу! Эта страна признает лишь деревенские забавы… Скачки и все другие цивилизованные развлечения, завезенные к нам из чужих краев, нуждаются прежде всего в воспитанной публике. А в каждом из нас сидит фадиста! Наше веселье — скверное вино, гитара, пьяная потасовка, а потом клятвы в вечной дружбе! Вот так-то!

Клиффорд, который слушал все это саморазоблачение с невозмутимостью истого джентльмена, тут, подавив улыбку, стал уверять в виде утешения, что подобные беспорядки могут случиться в любой стране… Но было похоже, что в глубине души для него все происшедшее — отвратительно. Вокруг зашептались, что он не выпустит Mist. Пожалуй, он прав. Какого черта! Для такой прекрасной породистой лошади просто унизительно выступать на ипподроме, где нет порядка и где в любую минуту могут засверкать ножи.

— Послушай, тебе не попадался случайно эта скотина Дамазо? — спросил Карлос Тавейру, отозвав его в сторону. — Вот уже битый час я за ним гоняюсь…

— Я его видел на другой стороне, на площадке для экипажей, с Жозефиной да Салазар… Разодет в пух и прах: в белом рединготе и с крепом на шляпе!

Однако Карлосу пройти туда не удалось: скаковой круг был оцеплен. Начались состязания на Большой Национальный приз. Номера лошадей уже были вывешены на табло, гул гонга поплыл в воздухе. Грум вывел под уздцы Шалуна — лошадь Дарка — под жокеем в красно-белой куртке и таком же кепи; некоторые зрители с видом знатоков рассматривали лошадиные бабки, демонстрируя свою осведомленность. Карлос тоже восхищенно оглядел поджарую, нервную, с точеным корпусом гнедую лошадь.

Обернувшись, Карлос вдруг увидел графиню Гувариньо; она, видимо, только что приехала и разговаривала, стоя возле доны Марии да Кунья. На ней был английский костюм из кашемира кремового цвета, очень простой и изящный, с которым смело контрастировали длинные черные перчатки с раструбами; черный тюрбан обвивала белая вуаль, наполовину скрывавшая ее лицо; впрочем, сей головной убор в восточном стиле не шел к ее вздернутому носику и огненным волосам. Однако все мужчины любовались ею, словно прекрасным портретом. При виде Карлоса графиня засияла улыбкой, глаза ее заблестели. Невольно она сделала шаг в его сторону; и на какое-то время они отделились ото всех, разговаривая вполголоса, а дона Мария, улыбаясь, наблюдала за ними, преисполненная снисходительности и готовая осенить их материнским благословением.

— Я уже не надеялась быть здесь, — начала графиня, явно нервничая. — Гастан сегодня был невыносим! Завтра я должна ехать в Порто.

— В Порто?

— Отец хочет, чтобы я приехала, у него день рождения… Бедный, он стареет и прислал мне такое грустное письмо… Он уже два года меня не видел…

— Граф тоже едет?

— Нет.

И графиня, улыбнувшись в ответ на приветствие баварского посланника, который вприпрыжку проследовал мимо, добавила, пронизывая Карлоса взглядом:

— Я хочу тебя просить…

— О чем?

— Чтобы ты тоже поехал.

Именно в эту минуту Телес да Гама подошел к ним с афишкой и карандашом в руке.

— Не желаете ли войти в общую ставку, Майа? Есть пятнадцать билетов по десять тостанов каждый… Там, на трибуне, все держат пари… Беспорядки оказались ко благу, они раззадорили публику, пробудили в ней азарт… А вы желаете, сеньора графиня?

Да, графиня тоже войдет в ставку. Телес да Гама вписал ее и удалился с озабоченным видом. Затем их уединение нарушил Стейнброкен; все такой же цветущий, в белой шляпе и с галстуком, заколотым рубиновой булавкой, он выглядел еще более чем всегда расфранченным, светловолосым и энглизированным в сей знаменательный день официального спортивного торжества.

— Ah, comme vous etes belle, comtesse!.. Voila une toilette merveilleuse, n'est ce pas, Maia?.. Est ce que nous n'allons pas parier quelque chose?[82]

Графиня, раздосадованная невозможностью продолжить разговор с Карлосом, принужденно улыбаясь, пожаловалась, что уже поставила целое состояние… Однако она все же поставит еще пять тостанов из дружбы к Финляндии. Какую лошадь он предпочитает?

— Ah, je ne sais pas, je ne connais pas les chevaux… D'abord, quand on parie…[83]

Она в нетерпении предложила поставить на Владимира. Но тут ей представили другого финляндца, секретаря Стейнброкена; белокурого томного юношу, молча склонившегося перед нею столь почтительно, что его золотой монокль выпал у него из глаза. Подошедший Тавейра доложил возбужденно, что Клиффорд решил не выпускать Mist.

Продолжать разговор было нельзя, и Карлос отошел от графини. Дона Мария, не терявшая его из вида, тут же поманила Карлоса к себе ласковым и лукавым взглядом. Когда он подошел, она потянула его за рукав, заставив наклониться, и многозначительно прошептала:

— Как она сегодня элегантна!

— Кто?

Дона Мария нетерпеливо передернула плечами.

— Как кто? А кому еще быть? Ты, мой милый, отлично знаешь. Графиня… Соблазнительная особа.

— Да, она весьма элегантна, — ответил Карлос холодно.

Стоя возле доны Марии, он рассеянно извлек из портсигара папиросу и держал ее в зубах, погруженный в свои мысли; слова графини вызвали в нем раздражение. Ехать с ней в Порто! Снова эта сумасбродная настойчивость, назойливое желание распоряжаться его временем, его поступками, его жизнью! Он еле удержался, чтобы не подойти к ней и не сказать, что не поедет, — прямо, коротко и безо всяких мотивов и объяснений, как это сделал бы какой-нибудь грубиян.

Сопровождаемая молчаливым стройным секретарем Стейнброкена, графиня направилась к Карлосу; ее веселый взгляд, брошенный ему, взбесил его еще более: уверенный блеск глаз и умиротворенная улыбка графини говорили о том, что она не сомневается в его покорности.

Так оно и было. Едва секретарь откланялся, графиня, невозмутимо и не обращая внимания на сидевшую почти рядом дону Марию, заговорила с Карлосом по-английски, показывая на поле, чтобы все думали, что речь идет о лошадях Дарка, и объяснила ему, как чудесно она все придумала. Вместо того чтобы ехать в Порто во вторник, она поедет туда в понедельник ночным поездом в отдельном купе, взяв с собой только горничную-шотландку, которой она полностью доверяет. Карлос поедет этим же поездом. А в Сантарене они оба сойдут и проведут ночь в отеле. Наутро она отправится в Порто, а Карлос вернется в Лиссабон…

Карлос смотрел на нее во все глаза: он просто онемел от изумления. Такого сумасбродства он не ожидал. Он думал, что она зовет его в Порто, Чтобы тайно видеться с ним в какой-нибудь сельской хижине, совершать вместе романтические прогулки в Фос… Но провести ночь, в отеле, в Сантарене!

Карлос лишь возмущенно повел плечами. Как они могут сойти вместе с поезда в Сантарене, где всегда можно встретить знакомых, а потом еще явиться в отель под видом супругов? Графиня отвечала, что ею все предусмотрено. Никто ее не узнает: она закутается в water-proof и наденет парик.

— Парик?

— Гастан! — вдруг предостерегающе прошептала она.

Граф, подойдя к Карлосу сзади, нежно обнял его за талию. Ну, что скажет Карлос о скачках? Весьма оживленно, не правда ли? Много нарядных дам, и все устроено довольно пышно… В грязь лицом не ударили. Эти скачки доказывают то, о чем он всегда говорил: все самые утонченные плоды цивилизации прекрасно приживаются в Португалии…

— Наша нравственная основа, Майа, как и физическая, — благодатная основа!

Графиня отошла и села рядом с доной Марией. Телес да Гама, появившись вновь, все с тем же шумным рвением, с каким он хлопотал об общей ставке, теперь вызывал Карлоса на трибуну, чтобы тот тащил билет и держал пари с дамами…

— Гувариньо! Идите-ка и вы сюда, старина! — кричал Телес да Гама. — Какого черта! Следует это поддержать, хотя бы из патриотизма.

Из патриотизма граф снизошел до участия в общей ставке.

— Полезно, — сказал он, беря Карлоса под руку, — подкармливать утонченные развлечения. Я уже однажды говорил в палате: роскошь — хранительница устоев.

Наверху, в углу доселе безмолвной трибуны, среди зрительниц и вправду разгорелось оживление, и даже несколько чрезмерное, — в любой момент оно могло обернуться скандалом.

Виконтесса де Алвин тщательно свертывала билеты общей ставки; секретарша из русской миссии с красивыми зелеными глазами, уже сбитая с толку, в отчаянии вынимала монеты по пять тостанов и что-то лихорадочно отмечала в своей афишке. Одна из сестер Пиньейро, отличавшаяся особой худобой, в легком платье а-ля мадам Помпадур, обнажавшем ее торчащие ключицы, авторитетным тоном, по-английски, высказывалась в пользу той или иной лошади, а Тавейра, впав возле дамских юбок в умиленную расслабленность, одним дамам шутливо пророчил разорение, а другим грозил, что будет жить на их счет… И все мужчины, оттирая друг друга, жаждали держать пари с Жоаниньей Вилар; а она, опершись спиной о барьер трибуны, пухленькая и томная, улыбалась и запрокидывала голову, полуприкрывая глаза длинными ресницами, и ее округлая, как у горлинки, грудь, казалось, притягивала жадные мужские руки.

Телес да Гама меж тем все более усиливал веселую суматоху. Билеты были свернуты, и понадобилась шляпа. Но мужчины, внезапно воспылав к своим шляпам необыкновенной любовью, не желали доверить их возбужденным дамам; один молодой человек дошел до того, что с криком вцепился в поля своей шляпы обеими руками.

Секретарша из русской миссии, сгорая от нетерпения, предложила воспользоваться матросской шапочкой своего сынишки, толстого мальчугана, — тот неподвижно, словно тряпичная кукла, сидел в сторонке. Жоанинья Вилар перемешала билеты и теперь со смехом встряхивала шапочку, а секретарь Стейнброкена, священнодействуя, собирал в свою большую шляпу монеты, которые падали туда, одна за другой, с серебряным звоном. Самым волнующим был момент, когда нужно было тащить билеты. Поскольку ставить приходилось всего на четырех лошадей, а участвовали в общей ставке пятнадцать персон, имелось одиннадцать пустых билетов, которых все опасались. Все жаждали вытащить третий номер, номер Шалуна, лошади Дарка, претендовавшей на Национальный приз. И потому каждая дамская ручка, которая слишком долго обшаривала шапочку, ощупывая билеты, вызывала шутливое негодование и бурное веселье.

— Сеньора виконтесса выбирает слишком долго! Она сама свертывала билеты и знает их на ощупь… Нехорошо жульничать, сеньора виконтесса!

— Oh, mon Dieu, j'ai Миньотка, cette rosse!

— Je vous l'achette, madame![84]— Сеньора дона Мария Пиньейро! Вы вытащили сразу два билета!..

— Ah! Je suis perdue… Blanc![85]

— И я! Нужно сделать еще ставку. Давайте сделаем еще общую ставку.

— Да, да! Еще ставку, еще!

Тут с более высокой ступеньки, где она развертывала билет, сошла необъятная баронесса фон Грабен. Она вытащила Шалуна, но, с надменным видом и как бы не понимая своей удачи, стала расспрашивать, что за лошадь Шалун. Когда же граф Гувариньо очень серьезно объяснил ей, какое сокровище эта лошадь, что Шалун — почти национальная гордость, баронесса, обнажив в улыбке свои зубищи, снизошла до того, что выдавила из глубины своих телес: «C'etait charmant». Все не скрывали своей зависти к баронессе; а она вновь, взгромоздясь на свой трон, принялась величественно обмахиваться веером.

Вдруг послышался приближавшийся конский топот; пока на трибуне тащили билеты, уже пустили лошадей, и теперь они проходили мимо трибуны. Все повскакали с мест, схватившись за бинокли. Стартер еще стоял на поле, наклонив к земле красный флажок, а лошадиные крупы уже удалялись по кругу, блестя на солнце, и куртки жокеев раздувались на ветру.

Возбужденные голоса утихли, и звенящая знойная тишина прекрасного летнего дня обволокла все вокруг. В прозрачном воздухе, под уже смягчившими свою резкость солнечными лучами, все обрело приятную для глаза четкость: напротив трибуны, на поле, отливала легкой желтизной трава; на площадке для экипажей то и дело вспыхивали на солнце то стекло фонаря, то металлические бляхи на сбруе, а на сиденье вдруг обрисовывалась фигура в цилиндре; и по зеленому скаковому кругу бежали лошади, издали казавшиеся игрушечными, но ясно различимые на ярком свету. Вдали белые дома окрасились розовой акварелью, а горизонт, сверкая солнечной позолотой и бликами на речной глади, погружался в сияющую дымку; синеватые холмы искрились в ней подобно драгоценным опалам…

— Шалун! — воскликнул за спиной Карлоса какой-то господин, стоявший на верхней ступеньке.

Лошадь под красно-белым жокеем действительно вырвалась вперед. Две другие лошади шли вровень, а за ними усыпляюще-мерным галопом шел последним Владимир, впервые пущенная лошадь Дарка, светло-гнедой масти, почти белая на ярком солнце.

Секретарша из русской миссии захлопала в ладоши я стала дразнить Карлоса: ведь именно он вытащил билет с номером Владимира. А ей выпал номер Миньотки, унылой клячи Мануэла Годиньо; секретарша и Карлос держали пари на перчатки и миндаль в сахаре. Красивые зеленые глаза секретарши уже не раз ловили взгляд Карлоса; теперь она похлопывала его по руке веером, шутила, торжествовала…

— Ah, vous avez perdu, vous avez perdu! Mais c'est un vieux cheval de fiacre, votre Vladimir![86]

Почему старая извозчичья кляча? Владимир — лучший из молодых еще не объезженных жеребцов Дарка! И может быть, он еще прославит Португалию, как в свое время прославил Францию Гладиатор! И его слава, пожалуй, затмит славу, Камоэнса…

— Ah, vous plaisantez…[87]

Нет, Карлос вовсе не шутил. Он готов держать любое пари за Владимира.

— Вы ставите на Владимира? — с живостью обернулся к нему Телес да Гама.

Карлос забавы ради, сам не зная почему, объявил, что ставит на Владимира. Публика, окружавшая их, удивилась, и все захотели поставить на Владимира, повинуясь причуде богатого светского человека, который выбрал необъезженную лошадь на три четверти чистых кровей, которую сам Дарк именовал клячей.

Карлос улыбался, заключая пари, и дошел до того, что громко предрек победу Владимиру. Со всех сторон его стали окликать, предлагая пари:

— Monsieur de Maia, dix tostons.

— Parfaitement, madame[88].

— Майя, хотите на полсоверена?

— К вашим услугам!

— Майа, и со мной! Послушайте… И со мной тоже! Два мильрейса.

— Сеньор Майа, я предлагаю десять тостанов.

— С большим удовольствием, сеньора…

Вдали лошади поворачивали вдоль склона. Шалуна уже не было видно, и Владимир усталым галопом один шел по кругу. Чей-то громкий голос крикнул, что жеребец хромает. Карлос, все еще ставивший на Владимира, почувствовал, что кто-то тихонько дергает его за рукав; он обернулся и увидел секретаря Стейнброкена, тот тоже пожелал облегчить карман сеньора Майа, предлагая два соверена, от себя и от своего начальника, в качестве общей ставки от миссии и даже от всего финляндского государства.

— C'est fait, monsieur![89] — воскликнул Карлос со смехом.

Теперь азарт охватил и его самого. Он сразу, едва увидев Владимира, залюбовался его сухой головой и вытянутым корпусом, но пари стал держать из желания воодушевить зрителей на трибуне, заставить загореться азартом глаза женщин. Телес да Гама всячески подзуживал его, находя все это патриотическим и шикарным.

— Миньотка! — вдруг закричал Тавейра.

На повороте Шалун уступил первенство; коротко дыша, он с трудом одолевал подъем. И теперь Миньотка, вороная лошадь Мануэла Годиньо, вырвалась вперед и ровным поскоком поглощала пространство круга, искусно ведомая жокеем-испанцем. А за ней мелькали красно-белые цвета Дарка: поначалу все подумали, что это Шалун, но, когда лошадь попала в яркую полосу солнечного света и заблестела своим почти белым крупом, изумленные зрители признали в ней Владимира. Теперь он и Миньотка вели скачки.

Приятели Годиньо подбежали вплотную к кругу и бросали шляпы в воздух:

— Миньотка! Миньотка!

И вокруг Карлоса те, что ставили на других лошадей, тоже, вытягиваясь на цыпочках возле барьера трибуны и размахивая руками, зычно подбадривали жокея-испанца:

— Давай, Миньотка!.. Давай!.. Держись, парень!.. Браво!.. Миньотка, Миньотка!..

Русская дама, исходя волнением в надежде выиграть общую ставку, хлопала в ладоши. Даже массивная фон Грабен встала, возвышаясь над трибуной и заполняя ее громким шуршанием своего сине-белого муара; граф де Гувариньо стоял рядом с ней, и его сердце патриота преисполнялось радостью: в скачущих жокеях и мелькающих в воздухе шляпах ему виделся расцвет цивилизации.

Внезапно внизу, у подножия трибуны, кто-то из юнцов, окружавших Дарка, завопил:

— Владимир! Владимир!

Неожиданным рывком жеребец нагнал Миньотку, и теперь они бешено неслись, блестя потными шеями и крупами, вровень, голова к голове, с налитыми кровью глазами; жокеи не жалели хлыстов.

Телес да Гама забыл о своем пари и, будучи близко дружен с Дарком, тоже ратовал за Владимира. Русская дама, взобравшись на ступеньку и опершись о плечо Карлоса, бледная, возбужденная, воодушевляла свою надежду слабым голоском и ударами веера. Общее волнение с трибуны передалось толпе: облепившие веревку мужчины кричали и размахивали руками. По другую сторону круга тоже были видны бледные лица и горящие нетерпением глаза. Какие-то дамы, чтобы лучше видеть, взобрались на подножки экипажей. И два господина неслись во весь опор по склону к финишному столбу, придерживая падавшие шляпы.

— Владимир! Владимир! — слышались здесь и там разрозненные выкрики.

Обе лошади приближались, глухо стуча копытами и стремительно взрезая воздух.

— Миньотка! Миньотка!

— Владимир! Владимир!

Ближе, ближе… Но тут жокей-англичанин, скакавший на Владимире, в яростном пылу резко послал жеребца вперед, так что тот едва не выскользнул из-под него, вытянувшись и весь блестя от пота; торжествующе просвистел хлыст, и в последнем рывке Владимир достиг финиша на две головы впереди покрытой пеной Миньотки.

И сразу вокруг Карлоса раздались разочарованные возгласы и пронесся глухой ропот обманутых надежд. Все проиграли, а он выиграл и все заклады общей ставки, и все пари — словом, обыграл всех! Какая удача! Какое везенье! Итальянский атташе, казначей общей ставки, даже изменился в лице, расставаясь с платком, в который было завязано серебро; со всех сторон дамские ручки в светло-серых или бежевых перчатках нехотя протягивали Карлосу проигранные пари; он со смехом подставлял шляпу под сыпавшийся на него серебряный дождь.

— Ah, monsieur, — воскликнула массивная баварская посланница, — mefiez-vous… Vous connaissez le proverbe: heureux au jeu…

— Helas, madame![90] — согласно отозвался Карлос, протягивая ей шляпу.

И снова кто-то легонько коснулся его руки. Это молчаливый и медлительный секретарь Стейнброкена принес ему свой проигрыш и проигрыш своего начальника — результат пари, заключенного финляндским государством.

— Ну, сколько же вы выиграли? — спросил его Телес да Гама, еще не пришедший в себя от изумления.

Карлос не знал. Его шляпа была полна серебра. Телес стал считать с жадным блеском в глазах.

— Двенадцать фунтов! — ахнул он восхищенно и с уважением поглядел на Карлоса.

Двенадцать фунтов! Сумма выигрыша переходила из уст в уста, вызывая в публике удивление и восторг.

Двенадцать фунтов! Внизу приятели Дарка вновь принялись с криками «ура» бросать в воздух шляпы. Но возбуждение уже сменилось усталостью и скукой. Молодые люди словно бы лишились сил и, зевая, опускались на стулья. Оркестр, тоже без прежнего воодушевления, играл нечто плаксивое из «Нормы».

Карлос со ступенек трибуны рассматривал в бинокль отведенное для экипажей место, надеясь увидеть Дамазо. Публика постепенно разбредалась по склону холма. Дамы занимали места в колясках и сидели там в унылой задумчивости, сложив руки на коленях. Время от времени какой-нибудь скрипучий экипаж срывался с места и делал круг по полю. В одной коляске Карлос заметил двух испанок, приятельниц Эузебиозиньо, Кончу и Лолу — обе держали в руках ярко-красные зонтики. Гуляющие, заложив руки за спину, глазели на шарабан четверкой, принадлежавший Домону, где среди унылых чад и домочадцев кормилица в узорчатом платке давала грудь укутанному в кружева младенцу. Мальчишки пронзительными голосами предлагали холодную воду.

Карлос спустился с трибуны, так и не отыскав Дамазо в бинокль, и тут столкнулся с ним нос к носу: Дамазо спешил к трибуне, румяный, цветущий, в своем роскошном белом рединготе.

— Черт побери, где ты скрывался, старина?

Дамазо схватил его за руку и, поднявшись на цыпочки, сказал Карлосу на ухо, что он был на другой стороне с одной божественной девицей, Жозефиной Салазар… Настоящий шик: одета — загляденье и женщина что надо!

— Ах ты Сарданапал!..

— Женщины — моя страсть… А теперь надо подняться на трибуну… Мне еще сегодня был недосуг поболтать с нашими дамами… Но я просто взбешен, и знаешь чем? Прицепились к моей шляпе — зачем на ней синий креп! Страна дикарей! И пошли шуточки: «Глядите-ка, креста на нем нет!», «И откуда ты взялся такое чучело?». И тому подобное… Канальи! Пришлось креп снять… Но я им покажу… На следующие скачки явлюсь в чем мать родила! Даю слово, в чем мать родила! Эта страна — позор для всей цивилизации. Так ты не идешь со мной? Тогда прощай.

Карлос удержал его.

— Послушай-ка, старина, я хотел тебя спросить… Что же наш визит в Оливаес?.. Ты не появлялся… А ведь мы договорились, что ты пригласишь Кастро Гомесов и сообщишь нам, принимают ли они приглашение… Ты не приехал и не дал знать… А Крафт ждет нас. Так воспитанные люди не поступают.

Дамазо всплеснул руками. Как, Карлос ничего не знает? Там грандиозные новости! Он потому и не вернулся в «Букетик»: Кастро Гомес не мог принять приглашения. Кастро Гомес готовился к отъезду в Бразилию. И в среду он уже отбыл. Все было так скоропалительно… Он, Дамазо, заехал к ним, чтобы пригласить в Оливаес, а сеньор объявил ему, что, мол, крайне благодарен, но, к сожалению, он завтра уезжает в Рио… И уже чемоданы сложены, и снят дом для жены — ей придется прожить здесь без него месяца три, — и билет уже в кармане. Все как-то вдруг за два дня переменилось… Полоумный он, этот Кастро Гомес.

— И он отбыл, — заключил Дамазо, обернувшись, чтобы поздороваться с виконтессой де Алвин и Жоаниньей Вилар, которые спускались с трибуны. — Он отбыл, а она переехала. Я даже позавчера заезжал к ней, но не застал дома… Знаешь, чего я боюсь? Она теперь одна и, опасаясь любопытства соседей, не захочет, по крайней мере поначалу, чтобы я бывал у нее слишком часто… Как ты думаешь?

— Возможно… А где она живет?

В двух словах Дамазо объяснил ему, где поселилась мадам. Это очень забавно, но она живет в доме Кружеса! Мать Кружеса уже несколько лет сдает меблированные апартаменты в бельэтаже: зимой там жил Бертонни, тенор, с семьей. Дом содержится в отменном порядке, и Кастро Гомес давно его приглядел…

— И мне весьма удобно, это рядом с Клубом… Так ты не поднимешься на трибуну поболтать с женским полом? Тогда прощай… Графиня Гувариньо сегодня — настоящий шик! И она жаждет любовника! Гуд бай!

Карлос видел графиню; разговаривая с доной Марией, виконтессой де Алвин и Жоаниньей Вилар, она не переставала призывать его беспокойным взглядом и поминутно то закрывала, то распускала большой черный веер. Но он не отвечал на ее призывы и продолжал стоять на ступеньке трибуны; рассеянно закурил, весь во власти слов, услышанных им от Дамазо, слов, которые провели в его душе сияющую борозду надежды. Теперь, когда он знал, что она в Лиссабоне одна и живет в доме Кружеса, ему казалось, что он уже познакомился с нею; он ощущал себя совсем близко от нее: ведь он мог в любую минуту переступить порог этого дома и подняться по ступенькам, по которым поднималась она. Его воображение уже рисовало ему предстоящую встречу, случайно оброненное слово, нечто неуловимое, что тончайшей нитью все более и более будет связывать их судьбы… И тут им овладело ребяческое нетерпение: отправиться туда сегодня же, сейчас же, и на правах друга Кружеса подняться по лестнице, постоять перед ее дверью — быть может, он услышит ее голос или звук фортепьяно, уловит нечто связанное с ее жизнью.

Взгляд графини не оставлял его в покое. Карлос, раздраженный, подошел к ней; она покинула дам и, прогуливаясь с Карлосом, снова заговорила с ним о Сантарене. Но он весьма сухо объявил ее затею нелепой.

— Почему?

Как почему? По всему. Все это опасно, неудобно и смешно… Ей, женщине, простительны подобные романтические фантазии, но он — мужчина и должен сообразовывать свои поступки со здравым смыслом.

Кровь бросилась ей в лицо; она закусила губу. Здравый смысл тут ни при чем. Она видит его холодность. Она стольким рискует, а он не может ради нее примириться с неудобствами всего на одну ночь!..

— Нет, вовсе не это!..

Но тогда что же? Он боится? Но это нисколько не опаснее, чем их встречи в доме тети. Никто ее не узнает в парике, под вуалью, закутанную в water-proof. Они приедут ночью и сразу займут номер в отеле, откуда не будут выходить; ее горничная избавит их от необходимости обращаться к гостиничным слугам. А на следующий день она ночным поездом уедет в Порто, и все… В этой безудержной настойчивости она вела себя, как мужчина, как соблазнитель в пылу упорной страсти, искушая его, возбуждая своим желанием; а он, подобно женщине, страшился, тайно вожделея. Карлос чувствовал это. Его сопротивление ей, предлагающей ему ночь любви, становилось смехотворным; в то же время от ее полуоткрытой груди исходил столь неистовый жар, что мало-помалу его упорство растопилось. Его взгляд зажегся ответным желанием, и, когда это вспыхнувшее пламя мгновенно отразилось в ее черных, влажных, жаждущих глазах, суливших ему тысячи любовных наслаждений, он, побледнев, пробормотал:

— Ну что ж, прекрасно… Завтра ночью, в Сантарене…

В ту же минуту вокруг послышались какие-то иронические восклицания: одна-единственная лошадь, проскакав круг мирным галопом, не спеша прошла финиш, словно наездник совершал воскресную прогулку по Кампо-Гранде. Публика не могла уразуметь, что это за странные скачки, в которых участвует одна-единственная лошадь, но тут в сиянии лучей спускавшегося над рекой солнца вдруг показалась несчастная белая кляча: она резко и коротко дышала и шла из последних сил, нещадно погоняемая жокеем, одетым в красно-черные цвета. Когда наконец она достигла финиша, пришедший раньше наездник успел отдать лошадь груму и вернуться пешком к финишному столбу, где и стоял, опершись о веревку, и беседовал с приятелями.

Зрители при виде запоздавшей клячи так и покатились со смеху. И это скачки на Королевский приз!

После этих позорных скачек состоялась еще одна — на Утешительный приз, но публика уже утратила всякий интерес к лошадям. Очарованные тихой и сияющей красотой вечера, многие дамы, последовав примеру виконтессы де Алвин, спустились на поле, устав от долгого сидения на трибуне. Появились еще стулья; и повсюду на примятой траве расположились группы, оживляемые светлым платьем или ярким пером на шляпе; и словно в гостиной раскуривались папиросы и завязывались беседы. В кружке доны Марии и виконтессы де Алвин замышлялся грандиозный пикник в Келуше. Аленкар и Гувариньо обсуждали реформу школьного образования. Подавляя всех своей массивностью, баронесса фон Грабен, окруженная дипломатами и юнцами с биноклями на шее, чревовещала о Доде, которого она находила tres agreable[91]. И к тому времени, когда Карлос покидал ипподром, скачки были забыты и все наслаждались этим soiree на чистом воздухе, где слышался негромкий говор, шуршанье вееров и отдаленные звуки штраусовского вальса.

Карлос после долгих поисков Крафта нашел его в буфете в обществе Дарка и других — они продолжали пить шампанское.

— Я должен вернуться в Лиссабон, — сказал Карлос Крафту, — и поеду в фаэтоне. Прости, что вынужден так нелюбезно тебя оставить. Как освободишься, приезжай в «Букетик».

— Я отвезу его, — закричал Варгас; галстук у него съехал на сторону. — Я отвезу его в коляске. Я о нем позабочусь… Крафта я беру на себя… Дать расписку? Здоровье Крафта, этот англичанин мне по вкусу… Урра!

— Урра! Гип, гип, урра!

Вскоре, гоня во весь опор, Карлос выехал на Шиадо и свернул на улицу Святого Франциска. Он ехал в странном и сладостном смятении, уверенный, что она теперь одна в доме Кружеса. Взгляд, который она бросила ему из кареты в их последнюю встречу, звал его; бурное пробуждение неясных надежд возносило душу к небесам.

Когда он подъехал к дому, чья-то рука не спеша задернула шторы на одном из окон. Тихая улица уже погружалась в сумерки. Бросив кучеру поводья, Карлос пересек патио. Он ни разу не был у Кружеса и никогда не поднимался по этой лестнице; она показалась ему отвратительной: не устланная ковром, с голыми, грязными стенами, белевшими в сгущавшейся темноте. Так вот где она живет. Он с благоговением остановился у трех окрашенных синей краской дверей: средняя была наглухо закрыта и подперта соломенной скамейкой. У правой двери висел колокольчик с большим шаром на конце веревки. За дверьми не слышалось ни малейшего шороха: эта тяжелая тишина и медленно задернутые шторы словно окружали обитателей квартиры атмосферой одиночества и недоступности. Карлоса охватило отчаяние. Что, если теперь, в отсутствие мужа, она станет вести жизнь замкнутую и уединенную? И он больше не сможет увидеть ее и посмотреть ей в глаза?

В растерянности он поднялся на этаж выше, к Кружесу. Он даже не знал, как он объяснит ему свой неожиданный и неуместный визит… И почувствовал облегчение, когда вышла служанка и сказала, что молодого сеньора нет дома.

Выйдя на улицу, Карлос сам взял поводья и не торопясь направил фаэтон к Библиотечной площади. Затем, шагом, вернулся вновь к дому Кружеса. За белой шторой теперь виднелся слабый свет. Карлос остановился и долго созерцал его, словно свет звезды.

Подъехав к «Букетику», Карлос увидел Крафта: весь в пыли, тот выходил из наемной коляски. Они задержались у дверей; расплачиваясь с кучером, Крафт рассказал Карлосу, чем кончились скачки. Один из двух участников скачек на Утешительный приз упал с лошади почти у самого финишного столба, но, слава богу, не разбился; а уже во время разъезда зрителей Варгас, прикончивший в буфете третью бутылку шампанского, избил до полусмерти официанта.

— И потому, — заключил Крафт, кончив свои расчеты с кучером, — эти скачки были хороши согласно старому шекспировскому изречению: «Все хорошо, что хорошо кончается».

— Удар кулака, — отвечал Карлос со смехом, — и впрямь можно считать удачно поставленной точкой.

Подошел старый привратник с письмом для Карлоса. Посыльный принес его за несколько минут до того, как сеньор вернулся.

Длинный конверт, запечатанный сургучом, с оттиснутой на нем гербовой печатью, был надписан женским почерком по-английски. Карлос тут же вскрыл его, и первая же строчка произвела в нем столь счастливую перемену, вызвала столь радостное изумление, мгновенно озарив его лицо, что Крафт спросил, улыбаясь:

— Любовное приключение? Или наследство?

Карлос, покраснев, поспешно спрятал письмо и пробормотал:

— Да нет, просто приглашение посетить больного…

Да, это было приглашение к больному, но начиналось оно так: «Мадам Кастро Гомес почтительно просит сеньора Карлоса да Майа об одолжении…» И далее в нескольких словах она излагала свою просьбу: посетить их завтра утром, как можно ранее, для осмотра заболевшего члена семьи.

— Пойду переоденусь, — сказал Крафт. — Ужин в половине восьмого?

— Да, да, ужин, — отвечал Карлос, не понимая, о чем его спрашивает Крафт, и, словно в экстазе, улыбался блаженной улыбкой.

Он быстрым шагом прошел к себе и, не снимая шляпы, перед окном вновь и вновь перечитал карточку, восхищенно вглядываясь в почерк и жадно вдыхая еле ощутимый аромат духов. Карточка была помечена вечером нынешнего числа. Выходит, когда он стоял перед ее дверью, она уже писала ему; и к нему были обращены ее мысли — даже если она просто выводила буквы, из которых складывается его имя. Больна явно не она сама. Если бы заболела Роза, вряд ли бы ее мать писала так официально о «заболевшем члене семьи». Быть может, заболел этот почтенный седовласый негр? Или мисс Сара, да будет она вовеки благословенна за то, что просила тогда пригласить к девочке доктора, понимающего по-английски… Так или иначе, кто-то лежит там в постели, и она сама проведет его к больному по коридорам дома, который еще несколько минут назад был для него, как он думал, закрыт и недоступен навсегда!.. И вдруг эта драгоценная карточка, эта сладостная просьба посетить ее дом, теперь, после того, как она уже видела его, видела, как Роза махала ему на прощанье рукой, — нет, во всем этом был глубокий, волнующий смысл…

Если бы она не уловила и не приняла его почтительную любовь, так нескрываемо, до невозможности явственно выраженную его взглядом в те мимолетные секунды, когда встретились их глаза, она не обратилась бы к нему, а пригласила бы другого врача, из клиники, или какого-нибудь врача-иностранца. Нет, нет: тогда она отвечала ему взглядом, а теперь открыла перед ним двери своего дома. При этой мысли его пронзило чувство несказанной благодарности, в смятенном порыве он готов был упасть к ее ногам и без конца целовать с благоговением край ее платья, не желая ничего больше и ничего больше не прося…

Когда Крафт немного погодя спустился к ужину — во фраке и крахмальной сорочке, белокурый, благоухающий свежестью и невозмутимый, — Карлос, по-прежнему в пропыленной одежде и даже не сняв шляпы, расхаживал по комнате, весь во власти радостного волнения.

— От тебя прямо исходит сияние, старина! — воскликнул Крафт; держа руки в карманах, он подошел к Карлосу и на секунду устремил на него пытливый взгляд с высоты своего сверкающего белизной воротничка. — Ты весь пылаешь… Мне кажется, я вижу нимб у тебя на затылке!.. Но что бы с тобой ни произошло, пусть это будет к твоему благу!

Карлос, словно очнувшись от сладкого сна, потянулся, улыбаясь. Потом молча взглянул на Крафта, пожал плечами и пробормотал:

— Человек, когда с ним что-то случается, никогда не знает, послужит ли это в конечном счете ему к добру или к худу.

— Как правило, к худу, — заключил Крафт холодно, подходя к зеркалу поправить и без того безукоризненно повязанный белый галстук.

XI

На следующее утро Карлос, поднявшись рано, отправился пешком на улицу Святого Франциска к мадам Гомес. На лестничной площадке, в полутьме, куда еле-еле пробивался свет из слухового окна, кого-то ждала закутанная в шаль старуха с платком на голове, печально сидевшая на краешке соломенной скамейки. В распахнутую дверь был виден коридор, оклеенный безобразными желтыми обоями. Часы лениво пробили десять.

— Вы уже звонили? — спросил Карлос у старухи, приподнимая шляпу.

Слабый старческий голос ответил ему из-под низко опущенного платка:

— Да, сеньор. И мне любезно ответили. Сеньор Домингос, слуга, сейчас придет…

В ожидании слуги Карлос стал прохаживаться по площадке. С верхнего этажа доносилась веселая детская кутерьма, и слуга Кружеса с шумом мыл лестницу, отчаянно насвистывая фадо. Ненадолго он смолк, а затем вновь принялся насвистывать уже другое нескончаемое фадо. Старуха в черной шали испустила приглушенный вздох. Где-то в комнатах запела канарейка; тогда Карлос в нетерпении дернул шнур колокольчика.

На звонок поспешно выбежал лакей с рыжими бакенбардами, в аккуратно застегнутой фланелевой куртке; он держал в руке прикрытую салфеткой тарелку; увидев Карлоса, он так опешил, что отшатнулся к дверям, и из тарелки на пол пролился соус.

— О! Сеньор дон Карлос Эдуардо, сделайте одолжение, входите!.. Что же это я! Будьте добреньки, обождите минуточку, я сейчас открою гостиную… Возьмите, сеньора Аугуста, возьмите тарелку, да не пролейте соус! Госпожа еще пришлет вам портвейну… Простите, ваша милость, сеньор дон Карлос… Пожалуйте сюда, сеньор…

Отодвинув красную репсовую портьеру, лакей ввел Карлоса в просторную, с высоким потолком, гостиную, оклеенную обоями в синих букетах; два ее балкона выходили на улицу Святого Франциска; поспешно подняв легкие белые шторы, лакей вдруг обратился к Карлосу: разве его милость не помнит Домингоса? Карлос, всмотревшись в веселое лицо слуги, торопливо опускавшего закатанные рукава, признал его по рыжим бакенбардам. Это и вправду был Домингос, превосходный слуга, который в начале зимы служил у них в «Букетике» и покинул их из-за яростных патриотических распрей с поваром-французом.

— Я тебя не разглядел, Домингос! — сказал Карлос— На лестнице было темно… Разумеется, я тебя прекрасно помню. Так ты теперь здесь, да? И доволен?

— Очень доволен, сеньор… Сеньор Кружес ведь тоже здесь живет, наверху…

— Я знаю, знаю…

— Потерпите еще капельку, ваша милость, пока я доложу о вас сеньоре доне Марии Эдуарде…

Мария Эдуарда! В первый раз Карлос услышал ее имя; прекрасное имя — и столь созвучное ее величавой Красоте! Мария Эдуарда, Карлос Эдуардо. И это совпадение в их именах! Кто знает, не предрекает ли оно совпадение их судеб?!

Домингос, уже выходя из гостиной, остановился и произнес с доверительной улыбкой:

— Заболела гувернантка, мисс Сара…

— А! Гувернантка?

— Да, сеньор, со вчерашнего дня ее знобит и грудь заложило…

— А!..

Домингос помедлил еще немного, с обожанием глядя на Карлоса.

— А что ваш дедушка, сеньор, в добром здравии?

— Благодарю, Домингос, он здоров.

— Ваш дедушка — замечательный господин! Второго такого не сыщешь во всем Лиссабоне!

— Благодарю, Домингос, благодарю…

Когда слуга наконец удалился, Карлос, стягивая перчатки, с неторопливым любопытством осмотрел гостиную. Пол был затянут новым ковром, возле дверей — старинный рояль в белом чехле; на этажерке с иллюстрированными журналами и нотами увядали в японской вазе три прекрасные белые лилии; стулья обиты красным репсом, а возле софы распласталась старая тигровая шкура. И здесь, как и в отеле «Центральный», обычная обстановка меблированного жилья обрела штрихи, свидетельствующие о вкусе и привычке к комфорту: новые кретоновые гардины сочетались с синим рисунком обоев гораздо удачнее, чем традиционные муслиновые; небольшое мавританское бюро — Карлос вспомнил, что видел его недавно в лавке старого Абраама, — заполняло наиболее неуютный угол гостиной; плюшевую скатерть на овальном столе почти полностью скрывали разложенные на ней книги в красивых переплетах, альбомы, два бронзовых японских кубка, цветочная ваза дрезденского фарфора в виде корзины и разные художественные безделушки, которые явно не могли принадлежать мамаше Кружеса. И все эти вещи в гостиной, казалось, источали какой-то особый, тонкий аромат — тот, что Карлос почувствовал еще тогда, в отеле: в нем преобладало благоухание жасмина…

Внимание Карлоса привлекла прелестная ширма из простого холста с вышитыми по нему букетами: ею был огорожен возле окна небольшой уединенный уголок. Там стоял низкий стульчик, обтянутый алым атласом, с подушкой для ног; столик, на котором лежало брошенное впопыхах шитье, модные журналы, свернутое рукоделие и в корзиночке — ворох разноцветных мотков шерсти. А на мягком сиденье стула, свернувшись клубочком, расположилась та самая шотландская собачка, что снилась Карлосу то легко бегущей по Атерро вслед за ослепительной хозяйкой, то дремлющей на ее коленях…

— Bonjour, mademoiselle, — тихонько проговорил Карлос, желая завоевать расположение собачки.

Собачка тут же вскочила и, навострив уши, уставилась на незнакомца сквозь нависшую над мордой шерсть своими агатовыми глазками, изучая его с почти человеческой подозрительностью. Карлос замер, испугавшись, что она сейчас залает. Но собачка, вдруг воспылав к нему любовью, лениво растянулась на стуле брюшком вверх, предлагая Карлосу погладить ее. Карлос стал чесать и гладить ей брюшко и внезапно услыхал легкие шаги по ковру. Он оглянулся — перед ним стояла. Мария Эдуарда.

Он ждал ее, но все равно ее появление потрясло его, и он низко склонился перед ней не только в знак почтения, но и чтобы скрыть бросившуюся ему в лицо кровь. Она, в простом облегающем платье из черной саржи с английским воротничком и приколотой на груди розой с двумя зелеными листьями, села возле овального стола, складывая кружевной платочек. Повинуясь ее приглашению, Карлос в замешательстве присел на край софы. После минутного молчания, преисполненного для Карлоса глубины и торжественности, Мария Эдуарда заговорила — и ее мелодичный голос золотой россыпью зазвучал в ушах Карлоса.

Не в силах победить овладевшее им смятение, Карлос с трудом улавливал смысл ее слов: она благодарила его за заботы о Розе, а он смотрел на нее и с каждым мгновением открывал в ней новое очарование, новые приметы ее совершенства. Ее волосы не были белокурыми, как это привиделось ему издали на солнечном свету; в них сочетались два оттенка: светло— и темно-каштановый; они были густы и слегка вились надо лбом. Темные глаза смотрели серьезно, но при этом в их глубине он различал плохо спрятанную нежность. Разговаривая, она временами по привычке складывала ладони на коленях, и Карлосу казалось, что сквозь узкие саржевые рукава с белыми манжетами он ощущает всю прелесть, белизну, мягкость и теплоту ее рук.

Мария Эдуарда замолчала, и Карлос вынужден был заговорить, чувствуя, как кровь снова прилила к его лицу. И хотя он уже знал от Домингоса, что больна гувернантка, он не нашел ничего лучшего чем спросить:

— Но сейчас больна не ваша дочка, сеньора?

— О, слава богу, нет!

И Мария Эдуарда рассказала ему все то, что он ранее слышал от Домингоса: вот уже два дня, как англичанка нездорова, ей трудно дышать, у нее кашель и озноб…

— Мы вначале предполагали, что это легкая простуда, но вчера ей стало хуже, и я прошу вас поскорее ее осмотреть…

Она встала и дернула за длинный шнур колокольчик, висевший у рояля. Из ее высокой прически сзади выбивались золотые тонкие завитки, подчеркивая молочную белизну ее шеи. В этой заурядной гостиной, с обитой репсом мебелью и грязным оштукатуренным потолком, Мария Эдуарда выглядела еще более ослепительной, величественной и неприступной; и Карлос подумал, что не осмелится здесь глядеть на нее с тем нескрываемым обонянием, как при их встречах на улице.

— Какая у вас очаровательная собачка, сеньора! — произнес он с улыбкой, видя, что Мария Эдуарда вновь села на свое место; в эту банальную фразу он постарался вложить всю свою нежность.

Она тоже улыбнулась, отчего у нее на подбородке появилась ямочка, придававшая ее строгим чертам прелестную живость. И, захлопав в ладоши, она воззвала к собачке за ширму:

— Ниниш! Тебе расточают комплименты; вырази же благодарность!

Ниниш вылезла, зевая. Карлос нашел весьма милой ее кличку Ниниш. Забавно, что у него была итальянская борзая, которую тоже звали Ниниш…

Вошла горничная — та самая худая и веснушчатая девица с дерзким взглядом, которую он видел в отеле «Центральный».

— Мелани проведет вас к мисс Саре, — сказала Мария Эдуарда. — Я не пойду с вами: мисс Сара очень застенчива и вечно боится, как бы не причинить беспокойства, в моем присутствии она станет уверять вас, что здорова и лечить ее не надо…

— Понимаю, понимаю, — пробормотал Карлос, улыбаясь и по-прежнему пребывая в состоянии блаженного восторга.

И ему почудилось, что в глубине ее взора блеснуло что-то горячее и нежное.

Со шляпой в руке Карлос шел за горничной по коридору, удивляясь приметам домашней жизни и чувствуя радость причастности к ней. Сквозь полуоткрытую дверь ванной комнаты он смог разглядеть край ванны и висевшие рядом с ней длинные турецкие банные халаты. В другой комнате на столе выстроились в ряд, вероятно, недавно вынутые из ящика, бутылки с минеральной водой «Saint-Galmier» и «Vals». И во всех этих немудреных, будничных подробностях Карлос видел привычку к жизни утонченной и роскошной.

Мелани отдернула льняную портьеру и ввела его в светлую, чистую комнату; бедная мисс Сара сидела на своей узкой железной кроватке, одетая так, словно она собралась на воскресную службу в приходскую церковь: на шее у нее красовался синий бант, а ее волосы были гладко-прегладко уложены с помощью щетки. На столике у изголовья аккуратной стопкой лежали английские журналы и стоял стакан с двумя великолепными розами; и вся комната сияла строгим порядком и чистотой, начиная с покрытого кружевной накидкой комода, с портретами членов английской королевской фамилии, и кончая туфельками и ботинками, начищенными до блеска и расставленными по ранжиру на сосновой полке.

Не успел Карлос присесть, как мисс Сара сразу же, краснея и заходясь кашлем, объявила ему, что она совсем здорова. Это все сеньора — она так добра и заботлива — заставила ее лечь в постель. А ей невыносимо пребывать в праздности, без дела, и именно теперь, когда мадам совсем одна в этом доме, где нет даже сада. Девочке негде играть и не с кем пойти на прогулку… И мадам вынуждена жить, как в тюрьме…

Карлос утешал ее, щупая пульс. Но когда он захотел ее прослушать, бедная мисс вся залилась краской и, плотней запахивая на груди платье, все допытывалась, неужели это решительно необходимо… Да, разумеется, необходимо… Правое легкое оказалось отчасти затронутым, и, прослушивая ее, он задал ей несколько вопросов о ее семье. Она рассказала, что родилась в Йорке, в семье священника; у нее четырнадцать братьев; все они потом переселились в Новую Зеландию, и все как на подбор отличаются отменным здоровьем. Она из всех детей вышла самая хилая, и отец, видя, что она в семнадцать лет весит всего сто двадцать фунтов, стал обучать ее латыни, решив определить в гувернантки.

Но все же, продолжал расспрашивать Карлос, не было ли у кого-нибудь в их семье слабых легких? Мисс Сара улыбнулась. О нет! Ее мать еще жива. А отец дожил до глубокой старости и умер оттого, что его зашибла копытом лошадь.

Карлос встал и, уже взявшись за шляпу, задумался, глядя на гувернантку. Та, сама не зная отчего, погрустнела, и ее маленькие глазки наполнились влагой. Услышав же, что ей нужно всячески беречься и по крайней мере недели две не выходить из комнаты, мисс Сара опечалилась еще пуще, и две робкие слезинки скатились с ее ресниц. Карлос отечески погладил ее по руке.

— Oh! Thank you, sir![92] — вконец растроганная, прошептала она.

В гостиной Карлос застал Марию Эдуарду за составлением букетов; возле нее стояла большая корзина, полная цветов, а на коленях лежала целая охапка гвоздик. Сноп солнечных лучей, протянувшись по ковру, замер у ее ног; и шерстка Ниниш, примостившейся рядом, засверкала, словно сотканная из серебряных нитей. На улице, под окнами, в ликовании чудесного солнечного утра шарманка наигрывала вальс из «Мадам Анго». Наверху снова началась детская беготня.

— Ну как? — воскликнула Мария Эдуарда, оборачиваясь к Карлосу; ее рука с гвоздиками замерла в ожидании.

Карлос успокоил ее. У бедной мисс Сары легкий бронхит и небольшая лихорадка. Во всяком случае, ей следует поберечься и не выходить…

— Вы правы! И, верно, ей нужно лекарство, не правда ли?

Она сбросила оставшиеся гвоздики с колен в корзину, встала и подошла к маленькому секретеру черного дерева, стоявшему в простенке между окон. Открыв его, Мария Эдуарда достала бумагу для рецепта, приготовила новое перо. Ее хлопоты волновали Карлоса: как будто ее нежные пальцы, касаясь всех этих предметов, касались его самого…

— О, сеньора! — бормотал он. — Мне достаточно карандаша…

Он присел за секретер, и его взгляд с умиленным любопытством переходил с вещицы па вещицу; ведь ее руки каждодневно дотрагивались до любой из них — вот гагатовая печать на старой расчетной книге, ножик из слоновой кости с серебряной монограммой, вазочка из саксонского фарфора с марками — и все разложено с четкой аккуратностью, столь гармонирующей с ее чистым профилем. Шарманка на улице смолкла, дети наверху угомонились. И, выписывая рецепт, Карлос слышал ее легкие шаги: Мария Эдуарда расставляла в гостиной вазы с цветами…

— Какие у вас прекрасные цветы, сеньора! — воскликнул Карлос, обернувшись к ней, в то время как его рука не спеша дописывала рецепт.

Мария Эдуарда, стоя возле мавританского бюро, расправляла листья у роз, красовавшихся в желтой индийской вазе.

— Цветы освежают воздух, — сказала она. — Но я думала, что в Лиссабоне цветов больше и они красивее. Нет цветов прекраснее, чем во Франции… Вы не согласны со мной?

Карлос не отвечал, неотрывно глядя на нее и думая о том, как он был бы счастлив остаться здесь навсегда, в этой красной репсовой гостиной, полной света и тишины, и любоваться столь обожаемой им женщиной сквозь зеленые листья на стеблях роз!

— В Синтре прекрасные цветы, — наконец произнес он.

— О, Синтра — это истинное чудо! — отозвалась Мария Эдуарда, не отводя глаз от букета. — Ради нее одной стоит приехать в Португалию.

Тут всколыхнулась репсовая портьера и вбежала Роза, в белом платьице и черных шелковых чулочках; ее черные локоны разметались по плечам; в руках она держала свою большую куклу. При виде Карлоса девочка остановилась как вкопанная, еще крепче прижав к груди Крикри в одной сорочке.

— Разве ты не узнаешь своего доктора? — спросила Мария Эдуарда дочку и снова села возле корзины с цветами.

Роза заулыбалась, и ее личико слегка порозовело. Вся черно-белая, похожая на ласточку, девочка была само очарование: тоненькая, грациозная, синеглазая, по-взрослому покрасневшая от радостного изумления. Когда Карлос протянул ей руку в честь возобновления прежнего знакомства, она, встав на цыпочки, потянулась к нему розовыми, как бутон, губками. Но Карлос едва осмелился поцеловать ее в голову.

Потом он пожал ручку своей давней знакомой Крикри. И тут Роза вспомнила, зачем она прибежала в гостиную.

— Где ее robe-de-chambre, мама? Я не могу найти robe-de-chambre Крикри. И она до сих пор не одета… Скажи, ты знаешь, где ее robe-de-chambre?

— Посмотрите на эту неряшку! — с шутливым упреком покачала головой мать. — У Крикри ведь есть свой комод и шкаф, почему же ее вещи теряются? Они должны быть на месте, не так ли, сеньор Карлос да Майа?

Карлос с рецептом в руке улыбался, не зная, что сказать, в восторге оттого, что проник столь неожиданным образом в милые семейные недоразумения.

Малышка меж тем подошла к матери и тянула ее за руку, повторяя капризным голоском:

— Скажи… Ты — недобрая… Где robe-de-chambre, скажи…

Кончиками пальцев Мария Эдуарда поправила белый шелковый бант на голове у девочки. И сказала уже строго:

— Хорошо, хорошо, успокойся… Ты знаешь, я не занимаюсь гардеробом Крикри. Ты должна сама следить, чтобы ее вещи были в порядке. Спроси у Мелани.

Роза, тоже став серьезной, повиновалась матери и, покидая гостиную, поклонилась Карлосу, как взрослая дама:

— Bonjour, monsieur…

— Она очаровательна! — прошептал он.

Мать улыбнулась. Она закончила букет из гвоздик и теперь внимательно слушала Карлоса; он, положив на стол рецепт и устроившись в кресле, не спеша давал ей рекомендации относительно диеты, в которой нуждалась мисс Сара, а также объяснил, что гувернантке следует принимать по три ложки кодеиновой микстуры каждые три часа.

— Бедная Сара! — сказала Мария Эдуарда. — И что удивительно: она приехала сюда с предчувствием, почти уверенная в том, что в Португалии она непременно заболеет…

— Теперь бедняжка проникнется к ней неприязнью!

— О! Португалия ей давно внушает ужас! Для нее здесь слишком жарко, и всюду нехорошо пахнет, а народ грубый… Она боится, что на нее могут напасть на улице… Мисс Сара очень несчастна здесь и страстно хочет отсюда уехать…

Карлос посмеялся над столь ярко выраженным английским неприятием португальской жизни. Впрочем, во многом милая мисс Сара не так уж неправа…

— А как вы себя чувствуете здесь, в Португалии, сеньора?

Она пожала плечами словно в нерешительности.

— Хорошо. Почему бы нет… Ведь это моя родина.

«Ее» родина!.. А он полагал, что она бразильянка!

— Нет, я португалка.

Они замолчали. Мария Эдуарда, взяв со стола большой черный веер, расписанный цветами, лениво раскрыла его. И Карлос, сам не зная почему, ощутил, как новая волна нежности залила его сердце. Потом она рассказала ему о своем путешествии: оно было таким приятным; она обожает путешествовать по морю; восхитительным было утро, когда они приплыли в Лиссабон: темно-синее небо, и море, тоже синее-синее, и жар теплого климата… Но едва они сошли на берег, начались неприятности. Их апартаменты в отеле «Центральный» оказались ужасно неудобными. Ниниш всю ночь страдала расстройством желудка. Потом в Порто случилось это происшествие…

— Да, да, — подхватил Карлос, — ваш супруг на Новой площади…

Лицо Марии Эдуарды выразило удивление. Откуда ему известно? Ах да, вероятно, от Дамазо…

— Вы с ним ведь очень дружны?..

После легкой заминки, смысл которой она поняла, Карлос ответил:

— Да… Дамазо довольно часто бывает в «Букетике». Но я с ним знаком всего несколько месяцев…

Она широко раскрыла глаза, явно изумленная.

— С Дамазо? Но он говорил мне, что вы выросли вместе и даже состоите в родстве…

Карлос только пожал плечами и улыбнулся:

— Это всего лишь фантазия… Но если она делает его счастливым…

Мария Эдуарда ответила улыбкой, тоже слегка пожав плечами.

— Ну и как вам, сеньора, — продолжал Карлос, не желая больше говорить о Дамазо, — как вам живется в Лиссабоне?

Лиссабон ей нравится; так хороши эти сине-белые краски южного города… Но, увы, комфортом он похвалиться не может… И она еще не постигла здешнего образа жизни: что его определяет — простота вкусов или бедность?

— Простота, дорогая сеньора. Простота дикарей…

Она рассмеялась:

— Я бы выразилась иначе. Думаю, что мы просты, как греки: они довольствуются тем, что едят оливки и созерцают синеву небес…

Карлос восхитился ее словами: его сердце так и рванулось к ней.

Мария Эдуарда более всего жаловалась на отсутствие комфорта в домах; безвкусная мебель, все так запущено, неопрятно. Вот и этот дом — сущее несчастье. Ужасная кухня, двери не закрываются. В столовой висят морские и сельские пейзажи, которые лишают ее аппетита…

— Кроме того, — прибавила она, — невыносимо не иметь при доме даже крошечного садика, где бы малышка могла побегать и порезвиться…

— Да, в Лиссабоне нелегко найти удобное жилище, и еще с садом, — отвечал Карлос.

Он обежал взглядом стены, грязную штукатурку потолка и вспомнил вдруг дом Крафта с видом на реку, привольный простор, аллею с цветущей акацией…

К счастью, сказала Мария Эдуарда, дом снят лишь на месяц, а затем все то время, что она еще пробудет в Португалии, она хочет провести где-нибудь на побережье.

— Так мне рекомендовал мой врач в Париже, доктор Шаплен.

Доктор Шаплен? Карлос отлично знает доктора Шаплена. Он слушал его лекции и даже бывал у него в загородном доме неподалеку от Сен-Жерменского предместья. Он — великолепный врач, светило в нашей медицине!

— У него такое доброе сердце! — Лицо Марии Эдуарды осветилось улыбкой, глаза засияли.

Общая привязанность к старому доктору мгновенно сблизила их еще больше: они оба в эту минуту обожали его и долго еще продолжали говорить о нем, наслаждаясь растущим согласием их собственных сердец.

Славный доктор Шаплен! Какое у него благородное, одухотворенное лицо!.. И его неизменная шелковая шапочка…

И непременный цветок в петлице фрака… Без сомнения, он — лучший из практикующих врачей со времен Труссо.

— И мадам Шаплен, — прибавил Карлос, — тоже очаровательна… Не правда ли?

Но Мария Эдуарда не была знакома с мадам Шаплен.

Часы лениво пробили одиннадцать. И Карлос встал, завершая этот столь кратковременный, но незабываемый и приятнейший визит…

Она протянула ему руку, и Карлос вновь чуть заметно покраснел, ощутив мягкость и прохладу ее ладони. Он попросил передать привет мадемуазель Розе. Уже в дверях, отдергивая портьеру, он обернулся, чтобы еще раз на прощанье поймать провожающий его ласковый взгляд.

— До завтра! — вдруг воскликнула она, улыбаясь.

— Да, да, до завтра.

Домингос ждал его на лестничной площадке, в ливрейном фраке, тщательно причесанный, улыбающийся:

— Что-нибудь опасное, сеньор?

— Нет, ничего, Домингос… Рад был видеть тебя здесь.

— И я тоже рад был вас видеть, сеньор. До завтра, сеньор.

— До завтра.

Ниниш тоже выбежала на площадку. Карлос наклонился и нежно погладил собачку, приговаривая с нескрываемой радостью:

— До завтра, Ниниш!

До завтра! Возвращаясь в «Букетик», Карлос повторял эти слова — единственное, что он осознавал в ослепительном тумане, заполнившем его душу. Сегодня для него день кончился, но минуют томительные дневные и ночные часы — и он вновь войдет в красную репсовую гостиную, где она будет ждать его в том же саржевом платье, так же расправляя зеленые листья вокруг стебля розы…

Проходя по Атерро, в летней пыли и грохоте экипажей, он видел лишь эту гостиную, устланную новым ковром, — светлую, тихую, просторную; какая-то ее фраза вспомнилась ему, и он слышал золотой тембр ее голоса; то вдруг перед его глазами сверкали камни ее колец, погруженных в шерстку Ниниш. Она казалась ему еще более прекрасной теперь, когда он узнал, как обворожительно она улыбается, как она умна и сколько у нее вкуса; и эта бедная, больная старуха у дверей, которой она послала бутылку портвейна, — разве это не говорит о ее доброте? Его наполняло счастьем сознание, что больше ему не придется рыскать по городу, словно бродячему псу, в надежде где-нибудь встретить случайно взгляд ее черных глаз; теперь ему достаточно подняться по лестнице — и перед ним откроются двери ее дома; и вся его жизнь вдруг предстала перед ним легкой, безмятежной, лишенной сомнений и колебаний.

В «Букетике» Батиста вручил ему письмо.

— Когда вас не было, его принесла горничная-шотландка.

Письмо от графини! На крошечном листочке — два слова карандашом: «All right»[93]. Карлос в ярости скомкал его. Графиня Гувариньо!.. Со вчерашнего дня он, охваченный радостным волнением, и не вспоминал о ней! А ведь нынче вечером, через несколько часов, он должен сесть в поезд и затем выйти с ней вместе в Сантарене, где в отеле им предстоит ночь любви! И он вчера обещал ей это; а она, верно, уже приготовилась: устрашающий парик и необъятный water-proof; все all right… В эту минуту Карлос презирал графиню, находил ее смешной и глупой. Ясно как день, что он не поедет с ней, ни за что, никогда! Но все же ему придется ехать на вокзал, бормотать какие-то невразумительные объяснения, видеть ее отчаяние, глаза, полные слез. Какая тоска!.. Он уже ненавидел ее за все это.

Когда Карлос вышел к завтраку, Крафт и Афонсо, сидя за столом, говорили как раз о графе Гувариньо, обсуждая его статьи, которые тот продолжал неукоснительно публиковать в «Коммерческой газете».

— Вот болван! — прошипел Карлос, изливая на политические творения мужа ярость, вызванную любовными домогательствами жены.

Афонсо и Крафт посмотрели на него с изумлением: Крафт обвинил его в неблагодарности. Откуда такая жестокость: ведь на всем свете не сыщешь подобной восторженной привязанности, каковую сей государственный муж питает к Карлосу…

— Вы просто не можете себе этого вообразить, сеньор Афонсо да Майа! Это обожествление. Идолопоклонничество.

Карлос нетерпеливо пожал плечами. Афонсо же, невольно расположившись к человеку, столь безумно обожающему его внука, пробормотал добродушно:

— Бедный, я думаю, он вполне безобиден…

Крафт наградил старика аплодисментами:

— «Безобиден»! Великолепно сказано, сеньор Афонсо да Майа! «Безобидный» в сочетании с государственным деятелем, пэром, министром, законодателем — это просто находка! А он и вправду «безобидный»… И все они…

— Шабли? — предложил лакей.

— Нет, мне чаю.

И Крафт пояснил:

— Шампанское, что вчера мы пили на скачках для подогрева патриотических чувств, доконало меня… Теперь я должен по крайней мере педелю сидеть на молоке.

И они заговорили о скачках, о выигрыше Карлоса, о Клиффорде и о синем крепе Дамазо.

— Кто вчера был прекрасно одет, так это графиня Гувариньо, — заметил Крафт, помешивая чай. — Кремовое, оттененное черным, выглядит великолепно. Истинный туалет для скачек… C'etait un oeillet blanc panache de noir…[94] Ты не находишь, Карлос?

— Да, — процедил Карлос, — она была хороша.

Опять эта Гувариньо! Карлосу уже представлялось, что всю жизнь он только и слышит повсюду, как говорят о графине, и что, куда бы он ни направился, все пути приводят к ней. И тогда здесь же, за завтраком, он решил никогда с ней больше не видеться и послать ей записку, краткую и учтивую, с отказом безо всяких объяснений от поездки в Сантарен…

Однако, удалившись в кабинет, он долго курил, сидя перед листом бумаги, и не мог подобрать ни одной подходящей фразы: все выходило или нелепо, или грубо. Он не мог заставить себя начать записку банальным обращением «дорогая». Он чувствовал к ней необъяснимое физическое отвращение: о, он не вынес бы этой ночи и этого одуряющего запаха вербены; и Карлос вдруг припомнил, что ее кожа, которая еще недавно казалась ему атласной, там, где ее не касается пудра, имеет неприятный желтый оттенок… Он решил не писать ей. Вечером он поедет в Санта-Аполонию и в последнюю секунду перед отправлением поезда подбежит к окошку вагона и пробормочет свои извинения; у нее уже не будет времени для хныканья и упреков; он пожмет ей руку и простится навсегда…

Однако вечером, когда уже нужно было ехать на вокзал, как не хотелось ему жертвовать уютными часами, обычно проводимыми им в покойном кресле с сигарой!.. Крайне раздосадованный, он сел в экипаж, проклиная тот день, когда в голубом будуаре графини он, прельстившись подаренной ему розой и платьем цвета осенней листвы, вдруг упал с графиней на софу…

Он приехал в Санта-Аполонию за две минуты до отправления экспресса. И поспешил в конец почти пустого в этот час вокзала, чтобы купить перронный билет; ему пришлось ждать целую вечность, пока за окошечком кассы две медлительные руки наконец отсчитали ему сдачу.

Он вошел в зал ожидания и тут столкнулся с Дамазо в широкополой шляпе и дорожной сумкой через плечо. Дамазо, растроганный, схватил его за руки:

— О мой дорогой! Зачем ты себя утруждал? И откуда ты узнал, что я уезжаю?

Карлос не стал его разуверять, пробормотав, что ему сказал Тавейра, что он встретил Тавейру…

— Я никуда не собирался! — воскликнул Дамазо. — Сегодня утром — я еще нежился в постели — вдруг приносят телеграмму… Я был просто в ярости! И вообрази, какое несчастье!..

Тут Карлос разглядел, что Дамазо в трауре: черный креп на шляпе, черные перчатки, черные гамаши, плащ с черной каймой… Смущенный, он произнес:

— Тавейра мне сказал, что ты едешь, но больше ни о чем не говорил… У тебя кто-то умер?

— Мой дядя Гимараэнс.

— Тот, что в Париже? Друг Гамбетты?

— Нет, его брат, старший брат, он жил в Пенафьеле… Подожди меня здесь, я сейчас вернусь: пойду в кафе наполню фляжку коньяком. Я так расстроился, что забыл это сделать дома.

Все еще прибывали пассажиры: запыхавшиеся, в плащах, со шляпными картонками. Носильщики лениво катили тележки с багажом. Возле вагона, где у дверей стоял пузатый господин — по виду какое-то высокопоставленное лицо, — толпились, храня почтительное молчание, провожавшие его чиновники. У окна другого вагона всхлипывала под вуалью какая-то дама.

Карлос, увидев на одном из вагонов наклейку «Занято», подумал, что найдет там графиню. Но проводник преградил ему путь с таким негодованием, словно Карлос посягнул на святыню. Что ему надо, что ему здесь надо? Разве он не знает, что вагон предназначен для сеньора Карнейро?

— Я не знал.

— Так спросили бы, прежде чем входить, — проворчал проводник, все еще полный возмущения.

Карлос пробежал вдоль других вагонов, где пассажиры теснились, задыхаясь от громоздившихся повсюду пакетов и свертков; в одном из вагонов два господина громко спорили из-за мест, обвиняя друг друга в «невоспитанности»; в другом ребенок сучил ножками и заходился криком на руках у няни.

— Милый, какого черта ты здесь рыскаешь? — раздался позади него веселый голос Дамазо, и он обнял Карлоса за талию.

— Да так… Мне показалось, что едет маркиз.

Дамазо принялся сетовать на печальный долг, вынуждающий его тащиться в Пенафьел.

— И именно теперь, когда мне до зарезу надо быть в Лиссабоне! Когда мне чертовски везет с женщинами! Вот ведь проклятье!

Колокол возвестил об отправлении поезда. Дамазо нежно обнял Карлоса, вскочил в вагон, натянул на голову шелковую шапочку — и, высунувшись из двери, продолжал свои признания. Более всего он досадовал, что оставляет незавершенным это дельце на улице Святого Франциска. Экая незадача! Все ведь шло как нельзя лучше: этот субъект отбыл в Бразилию, она одна, да еще, что называется, под рукой, в двух шагах от Клуба!

Карлос слушал его рассеянно, то и дело поглядывая на освещенный циферблат вокзальных часов. Вдруг Дамазо чуть не подскочил от удивления:

— Смотри-ка, граф и графиня Гувариньо!

Карлос оглянулся, пораженный. Граф в шляпе и светлом пальто не спеша, как и подобает директору Компании, шел, сопровождаемый железнодорожным служащим высокого ранга, в мундире с золотыми галунами, который нес графскую картонку. Графиня в дорогом фуляровом плаще каштанового цвета, под пепельной вуалью, скрывавшей ее лицо и заложенной складками на шляпе, следовала за мужем с горничной-шотландкой, держа в руке букет роз.

Карлос поспешил к ним навстречу.

— И вы здесь, Майя?

— А вы уезжаете, граф?

Да, он тоже едет. Он решил сопровождать графиню в Порто, отпраздновать день рождения тестя… Ему пришло это в голову за час до отхода поезда, так что они едва не опоздали.

— Так вы тоже едете, Майа? Как приятно иметь вас попутчиком, Майа!

Карлос выпалил скороговоркой, что явился на вокзал лишь затем, чтобы проводить бедного Дамазо: тот едет в Пенафьел на похороны дядюшки.

Высунувшись из двери, Дамазо, в черных перчатках, с похоронным видом приветствовал графиню. И граф подошел пожать ему руку и выразить свое соболезнование.

Карлос, воспользовавшись этим кратким мгновеньем, успел прошептать графине:

— Как жаль!

— Он несносен! — ответила она, почти не разжимая губ и бросая сквозь вуаль убийственный взгляд в сторону графа. — Все было так прекрасно устроено, но тут он настоял, что поедет тоже!..

Карлос проводил их до резервированного специально для них купе в другом вагоне. Графиня заняла место у окна. А когда граф кисло-вежливым тоном посоветовал ей сесть лучше лицом по ходу поезда, она с нескрываемым отвращением швырнула в сторону букет и еще плотнее расположилась на сиденье; при этом они с графом злобно посмотрели друг на друга. Карлос, смущенный этой сценой, поспешил спросить:

— И долго вы пробудете в Порто?

Граф ответил, маскируя улыбкой свое дурное настроение:

— Думаю, что недели две: устроим себе небольшие каникулы.

— Три дня, самое большее, — возразила графиня ледяным и резким, как удар кинжала, тоном.

Граф, побледнев, промолчал.

Все вагонные двери закрылись, и на платформе воцарилась тишина. Паровозный свисток пронзил воздух. и длинный поезд с глухим лязгом буферов медленно тронулся, увозя пассажиров, которые, высовываясь из окон, протягивали руки для последнего пожатия. Тут и там махали белыми платками. Прощальный взгляд графини таил в себе сладость поцелуя. Дамазо кричал Карлосу, прося передать его почтение дедушке. Промелькнул почтовый вагон, освещенный фонарями; и, еще раз пронзительно свистнув, поезд исчез в ночной темноте.

Карлос возвращался в наемном экипаже через Байту, испытывая радостное торжество и оттого, что уехала графиня, и оттого, что Дамазо вызвали на похороны дяди. Словно сама судьба устранила все препятствия: вокруг улицы Святого Франциска образовалась пустыня, и он наконец остался один на один с ее волшебными миражами.

На набережной Содре он отпустил экипаж, поднялся пешком по Феррежиал и прошелся по улице Святого Франциска мимо окон Марии Эдуарды. Он увидел полоску света, пробивавшуюся сквозь неплотно задернутые шторы. И этого было довольно, чтобы он смог в подробностях представить себе тихий вечер, который она проводит в своей просторной гостиной. Он знал, какие она читает книги, какие ноты лежат у нее на фортепьяно; еще сегодня утром он видел, из каких цветов она составляла букеты, и чувствовал их аромат. Быть может, в эту минуту она думает о нем? Почему бы нет: ведь ей нужно напомнить больной, чтобы та приняла лекарство, а при этом она вспоминает, какие он давал ей советы и даже звук его голоса; разговаривая с мисс Сарой, она, верно, произносит его имя. Он дважды прошелся по улице Святого Франциска и, возвращаясь звездной ночью домой пешком, благословлял небо за ниспосланную ему великую любовь.

И отныне, неделя за неделей, для него ежедневно наступал сладостный, великолепный, чудесный час «визита к англичанке».

Карлос вскакивал с постели, распевая подобно кенару и приветствуя грядущий день как торжественное событие. Приносили почту, и неизменно — письмо от графини Гувариньо: три исписанных листа, из коих каждый раз выпадал какой-нибудь полузасохший цветок. Цветок оставался валяться на ковре, и едва ли Карлос мог сказать, что содержалось в бесконечных неровных строчках ее писем. Он узнал, правда, что через три дня после их приезда в Порто у ее отца случился апоплексический удар и она остается ухаживать за ним. После просмотра почты Карлос, взяв с собой два-три самых красивых цветка из их сада, завернутые в шелковую бумагу, отправлялся на улицу Святого Франциска в экипаже: погода испортилась и наступили пасмурные дни с ветрами и ливнями.

У дверей его встречал Домингос, улыбаясь ему день ото дня все приветливей. Ниниш выбегала из комнат и прыгала вокруг него, изъявляя дружеские чувства: Карлос брал ее на руки и целовал. Затем он проходил в гостиную и в ожидании хозяйки стоя окидывал приветственным взором мебель, цветы, все тот же ясный и четкий порядок; подходил к фортепьяно взглянуть, что она играла сегодня утром, рассматривал книгу с заложенным между страниц ножом из слоновой кости.

Входила она. Ее улыбка, когда она желала ему доброго утра, ее звучащий, как золотая струна, голос с каждым днем приобретали для Карлоса все более глубокое и новое очарование. Обычно на ней было простое темное платье; иногда шейный платок из старинных кружев или пояс с пряжкой из драгоценных камней оживляли это скромное, даже строгое одеяние, которое казалось Карлосу прекрасным и гармонирующим со строгим величием ее души.

Сначала они говорили о мисс Саре, о ветреной и сырой погоде, столь неблагоприятной для здоровья англичанки. Они беседовали стоя, и она время от времени то клала на место книгу, то подвигала стул так, чтобы он был вровень с другими; у нее была привычка постоянно расставлять вещи симметрично; мимоходом она проводила пальцами по мебели, с которой перед этим сметала пылинки обшитым дорогими кружевами носовым платком.

Теперь она всегда сопровождала его в комнату мисс Сары. Идя рядом с ней по желтому коридору, Карлос волновался, ощущая нежный аромат жасмина, словно рождавшийся в шелесте ее платья. Случалось, по пути она открывала дверь комнаты, где стояла старая софа; здесь играла Роза, и здесь были владения Крикри: ее гардероб, экипажи, кухня. Они заставали Розу за одеванием куклы или за беседой с ней; иногда девочка, скрестив ножки, неподвижно сидела на софе, погруженная в раскрытую на коленях книгу с картинками. Она подбегала к Карлосу и целовала его, розовая и нежная, как цветок.

В комнате гувернантки Мария Эдуарда присаживалась в ногах ее постели; а бедная мисс Сара, все еще заходясь в кашле, смущенная, ежеминутно поправляла на груди шелковый платок, уверяя их, что она вполне здорова. Карлос шутливо уговаривал англичанку, что в такую отвратительную погоду просто счастье находиться в постели, когда о ней все так заботятся, а ей остается почитывать сентиментальные романы да соблюдать вкусную португальскую диету. Мисс Сара устремляла благодарный взор на мадам и вздыхала. Потом шептала:

— Oh, yes, I am very comfortable![95]

И слезы выступали у нее на глазах.

После визита к больной в первые дни, вернувшись в гостиную, Мария Эдуарда садилась в свое красное кресло и, беседуя с Карлосом, бралась за вышиванье, словно в присутствии старого друга. Как он был счастлив, увидев, что она разворачивает свою работу! Она вышивала по канве фазана со сверкающими перьями; но пока еще была вышита только ветка яблони, на которой будет сидеть фазан, зеленая весенняя ветка, усеянная белыми цветами, как во фруктовом саду где-нибудь в Нормандии.

Карлос занимал возле секретера черного дерева самое старое и самое покойное кресло, тоже обитое красным репсом; пружины его, когда в него опускались, тихонько скрипели. Между их креслами стоял столик для шитья с иллюстрированными и модными журналами; иногда, когда их беседа прерывалась, он перелистывал какой-нибудь из них, а прекрасные руки Марии, блестя кольцами, протягивали шерстяные нити. Возле ее ног дремала Ниниш, время от времени следя за ними сквозь завитки па мордочке своими темными, преданными глазками. И в сумрачные дождливые дни, когда на улице выл ветер и дробно стучали дождевые капли, в этом уголке у окна, где лениво ложился по канве стежок за стежком и велась неторопливая дружеская беседа, царили все возраставшие с каждым днем нежность и сердечное согласие.

Но в своих разговорах они избегали даже намека на то, что происходило в их душах. Они говорили о Париже и его очаровании, о Лондоне, где она провела четыре мрачных зимних месяца, об Италии, которую мечтала увидеть, о книгах, об искусстве. Она любила романы Диккенса, меньше ей нравился Фелье, у которого, по ее мнению, все покрыто слоем пудры, даже сердечные раны. Хотя воспитывалась Мария Эдуарда в одном из орлеанских монастырей с весьма строгими правилами, она читала Мишле и Ренана. Не будучи ревностной католичкой, она любила в церковных обрядах их красоту и театральную пышность, музыку, пламя свечей; во Франции ее приводили в восторг празднества в честь девы Марии среди обилия весенних майских цветов. Мысли ее были чисты и здравы, в душе жила доброта и жалость к страждущим и слабым. Она сочувствовала Республике, полагая, что при этом образе правления о бедных будут проявлять больше заботы. Карлос, смеясь, называл ее социалисткой.

— Социалистка, легитимистка, орлеанистка, — отвечала она, — не все ли равно, лишь бы не было голодных!

Но разве это возможно? Даже Иисус, творивший чудеса, говорил, что бедность неизбывна…

— Иисус жил давно; он не мог всего предвидеть… Теперь многое стало известным и все знают гораздо больше, чем в те, древние, времена. И необходимо создать новое общество, и поскорее, где не было бы нищеты, В Лондоне, зимой, в снегопад, у дверей замерзают голодные дети… Это ужасно! И в Париже! На Бульварах, разумеется, другая жизнь, но и в Париже столько бедных и нуждающихся!

Прекрасные глаза Марии Эдуарды наполнялись слезами. В каждом ее слове Карлос ощущал все ее душевные достоинства: так в одном дуновении ветерка можно уловить все садовые ароматы.

Карлос был счастлив, когда Мария приобщила его к своим добрым делам, обратившись к нему с просьбой посетить сестру ее белошвейки, страдавшую ревматизмом, и осмотреть чахоточного сына старухи, встреченной им в первый его визит на лестничной площадке. Карлос исполнил ее поручения со рвением поистине религиозным. Своим неизменным состраданием к ближнему она напоминала ему деда. Как и для Афонсо, для нее было нестерпимо видеть муки животных. Однажды он застал ее негодующей и жаждущей мести: на Пальмовой площади в лавках она видела птиц и кроликов, связанных и набитых в корзины, где они не могли пошевелиться и страдали от голода. Карлос поделился сим священным негодованием в «Букетике», сурово пеняя маркизу, что, будучи членом Общества защиты животных, он не предпринимает необходимых мер. Маркиз, тоже вознегодовав, обрушился на людское беззаконие, при котором существуют тюрьмы и африканские невольники… И Карлос с волнением задумался о том, сколь велико и могущественно благотворное влияние пусть далекого от всего но доброго и справедливого сердца.

Как-то раз Карлос и Мария Эдуарда заговорили о Дамазо. Она сказала, что его наглость, вытаращенные глаза и глупейшие вопросы решительно несносны. Вы находите Ниццу элегантным местом? Что вам больше нравится: часовня Иоанна Крестителя или собор Богоматери?

— И потом эта привычка толковать без конца об особах, мне незнакомых! Ах, сеньора графиня де Гувариньо; ах, чай у сеньоры графини де Гувариньо; и театральная ложа сеньоры графини де Гувариньо; и предпочтение, которое сеньора графиня де Гувариньо ему оказывает… И так целыми часами! Временами я просто засыпаю от тоски…

Карлоса бросило в краску. Отчего она из всех упомянула именно графиню Гувариньо? Но он тут же успокоился, услыхав ее искренний звонкий смех. Нет, нет, она ничего не знает о нем и графине. Но чтобы не произносить более этого имени, он заговорил о месье Гимараэнсе, знаменитом дяде Дамазо, друге Гамбетты, влиятельном республиканском деятеле…

— Дамазо говорил мне, что вы хорошо его знаете…

Она подняла на него глаза, и щеки ее порозовели.

— Месье Гимараэнс… Да, я его хорошо знаю. В последнее время мы виделись реже, но он был в большой дружбе с моей матерью.

И, помолчав немного, с легкой улыбкой добавила, вытягивая длинную шерстяную нитку:

— Бедный Гимараэнс! Его влиятельность в Республике столь же преувеличена, как новости из испанских и итальянских газет, помещаемые в «Rappel»[96], которая без подобных преувеличений не могла бы существовать… Возможно, он — друг Гамбетты, я не знаю, у Гамбетты столько друзей… Но Гимараэнс, при том, что он добрый и честный человек, — смешной фанатик, нечто вроде республиканского Кальвина. И он так беден, несчастный! Дамазо при его богатстве хотя бы из чувства приличия или сострадания не должен был бы допускать, чтобы его дядя жил в такой бедности…

— Но Дамазо говорил о дядиных лошадях, о дядиной роскоши, — как же так?

Мария Эдуарда молча пожала плечами; а Карлос подумал о Дамазо с непереносимым отвращением.

Мало-помалу их беседы сделались более доверительными и откровенными. Она спросила, сколько ему лет; он рассказал ей про деда. И за многие тихие часы, пока она молча трудилась над вышиваньем, он поведал ей всю свою жизнь; поведал о надеждах, связанных с избранным им поприщем, о друзьях, о путешествиях… Теперь ей были знакомы и окрестности Санта-Олавии, и Преподобный Бонифасио, и эксцентрический нрав Эги. Она пожелала, чтобы он подробно изложил ей замысел своей книги «Медицина древняя и современная». Одобрила его намерение поместить в ней жизнеописания великих врачей, благодетелей человечества. Почему в книгах прославляют непременно завоевателей или сильных мира сего? Спасение жизни ребенка — подвиг куда более прекрасный, чем победа при Аустерлице… Она говорила все это с естественной простотой, не поднимая глаз от работы, и ее слова западали Карлосу в сердце и оставались там надолго, сверкая и обдавая его теплом…

Мария Эдуарда тоже о многом рассказывала ему, однако он так ничего и не узнал о ее прошлой жизни: ни где она родилась, ни даже на какой улице жила в Париже. Ни разу она не произнесла имени своего мужа или имени кого-либо из друзей, не упомянула ни об одном семейном празднике. Казалось, что во Франции, где она жила, у нее не было ни домашнего очага, ни общества друзей; она и вправду, словно богиня, никогда прежде не посещавшая землю, спустилась с золотого облака в сей уединенный дом на улице Святого Франциска, чтобы здесь впервые познать трепет человеческого чувства.

Еще в первую неделю у них завязался разговор о возможности дружбы между мужчиной и женщиной. Мария Эдуарда искренне верила, что такая дружба — чистая, возвышенная, возникшая из доброго согласия двух сходных сердец, — существует. Карлос тоже с жаром говорил, что верит в столь прекрасный союз душ и умов, а если при этом подобная дружба, пусть слегка, овеяна нежностью… Нежность придает дружбе особое очарование, которое ничуть не умаляет ее чистоты. И все эти рассуждения, высказанные не совсем внятно между стежками вышиванья и молчаливыми улыбками, убеждали их самих, что их должно связывать именно такое чувство — чистое, безупречное, полное нежности и свободное от терзаний.

Для Карлоса все было хорошо. Лишь бы он мог проводить часы в этом кретоновом кресле, глядя, как она трудится над вышиваньем и беседуя с ней о разных интересных предметах или о том, что становилось для него интересным благодаря прелести его собеседницы; лишь бы любоваться ее чуть порозовевшим лицом, когда она грациозно склоняется над цветами, которые он ей принес; лишь бы лелеять в душе уверенность, что всякое ее слово будет звучать в нем весь долгий день, после того как он покинет красную репсовую гостиную; всем этим сердце Карлоса довольствовалось совершенно.

Он отнюдь не задумывался над тем, что эта идеальная дружба, с ее чистейшими намерениями, есть самый верный путь, мягко усыпив все сомнения Марии Эдуарды, бросить ее в его мужские объятия. Ослепление, охватившее его, едва он проник в святилище, которое мнил недоступным, гасило все другие желания: вдали от нее в нем иногда вдруг вспыхивала дерзкая надежда на поцелуй, на робкую ласку; но, едва Карлос входил в гостиную и его встречал спокойный свет ее черных глаз, им овладевал род священного экстаза, и он почитал оскорблением коснуться даже складки ее платья.

Это была, несомненно, самая возвышенная пора его жизни. Он подмечал в себе множество новых, тонких, необычно свежих ощущений. Никогда он не предполагал, что будет испытывать такое счастье, глядя па звезды ясной ночью или спускаясь поутру в сад за распустившейся розой. Его душа все время улыбалась, и губы его повторяли улыбку души. Маркиз издевался над его, как он говорил, блаженно-глупым видом…

Порой, вышагивая один в своем кабинете, Карлос задавался вопросом: куда приведет его эта великая любовь? Но ответа он не знал. Впереди были три месяца, которые она проведет в Лиссабоне, и все это время никто кроме него, не будет сидеть в старом кресле рядом с ней и ее вышиваньем. Супруг где-то далеко, отрезанный от них коварным океаном. Карлос богат, а мир — просторен…

Он не отрекся от замыслов, связанных с его врачебным поприщем, напротив, он желал теперь, чтобы его дни были целиком заполнены достойными занятиями, и часы, не посвященные чистым радостям любви, он намерен был посвятить здоровым радостям познания. И Карлос наведывался в лабораторию, добавлял несколько строк в своей рукописи. Однако до своего утреннего визита на улицу Святого Франциска он не мог обуздать своих мыслей, пребывавших в смятении от неясных надежд; а по возвращении он весь день перебирал все, что она сказала, что она ответила, вспоминал ее жесты, особую нежность одной из ее улыбок… Он курил и читал любимых поэтов.

В кабинете Афонсо ежевечерне играли в вист. А маркиз с Тавейрой сражались в домино, и оба так пристрастились к этой игре и входили в такой азарт, что не раз дело кончалось ссорой. Познакомившись на скачках с Карлосом, секретарь Стейнброкена теперь тоже появлялся в «Букетике»; однако толку от него было мало, он даже не мог спеть со своим начальником какую-нибудь финскую балладу; одетый во фрак, с моноклем в глазу, он целые часы просиживал молча в кресле, покачивая ногой и поглаживая свои длинные, печально отвислые усы.

Кого Карлос был всегда рад видеть, так это Кружеса: тот приходил с улицы Святого Франциска и с ним вместе в «Букетик» словно врывался воздух, которым дышала Мария Эдуарда. Маэстро знал, что Карлос каждое утро приходил к английской мисс; однако, нимало не догадываясь, отчего Карлос слушает его с таким нескрываемым интересом, аккуратно сообщал ему все новости о своей соседке.

— Соседка нынче снова играла Мендельсона. Она бегло играет, и экспрессия у нее есть… Обивка стен и мебели поглощает звук… И Шопена она играет с понятием.

Если Кружес не появлялся в «Букетике», Карлос сам шел к нему; они заходили в Клуб, выкуривали там по сигаре в какой-нибудь безлюдной зале и говорили о соседке; Кружес находил, что она «истинная леди».

В клубе они почти всегда встречали графа Гувариньо, он только что прибыл, насмотревшись (как он говорил, искрясь сарказмом), «что творится в отечестве сеньора Гамбетты». Граф выглядел помолодевшим, и стекла его пенсне, победно сверкая на переносице, излучали надежду. Карлос осведомился о графине. Она все еще в Порто, исполняет свой дочерний долг.

— А как ваш тесть?

Граф, опустив невольно просиявшее лицо, смиренно и глухо пробормотал:

— Плох.

Однажды, когда Карлос беседовал с Марией Эдуардой, лаская Ниниш, которая устроилась у него на коленях, слуга Роман слегка отдернул портьеру и, понизив голос, с видом смущенным и виноватым, пробормотал:

— К вам сеньор Дамазо!..

Она изумленно и с возмущением взглянула на Романа, но сказала:

— Хорошо, пусть войдет!

И Дамазо ворвался в гостиную, еще в черной паре, но уже с цветком в петлице, толстенький, улыбающийся, развязный, со шляпой в руке, обремененный каким-то большим свертком в коричневой бумаге… Увидев Карлоса, непринужденно расположившегося в кресле с собачкой на коленях, Дамазо прямо остолбенел: глаза у него выкатились из орбит, отчего его лицо приняло вовсе идиотское выражение. Наконец, освободившись от шляпы и свертка, он как-то вскользь поздоровался с Марией Эдуардой и сразу же, раскрыв объятия Карлосу, громогласно излил на него всю свою оторопь:

— Ты здесь?! Здесь? Вот это сюрприз! Кто бы мог подумать!.. Стоило мне уехать…

Мария Эдуарда, обеспокоенная его воплями, поспешила пригласить его сесть и, оторвавшись на секунду от вышиванья, спросила, как он доехал.

— Отлично, сеньора… Разумеется, немного устал с дороги… Я ведь прямехонько из Пенафьеля… Как вы видите, — тут он показал на свое траурное облачение, — мне пришлось отправиться туда в связи с печальным событием.

Мария Эдуарда холодно пробормотала что-то сочувственное. Дамазо тупо уставился на ковер. Из провинции он вернулся еще более краснощеким и полнокровным, а без бороды (которую он отпустил несколько месяцев назад и теперь сбрил) лицо его сделалось еще шарообразнее и лоснилось жиром. Черные кашемировые панталоны готовы были лопнуть на раздобревших ляжках.

— И долго ли, — спросила Мария Эдуарда, — вы теперь пробудете в Лиссабоне?

Дамазо пододвинул свой стул поближе к ней и ответил, улыбаясь:

— Теперь, дорогая сеньора, никто и ничто не оторвет меня от Лиссабона! Пусть хоть умрут… Нет, боже упаси! Я всегда в большом горе, когда кто-нибудь из моих родных умирает. Я хотел сказать, что теперь нелегко будет заставить меня уехать отсюда!

Карлос невозмутимо продолжал гладить шерстку Ниниш.

Все трое молчали. Мария Эдуарда снова взялась за вышиванье. Дамазо сидел с застывшей улыбкой, потом откашлялся, потом покрутил усы и наконец протянул руку, чтобы тоже погладить Ниниш. Но собачка, до того следившая за ним настороженным глазом, вскочила и залилась яростным лаем.

— C'est moi, Niniche! — уговаривал ее Дамазо, поспешно отодвинувшись. — C'est moi, ami… Alors, Niniche…[97]

Тут собачка залаяла еще пуще, пока Мария Эдуарда не вмешалась и не велела ей замолчать. Улегшись снова на коленях Карлоса, Ниниш продолжала следить за Дамазо, злобно ворча.

— Она меня не узнала, — произнес Дамазо озадаченно, — надо же!

— Превосходно она вас узнала, — возразила Мария Эдуарда без тени улыбки. — Не знаю, что сеньор Дамазо ей сделал, но она почему-то питает к нему ненависть. И всегда вот так скандально себя с ним ведет.

Дамазо, побагровев, пролепетал:

— Что вы, дорогая сеньора! Что я мог ей сделать? Я всегда к ней с лаской, с одной лишь лаской…

И, не в силах скрыть свою досаду, он с горькой иронией заговорил о новых привязанностях мадемуазель Ниниш. Она теперь в объятиях другого, а он отринут, он — старый друг…

Карлос рассмеялся:

— Ох, Дамазо, ну что ты укоряешь ее в неблагодарности… Ведь сеньора дона Мария Эдуарда сказала, что собачка всегда тебя не выносила…

— Всегда! — воскликнула Мария.

Дамазо, побледнев, выдавил из себя улыбку. Потом вытащил платок с траурной каймой, вытер губы, потную шею и напомнил Марии Эдуарде, что она обманула его, так и не появившись на скачках… А он весь день ее ждал…

— Это был канун отъезда… — отвечала она.

— Да, я знаю, ваш супруг… Ну и что слышно о сеньоре Кастро Гомесе? Вы уже имеете от него известия?

— Нет, — отозвалась она, не поднимая глаз от вышиванья.

Дамазо продолжал отдавать долг вежливости. Осведомился о мадемуазель Розе. Затем о Крикри. Ни в коем случае нельзя было забыть Крикри.

— Должен вам сказать, сеньора, — в новом приступе болтливости затрещал Дамазо, — вы много потеряли: скачки были великолепны… Мы ведь с тобой тоже с тех лор не виделись, Карлос. Ах да, мы встретились на вокзале… Не правда ли, скачки были шикарные? Уж поверьте, дорогая сеньора, такого прекрасного ипподрома за границей нет нигде. Какой вид на гавань, прелесть… Можно любоваться на заходящие в гавань корабли… Разве не так, Карлос?

— Да, — отвечал Карлос с улыбкой, — там нет только самого ипподрома… И нет скаковых лошадей. И нет наездников… И нет тотализатора… И нет публики…

Мария Эдуарда смеялась от души.

— Но что же тогда есть?

— Можно любоваться на заходящие в гавань корабли, дорогая сеньора…

Дамазо протестовал, и даже уши у него горели от возмущения. К чему так зло высмеивать… Вот уж неправда! Скачки были что надо. Не хуже, чем за границей, все как положено.

— Даже при взвешивании жокеев, — добавил он вполне серьезно, — все измеряется по английской системе.

И он снова повторил, что скачки были шикарные. Не зная, что еще сказать о скачках, Дамазо принялся рассказывать о Пенафьеле, где все время лили дожди и он волей-неволей сидел как дурак дома и читал…

— Такая тоска! Если бы хоть были женщины — провести время в приятной беседе… А то сплошь страшилища. А крестьянок, что ходят босиком, я не любитель… Есть любители… Но я, поверьте, дорогая сеньора, я — не любитель…

Карлос покраснел; Мария Эдуарда, казалось, не слыхала слов Дамазо: она прилежно считала стежки на своем вышиванье.

Внезапно Дамазо вспомнил, что он привез для сеньоры маленький подарок. О, только пусть она не думает, что это какая-нибудь ценность. По правде говоря, это скорее подарок для мадемуазель Розы.

— Ну, не буду загадывать загадки, хотите знать, что это? Вот в этом сверточке из коричневой бумаги… Шесть коробочек с меренгами из Авейро. Эти сласти повсюду известны, даже за границей… Но из Авейро считаются самые шикарные… Спросите у Карлоса. Не правда ли, Карлос, эти сласти знамениты даже за границей?

— Да, разумеется, — пробормотал Карлос, — разумеется…

Он опустил Ниниш на пол, встал и взялся за шляпу.

— Вы уже уходите?.. — улыбнулась предназначенной ему одному улыбкой Мария Эдуарда. — Тогда до завтра!

И она обернулась к Дамазо, ожидая, что он тоже встанет и уйдет. Но Дамазо продолжал сидеть, покачивая ногой, всем своим вызывающим видом давая понять, что уходить не собирается. Карлос протянул ему два пальца.

— Au revoir, — сказал Дамазо. — Приветствуй всех в «Букетике», я у вас появлюсь!..

Карлос, взбешенный, спустился по лестнице.

