- Росс Макдональд

- Часть первая

- Глава 1

- Глава 2

- Глава 3

- Часть вторая

- Глава 4

- Глава 5

- Часть третья

- Глава 6

- Глава 7

- Глава 8

- Глава 9

- Глава 10

- Часть четвертая

- Глава 11

- Глава 12

- Глава 13

- Глава 14

Росс Макдональд

Беда преследует меня

Часть первая

Остров Оаху

Глава 1

В феврале 1945 года Гонолулу представлял собой этакий гибрид Лос-Анджелеса в миниатюре и довоенного Шанхая, который потрясало окончание карнавала по поводу сельской ярмарки. Улицы допоздна переполняли мужчины в униформах всех цветов — белого, серого, темного, защитного. Они искали местечко, где могли бы почувствовать себя как дома, и не находили.

Мы ехали через город в джипе Эрика со стороны Перл-Харбора, мимо протянувшихся на целые мили магазинчиков подарков и забавных вещиц, баров и закусочных, турецких бань, фотоателье, заведений для любителей секса. "Сфотографируйтесь с гавайской девочкой"; "Центральный распределитель алкогольных напитков"; "Настоящие американские хот-доги; "Танцуйте у нас"; "За семью вуалями" — всего пять центов", — кричали вывески.

Все это я видел и раньше, здесь ничего не изменилось. Только год моего пребывания на фронтовых позициях сделал все это более привлекательным и городским. Но все же этому городу было далеко до Детройта.

— Где же выпивка, о которой ты говорил? — спросил я Эрика.

Движение перед нами временно застопорилось, автобус остановился у военно-морской пристани, чтобы посадить моряков. Эрик сердито насупился за рулем. Светловолосый мужчина лет тридцати, поджарый, с резвыми мальчишескими жестами подростка. С тех пор как я видел его в последний раз, его воротничок украсился двойными посеребренными полосками полного лейтенанта. Я заметил также, когда впервые столкнулся с ним в тот вечер в административном здании, что по выражению его глаз пока что нельзя определить, циник он или благоразумный человек.

Наконец автобус тронулся, выравниваясь, как полено в завале дров, и наш джип поплыл в середине возобновившегося потока движения.

— Ну, так как насчет выпивки, которую ты обещал?

— Попридержи коней, — отозвался Эрик. — Ты кто — отпетый алкаш, что ли?

— Я не принял ни грамма с тех пор, как отчалил с Гуама. А до того не прикасался к этому зелью целых три месяца. Похож я после этого на алкаша?

— Не очень. Но не беспокойся, этого добра найдется для тебя вдоволь.

— Разве не в шесть часов закрывается бар в "Гонолулу-Хауз"?

— Теоретически закрывается. Но мы все запаслись бутылками. Если выпивон прекратится в шесть, то на кой шут нам сдалась корабельная вечеринка?

"Гонолулу-Хауз" представлял собой пришедший в упадок большой особняк в восточной части города. Его построил в конце девятнадцатого столетия между горами и морем богатый плантатор в надежде на то, что его наследники будут жить в нем из поколения в поколение. Когда же он умер, то его сыновья и дочери перебрались на материк, и постепенно особняк превратился в клуб с неопределенным членским составом.

Трехэтажное сборное строение со всех сторон окружали широкие веранды. Когда мы подъехали к дому, то цветники, обрамлявшие его, уже укутывала дымка ранних сумерек.

Мы запарковали джип в глубине двора и направились в бар, располагавшийся в полуподвале. В узком помещении с кирпичными стенами протянулись до середины его длины два стола, уставленные бутылками виски. Мы нашли пару незанятых стульев, и я сел на один из них, а Эрик отправился в бар за льдом. Но не дойдя до цели, он присоединился к группе, стоявшей у двери. Там были невысокая смуглая девушка с вьющимися черными волосами, морской офицер с каштановыми усами и с бородой немного посветлее, чем у знаменитого священника Вэндайка, грузный мужчина со значком военного корреспондента на груди и блондинка, стоявшая лицом ко мне, довольно высокая — пяти футов семи дюймов. Едва увидев ее, я почувствовал, будто зал завертелся вокруг нее, как блестящее колесо.