Этот болван остался там сидеть, насильно навязывая ей свое общество, тупой болван, не замечающий ни ее досады, ни ее замораживающей холодности! И для чего он остался? Какие еще грубые банальности он намерен выпаливать на своем полужаргоне, развязно качая ногой? И вдруг Карлос вспомнил, что Дамазо говорил ему в тот вечер, когда Эга пригласил всех на ужин в отель «Центральный»; тогда, у входа в отель, Дамазо болтал ему о своих видах на Марию Эдуарду и о своей методе обращения с женщинами, «которая зиждется на внезапном нападении». А ну как распаленный похотью идиот осмелится оскорбить ее? Опасение, разумеется, совершенно вздорное, но все же Карлос задержался в патио, прислушиваясь к тому, что делается наверху, и горя желанием дождаться Дамазо здесь и запретить ему отныне вход в этот дом, а если тот станет колебаться хоть секунду, он, Карлос, размозжит ему череп…

Но, услыхав, что наверху открылась дверь, Карлос поспешно вышел, не желая быть уличенным в шпионстве. Экипаж Дамазо ждал у подъезда. Карлоса терзало жгучее желание знать, долго ли еще пробудет Дамазо у Марии Эдуарды. Он быстро вошел в Клуб и приник к окну; в ту же минуту он увидел, как Дамазо, покинув дом Марии Эдуарды, садится в экипаж, что есть силы хлопнув дверцей. Выглядел он весьма обескураженным, и Карлос даже ощутил в себе жалость к этому смешному кривляке.

Вечером того же дня, когда Карлос, расположившись в кресле у себя в комнате, курил и перечитывал полученное утром письмо Эги, появился Дамазо. И, не снимая шляпы, воскликнул, едва ступив на порог, с тем же неподдельным изумлением, что и утром:

— Нет, ты мне скажи! Какого черта ты торчал сегодня у бразильянки? Как ты с ней познакомился? И что все это значит?

Не поворачивая к нему головы, откинутой на спинку кресла, и сложив на коленях руки поверх письма Эги, Карлос, будучи в превосходном расположении духа, отвечал с отеческой укоризной:

— Ну как ты мог в присутствии сеньоры излагать свои похотливые суждения о крестьянках Пенафьеля!

— Не о том речь, я сам знаю, что и где мне говорить, — закричал Дамазо, красный как рак. — Отвечай, ну же… Какого черта! Имею я наконец право знать?.. Как ты с ней познакомился?

Карлос, по-прежнему невозмутимый, прикрыв глаза, словно желая все получше припомнить, начал медленным и торжественным речитативом:

— Однажды теплым весенним вечером, когда солнце, заходя, золотило облака, усталый гонец позвонил в колокольчик у дверей «Букетика». Он держал в руке послание, запечатанное геральдической печатью; и на его челе…

Дамазо, разозлившись, швырнул шляпу на стол:

— Не думаешь ли ты, что приличней было бы перестать дурачить меня всякими загадками!

— Загадками? До чего же ты глуп, Дамазо. Ты приходишь в дом, где вот уже почти целый месяц тяжело больна живущая там особа, и окаменеваешь от изумления, застав в этом доме врача! Кого же ты думал там увидеть? Фотографа?

— Кто же там болен?

Карлос в нескольких словах рассказал ему о бронхите англичанки; Дамазо, присев на край софы и покусывая кончик незажженной сигары, недоверчиво смотрел на него.

— А как она узнала, где ты живешь?

— Но все знают, где живет король и где находится таможня, где светится вечерняя звезда и где была Троя… Этому обучают в начальных школах…

Бедный Дамазо, окончательно сбитый с толку, прошелся по комнате, держа руки в карманах.

— У нее теперь служит Роман, который раньше был у меня, — пробормотал он, помолчав. — Я сам ей его рекомендовал… Она всегда слушалась моих советов.

— Да она его взяла на несколько дней, пока Домингос уезжал к себе в деревню. И Романа она собирается выгнать, он — болван, а ты его и вовсе испортил своим воспитанием…

Тут Дамазо уселся на софу и сознался Карлосу, что когда, войдя в гостиную, увидел Карлоса с собачкой на коленях, то пришел в ярость. Теперь ему известно, что Карлос был там у заболевшей англичанки, ну что ж, прекрасно, все объяснилось. А он уж было заподозрил коварный обман… Оставшись с ней наедине, он хотел прямо у нее спросить, но побоялся проявить неделикатность; кроме того, она была явно не в духе…

И Дамазо добавил, зажигая сигару:

— Впрочем, едва ты удалился, она повеселела и вела себя более непринужденно… Мы много смеялись… Я пробыл у нее больше двух часов, почти до вечера, было уже около пяти, когда я ушел. Да, вот еще что: она говорила когда-нибудь с тобой обо мне?

— Нет. Она особа хорошо воспитанная и, зная, что мы с тобой знакомы, не стала бы говорить о тебе дурно.

Дамазо посмотрел на него недоуменно:

— Вот те на! Но она могла говорить обо мне хорошо!

— Нет; она особа благоразумная и не стала бы этого делать.

И, легко поднявшись с кресла, Карлос обнял Дамазо за талию и принялся ласково расспрашивать его о дядюшкином наследстве и о том, на каких женщин, путешествия или шикарных лошадей он собирается потратить полученные миллионы…

Однако Дамазо, несмотря на все попытки Карлоса развеселить его, оставался холоден и неприветлив; глаза его смотрели хмуро.

— Я вижу, — сказал он, — тебе тоже ничего не стоит обойтись со мной по-свински… Никому нельзя верить!

— Все в этом мире, милый Дамазо, одна видимость и обман!

Они направились в бильярдную сыграть «партию примирения». И мало-помалу, поддаваясь, как всегда, умиротворяющему воздействию «Букетика», Дамазо успокоился, лицо его засияло улыбкой, и он уже вновь наслаждался окружавшей его солидной роскошью особняка и дружбой с Карлосом, которого он, как прежде, стал называть «милый». Дамазо осведомился о сеньоре Афонсо да Майа. Спросил, появлялся ли его любимый маркиз. А Эга, знаменитый Эга?..

— Я получил от него письмо, — ответил Карлос — Он возвращается в Лиссабон. Быть может, уже в субботу мы его увидим.

Дамазо был потрясен этой новостью.

— Вот это да! А я встретил Коэнов, как раз сегодня!.. Два дня назад они приехали из Саутгемптона… Мой удар?

Он сделал карамболь.

— Как раз сегодня я их встретил и даже говорил с ними, правда, одну минуту… Ракел похорошела и пополнела… Одета по английской моде — что-то белое с чем-то розовым… Настоящий шик, похоже на клубнику! Так, значит, Эга возвращается?.. Ну, тогда, милый, нам предстоит еще один скандал!

XII

В субботу Карлос, возвратившись в «Букетик» с улицы Святого Франциска, и в самом деле застал там Эгу, облаченного в светлую шевиотовую пару и с сильно отросшими волосами.

— Только не делай шума, — сразу предупредил Эга Карлоса, — я в Лиссабоне инкогнито!

И после дружеских объятий Эга объявил, что приехал в Лиссабон всего на несколько дней и лишь затем, чтобы поесть и побеседовать всласть. И он надеялся, что и то и другое Карлос сможет обеспечить ему в «Букетике»…

— Найдется тут для меня комната? Я пока остановился в отеле «Испания», но даже еще не распаковал чемодана… Мне достаточно спальни с простым сосновым столом, за которым можно было бы создать какой-нибудь шедевр.

Разумеется! Наверху есть комната, он ее уже занимал, когда распростился с «Виллой Бальзак». И нынче она обставлена куда более роскошно: там прекрасная кровать эпохи Возрождения и копия «Пьяниц» Веласкеса.

— Превосходнейшая берлога для творчества! Веласкес — один из святых отцов натурализма. Да, кстати, знаешь, с нем я ехал? С графиней Гувариньо. Папа Томпсон был при смерти, теперь он поправился, и граф привез ее обратно. Она ужасно похудела, но все так же обворожительна; и всю дорогу говорила со мной о тебе.

— Ах! — только и мог произнести Карлос.

Эга, держа руки в карманах, уставил монокль на друга.

— Клянусь. Она говорила о тебе без конца, без удержу, без всякого чувства меры. Ты мне не писал об этом… Но мои советы не пропали даром, а? Она отлично сложена, не правда ли? Ну и как она в любовных делах?

Карлос покраснел, назвал его скотиной и поклялся, что с графиней у него нет и не было ничего, кроме самых обычных светских отношений. Он бывал приглашен на чашку чая; и на Шиадо ему, как и всем, случалось беседовать с графом о бедственном положении народа. И все.

— Ты мне лжешь, распутник! — воскликнул Эга. — Ну да ладно. Я во всем разберусь сам моим наметанным бальзаковским взглядом, и не позже чем в понедельник… Потому что в понедельник мы званы к ним на обед.

— Мы… Кто мы?

— Мы. Я и ты, ты и я. Графиня пригласила меня еще в поезде. А граф, как и положено субъекту такого сорта, добавил, что на обеде непременно будет «наш Майа». Его Майа и ее Майа. Святой союз! Ко всеобщему удовольствию!

Карлос посмотрел на него сурово.

— До чего же ты сделался гнусным в своем Селорико, Эга!

— Всему этому я научился в лоне святой нашей матери-церкви.

Однако Карлос тоже преподнес Эге новость, повергшую того в трепет. Впрочем, Эга уже был к ней подготовлен. Ах, Коэны вернулись? Он утром прочел об этом в «Иллюстрированной газете» в разделе «Светская хроника». Там почтительно сообщалось, что супруги возвратились из заграничного путешествия.

— Ну и как ты к этому отнесся? — спросил Карлос, смеясь.

Эга резко дернул плечом.

— Одним рогоносцем в столице теперь больше, только и всего.

Но когда Карлос снова стал пенять Эге, что тот слишком невоздержан на язык, Эга, покраснев и, возможно, отчасти раскаявшись, пустился в критические рассуждения, крича об общественной необходимости называть вещи своими именами. Во имя чего же тогда началось великое натуралистическое движение века? Если порок неискореним, то лишь оттого, что общество, снисходительное и романтическое, приукрашивает и идеализирует его… Какие угрызения совести может испытывать женщина, распутничая с любовником на супружеской постели, если свет жеманно называет прелюбодеяние романом, а поэты воспевают его в возвышенных стихах?

— Кстати, а как твоя комедия «Болото»? — спросил Карлос, выходя из спальни в ванную комнату.

— Я ее бросил, — ответил Эга. — Получалось слишком уж жестоко… И кроме того, копаться снова в этой лиссабонской мерзости, снова погружаться в эту сточную канаву… Больно и тягостно…

Он остановился перед большим зеркалом и с неудовольствием оглядел свой светлый сюртук и грубые башмаки.

— Мне необходимо обновить мой гардероб, Карлиньос… Ты, конечно, получил уже летний фрак от Пуля; я должен непременно посмотреть на его покрой, созданный высокоразвитой цивилизацией… Ты не можешь отказать мне в этом, черт побери, то, что на мне надето, просто из рук вон плохо!

Эга пригладил щеткой усы и продолжал говорить, адресуясь в ванную комнату:

— Теперь, милый, мне надобно перенестись в сферы фантазии. Я снова начну трудиться над «Мемуарами Атома». И думаю преуспеть в этом грандиозном замысле, если поселюсь в отведенной мне здесь комнате с картиной Веласкеса… Кстати, мне следует пойти поздороваться со старым Афонсо, ведь он дает мне хлеб, кров и ложе.

Они застали Афонсо да Майа в кабинете: тот сидел в своем покойном кресле со старинным фолиантом «Виды Франции» на коленях и показывал картинки прелестному, очень смуглому малышу, курчавому и быстроглазому. Старик выразил живейшее удовольствие, узнав, что Эга проведет какое-то время в «Букетике», радуя всех его обитателей игрой своего несравненного воображения.

— Ах, мое воображение уже иссякло, сеньор Афонсо да Майа.

— Ну, тогда ты озаришь «Букетик» светом своего ясного разума, — отвечал старик, смеясь. — Мы тут нуждаемся и в том и в другом, Джон.

Потом Афонсо представил им маленького сеньора Мануэлиньо, славного соседского мальчика, сына десятника Висенте; Мануэлиньо частенько помогает Афонсо коротать одиночество: они рассматривают картинки и ведут философские беседы. Вот, к примеру, Афонсо сейчас весьма обескуражен тем, что не в состоянии объяснить мальчику, отчего генерал Канробер (изображенный в книге на вздыбленном коне, в величавой позе), по чьему приказу было убито в сражении столько людей, не был посажен в тюрьму…

— А как же иначе! — воскликнул, по-взрослому заложив руки за спину, бойкий и смышленый мальчуган. — Раз он приказал убивать людей, его должны посадить в тюрьму!

— Вот, милый Эга! — улыбнулся Афонсо. — Что можно возразить на столь логический довод? Послушай, сынок, эти два сеньора обучались в университете, и я исследую с ними этот случай… А теперь ступай займись картинками там, на столе… Да и скоро тебе время идти к Жоане полдничать.

Карлос, помогая мальчику устроиться за столом с толстым фолиантом, подумал, что деду, который так любит детей, доставило бы большую радость знакомство с Розой!

Афонсо меж тем расспрашивал Эгу о его комедии. Как? Он ее бросил, не закончив? Когда же славный Джон перестанет бросать свои шедевры на полдороге?.. Эга принялся сетовать на отечество, столь равнодушное к искусству. Какой оригинальный ум не зачахнет, задавленный плотной обывательской массой, невежественной и презирающей свет культуры, неспособной понять ни благородную мысль, ни прекрасное слово?

— Не стоит сокрушаться о моих незаконченных шедеврах, сеньор Афонсо да Майа. В этой стране, среди чудовищного скопления дураков, человек с умом и вкусом может заниматься лишь выращиванием овощей. Возьмите Эркулано…

— Но тогда, — возразил Афонсо, — и выращивай овощи. На благо народному пропитанию. Но ведь ты и этого не делаешь.

Карлос, теперь уже всерьез, вступился за Эгу.

— Да, в Португалии можно только одно — выращивать овощи, пока здесь не произошла революция, которая подняла бы на поверхность все оригинальное, сильное, живое — все, что нынче прячется на дне. А если окажется, что поднимать было нечего, нам придется добровольно отречься от государственной самостоятельности и сделаться плодородной и глухой испанской провинцией, где мы станем выращивать еще больше овощей. Старик с грустью слушал слова внука; они свидетельствовали о надломе волн, но одновременно он чувствовал в них желание Карлоса возвеличить свое бездействие. И у Афонсо вырвалось:

— Ну так делайте эту вашу революцию! Но, ради бога, делайте хоть что-нибудь!

— Карлос делает не так уж мало, — воскликнул Эга со смехом. — Он являет людям свою особу, свои туалеты и свой фаэтон и тем самым уже воспитывает общественный вкус!

Часы Людовика XV прервали их разговор, напомнив Эге, что до обеда ему нужно успеть заехать за чемоданом в отель «Испания». В коридоре он предупредил Карлоса, что хотел бы еще наведаться к Филлону, фотографу, узнать, не сделает ли он в три дня его портрет.

— Портрет?

— Я обещал послать его в Селорико, ко дню рождения одной милой особы, усладившей мое изгнание.

— Ах, Эга!

— Скверно, но что поделаешь? Она — дочь падре Коррейа, так, во всяком случае, все говорят; кроме того, она замужем за богатым землевладельцем, нашим соседом; он — жуткий реакционер… Так что ты видишь, это обман вдвойне: я надул сразу и Религию и Собственность.

— А, ну если так…

— Никогда не следует, дружище, забывать о своем демократическом долге.

В понедельник под моросящим дождем Карлос и Эга в закрытом экипаже отправились на обед к графу и графине Гувариньо. После возвращения графини Карлос виделся с ней лишь однажды, у нее дома, и пережил неприятные для него полчаса: он испытывал неловкость, не мог скрыть своей холодности, вынужденный раз или два поцеловать графиню, и выслушал множество упреков. Она жаловалась, что он редко писал ей и тон его писем был слишком сух. Она желала, чтобы летом он тоже поехал в Синтру, где она сняла дом, а Карлос отговаривался, объясняя, что он должен сопровождать дедушку в Санта-Олавию. Графиня сетовала на его невнимательность, он — на ее капризы. Когда же она на секунду присела к нему на колени, ее хрупкое, невесомое тело придавило его невыносимой тяжестью бронзовой статуи.

Все же графине удалось вырвать у Карлоса обещание увидеться с ней утрам в понедельник, в доме ее тетки: утонченная и порочная натура графини находила особое наслаждение в любовных встречах именно в те дни, когда немного позднее она должна была принимать Карлоса среди прочих приглашенных в своей гостиной. Но Карлос не явился на свидание и теперь, подъезжая к дому графини, заранее раздражался при мысли об упреках, которые она станет изливать на него, уведя к окну, и о своих лживых оправданиях…

Внезапно Эга, обряженный в летнее пальто и до того молча куривший, хлопнул Карлоса по колену и полушутливо спросил:

— Скажи мне, пожалуйста, если, разумеется, это не священная тайна: кто эта бразильянка, у которой ты теперь бываешь каждое утро?

Карлос, ошеломленный, уставился на Эгу:

— Кто тебе об этом сказал?

— Дамазо мне об этом сказал, вернее, прорычал… Он скрежетал зубами, бил кулаком по дивану в Клубе и был весь багровый, когда мне обо всем рассказывал…

— О чем обо всем?

— Обо всем. Как он представил тебя бразильянке, на которую у него самого были виды, и как, воспользовавшись его отсутствием, ты втерся к ней в дом и теперь не выходишь оттуда…

— Все это ложь! — нетерпеливо прервал его Карлос.

Эга по-прежнему улыбался:

— Тогда «что же есть истина», как спрашивал старик Пилат у того, кого называют Иисусом Христом?

— Истина? Все очень просто. Есть одна сеньора, с которой Дамазо познакомился и вообразил, как он всегда воображает в таких случаях, что она питает к нему страсть; у этой сеньоры заболела бронхитом гувернантка ее дочери, англичанка; и меня пригласили ее лечить. Ей все еще не стало лучше, и я ежедневно ее навещаю. А мадам Гомес, так зовут сеньору, — она, кстати, вовсе не бразильянка, — будучи не в силах более выносить Дамазо, которого никто не выносит, отказала ему от дома. Вот тебе истина; но, может быть, мне вырвать ее вместе с ушами у Дамазо?

Эга только и мог произнести:

— И вот так пишется вся история… Заставь после этого людей доверять Гизо!

До самого дома Гувариньо Карлос не мог подавить бушевавшую в нем ярость. Подумать только: Дамазо, эта скотина, разорвал нежный и сладостный покров, под которым Карлос прятал свое чувство! Имя Марии Эдуарды уже склонялось в Клубе; то, что Дамазо говорил Эге, он повторял и другим в Гаванском Доме, в ресторане Силвы, может быть, даже в домах терпимости; и возвышенная страсть Карлоса отныне навсегда извращена, оболгана, запятнана гнусной болтовней Дамазо!

— Похоже, что кроме нас есть еще гости, — заметил Эга, когда они вошли в прихожую Гувариньо: на канапе были брошены серые пальто и дамские плащи.

Графиня встретила их в небольшой зале, прозванной «залой статуи»; на ней было черное платье, на шее бархотка с тремя алмазными звездами. Корзина великолепных цветов, почти полностью занимавшая стол, соседствовала с английскими романами и «Обозрением Старого и Нового света» на видном месте, с заложенным между страниц разрезным ножом. Кроме всеми любимой доны Марии да Кунья и баронессы Алвин была еще одна сеньора, которую ни Карлос, ни Эга не знали, — дородная дама в красном платье; рядом с графом, ведя с ним негромкую беседу, стоял, заложив руки за спину, высокий господин, очень тощий, очень важный, с жидкой бородой и командорским знаком ордена Непорочного зачатия.

Графиня, немного покраснев и не умея скрыть раздражения, едва пожала Карлосу руку; все ее улыбки были обращены к Эге. Граф тут же завладел Карлосом, спеша представить его своему другу сеньору Соузе Нето. Сеньор Соуза Нето уже наслышан, и весьма, о Карлосе да Майа как о выдающемся враче, гордости нашего университета… Граф немедленно отметил преимущество Лиссабона перед другими столицами: здесь известны все репутации и потому здесь более основательно судят о нравах. В Париже, например, это невозможно: при тамошних развращенности и бесстыдстве…

— Там никогда не знаешь, кто может затесаться к тебе в дом.

Эга, утопая в мягком диване между графиней и доной Марией и показывая вышитые звездочками носки, смешил дам историей своего изгнания в Селорико, где он развлекался тем, что сочинял проповеди для аббата; и. аббат произносил их перед прихожанами; а проповеди эти состояли сплошь из революционных деклараций, облеченных в мистическую форму, и святой отец со всей страстью обрушивал на своих прихожан революционные призывы, сотрясая кулаками амвон… Сеньора в красном платье, сидевшая напротив Эги, смотрела на него испуганными глазами.

— Я думал, что вы уже переехали в Синтру, — обратился Карлос к баронессе, садясь подле нее. — Вы ведь всегда первая открываете сезон…

— Ну как я могу ехать туда в такую погоду?

— В самом деле, погода ужасная…

— Что нового в нашей столице?

— О, сеньора, думаю, что в Лиссабоне не случалось ничего нового со дня смерти дона Жоана Шестого.

— Но вот нынче, например, появился ваш друг Эга.

— Ах да, Эга… Ну и как вы его находите, сеньора баронесса?

Она, даже не понизив голоса, ответила:

— Я всегда находила и нахожу, что он страшный хвастун, я его не люблю и не могу больше ничего сказать о нем…

— О, сеньора баронесса, как вы немилосердны!

Лакей объявил, что обед подан. Графиня взяла Карлоса под руку и, проходя с ним через гостиную среди говора и шуршания шелка, сухо обронила:

— Я ждала полчаса; но потом поняла, что вы, должно быть, задержались у бразильянки…

В столовой, немного сумрачной из-за обоев цвета портвейна и которую еще больше омрачали два старинных панно с унылыми пейзажами, сиял белизной и свежестью овальный стол, окруженный резными дубовыми стульями; посреди стола, между золотыми канделябрами, красовалась чудесная корзина роз. Карлос занял место справа от графини, рядом с доной Марией да Кунья; в тот день дона Мария выглядела постаревшей и улыбалась словно через силу.

— Чем это вы так заняты все это время, что нигде не показываетесь? — спросила она Карлоса, развертывая салфетку.

— Да все тем же, дорогая сеньора, чем и прежде…

Сидевший напротив Карлоса сеньор Соуза Нето, чью манишку украшали три огромных коралла, помешивая суп, осведомился, заметила ли сеньора графиня, будучи в Порто, насколько неузнаваемо изменились там многие улицы и городские здания… Ах, графиня, к несчастью, почти не выходила и на сей раз вовсе не видела Порто. Граф — да, он имел возможность оценить все городские новшества. И граф подробно изложил свои впечатления: отозвался с похвалой о Хрустальном дворце, напомнил о плодотворном соперничестве между Лиссабоном и Порто; еще раз сравнил это соперничество с двуликостью Австро-Венгерской империи. Обо всем этом он вещал громогласно и многозначительно, что не мешало баронессе и даме в красном, сидевшим по обе стороны от графа, переговариваться о достоинствах Салезианского монастыря.

Карлос молча ел суп и размышлял о словах графини. И она уже осведомлена о его знакомстве с «бразильянкой». И до нее дошла оскорбительная и мерзкая сплетня Дамазо. Когда лакей предложил ему сотерна, Карлос был близок к мысли как следует отделать Дамазо тростью.

Вдруг он услышал свое имя. В конце стола чей-то томный и певучий голос говорил:

— Сеньор Майа должен знать… Сеньор Майа там был.

Карлос обернулся. К нему обращалась сеньора в красном: она улыбалась, показывая красивые зубы и пышный бюст сорокалетней отцветающей женщины. Никто ее с ним не знакомил, и Карлос не знал, кто она такая. Он улыбнулся в ответ и спросил:

— Где, дорогая сеньора?

— В России.

— В России? Нет, сеньора, я никогда не был в России.

Ее лицо выразило разочарование.

— Ах, а мне говорили… Не помню, кто именно, по кто-то уверял меня…

Граф принялся любезно объяснять ей, что сеньор Майа зато был в Голландии.

— Голландия — страна великого процветания! Нисколько не уступающая нам… Я знал одного голландца, необыкновенно образованного…

Графиня сидела, опустив глаза и рассеянно кроша кусочек хлеба; голос Карлоса, спокойно звучавший так близко от нее, казалось, с новой силой пробудил в ней раздражение и досаду; и лицо ее внезапно замкнулось и сделалось жестким и злым. А он, отпив глоток сотерна, с любезной улыбкой обратился к ней:

— Подумайте, сеньора графиня! А ведь у меня даже и в мыслях не было ехать в Россию. И вот так говорят о многом, что вовсе не соответствует действительности… А уж если при этом в сказанном содержится иронический намек, никто не понимает ни намека, ни иронии…

Графиня не ответила, отдавая взглядом распоряжение лакею. Потом произнесла, кисло улыбаясь:

— Во всем, что говорится, всегда есть, по крайней мере, хоть доля правды. И этого довольно… Для меня, во всяком случае…

— Простите, сеньора графиня, но это поистине ребяческое легковерие. Тогда следует верить и тому, что жила-была королевская дочка со звездой во лбу…

Но тут граф прервал его, желая услышать его мнение о книге одного англичанина, майора Братта, совершившего путешествие по Африке, который весьма обидным образом отзывается о Португалии. Граф усматривал в этом одну лишь зависть, зависть, которую питают к Португалии различные страны из-за наших обширных сфер влияния в Африке…

— Разумеется, — продолжал граф, — у нас нет ни таких миллионов, ни такого морского флота, как у англичан. Но у Португалии — своя слава; легендарный инфант дон Энрике и взятие Ормуза разве не возвеличили нас во всем мире? Я кое-что смыслю в колониальных делах и могу утверждать, что нет колоний более устремленных к богатству, процветанию и свободе, чем наши колонии! Не правда ли, Майа?

— Да, разумеется, возможно… Вероятно, так оно и есть…

Но тут Эга, который доселе хранил молчание и лишь временами, вставив монокль, улыбался баронессе, бурно запротестовал против всех этих миссионерских путешествий по Африке и вторжения в жизнь туземцев… Почему бы не оставить африканцев в покое и не дать им поклоняться их собственным идолам? Кому какой вред, ежели они останутся дикарями? Напротив, в мире тогда уцелела бы хоть какая-то самобытная красота! Мания французского буржуа насадить во всех землях, среди всех народов один и тот же тип цивилизации приведет мир к отвратительному однообразию. Скоро какой-нибудь турист ценой неслыханных жертв приобретет билет в Тунгубуту — и для чего? Чтобы увидеть там негров в цилиндрах, за чтением «Правительственного вестника».

Граф высокомерно улыбнулся. Но славная дона Мария, выйдя из своего рассеянного уныния, заиграла веером и радостно воскликнула, обращаясь к Карлосу:

— Ах этот Эга! Этот Эга! Какое изящество! Какой шик!

Тут Соуза Нето, торжественно положив свой прибор, спросил Эгу сурово:

— Может быть, вы, сеньор, еще и сторонник рабства?

Эга весьма решительно отвечал сеньору Соузе Нето, что да, он — сторонник рабства. Все неудобства жизни начались, по его мнению, с освобождения негров. Всерьез повинуется лишь тот, кто всерьез боится… И потому теперь ни у кого нет хорошо вычищенных ботинок, хорошо приготовленного риса и хорошо вымытой лестницы: ведь по закону нельзя больше черных слуг наказывать плетьми, как прежде… Были лишь две цивилизации, когда человек жил в разумном довольстве: римская цивилизация и особая цивилизация плантаторов Нового Орлеана. Почему? Да потому, что и та и другая зиждилась на безусловном рабстве с правом карать непокорных смертью.

На какой-то момент сеньор Соуза Нето явно опешил. Потом он вытер салфеткой рот, приготовился и в упор посмотрел на Эгу.

— И вы, в вашем возрасте, с вашим умом, вы не верите в прогресс?

— Нет, сеньор.

Граф, приторно улыбаясь, поспешил вмешаться в спор:

— Наш Эга — любитель парадоксов. И в этом ему нет равных…

Гостей обносили jambon aux epinards[98]. Заговорили о мастерах парадоксов. По мнению графа, наиболее блестящими и вычурными — даже чересчур — парадоксами славился Баррос, министр двора…

— Могучий талант, — почтительно пробормотал Соуза Нето.

— Да, и весьма смелый, — отозвался граф.

Но тут же пояснил, что он не имеет в виду его талант депутата и государственного деятеля. Он говорит лишь о таланте светского человека, о его esprit…[99]

— Этой зимой мы слышали от него великолепный парадокс… Да, да, в гостях у сеньоры доны Марии да Кунья… Вы помните, сеньора дона Мария? Ах, эта моя несчастная память! О, Тереза, ты помнишь этот парадокс Барроса? О чем, бишь, он был, бог мой? Необычайно тонкий, во всяком случае… Ах, моя память! Ты не вспомнила, Тереза?

Графиня не помнила. Пока граф лихорадочно перебирал, приложив руку ко лбу, все когда-либо слышанные парадоксы, сеньора в красном вернулась к разговору о неграх и принялась рассказывать о лакеях-неграх и кухарке-негритянке, которые были у ее тетки Вилар… Потом стала жаловаться на нынешних слуг: с тех пор как умерла Жоана, прослужившая в доме пятнадцать лет, она просто не знает, что делать, совсем сбита с толку, и у нее кругом одни неприятности. За полгода сменились четыре служанки! То неряха, то привереда, то распутница! Из груди дамы вырвался жалобный вздох, и, в отчаянии откусив кусочек хлеба, она обратилась к баронессе:

— А твоя Висента все еще у тебя, баронесса?

— А почему бы ей у меня не быть? И она теперь не просто Висента… Не окажет ли сеньора дона Висента милость, — вот так.

Дама в красном посмотрела на баронессу с нескрываемой завистью:

— И это Висента тебя причесывает?

Да, ее причесывает Висента. Увы, она стареет, бедняжка… И всегда была упряма. А теперь и вовсе: желает во что бы то ни стало научиться по-французски. Уже выучила глаголы. Со смеху умрешь, когда она спрягает: j'aime, tu aimes…[100]

— Сеньора баронесса, — вмешался Эга, — начала, как видно, обучение Висенты с самых необходимых глаголов.

Глагол «любить», ответила баронесса, несомненно, самый необходимый. Но Висента уже в таких годах, что вряд ли сможет извлечь из него большую пользу.

Ах! — вдруг закричал граф Гувариньо и едва не уронил прибора. — Я вспомнил!

Он наконец вспомнил великолепный парадокс Барроса. Баррос сказал, что собаки, чем лучше они обучены… Ах нет, не то, не то!

— Ах, моя несчастная память!.. Но я помню, что это было о собаках… Блестящий парадокс, я бы сказал даже — философский!

Разговор перешел на собак, и баронесса вспомнила Томми, борзую графини, и осведомилась о нем. Она так давно его не видела, славного Томми. Графиня отвечала, что не в силах даже вспоминать бедного Томми. У нее сразу в ушах начинает звучать его жалобный визг — ужасно… Они отдали его в ветеринарную больницу, и он там умер…

— Какое изумительное galantine[101], — сказала дона Мария да Кунья, наклоняясь к Карлосу.

— Изумительное…

Баронесса тоже объявила, что galantine просто чудо. Графиня взглядом велела лакею обнести гостей этим блюдом еще раз, после чего поспешила вернуться к беседе с сеньором Соузой Нето, который, продолжая разговор о собаках, теперь излагал ей свое мнение по поводу Общества защиты животных. Сеньор Соуза Нето одобрял его, полагая свидетельством прогресса… И потому правительству следовало бы субсидировать это общество.

— Я верю, что Общество защиты животных будет процветать… И заслуженно, поверьте, сеньора графиня, вполне заслуженно… Я занимался этим вопросом, и из всех обществ, основанных за последнее время в нашем отечестве по примеру обществ, созданных за границей, вроде Географического общества и других, Общество защиты животных представляется мне, неоспоримо, одним из самых полезных.

Сеньор Соуза Нето повернулся к Эге:

— А вы — член этого общества?

— Общества защиты животных?.. Нет, сеньор, я не член. Я из тех, кто нуждается в защите.

Баронесса залилась веселым смехом. А граф Гувариньо нахмурился. Будучи членом Географического общества, он почитал подобные общества опорой государства, а свое членство просветительской миссией, и всякие шуточки по этому поводу выводили его из себя. Но графиня с Карлосом тоже рассмеялись — и взаимная холодность, вынуждавшая их до сих пор держаться друг с другом настороженно, с преувеличенной любезностью, вдруг растворилась в этом общем смехе и блеске неудержимо скрещивающихся взоров. Подали шампанское, щеки графини разрозовелись. Ее ножка, без ведома хозяйки, слегка коснулась ноги Карлоса; они снова улыбнулись друг другу; Карлос, воспользовавшись тем, что все за столом были заняты беседой о предстоящих концертах классической музыки, спросил у графини тихо, с мягким упреком:

— Что это за глупость с бразильянкой? Кто вам сказал о ней?

Графиня созналась, что Дамазо явился и наговорил ей об увлечении Карлоса этой сеньорой, о том, что тот проводит у нее каждодневно все утренние часы… Дамазо намекал на liaison[102].

Карлос пожал плечами. Как можно верить Дамазо? Ведь она прекрасно знает, что он — болтливый дурак.

— Я вам скажу истинную правду: я в самом деле каждый день бываю в доме этой сеньоры, — она, кстати, вовсе не бразильянка, а родилась в Португалии, как и я; там больна тяжелым бронхитом гувернантка, и меня пригласили в качестве домашнего врача. И между прочим, Дамазо собственной персоной привел меня еще раньше в этот дом, когда заболела дочка сеньоры!

Лицо графини просветлело, и по нему разлилась улыбка сердечного облегчения.

— Но Дамазо сказал мне, что она очень хороша собой!

Да, очень хороша. Ну и что из этого? Врач не может ради своих личных привязанностей и из боязни им повредить требовать от больных, прежде чем оказать им помощь, подтверждения, что они безобразны.

— А что делает здесь эта дама?

— Она ждет своего мужа, который уехал по делам в Бразилию. Оба они прекрасно воспитаны и, думаю, весьма богаты… Впрочем, скоро они, вероятно, уедут; я с ними мало знаком. Я бываю там как врач; и с этой сеньорой мы обменялись лишь впечатлениями о Париже, Лондоне и Португалии.

Графиня с восторгом впитывала слова Карлоса, вся во власти его прекрасных глаз; и ее ножка прижималась к его ноге, выражая ее признательность и страсть, которую она хотела бы вложить в объятие, если бы таковое было возможно здесь, сейчас.

Дама в красном меж тем снова принялась толковать о России. Россия страшила ее дороговизной, взрывами динамитчиков, снегом на улицах, от которого не может не страдать хрупкое теплолюбивое создание. Карлос наконец уразумел, что эта дама — супруга Соузы Нето и что она беспокоится за их единственного сына, назначенного вторым секретарем дипломатической миссии в Санкт-Петербурге.

— Ты его знаешь, милый? — спросила Карлоса шепотом дона Мария, прикрываясь веером. — Редкостный тупица. Даже по-французски не говорит. Впрочем, он не хуже других… Как подумаешь, какие болваны, бестолочи, бездари представляют нас за границей, так просто плакать хочется. Ты не находишь, милый? Несчастная страна!

— Хуже, моя дорогая сеньора, гораздо хуже. Это страна cursi[103].

Обед подошел к концу. Дона Мария обратила к графине устало улыбавшееся лицо; сеньора в красном примолкла, готовясь встать из-за стола, и даже уже слегка оторвалась от стула; дамы поднялись, хотя Эга, все еще толкуя о России, не закончил рассказывать историю, слышанную им от какого-то поляка, из которой было ясно, что русский царь отнюдь не великого ума.

— Но все же он либерал и ценит все прогрессивное! — отвечал ему граф, тоже выходя из-за стола.

Мужчины, оставшись одни, закурили сигары: лакей подал кофе. Сеньор Соуза Нето с чашечкой кофе в руке подошел к Карлосу, желая выразить еще раз свою радость по поводу их знакомства.

— Когда-то я имел удовольствие знать вашего отца… Педро, да, я не ошибся, сеньора Педро да Майа. Я в те времена еще только начинал свою общественную карьеру… А как поживает ваш дедушка?

— Благодарю, он в добром здравии.

— Весьма почтенный сеньор… Ваш отец — он был то, что называется «светским молодым человеком». Я имел удовольствие быть знакомым и с вашей матерью…

Но тут он внезапно замолк и в смущении поднес чашку к губам. Затем не спеша повернулся в сторону Эги, который теперь излагал графу Гувариньо свое мнение о женщинах. Вначале они говорили о секретарше из русской миссии: нынче утром, у Кальяриса, Эга видел, как граф разговаривал с ней. Эга восхищался ее подвижностью, хрупкостью ее облика, красивыми глазами с зеленым отливом. Граф, тоже восторгавшийся ею, не мог нахвалиться ее умом и образованностью. По мнению Эги, эти качества скорее следовало отнести к ее недостаткам: женщина должна быть красивой и глупой… Граф принялся многословно доказывать, что он отнюдь не любитель ученых дам; разумеется, место женщины у детской колыбели, а не в библиотеке…

— Но все же приятно, когда с женщиной можно побеседовать о чем-то увлекательном, к примеру, о какой-нибудь статье в журнале, о… О какой-нибудь новой книге… Разумеется, не о трудах Гизо или Жюля Симона… Но, допустим, о Фелье или… Женщине необходимы какие-то таланты… Как вам кажется, Нето?

Нето важно изрек:

— Даме, особенно пока она еще молода, следует развивать свои дарования…

Эга с жаром запротестовал. Женщина одаренная, да еще со склонностью к литературе, толкующая о господине Тьере и господине Золя, все равно что цирковая лошадь, которую выучили скакать сквозь обруч. Женщине надобно обладать лишь двумя талантами: она должна хорошо готовить и хорошо любить.

— Вы, разумеется, помните, сеньор Соуза Нето, что сказал Прудон?

— Точно не помню, но…

— Во всяком случае, вы, конечно, хорошо знаете Прудона?

Сеньор Соуза Нето, явно недовольный подобным допросом, сухо пробормотал, что Прудон — автор весьма известный.

Однако Эга с дерзкой настойчивостью продолжал:

— Но вы, очевидно, читали, как и мы все, его замечательные страницы, посвященные любви?

Сеньор Нето, побагровев, поставил чашку на стол. И приготовился убийственным сарказмом уничтожить этого наглого литературного юнца.

— Я не знал, — произнес он с любезнейшей улыбкой, — что сей великий философ писал о столь непристойных вещах.

Эга, потрясенный, воздел руки к небесам:

— О, сеньор Соуза Нето! Вы, отец семейства, считаете любовь непристойностью?

Сеньор Нето рассердился. И, выпрямившись, авторитетно и с высоты занимаемого им в чиновном мире положения изрек:

— В моем обычае, сеньор Эга, никогда не вступать в споры и уважать чужие мнения, даже если они нелепы…

И он почти повернулся к Эге спиной; в голосе его еще звучало раздражение, когда он обратился к Карлосу с вопросом, как долго тот намерен теперь оставаться в Португалии. Докуривая сигары, они обменялись несколькими словами о пользе путешествий. Сеньор Нето жаловался, что его многочисленные обязанности не позволили ему поездить по Европе. В детстве это было его заветной мечтой, но нынче государственные дела держат его привязанным к письменному столу. И он не был даже в Бадахосе…

— А вам какая из столиц пришлась больше по сердцу — Париж или Лондон?

Карлос не знал, что ответить; трудно сравнивать. Эти два города столь же различны, как и культуры этих стран…

— В Лондоне, — заметил советник, — повсюду уголь…

Да, отвечал Карлос, улыбаясь, угля много, особенно в каминах, когда холодно…

Сеньор Соуза Нето подхватил:

— Да, холода там, должно быть, всегда изрядные… Северный климат!

Секунду он, прикрыв глаза, посасывал сигару. Затем высказал следующее проницательное и глубокое наблюдение:

— Практический народ, народ сугубо практический.

— Да, довольно практический, — рассеянно отозвался Карлос, делая шаг в сторону гостиной, откуда доносился мелодичный смех баронессы.

— Скажите-ка мне вот о чем, — продолжал допрашивать Карлоса сеньор Соуза Нето, на сей раз с истинным любопытством. — А есть там, в Англии, такая же занимательная литература, как у нас: писатели и поэты?

Карлос положил сигарный окурок в пепельницу и ответил безжалостно:

— Нет, этого у них нет.

— Я так и знал, — пробормотал Соуза Нето. — Деловой народ.

Они перешли в гостиную. Эга смешил баронессу: он сидел против нее и снова рассказывал о Селорико, о тамошних soiree, описывая с забавными подробностями местные власти и аббата, который пел сентиментальные фадо, аккомпанируя себе на фортепьяно. Сеньора в красном сидела рядом на софе, сложив руки на коленях, и взирала на Эгу глазами, полными такого ужаса, словно перед ней акробат показывал смертельные трюки. Дона Мария перелистывала у стола иллюстрированный журнал: вид у нее был утомленный; заметив, что Карлос ищет взглядом графиню, дона Мария подозвала его и шепотом сказала, что графиня пошла узнать, как себя чувствует Чарли…

— А что, — спросил Карлос дону Марию, — что с ним, с милым Чарли?

— Графиня говорит, что он сегодня простужен и немного вял.

— Сеньора дона Мария тоже мне кажется сегодня немного вялой.

— Это от погоды. В моем возрасте и хорошее и дурное самочувствие зависит только от погоды. А в твоем возрасте — от других вещей. Кстати, о других вещах: значит, Ракел Коэн вернулась тоже?

— Вернулась, — ответил Карлос, — но не тоже. Тоже предполагает сговор… А Ракел и Эга вернулись одновременно по чисто случайному совпадению. И кроме того, это уже древняя история, все равно что любовь Елены и Париса.

В эту минуту графиня вошла в гостиную, взволнованно обмахиваясь большим черным веером. Она сразу же заговорила с дамой в красном, супругой сеньора Соузы Нето, жалуясь ей, что Чарли явно нездоров… Он весь горит и беспокоен… Она опасается, не корь ли у него, И, быстро повернувшись к Карлосу, с улыбкой попросила:

— Мне так совестно… Но если бы сеньор Карлос да Майа не счел за труд взглянуть на мальчика… Так неприятно, пригласив на обед, просить потом осматривать больного…

— О, сеньора графиня! — воскликнул Карлос, вскочив с места.

Он проследовал за ней через соседнюю комнату, где граф и сеньор Соуза Нето, расположившись на диване, курили и о чем-то беседовали.

— Я веду сеньора Карлоса да Майа посмотреть Чарли…

Граф, не поняв, в чем дело, слегка привстал с дивана. Но графиня уже прошла дальше. Карлос молча шел за черным шелковым шлейфом через пустую бильярдную, освещенную газовыми лампами; по стенам ее были развешаны портреты четырех дам из рода Гувариньо, с угрюмыми лицами и в пудреных париках. Рядом, за тяжелой зеленой портьерой, помещался кабинет, где стояло старое кресло, застекленный книжный шкаф с немногочисленными книгами и небольшое бюро с лампой под кружевным розовым абажуром. Здесь графиня, вдруг резко остановившись, бросилась к Карлосу на шею, и ее губы прижались к его губам в жадном, исступленном, отчаянном поцелуе… Из груди ее вырвался обморочный всхлип, и ее нежное тело, дрожа, сгибалось в его объятиях; колени ее подламывались…

— Завтра, у тети, в одиннадцать, — прошептала она, едва обретя дар речи.

— Да, да.

Отпустив Карлоса, графиня на секунду закрыла ладонями лицо, желая преодолеть головокружение, заставившее ее сильно побледнеть. Потом произнесла с томной улыбкой:

— Я совсем обезумела… Пойдем к Чарли.

Детская находилась в конце коридора. И там, на железной кроватке, рядом с широкой постелью няни, спокойно спал порозовевший от сна Чарли; одна его ручка свешивалась с кровати, а прекрасные белокурые локоны разметались по подушке, словно ангельский нимб. Карлос слегка коснулся его пульса; няня-шотландка, взяв свечу с комода, сказала, улыбаясь:

— Теперь мальчик, слава богу, здоровехонек…

Они покинули детскую. В кабинете, уже взявшись за портьеру, графиня вновь потянулась к Карлосу своими ненасытными губами. Он ответил беглым поцелуем. Проходя комнату, где Соуза Нето и граф по-прежнему предавались обсуждению каких-то важных вопросов, она сказала мужу:

— Малыш уснул… Сеньор Карлос да Майа полагает, что он здоров.

Граф Гувариньо ласково похлопал Карлоса по плечу. Несколько минут графиня, не присаживаясь, вела разговор, давая себе время успокоиться в благоприятном полумраке, прежде чем очутиться на ярком свету гостиной. Поговорив о режиме для сына, она пригласила сеньора Соузу Нето сыграть партию на бильярде, но, увы, сеньор Нето, с той поры как учился в университете в Коимбре, не прикасался к кию. Графиня хотела позвать Эгу, но тут явились Телес да Гама и граф де Стейнброкен. И все собрались в гостиной вокруг фортепьяно. Посланник пел финские песни, Телес да Гама исполнял португальские фадо.

Карлос и Эга ушли последними после бренди с содовой; вместе с мужчинами выпила бренди и графиня, доказывая свою независимость англичанки. Внизу, в патио, застегнув пальто, Карлос наконец смог задать Эге вопрос, весь вечер не дававший ему покоя:

— Скажи мне, Эга, кто такой этот Соуза Нето, который допытывался у меня, есть ли в Англии писатели и поэты?

Эга посмотрел на него с изумлением:

— И ты не догадался? Не определил? Не уяснил себе тут же, кто в нашей стране способен задать подобный вопрос?

— Не знаю… Многие способны…

Эга, довольный, выпалил:

— Он управляет одним важным государственным департаментом!

— Каким?!

— Каким? Да, правда, каким же? Вспомнил: Департаментом народного образования!

На следующий день в пять часов Карлос, чье свидание с графиней в доме ее тетки было невыносимо затянуто ее нескончаемыми поцелуями, летел в коляске на улицу Святого Франциска, то и дело глядя на часы в опасении, что Мария Эдуарда в такой ослепительный, но нежаркий летний день могла, не дождавшись его, уехать на прогулку. И в самом деле у дверей ее дома стоял наемный экипаж; Карлос, перепрыгивая через ступеньки, проклинал и графиню, и еще больше самого себя, столь слабого и малодушного, позволившего вновь опутать себя этими назойливыми объятьями, с каждым разом все более тягостными и уже не вызывавшими в нем ответного волнения.

— Сеньора только что приехала с прогулки, — сказал ему Домингос; он уже три дня как возвратился из своей деревни и всегда встречал Карлоса улыбкой.

Мария Эдуарда, еще в шляпе, сидела на софе, стягивая перчатки: она слегка покраснела и молвила ему с ласковым упреком:

— Я вас ждала более получаса, прежде чем уехать… Нехорошо… Я уж вообразила, что вы нас покинули!

— Почему? Что, мисс Саре хуже?

Она посмотрела на него с шутливым возмущением. Ну вот, мисс Сара! Мисс Сара превосходнейшим образом поправляется… Но теперь его ждут здесь не как врача, а как друга; в нем здесь нуждаются.

Карлос, не находя слов от охватившего его смятения, подошел к Розе, которая перелистывала за столом новую книгу с картинками; нежность и беспредельная благодарность переполняли его сердце; и, не осмеливаясь излить их перед матерью, он обратил их на дочь, долго и трепетно гладя ее головку.

— Эту книгу мне сегодня купила мама, — сказала Роза, не отрываясь от картинок. — Я тебе потом расскажу… Это разные истории про животных.

Мария Эдуарда встала и принялась не спеша развязывать ленты у шляпы.

— Не хотите ли выпить с нами чашку чая, сеньор Карлос да Майа? Я просто умираю от желания выпить чашечку. Какой чудный день, не правда ли? Роза, расскажи про нашу прогулку, пока я пойду сниму шляпу…

Карлос, оставшись с Розой наедине, сел рядом с ней и, отведя ее ручки от книги, взял их в свои.

— Мы были на бульваре Звезды, — стала рассказывать девочка. — Но мама не захотела погулять там подольше: она боялась, что ты не застанешь нас дома.

Карлос поцеловал, одну за другой, маленькие ручки Розы.

— И что же ты делала на бульваре? — со счастливым вздохом спросил он ее.

— Бегала на роликовых коньках: у меня новые ролики…

— Хорошие?

— Ерундовые.

Ерундовые! Кто научил ее такому некрасивому слову?

Роза улыбнулась. Это Домингос. Домингос знает много забавных слов… Он говорил, что Мелани — штучка. Домингос такой шутник.

Карлос принялся вразумлять ее: такая милая девочка, в таких красивых платьицах не должна говорить подобных слов. Их говорят только всякие оборванцы.

— Домингос не оборванец, — возразила Роза строго.

Но тут же она вспомнила о другом, захлопала в ладоши и, забравшись к Карлосу на колени, сияя улыбкой, продолжала:

— Он принес мне с рынка сверчков! Домингос принес мне сверчков… Ты знаешь! Ниниш так их боится! Ужасно! Я никогда не видела, чтобы она так пугалась! — и, снова став серьезной, добавила: — Мама так ее балует… Просто беда!

Мария Эдуарда, приведя слегка в порядок свой туалет и прическу, вернулась в гостиную; услыхав слова Розы, она пожелала узнать, кого это мама испортила своим баловством… Ах, Ниниш? Бедная Ниниш, как раз сегодня утром она была наказана!

Роза залилась смехом и снова захлопала в ладоши.

— Ты знаешь, как мама ее наказывает? — восклицала она, дергая Карлоса за рукав. — Знаешь?.. Она говорит ей строгим голосом по-английски: «Bad dog! Dreadful dog!»[104]

Роза была необыкновенно мила, когда произносила эти слова, подражая суровому голосу матери, и поднимала пальчик, грозя Ниниш. Бедная Ниниш, вообразив, что ее снова «наказывают», пристыженная, залезла под софу. И Розе пришлось подползти на коленках по тигровой шкуре к софе, вытащить Ниниш и долго успокаивать ее, обнимая и твердя, что она хорошая собака, красивая собака и что Роза просто повторяла мамины слова…

— Поди дай ей воды, она, верно, пить хочет, — сказала дочери Мария Эдуарда, направляясь к своему красному креслу. — И вели Домингосу, чтобы он подал нам чай.

Роза с Ниниш убежали. Карлос занял свое обычное место в репсовом кресле у окна. В первые мгновенья от какой-то новой близости, возникшей между ними, наступило неловкое молчание. Мария Эдуарда нарушила его, пожаловавшись на жару, и рассеянно развернула вышиванье; Карлос продолжал молчать, как будто все слова, которые готовы были, но не осмеливались сорваться с его уст, в этот день утратили свою надобность, ибо он почти твердо знал, что, как бы она ни закрывала перед ним свое сердце, все эти слова угадываются ею.

— Этому вышиванью, похоже, не будет конца! — промолвил наконец Карлос, желая вновь видеть ее, как всегда, спокойной и погруженной в свое рукоделие.

Разложив вышиванье на коленях, она ответила, не поднимая глаз:

— А разве все нужно заканчивать? Величайшая радость в том, чтобы делать, не правда ли? Сегодня стежок, завтра еще один — и уже что-то сделано… А зачем все непременно доводить до конца?

Тень прошла по лицу Карлоса. В том, что было сказано ею и касалось всего-навсего рукоделия, он почувствовал неутешительное сходство со своей любовью, любовью, которая заполняла его сердце, как стежки — канву: и то и другое делалось теми же самыми белыми прекрасными руками. Неужели она хотела держать его здесь, подле себя, подобно нескончаемому вышиванью, с его все возрастающей и незавершенной любовью, хранить в корзинке для шитья лишь затем, чтобы рассеивать скуку уединения?

И Карлос ответил, волнуясь:

— Вы не правы. Есть вещи, которые существуют, лишь будучи завершенными, и дают счастье лишь тем, кто не боится этого.

— То, что вы говорите, слишком мудрено для меня, — проговорила она, краснея. — И слишком загадочно…

— Вы хотите, чтобы я выразился яснее?

В эту минуту Домингос, приподняв портьеру, объявил, что пришел сеньор Дамазо.

Мария Эдуарда сделала нетерпеливый жест:

— Скажи, что я не принимаю!

Замолчав, они вскоре услыхали, как хлопнула дверь. Карлос забеспокоился, вспомнив, что Дамазо, проходя по улице, не мог не видеть его коляски. Боже! Что станет болтать теперь это злопамятное ничтожество, да еще униженное отказом принять его! В это мгновенье само существование Дамазо стало для Карлоса угрозой его любви.

— Вот еще одно неудобство этого дома, — сказала Мария Эдуарда. — Рядом с Клубом, в двух шагах от Шиадо, он слишком доступен для докучливых визитеров. Почти целыми днями мне приходится отражать их натиск! Это невыносимо.

И, осененная внезапной мыслью, она отбросила вышиванье в корзинку и сказала, сложив руки на коленях:

— Я хотела вас спросить… Нельзя ли где-нибудь снять домик, коттедж, где можно было бы провести летние месяцы? Розе это пошло бы на пользу! Но я никого не знаю и не знаю, кто бы мог мне посоветовать…

Карлос сразу же подумал о славном домике Крафта в Оливаесе — он уже вспоминал о нем однажды, когда Мария Эдуарда как-то в разговоре с ним обмолвилась о своем желании поселиться за городом. Кстати, в последнее время Крафт вновь, и весьма решительно, говорил ему о своем намерении продать дом и отделаться от собранной им коллекции. Превосходное жилище для нее — деревенское и вместе с тем изящное и столь отвечающее ее вкусам!

Карлос не мог устоять перед искушением:

— Я знаю один дом… Он расположен в прекрасном месте и так вам подходит!

— И он сдается?

Карлос ответил без запинки:

— Да, можно договориться…

— Ах, как замечательно!

Она сказала «как замечательно», и Карлос уверился, что было бы недостойным и низким обманом, заронив в ней надежду, не осуществить ее со всем доступным ему рвением.

Домингос вошел с чайным подносом. И пока он сервировал чай на маленьком столике возле окна, где сидела Мария Эдуарда, Карлос, встав, прошелся по гостиной, размышляя о том, что следует немедленно переговорить с Крафтом, купить у него коллекцию, снять дом на год и предложить его Марии Эдуарде на летние месяцы. В эту минуту он не думал ни о возможных затруднениях, ни о деньгах. Он видел только, как она радуется, гуляя с малышкой в зеленом саду. И представлял ее себе еще более прекрасной на фоне ренессансной мебели, строгой и благородной.

— Сахару побольше? — спросила она.

— Нет… Благодарю, довольно.

Он снова опустился в старое кресло; и, взяв предложенную ему чашку из простого фарфора с голубой каемочкой, вспомнил великолепный сервиз Крафта, старый веджвуд, огненного цвета с золотом. Бедная Мария Эдуарда! Такая изящная — и погребена среди этого вульгарного репса; а ее прекрасные руки вынуждены касаться этих отвратительно безвкусных вещей матушки Кружеса!

— Где же находится этот дом? — осведомилась Мария Эдуарда.

— В Оливаесе, совсем близко от Лиссабона, час езды экипажем…

И Карлос описал ей подробно местоположение дома и, глядя ей в глаза, добавил с тревожной улыбкой!

— А ведь я готовлю дрова для костра, на котором сам же сгорю!.. Вы переедете туда, наступит жара, и как тогда можно вас увидеть?

Мария Эдуарда взглянула на него удивленно!

— Но что вам стоит приехать туда, ведь у вас свои лошади и коляска и вы ничем особенно не заняты!

Итак, она полагает само собой разумеющимся, что он станет посещать ее в Оливаесе так же, как в Лиссабоне! И разве возможно не продлить прелести их отношений, которые, несомненно, обретут еще большую пленительность в деревенском уединении? Пока он допивал чай, он словно перенесся уже в тот дом; тамошняя мебель, деревья в саду уже принадлежали ему, принадлежали ей. И Карлос с восторгом рисовал Марии Эдуарде сельскую тишину, аллею, обсаженную акацией, великолепие столовой с окнами, выходящими на реку.

Она слушала его как зачарованная.

— О! Это — моя мечта! Теперь я стану с волнением ждать, сбудутся ли мои надежды… И когда же я получу ответ?

Карлос взглянул на часы. Сегодня уже поздно ехать в Оливаес. Но завтра рано утром он отправится для переговоров с хозяином дома, его другом…

— Сколько вам из-за меня хлопот! — сказала она. — И чем только я смогу отблагодарить вас!

Она замолчала, но ее прекрасные глаза на мгновение, как бы прильнув к глазам Карлоса, забылись и невольно выдали тайну ее сердца.

Он проронил:

— Что бы я для вас ни сделал, лучшей платой за все был бы еще один подобный взгляд…

Лицо Марии Эдуарды залилось ярким румянцем.

— Не говорите так…

— Да разве мне нужно говорить? Разве вы не знаете, что я люблю вас, люблю вас, люблю вас!

Она резко поднялась, он — тоже, и оба они молча застыли, вперив в друг друга взоры, полные смятения, словно вознесенные и парящие где-то во вселенной в ожидании развязки своих судеб… Наконец с трудом, почти лишаясь последних сил и как бы отстраняя его жестом трепещущих рук, она произнесла:

— Послушайте! Вы не можете не понимать моих чувств, но послушайте… Пока не поздно, я должна вам непременно сказать…

Карлос видел, как она дрожит, как она побледнела… Но он не слышал ее слов и не понимал их. Он был ослеплен сознанием, что его любовь, таимая до сих пор глубоко в сердце, вырвалась наконец, ликуя, и, легко пройдя сквозь мнимо твердый мрамор прекрасной груди, ударилась о ее сердце и высекла в нем ответное пламя… Он видел, как она дрожит, он видел, что она его любит… И, со строгой торжественностью вступая в права владения, он медленно взял ее руки в свои, и она не отняла своих рук, вдруг покорившаяся, ослабевшая, побежденная. И Карлос целовал ее руки, то одну, то другую, то ладони, то пальцы, тихо шепча:

— Любовь моя! Любовь моя! Любовь моя!

Мария Эдуарда клонилась все ниже и почти упала в кресло; и, не отнимая рук, обратила на него взгляд, полный любви и затуманенный слезами; потом проронила чуть слышно и умоляюще:

— Но я должна непременно вам что-то сказать!..

Карлос опустился на колени возле ее ног.

— Я знаю, что вы хотите мне сказать! — с жаром воскликнул он, приближая лицо к ее лицу и не давая ей говорить: он не сомневался, что угадал правильно. — Не трудитесь говорить, я все знаю. Я столько раз думал об этом! Вы мучаетесь тем, что любовь, подобная нашей любви, может превратиться в пошлый адюльтер… Но с той минуты, как я сказал вам о моей любви, вы — моя жена перед богом…

Она, отодвинувшись, посмотрела на него с каким-то смятенным выражением и словно не понимая. Карлос сжимал ей руки, желая перелить в нее всю обуревавшую его страсть, и продолжал еще тише:

— Когда я думал о нас, я мечтал, что мы станем жить друг для друга, вдали отсюда, вдали от всех; все наши нынешние связи будут разорваны, и, чтобы уберечь нашу любовь от людских наветов, мы уедем в какое-нибудь уединенное место и поселимся там навсегда… Мы увезем с собой Розу — разве мы можем с ней расстаться… И станем жить втроем, совсем одни, и будем счастливы!

— Боже мой! Мы должны бежать? — прошептала она изумленно.

Карлос поднялся с колен.

— А как нам еще поступить? Как мы еще можем поступить, не запятнав нашей любви?

Мария не отвечала: она сидела неподвижно, подняв к нему бледное как воск лицо. Но было похоже, что какая-то неожиданная и тревожная мысль мало-помалу зарождается в ней, подчиняя себе все ее существо. Ее расширенные глаза светились беспокойным блеском.

Карлос хотел сказать ей… Но легкий шум шагов по ковру гостиной остановил его. Домингос вошел, чтобы унести чайный поднос; оба они, потрясенные жаркой бурей страсти, не могли дождаться, пока он соберет пустые чашки; его домовитое хождение казалось им бесконечным. Мария Эдуарда, не выдержав, укрылась за кретоновыми шторами и стала смотреть в окно. Карлос присел на софу, перелистывая дрожащими руками иллюстрированный журнал. В голове у него все путалось, он с трудом понимал, где он находится… Еще вчера, еще несколько минут тому назад, он в разговоре с ней церемонно называл ее: «Моя дорогая сеньора»… Один взгляд — и вот они уже должны бежать вместе, и она отныне — высший смысл его жизни, тайная жена его сердца.

— Что-нибудь еще угодно вашей милости? — спросил Домингос.

Мария Эдуарда ответила, не поворачиваясь:

— Нет.

Домингос вышел и притворил за собой дверь. Мария Эдуарда медленно приблизилась к Карлосу: он ждал ее, протягивая к ней руки. Все ее тайные сомнения растворились в порыве нежности. И все же она вновь заколебалась перед лицом страсти, готовой полностью завладеть ею, и с необъяснимой печалью прошептала:

— Но вы так мало знаете меня!.. Так мало! А хотите все разрушить и соединиться со мной навеки…

Карлос, взяв ее за руки, мягко усадил рядом с собою:

— Я знаю вас достаточно, чтобы ценить превыше всего на свете и чтобы любить вас всю жизнь!

Мария Эдуарда задумчиво молчала, словно пытаясь унять последние сомнения, все еще не покинувшие ее сердца. Потом из груди ее вырвался протяжный вздох:

— Пусть будет так! Пусть будет так… Я хотела вам кое-что сказать, ну да ладно… Лучше так!..

Как мы можем еще поступить? — вновь спрашивал Карлос, сияя улыбкой. Это единственно достойное их серьезное решение… И не следует тревожиться; они любят друг друга, верят друг другу беспредельно; он — богат, а мир — велик…

И она повторяла, теперь с уже большей твердостью, — видно было, что решение это все глубже укоренялось в ее душе и она готовилась подчиниться ему вся и навсегда:

— Пусть будет так! Так лучше!

Минуту они молчали, в немом восторге глядя друг на друга.

— Скажите мне по крайней мере, что вы счастливы, — проговорил Карлос.

Она обняла его, и губы их слились в глубоком, нескончаемом, но почти бесплотном из-за ощущаемого ими ликования поцелуе. Потом Мария Эдуарда подняла ресницы и сказала ему совсем тихо:

— Прощайте, оставьте меня одну, идите.

И Карлос, взяв шляпу, вышел.

Карлос приехал в Оливаес на следующий день рано утром, когда Крафт, который уже с неделю не появлялся в «Букетике», прогуливался перед завтраком в саду. Обменявшись рукопожатьем, они поговорили об Эге и о возвращении Коэнов. После чего Карлос, обведя широким жестом сад, дом и все до самого горизонта, спросил, смеясь:

— Хотите продать мне все это, Крафт?

Тот, держа руки в карманах, даже глазом не моргнул и ответил:

— Сделайте милость, распоряжайтесь…

И они тут же договорились — на буксовой дорожке, среди цветущих гераней.

Крафт уступил ему свое собрание антикварной и современной мебели за две с половиной тысячи фунтов; он оставил себе лишь несколько редких вещей: они относились к эпохе Людовика XV и должны были стать частью его новой, более однородной коллекции. А поскольку в «Букетике» негде было разместить все это обширное собрание, Крафт сдал Карлосу на год дом в Оливаесе вместе с садом.

Затем они сели завтракать. Карлос ни секунды не думал об огромных затратах, которые он произвел лишь затем, чтобы предоставить этот дом на два оставшихся коротких летних месяца Марии Эдуарде, хотя она была бы рада простому коттеджу с маленьким садиком. Напротив! Проходя по комнатам и озирая их хозяйским глазом, он находил все слишком убогим для нее и уже замышлял отделать и обставить кое-что заново в согласии с более изысканным вкусом.

С какой радостью, покинув Оливаес, поспешил Карлос на улицу Святого Франциска, чтобы сообщить Марии Эдуарде о готовом принять ее чудесном загородном доме! Роза увидела с балкона, как он подъехал, и выбежала на лестничную площадку ему навстречу; он подхватил ее на руки и с торжествующим видом вошел в гостиную. Не в силах сдержать переполнявшее его ликование, он рассказал девочке, что скоро она переедет в деревню, где есть две коровы, и коза, и цветы, и деревья для качелей…

— Где это? Скажи, где это? — восклицала Роза, и ее глаза блестели, а личико расплылось в улыбке.

— Далеко отсюда… Нужно ехать в карете… А там видна река и лодки на ней. И въезжать нужно в большие ворота, а там собака на цепи.

Мария Эдуарда вошла в гостиную с Ниниш на руках.

— Мама, мама! — закричала Роза, подбегая к ней и тормоша ее. — Он сказал, что у меня там будут две козочки и качели… Это правда? Скажи, где это? Скажи… И мы скоро туда поедем?

Мария и Карлос молча пожали друг другу руки и обменялись долгим взглядом. Сидя у стола с Розой на коленях, Карлос рассказал о своей поездке в Оливаес… Хозяин дома готов сдать его теперь же, на этой неделе… И скоро она станет обладательницей прелестного жилища, прекрасно обставленного и весьма благотворного для здоровья…

Мария Эдуарда смотрела на него с удивлением и даже недоверчиво.

— Туда, вероятно, необходимо взять постельное и столовое белье…

— Там все есть! — радостно отвечал Карлос. — Почти все! Как в волшебных сказках… Дом освещен, вазы наполнены цветами… Нужно только сесть в карету и приехать.

— Еще необходимо знать, сколько эта райская обитель будет мне стоить…

Карлос покраснел. Он не предвидел, что зайдет речь о деньгах и она пожелает платить за дом, который для нее сняли… Тогда он открыл ей всю правду. Рассказал, что Крафт уже почти год искал покупателя для собранной им коллекции мебели и фаянса, а дом намеревался сдать; дедушка Карлоса и он сам не раз обсуждали между собой, не приобрести ли им собрание Крафта, чтобы довершить обстановку «Букетика» и обновить убранство Санта-Олавии; и вот Карлос наконец решился: ведь это дает ему счастливую возможность предложить ей дом на летние месяцы — и такой прелестный, удобный дом…

— Роза, пойди к мисс Саре, она тебя ждет, — сказала Мария Эдуарда после минутного раздумья.

Роза ушла, и Мария Эдуарда пристально взглянула на Карлоса.

— В случае если бы я не выразила желания поселиться за городом, вы бы не пошли на такие затраты…

— Я бы сделал то же самое… И все равно снял бы этот дом на полгода или год… Мне негде разместить коллекцию Крафта… Возможно, я не стал бы покупать постельное и столовое белье, обстановку в комнатах для прислуги… — И Карлос прибавил, смеясь: — Если вы захотите возместить мне убытки, мы обсудим это…

Она опустила глаза и задумалась; затем сказала:

— И все же не пройдет и нескольких дней, как ваш дедушка и ваши друзья узнают, что я поселилась в этом доме. И они, разумеется, поймут, что вы все это купили лишь для того, чтобы я там поселилась…

Карлос поймал ее взгляд, по-прежнему задумчивый и избегающий его. Он встревожился, ощутив, что она отделяет себя от той общности их интересов, с помощью которой он так стремился слить их жизни.

— Вы не одобряете моего поступка? Вы свободны выбирать…

— Как я могу не одобрять того, что делаете вы, того, что исходит от вас!.. Но…

Он подхватил, беря вновь ее руки в свои, его сердце ликовало:

— Никаких «но»! Мой дедушка и мои друзья будут знать, что у меня есть загородный дом, пока мне ненужный, который я сдал некой сеньоре. Если вы не против, мы посвятим во все это моего управляющего… Моя любимая! Если бы мы могли спрятать нашу любовь от всех людей, от их любопытных глаз и пересудов, какое это было бы счастье! Но это невозможно! Кому-нибудь всегда что-нибудь да откроется, даже если это будет всего лишь кучер, который каждодневно станет подвозить меня к вашему дому, или слуга, которому каждодневно придется отпирать мне дверь… Всегда найдется кто-нибудь, кто подметит тайные взгляды, кто догадается, куда я езжу в такие-то часы… В древности боги устраивались лучше: облако делало их невидимыми. Но мы не боги, к счастью…

Она улыбнулась.

— Сколько слов, чтобы обратить в свою веру уже обращенную!

И все умиротворяюще разрешилось в долгом поцелуе.

Афонсо да Майа отнесся крайне одобрительно к покупке Карлоса. «Это всё прекрасные вещи, — сказал он Виласе, — и они превосходно дополнят обстановку Санта-Олавии и «Букетика».

Зато Эга вознегодовал, называя поступок Карлоса «сумасбродством»; он был раздосадован этим тайным сговором, ведь к нему не обратились за советом! В особенности его разозлила догадка, что в этом неожиданном приобретении загородного дома кроется какая-то другая, гораздо более важная тайна в жизни Карлоса; и он, Эга, вот уже две недели живет с Карлосом под одной крышей, а тот так и не исповедался ему! Со времен их юношеской дружбы в Коимбре, в «Селасском замке», Эга привык быть светским духовником Карлоса; даже когда тот путешествовал, он не ленился посылать Эге «отчеты» о самых банальных любовных приключениях. Даже о романе с графиней Гувариньо, о чем Карлос вначале из деликатности умалчивал, Эга теперь был полностью осведомлен: он читал письма графини к Карлосу и даже знал, где находится дом ее тетки…

Но об этой тайне Эга не знал ничего и чувствовал себя оскорбленным. Он видел, что Карлос каждое утро отправляется с цветами на улицу Святого Франциска; он встречал его, когда тот возвращался оттуда, по выражению Эги, «ошалевший от восторга», наблюдал его счастливый покой, выражение его лица — серьезное и бездумное, ликующее и томное — такое выражение бывает только у человека, переживающего счастье взаимной любви… А Эга ничего не знал.

Несколько дней спустя Карлос и Эга, вдвоем, заговорили о предстоящих жарких месяцах, и Карлос восторженно упомянул Оливаес, похвалил вкус Крафта, тишину и покой, вид на Тежо… Подумать только: за пригоршню фунтов приобрести поистине райский уголок…

Был вечер, и друзья по-домашнему расположились в спальне Карлоса. Эга расхаживал взад-вперед, держа руки в карманах robe-de-chambre, но тут, уставший от похвал Карлоса, расточаемых дому Крафта, он нетерпеливо пожал плечами и воскликнул:

— Все эти представления о рае достойны какого-нибудь обойщика с Высокой улицы! Нечего сказать, природа — грядки с галисийской капустой… А роскошное убранство! В кабинете — старый, вываренный в трех щелоках кретон; спальня мрачная, словно часовня; гостиная — подобие мебельного склада: в ней и беседовать-то не хочется. Ну разве голландский шкаф да два-три блюда, а все остальное — ископаемый мусор! Боже, как я ненавижу этот хлам!

Карлос из глубины кресла отозвался спокойно и словно размышляя:

— Да, ты прав, кретон никуда не годится… Но я велю там кое-что обновить и сделать более пригодным для жилья.

Эга замер посреди комнаты и уставил свой блестящий монокль на Карлоса.

— Для жилья? Ты собираешься приглашать туда гостей?

— Я собираюсь сдавать дом.

— Сдавать? Кому?

Карлос не ответил и продолжал молча курить, глядя в потолок; Эга рассвирепел. Шутливо склонившись перед Карлосом почти до земли, он саркастически произнес:

— Прошу прощения. Мой вопрос был слишком груб. Я с налету пожелал взломать запертый ящик… А в подобных делах всегда имеется тайна, связанная с деликатными обстоятельствами, коих нельзя касаться даже крылом воображения… Ах я грубиян!.. Черт побери! Ну просто скотина!

Карлос продолжал молчать. Он понимал, отчего так злится Эга, и сам страдал от своей вынужденной сдержанности. Однако какой-то целомудренный стыд не позволял ему произнести вслух даже имя Марии Эдуарды. Обо всех своих прежних любовных историях он рассказывал Эге, и эти исповеди доставляли Карлосу, пожалуй, больше удовольствия, нежели сами приключения. Но сейчас это не было «приключением». К его любви примешивалось какое-то религиозное чувство; и, как всем истинно верующим, ему претило разглагольствовать о своей вере… И все же Карлос с трудом удерживался от искушения говорить с Эгой о ней; оживить перед собственным взором, очертив и выразив словами, божественно-невнятное чувство, переполнявшее его сердце. И кроме того, разве не узнает Эга рано или поздно обо всем из чьих-нибудь чужих болтливых уст? Лучше он сам расскажет ему, по-братски откровенно. Но он все еще колебался и снова закурил. Эга между тем взял свечу и стал зажигать ее от канделябра; видно было, что он обиделся всерьез.

— Ну, не сердись, не уходи, садись-ка поближе, — сказал Карлос.

И сбивчиво, припоминая разные мелкие, но дорогие ему подробности, Карлос поведал Эге все, с самого начала, с их первой встречи у входа в отель «Центральный» в тот день, когда Эга устроил там ужин в честь Коэна.

Эга слушал его, не произнося ни слова. Он предполагал, что речь пойдет об одном из тех обычных кратковременных романов, которые родятся и умирают между поцелуем и зевком; но, едва Карлос заговорил о своей любви, Эга понял по звуку его голоса, тону, словам, как велика эта любовь, как она бездонна, всесильна и вечна; он понял, что, на счастье или горе Карлоса, она отныне неотделима от его жизни. Эга рисовал себе эту выросшую в Париже бразильянку, красивую и легкомысленную, которая в отсутствие мужа встречает прекрасного юношу и, полюбив его, просто и радостно покоряется уготованному ей уделу; любовь превращает ее в натуру сильную, страстную, способную на жертвы, на героические поступки. Как всегда, перед столь возвышенными чувствами Эга терялся, ему не хватало слов; и, когда Карлос замолчал, Эга только и смог произнести:

— Ты решил с ней бежать?

— Бежать? Нет. Жить с ней далеко отсюда — это я решил окончательно и бесповоротно.

Эга с минуту взирал на Карлоса, как на чудо, потом прошептал:

— Вот это да!

А как им еще поступить? Через три месяца Кастро Гомес вернется из Бразилии. Ни Карлос, ни она никогда не смогли бы смириться с постыдным и ужасным положением, когда жена принадлежит и любовнику и мужу — в разные часы… Для них есть лишь один достойный выход — бегство.

Эга, помолчав, задумчиво сказал:

— Мужу, однако, невесело будет потерять разом и жену, и дочку, и собачку…

Карлос встал и прошелся по комнате. Да, об этом он тоже думал… Но он не испытывает угрызений совести, и не только потому, что ослепление страстью заставляет его забыть о них… Он не был близко знаком с Кастро Гомесом, но смог составить о нем представление, разгадать его натуру, сопоставив то, что он слышал о нем от Дамазо, с тем, что ему говорила мисс Сара. Кастро Гомес отнюдь не из верных супругов: он — денди, волокита, gommeux[105], любитель спорта и кокоток… Он женился на красивой женщине, но, едва его страсть к ней прошла, он вернулся к холостяцким привычкам завсегдатая клуба и кулис. Достаточно взглянуть на него, на его платье и манеры, чтобы понять всю пошлость этого субъекта…

— Как он выглядит? — спросил Эга.

— Смуглый бразилец, стройный… Un rastaquouere[106], из тех, что сидят в Кафе де ля Пэ… Возможно, его тщеславие будет уязвлено случившимся… Но его сердце легко найдет себе утешение в Фоли-Бержер.

Эга ничего не сказал. Но подумал, что завсегдатай клуба, способный утешиться в Фоли-Бержер, может не слишком дорожить женой, однако может нежно любить дочку… Но тут он вспомнил о старом Афонсо и спросил:

— А твой дед?

Карлос пожал плечами.

— Деду придется немного пострадать ради моего счастья. Ведь не могу же я быть несчастлив всю жизнь во имя того, чтобы избавить деда от неприятности… Так уж устроен мир, Эга… И здесь я не способен на жертвы.

Эга медленно потер руки, уставившись в пол, и повторил снова ту же фразу — единственную, с помощью которой его рассудок смог определить все происшедшее:

— Вот это да!

XIII

Карлос, который всегда завтракал рано, уже надел шляпу, чтобы ехать из дому, но тут Батиста пришел сказать ему, что сеньор Эга просит его подождать минутку для важного разговора. Сеньор Эга кончает бриться.

Карлос подумал, что речь наверняка пойдет о Ракели Коэн. Вторую неделю она в Лиссабоне, но Эга с ней не виделся и говорит о ней неохотно. Однако от Карлоса не укрылось, что Эга неспокоен и удручен. Каждое утро, получая почту, Эга не мог скрыть своего разочарования при виде газеты в бандерольке или писем из Селорико. По вечерам он наведывался в два-три театра, почти пустующие в начале лета, а по возвращении в «Букетик» вновь с безутешным видом выслушивал уверения слуг, что никаких писем для него не было. Эга явно не мог смириться с потерей Ракели и жаждал встретиться с ней; его грызла обида: ведь она до сих пор никак не дала ему понять, что творится в ее сердце, и даже не выразила сожаления об утрате былого счастья… Накануне Эга явился к ужину в неслыханном волнении: он столкнулся с Коэном на Золотой улице и «эта каналья Коэн», так, по крайней мере, утверждал Эга, смерил его наглым взглядом и погрозил тростью; Эга клялся, что, если когда-нибудь «эта каналья» посмеет еще раз так на него посмотреть, он просто разорвет его на куски при всем честном народе на одном из перекрестков Байши.

В прихожей часы пробили десять. Карлос, не в силах более ждать, решил сам подняться к Эге. В это время принесли почту с «Обозрением Старого и Нового света» и письмом для Карлоса. Письмо было от графини Гувариньо. Карлос уже дочитывал его, когда наконец появился Эга в куртке и шлепанцах.

— Я хотел сказать тебе кое-что важное, милый.

— Прочти сначала это письмо, — отвечал Карлос, протягивая Эге письмо графини.

Графиня уязвленным тоном жаловалась, что вот уже дважды Карлос манкировал их свиданиями в доме тетушки и даже не потрудился написать ей хотя бы слово; она не желает сносить подобных оскорблений и настаивает, чтобы «во имя всех принесенных ею ради него жертв» он в воскресенье, в полдень, непременно был на улице Сан-Марсал: они должны объясниться, прежде чем она уедет в Синтру.

— Удобный случай покончить с этим! — воскликнул Эга; вдохнув аромат бумаги, он вернул письмо Карлосу. — Не ходи и не отвечай… Она уедет в Синтру, ты — в Санта-Олавию, вы больше не увидитесь, и ваш роман сам собой придет к концу. Как приходит к концу все великое на нашем свете, вроде Римской империи или Рейна, который испаряется незаметно для глаза…

— Да, я так и сделаю! — сказал Карлос, натягивая перчатки. — Боже, что за докучливая женщина!

— И бессовестная! Называть все это «жертвами»! Затаскивать тебя дважды в неделю в дом к тетке, услаждать себя там всяческими сумасбродствами, пить шампанское, курить пахитоски, подниматься на седьмое небо, предаваясь неистовой страсти, после чего скорбно опускать очи долу и называть все это «жертвами»… Высечь бы ее как следует!

Карлос пожал плечами, выражая покорность судьбе: что поделаешь, если и в графинях, да и в других женщинах, одна лишь глупость и притворство.

— Так что же ты мне хотел сказать?

Эга моментально сделал серьезную мину. Не торопясь достал из папиросницы папиросу и застегнул куртку.

— Ты теперь не видишься с Дамазо?

— Он больше не появляется в «Букетике», — ответил Карлос. — Думаю, что он на меня сердит. Я тоже, когда встречаю его где-нибудь, киваю ему издали по-приятельски — и все.

— А надо бы отделать его тростью. Ибо Дамазо повсюду злословит о тебе и об этой сеньоре, твоей новой знакомой… Тебя он честит «подлецом», а ее и того хуже. И всем твердит, что это он тебя ей представил и ввел тебя к ней в дом, а поскольку этой сеньоре важнее всего деньги, а ты богаче его, то она и променяла его на тебя. Видишь, какая подлость. И обо всем этом он не устает болтать и в Клубе, и в Гаванском Доме со всякими гнусными подробностями и неукоснительно сводит все к деньгам. Ужасно! Надо положить этому конец.

Карлос, сильно побледнев, сказал только:

— Ну, он получит по заслугам.

Он был взбешен. За эти гнусные намеки на «денежный интерес» Карлос готов был предать Дамазо смерти. И, сев в коляску, он едва не повернул лошадей к дому клеветника, чтобы на месте жестоко с ним расправиться.

Но время — было уже почти одиннадцать часов — торопило его ехать в Оливаес. Назавтра, в субботу, в самый прекрасный и торжественный для его сердца день, Мария Эдуарда должна была наконец посетить жилище Крафта, и они условились накануне, что проведут там весь жаркий день, до вечера, одни, без слуг, в уединенном доме, укрытом густыми деревьями. Робея и трепеща, он просил ее об этом; и она согласилась с улыбкой и без тени смущения. Нынче рано утром он отправил туда двоих слуг, чтобы проветрить дом, вытереть пыль, украсить комнаты букетами цветов. И теперь Карлос, подобно жрецу храма, отправлялся туда проверить, достаточно ли пышно убран алтарь его богини… И столь сладостные заботы, столь полное счастье Дамазо марает, омрачая сияние их любви, своими мерзкими сплетнями!

Всю дорогу Карлос не переставал измышлять средства, с помощью которых он намеревался стереть Дамазо с лица земли. Его любовь не сможет обрести покоя, пока этот негодяй порочит ее на всех перекрестках. Клеветника следует подвергнуть такому поруганию и столь прилюдно, чтобы в Лиссабоне никогда больше не увидели его толстощекой, мерзкой рожи… И когда коляска остановилась у ворот фермы, Карлос окончательно решил, что вздует Дамазо как-нибудь посреди Шиадо, вечером, на глазах у всего столичного общества…

Но в Оливаесе Карлос несколько успокоился. Он прохаживался по красивой аллее, обсаженной акацией, и думал, что завтра утром по этой аллее пройдет Мария Эдуарда; он обводил долгим взором приготовленную для нее спальню, где на возвышении стояло пышное ложе под золотым камчатным балдахином, и вправду сверкавшим словно мирской алтарь… Через немногие часы они останутся с ней одни здесь, в этом тихом и никому не ведомом доме; и потом, все лето, их любовь будет укрыта от людских глаз в зеленом деревенском уединении; а через три месяца они будут уже далеко, в Италии, на берегу прозрачного озера, среди цветения Isola Bella…[107] И в сем великолепии грядущих наслаждений ужели мог быть важен какой-то Дамазо, презренный толстяк, с его сплетнями в клубных бильярдных! Подъезжая к улице Святого Франциска, Карлос решил при встречах с Дамазо, как и прежде, слегка ему кивать.

Марии Эдуарды не оказалось дома: она вместе с Розой поехала в Белен и оставила ему карточку с просьбой прийти вечером faire un bout de causerie[108]. Карлос спрятал карточку в бумажник, словно драгоценную реликвию, и не спеша сошел с лестницы; выходя из парадной, он увидел Аленкара, который появился из переулка Виноградной лозы, как всегда в черной паре и с торжественной, сосредоточенной миной. Аленкар раскрыл Карлосу объятия и тут же с живым интересом взглянул на окна бельэтажа.

Карлос и Аленкар не встречались со дня скачек, и поэт пылко обнял своего мальчика». По привычке он сразу же многословно принялся рассказывать о себе. Он еще раз побывал в Синтре, а также в Коларесе у своего друга Карвальозы; и вспоминал о прекрасном дне, проведенном с Карлосом и маэстро во дворце Семи Вздохов. Синтра — это сама красота! Да, он опять немного простудился… Но, несмотря на общество Карвальозы, эрудита и ценителя прекрасного, и чудесную игру на фортепьяно его супруги, Жулиньи (она для него, Аленкара, как родная сестра), он смертельно скучал. Вероятно, он просто уже стар…

— Да, ты и впрямь выглядишь немного подавленным, — заметил Карлос. — Тебе недостает твоего вдохновенного сияния…

Аленкар пожал плечами.

— В Евангелии говорится… Или в Библии… Нет, у святого Павла… У святого Павла или святого Августина?.. Впрочем, не имеет значения у кого. В какой-то из священных книг говорится, что сей мир есть юдоль слез…

— Однако люди в нем смеются предостаточно, — заметил Карлос весело.

Поэт снова пожал плечами. Слезы или смех — не все ли равно? И то и другое — это наши чувства, наша жизнь! Как раз накануне именно это он говорил у Коэнов…

И внезапно, остановясь посреди улицы, он коснулся руки Карлоса:

— Если уж мы заговорили о Коэнах, скажи мне откровенно, мой мальчик… Я знаю, ты — близкий друг Эги, и, черт побери, кто больше меня почитает его талант!.. Открой мне: правда, что он, едва узнав о возвращении Коэнов в Лиссабон, тут же сам поспешил вернуться в столицу? После всего, что произошло!..

Карлос уверил поэта, что Эга лишь в день своего приезда узнал из «Иллюстрированной газеты» о прибытии Коэнов… И кроме того, если бы люди, между коими случились досадные разногласия, не смогли после этого проживать в одном городе, человеческое общество перестало бы существовать…

Аленкар ничего не ответил и продолжал идти рядом с Карлосом, опустив голову. Затем вновь остановился и спросил, наморщив лоб:

— Скажи мне еще. У тебя с Дамазо произошла ссора? Я тебя спрашиваю об этом, потому что недавно у Коэнов он говорил о тебе дурно и не стеснялся в выражениях… Я объявил ему: «Дамазо! Карлос да Майа, сын Педро да Майа, мне все равно что брат». И тогда Дамазо замолчал… замолчал, ведь он меня знает и знает, что я верен своим сердечным привязанностям и защищаю их, как зверь свою добычу!

— Да нет, ничего не случилось, я ни о чем понятия не имею… Я даже все это время не виделся с Дамазо.

— Ну хорошо, — Аленкар взял Карлоса под руку. — А я тебя часто вспоминал в Синтре… Я даже сочинил одну вещицу, и недурственную, и посвятил ее тебе… Незатейливый пейзажный сонет, картинка Синтры на закате солнца. Я хотел доказать всем этим виршеплетам «Новой эпохи», что в случае нужды не хуже их владею современным стихом и реалистическими описаниями. Погоди-ка, я тебе почитаю мой сонет, сейчас вспомню. Он называется «На дороге Капуцинов»…

Они стояли на углу Сейшас; и поэт, легонько откашлявшись, уже приготовился декламировать, как вдруг перед ними возник неторопливо идущий Эга, одетый так, словно он собрался за город, с прекрасной белой розой в петлице голубой фланелевой куртки.

Эга и Аленкар не встречались с того самого рокового soiree y Коэнов. Эга затаил на Аленкара жестокую обиду, полагая его автором постыдной легенды о «гнусном письме», а Аленкар возненавидел Эгу, будучи втайне уверен, что тот действительно был любовником его божественной Ракели. Оба, увидев друг друга, побледнели; пожатье их рук было принужденным и ледяным; все трое молчали, а Эга, нервничая, бесконечно долго прикуривал сигару от сигары Карлоса. И все же Эга заговорил первым с нарочитой и высокомерной приветливостью:

— Ты хорошо выглядишь, Аленкар!

Поэт, проведя пальцами по усам, также несколько свысока, но дружелюбно откликнулся:

— Благодарю. А ты что поделываешь? Когда же наконец ты одаришь нас обещанными «Мемуарами Атома»?

— Я жду, пока наше отечество освоит азбуку.

— Тебе придется долго ждать. Попроси твоего друга Гувариньо, чтобы он это ускорил, он ведь как раз занимается народным образованием… А вот и он сам, надутый и пустой, точь-в-точь статья в «Правительственном вестнике»…

И поэт показал тростью на противоположную сторону улицы, по которой медленно шли, беседуя, Гувариньо и Коэн; а рядом с ними Дамазо в белом жилете бросал вокруг победительные взоры — пузатый, сияющий, торжествующий, подобно завоевателю в завоеванных им владениях. Праздничное сияние его толстой физиономии взбесило Карлоса. И когда Дамазо, демонстративно остановившись напротив них и повернувшись к ним спиной, громко захохотал вместе с Гувариньо, Карлос, будучи не в силах больше сдерживаться, пересек мостовую.

Он действовал быстро и безжалостно; пожал руку Гувариньо, слегка кивнул Коэну и, не понижая голоса, сухо произнес, обращаясь к Дамазо:

— Послушай. Если ты посмеешь продолжать говорить обо мне и моих знакомствах в неподобающем тоне и выражениях, я оборву тебе уши.

Граф бросился между ними:

— Майа, к чему так! Здесь, на Шиадо…

— Пустяки, Гувариньо, — сказал Карлос спокойно и серьезно. — Я всего лишь сделал предупреждение этой скотине.

— Я не желаю вступать в спор, не желаю вступать в спор! — пролепетал бледный Дамазо, спеша укрыться в табачной лавке.

Карлос, сохраняя невозмутимость, кивнул Коэну, пожал руку Гувариньо и вернулся к друзьям.

Он лишь немного побледнел; гораздо сильнее было смятение Эги, которому вновь почудился непереносимый вызов во взгляде Коэна. Один лишь Аленкар ничего не заметил и продолжал разглагольствовать о литературе, поясняя Эге, какие уступки можно сделать натурализму…

— Я здесь говорил Эге… Ясно, что в пейзажных описаниях не следует отступать от действительности… Нельзя описывать каштан a priori[109], как описывают состояние души… И я не отступаю… Сонет, который я тебе посвятил, Карлос, реалистичен, да, разумеется, реалистичен… Ведь это пейзаж! Я тебе уже говорил, да, я как раз это говорил, когда ты появился, Эга… Но здесь слишком шумно…

И еще как шумно! Чтобы лучше слышать Аленкара, они пошли по улице Святого Франциска, куда более тихой. И здесь, то и дело останавливаясь, поэт пробормотал им свою эклогу. В ней воспевалась Синтра на закате дня и некая англичанка с локонами, в белом платье, которая спускалась на ослике по тропинке в долину; негромко пели птицы, и бабочки кружились над жимолостью; затем англичанка слезала с ослика, озирая небо, рощи, мирные хижины, и вот тогда, в последнем терцете, появлялась та самая «реалистическая нота», коей так похвалялся Аленкар:

На сонный цветок она смотрит мечтательным взглядом;

На облако и на клубящийся дым над домами;

И ослик задумчивый мирно пасется с ней рядом…

— Здесь вы видите натуралистическую подробность, натуралистическую ноту… «И ослик задумчивый мирно пасется с ней рядом…» Вот вам реальность — мирно пасущийся ослик… Вот такие картинки природы необходимо наблюдать… Можно быть реалистом, и превосходным, без всех этих мерзостей… Как вам показался мой сонетик?

Карлос и Эга рассыпались в похвалах: Карлос — раскаиваясь, что не довершил расправу с Дамазо несколькими ударами тростью, Эга — обдумывая свое намерение в один из последующих дней надавать пощечин Коэну. Затем Карлос и Эга направились домой, в «Букетик», и Аленкар, просветлевший от их похвал, пошел проводить их по Атерро. Он продолжал говорить, излагая им свой замысел исторического романса, в котором он хотел изобразить достославного Афонсо де Албукерке; однако Аленкар хотел изобразить его не героем, а влюбленным: Афонсо де Албукерке ночью, один, на корме своего галеона, перед пылающим Ормузом приникает губами к засушенному цветку, захлебываясь от рыданий. Аленкар находил это очень возвышенным.

После ужина Карлос переодевался, собираясь на улицу Святого Франциска, но тут Батиста доложил, что Телес да Гама просит Карлоса принять его по неотложному делу. Не желая затягивать визит, Карлос велел провести посетителя в красно-черный кабинет и, явившись туда через минуту, застал Телеса да Гаму в восхищении от украшавшего кабинет голландского фаянса.

— Ах, Майа, какая прелесть! — воскликнул Телес да Гама. — Я страстный любитель фарфора… И непременно должен прийти как-нибудь, когда буду располагать временем, полюбоваться всем этим… Но сегодня я тороплюсь, я пришел с поручением… Вы не догадываетесь?

Карлос не догадывался.

Телес да Гама, отступив на шаг, сказал с важностью, в которой, однако, сквозила улыбка:

— Я пришел от имени Дамазо осведомиться, содержалось ли в том, что вы сказали ему сегодня, намерение оскорбить его? И все… Моя миссия состоит лишь в этом: осведомиться у вас, имели ли вы намерение оскорбить его?

Карлос ответил ему вполне серьезно:

— Как? Вы спрашиваете, имел ли я намерение оскорбить Дамазо, пригрозив оборвать ему уши? Никоим образом: я имел лишь намерение оборвать ему уши!

Телес да Гама с облегчением стал откланиваться:

— Это именно те слова, что я говорил Дамазо: мол, у вас было лишь намерение оборвать ему уши. Во всяком случае, моя миссия закончена… Ах, какие у вас прелестные вещицы!.. А вот это большое блюдо, это что, майолика?

— Нет, это старинный невер. Видите внизу… Фетида, ведущая войска Ахилла… Великолепный и весьма редкий экземпляр… Взгляните, вот дельфтский фаянс, с двумя желтыми тюльпанами… Он изумителен!

Телес да Гама еще раз медленно обвел взором все эти сокровища и взялся за шляпу.

— Прелестная коллекция. Итак, вы были намерены оборвать ему уши, но у вас не было намерения его оскорбить?..

— Нет, нет, не оскорбить, а лишь оборвать уши… Сигару?

— Нет, благодарю…

— Рюмочку коньяку?

— Нет! Не употребляю ничего спиртного… Прощайте, дорогой Майа!

— Прощайте, дорогой Телес…

Назавтра, сияющим июльским утром, Карлос со связкой ключей вышел из экипажа перед воротами фермы Крафта. Мария Эдуарда должна была приехать в десять часов, одна, в наемной карете. Садовник, отпущенный на два дня, отправился в Вилу-Франку; слуг тоже отпустили; окна в доме были закрыты. Ферму и все вокруг обволакивала плотная и глухая деревенская тишина, и в недвижном воздухе назойливо гудели оводы.

Войдя в ворота, Карлос пошел по аллее; кусты акаций наполняли ее нежным ароматом. Среди зелени сада его взору открылась беседка с деревянной красной крышей, воздвигнутая здесь по прихоти Крафта, который обставил ее наподобие японских беседок. А за ней, в глубине сада, Карлоса встретил заново побеленный дом с зелеными жалюзи и небольшой дверью, с тремя ступеньками, уставленными по бокам синими керамическими вазами, полными гвоздик.

Даже повернуть ключ в замке этого скромного жилища, что Карлос сделал с тщательной и совершенно излишней осторожностью, было для него наслаждением. Он отворил окна — и ворвавшийся обильный свет заставил его ощутить ни с чем не сравнимые радость и волнение, ему чудилось, что этот свет послан самим господом богом, дабы озарить праздник его сердца. Карлос поспешил в столовую проверить, накрыт ли стол для завтрака и сохранили ли свежесть цветы, расставленные там накануне. Затем он вернулся к экипажу за ящиком со льдом — он привез лед из Лиссабона упакованным в опилки и фланель. Дорога по-прежнему была пустынна: проехала только какая-то крестьянка верхом на лошади.

Но когда Карлос принялся распаковывать лед, он услышал снаружи шум медленно подъезжающей кареты. Он прошел в кабинет, где окна выходили на террасу: так он мог следить за воротами, не обнаруживая себя перед кучером. Наконец он увидел, как она идет по аллее, обсаженной акациями, высокая и красивая, в черном платье и с небольшой, но густой вуалью, скрывавшей ее лицо. Вот она поднялась по трем каменным ступенькам. И он услыхал ее слегка встревоженный голос:

— Etes-vous la?[110]

Он вышел к ней, и в дверях кабинета они на мгновение замерли, не разнимая рук после пожатья, безмолвные и взволнованные.

— Какое чудесное утро! — наконец проговорила она, вся розовая от смущения.

— Чудесное утро, чудесное! — откликнулся эхом Карлос, не сводя с нее восхищенных глаз.

Мария Эдуарда опустилась в стоявшее у двери кресло; ей необходимо было успокоить сердце.

— Здесь все так удобно и очаровательно, — сказала она, окидывая неспешным взглядом кретоновую обивку кабинета, турецкий диван, покрытый ковром из Бруссы, заполненный книгами шкаф. — Я с удовольствием поселюсь здесь…

— Но я еще не поблагодарил вас за то, что вы приехали, — прошептал Карлос, по-прежнему не в силах отвести от нее восторженного взора. — Я еще не поцеловал вашу руку…

Снимая вуаль и перчатки, Мария Эдуарда рассказывала о дороге. Она показалась ей долгой и утомительной. Но разве это важно? Они переедут сюда, в это зеленое гнездышко, и никогда больше не вернутся в Лиссабон!

Она бросила шляпу на диван и поднялась с кресла, сияя радостью.

— Покажите же мне дом, я умираю от желания увидеть сокровища вашего друга Крафта!.. Ведь его зовут Крафт? Недаром фамилия «Крафт» по-английски означает «искусство»!

— Но я еще даже не успел поцеловать вашу руку! — повторил Карлос с молящей улыбкой.

Она протянула ему губы, и Карлос сжал ее в крепких объятиях.

Целуя ее глаза и волосы, он шептал ей, как он счастлив и что нынче, здесь, в старых стенах, где они отделены от всего мира, он еще сильнее ощущает ее своей…

Она со строгим и печальным выражением отвечала на его поцелуи и тихо спрашивала:

— Это правда? В самом деле, правда?

Правда ли это! Карлос не мог сдержать огорченного вздоха.

— Что я могу ответить? Я могу лишь повторить старые слова, которые сказал Гамлет: можешь усомниться во всем, можешь усомниться даже в солнце, но не сомневайся в моей любви…

Мария Эдуарда, ошеломленная силой его чувства, медленно высвободилась из его объятий.

— Пойдемте осмотрим дом, — сказала она.

Они поднялись наверх. Лестница показалась им темной и неприглядной, но комнаты, оклеенные светлыми обоями и устланные новыми циновками, с видом на реку и поля, были прелестны.

— Вы, разумеется, должны расположиться внизу, в комнатах, обставленных старинной мебелью… Но Розу с мисс Сарой можно прекрасно устроить здесь, наверху. Вы согласны?

Мария Эдуарда обошла все комнаты, открывая шкафы и пробуя мягкость матрасов, внимательная и заботливая к нуждам своих домочадцев. Ради них она даже потребовала некоторых улучшений. А Карлос следовал за ней, сияющий и умиленный, внимая ее распоряжениям, как будто он был всего лишь старым владельцем дома.

— Комната с двумя окнами, та, что дальше по коридору, больше подходит для Розы. Но малышка не может спать в этой необъятной кровати черного дерева…

— Мы ее заменим!

— Да, лучше заменить… И жаль, что нет комнаты побольше, где Роза могла бы играть в жаркие часы… Вот если бы не было перегородки между маленькими комнатками…

— Перегородку снесем!

Карлос в упоении потирал руки, готовый переделать весь дом; и она не отказывалась, желая устроить своих близких как можно удобнее.

Они спустились в столовую. И здесь, увидев знаменитый камин, отделанный резным дубом со стоящими по бокам двумя черными фигурами нубийцев с глазами из хрусталя, Мария Эдуарда нашла вкус Крафта несколько причудливым и даже странным… Но Карлос ведь и не уверял ее, что у Крафта вкус, как у древнего грека. Он — сакс, обожженный лучами южного солнца, однако в его странностях присутствует талант.

— О, какой изумительный вид! — воскликнула Мария Эдуарда, подойдя к окну.

Под окном на одной из клумб цвели маргаритки, на другой — ваниль, распространявшая сладкий запах. За клумбами раскинулся травяной ковер с плохо подстриженной и пожелтевшей от июльской жары травой, а между двумя большими деревьями, в их густой тени, стояла широкая скамья из коры пробкового дуба — для отдыха в жаркое время дня. Сплошной кустарник окружал сад с этой стороны плотной изгородью. За ней по склону холма карабкались другие фермы с укрытыми зеленью домами и возвышалась фабричная труба, а вдали сверкала синей глазурью река, неподвижная и залитая солнцем вплоть до гор на другом берегу Тежо, синеватых на фоне светлого летнего неба.

— Изумительно! — повторила она.

— Истинный рай! Я же вам говорил… Однако нужно как-то назвать наш дом… Но как? «Вилла Мари»? Нет. «Chateau Rose»?[111] Нет, нет! Это похоже на название вина. Нужно окрестить его как-нибудь особенно… Назовем его «Берлога».

Мария Эдуарда нашла это название в высшей степени удачным. Его следует непременно изобразить красными буквами на воротах…

— Непременно, и с эмблемой некоего зверька, — рассмеялся Карлос. — Эгоистичного зверька, счастливого в своей берлоге: «Прошу меня не беспокоить!»

Мария Эдуарда подошла к накрытому столу, с удивленной улыбкой рассматривая вазу с фруктами и поблескивающий среди цветов хрусталь.

— Свадьба в Кане Галилейской?

— Наша свадьба!

Мария Эдуарда залилась краской и поспешно склонилась над столом, делая вид, что выбирает клубнику и любуется розой.

— Хотите глоток шампанского? — предложил Карлос. — Со льдом? У нас есть лед, у нас есть все! И сам господь нас благословляет… Глоточек шампанского!

Она согласилась, и они пили шампанское из одного бокала, и вновь их губы слились в страстном поцелуе.

Карлос закурил, и они продолжили осмотр дома. Кухня, устроенная на английский манер, вся в изразцах, восхитила Марию Эдуарду. В коридоре ее внимание было привлечено развешанным на стене снаряжением для боя быков; посредине висела черная бычья голова, а вокруг — пики, шпаги, плащи из красного шелка, сохранившие легкое изящество в складках, и рядом желтая афиша с именем Лагартихо. Мария Эдуарда сказала, что все это напоминает ей праздничный фейерверк и радует глаз своим многоцветьем…

Но зато комната, предназначенная для ее спальни, когда Карлос привел ее туда, пришлась не по душе Марии Эдуарде из-за кричащей и чувственной роскоши. Дневной свет шел в спальню из залы со шпалерами, на которых изображалась любовь Венеры и Марса; в арочном проеме, соединявшем залу со спальней, висела тяжелая ренессансная лампа из кованого железа; и сейчас, в ярком сиянии солнца, спальня сверкала подобно оскверненному святилищу, превращенному в сладострастный уголок сераля… Вся она — и стены и потолок — была затянута золотистой парчой; на полу переливался живым золотом бархатный ковер, по которому должна была ступать нежными босыми ногами влюбленная богиня; на возвышении — ложе под балдахином, застеленное желтым покрывалом, расшитым золотыми цветами; на двери — плотные камчатные гардины, тоже желтые; все это сверкающее великолепие, казалось, приглашало к наслаждениям и трагическим страстям времен Лукреции или Ромео. И именно здесь добропорядочный Крафт, натянув на голову простыню из индийского шелка, еженощно спал свои семь часов в мирном одиночестве.

Но Мария Эдуарда осудила всю эту раззолоченную пышность. Кроме того, ее неприятно поразила старинная потемневшая картина, которая мрачным пятном чернела среди окружающего блеска; на ней с трудом можно было разглядеть отрубленную голову с мертвенно-бледным лицом, в луже крови, на медном блюде. И верх экстравагантности, несомненно, являло чучело совы на дубовой консоли в углу спальни, откуда огромная сова в зловещей задумчивости взирала на ложе любви своими круглыми, пророчащими беду глазами… Мария Эдуарда заметила, что в подобной спальне вряд ли будут сниться спокойные сны.

Карлос тут же вынес консоль вместе с совой и задвинул в угол коридора; он предложил Марии Эдуарде поменять обивку и затянуть спальню розовым атласом.

— Нет, я думаю, я привыкну к золотым тонам… Вот только эта картина с головой в луже крови… Боже, какой ужас!

— Если не ошибаюсь, — сказал Карлос, — это голова нашего старого друга Иоанна Крестителя.

Чтобы рассеять неблагоприятное впечатление, Карлос повел Марию Эдуарду в большую залу, где Крафт поместил свои главные сокровища. Однако залу она тоже не одобрила, находя ее чересчур загроможденной и похожей на музей.

— В подобной зале можно только ходить и рассматривать все, как в музее, стоя… Зала слишком неуютна, чтобы в ней расположиться для беседы.

— Но здесь все в первозданном хаосе! — воскликнул Карлос— Мы используем собранную в ней мебель, но обставим залу заново, и она станет уютной… Для чего же тогда природа одарила нас вкусом? Взгляните на шкаф, он послужит основой… Посмотрите, какая красота!

Шкаф, заполнивший собой одну из стен залы почти целиком, знаменитый шкаф, «божественный шкаф» Крафта, шедевр резьбы по дереву, сработанный во времена Ганзы, своим сумрачным и пышным величием напоминал архитектурный фасад: в основании — четыре воина с атрибутами Марса стерегли дверцы и каждый указывал на барельеф, где изображались либо взятие города, либо военный бивак; средняя часть шкафа также блюлась четырьмя евангелистами; резчик придал Иоанну, Марку, Луке и Матфею суровость черт и закутал их в хламиды, словно раздуваемые ветром пророчеств; по верхнему фризу резьба запечатлела триумф земледелия со снопами колосьев, серпами, виноградными гроздьями и орудиями землепашества; а под сенью труда и изобилия два фавна, расположенные симметрично и обособленно от воинов и святых, буколически состязались в игре на четырехствольных флейтах.

— Каков? А? — восхищался Карлос. — Вот это мебель! Истинная поэма Возрождения: фавны и апостолы, война и земледелие… Что можно держать в таком шкафу? Я, если бы у меня были ваши письма, хранил бы их здесь, как в главном алтаре.

Мария Эдуарда молча улыбалась, неторопливо расхаживая среди вещей, принадлежавших прошлому, созерцая их холодную красоту, проникнутую беспредельной печалью мертвой роскоши; изысканная мебель итальянского Возрождения, похожая на мраморные дворцы, инкрустированная мягко поблескивающими сердоликами, агатами и даже драгоценными камнями по черному дереву и по атласному розовому дереву; свадебные сундуки — вытянутые лари, расписанные пурпуром и золотом в стиле миниатюр, где хранились дары пап и князей; кичливые испанские бюро, украшенные позолоченной бронзой, с обтянутой алым бархатом выдвижной доской и таинственным нутром в виде часовни, заполненным бесчисленными нишами — хранилищем вековых тайн… Темно-зеленый фон залы кое-где оживляли атласные подушки, расшитые цветами и золотыми птицами; а в углу настенного восточного ковра строгих тонов с вытканными стихами из Корана шелк раскрытого веера вдруг разворачивал изящную пастораль киферийского хоровода…

Мария Эдуарда, утомившись, опустилась в кресло эпохи Людовика XV, благородное и покойное, с ковровой обивкой из Бовэ, еще, казалось, источавшей слабый аромат пудры…

Карлос торжествовал; он видел, что Мария не может скрыть своего восхищения. Ну что, она все еще полагает его покупку сумасбродством, совершенным под влиянием порыва?

— О нет, многие вещи великолепны… Но как жить мирной деревенской жизнью среди подобных сокровищ…

— Не говорите так, — возразил Карлос со смехом, — иначе я все это немедленно предам огню!

Более всего Мария была очарована прекрасным фаянсом, хрупкими и бессмертными шедеврами, расставленными на мраморе консолей. Она не могла отвести глаз от великолепного персидского кубка с редкой росписью: темные кипарисы и под сенью каждого из них — яркий цветок, словно слабая улыбка после долгой печали. И любовалась пронзительным и контрастным многоцветьем майоликовых блюд с историческими сюжетами: «Переправа Карла V через Эльбу», «Александр, коронующий Роксану»; а также прелестным неверским фаянсом, чистым и строгим; марсельским, где на желтом фоне вдруг обнажается пышная алая роза; фарфором Дерби с золотым кружевным орнаментом по темно-синему, как небо тропиков, фону; знаменитым кремовым и розовым фаянсом Веджвуда и его полупрозрачными «бисквитными» изделиями…

— Еще одну минутку! — воскликнул Карлос, не давая Марии вновь расположиться в кресле. — Нам нужно представиться духу-покровителю этого дома!

Посреди залы, на широкой подставке, красовался японский бронзовый идол — уродливый божок: голый, плешивый, тучный, обремененный зобом, но веселый и расплывшийся в улыбке; его торжествующе выпяченное брюхо готово было вместить и переварить весь мир. Он восседал на сказочном животном с человечьими ногами, обхватив его своими крошечными, хилыми, бескостными, как у зародыша, ножками; животное покорно склоняло шею к земле, но его морда и косые глаза выражали непокорство…

— Подумать только, — заметил Карлос, — сколько поколений приходили к этому уродцу и падали перед ним ниц, молились ему, целовали в пупок, жертвовали ему свои богатства и отдавали за него жизнь!

— Но любовь к уроду особенно достойна похвалы, не правда ли? — сказала Мария.

— И потому, должно быть, вы не считаете похвальной мою любовь к вам…

Они сели у окна на низкий широкий диван с многочисленными подушками; белая шелковая ширма отделяла этот удобный и уютный уголок от роскоши прошлого; Мария Эдуарда пожаловалась на жару, и Карлос распахнул окно. И здесь под окном цвели на клумбе маргаритки, а чуть подальше в старинном каменном сосуде алел цветок кактуса; ветви орехового дерева дарили тенью и прохладой.

Мария Эдуарда подошла к окну, Карлос последовал ее примеру; они стояли молча, беспредельно счастливые, завороженные сладостью уединения. Негромко запела какая-то птица на дереве и тут же смолкла. Мария пожелала узнать, как называется селение, белевшее вдали на синеватом склоне холма. Карлос не мог припомнить. Потом он сорвал маргаритку и стал шутливо гадать: «Elle m'aime, un peu, beaucoup…»[112] Она отняла ее у него со словами:

— Зачем спрашивать у цветка?

— Но ведь вы не сказали мне так просто и ясно, как мне хотелось бы…

Он обнял ее за талию, с улыбкой заглянув в глаза; она ответила улыбкой. Тогда Карлос умоляющим шепотом произнес:

— Мы еще не видели вашу ванную комнату…

И он увлек Марию Эдуарду в залу, где на стенах Венера и Марс предавались любви среди лесных кущ. Ванная комната с изразцовым полом, на который был брошен старый красный ковер, находилась рядом со спальней. Карлос сжал Марию в объятиях и приник к ее шее долгим поцелуем. Она не сопротивлялась и закрыла глаза, подчинившись его воле. Они вошли в жаркую, пылающую золотом спальню; проходя через арочный проем, Карлос задернул легкие шелковые портьеры, отделявшие спальню от залы; и на мгновенье они замерли, разомкнув объятия, не касаясь друг друга, вознесенные и вместе с тем подавленные избытком счастья.

— О, эта ужасная голова! — прошептала она.

Карлос сорвал с постели покрывало и завесил зловещее полотно. И тогда все смолкло и уединенный дом, объятый тишиной жаркого июльского полудня, погрузился в волшебный сон среди зеленых деревьев.

Назавтра, в воскресенье, был день рождения Афонсо да Майа. Почти все друзья дома ужинали в «Букетике»; кофе был подан в кабинет Афонсо. В кабинете окна были открыты, и гости наслаждались теплым, звездным, безмятежным вечером. Крафт, Секейра и Тавейра курили на террасе. В углу дивана Кружес благоговейно внимал Стейнброкену, который с важностью рассказывал о развитии музыкальной культуры в Финляндии. А вокруг Афонсо, сидевшего в своем старом кресле, беседа шла о деревне. За ужином Афонсо высказал намерение в середине месяца отправиться в Санта-Олавию; и предполагалось дружеское паломничество на берега Доуро. Крафт и Секейра поедут вместе с Афонсо. Маркиз обещал в августе нанести туда визит в «благозвучной компании», как он выразился, с другом Стейнброкеном. Дон Диого колебался, опасаясь дальней дороги и деревенской сырости. И все просили присоединиться к ним Эгу вместе с Карлосом, как только Карлос завершит наконец сбор материалов для своей книги, которая удерживает его в Лиссабоне «за рабочим столом»… Однако Эгу деревня не прельщала. Деревня, говорил он, хороша для туземцев. Человек, по мере того как он цивилизуется, все более удаляется от Природы; и торжество прогресса, Рай на Земле, предвкушаемый идеалистами, видится ему, Эге, сплошным городом, который занимает целиком весь земной шар: там повсюду одни дома из камня и лишь кое-где сохраняются крошечные заповедные розарии, дабы можно было украсить розами алтарь Справедливости…

— А как же кукуруза? И фрукты? И овощи? — хитро улыбаясь, спросил Виласа.

Неужели Виласа полагает, возразил Эга, что и столетия спустя люди будут есть свежие овощи? Привычка человека к растительной пище — всего лишь признак его принадлежности к животному миру. Со временем, когда человек цивилизуется полностью, он станет потреблять лишь искусственные продукты в пузырьках и пилюлях, созданные в государственных лабораториях…

— Деревня, — сказал на это дон Диого, — необходима обществу; там можно устроить прелестный пикник, совершить прогулку на ослах, сыграть партию в крокет…. Без деревни общества не существует.

— Разумеется, — проворчал Эга, — если рассматривать ее как гостиную, где вместо мебели — деревья…

Утопая в кресле и неторопливо затягиваясь папиросой, Карлос улыбался и молчал. Он промолчал так весь ужин, с рассеянной улыбкой на сияющем и томно-отсутствующем лице. И когда маркиз, дважды заговорив с ним, оба раза натолкнулся на лучезарную рассеянность Карлоса, он не выдержал:

— Послушай, старина, скажи хоть словечко!.. Ну что ты сидишь с таким блаженным видом — ни дать ни взять праведник, вкусивший святого причастия!

Все вокруг обратили доброжелательные взоры на Карлоса: Виласа нашел, что он превосходно выглядит и явно повеселел; дон Диого с понимающим видом намекнул на любовное приключение и позавидовал его молодым летам и молодым силам. Афонсо, набивая трубку, нежно посматривал на внука.

Карлос вскочил с кресла, желая избежать столь пристального внимания.

— В самом деле, — сказал он, слегка потягиваясь, — я чувствую себя сегодня ленивым и тупым… Видно, началось лето… Нужно встряхнуться… Маркиз, партию в бильярд?

— Идем, старина, если тебя это расшевелит…

Они вышли. Эга последовал за ними. В коридоре маркиз без обиняков спросил Эгу о Коэнах. Видится ли он с ними? Или все кончено? От маркиза, слывшего образцом порядочности, у Эги не было секретов, и он поведал маркизу, что роман его окончен, а Коэн при встречах с ним из осторожности отводит глаза…

— Я спросил об этом, — сказал маркиз, — потому, что дважды видел Ракел Коэн…

— Где? — с живостью воскликнул Эга.

— В Прайсе, и неизменно в обществе Дамазо. Последний раз я встретил их на этой неделе. Дамазо, как всегда, болтал без умолку. Потом ненадолго подсел ко мне, но все время поглядывал на Ракел… А эта кривляка тоже бросала на него томные взгляды… Без сомнения, там дело нечисто. Коэну, видать, на роду написано…

Эга побледнел, нервно подкрутил ус и промолвил:

— Дамазо в их доме свой человек… Но он способен посягнуть, с него станется… Он и Ракел стоят друг друга.

Пока друзья лениво делали карамболи, Эга в волнении вышагивал взад-вперед, покусывая потухшую сигару. Внезапно он с пылающим взором остановился перед маркизом:

— Когда ты в последний раз видел эту лукавую дщерь Израиля?

— Вроде бы во вторник.

Мрачный Эга вновь принялся ходить по бильярдной.

В дверях неожиданно появился Батиста и, стараясь не привлекать ничьего внимания, взглядом поманил Карлоса. Карлос, удивленный, подошел к нему.

— Там вас спрашивает кучер, — прошептал Батиста. — Он говорит, какая-то сеньора ждет вас в экипаже и хочет говорить с вами.

— Какая сеньора?

Батиста пожал плечами. Карлос с кием в руке замер, с ужасом глядя на Батисту. Сеньора! Неужели Мария… Но что могло случиться, святый боже, если она в наемном экипаже, в девять часов вечера вдруг приехала в «Букетик»!

Он велел Батисте принести ему шляпу; и во фраке, без пальто, бегом спустился вниз. Выходя, он столкнулся с приехавшим Эузебиозиньо, который аккуратно счищал пыль с ботинок носовым платком. Карлос промчался мимо него к карете, стоявшей возле его отдельного входа, — безмолвной, с закрытыми дверцами, таинственной и устрашающей.

Карлос рванул дверцу. Из угла старой колымаги ему навстречу привстала закутанная в черную кружевную мантилью женская фигура и взволнованно произнесла:

— Прошу вас, подарите мне одну минуту! Я должна поговорить с вами!

У Карлоса отлегло от сердца. Это была графиня Гувариньо! Но, тут же вознегодовав, он жестоко обрушился на нее:

— Что за идиотская выходка? Что вы от меня хотите?

И он уже собрался захлопнуть дверцу; но графиня в отчаянии распахнула ее и закричала, не постеснявшись кучера, спокойно теребившего пряжку постромок:

— А кто виноват? Почему вы так жестоки со мной? Уделите мне одну минуту, я должна поговорить с вами!..

Карлос, еле сдерживая ярость, залез в карету.

— Сделай круг по Атерро, — крикнул он кучеру. — И не торопись!

Старый рыдван поплелся по мостовой; и в темной тесноте кареты, под дребезжание оконных стекол, резко и раздраженно прозвучали те же самые слова:

— Какое безрассудство! Какая глупость!..

— А кто виноват? Кто виноват?..

На Рампа-де-Сантос карета замедлила ход. Гнев Карлоса немного поостыл, и он уже раскаивался в своей грубости; повернувшись к графине, он мягко и почти также ласково, как прежде, упрекал ее в неосторожности… Разве не лучше было написать ему?

— Зачем? — возразила она. — Чтобы вы мне не ответили? Для вас мои письма все равно что докучливые просьбы о подаянии!..

Задыхаясь, графиня откинула мантилью. Карета бесшумно и неторопливо катилась вдоль реки, и громкие, тоскливые вздохи графини тревожили слух Карлоса. Он сидел неподвижно и молчал, испытывая крайнюю неловкость, и время от времени глядел сквозь грязное стекло на темную гладь уснувшей реки и смутные очертания фелюг. Лошади, казалось, засыпали на ходу; а жалобы графини текли нескончаемым потоком, скорбные, язвительные, пропитанные горечью:

— Я просила вас прийти к тете — вы не пришли… Я писала к вам — вы не ответили… Я хотела объясниться с вами начистоту, но вы нигде не появляетесь… И ничего: ни карточки, ни одного слова, ни хоть какого-нибудь знака… Грубое пренебрежение, и только… Я знаю, я не должна была приезжать… Но я не могла, не могла!.. Я хочу знать, что я вам сделала. Что случилось? Что я вам сделала?

Карлос увидел ее глаза, затуманенные слезами, — они тщетно ловили его взгляд. У него не хватало мужества посмотреть ей прямо в лицо, и он пробормотал, претерпевая мучительную пытку:

— Но, дорогая… Все это говорит само за себя, разве тут нужны объяснения?

— Разумеется, нужны! Мне нужно знать, что это — мимолетное охлаждение, вызванное какой-нибудь обидой, или окончательный разрыв?

Карлос заерзал в своем углу, не находя подходящих слов, — ну как объяснить ей, что его чувства к ней иссякли… Он мог лишь уверить ее, что не таит никакой обиды. Их отношения были всегда столь возвышенны, зачем же он стал бы унижать их мелочным недовольством…

— Значит, это окончательный разрыв?

— Нет, нет…

— Но тогда все-таки что же?

Карлос не отвечал. Графиня в отчаянии схватила его руку:

— Скажите же! Скажите хоть что-нибудь, ради бога! Имейте мужество объяснить мне, в чем дело!

Да, она была права… Недостойно вести себя столь трусливо, уклоняться и вилять, бормоча жалкие слова. Она должна знать правду.

— Хорошо. Пусть будет так. Я скажу: наши отношения следует изменить…

Но тут Карлос вновь заколебался, и правда увяла на его устах: он не мог высказать ее женщине, умиравшей от любви к нему.

— Изменить, я хочу сказать… мы могли бы превратить каприз страсти, который, увы, не вечен, в пленительную и благородную дружбу…

Мало-помалу он обрел дар речи и с легкой назидательностью, вкрадчиво, под медленный стук колес, принялся убеждать графиню в преимуществах подобной дружбы… Чем кончилась бы их связь? Да тем, чем обычно кончаются любовные связи. Однажды все откроется и их чудесный роман станет предметом скандальных пересудов; если же удастся сохранить тайну надолго, то их отношения со временем перестанут отличаться от супружеского союза, лишившись новизны и утонченности. Так или иначе, но, встречаясь здесь, в Лиссабоне, или в Синтре и других местах, они не смогут скрыть свою страсть от светских сплетников и интриганов. А для тех, кто обладает гордой и нежной душой, невыносимо сознавать, что об их любви осведомлены все кому не лень, вплоть до кучеров наемных карет! Нет… И здравый смысл, и утонченный вкус — все указывает им на необходимость расстаться. Она сама впоследствии станет его благодарить… Разумеется, отказ от столь сладостной привычки тяжел для них обоих и он далек от того, чтобы чувствовать себя счастливым. Вот почему он не мог собраться с духом и написать ей… Но все же они должны найти в себе силы и не видеться по крайней мере несколько месяцев. А затем постепенно недолговечный и опасный каприз преобразится в добрую, прочную и долгую дружбу.

Карлос замолчал; и услышал, что графиня, полулежавшая в углу кареты в полуобморочной позе под своей мантильей, тихо плачет.

Это было нестерпимо. Она плакала жалобно и безутешно, заунывным плачем, которому, похоже, не предвиделось конца. И Карлос не в силах был придумать ничего, кроме невыразительной и банальной фразы:

— Что за глупость! Что за глупость!

Карета катилась вблизи домов, мимо газового завода. Прошел какой-то подвыпивший американец в сопровождении двух дам в светлых платьях. Этой летней звездной ночью попадались гуляющие — они неторопливо прохаживались под деревьями. Графиня продолжала плакать.

Ее горестный, тихий плач не мог не тронуть Карлоса, но в то же время он почти ненавидел ее за то, что она не переставала лить нескончаемые слезы, которые разрывали ему сердце… Подумать только, как хорошо ему было в «Букетике», когда он сидел в кресле и улыбался всем в состоянии сладостного покоя!

Карлос взял графиню за руку, желая утешить ее; жалость к ней соседствовала в нем с нетерпеливой досадой:

— К чему так огорчаться… Напрасно… Все это к вашему же благу…

Она наконец пошевелилась, вытерла глаза и, издав еще два долгих, скорбных всхлипа, высморкалась… И вдруг в порыве страсти обхватила его за шею, в отчаянии прижалась к нему и стиснула в жарких объятиях.

— О! Мой любимый, не покидай меня, не покидай! Если бы ты знал! Ты — единственное счастье моей жизни… Я умру, я убью себя! Что я тебе сделала! Никто не знает о нашей любви… А если бы и узнал! Я пожертвую ради тебя всем на свете: жизнью, честью, всем, всем!

Она мочила его лицо своими слезами, и он слабел, чувствуя рядом ее тело, без корсета, горячее и словно обнаженное; оно прижималось к его телу в безумной жажде соединения; ее поцелуи, неистовые, жадные, не давали ему вздохнуть… Внезапно карета остановилась. Они оба замерли: Карлос, распростертый на сиденье, в объятиях тяжело дышавшей графини.

Карета не двигалась. Тогда Карлос, высвободив руку, отодвинул занавеску: они стояли возле «Букетика», Кучер, как ему было велено, сделал круг по Атерро и не спеша вернулся к дому. Карлос с трудом удержался от желания выскочить из кареты и оборвать затянувшуюся пытку. Но это было бы непростительной грубостью. И тогда он, отчаявшись и ненавидя графиню, проревел кучеру:

— Еще круг по Атерро и не останавливайся!

Карета послушно развернулась на узкой улочке и покатилась в том же направлении; камни мостовой вновь заставили задребезжать оконные стекла; карета вновь спустилась по Рампа-де-Сантос.

Графиня возобновила свои ласки. Но для Карлоса они уже утратили тот жар, который еще минуту назад едва не вынудил его сдаться. Теперь он ощущал лишь безмерную усталость и желание поскорей вернуться домой, к тому покою, от которого его оторвали упреки графини и ее любовный пыл, смешанный со слезами… И внезапно, пока она продолжала что-то шептать ему, не выпуская из судорожных объятий, в его душе возник живой и сияющий образ Марии Эдуарды; он видел, как она тихо сидит за работой в своей красной репсовой гостиной, думает о нем, верит в него, перебирает в памяти счастливые часы, проведенные ими вместе накануне в мирно белеющей среди зелени «Берлоге», где все было наполнено их любовью… Отвращение объяло его, и он безжалостно оттолкнул графиню:

— Довольно! Все это невыносимо… Между нами все кончено и нам больше не о чем разговаривать!

Какой-то миг она пребывала в изумлении. Потом, задрожав и разразившись нервным смехом, тоже в бешенстве толкнула его в плечо:

— Прекрасно! Оставьте меня, уйдите! Отправляйтесь теперь к другой, к вашей бразильянке! Я все о ней знаю, она — авантюристка: у нее разорился муж и она нуждается в любовнике, который оплачивал бы ее счета у модисток!..

Карлос, стиснув кулаки, резко повернулся к графине, словно готовый наброситься на нее и избить; в темной карете, где витал слабый аромат вербены, их глаза, не видя друг друга, метали полные ненависти взгляды… Карлос бешено забарабанил в стекло. Но карета не останавливалась. Графиня Гувариньо, разъяренная, пыталась, ушибая пальцы, опустить стекло с другой стороны.

— Вам лучше выйти! — проговорила она задыхаясь. — Мне невыносимо быть здесь, рядом с вами! Невыносимо! Кучер! Кучер!

Колымага наконец остановилась. Карлос выскочил, хлопнув что есть силы дверцей; не сказав ничего на прощанье, даже не сняв шляпы, он повернулся к карете спиной и быстрыми шагами направился к «Букетику», весь дрожа от гнева и злобных мыслей, одолевавших его под летним звездным небом.

XIV

В субботу Афонсо да Майа отбыл в Санта-Олавию. А ранним утром в этот же день, который Мария Эдуарда выбрала как наиболее благоприятный для начала новой жизни, она переехала в Оливаес. И Карлос, вернувшись из Санта-Аполонии после проводов деда, сказал Эге весело:

— Одни мы остались поджариваться в этом городе статуй и помоек…

Лучше поджариваться здесь, чем, надев белые ботинки, томиться на променадах в пыльной Синтре!

Однако в воскресенье вечером, когда Карлос возвратился в «Букетик», Батиста объявил ему, что сеньор Эга только что уехал в Синтру, взяв с собой одни книги и разные щетки, завернутые в газету… Сеньор Эга оставил сеньору Карлосу письмо. И сказал: «Батиста, я еду попастись».

На большом листе бумаги карандашом было написано:

«Страх перед лиссабонской жарой и неутолимая тоска по всему зеленому погнали меня внезапно на лоно природы. Та звериная часть, что еще живет в моем цивилизованном и сверхцивилизованном существе, настойчиво влечет меня поваляться на траве, попить воды из ручья и провести ночь на ветвях дерева. Славный Батиста пришлет мне завтра с омнибусом мой чемодан, которым мне не хотелось обременять старую колымагу Мулата. Я проведу здесь три-четыре дня. Их будет довольно, чтобы поболтать с Вечностью у развалин монастыря Капуцинов и взглянуть, что поделывают незабудки возле ласкового источника Любви…»

— Ах, обманщик! — проворчал Карлос, недовольный тем, что Эга так бессовестно оставил его в одиночестве.

И, отбросив письмо, добавил:

— Батиста! Сеньор Эга просит, чтобы ему послали коробку сигар — «Королевских». Пошли ему лучше «Цветок Кубы». «Королевские» — это же отрава. В сигарах он тоже ничего не понимает, наше милое животное!

После ужина Карлос пробежал «Фигаро», полистал том Байрона, попробовал несколько карамболей на бильярде, вышел на террасу, насвистывая малагенью, и кончил тем, что отправился без цели побродить по Атерро, «Букетик», безмолвный, темный, нагретый летней жарой, наводил на него тоску. Незаметно для себя он, дымя папиросой, очутился на улице Святого Франциска. Окна квартиры, где еще недавно обитала Мария Эдуарда, были незашторены и темны. Он поднялся к Кружесу. Нет, молодого сеньора нет дома…

Проклиная Эгу, Карлос вошел в Клуб. И тут же наткнулся на Тавейру — тот, уже в пальто, читал последние телеграфные сообщения. Ничего нового в старой Европе, разве только вот еще нескольких нигилистов повесили; а он, Тавейра, идет в Прайс…

— Пойдем со мной, Карлиньос! Увидишь там прехорошенькую женщину — как она плещется в воде, где плавают змеи и крокодилы… Обожаю укротительниц!.. С этой поладить нелегко, за ней повсюду таскается ее гнуло… Но я ей написал, и она уже мне делает глазки из своей кадки с водой.

И Тавейра потащил Карлоса за собой; пока они шли по Шиадо, он рассказывал Карлосу про Дамазо. Карлос не виделся с этим сокровищем? А это сокровище между тем повсюду хвалится, что Карлос после той истории здесь, на Шиадо, через общего друга принес ему извинения, и самые притом почтительные. Ужасный тип этот Дамазо! И снаружи и внутри он ничем не отличается от мяча: чем сильней им ударяют об пол, тем выше он взлетает вверх, торжествуя…

— Во всяком случае, он — коварная бестия, и ты с ним будь поосторожнее…

Карлос, смеясь, пожал плечами.

— Да, да, — настаивал Тавейра озабоченно. — Я его хорошо знаю, нашего Дамазо. Когда мы с ним повздорили в заведении Толстой Лолы, он вел себя как последний трус, но потом здорово отравил мне жизнь… Он способен на все… Третьего дня я ужинал у Силвы, и он подсел ко мне и начал прохаживаться на твой счет и сыпать угрозами…

— Угрозами! И чем же он мне угрожал?

— Говорил, что хотя ты напускаешь на себя вид храбреца и забияки, но скоро кое-кто тебя проучит, и как следует… Что готовится грандиозный скандал… Что он не удивится, если в недалеком будущем тебе всадят пулю в лоб…

— Пулю?

— Так он сказал. Ты смеешься, но я его знаю… Я бы на твоем месте отправился к нему и объявил: «Дамазозиньо, сокровище мое, имей в виду, что впредь каждая постигшая меня неприятность чревата для тебя сломанным ребром; так что прими меры…»

Друзья подошли к балагану. Воскресная толпа, праздная и любопытная, заполнила все скамьи вплоть до последних, где скучились одетые в рубашки парни с бутылками вина; они то и дело разражались громким утробным хохотом, потешаясь над ужимками грубо размалеванного белилами и киноварью клоуна, который гладил ножки voltigeuse[113] и облизывал пальцы, закатывая глаза от медовой сладости… Наездница, худенькая и печальная, с цветами в косах, отдыхала на широком седле поверх шитого золотом чепрака, пока белая лошадь, ведомая дрессировщиком, покусывая удила, описывала медленный круг по арене; клоун с идиотским видом следовал за наездницей, прижимая руки к сердцу в сладострастной мольбе и томно вертя ляжками в просторных, усыпанных блестками панталонах. Один из служителей — на нем были штаны в золотую полоску, — разыгрывая ревность, оттолкнул клоуна, и тот растянулся на арене с непристойным треском под хохот публики и туш духового оркестра. От жары нечем было дышать, и густой сигарный дым мало-помалу заволакивал все вокруг плотной пеленой, сквозь которую еле пробивались длинные языки газового пламени. Карлос, не выдержав, направился к выходу.

— Подожди, сейчас будет женщина с крокодилами! — крикнул ему Тавейра.

— Не могу, здесь можно задохнуться!

Однако в дверях Карлоса схватил в свои объятия Аленкар, входивший в балаган с каким-то немолодым господином, высоким, седобородым, в глубоком трауре. Поэт был удивлен, встретив Карлоса. А он-то думал, что тот в своем фамильном поместье — Санта-Олавии! Он читал в газетах…

— Нет, — объяснил Карлос, — туда уехал дедушка… Я еще не ощущаю в себе готовности к общению с Природой…

Аленкар весело рассмеялся; он был слегка навеселе, и взор его блестел от можжевеловой водки. Седобородый господин молча натягивал черные перчатки.

— А вот я — напротив! — воскликнул поэт. — Я жажду пантеистического купанья! О божественная Природа! О луг! О лес!.. Возможно, мне представится случай побаловать себя Синтрой хоть недельку. Коэны сняли там прелестный домик, рядом с отелем Витора…

Коэны! Так вот чем объясняется бегство Эги и его «тоска по всему зеленому»…

— Послушай. — Поэт понизил голос и притянул Карлоса за рукав поближе. — Ты не знаком с моим другом? Он был дружен и с твоим отцом, мы не раз кутили вместе… Он не слишком важная персона, всего-навсего — содержатель наемных лошадей… Но ты ведь знаешь: у нас в Португалии, особенно в наше время, нравы простодушны и фидалго не гнушается обществом погонщика… Да ты должен его знать! Ведь он — дядя Дамазо!

Карлос не мог припомнить, чтобы он был знаком с каким-либо из дядей Дамазо.

— Это его дядя Гимараэнс из Парижа!

— Ах, этот коммунар!

— Да, он — республиканец, сторонник гуманистических идей, друг Гамбетты, он пишет в «Rappel»… Занятнейший человек! Он приехал по поводу наследства, доставшегося ему от брата, другого дяди Дамазо, который недавно умер… И, я думаю, он задержится здесь… Мы вместе поужинали, выпили и вспоминали твоего отца… Хочешь, я тебя ему представлю?

Карлос заколебался. Может быть, лучше в более подходящем месте, где они могли бы спокойно выкурить сигару и поговорить о прошлом?..

— Отлично! Он тебе понравится. Он хорошо знаком с Виктором Гюго и ненавидит церковников… Свободомыслящий, весьма свободомыслящий человек!

Поэт с жаром потряс обе руки Карлоса. Сеньор Гимараэнс слегка приподнял шляпу с черным крепом.

Всю дорогу до «Букетика» Карлос думал о своем отце и о прошлом, столь странно вызванным из небытия этим немолодым человеком, содержателем наемных лошадей, который когда-то предавался кутежам в компании с его отцом! И к этим раздумьям внезапно примешалась мысль, уже пронзавшая его не раз, мучительная мысль, омрачавшая болезненной судорогой его сияющее счастье… Карлос подумал о старом Афонсо.

Уже было решено, что они с Марией Эдуардой уедут в Италию в конце октября. Кастро Гомес в своем последнем письме из Бразилии, сухом и напыщенном, писал «о возвращении в Лиссабон с наступлением более приемлемой для него холодной погоды, примерно в середине ноября»; и они должны к этому времени быть уже далеко, среди цветов Isola Bela, отделенные своей любовью от всего мира надежнее, чем стенами монастыря. Все это представлялось Карлосу естественным, оправдывалось его сердцем и наполняло сиянием его жизнь… Но один шип терзал его душу: мысль о старом Афонсо!

Дед! Что будет с ним? Карлос уедет с Марией, их ждет безоблачное счастье; но его отъезд в один миг и навсегда разрушит радость и покой, которые делали дедовскую старость столь прекрасной. Человек другой эпохи, суровый и непогрешимый, чей могучий дух никогда не обнаруживал слабости, дед усмотрит в искреннем, великодушном, смелом поступке Карлоса, продиктованном непобедимой любовью, лишь похоть и разврат! Для него не существует супружеского союза сердец без законного брака; он никогда не поймет тех возвышенных и хитроумных рассуждений, коими они с Марией, подобно всем заблудшим, пытаются обелить свою вину. В глазах Афонсо он, Карлос, увозит жену от мужа, дочь от отца, разрушает семейный очаг и обрекает себя навсегда на незаконное сожительство; все ухищрения страсти, как бы они ни были тонки и сильны, лопнут, как мыльные пузыри, наткнувшись на его традиционные понятия Долга, Порядочности, Семьи и Общества, несокрушимых, точно мраморные глыбы, — ведь на них покоилась вся жизнь старого Афонсо на протяжении почти целого века… А роковая неумолимость судьбы! Жена его сына сбежала с любовником, оставив после себя труп, и теперь его внук похищает чужую жену; история их древнего рода превратится в хронику прелюбодеяний, бегств, гибели семейного очага под натиском грубого зова плоти!.. И все надежды, которые Афонсо возлагал на внука, все они рухнут и мертвыми утонут в грязи! В горестном воображении деда он, Карлос, обречен на участь вечного изгнанника, никчемного и лишенного всех корней, которые привязывали его к родной почве; изгнанника, отказавшегося от избранного им призвания, вынужденного скитаться по отелям, изъясняться на чужом языке в окружении незаконной семьи, множащейся и лепящейся к нему, подобно растениям на развалинах… Тяжкое страдание, неутолимое и безысходное, будет терзать сердце деда все последние годы его жизни!.. Но что Карлос может сделать? Он уже говорил Эге. Такова жизнь! Он не герой и не подвижник, эта жертва ему не по силам… Да и к тому же страдания деда — из чего они проистекают? Из предрассудков. А его счастье, видит бог, основано на естественном праве любить, завещанном человеку самой Природой!..

Карлос дошел до конца Атерро. Тихо текла река, почти невидимая в темноте. Скоро по ней приплывет из Бразилии тот, кто в своих письмах забывает послать поцелуй дочке! Ах, если бы он не вернулся! Если бы вдруг предусмотрительная волна поглотила его… Как бы все тогда легко, превосходно и чисто устроилось! И кому нужна жизнь этого пустоцвета? Все равно что балласт, выброшенный в море! Ах, если б он погиб!.. И Карлос уже рисовал в мечтах Марию в трауре, свободную, спокойную, ожидающую его с улыбкой облегчения…

Батиста, когда Карлос в своем кабинете распростерся в кресле с удрученным и горестным вздохом, заметил, прибавив свету в лампе и покашляв:

— Без сеньора Эги вам, видать, малость одиноко…

— Одиноко и грустно, — отвечал Карлос. — И нам следует встряхнуться… Я уже говорил тебе, что зимой мы, может быть, отправимся путешествовать…

На самом деле молодой барин об этом и не заикался.

— Возможно, мы поедем в Италию… Тебе хочется снова побывать в Италии?

Батиста задумался.

— В прошлый раз я так и не увидел папу… Хотелось бы разок взглянуть на него перед смертью…

— Прекрасно, я тебе обещаю, — ты увидишь папу.

Батиста помолчал, затем, бросив взгляд в зеркало, спросил:

— Я полагаю, сойдет, ежели я буду при этом во фраке?

— Да, фрак вполне уместен… Для подобных случаев тебе бы нужен знак ордена Христа… Посмотрим, может быть, я тебе его выхлопочу.

Батиста замер в изумлении. А потом сделался весь пунцовый от восторга:

— Весьма благодарен вашей милости. Здесь кто только его не имеет, а у меня, верно, заслуг не меньше… Мне говорили, что есть даже парикмахеры…

— Ты прав, Батиста, — подхватил Карлос с серьезным видом. — Это просто стыд. Я думаю, что ты вполне заслуживаешь командорского знака ордена Непорочного зачатия.

Теперь каждое утро Карлос мчался по пыльной дороге в Оливаес. Жалея гонять своих лошадей по солнцепеку, он пользовался экипажем Мулата, любимого возницы Эги; Мулат довозил его до «Берлоги», заводил лошадей в старую конюшню и до того часа, когда Карлосу нужно было возвращаться в «Букетик», околачивался в окрестных тавернах.

Обычно в полдень, после завтрака, Мария Эдуарда, заслышав стук колес на тихой дороге, выходила встречать Карлоса у дверей дома, на лестнице, украшенной вазонами с цветами и защищенной от солнца новым розовым тентом. В деревне Мария носила светлые платья; иногда, на испанский манер, вкалывала в волосы цветок; свежий деревенский воздух оживил краски ее матово-бледного лица; просто одетая, сияющая радостью и красотой среди зелени и солнца, она каждый день поражала Карлоса неожиданным и все более сильным очарованием. Закрывая входную дверь, скрипевшую петлями, Карлос, по его словам, сразу же ощущал «необычайный душевный покой», в который все его существо легко и незаметно погружалось, проникаясь долгожданной и сладостной гармонией… Но первый поцелуй он дарил Розе, спешившей ему навстречу по обсаженной акациями аллее, — черные кудри метались у нее по плечам, а рядом бежала Ниниш и заливалась радостным лаем. Карлос поднимал Розу на руки. Мария из-под розового тента улыбалась им. И вся природа сияла, умиротворенно взирая на их счастье.

Внутри дом теперь радовал глаз изящным убранством. Гостиная утратила нежилой музейный вид, навевавший тоску своей мертвой роскошью: повсюду были расставлены цветы, разложены газеты, мотки шерсти, и само присутствие женщины, ее светлые, легкие одежды придавали теплоту и уют даже кичливым бюро эпохи Карла V, украшенным позолоченной бронзой; в гостиной они сидели и беседовали втроем, пока для Розы не наступало время уроков.

Тогда появлялась мисс Сара, серьезная, сдержанная, всегда в черном платье со строгим мужским воротничком, заколотым серебряной брошью. Щеки ее вновь обрели яркий, как у куклы, румянец; опущенные ресницы выражали еще большую девичью стыдливость, а безукоризненно гладкая прическа подчеркивала пуританский вкус гувернантки. Она располнела, и тугой корсаж трещал под напором ее пышной груди; весь ее вид выражал полное довольство тихой и мирной деревенской жизнью. Однако, по ее словам, эта рыжая земля с оливковыми рощами мало похожа на деревенские поля. «Слишком сухо и сурово», — говорила она, и в голосе ее звучала неизбывная тоска по зеленым влажным просторам родной Англии, ее туманным, серым, изменчивым небесам.

Ровно в два часа мисс Сара уводила Розу в верхние комнаты; уроки длились долго. Карлос с Марией спешили уединиться в японской беседке, которую фантазия Крафта и его любовь к Японии воздвигли вблизи аллеи с акациями, в тени двух старых каштанов. Мария полюбила беседку и называла ее своим «уголком для размышлений». Беседка была деревянная, с одним круглым окошечком и островерхой, на японский манер, крышей, над которой простирались ветви каштанов; сквозь тонкую крышу в тишине можно было слышать птичий щебет. Крафт украсил беседку изящными индийскими циновками; там стоял черный лаковый столик, и японский фарфор отражался в нем, как в зеркале; потолок был скрыт желтым шелковым полотнищем, подвешенным за четыре угла подобно роскошному балдахину; и вся беседка была словно предназначена укрывать собой низкую и пышную софу, призывавшую к гаремной неге, сладостным снам и сказочным наслаждениям…

Карлос и Мария входили в беседку; Карлос с какой-нибудь книгой, выбранной им в присутствии мисс Сары, Мария с вышиванием или шитьем. Но и книга и вышиванье тут же падали на пол — они бросались друг другу в объятия, и губы их сливались в поцелуе. Она опускалась на софу, он бросался возле нее на колени, трепещущий и нетерпеливый: наконец-то он мог откинуть сдержанность, которую вынужден был хранить перед Розой и мисс Сарой, и он замирал, обняв ее за талию, и шептал ей тысячи нежных слов, ребяческих и пылких, прерываемых долгими поцелуями, которыми они упивались, закрыв глаза и погружаясь в сладостное обморочное состояние… Она спрашивала, что он делал всю эту длинную, длинную ночь без нее. И Карлос мог лишь отвечать, что он всю ночь думал о ней, мечтал о ней… Они замолкали; в тишине было слышно, как чирикают воробьи и воркуют голуби над островерхой крышей; и Ниниш, всегда сопровождавшая их в беседку, свернувшись в уголке, следила за их шепотом и молчанием своим черным глазом сквозь нависшие над ее мордочкой серебристые завитки.

Снаружи в такие тихие, безветренные дни ни один лист не шевелился в припорошенном пылью саду, изнемогавшем под знойными лучами. Из дома, сверкающего белизной на солнце, сквозь закрытые ставни доносились, наводя сон, слабые звуки гамм, разыгрываемых Розой. И в беседке тоже воцарялась умиротворенная тишина, нарушаемая лишь томным вздохом из глубины шелковых подушек на софе или нескончаемым поцелуем, венчающим бескрайнее блаженство. Из сладостного забытья их выводила Ниниш: ей надоедало лежать без движения в нагретой солнцем беседке, где душный воздух благоухал ароматом жасмина.

Мария медленно поднималась, проводила ладонями по лицу и тут же вновь в благодарном изнеможении падала к ногам Карлоса… Боже мой, как ей невыносимо расставаться с ним! И зачем? Разве не глупо, — ведь они все равно как муж и жена, — им расставаться и ей проводить здесь ночи одной, умирая от желания быть с ним вместе, а ему лишаться ее ласк и спать на одиноком ложе в «Букетике»… И она еще долго не отпускала его, прильнув к нему в немом экстазе, с повлажневшим взором, и их нескончаемый поцелуй все длился, умирая на усталых губах. И только Ниниш вынуждала их наконец покинуть беседку: она бегала от двери к софе, ворча, готовая вот-вот залаять.

Мария, уединяясь с Карлосом в беседке, часто была неспокойна. Что подумает мисс Сара об их странном затворничестве в беседке с закрытым окном, откуда не доносится ни звука? Мелани была нанята в услужение к Марии еще девочкой и пользуется ее полным доверием; добряка Домингоса тоже можно не опасаться. Но мисс Сара?.. Мария с улыбкой признавалась Карлосу, что, встречаясь с мисс Сарой за обедом, робеет под невинным взглядом англичанки с ее девственно гладкой прической… Разумеется, позволь себе добрая мисс хоть какой-нибудь намек или даже легкую гримасу, ей немедленно был бы куплен билет на пароход до Саутгемптона! Роза не стала бы о ней жалеть, Роза не слишком к ней привязана. Но англичанка такая серьезная особа и относится к ней, Марии, с таким обожанием! Ей не хотелось бы утратить уважение столь высоконравственной девушки. И они решили как можно скорее расстаться с мисс Сарой, вознаградив ее по-королевски, а позднее, в Италии, заменить ее гувернанткой-немкой, для которой они будут обычной супружеской парой, «месье и мадам…».

Мало-помалу желание глубже и полнее наслаждаться своим счастьем завладело ими всецело. Краткие свидания в беседке, где над крышей пели птицы, в жаркие полуденные часы, когда сад изнемогал под жгучим солнцем, заставляли их мечтать о долгом блаженстве долгих ночей, о тесных объятиях, которым не препятствует плотная ткань одежд, о погруженных во тьму полях и селениях, где все спит крепким сном…

И к тому же их желание так легко осуществить! Из залы со шпалерами, сообщавшейся со спальней Марии, стеклянная дверь вела в сад; гувернантка и слуги в десять часов расходятся по своим комнатам на верхнем этаже; весь дом засыпает; у Карлоса есть ключ от ворот; кроме Ниниш, собак нет, а Ниниш не могут смутить их поцелуи…

Они оба страстно желали провести ночь вместе. Вечером, когда стемнело, возвратившись с прогулки по окрестностям, они попробовали ключ от ворот — Карлос обещал, что отдаст покрыть его позолотой, — и, к его удивлению, старые ворота, всегда надсадно скрипевшие, открылись бесшумно на хорошо смазанных петлях.

Карлос приехал этой же ночью; он велел Мулату, чья скромность оплачивалась щедрыми чаевыми, оставить лошадей в поселке и подать экипаж к воротам на рассвете. На низком, душном небе не светилось ни одной звезды; лишь далеко над морем вспыхивали белые молнии. Осторожно пробираясь вдоль стены, Карлос по мере приближения к заветной цели все сильнее ощущал в себе какую-то неясную грусть и тревогу, омрачавшие его восторг при мысли о близком блаженстве. Дрожь охватила его, когда он открывал ворота; сделав несколько шагов, он замер, услышав в доме яростный лай Ниниш. Но все сразу стихло, и в угловом окне, выходящем в сад, блеснул успокоительный свет. У стеклянной двери его ждала Мария в кружевном пеньюаре, она прижимала к себе Ниниш, которая все еще тихо ворчала. Возбужденная неожиданным появлением Карлоса, собачка не желала возвращаться в дом, и Карлос с Марией присели на ступеньках и сидели так, пока Ниниш не унялась и не стала лизать Карлосу руки. Все кругом расплывалось сплошным чернильным пятном; лишь далеко в море маячил во тьме тусклый блуждающий огонек на верхушке мачты. Мария прижалась к Карлосу, словно ища у него защиты от неведомой опасности; из груди ее вырвался протяжный вздох, и глаза тревожно мерцали в темном безмолвии, где сад, и дом, и они сами, казалось, вот-вот перестанут существовать, поглощенные, растворенные окружающей тьмой.

— Отчего нам не уехать в Италию теперь? — спросила она вдруг, беря Карлоса за руку. — Если мы все равно туда поедем, то почему бы не теперь? Это избавило бы нас от необходимости тайных свиданий и всех страхов…

— Каких страхов, любовь моя? Мы здесь в такой же безопасности, как в Италии или Китае… Впрочем, мы можем уехать раньше, раз ты этого хочешь… Скажи когда, назначь день!

Мария не отвечала, уронив голову на плечо Карлоса, Он тихо добавил:

— Однако пойми, прежде я непременно должен поехать в Санта-Олавию повидать деда…

Глаза Марии вновь устремились к темному горизонту, словно там, во тьме, она пыталась разглядеть свое будущее, в котором все было тоже смутно и темно.

— У тебя есть Санта-Олавия, твой дедушка, твои друзья… А у меня нет никого!

Карлос, растроганный, прижал ее к себе:

— У тебя нет никого! И это ты говоришь мне! Не будь несправедливой и неблагодарной! Это все нервы, англичане назвали бы твои слова «бессовестным искажением действительности».

Мария не двигалась, словно силы оставили ее.

— Не знаю отчего, но мне хочется умереть…

Яркая молния осветила речную гладь. Мария испугалась, и они поднялись в дом и прошли в спальню. Пламя двух многосвечных канделябров колебалось в теплом душистом воздухе, отбрасывая яркий отблеск на золотистую парчу и атлас святилища; бретонское полотно и кружева уже приготовленной постели сияли девственной белизной среди сверкающей роскоши их любовного приюта. Снаружи, со стороны моря, глухо прокатился гром. Но Мария не слышала его: она упала в объятия Карлоса. Никогда она не любила его так страстно, так самозабвенно! Ее исступленные поцелуи, казалось, жаждали проникнуть сквозь его кожу и плоть и поглотить его душу, его волю — и всю ночь напролет, озаренная пламенем свечей и блеском золотой парчи, с распущенными волосами, божественная в своей наготе, она и в самом деле любила его подобно богине, какой она всегда рисовалась ему в воображении; и богиня похищала его, сжимая в бессмертных объятиях, и воспаряла с ним в апофеозе любви высоко-высоко на золотом облаке…

На рассвете, когда Карлос покидал Оливаес, лил дождь. Мулата Карлос отыскал в таверне пьяного. Пришлось втащить его в карету; и Карлос сам правил экипажем, завернувшись в плащ, который ему дал хозяин таверны; он весь промок, но всю дорогу вполголоса напевал от переполнявшего его счастья.

Несколько дней спустя, гуляя с Марией неподалеку от «Берлоги», Карлос приметил у самой дороги домик, сдававшийся внаем; он решил снять его, дабы избавиться от малоприятных возвращений на рассвете с пьяным и сонным Мулатом в его тряской колымаге. Они зашли туда: в домике была просторная комната, которая, если в ней постелить ковер и повесить занавески, могла служить вполне удобным пристанищем. Карлос снял домик, и назавтра Батиста привез необходимую мебель, чтобы обставить новое гнездышко. Мария сказала с явным огорчением:

— Еще один дом!

— Это — последний! — воскликнул Карлос со смехом. — Нет, предпоследний… У нас будет еще один — наш, настоящий, там, далеко, не знаю где…

Теперь они проводили вместе все ночи. Вечером, ровно в половине десятого, Карлос, закурив сигару, покидал «Берлогу»; Домингос с фонарем в руке шел впереди, провожая его до ворот, чтобы запереть их за ним. Карлос неторопливо направлялся в свою «хижину», где ему прислуживал мальчик, сын садовника из «Букетика». Рассохшийся пол в «хижине» был прикрыт ковром, на котором разместились кровать, стол, софа, обитая полосатой материей, и два соломенных стула; часы, отделявшие его от свидания с Марией, Карлос проводил за писанием писем в Санта-Олавию и к Эге, видимо, навеки поселившемуся в Синтре.

От Эги было получено два письма, оба почти целиком посвященные Дамазо. Дамазо повсюду появляется в обществе Ракели Коэн; на ослиных бегах Дамазо сделался посмешищем всей Синтры; для прогулки во дворец Семи Вздохов Дамазо водрузил себе на голову шлем, украшенный шарфом; Дамазо — грязная скотина: Ракел Коэн он за глаза при всех называет просто «Ракел»; отделать Дамазо тростью — таков должен быть приговор общественной морали! Карлос только пожимал плечами, находя ревность Эги недостойной его возвышенного сердца. И кого он ревнует? Слащавую, анемичную ломаку, которую муж побил палкой! «Если и вправду, — писал он Эге, — она после тебя могла снизойти до Дамазо, ты должен поступить с ней, как с упавшей в грязь сигарой: ты же не станешь поднимать ее, а оставишь докурить какому-нибудь уличному мальчишке; злиться же на мальчишку или упавшую сигару одинаково глупо». Однако в письмах к Эге Карлос преимущественно повествовал об Оливаесе, о прогулках с Марией, об их беседах, о ее очаровании и достоинствах… Деду он не знал, о чем писать; в немногих строчках он жаловался на жару, просил деда беречь себя, осведомлялся о друзьях, гостивших в Санта-Олавии.

Когда писать было не к кому, Карлос растягивался на софе с раскрытой книгой, но не читал, а следил за стрелками часов. В полночь он выходил, закутавшись в деревенский плащ, какие носят жители Авейро, и вооружившись посохом. В окружающем безмолвии полей его шаги звучали тоскливо, отягощенные тайной и виною…

В один из таких вечеров, утомленный жарой, Карлос задремал на софе — и проснулся в испуге, лишь когда стенные часы пробили два часа ночи! Он был в отчаянии. Пропустить ночь любви! А Мария ждала его и, верно, вне себя от тревоги, не спит, воображая невесть какие несчастья!.. Он схватил палку и бегом поспешил в Оливаес. Но, уже открывая осторожно ворота, Карлос подумал, что Мария могла и заснуть, тогда Ниниш своим лаем всех перебудит, все же он, стараясь ступать бесшумно, двинулся по аллее, обсаженной акациями, к дому. И вдруг совсем близко от него из травы, укрытой нижними ветвями дерева, послышалось громкое мужское дыхание, прерываемое звуками поцелуев. Карлос остановился как вкопанный — первым его побуждением было пустить в ход палку и отдубасить хорошенько этих животных, которые оскверняли своей похотью приют его любви. В темноте мелькнула отброшенная в сторону белая нижняя юбка; женский голос, изнемогая, простонал: «Oh yes, oh yes…» Это был голос англичанки!

О боже, это — она, англичанка, мисс Сара! Ошеломленный Карлос на цыпочках выскользнул за ворота и тихо запер их; затем, зайдя за угол и спрятавшись в тени бука, стал ждать. Он весь дрожал от негодования. Следует немедленно рассказать Марии об этом ужасе! Нельзя ни секунды позволить этой грязной твари находиться рядом с Розой, пятнать ее ангельскую невинность… Какое опасное лицемерие, и сколько хитрости и сноровки: ни разу ничем себя не выдать! Недавно он сам видел, как гувернантка смущенно отвела взгляд от гравюры в иллюстрированном журнале, где пастух с пастушкой обменивались невинным поцелуем среди буколических зарослей. А сейчас она вопит от страсти, распростертая на траве!

У ворот блеснул огонек папиросы. Какой-то мужчина вышел на дорогу — рослый, грузный, с плащом на плечах. По виду похож на батрака. Милая мисс Сара не из разборчивых! Чистенькой, благовоспитанной, гладко причесанной пуританке нужен самец, пусть даже грубый и грязный! И она неделями вела двойную жизнь — дневную и ночную! Днем — строгая, непорочная, вечно краснеющая, с неизменной Библией в рабочей корзинке; а по ночам, едва малышка засыпала, ее наставница, накинув шаль, вылезала, подобно похотливой козе, в сад, на травку, чтобы валяться там с любым подвернувшимся козлом!.. Вот тема, достойная пера Эги!

Карлос вернулся к воротам и осторожно отворил их; затем вновь неслышными шагами поднялся по аллее к дому. Но теперь он уже сомневался, должен ли он рассказать Марии об «этом ужасе». Он подумал, что Мария тоже ждала его в тишине заснувшего дома у раскрытого любовного ложа; и ему тоже приходилось пробираться к ней украдкой, как и тому батраку с плащом на плечах… Разумеется, подобное сравнение кощунственно! Можно ли божественную любовь сравнивать со скотским вожделением… И все же он опасался оскорбить чувствительность Марии, открыв ей, что рядом с ее возвышенной любовью — на роскошном ложе, среди золотой парчи — существует грубая страсть, бросающая любовников на голую землю, но, увы, столь же запретная и тайная… Он невольно показал бы ей отражение ее собственной вины, отражение затушеванное, но все же сходное по своим очертаниям, плачевным образом сходное… Нет, нет, он ничего ей не скажет. А малышка?.. О, с Розой гувернантка, как всегда, будет держать себя строгой пуританкой, усердной и добропорядочной.

Застекленная дверь была еще освещена; Карлос бросил в стекло горсть земли, потом тихонько постучал. Дверь отворилась, и, в едва запахнутом пеньюаре, подбирая рассыпавшиеся по плечам волосы, вышла Мария, явно разбуженная его стуком.

— Почему ты так поздно?

Карлос поцеловал ее в глаза, полузакрытые тяжелыми от сна веками.

— Читал и нечаянно заснул… А когда открыл ворота, мне послышались чьи-то шаги, и я обошел весь сад… Но это мне почудилось, в саду никого нет.

— Придется нам завести цепного пса, — прошептала она, потягиваясь. И присела на край постели, бессильно опустив руки, совсем сонная, улыбкой прося прощения за свою лень.

— Милая, ты устала! Может быть, мне лучше уйти?..

Но Мария привлекла его к себе: кожа ее была душиста и горяча.

— Je veux que tu m'aimes beaucoup, beaucoup, et longtemps…[114]

Назавтра Карлос не поехал в Лиссабон и появился в «Берлоге» раньше обычного. Мелани, убиравшая беседку, сказала ему, что мадам дурно спала и теперь пьет шоколад в постели. Карлос прошел в гостиную; напротив открытого окна на скамье в тени деревьев сидела за шитьем мисс Сара.

— Good morning, — поздоровался Карлос и подошел поближе к окну, желая видеть ее лицо.

— Good morning, sir[115], — отвечала гувернантка, и черты ее выразили обычную застенчивую сдержанность.

Карлос пожаловался на жару. Мисс Сара находила, что даже в столь ранний час жара невыносима. К счастью, близость реки немного ее смягчает…

Особенно прошедшей ночью, настаивал Карлос, зажигая папиросу, была такая страшная духота! Он едва смог заснуть. А она?

О, она спала прекрасно. Карлос осведомился, хорошие ли ей снились сны.

— Oh yes, sir[116].

«Oh yes»! Но сейчас это «yes» звучало невинно, без страстных стонов, произнесенное с опущенными глазами. И вся она выглядела такой благонравной, опрятной, свежей — невозможно было поверить, что ночью она каталась по траве с грязным батраком!.. Положительно, мисс Сара была достойна удивления. И Карлос, покручивая ус, вспомнил, как во время врачебного осмотра англичанка в смущении прикрывала свою белую и весьма соблазнительную грудь!

Так проходило лето в Оливаесе. В начале сентября Карлос узнал из письма деда, что в субботу в Лиссабон возвращается Крафт — он остановится в отеле «Центральный»; и в субботу Карлос рано утром поспешил в отель, чтобы услышать от Крафта все новости о жизни в Санта-Олавии. Он застал Крафта уже на ногах: тот брился перед зеркалом. Крафт был не один: на софе сидел одетый в черное Эузебиозиньо, который накануне вечером приехал из Синтры и остановился здесь же, в отеле; вдовец молча чистил ногти перочинным ножичком.

Санта-Олавия совершенно очаровала Крафта. Он не понимал, как Афонсо, столь типичный уроженец Бейры, может выносить улицу Святого Франциска и душный садик при «Букетике». Вот в Санта-Олавии жизнь поистине королевская! Дедушка здоров, крепок и хлебосолен, подобно библейскому Аврааму. Достопочтенный Секейра отдает дань его хлебосольству столь усердно, что после трапез способен лишь отдуваться и стонать, утопая в кресле. Крафт свел там знакомство со старым Тригейросом, и тот со слезами умиления не уставал твердить ему о «таланте его дорогого коллеги Карлоса». А маркиз! Он просто великолепен: все дворянчики Ламего — его кузены и к тому же он влюбился в лодочницу! Все было превосходно: и торжественные застолья, и охота на кроликов, и сельские празднества — танцы девушек, гитарный перезвон — сладостная португальская идиллия.

— Но мы должны еще поговорить о Санта-Олавии всерьез, — сказал Крафт и ушел умыться в туалетную комнату.

— А ты, — обратился Карлос к Эузебиозиньо, — ты был в Синтре? Что там делается? Как Эга?

Эузебиозиньо встал, спрятал ножичек и поправил пенсне.

— Эга, как всегда, всех забавляет: купил себе осла… Дамазо тоже там… Но его почти не видно, он не расстается с Коэнами… В Синтре хорошо, хоть жара и там досаждает…

— Ты опять там был с этой девицей, Лолой или как ее?

Эузебиозиньо покраснел. Боже упаси! Он был один. Палма, тот действительно приехал в обществе девицы, на сей раз португалки… Палма теперь издает газету «Рог Дьявола».

— «Рог Дьявола»?

— Да, «Рог Дьявола», — повторил Эузебиозиньо. — Это юмористическая газета, в ней публикуются всякого рода шутки и остроты… Такая газета уже была, она называлась «Свисток»; Палма ее купил и решил увеличить формат газеты, сделать ее посмешнее…

— Ну да, — подхватил Карлос, — заполнив ее страницы остротами столь же сальными и мерзкими, как он сам…

Крафт вернулся, вытираясь полотенцем. Пока он одевался, Карлос услышал от него о путешествии, которое Крафт вознамерился предпринять, обдумав его в Санта-Олавии. Поскольку у него теперь нет «Берлоги», а его дом в Порто нуждается в длительных ремонтных работах, он задумал провести зиму в Египте; он поднимется вверх по Нилу и погрузится в духовное общение с древней культурой фараонов. Потом, возможно, он отправится дальше, до Багдада, чтобы полюбоваться Евфратом и землями Вавилонии.

— Ах вот почему у вас на столе я видел книгу «Ниневия и Вавилония»! — воскликнул Карлос. — Черт возьми, неужели вам это интересно? Что до меня, то погибшие расы и цивилизации внушают мне ужас… Я люблю Жизнь!

— Это оттого, что вы — человек чувственный! — отвечал Крафт. — Кстати, дабы увязать чувственные наслаждения с Вавилонией, не желаете ли позавтракать со мной в отеле «Браганса»? Я должен встретиться там с одним англичанином, моим управляющим на рудниках… Но по дороге мне нужно заглянуть на улицу Золота к моему поверенному… Однако уже полдень, нам пора…

Внизу, в холле, они простились с Эузебиозиньо; тот, поминутно поправляя свое похоронное темное пенсне, углубился в газетные новости. Выйдя из отеля, Крафт взял Карлоса под руку и заговорил с ним всерьез; Карлос должен знать: его дед явно и глубоко огорчен тем, что внук так и не появился в Санта-Олавии.

— Старый Афонсо, разумеется, не снисходит до жалоб, но мне известно, что вы заставляете его страдать. И этому нет оправдания: ведь до Санта-Олавии всего несколько часов езды… Вы знаете, как он вас боготворит… Черт возьми! Est modus in rebus[117].

— В самом деле, — пробормотал Карлос. — Мне непременно следовало навестить его… Вы правы, мой друг… Это мой долг. Думаю, что я поеду погостить туда на неделю вместе с Эгой.

— Вот и славно, вы доставите старику огромную радость. И побудьте там подольше…

— Est modus in rebus. Постараюсь провести там хотя бы неделю.

Дом поверенного стоял против Страхового общества. Карлос в ожидании Крафта прогуливался взад и вперед перед витринами магазинов, как вдруг он увидел Мелани, выходившую из дверей Страхового общества в сопровождении грузной матроны в красной шляпке. Карлос, весьма удивленный, пересек улицу и подошел к горничной. Застигнутая врасплох, она залилась краской; и раньше, чем он успел задать ей вопрос, пролепетала, что мадам отпустила ее в Лиссабон и они здесь с приятельницей… Старая коляска, запряженная парой белых лошадей, ждала поблизости. Мелани проворно села в нее, и коляска медленно покатила по направлению к Дворцовой площади.

Карлос проводил ее недоуменным взглядом. Подошедший Крафт, заметив коляску, сказал, что она принадлежит Кривому, извозчику из Оливаеса, имевшему обыкновение наезжать в Лиссабон «поразвлечься».

— Что, ты встретил кого-нибудь из «Берлоги»? — спросил Крафт.

— Да, служанку, — отвечал Карлос, все еще встревоженный странным замешательством Мелани.

Пройдя несколько шагов, Карлос вдруг остановился.

— Послушайте, Крафт! Эузебиозиньо что-нибудь говорил вам обо мне?

Крафт не стал скрывать, что, едва войдя к нему в комнату, Эузебиозиньо принялся, захлебываясь словами, рассказывать о том, что Карлос ведет какую-то таинственную жизнь в Оливаесе…

— Но я велел ему замолчать, — успокоил Крафт Карлоса и добавил, что он по природе своей столь нелюбопытен, что даже не осилил «Римскую историю». — Однако ничто не должно помешать вам отправиться в Санта-Олавию.

Той же ночью Карлос сказал Марии, что не может более откладывать визит к деду. Мария поддержала его намерение, раскаиваясь, что так долго удерживала Карлоса вдали от людей, которые его тоже любят и ждут.

— Но скажи мне, дорогой, ты ведь скоро вернешься?

— Я пробуду там два-три дня, не больше. И лишь для того, чтобы повидать деда. Мне нечего там делать, кроме как смертельно тосковать по тебе…

Тут Мария, обняв его за шею, тихо и робко созналась, что у нее есть одно заветное желание… Увидеть «Букетик»! Ей так хочется пройтись по комнатам, осмотреть сад и все уголки, где он думал о ней и отчаивался, полагая свое счастье недостижимым…

— Ты хочешь показать мне его? Но ведь это можно лишь в отсутствие твоего деда. Хочешь?

— Замечательно! Есть лишь опасность, что я не пожелаю выпустить тебя оттуда и ты станешь добычей в моем логове.

— Боже сохрани!

Они условились, что Мария приедет в «Букетик» к обеду в день отъезда Карлоса в Санта-Олавию. Затем она отвезет его в наемном экипаже в Санта-Аполонию и возвратится в Оливаес.

День отъезда был назначен на субботу. Карлос приехал в «Букетик» из Оливаеса рано утром: его сердце замирало от сладостного предвкушения этой первой встречи в «Букетике»; вскоре он услыхал шум подъехавшего экипажа, и темное платье Марии прошуршало по ступенькам лестницы, среди обитых вишневым бархатом стен. Поцелуй, которым они обменялись в прихожей, пылкостью напомнил им их первый поцелуй.

Мария сняла шляпку и, бросив ее на туалет, поправила волосы. Карлос продолжал ее целовать, обняв за талию; они улыбались своему отражению в зеркале, упоенные блеском собственной молодости. Затем с нетерпеливым любопытством Мария осмотрела комнаты Карлоса вплоть до ванной; любая мелочь приковывала ее внимание: она читала заглавия книг, вдыхала аромат флаконов, любовалась шелковым покрывалом на постели… На комоде Людовика XV она увидела серебряный поднос, где в беспорядке лежали фотографии женщин — Карлос забыл их прибрать: гусарской полковницы в амазонке, декольтированной мадам Ругель и других. Мария с грустной улыбкой перебирала эту груду напоминаний о былом… Карлос, смеясь, умолял ее не разглядывать «эти заблуждения его сердца».

— Почему? — спросила Мария серьезно. Ведь ей отлично известно, что он не спустился к ней с облаков чистым серафимом. У мужчин всегда найдутся подобные свидетельства их прошлого. Все равно она не сомневается, что ни одну из этих женщин он не любил так, как ее.

— Кощунственно именовать любовью мимолетные увлечения, — прошептал Карлос. — Они подобны отелям, где пришлось случайно провести ночь…

Мария между тем внимательно разглядывала фотографию гусарской полковницы. Очень хороша! Кто она? Француженка?

— Нет, она из Вены. Ее супруг поставлял мне лошадей. Они живут в деревне…

— Ах, она венка… Говорят, что венки обладают особым, только им присущим шармом!

Карлос взял у нее из рук фотографию. К чему этот разговор о других женщинах? Во всем необъятном мире существует единственная женщина, и она здесь, с ним, в его объятиях.

Они обошли весь «Букетик» и даже террасу. Более всего ее привел в восторг кабинет Афонсо, обитый красным штофом наподобие приемной прелата, его строгая обстановка, в которой все дышало мудрым покоем.

— Не знаю отчего, — прошептала Мария, обводя медленным взором тяжелые книжные шкафы и распятие, — не знаю отчего, но я боюсь твоего деда!

Карлос рассмеялся. Что за глупый страх! Дедушка, когда узнает ее, сделается ее первым поклонником. Он поистине святой! И очаровательный старик!

— Он кого-нибудь любил?

— Не знаю, должно быть… Но, думаю, дед всегда был пуританином.

Они спустились в сад, который тоже пленил Марию: такой милый и непритязательный со своим лениво журчащим каскадиком. Они присели ненадолго под старым кедром у грубого каменного стола, где были выбиты уже полустершиеся буквы и цифры; пение птиц в ветвях старого кедра заворожило Марию — никогда она, по ее словам, не слышала пения столь сладостного; она сорвала ветку, ей хотелось сохранить ее как реликвию.

Не надевая шляп, они дошли до конюшен; конюший, сдернув фуражку, с удивлением воззрился на прекрасную белокурую сеньору, никогда до сей поры не посещавшую «Букетика». Мария погладила лошадей, в особенности нежно и долго она ласкала Бездельницу, которая столько раз привозила Карлоса на улицу Святого Франциска. Ее интерес к лошадям Карлос тоже отнес к несравненным достоинствам идеальной жены.

Затем они вернулись отдельным ходом по лестнице, которая, по мнению Марии, казалась «таинственной» из-за плотного вишневого бархата; эта обивка делала ее похожей на шкатулку; к тому же бархатом заглушался шелест шелкового платья. Карлос тут же поклялся, что никогда никакое другое женское платье не коснется этих ступеней, разве только Эга появится вдруг переодетым в платье торговки рыбой.

Карлос оставил Марию на минуту, чтобы дать распоряжения Батисте; но, когда он вернулся, она сидела на краешке софы такая бледная и печальная, что он, схватив ее руки, воскликнул в тревоге:

— Что с тобой, любимая? Ты больна?

Она подняла на него полные слез глаза:

— Я подумала, что ты должен оставить ради меня этот прекрасный дом, покойную, удобную жизнь, друзей… Меня мучает совесть!

Карлос опустился возле нее на колени, смеясь над ее чувствительностью, называл ее дурочкой и осушал поцелуями катившиеся по ее щекам слезы… Неужели она не стоит этого жалкого каскадика в саду и нескольких потертых ковров?

— Я огорчен лишь тем, что жертвую ради тебя столь малым, моя дорогая Мария, тогда как ты жертвуешь для меня всем!

Она лишь пожала плечами.

— Я?

И, проведя рукой по его волосам, Мария нежно прижала Карлоса к груди; потом проникновенно произнесла, словно желая утишить тревоги и сомнения собственного сердца:

— В самом деле, ничто в мире не стоит нашей любви! Ничто! Если она истинна и глубока, все остальное — ничтожно и не может иметь значения…

Ее слова были заглушены поцелуями возлюбленного, который, держа ее в объятиях, увлекал к постели, где он столько часов провел в мечтах о ней — неприкасаемой богине.

В пять часов они вспомнили об обеде. Стол был накрыт в маленькой зале, которую Карлос все собирался отделать жемчужным и золотистым атласом. Но пока зала сохранила темно-зеленые обои; а недавно Карлос повесил в ней портрет своего отца: написанный явно без вдохновения, он изображал бледного большеглазого юношу в замшевых перчатках и с хлыстом в руке.

Батиста прислуживал им за столом, уже облаченный в светлую дорожную пару. Круглый небольшой стол был похож на корзину цветов; в серебряных ведерках со льдом охлаждалось шампанское; сладкий рис был выложен на блюде буквой «М» в честь Марии.

Эти знаки внимания заставили Марию растроганно улыбнуться. Затем взгляд ее упал на портрет Педро да Майа: она с интересом рассматривала лишенное красок лицо, которое время обесцветило еще сильнее, большие, печальные арабские глаза, черные и томные.

— Кто это? — спросила Мария.

— Мой отец.

Взяв свечу, она подошла к портрету поближе. Нашла, что у Карлоса с отцом мало сходства. И, обернувшись к Карлосу, который осторожно откупоривал бутылку старого шамбертена, вдруг сказала:

— Знаешь, на кого ты временами поразительно похож?.. Удивительно, но это так. Ты похож на мою мать!

Карлос рассмеялся, очарованный подобным сходством, еще больше сближавшим, по его мнению, их с Марией и чрезвычайно для него лестным.

— Ты прав, моя мать была красавицей… И у вас с ней есть нечто общее в лице, в каких-то отдельных чертах… И в особенности жесты, улыбка… И эта манера впадать в рассеянность, не замечать ничего вокруг… Я часто думаю об этом…

Батиста внес фаянсовую японскую супницу. И Карлос весело объявил, что сегодня у них обед по-португальски. Месье Антуан, повар-француз, уехал с дедушкой. А в «Букетике» осталась Микаэла, кухарка, — Карлос обожает ее стряпню: Микаэла владеет всеми секретами монастырской кухни, сохранившимися со времен Дона Жоана V.

— Для начала, моя дорогая, я предлагаю тебе куриный бульон, такой бульон подавали лишь в Одивеласе, в келье матери Паулы…

Обед был великолепный. Когда Батиста удалялся, их руки встречались поверх цветов в мимолетном пожатье. Никогда Карлос не видел Марию столь прекрасной, столь совершенной: ее глаза лучились необыкновенной нежностью, простая роза, украшавшая ее платье, говорила о безупречности вкуса. Их сердца переполняло одно желание: остаться навсегда здесь, в этом доме, в комнатах Карлоса, наслаждаться чудесными блюдами Микаэлы по рецептам португальской кухни времен Дона Жоана V и чтобы верный Батиста в светлой куртке прислуживал им за столом…

— Мне хочется опоздать на поезд! — произнес Карлос, умоляюще глядя на Марию.

— Нет, нет, ты должен ехать… Нехорошо думать только о себе… Но, пожалуйста, не забудь каждый день радовать меня большой телеграммой… Ведь телеграф изобрели в утешение любящим, когда они далеко друг от друга, как говорила моя мать.

Карлос вновь пошутил по поводу своего сходства с ее матерью и склонился над ведерком со льдом — удостовериться, охладилось ли шампанское.

— Удивительно, что я от тебя до сих пор этого не слышал… И ты никогда не рассказывала мне о своей матери…

Лицо Марии слегка порозовело. О да, она не говорила о матери, как-то не было случая…

— Впрочем, — тут же прибавила она, — вряд ли тебе это было бы интересно. Мать моя — уроженка острова Мадейры, ее семья разорилась, она вышла замуж…

— В Париже?

— Нет, там же, на Мадейре, за австрийца, который сопровождал туда больного чахоткой брата… Австриец был знатного рода и весьма хорош собой: встретив мою мать, а она отличалась необыкновенной красотой, они полюбили друг друга, et voila…

Все это Мария произнесла, не поднимая глаз от тарелки и тщательно разделывая крылышко цыпленка.

— Но если твой отец был австрийцем, моя любимая, то тогда ты тоже австриячка… Одна из тех венок, которые, по твоим словам, обладают особым очарованием…

Да, разумеется, по закону она, может быть, и австриячка. Но она не знала своего отца и всегда жила с матерью, всегда говорила по-португальски и привыкла считать себя португалкой. Она никогда не была в Австрии и не говорит по-немецки…

— У тебя есть сестры и братья?

— Нет, была сестра, но она умерла в младенчестве… Я ее почти не помню. В Париже у меня был ее портрет… Прелестная девочка!

Тут внизу послышался шум подъехавшей и резко остановившейся коляски. Карлос, удивленный, поспешил к окну с салфеткой в руке.

— Боже мой, Эга! — воскликнул он. — Наконец-то этот повеса вернулся из Синтры!

Мария в тревоге встала из-за стола. И на миг оба заколебались, вопрошающе глядя друг на друга… Нет, нет, Эга для него как брат. Карлос ждал его возвращения, чтобы отвезти в «Берлогу» и представить Марии. Но будет лучше, если они встретятся здесь, вот так — естественно, свободно и просто…

— Батиста! — крикнул Карлос. — Скажи сеньору Эге, что я обедаю и пусть он поднимется сюда.

Мария, вся пунцовая, вновь заняла свое место, поспешно поправив шпильки в наскоро подобранных и слегка растрепанных волосах.

Дверь открылась — и Эга остановился на пороге, изумленный и растерянный, в белой шляпе, с белым зонтиком и коричневым бумажным свертком в руке.

— Мария, — обратился к ней Карлос, — наконец-то я могу представить тебе моего большого друга Эгу. — А Эге он сказал: — Мария Эдуарда.

Эга в смущении огляделся, не зная, куда деть сверток, чтобы пожать руку Марии, которую та, покраснев, с улыбкой ему протягивала. Плохо завязанный сверток развязался, и из него на ковер посыпались пирожные из Синтры. И неловкость, которую чувствовали все трое, растворилась в веселом хохоте при виде Эги, с досадой взиравшего на раскрошенное лакомство.

— Ты обедал? — спросил его Карлос.

Нет, он не обедал. Ах, яйца по-португальски, он так их любит, а в Синтре, у Витора, ужасная кухня! Отвратительная! Подражание французской, но в переводе на местный жаргон, вроде комедий в Жиназио!

— Тогда приступай! — пригласил Эгу Карлос. — Батиста, пошевеливайся! Неси куриный бульон! О, у нас еще есть время!.. Ты знаешь, что сегодня я еду в Санта-Олавию?

Разумеется, Эге это известно, он же получил от Карлоса письмо, потому и поспешил приехать… Но он не может сесть за стол в деревенской куртке и весь покрытый дорожной пылью…

— Скажи, чтобы для меня оставили бульон, Батиста! И пусть мне оставят и все прочие блюда, я голоден, как пастух из Аркадии!

Батиста принес кофе. Экипаж сеньоры, который должен довезти их до Санта-Аполонии, ждет, чемодан Карлоса уже в экипаже. Но Эга пустился в разговор, он уверял, что они не опоздают, вытащил свои часы… Оказалось, часы стоят. В деревне ему часы не нужны, он узнавал время по солнцу, подобно цветам и птицам…

— Вы остаетесь в Лиссабоне? — спросила его Мария Эдуарда.

— Нет, дорогая сеньора, лишь исполню долг лиссабонца и погуляю вечер-другой по Шиадо… А потом вернусь на травку. Синтра начинает мне нравиться — теперь, когда там никого нет… Летом, наводненная богатыми буржуа, она теряет свою идиллическую красоту — на ней словно появляются сальные пятна.

Батиста предложил Карлосу шартрез и сказал, что его милости следует поторопиться, если он не хочет опоздать на поезд. Мария встала и пошла в комнату за шляпой. Друзья некоторое время молчали; Карлос закурил сигару.

— Надолго ты едешь? — произнес наконец Эга.

— Дня на три-четыре. Не уезжай в Синтру до моего возвращения, нам надо поговорить… Чем ты там занимаешься, в своей Синтре?

Эга лишь пожал плечами.

— Дышу свежим воздухом, собираю цветочки и бормочу себе под нос: «Как все чудесно!»

Наклонясь над столом, Эга подцепил палочкой маслину.

— Ничем я там не занимаюсь… Там Дамазо! Всегда в обществе Ракели, — я тебе уже писал… Разумеется, между ними ничего нет, это все назло мне, чтобы вывести меня из себя… Экая каналья этот Дамазо! Но я жду лишь повода… И тогда я задушу его!

Эга сжал кулаки, лицо его пылало гневом.

— Я, понятно, разговариваю с ним, пожимаю ему руку, называю «дорогой Дамазо» и так далее. Но пусть только он даст мне повод! Эту скотину следует уничтожить! Этот комок человеческой грязи оскорбляет общественную мораль, благопристойность и вкус!

— Кто еще в Синтре?

— Кто тебя интересует? Там графиня Гувариньо. Но я видел ее всего однажды. Она, бедняжка, в трауре…

— В трауре?

— Из-за тебя.

Они замолчали. Натягивая перчатки, вошла Мария, в шляпе с опущенной вуалью. Карлос, вздыхая, покорно позволил Батисте облачить себя в легкое дорожное пальто. Эга просил Карлоса обнять за него Афонсо и приветствовать толстяка Секейру.

Он спустился проводить их до кареты и захлопнул дверцу, пообещав Марии Эдуарде, что навестит ее в «Берлоге», как только Карлос вернется с берегов Доуро…

— Не уезжай в Синтру до моего возвращения, — повторил еще раз Карлос. — И пусть Микаэла позаботится о тебе!

— All right, all right[118], — отвечал Эга. — Счастливого пути! Ваш покорный слуга, дорогая сеньора… До встречи в «Берлоге»!

Карета тронулась. Эга поднялся в свою комнату, где слуга уже готовил ему ванну. В опустевшей маленькой зале по-прежнему горели свечи, и в их пламени на фоне темных обоев резче выступало бледное лицо Педро да Майа и скорбь пронзительней глядела из его глаз.

Через неделю, в субботу, около двух часов, Карлос и Эга, закончив завтрак, докуривали сигары и беседовали о Санта-Олавии. Карлос нынче утром вернулся оттуда, один. Дедушка решил остаться под сенью старых деревьев до конца осени, на редкость солнечной и ласковой…

По словам Карлоса, старый Афонсо выглядел веселым и здоровым, несмотря на ревматизм, который вынудил его наконец покончить с холодными обливаниями. Крепкий цветущий вид деда принес облегчение сердцу Карлоса: теперь его не так мучила совесть при мысли о том, что уже в октябре он уедет с Марией в Италию. Кроме того, он сказал Эге, что придумал некую уловку, которая позволит ему осуществить заветную мечту, не огорчая деда и не лишая его покоя на старости лет. А уловка весьма невинная. Карлос сначала поедет один в Мадрид, якобы замыслив «путешествие с целью пополнить свое образование», — об этом предстоящем путешествии дед уже знает. Мария проведет этот месяц в «Берлоге», а затем отплывет на пароходе в Бордо. Там они соединятся с Карлосом и начнут счастливую романтическую жизнь в Италии, среди ее благоухающей природы… Весной он возвратится в Лиссабон, оставив Марию в их гнездышке; мало-помалу он приоткроет деду тайну своей любви, которая вынуждает его жить почти постоянно в чужой стране, ставшей родиной для его сердца. Что скажет на это старый Афонсо? Скорее всего смирится — ведь для него роман внука, труднопостижимый на расстоянии и окутанный туманом возвышенной страсти, не будет чреват скандальными пересудами и домыслами. Он воспримет все это как малопонятную и таинственную любовную историю, случившуюся в Италии. Разумеется, дед не сможет не горевать, что эта любовь разлучает его с внуком на столь долгое время, но каждый прошедший год станет служить ему утешением, ибо все любовные идиллии недолговечны. Надеется Карлос и на дедушкину благожелательность: с возрастом, когда лишь немногие шаги отделяют человека от могилы, самые суровые души смягчаются… Карлос находил, что придумано неплохо. Эга согласился с ним.

Затем они принялись обсуждать, где именно должна обрести приют столь великая любовь. Карлос мечтал о коттедже на берегу озера. Но Эга отнесся к озеру без восторга. Иметь каждый день перед глазами вечно невозмутимую и вечно голубую озерную гладь представлялось Эге опасным для любви. Неизменный покой однообразного пейзажа, когда влюбленные обречены на полное одиночество и при этом не занимаются ни составлением гербария, ни рыбной ловлей, вынуждает их жить исключительно одной любовью и лишь из нее извлекать все мысли, ощущения, побуждения к беседам и молчанию… Черт побери, тут даже самое сильное чувство поневоле иссякнет! Влюбленные, чье единственное занятие — любить друг друга, непременно должны жить в городе, большом, шумном, веселом, где днем к услугам мужчины — клубы, дружеская беседа, музеи, книги, улыбки других женщин и где женщина может наслаждаться прогулками в экипаже, магазинами, театрами, мужским поклонением; тогда, сойдясь вечером, они не успевают наскучить обществом друг друга, а, напротив, полны впечатлений от проведенного порознь дня, что придает новую прелесть их уединению и новую пылкость их поцелуям…

— Я, — продолжал Эга, вставая, — увез бы любимую женщину не к озеру и не в Швейцарию и даже не в горы Сицилии; я увез бы ее в Париж, на Итальянский бульвар, поближе к театру «Водевиль», к «Фигаро» и Лувру, чтобы перед окнами кипела жизнь и можно было отвести душу в философической беседе и шутке… Таково мое убеждение!.. А вот и Батиста с утренней почтой.

Нет, это была не почта. Батиста подал на подносе визитную карточку и был так растерян, что объявил: «Там какой-то господин, в прихожей, в карете, ждет…»

Карлос взглянул на карточку, и лицо его покрылось страшной бледностью. Потом он вновь углубился в нее, медленно перечитывая, с ошеломленным видом; пальцы его дрожали… Затем через стол он протянул карточку Эге.

— Проклятье! — в изумлении воскликнул тот.

В прихожей ждал Кастро Гомес!

Карлос резко поднялся из-за стола.

— Проведи его в парадную залу! — приказал он Батисте.

Батиста дотронулся до фланелевой куртки, в которой Карлос вышел к завтраку, и тихонько спросил, не желает ли его милость надеть редингот.

— Принеси.

Батиста вышел; Карлос и Эга молча смотрели друг на друга.

— Он явился сюда не затем, чтобы тебя вызвать, это ясно, — пробормотал Эга.

Карлос не ответил. Он вновь взглянул на карточку: Жоакин Алварес де Кастро Гомес; внизу было приписано карандашом: «Отель «Браганса»… Батиста принес редингот, и Карлос, медленно застегнув его, вышел, не сказав Эге ни слова; замерев возле стола, Эга тупо продолжал вытирать салфеткой уже чистые руки.

В парадной зале, обитой парчой, напоминавшей цветом осенний мох, Кастро Гомес, опершись коленом о софу, внимательно рассматривал превосходное полотно Констебля — портрет графини де Руна, прекрасной и величественной в своем ярко-алом бархатном костюме английской охотницы. Заслышав заглушаемые ковром шаги Карлоса, Кастро Гомес, держа в руке белую шляпу, обернулся и с улыбкой попросил извинить его за столь бесцеремонный интерес к великолепному Констеблю… Карлос, очень бледный, скупым жестом указал ему на софу. Поклонившись и продолжая улыбаться, Кастро Гомес сел, приняв непринужденную позу. Петлицу его редингота украшала бутоньерка, лакированные ботинки блестели из-под тонких гамаш; худое загорелое лицо казалось еще более вытянутым из-за остроконечной бородки; волосы у пробора заметно поредели, а улыбка отдавала усталостью и пресыщением.

— У меня в Париже тоже есть шикарный Констебль, — тягучим голосом и без малейшего смущения заговорил Кастро Гомес, выделяя на бразильский лад раскатистое «р». — Правда, всего лишь пейзаж с двумя фигурками. Этот художник не особенно в моем вкусе… Однако он задает тон в любом собрании картин. Я потому его и держу.

Карлос сидел против Кастро Гомеса, плотно прижав ладони к коленям, неподвижный, словно статуя. Неожиданная приветливость посетителя заронила в нем ужасное, разрывавшее ему сердце предположение, от которого его опущенный взор полыхал неукротимым гневным пламенем. Кастро Гомес, по-видимому, ничего не знает. Он вернулся и поспешил в Оливаес, и он провел в Оливаесе ночь! Ведь он — ее муж, и он держал ее в объятиях — ее! А теперь он здесь, счастливый и довольный, с цветком в петлице, беседует с ним о Констебле! Карлос жаждал лишь одного — пусть этот человек нанесет ему оскорбление…

Меж тем Кастро Гомес, по-прежнему сияя дружелюбием, просил извинить его за визит, который он, не будучи знаком с Карлосом, осмелился нанести без предварительной просьбы о встрече…

— В свое оправдание могу сказать, что причина, которая привела меня сюда, столь неотложна, что, приплыв лишь сегодня в десять часов утра из Рио-де-Жанейро, я сразу же явился к вам!.. И нынче же ночью, если успею, я уеду в Мадрид.

Сердце Карлоса наполнилось бесконечным ликованием. Кастро Гомес не видел Марию Эдуарду, эти сухие губы не прикасались к ее губам! Мраморная неподвижность наконец покинула Карлоса, он жестом выразил внимание и даже придвинул свой стул поближе к софе.

Кастро Гомес положил шляпу, вытащил из внутреннего кармана редингота бумажник с крупной золотой монограммой; неторопливо порылся в бумагах и вытащил письмо… Держа его в руке, он спокойно произнес:

— Я получил это анонимное письмо перед отъездом из Рио-де-Жанейро… Но, поверьте, не оно заставило меня столь поспешно пересечь океан. Это было бы величайшей глупостью… И я хочу заверить вас также, что содержание этого письма оставило меня вполне равнодушным… Вот оно. Желаете прочесть сами или желаете, чтобы я вам его прочел?

Карлос ответил с усилием:

— Читайте, прошу вас.

Кастро Гомес развернул сложенный листок и повертел его в пальцах.

— Как видите, у анонимного письма и вид соответcтвенный: линованная бумага из мелочной лавки, отвратительный почерк, отвратительные чернила, отвратительный запах; мерзкий документ. И вот что в нем написано: «Человек, имевший честь пожимать вашу руку», — лучше бы он не имел этой чести, — «имевший честь пожимать вашу руку и восхищаться вашим благородством, полагает своим долгом предупредить вас, что ваша жена — о чем знает весь Лиссабон — любовница известного в здешнем обществе молодого человека — Карлоса Эдуардо да Майа, который живет в квартале Зеленых окон в особняке под названием «Букетик». Этот молодой человек богат; он купил в Оливаесе дом, где и поселил вашу жену, которую навещает там ежедневно и часто остается до утра, чем скандализирует всю округу. Ваше честное имя он марает в грязи на глазах у всей столицы».

— Вот все, что содержится в письме, и мне остается лишь добавить, что все, о чем здесь говорится, — правда. Сеньор Карлос да Майа, как известно всему Лиссабону, — любовник вышеуказанной сеньоры.

Карлос поднялся со стула и слегка развел руками, как бы заранее принимая все, что воспоследует дальше:

— Мне нечего сказать вам, кроме того, что я к вашим услугам!..

Слабый румянец оживил смуглую бледность Кастро Гомеса. Он сложил письмо и не спеша положил в бумажник. Затем холодно улыбнулся:

— Прошу прощения… Но сеньор Карлос да Майа знает не хуже меня, что, если бы я был намерен вызвать его, я не явился бы к нему в дом собственной персоной и не стал бы читать ему анонимное письмо. Речь идет вовсе не об этом.