Эрик склонился над смуглой девушкой и не проявлял никакого намерения оторваться от нее. Я встал, подошел к группе, и Эрик представил меня. Бородач оказался доктором Саво, хирургом с эсминца Эрика. Брюнетка с энергичным дерзким лицом — Сью Шолто. Военного корреспондента звали Джин Хэлфорд. Его тяжелые челюсти и наполовину облысевшая голова потемнели от загара так сильно, как это может случиться только в тропиках.

— Ты слышал о мистере Хэлфорде, — пояснил Эрик. — Он пишет для двух журналов и девяноста семи газет, не так ли, Джин?

Я о нем ничего не слышал, но любезно соврал, что конечно же слышал.

— Сэм когда-то тоже занимался журналистикой в Детройте.

— В самом деле? — воскликнул Хэлфорд. Мне не понравились несколько покровительственные нотки в его голосе, а также то, что его левое плечо прислонилось к правому плечу блондинки, наподобие знака "занято".

Ее звали Мэри Томпсон. Их плечи разомкнулись, когда она изменила позу, чтобы подать мне руку. Когда она улыбнулась, ее глаза, прежде голубые, стали казаться аквамариновыми.

— Рада познакомиться с вами, мистер Дрейк.

Высокая блондинка, но не того типа, как те женщины, которые питаются кукурузой. У нее была стройная и подтянутая фигура, настолько складная, что девушка не казалась крупной. На лице отражалось загадочное сочетание того, что мне нравилось, и того, что я не понимал. Я гадал, как мне отнестись к этому. Мужчина, подобный Хэлфорду, обласканный вниманием миллиона читателей, хотя ему за сорок и он начал лысеть, обладает обаянием. Джин Хэлфорд посматривал на нее так, как будто знал об этом.

Пока я подыскивал возможность начать игру, он ее закончил.

— Пойдем на улицу и купим гирлянды, — предложил он ей. — На углу их продает пожилая женщина.

Когда они уходили, Мэри Томпсон взглянула на меня с улыбкой, как бы желая сказать, что попозже мы еще увидимся. Я набрал немного льда в баре и вернулся к столу, на котором стояли бутылки. Затем изобразил небольшую холостяцкую церемонию, смешав напитки и выпив коктейль двойной крепости. Я сконцентрировал внимание на приятном чистом вкусе виски с содовой, на ощущении льда возле зубов, на холодном влажном стакане, зажатом в моих пальцах. Затем почувствовал легкую теплоту в желудке, которая, нарастая, разливалась по всему телу, как расходится щепотка синьки в плошке воды. Наконец она достигла головы, смягчив и окрасив в розовые тона окружающее.

Первые моменты опьянения нежны, обманчивы и безмятежны, как первые мгновения любви. Мне понравилась суматоха в ярко освещенном зале, веселый пьяный смех, сладкое позвякивание льда в бокалах, гул разговоров о делах и женской болтовни, рассуждений о войне и о любви. Но больше всего понравилось то, что зал не раскачивался из стороны в сторону, взад и вперед или по диагонали. Он оказался самым приятным залом на твердом основании, в который я попал после долгого отсутствия.

— Ну, как дела, Сэм? — Эрик сел рядом со мной и налил себе стопку.

— Я вот сейчас думал о том, что мне нравится этот зал и все, кто в нем находятся. Даже помощники капитанов. А где твоя подружка?

— Поднялась наверх причесаться. Но она не моя девушка.

— Я не собираюсь рассказывать об этом Хелен. Ты нравишься этой девушке.

— Знаю, — отозвался он. На его лице отражалось весьма неприятное сочетание тщеславия и стыда. Тщеславия, потому что красивая девушка полюбила его. Стыда, потому что у него была жена в Мичигане и ему следовало бы вести себя иначе. — Если ты когда-нибудь расскажешь об этом Хелен, то поступишь очень скверно.