Карлос, потрясенный, вновь опустился на стул. Мягкая тягучесть этого голоса сделалась для него невыносимой. Эти губы с их приторно вежливой улыбкой таили близкую угрозу, и бедное сердце Карлоса не в силах было выносить пытку ожиданием. Он жаждал заставить Кастро Гомеса замолчать; пусть тот или убьет его, или покинет этот дом, где его присутствие невозможно и бессмысленно!..

Кастро Гомес пригладил усы и продолжал с той же тягучей медлительностью, тщательно подбирая слова:

— Я желаю объяснить вам мое положение, сеньор Карлос да Майа. В Лиссабоне есть люди, которые, возможно, со мной даже не знакомы, но им известно, что где-то — в Париже, Бразилии или преисподней — существует некий Кастро Гомес, у которого есть хорошенькая жена, и эта жена завела любовника. Разумеется, мне это неприятно, и особенно неприятно потому, что все это не соответствует истине. И ваша милость поймет, что я более не обязан носить клеймо «несчастного мужа» — я его не заслуживаю, ибо не имею на него «законного права»… Я и явился сюда лишь затем, чтобы объявить вам открыто, как джентльмен джентльмену, то, что я намерен объявить всем: эта сеньора мне не жена.

Кастро Гомес на секунду замолк: он ждал, что скажет Карлос. Но тот не произнес ни звука, и лишь глаза его лихорадочно блестели на покрытом смертельной бледностью непроницаемом лице. Наконец, преодолев себя, Карлос чуть наклонил голову в знак того, что он благодарит Кастро Гомеса за откровенность и полагает дальнейшие объяснения излишними.

Однако Кастро Гомес, выразив жестом покорность судьбе, продолжал:

— Жизнь порой превращает трагедию в фарс… Судите сами… Старая как мир история… Вот уже три года, как я живу с этой сеньорой; когда я прошлой зимой должен был отправиться в Бразилию, я привез ее в Лиссабон, куда намерен был вернуться. Мы остановились в отеле «Центральный». Ваша милость понимает, что хозяину отеля не делают доверительных признаний. Эта сеньора приехала со мной, жила со мной в одних апартаментах, и в отеле, натурально, все полагали, что она моя жена. После моего отъезда она под видом моей жены осталась в отеле; затем как жена Кастро Гомеса она сняла квартиру на улице Святого Франциска; и, наконец, как жена Кастро Гомеса завела себе любовника… Как видите, она выдавала себя за Жену Кастро Гомеса даже в обстоятельствах, оскорблявших честь Кастро Гомеса… Но бог с ней, с этой сеньорой! Не станем слишком жестоко осуждать ее… Случайно оказавшись под защитой незапятнанного имени и обретя с его помощью положение в обществе, могла ли она отважиться, при всей любви к правде, объявить любому, кого ей представляли, что и ее имя, и положение в обществе — все это ей не принадлежит, что она лишь «пользуется покровительством такого-то…». Впрочем, будем справедливы: она не обязана была давать подобные разъяснения лавочнику, который поставлял ей масло, или старой даме, сдававшей ей квартиру; думаю, что и другим — тоже, ну разве лишь какому-нибудь отцу, пожелавшему представить ей дочь, едва вышедшую из монастырской школы… Есть во всем этом и моя доля вины: неоднократно, в случаях весьма деликатных, я дозволял ей пользоваться моим именем. К примеру, так было, когда она нанимала английскую гувернантку. Англичанки так щепетильны!.. А мисс Сара к тому же девушка самых строгих правил… Но все это в прошлом. Теперь я торжественно лишаю ее имени, которое ей было дано взаймы, и она остается при своем — мадам Мак-Грен.

Карлос, мертвенно-бледный, встал. Пальцы его впились в спинку стула с такой силой, что едва не прорвали штофную обивку.

— Надеюсь, это все?

Кастро Гомес закусил губу, обиженный столь невежливым завершением беседы.

— Это все, — отвечал он, берясь за шляпу и медленно поднимаясь. — Полагаю лишь необходимым пояснить, во избежание несправедливых подозрений, что сеньора эта — отнюдь не была невинной девушкой, которую я соблазнил и теперь бросаю на произвол судьбы. Малютка Роза — не моя дочь… Я знаком с ее матерью всего три года… Она просто перешла из чьих-то объятий в мои… Могу сказать, ничуть не желая ее оскорбить, что она была моей содержанкой.

Этим словом Кастро Гомес довершил унижение соперника. И вкусил сладость мести. Карлос молча рывком отдернул портьеру у дверей. И этот резкий жест, выдававший смертную муку чужого сердца, Кастро Гомес принял достойно; он поклонился, улыбнулся и сказал:

— Нынче ночью я уезжаю в Мадрид, глубоко сожалея, что поводом к нашему знакомству послужили столь огорчительные обстоятельства… Столь огорчительные для меня.

Его легкие, беззаботные шаги смолкли, заглушенные коврами прихожей. Потом внизу хлопнула дверца экипажа и послышался стук колес по мостовой…

Карлос неподвижно сидел на стуле у дверей, обхватив голову руками. Мягкий, тягучий голос Кастро Гомеса еще звучал у него в ушах, но все услышанные им слова слились в одно ужасное сокрушительное впечатление: нечто прекрасное, сверкавшее подобно звезде, вдруг упало, разлетевшись на куски, в грязь, обдав все вокруг омерзительными брызгами… Карлос даже не страдал; он всем своим существом ощущал лишь безмерное изумление перед столь гнусным концом божественного сна… Его душа беззаветно предалась другой душе, благородной и прекрасной, и соединилась с ней высоко в небесах, среди золотых облаков; но вдруг раздался этот мягкий, тягучий голос — и обе души скатились в грязь; и он очнулся, держа в объятиях незнакомую женщину, которую зовут Мак-Грен.

Мак-Грен! Мадам Мак-Грен!

Карлос вскочил, сжимая кулаки; его гордость яростно восстала против постыдного заблуждения, которое заставило его целые месяцы, робея и трепеща, кружить возле этой женщины, тогда как в Париже любой, у кого нашлась бы в кошельке тысяча франков, мог заполучить ее в постель, обнаженную и покорную его желаниям! Чудовищно! Он вспоминал теперь, задыхаясь от стыда, с каким поистине религиозным чувством он переступал порог ее гостиной на улице Святого Франциска; с каким благоговейным восторгом взирал на ее руки — чистейшие из всех на земле, — как они трудились над вышиваньем — непременным занятием живущей в уединении матери семейства; и то священное поклонение каждой складке ее платья — для него оно было все равно что одежды девы Марии, даже тень грубых помыслов не могла их коснуться! О, глупец, глупец! И все это время она смеялась про себя над наивностью провинциала с берегов Доуро! О! Он мучительно стыдился теперь даже цветов, которые выбирал для нее с такой любовью! Стыдился своего обращения с ней как с благородной дамой!

А ведь было нетрудно догадаться еще с той, самой первой, встречи на Атерро, что эта богиня, спустившаяся с облаков, всего-навсего содержанка бразильца. Но как же! Его нелепая романтическая страсть застлала ему взор золотым туманом — такой туман самую черную и голую вершину словно усеивает россыпью драгоценных камней! И все, что могли открыть ему глаза, растворилось в этом тумане! Почему она обратилась за врачебной помощью именно к нему, человеку, который при встречах на улице пожирал ее пламенным взглядом? Почему во время столь продолжительных бесед по утрам на улице Святого Франциска она ни разу не обмолвилась о своей жизни в Париже, о своем доме, о друзьях? Почему по прошествии двух месяцев, не выказывая никаких признаков зародившейся и растущей страсти, она вдруг без колебаний отдалась ему, едва он произнес: «Я люблю вас»?.. Почему она приняла его приглашение поселиться в роскошно обставленном доме с такой же легкостью, как до того принимала цветы? И множество других мелочей припоминал Карлос вроде безвкусных драгоценностей, вполне, впрочем, уместных на кокотке; «Сонника» в изголовье постели; ее фамильярности с Мелани… Даже пылкость ее поцелуев, как ему теперь казалось, свидетельствовала не об искренности ее чувства, а об опытности куртизанки!.. Но все кончено и, слава богу, вовремя! Женщина, которую он любил, ее красота и очарование растаяли как сон, пленительный, но нечистый; и бразилец явился сюда затем, чтобы наконец пробудить Карлоса. А некогда любимая им женщина всего лишь мадам Мак-Грен… Его любовь к ней была словно его собственной кровью; и теперь она вытекала из открытой раны, которая никогда не зарубцуется, ибо ранена его гордость!

Эга, тоже весь бледный, вошел в залу:

— Ну что?

Весь гнев Карлоса наконец прорвался:

— Бесподобно, Эга, бесподобно! Такой грязи, такой подлости я еще не видывал!

— Он что, просил у тебя денег?

— Хуже!

И, в ярости шагая по зале, Карлос излил Эге все без утайки, в тех же грубых выражениях, услышанных им от Кастро Гомеса, которые теперь, возрожденные и повторенные его собственными устами, с еще большей ясностью открывали ему всю глубину его унижения.

— Обрушивалась ли на кого-нибудь столь чудовищная беда? — заключил он, останавливаясь перед Эгой, в остолбенении присевшем на софу. — Можешь ты припомнить случай более мерзкий? И в то же время более нелепый, от которого сердце готово разорваться. И над которым хочется смеяться до колик. Чудовищно! Вот на этой самой софе этот человечек с цветком в петлице весьма вежливо говорит мне: «Эта женщина мне не жена, я ей плачу…» Ты слышишь? Этот субъект ей платит… Сколько стоит поцелуй? Сто франков. Пожалуйста, вот вам сто франков… Боже, лучше умереть!

И Карлос вновь принялся шагать взад и вперед как помешанный, повторяя словами Кастро Гомеса все сначала, но еще грубее переиначивая его слова…

— Ну что ты скажешь, Эга? Говори же! Что мне делать? Чудовищно, не правда ли?

Эга, протиравший в задумчивости стекло монокля, заколебался, но потом сказал, что если рассматривать все случившееся философски и с позиций нашего времени и нашего круга, то вряд ли следует так негодовать и тем более страдать…

— Ты ничего не понимаешь! — закричал Карлос. — Ты не можешь войти в мое положение!

Нет, нет, Эга отлично понимает, что все это ужасно для человека, задумавшего связать свою судьбу с женщиной и вдруг узнавшего, что другие платили ей за ночь… Но зато все упрощается, а это имеет свои преимущества. То, что было запутанной драмой, превратилось в милое развлечение. Теперь совесть Карлоса может быть спокойна — он не нарушил святости семейного очага; теперь ему не нужно уезжать за границу и скрываться в какой-нибудь цветущей итальянской дыре; теперь он не связан долгом навеки с женщиной, любовь к которой вряд ли могла бы длиться вечно. Черт побери, разве это не преимущества?

— А ее честь! — воскликнул Карлос.

Да, разумеется, однако умаление ее чести и чистоты тоже весьма относительно, ведь до визита Кастро Гомеса она была женщиной, собиравшейся бежать от мужа, что, если не прибегать к определениям более суровым, тоже не слишком достойно и нравственно… Так или иначе, все это ничуть не более оскорбительно для его гордости, чем если бы он любовался на Мадонну, думая, что она создана Рафаэлем, и вдруг обнаружилось, что чудесная картина — подделка, изготовленная в Баие неким субъектом по имени Кастро Гомес! А в итоге — если до сих пор у Карлоса была красивая любовница с массой неудобств, то теперь безо всяких неудобств у него та же красивая любовница.

— И теперь ты должен, мой дорогой Карлос…

— Теперь я должен написать ей письмо с приложением суммы за те два месяца, что я делил с ней ложе…

— Романтическая выходка!.. Это мы уже видели в «Даме с камелиями». Прежде всего не придавай значения всем этим нюансам…

Тут Карлос нетерпеливо прервал его:

— Хорошо, Эга, не будем больше говорить об этом… У меня страшно разыгрались нервы!.. До свидания. Ты ведь обедаешь дома? Увидимся за обедом.

Он уже выходил, когда Эга обронил, лениво поднимаясь с софы:

— А этот человечек отправился к ней.

Карлос обернулся, глаза его засверкали:

— Он поехал в Оливаес? К ней?

Да, во всяком случае, он велел кучеру ехать на ферму Крафта. Эга, желая посмотреть на пресловутого Кастро Гомеса, спрятался в каморке швейцара. И видел, как тот спускался по лестнице, закуривая сигарету… Да, он определенно из этих rastaquoueres — бедный Париж, который кого только не терпит, ежедневно наблюдает их в Кафе де ла Пэ в два часа дня, когда они с напыщенным видом потягивают groseille[119]. И швейцар сказал Эге, что Кастро Гомес выглядел весьма довольным и приказал везти себя в Оливаес…

Слова Эги добили Карлоса:

— Боже, что за мерзость!.. Но эти двое как-нибудь договорятся. Могу лишь сказать, как ты говорил когда-то о себе: «Душа моя провалилась в отхожее место. Мне нужно омыться изнутри!»

Эга пробормотал:

— Необходимость подобных нравственных омовений, увы, возникает слишком часто… Следует, пожалуй, завести в столице соответствующее банное заведение.

В своем кабинете Карлос расхаживал перед столом, где лежал белый лист бумаги, предназначенный для письма Марии Эдуарде; он был помечен сегодняшним днем, и нарочито твердым, ровным почерком на нем было выведено: «Дорогая сеньора!» Он утвердился в своем намерении послать ей чек на двести фунтов — оскорбительную плату за ночи, проведенные в ее постели. Но к чеку он хотел присоединить еще несколько ледяных, убийственных строк, которые оскорбили бы ее больше, чем деньги; однако в голове его теснились лишь слова, исполненные великого гнева, невольно выдававшие великую любовь.

Он взглянул на белый листок, и банальное обращение «Дорогая сеньора!» пронзило его невыносимой тоской: ведь еще неделю назад он называл ее «моя любимая» и она не была еще мадам Мак-Грен, а была богиней, которую увлекла и победила его неукротимая, неподвластная разуму страсть. И его любовь к Марии Эдуарде, той, благородной возлюбленной, превратившейся вдруг в мадам Мак-Грен, бесчестную содержанку, вспыхнула с новой силой, беспредельная, исходившая отчаянием оттого, что не могла больше жить, — ведь его любовь была все равно что любовь к мертвой и пылала особенно жарко подле холодной могилы. О! Если бы она воскресла вновь, во всей своей чистоте и прелести, восстала из этой ужасной грязи прежней Марией Эдуардой, прилежно склонившейся над вышиванием!.. Какой преданной любовью он окружил бы ее, утратившую ради него покой семейного очага! И каким поклонением взамен уважения, которого лишило бы ее легкомысленное и фальшивое общество! В ней есть все качества, способные удержать любовь и поклонение, — красота, изящество, ум, веселый нрав, материнская нежность, доброта, безупречный вкус… И со всеми этими достоинствами она всего лишь низкая обманщица!

Но почему? Почему? Почему она плела эту сеть обмана, запутывая ее день ото дня, и лгала ему во всем — от маски честной женщины до чужого имени, которое она присвоила!

Карлос все сильнее сжимал руками голову: ему не хотелось жить. Если уж она лгала, то на свете нет правды! Если она предавала его, глядя на него своим ясным взором, то вся вселенная сплошное безмолвное предательство! Букет роз источает зловоние! Зеленая трава прикрывает собой гибельную топь! И для чего, для чего она лгала? Если бы в первый же день, когда в ее гостиной он, трепеща от восторга, словно при священнодействии, созерцал движения ее рук, занятых вышиванием, она открыла ему, что она не супруга сеньора Кастро Гомеса, а лишь его любовница, то неужели любовь Карлоса стала бы от этого менее страстной и глубокой? Ведь не благословение церкви сделало ее тело столь прекрасным, а ее ласки — столь пылкими! Для чего же тогда эта непостижимая бесстыдная ложь, которая вынуждала его теперь не верить ни единому ее поцелую и ни единому вздоху!.. А он собирался увезти ее и отдать ей всю свою жизнь, ей, которой другие давали горсть соверенов! И ради этой женщины, которой платили по часам, словно кучеру наемного экипажа, он готов был омрачить старость деда, непоправимо сломать свою собственную судьбу, навсегда распрощаться со свободой!

И все же для чего? Для чего весь этот пошлый фарс, давно отыгранный на сценах комической оперы, фарс о «кокотке, которая прикидывается светской дамой»? Почему она, с ее благородной речью, чистым профилем и материнской нежностью, почему она разыгрывала этот фарс? Из-за денежного интереса? Нет. Кастро Гомес обладает не меньшими средствами, чем Карлос, и он явно не отказывал ей ни в чем — ни в туалетах, ни в экипажах… Может быть, она поняла, что Кастро Гомес собирается оставить ее, и поспешила заручиться другим богатым и открытым к ее услугам кошельком? Но в таком случае куда проще было бы сказать ему: «Я — свободна, вы мне нравитесь, стоит вам пожелать — и я буду вашей». Нет! Тут есть какая-то тайна, какая-то загадка… Чего бы он только не дал, чтобы ее разгадать!

Постепенно им завладело желание отправиться в Оливаес… Нет, ему мало отомстить ей, швырнув чек ей на колени с оскорбительным пояснением! Чтобы обрести покой, он должен вырвать из ее лживой души тайну нелепого фарса… Лишь это смягчит его невыносимую муку. Он явится в «Берлогу», чтобы увидеть теперь другую женщину, которая зовется Мак-Грен, и услышать, что она ему скажет. О! Он не позволит себе никаких угроз или упреков, он будет спокоен, будет улыбаться! Пусть только она объяснит, зачем ей понадобилось лгать столь усердно и бессмысленно… Он вежливо спросит ее: «Моя дорогая сеньора, для чего был весь этот обман?» И увидит, как она заплачет… Да, его исполненная любовью тоска жаждала ее слез. Смертная мука, испытанная им в парчовых стенах парадной залы, когда Кастро Гомес тягуче раскатывал свои «р», должна была пронзить и ее грудь, на которой он еще недавно забывался в сладком сне, — прекрасную, божественно прекрасную грудь!..

Решившись, Карлос резко дернул колокольчик. Батиста, застегнутый на все пуговицы, предстал перед ним с видом готовности ко всему, что потребуется в том критическом положении, которое не могло укрыться от его глаз…

— Батиста, поспеши в отель «Браганса» и узнай, вернулся ли туда сеньор Кастро Гомес!.. Нет, погоди… Лучше подождать у входа в отель, пока он появится… Нет, лучше спросить!.. Так или иначе удостоверься, что он вернулся или не выходил из отеля. И как только удостоверишься, возвращайся в экипаже сюда как можно скорее… Возьми кучера понадежнее, он отвезет меня потом в Оливаес.

Распорядившись, Карлос немедленно успокоился. Для него было безмерным облегчением не писать Марии и не подыскивать жестоких слов, которые должны были больно ее ранить. Он медленно порвал лист с написанным обращением. Чек на двести фунтов сделал «на предъявителя». Он сам ей его отвезет… Нет, он не станет, как в романах, швырять его ей на колени. Он положит на стол конверт, где будет чек на имя мадам Мак-Грен… Внезапно он почувствовал жалость к ней. Он увидел, как она вскрывает конверт и крупные слезы, медленно и безмолвно, катятся по ее лицу… И на его глаза тоже навернулись слезы.

В эту минуту Эга из коридора осведомился, не помешает ли он.

— Входи! — крикнул Карлос.

Он продолжал молча ходить по кабинету, держа руки в карманах; Эга, тоже не произнося ни слова, подошел к окну, выходившему в сад.

— Мне нужно написать деду, что я благополучно доехал, — проговорил наконец Карлос, останавливаясь возле стола.

— Кланяйся ему.

Карлос присел к столу и потянулся за пером, но тут же откинулся на спинку стула, заложив руки за голову и закрыв глаза, как бы в полном изнеможении.

— Хочешь знать, в чем я совершенно уверен? — спросил вдруг Эга. — Анонимное письмо Кастро Гомесу написал Дамазо!

Карлос открыл глаза:

— Ты думаешь?.. Да, возможно… В самом деле, кто ж еще?

— Да больше некому, милый. Написал Дамазо.

Теперь Карлос припомнил слова Тавейры о таинственных угрозах Дамазо: что-то про скандал, который вот-вот разразится, и что Карлосу не избежать пули в лоб. Стало быть, Дамазо определенно знал о возвращении Кастро Гомеса и рассчитывал на поединок…

— Нужно уничтожить этого мерзавца! — воскликнул Эга в ярости. — У нас не будет ни мира, ни покоя, покуда жив этот бандит!..

Карлос не ответил. Эга, бледный, захлебываясь растущей в нем день ото дня ненавистью, продолжал:

— Я не могу убить его безо всякого повода! Будь у меня повод — какое-нибудь оскорбительное слово или дерзкий взгляд, — я бы его просто раздавил! Но ты должен что-то предпринять, этого нельзя так оставить! Невозможно! Здесь не обойтись без крови… Какая подлость — написать анонимное письмо! Наше счастье, наш покой беззащитны перед наглостью сеньора Дамазо. Немыслимо! Я в отчаянии, что у меня нет повода… Но у тебя он есть, воспользуйся же им и уничтожь эту гадину!

Карлос чуть заметно повел плечами.

— Он заслуживает хлыста, что верно, то верно… Однако он поступил так со мной из-за моей связи с этой сеньорой; а поскольку с ней покончено, то и со всем, что связано с ней, покончено тоже. Parce sepultis…[120] И в конце концов, он был прав, когда говорил, что она — интересантка…

Карлос ударил кулаком по столу, встал и, горько улыбаясь, произнес с нескрываемым отвращением ко всему на свете:

— Да, именно он, именно сеньор Дамазо Салседе, оказался прав…

И при этой мысли вся его ярость ожила с новой, еще более жестокой, силой. Он взглянул на часы. Скорее увидеть ее, скорее отомстить!..

— Ты ей написал? — спросил Эга.

— Нет, я сам туда еду.

На лице Эги отразился испуг. Но он промолчал и, опустив глаза, вновь зашагал по кабинету.

Уже стало смеркаться, когда вернулся Батиста. Он сам видел, как Кастро Гомес вышел у отеля из экипажа и велел перенести свои чемоданы; внизу ждет карета, чтобы отвезти Карлоса в Оливаес.

— Прощай, — сказал Карлос Эге, озираясь в поисках лежащих на виду перчаток.

— Ты не будешь обедать?

— Нет.

Вскоре карета уже катила по улицам, освещенным газовыми фонарями. Карлос, беспокойно ерзая на узком сиденье, закуривал и бросал одну папиросу за другой: предстоящая встреча, тягостная и скорбная, повергала его в смятение… Он даже не мог решить, как ему обращаться к ней: называть ли ее «дорогая сеньора» или с высокомерной холодностью просто «моя дорогая»… И в то же время смутная жалость к ней поднималась в его душе, смягчая гнев. Он видел, как его ледяное презрение покрывает ее лицо смертельной бледностью и глаза ее наполняются слезами. И эти слезы, которых он так жаждал, теперь, когда они вот-вот прольются перед ним, внезапно рождали в нем боль и сострадание… Какое-то мгновенье Карлос совсем было решил повернуть назад. Гораздо достойнее написать ей и двумя вежливо-надменными фразами отринуть ее навсегда! Он мог бы не посылать ей чек — слишком грубо подобное оскорбление со стороны богатого человека. Пусть она обманщица, но ведь она женщина, и у нее есть душа, чувства, и, может быть, она любила его не ради денег… Письмо — куда достойнее. И он сразу же нашел слова, суровые, но справедливые… Да, он напишет ей, что был готов посвятить всю жизнь женщине, которая отдалась ему «по страсти», но не станет жертвовать ни единым часом ради той, для кого отдаваться мужчине — всего лишь «профессия». Вот и все — откровенно и безвозвратно… И нет нужды видеть ее и выносить мучительные объяснения и слезы.

И все же Карлос колебался. Он постучал в стекло, чтобы остановить карету и поразмыслить в тишине. Но кучер не слышал, и лошади широкой рысью продолжали бежать по темной дороге. И Карлос продолжал путь, терзаясь сомнениями. По мере того как перед ним выступали из мрака знакомые места, мимо которых он столько раз проезжал, ликуя сердцем, в дни, когда его любовь переживала свой расцвет, гнев его разгорался снова, но теперь уже не столько против самой Марии Эдуарды, сколько против ее «лжи», которая непоправимо погубила великое чудо, дарованное ему жизнью. Именно эту «ложь» он ненавидел теперь и ощущал ее как нечто реальное, что давило ему на сердце, осязаемое, громоздкое, безобразное, похожее цветом на ржавое железо. О! Если бы не было этой «лжи», бессмысленной и непростительной, легшей между ними несокрушимым гранитом, он мог бы снова заключить Марию в свои объятия, пусть без прежнего благоговения, но с прежним пылом. Не все ли равно — была она супругой другого человека или его любовницей? Святое благословение, произнесенное скороговоркой на латыни, ничего не меняет: поцелуи Кастро Гомеса не могут запятнать ее божественного тела, его целомудренной красоты. Но есть «ложь», изначальная «ложь», длившаяся с первого же дня, когда он появился на улице Святого Франциска, и отравившая все, что последовало потом: их сладостные беседы и столь же сладостное молчание, прогулки, свидания в японской беседке, звуки поцелуев в золотом великолепии спальни… Все замарано, разрушено этой «ложью», сокрытой уже в самом первом слове, которое она сказала ему, глядя в его глаза ясным и чистым взором…

У Карлоса перехватило горло, он попытался опустить стекло, но в эту минуту карета вдруг остановилась на пустынной дороге. Карлос открыл дверцу. Какая-то женщина с шалью на голове что-то говорила кучеру.

— Meлани!

— Ах, месье!

Карлос поспешно вышел из кареты. Они были неподалеку от фермы, на повороте дороги, где рос большой бук, а напротив живая изгородь из агав окружала оливковую рощу. Карлос крикнул кучеру, чтобы он подъехал к воротам и там ждал его. А сам остался с Мелани.

Что она делает здесь? Мелани была словно не в себе: она могла лишь пробормотать, что сеньора послала ее в поселок за каретой, сеньора хотела ехать в Лиссабон, в «Букетик»… Мелани остановила его карету, думая, что она свободна.

Мелани сжимала руки, губы ее шептали слова благодарности. Ах, какое счастье, какое счастье, что сеньор приехал! Сеньора в страшном горе, ничего не ест и заливается слезами. Сеньор Кастро Гомес явился так неожиданно… Сеньора, бедняжка, говорит, что хочет умереть!

Карлос, шагая в темноте вдоль стены, стал расспрашивать горничную. Как Кастро Гомес встретился с сеньорой? Что он ей говорил? Как он с ней простился? Мелани ничего не слышала. Сеньор Кастро Гомес разговаривал с сеньорой в японской беседке. Когда он уходил, он сказал сеньоре: «Прощайте, мадам» — и был очень спокоен, вежлив, шутил с Ниниш… А сеньора была бледная как смерть! И не успел он уехать, как она лишилась чувств.

Они приближались к «Берлоге». Карлос снял шляпу и перевел дух. В это мгновенье вся его гордость отступила перед страстным желанием знать! Он хотел знать! И он продолжал расспрашивать Мелани, не стесняясь посвящать ее в прискорбные подробности своей любви… «Dites toujours, Melanie, dites!»[121] Сеньора знает, что Кастро Гомес был у него в «Букетике» и все ему открыл?

Разумеется, она знает, потому и рыдает так безутешно, отвечала Мелани. Ах, Мелани не раз говорила ей, что лучше сказать всю правду! Мелани очень дружна с сеньорой, поступила к ней в услужение еще девочкой, и малышка родилась при ней… И она говорила сеньоре, даже здесь, в Оливаесе!

Карлос горестно поник головой. О боже! Мелани ей это говорила! Она плела со своей горничной всю эту сеть обмана, в которой запуталась его жизнь! Признания вздыхавшей под шалью Мелани сбросили с золотых облаков последние обломки волшебного сновидения. Не осталось ничего. Все лежало в осколках посреди грязного болота.

Сердце Карлоса, изнемогавшее от усталости, чуть было не заставило его вернуться в Лиссабон. Но там, за стеной, была она, она исходила слезами и желала себе смерти… Карлос медленно направился к воротам.

Гордость больше не мешала ему допытываться у горничной разгадки волнующей его тайны. Так отчего же Мария Эдуарда не открыла ему правды?

Мелани пожала плечами. Она не знает, но и сама сеньора вряд ли смогла бы это объяснить. В отеле «Центральный» она проживала под именем мадам Гомес; и квартиру на улице Святого Франциска она сняла как мадам Гомес; и его пригласила к мисс Саре тоже под этим именем… И так все и пошло, потом они переехали в Оливаес… А после она уже не осмелилась признаться ему и продолжала этот обман, боясь, что он ей не простит…

Но, воскликнул Карлос, неужели ей не приходило в голову, что рано или поздно все откроется?

— Je ne sais pas, monsieur, je ne sais pas 1, — прошептала Мелани, чуть не плача.

Карлос продолжал выпытывать у нее все новые подробности. Сеньора не ждала Кастро Гомеса? Она не знала о его возвращении? Упоминала ли она о нем?

— Oh non, monsieur, oh non! [122]

Мадам, с тех пор как сеньор Карлос да Майа стал каждый день приходить на улицу Святого Франциска, решила, что отныне она ничем не связана с сеньором Кастро Гомесом, и больше не говорила о нем и не желала, чтобы о нем упоминали… До того малышка всегда называла сеньора Кастро Гомеса petit ami[123]. Но давно уже никак его не называет. Ей было сказано, что petit ami уехал навсегда…

— Но сеньора ему писала, — сказал Карлос, — я знаю, что писала…

Да, Мелани не отрицает. Но письма ничего не значащие. Сеньора очень щепетильна и, поселившись в Оливаесе, не истратила ни сейтила из тех денег, что ей присылал сеньор Кастро Гомес. Все чеки она сохранила в целости и нынче вернула их ему… Разве сеньор не помнит, как однажды утром он встретил Мелани у входа в Страховое общество? Так вот, она ездила туда с подругой-француженкой закладывать браслет с брильянтами, который ей дала сеньора. Сеньора теперь живет на то, что выручает от залога драгоценностей. Почти все они уже в ломбарде.

Жалость пронзила сердце Карлоса. Но все же, для чего ей было лгать ему?

— Je ne sais pas, — отвечала Мелани, — je ne sais pas… Mais elle vous aime bien, allez![124]

Они подошли к воротам. Карета уже стояла там. На аллею с акациями из отворенной двери дома падал слабый печальный свет. Карлос разглядел силуэт Марии Эдуарды — в темном плаще и шляпе она показалась в дверях… Верно, услыхала шум подъехавшего экипажа.

Какое горькое нетерпение охватило его!

— Иди скажи ей, что я здесь, Мелани, иди! — прошептал Карлос.

Девушка поспешила в дом. Карлос медленными шагами шел по аллее, чувствуя в сумрачной тишине беспорядочные толчки сердца. Он поднялся по каменным ступенькам, — и ступеньки и дом казались ему чужими, незнакомыми… Коридор был пуст, лишь мавританская лампа освещала развешанное по стенам снаряжение для корриды… С шалью в руке появилась Мелани и сказала, что сеньора в шпалерной зале…

Карлос вошел в залу.

Мария ждала его, в темном плаще, стоя, смертельно бледная, и вся ее душа отражалась в блестящих от слез глазах. Она подбежала к нему, схватила его за руки, дрожа и всхлипывая, не в силах произнести ни слова.

В обуревавшем его смятении Карлос забыл все, что намерен был ей сказать, и лишь повторял уныло какие-то нелепые слова:

— Зачем же плакать, я не понимаю, у тебя нет причин для слез…

Она прервала его:

— Выслушай меня, ради бога! Не говори ничего, позволь мне все тебе рассказать… Я послала Мелани за каретой, я хотела ехать к тебе… У меня недостало мужества открыть тебе все раньше! Я поступила дурно, ужасно, чудовищно… Но выслушай, не говори ничего, прости, я не виновата!

Рыдания душили ее. И, упав на софу, она захлебнулась отчаянным, безудержным плачем, от которого сотрясалось все ее тело и выбившиеся пряди волос метались по плечам.

Карлос стоял перед ней застывший и безмолвный. Его потрясенное и переполненное сомнениями сердце не в силах было излить свои чувства. Он лишь подумал, как грубо и низко он поступил бы, дав ей чек, который лежал у него в бумажнике и жег его стыдом. Она подняла мокрое от слез лицо и с усилием проговорила.

— Выслушай меня!.. Я даже не знаю, с чего начать. О, как много мне нужно сказать тебе, как много!.. Не уходи, сядь, выслушай меня…

Карлос хотел взять стул.

— Нет, сядь здесь, возле меня… Это придаст мне мужества… Пусть ты переменился ко мне, но сжалься, сядь со мной!

Он уступил смиренной и неотступной мольбе ее заплаканных глаз и присел на край софы, в отдалении от Марии, не ощущая ничего, кроме безмерного отчаяния. Тихим, охрипшим от рыданий голосом, не поднимая ресниц и словно перед исповедником, Мария начала рассказывать ему о своем прошлом — отрывисто, беспорядочно, прерывая свою речь бурными слезами и горькими приступами стыдливости, заставлявшими ее закрывать лицо руками.

Она не виновата! Не виновата! Он должен знать о ней все… Ее мать… Ужасно признаваться в этом, но из-за матери она вынуждена была бежать с тем, первым в ее жизни, мужчиной, ирландцем… Она прожила с ним четыре года и была ему верной женой, жила в полном уединении и занималась только домом; он непременно обвенчался бы с ней! Но он погиб на войне с Пруссией в сражении при Сен-Прива. И она осталась с дочкой и больной матерью на руках, без средств… Все пришлось продать… Она пыталась найти работу, давать уроки музыки… Но все было напрасно, и дошло до того, что два дня они сидели в темноте — не на что было купить свечей — и ели одну соленую рыбу… А Роза просила есть! Бедная малышка была голодна и нечем было ее накормить! Ах, ему не понять, что это такое, когда твой ребенок голодает! Чуть ли не из милости их отправили в Париж… И там она познакомилась с Кастро Гомесом. Это было ужасно, но что ей оставалось делать! Жизнь ее была кончена…

Она соскользнула с софы и упала к ногам Карлоса. Он не пошевелился и не произнес ни звука; разноречивые чувства терзали его душу: перенесенные ею страдания, ее материнская боль, тщетные поиски работы, голод вызывали в нем щемящую жалость, и он чувствовал, что она дорога ему больше прежнего; но тут же его охватывал ужас при мысли об этом ирландце, вдруг возникшем в ее жизни, и сердце его отвращалось от женщины, чья честь была запятнана в его глазах еще одним приключением.

Мария теперь рассказывала о Кастро Гомесе. Она прожила с ним три года и не хочет говорить о нем дурно. Она желала лишь одного: вести тихую домашнюю жизнь. Но он любил развлечения, и ей приходилось бывать на вечеринках и ужинах…

Карлос не мог больше слушать: боль разрывала ему сердце. Он оттолкнул ее руки, искавшие его рук… Все кончено! Прочь из этого дома!..

— О! Не оставляй меня! — вскричала она, отчаянно цепляясь за него. — Я знаю, что я тебя не стою! Я так несчастна! Но у меня недостало мужества, мой любимый! Ты мужчина, тебе этого не понять. Взгляни на меня! Почему ты на меня не смотришь? Взгляни хоть на миг, не отворачивайся, сжалься надо мной!

Нет! Он не хотел смотреть на нее. Он страшился ее слез, искаженного смертной мукой лица. Жар груди возле его колен мутил его разум, и все отступало — гордость, подозрения, честь, ревность… И внезапно, помимо своей воли, он сжал ее руки. А она страстными поцелуями стала покрывать его пальцы, его манжеты, из глубины своего унижения моля о милосердии.

— О, скажи, что ты меня прощаешь! Ты такой великодушный! Одно лишь слово… Скажи мне, что ты не чувствуешь ко мне ненависти, и я отпущу тебя… Скажи! Или хоть взгляни на меня, как смотрел прежде, один только раз!

Теперь уже ее губы искали его губ. Но тут слабость, охватившая все его существо, внезапно сменилась новым приступом ярости — против себя и против нее. Он грубо оттолкнул Марию и закричал:

— Но отчего ты мне ничего не сказала? Отчего ты мне ничего не сказала? Почему ты лгала мне так долго? Я все равно любил бы тебя! Зачем ты лгала? — Он отодвинулся от нее, распростертой на полу, у его ног. И с невыразимой печалью произнес: — Твоя ложь — вот что нас разлучило, твоя чудовищная ложь, одна твоя ложь!

Мария встала: она едва держалась на ногах и обморочная бледность заволакивала ее лицо.

— Но я должна сказать тебе, — прошептала она еле слышно, стоя перед ним с бессильно повисшими вдоль тела руками. — Я должна сказать тебе… Вспомни тот день, когда ты приехал поздно и мы говорили о загородном доме; в тот день ты сказал, что любишь меня… И тогда я тебе ответила: «Но ты ведь ничего обо мне не знаешь…» Ты не дал мне договорить. Ты верил, и это было правдой, что я хочу принадлежать одному тебе, жить с тобой вдали от всего и от всех. И ты сказал тогда, что мы вместе с Розой уедем далеко и будем счастливы в каком-нибудь уединенном уголке… Разве ты не помнишь? Вот тогда мной и овладело искушение! Ничего не говорить, уехать с тобой, а потом, позднее, через несколько лет, когда ты убедишься, что я женщина, достойная твоего уважения, открыться тебе во всем и сказать: «Теперь, если хочешь, ты можешь прогнать меня!» О! Это было дурно, я понимаю… Но я не смогла устоять против этого искушения… Если бы ты не заговорил о нашем бегстве, я рассказала бы тебе все. Но едва ты стал рисовать мне нашу будущую жизнь, надежда на великое счастье, упоительные мечты увлекли меня… И я так страшилась этой исповеди! Я не могу тебе объяснить: тогда передо мной словно распахнулись небеса и я увидела нас с тобой в нашем доме… Это было искушение! И потом немыслимо было в ту минуту, когда ты так любил меня, сказать тебе: «Я не стою всего этого, я — несчастная женщина, у которой даже нет мужа…» Пойми, ради бога! Я не в силах была утратить твое уважение. Никто не любил меня с таким благоговением… Это — несчастье, великое несчастье… Я погибла, все кончено!

И она вновь простерлась на полу, раздавленная, почти мертвая, уткнувшись лицом в софу. Карлос медленно направился к двери, но, обернувшись, бросил напоследок все тот же упрек — «ложь, ложь, каждодневная, упорная»… Рыдания были ему ответом.

— Почему ты не сказала мне хотя бы здесь, в Оливаесе, ведь ты уже знала, что ты для меня дороже всего на свете?..

Она подняла измученное лицо.

— Как ты не понимаешь? Я боялась, что ты изменишься ко мне, что твоя любовь станет другой… Я уже видела, как исчезает твое уважение, как ты, входя в дом, не спешишь снять шляпу, становишься равнодушен к малышке, желаешь оплачивать мои расходы… Если бы ты знал, как я мучилась! Как говорила себе: «Не сегодня — пусть будет еще один счастливый день, завтра…» И так все тянулось! Ужасно! Ужасно!

Оба замолчали. И тут Карлос услышал, как у двери тихонько и жалобно повизгивает Ниниш, просясь войти. Он впустил ее. Собачка прыгнула на софу, где Мария рыдала, свернувшись в уголку, и стала лизать ей руки, беспокойно кружа возле нее, потом улеглась рядом, словно охраняя свою хозяйку, и настороженно следила черным глазом за Карлосом, который, не в силах ни уйти, ни остаться, вновь принялся мерить шагами гостиную.

Громкий стон Марии заставил его остановиться. На мгновенье он застыл перед этим выражением несказанной боли… Дрожащими губами он прошептал:

— Даже если бы я все тебе простил, как я смогу теперь верить тебе? Ведь эта чудовищная ложь всегда будет стоять между нами! Никогда в нашем доме не было бы доверия и покоя…

— Я ни в чем тебе не солгала ни разу и если молчала о своей жизни, то лишь потому, что любила тебя! — отвечала она скорбно и глухо из глубины своего отчаяния.

— Нет, ты лгала мне во всем! Все было ложью — твой муж, твое имя, вся твоя жизнь… Я больше не могу тебе верить… Даже сейчас я не верю в искренность твоих слез!

Мария в негодовании поднялась и стояла выпрямившись, с прежней величавой осанкой. Расширенные глаза ее мгновенно высохнув, гневно сверкали на мертвенно-бледном лице.

— Ты хочешь сказать, что мои слезы и мольбы притворны? Что я разыгрываю отчаяние, чтобы удержать тебя, не потерять тебя и теперь, когда Кастро Гомес меня оставил, заменить его тобой?..

— Нет, нет! Не это! — пробормотал Карлос.

— А я? — воскликнула она, приближаясь к нему и подавляя его сиянием истины, преобразившей ее лицо. — А я? Почему я должна верить в твою великую любовь и твои клятвы? Что же ты любил во мне? Ответь! Чужую жену, чужое имя, завидную любовницу, красивые туалеты? Или меня такую, какая я есть, мое тело, мою душу, мою любовь к тебе? Я ведь осталась той же, посмотри на меня хорошенько!.. Те же руки, та же грудь… Только одно изменилось: моя любовь! Да, к несчастью, я люблю тебя еще сильнее, моя любовь к тебе беспредельна!

— О, если бы это было правдой! — вскричал Карлос.

Мария упала к его ногам:

— Клянусь тебе жизнью моей девочки, жизнью Розы! Я люблю тебя, я тебя обожаю, без памяти, до безумия, я готова умереть здесь, у твоих ног!

Карлос затрепетал. Всем своим существом он рвался к ней; необоримая сила влекла его в ее объятия, пусть даже они скрывали бездну, которая поглотила бы всю его жизнь… Но вновь мысль о «лжи» охладила его порыв. И он тихо высвободился, закрыв в отчаянии лицо руками; все в нем восставало против незримой и неодолимой преграды, не желавшей исчезать и вставшей железным заслоном на пути к его сказочному счастью!

Мария не поднималась с колен, и глаза ее были прикованы к ковру. Затем в тишине гостиной раздался ее дрожащий, скорбный голос:

— Ты прав, все кончено! Ты мне больше не веришь, и, раз так, все кончено!.. Тебе лучше уйти… Никто мне не поверит. Для меня все кончено, во всем мире у меня больше никого нет… Завтра я уеду отсюда… Мне нужно только собраться… И я уеду…

Сердце Карлоса не могло вынести сего горестного зрелища. Она лежала на полу, в темном плаще, такая одинокая, словно несчастная сирота, выброшенная в безжалостный мир… И его гордость, фамильная честь, ужасные сомнения — все было сметено ураганом жалости. Он забыл обо всем — он видел лишь ее красоту, ее страдания, ее возлюбленную душу. Щедрое безрассудство доброты облагородило его страсть. И, склонясь к ней, он прошептал, раскрывая ей объятия:

— Мария, ты согласна стать моей женой?

Она подняла голову и взглянула на него затуманенным взором, не понимая. Но Карлос ждал, раскрыв объятия, чтобы вновь заключить в них ее, свою возлюбленную, теперь уже — навеки… Она поднялась, путаясь в плаще, и упала ему на грудь, покрывая его поцелуями, смеясь и плача, как безумная:

— Стать твоей женой? О Карлос! И всегда, всегда быть с тобой? О любовь моя, любовь моя! Заботиться о тебе, обожать тебя, быть навеки только твоей! И бедная Роза с нами… Нет, нет, ты не женись на мне, я тебя не стою! Ты просто люби меня! Мы уедем далеко-далеко, ты, я и Роза, и ты будешь нашим другом, ведь у нас нет никого на свете, кроме тебя! О боже, боже!

Она мертвенно побледнела и лишилась чувств; голова ее запрокинулась, и длинные волосы, распустившись, коснулись пола и засверкали на свету осенним золотом.

XV

Мария Эдуарда и Карлос, который на сей раз остался ночевать в своем домике в Оливаесе, заканчивали завтрак. Домингос подал кофе и, перед тем как уйти, положил перед Карлосом коробку папирос и номер «Фигаро». Оба окна были открыты. Ни один лист не шевелился в густом воздухе хмурого утра, еще более омрачаемого тягучим звоном колоколов, замиравшим далеко в полях. На скамье под деревом мисс Сара лениво шила что-то; рядом на траве играла Роза. Карлос, вышедший к завтраку одетым по-домашнему, как и положено супругу, — в шелковой рубашке и фланелевой куртке — пододвинул свой стул к Марии, взял ее за руку и сказал, ласково играя ее кольцами:

— Скажи мне, дорогая… Ты решила уже, когда мы едем?

Перед сном Мария Эдуарда, даря Карлосу первые поцелуи невесты, высказала исполненное нежности пожелание не отменять поездки в Италию; они поселятся в романтическом гнездышке среди цветов Isola Bela, но теперь уже не для того, чтоб укрыть от людских взоров свое тревожное греховное счастье, а чтобы вкусить спокойного законного блаженства. И Карлос после всех сомнений и мук, терзавших его с того дня, когда он впервые встретил Марию на Атерро, тоже мечтал о долгожданных минутах душевного покоя, о любви без мучений и тревог:

— По мне, так хоть завтра. Я жажду покоя. И полного безделья!.. Ну а ты, скажи, когда ты хочешь ехать?

Мария ничего не ответила; лишь глаза ее улыбнулись признательно и влюбленно. Потом, не отнимая руки, которую Карлос продолжал нежно поглаживать, она обернулась к окну и позвала Розу.

— Подожди, мама, я сейчас! Дай мне каких-нибудь крошек… У меня воробьи еще голодные…

— Нет, поди сюда.

Когда девочка появилась в дверях — раскрасневшаяся, в белом платьице с розой, одной из последних летних роз, за поясом, — Мария подозвала ее, и она подошла и стала перед ними, прислонившись к их коленям. Поправив дочери ленту в волосах, Мария серьезно и не скрывая волнения спросила, будет ли Роза довольна, если Карлос переедет к ним навсегда и станет жить с ними здесь, в «Берлоге»… Глаза девочки широко раскрылись от удивления и радости:

— Как? И он всегда-всегда будет здесь, даже ночью, до самого утра?.. И привезет сюда свои чемоданы и все свои вещи?..

Оба чуть слышно ответили «да».

Тогда Роза запрыгала, захлопала в ладоши и, сияя от счастья, пожелала, чтобы Карлос сейчас же, сию минуту отправился за чемоданами и другими вещами…

— Послушай, — строго сказала ей Мария, удерживая ее возле себя, — и ты согласна, чтобы он был твоим папой и всегда был с нами, а мы бы его слушались и очень любили?

Роза обратила к матери проникновенное и вдруг повзрослевшее личико:

— Но я не могу любить его больше, чем теперь!..

Оба растроганно ее поцеловали, глаза их увлажнились. И Мария Эдуарда потянулась к Карлосу над головой дочери и впервые при ней поцеловала его в лоб. Роза изумленно посмотрела на своего друга, потом на мать. И, видимо, все поняла: соскользнула с колен матери, прижалась к Карлосу и спросила смиренно и ласково:

— Ты хочешь, чтобы я звала тебя папой, тебя одного?

— Одного меня, — ответил он, заключая ее в объятия.

Согласие Розы было получено, и девочка, громко хлопнув дверью, убежала в сад кормить булочками воробьев.

Карлос встал и, сжав голову Марии в своих ладонях, долго и пристально глядел ей в глаза, будто хотел заглянуть в душу, потом восхищенно произнес:

— Ты — совершенство.

Она мягко высвободилась, смущенная и даже слегка подавленная таким обожанием.

— Послушай… Мне еще много-много нужно тебе рассказать, к несчастью… Пойдем в нашу беседку. Тебя ведь не ждут дела? А если и ждут, все равно сегодня ты мой… Я хочу быть с тобой. Возьми свои папиросы.

Спускаясь по ступенькам в сад, Карлос посмотрел на серое небо и ощутил его обволакивающую нежность… И жизнь предстала ему восхитительной; он ощутил в ней глубокую и печальную поэзию, тоже окутанную легким туманом, где нет ни блеска, ни шума и где двум сердцам, отрешенным от несозвучного им мира, так хорошо предаться вдвоем вечному очарованию благостного сумрака и тишины.

— Будет дождь, дядюшка Андре, — сказал Карлос, проходя мимо старого садовника, подрезавшего ветки самшита.

Дядюшка Андре, встрепенувшись, стащил с головы шляпу. Ох как надо бы хоть малость водицы после такой суши! Земелька-то пересохла, пить хочет! Все ли здоровы? Сеньора? Барышня?

— Все здоровы, дядюшка Андре, спасибо.

И, желая видеть всех вокруг себя счастливыми, как он сам и эта иссохшая земля, которая вот-вот насладится влагой, Карлос положил на ладонь старика золотой, а тот оторопел, не смея зажать в кулаке ослепительно сверкающую монету.

Мария принесла в беседку сандаловую шкатулку с папиросами. Поставила ее на диван, усадила туда же Карлоса, заботливо подложив ему подушки, зажгла ему папиросу. Затем уселась у его ног на ковер, смиренно, словно на исповеди.

— Хорошо тебе так? Может, велеть Домингосу принести тебе коньяку и воды?.. Нет? Тогда слушай, я хочу рассказать тебе все…

Она хотела рассказать ему всю свою жизнь. Поначалу она даже собиралась описать ее в бесконечно длинном письме, как это бывает в романах. Но предпочла проговорить все утро, устроившись на ковре у его ног.

— Тебе хорошо, милый?

Растроганный Карлос ждал. Он знал, что любимые им губы произнесут признания, которые ранят его сердце и будут тяжки для его гордости. Но ее история сделает для него обладание этой женщиной более полным: он узнает ее прошлое и вся ее жизнь откроется ему до конца. Да и в глубине души Карлос испытывал жадное любопытство к тому, что должно было ранить и унизить его.

— Да, начинай… Потом мы забудем обо всем навсегда. А сейчас говори, рассказывай… Так где же ты родилась?

Родилась она в Вене, но детские годы помнит плохо, отца почти не знала, память сохранила лишь, что он был знатного рода и очень красив. У Марии была сестра по имени Элоиза, умершая двух лет от роду. Мать ее, когда Мария уже подросла, не любила и избегала говорить с ней о прошлом и всегда повторяла, что ворошить воспоминания о делах минувших столь же неразумно, как взбалтывать бутылку со старым вином… Из их венской жизни Мария смутно помнит широкие бульвары, военных в белых мундирах и дом, наполненный зеркалами и позолотой, в котором часто танцевали; иногда она подолгу оставалась с дедушкой, печальным и робким стариком, они забивались в какой-нибудь укромный уголок, и он рассказывал ей разные истории о кораблях. Потом они уехали в Англию, но от Англии в памяти Марии остался лишь дождливый день и она, закутанная в меха, едет в карете на коленях у слуги по очень шумной улице. Ее первые более четкие воспоминания были о Париже; мать к тому времени овдовела, дедушка умер, а у Марии была няня-итальянка, которая каждое утро водила ее на Елисейские поля играть с обручем и мячом. Вечерами ее приводили в ярко освещенную, уставленную атласной мебелью комнату, где она заставала декольтированную мать в обществе белокурого мужчины, немного грубоватого, который вечно курил, растянувшись на софе; время от времени он приносил ей какую-нибудь куклу и называл ее мадемуазель «Triste-coeur»[125] из-за ее серьезного вида. Наконец мать поместила ее в монастырь под Туром, ибо подросшая Мария, хотя уже пела под рояль вальсы из «Прекрасной Елены», еще не умела читать. В монастырском саду, где росла прекрасная сирень, мать, утопая в слезах, распрощалась с Марией; рядом с матерью стоял в ожидании, видимо, желая ее утешить, какой-то важный господин с нафабренными усами; настоятельница говорила с ним весьма почтительно.

Первое время мать навещала ее каждый месяц, оставаясь в Туре на два-три дня, привозила девочке кучу подарков: куклы, конфеты, вышитые платочки, дорогие платья, которые согласно строгому монастырскому уставу не разрешалось носить. Они катались в экипаже по окрестностям Тура, всегда в компании офицеров, которые ехали за экипажем верхами и говорили матери «ты». Монастырским наставницам и настоятельнице эти прогулки не нравились, не нравилось им также, что мать нарушала благолепный покой монастырских коридоров смехом и шелестом шелков; но в то же время они как будто побаивались ее, называли «madame la Comtesse»[126]. Мать была в доброй дружбе с генералом, начальником гарнизона в Туре, ее принимал епископ. Его преосвященство, когда навестил монастырь, задержавшись возле Марии, потрепал ее по щечке и с улыбкой упомянул a son excellente mere[127]. Потом мать стала приезжать в Тур реже. Целый долгий год она путешествовала по Германии и почти не писала; в один прекрасный день вернулась похудевшая, в трауре и все утро проплакала, обнимая дочь.

Но в следующий раз приехала как будто вновь помолодев, еще более блестящая и веселая, с парой белых борзых, и объявила, что отправляется в романтическое путешествие в Святую землю и затем по всему далекому Востоку. Марии должно было исполниться шестнадцать лет; своим прилежанием, добротой и серьезностью она завоевала привязанность настоятельницы, и та, с грустью глядя на девушку и ласково проводя рукой по ее волосам, заплетенным в две косы, как того требовал устав, говорила порой, что хотела бы оставить ее в монастыре навсегда. «Le monde, — были ее слова, — ne vous sera bon a rien, mon enfant!..»[128]

Но однажды в монастырь приехала некая мадам де Шавиньи, обедневшая дворянка в седых буклях, воплощение строгости и добродетели; ей было поручено отвезти Марию в Париж к матери.

Как она плакала, покидая монастырь! И плакала бы еще горше, если б знала, что ожидает ее в Париже!

Дом ее матери у парка Монсо был, по сути, игорным домом под прикрытием изысканной роскоши пышно обставленного особняка. Слуги ходили в шелковых чулках; гости, именитые французские дворяне, говорили о бегах, о Тюильри, о речах в сенате, а потом садились за карточные столы — игра была чем-то вроде пикантного дивертисмента. Мария всегда уходила в свою комнату в десять часов; мадам де Шавиньи, ставшая ее компаньонкой, рано утром выезжала с ней в Булонский лес в двухместной карете. Но мало-помалу весь этот блеск стал тускнеть. Бедная мать оказалась во власти некоего месье де Треверна, субъекта весьма опасного, в коем мужская привлекательность сочеталась с прискорбным отсутствием чести и благоразумия. Их дом скоро превратился в шумное и запущенное пристанище богемы. Мария по здоровой монастырской привычке вставала рано и видела разбросанные по диванам мужские пальто, на мраморных консолях — окурки сигар среди пятен от пролитого шампанского, а в какой-нибудь дальней комнате еще держали банк в баккара при свете утреннего солнца. Потом, как-то среди ночи, она проснулась, услышав крики и поспешные шаги на лестнице; мать она нашла лежавшей без чувств на ковре; очнувшись, та сказала, заливаясь слезами, что с ней «случилась беда»…

Вскоре они переехали в квартиру на четвертом этаже на Шоссе д'Антен. Там стали появляться незнакомые люди подозрительного вида. Среди них были валахи с огромными усами, перуанцы с фальшивыми бриллиантами и римские графы, прятавшие в рукавах грязные манжеты… Иногда случайно забредал какой-нибудь джентльмен — в их доме он не снимал пальто, словно в кафешантане. Одним из таких джентльменов и был совсем юный ирландец по имени Мак-Грен… Мадам де Шавиньи оставила их, как только исчезла двухместная карета с атласными подушками; и Мария, у которой не осталось никого, кроме матери, поневоле втянулась в эту ночную жизнь, заполненную грогом и баккара.

Ее мать называла Мак-Грена bebe[129]. Он и в самом деле был ребенком, легкомысленным и счастливым. Влюбился в Марию с первого взгляда, пылко, страстно, и был по-ирландски напорист; обещал жениться на ней, как только достигнет совершеннолетия, а пока Мак-Грен жил главным образом щедротами обожавшей его богатой и взбалмошной бабки, которая в своем огромном поместье в Провансе держала в клетках зверей… Мак-Грен умолял Марию бежать с ним, он был в отчаянии, видя ее среди этих валахов, от которых разило ромом. Его мечтой было увезти ее в Фонтенбло, в увитый виноградом коттедж, — он без конца о нем говорил, — и там спокойно дожидаться совершеннолетия, которое принесет ему две тысячи фунтов ренты. Разумеется, до того как он сможет жениться, ее положение будет двусмысленно, но все же это лучше, чем оставаться в грубой порочной среде, где ей поминутно приходится краснеть… Мать к тому времени словно вовсе потеряла рассудок, нервы ее совершенно расстроились, порой она делалась почти невменяемой. Возраставшие денежные затруднения выводили ее из себя, она ссорилась с прислугой, пила шампанское pour s'etourdir[130]. По настоянию месье де Треверна мать заложила все свои драгоценности; она безумно ревновала его и целыми днями рыдала, подозревая в неверности. В конце концов имущество описали за долги, пришлось собрать платья в узел и переехать в гостиницу. Но это было еще не самое худшее! Месье де Треверн начал смотреть на Марию такими глазами, что ей становилось страшно…

— Бедная моя Мария! — пробормотал Карлос, весь бледный, сжимая ее руки.

Она на минуту замолкла, уткнувшись ему в колени. Потом, отерев туманившие взор слезы, продолжала:

— Здесь, в этой шкатулке, письма Мак-Грена… Я всегда хранила их, чтобы хоть как-то оправдать себя в своих собственных глазах… В каждом из них он умоляет меня уехать с ним в Фонтенбло, называет своей женой, клянется, что, как только мы соединимся, мы вместе бросимся в ноги его бабушке, чтобы вымолить прощение… Тысячи обещаний! И он был искренен… Ну что я еще могу тебе сказать? Однажды утром мать уехала с какой-то компанией в Баден-Баден. Я осталась в Париже, в гостинице, одна… Дрожала от страха, что вот-вот явится Треверн… А я одна! Я была так перепугана, что подумывала, не купить ли револьвер… Но появился Мак-Грен.

И я уехала с ним, без всякой поспешности, будто его законная жена; мы вместе собрали чемоданы. Мать по возвращении из Баден-Бадена как обезумевшая примчалась в Фонтенбло и разыграла целую трагедию; она проклинала Мак-Грена, грозила, что засадит его в тюрьму, порывалась надавать ему пощечин, а потом разрыдалась. Мак-Грен, как ребенок, целовал ее и тоже плакал. В конце концов растроганная мать прижала нас обоих к груди, все простила и стала называть «милыми детками». Весь день провела она в Фонтенбло, рассказывала, сияя, о «кутеже в Баден-Бадене» и даже высказала намерение поселиться с нами в коттедже, жить вместе, наслаждаясь спокойным и благородным счастьем бабушки… Было это в мае; вечером Мак-Грен устроил нам в саду фейерверк.

Началась их жизнь с Мак-Греном, легкая и беспечная. Единственным желанием Марии было, чтобы и ее мать обрела покой, жила с ними вместе. Слушая мольбы дочери, мать задумывалась и говорила: «Ты права, я перееду к вам». Но потом она снова кружилась в вихре парижской жизни и лишь порой неожиданно приезжала рано утром в фиакре, сонная и невеселая, в роскошном манто поверх старой юбки, и просила сто франков… Родилась Роза. С этого дня единственной заботой Марии было узаконить их союз с Мак-Греном. А он легкомысленно тянул с женитьбой из мальчишеского страха перед бабушкой. Он был настоящим ребенком! По утрам развлекался ловлей птиц с помощью клея! И вместе с тем нрав его отличался чудовищным упрямством; мало-помалу Мария утратила всякое уважение к нему. В начале следующей весны мать ее переехала в Фонтенбло со всем своим скарбом, отчаявшаяся, разочарованная в жизни. Она рассталась с Треверном. Впрочем, она скоро утешилась и принялась обожать Мак-Грена, восторгаясь его красотой, и выражала свой восторг столь бурными ласками, что порой за нее становилось неловко. Вдвоем они по целым дням играли в безик, потягивая коньяк.

Тут вдруг разразилась война с Пруссией. Мак-Грен воспылал патриотизмом и, несмотря на мольбы женщин, записался добровольцем в батальон шареттских зуавов; впрочем, бабушка одобрила его вспышку любви к Франции, она прислала ему письмо в стихах, в которых прославляла Жанну д'Арк, и с ним щедрое денежное вспомоществование. В это время Роза заболела крупом, Мария не отходила от ее постели и плохо следила за военными событиями. Знала лишь, и то весьма смутно, что первые сражения на границе проиграны. Однажды утром мать ворвалась к ней в комнату как безумная, в ночной рубашке: армия капитулировала в Седане, император взят в плен! «Конец всему, конец всему!» — твердила перепуганная мать. Она наведалась в Париж — узнать что-нибудь о Мак-Грене; на Королевской улице ей пришлось укрыться в подъезде от возбужденной толпы, с криками и пением «Марсельезы» окружавшей карету, в которой ехал бледный как воск человек с алым кашне на шее. Какой-то мужчина испуганно пояснил матери, что народ направляется в тюрьму за Рошфором и что провозглашена республика.

О Мак-Грене она так ничего и не узнала. Для них тогда настали дни бесконечных тревог. Роза, к счастью, выздоравливала. Но Марии больно было смотреть на несчастную мать — та разом постарела, утратила всю свою веселость и, полулежа в кресле, лишь бормотала: «Конец всему, конец всему!» Казалось, и в самом деле Франции пришел конец. Война была проиграна; целые полки пленных набивали в вагоны для скота и на всех парах везли в германские тюрьмы; а пруссаки маршировали к Парижу… Оставаться в Фонтенбло было невозможно: начиналась суровая зима; на деньги, вырученные от поспешной распродажи кое-какого имущества, и на те, что оставил Мак-Грен, они, по настоянию ее матери, уехали в Лондон.

В огромном чужом городе Мария растерялась — к тому же она по приезде заболела — и не смогла воспротивиться нелепым затеям матери. Они сняли очень дорогой меблированный дом возле Мейфэр. Мать толковала, что он должен стать центром сопротивления эмигрантов-бонапартистов; на самом деле несчастная женщина мечтала устроить у себя игорный дом. Но увы! Другие пошли времена. Бонапартисты, лишенные империи, уже не играли в баккара. И очень скоро они с матерью, не имея никакого дохода при постоянных расходах, оказались в дорогом особняке с тремя слугами, огромными неоплаченными счетами и последней пятифунтовой ассигнацией в ящике бюро. А Мак-Грен — где-то в Париже, окруженном пруссаками. Пришлось продать все драгоценности, шубы и даже платья и перебраться в Coxo, квартал бедняков, в три дурно обставленные комнаты. Это было лондонское lodging[131] во всем своем грязном и печальном запустении: единственная служанка, замызганная, как кухонная тряпка; в камине не разгорается сырой уголь; а на ужин — ломтик холодной баранины и пиво из пивной на углу. Наконец истратили последние шиллинги и нечем стало платить за lodging. Мать не вставала с постели, болела, постоянно пребывала в отчаянии и слезах. Не раз Мария под вечер, закутавшись в water-proof, относила в ломбард узел с одеждой (даже постельное белье и ночные рубашки!), чтобы Роза не осталась без чашки молока. Письма, которые мать писала старым друзьям по пирушкам в Мэзон д'Ор, оставались без ответа; иногда кто-нибудь присылал завернутую в лист бумаги полфунтовую ассигнацию, сильно отдававшую милостыней. Как-то в субботу вечером, в сильный снегопад, направившись закладывать материнский пеньюар, Мария заблудилась в огромном Лондоне и плутала в желтоватой мгле, дрожа от холода, голодная и преследуемая двумя наглецами, от которых несло спиртным. Спасаясь от них, она села в кеб, который довез ее до дома. Но у нее не было ни пенни, чтобы заплатить кебмену, а хозяйка спала пьяная в своей каморке. Кебмен стал браниться, и измученная Мария тут же, у порога, разрыдалась. Тогда тронутый ее горем кебмен предложил бесплатно отвезти ее в ломбард, где она с ним рассчитается. Мария согласилась; сердобольный кебмен взял с нее всего один шиллинг; кроме того, полагая, что она француженка, он обругал чертовых пруссаков и настойчиво предлагал ей выпить глоток.

Все это время Мария искала какую-нибудь работу — шитье, вышивку, перевод, переписывание… Но ничего не могла найти. В ту трудную зиму работы в Лондоне было мало; город наводнили французы, бедные, как и она, и все боролись за хлеб насущный… Мать без конца плакала и, что было хуже слез, нередко намекала: мол, в Лондоне вовсе не трудно иметь и деньги, и уют, и роскошь, если ты молода и хороша собой…

— Ну, ты видишь, какая у меня была жизнь? — прервала свою исповедь Мария, горестно заламывая руки.

Карлос молча поцеловал ее, глаза его были влажны.

— Наконец все кончилось, — продолжала Мария Эдуарда. — Заключили мир, сняли осаду. Париж снова был открыт… Но вернуться туда было трудно.

— Как же ты вернулась?

Однажды она случайно встретила на Риджент-стрит друга Мак-Грена, тоже ирландца, который много раз ужинал у них в Фонтенбло. Он навестил ее в Coxo; при виде их вопиющей нищеты — жидкий чай в чайнике, жалкие кусочки баранины на остывающих углях — он как истый ирландец прежде всего обрушился на английское правительство и поклялся отомстить за них. И с дрожащими губами предложил себя в их полное распоряжение. Бедному юноше и самому приходилось изрядно топтать мостовые в трудной борьбе за жизнь. Но, будучи ирландцем, он в порыве великодушия, призвав на помощь всю свою изобретательность, пустился по городу, чтобы добыть то немногое, что им требовалось для возвращения во Францию. И в тот же вечер он снова появился в их квартире, вконец измученный, но торжествующий, размахивая тремя банкнотами и бутылкой шампанского. Мать, увидев после стольких месяцев, когда они пили один жидкий чай, бутылку клико с золотистой головкой, едва не лишилась чувств от радости. Они быстро собрали свое нехитрое имущество. Перед отъездом, на вокзале Черинг-Кросс, ирландец отвел Марию в сторону и, теребя ус и морщась от жалости к ней, сказал, что Мак-Грен пал в бою под Сен-Прива…

— И в Париже нам поначалу явилось не легче… Я снова принялась искать работу. Но Париж все еще бурлил. Начались дни Коммуны… Можешь поверить — мы не раз голодали. Но все же это был не Лондон, не изгнание, и зима кончилась. Мы были в Париже, страдали вместе с нашими старыми друзьями. И все казалось менее ужасным… Вот только Роза меня заботила: она худела и бледнела на глазах. Истинной мукой было видеть, как со щек ее сходит румянец, как она бродит по мансарде печальная, в поношенном платьице… Мама страдала от сердечной болезни — от нее потом она и умерла… Иногда мне удавалось найти работу, но заработанных денег едва хватало, чтобы уплатить за жилье и не умереть с голоду. Тревога и отчаяние не покидали меня… Но я еще боролась. Жаль было маму. И Роза чахла день ото дня: она нуждалась в хорошем питании, свежем воздухе, светлой комнате… Тогда-то я и познакомилась с Кастро Гомесом в доме старой маминой подруги; она не пострадала ни от войны, ни от пруссаков, и иногда я шила для нее… Остальное тебе известно… Да я и не помню хорошо… Отчаяние мое дошло до предела… Перед моими глазами все время была бедняжка Роза, закутанная в шаль, тихонько съежившаяся в своем углу после жалкой чашки супа, не утолившей ее голода…

Мария не могла дольше продолжать и разрыдалась, уткнувшись в колени Карлосу. Он, глубоко потрясенный, гладя дрожащими руками ее волосы, только и мог сказать, что заставит ее забыть все пережитые невзгоды…

— Послушай еще немного, — промолвила Мария, вытирая слезы. Мне осталось сказать тебе только одно. Это святая правда, клянусь тебе жизнью Розы! Ни Мак-Грен, ни Кастро Гомес не пробудили моего сердца… Оно было как во сне, ничего не чувствовало, ничего не желало, пока я не встретила тебя… И еще я хочу тебе сказать…

Мгновение она колебалась, залившись краской. Потом обхватила Карлоса обеими руками, приникла к нему, пристально глядя ему в глаза. И тихо-тихо прошептала наконец, вложив в это признание всю душу:

— Не только мое сердце молчало, но и тело мое оставалось холодным, холодным как мрамор…

Он порывисто прижал ее к себе; их губы сомкнулись надолго, безмолвно дополняя новым и почти девственным чувством идеальное единение их душ.

Несколько дней спустя Карлос и Эга ехали в коляске по дороге в Оливаес, направляясь в «Берлогу».

Все утро Карлос провел с Эгой в «Букетике», рассказывая ему о своей любви, вновь, и теперь уже навсегда, бросившей его в объятия Марии; отныне они муж и жена; питая к другу полное доверие, Карлос подробно поведал ему ее печальную историю. Потом, когда жара спала, предложил поехать обедать в «Берлогу». Эга прошелся по комнате в раздумье. Наконец взял щетку и стал не спеша водить ею по своему пальто, бормоча те же слова, которыми сопровождал долгую исповедь Карлоса: «Удивительно… Странная штука — жизнь!»

По дороге, под легким ветерком с реки, Карлос продолжал говорить о Марии, о жизни в «Берлоге», изливая рвущуюся из переполненного сердца бесконечную песнь своего счастья.

— В самом деле, Эга, друг мой, я почти познал предел человеческого счастья!

— А ее домашние ничего не знают?

Никто, кроме Мелани, не догадывался о глубокой перемене в их отношениях: было решено, что мисс Сара и Домингос, первые свидетели их сближения, будут по-королевски награждены и отпущены в конце октября, когда Карлос с Марией и Розой уедут в Италию.

— Так вы едете венчаться в Рим?..

— Да… Все равно куда, были бы алтарь да епитрахиль. А в Италии всего этого предостаточно… Но есть, Эга, шип, терзающий мое счастливое сердце. Потому я и сказал «почти». Этот ужасный шип — тревога за дедушку!

— Да, ты прав — бедный старый Афонсо! Ты еще не придумал, как лучше сообщить ему об этом?..

Нет, Карлосу просто ничего не приходит на ум. Он знает только, что у него недостанет мужества сказать деду: «Женщина, на которой я женюсь, не всегда была безупречна в своих поступках»… И кроме того, он полагает это неразумным. Дед никогда не поймет сложных, фатальных, неодолимых обстоятельств, совлекших Марию с пути добродетели. Если ему рассказать все подробно, дед воспримет его любовь к Марии как запутанный недолговечный роман, противный его сильной и гордой натуре. Тяжесть прегрешений, совершенных несчастной женщиной, больно ранит его сердце: и это помешает ему проникнуться причинами, толкнувшими ее на эти прегрешения. Чтобы понять благородную душу, опутанную безжалостной сетью рока, нужна натура более податливая, более житейски осведомленная, чем у деда… Старый Афонсо подобен гранитной глыбе, и нечего ждать от него хитроумных доводов в духе современных казуистов. В жизни Марии он усмотрит лишь то, что неоспоримо: у этой женщины было двое любовников. И как глава семьи будет стоять на страже фамильной чести. Исповедь Карлоса лишь неизбежно приведет к столкновению страстей и необратимому распаду семейных связей…

— Разве это не так, Эга?

— Говори тише, кучер услышит.

— Он не очень-то понимает по-португальски, особенно когда говорят люди нашего круга… Ну скажи: разве я не прав?

Эга, чиркая спичку за спичкой о подметку, чтобы закурить сигару, пробормотал:

— Да, старый Афонсо — это гранитная глыба…

Карлос сознался, что размышлял над тем, как познакомить деда с Марией, скрыв от него ее прошлое, — пусть он непредвзято оценит ее достоинства. Карлос и Мария тайно обвенчаются в Италии и вернутся: она — на улицу Святого Франциска, а он — в «Букетик». Потом Карлос привезет деда в дом своего доброго друга мадам Мак-Грен, с которой он якобы встретился в Италии. Старый Афонсо не сможет устоять перед очарованием Марии, прелестью ее тонкой и серьезной натуры, великолепными ужинами, умными беседами, ее Шопеном и Бетховеном… Чтобы окончательно пленить деда, нежно обожающего детей, там будет Роза… И когда дед полюбит Марию, девочку, их дом, Карлос однажды утром откроется ему и скажет: «Эта божественная, восхитительная женщина в прошлом познала падение; но я на ней женился; ты видишь, какова она, и можешь судить, дурно ли я поступил, избрав ее в жены?» И дед перед лицом того, что уже свершилось, и успевший всей душой привязаться к Марии и Розе, несомненно, смирится с женитьбой Карлоса, пусть не блестящей по светским канонам, но зато отвечающей велению сердца…

— Разве не так, Эга?

Эга, погруженный в раздумья, стряхнул пепел с кончика сигары. Он думал о том, что Карлос в своих намерениях относительно деда невольно подражает Марии, которая руководствовалась теми же доводами в своих отношениях с Карлосом.

— И тогда посмотрим, чем дело кончится, — продолжал Карлос. — Если дед проявит снисходительность и примет все как есть — браво! В «Букетике» будет пышный праздник… Если нет — ну что ж! Будем жить каждый сам по себе, отдав предпочтение двум высоким принципам: дед — традициям рода, я — праву сердца.

И, видя, что Эга по-прежнему молчит, добавил:

— Разве не так? Что ты на это скажешь? Неужели тебе нечего мне сказать, дружище?

Тот тряхнул головой, как бы очнувшись.

— Хорошо, я тебе скажу, что я думаю, и вполне откровенно. Какого черта, ведь мы говорим как мужчина с мужчиной!.. Так вот: твоему деду почти восемьдесят лет, тебе — двадцать семь или около того… Больно об этом говорить, и мне больнее, чем кому бы то ни было, но дед твой проживет недолго… Вот ты и подожди. Не женись. Вообрази, что у Марии очень старый отец, неуступчивый упрямец, который ненавидит сеньора Карлоса да Майа и его остроконечную бородку. Подожди; продолжай ездить в «Берлогу» на колымаге Мулата; дай деду спокойно дожить свой век, без разочарований и огорчений…

Карлос молча крутил ус, откинувшись в глубь коляски. В эти тревожные дни ему ни разу не приходила в голову такая разумная и простая мысль — подождать! Разве не его долг — оберечь старика от страданий?.. Мария, как всякая женщина, разумеется, страстно желает, чтобы любовник превратился в супруга с помощью брачных уз, которые все очищают и которые не может разорвать никакая сила. Но она и сама предпочтет такое законное освящение их союза, которое не будет ни поспешным, ни тайным… Неужели она, с ее искренностью и великодушием, не согласится избавить от мук этого святого старика? Ведь ей известна верность Карлоса, твердая и чистая как алмаз? Он дал ей слово, и с этой минуты они — муж и жена, не перед алтарем и не по церковным записям, они связаны честью и нерушимым единством сердец…

— Ты прав! — вскричал Карлос, хлопнув Эгу по колену. — Ты бесконечно прав. Гениальная мысль! Надо подождать… Но пока я жду…

— Что значит — пока ты ждешь? — смеясь, воскликнул Эга. — Какого черта? Это уж не моя забота!

И добавил серьезным тоном:

— Пока ты ждешь, воспользуйся преимуществами презренного металла, который обеспечивает достойную жизнь благородному человеку. Устрой свою жену, ибо отныне она твоя жена, здесь, в Оливаесе, или в другом месте, со вкусом, комфортом и достоинством, подобающим твоей жене… И пусть все идет своим чередом! Ничто вам не мешает совершить свадебное путешествие в Италию… Вернешься — продолжай курить папиросы и дай всему идти своим чередом. Вот в чем здравый смысл, именно так рассудил бы великий Санчо Панса… Что за штука у тебя в этом свертке, от которого так хорошо пахнет?

— Ананас… Значит, так, друг мой: ждать и пусть все идет своим чередом. Прекрасная мысль!

Прекрасная мысль! Она как нельзя больше соответствовала натуре Карлоса. Зачем, в самом деле, запутываться в сетях семейных неурядиц из-за избытка романтического рыцарства? Мария верит ему, он богат, молод; перед ними открыт мир, доступный и исполненный снисхождения. Надо лишь дать всему идти своим чередом.

— Ты прав, Эга! И Мария первая сочтет такое решение разумным и в духе модного нынче «оппортунизма»! Мне, конечно, жаль откладывать начало моей самостоятельной жизни в собственном home[132]. Но подождем! Счастье деда — превыше всего… И чтобы отпраздновать рождение столь прекрасной мысли, надеюсь, у Марии приготовлен столь же прекрасный обед!

Подъезжая к «Берлоге», Эга несколько опасался этой новой встречи с Марией Эдуардой. Он предвидел ее смущение и стыд — ведь она уверена, что Эга, близкий друг Карлоса, знает все о ее прошлом, о ее бедах, о ее связи с Кастро Гомесом. Поэтому он сомневался, надо ли ему ехать в «Берлогу». Но если он там не появится, Мария может счесть для себя оскорбительным его милосердное намерение пощадить ее стыдливость… Поэтому он решил «сразу броситься в самую глубину». Кто, если не он, первым протянет руку невесте Карлоса?.. И кроме того, его одолевало неуемное любопытство: какова она у себя дома, за собственным столом, эта прекрасная женщина с благородными манерами современной богини! Но все же он вылез из коляски в изрядном замешательстве.

Однако все вышло легко и непринужденно. Мария вышивала, сидя на ступеньке лестницы, ведущей в сад. Она и вправду слегка всполошилась и покраснела, завидев Эгу, который в растерянности стал ловить свой монокль; они молча и робко пожали друг другу руки; но тут Карлос с веселой улыбкой развернул ананас, и восторженные возгласы рассеяли смущение.

— О, какой великолепный!

— А цвет, переливается всеми оттенками!

— А какой аромат! Всю дорогу благоухал.

Эга не бывал в «Берлоге» с того злополучного бала у Коэнов; тогда он столько здесь выпил и так безумствовал! И он тотчас напомнил Карлосу о поездке в старой колымаге под дождем, о гроге, который готовил Крафт, об индюшатине, поданной на ужин…

— И я в костюме Мефистофеля, со своими страданиями!..

— По Маргарите?

— По кому же еще можно страдать в нашем блаженном мире, как не по Маргарите или по Фаусту?

Карлос пожелал показать Эге, как теперь выглядит «Берлога». И Мария, уже не смущаясь, провела гостя по дому, выразив сожаление, что он приехал в «Берлогу» лишь теперь, в конце лета, когда цветы почти отцвели. Эга шумно всем восхищался. Наконец-то «Берлога» перестала быть холодным и унылым музеем. Теперь тут можно приятно поболтать!

— Он просто варвар, Мария! — воскликнул сияющий Карлос. — Боится искусства! Ибер! Семит!..

Семит? Эга гордился тем, что он — чистокровный ариец! Именно поэтому он не смог бы жить в доме, где каждый стул хранит мрачную торжественность предков в париках…

— Но вся эта красивая мебель восемнадцатого века, — смеясь, воскликнула Мария, — напоминает скорей о легкомыслии, остроумии, изяществе манер…

— Ваша милость так полагает? — возразил Эга. — А у меня эта позолота, эти завитушки в стиле рококо вызывают представление о жеманном кокетстве… Нет! Мы живем в век Демократии! А чтобы почувствовать простую, здоровую и добрую демократическую радость, нет ничего лучше широких сафьяновых кресел и полированного красного дерева.

Так, непринужденно и с улыбкой беседуя о старинных вещах, они спустились в сад.

Меж самшитовыми деревьями прогуливалась мисс Сара, держа в руке закрытую книгу. Эга, которому было известно о ее ночных страстях, жадно впился в нее взглядом, нацелив на девушку монокль; и, когда Мария наклонилась срезать герань, жестом выразил Карлосу свое восхищение алыми губками англичанки и ее округлым бюстом, напоминающим грудку сытой горлицы… Затем в глубине сада, на качелях у беседки, они увидели Розу. Эга был просто сражен красотой девочки, ее матовой кожей, нежной, словно белая камелия. Он попросил разрешения поцеловать ее. Однако Роза потребовала, чтобы сначала он вынул стеклышко из глаза.

— Но это для того, чтобы лучше видеть тебя, лучше тебя видеть…

— Тогда почему же ты не носишь стеклышки в обоих глазах? Ведь так ты меня видишь только наполовину…

— Она очаровательна! Очаровательна! — бормотал Эга, хотя в душе счел девочку развязной и бесцеремонной. Мария сияла счастьем.

Обед еще больше подогрел веселое дружеское настроение. После супа Карлос завел речь о природе и о шале, который он намеревался построить в Синтре, по дороге к монастырю Капуцинов, и при этом произнес: «Когда мы поженимся». И Эга тоже намекнул на будущее событие, и весьма приятным для Марии образом. Теперь, когда Карлос навсегда утверждается в долговечном счастье (именно так он выразился), ему необходимо трудиться. И напомнил Карлосу, что когда-то он говорил с ним о своей мечте создать сенакль и журнал, с помощью которого сенакль задавал бы тон литературе, воспитывал хороший вкус, возвышал политику, насаждал цивилизацию, омолодил бы дряхлую Португалию… Карлос, наделенный умом, состоянием и красотой, — добавил, смеясь, Эга — должен возглавить сенакль. А как безгранична будет радость старого Афонсо да Майа!

Мария слушала внимательно и серьезно. Она прекрасно понимала, что подобная деятельность оправдала бы их союз в глазах общества, доказав благотворную роль Марии в жизни Карлоса.

— Вы правы, совершенно правы! — горячо восклицала она.

— Не говоря уже о том, — продолжал Эга, — что страна нуждается в нас! Как весьма удачно выразился наш горячо любимый и глупейший Гувариньо, стране недостает умных и одаренных людей… Где же она их возьмет, если мы, обладая определенными способностями, довольствуемся тем, что правим нашими dog-carts и описываем интимную жизнь атомов? Это я, сеньора, тружусь над биографией атома!.. Глупое дилетантство! Мы тут кричим в кафе и на страницах газет, что в стране, мол, «полная неразбериха». Но какого черта! Почему мы ничего не предпринимаем, чтобы переделать ее по своему вкусу, придать ей совершенную форму сообразно с нашими идеями?.. Вы, сеньора, еще не знаете нашей страны. Она чудесна! Она — как самый мягкий и податливый воск! Но кто придает ему форму? До сих пор воск этот был в грубых, неловких и недобрых руках пошлых рутинеров… А его надо отдать в руки художников, в наши руки. И мы из него сделаем bijou!..[133]

Карлос смеялся, заливая ананас апельсиновым соком и мадерой. Но Мария не одобряла его смеха. Идея Эги представлялась ей превосходной, порожденной сознанием высокого долга. Безделье Карлоса огорчало ее, она чувствовала себя виноватой. И теперь, когда он будет окружен тихой и светлой любовью, ему следует вернуться к своим занятиям, работать, показать себя…

— И в самом деле, — поддержал ее Эга, улыбаясь и откидываясь на спинку стула, — ваш роман благополучно закончен. А теперь…

Но тут Домингос подал ананас. Эга отведал его и разразился восторженными возгласами. О, какое чудо! Какое наслаждение!

— Как ты его приготовляешь? С мадерой…

— …и с талантом! — подхватил Карлос. — Восхитительно, не правда ли? Ну-ка скажите, стоит ли все, что я мог бы сделать для человечества, подобного блюда из ананаса? Вот для чего я живу! Не рожден я насаждать цивилизацию…

— Ты рожден, — подхватил Эга, — рвать цветы с ее древа, которое простой люд поливает своим потом! Впрочем, и я, мой милый, тоже.

Нет, нет! Мария запротестовала против последних слов Эги:

— Эти слова все испортили. А сеньор Эга, вместо того чтобы поощрять лень Карлоса, должен был вдохновлять его…

Эга защищался, томно глядя на Марию. Карлосу нужна благодетельная муза-вдохновительница — где уж ему, бородатому уроду и бакалавру права… Муза уже toute trouvee![134]

— И верно!.. Сколько прекрасных страниц, сколько благородных мыслей могут родиться в таком раю!..

И мягким, ласкающим жестом он указал на столовую, тихие аллеи за окном, сияющую красотой Марию. Потом, в гостиной, когда Мария играла ноктюрн Шопена, а он и Карлос докурили сигары и вышли в сад, глядя, как поднимается луна, Эга заявил, что с самого начала ужина думает о том, а не жениться ли ему!.. В самом деле, что может быть лучше семьи, дома, уютного гнездышка…

— Как подумаю, мой милый, — пробормотал он, мрачно покусывая сигару, — что почти целый год жизни я был во власти этой распутной израильтянки, которой нравится, когда ее лупят палкой…

— Что она делает там, в Синтре? — спросил Карлос.

— Погрязает в разврате. Без всякого сомнения, отдала свое сердце Дамазо… Ты понимаешь, какой смысл имеет в подобных, случаях слово «сердце»… Ты видел когда-нибудь эдакую мерзость? Что за гнусная женщина!

— А ты обожал ее, — сказал Карлос.

Эга не ответил. Когда они вернулись в гостиную, он, возненавидев вдруг богему и романтику, стал громко превозносить семью, труд, высокий человеческий долг, глотая коньяк рюмку за рюмкой. В полночь, выходя из «Берлоги», он дважды едва не упал на аллее, обсаженной акацией, и, пошатываясь, цитировал Прудона. Когда Карлос подсаживал его в коляску, верх которой Эга потребовал опустить, дабы продолжать любоваться луной, он, схватив Карлоса за рукав, стал говорить о журнале, о могучем веянии духа и мужской доблести, которое в результате их усилий пронесется над страной… Наконец, уже откинувшись на сиденье, он сорвал с себя шляпу и, подставляя голову ночному ветерку, добавил:

— Вот еще что, Карлос. Не мог бы ты свести меня с этой англичанкой?.. Под ее опущенными ресницами кроется умопомрачительная порочность… Познакомь меня с ней… Эй, пошел, кучер, трогай! Черт побери, какая дивная ночь!

Карлос остался весьма доволен первым дружеским ужином в «Берлоге». Ранее он не намеревался представлять Марию своим друзьям до того, как они поженятся, до возвращения из Италии. Но теперь «законные узы» были отложены на будущее, далекое и неопределенное. Как говорил Эга, надо подождать и дать всему идти своим чередом… Меж тем он и Мария не могли жить в полном уединении целую долгую зиму, не ощущая рядом тепла дружеских сердец. И потому, повстречавшись как-то утром с Кружесом, который на улице Святого Франциска занимал квартиру в одном доме с Марией и рассказывал ему об «английской леди», Карлос пригласил его в воскресенье поужинать в «Берлоге».

Маэстро приехал в экипаже, когда уже смеркалось, на нем был фрак с белым галстуком, и при виде Карлоса и Эги в светлых дачных костюмах он, сконфуженный своим парадом, сразу же почувствовал себя не в духе. Всякая женщина, кроме таких, как Лола и Конча, приводила его в замешательство, он терял дар речи; Мария с ее манерами «гранд-дамы», как он выразился про себя, смутила его настолько, что в ее присутствии он вовсе онемел и сидел красный, не произнося ни слова и теребя подкладку карманов. Перед ужином Карлос повел его посмотреть дом и сад. Несчастный маэстро, задевая полами плохо сидевшего на нем фрака ветки кустарника, делал жалкие попытки выдавить какую-нибудь похвалу «красоте этого уголка», но издавал лишь грубоватые неловкие восклицания вроде «шикарный видик», «чертовски красиво» и т. п. Он злился и потел, сам не понимая, как у него срываются с языка такие ужасные выражения, несовместимые с его тонким артистическим вкусом. Когда садились за стол, он уже молча страдал от приступа жестокого сплина! Даже спор о Вагнере и Верди, затеянный Марией из сострадания к нему, не заставил Кружеса разомкнуть онемевшие уста. Карлос пытался развеселить его застольной беседой и стал вспоминать об их поездке в Синтру, когда он, разыскивая Марию в отеле Лоренс, вместо нее нашел тучную матрону, усатую, с собачкой на руках, бранившуюся с мужем по-испански. Но в ответ на каждое восклицание Карлоса — «Помнишь, Кружес?», «Не правда ли, Кружес?» — маэстро, пунцовый от смущения, лишь скупо ронял «да». Так он и просидел рядом с Марией, как на похоронах, и испортил всем ужин.

После кофе решили прокатиться по окрестностям, Карлос уже взялся за вожжи, Мария, откинувшись на подушки, застегивала перчатки, но тут Эга, опасаясь вечерней прохлады, соскочил с коляски и побежал за пальто. В эту минуту на дороге послышался топот копыт — и появился маркиз.

Карлос не встречал маркиза все лето и не ждал его. Маркиз тотчас остановил лошадь и, завидев Марию, высоко приподнял над головой широкополую шляпу.

— А я-то думал, вы в Голегане! — воскликнул Карлос. — Да и Кружес мне говорил… Когда вы вернулись?

Он приехал вчера. Заглянул в «Букетик» — никого. Сейчас он направляется в Оливаес к одному из Варгасов, который женился и проводит здесь неподалеку медовый месяц.

— Какой Варгас? Толстяк, тот, что увлекается бегами?

— Нет, худой — он яхтсмен.

Карлос, повернувшись, разглядывал лошадь маркиза, маленькую, ладную кобылу красивой темно-гнедой масти.

— Новая лошадь?

— Это лошадка Дарка… Хотите, продам? Я немного тяжеловат для нее, а запрягать такую в dog-cart…

— Покажите-ка ее в ходу…

Маркиз сделал круг, отлично держась в седле и стараясь показать лошадь с лучшей стороны. Карлос нашел, что у нее превосходные стати. Мария промолвила: «Очень милая лошадка, у нее красивая голова…» Тогда Карлос представил маркиза де Соузелас мадам Мак-Грен. Тот развернул лошадь и подъехал с непокрытой головой пожать руку Марии; в ожидании Эги, который застрял в доме, они успели поговорить о лете, о Санта-Олавии, об Оливаесе, о «Берлоге»… Как давно маркиз здесь не был! Последний раз он стал жертвой эксцентричности Крафта…

— Представьте себе, — рассказывал маркиз Марии. — Приглашает меня Крафт на обед. Приезжаю, а садовник объявляет мне, что сеньор Крафт с камердинером и поваром уехали в Порто; но в гостиной сеньор Крафт оставил для меня записку… Иду в гостиную и вижу повешенную на шею японского божка записку примерно такого содержания: «Бог Чи имеет честь пригласить сеньора маркиза от имени своего отсутствующего хозяина в столовую, где он найдет в буфете сыр и вино, а этого достаточно на обед такому толстяку». Таков и в самом деле был мой обед в тот день… Чтобы не обедать в одиночестве, я пригласил садовника.

— Надеюсь, вы за это отомстили! — воскликнула, смеясь, Мария.

— Можете не сомневаться, сеньора… Я пригласил его на ужин, и, когда он приехал ко мне отсюда из «Берлоги», мой привратник сообщил ему, что сеньор маркиз уехал далеко и что в доме нет ни хлеба, ни сыра… В награду Крафт прислал мне дюжину бутылок отличного шамбертена. А этого божка Чи я больше не видел…

Божок Чи, тучный и грозный, по-прежнему оставался в «Берлоге». И, естественно, Карлос пригласил маркиза навестить в тот же вечер, по возвращении от Варгаса, своего старого друга Чи.

Маркиз приехал в десять часов, и вечер прошел как нельзя лучше. Маркизу даже удалось развеять меланхолию Кружеса, которого он железной рукой подтащил к фортепьяно; Мария пела; текла остроумная беседа; и тайное убежище любви сияло освещенными окнами до поздней ночи — в честь первого праздника дружбы.

Эти веселые собрания поначалу устраивались по воскресеньям, и Эга называл их «воскресительными»; но осень становилась все холодней, деревья в саду облетали, и Карлос стал приглашать гостей два раза в неделю, по тем дням, в которые он когда-то, еще в университете, созывал друзей на пирушки: по воскресеньям и четвергам. Ему удалось найти великолепную повариху-эльзаску, хранительницу славных кулинарных традиций, служившую у епископа Страсбургского; беспутство сына и другие беды привели ее в Лиссабон. Мария вносила в приготовление блюд свой тонкий вкус, так что день ужина в «Берлоге» маркиз называл «днем цивилизации».

Стол сверкал; шпалеры, на которых были изображены густые рощи, придавали столовой вид тенистого лесного уголка, где по странной прихоти загорались свечи в серебряных канделябрах. Отменные вина доставлялись из погребов «Букетика». Велись оживленные беседы о любых предметах, земных и небесных, кроме «португальской политики», — о ней не говорили, это считалось дурным тоном.

К кофе выходила Роза, распространяя своей улыбкой, голыми ручками, пышными белыми оборками над черными шелковыми чулками свежий аромат цветка. Маркиз обожал девочку и ревновал ее к Эге, который просил у Марии позволения жениться на Розе и сочинял ей сонет. Но девочка предпочитала маркиза: Эгу она находила «весьма…» — и далее выражала свою мысль, рисуя пальчиком в воздухе волнистые линии, желая этим сказать, что Эга «весьма извилистый».

— Вот тебе на! — восклицал тот. — Это все потому, что я цивилизованней маркиза. Наивность не понимает утонченности.

— Нет, несчастный! — протестовал маркиз. — Это потому, что ты весь книжный!.. Тут сама Природа отвергает искусственность!..

Пили здоровье Марии; она улыбалась, счастливая среди своих новых друзей, божественно красивая, почти всегда в черном платье с небольшим декольте, открывавшем несравненное великолепие ее шеи.

Потом в «Берлоге» стали устраивать по разным поводам настоящие торжества. Как-то в воскресенье, когда звонили колокола и вдали в деревне взлетали ракеты, Эга пожалел, что его строгие философские принципы не дозволяют ему почтить святого, покровителя этой деревни, который при жизни наверняка был весьма милым упрямцем, исполненным мечтаний и доброты… Но, впрочем, добавил он, разве не в такой погожий, сухой день, под необъятным небом, залитым солнцем, произошла битва при Фермопилах? Почему бы не устроить фейерверк в честь Леонида и трехсот спартанцев? И устроили фейерверк, возгласив вечную славу Спарте.

Потом были празднества и в честь других исторических событий. В годовщину открытия Венеры Милосской был зажжен огненный шар. В другой раз маркиз привез из Лиссабона целую пролетку знаменитых исполнителей фадо: Красавчика, Вира-Виру и Зайку, и после ужина над залитой лунным светом рекой до поздней ночи стонали пять гитар, исполняя самые грустные португальские фадо.

Оставаясь одни, Карлос и Мария проводили обычно утро в японской беседке; им было хорошо в этом первом убежище своей любви, маленьком и уютном, где их сердца бились ближе друг к другу. Вместо соломенных циновок Карлос велел убрать беседку красивыми индийскими коврами соломенного и жемчужного цветов. Украшение «Берлоги» было одной из главных его забот: никогда он не возвращался из Лиссабона без какой-нибудь вещицы из саксонского фарфора, старинного фаянса или слоновой кости и, подобно счастливому молодожену, без конца прихорашивал свое гнездышко.

Мария меж тем не переставала напоминать ему о сенакле и журнале, задуманных Эгой; ей хотелось, чтобы Карлос трудился и стяжал себе славу на благородном поприще; она бы еще больше гордилась им, и его деду это бы тоже принесло большую радость. В угоду ей (но отнюдь не из собственных побуждений) Карлос снова принялся писать литературно-медицинские статьи для «Медицинской газеты». Он работал по утрам в беседке. Туда он перенес свои выписки, книги, свою знаменитую рукопись «Медицина древняя и современная». И мало-помалу для него сделалось наслаждением работать здесь в легкой шелковой пижаме, когда под рукой — коробка папирос, а вокруг — свежий шелест деревьев; он обдумывает фразы, а она рядом молча вышивает. Его даже стали посещать смелые и оригинальные идеи, и ему удавалось облекать их в почти безукоризненно четкую форму здесь, в этой тесной, пышно украшенной беседке, которую наполняло благоуханием присутствие Марии. Она чтила его работу как нечто благородное и святое. Утром она сама смахивала с книг легкую пыль, приносимую из окна ветерком; раскладывала белую бумагу, заботливо приготовляла новые перья и вышивала атласную подушку, чтобы труженику было удобней в его просторном кресле, обитом тисненой кожей.

Однажды она предложила переписать набело его статью. Карлос пришел в восторг от ее почерка, напоминавшего легендарную каллиграфию Дамазо; теперь он постоянно давал ей переписывать свои статьи, и работа еще больше полюбилась ему: ведь ее делила с ним Мария… Какими заботами окружала она его! На особой бумаге, матовой, цвета слоновой кости, она, отставив мизинчик, плела легкие кружева из тяжеловесных рассуждений Карлоса о витализме и трансформизме… И поцелуй был ей наградой за все.

По временам Карлос давал уроки Розе: то из истории, которую он преподносил ей по-домашнему, в виде волшебных сказок, то из географии, рассказывая о землях, где живут черные люди, и о древних старых реках, что текут среди священных руин. Для Марии эти уроки были высшей радостью. Серьезно, молча, с религиозным благоговением слушала она, как ее возлюбленный учит ее дочь. Выпускала из рук работу, и увлеченный голос Карлоса, восхищенное внимание Розы, сидевшей у него на коленях и упивавшейся чудесными рассказами о Жанне д'Арк или каравеллах, которые плыли в Индию, вызывали на глазах Марии блестящие слезинки счастья.

С середины октября Афонсо да Майа стал поговаривать о своем отъезде из Санта-Олавии, который задерживался из-за работ, начатых в старой части дома и конюшнях; в последнее время им овладела страсть к строительству, он говорил, что молодеет от запаха древесины и свежей краски. Карлос и Мария также намеревались покинуть Оливаес. Карлос все равно не сможет оставаться там, когда дед переберется в «Букетик». Да и конец осени был пасмурным и суровым, отчего «Берлога» утратила свой буколический вид: деревья в саду оголились, на реке стоял туман, а на весь дом единственная печь — в кабинете, обитом кретоном, если не считать роскошного камина в столовой, который, когда Домингос попробовал его растопить, стал выбрасывать клубы дыма, столь же черного, как украшавшие его нубийцы с хрустальными глазами.

В одно такое утро Карлос, который накануне допоздна просидел с Марией, а потом лишь ненадолго уснул в своем тонкостенном домике из-за разгулявшейся к утру непогоды с ветром и дождем, встал в девять часов и пришел в «Берлогу». Дверь в комнату Марии была еще заперта; уже рассвело; омытый дождем, наполовину опавший сад в ясном голубом воздухе был красив грустной и тихой зимней красотой. Карлос прогуливался, глядя на вазы с цветущими хризантемами, когда зазвенел колокольчик у входной двери. Это был почтальон. Карлос как раз на днях написал Кружесу, спрашивая, будет ли свободен в первые дни декабря бельэтаж на улице Святого Франциска; и теперь, в ожидании ответа маэстро, пошел вместе с Ниниш открыть почтальону. Тот принес лишь письмо от Эги и две газеты в бандерольке, одна — для него, другая — для «мадам Кастро Гомес, дом сеньора Крафта, Оливаес».

Пройдя под акации, Карлос вскрыл письмо Эги. Оно было датировано вчерашним вечером и имело пометку «срочно». Письмо гласило: «В этой грязной газетенке, что я тебе посылаю, ты найдешь образчик прозы, достойной Тацита. Но не пугайся: с помощью презренного металла я скупил весь тираж за вычетом двух номеров, из которых один отправлен в «Берлогу», а другой (о, высшая логика конституционных традиций!) — во дворец, главе государства!.. Но даже он вряд ли дойдет до адресата… Во всяком случае, я подозреваю, из какой клоаки вырвался этот поток нечистот, и мы должны принять меры предосторожности! Приезжай немедленно! Жду тебя до двух часов. И, как Яго говорил Родриго, «набей деньгами кошелек».

В тревоге Карлос развернул газету. Она называлась «Рог Дьявола», и все в ней — печать, бумага, обилие курсива, слепой шрифт — отдавало нечистоплотностью и мошенничеством. Сразу же на первой странице двумя крестами карандашом была отмечена статья, в которой Карлос тотчас увидел свое имя, повторенное многократно. Вот что он прочел: «— Приветствуем вас, сеньор Майа! Итак, вы уже не принимаете в своем врачебном кабинете и не лечите бедняков в предместье, сеньор франт? — так на Шиадо, у Гаванского Дома, прохаживаются на ваш счет, сеньор Майа, Майа, разъезжающий на английских рысаках, Майа из «Букетика», который пускает тут всем пыль в глаза своим щегольством; и папаша Паулино, который смотрит в оба и который как раз проходил мимо, услыхал такую песню нашего «Рога»; сеньор Майа полагает, что теплей живется возле юбок замужней бразильянки, которая и не замужняя и не бразильянка и для которой этот олух нанял дом в Оливаесе, чтобы она дышала свежим воздухом! Бывает же эдакое в нашем мире!.. Простак думает, что одержал невесть какую победу, а народ кругом хохочет, потому как этой бабенке нужны не его красивые глаза, а его красивое золото. Дуралей погоняет своих бифштексовых кляч, будто он маркиз, настоящий маркиз, и воображает, что лакомится шикарной дамой с парижских Бульваров, и замужней, и титулованной!.. А в конце концов (нет, тут и вправду можно лопнуть от смеха!) выясняется, что дама эта — потрепанная кокотка, которую привез сюда какой-то бразилец, уже пресытившись ею, чтобы передать ее красавцам лузитанам… И эта подделка досталась сеньору Майа! Несчастный простофиля! Даже и тут он подобрал чужие объедки, потому что эта особа, прежде чем он посмел к ней подступиться, вовсю забавлялась на улице Святого Франциска с молодым человеком из высшего общества, который тоже дал от нее тягу, ибо он, как и мы, ценит только прекрасных испанок. Но ничто не помешало сеньору Майа стать посмешищем! Что ж, раз так, говорим мы, полегче на поворотах, ведь у нашего «Дьявола» есть его «Рог» и он раструбит по всему свету о подвигах Майа-завоевателя. Приветствуем вас, сеньор Майа!»

Карлос застыл под акациями с газетой в руке, в ужасе и немой ярости, как если бы ему вдруг бросили в лицо ком грязи! Его гнев был обращен не на презренную подлую газетенку, грубо осмеявшую и унизившую его любовь, он содрогался от ярости и ужаса, потому что фразы эти, написанные на жаргоне бездельников, небрежно и зло, как пишут только в Лиссабоне, словно зловонные жирные капли, падали на него, на Марию, на их любовный союз… Он чувствовал себя замаранным с головы до ног. И его смятение излилось жаждой немедленно убить негодяя, который это написал.

Убить! Эга скупил тираж газетенки, стало быть, он знает этого писаку. Пусть те два номера, что он держит в руках, единственные отпечатанные экземпляры. Все равно ему бросили грязью в лицо. Распространено ли оскорбление по городу огромным тиражом или брошено ему тайно от всех, в одном-единственном листке, — это ничего не меняет… Кто осмелился его нанести, должен быть убит, уничтожен!

Он решил ехать в «Букетик». Домингос, что-то насвистывая, мыл тарелки у окна кухни. Но когда Карлос послал его в Оливаес за извозчиком, верный Домингос посмотрел на часы:

— В одиннадцать часов Кривой подаст карету; сеньора заказала ее, чтобы ехать в Лиссабон…

Тут Карлос вспомнил, что накануне Мария собиралась к Алине и по книжным лавкам. Какая досада, именно в тот день, когда ему так нужно быть одному — только взять тяжелую трость! Но Мелани, проходившая с кувшином теплой воды, сказала, что сеньора еще не одевалась и не знает, поедет ли она в Лиссабон… И Карлос снова зашагал по газону среди орешника.

Потом он присел на скамью, раскрыл газету, адресованную Марии, не спеша перечитал мерзкую статью; и в номере, предназначенном для нее, весь этот жаргон показался ему еще более оскорбительным, невыносимым, — нет, за такое платят кровью! Не чудовищно ли, что на женщину, тихую, беззащитную в тиши своего дома, кто-то осмелился так грубо вылить целое ведро помоев! И его гнев обрушивался то на писаку, настрочившего пасквиль, то на общество, которое своим распадом породило этого писаку. Конечно, у всякой столицы своя червоточина… Но только Лиссабон, только этот ужасный Лиссабон, растленный, отсталый, утративший здравый смысл, с его грубыми вкусами, подлостью и жаргоном, мог породить мерзость, именуемую «Рогом Дьявола».

Однако в сем возвышенном гневе моралиста преобладала боль, явственная и душераздирающая. Да, все лиссабонское общество — свалка нечистот в этом углу мира; но при всем том была ли эта гадкая статейка сплошь клеветой? Нет. Таково было прошлое Марии, которое она сбросила с себя, как заношенную и грязную одежду, и он сам закопал эту одежду глубоко-глубоко, прикрыв своей любовью и своим именем, а теперь кто-то ее откопал и выставил на свет божий, под яркое солнце, чтоб всем были видны грязные пятна и прорехи… И это прошлое будет вечно отравлять его жизнь, висеть над ней страшной угрозой. Пусть он простил и забыл ее прошлое. Но все вокруг знают о нем. И в любое время ради интереса или из подлости кто-нибудь повторит то, что напечатано в «Роге».

Он встал, потрясенный. И здесь, под голыми деревьями, где летом, когда они давали тень и шелестели листвой, он гулял с Марией, избранной им в спутницы жизни, Карлос впервые спросил себя, позволяют ли честь рода, честь сословия, безупречность предков, достоинство потомков — позволяют ли они ему жениться на ней…

Отдать ей всю свою любовь, обеспечить ее — да, разумеется! Но жениться… А если у него будет сын? И его сын, став юношей, гордым и чистым, вдруг однажды прочтет в «Роге Дьявола», что его мать была любовницей какого-то бразильца, к которому перешла после какого-то ирландца. И когда его сын придет к нему и воскликнет, горя возмущением: «Ведь это ложь?» — ему придется, опустив голову, пробормотать в ответ: «Это правда!» И к сыну его навеки пристанет дурная слава матери, чьи муки и очарование миру неведомы, но к чьим грехам он безжалостен.

Да и она сама, если он, воззвав к ее рассудку, столь светлому и здравому, объяснит ей, каким насмешкам и оскорблениям может какой-нибудь подлый «Рог Дьявола» подвергнуть их будущего сына, она сама с радостью вернет ему его слово и согласится приходить в «Букетик» через потайную дверь, задрапированную вишневым бархатом, лишь бы наверху ее ждала неизменная и сильная любовь… За все лето она ни разу не намекнула на возможность иного союза; она знает, что их верные сердца и без него связаны навеки. Нет, Мария не ханжа, которую пугает «смертный грех». Что ей священник и его епитрахиль!..

И все же как он, просивший ее стать его женой в самую мучительную и торжественную минуту их любви, скажет ей теперь: «Я поступил необдуманно, забудем об этом, прости»? Нет, его сердце этого не хочет! Напротив, оно рвется к ней… Рвется к ней в щедрой и горячей нежности, а рассудок, осторожный и холодный, лишь рассуждает. Ее душа для него — высшее божество, ее объятия — высшее земное наслаждение; без нее счастья не существует; и высшая мудрость в том, чтобы связать себя с ней последним звеном цепи, дав ей свое имя, как бы ни сотрясал воздух «Рог Дьявола». Он бросит миру гордый и мятежный вызов, утверждая всесилие Любви… Но сначала он убьет писаку!

Карлос ходил взад-вперед, топча траву. И все, что он передумал, излилось яростью на подлеца, который осквернил их любовь и вновь наполнил его жизнь сомнениями и муками!

Мария открыла окно. На ней было черное платье, она оделась для выхода; достаточно было сияния ее нежной улыбки, безукоризненной красоты ее стана, которую подчеркивала плотно облегающая ткань, чтобы Карлос тотчас возненавидел себя за предательские и трусливые сомнения, одолевавшие его всего минуту назад под голыми ветвями деревьев… Он подбежал к ней. В долгий поцелуй он безмолвно вложил свою покорную мольбу о прощении.

— Что с тобой? Ты так серьезен!

Он улыбнулся. Серьезен, о нет… Немного озабочен… Получил письмо от Эги, у него, как всегда, какие-то неприятности… Надо ехать в Лиссабон, придется остаться там ночевать…

— Ночевать? — воскликнула она разочарованно и слегка притянула его к себе.

— Да, ужасно жаль, но, пожалуй, придется! В делах нашего друга Эги не обойдется без неожиданностей… А ты тоже поедешь в Лиссабон?

— Теперь непременно… Если ты меня возьмешь.

— Погода ясная… Но ехать будет холодно.

Мария любила погожие зимние дни, полные солнца я живительного прохладного воздуха. В такие дни она чувствовала себя легкой и бодрой.

— Хорошо, хорошо, — согласился Карлос, докурив сигару. — Пойдем завтракать, девочка… Несчастный Эга, должно быть, воет от нетерпения.

Мария побежала поторопить Домингоса, а Карлос медленно побрел по мокрой траве к живой изгороди из кустарника. Отсюда были видны усадьбы, белые стены, оливковые рощи, высокая фабричная труба, из которой валил дым; а дальше — ясная и холодная голубизна реки, густо-синие горы и белые деревенские домишки у самой реки, отчетливо и мягко обрисованные холодной прозрачностью зимнего воздуха. На миг Карлос остановился, созерцая пейзаж. И это далекое селение, название которого было ему неведомо, такое мирное и счастливое в свете зимнего дня, внезапно пробудило в душе Карлоса жажду покоя в таком вот укромном уголке у воды, где никто его не знает, где нет «Рога Дьявола», где он обрел бы покой простого бедняка в домике под черепичной крышей, в объятиях любимой…

Мария позвала его из окна столовой; она наклонилась и сорвала последние ползучие розы, которые еще цвели.

— Прекрасная погода — как раз для поездки! — воскликнул Карлос, подходя к дому.

— И Лиссабон сейчас хорош, пока светит солнце…

— Это верно, но Шиадо, все эти сплетники, политиканы, грязные газетенки — ужас… Я предпочел бы африканскую хижину из пальмовых листьев!

Они задержались с завтраком, и лишь около часу карета Кривого выехала на дорогу, где еще стояли лужи после ночного дождя. На спуске они повстречались с коляской; лошади везли ее в гору усталой рысью. Марии показалось, что она разглядела белую панаму и монокль Эги… Остановились. Это и в самом деле был Эга, он тоже узнал экипаж из «Берлоги» и уже шел к ним, по-журавлиному шагая длинными ногами через лужи и что-то крича Карлосу.

Завидев Марию, он застыл от удивления:

— Какой приятный сюрприз! А. я ехал к вам… Такая погода, подумал я…

— Заплати кучеру и едем с нами! — прервал Карлос Эгу, вперив в него беспокойный взгляд и силясь разгадать причину его внезапного визита в Оливаес.

Эга заплатил кучеру и пересел в их карету; он понимал, что в присутствии Марии нельзя даже упоминать о статье в «Роге Дьявола», и под пристальным взглядом Карлоса начал говорить о зиме, о наводнениях в Рибатежо… Мария читала об этом. Настоящее бедствие! Двое грудных детей утонули в своих колыбелях, погиб скот, несчастье, что и говорить! Наконец Карлос не вытерпел:

— Я получил твое письмо… Эга не дал ему продолжать:

— Все уладится! Я обо всем позаботился! И, собственно говоря, ехал полюбоваться зимним пейзажем…

Мария деликатно отвернулась и стала глядеть на реку. Тогда Эга прищелкнул пальцами, и этот мимолетный жест означал лишь одно: деньги, все дело в деньгах! Карлос кивком успокоил его, и Эга снова вернулся к наводнениям в Рибатежо: он сообщил, что в пользу пострадавших устраивается литературно-художественный вечер в театре Триндаде. Пышное официальное торжество. Парламентские теноры, литературные соловьи, пианисты, удостоенные ордена Святого Иакова, — все это голосистое и чувствительное порождение конституционализма на сей раз станет блистать во имя народного блага. Будут король с королевой, и залу украсят гирлянды камелий. Даже он, Эга, «бунтарь», был приглашен прочесть какой-нибудь эпизод из «Мемуаров Атома», но ему пришлось из скромности отказаться, поскольку в «Мемуарах» нет таких благоглупостей, которые порадовали бы столичное общество, Но он рекомендовал Кружеса; пусть маэстро воодушевит или убаюкает публику каким-нибудь из своих «Размышлений». А еще Аленкар прочтет что-то гражданственное… Поистине интеллектуальная оргия!

— Сеньора дона Мария непременно должна на ней присутствовать!.. — добавил он. — Это будет забавное зрелище. Вы увидите всю либеральную и романтическую Португалию a la besogne[135], в белых галстуках, выкладывающую все, что есть у нее за душой!

— Ну разумеется! — рассмеялся Карлос. — Тем более если Кружес будет играть, а Аленкар читать свои стихи; совсем как на наших вечеринках!

— А что я говорю! — вскричал Эга, теряя от восторга монокль. — Есть две вещи в Лиссабоне, которые стоит посмотреть… Процессия в честь Спасителя на Скорбном пути и поэтический soiree!

Они уже ехали по площади Позорного столба. Карлос крикнул кучеру, чтобы тот остановился в начале Розмариновой улицы; там они сойдут и поедут в «Букетик» на конке.

Карета остановилась у тротуара напротив модного магазина, немного не доезжая до начала улицы. На тротуаре стоял, натягивая черные перчатки, высокий старик с длинной апостольской бородой, в глубоком трауре. Увидев Марию, выглянувшую в дверцу, он как будто удивился; потом на его широком бледном лице проступила легкая краска, и он торжественно снял шляпу, огромную, с загнутыми, по моде 1830 года, полями и траурной лентой.

— Кто это? — спросил Карлос.

— Гимараэнс, дядя Дамазо, — ответила Мария, тоже покраснев. — Интересно, как он здесь очутился?

Ах да! Знаменитый месье Гимараэнс из «Rappel», близкий друг Гамбетты! Карлос вспомнил, что уже встречал этого патриарха в Прайсе вместе с Аленкаром. Поздоровался; тот еще раз с тем же важным видом приподнял свою карбонарскую шляпу. Эга тотчас вставил в глаз монокль, чтобы получше разглядеть легендарного дядю Дамазо, который помогал править Францией; и, когда экипаж с Марией свернул на Розмариновую улицу, а они пошли по площади к отелю «Центральный», Эга еще раз обернулся, привлеченный манерами и внушительной бородой старого революционера…

— Ну и субъект! А какая шляпа! Откуда, черт возьми, он знает дону Марию?

— Он знал ее еще в Париже… Месье Гимараэнс был дружен с ее матерью. Мария мне о нем рассказывала, Бедняга! Никакой он не друг Гамбетты, он — никто… Посылает в «Rappel» новости из испанских газет и умирает с голоду…

— Значит, Дамазо…

— Дамазо — лгун… Но я хочу знать, что это за мерзкую пачкотню ты мне прислал в «Роге Дьявола»? Что это такое?

Они медленно пошли по Атерро, и Эга рассказал Карлосу все, что ему удалось выведать. Вчера, после полудня, номер «Рога» с этой пакостной статейкой почтальон принес в «Букетик». Эга и раньше знал эту газетенку, даже был в дружеских отношениях с ее владельцем и редактором, неким Палмой, которого прозвали Палма-Жеребец, чтобы не путать с другим, добродетельным Палмой, которого зовут Конек. Эга сразу же понял, что, если Палма даже и писал статейку, вдохновлял его и помогал ему кто-то другой. Палма ничего не знал ни о Карлосе, ни о Марии, ни о квартире на улице Святого Франциска, ни о «Берлоге»… Ясно, что не ради интеллектуального удовольствия он написал этот фельетон, грозивший ему лишь неприятностями и даже, возможно, публичным избиением. Стало быть, статью ему заказали и щедро заплатили за нее. Но в таких делах всегда одерживает верх тот, у кого больше денег. Руководствуясь этим надежным принципом, Эга побежал к Палме-Жеребцу в его конюшню.

— Ты даже знаешь, где его конюшня? — с отвращением спросил Карлос.

— Да нет… Я зашел в секретариат суда и узнал адрес у одного субъекта, который был с ним связан по делам «Религиозного альманаха».

Итак, он пошел к Палме. И там само провидение устроило все как нельзя лучше. Типографская машина, уставшая печатать всякие гнусности, сломалась на пятом или шестом экземпляре пресловутого номера. К тому же Палма был зол на заказавшего статью господина, поскольку тот обманул его ожидания по части презренного металла. Так что, едва Эга предложил купить тираж, газетчик тотчас подставил широкую ладонь с обгрызенными ногтями, обуреваемый признательностью и надеждой. Эга дал ему пять фунтов — все, что у него было при себе, — и пообещал еще десять…

— Немало, но что поделаешь, — продолжал Эга. — Я как-то спасовал перед ним, не поторговался как следует… А насчет имени господина, который заказал статью, тут Палма, бедняга, стал жаловаться — мол, ему надо содержать одну испаночку и хозяин дома грозит выселением; и жизнь в Лиссабоне дорогая, а литература в нашей несчастной стране…

— Сколько он хочет?

— Сто мильрейсов. Но если припугнуть его полицией, может, сбавит до сорока.

— Обещай ему сто, обещай все что угодно, лишь бы узнать имя… Как ты думаешь, кто это?

Эга пожал плечами, медленно прочертил тростью по тротуару. И еще медленнее стал рассуждать, что заказчик явно знаком с Кастро Гомесом; он бывал на улице Святого Франциска и знает о «Берлоге»; его толкнули на это ревность или месть; он знает историю Марии; и, наконец, он трус…

— Да ты описываешь Дамазо! — вскричал Карлос, бледнея и останавливаясь.

Эга пожал плечами и снова стал чертить тростью по пыли.

— А может, и нет… Кто знает! Впрочем, мы это скоро узнаем — я уговорился встретиться с Палмой в три часа в «Лиссабонце»… Лучше всего нам пойти вместе. Ты взял деньги?

— Если это Дамазо, я его убью! — пробормотал Карлос.

У него не было необходимой суммы. Друзья поехали в контору Виласы. Управляющий уехал в Мафру, к своему крестнику. Карлосу пришлось отправиться к старому Кортесу, портному деда, и попросить у него сто мильрейсов. Когда около четырех часов они вышли из экипажа у дверей «Лиссабонца», на площади Санта-Жуста, Палма в потертом бархатном сюртуке и светлых кашемировых брюках в обтяжку, стоя у дверей, закуривал папиросу. Он порывисто протянул руку Карлосу, но тот руки ему не подал. И Палма, с повисшей в воздухе рукой, не обижаясь, сказал, что он как раз собрался уходить; он уже устал ждать там, наверху, за стаканом холодного грога. Впрочем, не стоило сеньору Майа беспокоить себя и приходить самому…

— Мы бы уладили это дельце с другом Эгой… Во всяком случае, если господам угодно, наверху есть отдельный кабинет: там будет удобнее и можно что-нибудь выпить.

Поднимаясь по темной лестнице, Карлос припоминал, что он уже видел эти очки с толстыми стеклами, одутловатое лицо, желтое как лимон… Ах да, Палма был в Синтре с Эузебиозиньо и двумя испанками в тот день, когда сам он метался по ее пустынным дорогам, как бездомный пес, в поисках Марии!.. От этого воспоминания Палма стал ему еще ненавистнее. Наверху они вошли в тесную комнатку с железной решеткой на окне, сквозь которое из внутреннего дворика просачивался тусклый свет. На скатерти, усеянной жирными и винными пятнами, стояли тарелки и столовый прибор; в оливковом масле плавали мухи. Палма велел подать можжевеловой водки. Затем, подтянув повыше брюки, заявил:

— Надеюсь, я среди порядочных людей. Как я уже говорил другу Эге, во всем этом деле…

Карлос прервал его, многозначительно постучав кончиком трости по краю столика.

— Перейдем сразу к его сути… Сколько хочет господин Палма за то, чтобы сообщить мне, кто заказал статью в «Роге»?

— Сообщить, кто это, и привести доказательства! — добавил Эга, разглядывая висевшую на стене картину с обнаженными купальщицами. — Одного имени нам мало… Мы, разумеется, доверяем другу Палме. Но, черт побери, мы ему не поверим, если друг нам скажет, что это сделал сеньор дон Луис де Браганса!

Палма пожал плечами. Понятно, что нужны доказательства. У него много недостатков, но он не мошенник! В делах главное — искренность и честность. Если они договорятся, он тотчас представит эти самые доказательства, которые распирают ему карман своим бахвальством и очевидностью. У него есть письмо друга, который препоручает ему эту шпильку, список лиц, которым надо разослать «Рог», карандашный набросок статьи…

— Хотите сто мильрейсов за все это? — спросил Карлос.

Палма заколебался, поправляя очки пухлыми пальцами. Но тут официант принес ром, и редактор «Рога» засуетился, предлагая господам выпить, даже пододвинул им стулья. Оба отказались — Карлос остался стоять у столика, к которому он прислонил трость, а Эга перешел к другой картине, на которой были изображены два бражничающих монаха. Когда официант вышел, Эга подошел к газетчику и добродушно похлопал его по плечу:

— Сто мильрейсов — кругленькая сумма, друг мой Палма. И заметьте, что вам ее предлагают из чистой деликатности. За такие статейки при случае можно и на каторгу угодить!.. Речь идет не о вас. У вас, разумеется, не было оскорбительных намерений, но, повторяю, за подобную клевету посылают на каторгу!.. Один такой, по имени Северино, отправился в Африку и теперь плавает в корабельном трюме на матросском рационе, да еще его секут розгами. Неприятно, очень неприятно. Потому я и предпочел уладить дело по-доброму, как принято меж порядочными людьми.

Палма, опустив голову, размешивал кусочки сахара в стакане с водкой. Он вздохнул и немного мрачно согласился принять от порядочных людей и по дружбе сто мильрейсов…

Карлос тотчас извлек из кармана брюк горсть соверенов и молча положил их на одну из тарелок. Палма-Жеребец, возбужденный звоном золота, тотчас расстегнул сюртук, вытащил бумажник, на котором сверкала массивная серебряная монограмма под огромной виконтской короной. Пальцы его дрожали; наконец он развернул и выложил на стол три листа бумаги. Эга, с моноклем в глазу, нетерпеливо воззрившись на них, издал торжествующий вопль. Он узнал почерк Дамазо!

Карлос медленно просмотрел листы. Тут было письмо Дамазо, короткое и густо сдобренное жаргонными словечками; оно прилагалось к статье и рекомендовало «подсыпать в нее перцу». Был набросок статьи, тщательно отделанный Дамазо, с приписками между строк. И составленный Дамазо список лиц, которым надлежало разослать «Рог»: графиня Гувариньо, посол Бразилии, дона Мария да Кунья, король, постоянные гости «Букетика», Коэн, представители власти и примадонна Фанчелли…

Тем временем Палма нервно барабанил пальцами по скатерти возле тарелки, на которой лежали золотые. Взглянув через плечо Карлоса, Эга подбодрил его:

— Забирайте денежки, друг Палма. Договор есть договор, забирайте, пока они не остыли!

Ощутив в руке золото, Палма-Жеребец растрогался, Честное слово, если бы он знал, черт побери, что речь идет о таком благородном человеке, как сеньор Майа, ни за что не взялся бы печатать статью! И говорить нечего!.. Но к нему наведался его друг Эузебио Силвейра. А потом — Салседе. И оба соловьем разливались: дескать, это всего лишь шутка, сеньор Майа не обидится, и то да се, и всякие обещания… Ну и дал я себя уговорить. Салседе и Силвейра поступили с ним как подлецы!

— Счастье еще, что поломалась машина! Не то влип бы я в историю, черт побери! Не обобрался бы неприятностей, ей-богу, не обобрался бы! Но, слава богу, все обошлось! И беды большой не случилось, и мне перепало кое-что на бедность мою проклятую!

Взглядом он быстро пересчитал деньги; потом одним духом допил водку и довольно крякнул. Карлос убрал в бумажник творения Дамазо и пошел к двери. Но обернулся, чтобы переспросить:

— Значит, мой друг Эузебио Силвейра тоже тут замешан?..

Сеньор Палма горячо возразил, что Эузебио говорил с ним от имени Дамазо!

— Эузебио, бедняга, приходил как его посланец… У меня с Дамазо не слишком-то большая дружба. Мы с ним однажды здорово не поладили в заведении Бискайки. Между нами говоря, я пообещал ему влепить пару оплеух и он это проглотил. Прошло время, и, когда я вел отдел «Светской хроники» в «Истине», он явился просить меня по-дружески, от имени графа де Ландина, чтобы я сочинил несколько шутливых посланий для праздника в честь дня рождения графа… Потом, когда у Дамазо был день рождения, я и ему написал шутливое послание. Потом он пригласил меня поужинать, и мы вроде снова подружились… Но он — негодяй… А Эузебиозиньо, бедняга, был только по его поручению.

Не сказав больше ни слова, даже не кивнув Палме, Карлос повернулся и вышел из кабинета. Редактор «Рога» поклонился спине Карлоса и, подтянув брюки, весело принялся за другой стаканчик водки. Эга тем временем не спеша раскурил сигару.

— Вы теперь редактируете всю газету, Палма?

— Вместе с Силвестре…

— Каким Силвестре?

— Он работает в «Шпильке». Вряд ли вы его знаете. Такой худощавый, недурен собой… Литературного вкуса ни на грош, пишет всякий вздор… Но знаток светской жизни. Какое-то время был любовником виконтессы де Косма, которую называл своей «косматочкой». Силвестре бывает порой весьма остроумен! И знает, знает светскую жизнь, ну там разные делишки знатных господ, любовные связи, интриги… Вы никогда не читали его статей? Дребедень. Мне всегда приходится править его стиль… В том номере был и мой фельетончик, шикарный, в современном духе, — я люблю поддеть как следует… Ну да ладно, до другого раза! А вам, Эга, я весьма благодарен. И я и «Рог» всегда к вашим услугам!

Эга протянул ему руку:

— Спасибо, достойный Палма! И adios![136]

— Pues vaya usted con Dios, Don Juanito![137] — тотчас отозвался сей достойный человек и поклонися Эге с бесподобной salero[138].

Карлос ждал Эгу внизу в экипаже.

— Куда теперь? — спросил Эга, стоя у дверцы.

— Забирайся сюда, и покончим с Дамазо…

Карлос обдумал уже примерно, как с ним покончить. Он пошлет Дамазо вызов, разоблачив его как автора оскорбительной для Карлоса газетной статьи. Дуэль будет на шпагах или рапирах, Карлос возьмет один из тех клинков, блеск которых в оружейной «Букетика» заставлял Дамазо бледнеть. Если, вопреки всякой вероятности, Дамазо станет драться, Карлос проткнет его где-нибудь между шеей и животом, так чтобы он не один месяц провалялся в постели. Если же нет, то Карлос потребует от сеньора Салседе написанную его рукой одну-единственную фразу: «Я, нижеподписавшийся, заявляю, что я — подлец». И Эга в этом случае будет посредником.

— Благодарю, благодарю! Итак, вперед! — вскричал Эга, потирая руки и сияя от счастья.

Однако, сказал он, правила поединка требуют еще одного секунданта; и он вспомнил о всегда готовом к услугам Кружесе. Но застать маэстро дома невозможно, служанка неизменно отвечает, что молодого сеньора дома нет… Решили поехать в Клуб и оттуда послать ему записку, призывающую Кружеса «по срочному делу, в коем не обойтись без дружбы и искусства».

— Наконец-то, — говорил Эга, продолжая потирать руки, пока экипаж направлялся на улицу Святого Франциска, — наконец-то мы покончим с нашим Дамазо!

— Да, пора покончить с его мерзкими кознями. Иначе мы сделаемся всеобщим посмешищем… Ударом шпаги или распиской мы на какое-то время утихомирим этого негодяя. Я предпочел бы шпагу. В противном случае доверяю тебе продиктовать ему письмо, в котором он сам, и достаточно выразительно, изобличил бы свою подлость.

— Ты получишь великолепное письмо! — заверил Карлоса Эга, свирепо усмехаясь.

В Клубе, отправив записку Кружесу, друзья решили подождать его в читальном зале. Там у окна, о чем-то беседуя, стояли граф Гувариньо и Стейнброкен. Все четверо изобразили на лицах приятное удивление. Посол Финляндии раскрыл объятия своему cher Майа, которого не видел со времени отъезда Афонсо в Санта-Олавию. Гувариньо улыбнулся Эге: этим летом в Синтре они сошлись поближе, но Карлосу граф пожал руку коротко и сухо. Еще несколько дней тому назад, встретив его на Лорето, Гувариньо бросил ему мимоходом небрежное «как поживаете, Майа», явно подчеркивая свою холодность. О, теперь уже не было тех излияний, дружеских похлопываний по плечу, как в те времена, когда Карлос и графиня курили папиросы, лежа на тетушкиной постели на улице Святой Изабеллы. Теперь, когда Карлос оставил сеньору графиню де Гувариньо, улицу Сан-Марсал и удобную софу, на которую графиня падала, шелестя шелками, — теперь и муж на него дулся, будто и он был брошен.

— Как мне недостает наших дружеских споров в Синтре! — сказал он, ласково похлопывая Эгу по спине, как раньше похлопывал Карлоса. — Отменные были перепалки!

В самом деле, в патио отеля Витора между ними разгорались настоящие баталии: спорили о литературе, религии, морали… Однажды вечером они даже едва не поссорились по поводу божественного происхождения Христа.

— Да, да! — подхватил Эга. — Вы даже в тот вечер, помнится, были одеты как член братства Спасителя на Скорбном пути!

Граф улыбнулся. Он — член братства Спасителя на Скорбном пути? О нет! Никто лучше него не знает, что в этих возвышенных евангельских эпизодах многое всего лишь легенда… Но, в конце концов, подобные легенды служат утешению человеческой души. Именно это он говорил в тот вечер другу Эге. Может ли философия и рационализм утешить мать, оплакивающую ребенка? Нет. Следовательно…

— Во всяком случае, великолепные были вечера! — заключил он, глядя на часы. — Должен признаться, возвышенные беседы о религии, о метафизике мне по душе… Если бы политика оставляла мне досуг, я занялся бы философией… Я чувствую себя рожденным для размышлений над столь глубокими вопросами.

Тем временем Стейнброкен, затянутый в свой синий редингот, с букетиком розмарина в петлице, взял Карлоса за руки:

— Mais vous etes encore devenu plus fort. Et Afonso da Maia, toujours dans ses terres?.. Est-ce qu'on ne va pas le voir un peu cet hiver?[139]

И тут же посетовал, что ему не пришлось побывать в Санта-Олавии. Да куда там! Королевская семья обосновалась в Синтре; он был вынужден сопровождать ее, выполнять свои обязанности при дворе… Потом пришлось спешно выехать в Англию, откуда он вернулся только на прошлой неделе.

Да, Карлос знал об этом, читал в «Иллюстрированной газете»…

— Vous avez lu ca? Oh oui, on a ete tres aimable pour moi a la «Gazette»…[140]

Его отъезд, а затем приезд были отмечены в изысканнейших выражениях. Иначе и быть не могло, если помнить об искренней дружбе, связывающей Португалию и Финляндию… «Mais enfin on avait ete charmant, charmant!..»[141]

— Seulement, — добавил он, чуть улыбаясь и обращаясь также и к Гувариньо, — on a fait une petite erreur… On a dit que j'etais venu de Southampton par le «Royal Mail»… Ce n'est pas vrai, non! Je me suis embarque a Bordeaux, dans les Messageries. J'ai meme pense a ecrire a Mr. Pinto, redacteur de la «Gazette», quiest un charmant garcon. puis, j'ai reflechi, je me suis dit: «Mon Dieu, on va croire que je veux donner une lecon d'exactitude a la «Gazette», c'est tres grave…» Alors, voila, tres prudemment, j'ai garde le silence… Mais enfin c'est une erreur: je me suis embarque a Bordeaux[142].

Эга пробормотал, что История, мол, когда-нибудь позаботится исправить эту ошибку. Посол скромно улыбнулся, сделав жест, означавший, по-видимому, что Истории не стоит так беспокоиться. Тут Гувариньо, закурив сигару, снова глянул на часы и спросил Эгу и Карлоса, слыхали ли они что-нибудь о министерском кризисе.

Нет, они не видели газет и ничего не знают. Но позвольте, удивился Эга, какой кризис при полном затишье, когда обе палаты распущены на каникулы, все довольны и стоит такая хорошая осенняя погода?

Гувариньо сдержанно пожал плечами. Вчера поздно вечером состоялось заседание кабинета министров; сегодня утром премьер-министр отправился во дворец при всех регалиях с намерением «сложить с себя власть…» Больше графу ничего не известно. Он не совещался с друзьями и единомышленниками. Предпочитает, как и во время других кризисов, укрыться и молча выждать… Он провел здесь все утро: курил и просматривал «Обозрение Старого и Нового света».

Карлос заметил, что в подобной позиции мало патриотизма…

— Если ваши друзья, Гувариньо, одержат верх…

— Именно поэтому, — живо возразил граф, и щеки его зарделись, — я не хочу напоминать о себе… У меня есть своя гордость и, пожалуй, свои причины, чтобы иметь ее… Если понадобятся мой опыт, мое суждение, мое имя, то мои единомышленники знают, где меня найти, пусть придут и попросят…

Он умолк, нервно жуя кончик сигары. А Стейнброкен, едва речь зашла о политике, с невозмутимым и непроницаемым видом принялся в сторонке протирать стекла очков, соблюдая приличествующий Финляндии полный нейтралитет. Меж тем Эга все еще не мог прийти в себя от удивления. Почему оно пало, почему пало правительство, когда у него в палатах большинство, в стране мир и покой, когда его поддерживает армия, благословляет церковь и финансирует Comptoir d'Escomte?..[143]

Гувариньо медленно погладил пальцами эспаньолку и изрек такое суждение:

— Кабинет министров исчерпал себя.

— Сгорел, как сальная свечка? — со смехом воскликнул Эга.

Граф замялся. Он бы не сказал, «как сальная свечка»… Сало предполагает ожирение, тупость… А у этого состава кабинета талантов было хоть отбавляй. Несомненно, среди них были недюжинные таланты…

— Вот так так! — вскричал Эга, всплескивая руками. — Изумительно! В нашей благословенной стране у всякого политика «огромный талант». Оппозиция всегда признает, что министры, которых она осыпает оскорблениями, несмотря на совершаемые ими нелепости, обладают «несравненным талантом»! С другой стороны, правящее большинство допускает, что оппозиция, которую оно обличает за сходные грехи, также полна «недюжинных талантов»! Впрочем, все сходятся в одном: в стране сплошная неразбериха. И вот вам сверхкомическое положение: страна, коей управляют с «огромным талантом», по общему мнению, управляется хуже всех в Европе! Я предлагаю: раз уж с талантами нам так не везет, надо бы хоть раз попробовать заменить их дураками!

Граф снисходительно-добродушно улыбался этим преувеличениям фантазера. А Карлос, желая быть любезным с Гувариньо, прервал Эгу и осведомился у графа, зажигая сигару от его сигары:

— Какой портфель вы предпочли бы, Гувариньо, если бы ваши друзья пришли к власти? Министра иностранных дел, разумеется?..

Граф жестом отверг это предположение. Мало вероятно, что его друзьям понадобится его политический опыт. К тому же он теперь посвятил себя в первую очередь вопросам образования и теоретическим вопросам. Он не знает также, позволят ли ему заботы о доме, его собственное здоровье и его привычки взять на себя бремя власти. И уж во всяком случае, пост министра иностранных дел его не прельщает…

— Нет, никогда! — продолжал он весьма проникновенно. — Чтобы министру иностранных дел говорить в Европе в полный голос, необходимо иметь за спиной армию в двести тысяч человек и эскадру миноносцев. Мы же, к сожалению, слабы… А я не гожусь на второстепенные роли, чтобы какой-нибудь Бисмарк или Гладстон заявлял мне: «Следует делать так, а не эдак!» Не правда ли, Стенброкен?

Посол закашлялся и пробормотал:

— Certainement… C'est tres grave… C'est excessivement grave…[144]

Тогда Эга объявил, что граф с его географическими познаниями и интересом к Африке был бы умелым, великодушным и прозорливым министром заморских территорий…

Граф просиял и покраснел от удовольствия.

— Да, пожалуй… Скажу вам, дорогой Эга, в колониях мы уже многого добились… Рабы освобождены; им привиты начатки христианской морали; организована таможенная служба… В общем, главное уже сделано. Однако кое-что нуждается в завершении… Например, в Луанде… Я упомяну о мелочи, об очередном шажке на пути прогресса. В Луанде надо во что бы то ни стало создать свой, постоянный театр, еще один рассадник цивилизации!

В эту минуту слуга доложил Карлосу, что сеньор Кружес ждет внизу. Друзья тотчас спустились в вестибюль.

— Этот Гувариньо глуп до невероятности! — воскликнул Эга, спускаясь по лестнице.

— А ведь он, — заметил Карлос с бесконечным презрением светского человека, — еще один из лучших наших политиков. Если хорошенько поразмыслить и принять во внимание все, вплоть до его нижнего белья, он, может быть, даже самый лучший!

Кружеса они встретили у входа, с папиросой; на нем был светлый редингот. Карлос первым делом попросил его вернуться домой и сменить светлый редингот на черный. У маэстро округлились глаза.

— Нам предстоит ужин?

— Похороны.

И вкратце, не упоминая о Марии, они рассказали маэстро о пасквиле Дамазо в газете «Рог Дьявола», тираж которой они уничтожили и потому не могут показать ему этот грязный листок, где помещена мерзкая статейка с оскорблениями в адрес Карлоса, из которых самое мягкое — «негодяй». Поэтому Эга и он, Кружес, пойдут к Дамазо требовать у него чести или жизни.

— Хорошо, — проворчал маэстро. — А что я должен делать?.. Я в этом ничего не смыслю.

— Для начала, — объяснил Эга, — ты должен пойти надеть черный редингот и нахмурить брови. Потом отправишься со мной к Дамазо; не говори ничего; называй Дамазо «ваша милость»; одобряй все, что я предложу; не переставай хмурить брови и не снимай редингота…

Без лишних слов Кружес повернулся и пошел облечься в черное и принять мрачно-церемонный вид. Но, уже выходя на улицу, вспомнил:

— Послушай, Карлос, я спрашивал относительно квартиры. Бельэтаж свободен, там только что сменили обои…

— Благодарю. Иди же скорей и прими мрачный вид!..

Маэстро все еще медлил, когда перед Клубом кучер на всем скаку осадил лошадей. Из экипажа выскочил Телес да Гама и, держась за ручку дверцы, крикнул друзьям:

— Гувариньо там, наверху?

— Там… Что-нибудь новенькое?

— Правительство пало. Приглашен Са Нунес!

И бегом бросился внутрь. Карлос и Эга не спеша направились к дому Кружеса. Окна бельэтажа были открыты и незашторены. Карлос, подняв глаза, вспомнил тот день, когда он после скачек приехал в коляске из Белена, чтобы взглянуть на эти окна; тогда смеркалось, сквозь закрытые шторы пробивался лучик света, и он смотрел на него, как на недоступную звезду… Как все с тех пор изменилось!

Карлос с Эгой вновь вернулись к Клубу. Как раз в эту минуту Гувариньо и Телес поспешно садились в ожидавший их экипаж. Эга всплеснул руками:

— Наш Гувариньо едет бороться за власть, чтобы затем поставить в пустыне «Даму с камелиями»! Боже, смилуйся над нами!

Но вот наконец появился Кружес в цилиндре и парадном рединготе, в новых лакированных ботинках. Все трое втиснулись в наемную коляску. Карлос решил сопровождать их до дома Дамазо. А поскольку он хотел поспеть к обеду в Оливаес, он подождет их в саду Звезды, рядом с оркестровой беседкой, чтобы узнать, чем кончился «набег».

— Нагоните на него страху и не давайте ему опомниться!

Дамазо обитал в старом одноэтажном особнячке с огромными зелеными воротами, от которых к дому тянулась проволока колокольчика; тот звякнул уныло, как в монастыре; друзьям пришлось долго ждать, пока не показался, шаркая шлепанцами, неотесанный галисиец, которого Дамазо ныне (не подражая более Карлосу и пышности «Букетика») уже не истязал, заставляя носить жесткие лакированные ботинки. Из патио небольшая дверь выходила в залитый солнцем сад, где валялись груды ящиков, пустых бутылок и всякого мусора.

Галисиец, тотчас узнавший сеньора Эгу, провел их по устланной циновками лестнице в просторный, темный, пахнувший плесенью коридор. Затем, шлепая туфлями, побежал дальше по коридору: там из полуоткрытой двери падал свет. Через мгновение оттуда донесся крик Дамазо:

— Эга, это вы? Да идите же сюда, дружище! Какого черта!.. Я одеваюсь…

Смущенный столь фамильярными и дружественными призывами, Эга громко и торжественно ответил из полутьмы коридора:

— Не беспокойтесь, мы подождем…

Дамазо настаивал, подойдя к дверям без сюртука и пристегивая подтяжки к брюкам:

— Да что вы, входите! Какого черта, я вас не стесняюсь и я уже в брюках!

— Здесь со мной официальное лицо, — крикнул Эга, чтобы покончить с неуместной настойчивостью Дамазо.

Дверь в комнату закрылась, галисиец пошел открывать гостиную. Она была устлана точно таким же ковром, какой украшал апартаменты Карлоса в «Букетике». И повсюду виднелись следы былой дружбы Дамазо с Карлосом; портрет Карлоса верхом на лошади; красивая фаянсовая шкатулка, расписанная цветами; одно из индийских покрывал сеньор Медейро — белое с зеленым: Карлос когда-то сам набросил его на фортепьяно и заколол булавками; а на испанском бюро, под стеклянным колпаком, — атласная женская туфелька, новенькая, которую Дамазо купил в Синтре, услышав однажды, как Карлос сказал: «В доме холостяка должна храниться в укромном месте какая-нибудь любовная реликвия…

Над этими намеками на шик, спешно привнесенными в обстановку под влиянием Карлоса, кичливо возвышалась массивная мебель Салседе-отца — красного дерева, обитая голубым бархатом; мраморная консоль, где стояли золоченые бронзовые часы с изображением Дианы, ласкающей борзую; большое дорогое зеркало, чья рама придерживала веерообразно расположенные визитные карточки, фотографии певиц, приглашения на soirees. Кружес погрузился в их рассматривание, но тут в коридоре послышались бодрые шаги Дамазо. Маэстро тотчас подбежал к Эге и стал с ним рядом у бархатного канапе, застывший, неподвижный, с цилиндром в руке.

Завидев его, Дамазо, застегнувший на все пуговицы синий редингот с камелией в петлице, с радостной улыбкой воздел руки:

— Так это и есть официальное лицо? Чего только вы не придумаете! А я-то натянул редингот… И даже чуть было не нацепил орденский знак…

Эга весьма сурово прервал его:

— Кружес, разумеется, не посторонний человек, Дамазо. Но дело, которое привело нас сюда, — деликатное и серьезное.

Дамазо вытаращил глаза, обратив наконец внимание на странные манеры своих друзей: оба в черном и держатся сухо и торжественно. Он отступил, и улыбка на его лице погасла.

— Что за чертовщина? Вы садитесь, садитесь, пожалуйста…

Голос у него пресекся. Присев на краешек низкой тахты возле богато инкрустированного стола, он положил руки на колени и застыл в тревожном ожидании.

— Мы пришли сюда, — начал Эга, — от имени нашего друга Карлоса да Майа…

Краска внезапно залила круглое лицо Дамазо до корней завитых щипцами волос. Он задохнулся, изумленный, и, не находя слов, с глупым видом тер себе колени, Эга продолжал, выпрямившись на канапе и чеканя каждый слог:

— Наш друг Карлос да Майа возмущен тем, что вы, Дамазо, написали — или, вернее, заказали и напечатали — статью в «Роге Дьявола», крайне оскорбительную для него и для знакомой ему дамы…

— Я, в «Роге»? — пролепетал Дамазо. — В каком «Роге»? Никогда я не писал в газеты, слава господу! Вот тебе на — в «Роге»!..

Эга с полным хладнокровием вытащил из кармана бумаги и разложил их перед Дамазо по одной на столе поверх великолепного экземпляра Библии с иллюстрациями Доре.

— Вот ваше письмо Палме-Жеребцу с наброском статьи… Вот также написанный вашей рукой список лиц, которым надо было разослать «Рог», — от его величества короля до певицы Фанчелли… Кроме того, Палма во всем нам признался. Вы, Дамазо, не только вдохновитель, но и фактический автор статьи… Наш друг Карлос да Майа как оскорбленный требует, натурально, удовлетворения в поединке…

Дамазо так резко вскочил с тахты, что Эга невольно отступил — в опасении, как бы тот на него не набросился. Но Дамазо выбежал на середину гостиной, закатывая глаза и воздевая дрожащие руки:

— Карлос посылает мне вызов? Мне?.. Что я ему сделал? Вот он так вправду сыграл со мной скверную шутку!.. Именно он, вы же знаете, что он!..

И он стал оправдываться, захлебываясь словами, бия себя кулаком в грудь, со слезами на глазах. Это Карлос, Карлос его оскорбил, причем смертельно! Всю зиму Карлос не давал ему покоя, прося представить его шикарной бразильянке, приехавшей из Парижа и уже строившей ему, Дамазо, глазки… И он по простоте душевной пообещал: «Подожди, при первом же удобном случае я тебя ей представлю!» И что же, господа, делает Карлос? Воспользовавшись горем Дамазо, смертью его дядюшки и тем, что Дамазо вынужден был уехать из Лиссабона на похороны, Карлос проникает в дом бразильянки… И своими интригами добивается того, что несчастная дама вынуждена отказать от дома ему, Дамазо, который был близким другом ее мужа, был с ним на «ты»! Черт побери! Это он, Дамазо, должен был вызвать Карлоса! Но он этого не сделал! Проявил благоразумие, не желая скандала прежде всего ради спокойствия сеньора Афонсо Майа… Он осуждал Карлоса, это верно… Но только в Клубе, в Гаванском Доме, в тесном кругу друзей… А Карлос, оказывается, вот что ему преподнес!

— Послать мне вызов, мне! Мне, которого знают все на свете!..

Он умолк, задохнувшись. А Эга, подняв руку, мягко заметил, что они отклонились от сути обсуждаемого вопроса. Дамазо задумал, набросал и оплатил статью в «Роге». Этого он не отрицает и не может отрицать: доказательства перед ним на столе и, кроме того, другая сторона располагает признанием Палмы…

— Ах он бессовестный! — вскричал Дамазо в новом порыве возмущения, от которого он закружился, как обезумевший, по комнате, натыкаясь на стулья. — Ну и негодяй этот Палма! Уж с ним-то я потолкую!.. С Карлосом — это пустяки, уладим, мы все — воспитанные люди… А уж с Палмой — нет! Я рассчитаюсь с этим предателем! Человек, которому я то и дело давал по полфунта, по семь мильрейсов! И ужины, и экипажи! Этот вор попросил у Зеферино часы, якобы покрасоваться на крестинах, и тут же заложил их в ломбард!.. И мне подстроить такое!.. Да я его на куски разорву! Где вы его видели, Эга? Скажите мне где! Я сегодня же отыщу его и отстегаю хлыстом… Нет, предательства я не прощу никому!

Эга с терпеливым спокойствием человека, знающего, что жертва никуда от него не денется, снова напомнил о бесполезности лишних слов:

— Так мы никогда не кончим, Дамазо… Речь идет о том, что вы, Дамазо, оскорбили Карлоса да Майа и должны либо публично отказаться от своих оскорбительных слов, либо дать удовлетворение в поединке…

Но Дамазо, не слушая его, в отчаянии взывал к Кружесу, который продолжал сидеть на бархатном канапе с испуганным и страдальческим видом, полируя один о другой свои новые лакированные ботинки.

— Ах, Карлос! И он еще называл себя моим близким другом! Человек, для которого я был готов на все! Даже переписывал ему статьи… Вы же знаете, Кружес. Ну скажите, скажите же что-нибудь! Неужели вы все против меня?.. Я ведь даже ездил в таможню за его багажом…

Маэстро покраснел и опустил глаза — он чувствовал себя бесконечно несчастным. Наконец Эга, которому надоела эта игра, решительно объявил:

— Вот что, Дамазо: или вы берете свои слова обратно, или деретесь!

— Взять обратно? — заикаясь, еле выговорил Дамазо, весь дрожа и напрягаясь в жалкой попытке сохранить достоинство. — И какие слова? Еще чего! Хорошенькое дело! Я не из тех, кто берет свои слова обратно!

— Прекрасно, значит, вы деретесь…

Дамазо отшатнулся в растерянности:

— Как это дерусь? Я не из тех, кто дерется. Разве что на кулаках. Пусть приходит, я его не боюсь, я его одолею…

Мелкими шажками, как все толстяки, он метался по ковру, потрясая поднятыми кулаками. Пусть Карлос придет, он его отделает. Ему еще только недостает драться на дуэли!.. К тому же дуэли в Португалии всегда кончаются фарсом!

Эга, сделав вид, будто миссия его закончена, застегнул редингот и собрал бумаги, разложенные на Библии. Потом преспокойно объявил последнее, на что был уполномочен. Поскольку сеньор Дамазо Салседе отказывается дать удовлетворение с оружием в руках, Карлос да Майа предупреждает его, что, где бы он его ни встретил, будь то на улице или в театре, он плюнет ему в лицо…

— Плюнет мне в лицо! — завопил тот, побледнев и отступив на шаг, словно плевок уже настигал его.

И вдруг в панике, обливаясь потом, Дамазо бросился к Эге, схватил его за руки и, задыхаясь, воскликнул:

— Послушай, Жоан, о Жоан, ты же мой друг, ради нашей дружбы помоги мне выпутаться из этой передряги!

Эга был великодушен. Оторвав Дамазо от себя, он мягко усадил его в кресло и, чтобы успокоить, дружески похлопал по плечу. Потом сказал, что, если уж Дамазо взывает к его дружбе, он будет говорить не как секундант Карлоса, суровый по необходимости, а как старый приятель Дамазо, памятуя о временах, когда они встречались в доме Коэнов и на «Вилле Бальзак». Другу Дамазо нужен совет? Что ж, пусть он подпишет письмо, подтверждающее, что все написанное им в «Роге» о сеньоре Карлосе да Майа и некой даме — плод пустого досужего измышления. Лишь это может его спасти. Иначе Карлос встретит его на Шиадо или в Сан-Карлосе и плюнет ему в лицо. А если уж такая беда приключится, тогда дорогому Дамазозиньо, дабы весь Лиссабон не указывал на него пальцем, именуя презренным трусом, придется драться с Карлосом на шпагах или пистолетах…

— И тогда вы заранее можете считать себя покойником.

Дамазо слушал, утонув в бархатном кресле и глядя на Эгу с неописуемо глупым выражением лица. Потом медленно простер к нему руки и пробормотал из бездны охватившего его ужаса:

— Хорошо, я подпишу, Жоан, я подпишу…

— И прекрасно сделаете… Дайте мне лист бумаги. Вы сейчас взволнованны, я сам напишу как надо.

Дамазо встал — ноги его не слушались — и обвел гостиную пустым и бессмысленным взглядом:

— Почтовую бумагу? Это будет письмо?

— Разумеется, письмо Карлосу!

Тяжелые и неверные шаги несчастного стихли наконец в темном коридоре.

— Бедняжка! — сочувственно вздохнул Кружес, дотрагиваясь до своих сверкающих ботинок.

Эга строго цыкнул на него. Дамазо вернулся и принес роскошную бумагу с монограммой и короной. Дабы сокрыть в тиши и тайне горестное отречение, он задернул портьеру, и широкая полоса бархата, развернувшись, явила герб Салседе, на котором были изображены лев, башня замка, рука с мечом, а внизу, золотыми буквами, — грозный девиз: «Я могуч!» Эга тотчас очистил от книг стол, сел, размашисто написал на листе дату и адрес Дамазо…

— Я напишу черновик, а вы потом перепишете…

— Хорошо, — простонал Дамазо, снова плюхнувшись в кресло и вытирая платком шею и лицо.

Эга меж тем писал медленно, с наслаждением. И в смущавшей его тишине Кружес, не выдержав, встал и проковылял к зеркалу, где пестрела целая гирлянда карточек и фотографий. В них воплощалось светское тщеславие Дамазо, ведь они свидетельствовали о «настоящем шике», который составлял главную страсть его жизни: визитные карточки титулованных лиц, фотографии певичек, приглашения на бал, билеты на ипподром, дипломы члена Морского клуба, Жокей-клуба, клуба Стрелков голубей, даже вырезки из газет, где сообщалось о днях рождения, отъездах и прибытиях сеньора Салседе, «одного из наших выдающихся спортсменов».

Несчастный «спортсмен»! Листок бумаги, который исписывал Эга, мало-помалу нагонял на него тоскливый страх. Святый боже! Зачем все эти церемонии в письме Карлосу, с которым он был так дружен? Довольно было бы и одной строчки: «Дорогой Карлос, не сердись, прости, это была шутка». Так нет же! Целая страница мелким почерком, да еще со вставками между строк! Вот Эга переворачивает лист, обмакивает перо, видно, стекающим с него унизительным фразам не будет конца! Дамазо не удержался и потянулся через стол к бумаге:

— Послушай, Эга, правда письмо не будет опубликовано?

Эга подумал, держа перо в воздухе:

— Пожалуй, нет… Я даже уверен, что нет. Карлоса смягчит ваше раскаяние, и он, разумеется, положит письмо в ящик стола и забудет о нем.

Дамазо вздохнул с облегчением. Слава богу! Так-то лучше между друзьями! А что до раскаяния, он и сам хотел его проявить! Статья и в самом деле глупость… Да что поделаешь? Когда дело касается женщин, он всегда такой: ярится, как лев…

Он стал обмахиваться платком, успокаиваясь и мало-помалу вновь обретая вкус к жизни. Наконец, он даже закурил сигару, бесшумно встал и подошел к Кружесу, который, ковыляя по гостиной и разглядывая достопримечательности, задержался у фортепьяно с разложенными на нем нотами.

— Ну как, Кружес, сочинили что-нибудь новенькое?

Кружес, красный как рак, промычал, что не сочинил ничего.

Дамазо постоял минуту с ним рядом, жуя сигару. Затем, бросив тревожный взгляд на стол, где Эга все продолжал писать, пробормотал над плечом маэстро:

— Ну и в переплет я попал! Если бы мы не были друзьями… Я бы не отступил! Но вы понимаете, если этим письмом все будет улажено и если Карлос положит его в ящик…

Тут Эга поднялся из-за стола и с листом в руке медленно подошел к Дамазо, просматривая написанное.

— Прекрасно, это все уладит! — воскликнул он, дочитав бумагу. — Документ составлен в виде письма Карлосу, так лучше всего. Вы перепишете и подпишетесь. Вот послушайте: «Ваша милость сеньор…» Понятно, вы обращаетесь к нему «ваша милость» — это документ, касающийся чести… «Ваша милость сеньор… Поскольку Ваша милость через посредство Ваших друзей Жоана да Эги и Виторино Кружеса изволили выразить возмущение, вызванное у Вас некой статьей в газете «Рог Дьявола», черновик которой написал я и я же способствовал ее публикации, то честно и открыто заявляю Вашей милости и признаю, что эта статья содержит сплошь ни с чем не сообразные лживые измышления; единственным оправданием моим может служить лишь то, что написал я ее и послал в редакцию в состоянии полного опьянения…»

Эга остановился. И обратился не к Дамазо, который от изумления даже выронил на ковер сигару, а к Кружесу:

— Ты, возможно, находишь, что сказано слишком сильно?.. Но я так написал потому, что это — единственный способ спасти достоинство нашего Дамазо.

И Эга принялся развивать свою мысль, доказывая, насколько она великодушна и удачна, в то время как опешивший Дамазо подбирал с ковра сигару. Ни Карлос, ни сам Эга не желают, чтобы Дамазо в письме (которое может получить огласку) объявил, что «клеветал оттого, что он — клеветник». Стало быть, нужно изыскать для этой клеветы какую-нибудь случайную, не зависящую от воли человека причину, которая сняла бы с него всякую ответственность за свои поступки. А когда речь идет о светском и женолюбивом молодом человеке, то лучше всего сказать, что он был пьян!.. Ничего постыдного в этом нет… И сам Карлос, и все присутствующие, люди порядочные и воспитанные, напивались, и не раз! Не говоря уже о древних римлянах, у которых пьянство считалось элементом гигиены и атрибутом роскоши, разве мало великих людей в Истории любили выпить? В Англии это считалось таким шиком, что Питт, Фокс и другие никогда не выступали в палате общин, не набравшись до краев. А Мюссе, например, — вот уж пьяница! Да и везде — в Истории, Литературе, Политике — повсюду конца нет попойкам… Стало быть, как только Дамазо объяснит, что был пьян, честь его спасена. Он — порядочный человек, который просто перебрал и позволил себе бестактность… Только и всего!

— Разве не так, Кружес?

— Да, вероятно, он был пьян, — робко прошептал маэстро.

— А вы как думаете, Дамазо? Скажите откровенно.

— Да, я был пьян, — пролепетал несчастный.

Эга тотчас продолжил чтение: «Теперь, когда я очнулся, я признаю и заявляю, как всегда признавал и заявлял, что Ваша милость — в высшей степени благородный человек; и другие лица, коих я в состоянии опьянения осмелился обливать грязью, на самом деле заслуживают лишь всяческого почитания и похвал. И еще заявляю, что если случайно я вновь оброню хоть одно слово, оскорбительное для Вашей милости, то прошу Вашу милость и всех, кто его услышит, полагать все сказанное подобной же бессмысленной болтовней под воздействием винных паров, ибо из-за порока, распространенного в нашем роду, мне нередко случается оказываться в состоянии сильного опьянения… С полным уважением к Вашей милости и т. д. …» Тут Эга повернулся на каблуках, положил черновик на стол и, прикурив от сигары Дамазо, дружески и добродушно пояснил, зачем понадобилось это признание в неизлечимом пьянстве и болтливости. Это опять же вызвано желанием оградить спокойствие «нашего Дамазо». Приписав все неосторожные поступки, которые он еще может совершить, наследственной невоздержанности, в которой он столь же мало виноват, как и в том, что он маленький и толстый, Дамазо навсегда освободится от возможных неудовольствий со стороны Карлоса…

— На вас, Дамазо, находит стих, вы словоохотливы… Однажды вы забудетесь, и в Клубе или во время театрального разъезда у вас невольно вырвется словечко против Карлоса. Без этой предосторожности все может начаться сначала: плевок в лицо, дуэль… А тут вы обретаете то, чего жаждут столь многие в нашем девятнадцатом веке, — безответственность!.. И для семьи вашей нет никакого позора, ведь у вас нет семьи. Одним словом, вы согласны?

Бедняга Дамазо слушал его подавленный; он нервничал, не понимая громких фраз о врожденном пороке и XIX веке. Но им владело лишь одно желание: покончить с этим, возвратиться в свой спокойный мирок, где нет ни рапир, ни плевков в лицо. Он бессильно пожал плечами:

— Ну что я могу сделать? Лишь бы не было разговоров…

И Дамазо сел к столу, вставил новое перо в ручку, выбрал лист бумаги, на котором монограмма сияла поярче, и начал переписывать письмо своим каллиграфическим почерком, с нажимом, так четко, будто это гравюра на стали.

Тем временем Эга, расстегнув редингот и пыхая сигарой, прохаживался вокруг стола, ревниво следя за строчками, выводимыми умелой рукой Дамазо, украшенной массивным кольцом с гербом. Вдруг Эга насторожился: Дамазо перестал писать и перо его замерло в воздухе. Черт бы его побрал! Чего доброго, в этом тучном теле поднялся со дна последний остаток достоинства и призвал к бунту?.. Но тот поднял на него помутневшие глаза:

— «Опьянение» пишется через «я» или через «е»?

— Через «я», Дамазо, через «я», — ласково отозвался Эга. — Превосходно получается… А какой у вас красивый почерк, дружище!

Несчастный обрадовался похвале и окинул взглядом плоды собственных усилий, искренне гордясь своим редким дарованием.

Когда письмо было переписано, Эга сличил его с черновиком и расставил знаки препинания. Надо, чтобы документ выглядел как можно шикарнее.

— Кто ваш нотариус, Дамазо?

— Нунес с улицы Золота… А что?

— О, ничего особенного. В подобных случаях всегда следует осведомиться… Чистая формальность… Что ж, друзья, письмецо получилось на славу: какая бумага, какой почерк, какой стиль!

Эга вложил листок в конверт, на котором красовался девиз: «Я — могуч!», и бережно опустил его во внутренний карман редингота. Затем, взявшись за шляпу, он дружески-фамильярно похлопал Дамазо по плечу:

— Что ж, Дамазо, поздравим друг друга! Ведь дело могло кончиться вне этих стен страшным кровопролитием! А так — одно удовольствие… Ну, прощайте… Не провожайте нас… Самые шикарные званые вечера по понедельникам, не так ли? И кого там только не бывает, верно? А вы туда не ходите, дружище… Прощайте!

Но Дамазо все же проводил их по коридору, необычно молчаливый, поникший и унылый. На лестничной площадке он задержал Эгу и высказал еще одно опасение:

— Письмо никому не будет показано, правда, Эга?

Эга пожал плечами. Документ принадлежит Карлосу… Но Дамазо знает — Карлос такой превосходный, такой великодушный человек!

Неуверенность, которая продолжала грызть душу Дамазо, исторгла из груди его вздох:

— И этого человека я звал своим другом!

— Жизнь полна разочарований, дорогой Дамазо, — заметил Эга, весело сбегая по ступенькам.

Когда экипаж остановился у сада Звезды, Карлос в нетерпении уже ожидал друзей у железных ворот: он опаздывал в «Берлогу» к обеду. Он тут же сел в экипаж, потеснив маэстро, и крикнул кучеру, чтобы гнал к Лорето.

— Ну что, сеньоры, будет кровопускание?

— У нас есть кое-что получше! — закричал Эга в грохоте колес, доставая конверт.

Карлос прочел письмо Дамазо. И был несказанно удивлен:

— Невероятно!.. Это унижает весь род человеческий!

— Дамазо — не весь род человеческий, — возразил Эга. — Какого черта ты еще ждал от него? Что он будет драться?

— Не знаю, но мне жаль его… Что мы будем делать с этим письмом?

Эга считал, что публиковать его не надо: оно возбудит любопытство, поползут слухи о статье в «Роге» и разразится тот самый скандал, который они замяли с помощью тридцати фунтов. Но надо сохранить письмо для устрашения Дамазо, чтобы утихомирить и обезвредить его на долгие годы.

— Ну что ж, — сказал Карлос, — я отомщен вполне, даже более того. Оставь письмо себе, оно — твое произведение, и делай с ним что хочешь…

Эга с удовольствием спрятал письмо, а Карлос, хлопнув маэстро по колену, спросил, как он держался, выполняя миссию чести.

— Хуже не придумаешь, — закричал Эга. — Не мог скрыть жалости и вел себя отнюдь не как мы уговаривались: хотел сесть за фортепьяно, без конца возился со своими ботинками…

— Еще бы! — воскликнул Кружес, вздыхая наконец с облегчением. — Вы же велели одеться поторжественней, вот я и мучился в новых лаковых ботинках: еле вытерпел эту пытку!

Он поспешно стащил с ноги ботинок, и его бледное лицо отразило блаженство.

На другой день после обеда, когда юго-восточный ветер бросал в оконные стекла тяжелые капли дождя, Эга сидел в курительной в глубоком кресле, грея ноги у огня, и перечитывал письмо Дамазо. И мало-помалу в душе его пробудилась досада: столь потрясающее свидетельство человеческого малодушия, крайне любопытное для медицины и искусства, — и навсегда останется безвестным в темноте выдвижного ящика!.. Сколь поистине грандиозный эффект произвело бы это признание «нашего выдающегося спортсмена», появись оно в один прекрасный день в «Иллюстрированной газете» или в новой «Вечерней газете» в рубрике «Светская хроника» под заголовком «Вопрос чести»! Вот был бы урок справедливости, преподанный общественной морали!

Все лето, точнее — со времени пребывания в Синтре, Эга ненавидел Дамазо за то, что тот — любовник Ракели, за то, что ради этого толстозадого дурака она навек забыла и «Виллу Бальзак», и утренние часы на черном атласном покрывале, и его нежные поцелуи, и стихи Мюссе, которые он ей читал, и все поэтическое очарование их любви. День ото дня Дамазо становился все более невыносим Эге: его сияюще-хвастливый вид избранника, вид собственника, когда он прогуливался в обществе Ракели по улицам Синтры в белом фланелевом костюме; секреты, которые он вечно нашептывал ей на ухо; небрежность, с которой он, проходя мимо, указывал ей на него, Эгу… Ненависть Эги достигла предела, и он без конца размышлял, как лучше отомстить Дамазо: избить, оскорбить, осмеять — лишь бы выставить сеньора Салседе в глазах Ракели презренным ничтожеством, пустым и плоским, как лопнувший шар…

А теперь провидение дало ему в руки письмо, в котором его враг торжественно провозглашает себя пьяницей. «Я — пьяница, я всегда пьян»! Так пишет на бумаге с золотой монограммой этот самый сеньор Салседе, поджав хвост и пресмыкаясь перед занесенной над ним палкой, как нашкодивший пес!.. Ни одна женщина такого не стерпит. Неужели же надо похоронить столь неопровержимое доказательство на дне ящика стола?

К сожалению, опубликовать письмо в «Иллюстрированной газете» или в «Вечерней газете» нельзя — это повредит Карлосу. Но почему бы не показать его «по секрету» как психологическую диковинку Крафту, маркизу, Телесу, Гувариньо, кузену Коэна? Можно даже доверить копию Тавейре, а тот, все еще держа зло на Дамазо из-за ссоры в заведении Толстой Лолы, побежит читать его, тоже «по секрету», в Гаванский Дом, в бильярдную Клуба, к Силве, за кулисы театра-варьете… Не пройдет и недели, как сеньора дона Ракел неизбежно узнает, что избранник ее сердца, по его собственному признанию, — клеветник и пьяница!.. Великолепно!..

Столь великолепно, что Эга, отбросив все сомнения, отправился наверх переписывать письмо. Но едва он успел сесть за стол, как вошел слуга с телеграммой от Афонсо да Майа, возвещавшей о его прибытии на следующий день в «Букетик». Эге пришлось выйти и телеграфировать об этом Карлосу в Оливаес.

Карлос приехал в тот же вечер, к ночи, продрогший, с большим багажом, — он окончательно покинул Оливаес. Мария Эдуарда также вернулась в Лиссабон, в квартиру на улице Святого Франциска, заново отделанную под надзором мамаши Кружеса и снятую Карлосом на сей раз на полгода. Карлос выглядел огорченным, ему жаль было расставаться с «Берлогой». После ужина, сидя с Эгой у камина и куря сигару, он без конца вспоминал проведенные там веселые деньки, свой домик, утреннее купанье в большой бочке, праздник бога Чи, гитаристов, привезенных маркизом, долгие беседы за кофе при открытых окнах, когда вокруг зажженных ламп вились мотыльки… Оба надолго замолчали, задумчиво глядя на огонь и слушая, как снаружи, под зимним ветром, струи дождя хлестали в оконные стекла в безмолвии ночной тьмы.

— Сегодня я в последний раз прошелся по саду, — сказал Карлос, — на деревьях не было уже ни листика… А тебе глубокой осенью не бывает грустно?

— Еще как! — мрачно проронил Эга.

Назавтра, ясным белым утром, Эга и Карлос, не выспавшиеся, дрожа от холода, вышли из экипажа у вокзала Санта-Аполония. Поезд только что прибыл; они сразу увидели среди шумных пассажиров, вытекавших из открытых вагонных дверей, Афонсо в его старом плаще с бархатным воротником; опираясь на трость, он отбивался от окруживших его людей в фуражках с галунами, наперебой предлагавших ему отель «Террейренсе» или «Золотую голубку». За ним стоял месье Антуан, повар-француз, в цилиндре и с корзиной, в которой путешествовал Преподобный Бонифасио.

Карлос и Эга отметили про себя, что Афонсо постарел и погрузнел. Однако, обнимаясь с ним, не преминули похвалить его патриархальную крепость. Старик пожал плечами и пожаловался, что с конца лета у него бывали головокружения и приступы слабости…

— Ну, а вы-то оба выглядите великолепно! — добавил Афонсо, снова обнимая Карлоса и улыбаясь Эге. — И что за неблагодарность с твоей стороны, Джон, — все лето просидеть здесь и ни разу меня не навестить… Чем ты был занят? Чем вы оба заняты?

— Тысячью дел! — ответил Эга. — Планы, идеи, замыслы… К примеру, собираемся издавать просветительский журнал мощностью в тысячу лошадиных сил!.. За завтраком мы расскажем вам обо всем подробно.

За завтраком они и в самом деле только и говорили что о журнале, чтобы как-то оправдать свое пребывание в Лиссабоне, причем говорили так, будто журнал вот-вот начнет выходить, а в редакции лежат готовые для печати статьи; и они описывали старику направление журнала, критические идеи, которыми журнал будет руководствоваться… Эга уже подготовил труд для первого номера — «Столица португальцев». Карлос задумал серию очерков на английский манер под заголовком: «Почему у нас провалилась конституционная система». Афонсо слушал, восторгаясь их великими замыслами, и выразил желание участвовать в этом предприятии, финансируя его… По мнению Эги, сеньор Афонсо должен был и сам появиться на страницах будущего журнала, сказать свое слово на основе своих познаний и опыта. Старик в ответ рассмеялся. Куда там! Писать в журнале ему, для которого всегда было мукой написать письмо управляющему! К тому же все, что он может сказать отечеству, основываясь на собственном опыте, сведется к трем кратким советам, к трем фразам: политикам — «поменьше либерализма, побольше характера»; литераторам — «поменьше краснобайства, побольше мысли», а всем гражданам вообще — «поменьше прогресса, побольше нравственности».

Эга пришел в восторг! Вот они, истинные черты духовного обновления, ради которого они и затеяли журнал! Эти слова надо взять как символический девиз, написать их готическими буквами по фронтиспису, ибо Эга желал, чтобы их журнал был оригинальным во всем, начиная с обложки. И разговор пошел о внешнем виде журнала: Карлос хотел, чтобы обложка была голубая в стиле ренессанс, а Эга настаивал на точной копии «Обозрения Старого и Нового света», только более светлой, канареечного оттенка. Их воображение, подстегиваемое южным темпераментом, разыгралось, и теперь уже не только ради Афонсо да Майа смутная идея обретала различимые формы.

Карлос с загоревшимся взглядом восклицал, обращаясь к Эге:

— Шутки в сторону. Надо немедленно позаботиться о помещении для редакции!

— Да, да! И о мебели, и о типографских машинах! — вторил ему Эга.

Все утро они просидели в кабинете Афонсо с бумагой и карандашом, трудясь над списком будущих сотрудников. Но сразу же возникли разногласия. Кого из писателей Карлос ни предлагал, Эге они не нравились, ибо их стилю недоставало изящества и парнасского духа, в то время как задуманный журнал должен стать идеальным воплощением сих литературных достоинств. Карлосу некоторые литераторы также представлялись неподходящими, правда, он не мог признаться Эге, что не подходят они исключительно из-за невоспитанности и дурно сшитых костюмов…

Однако в одном вопросе они были единодушны: помещение редакции будет обставлено роскошно; диваны из врачебного кабинета Карлоса, кое-какие вещицы из «Берлоги», а над входом, возле которого будет красоваться швейцар в ливрее, — черная полированная доска с крупными золотыми буквами: «Португальское обозрение». Карлос улыбался и потирал руки, предвкушая, как обрадуется Мария, когда узнает об этом решении, которое, как ей того хотелось, положит начало его деятельности в новом очаге общественной мысли. А Эга уже видел журнал в обложке канареечного цвета на прилавках книжных магазинов, представлял, как его обсуждают на soirees y Гувариньо, как его не без опасения перелистывают политики, члены палаты.

— Нынче зимой Лиссабон у нас зашевелится, сеньор Афонсо да Майа! — крикнул Эга, воздевая руки к самому потолку.

Счастливее всех был старик.

После ужина Карлос попросил Эгу поехать с ним на улицу Святого Франциска (куда Мария перебралась в то же утро), дабы возвестить о начале великого дела. Но у подъезда они увидели повозку, с которой сгружали чемоданы; Домингос, помогавший возчикам, сообщил, что сеньора только что села ужинать, пристроившись на краешке стола, не застеленного скатертью. При таком беспорядке в доме Эга подниматься не захотел.

— До свидания, — сказал он Карлосу. — Пойду-ка разыщу Симона Кравейро и поговорю с ним относительно «Обозрения».

Он не спеша прошелся по Шиадо, просмотрел телеграфные сообщения в агентстве «Гавас». На углу улицы Нова-да-Триндаде какой-то охрипший субъект в длинном пальто предложил ему «билетик». Неподалеку, в тени отеля «Альянс», слышались другие голоса:

— Билеты в Жиназио! Совсем недорого! Билеты в Жиназио! Кому билет в Жиназио?

Беспрестанно подъезжали экипажи с ливрейными кучерами. Жиназио празднично сиял огнями газовых рожков. Эга нос к носу столкнулся с Крафтом, подходившим к театру со стороны Лорето, в белом галстуке и с цветком в петлице.

— Что тут творится?

— Какой-то благотворительный праздник, — ответил Крафт. — Дамы устраивают, мне прислала билет баронесса д'Алвин… Пойдемте туда, поможете мне тащить на Голгофу крест милосердия.

Эга, рассчитывая пофлиртовать с баронессой, тотчас купил билет. В вестибюле Жиназио они встретили Тавейру, который прохаживался в одиночестве и курил, дожидаясь конца первой комедии под названием «Запретный плод». Тогда Крафт предложил пойти в буфет и выпить рома.

— Ну что там с кабинетом министров? — спросил он, как только они уселись за столик в углу зала.

Тавейра не знал. Все эти два долгих дня плелись ужасные интриги. Гувариньо домогается портфеля министра общественных работ, Видейра — тоже. Рассказывают о страшном скандале из-за синдикатов в резиденции премьер-министра Са Нунеса, который в конце концов хватил кулаком по столу и крикнул: «Тихо! Вы не на пикнике в Азамбуже!»

— Негодяй! — возмущенно воскликнул Эга.

Потом заговорили о «Букетике», о приезде Афонсо, о возвращении Карлоса к светской жизни. Крафт возблагодарил бога: этой зимой в Лиссабоне вновь будет цивилизованный дом с хорошим камином, где можно провести часок-другой за интеллектуальной беседой.

Глаза Тавейры заблестели:

— Говорят, будет еще один не менее привлекательный дом на улице Святого Франциска! Маркиз мне сказал. Мадам Мак-Грен будет принимать.

Крафт не знал, что она покинула «Берлогу».

— Сегодня вернулась в город, — сообщил Эга. — Вы до сих пор с ней не знакомы?.. Она очаровательна.

— Полагаю, что так.

Тавейра видел ее как-то мельком на Шиадо. Она показалась ему красавицей. И всегда прелестно одета.

— Она очаровательна, — повторил Эга.

Комедия закончилась, мужчины заполняли вестибюль, закуривали, шум понемногу нарастал. Эга, оставив Крафта и Тавейру в буфете, побежал в партер высматривать в ложе баронессу Алвин.

Едва он отодвинул портьеру и вставил в глаз монокль, как прямо перед собой увидел в ложе бенуара Ракел Коэн в черном платье, с огромным белым кружевным веером; в глубине ложи чернели густые бакенбарды ее супруга, а рядом с ней, облокотившись на бархат барьера и раздвинув в улыбке толстые губы, сидел Дамазо, пьяница Дамазо, во фраке, с крупной жемчужиной на манишке!

Эга опустился на край первого попавшегося кресла и в смущении, позабыв о баронессе, уставился на увешанный афишами занавес, поглаживая усы дрожащими пальцами.

Меж тем прозвенел звонок, публика не спеша возвращалась в партер. Какой-то толстый и хмурый господин, проходя на свое кресло, задел о колено Эги, другой — в светлых перчатках и приторно-вежливый — попросил разрешения пройти. Эга, бледный от волнения, ничего не слышал, ничего не понимал: взгляд его, поблуждав по залу, вновь остановился и застыл на ложе Ракели.

Он не встречал ее после Синтры, где порой видел издали, в светлом платье, среди зелени деревьев. И вот она перед ним, здесь, его Ракел, в черном платье с небольшим декольте, открывавшем безупречную белизну ее шеи, тщательно причесанная, совсем такая, какой она была в блаженные времена их встреч на «Вилле Бальзак». Такой он видел ее каждый вечер в театре, когда глядел на нее из глубины ложи Карлоса, прислонившись к переборке и тая от счастья. Тот же лорнет в золотой оправе, на золотой цепочке. Как будто немного побледнела, похудела, но все та же истома в глубоких, темных глазах, все тот же романтический облик полуувядшей лилии, и великолепные волосы по-прежнему ниспадают на плечи тяжелым каскадом; а когда-то эти волосы рассыпались под его руками по ее обнаженной спине. И под разноголосицу настраиваемых скрипок и шум незатихшего зала на Эгу постепенно нахлынула волна воспоминаний, от которых у него перехватило дыхание: широкое ложе на «Вилле Бальзак»; смех и поцелуи; куропатки, которыми они лакомились, сидя полураздетыми на краешке софы, и сладкая грусть вечеров, когда она тайком уходила, опустив вуаль, а он оставался в поэтическом полумраке комнаты, утомленный, напевая мотив из «Травиаты»…

— Вы позволите, сеньор Эга?

Тощий субъект с жидкой бородкой просил освободить его кресло. Эга смущенно встал, не узнав Соузу Нето. Занавес поднялся. У рампы слуга с метелкой из перьев под мышкой подмигивал партеру и злословил о своей хозяйке. Коэн стоял, заполняя собой половину ложи, и не спеша разглаживал бакенбарды холеной рукой, на которой сверкал бриллиант.

Тогда Эга с надменно-безразличным видом направил монокль на сцену. Слуга в испуге побежал на яростный зов колокольчика, а из-за кулис выскочила рассерженная мегера в зеленом капоте и чепце с бантом, отчаянно махая веером и бранясь с капризной девицей, которая топала ногой и взвизгивала: «А я буду любить вечно! Буду любить его вечно!»

Эга не мог удержаться и глянул краешком глаза на ложу: Ракел и Дамазо, склонившись друг к другу, как в Синтре, с улыбкой шептались о чем-то. Все чувства в груди Эги слились в одно: в беспредельную ненависть к Дамазо! Прислонившись к косяку двери, он скрежетал зубами, ему страстно хотелось подняться в ложу и плюнуть в толстую рожу соперника.

Он не сводил с него метавшего молнии взора. На сцене старый ворчливый подагрик генерал, потрясая газетой, требовал тапиоки. Партер смеялся, смеялся и Коэн. В это мгновение Дамазо, облокотившись о барьер и выставив руки в перчатках gris-perle, увидел Эгу, улыбнулся и, как бывало в Синтре, нагло и высокомерно помахал ему кончиками пальцев. Его оскорбительное приветствие заставило Эгу содрогнуться. А ведь не далее как вчера этот подлый трус хватал его за руки, дрожа всем телом, и вопил: «Спаси меня!..»

Тут Эга, вспомнив, хлопнул себя по карману, где лежал бумажник с письмом Дамазо… «Я тебе устрою!» — пробормотал он. Поспешно покинув театр, он чуть не бегом спустился по улице Триндаде, свернул на Лорето, сокращая путь, и, словно камень с горы, ворвался в высокий освещенный фонарем подъезд на площади Камоэнса. Здесь помещалась редакция «Вечерней газеты».

В патио великосветской газеты изрядно воняло. На полутемной каменной лестнице Эга столкнулся с простуженным субъектом, и тот сказал ему, что Невес с кем-то болтает наверху. Невес, депутат, политик, редактор «Вечерней газеты», несколько лет тому назад, на каникулах, был его соседом по пансиону на площади Кармо; с того веселого лета Невес задолжал Эге три золотых, и они были на «ты».

Невеса он нашел в большой комнате, освещаемой газовыми рожками без колпаков; редактор сидел на краю стола, заваленного газетами, сдвинув шляпу на затылок, и ораторствовал перед какими-то господами из провинции, которые стоя слушали его с почти религиозным благоговением. В нише окна беседовали двое пожилых людей и поджарый молодой человек в светлом шевиотовом сюртуке: его кудрявая шевелюра разлохматилась, как от ветра, а сам он, разговаривая, размахивал руками, словно мельница крыльями. За столом сидел еще какой-то лысый господин и усердно писал что-то на бумажной полосе.

Завидев Эгу (близкого друга Гувариньо) у себя в редакции в день политического кризиса и связанных с ним интриг, Невес устремил на него столь тревожно-выжидательный взгляд, что Эга поспешил успокоить его:

— Нет, нет, я не с политическими новостями, у меня к тебе частное дело… Продолжай. Потом поговорим.

Тот, закончив филиппику в адрес Жозе Бенто, «этого величайшего негодяя, который все отдал в руки Соузы-и-Са, пэра королевства, и его любовницы», в нетерпении соскочил со стола, взял Эгу под руку и отвел его в угол:

— Так какое у тебя дело?

— Изложу в двух словах. Карлос да Майа был оскорблен неким субъектом, весьма известным в нашем кругу. История самая банальная. Грязная статейка в «Роге Дьявола» по поводу лошадей… Майа потребовал у него объяснений. И он дал их как самый пошлый трус в письме, которое я хочу опубликовать в вашей газете.

Невес загорелся любопытством:

— А кто это?

— Дамазо.

Редактор в изумлении отшатнулся:

— Дамазо? Вот тебе на! Не может быть! Я сегодня с ним обедал! А что в этом письме?

— Все. Просит прощенья, заявляет, что был пьян, что он вообще горький пьяница…

Невес возмущенно замахал руками:

— И ты, дружище, хочешь, чтоб я это опубликовал? Дамазо — наш политический единомышленник!.. И даже если бы он им не был, тут дело не в политике, это просто неприлично! И мне с ним так обойтись!.. Если б еще речь шла о дуэли или пристойных объяснениях, когда все честь по чести… Но письмо, в котором человек объявляет себя пьяницей! Ты смеешься надо мной!

Эга обиженно нахмурился. А Невес, красный как рак, никак не мог поверить, что Дамазо объявил себя пьяницей.

— Этого не может быть! Какая чушь! Тут что-то не так… Покажи-ка письмо.

Едва взглянув на письмо и затейливую подпись, радостно вскричал:

— Так это же не Дамазо, и почерк не его!.. Салседе! Что еще за Салседе? Это не мой Дамазо!

— Это мой Дамазо, — ответил Эга. — Дамазо Салседе, толстяк!..

Редактор всплеснул руками:

— А мой — Гедес, дружище, Дамазо Гедес! И другого я не знаю! Когда я слышу «Дамазо», я думаю, черт побери, что говорят о Гедесе!.. И он облегченно вздохнул: — Ну и напугал же ты меня! При всех этих интригах в кабинете министров да еще подобное письмо… А раз речь не о Гедесе, а о Салседе, я согласен! Постой-ка! Это не тот толстячок, щеголь, у которого дом в Синтре? Вот оно что! Да ведь этот шутник здорово насолил нам на последних выборах и вынудил Силверио потратить больше трехсот мильрейсов… Прекрасно, я к твоим услугам… Перейринья, вот тут сеньор Эга принес письмо — его надо поместить в завтрашнем номере на первой странице, крупным шрифтом…

Перейринья напомнил про статью сеньора Виейры да Коста о тарифной реформе.

— Пойдет позже! — воскликнул Невес— Вопросы чести — прежде всего!

И он вернулся к своему кружку, где говорили о графе Гувариньо, вспрыгнул на край стола и тотчас провозгласил своим могучим голосом, что Гувариньо — чертовски одаренный парламентарий!

Эга закурил сигару и помедлил, глядя на господ, внимавших Невесу с раскрытыми ртами. Вероятно, то были депутаты, которых министерский кризис заставил покинуть покой тихих местечек и поместий и тащиться в Лиссабон. Самый молодой из них походил на одетый в кашемировый костюм глиняный горшок; веселый, плотный, с широким, налитым кровью лицом, он невольно наводил на мысль о пользе здорового деревенского воздуха и свиного филе. Другой, с крепкой и массивной лошадиной челюстью, был худ, и пальто свободно висело на его покатых плечах; с ними еще два священника, коротко подстриженные, очень смуглые, — они докуривали сигары. Депутаты явно робели и держались настороженно, подобно всем провинциалам, затерянным в грохоте экипажей и сутолоке столицы. Они заходили по вечерам сюда, в редакцию газеты, поддерживающей их партию, узнать новости, набраться «столичного лоска», похлопотать о должности или о делах своего местечка, а то и просто от безделья. Для всех Невес был «огромный талант»; они восхищались его краснобайством и изворотливостью; к тому же им лестно было упомянуть в какой-нибудь лавке родного городка о своем друге Невесе, журналисте, редакторе «Вечерней газеты». Однако, восхищаясь Невесом и гордясь приобщением к столичному обществу, каждый из них ощущал смутный страх, как бы этот «огромный талант», отведя его к оконной нише, не попросил у него два-три золотых. А Невес меж тем восхвалял ораторское искусство Гувариньо. Нет, стиль его речей не столь свободен и безупречен, а исторические обобщения не столь блестящи, как у Жозе Клементе! И он не столь поэтичен, как Руфино! Но нет ему равных в шпильках, которые впиваются, как бандерильи в холку быка! А в палате уметь втыкать бандерильи — великое дело.

— Гонсало, ты помнишь шутку Гувариньо о трапеции? — крикнул он, повернувшись к окну и обращаясь к молодому человеку в светлом сюртуке.

Гонсало, чьи черные глаза светились умом и хитростью, вытянув из просторного воротничка худую шею, бросил:

— Ах, о трапеции? Божественная шутка! Расскажи-ка всем!

Невес стал рассказывать. Это было в палате пэров при обсуждении реформы народного образования. Выступил Торрес Валенте, этот сумасшедший, который во всех своих речах ратовал за гимнастику в школах и хотел, чтобы девочки упражнялись на трапеции. И тут Гувариньо просит слова и говорит: «Господин председатель, я ограничусь одной фразой. Португалия навсегда сойдет со стези прогресса, на коей она неизменно блистала, в тот самый день, когда в наших школах мы, законодатели, нечестивой рукой заменим крест трапецией!»

— Прекрасно! — воскликнул, ликуя, один из священников.

Среди всеобщего восхищения послышалось, однако, язвительное хихиканье: депутат, похожий на пузатый глиняный горшок, состроив гримасу на красной как томат физиономии, не удержался:

— Но, сеньоры, этот самый граф Гувариньо, на мой взгляд, просто ханжа, каких свет не видел!

Депутаты, склонные к либеральным послаблениям, заулыбались: они тоже сочли, что Гувариньо слишком уж ярый приверженец креста. Но Невес, соскочив со стола, снова загремел:

— Ханжа?! Вот тут упитанный юноша назвал Гувариньо «ханжой»!.. Это Гувариньо-то ханжа! Отнюдь! Он в своих воззрениях не отстает от века, он рационалист, позитивист… Все дело в полемике, на ней зиждется парламентская система! Раз этот субъект, представитель большинства, ратует за трапецию, наш друг Гувариньо, хоть он и атеист не хуже Ренана, — бац! — прихлопывает его крестом! Это и есть парламентская стратегия! Разве не так, Эга?

Пыхнув сигарой, Эга пробурчал:

— Да, для этого крест еще годится…

В эту минуту лысый субъект, который отложил бумажную полосу и потягивался, устало откинувшись на спинку стула, позвал сеньора Жоана да Эгу поболтать с ним и поберечь свои деньги…

Эга подошел к Мелшору — любезному, остроумному человеку, который был всеобщим любимцем.

— Вы, Мелшор, как я вижу, трудитесь не покладая рук?

— Да вот пробую написать хоть что-нибудь о книге Кравейро «Песни гор», но никак не клеится… Не знаю, что писать!

Эга, засунув руки в карманы и широко улыбаясь, дружелюбно пошутил:

— И не пишите! В вашей газете можно печатать только местную хронику, заметки да объявления. О такой книге, как сборник стихов Кравейро, вы должны лишь почтительно сообщить, где она продается и сколько стоит.

Мелшор насмешливо посмотрел на Эгу, заложив руки за голову и сцепив пальцы.

— А где же, по-вашему, надо писать о книгах?.. В альманахах?..

Нет, в критических журналах или газетах, только в настоящих газетах, а не в газетенках, где на первой странице — политический пасквиль, разнузданный и невежественный, а на последней — отвратительно переведенный французский роман, все же остальные страницы заполнены сообщениями о днях рождения и назначениях на должность, полицейской хроникой и благотворительной лотереей. А поскольку в Португалии нет ни серьезных газет, ни критических журналов, то лучше не писать о книгах вообще.

— И в самом деле, — пробормотал Мелшор. — Никто ни о чем не пишет, и, похоже, никто ни о чем не думает…

— И правильно делают, — заявил Эга. — Несомненно, многие молчат из естественного желания людей посредственных поменьше упоминать о людях великих. Из мелкой и злобной зависти! Но в газетах не пишут о литературе оттого, что наши газеты отреклись от высоких задач изучения и критики литературных произведений и, превратившись в низкопробные листки местной хроники, сознают свою неспособность… Я, разумеется, говорю не о вас, Мелшор, вы — литератор, и один из лучших! Но ваши коллеги, друг мой, молчат оттого, что сознают свою неспособность…

Мелшор устало пожал плечами:

— И оттого, что читателям это не нужно, никому это не нужно… — пессимистически заметил он.

Эга с жаром запротестовал. Читателям не нужно?! Вот это интересно! Читателям не нужно, чтобы писали о книгах, раскупаемых по три, по шесть тысяч экземпляров? Да это, черт побери, если учесть население Португалии, то же самое, что шумный успех в Париже и Лондоне… Нет, друг мой Мелшор, нет! Это молчание говорит красноречивей всяких слов: «Мы не способны. Мы отупели от заметок о том, что такой-то господин советник уехал из города, а такой-то приехал, отупели от «Светской хроники», от описания званых вечеров, от передовиц, написанных кое-как, чуть не на жаргоне, от всей этой грубой прозы, в которой мы погрязли… Мы не умеем и не можем оценить художественное произведение, исторический труд или путевые впечатления. Нет у нас ни слов, ни мыслей. Быть может, мы и не тупицы, но мы отупели. Литература — где-то там, высоко, а мы барахтаемся на самом дне…»

— Вот, Мелшор, о чем немыми устами ваших коллег кричит газетное безмолвие!

Мелшор восхищенно слушал, улыбаясь и откинув голову назад, словно наслаждался великолепной арией. Потом хлопнул ладонью по столу:

— Черт возьми! Вы прирожденный оратор, Эга!.. Вы никогда не думали стать депутатом? Я тут как-то сказал Невесу: «Эга! Вот кто мог бы в палате пустить стрелу в Рошфора. Начался бы троянский пожар!»

Эга разразился довольным смехом, закуривая новую сигару, а Мелшор взялся за перо:

— Вы, я вижу, в ударе! Говорите, диктуйте… Что мне написать о книге Кравейро?

Эга осведомился, много ли уже написано. Всего три строчки: «Мы получили новую книгу нашего знаменитого поэта Симона Кравейро. Изящный томик, в котором причудливо сверкает всеми гранями талант этого именитого литератора, выпущен в свет деятельными издателями…» На этом Мелшор застрял. Ему не нравилось слово «деятельными». Эга предложил «предприимчивыми». Мелшор поправил и прочел:

— «…выпущен в свет предприимчивыми издателями…» Нет, слишком громоздкое сочетание!

Обескураженный Мелшор бросил перо. Довольно! Он устал! Да кроме того, уже поздно, его ждет дама…

— Оставим на завтра… Хуже всего то, что бьюсь над статьей уже пятый день! Прах ее побери! Вы правы, мы тупеем. До чего я зол! Не столько из-за книги, бог с ней… Мне хотелось доставить удовольствие Кравейро, он славный малый и, кроме того, принадлежит к нашей партии!