— Зачем мне это делать?

— Да и рассказывать-то не о чем. — Он неловко пожал плечами, а его светлое открытое лицо вспыхнуло. — Даже чудно, что ты уже через неделю или две увидишь Хелен. Я не видел ее уже два года.

— Я непременно повидаюсь с ней, когда вернусь домой. Не хочешь ли передать ей что-нибудь?

— Черт, скажи ей, что я здоров. И, конечно, что люблю ее. Подтверди, что мы не подвергаемся никакой опасности, когда действуем здесь. Она мне совершенно не верит, когда я пишу ей об этом в письмах.

Он выпил свою стопку, по-моему, чересчур быстро. Я налил ему снова и наполнил свой бокал.

— Ну, они опять принялись за свое, — заметил Эрик. — Постоянно рассуждают о войне.

Младший лейтенант с крылышками в петлицах, который сидел за столом напротив нас, рассказывал потускневшей блондинке, как чувствуешь себя, когда летишь среди рвущихся зенитных снарядов на высоте пятисот футов. Он объяснял, что это не так страшно, потому что осознаешь все по-настоящему только потом. Но что действительно ужасно — это посадка на авианосец ночью...

— Это у всех на уме, — заметил я.

— Но нам нельзя говорить об этом. — Однажды Эрик побывал в Вашингтоне на недельных курсах по вопросам безопасности, что не прошло для него бесследно. — Когда операция прошла, это еще туда-сюда, но когда они начинают рассуждать по поводу предстоящей большой операции...

— А сам-то ты как поступаешь?

— Ну, я этого не делаю. — Он покраснел. — Если бы я был шпионом наших врагов и находился бы здесь...

— Тогда бы ты не родился в Толедо и у тебя были бы раскосые глаза, а люди с презрением показывали бы на тебя пальцем.

— Не надо обманывать себя. Япошки готовы раскошелиться, и в то же время есть много кавказцев, для которых деньги — все.

— Скажем, ты был бы шпионом и тебе удалось пробраться на офицерскую вечеринку и собрать какую-то информацию. Можно тайком торжествовать по этому поводу, но не знаю, что ты стал бы делать с этой информацией. Каналы утечки плотно перекрыты еще седьмого декабря, уже довольно давно.

По лестнице спустилась Сью Шолто и направилась через зал к нам. Движения ее маленькой отточенной фигурки походили на птичьи. У меня создалось впечатление, что она возвратилась к Эрику, как сокол возвращается на руку охотника. Мы встали, и она села между Эриком и мной. Он налил ей стопку и опять наполнил свой бокал. Ее блестящие черные глаза следили за движениями его рук, но казалось, он этого не замечал.

Он пригубил из своего бокала и сказал:

— Может быть, их и перекрыли. Но могу держать пари, что ловкий оперативник сумеет сделать свое дело.

— О чем это ты, Эрик? Ты выглядишь глупо, когда принимаешь такой торжественный вид.

— Сэм считает, что вражескому агенту невозможно получить информацию на этих островах. А что ты об этом думаешь? Ты ведь работаешь на радиостанции.

— Странно, что девушке вы задаете такие вопросы. Я никогда об этом не думала. В рассказах о шпионах всегда упоминаются тайные передатчики, спрятанные в горах, правда?

— Это исключается, — заметил я. — У нас теперь есть такие пеленгаторы, которые накроют незаконный передатчик через два часа после его выхода в эфир. А ближайшие японские острова очень далеко отсюда. Нужна большая мощность, чтобы сигнал дошел туда.

— Да нет надобности достигать ближайшего японского острова, — возразил Эрик. — В окружающих водах снуют японские подлодки. Они могут всплывать по ночам, принимать слабый сигнал и перегонять его в Токио.

— Но мы услышим обе передачи, — сказал я. — И, понятно, покончим с этим. Здесь живет много япошек, и, несомненно, некоторые из них втайне верны своей родине. Но я все же не могу представить, что они могут сделать в этих условиях.

— Сделать в каких условиях? — раздался глубокий бас позади меня. Голос принадлежал Джину Хэлфорду. Он вернулся с Мэри Томпсон, купив ей две желтые гирлянды.

Мы с Эриком опять поднялись, и они сели рядом с нами. Мэри села между мной и Хэлфордом. Желтая гирлянда придала ее глазам яркую голубизну васильков. Ее волосы блестели и благоухали, от полотняного костюма пахло свежестью.

Взгляд черных глаз Сью Шолто ушел в себя, точно девушка разглядывала что-то скрывающееся за закрытыми занавесками ее сознания.

— Мы говорили о том, сможет ли враг передать секретную информацию с этих островов. — Она выговорила это с кажущимся трудом.

— Думаю, для этого можно отправить письмо в нейтральную страну, — высказала предположение Мэри. — Конечно, пользуясь шифром. Вы знаете, как это делается: "Дядя Гарри простудился", что означает: "У американцев в Перл-Харборе появился новый линкор".

— Это все устарело, — заметил я. — Не забывайте, у нас довольно эффективная цензура.

Эрик задумчиво произнес:

— Интересно, сможет ли небольшая лодка подплыть к японской подлодке?

— Исключается, — отрезал я. — Вы лучше меня знаете, какие здесь установлены ограничения на прогулки на лодках.

Мутноватые зеленые глаза Хэлфорда внимательно наблюдали за нами. Он опустил свои толстые ладони на стол со шлепком, звук которого дернул мои нервы. У него было выражение человека, умеющего взять ситуацию в руки, а потом вернуть ее первоначальным владельцам в качестве личного подарка.

— Не ведем ли мы себя несколько неосторожно? — произнес он напористо. — Тем более что в Перл-Харборе подмечена утечка информации.

— Наблюдается утечка? — по-дурацки переспросил я.

— Мужики, вы служите в военно-морском флоте. Я думал, что вы знаете об этом. Сотрудники службы общественных связей и цензуры без устали вдалбливают нам, корреспондентам: гражданские лица не должны знать то, что известно на военно-морском флоте. Я никогда и не считал, что дело может обстоять иначе.

— Откуда у вас такая информация? — спросил я.

— У меня есть свои источники. Я знаю многое такое, о чем не могу напечатать. Ради Бога, не распускайте языки насчет того, что я вам сказал.

— Мой-то язык на привязи. А вот ваш язычок не очень-то контролируется.

Он вспыхнул, загар скрыл волну краски, которая поднялась от шеи к челюстям и припухшим скулам, но лицо заметно потемнело, контрастируя с желтой гирляндой. Я принялся размышлять, не придется ли мне съездить ему по морде. Год на передовых позициях обостряет бойцовские инстинкты и пробуждает желание врезать тому, кто не нравится. Но Хэлфорд ограничился словами:

— Думаю, я не первый проявил неосторожность.

— Черт, какая неосторожность! — воскликнул Эрик. — Мы рассуждали предположительно.

— Может быть, мы и продолжим этот разговор в условном виде, — произнесла Сью тоном маленькой девочки. — Когда мы говорили об этом условно, в воздухе не было такой напряженности.

— Давайте будем считать это сплетней, — предложил я. — Вполне может случиться, что мистер Хэлфорд не знает, о чем он говорит.

Хэлфорд метнул в меня недоброжелательный взгляд. Но если бы он ввязался в спор, то ему пришлось бы признать, что он допустил основательный промах. Он благоразумно предпочел не спорить.

— Здесь становится очень многолюдно, — весело пропела Мэри. — Наверху уже подают ужин. Я умираю с голоду.

Мы решили поужинать. Я прихватил с собой одну из бутылок, которую мы уже опорожнили на две трети. Возле ступенек на втором этаже стоял администратор в пыльном смокинге, как охранник в униформе. На его желтоватом лице застыла заученная приветливая улыбка.