Он выдвинул ящик стола, достал оттуда щетку и сердито принялся чистить свой костюм. Эга пришел ему на помощь, взявшись почистить запачканную известкой спину, как вдруг между ними просунулся Гонсало; над его худым и нервным лицом торчал неизменный вихор, словно поднятый порывом ветра.

— Что делает наш милый Эга в этом репортерском логове?

— Да вот чищу спину Сампайо… А до того слушал, как Невес повествовал о знаменитой остроте Гувариньо…

Гонсало подпрыгнул от удовольствия, и в его черных глазах южанина мелькнула лукавая искорка.

— Насчет креста? Превосходно! Но было кое-что и получше!

Взяв Эгу под руку, он отвел его к окну:

— Отойдем в сторонку: тут эти провинциалы навострили уши… Так вот, было кое-что похлеще. Я в точности не помню, Невес — тот помнит слово в слово! Гувариньо в одной из своих речей назвал прогресс «скакуном, которого ведет под уздцы Свобода»! Такая картинка с ипподрома! Свобода в жокейских штанах, Прогресс взнуздан… Ужас что такое! Осел этот ваш Гувариньо! А все прочие, дружище, не лучше! Вы не ходили в палату, когда обсуждалось предложение Тонделы? Потрясающе! Чего только не говорилось! Со смеху умрешь! Я и умру! Эта политика, этот Сан-Бенто, это красноречие, эти бакалавры уморят меня. Теперь еще говорят, что, мол, у нас все-таки не хуже, чем, например, в Болгарии. Ерунда! Во всем мире еще не бывало большей неразберихи, чем у нас!

— Но вы тоже копошитесь в этой грязи! — смеясь, заметил Эга.

Гонсало в ответ широко развел руками:

— Я — другое дело! Я вожусь в этой грязи по необходимости, как политик, а вот издеваюсь надо всем от души как художник!

Однако именно этот беспринципный разлад между разумом и чувством Эга и полагал непоправимой бедой для отечества. Вот, например, Гонсало как человек разумный понимает, что Гувариньо — идиот…

— Тупая скотина, — поправил Гонсало.

— Вот именно! И тем не менее как политик вы продвигаете эту скотину в министры, поддерживаете, голосуя за нее и восхваляя ее всякий раз, как она заревет или взбрыкнет.

Гонсало медленно пригладил вихор и наморщил лоб:

— Приходится, дружище! Партия сильна согласием… Своим мнением приходится поступаться… Двор к графу благоволит, что поделаешь…

Оглянувшись, Гонсало придвинулся поближе и вполголоса добавил:

— Тут замешаны синдикаты, банкиры, концессии в Мозамбике… Деньги, друг мой, всемогущие деньги!

Эга согнулся перед сим доводом в шутливо-почтительном поклоне, а Мелшор, искрясь остроумием и цинизмом, продолжал, хлопнув его по плечу:

— Дорогой мой, политика в наше время претерпела большие перемены. Мы подражаем вам, литераторам. В старину литература воплощала фантазию, вымысел, идеал… Теперь она основана на реальности, опыте, фактах, документах. Так вот, политика в Португалии тоже отдала дань реализму. Во времена возрожденцев и «историков» политика занималась прогрессом, реформами, свободами, пустой болтовней. Мы все это изменили. Сегодня в ней царит неоспоримый факт — деньги! Звонкая монета! Презренный металл! Милый нашему сердцу презренный металл, дорогой мой! Божественная монета!

Внезапно он умолк, заметив, что вокруг воцарилась тишина и лишь его крик: «Деньги! Деньги!» сотрясал воздух, нагретый газовыми рожками, гремел как набат, пробуждая алчность и призывая всех, кто может, грабить неповоротливую отчизну!..

Невес исчез. Господа из провинции понемногу разбредались; одни надевали пальто, другие еще досматривали наваленные на столе газеты. Гонсало, вдруг быстро распрощавшись с Эгой, повернулся на каблуках и тоже убежал, обняв на ходу одного из священников и назвав его «бродягой»!

Эга вышел из редакции уже за полночь. По дороге в «Букетик», сидя в экипаже, он начал неторопливо размышлять о последствиях предпринятого им шага: публикация письма Дамазо, несомненно, пробудит во всем Лиссабоне жадное любопытство. Объяснение Эги, что в статейке Дамазо речь шла о лошадях, могло удовлетворить Невеса, рассеянного и поглощенного политическим кризисом, но оно едва ли будет принято на веру кем-либо другим… Дамазо в свое оправдание начнет везде и всюду рассказывать о Марии и Карлосе всякие небылицы, и скандал этот высветит то, чему надлежит оставаться в тени. Возможно, он, Эга, уготовил Карлосу новые огорчения, и все из-за своей мелкой ненависти к Дамазо. Как это эгоистично и неблагородно!.. Поднимаясь по лестнице в свою комнату, Эга решил наутро, сразу после завтрака, поехать в редакцию «Вечерней газеты» и отказаться от публикации письма.

Но всю ночь ему снилась Ракел вместе с Дамазо. Они ехали по бесконечной дороге среди садов и виноградников на телеге, запряженной волами, возлежа на соломе, покрытой роскошным и возбуждающим желание черным атласным покрывалом из «Виллы Бальзак»; они целовались, не разнимая бесстыдных объятий, в прохладной тени придорожных деревьев под медленный скрип колес. И по жестокому капризу сновидений он, Эга, во сне был волом, не утратившим при этом разум и человеческую гордость, он был одним из волов, тянувших телегу! Его жалили оводы, ярмо давило шею, и после каждого звонкого поцелуя на телеге он поднимал морду и, источая слюну, жалобно мычал!

От собственного жалобного мычанья он и проснулся, и злость его на Дамазо возродилась с новой силой, подстегнутая приснившейся ему чепухой. К тому же шел дождь. И Эга решил не ездить в редакцию, пусть письмо напечатают. И какое имеет значение, что скажет Дамазо? Статья в «Роге» уничтожена, Палме хорошо заплатили. Кто теперь поверит человеку, публично объявившему себя клеветником и пьяницей?

Так же рассудил и Карлос, когда Эга признался ему после завтрака, что отдал в газету письмо Дамазо, увидев в театре, как тот шептался в ложе с Коэнами и бросал при этом на него, Эгу, насмешливые взгляды…

— Я сразу понял — ошибки тут быть не могло — что он говорит о тебе, о сеньоре Марии, обо всех нас и рассказывает бог знает что… Тут я и отбросил все сомнения. Решил: пусть свершится правосудие божье! Не будет нам покоя, пока мы не прикончим этого негодяя!

Что ж, пожалуй, согласился Карлос. Он только опасался, как бы дед, узнав о скандале, не огорчился, что его имя замешано в этой дурацкой истории…

— Он не читает «Вечернюю газету», — возразил Эга. — До него дойдет разве что неясный слух.

И в самом деле, Афонсо узнал лишь, что Дамазо в Клубе сказал что-то обидное для Карлоса, а потом заявил через газету, что он сказал это в пьяном виде. И старик доказывал всем, что если Дамазо действительно был пьян (а иначе как он мог оскорбить Карлоса, своего старого друга), то его заявление свидетельствует о верности долгу дружбы и чуть ли не героическом правдолюбии!

— Вот уж чего не ждал! — вскричал Эга в комнате Карлоса. — Из Дамазо сделали праведника!

К тому же друзья дома, даже не зная о статье в «Роге», одобрили расправу над Дамазо. Только Крафт заметил, что сначала Карлосу следовало «тайком отделать его тростью», а Тавейра сказал, что слишком жестоко было требовать у несчастного, приставив к его груди рапиру: «Честь или жизнь!»

Но через несколько дней никто уже не вспоминал об этом скандале. На Шиадо и в Гаванском Доме интересовались другим. Был наконец сформирован кабинет министров! Гувариньо получил портфель морского министра, Невес возглавил Коммерческий суд. Газеты побежденной стороны, по устоявшейся традиции, начали говорить о гибели страны и язвительно намекать на слепоту двора… Последним слабым отголоском на письмо Дамазо были в канун троицы несколько строк в той же самой «Вечерней газете»:

«Наш друг, выдающийся спортсмен Дамазо Салседе, отправился для отдыха в кратковременное путешествие по Италии. Мы желаем элегантному туристу всяческих удовольствий в стране песен и памятников искусства».

XVI

После обеда на улице Святого Франциска Эга, найдя наконец свой портсигар в кармане пальто, вошел в гостиную и спросил у Марии, которая уже села за фортепьяно:

— Так вы решительно не желаете ехать на вечер в театр Триндаде?..

Она обернулась и не спеша ответила под звуки вальса, льющегося из-под ее пальцев:

— Вряд ли вечер будет интересным, а я устала…

— Да там одна скука, — отозвался Карлос из глубокого кресла, где он уютно устроился и курил, закрыв глаза.

Эга стал возражать. Не менее скучно взбираться на вершину египетской пирамиды. Меж тем эту скуку терпят, потому что не каждый день тебе доводится карабкаться на памятник, которому пять тысяч лет… А сеньора дона Мария на этом вечере за десять тостанов увидит тоже редкостное зрелище: чувствительную душу народа, обнаженную и в то же время — во фраке.

— Ну, смелей! Шляпку, перчатки — и в путь!

Она улыбалась, жалуясь на усталость и лень.

— Ладно, — воскликнул Эга. — Но я-то не хочу пропустить выступление Руфино… Поехали, Карлос, шевелись!

Однако и Карлос запросил пощады:

— Посидим еще, дружище! Пусть Мария сыграет что-нибудь из «Гамлета». Успеем… Эти Руфино и Аленкар и прочие, кого стоит послушать, начнут свои рулады попозже…

Тогда Эга, также поддаваясь теплому и дружескому уюту, откинулся с сигарой в зубах на подушки дивана, чтобы послушать песнь Офелии, трепетные и грустные слова которой тихонько напевала Мария:

Pale et blonde,

Dort sous l'eau profonde…  [145]

Эга любил эту старую скандинавскую балладу. Но еще больше его чаровала Мария, никогда она не казалась ему такой прелестной: светлое платье, которое было на ней в этот вечер, изящно облегало ее фигуру, словно изваянную из мрамора; в пламени свечей на фортепьяно, освещавших ее строгий профиль и отливавшие золотом волосы, несравненная матовая белизна ее кожи казалась еще великолепней, еще нежней… Все в ней было гармонично, чисто, совершенно… И как восхитительна должна быть ее любовь! Решительно, Карлос — самый счастливый человек в этом мире! Все ему дается легко, кругом одни наслаждения. Он богат, умен, здоров, как молодая сосна; всю жизнь он любит и любим; врагов у него как раз столько, сколько нужно, чтобы показать его превосходство над ними; владеет оружием в достаточной мере, чтобы его боялись; в своем добродушии сильного он снисходителен к всеобщей глупости, она его не раздражает. Истинно счастливый человек!

Мария кончила песнь Офелии.

— А Руфино, кто он такой? — спросил Карлос, вытягивая ноги на ковре.

Эга не знал. Слышал, что он депутат, бакалавр, мастер вдохновенных речей…

Мария, перебирая ноты в поисках ноктюрнов Шопена, обернулась:

— Это тот самый великий оратор, о котором говорили в «Берлоге»?

Нет, нет. Тот — истинный оратор; он наш товарищ по Коимбре, зовут его Жозе Клементе, и он не только красиво говорит, но и глубоко мыслит… А Руфино, депутат от Монсана, — обыкновенный краснобай с эспаньолкой; в старину подобным краснобайством грешило все наше любезное отечество, а теперь лишь в провинции сохранилось это искусство строить звучные фразы и произносить их театрально и высокопарно…

— Я этого терпеть не могу! — проворчал Карлос.

Мария тоже не одобряла пустого и бессмысленного празднословия…

— Как когда, — возразил Эга, глядя на часы. — В вальсе Штрауса тоже нет мысли, но на балах, в обществе красивых женщин, он весьма кстати…

Нет, нет! Мария полагала, что подобная риторика всегда унижает человеческое слово, которое по самой своей природе призвано служить воплощением мысли. Музыка — та воздействует на чувства. Если младенцу спеть веселый марш, он будет смеяться и прыгать на коленях матери…

— А если ты прочтешь ему страницу из Мишле, — заключил Карлос, — ангелочек соскучится и заревет!

— Да, пожалуй, — согласился Эга. — Все зависит от климата и от обычаев, им определяемых. Ни один англичанин, каким бы образованным и духовно утонченным он ни был, не может не питать слабости к физической силе, атлетам, спорту, стальным бицепсам. А мы, южане, при всем нашем скепсисе обожаем велеречивую болтовню. По крайней мере мне, когда наступает вечер, а кругом огни, рояль, женщины в нарядных платьях, мужчины во фраках, мне ужасно хочется немного риторики.

И, взбодрив себя этими словами, Эга поднялся, чтобы надеть пальто и мчаться на вечер в театр Триндаде, иначе он, не дай бог, пропустит выступление Руфино.

Но Карлос снова задержал друга, ему пришла в голову блестящая мысль:

— Постой. Я придумал кое-что получше — мы устроим вечер здесь! Мария сыграет Бетховена; мы будем декламировать Мюссе, Гюго, парнасцев; если уж ты непременно жаждешь красноречия, у нас есть падре Лакордер; устроим грандиозную духовную оргию!..

— Здесь и стулья лучше, — прибавила Мария.

— И поэты получше, — подхватил Карлос.

— Отличные сигары!

— Превосходный коньяк!

Эга в отчаянии воздел руки. Вот какими соблазнами совращают здесь честного гражданина, не давая ему поддержать отечественную словесность, — табачным зельем и выпивкой!.. Кстати, не только литература влечет его на вечер. Там Кружес будет играть одно из своих «Осенних размышлений», надо позаботиться об аплодисментах.

— Ни слова больше! — вскричал Карлос, вскакивая с кресла. — Я совсем забыл о Кружесе!.. Это долг чести! В путь!

И, поцеловав руку сидевшей у фортепьяно Марии, друзья, пораженные красотой зимней ночи, такой ясной и тихой, медленно пошли по улице, и Карлос еще дважды обернулся, чтобы взглянуть на освещенные окна.

— Я рад, что мы уехали из Оливаеса! — воскликнул он, беря Эгу под руку. — Здесь по крайней мере можно собираться для дружеских бесед и литературных занятий…

Он намеревался сменить мебель в гостиной, чтобы сделать ее еще уютнее, а смежную боковую комнату превратить в курительную, задрапировав ее своими индийскими покрывалами; и назначить постоянный день недели, когда к обеду будут приходить друзья… Так они осуществят свою давнюю мечту: образуют сенакль любителей искусства… Кроме того, ведь им предстоит издавать «Обозрение», и это будет ни с чем не сравнимая интеллектуальная забава. Все это позволит им провести зиму «с настоящим шиком», как говаривал «покойный» Дамазо.

— Вот это и есть, — подвел итог Эга, — просвещение отечества. Мы с тобой, мой милый, безусловно, станем великими деятелями!..

— Если захотят воздвигнуть мне памятник, — весело сказал Карлос, — пусть он красуется здесь, на улице Святого Франциска… Какая чудесная ночь!

Они подошли к подъезду театра Триндаде в ту минуту, когда к нему подъехала карета и из нее вышел мужчина с апостольской бородой, весь в черном и в широкополой шляпе по моде 1830 года. Он прошел мимо друзей, пряча в кошелек полученную от кучера сдачу, и не заметил их. Но Эга его узнал.

— Это дядя нашего Дамазо, великий радетель за народ!

— И, если верить признаниям Дамазо, тоже пьяница! — смеясь, напомнил Карлос.

Внезапно наверху, в зале, загремели аплодисменты, Карлос, отдавая пальто швейцару, выразил опасение, что аплодируют Кружесу…

— Да нет! — заверил его Эга. — Это аплодисменты оратору!

И действительно, едва они поднялись по украшенной цветами лестнице в фойе, где о чем-то шептались двое мужчин во фраках, они услыхали раскатистый голос, громоподобную и высокопарную речь провинциального оратора, который, растягивая гласные, взывал со сцены к «христианской душе Ламартина»!..

— Это Руфино, он великолепен! — прошептал Телес да Гама, который стоял у двери в зал, пряча за спиной дымящуюся сигару.

Карлос, особенно не любопытствуя, стал рядом с Телесом. Но высокий и худой Эга протиснулся вперед по красной ковровой дорожке. По обе стороны прохода до самой сцены ряды скамей с соломенными сиденьями были забиты публикой — повсюду оживленные, восхищенные лица; в передних рядах преобладали дамские шляпки со светлыми пятнами перьев или цветов. Возле колонн, поддерживающих галерею, стояли мужчины, завсегдатаи Клуба, Гаванского Дома, министерских канцелярий, — одни во фраках, другие в сюртуках. Эга увидел сеньора Соузу Нето, задумчиво подперевшего большим и указательным пальцами острый подбородок с жидкой бородкой; за ним, выставив свой вихор, стоял Гонсало; чуть подальше — маркиз, обмотанный белым шелковым кашне; а еще дальше — группа молодых людей из Жокей-клуба: оба Варгаса, Пиньейро, Мендонса — они слушали чемпиона красноречия с явным недоумением и скукой. Наверху, над бархатным барьером галереи, сидели женщины в светлых платьях, слегка обмахивающиеся веерами; за ними стояли мужчины, среди которых Эга узнал Невеса — новоиспеченного советника; он стоял скрестив руки на груди, в петлице его дурно сшитого фрака торчала камелия.

Пламя газовых рожков резко колебалось в ярко освещенном зале со стенами мягкого канареечного оттенка, расчерченными полосками зеркал; от газа было душно. Время от времени робкий кашель нарушал тишину и тотчас же заглушался носовым платком. В ложе, отгороженной от галереи переборками и украшенной вишневыми бархатными портьерами, стояли два пустые кресла с позолоченными спинками, торжественно выставляя напоказ сиденья, обтянутые узорчатым штофом королевского алого цвета.

Меж тем на сцене Руфино, бакалавр из провинции Траз-оз-Монтес, смуглый мужчина с эспаньолкой, простирая руки, восхвалял ангела, «ангела милосердия, бьющего атласными крыльями в небесной синеве…». Эга не понимал, о чем идет речь, он был зажат между обливавшимся потом тучным священником и прапорщиком в темных очках. Наконец Эга не вытерпел: «О чем это он?» Священник, чье лоснящееся лицо сияло воодушевлением, пояснил:

— Да о благотворительности, о прогрессе! Бесподобно!.. К сожалению, он уже заканчивает!

В самом деле, Руфино перешел к заключительной части своей речи. Выхватив из кармана платок, он медленно отер лоб, затем бросился к краю сцены и простер руки к королевским креслам столь пылко и вдохновенно, что задравшийся жилет приоткрыл сорочку. Тут Эга наконец понял. Руфино славил одну из принцесс, которая пожертвовала шестьсот мильрейсов пострадавшим от наводнения жителям Рибатежо и намеревалась устроить в парке благотворительный базар в их пользу. Руфино, однако, восхищался даром принцессы не только как щедрым благодеянием, ибо он, «как и все, кто знаком с философией и разделяет истинные устремления своего века, видит в великих исторических деяниях не одну их поэтическую прелесть, но и их общественное значение. Народ радостно улыбается, очарованный полным поэзии жестом руки в тонкой перчатке, протянутой бедняку. Но он, Руфино, — философ, и он видит в нежных пальцах принцессы нечто глубокое и прекрасное… Что именно, господа? Возрождение Веры!»

Вдруг с галереи упал веер, угодив в толстую даму в партере; та вскрикнула, кругом зашушукались, зашевелились. Распорядитель вечера дон Жозе Секейра с огромным алым бантом на лацкане фрака тотчас поднялся на ступени лестницы, ведущей на сцену, и устремил разгневанный взгляд в ту сторону, где среди несдержанной публики слышались приглушенные смешки. Раздались возмущенные возгласы: «Тсс-с, тише, покиньте зал!» А над первыми рядами возникла, сурово сверкая пенсне, министерская физиономия Гувариньо, обеспокоенного нарушением Порядка… Эга поискал глазами графиню: она сидела чуть подальше, между баронессой Алвин в черном платье и пышным бюстом баронессы фон Грабен, обтянутым атласом цвета мальвы. На графине была голубая шляпка. Шум наконец утих, и Руфино, не спеша омочив губы в стакане воды, шагнул к рампе, улыбаясь и держа в руке белый платок:

— Я хочу сказать, господа, что при существующих духовных устремлениях нашего века…

Эга задыхался, зажатый в толпе, сытый по горло красноречием Руфино; к тому же от толстого священника дурно пахло. И он, не выдержав, протиснулся назад, чтобы отвести душу с Карлосом.

— Боже, что за осел!

— Чудовищный! — шепотом отозвался Карлос. — А когда будет играть Кружес?

Эга не знал, программу изменили.

— А здесь графиня Гувариньо! Вон там, в голубой шляпке! Интересно будет взглянуть на вашу встречу!

Тут оба обернулись, услышав позади деликатный шепот: «Bonsoir, messieurs…» Это был Стейнброкен со своим секретарем, торжественные, во фраках, со сложенными цилиндрами под мышкой; стоя на цыпочках, они глядели на сцену. Стейнброкен первым делом посетовал на отсутствие королевской семьи…

— Mr. de Cantanhede, qui est de service, m'avait cependant assure que la reine viendrait… C'est bien sous sa protection, n'est-ce pas, toute cette musique, ces vers?.. Voila porquoi je suis venu. C'est tres ennuyeux… Et Alphonse de Maia, toujours en sante?

— Merci…[146]

В зале воцарилась благоговейная тишина. Руфино, с жестами живописца, медленно наносящего на полотно строгие и благородные линии, описывал прелести деревни, той деревни, где он родился однажды на закате. И его раскатистый голос смягчался, теплел, замирал в вечерних сумерках… Стейнброкен легонько тронул Эгу за плечо. Поинтересовался, тот ли это великий оратор, о котором ему говорили…

Эга как истый патриот заявил, что Руфино один из лучших ораторов в Европе!

— В какум рроде?

— В самом высоком, в демосфеновском!

Стейнброкен в восхищении поднял брови, что-то сказал по-фински своему секретарю, который вялым движением вставил в глаз монокль, чтобы получше рассмотреть Руфино, а затем оба посланца Финляндии замерли с цилиндрами под мышкой, закрыв глаза, и сосредоточенно, как в церкви, стали внимать оратору, ожидая чуда.

Тем временем Руфино, опустив руки, признавался в слабости своей души! Несмотря на всю поэтичность его родной деревни, где каждая фиалка на лугу, каждый соловей на ветке неопровержимо доказывают величие господа бога, он, Руфино, был уязвлен шипом неверия! Да-да, сколько раз на закате дня, когда колокола старой церкви славили божью матерь, а в долине пели жницы, он проходил мимо крестов на церкви и на часовне у кладбища, походя посылая им жестокую, холодную, вольтеровскую улыбку!..

По залу пробежала дрожь. Задыхающиеся от волнения и восторга голоса едва могли прошептать: «Прекрасно, прекрасно…»

Именно в таком состоянии пребывала снедаемая сомнениями душа Руфино, когда над нашей Португалией раздался вопль ужаса… Природа ополчилась против детей своих! И Руфино, выбросив вперед ладони, словно в попытке сдержать надвигающееся бедствие, начал описывать наводнение… Вот обрушился дом — увитое цветами гнездышко любви; с жалобным блеянием ищут спасения, карабкаясь вверх по склону, овцы; в черных водах бушующего потока бутон розы столкнулся с колыбелькой!

Из многочисленных уст вырываются хриплые возгласы «браво». Вокруг Карлоса и Эги мужчины оборачиваются друг к другу, не в силах удержать радостного ликования: «Какая сила чувства!.. Черт возьми! Великолепно!..»

Руфино расплылся в улыбке, упиваясь волнением, вызванным его речью. И вновь заговорил, почтительно обращаясь к пустым королевским стульям…

Видя непреклонность разбушевавшейся стихии, он устремил взор к естественному прибежищу, к той священной обители, откуда может быть ниспослано спасение, — к Португальскому Трону! И вдруг, пораженный, увидел над собой распростертые белые крылья ангела! Это был ангел милосердия, господа! Откуда он явился, сей златовласый ангел? Из ученых книг? Из химических лабораторий? Из анатомических театров, отрицающих существование души? Из бесплодных философских теорий, называющих Иисуса предшественником Робеспьера? Нет! Руфино осмелился, смиренно преклонив колени, спросить об этом ангела. И ангел милосердия, указав на свод небесный, промолвил: «Я оттуда!»

По переполненным рядам пронесся шепот восхищения. Словно потолок, оштукатуренный под мрамор, разверзся и в вышине зазвучал хор ангелов. Дамские шляпки задрожали в религиозном экстазе.

Гордый своим успехом, Руфино заканчивал речь. И вот, господа! В эту торжественную минуту туман сомнений в его душе рассеялся, как под лучами солнца… И отныне вопреки всем ученым доказательствам и надменной иронии Ренана, Литтре, Спенсера и прочих он, Руфино, на кого снизошло божественное откровение, может от чистого сердца утверждать перед всем светом: есть бог на небесах!

— Правильно! — прорычал из прохода тучный священник.

В тесноте и духоте зала господа из министерских канцелярий, Клуба и Гаванского Дома криками и аплодисментами с жаром удостоверяли существование бога!

Эга, развеселившись, смеялся, но вдруг услышал рядом яростный хриплый возглас. Его издал сердито крутивший ус Аленкар: он был в сюртуке и белом галстуке.

— Как тебе это нравится, Томас?

— Омерзительно! — глухо проворчал тот.

Поэт весь трясся от возмущения! На вечере, посвященном поэзии, благородному состязанию поэтических талантов, выступает этот негодяй и лижет пятки членам королевской семьи… Какая мерзость!

У лестницы, ведущей на сцену, началась толкотня вокруг Руфино; его, сиявшего гордостью и лоснящегося от пота, обнимали и поздравляли. Мужчины, все еще воодушевленные и растроганные, повалили к дверям, доставая на ходу портсигары. Поэт взял Эгу под руку:

— Послушай, я пришел за тобой. Гимараэнс, дядя Дамазо, просил меня представить его тебе… Говорит, у него к тебе дело, серьезное, весьма серьезное… Он внизу, в буфете, пьет грог.

Эга удивился… Серьезное дело?

— Хорошо, пойдем в буфет и тоже выпьем грога! А с чем выступишь ты, Аленкар?

— Я прочту «Демократию», — кратко ответил поэт, спускаясь по лестнице. — Новая вещица, сам услышишь. Несколько истин, горьких для всех этих буржуа…

Когда они подошли к буфету, сеньор Гимараэнс как раз выходил оттуда в надвинутой на глаза шляпе, с дымящейся сигарой в зубах, застегивая редингот. Аленкар церемонно представил их друг другу:

— Мой друг Жоан да Эга… Мой старый друг Гимараэнс, один из наших отважных борцов, ветеран демократии.

Эга, подойдя к стойке, вежливо пододвинул табурет ветерану демократии и осведомился, что тот предпочитает: коньяк или пиво.

— Я уже выпил грог, — сухо произнес сеньор Гимараэнс, — на сегодня мне хватит.

Буфетчик не спеша вытер мраморную доску стойки. Эга заказал пиво. И сеньор Гимараэнс, отложив сигару и пригладив бороду, дабы придать лицу законченное величие, тотчас же начал, размеренно и торжественно:

— Я — дядя Дамазо Салседе, и я попросил моего старого друга Аленкара представить меня вам, потому что я хочу, чтобы вы посмотрели на меня внимательно и сказали, похож ли я на пьяницу…

Эга все понял и прервал собеседника, глядя на него открыто и добродушно:

— Вы имеете в виду письмо, написанное вашим племянником…

— Письмо, которое продиктовали вы! Письмо, которое вы заставили его подписать!

— Я?..

— Он это утверждает, сеньор!

Вмешался Аленкар:

— Говорите потише, черт возьми!.. Мы в стране любопытных…

Сеньор Гимараэнс кашлянул и пододвинул табурет к стойке. Он несколько недель тому назад был неподалеку от Лиссабона по наследственным делам своего брата. Племянника не видел, поскольку без надобности с этим идиотом не встречается. Накануне отъезда в доме старинного своего друга Ваза Форте он случайно увидел «Вечернюю газету», где пишут гладко, но мыслей мало. И на первой же странице, под рубрикой «Светская хроника», содержание коей столь же ничтожно, как и сам свет, крупным шрифтом было напечатано письмо его племянника… Сеньор Эга может вообразить себе его ужас? Там же, в доме Форте, он написал Дамазо письмо примерно в таких выражениях: «Я прочел твое подлое заявление. Если завтра ты не опубликуешь во всех газетах другое, где напишешь, что не имел намерения включить меня в число пьяниц в твоем роду, я приеду и переломаю тебе все кости. Берегись!» Вот что он ему написал. А известно ли сеньору Жоану да Эге, каков был ответ сеньора Дамазо?

— Его письмо, «сей человеческий документ», как говорит мой друг Золя, при мне. Вот оно… Шикарная бумага с золотой монограммой и графской короной. Что за осел! Если желаете, я вам его прочту.

Улыбающийся Эга утвердительно кивнул, и Гимараэнс стал медленно читать, подчеркивая голосом важные для него фразы:

— «Дорогой дядюшка! Письмо, о котором вы упоминаете, было написано сеньором Жоаном да Эгой. Я не способен на такое поношение нашего славного рода. Это он, схватив меня за руку, силой принудил подписать письмо; а я был сбит с толку, не знал, что делать, и подписал, чтоб избежать ненужных пересудов. Я попал в западню, которую подстроили мне мои враги. Вы знаете, дорогой дядюшка, как я люблю вас, я в прошлом году даже собирался послать вам бочонок колареса, да не знал вашего парижского адреса, не сердитесь на меня. Я и без того так несчастен! Если хотите, поговорите сами с Жоаном да Эгой, который меня погубил! Но, поверьте, я отомщу, отомщу так, что об этом заговорят! Я еще пока не обдумал способа отмщения, но, во всяком случае, хула с нашего рода будет снята, я никогда и никому не позволял шутить с моей честью… Если я не поспешил отомстить до отъезда в Италию, если еще не сразился за свою честь, то лишь потому, что от всех передряг у меня начался ужасный понос; я и сейчас еле держусь на ногах. И это кроме моих моральных страданий!..» Вы смеетесь, сеньор Эга?

— А что прикажете делать? — пролепетал наконец Эга, заходясь от смеха и утирая выступившие слезы. Смеюсь я, смеется Аленкар, смеется и ваша милость. Потрясающе! Его честь, его понос…

Сеньор Гимараэнс озадаченно посмотрел на Эгу, потом на поэта, фыркавшего себе в усы, и согласился:

— И в самом деле, письмо идиотское… Но дела это не меняет…

Тогда Эга воззвал к здравому смыслу сеньора Гимараэнса, столь искушенного в вопросах чести. Неужели он может предположить, что два благородных человека, придя в дом, чтобы передать вызов, схватят хозяина дома за руку и силой заставят подписать письмо, в котором тот объявляет себя пьяницей?..

Сеньор Гимараэнс, растаяв от похвал его здравому смыслу и его искушенности в вопросах чести, признал, что такое поведение мало вероятно, во всяком случае в Париже.

— То же самое и в Лиссабоне, сеньор! Мы же, черт побери, не кафры! И ответьте мне еще, сеньор Гимараэнс, как джентльмен джентльмену: считаете ли вы своего племянника безупречно правдивым человеком?

— Он отъявленный лгун,

— Ну вот! — торжествующе вскричал Эга, взмахнув руками.

Тут в разговор вступил Аленкар. По его мнению, недоразумение было вполне исчерпано. Осталось лишь пожать друг другу руки по-братски, как истинным демократам…

И он, стоя, залпом выпил рюмку можжевеловой водки. Эга, улыбаясь, протянул руку сеньору Гимараэнсу. Но морщинистое лицо ветерана демократии еще хмурилось — он желал, чтобы сеньор Эга (если у него нет на сей счет сомнений) заявил здесь, в присутствии друга Аленкара, что он, Гимараэнс, вовсе не похож на пьяницу…

— Дорогой сеньор, — воскликнул Эга, стуча монетой по доске, чтобы подозвать буфетчика, — напротив! Я с превеликим удовольствием заявляю перед Аленкаром и перед всем светом, что вы истинный джентльмен и патриот!

Тут они обменялись энергичным рукопожатием, и сеньор Гимараэнс выразил удовольствие по поводу знакомства с сеньором Жоаном да Эгой, столь одаренным и свободомыслящим молодым человеком. Если его милости понадобится что-нибудь по части политики или литературы, нужно только написать по всемирно известному адресу: «Редакция «Rappel», Париж»!

Аленкар ушел. Эга и Гимараэнс покинули буфет вместе, обмениваясь впечатлениями о вечере. Сеньору Гимараэнсу претило ханжество и раболепство Руфино. Когда тот стал разглагольствовать о крыльях принцессы и о церковных крестах, он чуть не крикнул ему из зала: «Сколько тебе заплатили, мерзавец?»

Вдруг Эга остановился и поспешно снял шляпу:

— О, сеньора баронесса, вы уже нас покидаете?

По лестнице медленно спускалась баронесса Алвин в сопровождении Жоаниньи Пилар, на ходу завязывая ленты зеленой плюшевой накидки. Она пожаловалась на мучительную головную боль, хотя речь Руфино привела ее в восторг… Однако целый вечер слушать речи и стихи — утомительно. А сейчас там какой-то человечек играет что-то классическое…

— Это мой друг Кружес!

— Ах, он ваш друг? Отчего ж вы ему не сказали, что лучше бы сыграть «Пиролито»?

— Ваша милость огорчает меня пренебрежением к музыкальному таланту… Прикажете проводить вас до кареты? Очень жаль… Доброй ночи, сеньора дона Жоана!.. Ваш покорный слуга, сеньора баронесса! Избави вас бог от вашей головной боли!

Она еще раз обернулась и с улыбкой погрозила ему веером:

— Не притворяйтесь, сеньор Эга! Вы же не верите в бога.

— О, простите… Да избавит вас дьявол от вашей головной боли, сеньора баронесса!

Старый демократ деликатно удалился. Войдя в зал, Эга увидел на сцене Кружеса: тот сидел за роялем на слишком низком табурете, так что длинные фалды его фрака касались пола, и, уткнувшись острым носом в ноты, старательно ударял по клавишам. Эга на цыпочках двинулся по красной ковровой дорожке теперь уже полупустого прохода; воздух в зале посвежел, усталые дамы зевали, прикрывая рот веером.

Он остановился возле доны Марии да Кунья, сидевшей на скамье, куда втиснулся весь ее интимный кружок: маркиза Соутал, сестры Педрозо и Тереза Дарк. Милейшая дона Мария тотчас тронула Эгу за руку и спросила, кто этот взлохмаченный музыкант?

— Это мой друг, — прошептал Эга. — Великий маэстро Кружес.

Кружес… Имя, переданное из уст в уста, ни одной из дам не было знакомо. А что, он сам сочинил эту грустную пьеску?

— Это «Патетическая соната» Бетховена, сеньора Дона Мария да Кунья.

Одна из сестер Педрозо не расслышала как следует название сонаты. И в результате маркиза де Соутал, особа весьма церемонная и красивая, держа у носа флакон с нюхательной солью, сказала соседке, что это «практическая» соната! По скамье прокатился приглушенный смех. «Практическая» соната! Восхитительно! Любитель скачек Варгас, сидевший крайним на следующей скамье, обратил к дамам широкое безусое и красное как мак лицо:

— Прекрасно, сеньора маркиза, просто великолепно!

Шутку пересказывали другим дамам, которые оборачивались и улыбались маркизе под шелест вееров. Маркиза торжествовала, нюхая соль, красивая и чинная, в старом платье из черного бархата, меж тем как сидевший впереди седобородый любитель музыки гневно сверкал на шумливый кружок стеклами пенсне в золотой оправе.

В зале нарастал шум. Простуженные громко кашляли. Мужчины разворачивали «Вечернюю газету». А несчастный Кружес еще ниже склонялся над клавиатурой, так что ворот фрака упирал ему в затылок, и, весь в поту, обескураженный таким шумным невниманием, в спешке играл кое-как, лишь бы поскорее закончить.

— Полный провал, — объявил Карлос, подойдя к Эге и дамскому кружку.

Ах, какой сюрприз для доны Марии да Кунья, какая радость! Наконец-то он появился в свете — сеньор Карлос да Майа! Таинственный Принц! Где он пропадал все лето? Все ждали его в Синтре, кое-кто даже с явным и мучительным нетерпением… Яростное «Тсс-с!» седобородого любителя музыки заставило ее замолчать. Но тут Кружес взял два резких аккорда, отодвинул табурет и убежал со сцены, вытирая руки платком. Раздались редкие и жидкие хлопки — дань вежливости — одновременно со всеобщим вздохом облегчения. Эга и Карлос поспешили к выходу, где их уже ждали маркиз, Крафт, Тавейра — все хотели обнять и утешить бедного Кружеса: тот весь дрожал и закатывал глаза.

В зале наступила выжидательная тишина, и на сцене появился очень тощий и очень высокий мужчина с большой тетрадкой в руке. Кто-то рядом с Эгой сказал, что это Прата, который будет говорить о «Положении сельского хозяйства в провинции Миньо». На сцену поднялся служитель и поставил на стол канделябр с двумя свечами; Прата, став боком к свету, уткнулся в тетрадку и что-то неторопливо забубнил себе под нос; его усыпляющее, молитвенное бормотание время от времени прерывалось пронзительными жалобными возгласами, и тогда до зала доносилось: «…поголовье скота… упадок хозяйств… плодородный, но оставленный без внимания район…»

Речь Праты вызвала массовое и бесшумное бегство, которого не могло сдержать шиканье старательного распорядителя праздника, стоявшего на ступеньках у сцены. В зале остались только дамы да несколько пожилых чиновников, которые тщетно пытались, приложив ладонь к уху, вслушиваться в молитвенное бормотание оратора.

Эга, тоже сбежавший из «цветущего рая Миньо», снова столкнулся с сеньором Гимараэнсом.

— Какая тоска, а?

Демократ согласился, что оратор не очень-то заинтересовал публику… Потом, ухватив Эгу за пуговицу фрака, он сказал:

— Надеюсь, у вас не создалось впечатления, что я на стороне племянника и защищаю его…

Ну, разумеется, нет! Эга прекрасно понял, что Гимараэнс не питает к Дамазо никакой родственной привязанности.

— Отвращение, сеньор, одно отвращение. Когда он впервые приехал в Париж и узнал, что я живу в мансарде, он даже не зашел ко мне! Этот недоумок корчит из себя аристократа… Но вы-то знаете, что он сын биржевого спекулянта!

Он достал портсигар и важно добавил: — Его мать, моя сестра, — хорошего рода. Несчастливо вышла замуж, но была из порядочной семьи! При моих взглядах, как вы понимаете, все это дворянство, грамоты, гербы — blague и еще раз blague! Но если обратиться к португальской истории… Гимараэнсы да Байррада — голубая кровь.

Эга улыбнулся, вежливо соглашаясь.

— Вы скоро уезжаете в Париж?

— Завтра же, через Бордо… Теперь, когда шайка маршала Мак-Магона, герцога де Брольи и Деказа полетела ко всем чертям, можно хотя бы дышать…

В этот момент проходившие мимо рука об руку Телес и Тавейра обернулись и с любопытством посмотрели на сурового старика во всем черном, громко рассуждавшего с Эгой о маршалах и герцогах. Эга заметил на сей раз, что на борце за демократию был новый кашемировый редингот; его старая шляпа выглядела внушительно, и Эга с удовольствием продолжил беседу со столь безупречным и почтенным джентльменом, который явно произвел впечатление на его друзей.

— Республика и в самом деле, — заметил он, идя рядом с сеньором Гимараэнсом, — кое в чем себя скомпрометировала!

— Погубила! А я, дорогой сеньор, оказался не у дел лишь за то, что позволил себе высказать несколько горьких истин на анархистском митинге. Меня даже уверяли, что на заседании кабинета министров маршал Мак-Магон, солдафон этакий, стучал кулаком по столу и вопил: «Ce sacre Guimaran, il nous embete, faut lui donner du pied dans le derriere!»[147] Меня там не было, сам я не слышал, но меня уверяли… В Париже, поскольку французы не могут произнести «Гимараэнс», а я терпеть не могу, чтобы мое имя коверкали, я подписываюсь «месье Гимаран». Два года назад я был в Италии, там меня именовали «синьор Гимарини». И если теперь я поеду в Россию, кто знает, не придется ли мне стать «господином Гимаровым…». Терпеть не могу, когда коверкают мое имя!

Они подошли к дверям зала. Опустевшие длинные скамьи под ярким газовым светом являли собой печальное зрелище уныния и скуки; а на сцене Прата бубнил свое, засунув руку в карман и уткнув нос в тетрадку, но теперь от этого тощего пугала до зрителей не доносилось ни звука. Однако маркиз, замотанный шелковым кашне, выходя из зала, сказал Эге мимоходом, что человечек этот знает толк в своем деле, разбирается в стрижке деревьев и цитирует Прудона.

Эга продолжал медленно прохаживаться по фойе с сеньором Гимараэнсом; повсюду слышались громкие голоса, и многие мужчины журили. Сеньор Гимараэнс иронизировал, находя, что цитировать Прудона здесь, в этом театришке, когда речь идет о навозе в провинции Миньо, — ужасная пошлость!

— О, Прудона у нас часто поминают, — смеясь, заметил Эга. — Он для нас вроде сказочного чудовища. Даже государственные советники знают, что, по Прудону, собственность — кража, а бог — зло…

Демократ пожал плечами:

— Он — великий человек, сеньор! Необычайный человек! В нашем веке есть три великих имени: Прудон, Гарибальди и мой кум!

— Кум! — воскликнул изумленный Эга.

Так Гимараэнс в Париже называл в дружеском кругу Гамбетту. Тот, завидев Гимараэнса, всякий раз издали кричал по-испански: «Hombre, compadre!» Ha что он тотчас отвечал: «Compadre, caramba!»[148] Отсюда и пошло это прозвище, и Гамбетту оно всегда смешило. Ведь он тоже южанин и славный малый, открытая душа и патриот!

— Да-да, дорогой сеньор! И еще какой!

Тут Эга предположил, что сеньор Гимараэнс, связанный с «Rappel», несомненно, должен преклоняться перед Виктором Гюго…

— О, дорогой мой сеньор, это не человек, а целый мир!

И сеньор Гимараэнс, еще выше подняв голову, торжественно повторил:

— Целый мир!.. Каких-нибудь три месяца назад он сказал вашему покорному слуге нечто весьма тронувшее его сердце!

С удовольствием отметив интерес и любопытство Эги, демократ подробно рассказал об этом славном событии, которое до сих пор его волновало:

— Это было поздним вечером в редакции «Rappel». Я писал, он вошел, немного прихрамывая, глаза его сияли, а сколько доброты, сколько величия!.. Я встал, как если бы в редакцию вошел король! Нет, не король! Нет такого короля, который заставил бы меня встать! Ну, словом, я встал! Он посмотрел на меня, сделал вот так рукой и сказал, улыбаясь и, как всегда, с вдохновением гения: «Bonsoir, mon ami!»[149]

И сеньор Гимараэнс молча сделал несколько величавых шагов, словно воспоминание об этих словах гениального поэта заставило его живей почувствовать свою собственную значительность в этом мире.

Вдруг Аленкар, который неподалеку бурно жестикулировал в кругу приятелей, оставив их, бросился к Эге и Гимараэнсу, бледный, с горящими глазами:

— Ну, что вы скажете о таком бесстыдстве? Вот уже полчаса этот паршивец с фолиантом бормочет и бормочет… А люди уходят, скоро не останется никого! Мне придется выступать перед пустыми скамьями!..

И он побежал, скрежеща зубами, изливать свое негодование дальше.

Несколько вялых хлопков в зале заставили Эгу вернуться. Сцена была пуста, лишь две свечи в канделябре продолжали гореть. Картонная табличка с крупными буквами, которую служитель поставил на рояль, объявляла: «Антракт — десять минут», как в цирке. В это время в фойе вышла под руку с мужем графиня Гувариньо; их встретили градом приветствий и поклонов; чиновники поспешно снимали шляпы. Распорядитель засуетился, раздобывая стулья для их сиятельств. Но графиня подошла к доне Марии да Кунья, которая стояла у окна вместе с сестрами Педрозо и маркизой де Соутал. Эга медленно подошел к дамскому кружку и стал ждать, пока дамы перецелуются.

— Ну как, графиня, вы тоже в восторге от красноречия Руфино?

— Я очень устала… Такая духота!

— Невыносимая. Баронесса д'Алвин вынуждена была уехать: у нее разболелась голова…

Графиня, у которой были набрякшие глаза, а в уголках рта пролегли старческие морщинки, тихо сказала:

— Ничего удивительного, тут невесело… Но, увы, надо нести свой крест!

— Если бы крест, сеньора! — воскликнул Эга. — К сожалению, не крест, а лиру!

Она рассмеялась. И дона Мария да Кунья, помолодевшая и оживленная в этот вечер, тоже расплылась в улыбке, ласково восхищаясь Эгой, одним из ее любимцев.

— Ох уж этот Эга!.. Нет на него управы! А скажите-ка, что сталось с вашим другом Карлосом да Майа?

Несколько минут назад Эга сам видел, как дона Мария шепталась с Карлосом, но он ответил не моргнув глазом:

— Он где-то здесь, с кем-то беседует.

Вдруг в глазах доны Марии да Кунья, красивых и томных, сверкнула лукавая искорка:

— Ну вот, «помяни нечистого…». Впрочем, лучше сказать: «помяни чистого»… И наш Таинственный Принц тут как тут!

И в самом деле, Карлос столкнулся в фойе с графом Гувариньо, и граф радостно простер ему объятия, совсем как прежде. Карлос впервые видел графиню с того вечера на Атерро, когда он, оставляя ее навсегда, с ненавистью захлопнул дверцу экипажа, где она рыдала. Обмениваясь рукопожатием, они оба опустили глаза. Графиня первая справилась со смущением, раскрыв большой веер из страусовых перьев:

— Какая духота, не правда ли?

— Страшная! — откликнулся Карлос. — Но берегитесь, из окна дует.

Она растянула улыбкой побелевшие губы:

— Это совет врача?

— О, сеньора, в такое время я не принимаю пациентов! Это лишь милосердие христианина.

Графиня вдруг подозвала Тавейру, который смеялся, флиртуя с маркизой де Соутал, и стала выговаривать ему за то, что он не появился во вторник на улице Сан-Марсал. Удивленный ее неожиданным интересом к нему и столь непривычно дружеским обращением, покраснев до ушей, Тавейра пролепетал, что не знал и, на его беду, так сложились дела…

— А кроме того, я и не предполагал, что вы начали принимать так рано… Прежде ваше сиятельство принимали лишь после великого поста… Помнится, даже в прошлом году…

Тут он умолк. Граф Гувариньо обернулся, ласково положив руку на плечо Карлоса, и осведомился, какое впечатление произвел на него «наш Руфино». Граф был им очарован! Особенно очарован «широтой его ораторского диапазона», этим трудным искусством переходить от высокого к чувствительному, от страстных панегириков к затейливым и изящным оборотам речи. Необыкновенно!

— Мне довелось слышать великих парламентариев: Руэра, Гладстона, Кановаса и многих других. Но не было у них такого полета, такой пышности… Все очень сухо: мысли и факты. Это не трогает душу! Обратите внимание, друзья, на смелый и возвышенный образ ангела милосердия, который медленно спускается с небес на атласных крыльях… Бесподобно!

Эга не сдержался:

— А по-моему, этот гений — олух.

Граф улыбнулся, как улыбаются глупой детской выходке.

— Разные бывают мнения…

И стал по очереди пожимать руку Соузе Нето, Дарку, Телесу да Гама и другим светским знакомым, тогда как его единомышленники, коллеги по партии и по палате — Гонсало, Невес, Виейра да Коста, — держались поодаль, не смея приблизиться к министру, ими же возведенному на этот пост, теперь, когда он разговаривал и смеялся с мужчинами и дамами из «общества». Дарк, родственник Гувариньо, поинтересовался, не слишком ли тяжко для Гастана бремя власти. Граф ответил, что он пока лишь обдумывает основные принципы, из коих будет исходить в решении тех или иных вопросов… Впрочем, что касается работы, новому кабинету крайне не повезло! Премьер-министр лежит с простудой и вряд ли появится раньше чем через неделю. У министра финансов — лихорадка…

— Но он поправляется? Уже выходит? — послышались вокруг озабоченные голоса.

— Завтра едет лечиться в Дафундо. Но он, правда, не совсем потерян для дела. Вчера я ему сказал: «Вы едете в Дафундо, возьмите с собой бумаги. Утром гуляйте, дышите свежим воздухом… А вечером, после ужина, при свете лампы, развлекайтесь обдумыванием финансовых вопросов!»

Прозвенел звонок. Дон Жозе Секейра, раскрасневшийся от суеты, протолкался сквозь публику, чтобы объявить его сиятельству о конце антракта и предложить руку графине. Проходя мимо Карлоса, она вскользь напомнила ему о своих вторниках, как бы выполняя долг вежливости. Он молча поклонился. Как будто все прошлое — софа на роликах, дом тетушки на: улице Святой Изабеллы, наемные экипажи, аромат вербены — было чем-то вроде давно прочитанного и давно забытого ими обоими романа. За ней шел муж, высоко подняв голову и сверкая пенсне, представитель Власти на празднике Мысли.

— А что, господа, — сказал Эга, уходя с Карлосом, — графинечка-то с тобой — как ни в чем не бывало!

— А чего ты ждал? Она пережила свой час безумств и страстей, а теперь преспокойно ведет привычную размеренную жизнь.

— И в этой размеренной жизни, — подхватил Эга, — на каждом шагу встречает тебя, видевшего ее нагишом!.. Вот тебе наш свет!

На верхней площадке лестницы показался Аленкар, подкрепившийся в буфете можжевеловой водкой. Сверкая запавшими глазами, он был готов услаждать слух публики. К ним присоединился маркиз, обмотанный белым шелковым кашне, он еще больше охрип и жаловался, что горло болит все сильней… Это чертово горло доконает его!..

Потом он обратился к Аленкару:

— Послушай, то, что ты будешь читать, это твоя «Демократия», — про политику или про чувства? Если про политику, я сбегу. Но если про чувства, про человека, про святой труд и братство — тогда останусь, это мне по душе и, пожалуй, даже на пользу.

Все заверили его, что стихи не могут быть не про чувства. Поэт снял шляпу, провел рукой по пышным завиткам вдохновенной гривы.

— Я так вам скажу, други мои… Политиков без чувства не бывает, возьмите хотя бы Дантона!.. Да что говорить об этих львах Революции. Возьмите Мануэла Пассоса! Логика, разумеется, необходима… Но, черт побери, кому нужна политика без души, без чувства, без крупицы Вечности!

Внезапно в тишине зала загремел голос, еще более зычный, чем голос Руфино, выкрикивая великие имена дона Жоана де Кастро и Афонсо д'Албукерке… Все с любопытством подошли к дверям. Какой-то толстый шарлатан с бородкой клином и камелией в петлице фрака потрясал поднятым кулаком, словно сжимая в нем знамя с гербом Португалии, и громогласно сетовал на то, что мы, португальцы, владея благородным устьем Тежо и столь славными традициями, своим равнодушием пускаем на ветер бесценное наследие предков!

— Это он о патриотизме, — сказал Эга. — Бежим!

Но маркиз задержал их, он тоже питал слабость к пяти щитам португальского герба. Именно бедного маркиза и призывал, как видно, патриот, поднимая на носки свое тучное тело и завывая. Кто из присутствующих возьмет в одну руку шпагу, а в другую — крест и ступит на палубу каравеллы, чтобы пронести славу Португалии через неведомые моря? У кого хватит героизма последовать примеру великого Жоана де Кастро, который выкорчевал все фруктовые деревья в своем имении в Синтре, освобождая свою душу поэта?..

— Этот несчастный хочет оставить нас без десерта! — воскликнул Эга.

Вокруг раздались веселые смешки. Маркиз отвернулся, раздраженный столь глупым патриотизмом. Кое-кто зевал в кулак от томительной скуки, которую нагоняла «наша былая слава». Карлос нервничал, его удерживал здесь долг — он не мог уйти, пока Аленкар не прочтет свою поэму; он позвал Эгу в буфет выпить по рюмочке, Но вдруг заметил Эузебиозиньо, который спускался по лестнице, поспешно натягивая светлое пальто. Карлос не встречал его после истории со статейкой в «Роге», но не забыл, что Эузебиозиньо выполнял при Дамазо роль «посланца». При виде вдовца гнев Карлоса разгорелся вновь, и ему захотелось отколотить «посланца» как следует. Он сказал Эге:

— Чтобы не терять времени, пока мы ждем Аленкара, я пойду надеру уши этому плуту!

— Не надо, — возразил Эга, — что с него возьмешь!

Но Карлос уже бросился вниз по лестнице; Эга последовал за ним, опасаясь за хилого вдовца. Выйдя из подъезда, Эузебио направился в сторону Кармо. Они догнали его на Конюшенной площади, в этот час пустынной и тихой, освещенной всего двумя тусклыми фонарями. Завидев приближающегося Карлоса, сиявшего в полутьме белой манишкой, перепуганный Эузебио в замешательстве пробормотал: «Ола! Вы здесь?..»

— Послушай, ты, чучело! — прорычал Карлос негромко. — Ты ведь тоже приложил руку к этой поганой истории с «Рогом»! Мне давно надо было переломать тебе все кости!

Он схватил его за руку, пока еще без особой ярости. Но как только он ощутил в своей сильной руке вялую дрожащую ладонь, в нем пробудилось никогда не проходившее отвращение, которое еще в детстве заставляло его нападать на Эузебиозиньо и задавать ему трепку, всякий раз как сестры Силвейра приводили его в усадьбу. И Карлос набросился на него, как прежде, дав волю своему гневу. Несчастный вдовец! Темное пенсне на шнурке слетело у него с носа, шляпа с черной лентой покатилась по мостовой, а он, тощий и расхлябанный, заплясал, как паяц, спасаясь от рук Карлоса. Наконец Карлос припечатал его к воротам чьей-то конюшни.

— Помогите! Сюда, полиция! — прохрипел несчастный.

Карлос схватил его за горло. Но тут вмешался Эга:

— Довольно! Остановись! Наш любезный друг уже получил свое…

Он подобрал шляпу бедняги. Дрожа и задыхаясь, Эузебиозиньо ползал на четвереньках в поисках зонтика. Напоследок Карлос с омерзением пнул его ногой, и он растянулся на мостовой, угодив в сточный желоб с навозной жижей из конюшни.

Площадь по-прежнему была пустынна, газ едва горел в тусклых фонарях. Друзья спокойно вернулись в театр. В вестибюле, залитом светом и уставленном цветами, они увидели патриота: выпятив бороду и обтирая платком шею и лицо, он направлялся в буфет в сопровождении нескольких приятелей.

— Черт возьми! — воскликнул он устало-торжествующим тоном победителя. — Это было нелегко, но все же я задел их чувствительную струнку!

А вдруг Аленкар уже выступает? Карлос с Эгой поспешили наверх. И действительно, на сцену, где все еще горели две свечи в канделябре, вышел Аленкар.

Стройный, с обликом слишком сумрачным для ярко освещенных подмостков, поэт медленно обвел взглядом глубоко сидящих глаз партер и галерею, и зал притих перед столь странной меланхолией и торжественностью.

— «Демократия»! — объявил автор «Элвиры», словно возвещая о чуде.

Дважды он провел по усам белым платком и затем бросил его на стол. Медленным, широким жестом поднял руку:

То было в парке, где аллеи

Любовных слов и тайн полны,

Где серебристый свет луны…

— Ну что я вам говорил? — воскликнул Эга, беря маркиза за локоть. — Это о чувствах… Держу пари, он описывает пир!

И в самом деле речь шла о пире, уже воспетом в «Цветке страдания», о романтическом пире в большом саду, где льются кипрские вина, средь зарослей магнолий влачатся по траве парчовые шлейфы, а с озера доносятся песнопения под стон виолончелей… Но очень скоро в поэме прояснилась суровая социальная правда. В то время как под деревьями в лунном сиянии — «лишь смех, здравицы и сладострастный шепот», возле парка, за позолоченной оградой, худая женщина в отрепьях, напуганная лаем сторожевых псов, прижимает к иссохшей груди ребенка, который просит хлеба… И поэт, тряхнув головой, чтобы откинуть волосы назад, вопрошал, почему в нашем гордом XIX веке есть голодные дети? К чему же тогда были еще со времен Спартака отчаянные усилия людей в борьбе за Справедливость и Равенство? Для чего был крест великого Мученика, воздвигнутый на горе, там, где среди кедров:

Закат погас в тени долин,

Стихает ветер над Голгофой…

Орлы, кружащие окрест,

Сквозь тучи различают крест,

Где умирает Божий Сын!

Зал оставался безмолвным и настороженным. А Аленкар, воздев трепещущие руки, сокрушался о том, что гений многих поколений оказался не в силах осуществить столь простую мечту — дать хлеб плачущему ребенку!

Терзает разум злая мука,

И мука сердца тяжела:

Голодным детям не смогла

Дать хлеб всесильная наука!

И видеть горестно и жутко,

Что не блеснет надежда нам;

Все как и прежде: голод — там,

Здесь — несварение желудка!

Эга корчился от смеха, фыркая в платок, и клялся, что не выдержит. «Здесь — несварение желудка!» Никогда еще в лирических высях не раздавалось столь низменного возгласа! И важные персоны вокруг брезгливо улыбались, шокированные неуместным натурализмом. Какой-то шутник напомнил, что от несварения желудка помогает сода.

— Только не от моего! — проворчал господин с бледно-зеленым лицом, расстегивая пряжку жилета.

Но все замолкли, повинуясь яростному шиканью маркиза; тот, растроганный гуманными чувствами поэта, в волнении даже размотал кашне. А тем временем на сцене Аленкар нашел путь избавления от человеческих страданий! Его указал ему некий Голос! Голос, донесшийся из глубины веков, прошедший сквозь них, и, как его ни заглушали, он лишь крепнул неодолимо на всем их протяжении, от Голгофы до Бастилии! И наконец, торжественно возвышаясь над столом, будто сей скромный предмет из красного дерева был амвоном или баррикадой, и дерзко закинув голову в подражание Дантону, Аленкар, с пылом Провозвестника и отвагой Солдата, издал устрашающий вопль. Аленкар требовал Республики!

Да, Республики! Но не республики террора и ненависти, а республики добра и любви. Такой, в которой Миллионер, улыбаясь, раскрывает объятия Рабочему! Такой, которая была бы Зарей, Утехой, Прибежищем, волшебной Звездой и Голубкой…

Всех осенит своим крылом

Пресветлая Голубка Братства!

Над человеческою скверной,

Любовью вознеся безмерной,

Сольет всех в Равенстве святом!

Наверху, на галерее, прозвучало пылкое «браво». И сразу же тут и там зашикали важные особы: «Тсс-с, тихо!» Тогда Эга, вытянув свои длинные, худые руки, вызывающе захлопал и заорал:

— Браво! Превосходно! Браво!

Побледнев от собственной дерзости, он вставил в глаз монокль и пояснил окружающим:

— Демократия — чушь… Но позволять буржуа заноситься — уж извините! Вот почему я аплодирую!

И его худые руки снова взметнулись вверх; рядом с Эгой столь же яростно аплодировал маркиз. Окружающие, не желая показать себя менее демократичными, чем Эга и этот высокородный аристократ, горячо поддержали их возгласами «браво». Многие в зале стали бросать беспокойные взгляды на господ, столь пылко афиширующих свою революционность. Но вот воцарилась взволнованная и торжественная тишина; Аленкар, словно предвидевший нетерпимость буржуа, стал вопрошать их в гневных строках, чего же не приемлют они, чего опасаются в славном пришествии Республики? Милосердия? Куска хлеба голодному ребенку? Честной руки, протянутой пролетарию? Надежды? Новой Зари?

Коль Правды вам противен свет,

Коль вы боитесь Просвещенья, —

Тогда казнить без сожаленья

Всех грамотных придется вам,

Историю вспять повернуть!

Пусть будет тьма на белом свете,

Пусть бегают нагими дети,

Тень виселиц грозит умам!

В зале раздались более дружные, на сей раз искренние, аплодисменты, публика поддалась поэтическому пафосу и звучным рифмам. Бог с ней, с республикой, и со всеми опасностями, которые она несет. Но стихи лились певуче и чисто и, словно волны, увлекали за собой слушателей. Поддержанный публикой Аленкар расцвел и, разведя руки в стороны, принялся возглашать один за другим, точно нанизывал жемчужины на нитку, все дары грядущей Республики. Под ее знаменем, не красным, а белым, он видел землю, покрытую зеленью всходов, и всех голодных сытыми; он видел поющих людей на полях и улыбающегося им с высоты бога! Да, да, Аленкар не желал Республики без бога! Демократия и Христианство, словно Лилия и Колос, сплетаются, дополняя друг друга, в тесном объятии! Голгофа превращается в трибуну Конвента! Для такой сладостной идиллии не нужны ни кардиналы, ни молитвы, ни церкви. Республика, сотканная из чистоты и веры, молится в полях; вместо просфоры — полная луна; «Tantum Ergo»[150] поют соловьи в лавровых ветвях. Все процветает, все сияет — на смену миру Раздора приходит мир Любви…

Час наступил, и Справедливость

Над Смертью восторжествовала:

Мечи сменились на орала

И тюрьмам не бывать вовек!

В грязи валяется корона,

Алеют Равенства цветы,

И в царстве сбывшейся Мечты

Живет свободно Человек!

От дружных и искренних возгласов «браво» заколебалось пламя в газовых рожках! Свойственная южанам страсть к звучному стиху, к романтическому либерализму, к образу, с треском взлетающему в воздух, подобно ракете, овладела наконец всеми, наполнила трепетом каждое сердце, заставила солидных министерских чиновников вопить, привставая перед сидящими дамами, во славу той республики, где поют соловьи! И когда Аленкар, придав своему хрипловатому голосу интонации preghiera[151], призвал спуститься на землю Голубку Демократии, которая начала свой полет на Голгофе и ныне приближается к нам в лучезарном сиянии, присутствующих охватило глубокое умиление, трепет восторга. Дамы млели в креслах, обратив лицо к небесам. В душном зале потянуло прохладой часовни. Строки сливались в ритм литании и рисовали туманный образ в атласных одеждах, усеянных золотыми звездами. И кто мог сказать, была ли Та, которую здесь призывали и ожидали, Богиней Свободы или Божьей Матерью Страждущих?

Меж тем Аленкар описывал, как она спускается с небес, источая благоухание. Вот стопы ее коснулись земных долин… вот ее плодородное лоно изливает на всех великое изобилие. И все вокруг расцветает и обновляется:

Становятся душистей розы

И слаще — самый сладкий плод!

Свободная душа цветет —

Нет больше мук, нет больше слез,

И счастливы повсюду люди:

Нет войн и всем хватает хлеба,

Мир на земле царит, а с неба

Нам улыбается Христос!

Заключительная строка громким хриплым возгласом сотрясла стены канареечного цвета. Какие-то восторженные юнцы вскочили на стулья, и в воздухе затрепетали два белых платка. И поэт, дрожащий и обессиленный, почти скатился со сцены в протянутые к нему трепещущие руки. Когда Эга вместе с Карлосом подбежали, крича: «Ты был великолепен, Томас!» — слезы брызнули из глаз сломленного волнением Аленкара.

А овация продолжалась, пока он шел по проходу, знакомые хлопали его по плечу, важные особы пожимали руку и желали всего «самого наилучшего»! Мало-помалу поэт воспрянул и гордо поднял голову, обнажая в торжествующей улыбке гнилые зубы; он уже мнил себя поэтом Демократии, который, будучи помазан миром своего успеха, призван самой судьбой освобождать души! Дона Мария да Кунья ухватила его за рукав, когда он проходил мимо, и зачарованно промолвила, что это было «прекрасно, прекрасно». Растроганный поэт воскликнул: «Мария, нам нужен свет!» Телес да Гама хлопнул его по спине и заявил, что он «чирикал блестяще». И Аленкар, вконец сконфуженный, пролепетал: «Sursum corda, друг мой Телес, sursum corda!»[152]

Тем временем Эга бродил, разыскивая Карлоса, исчезнувшего тотчас после объятий с Аленкаром. Тавейра заверил его, что Карлос пошел в буфет. Внизу, у выхода, какой-то уличный мальчишка сказал, что сеньор дон Карлос сел в экипаж и покатил на Шиадо…

Эга задержался у дверей, размышляя, выдержит ли он оставшуюся часть вечера. Тут он увидел Гувариньо, который быстро спускался по лестнице под руку с женой; лицо у него было сердитое и мрачное. Лакей их сиятельства побежал за каретой. Эга, улыбаясь, подошел и осведомился, какое впечатление произвел на них великий демократический триумф Аленкара, и тут с трудом сдерживаемый гнев графа прорвался сквозь сжатые зубы:

— Стихи великолепные, но непристойные!

Карета подъехала. Гувариньо успел лишь глухо проворчать, пожимая Эге руку:

— На общественном празднике, устроенном под покровительством королевы, в присутствии министра двора говорить о баррикадах, обещать золотые горы пролетариям… Совершенно непристойно!

Графиня уже села в карету, подобрав пышный шелковый шлейф. Разгневанный граф нырнул вслед за ней в темноту экипажа. Рядом с каретой гарцевал на белой кляче фельдъегерь в галунах.

Эга собирался подняться наверх. Но тут появился закутанный в теплое пальто маркиз; он спасался бегством от еще одного поэта с огромными усами, который замучил всех четверостишиями о сладостных глазках и розовых губках, а маркиз терпеть не мог стихов о частях человеческого тела. Потом из буфета вышел, застегивая пальто, Кружес. И, видя, что друзья покидают театр, Эга тоже решил удрать и выпить грог в Клубе, в обществе маэстро.

Маркиз подозвал карету, а Эга и Кружес пошли по улице Нова-да-Триндаде, наслаждаясь странным очарованием зимней ночи, беззвездной и столь мягкой, будто в ней затерялось дыхание мая.

Они уже миновали отель «Альянс», как вдруг Эга услышал, что кто-то их догоняет и кричит: «Сеньор Эга! Одну минуточку, сеньор Эга!» Он остановился и узнал широкополую шляпу и седую бороду господина Гимараэнса.

— Простите великодушно! — воскликнул запыхавшийся демократ. — Но я увидел, что вы уходите, а мне хотелось сказать вам несколько слов и, поскольку я завтра уезжаю…

— Разумеется, разумеется… Кружес, ты иди, я тебя догоню!

Маэстро прошел вперед до угла Шиадо. Господин Гимараэнс еще раз извинился. Впрочем, всего два слова…

— Мне говорили, что вы большой друг сеньора Карлоса да Майа… Что вы — как братья…

— Да, мы большие друзья…

Улица была пустынна, лишь несколько мальчишек стояли у освещенного подъезда Триндаде. Высокое здание отеля «Альянс» укрывало Эгу и его собеседника плотной тенью в и без того густой ночной темноте. Однако господин Гимараэнс из осторожности понизил голос:

— Дело вот какое… Возможно, вы знаете, но, может быть, и нет, что некогда в Париже я был близко знаком с матерью сеньора Карлоса да Майа… Вы спешите, и сейчас не время рассказывать эту историю. Достаточно сказать, что много лет назад она передала мне на хранение шкатулку, по ее словам — с важными бумагами… Годы шли, у нас обоих, естественно, была уйма других забот; потом она умерла. Не желая вас задерживать, перейду к сути дела: я все еще храню эту шкатулку и на всякий случай прихватил ее сюда, в Португалию, когда приехал по делам о наследстве брата… И сегодня в театре я подумал, что лучше всего передать ее членам семьи…

— Ты скоро? — нетерпеливо окликнул Эгу Кружес.

— Одну минуту! — крикнул Эга, заинтересованный бумагами и шкатулкой. — Ты иди.

Тогда господин Гимараэнс поспешно изложил свою просьбу. Зная о близкой дружбе сеньора Жоана да Эги с Карлосом да Майа, он решил передать шкатулку ему, чтобы он вручил ее членам семьи…

— Что ж, прекрасно! — ответил Эга. — Я и живу в доме Майа, в «Букетике».

— О, это очень хорошо! Тогда пришлите за шкатулкой завтра утром какого-нибудь надежного слугу… Я остановился в «Отель де Пари» на площади Позорного столба. Или еще лучше: я сам вам ее доставлю, это не причинит мне ни малейшего беспокойства, хоть завтра я и уезжаю…

— Нет-нет, я пришлю слугу! — поспешил отказаться Эга, протягивая руку демократу.

Тот крепко ее пожал.

— Я вам очень благодарен! Тогда я присовокуплю еще и записку, которую вы передадите от моего имени Карлосу да Майа или его сестре.

Эга застыл, пронзенный ужасом:

— Сестре!.. Какой сестре?..

Господин Гимараэнс тоже взглянул на Эгу изумленно. И ответил, медленно выпуская его руку:

— Какой сестре? Его сестре, она у него одна, — Марии!

Кружес, потоптавшись на мостовой и наскучив ожиданием, крикнул Эге:

— Я, пожалуй, пойду в Клуб!

— Прощай!

Поглаживая длинную бороду пальцами в черной лайковой перчатке, господин Гимараэнс смотрел на Эгу с недоумением. Эга взял его под руку и попросил пройтись с ним до Лорето и продолжить разговор; однако демократ последовал за Эгой как-то неуверенно, явно ничего не понимая.

— Я думаю, — сказал Эга улыбаясь, но заметно нервничая, что тут какое-то недоразумение… Я знаю Карлоса с детства, сейчас живу в их доме, и смею заверить вас, у него нет никакой сестры…

В ответ господин Гимараэнс начал бормотать сбивчивые извинения, которые еще больше повергали Эгу в ужас и терзали ему душу. Господин Гимараэнс полагал, что тут никакого секрета нет, что прошлое сестры забыто, с тех пор как произошло примирение…

— Ведь несколько дней назад я видел сеньора Карлоса да Майа с сестрой и вашей милостью в экипаже на набережной Содре…

— Как! Эта дама? Та, что ехала с нами в экипаже?

— Ну да! — воскликнул с явной досадой господин Гимараэнс, уже несколько утомленный бестолковостью своего собеседника. — Разумеется, та самая — Мария Эдуарда Монфорте или Мария Эдуарда да Майа, как вам угодно, я ее помню малюткой, много раз носил на руках, та, что сбежала с Мак-Греном, а потом жила с этой скотиной Кастро Гомесом… Та самая!

В эту минуту они находились посреди Лорето, под газовым фонарем. И господин Гимараэнс вдруг запнулся, видя полные ужаса глаза Эги на покрытом смертельной бледностью лице.

— Вы ничего об этом не знали?

Эга шумно вздохнул, сдвигая шляпу на затылок, и ничего не ответил. Тогда Гимараэнс озадаченно пожал плечами. Теперь он видит, что поступил неосмотрительно. Никогда не следует вмешиваться в чужие дела! Но довольно! Пусть сеньор Эга полагает, что все сказанное — всего лишь плод фантазии и навеяно словоизвержениями литературного вечера. Он искренне просит простить его и желает сеньору Эге спокойнейшей ночи.

Эга, словно при вспышке молнии, ясно увидел всю меру несчастья и схватил Гимараэнса за руку в страхе, что тот уйдет, исчезнет и навсегда унесет с собой свою тайну, бумаги и шкатулку Марии Монфорте, а с ними и окончательную уверенность, которой Эга теперь жаждал. И пока они шли по Лорето, Эга бормотал нечто невнятное, оправдывая свое волнение, желая успокоить Гимараэнса и вытянуть из него все, что тот знает, все доказательства, всю правду.

— Видите ли, сеньор Гимараэнс… Положение весьма деликатное, и я был убежден, что никто ни о чем не подозревает… Вот почему вы повергли меня в такое изумление, когда вдруг стали говорить об этом как о чем-то совершенно обычном… Ведь здесь, в Лиссабоне, никому не известно, что эта дама — сестра Карлоса.

Господин Гимараэнс широко развел руками. А, теперь ему все ясно! Сеньор Эга просто прикинулся, что не понимает… Что ж, у него это вышло весьма естественно… Разумеется, подобные обстоятельства не для досужих языков. Он понимает, он прекрасно все понимает! В самом деле, семейство Майа — одно из самых уважаемых в столице и эта дама не может быть представлена в обществе как сестра Карлоса.

— Однако не ее в том вина, дорогой сеньор Эга! Во всем виновата мать, ее необыкновенная, самим дьяволом дарованная ей мать!..

Они вышли на Шиадо. Эга на мгновение остановился, пожирая старика лихорадочным взглядом:

— Вы хорошо знали сеньору Монфорте?

О да! Он знал ее еще в Лиссабоне как жену Педро да Майа. Потом произошла эта трагедия, она сбежала с итальянцем. Сам Гимараэнс в том же году тоже уехал в Париж с некой Клеманс, модисткой-француженкой; события и злоключения его собственной жизни вынудили его остаться там навсегда. Однако же не о себе ему нужно рассказывать… Через несколько лет он вновь встретил Монфорте, на балу у Лаборда, с этого времени и началось их знакомство. В то время итальянец уже был убит на дуэли, а старик Монфорте умер от воспаления желчного пузыря. Она жила тогда с неким Треверном в хорошеньком особнячке у парка Монсо, и жили они на широкую ногу… Необыкновенная женщина! Ему не стыдно признаться в своей дружбе с ней. Когда его очаровательная Клеманс заболела чахоткой, Монфорте приносила ей цветы, фрукты, вино, сидела у ее постели, ухаживала за ней, как ангел… Сердце у нее было отзывчивое и щедрое! А Марии Эдуарде, ее дочери, было тогда семь-восемь лет, она была прелестна, просто загляденье… Была еще девочка от итальянца, тоже весьма миленькая. О, весьма миленькая! Но она умерла в Лондоне…

— А Марию Эдуарду я много раз брал на руки, дорогой сеньор Эга!.. Не знаю, помнит ли она еще говорящую куклу, которую я ей подарил, кукла умела говорить: «Наполеон»… Тогда были лучшие дни Империи, даже бесстыдницы куклы обожали императора! Потом, когда Марию отдали в монастырскую школу в Туре, я дважды приезжал туда с ее матерью. Уже тогда мои убеждения заставляли меня избегать всех этих церковных логовищ, но тут я лишь сопровождал мать, навещавшую дочь. И когда девочка сбежала с ирландцем, Мак-Греном, разъяренная мать прибежала ко мне и требовала, чтобы я отправился к комиссару полиции с просьбой арестовать ирландца. Но кончилось тем, что она села в фиакр, поехала в Фонтенбло, помирилась с дочерью и потом жила с ними вместе… Дочь, увы, пошла по стопам матери.

Тягостный вздох вырвался из груди Эги; он еле шел; сердце его изнемогало.

— И Мария Эдуарда, разумеется, даже не знала, чья она дочь…

Господин Гимараэнс пожал плечами:

— Она даже не подозревала, что на свете есть семейство Майа! Мать всегда говорила ей, что она дочь австрийского дворянина, за которого она вышла замуж на Мадейре… Клубок лжи, дорогой сеньор Эга, клубок лжи!

— Чудовищно! — пробормотал Эга.

Однако, продолжал Гимараэнс, что ей было делать? Нелегко, черт возьми, признаться дочери: «А знаешь, я сбежала от твоего отца с любовником и твой отец из-за этого застрелился!» Вряд ли Монфорте стыдилась своего бегства с любовником; ее дочь не могла не знать о любовниках матери; она и сама, бедняжка, в восемнадцать лет обзавелась любовником; но вот о выстреле и отце в луже крови…

— Даже мне! — воскликнул Гимараэнс, остановившись посреди пустынной улицы. — Даже мне она никогда ничего не говорила ни о муже, ни о Лиссабоне, ни о Португалии. Как-то у Клеманс я вспомнил гнедую лошадь, на которой Монфорте ездила верхом, когда была женой Педро да Майа. Великолепное животное! Мужа я даже не поминал, говорил только о лошади. И что бы вы думали? Она хлопнула веером по столу и закричала со злостью: «Dites donc, mon cher, vous m'embetez avec ces histoires de l'autre monde!..»[153] И она была права, выразившись так, для нее и вправду это были воспоминания о том свете! Я думаю, что и сама она мало-помалу внушила себе, что Педро да Майа никогда не существовал. Своего рода безумие. В последние годы она начала пить… Но довольно об этом! Сердце у нее было отзывчивое, она была очень добра к Клеманс. Parce sepultis!

— Чудовищно! — снова промолвил Эга, снимая шляпу и проводя дрожащей рукой по мокрому лбу.

Теперь единственным его желанием было получить доказательства, узнать подробности. Он спросил о бумагах в шкатулке Монфорте. Гимараэнс не открывал шкатулки, но он не удивится, если там лишь счета от модисток или вырезки из старых номеров «Фигаро», где упоминалось о вечерах в их доме…

— Это небольшая шкатулка, Монфорте дала ее мне перед своим отъездом вместе с дочерью в Лондон. Это было во время войны… Мария жила с ирландцем, уже родилась малютка, Роза. Потом наступили дни Коммуны… Когда Монфорте вернулись из Лондона, я был в Марселе. Тогда-то бедная Мария и сошлась с Кастро Гомесом, как я полагаю, чтобы не умереть с голоду… Я переехал в Париж, но с Монфорте не виделся, она была уже очень больна… С Марией я тоже не встречался, я не желал знакомиться с Кастро Гомесом, этой скотиной, хлыщом, rastaquouere, которому место на гильотине. Если я видел ее издали, то кланялся, но не подходил, как и в тот день, здесь, когда она ехала в экипаже с вами и с братом… Так бумаги у меня и остались. По правде говоря, всецело отдавшись политике, я о них и не вспоминал. Теперь я готов передать их семейству Майа.

— Если вам угодно, — предложил Эга, — я провожу вас до вашего отеля и заберу шкатулку…

— Прекрасно! Идемте — и покончим с этим делом!

Некоторое время они шли молча. Литературный вечер, похоже, уже закончился. На спуске к Шиадо слышался грохот экипажей. Их обогнали две дамы с молодым человеком, он, жестикулируя, громко говорил об Аленкаре. Гимараэнс не спеша вытащил из кармана портсигар и остановился, закуривая.

— Так дону Марию представляют всем как дальнюю родственницу?.. А она-то как обо всем узнала? Случайно?

Эга, который плелся понурив голову, при этих словах встрепенулся, как ото сна. И начал с запинками сочинять столь темную и запутанную историю, что сам краснел в темноте. Да, Марию Эдуарду выдают за родственницу. Ее отыскал поверенный в делах. Она порвала с Кастро Гомесом и со всем своим прошлым. Дед и внук Майа назначили ей ежемесячное пособие; она живет в Оливаесе очень уединенно, всем говорят, что она — дочь того Майа, который умер в Италии. Все ее очень любят, Афонсо да Майа души не чает в ее дочери…

Внезапно он возмутился собственными измышлениями и тем, что замешал сюда несчастного старика Майа, и воскликнул, не в силах продолжать:

— Все это ужасно!

— Это драма! — важно резюмировал Гимараэнс.

Они уже подошли к отелю, и Гимараэнс попросил Эгу подождать, пока он поднимется в номер за бумагами Марии Монфорте.

Оставшись на площади один, Эга воздел к небу руки в немом отчаянии, в коем пребывал, бредя, как сомнамбула, рядом с Гимараэнсом. Его единственным вполне ясным ощущением была твердая уверенность в том, что Гимараэнс рассказал правду; его история не имела ни единого изъяна и не могла дать трещину и рассыпаться в прах. Этот человек знал Марию Монфорте в Лиссабоне как жену Педро да Майа, он помнит даже ее гнедую лошадь; он встречал ее в Париже уже после бегства и смерти первого любовника и бывал в доме, где она жила с другим любовником; он брал на руки Марию Эдуарду, дарил ей куклы… И впоследствии не раз видел Марию Эдуарду: в Париже, в турском монастыре; в Фонтенбло с Мак-Греном; в обществе Кастро Гомеса; наконец — на днях, в наемном экипаже с ним и с Карлосом да Майа на набережной Содре! Все сходилось, все совпадало с историей, рассказанной самой Марией Эдуардой! И из всего открывалась невероятная, чудовищная истина: Карлос — любовник своей сестры!

Гимараэнс все не шел. Из открытого окна третьего этажа лился яркий свет. Эга снова принялся медленно кружить по площади. Все в нем восставало против представшей перед ним истины. Возможно ли, чтобы такое произошло с его другом, здесь, на лиссабонской улице, в квартире, нанятой у матери Кружеса?.. Не может быть!.. Подобное случалось разве что в бурные средние века, когда общество не было упорядочено… Но в буржуазном государстве, где есть полиция, где порядок обеспечивается всяческими законами, документами и бумагами, в том числе свидетельством о браке и о крещении младенцев, — здесь такого произойти не могло. Нет! В современной жизни просто немыслимо, чтобы дети, спавшие когда-то в одной кроватке, были оторваны друг от друга безумством их матери, выросли и получили воспитание в разных странах, а затем, двигаясь по намеченным судьбой орбитам, воссоединились — и для чего? Для того, чтобы вновь спать вместе на любовном ложе в том же городе, где они увидели свет! Нет, это невозможно! Такое бывает лишь в книгах, где изощренный вымысел призван устрашить человеческую душу неотвратимостью рока… Эга поднял глаза на освещенное окно: Гимараэнс, видимо, все еще искал шкатулку с бумагами. Ах, эта история без малейшего изъяна, которую ничем не опровергнешь!.. Падающий из окна яркий свет словно высвечивал перед Эгой лабиринт трагедии, и он начинал видеть непреложную последовательность событий… Девочка, увезенная матерью, вырастает, становится любовницей бразильца, приезжает в Лиссабон и живет в Лиссабоне. В соседнем квартале живет сын этой женщины, некогда оставленный ею, он тоже вырос, стал мужчиной. Его красота и окружающая его роскошь делают его заметной фигурой в провинциальном и убогом обществе столицы. И она — цветок парижской цивилизации, белокурая, высокая, блистательная, в туалетах от Лаферьер — выгодно отличается от низкорослых, смуглых и темноволосых лиссабонских дам. При тесноте Байши и Атерро, где все сталкиваются со всеми, они неизбежно встречаются, и их непохожесть, яркость влечет их друг к другу! Что может быть естественнее? Будь она дурнушкой в дешевом платье из американского магазина, а он — замухрышкой в котелке, они никогда бы друг друга не заметили и их пути не пересеклись. Стало быть, их знакомство было неизбежным, а любовь — вполне вероятна… И вот в один отнюдь не прекрасный день появляется сеньор Гимараэнс — и страшная правда выходит наружу!

Скрипнули в темноте двери отеля, и появился Гимараэнс в шелковом колпаке, держа в руке пакет.

— Никак не мог отыскать ключ от чемодана, простите великодушно. Когда спешишь, всегда так… Вот эта знаменитая шкатулка!

— Прекрасно, прекрасно…

Шкатулка напоминала по форме ящичек для сигар и была завернута в старый номер «Rappel». Эга сунул ее в широкий карман пальто и сразу же, будто всякие другие слова были излишни, протянул руку сеньору Гимараэнсу. Но тот пожелал проводить его до улицы Арсенал, несмотря на ночной колпак на голове. Для него, парижанина, ночь была по-южному теплой, а ремесло журналиста приучило его бодрствовать до двух-трех часов ночи…

Неторопливо шагая с сигарой в зубах, засунув руки в карманы, Гимараэнс вновь заговорил о литературном вечере. Стихотворение Аленкара, от которого он, Гимараэнс, ждал столь многого, — ведь недаром поэт назвал его «Демократия», — увы, оказалось весьма бессодержательным.

— Слишком цветистое и переложено патоки; при некотором свободомыслии оно не наносит ни одного стоящего удара; ни одного разящего выпада против монарха и двора… Не правда ли?

— Да, возможно, — пробормотал Эга, глядя вперед и надеясь на появление наемной кареты.

— Совсем как здешние республиканские газеты… Одна болтовня, милостивые государи, одно пустословие!.. Я устал повторять им: «Какого черта вы уклоняетесь от социальных вопросов?»

К счастью, со стороны Дворцовой площади медленно подъехал экипаж. Эга поспешно пожал руку демократу, пожелал ему счастливого пути и велел кучеру ехать в «Букетик». Однако сеньор Гимараэнс, завладев дверцей кареты, стал советовать Эге ехать в Париж. Теперь они друзья, и он представит его всем тамошним деятелям… Сеньор Эга сам увидит! Они не похожи на здешних великих позеров, идиотов, щеголей, с важным видом покручивающих усы. Французы — первая в мире нация, там кругом веселье, братство и бездна остроумия…

— Мой адрес — редакция «Rappel»! Известная во всем мире! А за шкатулку я теперь спокоен…

— Ваша милость может на меня положиться!

— Ваш слуга, сеньор Эга… Передайте от меня привет доне Марии!

Экипаж покатился по Атерро, и Эга в ужасе спрашивал себя: «Что делать?» Что ему делать, святый боже, с этой чудовищной тайной, переданной ему Гимараэнсом? Холодея при мысли о том, в какую бездну отчаяния ввергнет это открытие Карлоса, его друга, почитаемого им больше всех на свете, Эга поначалу даже подумал, не утаить ли ему убийственную правду, не похоронить ли ее навеки в собственной душе. Он ничего никому не скажет, Гимараэнс затеряется в Париже; а любящие будут по-прежнему счастливы!.. Он избавит Карлоса от жестокого потрясения, да и сам не будет страдать при виде его страданий. И как это безжалостно — исковеркать жизнь двум ни в чем не повинным прекрасным людям, обвинив их в кровосмешении!

Но тут же все последствия такого поступка заполыхали перед ним заревом пожара. Разве он сможет спокойно наблюдать их совместную жизнь, зная о том, что их близость — кровосмешение? Приходить на улицу Святого Франциска, весело садиться с ними за стол, видеть за портьерой постель, где они спят вместе, неотступно сознавая, что вся мерзость их греха — следствие его трусости, плод его молчания? Нет, это невозможно… Но достанет ли у него мужества прийти завтра в комнату Карлоса и бросить ему в лицо; «Ты знаешь, что ты любовник своей сестры?»

Экипаж остановился у «Букетика». Эга, как обычно, поднялся наверх отдельным ходом. В доме было темно и тихо. Он зажег канделябр; отодвинул портьеру на дверях, ведущих на половину Карлоса; сделал несколько робких шагов по ковру, и шаги его прозвучали глухо и печально. Зеркало в глубине темной спальни отразило свет свечи. Свет упал на нетронутую постель с шелковым пологом, покрытую длинным гладким покрывалом. И сознание, что Карлос в эту минуту на улице Святого Франциска ласкает женщину, которая доводится ему сестрой, пронзило его мозг и заставило его содрогнуться, будто он увидел их перед собой, полуобнаженными, в объятиях друг друга. И вся красота Марии, вся утонченность Карлоса вдруг исчезли. Самец и самка, выношенные в одном чреве, справляли собачью свадьбу, побуждаемые животной похотью!

Эга кинулся к себе в комнату, спасаясь от страшного видения, особенно отчетливого в темноте коридора, едва освещаемого дрожащим пламенем свечи. Он закрыл дверь на задвижку; трясущейся рукой поспешно зажег одну за другой все шесть свечей в канделябрах на туалетном столике. Жестокая необходимость рассказать все Карлосу представилась ему неизбежной и неотложной. Но одновременно он с каждой минутой ощущал в себе все меньше мужества для того, чтобы явиться перед Карлосом и разрушить его счастье, осквернив его жизнь грехом кровосмешения. Нет, он не сможет! Пусть тайну откроет кто-нибудь другой! А он, Эга, станет утешать его, разделит его боль, как подобает заботливому верному другу. Эга не в силах был допустить, чтобы весть о самом страшном в жизни Карлоса несчастье пришла к нему из уст друга!.. Пусть эти слова произнесет другой! Но кто? В голове его проносились тысячи бессвязных и нелепых мыслей. Попросить Марию, чтобы она скрылась, исчезла… Написать Карлосу анонимное письмо, подробно изложив все, что рассказал Гимараэнс… И постепенно все его душевное смятение, весь ужас вылились в ненависть к Гимараэнсу. Зачем он слушал этого идиота? Зачем настоял на том, чтобы взять чужие бумаги? Зачем Аленкар представил ему этого человека? Ах да, письмо Дамазо… Всему виной этот проклятый Дамазо!

Он метался по комнате, так и не сняв шляпы, и тут взгляд его упал на конверт, лежавший на ночном столике у изголовья. Он узнал почерк Виласы!.. Виласа! Рассказать все Виласе!.. Почему бы нет? Он — поверенный в делах семейства Майа. В семье никогда от него ничего не скрывали. Кому же еще и распутать столь злополучную историю женщины из их рода, которую давно числили умершей и которая вдруг объявилась всем на беду здесь, в Лиссабоне, как не Виласе, верному управляющему и старому другу, по наследству и по велению судьбы делившему все семейные заботы и тайны?.. И, стараясь не углубляться в дебри дальнейших рассуждений, Эга ухватился за это спасительное намерение: оно хоть отчасти успокоило его, сняло с души невыносимую свинцовую тяжесть, которая его давила…

Надо встать пораньше, застать Виласу дома. Эга написал на листке бумаги: «Разбуди меня в семь». Спустился в длинный нижний коридор, где были комнаты слуг, и повесил записку на ключ в дверях камердинера.

Поднявшись к себе, Эга вскрыл конверт. Письмо Виласы содержало одну скупую строчку: он напоминал Эге, что срок векселю на двести мильрейсов в Народном банке истекает через два дня…

— Проклятье, все сразу! — в ярости воскликнул Эга, бросая скомканное письмо на пол.

XVII

Ровно в семь утра камердинер разбудил Эгу. Как только скрипнула дверь, он резким движением сел на кровати, и тут же душа его содрогнулась; в ней ожили, тоже проснувшись, вчерашние мрачные заботы: Карлос, его сестра, утраченное навсегда счастье этого дома. Дверь на веранду оставалась открытой; бледный свет тихого утра сочился сквозь прозрачную штору из белой ткани. Эга, дрожа, огляделся и потом безвольно нырнул обратно под одеяло: ему хотелось насладиться остатком тепла и уюта, прежде чем выйти навстречу горестям предстоящего дня.

Разнежившись под одеялом, он засомневался, так ли уж необходимо спозаранку мчаться к Виласе… Да и с какой стати обращаться именно к нему? Речь идет не о деньгах, исках или юридических вопросах, где требуется опыт поверенного. Просто Эге нужно посвятить еще какого-то преданного человека в тайну, столь устрашающе деликатную, что он сам, узнав ее, томится тягостной неловкостью. Поглубже закопавшись в постель, так что был виден один нос, Эга убеждал себя: «Глупо ехать к Виласе!»

Однако и сам он не мог собраться с духом и рассказать все Карлосу не откладывая, нынче же утром, без лишних предисловий, по-мужски. И быть может, он ошибался вчера, полагая случившееся непоправимым крушением человеческой жизни?.. Неподалеку от имения его матери в Селорико, в селении Вузейас, был подобный случай: брат и сестра, не ведая о родстве, хотели пожениться. Все выяснилось, когда собрали бумаги для оглашения. Жених и невеста несколько дней ходили «пришибленные», как говорил падре Серафин; но в конце концов сами же над собой смеялись — уж очень им было забавно называть друг друга «братцем» и «сестричкой». А бывший жених, красивый парень, говорил, что «они чуть не перемешали всю семью». Здесь заблуждение зашло дальше и Карлоса с Марией связывают чувства более утонченные; но сердца их свободны от какой бы то ни было вины, оба они ни в чем не виноваты. И незачем думать, что жизнь Карлоса погублена навсегда… Неведение избавит его от угрызений совести; после первого потрясения он, разумеется, не перестанет страдать, но отчего? Лишь оттого, что кончились любовные утехи. Обычное оплакивание утраченной любви. И его муки будут куда менее жестокими, чем они были бы, к примеру, если бы Мария изменила ему с Дамазо!

Внезапно дверь открылась, и Карлос, входя, воскликнул:

— Что так рано? Мне сказал внизу Батиста… Какая-нибудь история? Поединок?

На нем было застегнутое на все пуговицы пальто с поднятым воротником, которое скрывало белый галстук; после вечера он поспешил на улицу Святого Франциска и только сейчас вернулся оттуда: минуту назад Эга слышал шум подъехавшего экипажа.

Эга сел на постели и, потянувшись за папиросами, лежавшими на ночном столике, пробормотал, зевая, что накануне договорился с Тавейрой о поездке в Синтру… На всякий случай попросил себя разбудить… Но он проснулся разбитым и вряд ли поедет…

— Как погода?

Карлос подошел к окну поднять занавеску. У окна, на рабочем столике, лежала шкатулка Марии Монфорте, завернутая в «Rappel». Эга тут же решил: «Если заметит и спросит — скажу все!» Его бедное сердце тревожно заколотилось. Но вот штора с трудом поддалась, и солнце озарило столик… Карлоса сверток не заинтересовал. Эга вздохнул с облегчением.

— Значит, в Синтру? — спросил Карлос, садясь в ногах постели. — В самом деле, недурно прокатиться… Мария вчера тоже говорила о Синтре… А что, если нам поехать вчетвером?

Он посмотрел на часы, рассчитывая, сколько времени понадобится, чтобы запрячь лошадей и предупредить Марию.

— Видишь ли, — поспешил возразить перепуганный Эга, беря со столика монокль, — Тавейра говорил, что мы поедем с девицами…

Карлос в ужасе пожал плечами. Что за нелепость ехать с девицами в Синтру днем!.. Вечером, в сумерках, навеселе — куда ни шло… Но при свете божьем! Не иначе как с Толстой Лолой, а?

Эга в ответ принялся что-то путано объяснять, протирая монокль уголком платка. Нет, это вовсе не испанки… Напротив, это скромные девушки, модистки… Он давно обещал одной из них — дочери Симоэнса, разорившегося обойщика, — свозить ее в Синтру. Весьма порядочная семья!..

Выслушав сбивчивые оправдания Эги, Карлос отказался от своего намерения.

— Ну хорошо! Пойду приму ванну, а потом займусь делами… А ты, если поедешь, привези мне сладких пирожков для Розы, она их любит!..

Как только Карлос вышел, Эга застыл, скрестив на груди руки, обескураженный, сокрушенный; теперь он твердо знал, что никогда у него недостанет смелости «сказать все». Что же делать?.. И вновь он безотчетно укрылся за мыслью обратиться к Виласе и вручить ему шкатулку Марии Монфорте. Нет человека честнее и практичнее; и в силу самой уравновешенности своего буржуазного ума он лучше, чем кто бы то ни было, без паники и нервозности, может найти выход из этой катастрофы. И это «отсутствие нервов» у Виласы окончательно убедило Эгу в правильности его выбора.

Он соскочил с кровати, нетерпеливо позвонил. В ожидании слуги накинул на плечи халат и подошел к столику посмотреть шкатулку Марии Монфорте. Она в самом деле походила на ящичек для сигар и была завернута в бумагу, сильно загрязненную и потертую, с остатками сургуча, на котором еще виден был девиз, должно быть, Марии Монфорте: «Pro Amore»[154]. На бумаге было написано далеко не изысканным почерком: «Monsieur Guimaran, a Paris». Заслышав шаги лакея, Эга набросил на шкатулку полотенце, висевшее рядом на спинке стула. И через полчаса он уже катил по Атерро в открытой коляске, немного оживившись, и глубоко вдыхал чудесный утренний воздух, свежий и прохладный, наслаждаться которым ему доводилось так редко.

К сожалению, Виласу он уже не застал, и служанка толком не могла сказать, куда тот уехал: то ли в контору, то ли в Алфейте для какого-то осмотра… Эга бросился в контору на улицу Серебра. Сеньор Виласа еще не приходил…

— А в котором часу придет?