— Пожалуйста, не несите бутылку так открыто, сэр, — посоветовал он мне. — Уже седьмой час, и нам бы не хотелось неприятностей.

— Ладно, мы ее во что-нибудь закутаем.

— Дайте ее мне, — сказала Мэри и положила бутылку в свою большую соломенную сумку. Сью взяла бутылку Эрика.

Мы облюбовали пустой столик на веранде с противоположной от улицы стороны. Море оттуда еле виднелось. Пока я смотрел в сторону моря, ночь быстро скатилась с гор и поглотила густые серые сумерки.

Блондинка стояла рядом со мной. Я спросил ее резко:

— Вы с Хэлфордом? Если да, то я слиняю.

— Нет, я не с ним. Я его едва знаю. — Она мягко притронулась к моей руке. — Не линяйте.

Хэлфорд и Эрик стали в очередь возле буфетной стойки, я направился вслед за ними. Но не успел Хэлфорд дойти до стойки, как его перехватила миссис Мерривелл, тем самым оказав мне услугу. Она была дамой неопределенного возраста, хотя догадаться о нем было можно. Ее волосы, уложенные тугими завитушками, скрывали морщинки на лбу. Но ничто не могло скрыть двух резких бороздок, которые протянулись от бесцветного носа к ярко накрашенным губам. Карие глаза назойливо бегали по сторонам. Природную резкость голоса немного смягчал южнокаролинский акцент.

— Джин Хэлфорд? — Она изобразила приятное удивление. — Я вас разыскиваю весь вечер.

Она выжидательно посмотрела на Эрика и на меня, и Хэлфорд представил нас. Она в восторге, заверила нас Мерривелл, для нее очень интересно познакомиться со всеми нами. Мы все выстроились в очередь возле буфета, где обслуживали стюарды кают-компании с эсминца Эрика. Миссис Мерривелл сказала, что она, может быть, возьмет крохотную порцию куриного салата и, возможно, маленький бутербродик.

На лице Хэлфорда отразилось выражение иронического протеста, но он недостаточно напился, чтобы отделаться от нее. Вчетвером мы вернулись к столу на веранде. Я принес тарелку для Мэри и сел рядом с ней. Мы выпили по стопке, которые Эрик налил под столом.

— За старых друзей, — провозгласил он. — Как тебе нравится наша вечеринка?

Эрику явно казалось, что вечеринка удалась. Его светло-голубые глаза влажно поблескивали. Он сидел, повернувшись к Сью Шолто так, что их колени должны были под столом соприкасаться.

— Мне очень нравится, — ответил я и посмотрел на Мэри.

Хэлфорд изобразил признательную улыбку из своих запасов, до которых миссис Мерривелл еще не дотрагивалась.

— Думаю, это очень мило, просто очень мило, — лепетала миссис Мерривелл. — Все вы — красивые молодые люди в форме. И официанты в белых пиджаках. Вы знаете, мне это напоминает мой старый клуб тех дней, когда еще не умер мой дорогой муж... Но мне не следует говорить об этом. Мне не надо даже думать об этом.

Она опустила глаза, посмотрела на бокал и сделала из него большой глоток.

— Это похоже на старые времена на Юге, правда? — Эрик слегка подался вперед, лицо его было серьезно. — Я часто спрашиваю себя, действительно ли это хорошо.

— Что действительно хорошо? — пропищала Сью своим детским голоском. — Что хорошо?

— Я сомневаюсь в правильности политики поручать неграм исключительно физическую работу. В этом квартале мне выпало быть комендантом в нашей бестолковой офицерской кают-компании, и в мои обязанности входит наблюдение за стюардами. Я часто думаю, что в моральном отношении они стояли бы выше и больше бы приносили пользы общему делу, если бы не чувствовали себя чертовски зажатыми.

— Я согласна с вами! — прокричала миссис Мерривелл. — Я целиком с вами согласна! Каждый должен получить равные возможности, даже черномазые. Понятно, что они не достигнут такого же положения в жизни, как белые. Но я скажу вам: предоставьте всем равные возможности, если, конечно, они этого заслуживают.

— Разве черный человек не заслуживает того же, что имеет англосаксонец? — тихо спросила Сью. В ее глазах сверкнули враждебные презрительные искорки, но миссис Мерривелл их не заметила.

— Вы знаете, иногда я склонна с вами согласиться. Есть что-то ужасно неприятное в их черной коже. И как этот верзила-самец посмотрел на меня, когда накладывал салат! Меня всю просто передернуло.

— Гектор Лэнд? — догадался Эрик. — Громила с перебитым носом?

— Да, он самый. Эти радикалы в Вашингтоне распинаются о социальной справедливости, и все это правильно и хорошо, но я не выношу сидеть за одним столом с черномазым. Чувствую себя замаранной.

— Но вы не отказываетесь есть пищу, которую они приготовили, — вставила Сью. — Наоборот, вам нравится такое положение вещей.

— Не знаю, о чем вы говорите.

— Я — еврейка, — сказала Сью. Ее глаза напоминали черные угольки. Голос звучал напряженно. Она была совершенно пьяна. — Поэтому у меня есть некоторое представление о том, что значит чувствовать себя негром. Если в других отношениях они равны, то я предпочитаю белым негров. Особенно если это не перевоспитанные белые с Юга.

— Прекрасно! — отрезала миссис Мерривелл. Слово с шипением вырвалось из ее рта. Она встала, держа в одной руке недоеденное блюдо, а в другой — бокал. — Вы сказали, что хотите поговорить со мной наедине, Джин. Пойдемте?

Хэлфорд неохотно поднялся, невнятно извинился и вошел во внутреннее помещение дома вслед за рассерженно постукивающей каблучками дамой.

— Этого оскорбления она никогда не простит, — сказал я Мэри. — Кто она такая?

— Секретарша у одного из начальников в Хикеме. Возможно, она один из источников Хэлфорда.

Худое лицо Эрика застыло, готовое выразить возмущение или отчаяние.

— Тебе не стоило так говорить, — обратился он к Сью. — Она растрезвонит всем в городе, что ты — поклонница негров.

— Мне наплевать, — отозвалась она высоким звонким голосом. — Может быть, так оно и есть.

Его лицо покраснело и пошло пятнами.

— Прости. Очень любопытно.

— Не пытайся унизить меня, воздействовать на мои чувства. Разве ты всегда держался только за белых госпожей? Пожалуйста, расскажите нам о своих любовных похождениях, джентльмены.

Она настолько опьянела, что Эрик решил не принимать ее всерьез.

— Ты взвинчена, моя девочка. Тебе не следует больше пить. Нельзя ли, ради Христа, поговорить о чем-нибудь отвлеченном и не переходить на личности?

— Мы разговаривали о любви, — подсказал я. — Нет ничего более отвлеченного, чем любовь. У всех она бывает, проявляется теми же симптомами, и все одинаково реагируют на эти симптомы.

— Ерунда, — отпарировала Мэри. — Любовь — это исключительно индивидуальное искусство. Очень многие вообще не способны ее испытать. По тому, что вы сказали, я могу заподозрить, будто вы — один из них.

— Из того, что вы сказали, следует, будто вас нет среди них.

В танцевальном зале заиграл оркестр. Сью заявила Эрику, что она хочет потанцевать. Они направились вместе неуверенной походкой, как будто знали друг друга очень хорошо. Она прижималась к его руке. Когда они вошли в дверь и оказались в пятне яркого света, он посмотрел на нее с озабоченной нежностью, которая отразилась даже в развороте плеч.

— Сью и Эрик — давние друзья, правда? — спросил я.

— Думаю, они дружат уже с год. Он отыскивает ее всегда, когда оказывается в порту. Она полюбила его.

— Странно, что он даже не упомянул о ней до приезда сюда.

— Нет, это не странно. Их отношения развиваются не очень складно. Эрик ведь женат?