Конторщик, тощий парень, то и дело крутя спускавшуюся по жилету цепочку с кораллами, пробормотал, что сеньор Виласа, вероятно, не замедлит явиться, если только не уехал на девятичасовом пароходе в Алфейте… Эга вышел из конторы в отчаянии.

— В кафе Тавареса, — сказал он кучеру.

В кафе Тавареса, пустом в этот час, официант подметал пол. Дожидаясь завтрака, Эга просмотрел газеты. Все они писали о вечере очень кратко, обещая позже дать критический разбор этого блестящего состязания талантов. Только «Иллюстрированная газета» не пожалела глубокомысленных эпитетов, назвав Руфино «грандиозным», Кружеса — «подающим надежды»; что до Аленкара и его «Демократии», то «Газета», отделяя философию от поэзии, в почтительных тонах напоминала, что не все философские идеалы, прекрасные, как миражи в пустыне, могут быть воплощены в социальном опыте; однако поэту, творцу столь прекрасных образов, столь неожиданных строф, «Газета» рукоплескала без раздумья и кричала: «Браво! Браво!» Было много и других образчиков тупоумия. Приводился также перечень тех, кого «Газета» заметила, и среди них «выделялся своим моноклем и тонким профилем Жоан да Эга, мастер ослепительных парадоксов». Эга улыбнулся, поглаживая усы. Тут как раз принесли шипевший на сковородке бифштекс. Эга отложил «Газету», сказав себе: «Недурно написано!»

Бифштекс был великолепен, за ним последовали холодная куропатка, желе из ананаса, крепкий кофе, и Эга почувствовал, как наконец редеет тот мрак, что со вчерашнего вечера окутывал его душу. Собственно говоря, подумал он, закуривая сигару и бросая взгляд на часы, эта беда грозит Карлосу лишь потерей красивой любовницы. И эта потеря, которая нынче заставит его страдать, разве не будет впоследствии вознаграждена? На будущем Карлоса до сего дня лежала тень — брачное обещание, связывающее его словом чести с женщиной весьма привлекательной, но с прошлым, в котором полно бразильцев и ирландцев… Ее красота окружает все поэтическим ореолом, но сколько времени продлится это очарование, это сияние богини, спустившейся на землю?.. Быть может, в шкатулке Гимараэнса — избавление, дарованное судьбой? Пройдут годы, Карлос утешится, забудет свои страдания, и перед ним, свободным, богатым, вновь распахнется необъятный мир!

Часы в кафе пробили десять. «Что ж, пора», — подумал Эга.

Коляска вновь помчалась на улицу Серебра. Сеньор Виласа еще не появлялся, конторщик предполагает, что он уехал в Алфейте. Неудача преследовала Эгу, и, приуныв, он отпустил экипаж и побрел со свертком в руке по улице Золота, затем — по Росио; рассеянно останавливался то у витрины ювелира, то у книжной лавки, читая на обложках названия книг. И понемногу вчерашний мрак, поредевший было, снова сгустился в его душе. Он уже не усматривал в будущем ни «избавления», ни «вознаграждения». Ощущал лишь витающий в воздухе ужас: любовница Карлоса — его сестра:

Эга свернул на улицу Серебра, снова поднялся по грязной каменной лестнице и на ее площадке, перед дверью, обитой зеленым войлоком, столкнулся с Виласой, который выходил, с озабоченным видом натягивая перчатки.

— Бог мой, наконец-то!

— А-а! Так это вы, друг мой, заходили?.. Придется повременить, меня ждет виконт до Торрал…

Эга чуть не втолкнул его в дверь. Какой виконт!.. Дело не терпит отлагательства, оно крайне серьезно! Но Виласа норовил ускользнуть от Эги, продолжая сосредоточенно и поспешно натягивать перчатки.

— Видите ли, друг мой… Меня ждут! Rendez-vous назначено на одиннадцать!

Разъяренный Эга схватил его за рукав и трагическим голосом прошептал ему в самое ухо, что речь идет о Карлосе и его жизни! Тогда Виласа, насмерть перепуганный, быстро провел Эгу через контору в боковую комнатушку, узкую, как коридор, где стояли канапе с соломенным сиденьем, стол с запыленными книгами и шкаф. Притворил дверь, сдвинул шляпу на затылок.

— Что случилось?

Эга сделал жест в сторону двери: конторщик может услышать. Поверенный приоткрыл дверь и крикнул пареньку, чтобы тот слетал в отель «Пеликан» и попросил виконта до Торрала сделать ему одолжение — полчасика подождать… Потом закрыл дверь на задвижку и задал тот же тревожный вопрос:

— Так что же случилось?

— Нечто ужасное, Виласа, невероятно ужасное… Не знаю даже, с чего начать.

Виласа, сильно побледнев, медленно положил зонтик на стол.

— Поединок?

— Нет… Другое… Вам известно, что Карлос близок с некой сеньорой Мак-Грен, которая приехала в Португалию прошлой зимой и осталась здесь?

Бразильянка, жена бразильца, которая провела лето в Оливаесе?.. Да, Виласа знал о ней. Он даже говорил о ней с Эузебиозиньо.

— Ах, с Эузебиозиньо?.. Так вот — она не бразильянка! Она португалка, она его сестра!

Виласа опустился на канапе, в изумлении всплеснув руками.

— Сестра Эузебио?!

— Если бы Эузебио, дружище!.. Сестра Карлоса!

Виласа онемел, он ничего не мог взять в толк и таращил глаза на собеседника, который шагал по комнатушке, повторяя: «Сестра, законная сестра!» Наконец Эга тоже присел на канапе и шепотом, хотя в конторе никого не было, рассказал о встрече с Гимараэнсом на вечере и как совершенно случайно на углу у отеля «Альянс» тот открыл ему страшную правду… Но когда он рассказал о бумагах, переданных Марией Монфорте на хранение Гимараэнсу, хранившихся у него столько лет и так и не востребованных, которые демократ теперь неожиданно и столь поспешно пожелал вернуть семье, Виласа, до сих пор молчавший в каком-то отупении, очнулся и закричал, словно его прорвало:

— Это махинация! Все это для того, чтобы выманить деньги!..

— Деньги? Какие деньги? И кто хочет выманить?

— Кто?! — вскричал Виласа, вскакивая с канапе. — Эта дама, этот Гимараэнс, вся эта шайка!.. Я вижу, вы не понимаете, друг мой! Если появится сестра Карлоса да Майа, настоящая законная сестра, то ей причитается четыреста с лишним конто!..

Тут они оба уставились друг на друга, потрясенные неожиданной догадкой, которая и Эгу против его воли привела в изумление. Но когда поверенный с дрожью в голосе снова заговорил об огромной сумме в четыреста конто и шайке аферистов, Эга, опомнившись, пожал плечами:

— Нет, нет! Это неправда! Эта дама не способна, совершенно не способна на подобное мошенничество! К тому же, если речь идет о деньгах, зачем ей выдавать себя за его сестру, если Карлос обещал жениться на ней?

Жениться на ней! Виласа не мог в это поверить! Как?! Сеньор Карлос да Майа обещал отдать свою руку, свое имя бывшей подружке бразильца?! Святый боже! Изумление лишь усилило степень его недоверия, и он снова стал твердить, что здесь действует шайка мошенников.

— Нет-нет, Виласа, нет! — возражал Эга уже с досадой. — Если все дело в документах, то, будь они у нее, подлинные или поддельные, она предъявила бы их тотчас же и не вступила бы в любовную связь с братом!

Виласа горестно опустил глаза. Его охватил ужас при мысли, что сей великий дом, его гордость, падет под натиском авантюристки… Эга в возбуждении настаивал, что дело не в документах, наследстве и деньгах, а в другом… Но поверенный был занят своими мыслями; внезапно лицо его прояснилось:

— Подождите, друг мой, а если она… Если она — дочь итальянца?

— Ну и что? Какая разница?

— Нет! — заорал поверенный, стукнув кулаком по столу. Тогда она не имеет права на законную часть отцовского наследства и не получит ни реала!.. Вот так, черт побери!

Эга безутешно махнул рукой. Нет, к сожалению, это не так! Она — дочь Педро да Майа. Гимараэнс знал ее с детства, держал на коленях, дарил куклы; ей в то время было лет семь, следовательно, ей было уже года четыре, когда итальянец, раненный Педро на охоте, отлеживался в Арройосе… Дочь итальянца умерла в Лондоне совсем крошкой.

Виласа в изнеможении опустился на канапе.

— Четыреста конто, какой убыток!

Эга подвел итог. Покуда нет юридических доказательств, они не избавятся от подозрений. Нельзя допустить, чтобы ни в чем не повинный бедный Карлос потонул в этой грязи. Необходимо открыть ему все, и нынче же…

— Сделаете это вы, Виласа.

Виласа даже подскочил, и канапе, отъехав, уткнулось В стену.

— Я!

— Вы! Как доверенное лицо семейства Майа!

Разве речь идет не об установлении родства, вернее, о его законности? И кому же заниматься подобными юридическими вопросами, как не поверенному в делах?

Виласа, которому вся кровь бросилась в лицо, пробормотал:

— Ну, вы и задали мне задачу, друг мой!..

Эга задал ему именно такую задачу, которую Виласа как поверенный и обязан решать: это его профессиональный долг и здесь нужен его опыт.

Виласа протестовал, заикаясь от растерянности. Какого черта! От своего долга он не уклоняется! Но он же ничего толком не знает! С чем он явится к сеньору Карлосу да Майа? «Сеньор Эга рассказал мне то, что рассказал ему некий Гимараэнс вчера вечером на Лорето…» А дальше что?

Ну, пусть Виласа изложит Карлосу хоть это…

Виласа устремил на Эгу горящий взгляд:

— Изложит… Вам легко говорить! А тут не знаешь, как и подступиться…

Он свирепо одернул жилет, зашагал, пыхтя, по комнатушке, натолкнулся на шкаф. Повернулся и снова уставился на Эгу:

— Такие вещи нельзя преподносить человеку без доказательств… А где доказательства?

— Простите, Виласа, но вы просто потеряли голову!.. С чем же я к вам пришел, если не с доказательствами, хороши они или плохи: свидетельством Гимараэнса и шкатулкой с бумагами Марии Монфорте?

Виласа, ворча, подошел к шкатулке, повертел ее в руках, прочел девиз на печати: «Pro Amore».

— Вскроем ее?

Эга пододвинул стул к столу. Виласа разрезал протертую на углах бумагу, в которую была завернута шкатулка. Она и в самом деле оказалась старым ящичком из-под сигар, с крышкой, прибитой двумя гвоздиками; ящичек был полон бумаг; некоторые в пачках, перевязанных лентами, другие — по одной в открытых конвертах с монограммой Монфорте под маркизской короной. Эга развязал первую пачку. Там были письма, написанные по-немецки, со штемпелями Будапешта и Карлсруэ; немецкого языка Эга не знал.

— Ну, это нам ни о чем не говорит… Дальше…

В другом пакете, с которого Виласа осторожно снял розовую ленту, они нашли овальную коробочку с миниатюрой: на ней был изображен белокурый мужчина в усах и бакенбардах, затянутый в белый мундир с высоким шитым золотом воротником. Виласа сказал, что «портрет хорош».

— Какой-то австрийский офицер, — проворчал Эга. — Очередной любовник… Ca marche [155].

Они перебирали одну бумагу за другой кончиками пальцев, словно прикасались к реликвиям. Большой конверт, набитый счетами модисток, оплаченными и неоплаченными, сильно заинтересовал Виласу — он просматривал их, дивясь неслыханным ценам и всевозможным ухищрениям, с помощью коих поставщики предметов роскоши разоряют своих клиентов. Счета по шесть тысяч франков!.. Две тысячи франков за одно платье!.. Следующая пачка их удивила. Там были письма, которые писала Мария Эдуарда из монастыря четким округлым почерком, в выражениях, исполненных серьезности и благочестия, наверняка подсказанных добрыми сестрами; и в этих сочинениях, искусных и холодных, словно на заданную тему, живое чувство девушки присутствовало лишь в каком-нибудь цветке, уже иссохшем, приколотом булавкой в начале письма.

— Их мы отложим, — промолвил Виласа.

Эга, снедаемый нетерпением, вытряхнул содержимое коробки на стол и разложил остальные бумаги. Среди писем, счетов, визитных карточек выделялся большой конверт, на котором синими чернилами было написано: «Моей дочери Марии Эдуарде». Виласа быстро пробежал глазами содержавшийся в нем большой лист бумаги — роскошный деловой бланк с золотой монограммой под маркизской короной. Потом, тяжело дыша, с налитым кровью лицом, молча протянул его Эге.

Эга медленно прочел документ вслух. Он гласил: «Моя дочь Мария произвела на свет девочку и очень слаба после родов, сама я тоже страдаю болями в груди и потому полагаю благоразумным на случай непредвиденных событий сделать следующее заявление, которое предназначено тебе, моя дорогая дочь, и его содержание известно только падре Таллу (Mr. l'abbe Talloux, coadjuteur a Saint-Roch[156]) — я рассказала ему об этом два года назад, когда заболела воспалением легких. Я заявляю, что моя дочь Мария Эдуарда, которая обычно подписывается «Мария Калцаски», полагая, что таково имя ее отца, на самом деле португалка, дочь моего мужа Педро да Майа, с которым я рассталась по своей воле; я увезла дочь с собой в Вену, а затем — в Париж; теперь она живет вместе с Патриком Мак-Греном в Фонтенбло и собирается выйти за него замуж. Отцом моего мужа был мой свекор Афонсо да Майа, вдовец, который жил в Бенфике, а также в Санта-Олавии на берегу реки Доуро. Все это может быть подтверждено в Лиссабоне, там должны сохраниться документы; и мои заблуждения, плоды которых я пожинаю теперь, не должны препятствовать тому, чтобы ты, моя дорогая дочь, пользовалась положением и состоянием, которые принадлежат тебе по праву. Ради этого я и заявляю все вышеуказанное, под чем подписываюсь на тот случай, если не смогу это сделать в присутствии нотариуса, когда мне станет лучше. Если, не дай господь, я умру, прошу мою дочь простить меня за все. Подписываюсь своим именем по мужу — Мария Монфорте да Майа».

Эга устремил взгляд на Виласу. Поверенный смог лишь пробормотать, бессильно уронив руки на стол:

— Какой убыток! Какой убыток!

Эга поднялся. Что ж! Для них теперь все проще. Надо лишь передать этот документ Карлосу и можно даже ничего не говорить… Однако Виласа почесал в голове, одолеваемый унылыми сомнениями:

— Посмотрим, признает ли еще эту бумажонку суд…

— Да при чем тут суд! — с горячностью воскликнул Эга. — Эта бумажонка заставит Карлоса немедленно с ней расстаться!..

Заслышав робкий стук в дверь, Эга испуганно замолк. Потом отодвинул задвижку. Конторщик в щелку прошептал:

— Там сеньор Карлос да Майа; я входил, а он остановился в коляске у подъезда, спрашивает сеньора Виласу.

Они заметались в панике! Эга в растерянности схватил шляпу Виласы. Управляющий обеими руками стал запихивать бумаги в ящик стола.

— Может, лучше сказать, что вас нет? — спросил конторщик.

— Да, да, так и скажи! — приглушенно вскричали оба. Они прислушались, все еще бледные от волнения. Коляска Карлоса загрохотала по мостовой; друзья облегченно вздохнули. Однако Эга тут же пожалел, что они спровадили Карлоса, — надо было без дальнейших колебаний и сантиментов рассказать ему все и показать бумаги. Одним прыжком перемахнули бы через пропасть!

— Но, друг мой, — возразил Виласа, отирая лоб платком, — такие дела делаются не спеша, с подходом. Необходимо приготовиться, набрать побольше воздуха, перед тем как нырнуть в самую глубину…

Так или иначе, рассудил Эга, больше толковать не о чем. Прочие бумаги из шкатулки уже не важны после письма Марии Монфорте к дочери. С ним Виласе и следует явиться в «Букетик» в половине девятого или в девять вечера, пока Карлос еще не ушел на улицу Святого Франциска.

— Но вы, друг мой, тоже должны быть там! — умоляюще воскликнул поверенный.

Эга обещал, что будет. Виласа вздохнул с некоторым облегчением. Но, провожая гостя до лестничной площадки, не выдержал и запричитал:

— И надо же случиться такому! Вот беда-то! А я преспокойно ужинаю себе в «Букетике»…

— А я — вместе с ними, на улице Святого Франциска!..

— Так до вечера!

— До вечера.

В тот день Эга не отважился вернуться в «Букетик» к обеду; он не в силах был обедать с Карлосом, видеть его в радости и покое — и знать, что на него неотвратимо, как сходящая на землю ночь, надвигается беда. Пошел «попросить тарелку супа» к маркизу, который после праздничного вечера сидел дома, закутав горло. Затем, в половине девятого, когда, по его расчетам, Виласе уже пора было быть в «Букетике», Эга оставил маркиза с капелланом за игрой в шашки.

Погожий день, нахмурившись под вечер, завершился мелким дождем; похолодало. Эга подозвал карету. В страшном волнении подъезжая к «Букетику», он увидел в дверях Виласу с зонтиком под мышкой; тот подворачивал брюки, собираясь уходить.

— Ну что? — крикнул ему Эга.

Виласа раскрыл зонт и прошептал из-под него, точно заговорщик:

— Ничего не вышло!.. Он сказал, что торопится и выслушать меня не может.

Эга в отчаянии топнул ногой:

— Ну, знаете!..

— А что мне было делать? Удерживать его силой? Отложили на завтра… Я приду утром, в одиннадцать часов.

Эга взбежал по ступенькам, ворча сквозь зубы: «Проклятие! Никак нам не покончить с этим делом!» Подошел к дверям кабинета Афонсо. Но не вошел. Через широкую щель между наполовину сдвинутыми портьерами он увидел часть теплой и уютной комнаты: мягкий розовый свет падал на обитую узорчатым штофом мебель; на ломберном столике ждали карты; на софе, с обивкой в тон прочей мебели, расположился в ленивой позе дон Диого: он глядел на огонь камина и поглаживал усы. Эга услыхал голос Крафта: тот с кем-то спорил, расхаживая по кабинету с трубкой в руке; его сменила неторопливая речь Афонсо, покойно откинувшегося на спинку кресла; внезапно все голоса заглушил голос Секейры, который яростно кричал: «Если завтра вспыхнет бунт, эта армия, которую вы, сеньоры, желаете распустить, ибо она, по вашему мнению, — рассадник безделья и праздности, эта армия будет вас же защищать… Вам легко рассуждать! Но не дай бог случиться смуте, без наших штыков вам придется плохо!..»

Эга прошел на половину Карлоса. В канделябрах еще горели свечи; пахло лавандовой водой и сигарами. Батиста сказал, что сеньор дон Карлос «ушел десять минут назад». Он пошел на улицу Святого Франциска! И останется там до утра! Эга не находил себе места, а впереди его ждал долгий, томительный вечер, и он решил забыться, спастись хоть ненадолго от терзавших его мыслей. В том же экипаже, который привез его в «Букетик», Эга отправился в Сан-Карлос. А потом поехал кутить к Аугусто с Тавейрой и двумя девицами — Пакой и Кармен-Философкой — и налег на шампанское. К четырем утра он здорово набрался и, лежа на софе, с чувством, но невнятно бормотал стихи Мюссе к Малибран… Тавейра и Пака, сидя в обнимку на одном стуле, он — со своим сладким видом шуло, она — тоже muy caliente[157], клевали лакомые кусочки. А Кармен-Философка, объевшаяся, в расстегнутом платье, сняв корсет и завернув его в «Новости», брякала ножом по краю тарелки и напевала, тупо уставившись на пламя газовых рожков:

Senor alcalde mayor

No prenda usted los ladrones…[158]

Эга проснулся наутро в десять часов рядом с Кармен-Философкой, в комнате с огромными окнами, в которые вливалась вся тоска пасмурного дождливого утра. Дожидаясь кареты, за которой побежал слуга, несчастный Эга, терзаемый головной болью, дурнотой и горечью во рту, сидел, спустив босые ноги на ковер, и ловил обрывки ускользающих мыслей, испытывая лишь одно-единственное желание — бежать отсюда, принять ванну, душистую и освежающую, смыть с себя липкое воспоминание о Кармен и омерзительной оргии.

Он поехал в отель «Браганса», чтобы там принять ванну и привести себя в порядок, перед тем как встретиться с Карлосом и Виласой. Пришлось ждать чистое белье, за которым кучер с запиской к камердинеру ездил в «Букетик»; потом Эга завтракал; и, когда он наконец подъехал к отдельному входу Карлоса, держа под мышкой сверток с грязным бельем, уже пробило двенадцать.

На лестничной площадке ему повстречался Батиста с корзиночкой камелий.

— Виласа пришел? — шепотом спросил его Эга, поднимаясь по лестнице на цыпочках.

Сеньор Виласа уже здесь. Ваша милость получили белье?.. Я послал еще и костюм, в таких случаях желательно полностью переодеться…

— Спасибо, Батиста, спасибо!

Эга обрадовался: «Прекрасно, Карлос уже все знает, пропасть преодолена!» Но он еще помедлил, снимая перчатки и пальто с трусливой неспешностью. Наконец, чувствуя, как колотится его сердце, отвел бархатную портьеру. В прихожей царила гнетущая тишина; крупный дождь барабанил в застекленную дверь, за которой виднелись окутанные туманом деревья сада. Эга отодвинул другую портьеру, на которой был вышит герб рода Майа.

— А, это ты! — воскликнул Карлос, вставая из-за рабочего стола с бумагами в руке.

Душа его сохранила мужество и твердость, лишь глаза блестели сухим блеском, горячечные и огромные, на сильно побледневшем лице. Виласа, сидевший напротив, рассеянно, усталым движением отирал пот со лба шелковым платком. На столе были разложены бумаги Марии Монфорте.

— Что это за чертова несусветица, о которой мне сейчас рассказал Виласа? — выпалил Карлос, скрестив руки на груди и остановившись перед Эгой; голос его слегка дрожал.

Эга пробормотал:

— У меня не хватило мужества сказать тебе…

— Но у меня его хватит, чтобы выслушать!.. Что еще за чертовщину наговорил тебе этот человек?

Виласа тотчас встал. Встал с торопливостью робкого новобранца, которому доверили опасный пост, и попросил разрешения, если он не нужен, вернуться в контору. Друзьям, безусловно, свободней будет разговаривать. Впрочем, здесь остаются бумаги сеньоры доны Марии Монфорте. А если он понадобится, за ним можно послать на улицу Серебра или домой…

— Вы понимаете, сеньор, — добавил он, крутя в руках шелковый платок, — я взял на себя смелость прийти и все вам сказать, потому что это мой долг, долг преданного друга вашей семьи… Так же полагал и наш Эга…

— Хорошо, Виласа, спасибо! — ответил Карлос. — Если будет нужно, я за вами пришлю…

Поверенный, все еще держа в руке платок, медленно огляделся. Потом заглянул под стол. Лицо его выражало недоумение. Карлос терпеливо следил, как Виласа робко ходит по комнате, что-то разыскивая…

— В чем дело, Виласа?

— Моя шляпа. Я думал, что снял ее здесь… Видно, оставил там… Значит, если что-нибудь понадобится…

Как только он вышел, еще раз окинув беспокойным взглядом комнату, Карлос яростно задернул портьеры. И, тяжело упав на стул, обратился к Эге:

— Говори!

Эга, усевшись на софу, начал рассказывать о встрече с Гимараэнсом в буфете театра Триндаде после выступления Руфино. Демократ потребовал у него объяснений по поводу письма Дамазо и наследственного алкоголизма… Все выяснилось, и они почувствовали взаимное расположение…

Но тут портьера дрогнула, из-за нее вновь выглянуло лицо Виласы.

— Прошу прощения, но моя шляпа… Нигде не могу ее найти, я уверен, что оставил ее здесь…

Карлос сдержал готовое вырваться проклятье. Эга стал помогать Виласе в поисках, заглянул за софу, в нишу окна. Карлос, в отчаянии, желая поскорее выпроводить его, посмотрел даже в спальне, за пологом кровати. Огорченный и красный от смущения, Виласа попросил позволения заглянуть в ванную комнату…

— Как провалилась! Видно, она где-то в прихожей… Пойду еще поищу… Прошу прощения.

Друзья наконец остались одни. И Эга продолжал рассказ, не жалея подробностей, описывал, что говорил ему Гимараэнс, как они беседовали с ним на разные темы, обсуждали ораторов на вечере, толковали о политике, о старике Гюго и многом другом. Потом Эга искал Карлоса, чтобы вместе отправиться в Клуб, но не нашел, и они пошли туда с Кружесом. И вот когда они проходили мимо отеля «Альянс»…

Снова отодвинулась портьера; Батиста, извинившись перед господами, виновато произнес:

— Сеньор Виласа не может найти свою шляпу, говорит, что оставил ее здесь…

Карлос в ярости вскочил и поднял за спинку стул, будто хотел обрушить его на Батисту.

— Катись ко всем чертям вместе с сеньором Виласой!.. Пусть уходит без шляпы! Дай ему мою шляпу! Проклятье!

Батиста важно удалился.

— Говори же, говори! — воскликнул Карлос, мертвенно-бледный, в изнеможении падая на стул.

И Эга столь же подробно пересказал свой долгий и страшный разговор с Гимараэнсом, начиная с той ужасной минуты, когда тот случайно, уже прощаясь с ним и пожимая ему руку, упомянул о «сестре Карлоса да Майа». И до той, когда Гимараэнс вручил ему бумаги Марии Монфорте у подъезда «Отель де Пари» на площади Позорного столба.

— Вот и все, больше мне ничего не известно. Представь себе, какую ночь я провел! Но у меня недостало мужества сказать тебе. Я пошел к Виласе… В надежде, что вдруг он что-нибудь знает об этой истории или у него есть документы, из которых станет ясно, что все это выдумка или ошибка Гимараэнса… Ничего у него нет, ничего он не знает. Он был так же потрясен, как и я!

Последовало недолгое молчание, и слышно было, как дождь, заливая деревья в саду, еще сильней барабанит по стеклам. Карлос резко поднялся со стула, протестуя против услышанного всем своим существом:

— И ты веришь, что это правда? Веришь, что все это может случиться с такими людьми, как я, как ты, в наше время, на улицах Лиссабона? Я встречаю женщину, влюбляюсь в нее, знакомлюсь, мы становимся любовниками — и что же? Из всех женщин мира именно она должна вдруг оказаться моей сестрой! Невозможно… Никакой Гимараэнс, никакие бумаги, никакие документы меня в этом не убедят!

Эга хранил молчание, забившись в угол софы и глядя в пол, и Карлос крикнул:

— Да скажи ты хоть что-нибудь! Усомнись и ты, ведь ты — мой друг, раздели же мои сомнения!.. Это невозможно! Вы все в это верите, будто нет ничего на свете естественней, будто в Лиссабоне сплошь и рядом братья — любовники своих сестер!

Эга пробормотал:

— Такой случай едва не произошел неподалеку от нашего имения в Селорико…

В эту минуту из-за портьер бесшумно появился Афонсо да Майа, опираясь на трость и широко улыбаясь чему-то, что его явно забавляло. Ах, снова шляпа Виласы!

— Что вы тут сотворили со шляпой Виласы? Бедняга был так расстроен… Пришлось ему надеть мою шляпу. Она ему съезжала на глаза, пришлось проложить внутри носовой платок…

Внезапно он умолк, увидев искаженное лицо внука. Заметил растерянность Эги, глаза которого в тревоге перебегали с Карлоса на него и обратно. Улыбка его погасла, и он, медленно ступая, вошел в комнату:

— Что такое? Что с вами? Что-нибудь случилось?

И Карлос, с эгоизмом страстно влюбленного, не думая более о жестоком ударе, который он наносит несчастному старику, и в надежде, что ему, его деду, свидетелю прошлого, известно нечто, что опровергнет все рассказанное Гимараэнсом и написанное в бумагах Монфорте, единым духом произнес:

— Да, дедушка! Может быть, вы что-нибудь знаете… Вы непременно должны знать, это избавит нас от большой беды!.. Случилось вот что — в двух словах… Я знаком с дамой, которая приехала в Лиссабон больше года тому назад и живет на улице Святого Франциска. И теперь вдруг открывается, что она — моя законная сестра!.. Здесь был человек, который ее знает… Вот здесь бумаги. Это письма, и в одном из них — моя мать… Я ничего не понимаю… Что все это значит? Разве моя сестра, которую увезли отсюда малюткой, не умерла?.. Вы должны это знать, дедушка!

Афонсо да Майа весь задрожал, на мгновенье крепко сжал трость и наконец тяжело опустился в кресло рядом с портьерой. И устремил на внука и Эгу немой, затравленный взгляд.

— Этот человек, — продолжал в волнении Карлос, — некий Гимараэнс, дядя Дамазо… Он говорил с Эгой и передал ему бумаги… Эга, расскажи дедушке, расскажи все с начала!

Эга, вздохнув, снова принялся рассказывать всю длинную историю. И в заключение сказал, что Гимараэнсу, по его мнению, незачем было выдумывать и к тому же он по чистой случайности заговорил об этом — он знал эту даму с детства как дочь Педро да Майа и Марии Монфорте. И никогда не терял ее из вида. Посещал их дом в Париже, брал девочку на руки, дарил ей кукол. Навещал ее вместе с матерью, когда она училась в монастырской школе. Бывал у нее в Фонтенбло, где она жила как замужняя женщина…

— И наконец, — прервал его Карлос, — он увидел ее здесь в экипаже со мной и с Эгой… Что вы обо всем этом думаете, дедушка?

Старик с трудом разомкнул губы, словно еще не произнесенные слова рвали ему сердце:

— А эта дама, разумеется, ничего не знает…

Эга и Карлос в один голос воскликнули: «Не знает ничего!» Как утверждает Гимараэнс, мать всегда скрывала от нее правду. Она считает себя дочерью какого-то австрийца. Сначала она подписывалась «Калцаски»…

Карлос пошарил по столу и подошел к деду с листком:

— Вот, дедушка, письмо моей матери.

Старик долго искал и долго вытаскивал из жилетного кармана пенсне, его худые пальцы дрожали; читал он медленно, все больше бледнея с каждой строчкой, тяжело дыша; наконец уронил руки, все еще державшие бумагу, на колени и застыл, раздавленный, убитый… Наконец губы его зашевелились и медленно, еле слышно прошептали: нет, он ничего не знает… То, что утверждает в письме Мария Монфорте, он опровергнуть не может… Эта дама с улицы Святого Франциска, возможно, и в самом деле его внучка… Больше он ничего не знает…

И Карлос сник перед ним, тоже раздавленный неопровержимостью своего несчастья. Дед, свидетель прошлого, ничего не знает! Это письмо и слова Гимараэнса остаются непоколебленными, неоспоримыми. Нет ничего — ни воспоминаний, ни документов, которые могли бы их поколебать. Значит, Мария Эдуарда — его сестра!.. Сидя друг против друга, и дед и внук молча страдали от одной и той же невыносимой боли, и боль эта была порождена одним и тем же ужасным сознанием.

Наконец Афонсо встал, сильно опираясь на трость, и положил на стол письмо Марии Монфорте. Оглядел другие разложенные на столе вокруг ящичка из-под сигар письма, не прикасаясь к ним.

Потом, проведя рукой по лбу, медленно произнес:

— Больше я ничего не знаю… Мы всегда думали, что эта девочка умерла… Мы узнавали… Монфорте сама сказала, не помню уж кому, что у нее умерла дочь, и показала ее портрет…

— То была другая, младшая, от итальянца, — сказал Эга. — Гимараэнс говорил о ней. А эта осталась жить. Ей было уже года четыре, когда итальянец появился в Лиссабоне. Это она.

— Это она, — пробормотал старик.

И, в отчаянии махнув рукой, он добавил с глубоким вздохом:

— Что ж… Все это надо обдумать… Надо позвать Виласу… Может быть, понадобится послать его в Париж… И прежде всего нам надо успокоиться… В конце концов, никто тут не умирает… Тут никто не умирает!

Голос его дрожал, пресекался. Он протянул Карлосу руку, которую тот взволнованно поцеловал; а старик, прижав внука к себе, коснулся губами его лба. Потом сделал в направлении двери два шага, таких медленных и неуверенных, что Эга подскочил к нему:

— Обопритесь на мою руку, ваша милость…

Афонсо тяжело оперся на него. Они молча прошли прихожую, слыша беспрерывный стук дождя по стеклам. За ними сомкнулись тяжелые портьеры с гербом рода Майа. Тогда вдруг Афонсо, выпустив руку Эги, прошептал ему в самое ухо, изливая всю боль своей души:

— Я знал про эту женщину!.. Она живет на улице Святого Франциска, а лето провела в Оливаесе… Она его любовница!

Эга в растерянности пролепетал: «Нет, нет, сеньор Афонсо да Майа!» Но старик приложил палец к губам и обернулся: Карлос может услышать… И ушел, горбясь над тростью, окончательно сраженный безжалостной судьбой, ранившей его в расцвете сил несчастьем сына и добившей на склоне лет несчастьем внука.

Эга, потрясенный, разбитый, вернулся в кабинет, где Карлос яростно метался из угла в угол, сотрясая пол и заставляя тоненько звенеть хрустальные флаконы на мраморной консоли. Эга подошел к столу и молча принялся просматривать другие бумаги Марии Монфорте — письма, записную книжку в сафьяновом переплете с адресами, визитные карточки членов Жокей-клуба и сенаторов Империи. Внезапно Карлос остановился перед ним, в отчаянии заламывая руки:

— Два человека наверху блаженства, и вот появляется quidam[159] — идиот по имени Гимараэнс, походя роняет несколько слов, всучивает какие-то бумаги и навсегда разбивает две жизни!.. Как это чудовищно, Эга, как это чудовищно!

Эга отважился утешить друга банальной фразой:

— Было бы хуже, если бы она умерла…

— Почему хуже? — воскликнул Карлос— Если бы она умерла или я бы умер, исчез бы сам предмет страстной любви и остались бы боль и тоска, но совсем не те, что теперь… А так мы оба живы, но умерли друг для друга, и жива соединившая нас страсть!.. Ты воображаешь, будто сегодня, когда мне доказали, что она моя сестра, я. люблю ее меньше, чем вчера, или люблю по-другому? Так нет же! Любовь моя не может измениться, подчиняясь новым обстоятельствам, она не превратится в дружбу… Никогда! Да я и не хочу этого!

То был яростный бунт — любовь защищалась, не желая умирать по милости некоего Гимараэнса и ящичка из-под сигар, набитого старыми бумагами; пусть даже она объявлена немыслимой и ей приказано умереть!

Наступила печальная тишина. Эга закурил папиросу и снова забился в угол софы. Его одолевала усталость после всех ужасных волнений, бессонной ночи у Аугусто, горького похмелья в спальне Кармен. Комната все больше мрачнела в печальном свете наступающего зимнего вечера. Наконец Эга смежил глаза. Но сразу же очнулся от нового восклицания Карлоса, который вновь стоял перед ним, в отчаянии сжимая руки.

— И это еще не худшее, Эга! Хуже всего то, что надо все сказать ей, надо все ей рассказать!..

Эга уже думал об этом… И сказать ей надо было немедленно, без колебаний.

— Я сам ей все расскажу, — прошептал Карлос.

— Ты?

— А кто ж еще? Ты хочешь послать Виласу?..

Эга наморщил лоб:

— Тебе следовало бы сегодня же вечером сесть на поезд и уехать в Санта-Олавию. И оттуда написать ей обо всем. Так было бы лучше.

Карлос бросился в кресло, глубоко и устало вздохнул:

— Да, пожалуй, завтра вечерним поездом… Я уже думал об этом, так будет лучше… А сейчас я смертельно устал!

— Я тоже, — сказал, потягиваясь, Эга. — Теперь уже ничего не поделаешь, потом мы все обдумаем, обсудим. Но сначала надо успокоиться… Я немного полежу в постели.

— До свидания!

Эга поднялся в свою комнату и бросился на постель поверх покрывала; от чрезмерного утомления он тут же уснул. Проснулся поздно от скрипа двери. Вошел Карлос, чиркнул спичкой. Стемнело, внизу звонил колокольчик к обеду.

— Ах, еще эта докука с обедом! — сказал Карлос, зажигая свечи на туалетном столике. — Жаль, у нас нет повода уйти в какую-нибудь таверну и спокойно поговорить! А я еще пригласил сегодня ко обеду Стейнброкена.

И, обернувшись к Эге, спросил:

— Ты не думаешь, что дедушка знает все?

Эга соскочил с постели и, собираясь умываться, засучивал рукава:

— Я тебе говорил… Похоже, он что-то подозревает… Все это слишком его потрясло. Впрочем, если он даже и не знает всего, то столь неожиданное обретение внучки, которую он давно полагал умершей, тоже могло его потрясти.

Карлос испустил глубокий вздох. Через несколько минут они с Эгой спустились в столовую.

Внизу кроме Стейнброкена и дона Диого их встретил Крафт, пришедший «на тарелку супа». За столом, как обычно радовавшим глаз красивой посудой и цветами, в тот вечер царила печаль; говорили о недугах — Секейру скрутил ревматизм, а здоровье бедняги маркиза тоже оставляло желать лучшего.

Афонсо пожаловался на сильную головную боль: лицо у него было бледное и измученное. О Карлосе Стейнброкен тоже сказал, что у него «нехорошее лицо»; Карлос объяснил, что всю нынешнюю ночь провел без сна. Эга, чтобы направить беседу в другое русло, стал расспрашивать Стейнброкена, какое впечатление произвела на него речь великого оратора Руфино. Дипломат помедлил с ответом, но затем сказал, что он был удивлен, узнав, что Руфино — политик и парламентарий… Его жестикуляция, вылезающая на животе из-под жилета рубашка, эспаньолка, взлохмаченные волосы, сапоги — все это как-то не вяжется с обликом государственного мужа.

— Mais cependant, cependant… Dans ce genre la, dans le genre sublime, dans le genre de Demosthenes, il m'a paru tres fort… Oh, il m'a paru excessivement fort![160]

— A вы, Крафт, что скажете?

Крафту на вечере пришелся по вкусу один лишь Аленкар. Эга передернул плечами. Неужели? Что может быть смехотворнее романтической Демократии Аленкара, нежной, белокурой, словно Офелия, Республики в белых одеждах, взрыхляющей ниву под надзором Господа Бога… Однако Крафт справедливо восхищается главным достоинством Аленкара — его искренностью. Что всегда удручает на праздниках португальской литературы? Скандальное отсутствие искренности. Похоже, что никто из наших сочинителей не верит в то, что сам же декламирует с жаром и пылом, бия себя кулаком в грудь. Так было и на этот раз. Руфино скорей всего не верит в очищающую силу религии; оратор с бородкой клином — в героизм всех этих Кастро и Албукерке; и даже поэт, воспевавший красивые глазки, не верит, что эти глазки и в самом деле так уж красивы!.. Сплошная фальшь и притворство! Совсем другое дело — наш Аленкар! Он по-настоящему верит в то, что воспевает: в Братство народов, в республиканского Христа, в благочестивую Демократию в звездном венце…

— Этот Аленкар, должно быть, уже совсем старик, — заметил дон Диого, катавший хлебные шарики в длинных и бледных пальцах.

Карлос, сидевший рядом с ним, вынырнул наконец из колодца безмолвия:

— Аленкару лет пятьдесят.

Эга поклялся, что не меньше шестидесяти. Еще в 1836 году Аленкар публиковал душераздирающие стихи, где призывал смерть, терзаемый мыслью о стольких соблазненных им девах…

— Да, он в годах, — медленно вымолвил Афонсо, — я слышал о нем!

Дон Диого, поднося бокал к губам, обернулся к Карлосу:

— Аленкару столько лет, сколько было бы твоему отцу… Они были близки, входили в тогдашний distinguee[161] круг. Аленкар часто ездил в Арройос с бедным доном Жоаном да Кунья, царство ему небесное, и с другими. Это был настоящий цвет нашего общества, и все они были примерно одних лет… Теперь никого не осталось, никого!

Карлос опустил глаза; беседа смолкла, меж цветов и огней повеяло печалью, всплывшей из глубин прошлого, с его страданиями и могилами.

— А несчастный Кружес — бедняга, какой провал! — воскликнул Эга, чтобы рассеять сгустившийся мрак.

Крафт полагал, что Кружес сам виноват в своем провале. Зачем было играть Бетховена публике, воспитанной на фривольности Оффенбаха? Но Эга не согласился со столь пренебрежительным отзывом об Оффенбахе; его музыка — тончайшее воплощение скептического и иронического начал в искусстве. Стейнброкен заметил, что Оффенбах не владеет контрапунктом. Какое-то время говорили о музыке. Эга стал утверждать, что в искусстве нет ничего прекраснее фадо. И обратился к Афонсо в надежде пробудить в нем интерес:

— Не правда ли, сеньор Афонсо да Майа? Ваша милость, как и я, — ценитель фадо, великого творения нашего народа.

— Да, разумеется, — пробормотал старик, поднося руку ко лбу как бы в оправдание своего безразличия и молчаливости. — В фадо много поэзии…

Но тут Крафт обрушился и на фадо, и на малагенью, и на петенеру — на всю эту южную манеру исполнения, которая, по его мнению, не что иное, как рулады с нескончаемыми стенаниями и вялыми, невыразительными возгласами. Он, к примеру, как-то слышал малагенью, одну из самых знаменитых, исполненную по всем правилам певицей из Малаги. Это было в Мадриде, в доме Вилья-Рубиа. Дама стояла у рояля и завела что-то про piedra[162] и sepultura[163], затем она испустила стон, которому не предвиделось конца: а-а-а-а-а-ах!.. Так вот, сеньоры, стон этот ему надоел, и он перешел в другую залу, где наблюдал от начала до конца за роббером виста, затем успел перелистать огромный альбом и побеседовать о карлистской войне с генералом Ховельосом, а когда возвратился в гостиную, дама с гвоздиками в косах все еще стояла у рояля, подняв глаза к потолку, и продолжала стонать свое «а-а-а-а-а-ах!..».

Все засмеялись. Однако Эга запротестовал, как всегда, разгорячась. Крафт — просто черствый англичанин, вскормленный плоской грудью политической экономии и не способный понять целый поэтический мир, заключенный в подобном возгласе! Но речь не о малагенье. Он не берет на себя труд защищать Испанию. Испания сама способна убедить Крафта и прочих британцев, там для этого найдется немало острых и язвительных языков… Речь шла о фадо!

— А где вы слышали фадо? В салоне, у рояля?.. Да, в гостиных оно и вправду вялое и пустое, я с вами согласен. Но вы послушайте-ка его под аккомпанемент трех-четырех гитар в открытом поле, ночью, когда на небе сияет луна. Как в Оливаесе этим летом, когда маркиз привез туда «Вира-Виру»! Ты помнишь, Карлос?..

Запнувшись, он в смущении умолк, браня себя за неосторожное упоминание о «Берлоге». Карлос ничего не ответил, и тень легла на его лицо. Крафт проворчал, что в ясную лунную ночь, да еще в деревне, все звуки хороши, даже кваканье лягушек. И снова странное уныние заставило собравшихся умолкнуть; слуги подавали десерт.

В тишине дон Диого задумчиво произнес с величием светского льва, тоскующего о славном прошлом:

— В мое время весьма изысканной слыла музыка к «Монастырским колоколам». И вправду было похоже на колокольный перезвон! Теперь уж подобной музыки не сочиняют…

Обед заканчивался скучно. Стейнброкен снова заговорил об отсутствии королевской семьи на вечере — это его тревожило со вчерашнего дня. Но никого из присутствующих двор не интересовал. Затем дон Диого завел старую и нудную историю об инфанте доне Изабел. Все с облегчением вздохнули, когда слуга стал обходить гостей с большим серебряным тазом и кувшином душистой воды.

После кофе, поданного в бильярдную, Стейнброкен и Крафт начали играть в «пятьдесят», по пятнадцать тостанов для интереса.

Афонсо и дон Диого уединились в кабинете. Эга спрятался в глубокое кресло, прикрывшись «Фигаро». Но очень скоро уронил газету на ковер и закрыл глаза. Карлос, который в задумчивости прохаживался по бильярдной с сигарой, увидев, что Эга задремал, поспешно скрылся за портьерой.

И отправился на улицу Святого Франциска.

Не торопясь, он шел пешком по Атерро, закутавшись в пальто с меховым воротником и докуривая сигару. Ночь прояснилась, из клочковатых белых облаков, мчавшихся под холодным северным ветром, выглянула молодая луна.

Еще днем, оставшись один в кабинете, Карлос твердо решил сам рассказать все Марии Эдуарде — по тем высоким соображениям чести и разума, которые он обнаружил в себе и которые должны были оправдать его намерение. И он и она — не беспомощные дети и не нуждаются в том, чтобы самый страшный кризис их жизни был разрешен и улажен Эгой или Виласой; они; — сильные натуры и обладают стойким духом и достаточно здравым умом, чтобы найти достойный и разумный выход из положения, в которое их ввергла катастрофа, сломавшая их жизнь. На улицу Святого Франциска должен был пойти он, и пойти один.

Да, ему страшно было вновь увидеть ее в гостиной, согретой их страстной любовью, — теперь, когда он знал, что она его сестра… Но они — не святоши, терзаемые страхом перед преисподней, раздавленные грехом, в котором погрязли, пусть по неведению, и жаждущие укрыть в отдаленных монастырях свою плотскую страсть... Нет! Им не нужно немедля отделиться друг от друга долгим расстоянием, пролегающим между Лиссабоном и Санта-Олавией, из опасения поддаться былой слабости, едва скрестятся их взоры, горящие прежним огнем! Нет! У обоих достаточно сил, чтобы придавить сердце рассудком, словно холодным и твердым надгробным камнем, придавить намертво, так, чтобы не слышать ни его протеста, ни стенаний. И Карлос может скрепясь душой переступить порог гостиной, еще согретой его любовью…

К тому же зачем сразу призывать на помощь рассудок и мужество? Он не станет обрушивать с порога всю правду на Марию Эдуарду, не станет кричать ей театрально-патетически: «Прощай!», не станет доводить ее до взрывов страсти и бурного отчаяния. Напротив! Весь вечер, сам мучительно страдая, он лихорадочно обдумывал, как смягчить для несчастной женщины ужас того, о чем он должен ей сказать. В конце концов он нашел способ, весьма непростой и, увы, трусливый! Но что поделаешь! Лишь он даст ему возможность открыть ей все постепенно, щадя ее чувства и избавив от внезапной жестокой боли. И лишь в том случае, если Карлос, собрав все свое хладнокровие и мужество, сам пойдет на улицу Святого Франциска.

Вот почему он медленным шагом шел по Атерро и продолжал обдумывать, улучшать свой план, тихонько повторяя про себя, будто заучивая, те слова, что он ей скажет. Он войдет с озабоченным видом и скажет, что ужасно спешит и что дела по управлению хозяйством, неурядицы с арендаторами требуют его отъезда в Санта-Олавию в самые ближайшие дни. И тут же уйдет под предлогом, что ему еще надо встретиться с Виласой. Можно добавить: «Я ненадолго, скоро вернусь!» Его беспокоило одно: а что, если она его поцелует?.. Он решил, изобразив еще большую спешку, не вынимать изо рта сигару и даже не снимать шляпы… И он уйдет. И не вернется. А она, бедняжка, будет ждать его допоздна, вскакивая всякий раз, как услышит шум проезжающего экипажа!.. Завтра же вечером он уедет с Эгой в Санта-Олавию, оставив для нее письмо, что, мол, к сожалению, он получил телеграмму и вынужден был уехать раньше. Можно еще добавить: «Вернусь через два-три дня…» И он расстанется с ней навсегда. Из Санта-Олавии он сообщит ей коротко и «наспех» о внезапно обнаруженных семейных документах, которые доказывают их близкое родство. И лишь в следующем письме откроет ей всю правду и приложит письмо ее матери; напишет о необходимости разлуки, пока не будут развеяны все сомнения, и попросит ее уехать в Париж. Виласе будет поручено позаботиться о деньгах для нее, он вручит ей триста или четыреста фунтов… План непростой и подсказан малодушием, но другого нет. И кто, кроме Карлоса, сможет осуществить его с милосердием и тактом?

В вихре всех этих мыслей он не заметил, как дошел до переулка Виноградной лозы, напротив которого стоял дом Марии. Сквозь занавески гостиной пробивался мягкий свет. Остальные окна были темны — окно узенькой гардеробной, где она одевалась, окна ее спальни с балконом, украшенным хризантемами в вазах.

Он смотрел на безмолвный фасад, в котором светилось мягким светом сонного алькова лишь одно угловое окно, и тревога вновь овладевала им. Он боялся этого мягкого полумрака, царившего там, в ее спальне, и наполненного благоуханным теплом с легким запахом жасмина. Он не вошел; и медленно побрел по противоположной стороне улицы; его внутреннему взору представилась широкая уютная софа с шелковыми подушками, кружевная дорожка на туалетном столике, белый полог ее постели… Яркая полоса света, падавшая на тротуар из дверей Клуба, остановила его; и Карлос зашел туда, бессознательно привлеченный простотой и безопасностью этого входа с каменными плитами у порога, с большими газовыми рожками, без полумрака и благоухания.

Внизу, в гостиной, он пробежал глазами разложенные на столике телеграфные новости, но смысл их до него не дошел. Попросил лакея принести коньяк. Телес да Гама, насвистывая и засунув руки в карманы пальто, направлялся к выходу, но, увидев Карлоса, остановился и спросил его, будет ли он во вторник у Гувариньо.

— Может быть, — пробормотал Карлос.

— Приходите!.. Я собираю наших… К тому же это день рождения Чарли. Будут важные персоны и отличный ужин!

Вошел лакей с подносом, и Карлос, размешивая сахар в бокале, вдруг вспомнил, сам не зная почему, тот день, когда графиня продела ему розу в петлицу и подарила первый поцелуй; он увидел перед собой софу, на которую она упала, шелестя шелками… Каким все это было теперь далеким и смутным!

Выпив коньяк, Карлос вышел из Клуба. Теперь, идя вдоль домов, он не видел этого фасада, который смущал его мерцающим в окне альковным светом. Входная дверь оказалась запертой, на лестничной площадке горел газ. Он поднялся по каменным ступеням, слыша отчетливей удары сердца, чем свои шаги. Открывшая ему Мелани сказала, что сеньора немного устала и прилегла в спальне, на неразобранную постель; гостиная выглядела в этот вечер покинутой: свечи в канделябрах не зажжены; вышивание свернуто и сунуто в рабочую корзинку; книги сложены аккуратной стопкой на краю стола, где неярким светом горела лампа под желтым абажуром.

Карлос медленно стягивал перчатки, вновь встревоженный этим сонным уютом. Вдруг из дальней комнаты в гостиную, смеясь и подпрыгивая, вбежала Роза, кудри ее разметались по плечам, она простирала к нему объятия. Карлос поднял ее в воздух, приговаривая, как обычно: «Вот и наша козочка!..»

Он держал ее на весу, а она болтала ножками, и тут его пронзила мысль, что эта девочка — его племянница, что она носит его имя!.. Он отпустил ее, чуть не выронив, пораженный, словно впервые увидел это личико, под нежной и белой кожей которого текла кровь его рода…

— Почему ты так на меня смотришь? — проговорила она и с улыбкой отступила на шаг, заложив руки за спину над пышными юбками.

Он не знал почему, просто ему показалось, что перед ним другая Роза; и к его замешательству примешалась тоска по прежней Розе, той, что была дочерью мадам Мак-Грен, той, которой он рассказывал о Жанне д'Арк, той, кого качал на качелях под цветущими акациями в саду в «Берлоге». Она тем временем продолжала улыбаться, сверкая мелкими зубками и нежно глядя на него красивыми голубыми глазами; раз он такой серьезный а ничего не отвечает, значит, он играет с ней и сейчас будет говорить «голосом Карла Великого». Улыбка у нее была такая же, как у матери, с такой же ямочкой на подбородке. В ней Карлос внезапно увидел всю прелесть Марии, все очарование Марии. И он снова подхватил ее на руки, но так стремительно и начал так страстно целовать ее голову и щечки, что Роза в испуге стала вырываться. Он тотчас отпустил ее, испугавшись, что страсть его не вполне целомудренна… И уже без улыбки спросил:

— А где мама?

Роза потерла руку, нахмурив лобик:

— Отойди!.. Ты мне сделал больно.

Карлос погладил ее по волосам, руки его дрожали.

— Ну ладно, не капризничай, мама этого не любит. Где она?

Девочка, успокоившись, снова улыбалась, прыгая вокруг Карлоса и побуждая его прыгать вместе с ней…

— Мама легла спать… Она устала и сердится на меня, говорит, что я лентяйка… Ну попрыгай со мной! Не будь букой!

В этот момент из коридора позвала мисс Сара:

— Мадемуазель!..

Роза приложила пальчик к губам, давясь смехом:

— Скажи ей, что меня здесь нет! Пусть она поищет! Скажи…

Мисс Сара отвела портьеру и сразу увидела девочку, которая пряталась за Карлосом, стараясь, чтобы ее не было видно. Англичанка снисходительно улыбнулась, пробормотала: «Good night, sir»[164]. Потом напомнила, что уже почти половина десятого, мадемуазель немного простужена и должна идти спать. Тогда Карлос легонько потянул Розу за руку и ласково попросил, чтобы она послушалась мисс Сару.

Но Роза вырвала руку, возмущенная таким предательством.

— Никогда ты не сделаешь, как я хочу! Гадкий! За это я с тобой не стану прощаться!

Надувшись, она прошла через гостиную, увернулась от гувернантки, которая хотела взять ее за руку, и бросилась прочь по коридору, разразившись сердитым и упрямым плачем. Мисс Сара, улыбнувшись, извинилась за мадемуазель. Она дерзит оттого, что нездорова. Но при матери она бы так себя не вела, нет!

— Good night, sir.

— Good night, miss Sarah… [165]

Оставшись один, Карлос прошелся по гостиной. Потом откинул ковровую портьеру, скрывавшую вход в узкую гардеробную. В темной комнате на зеркале дрожал бледный отблеск уличного фонаря. Тихонько толкнул дверь спальни.

— Мария!.. Ты спишь?

Свечи не горели, но тот же уличный фонарь бросал через окно с поднятой занавеской тусклый свет, вырывавший из мрака смутно белевший полог над кроватью. Она ответила, еще не совсем проснувшись:

— Входи! Я прилегла, очень устала… Который час?

Карлос не тронулся с места, не снял руку с дверной ручки:

— Уже поздно, я еще должен увидеться с Виласой… Я зашел сказать, что мне, возможно, придется поехать в Санта-Олавию на два-три дня…

Она шевельнулась за пологом, скрипнули пружины кровати.

— В Санта-Олавию?.. Как это? Зачем? И так вдруг… Да входи же!.. Иди сюда!

Тогда Карлос бесшумно шагнул по ковру. Снова услышал легкий скрип кровати. И вдохнул знакомый аромат, разлитый в теплом полумраке; он исходил от нее и ворвался в его душу неизъяснимым соблазном, жаждой ласки, новым, неизведанным волнением. Но он продолжал бормотать, что должен идти, ссылаясь на настоятельную необходимость повидаться с Виласой сегодня же.

— Там неприятности с арендаторами из-за каких-то оросительных канав…

Приблизившись к постели, он присел на самый краешек, внезапно ощутив страшную усталость, не было сил продолжать эти сказки про канавы и арендаторов, все это словно превратилось в каменные горы, которые ему предстояло сдвинуть с места.

Длинное прекрасное тело Марии в белом шелковом халате шевельнулось, лениво потянулось на мягком ложе.

— После обеда я почувствовала себя такой усталой, на меня нашла такая лень… Но почему тебе надо уходить?.. Вот тоска! Дай мне руку!

Он наугад протянул руку к белевшему халату, рука попала на ее колено, ощутив его нежное тепло сквозь тонкий шелк, и там замерла, неподвижная, вялая, словно мертвая, в каком-то оцепенении, в котором растворились и воля его, и рассудок, осталось только ощущение теплой и гладкой кожи под его рукой. Вздох, легкий детский вздох слетел с уст Марии и замер в темноте. Ее жаркое желание одурманило его, страшное, как огненное дыхание разверзшейся перед ним бездны. Он еще сопротивлялся: «Нет, нет…» Но она протянула руки, обняла его за шею и привлекла к себе, лепеча что-то как бы в продолжении вздоха, он расслышал лишь трепетное: «Любимый». Безжизненным телом, рухнувшим под порывом ветра, он упал ей на грудь. Ее жаждущие губы раскрылись навстречу его сухим губам и увлажнили их. И тогда Карлос яростно сжал ее в объятиях, и его страсть и отчаяние заставили содрогнуться ложе.

Эга в тот же час проснулся в бильярдной, в кресле, где его свалила усталость. Сонно позевывая, поплелся в кабинет Афонсо.

Там ярко пылал камин, возле которого грелся, свернувшись в клубок на медвежьей шкуре, Преподобный Бонифасио. Афонсо играл в вист со Стейнброкеном и Виласой, но был так рассеян и так сбивался, что уже дважды несчастный дон Диого раздраженно ворчал, что, если головная боль настолько его одурманила, не лучше ли прекратить игру! Когда появился Эга, старик поднял на него беспокойные глаза:

— Что Карлос? Ушел?..

— Да, я думаю, он ушел с Крафтом, — ответил Эга. — Они собирались навестить маркиза.

Виласа, тщательно и не спеша тасовавший карты, тоже взглянул на Эгу с живейшим интересом. Но дон Диого уже барабанил пальцами по столу: «Ну, сдавайте, сдавайте… Разузнавая о других, ничего не выигрываешь!» Эга немного побыл там, сдерживая зевоту и глядя, как карты неторопливо ложатся на стол. Наконец, соскучившись и разомлев, решил почитать в постели; подошел к этажерке, взял с собой старый номер «Панорамы».

На другой день перед завтраком Эга зашел в комнаты Карлоса. И оторопел, когда Батиста — приунывший со вчерашнего дня, ибо чуял недоброе, — сказал ему, что Карлос очень рано уехал верхом в парк…

— Вот как?.. И не оставил никаких распоряжений, не говорил, что едет сегодня в Санта-Олавию?..

Батиста испуганно посмотрел на Эгу:

— В Санта-Олавию!.. Нет, сеньор ничего подобного не говорил. Но для вашей милости есть письмо. Вроде от сеньора маркиза. Похоже, приглашение отобедать. А сеньор вернется поздно, в шесть часов.

На визитной карточке маркиз напоминал друзьям, что сегодня у него «счастливый день его рождения» и он ждет Карлоса и Эгу к шести часам — пусть они помогут ему съесть сваренную без соли курицу.

— Что ж, там и встретимся, — пробормотал Эга, спускаясь в сад.

Черт знает что! Карлос катается верхом, Карлос обедает у маркиза, как будто ничего не случилось в его беспечной жизни молодого счастливчика!.. Эга теперь был уверен, что вчера Карлос был на улице Святого Франциска. Боже! Что могло там произойти? Заслышав колокольчик, Эга поднялся в дом завтракать. Слуга объявил ему, что сеньор Афонсо да Майа выпил чай у себя в спальне и еще не выходил. Никого! Впервые Эга завтракал в «Букетике» один за огромным столом, читая «Иллюстрированную газету».

Вечером, в шесть, в доме маркиза (обмотавшем себе шею женским боа из куньего меха) Эга встретил Карлоса, Дарка, Крафта; они окружали плотного парня, который играл на гитаре, а рядом поверенный маркиза, красивый чернобородый мужчина, сражался в шашки с Телесом.

— Ты видел деда? — спросил Карлос, когда Эга протянул ему руку.

— Нет, я завтракал один.

Обед через некоторое время стал весьма оживленным, будучи обильно полит великолепными винами из погреба хозяина дома. И конечно, больше всех пил и больше всех смеялся Карлос, перешедший вдруг от мрачного уныния к бурному веселью, которое тревожило Эгу, — он чувствовал в смехе друга фальшивую ноту, как в звоне надтреснутого хрусталя. Эга и сам изрядно был возбужден отменным портвейном урожая 1818 года. Потом метнули банк в баккара, и в игре Карлосу, вновь помрачневшему и ежеминутно поглядывавшему на часы, необыкновенно везло; «счастье рогоносца», как выразился раздосадованный Дарк, разменивая последнюю ассигнацию в двадцать мильрейсов. В полночь, однако, поверенный маркиза безжалостно напомнил о предписании врача, установившего этот предел для «праздника по случаю дня рождения». Все схватились за пальто, заторопились, Дарк и Крафт пожаловались, что их обобрали до нитки, не осталось даже мелочи на конку. Стали собирать пожертвования, обходя со шляпами присутствующих и бормоча благословения благодетелям.

В экипаже, который вез их в «Букетик», Карлос и Эга долго молчали, каждый в своем углу, с сигарами в зубах. Лишь посреди Атерро Эга очнулся:

— Так что же, в конце концов?.. Едешь ты в Санта-Олавию или нет?

Карлос шевельнулся в темноте. Потом ответил медленно и устало:

— Может быть, завтра… Пока я ничего не сказал, ничего не сделал… Решил дать себе двое суток отсрочки, чтобы успокоиться, поразмыслить… Нет, я не могу говорить под грохот колес.

И опять каждый замкнулся в своем молчании, забившись в угол.

Дома, поднимаясь по обитой бархатом лестнице, Карлос объявил, что устал и у него ужасно болит голова.

— Завтра поговорим, Эга, ладно? Спокойной ночи.

— До завтра.

Среди ночи Эга проснулся от страшной жажды. Соскочил с постели, осушил графин, стоявший на туалетном столике, и тут ему показалось, что внизу, в спальне Карлоса, хлопнула дверь. Прислушался. Потом ему стало холодно, и он нырнул обратно под одеяло. Но тут же пробудился окончательно от дикой, безумной, неизвестно откуда взявшейся мысли, которая так взволновала его, что его сердце тревожно застучало в ночной тишине. Пробило три. Снова хлопнула дверь, потом окно — наверно, поднялся ветер. Однако заснуть Эга не мог, взбудораженный мыслью, засевшей у него в мозгу и мучившей его до дурноты. Тогда в отчаянии он слез с кровати, надел халат, шлепанцы и, прикрывая свечу рукой, тихо спустился на половину Карлоса. В передней он остановился, дрожа, и приблизил ухо к портьере в надежде услышать спокойное дыхание Карлоса. Тишина была полная, гнетущая. Эга отважился войти… Постель была не разобрана и пуста, Карлос ушел.

Эга тупо смотрел на гладкое покрывало с кружевным пододеяльником, уголок которого был заботливо отвернут Батистой. Сомнений больше не было. Карлос проводит остаток ночи на улице Святого Франциска!.. Он там, он с ней! Объятого ужасом. Эгу пронзило острое желание бежать, скрыться в Селорико, не оставаться немым свидетелем ни с чем не сравнимого позора!..

Следующий день, вторник, был беспросветным для несчастного Эги. Терзаемый стыдом, боясь встретить Карлоса или Афонсо, он встал рано, прокрался по лестнице, точно вор, и отправился завтракать к Тавейре. Под вечер на улице Золота издали увидел Карлоса, возвращавшегося домой с Кружесом и Тавейрой, которых он, видимо, пригласил, чтобы не оказаться наедине с дедом. Эга грустно пообедал в «Универсале». В «Букетике» появился лишь в девять часов, чтобы одеться для soiree y графини Гувариньо, которая утром, остановив свой экипаж, напомнила ему о «празднике Чарли». И, уже в пальто, с шапокляком в руке, заглянул в салон в стиле Людовика XV, где Кружес играл Шопена, а Карлос засел за безик с Крафтом. Он зашел спросить, не хотят ли друзья передать что-нибудь благородным графу и графине Гувариньо…

— Веселись!

— Покажи себя во всем блеске!

— Я приеду туда к ужину! — пообещал Тавейра, развалившийся в кресле с номером «Фигаро».

Было два часа ночи, когда Эга вернулся после soiree, где он развлекался отчаянным флиртом с баронессой д'Алвин, которая за ужином, после шампанского, покоренная столь смелым натиском, подарила ему две розы. Проходя мимо комнат Карлоса, Эга постоял в нерешительности, не зажигая свечи, снедаемый любопытством… Здесь ли он? Но устыдился подобного шпионства и поднялся к себе, утвердившись в своем вчерашнем намерении сбежать в Селорико. У себя в комнате он бережно поставил розы баронессы перед зеркалом в стакан с водой и уже начал раздеваться, когда услышал чьи-то шаги в темном коридоре, шаги очень медленные, очень тяжелые, которые приблизились и затихли перед его дверью. Эга испуганно крикнул:

— Кто там?

Дверь скрипнула, и появился Афонсо да Майа, бледный, в халате поверх ночной рубашки и с подсвечником, в котором догорала свеча. Входить не стал. Хриплым и дрожащим голосом спросил:

— А Карлос? Он был там?

Застигнутый врасплох, Эга, стоя в одной рубашке, залепетал: он не знает… он сам пробыл у Гувариньо совсем недолго… Возможно, Карлос приехал туда позже, вместе с Тавейрой, к ужину?

Старик закрыл глаза и, словно лишаясь чувств, вытянул руку в поисках опоры. Эга подбежал к нему:

— Не убивайтесь так, сеньор Афонсо да Майа!

— Как же мне не убиваться? Где он? Он там, с этой женщиной… Можешь не говорить, я и так знаю, я велел следить за ним… Вот до чего я дошел, но у меня не было больше сил выносить эту мучительную тревогу… Вчера он пробыл там до утра, и сейчас он там… И бог дал мне прожить столько лет лишь для того, чтобы я дожил до такого ужаса!

Он воздел руки в тоске и отчаянии, и шаги его, еще более тяжелые, еще более медленные, затихли в коридоре.

Несколько мгновений Эга оставался недвижим. Потом разделся и лег; завтра, перед отъездом в Селорико, он скажет Карлосу без околичностей, что тот своим бесчестным поведением убивает деда, а Эга, его лучший друг, вынужден бежать, ибо не в силах более быть тому свидетелем.

Едва проснувшись, Эга вытащил на середину комнаты чемоданы и, вынув из комода, побросал на постель одежду, которую следовало уложить. Полчаса он усердно трудился над чемоданом, и к его гневным мыслям о Карлосе примешивались воспоминания о вчерашнем soiree, о многообещающих взглядах баронессы и надеждах, которые не сбудутся, если он уедет. Веселое солнце золотило веранду. Эга открыл окно, вдохнул свежий, холодный воздух, залюбовался прекрасной зимней синевой. Как хорош Лиссабон в такую погоду! А Селорико, усадьба и падре Серафин уже издали наводили мрак на его душу. Внизу он увидел dog-cart Карлоса и впряженную в него Бездельницу, которая била копытом о мостовую, раззадоренная ярким солнцем. Карлос поднялся чуть свет и уезжает, чтобы не встретиться с дедом и с ним!

Боясь упустить друга, Эга бегом бросился вниз. Карлос заперся в ванной. Эга окликнул его, в ответ — ни слова. Тогда Эга постучал и крикнул через дверь, не скрывая своего раздражения:

— Будь любезен выслушать меня!.. Ты уезжаешь в Санта-Олавию или нет?

Спустя мгновение Карлос отозвался из ванной под шум льющейся воды:

— Не знаю… Возможно… Я тебе потом скажу…

Эга не стерпел:

— Так не может продолжаться вечно… Я получил письмо от матери… И если ты не уедешь в Санта-Олавию, я уезжаю в Селорико… Ты уже три дня не в силах ни на что решиться!

Он почти раскаялся в своей резкости, услышав из-за двери смиренный и усталый, почти умоляющий голос Карлоса:

— Зачем ты так, Эга! Имей со мной немного терпения. Я тебе сам скажу…

Тут Эгой овладел внезапный приступ чувствительности, которым он был подвержен, на глаза его навернулись слезы, и он пробормотал:

— Хорошо, хорошо! Я говорил слишком громко, потому что через дверь… Поступай как знаешь!

Он убежал к себе, преисполненный сострадания и нежности, смаргивая с ресниц крупные слезы. Теперь ему стали понятны муки, в которых корчился Карлос; его страсть, еще недавно столь естественная, сделавшись в горький час чудовищной, увы, не утратила ни своей прелести, ни силы… Слабый по натуре, Карлос не смог мгновенно остановиться, увлекаемый, точно ураганом, могучим порывом любви и страсти! Он не устоял, не устоял и продолжает падать в эти объятия, которые в неведении продолжают его призывать. Преступная слабость вынуждает его тайком уходить из дома, проводить дни в трагических скитаниях, скрываясь от близких; словно проклятый, он страшится встретить исполненный ужаса взгляд чистых глаз! А рядом — несчастный Афонсо, который все знает и умирает от горя! Может ли он, Эга, желанный гость в былые, веселые, времена, покинуть деда и внука теперь, когда несчастье обрушилось на дом, где он всегда находил любовь куда более щедрую, чем в собственном доме? Это было бы низко! И Эга принялся распаковывать чемодан и заталкивать вещи в комод с той же злостью, с какой он их оттуда выбрасывал, вымещая на них всю свою боль и досаду и ворча:

— Черт бы побрал этих женщин, эту жизнь и все на свете!..

Когда он, одевшись, спустился, Карлос уже исчез! Но Батиста, печальный и угрюмый, не сомневаясь более, что с Карлосом случилась беда, остановил Эгу и прошептал:

— Вы были правы, ваша милость… Мы завтра уезжаем в Санта-Олавию и берем белья на долгий срок… Зима началась дурно!

В четыре часа утра, в полной темноте, Карлос тихонько закрыл за собой двери дома на улице Святого Франциска. И на холоде его с новой силой охватил леденящий страх, уже испытанный им, когда он одевался в полумраке комнаты, рядом со спящей Марией, — страх при мысли, что ему нужно возвращаться в «Букетик»! Накануне этот же страх заставил его весь день разъезжать в dog-cart и вечером невесело обедать с Кружесом в отдельном кабинете у Аугусто. В нем жил страх перед дедом, страх перед Эгой, страх перед Виласой; страх перед колокольчиком, который их сзывал, объединял; страх перед своей комнатой, где каждый из его домашних мог в любой момент отвести портьеру, войти, проникнуть в его душу и в его тайну… Впрочем, Карлос был уверен, что они знают все. И пусть он сегодня вечером сбежит в Санта-Олавию, поставит между собой и Марией преграду столь же неодолимую, как стены монастыря, но из памяти этих самых близких ему людей никогда не изгладится боль от бесчестия, которым он покрыл себя. Его нравственная жизнь погублена… Тогда зачем ему уезжать? Отказаться от любви, не обретя взамен даже покоя? Нет, ему остается лишь в отчаянии попрать все человеческие и божеские законы и увлекать ни в чем не повинную Марию все дальше в пропасть, на веки вечные погрязнув в чудовищном грехе, который стал его земным уделом!

Он уже думал об этом… Думал вчера… И тогда ему явственно предстал другой ужас, высшая кара, ожидающая его в том одиночестве, в котором он себя замурует. Приближение этого ужаса еще прошлой ночью вызвало у него дрожь, а нынче ночью, рядом с уснувшей Марией, он почувствовал, как он надвигается на него холодом предсмертной агонии.

Откуда-то из глубин его души поднималось уже заметное пресыщение ею, отвращение к ней, вызываемое сознанием, что она одной с ним крови!.. Отвращение чувственное, плотское, дрожью пробегающее по коже. Вначале отвращение к ее аромату, витавшему в спальне; его одежда и кожа впитывали этот аромат с легкой примесью жасмина, который некогда так волновал его, а теперь сделался неприятен настолько, что вчера он, чтобы заглушить жасминный дух, облил себя с головы до ног одеколоном. Потом отвращение к ее телу, которое прежде восхищало его своим подобием изваянному в мраморе идеалу и вдруг предстало перед ним таким, каким оно было на самом деле: слишком сильным, мускулистым, с длинными, как у дикой амазонки, руками и ногами и пышными формами самки, созданной для наслаждения. В ее распущенных золотистых волосах ему вдруг почудилась жесткая львиная грива. Ее объятия нынче ночью испугали его, словно это была хватка коварного и жадного зверя, который собирался его пожрать… Ее руки, пылко обнимая его и прижимая к упругой, прекрасной груди, по-прежнему зажигали в нем жар желания. Но едва последний стон страсти замирал на его губах, он спешил незаметно отодвинуться на край постели, побуждаемый все тем же смутным страхом; и, лежа неподвижно, забившись под одеяло, он, затерянный в глубине беспредельной печали, невольно думал о другой жизни, которую мог бы вести далеко отсюда, в простом доме, открытом солнцу, с женой, принадлежащей ему по закону, прелестным цветком домашнего очага, хрупкой, скромной и стыдливой, которая не издавала бы сладострастных воплей и не душилась бы такими крепкими духами! Увы, у него уже не было больше сомнений… Если он уедет с ней куда-нибудь, то очень скоро познает весь невыразимый ужас физического отвращения. И что тогда ему останется делать, когда страсть — единственное оправдание его преступления — исчезнет, а он навсегда будет связан с женщиной, ненавистной ему, которая приходится ему… Останется только одно — покончить с собой!

Но сможет ли он начать новую жизнь, после того как провел с нею хотя бы одну-единственную ночь, вполне сознавая разделяющее их кровное родство? Даже если у него достанет воли и самообладания, чтобы заглушить в себе это позорнейшее воспоминание, оно будет жить в сердце его деда и в сердце его друга. Эта омерзительная тайна встанет между ним и ими, она все замарает, отравит. Дальнейшая жизнь не сулит ему ничего, кроме невыносимых мук… Что делать, святый боже, что делать?! О, если бы кто-нибудь мог дать ему совет, добрый совет! Он приближался к дому с единственным желанием — броситься к ногам какого-нибудь святого, излить перед ним свою сердечную боль и умолять о снисхождении и милосердии! Но увы! Где найти святого?

Перед «Букетиком» еще горели фонари. Он тихонько открыл дверь. Осторожно ступая, поднялся по ступеням; вишневый бархат заглушал его шаги. На площадке он стал на ощупь отыскивать свечу, как вдруг сквозь наполовину раздвинутые портьеры увидел в глубине дома движущийся свет. Испуганно отпрянул, притаился в углу. Свет приближался, становясь ярче; медленные, тяжелые шаги по ковру; показалось пламя свечи, а за ним — дед в ночной рубашке, бледный, безмолвный, огромный, похожий на привидение. Карлос замер, затаив дыхание; и глаза Афонсо, красные, обезумевшие от ужаса, остановились на нем, приковались к нему, пронизывая насквозь его душу и читая в ней его тайну. Затем старик с трясущейся головой без единого слова пересек площадку, где вишневый бархат в пламени свечи казался облитым кровью, и шаги его стихли в глубине дома, медленные, приглушенные, замирающие, словно последние шаги в его жизни.

Карлос, войдя в свою комнату в потемках, налетел на софу и упал на нее ничком, уткнувшись лицом в ладони, без мыслей, без чувств, видя лишь, как бледный старик снова и снова проходит мимо него, словно гигантский призрак с желтым светом в руке. Безмерная усталость и безразличие ко всему на свете овладели им; и лишь одно желание, возникнув, не отступало — желание лежать без движения где-нибудь в мертвой тишине и полной темноте… Так он пришел к мысли о смерти. Она — лучший целитель, надежное прибежище. Почему не пойти ей навстречу? Несколько гран опия — и он получит полный покой…

Эта мысль принесла ему облегчение и утешение, и он долго упивался ею. Исхлестанный неистовой бурей страстей, он вдруг очутился перед открытой дверью, манившей его уютным мраком и тишиной… Легкий шум — щебет птицы за окном — возвестил ему о восходе солнца и начале дня. Он встал, шатаясь от слабости, заставил себя раздеться. И лег в постель, лицом в подушку, чтобы снова погрузиться в сладостную апатию, предвкушение смерти, и в часы, которые ему еще остались, не видеть, не видеть ничего на этой земле.

Солнце уже поднялось высоко, когда вдруг его пробудил от забытья какой-то шум, и в комнату ворвался Батиста:

— О, сеньор дон Карлос! Дедушке в саду сделалось дурно, он лишился чувств!..

Карлос соскочил с постели, поспешно натянул поверх рубашки пальто. На лестнице экономка, перевесившись через перила, плачущим голосом кричала: «Да быстрей ты, парень, — он живет рядом с булочной, сеньор доктор Азеведо!» И привратник, с которым Карлос столкнулся в коридоре, на бегу крикнул:

— Он там, у каскада, где каменный стол!..

Под кедром, в глубине сада, Афонсо да Майа сидел на пробковой скамье, привалившись к столу и уронив голову на руки. Шляпа с обвислыми полями скатилась на землю; на плечи был накинут старый синий плащ с поднятым воротником. Вокруг — на листьях камелий, на посыпанных песком дорожках — сверкало золотом ясное зимнее солнце. В раковинах каскада тихо плакали струйки воды.

Карлос порывисто бросился к старику, приподнял его голову: восковое лицо уже застыло, глаза закрыты, на белоснежной бороде у уголков рта — две струйки крови. Тогда Карлос упал перед ним на колени, на влажную землю, стал трясти его за руки, восклицая: «Дедушка!.. Дедушка!..» Подбежал к каскаду, побрызгал на деда водой:

— Да позовите же кого-нибудь! Позовите кого-нибудь!

Потом приник к его груди, слушая, бьется ли сердце…

Но старик был мертв. Мертвым и похолодевшим было его тело, которое, подобно могучему дубу, выстояло столько лет и вынесло столько бурь. Он умер в одиночестве, когда солнце поднялось высоко, склонив усталую голову на грубый каменный стол.

Когда Карлос поднялся с колен, появился Эга, всклокоченный, закутанный в халат. Карлос, весь дрожа, обнял его и заплакал навзрыд. Вокруг толпились испуганные слуги. А экономка жалобно причитала среди розовых кустов, схватившись руками за голову: «Ах, мой добрый сеньор! Ах, мой добрый сеньор!»

Но вот прибежал запыхавшийся привратник с врачом, доктором Азеведо, которого он, к счастью, встретил на улице. Это был молодой человек, только что с университетской скамьи, худой и нервный, с круто торчащими усами. Он поспешно поздоровался со слугами, Эгой и Карлосом, который не мог унять слез, катившихся у него по щекам. Затем доктор снял перчатки и с преувеличенной тщательностью, ощущая на себе тревожные и вопрошающие взгляды влажных глаз, осмотрел Афонсо. Наконец, нервно пройдясь пальцами по усам, произнес несколько ученых терминов, обращаясь к Карлосу… Впрочем, сказал он, коллега и сам уже убедился в печальном исходе. Он от всей души выражает свою скорбь… Если что-нибудь понадобится, он с величайшим удовольствием…

— Очень вам благодарен, — пробормотал Карлос.

Эга в шлепанцах проводил сеньора доктора Азеведо до калитки.

Карлос остался возле деда; слезы больше не катились по его лицу, теперь он словно окаменел, потрясенный таким внезапным концом! Перед его мысленным взором сменяли друг друга картины: вот дед, живой и крепкий, курит трубку у камина, вот поливает утром розовые кусты — и каждая из этих картин лишь увеличивала боль и мрак в его душе… Ах, как бы он хотел умереть здесь, рядом с дедом, упасть, как он, головой на каменный стол и без усилий, без сожалений о жизни обрести вечный покой. Солнечный луч, пробившись сквозь густую крону кедра, упал на мертвое лицо Афонсо. Птицы, напуганные было человеческими голосами, снова защебетали в тишине. Эга подошел к Карлосу, тронул его за плечо:

— Надо перенести его наверх.

Карлос поцеловал свисавшую со стола холодную руку. Медленно и осторожно поднял старика; губы Карлоса дрожали. Батиста подбежал помочь; Эга, путаясь в полах длинного халата, поддерживал ноги Афонсо. Через сад, через залитую солнцем террасу, через кабинет, где перед горящим камином деда ждало его кресло, его несли в тишине, нарушаемой лишь шагами слуг, забегавших вперед, чтобы открыть двери, и приходивших на помощь, когда Карлос и Эга слабели под тяжестью грузного тела. Экономка уже ждала в спальне Афонсо, расстелив шелковое покрывало на простой железной кровати без полога. Туда его и положили, на светло-зеленые ветви, вышитые на голубом шелке.

Эга зажег две свечи в серебряных подсвечниках; экономка, преклонив колена возле покойного, перебирала четки; а месье Антуан, с белым поварским колпаком в руке, остался у дверей рядом с принесенной им корзиной камелий и оранжерейных пальмовых ветвей. Карлос, шагая по комнате и сотрясаясь в рыданиях, каждую минуту подходил к старику в последней нелепой надежде и щупал ему пульс или прикладывал ухо к груди. В домашнем бархатном сюртуке и грубых белых ботинках, Афонсо, застывший на узком ложе, казался теперь еще более могучим и рослым; коротко подстриженные седые волосы и длинная спутанная борода оттеняли пожелтевшее, словно выточенное из старой слоновой кости лицо, на котором морщины затвердели, как проведенные резцом борозды; сморщенные веки с белыми ресницами были сомкнуты спокойно и безмятежно, как у человека, обретшего наконец желанный покой; когда его клали на постель, одна его рука осталась лежать ладонью на сердце — простая и естественная поза для того, чье сердце вместило так много!

Карлос исходил мукой при виде этого скорбного зрелища. Его отчаяние было безмерным оттого, что дед ушел навсегда, не простившись с ним, не сказав ему доброго слова. Ничего! Только тот ужасный тоскующий взгляд, когда он ночью шел мимо него с горящей свечой в руке. Уже тогда он шел навстречу своей смерти. Дед знал все, оттого и умер!

Подошел Эта и жестом указал, в каком они виде: он — в халате, Карлос — в пальто поверх ночной рубашки.

— Надо пойти одеться.

— Да, пойдем, — кивнул Карлос.

Но не тронулся с места. Эга мягко потянул его за руку. Карлос повлекся за ним, как сомнамбула, медленно вытирая платком лоб и бороду. И в коридоре вдруг заломил в отчаянии руки и снова зарыдал, изливая мучительное чувство своей вины:

— Эга, милый Эга! Дедушка видел меня сегодня утром, когда я вернулся домой! Прошел мимо и ничего мне не сказал… Он знал все, это. его и убило!..

Эга увел его, стал утешать, доказывать, что Карлос ошибается. Зачем так думать! Афонсо было уже почти восемьдесят лет, и он страдал болезнью сердца… Сколько раз они со страхом говорили об этом после его возвращения из Санта-Олавии! Бессмысленно теперь усугублять свое несчастье подобными предположениями!

Опустив глаза, Карлос медленно прошептал, словно про себя:

— Нет! Как ни странно, это не делает меня более несчастным! В этом я вижу мою кару… И я хочу, чтоб это было моей карой… Я чувствую себя совсем крошечным и ничтожным перед тем, кто меня так покарал. Сегодня утром я задумал убить себя. Но теперь — нет! Моя кара — жить, будучи мертвым… И мучает меня только то, что он не сказал мне «прощай»!

И снова из глаз его полились слезы, но уже тихие, унимающие боль. Эга, как ребенка, повел его в спальню. Усадил на софу и оставил там: Карлос, держа у глаз платок, непрерывно плакал тихими слезами, которые облегчали ему сердце и смывали с него ужасные, мучительные тревоги, душившие его в последние дни.

В полдень Эга одевался у себя наверху, когда в его комнату, простирая к нему руки, ворвался Виласа:

— Как это случилось? Как?

Батиста послал за ним лакея, но тот мало что мог рассказать. Только что внизу Карлос, бедняга, обнял его, заливаясь слезами, и не мог говорить, попросил подняться к Эге… И вот он здесь.

— Но как это случилось? Так внезапно!..

Эга коротко рассказал, как Афонсо утром нашли в саду у каменного стола. Послали за доктором Азеведо, но все уже было кончено!

Виласа схватился за голову:

— Как страшно! Вы подумайте, друг мой! Его убила эта женщина, она появилась здесь и убила его! Он не смог оправиться от этого потрясения и больше уже никогда не был прежним Афонсо. Никогда! Вот так!

Рассеянно брызгая одеколоном на платок, Эга ответил:

— Да, пожалуй; потрясение, и прожитые восемьдесят лет, и нежелание заботиться о себе, и болезнь сердца.

Поговорили о похоронах: они должны быть простыми, как и подобает столь простому человеку. До того как тело будет перевезено в Санта-Олавию, можно будет поместить его в фамильном склепе маркиза.

Виласа в раздумье почесал подбородок:

— У меня тоже есть склеп. Его велел построить для моего отца сам сеньор Афонсо да Майа, прими, господь, его душу… Я думаю, что тело прекрасно пролежит там несколько дней. Тогда не придется никого просить, а для меня это была бы большая честь…

Эга согласился. Потом обсудили все остальное: оповещения, час похорон, доставку гроба. Наконец Виласа, взглянув на часы, со вздохом встал:

— Что ж, отправлюсь выполнять мои скорбные обязанности! И потом вернусь сюда: хочу взглянуть на него в последний раз, когда его обрядят. Кто мог подумать! Еще позавчера я играл с ним в карты… И выиграл у бедняги три мильрейса!

Слезы подступили у него к горлу, и он выбежал из комнаты, прижимая к глазам платок.

Когда Эга сошел вниз, Карлос в полном трауре сидел за бюро, перед ним лежал чистый лист бумаги. Он тотчас встал и бросил перо.

— Не могу!.. Напиши ей ты, в двух словах.

Эга молча взял перо и написал короткую записку. Она гласила: «Дорогая сеньора! Сегодня утром сеньор Афонсо да Майа скоропостижно скончался от апоплексического удара. В столь скорбную минуту Карлос не в силах писать сам и просит меня сообщить вам эту печальную весть. Примите и проч.». Читать записку Карлосу Эга не стал. Батиста принес на подносе завтрак, и Эга попросил его послать лакея отнести письмо на улицу Святого Франциска. Батиста шепнул Эге:

— Надо бы не забыть о траурных ливреях для слуг…

— Сеньор Виласа распорядится.

Наскоро выпили чаю, поставив поднос на бюро. Потом Эга написал записку дону Диого и Секейре, самым старым друзьям Афонсо; в два часа доставили гроб, и можно было одевать покойника. Карлос не пожелал, чтобы к телу деда прикасались чужие руки. Он и Эга с помощью Батисты, скрепясь душой во имя долга, обмыли тело, одели и положили в огромный дубовый гроб, обитый светлым атласом, куда Карлос положил и портрет бабушки Руна. Днем с помощью Виласы, вернувшегося «взглянуть в последний раз на хозяина», спустили гроб в кабинет Афонсо, где Эга не стал ничего менять, и, лишенный траурного убранства, кабинет с алым штофом, резными этажерками и письменным столом черного дерева, загроможденным книгами, сохранил строгую атмосферу любознательности и покоя. Для гроба внесли и сдвинули два больших стола и покрыли их хранившейся в доме черной бархатной скатертью с шитым золотом гербом. Наверху рубенсовский Христос раскинул руки на кресте в багровых лучах заката. По бокам гроба горели двенадцать свечей в серебряных подсвечниках. Большие ветви оранжерейных пальм скрещивались у изголовья, среди букетов камелий. Эга сжег немного ладана в двух бронзовых курильницах.

Вечером пришел дон Диого, один из двух самых старых друзей Афонсо, торжественный, во фраке. Ухватившись за Эгу, он в испуге взирал на гроб и смог лишь произнести: «А ведь он на семь месяцев моложе меня!» Маркиз пришел поздно, закутанный в пледы, с большой корзиной цветов. Крафт и Кружес, ничего не знавшие о печальном событии, встретились по дороге к «Букетику» и были крайне удивлены, найдя ворота дома запертыми. Последним пришел Секейра — он весь день провел у себя в поместье; старик обнял Карлоса, затем, в растерянности, Крафта; он был совсем убит, в налитых кровью глазах стояли слезы, он бормотал: «Ну вот, мой старый друг Афонсо ушел. Теперь очередь за мной…»

И началось ночное бдение у гроба, чинное и тихое. В погребальной торжественности горели двенадцать высоких свечей. Друзья вполголоса переговаривались друг с другом, сдвинув поближе стулья. Потом духота, запах ладана и цветов заставили Батисту открыть выходившие на террасу окна. Небо было усеяно звездами. Легкий ветерок шевелил ветви деревьев.

К ночи у Секейры, который, скрестив на груди руки, неподвижно сидел в кресле, закружилась голова. Эга увел его в столовую подкрепиться рюмкой коньяка. Туда подали холодный ужин с вином и сластями. Крафт тоже вышел в столовую вместе с Тавейрой — тот узнал о несчастье в редакции «Вечерней газеты» и сразу же поспешил в «Букетик», не успев пообедать. Секейра выпил бордо, съел сандвич и несколько оживился: вспомнил былые времена, счастливые времена, когда Афонсо и он были молоды. Секейра умолк, едва появился Карлос; он был бледен и двигался словно во сне; «Выпейте и съешьте что-нибудь, выпейте и съешьте…» — попросил он.

А сам поковырял вилкой в тарелке и, обогнув стол, вышел. Так же медленно прошел в переднюю, где в канделябрах горели свечи. На лестнице появилась тощая черная фигура Аленкара.

— Я не бывал здесь в дни радости, но вот настал печальный день — и я здесь!

И поэт на цыпочках двинулся по коридору, словно по нефу собора.

Карлос оглядел прихожую. У одного из диванов стоял большой венок; к нему была приложена записка. Он узнал почерк Марии. Не дотронувшись до записки, вернулся в кабинет. Аленкар, стоявший перед гробом, положив руку Эге на плечо, тихо сказал: «Ушла от нас душа героя!»

Свечи догорали. От усталости тяжелели веки. Батиста распорядился подать кофе в бильярдную. И там, пригубив свою чашечку, Аленкар, к которому подошли Кружес, Тавейра и Виласа, тоже начал говорить о прошлом, о блистательных временах Арройоса, о тогдашних пылких юношах:

— Ах, дети мои, встретишь ли нынче людей, подобных Афонсо, с его душой льва, благородством и отвагой!.. Все вымирает в нашей несчастной стране!.. Нет искры божьей, нет страсти… Афонсо да Майа! Как сейчас, вижу его в окне дворца в Бенфике, в пышном шелковом галстуке, с благородным лицом португальца былых времен… И вот он ушел! И мой бедный Педро тоже… Господи, как черно у меня на душе!

Глаза его подернулись влагой, и он одним духом осушил рюмку коньяку.

Эга, выпив кофе, вернулся в кабинет, где запах ладана навевал печаль часовни. Дон Диого спал, прикорнув на софе; Секейра тоже задремал, уткнувшись налитым кровью лицом в скрещенные руки. Эга осторожно разбудил обоих. Два старых друга, обняв на прощанье Карлоса, уехали в одном экипаже, закурив сигары. Остальные тоже стали подходить к Карлосу, обнимали его и надевали пальто. Последним ушел Аленкар, в патио он под наплывом чувств расцеловал Эгу и еще раз оплакал прошлое и старых товарищей:

— Теперь у меня остались только вы, мальчики, мои молодые друзья! Не бросайте меня! Не то, черт побери, мне придется навещать одни могилы… Прощай, иди в дом, а то схватишь простуду!

Похороны были на следующий день, в час. Эга, маркиз, Крафт, Секейра несли гроб до дверей, за ними шли все прибывшие на похороны друзья дома; особенно был заметен граф Гувариньо, торжественно-важный, украшенный орденом Христа. Граф Стейнброкен, сопровождаемый секретарем, нес в руке букет фиалок. На узкой улице экипажи вытянулись в длинную вереницу, они заполняли также соседние улицы и переулки; изо всех окон высовывались обитатели квартала; полицейские кричали на кучеров. Наконец катафалк, очень простой, тронулся в сопровождении двух фамильных карет, пустых, с фонарями, окутанными длинным черным крепом. Следом двинулись один за другим наемные экипажи с провожающими, которые поспешно застегивали фраки и опускали стекла, спасаясь от холода пасмурного дня. Дарк и Варгас ехали в одном экипаже; рядом с каретой графа Гувариньо прогарцевал фельдъегерь на белой кляче. И ворота «Букетика» закрылись на долгий траур.

Когда Эга вернулся с кладбища, Карлос в своем кабинете разбирал бумаги, а Батиста, стоя на коленях, озабоченно закрывал на ковре кожаный чемодан. Эга, бледный и продрогший, никак не мог согреться; тогда Карлос задвинул ящик стола, набитый бумагами, и предложил пойти в курительную, где топился камин.

Едва они вошли туда, Карлос задернул портьеру и взглянул на Эгу:

— Ты не откажешься поговорить с ней?

— Нет. О чем?.. Что ей сказать?

— Все.

Эга подкатил кресло поближе к огню, пошевелил головешки. Карлос опустился в кресло рядом и медленно продолжал, глядя на огонь:

— И ей надо уехать, немедленно уехать в Париж… В Лиссабоне ей оставаться нельзя… Пока ей не выплачено все, что ей принадлежит, она будет получать ежемесячно большую сумму… Скоро придет Виласа, и мы с ним все обсудим… А завтра ты снесешь ей пятьсот фунтов на отъезд.

— Может, денежные дела лучше поручить Виласе?.. — предложил Эга.

— Нет, ради бога! Для чего заставлять несчастную женщину краснеть перед ним?..

Оба помолчали, глядя на пляшущее яркое пламя.

— Я взваливаю на тебя тяжелую ношу, бедный мой Эга?..

— Ах, мои чувства уже притупились… Стиснем зубы, переживем и этот недобрый час, потом, быть может, отдохнем. Когда ты вернешься из Санта-Олавии?

Карлос не знал. Он надеется, что Эга, выполнив свою миссию на улице Святого Франциска, приедет поскучать с ним несколько дней в Санта-Олавии. Потом Карлос перевезет туда тело дедушки…

— А потом отправлюсь путешествовать… Поеду в Америку и Японию, посвящу свою жизнь так называемым «развлечениям» — это хоть и глупая, но все же деятельность…

И, пожав плечами, Карлос медленно подошел к окну, где умирал бледный луч солнца; к вечеру погода прояснилась. Затем обернулся к Эге, продолжавшему мешать угли:

— Я, разумеется, не смею просить тебя поехать со мной, Эга… Мне бы очень этого хотелось, но я не смею!

Эга не спеша положил щипцы, встал и растроганно открыл другу объятия.

— А ты смей, какого черта… Почему бы нет?

— Так едем!

Вся измученная душа Карлоса излилась в этом возгласе! И когда он обнял Эгу, глаза его были влажны от слез.

Эга принялся размышлять. Прежде чем ехать в Санта-Олавию, ему необходимо совершить паломничество в Селорико. Восток стоит дорого. Значит, необходимо выцарапать у матушки несколько аккредитивов… Карлос начал говорить, что у него «хватит на все для двоих», но Эга прервал его:

— Нет, нет! Моя мать богата. Путешествие в Америку и Японию — это продолжение образования. И мамочка обязана помочь мне завершить образование. А вот один из твоих кожаных чемоданов я охотно возьму…

Вечером Карлос и Эга в сопровождении Виласы приехали на вокзал Санта-Аполония, когда поезд уже вот-вот должен был отойти. Карлос едва успел прыгнуть на ступеньку зарезервированного для него купе, меж тем как Батиста с дорожными пледами отчаянно проталкивался в другой вагон под протестующие крики набившихся туда пассажиров. Поезд тронулся. Карлос высунулся из вагона и крикнул Эге: «Завтра сообщи телеграммой, как пройдет твой визит!»

Возвращаясь в «Букетик» с Виласой, который намеревался в тот же вечер разобрать и опечатать бумаги Афонсо да Майа, Эга спросил управляющего про пятьсот фунтов, которые он на следующее утро должен передать Марии Эдуарде. Да, Виласа получил такое распоряжение от Карлоса. Но, честно говоря, не кажется ли Эге чрезмерной такая сумма на одну дорогу? Кроме того, Карлос говорил о назначении этой даме ежемесячного содержания в четыре тысячи франков, то есть в сто шестьдесят фунтов! И это слишком много! Для женщины, простой женщины…

Эга напомнил, что эта простая женщина имеет право на гораздо большее…

— Да, да, — проворчал поверенный. — Но вопрос о законности ее прав еще нужно хорошенько изучить. Не будем пока говорить об этом. Мне этот разговор неприятен.

Потом Эга полюбопытствовал, какое наследство осталось после Афонсо да Майа, и Виласа охотно рассказал. Состояние Майа, безусловно, одно из самых крупных в Португалии. Даже часть, перешедшая к ним от Себастиана да Майа, дает добрых пятнадцать конто ренты. Имения в Алентежо после работ, произведенных там Виласой-отцом, стоят теперь в три раза дороже; Санта-Олавия, правда, — одни издержки. Но зато земли неподалеку от Ламего — целое графство!

— Денег много! — воскликнул он с удовлетворением, хлопая Эгу по колену. — А это, друг мой, что бы там ни говорили, всегда хорошее утешение от всех бед.

— По крайней мере от многих бед.

Вернувшись в «Букетик», Эга почувствовал глубокую печаль при мысли, что веселый и гостеприимный очаг, который пылал здесь, потух навсегда. В прихожей шаги его прозвучали гулко, словно дом уже был необитаем. В воздухе еще плавал еле уловимый запах ладана и карболовой кислоты. Коридор был тускло освещен одной-единственной лампой.

— Тут уже бродит дух разрушения, Виласа.

— Несмотря на дух, здесь пока еще довольно уютно! — возразил управляющий, окидывая взглядом обивку, ковры и диваны и растирая руки, окоченевшие на вечернем холоде.

Они вошли в кабинет Афонсо и немного посидели там, греясь у камина. Часы в стиле Людовика XV пробили наконец девять часов, серебряная мелодия менуэта прозвенела и смолкла. Виласа принялся за работу. Эга сказал, что пойдет к себе, ему тоже надо разобрать бумаги и навести порядок после двух лет холостяцкой жизни…

Эга поднялся в свою комнату. И не успел поставить подсвечник на комод, как вдруг в тишине коридора послышался протяжный, заунывный, бесконечно печальный стон. От ужаса у Эги зашевелились волосы на голове. Кто-то ползал и стонал в темноте на половине Афонсо да Майа! Наконец Эга опомнился: в доме никто еще не спит и полно слуг — чего он так испугался! И Эга вышел в коридор, сжимая дрожащей рукой подсвечник.

Это был кот! Преподобный Бонифасио царапал дверь спальни Афонсо и душераздирающе мяукал. Эга оттащил кота от двери. Бедный Бонифасио, толстый и медлительный, отошел, волоча по полу пышный хвост, но тут же вновь кинулся на дверь и, пугая Эгу, стал тереться о его ноги, а потом вновь испустил пронзительный, тоскливый вопль, полный человеческой муки, — он оплакивал хозяина, который всегда гладил его, держа на коленях, а теперь исчез навсегда.

Эга побежал в кабинет и попросил Виласу остаться ночевать в «Букетике». Управляющий согласился; бедное животное — и оно оплакивает свою утрату. Разложив на столе бумаги, Виласа сел поближе к угасающему камину. И, глядя на все еще бледного Эгу, который занял на софе бывшее место дона Диого, произнес раздельно и внушительно:

— Три года назад, когда сеньор Афонсо поручил мне начать здесь работы, я ему напомнил, что, по старинной легенде, стены «Букетика» всегда были роковыми для всех Майа. Сеньор Афонсо посмеялся над моими словами… И все же, увы, эти стены оказались роковыми!

На следующий день, взяв бумаги Марии Монфорте и деньги в аккредитивах и фунтах, переданные ему Виласой у дверей Португальского банка, Эга с сильно бьющимся сердцем, но исполненный решимости проявить выдержку и спокойствие при любом взрыве страстей поднялся в бельэтаж дома на улице Святого Франциска. Домингос, в черном галстуке, на цыпочках прошел вперед и отвел портьеру перед входом в гостиную. Едва Эга успел поставить ящичек из-под сигар с бумагами Марии Монфорте на софу, как вошла Мария Эдуарда, бледная, вся в черном, и протянула ему обе руки.

— Что Карлос?

— Вы сами понимаете, в такие минуты… Это было ужасно, так неожиданно… — промямлил Эга.

В глубоких глазах Марии задрожали слезинки. Она не была знакома с сеньором Афонсо да Майа, даже никогда его не видела. Но это и ее горе, ведь она хорошо понимает, как должен страдать Карлос… Он так нежно любил деда!

— Это случилось внезапно, да?

Эга начал пространно описывать смерть Афонсо. Поблагодарил за венок. Рассказал о стонах и муках бедного Бонифасио…

— А что Карлос? — повторила она.

— Карлос уехал в Санта-Олавию, сеньора.

Она сжала руки в горестном изумлении. В Санта-Олавию! И не написал ей ни слова?.. Мария еще больше побледнела от страха перед столь поспешным отъездом, напоминающим бегство. Наконец промолвила со смирением и доверием, которых не испытывала:

— Да, в такие печальные дни поневоле забываешь обо всем…

Две слезы медленно покатились по ее щекам. При виде ее горя, такого смиренного и тихого, Эга растерялся. С минуту он дрожащими пальцами поглаживал усы и молча смотрел на плачущую Марию. Потом встал, отошел к окну, вернулся и горестно развел руками:

— Увы, сеньора, случилось еще одно ужасное событие, еще одно! Мы пережили страшные дни! Дни скорби и терзаний…

— Еще одно событие?!. — Она ждала, глядя на Эгу широко открытыми глазами, сердце ее замерло.

Эга глубоко вздохнул:

— Вы помните некоего Гимараэнса, который живет в Париже, дядю Дамазо?

Испуганная Мария медленно кивнула.

— Гимараэнс хорошо знал вашу мать, не правда ли?

Она молча повторила кивок. Однако у несчастного Эги слова не шли с языка и на бледном лице застыла страдальческая гримаса; в замешательстве он забормотал:

— Я говорю об этом, дорогая сеньора, по просьбе Карлоса… Одному богу известно, как мне тяжело!.. Это ужасно, я не знаю, с чего начать…

Она сжала руки в мольбе и тревоге:

— Ради бога, говорите!

Но тут край портьеры откинулся и в гостиную вошла Роза с куклой на руках; рядом бежала Ниниш. Мать нетерпеливо крикнула ей:

— Выйди отсюда! Оставь меня!

Девочка в страхе остановилась, ее красивые глаза сразу наполнились слезами. Портьера опустилась, из коридора донесся громкий обиженный плач.

Эга желал лишь одного: как можно скорее покончить с поручением Карлоса.

— Вы знаете почерк вашей матери, не правда ли?.. Так вот, я принес ее письмо, адресованное вам… Этот документ хранился у Гимараэнса вместе с другими бумагами, которые ваша матушка отдала ему в семьдесят первом году, накануне войны… Он хранил их до сих пор, хотел передать вам, но не знал, где вы живете. А недавно он случайно увидел вас в экипаже со мной и Карлосом напротив модного магазина, когда мы ехали из «Берлоги». Гимараэнс тотчас обратился к поверенному в делах семейства Майа и вручил ему эти бумаги, с тем чтобы он передал их вам… И с первых же слов, к нашему великому изумлению, стало ясно, что вы родственница Карлоса, причем очень близкая…

Он выпалил все эти слова скороговоркой, почти на одном дыхании, отчаянно жестикулируя. Она плохо понимала и, охваченная неясным ужасом, была бледна как полотно. Чуть слышно она прошептала: «Но…» И снова умолкла, не сводя изумленных глаз с Эги, который теперь склонился над софой и дрожащими руками развязывал ящичек из-под сигар. Наконец он вынул из него одну бумагу и снова стал поспешно сыпать словами, словно на бегу:

— Ваша мать вам никогда не говорила об этом… По очень серьезной причине… Она бежала из Лиссабона, бежала от своего мужа… Я говорю об этом грубо и прямо, простите меня, но в такую минуту не подобает выражаться обиняками… Вот это письмо! Вы узнаете почерк вашей матери? Это ее рука, не правда ли?

— Да! — воскликнула Мария и потянулась к бумаге.

— Простите! — крикнул Эга, резко отдергивая письмо. — Я человек посторонний! Вы ознакомитесь с тем, что здесь написано, только после моего ухода.

Эга поступил так по наитию, избавляя себя от необходимости быть свидетелем ее потрясения, когда она обо всем узнает. И он продолжал настаивать на своем. Он оставит ей все эти бумаги, они принадлежали ее матери. Она прочтет их, когда он уйдет, узнает всю жестокую правду… Затем он извлек из кармана две толстые пачки денег, конверт с аккредитивом на парижский банк и положил все это на стол вместе с письмом Марии Монфорте.

— Еще два слова. Карлос полагает, что вам следует теперь же уехать в Париж. Вы и ваша дочь имеете право на часть состояния, которым владеет семейство Майа, ибо вы и она принадлежите к этому семейству… В этом конверте аккредитив на парижский банк — на ближайшие расходы… Поверенный Карлоса уже заказал для вас вагон-салон. Когда вы назначите день отъезда, прошу вас, дайте мне знать, я приду на вокзал… Кажется, все. А теперь я должен вас оставить…

Эга быстро схватил шляпу и дотронулся до бессильно упавшей, холодной руки Марии:

— Такова воля рока! Вы молоды, вас многое еще ждет впереди, у вас есть дочь — ваше главное утешение… Не знаю, что еще вам сказать!

Он глубоко вздохнул и поцеловал ей руку; она не отняла руки, не произнесла ни слова; близкая к обмороку, она стояла перед ним в трауре, прямая, бледная, как мраморное изваяние. Эга убежал.

— На телеграф! — крикнул он кучеру.

И только на улице Золота пришел в себя, снял шляпу, перевел дух. И повторил про себя все слова утешения, которые мог бы сказать Марии Эдуарде: она молода и красива; грех ее был неосознанным; время успокоит любую боль; взамен своей утраты она обрела почетное родство, значительное состояние; она станет жить в Париже, гостеприимном городе, где ее прекрасные глаза и тысячефранковые билеты обеспечат ей всеобщее поклонение…

— Положение красивой богатой вдовы, — сказал наконец Эга вслух. — В жизни бывает много хуже.

Отправив телеграмму, Эга отпустил карету. Утешаясь ясностью зимнего дня, он пешком вернулся в «Букетик» и поднялся в кабинет Афонсо написать обещанное Карлосу подробное письмо. Виласа уже сидел за работой, в бархатной шапочке, разбирая бумаги Афонсо и подготавливая расчет слуг. Пообедали поздно. Оба курили у камина, когда слуга доложил, что у дома какая-то дама в экипаже спрашивает сеньора Эгу. Виласа и Эга переполошились. Неужели Мария решилась на какой-нибудь отчаянный шаг? У Виласы затеплилась надежда: вдруг открылось нечто новое и оно спасет их от «убытка»? Эга, дрожа, вышел на улицу. Он увидел закутанную в просторный ulster Мелани с письмом от мадам.

При свете фонаря Эга вскрыл конверт; в нем была чистая карточка, и на ней карандашом было написано: «Я решила ехать в Париж завтра».

Эга подавил любопытство и не стал расспрашивать Мелани о мадам. Взбежал по ступенькам и в сопровождении Виласы, ожидавшего в прихожей, поспешил в кабинет Афонсо, чтобы написать Марии. На листе бумаги с траурной каймой он известил ее (кроме подробностей относительно багажа), что вагон-салон заказан до Парижа и что он, Эга, будет иметь честь увидеться с ней на вокзале Санта-Аполония. Потом положил письмо в конверт и остановился в нерешительности, держа перо на весу. Написать на конверте: «Мадам Мак-Грен» или «Доне Марии Эдуарде да Майа»? Виласа советовал первое, поскольку по закону она еще не была признана членом семейства Майа. Но Эга возразил, что она уже и не мадам Мак-Грен…

— Да ладно. Отправим так. Пусть думает, что в спешке забыли надписать конверт…

Эга отдал Мелани письмо в чистом конверте. Она спрятала его в муфту. И, высунувшись из кареты, печальным голосом осведомилась от имени мадам, где похоронен дедушка сеньора…

Эга уставил на нее монокль, не зная, счесть ли это желание Марии нескромным или, напротив, трогательным. Наконец пояснил. На кладбище «Безмятежность», справа, в глубине, там, где ангел со светочем. Лучше всего спросить у сторожа, где склеп семейства Виласа.

— Merci, monsieur, bien le bonsoir.

— Bonsoir, Melanie! [166]

Назавтра Эга приехал вместе с Виласой на вокзал заранее, чтобы отправить свой багаж в Санта-Олавию; покончив с багажом, он увидел Марию, которая вела за руку Розу. Мария была в теплой меховой шубке, в двойной вуали, плотной, как маска; такая же траурная кисея закрывала лицо девочки, заканчиваясь черным бантом на чепце. Мисс Сара в светлом клетчатом ulster несла под мышкой стопку книг. За ними Домингос с сильно покрасневшими глазами нес тюк с постельными принадлежностями, рядом с ним — Мелани, тоже в черном, с Ниниш на руках. Эга подбежал к Марии Эдуарде, молча предложил ей руку и проводил в вагон-салон, на всех окнах которого были задернуты занавески. У самой подножки Мария медленно сняла перчатку. И безмолвно протянула ему руку.

— Мы еще увидимся в Энтронкаменто, — тихо сказал Эга. — Я тоже еду на север.

Несколько человек остановились и с любопытством смотрели, как в роскошный вагон, таинственный, с занавешенными окнами, садится дама, и, должно быть, красивая, но печальная и в глубоком трауре. Едва Эга закрыл дверь вагона, Невес, редактор «Вечерней газеты», отделился от группы зевак и с жадным любопытством схватил его за руку:

— Кто это?

Эга отвел его в сторону и трагическим шепотом произнес:

— Клеопатра!

Взбешенный политический деятель прорычал: «Осел!» Эга пошел к своему вагону. Возле куне его ждал Виласа, потрясенный печальным и благородным обликом Марии Эдуарды. Она показалась ему королевой из романа.

— Поверьте, друг мой, она произвела на меня неизгладимое впечатление! Красивая женщина, черт побери! Нам от нее убыток, но она его стоит!

Поезд тронулся. Домингос всхлипывал, прижимая пестрый платок к лицу. А Невес, увидев Эгу в окне вагона и все еще злясь на него, проводил его малоприличным жестом.

В Энтронкаменто Эга постучал в окно салона, задернутое занавесками и безмолвное. Открыла Мария. Роза спала. Мисс Сара что-то читала в углу, взбив повыше подушку. Испуганная Ниниш залаяла.

— Не хотите ли, сеньора, пройти в буфет?

— Нет, благодарю.

Помолчали. Эга, поставив ногу на подножку, медленно вытащил портсигар. По плохо освещенной платформе неторопливо шли закутанные в плащи крестьяне. Носильщик катил тележку с тюками. Где-то впереди пыхтел в темноте паровоз. Какие-то два субъекта остановились у вагона-салона, с любопытством разглядывая прекрасную женщину, печальную и строгую, закутанную в черные меха.

— Вы едете в Порто? — спросила она.

— В Санта-Олавию…

— А-а!

Эга прошептал дрожащими губами:

— Прощайте!

Она крепко пожала ему руку, не говоря ни слова, не в силах ничего сказать.

Эга не спеша направился в буфет сквозь толпу солдат со скатанными шинелями через плечо. У дверей буфета он оглянулся, приподнял шляпу. Она, стоя у вагона, слегка помахала рукой, прощаясь с ним. Последний раз в жизни он видел Марию Эдуарду — высокую, безмолвную, всю в черном, при ярком свете фонарей, у двери вагона, который увозил ее навсегда.

XVIII

Спустя несколько недель, в первые дни нового года, «Иллюстрированная газета» писала под рубрикой «Светская хроника»: «Наш видный спортсмен сеньор Карлос да Майа и наш друг и сотрудник Жоан да Эга вчера отбыли в Лондон, откуда вскоре направятся в Северную Америку; далее они намерены продолжить свое интересное путешествие и посетить Японию. Многочисленные друзья явились на борт «Тамар» проводить наших славных туристов. Среди провожающих были: посол Финляндии и его секретарь, маркиз де Соузелас, граф де Гувариньо, виконт де Дарк, Гильерме Крафт, Телес да Гама, Кружес, Тавейра, Виласа, генерал Секейра, известный поэт Томас д'Аленкар и другие. Наш друг и сотрудник Жоан да Эга, обмениваясь с нами последними shake-hands, обещал описать нам свои впечатления о Японии, об этой чудесной стране, откуда к нам приходят солнце и мода! Это добрая весть для всех, кто ценит острый глаз и острый ум. Au revoir!»

После этих благожелательных строк (написанных не без помощи Аленкара) первые известия о «путешественниках» содержались в письме, отправленном Эгой Виласе из Нью-Йорка. Само письмо было коротким и чисто деловым, но к нему был добавлен постскриптум, озаглавленный: «Общие сведения для друзей». В нем говорилось о тяжелом плавании из Ливерпуля в Нью-Йорк, о постоянной грусти Карлоса, о Нью-Йорке в снегу, под сверкающим солнцем. И было еще написано: «Мы опьянены путешествием и намерены бороздить нашу тесную Вселенную, пока не выветрим наши печали. Мы хотим посетить Пекин и проехать вдоль Великой Китайской стены; пересечь Среднюю Азию, Мервский и Хивинский оазисы и попасть в Россию; оттуда через Армению и Сирию доехать до Египта, омыться в водах священного Нила; потом отправиться в Афины, почтить в Акрополе Минерву; навестить Неаполь; окинуть взглядом Алжир и Марокко и наконец в середине семьдесят девятого года расправить усталые члены в постелях Санта-Олавии. Не буду больше царапать пером бумагу, уже поздно, а мы идем в оперу на «Севильского цирюльника» с Патти. Крепко обнимаем всех наших друзей».

Виласа переписал эту часть письма и носил с собой в бумажнике, показывая верным друзьям «Букетика». Все восхищенно одобрили столь прекрасный и рискованный маршрут. Лишь Кружес, в страхе перед необъятной вселенной, грустно промолвил: «Они сюда не вернутся!»

Однако через полтора года прекрасным мартовским днем Эга появился на Шиадо. И вызвал настоящую сенсацию! Возмужавший, покрытый загаром, весьма изысканно одетый, он блистал остроумием и сыпал рассказами о приключениях на Востоке; в искусстве и поэзии он не признавал теперь ничего, что не пришло из Японии или Китая, и объявил о большой книге, «его книге», в жанре героической хроники и с подобающе строгим заглавием: «Путешествие по Азии».

— А где Карлос?..

— Карлос остался в Париже, в роскошной квартире на Елисейских полях, и ведет жизнь мецената эпохи Возрождения…

Однако Виласе, посвященному в тайны семейства Майа, Эга открыл, что Карлос еще не оправился от своего потрясения. Он живет, смеется, правит фаэтоном в Булонском лесу, но в глубине его души лежит тяжелое и черное воспоминание об «ужасной неделе».

— И все же годы идут, Виласа, — добавил он. — А с годами проходит все, если это не Китай…

Прошел и этот год. Рождались и умирали люди. Созревали злаки, опадали листья. Прошли годы.

В конце 1886 года Карлос приехал на рождество в расположенное близ Севильи поместье своего парижского друга, маркиза Вилья-Медина. Из этого поместья под названием «Уединение» Карлос написал Эге в Лиссабон, извещая, что после почти десятилетнего изгнания он решил вернуться в старую Португалию — взглянуть на деревья Санта-Олавии и на чудеса Авениды. К тому же у него есть потрясающая новость, которая поразит Эгу, и, если ему любопытно поскорей узнать ее, пусть приезжает с Виласой в Санта-Олавию: там они насладятся дружеской беседой и вкусной свининой.

«Он женится», — подумал Эга.

Уже три года (со времени последнего посещения Парижа) Эга не видел Карлоса. К несчастью, поехать в Санта-Олавию он не смог, ибо лежал в номере отеля «Браганса» с ангиной после необычайно милого ужина у Силвы в ночь Поклонения волхвов. Но Виласа повез в Санта-Олавию письмо, где Эга, жалуясь на ангину, умолял Карлоса не объедаться свининой на берегах Доуро, а поспешить в столицу с великой новостью.

Карлос пробыл в Санта-Олавии недолго, и ясным, тихим утром в январе 1887 года друзья наконец завтракали вместе в ресторане отеля «Браганса», поглядывая в окна, выходившие на реку.

Уже оправившийся от ангины Эга сиял и, как всегда, пребывая в возбуждении, смаковал кофе и ежеминутно вставлял монокль, восхищаясь Карлосом, который «нисколько не изменился».

— Ни седины, ни морщинки, ни следа усталости!.. А все Париж, мой милый!.. Лиссабон изматывает. Посмотри на меня — ты видишь вот это?

И он тонким пальцем указал на две глубокие морщины по обе стороны рта. А более всего его удручает лысина: она появилась два года назад, а теперь уже видна вовсю.

— Посмотри на это безобразие! Наука отыскала средства против всего на свете, кроме облысения! Цивилизации сменяют друг друга, лысина остается!.. У меня она сияет, как бильярдный шар, не правда ли?.. Отчего бы это?

— От безделья, — смеясь, заметил Карлос.

— От безделья?!. Тогда почему у тебя ее нет?

К тому же, чем можно заниматься в этой стране?.. Три года назад, по возвращении из Франции, он хотел было посвятить себя дипломатической карьере. У него всегда была склонность к этому поприщу, а теперь, когда бедная матушка покоится в большом фамильном склепе Селорико, у него есть и деньги. Но потом раздумал. К чему сводится, собственно говоря, португальская дипломатия? К некой разновидности того же безделья, только за границей и с постоянным сознанием собственного ничтожества. Нет, лучше уж Шиадо.

А когда Карлос добавил, что и политика — занятие для бездельников, Эга стал метать громы и молнии. Политика! Она стала морально и физически тошнотворной, с тех пор как коммерция пожирает конституционализм, как филоксера! Политики нынче — это марионетки, которые двигаются и принимают разные позы, оттого что два-три финансовых туза дергают за веревочки… И хоть бы еще это были хорошо сработанные и отлакированные куклы. Но куда там! В этом вся беда. Ни вида, ни манер — немытые господа с трауром под ногтями. И что удивительно — такого нет ни в одной стране, даже в Румынии и Болгарии! Три или четыре лиссабонских салона, где принимают всех на свете, не желают видеть в числе гостей многих наших политиков. Почему? Да потому, что «дам от них тошнит»!

— Возьми хоть Гувариньо! Разве он принимает на своих вторниках единомышленников?..

Карлос, очарованный острословием Эги, улыбаясь, встал из-за стола:

— В самом деле? А графиня? Наша славная графиня Гувариньо?

Эга, прогуливаясь по залу, рассказал о чете Гувариньо. Графиня унаследовала около шестидесяти конто от какой-то чудаковатой тетки, которая жила на улице Святой Изабеллы, и теперь у нее еще более роскошные экипажи, а принимает она, как и прежде, по вторникам. Перенесла какую-то тяжелую болезнь: не то печень, не то легкие. По-прежнему элегантна, но сурова — эдакое олицетворение pruderie…[167] A граф, хоть и поседел, все такой же — говорун, писака, политикан и бахвал; вторично вышел в министры, вся грудь в крестах…

— А ты разве не виделся с ними в Париже?

— Нет. Я поехал к ним с визитом, но они накануне уехали в Виши…

Отворилась дверь, и они услышали глухой возглас:

— Ну наконец-то, мой мальчик!

— О, Аленкар! — вскричал Карлос, откладывая сигару.

Они долго обнимались, похлопывая друг друга по спине, и растроганный Аленкар даже облобызал Карлоса долгим отеческим поцелуем. Эга пододвинул поэту стул, окликнул официанта.

— Что будешь пить, Томас? Коньяк? Ликер? Ну, кофе-то уж во всяком случае! Еще один кофе! Покрепче, для сеньора Аленкара!

Тем временем поэт, не отрывая взгляда от Карлоса, схватил его за руки и улыбнулся, обнажив вконец испорченные зубы. Карлоса он нашел изумительным, великолепным мужчиной, гордостью семейства Майа… О, Париж, с его вольным духом и кипящей жизнью, сохраняет…

— А Лиссабон разрушает! — подхватил Эга. — Я уже это говорил. Садись, вот кофе и выпивка!

Но теперь Карлос, в свою очередь, разглядывал Аленкара. С годами облик поэта обрел внушительность и еще большую вдохновенность: его львиная грива совсем побелела, а глубокие морщины на смуглом лице были словно борозды, проложенные колесницей бурных страстей…

— Ты — типический поэт, Аленкар! Так и просишься на гравюру или в мрамор!..

Поэт довольно улыбался, поглаживая свои романтические длинные усы, убеленные годами и пожелтевшие от табака. Черт побери, у старости есть свои преимущества!.. Во всяком случае, дети мои, пищеварение пока недурно и сердце тоже способно еще кое-что чувствовать!

— Даже при том, мой дорогой Карлос, что у нас тут все — хуже некуда! Ну да ладно!.. Все вечно жалуются на свое отечество — таков уж людской обычай. Еще Гораций жаловался… Вы, дети мои, получили хорошее образование и прекрасно знаете, что во времена Августа… Не говоря уж, разумеется, о падении республики, о крушении старых институтов… Но оставим римлян! Что в той бутылке? Шабли… Оно хорошо осенью с устрицами. Ну, пусть будет шабли. За нашу встречу, дорогой Карлос! И твое здоровье, дорогой Жоан, дай вам бог той славы, которой вы достойны, дети мои!..

Он выпил. Пробурчал: «Доброе шабли, тонкий букет!» Сел, с шумом пододвинув стул, откинув назад седую гриву.

— Ах, наш Томас! — воскликнул Эга, ласково кладя руку ему на плечо. — Другого такого нет, он единственный в своем роде! Наш добрый господь слепил его в тот день, когда был в большом verve, и потом разбил форму.

Ну, это сказки, сияя, бормотал поэт. Есть и другие, не хуже его. Все люди слеплены из одной глины, как учит Библия, или произошли от одной и той же обезьяны, как утверждает Дарвин…

— Впрочем, вся эта эволюция — происхождение видов, развитие клетки — для меня… Разумеется, Дарвин, Ламарк, Спенсер, Клод Бернар, Литтре — все это люди великие. Но к черту их величие! Уже не одно тысячелетие человек неопровержимо доказывает, что у него есть душа!

— Выпей кофе, Томас, — посоветовал Эга, пододвигая ему чашку. — Выпей кофе!

— Благодарю!.. И знаешь, Жоан, я отдал твою куклу малютке. Она сразу же принялась ее целовать, баюкать, о, этот великий материнский инстинкт, это божественное quid…[168] Я говорю о моей племяннице, Карлос. Бедняжка осталась без матери, вот я о ней и забочусь, стараюсь воспитать ее как положено… Ты бы приехал посмотреть на нее. Я хочу, чтобы вы как-нибудь пообедали у меня, я вас попотчую куропатками по-испански. Ты долго здесь пробудешь, Карлос?

— Да недели две, хочу вволю надышаться воздухом отчизны.

— Ты прав, мой мальчик! — воскликнул поэт, берясь за бутылку коньяка. — У нас не так уж плохо, как рассказывают… Взгляни-ка на это небо, на эту реку!

— Да, великолепно!

Какое-то время все трое восхищались несравненной красотой реки, широкой, сверкающей, спокойной, отражающей синеву небес в ослепительном сиянии солнца.

— А что твои стихи? — вскричал вдруг Карлос, оборачиваясь к поэту. — Ты оставил божественный язык?

Аленкар в отчаянии махнул рукой. Кто теперь понимает божественный язык? В новой Португалии понимают только язык фунтов, язык звонкой монеты. Теперь, сынок, всем ворочают синдикаты!

— Но иногда что-то просыпается здесь, в груди, и заставляет старика встрепенуться… Ты не встречал в газетах?.. Ах да, ты вряд ли притрагиваешься к этим листкам, которые у нас именуют газетами… Но там появилась одна моя вещица, посвященная нашему Жоану. Сейчас я тебе ее прочту, если не забыл…

Он провел ладонью по худому лицу и прочел первую строфу тоном жалобы:

Ветер злой тебя задул,

Свет любви, надежды свет…

И в душе моей темно:

Нет любви, надежды нет.

Карлос пробормотал: «Мило!» Эга подхватил: «Очень тонко!» И поэт, подбодренный и растроганный, взмахнул рукой, как птица крылом:

А бывало, а бывало,

Чуть покажется луна,

Соловьем душа взлетала,

Начинала петь она.

И цвели цветами мысли

В майском розовом саду…

— Сеньор Кружес! — сказал слуга, приоткрывая дверь.

Карлос поднялся навстречу другу. И маэстро, облаченный в застегнутое на все пуговицы светлое пальто, залепетал в восторге от встречи с Карлосом:

— Я только вчера узнал о твоем приезде… Хотел застать тебя утром, но меня не разбудили…

— Ах, слуги по-прежнему нерадивы? — весело вскричал Карлос. — Никогда тебя не будят?

Кружес пожимал плечами, заливаясь краской смущения; он стеснялся Карлоса после столь долгой разлуки. Карлос усадил его рядом с собой, растроганный встречей со старым маэстро; тот был по-прежнему худощав и строен, и годы ничуть не сказались на нем, разве лишь нос у него еще больше заострился да шевелюра, доходившая до воротника пальто, стала еще курчавее.

— И позволь мне тебя поздравить! Из газет я узнал о твоем триумфе, об успехе твоей прекрасной комической оперы «Цветок Севильи»…

— «Гранады», — поправил маэстро. — Да, она имеет успех, слава богу, не освистали.

— Опера — прелесть! — воскликнул Аленкар, наливая себе еще рюмку коньяка. — Настоящая музыка юга, полная света и напоенная запахом апельсинов… Но я уже говорил Кружесу: «Оставь оперетту, дружок, бери выше, создай большую симфонию на историческую тему!» На днях я даже подал ему идею. Отъезд дона Себастиана в Африку. Песни моряков, литавры, народный хор, шум прибоя… Великолепно! И, разумеется, — кастаньеты, подобное произведение немыслимо без кастаньет… У нашего Кружеса большой талант, что и говорить, он ведь мне вроде сына, в свое время обмочил мне не одни брюки!

Маэстро меж тем заметно нервничал, ероша свою шевелюру. Наконец признался Карлосу, что дольше задерживаться не может — у него рандеву…

— Любовное?

— Нет… С Баррадасом, он пишет маслом мой портрет.

— С лирой в руке?

— Нет, — совершенно серьезно ответил маэстро, — с дирижерской палочкой… И во фраке.

Он расстегнул пальто и предстал перед ними во всем великолепии: в жилете, застегнутом на две коралловые пуговицы, и с дирижерской палочкой, заткнутой в вырез жилета.

— Ты неотразим! — заверил его Карлос. — Послушай, возвращайся потом сюда обедать. И ты, Аленкар, хорошо? Я хочу послушать твои чудесные стихи не спеша… Ровно в шесть, не опаздывайте. Будет обед по-португальски, я заказал его с утра: козидо, запеченный рис, турецкий горох и тому подобное, дабы развеять мою тоску по родине…

Аленкар сделал презрительный жест. Никогда повар «Брагансы», этот жалкий французишка, не сумеет приготовить благородные яства старой Португалии, куда ему! Да ладно. Он будет ровно в шесть, чтобы восславить как положено своего дорогого Карлоса.

— Вы тоже идете, дети мои?

Карлос и Эга собирались в «Букетик» — навестить старое гнездо.

Поэт сказал, что не станет мешать паломничеству по святым местам. Он проводит маэстро. Ему в ту же сторону: Баррадас живет неподалеку… Он талантлив, этот Баррадас!.. Немного темноватые тона, незавершенность, грязноватый мазок, но кисть уверенная и проворная…

— А была у него тетушка, доложу я вам, — Леонор Баррадас! Какие глаза, какой стан! И не просто красавица! А сама душа, поэзия, самопожертвование!.. Теперь уж подобных ей женщин нет, всё в прошлом! Так уговорились — в шесть!

— Ровно в шесть, без опоздания!

Закурив сигары, Аленкар и маэстро удалились. И скоро Карлос и Эга тоже покинули отель и медленно пошли рука об руку по улице Старинного клада.

Разговаривали о Париже, о молодых людях и женщинах, с которыми Эга познакомился четыре года назад, когда так весело проводил там зиму в апартаментах Карлоса. И, к удивлению Эги, какое бы имя он ни упоминал, любому из них, увы, сопутствовал недолгий блеск и внезапный конец ветреной молодости. Люси Грей — умерла. Мадам Конрад — умерла… А Мари Блонд? Располнела, обуржуазилась, замужем за фабрикантом стеариновых свечей. Светловолосый поляк? Уехал, исчез. А месье де Менан, покоритель сердец? Супрефект в департаменте Ду. А тот молодой бельгиец, который жил рядом? Разорился, играя на бирже… И еще многие — умерли, исчезли, погрязли в парижском болоте!

— Выходит, мой милый, наше житье здесь, в Лиссабоне, простое, мирное, скучное, — во много раз лучше.

Они проходили по Лорето; и Карлос остановился и оглядел площадь, стараясь вновь проникнуться духом этого древнего центра столицы. Все, как прежде. Тот же сонный часовой бродит вокруг печальной статуи Камоэнса. Те же красные полотнища с церковными символами в дверях двух церквей. Отель «Альянс» все так же безмолвен и пуст. Яркое солнце заливает мостовую; кучера в шляпах набекрень настегивают кляч; три торговки рыбой идут с корзинами на голове, покачивая мощными, крутыми бедрами. На углу курят какие-то бездельники в лохмотьях; на другом углу, возле Гаванского Дома, тоже курят, беседуя о политике, другие бездельники, во фраках.

— Ужасно смотреть на это со стороны! — воскликнул Карлос. — Я говорю не о городе, а о людях. Уродливые, изжелта-бледные, неопрятные, вялые, озлобленные, мрачные!..

— Однако Лиссабон вовсе не одинаков, — возразил Эга убежденно. — Он очень разный! Ты должен взглянуть на Авениду… Давай пройдемся еще по Авениде, а потом — в «Букетик»!

Они пошли по Шиадо. На противоположной стороне тенты над витринами магазинов отбрасывали густую зубчатую тень. И Карлос узнавал стоявших у тех же дверей тех же субъектов, что и десять лет назад, все так же прислонившихся плечом к косяку, все в той же меланхолической позе. Морщины избороздили их лица, их волосы поседели, но они оставались на своем посту, у тех же самых дверей, постаревшие, с погасшими глазами, но в модных воротничках. Не доходя книжной лавки Бертрана, Эга вдруг со смехом тронул Карлоса за локоть:

— Взгляни-ка, ты видишь, кто стоит у кондитерской Балтрески?

Там стоял Дамазо. Пузатый, лоснящийся, отяжелевший, с цветком в петлице, с огромной сигарой в зубах, он олицетворял тупое самодовольство сытого и счастливого жвачного животного. Завидев своих бывших друзей, он сделал было движение укрыться в кондитерской, чтобы избежать встречи. Но неведомо почему, словно под воздействием неодолимой силы, он вдруг очутился перед Карлосом и протянул ему руку, расплываясь в улыбке сияющей физиономией.

— О, ты здесь!.. Какой сюрприз!

Карлос протянул ему два пальца, тоже улыбаясь, безразличный и забывший обо всем.

— Да, я здесь, Дамазо… Ну и как тут?

— Ах, в этом заурядном городишке… И надолго ты приехал?

— На неделю-другую.

— Остановился в «Букетике»?

— В «Брагансе». Да ты не тревожься. Я все больше за границей.

— Еще бы!.. Я и сам был в Париже три месяца назад, жил в «Континентале»…

— А!.. Что ж, рад встрече, прощай!

— Прощайте, друзья. Ты выглядишь что надо, Карлос, даже помолодел!

— Разве что на твой взгляд, Дамазо.

В выпученных глазах Дамазо и в самом деле ожил прежний огонь восхищения, он глядел вслед Карлосу, изучая его редингот, цилиндр, походку, как в те времена, когда Майа был для него воплощением столь любезного его сердцу высшего шика, того, «что можно увидеть лишь там, за границей…».

— Ты знаешь, что наш Дамазо женился? — сказал Эга, когда они отошли подальше, и снова взял Карлоса под руку.

Карлос ужаснулся. Как! Наш Дамазо! Женился?! Да, женился на дочери графа де Агеда; граф разорился вконец, а на руках у него куча дочерей. Дамазо всучили младшую. И великолепный Дамазо, поистине счастье для этой благородной семьи, оплачивает теперь наряды всех остальных дочерей.

— И жена его хорошенькая?

— Да, весьма… Теперь она дарит любовью одного славного юношу по имени Баррозо.

— О, бедный Дамазо!..

— Да, бедный, бедняжка, бедняжечка… Но, как ты видишь, он все равно счастлив. От неверностей жены еще больше растолстел.

Карлос остановился. С удивлением начал разглядывать балконы второго этажа, необычно изукрашенные, словно в день религиозной процессии, красными полотнищами с перевитыми монограммами. Не успел он поинтересоваться, что сие означает, как от кучки молодых людей, стоявших возле празднично расцвеченного дома, отделился развязный юнец с прыщеватым безбородым лицом, пересек улицу и крикнул Эге, задыхаясь от смеха:

— Если вы поспешите, то еще застанете ее внизу. Бегите!

— Кого?

— Адозинду!.. В голубом платье, с белыми перьями на шляпе… Скорее… Жоан Элизео сунул ей под ноги трость, и она растянулась на земле, вот была картина… Торопитесь!

Двумя прыжками длинноногий юнец возвратился к своим приятелям, а те, замолчав, с провинциальным любопытством разглядывали никому из них не знакомого элегантного спутника Эги. Тем временем Эга объяснял Карлосу про балконы и юнцов:

— Это парни из «Turf»[169], нового клуба, бывшего Жокей-клуба из Соломенного переулка; играют по маленькой, довольно милый народ… И, как видишь, всегда готовы — с этими полотнищами и всем прочим — встретить процессию Спасителя на Скорбном пути, если ей случится пройти мимо.

Потом они шли по Новой улице Алмады, и Эга рассказал об Адозинде. Недели две назад он ужинал с компанией у Силвы после Сан-Карлоса, и там вдруг перед ними предстала эта немыслимая особа, вся в красном, без надобности раскатывавшая звук «р» и вставлявшая его во все слова; она спросила их о «виррконте…». Каком «виррконте»? Толком она не знала. «Виррконт, которрого она встретила в крролизее». Она усаживается, ей предлагают шампанского, и дона Адозинда показывает себя во всем блеске! Невероятное существо! Заговорили о политике, о министерстве, о дефиците. Дона Адозинда тут же заявляет, что прекрасно знакома с Дефицитом — он славный парень… Дефицит — славный парень? Взрыв смеха! Дона Адозинда сердится, утверждает, что ездила с ним в Синтру и что он — идеальный кавалер, служит в Английском банке… Дефицит служит в Английском банке? Крики, завывания, рев! И этот беспрерывный громовой хохот не прекращался до пяти утра, пока дону Адозинду не разыграли в лотерею и она не досталась Телесу!.. Незабываемая ночь!

— Поистине легендарная оргия, — смеясь, сказал Карлос, — ну просто ночь Гелиогабала или графа д'Орсэ…

Эга встал на защиту своей веселой ночи. Чудеснее не было ночи во всей Европе, при любой цивилизации! Хотел бы он посмотреть, проведет ли кто-нибудь подобную ночь в Париже, в унылом и тривиальном «Grand-Treize»[170], или в Лондоне, в корректном и нудно-безвкусном «Бристоле»! Если что и делает жизнь сносной, так это добрый смех. Ведь в Европе человек с утонченным вкусом уже не смеется — лишь холодно и вяло усмехается. Только мы здесь, в этом диком уголке мира, сохраняем еще этот высший дар, эту благословенную утеху — смех до упаду!

— На что ты воззрился?

Карлос стоял перед домом, где когда-то помещался его врачебный кабинет; теперь, судя по дощечке, там была мастерская модистки. И оба друга невольно погрузились в воспоминания о прошлом. Как много пустых часов провел там Карлос за чтением журнала «Обозрение Старого и Нового света», тщетно ожидая пациентов и свято веря в радости труда!.. А однажды утром там появился Эга в своей бесподобной меховой шубе, готовый за одну зиму переделать старую и косную Португалию!

— И чем все кончилось!

— И чем все кончилось! Но посмеялись мы вволю! А помнишь тот вечер, когда бедняга маркиз хотел привести в твой кабинет Паку, чтобы использовать наконец диван, уместный разве что в серале?..

Карлос издал горестное восклицание. Бедный маркиз! Одно из самых сильных потрясений для Карлоса в последние годы — внезапная смерть маркиза за завтраком и чтением заурядных газетных новостей! Пересекая медленным шагом Росио, они вспомнили и других ушедших в мир иной: несчастную дону Марию да Кунья, умершую от водянки; дона Диого, под конец жизни женившегося на кухарке; доброго Секейру, который испустил дух в наемной карете, возвращаясь с ипподрома…

— Скажи, — спросил Эга, — ты видел в Лондоне Крафта?

— Видел, — ответил Карлос. — Он купил себе миленький домик возле Ричмонда… Но сам он сильно постарел, все время жалуется на печень. И, к сожалению, много пьет. Жаль!

Он осведомился о Тавейре. Красавец Тавейра, рассказал Эга, уже более десяти лет подвизается в министерстве и на Шиадо. Немного поседел, вечно на мели, по обыкновению, содержит какую-нибудь испанку, все еще задает тон в Сан-Карлосе, а вечером у Гаванского Дома со сладострастием твердит: «Пропащая страна!» В общем, превосходный образчик утонченного лиссабонца.

— А этот осел Стейнброкен?

— Посол в Афинах! — воскликнул Карлос. — Среди классических руин!

Мысль о том, что Стейнброкен — в Древней Элладе, весьма их позабавила. Эга живо представил себе глупого добряка Стейнброкена, затянутого в крахмальный воротничок и дипломатически рассуждающего о Сократе: «Oh, il est tres fort, il est excessivement fort!»[171] Или как он бормочет о битве при Фермопилах, боясь себя скомпрометировать: «C'est tres grave, c'est excessivement grave!»[172] Стоит посетить Грецию, чтобы посмотреть на него!

Вдруг Эга остановился:

— Ну вот тебе и Авенида! А?.. Здесь недурно!

На широком пространстве, куда выходил мирный и шумящий листвой Городской бульвар, обелиск с бронзовыми барельефами на пьедестале вздымал белосахарное острие в ясном мерцании зимнего света; а большие шары окружавших его фонарей сверкали на солнце, прозрачно искрясь, словно подвешенные в воздухе огромные мыльные пузыри. По обе стороны тянулись массивные, разной высоты здания, прямые и внушительные; они блестели свежей краской; на балконах красовались вазоны с агавами; в патио, выложенными черно-белыми плитами, покуривали швейцары; эти вытянутые в два ряда щегольские дома напомнили Карлосу семьи, некогда выстраивавшиеся по обе стороны бульвара после мессы в час дня, чтобы послушать оркестр, — все по-воскресному нарядные, в кашемире и шелке. Каменные плиты Авениды сияли ослепительной белизной. Тут и там одинокие кусты ежились на ветру бледной редкой листвой. А дальше зеленый холм, густо покрытый деревьями, возвышаясь над Грушевой долиной, придавал неожиданно сельское завершение этому недолгому буйству дешевого великолепия — перестройка, предпринятая с целью преобразовать старый город, тут же заглохла, задохнувшись в грудах щебня.

Но здесь свежий ветерок свободно гулял на просторе; солнце золотило штукатурку; несравненная, божественная, ясная синева все прихорашивала и смягчала. И друзья присели на скамью у кустов, окаймлявших зеленоватую тихую гладь водоема.

В тени не спеша прогуливались по двое молодые люди, с цветком в петлице, в узких брюках и светлых перчатках, грубо простроченных черным. Это было новое, молодое поколение, незнакомое Карлосу. Время от времени Эга произносил: «Ола!» — и слегка подымал трость. А молодые люди прохаживались взад и вперед, держась робко и натянуто, словно еще не свыкнувшись с этим простором, где столько света, и со своим собственным шиком. Карлос не переставал изумляться. Что делают здесь средь бела дня, когда все чем-то заняты, эти тихие гоноши в узких брюках? Женщин не было. Лишь подальше, на скамье, грелась на солнце болезненного вида девочка в платке и шали, да две матроны в коротких плащах со стеклярусом, по виду хозяйки меблированных комнат, прогуливали мохнатую болонку. Что же влекло сюда этих бледных юнцов? Карлоса особенно приводили в ужас их ботинки, безобразно выступавшие из брюк-трубочек своими непомерно длинными и острыми носками, загнутыми кверху, как носы лодок…

— Это невероятно, Эга!

Эга в ответ потирал руки. Да, да, таков португальский шик. В одном фасоне ботинок отражена вся нынешняя Португалия. Сразу видно, что мы собой представляем. Оставив свой старый покрой дону Жоану VI, которому он так к лицу, несчастная Португалия решила перестроиться на новый лад, но, не обладая ни оригинальностью, ни силой, ни характером для того, чтобы создать свой собственный новый облик, она перенимает заграничные модные образцы: идей, брюк, обычаев, законов, искусства, кухни… Однако у нее нет чувства меры, а кроме того, ее снедает нетерпение выглядеть крайне современной и цивилизованной — и вот она утрирует модель, искажает и превращает в карикатуру. Ботинок по последней заграничной моде слегка сужен в носке — португальское щегольство немедленно вытягивает носок до предела и заостряет, как иглу. Равно как наш литератор, прочтя страницу из Гонкура или Верлена и пораженный изысканностью и отделкой слога, тотчас перекручивает, запутывает, расшатывает свою несчастную фразу, пока она не станет бредовой и смехотворной. Наш законодатель, в свою очередь, прослышит, что там, у них, повышают уровень просвещения — и немедленно в программу начальной школы вводятся метафизика, астрономия, филология, египтология, политическая экономия, сравнительная критика религий и другие немыслимые ужасы. И так повсюду, во всех занятиях и профессиях, от оратора до фотографа, от правоведа до спортсмена… То же самое происходит с испорченными цивилизацией неграми на острове Сан-Томе, которые увидят европейца в пенсне — и думают, что это и означает быть белым и цивилизованным. И что же они делают? В своем неуемном стремлении к прогрессу и к белизне кожи они цепляют на нос по три-четыре пары пенсне: прозрачные, дымчатые, даже цветные. И так и ходят — в набедренной повязке, задрав нос, спотыкаясь и отчаянно силясь удержать на носу столько стекол — и все для того, чтобы в один миг стать необыкновенно цивилизованными и необыкновенно белыми…

Карлос рассмеялся:

— Да, видно, у нас тут не стало лучше…

— Все отвратительно! Все скверно, все фальшиво! В особенности фальшиво! В нашей несчастной стране не осталось ничего настоящего, даже хлеб, который мы едим, уже не тот!

Карлос, откинувшись на спинку скамьи, медленно описал тростью полукруг:

— Остается вот это, тут все настоящее…

И указал на древние холмы, холм Милосердия и Утес, на дома, сбегавшие по их выжженным солнцем склонам. Там виднелись массивные стены монастырей, церкви, приземистые приходские строения, напоминая о тучных и флегматичных монахах, монахинях в покрывалах, праздничных шествиях, паломниках в одеяниях религиозных братств, улицах, усыпанных пучками укропа, связках люпина и бобовых стручков, прибитых на углах, и фейерверке во славу Иисуса. На вершине, омрачая сияющую синеву безобразием своих стен, стоял замок, запущенный и похожий на казарму, откуда во время оно под звуки исполняемого на фаготах гимна спускались мятежные солдаты в белых штанах. Под защитой замка в темных кварталах Сан-Висенте-э-да-Сэ тоскливо взирали на песчаную отмель в устье Тежо дряхлые особняки, с огромными гербами на потрескавшихся стенах, где в злословии, молитвах и за игрой в биску доживало свои последние дни худосочное и спесивое потомственное лиссабонское дворянство!

Эга задумчиво посмотрел:

— Да, ты прав, это, пожалуй, настоящее. Но столь нелепое и замусоленное! Не знаешь, куда обернуться… А если обернуться на самих себя, так еще хуже!

Вдруг он хлопнул Карлоса по колену, и лицо его просияло:

— Подожди-ка… Гляди, кто сюда едет!

Медленно приближалась изящная и добротная коляска, запряженная парой английских лошадей. Но друзей ждало разочарование. В коляске сидел белокурый юноша, белокожий, словно камелия, с пушком на губе, лениво откинувшись на спинку сиденья. Он жестом приветствовал Эгу, улыбнувшись нежной, девической улыбкой, Коляска проехала.

— Не узнал?

Карлос не мог припомнить.

— Твой бывший пациент! Чарли!

Карлос всплеснул руками. Чарли! Его маленький пациент! Ах, вот и свидетельство, что сам он уже немолод! А мальчуган хорош!

— Да, он очень мил. И весьма дружен с одним стариком, всегда с ним вместе… Но Чарли наверняка здесь С матерью, она где-нибудь прогуливается поблизости. Мы ее непременно встретим…

И они пошли по Авениде, посматривая по сторонам. И тут же увидели Эузебиозиньо. Он выглядел еще более мрачным и болезненным, а с ним под руку шла могучего телосложения дама, с ярким румянцем, в шелковом платье ананасного цвета. Они шли не торопясь, наслаждаясь солнцем. Эузебио даже не заметил друзей; понурый и вялый, он смотрел сквозь темные стекла пенсне на собственную тень, которая медленно двигалась рядом.

— Это страшилище — его жена, — пояснил Эга. — До того, как ты знаешь, наш Эузебио развлекался в домах терпимости, а потом влюбился в эту девицу. Ее отец, владелец ломбарда, как-то вечером застал их на лестнице за недозволенными удовольствиями… Что там было! Эузебио пришлось жениться. С тех пор его нигде не видно… Говорят, жена его поколачивает.

— Храни ее бог!

— Аминь!

Карлос, вспомнив о взбучке, заданной им Эузебио после истории с «Рогом Дьявола», поинтересовался, что поделывает Палма-Жеребец? Сей достойный субъект все еще загрязняет воздух вселенной своим присутствием? Загрязняет, ответил Эга. Литературу, правда, оставил и сделался доверенным лицом министра Карнейро; водит его испанку в театр, словно даму, под руку и усердно исполняет его политические поручения.

— Того гляди и сам станет депутатом, — добавил Эга. — А если у нас все так пойдет и дальше, то будет еще и министром… Уже поздно, Карлиньос. Может, сядем в экипаж и поедем в «Букетик»?

Было уже четыре часа, недолгое зимнее солнце побледнело.

Сели в экипаж. На Росио проехали мимо Аленкара, тот помахал им рукой. И тогда Карлос воскликнул, дав волю удивлению, испытанному им еще утром в «Брагансе»:

— Послушай, Эга. Ты теперь вроде близко сошелся с Аленкаром! Что за перемена?

Да, Эга теперь в самом деле высоко ценит Аленкара. Во-первых, в этом насквозь фальшивом Лиссабоне Аленкар остается единственным настоящим португальцем. Среди повального мошенничества он не утратил благородной честности. Кроме того, в нем есть верность, доброта, великодушие. Его отношение к маленькой племяннице трогательно. Он прекрасно воспитан, и наши молодые люди могут позавидовать его манерам. Небольшое пристрастие к вину не вредит его лирическому облику. И наконец, при нынешнем закате литературы стихи Аленкара выделяются правильностью, простотой, остатками искренних чувств. Как видишь, он — весьма достойный уважения бард.

— Вот, Карлиньос, до чего мы дошли! Поистине это ярче всего свидетельствует об ужасающем упадке Португалии за последние тридцать лет: мы настолько утратили наш характер и наш талант, что старый Томас, автор «Цветка страдания», Аленкар д'Аленкер, вдруг обретает черты Гения и Праведника!

Они все еще говорили о Португалии и ее бедах, когда экипаж остановился. С каким волнением увидел Карлос строгий фасад «Букетика», закрытые ставнями окошки под самой крышей, большой букет подсолнухов на изразцовом панно. На шум экипажа из дверей вышел Виласа, натягивая желтые перчатки. Он погрузнел, и весь его облик, от новой шляпы до серебряного набалдашника трости, говорил о важности его роли управляющего и почти полного хозяина этого просторного дома во время долгого изгнания Карлоса. Он тотчас представил Карлосу старого садовника, который жил тут с женой и сыном, охраняя пустой особняк. Потом выразил радость по поводу встречи друзей. И добавил, ласково-фамильярно похлопав Карлоса по плечу:

— А я, после того как мы расстались на вокзале Санта-Аполония, принял ванну в «Центральном» и не ложился. Большое удобство этот sleeping-car![173] Что касается прогресса, наша Португалия не хуже других! Я еще нужен вашей милости?

— Нет, благодарю, Виласа. Мы пройдемся по дому… Приходите обедать с нами. В шесть! Но только без опоздания, заказаны особые блюда…

Карлос с Эгой прошли через патио. Там еще сохранились рыцарские резные дубовые скамьи, торжественные, как хоры собора. Наверху, однако, прихожая без мебели, без обивки, с голыми стенами выглядела печально. Восточные материи, украшавшие ее наподобие шатра, мавританские подносы, блестевшие медью, статуя «Купальщицы», которая с опасливой улыбкой касается ножкой воды, — все это украшало теперь апартаменты Карлоса в Париже; в углу были составлены готовые к отправке другие ящики, в которых были упакованы лучшие фаянсовые изделия, вывезенные из «Берлоги». В просторном коридоре, где пол уже не был устлан ковром, их шаги прозвучали, как в покинутом монастыре. Потемневшие картины на библейские сюжеты являли в скудном освещении то костлявое плечо отшельника, то бледный оскал черепа. Холод пробирал до костей. Эга поднял воротник пальто.

В парадной зале мебель, обитая парчой цвета мха, была укутана, словно саванами, полотняными простынями, и от нее, как от мумий, пахло скипидаром и камфорой. А на полотне Констебля, прислоненном к стене, графиня де Руна, приподняв свою алую амазонку, казалось, хотела шагнуть за багетовую раму, чтобы тоже уйти отсюда и довершить распад несчастной семьи.

— Уйдем, — сказал Эга. — Здесь так мрачно!..

Но Карлос, бледный и безмолвный, открыл дверь бильярдной. В ней, самой большой зале «Букетика», недавно собрали, смешав искусства и века, словно в лавке старьевщика, всю роскошную мебель «Берлоги». В глубине, загораживая камин и господствуя надо всем своей величественной архитектурой, возвышался знаменитый шкаф времен Ганзейского союза с фигурами воинов, резными дверцами, четырьмя проповедующими евангелистами по углам, облаченными в хламиды, которые, казалось, развевал ветер пророчеств. Карлос тотчас заметил изъян во фризе у двух фавнов, состязавшихся в игре на флейте среди плодов земледелия. Один из них потерял свою козлиную ногу, другой — буколическую флейту…

— Экие варвары! — вскричал он в ярости, уязвленный в своей любви к искусству. — Такую мебель!..

Он встал на стул, чтобы осмотреть повреждение. Эга тем временем бродил среди прочей мебели: свадебных сундуков, испанских бюро, итальянских ренессансных буфетов, вспоминая веселый приют в Оливаесе, который они украшали, чудесные дружеские беседы по вечерам, обеды, фейерверк в честь Леонида… И все это прошло! Внезапно он споткнулся о шляпную коробку без крышки, набитую старьем — вуаль, разрозненные перчатки, шелковый чулок, ленты, искусственные цветы. Это были вещи Марии, найденные в каком-то углу «Берлоги», где они были брошены при переезде! И печальная игра случая — среди ее вещей, перемешанных, как в мусорной корзине, лежала старая бархатная туфля, старая домашняя туфля Афонсо да Майа! Эга быстро накинул на коробку развернутый коврик. И когда Карлос соскочил со стула, отряхивая руки от пыли и все еще кипя возмущением, Эга стал торопить его поскорей закончить горестное паломничество, омрачавшее радость этого дня.

— Выйдем на террасу! Посмотрим на сад и уедем!

Но им пришлось еще пройти через самое печальное место в доме — кабинет Афонсо да Майа. Замок поддавался туго. Карлос не мог открыть дверь, руки его дрожали. И Эга, тоже взволнованный, живо представил себе эту комнату, какой она была прежде: льющие розовый свет карсельные лампы, Преподобный Бонифасио на медвежьей шкуре и Афонсо в своем бархатном сюртуке, сидящий в старом кресле и стряхивающий пепел сигары себе на ладонь. Дверь поддалась — и все их волнение, увы, обернулось глупым фарсом: оба начали вдруг отчаянно чихать, задыхаясь от рассеянной повсюду тонкой пыли, которая щипала глаза и одуряла едким запахом: это Виласа, следуя рецепту, заимствованному из календаря, велел обильно посыпать мебель и покрывавшие ее чехлы белым перцем! Задыхаясь, ничего не видя, утопая в слезах, друзья наперебой продолжали чихать, и беспомощность их положения выводила их из себя.

Наконец Карлосу удалось отворить настежь обе половинки одного из окон. На террасе гасли последние лучи солнца. И, немного оправившись на свежем воздухе, друзья стояли молча, вытирали глаза, и то одного, то другого снова одолевало запоздалое чиханье.

— Что за дьявольский рецепт! — возмущенно воскликнул Карлос.

Эга, спасаясь от перца с платком у носа, обо что-то споткнулся и налетел на софу.

— Вот идиотство! Я расшиб коленку!..

Он снова оглядел комнату, где вся мебель пряталась, под белыми саванами. И понял, что споткнулся о старую скамеечку с бархатной подушкой, на которой спал старый Бонифасио. Бедный Бонифасио! Что с ним сталось?

Карлос, присевший на низкие перила террасы среди пустых вазонов, рассказал Эге о кончине Преподобного Бонифасио. Он закончил свои дни в Санта-Олавии, от всего отрешившийся и настолько растолстевший, что уже не мог двигаться. И Виласа возымел поэтическую мысль, возможно, единственную в его жизни, и велел поставить коту памятник — простую плитку белого мрамора возле розового куста под окнами спальни Афонсо да Майа.

Эга тоже сел на перила, и оба молча задумались. Внизу, в саду с посыпанными песком дорожками, чистом и застывшем в своей зимней наготе, царило уныние заброшенного приюта, который никому уже не нужен; прозелень покрывала пышные формы Венеры Кифереи; кипарис и кедр старились вместе, подобно друзьям-отшельникам; и медленнее капали слезы каскада, печально разбиваясь о мрамор чаши. А в глубине, точно холст мариниста в каменной рамке высоких домов, открывалась с террасы «Букетика» гладь Тежо и склон холма; в тот вечер и пейзаж предстал перед друзьями задумчивым и печальным: на видимой полоске воды пароход с крытой палубой отправлялся в плавание и вскоре исчез, словно поглощенный коварной морской пучиной; на вершине холма мельница неподвижно застыла в холодном воздухе; а в окнах домов у реки умирал солнечный луч, гаснущий, тонущий в первом пепле сумерек, как последний отблеск надежды на подернутом грустью лице.

Тогда, в этом безмолвии одиночества и запустения, Эга, глядя вдаль, медленно произнес:

— Так ее замужество было для тебя полной неожиданностью, ты ни о чем не подозревал?

— Ни о чем… Узнал неожиданно в Севилье из ее письма.

Это и была потрясающая новость, которую Карлос сообщил Эге еще утром, после первых объятий на вокзале Санта-Аполония. Мария Эдуарда выходит замуж.

Она объявила об этом Карлосу в кратком письме, которое он получил в усадьбе Вилья-Медины. Она выходит замуж. Ее решение не казалось скоропалительным, принятым по сердечной слабости; оно явно было выношенным и созревшим. В письме она писала, что «много думала, много размышляла…». Впрочем, жениху уже под пятьдесят. И Карлосу виделся союз двух существ, обманутых жизнью, много страдавших, усталых или боящихся одиночества, которые, оценив друг в друге серьезные достоинства сердца и ума, объединили остатки душевной теплоты, радости и мужества, чтобы вместе встретить старость…

— Сколько ей лет?

Карлос полагал, что ей сорок один — сорок два. В письме она говорит, что «моложе жениха всего на шесть лет и три месяца». Его зовут месье де Трелен. По всей вероятности, он — человек свободомыслящий, лишенный предрассудков, наделенный добрым и отзывчивым сердцем, ибо пожелал взять Марию в жены, зная обо всех ее заблуждениях.

— Он знает все? — спросил Эга, спрыгивая с перил.

— Думаю, что не все. Она пишет, что месье Трелен знает о ее прошлом, «обо всех ошибках, в которые она впала по неведению». Отсюда можно сделать вывод, что он знает не все… Ну, идем, уже поздно, а я хочу еще взглянуть на мои комнаты.

Они спустились в сад. Прошли по аллее, где когда-то цвели розы, посаженные Афонсо. Под двумя багряниками еще сохранилась пробковая скамья; на ней сидела Мария, когда приезжала сюда, и составляла букет, который увезла с собой на память. Эга на ходу сорвал последнюю цветущую маргаритку.

— Она по-прежнему живет в Орлеане, да?

— Да, — ответил Карлос, — под Орлеаном, на вилле под названием «Les Rosieres»[174], которую она там купила. Жених, видимо, владелец какого-нибудь маленького chвteau[175], поблизости. Она называла его «соседом». Он, разумеется, gentilhomme campagnard[176] из хорошего рода и с состоянием…

— Она-то ведь живет на деньги, которые ты ей даешь?

— Я думал, Виласа говорил тебе об этом, — промолвил Карлос. — Она решительно отказалась от своей доли наследства… И Виласа оформил на нее дарственную запись, по которой она получает двенадцать конто ренты…

— Превосходно. Она писала что-нибудь о Розе?

— Да, вскользь, что Роза здорова… Должно быть, уже взрослая девушка.

— И должно быть, прехорошенькая!

Они поднялись по железной винтовой лестнице, которая вела из сада прямо на половину Карлоса. У застекленной двери Эга снова остановился и задал последний вопрос, дабы полностью удовлетворить свое любопытство:

— И как ты принял эту новость?

Карлос закурил сигару. Затем, бросив спичку на железный балкончик, увитый плющом, сказал:

— Как исход, окончательную развязку. Как если бы она умерла, с ней умерло все прошлое, и теперь она возрождается в другом образе. Это уже не Мария Эдуарда. Это мадам Трелен, французская дама. И с этим новым именем все, что было, кончилось, кануло в бездну: прошлое погребено, от него не осталось даже воспоминания… Вот как я принял эту новость.

— Ты в Париже никогда не встречал сеньора Гимараэнса?

— Нет, ни разу. Он, должно быть, умер.

Они вошли в комнату Карлоса. Виласа, ожидая, что Карлос посетит «Букетик», велел ее подготовить; и она сияла холодной чистотой — гладкий мрамор пустых комодов, непочатая свеча в подсвечнике, бумазейное покрывало, аккуратно сложенное на кровати без полога. Карлос положил шляпу и трость на свой старый рабочий стол. Потом сказал, как бы подводя итог:

— Вот тебе наша жизнь, милый Эга. В этой комнате я не один вечер страдал в полной уверенности, что для меня все кончено… Думал убить себя. Думал уехать к траппистам… И все было непоправимо, безысходно… Но вот прошло десять лет — и я снова здесь…

Он остановился перед зеркалом, висевшим между двумя резными дубовыми консолями, пригладил усы и грустно улыбнулся:

— Да еще растолстел!

Эга тоже обвел комнату задумчивым взглядом.

— А помнишь, как однажды ночью я пришел сюда, наряженный Мефистофелем, в полном отчаянии?

Карлос издал восклицание. В самом деле — Ракел! Что Ракел? Что стало с Ракелью, цветком земли Иудейской?

Эга пожал плечами:

— Здесь она — превратилась в настоящее страшилище.

Карлос пробормотал: «Бедняжка!» Вот и все, чем была помянута великая романтическая страсть Эги.

Карлос наткнулся на портрет, забытый на полу у окна и повернутый к стене. Это был портрет его отца, Педро да Майа, — замшевые перчатки в руке, большие арабские глаза на печальном и бледном лице, пожелтевшем от времени. Карлос поставил портрет на комод. И слегка обмахнул его платком.

— Больше всего мне жаль, что у меня нет портрета деда!.. Во всяком случае, этот я увезу в Париж.

Эга, утонувший в глубине мягкой софы, спросил, не пробуждалось ли у Карлоса в последние годы смутное желание вернуться в Португалию…

Карлос посмотрел на него с испугом. Зачем? Чтобы уныло бродить от Клуба до Гаванского Дома? Нет! Париж — единственное место на земле, соответствующее тому образу жизни, который он окончательно избрал: «богатый человек, живущий в свое удовольствие». Прогулка верхом в Булонском лесу; завтрак у Биньона; прогулка в коляске по Бульвару; час в клубе за газетами; фехтовальный зал; вечером — Comedie Francaise или soiree; летом — Трувиль, зимой — охота на зайцев; и в течение всего года — женщины, бега, научные занятия, bric-a-braque и немного blague. Что может быть более безобидным, более пустым и более приятным?

— Вот тебе человеческая жизнь! За десять лет со мной ничего не случилось, не считая того, что однажды сломался мой фаэтон по дороге в Сен-Клу. О чем сообщила «Фигаро».

Эга встал, безутешно развел руками:

— Мы проиграли жизнь, друг мой!

— Я тоже так полагаю… Но ведь и все ее в той или иной мере проигрывают. Та жизнь, которую мы создаем в своем воображении, в реальности всегда терпит крах. Каждый из нас говорит себе: «Стану таким, потому что истинная красота в том, чтобы быть таким». И никто не становится таким, а всегда «этаким», как говаривал бедняга маркиз. Порой из нас получается даже нечто лучшее, но непременно другое.

Эга молча вздохнул в знак согласия и начал натягивать перчатки.

В комнату проникли холодные и печальные зимние сумерки. Карлос надел шляпу, и друзья спустились по лестнице, обитой вишневым бархатом, мимо все еще висевшего на стенах старинного оружия. Выйдя на улицу, Карлос остановился и долго смотрел на огромный темный дом, который в этот сумеречный час выглядел еще более мрачным и похожим на церковное строение: суровые стены, ряды черных закрытых окон, в первом этаже забранных решетками; безмолвный, навсегда покинутый, несущий печать разрушения.

Волнение охватило душу Карлоса, и он пробормотал, беря Эгу под руку:

— Странно! Я прожил в этом доме всего два года, а мне кажется, что в нем прошла вся моя жизнь!

Эга не удивился. Ведь именно здесь, в «Букетике», Карлос пережил то, что придает жизни вкус и смысл, — страстную любовь.

— И многие другие вещи придают жизни смысл и вкус… Это всего лишь старая романтическая идея, милый

Эга!

— А мы-то с тобой кто? — воскликнул Эга. — Кем мы были начиная с коллежа, с экзамена по латыни? Мы и были романтиками — существами низшего порядка, которые в жизни руководствуются не разумом, а чувствами…

Но Карлос вовсе не был уверен в том, что счастливее те, кто живет разумом и никогда не поступает вопреки ему, идет на муки, лишь бы сохранить верность своему направлению, кто всегда сух, непреклонен, логически неуязвим, кто живет, не ведая сердечных потрясений…

— Ты прав, они тоже несчастливы, — ответил Эга. — Со стороны, на первый взгляд, кажется, что они всех лишают утешения. А в душе, наедине с собой, они, пожалуй, сами безутешны. Это доказывает, что в нашем прекрасном мире можно жить либо без рассудка, либо без вкуса к жизни…

— В общем, не стоит труда жить…

— Это зависит целиком от пищеварения! — заключил Эга.

Оба засмеялись. Затем Карлос уже серьезно изложил свою теорию жизни, теорию окончательную, построенную им на основе опыта; ею он теперь и руководствовался. Ничего не желать и ничего не бояться… Не предаваться надежде — и отчаянию. Все, что приходит, и все, что уходит, принимать спокойно, как смену ненастных и погожих дней. И в подобном умиротворении не мешать комочку организованной материи, именуемому «я», увядать и разлагаться, пока оно не возвратится в бесконечность вселенной и не растворится в ней… Не следует ничего жаждать… Но главное — не следует ничем огорчаться.

Эга согласился с ним. За не столь уж долгие годы жизни он убедился прежде всего в бесполезности всяких усилий. Не стоит труда делать шаг навстречу чему бы то ни было на земле, потому что, как говорит Екклезиаст, все кончается разочарованием и прахом.

— Если бы мне сказали: поспеши — и тебя ждет богатство Ротшильда или императорская корона Карла Пятого, я бы не прибавил шагу… Нет, я не изменил бы неторопливого, осторожного, размеренного, безопасного шага, каким только и нужно идти по жизни.

— Я тоже, — решительно и убежденно поддержал друга Карлос.

И оба замедлили шаг, спускаясь по Рампа-де-Сантос, словно и вправду это был их жизненный путь, по которому они, зная, что впереди лишь разочарование и прах, должны идти неторопливо и достойно. Длинной вереницей огней засиял Атерро. Внезапно Карлос всплеснул руками от досады:

— Надо же! Приехать из Парижа с таким аппетитом и забыть заказать к обеду большое блюдо свиной колбасы с горошком.

Эга напомнил ему о времени. И Карлос, до той минуты весь ушедший в воспоминания о прошлом и размышления о смысле жизни, вдруг заметил наступившую темноту и зажженные фонари. Под газовым фонарем он взглянул на часы. Четверть седьмого!

— О, проклятье!.. А я сказал Виласе и всем остальным, чтобы они были в «Брагансе» ровно в шесть! И ни одного экипажа!

— Постой! — воскликнул Эга. — Вон едет конка, мы успеем.

— Успеем!

И друзья прибавили шагу. Карлос, бросив сигару, говорил на легком холодном ветру, дувшем в лицо:

— Экая досада, что я забыл о колбаске! Ну, черт с пей. Зато мы усвоили окончательную теорию жизни. В самом деле, нет смысла делать усилия, бежать навстречу чему бы то ни было…

Эга, тяжело дыша и выбрасывая далеко вперед тощие ноги, добавил:

— Ни к любви, ни к славе, ни к деньгам, ни к власти…

Вдали, в темноте, красный фонарь конки остановился. А у Карлоса и Жоана да Эга родилась новая надежда и потребовала от них нового усилия:

— Еще успеем!

— Еще успеем!

Снова фонарь двинулся и стал удаляться. Тогда, чтобы нагнать конку, друзья пустились бежать со всех ног по Рампа-де-Сантос и по Атерро в сиянии взошедшей над ними луны.

КОММЕНТАРИИ[177]

СЕМЕЙСТВО МАЙА

Стр. 7. …времен доны МарииI. — Мария I (1704–1816) правила страной с 1777 по 1792 г., когда в связи с ее психическим заболеванием регентом был назначен ее сын Жоан (король Жоан VI с 1816 г.).

Стр. 9. …в век Вольтера, Гизо и других просвещенных философов. — Ошибка Виласы заключается в том, что он в один век с Вольтером помещает Франсуа Гизо (1787–1874) — французского историка, неоднократно с 1830 г. входившего в правительство Франции.

Стр. 10. Кимпер — город во Франции, который славится производством фаянса.

Констебль Джон (1776–1837) — английский живописец-предромантик, мастер портрета и пейзажа, достигший высокого искусства в изображении световой и воздушной среды.

Стр. 13. Дон Диого деМенезес — португальский конкистадор, губернатор Индии в 1576–1580 гг.

Стр. 14. Вольней Константин (1757–1820) — французский ученый и литератор, автор книги «Руины».

Стр. 15. …подобно Иову на гноище. — Персонаж библейской Книги Иова, испытуемый богом в его вере, был поражен проказой.

Бригадир — офицерский чин, промежуточный между полковником и генерал-майором.

Стр. 16. Мирабо Габриэль Рикети (1749–1791) — один из деятелей французской революции, прославился пламенными речами против абсолютизма.

…развлекался на скачках в Эпсоме, сидя на империале почтовой кареты с привязанным фальшивым носом… — то есть участвовал в весенних карнавальных празднествах, например, в празднуемом 1 апреля «Дне дураков».

…не было никакого дела до его братьев масонов, которых в это самое время сеньор инфант дырявил копьем в переулках Байро-Алто. — Речь идет о насильственном захвате королевской власти в 1828 г. инфантом-узурпатором доном Мигелом; под «братьями масонами» подразумеваются республиканцы и либералы, сторонники конституции 1822 г.; Байро-Алто — район Лиссабона.

Стр. 17. Келуш — дворец в окрестностях Лиссабона, загородная резиденция португальских монархов.

Суррей — графство в Великобритании.

Дона Карлота Жоакина — супруга инфанта-регента Жоана, вокруг которой после ее разрыва с мужем в 1806 г. группировалась португальская реакция.

Палмела и члены группы «Белфаст» — португальские либералы-конституционалисты, предпринявшие в 1828 г. неудачную попытку поднять в Порто восстание против дона Мигела. Группа получила название по названию парохода «Белфаст», с которого восставшие, прибывшие из английской эмиграции, произвели высадку на португальском побережье.

Стр. 18. …был заклеймен ими винтистом… — т. е. сторонником конституции 1822 г.

Стр. 20. Аддисон Джозеф (1672–1719) — английский писатель и журналист, представитель раннего Просвещения, издававший журналы «Болтун» и «Зритель».

Поп Александр (1688–1744) — английский поэт-классицист, автор ирои-комической поэмы «Похищение локона», философско-дидактической поэмы «Опыт о человеке».

…когда сеньор инфант сам отправился в изгнание и в стране воцарился мир… — то есть в 1834 г., когда армия либералов во главе с доном Педро вошла в Лиссабон и свергла узурпатора дона Мигела.

Стр. 24. Арройос — один из старинных кварталов Лиссабона.

Стр. 31. Кабралисты — сторонники диктатора Кабрала.

Стр. 32. Салданья Оливейра-и-Даун Жоан (1791–1876) — португальский маршал и государственный деятель, не раз за время жизни менявший свою политическую ориентацию; в 20—30-е годы — член группы «Белфаст», в 50—70-е годы — один из вождей партии возрожденцев.

Стр. 35. Алжубаррота — старинный монастырь, воздвигнутый в городе Алкобаса (провинции Лейрия) в честь победы Жоана I в битве при Алжубарроте (1385), место захоронения знатных родов.

Стр. 36. Нового Возрождения — т. е. начавшегося в 50-е годы индустриального и культурного обновления страны, объявленного в программе партии «Возрождение».

Стр. 38. …о последнем из рода Стюартов, романтическом принце Карле Эдуарде. — Карл Эдуард по прозванию Претендент (1720–1788), внук английского короля Якова II (1633–1702), свергнутого с трона и окончившего дни в изгнании во Франции.

Стр. 42. Клопшток Фридрих Готлиб (1724–1803) — немецкий поэт-сентименталист, автор религиозно-мистических произведений.

Стр. 54. Каминья — городок в провинции Виана-до-Кастело.

Стр. 58. Мальпост — от нем. mallepost — почтовая карета.

Стр. 60. Федр — римский баснописец (ок. 15 г. до н. э. — ок. 70 г. н. э.).

Стр. 61. «Tityre, tu patulae reculans» (лат.) — начало эклоги I Вергилия.

Стр. 86. Мишле Жюль (1798–1874) — французский историк романтического направления, идеализировавший мелкобуржуазный быт; его сочинения наряду с трудами Прудона пользовались особенным успехом у поколения Кейроша.

Стр. 87. Руссо Теодор (1812–1867) — французский живописец, глава барбизонской школы, изображавший преимущественно виды сельской Франции. Добиньи Шарль Франсуа (1817–1878) — французский живописец барбизонской школы, пейзажист.

Стр. 88. …варварское имя Эрменгарда… — этим германским (т. е. «варварским» с точки зрения римлян) именем, распространенным у готов, завоевавших в начале I тысячелетия романизированную Иберию, зовут героиню романа «Пресвитер Эурико».

Стр. 90. Мединасели — один из двадцати пяти грандских родов Испании.

…времена доны Изабел, когда в обществе царили остроумие и галантность… — По всей видимости, имеются в виду годы правления испанской королевы Изабеллы II, взошедшей на престол в 1833 г. и свергнутой революцией 1868 г. Двор Изабеллы II был известен своим безвкусно-развратным бытом,

Стр. 93. Клод Бернар (1813–1878) — французский физиолог, один из основоположников экспериментальной медицины. Сочинение Бернара «Введение в экспериментальную медицину» сыграло немаловажную роль в формировании теории «экспериментального романа» у Золя, пытавшегося перенести научный метод Бернара в область художественного творчества.

Шорни Шарль де, герцог (1811–1885) — французский политик, выступал и как драматург.

Стр. 94. «Альянс»… — Имеется в виду союз «историков» и «реформистов» — партийной группы, организованной в 1868 г. и так же, как и «историки», находившейся в оппозиции к партии «Возрождение». С этого момента «историки» и «реформисты» выступали фактически как одна партия, что было удостоверено официальным слиянием их в одно целое — партию прогрессистов — в 1876 г.

Сан-Бенто — здание бывшего мужского монастыря в Лиссабоне, где после установления конституционного режима заседали обе палаты португальских Кортесов, а ныне помещается Национальная ассамблея.

Стр. 99. Фос — курортное место на севере Португалии.

Стр. 102. Сенакль — кружок, объединение. Сенаклем называли свое товарищество французские поэты-романтики 20-х годов во главе с В. Гюго; по их примеру молодые португальские литераторы-интеллектуалы, в число которых входил и Кейрош, создали в Лиссабоне в 1867 г. свой Сенакль, просуществовавший до 1872 г.

Стр. 111. Саги Далекарлии — Далекарлия — одна из областей Швеции. В данном случае, по-видимому, имеются в виду народные баллады или застольные песни поэта К.-М. Бельмана (1740–1795), созданные в фольклорных традициях. Возможно также, что Кейрош просто перепутал Далекарлию и Карелию с ее богатой эпической поэзией; тогда отец Стейнброкена — финн по национальности — пел своему королю карело-финские руны.

Стр. 114. Мак-Магон Патрис (1808–1893) — маршал Франции, герцог, в 1873–1879 гг. — президент Франций.

Греви Жюль (1807–1891) — президент Франции в 1879–1887 гг. Лидер умеренных республиканцев.

…низвержению несносного Брольи и всей его клики. — Речь, по-видимому, идет о поражении консерваторов, к числу которых принадлежал монархист герцог Альбер де Бройль (Брольи; 1821–1901), на выборах в сенат в феврале 1876 г.

Стр. 117. Сейтил — старинная мелкая монета. В современном словоупотреблении «сейтилом» называется всякая незначительная денежная единица. Ср. русск. «грош».

Стр. 122. …с высокомерной дерзостью нового Бруммеля… — Джордж Бруммель (1778–1840), прославленный лондонский денди, которому посвящен очерк Барбье Д'Оревилли «О дендизме и Джордже Бруммеле» (1845), ставший настольной книгой декадентской молодежи 80-х годов, привлеченной идеей дендизма как бравирования бесполезностью своего существования.

Стр. 124. Император Максимилиан. — По-видимому, речь идет о Максимилиане I (1459–1519), главе Священной Римской империи с 1493 г.

Стр. 125. Оттон. — Под именем Оттон известно четверо германских королей и императоров, правивших с X по XIII в.

Стр. 127. …давали «Лючию»… — Имеется в виду опера Доницетти «Лючия ди Ламмермур» (1835).

Стр. 133. Чезаре Канту (1804–1895) — итальянский историк и политический деятель.

Стр. 134. Патти Аделина (1843–1919) — знаменитая итальянская певица (колоратурное сопрано).

Стр. 137 …под «Логикой» Стюрта Милля… — Стюарт Милль Джон (1806–1873) — английский философ позитивист, автор сочинения «Система логики».

Стр. 139. …времена Кратусского Приора… — Имеется в виду конец 70-х годов XVI в., когда после гибели не оставившего наследников короля дона Себастиана в битве при Алькасар-Кибир (1578) в качестве одного из претендентов на престол выступил дон Антонио, внук короля дона Мануэла Счастливого, бывший в то время приором (настоятелем монастыря) в Крато. Попытка дона Антонио захватить власть в стране оказалась безуспешной — другой внук Мануэла, испанский король Филипп II, воспользовавшись сложившейся в Португалии ситуацией, присоединил ее к своей короне.

Стр. 151. …квартале, населенном фадистами. — Фадист — завсегдатай кабаков, пропойца, гуляка.

Стр. 155. …среди тех, кто правит страной с сорок шестого года… — То есть среди либералов, поднявших в 1846 г. восстание против диктатуры Кабрала.

Стр. 157. Бог Оурики. — Метафорически: дух победы; в Оурике (старинное название Нижнего Алентежо) 25 июля 1139 г. состоялась битва между португальцами и захватившими большую часть Пиренейского полуострова маврами. Битва окончилась победой португальцев.

Стр. 164. Д'Орсэ (1801–1852) — граф, директор департамента изящных искусств при Наполеоне III.

Стр. 166. Все девушки были похожи на Эльвиру, все юноши — на Антони. — Эльвира — героиня «донжуанского» сюжета, впервые введенная в него Мольером, но особенно популярная с момента создания оперы Моцарта «Дон Жуан» (1787), где выступает как символ беззащитной женственности. Фигурирует также в поэме испанского поэта-романтика Эспронседы «Саламанкский студент» (1840). Антони — персонаж одноименной драмы А. Дюма-отца (1831).

Стр. 173. Маколей Томас Бабингтон (1800–1859) — английский историк и публицист.

Берк Эдмунд (1729–1797) — английский философ и публицист, автор памфлетов, направленных против Великой французской революции.

Стр. 182. Орден траппистов — монашеский орден, созданный в 1140 г. во Франции, устав которого отличался особой суровостью.

Стр. 183. …традиции празднеств, прославивших эпоху дона Мануэла. — Дон Мануэл Счастливый — король Португалии с 14951 по 1521 г., при дворе которого часто устраивались пышные празднества и театрализованные представления.

Стр. 184. …после победы при Мариньяно? — В 1515 г. в битве при Мариньяно французские войска разгромили армию миланского герцога.

«Африканка» — опера Д. Мейербера.

Стр. 185. Морис Блок (1816–1901) — французский экономист и политический деятель, автор многих трудов по политологии, в том числе «Народонаселении Испании и Португалии» (1861).

Стр. 189. Лорд Биконсфилд — Б. Дизраэли (1804–1881), с 1876 г. лорд Биконсфилд — английский писатель и политический деятель.

Стр. 190. «Роял Мейл» — английская пароходная компания.

Стр. 207. …окнами в стиле мануэлино… — Стиль мануэлино сложился в португальском искусстве в первой четверти XVI в. Отличается пышностью и орнаментальностью, причем в орнаментах часто используются в качестве элементов экзотические плоды и растения.

Стр. 270. Монтаньяр — представитель революционно-демократического крыла Конвента в период Великой французской революции.

Стр. 324. Труссо Анри (1801–1867) — французский клиницист.

Стр. 334. «Rappel» — левобуржуазная газета, основанная в 1869 г. сыновьями Гюго и его политическими единомышленниками. С небольшими перерывами просуществовала до 1928 г.

Стр. 353. …легендарый инфант дон Энрике… — Генрих Мореплаватель (1394–1440), сын короля Жоана I, организатор морских экспедиций к северо-западным берегам Африки, создатель португальского флота.

Стр. 359. Жюль Симон — Франсуа-Жюль Симон-Сюис (1814–1896), французский политический деятель, автор публицистических и философских сочинений.

Стр. 389. Свадьба в Кане Галилейской. — Свадьба, на которой Иисус Христос, согласно легенде, совершил одно из своих чудес, обратив воду в вино (От Иоанна, гл. 2).

Лагартихо — прозвище знаменитого тореро Рафаэля Молино (1840–1900).

Стр. 446. Сражение при Сен-Прива. — В битве при Сен-Прива 18 августа 1870 г. немецкие войска под командованием генерала Мольтке-старшего отбросили французскую армию маршала Базена к Мецу, где она была блокирована и в конце октября капитулировала.

Стр. 484. Дон Луис де Браганса — португальский король с 1861 по 1889 г.

Стр. 492. Гладстон Уильям Юарт (1809–1898) — премьер-министр Великобритании в 70—90-х годах XIX в.

Стр. 501. Питт. — По-видимому, имеется в виду Питт Уильям-младший (1759–1806) — премьер-министр Великобритании в 1783–1801 и 1804–1806 гг.

Фокс Чарльз Джеймс (1749–1806) — английский политический деятель.

Стр. 529. Ренан Эрнест (1823–1892) — французский писатель и историк религии, автор знаменитого сочинения «Происхождение христианства» и книги «Жизнь Иисуса», из которой Кейрош черпал факты для написания незаконченной повести «Смерть Иисуса» и «Реликвии».

Литтре Эмиль (1801–1881) — ученый-языковед, автор толкового «Словаря французского языка», который, с точки зрения церкви, изобиловал сомнительными определениями и формулировками, включал ряд «низких» понятий.

Стр. 535. Деказ — Шарль Аманье Деказ (1819–1886), французский политик и дипломат, бывший посланником в Мадриде, Лиссабоне, Лондоне, затем — министром иностранных дел.

Стр. 580. Карлистская война. — Имеется в виду так называемая вторая Карлистская война, которую вел в 1872–1876 гг. претендент на испанский престол дон Карлос Младший.

notes

Примечания

1

Здесь: званые вечера (фр.).

2

Халате (фр.).

3

Прехорошенькая женщина (фр.).

4

Здорово!.. А? Шикарно… (искаж. фр.)

5

Рукопожатьем (англ.).

6

Высокий двухколесный экипаж с поперечными сиденьями и местом для собак под задним сиденьем (англ.).

7

«Титир, ты лежа в тени…» (лат.).

8

Здесь: успехе (лат.).

9

Вот и все (фр.).

10

В ударе (фр.).

11

«Шато-Mарго» — сорт бордоского вина (фр.).

12

О, Серпентайн!

О, Кэролайн!

О! (англ.)

13

Свежий, журчанье (искаж. швед.).

14

Свежий, бледный, молния, журчанье (искаж. швед.).

15

Длинное свободное пальто (англ.).

16

Здесь: слегка увядшая (фр.).

17

О, дай себя любить! О, жизнь в одной любви! (фр.).

18

Жемчужно-серого цвета (фр.).

19

«О паразитарном происхождении малярии» (фр.).

20

Чепуха (фр.).

21

Хандру (англ.).

22

Пледом (фр.).

23

Цепочки (фр.).

24

Безделушек (фр.).

25

Я — Мефистофель…

Я — Мефистофель… (фр.).

26

Едва соблазнив ее (фр.).

27

Фаршированные томаты по-коэновски (фр.).

28

Красивый (англ.).

29

Благородный (англ.).

30

Весьма шикарная особа (фр.).

31

Акцента (фр.).

32

Рыба по-нормандски (фр.).

33

Цыпленок с шампиньонами (фр.).

34

Зеленый горошек по-коэновски (фр.).

35

Столь прекрасные! О! Столь восхитительные! (англ.).

36

Полусвете (фр.).

37

Пресыщенный (фр.).

38

Превосходного джентльмена (англ.).

39

До глубины сердца (фр.).

40

Это было скучно, но… (фр.).

41

Это очень серьезно (фр.).

42

Чрезвычайно серьезно (фр.).

43

Неразбериха (фр.).

44

Возьмите, к примеру, Францию… Во-первых, Гамбетта. Я не хочу ничего сказать, он весьма сильная личность, исключительно сильная… Но… Вот! Весьма серьезно… (фр.).

45

Послушайте, я вам кое-что скажу, но между нами… (фр.).

46

Саржевое платье (фр.).

47

Он — сильный человек… Да, могу вас уверить, он исключительно сильный человек… Но вот… Чего он добивается? (фр.).

48

О да, Биконсфилд сильный человек… Вы читали его речь на приеме у лорд-мэра? Поразительно, мой милый, поразительно!.. Но вот… Чего он добивается? (фр.).

49

С удовольствием, дорогой, с удовольствием… (фр.).

50

Куртка (фр.).

51

Своеобразие (фр.).

52

Давно мы с тобой не видались! Но знаешь, я тебя вспоминал! Черт побери, ты здорово похорошела! (исп.).

53

Очень дурном настроении… Но Силвейра жестоко ее оскорбил… (исп.)

54

Бриджах (англ.).

55

До свидания! (фр.)

56

Добрый день (фр.).

57

Ребенок был лучше? (искаж. фр.)

58

Своей ответственности и что он так огорчен (фр.).

59

Да, я доктор (англ.).

60

Завтрак (англ.).

61

О нет, сэр! (англ.).

62

О да, сэр! (англ.).

63

О, благодарю вас, сэр! (англ.).

64

Пришелся ли им по вкусу (фр.).

65

Вперед, моряки,

Ветер крепчает… (ит.)

66

Прощай! (англ.)

67

Без разбора, прав я или не прав (фр.).

68

Печеночный паштет (фр.).

69

Печенка (фр.).

70

Непромокаемый плащ (англ.).

71

Тушеная кислая капуста с копченостями (фр.).

72

«Бледная звезда» (англ.).

73

Загнанная лошадь (англ.).

74

Мгла (англ.).

75

Крикет (англ.).

76

Футбол (англ.).

77

Бег (а) (англ.).

78

Экипаж четверкой (англ.).

79

Почтовая карета (англ.).

80

Это было прелестно, это было очень красиво (фр.).

81

Находил это восхитительным (фр.).

82

Ах, как вы прекрасны, графиня!.. Какой чудесный туалет, не правда ли, Майа?.. Так мы делаем ставку? (фр).

83

Ах, я не знаю, я ничего не понимаю в лошадях… Прежде всего, когда ставят… (фр.).

84

— О боже, мне попалась эта кляча Миньотка!

— Я покупаю ее у вас, мадам! (фр.)

85

— Ах! Я проиграла… У меня пустой билет! (фр.)

86

Ах, вы проиграли, вы проиграли! Ваш Владимир — старая извозчичья кляча! (фр.)

87

Ах, вы шутите! (фр.)

88

— Месье Майа, десять тостанов.

— Превосходно, мадам. (фр).

89

Принято, месье! (фр.)

90

— Ах, месье, берегитесь… Вы знаете пословицу: кто счастлив в игре…

— Увы, мадам! (фр.).

91

Очень приятным (фр.).

92

О! Спасибо, сэр! (англ.).

93

Все в порядке (англ.).

94

Как белая гвоздика, расцвеченная черным… (фр.).

95

О да, я очень довольна! (англ.).

96

«Призыв» (фр.).

97

Это я, Ниниш! Это я, дружок… Ну, Ниниш… (фр.).

98

Ветчиной со шпинатом (фр.).

99

Остроумии (фр.).

100

Я люблю, ты любишь (фр.).

101

Желе (фр.).

102

Здесь: любовная связь (фр.).

103

Пошлая (искаж. исп.).

104

Скверная собака! Ужасная собака! (англ.).

105

Хлыщ (фр.).

106

Иностранец, живущий на широкую ногу (фp.).

107

Прекрасного острова (ит.).

108

Немного поболтать (фр.).

109

На основании доводов разума (фр.).

110

Вы здесь? (фр.).

111

«Замок Розы»? (фр.).

112

Она меня любит, любит мало, любит очень… (фр.).

113

Акробатка-наездница (фр.)

114

Я хочу, чтобы ты любил меня очень, очень и долго… (фр.).

115

Доброе утро, сэр (англ.).

116

О да, сэр (англ.).

117

Здесь: всему есть мера (лат.).

118

Хорошо, хорошо (англ.).

119

Смородинный сок (фр.).

120

Не ворошите праха… (лат.).

121

Говорите же, Мелани, говорите! (фр.).

122

Я не знаю, сударь, я не знаю… (фр.)

123

Дружок (фр.).

124

Я не знаю, не знаю… Но она так любит вас… (фр.).

125

«Печальное сердце» (фр.).

126

Графиней (фр.).

127

Ее милейшую матушку (фр.).

128

Свет ничего хорошего вам не сулит, мое дитя! (фр.).

129

Дитя (фр.).

130

Чтобы забыться (фр.).

131

Жилище (англ.).

132

Доме (англ.).

133

Сокровище (фр.).

134

Здесь: налицо (фр.).

135

За работой (фр.).

136

Прощайте (исп.).

137

Да благословит вас бог, дон Жуанчик! (исп.).

138

Грацией (исп.).

139

Однако вы выглядите еще крепче!.. А что, Афонсо да Майа все еще у себя в поместье? Неужели мы так его и не увидим нынче зимой? (фр.).

140

Вы читали? О да, в «Газете» были ко мне весьма любезны, весьма любезны… (фр.).

141

Но все равно это было очаровательно, очаровательно!.. (фр.).

142

Правда, они допустили маленькую ошибку… Написали, что я прибыл из Саутгемптона на судне компании «Ройял Мейл»… Однако это было не так, нет! В Бордо я сел на пароход, принадлежащий частной компании. Я думал написать господину Пинто, редактору «Газеты», — он славный молодой человек… Но по размышлении я сказал себе: «Бог мой! Еще подумают, что я хочу преподать «Газете» урок точности; это слишком серьезно… И вот из осторожности я промолчал… И все же это ошибка: в Бордо я сел на другой пароход» (фр.).

143

Ссудный банк (фр.).

144

Разумеется… Это очень серьезно… Чрезвычайно серьезно… (фр.).

145

Светловолоса и бледна,

В глубоких водах спит она… (фр.).

146

— Месье Кантаньеде, который сегодня дежурит во дворце, заверял меня, однако, что королева будет… Ведь это все под ее покровительством, не правда ли: и музыка, и стихи?.. Я потому и пришел. Весьма досадно… Надеюсь, Афонсо да Майа в добром здравии?

— Благодарю… (фр.).

147

Проклятый Гимаран, доколе он будет нам досаждать? Давно пора дать ему пинка в зад! (фр.).

148

Ах, это ты, куманек! — Да, куманек, это я! (исп.).

149

Добрый вечер, друг мой.

150

Столь великому дару (лат.).

151

Молитвы (ит.).

152

Горе сердца — выше сердца (лат.).

153

Довольно, мой друг, вы мне надоели вашими сказками о том свете! (фр.)

154

За любовь (ит.).

155

Здесь: ладно (фр.).

156

Г-н аббат Таллу, коадъютор церкви святого Роха (фр.).

157

Весьма разгоряченная (исп.).

158

Сеньор судья,

Не ловите воров… (исп.).

159

Некто (лат.).

160

Однако, однако… В своем роде, в высоком стиле, в демосфеновском стиле, он весьма силен… О, чрезвычайно силен! (фр.).

161

Благородный (фр.).

162

Камень (исп.).

163

Могила (исп.).

164

Спокойной ночи, сэр (англ.).

165

— Спокойной ночи, сэр.

— Спокойной ночи, мисс Сара… (англ.).

166

— Спасибо, месье, прощайте.

— Прощайте, Мелани! (фр.).

167

Строжайшей нравственности (фр.).

168

Нечто (лат.).

169

«Скачки» (англ.).

170

«Чертова Дюжина» (фр.).

171

А, он весьма силен, чрезвычайно силен! (фр.).

172

Это очень серьезно, чрезвычайно серьезно! (фр.).

173

Спальный вагон (англ.).

174

«Розовые кусты» (фр.).

175

Замка (фр.).

176

Сельский дворянин (фр.).

177

В настоящих комментариях поясняются имена и реалии, не вошедшие в комментарии к 1 тому. Стр. 8. …времена дона ЖоанаV. — Время правления короля Жоана V охватывает 1706–1750 гг

Table of Contents

СЕМЕЙСТВО МАЙА

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

КОММЕНТАРИИ[177]

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

67

68

69

70

71

72

73

74

75

76

77

78

79

80

81

82

83

84

85

86

87

88

89

90

91

92

93

94

95

96

97

98

99

100

101

102

103

104

105

106

107

108

109

110

111

112

113

114

115

116

117

118

119

120

121

122

123

124

125

126

127

128

129

130

131

132

133

134

135

136

137

138

139

140

141

142

143

144

145

146

147

148

149

150

151

152

153

154

155

156

157

158

159

160

161

162

163

164

165

166

167

168

169

170

171

172

173

174

175

176

177