— Да, я знаком с его женой. Она по нему сходит с ума. Думаю, он загнал себя в угол.

— Жалеть надо Сью. — Ее взгляд скользнул по моему лицу. — Вы женаты?

— Нет. Поэтому потанцевать со мной будет совершенно безопасно.

Оркестр был наспех собран из шести случайных музыкантов, но она танцевала так хорошо, что я почувствовал себя легко и свободно. Ее высокие каблуки почти уравняли нас, и я получил возможность изучить ее лицо. Это было лицо точно с картины Леонардо да Винчи, с крупными алыми губами и чувственным носом, высокими скулами и непостоянным цветом глаз, который менялся в зависимости от настроения, придавая их выражению удивительную глубину. У нее было шикарное тело, упругое, как китовый ус, а ноги — само совершенство. После двух танцев она сказала:

— Мне скоро надо уходить.

— Почему?

— В четверть десятого выхожу в эфир.

— Скажите, вы не та девушка, которая объявляет музыкальные номера на радио?

— Мы чередуемся с Сью. Вы нас слышали?

— Слышал последние несколько вечеров, когда мы входили в порт. Неудивительно, что у меня появилось чувство, будто знал вас раньше.

— Не пускайтесь в отвлеченные рассуждения. Я хотела бы знать, что вы думаете о наших программах.

— Мне они нравятся. Нравится также ваш голос. Странно, что я его не узнал.

— По радио голоса всегда звучат несколько иначе.

Опять заиграла музыка, и мы начали очередной танец. Я не видел Сью и Эрика в толпе танцующих.

— Никакой критики? — спросила Мэри.

— Да нет. Ну, маловато Эллингтона. Его не хватает на всех станциях. Слишком часто даете "Не держите меня в ограде". Я восхищаюсь как Кросби, так и Колем Портером, но я мог бы придумать и лучшее сочетание их талантов.

— Знаю, но масса людей любит именно такое сочетание. А лучшие вещи Эллингтона не так-то легко достать. Я разбила пластинку "Портрет Берта Уильямса" на прошлой неделе, села и заплакала.

— Ущипните меня поскорее. Девушкам моей мечты всегда нравился "Портрет Берта Уильямса".

— Вам не понравится, если я ущипну вас. Я щиплюсь очень больно. Так какой мечты?

— Моей мечты. Я люблю помечтать. И вот свершилось: мечта сбывается.

Она немного отстранилась и посмотрела мне в глаза:

— У вас это прозвучало красиво. Вы долго были в отъезде?

— Целый год. Мне показалось, что очень долго. Вот почему я размечтался.

— Не заставляйте меня чувствовать себя какой-то необходимой вещью. С тех пор как я приехала сюда, успела понять, что значит находиться в дефиците.

— Последняя пачка сигарет из-под прилавка?

— Последний кусок мяса, брошенный волкам. Я предпочитаю оставаться человеком.

— В моей породе нет абсолютно ничего волчьего.

Она отвела от меня взгляд. Желая вернуть его назад, я переменил тему.

— Давно ли вы находитесь здесь?

— Всего несколько месяцев. Пять с половиной.

— Вы из Огайо, Мичигана или Иллинойса?

— У вас хороший слух. Я жила в Кливленде. Сколько сейчас времени?

— Половина девятого.

— Я должна уйти, когда закончится этот танец.

— Разрешите мне подвезти вас? Я возьму у Эрика джип.

— Это было бы мило с вашей стороны. Впрочем, ни Эрика, ни Сью не видно. Может быть, они вышли в сад.

Пока Мэри ходила наверх, чтобы взять жакет, я стал разыскивать Эрика и Сью на первом этаже. В танцевальном зале их не было, как и в затемненной столовой, хотя там сидели парочки. Я обошел весь дом по веранде, но не смог отыскать их. Ночь выдалась очень темной. Стояло полнолуние, но через плотные тучи проглядывало лишь бледное пятно. На далеких холмах мигали цепочки огней, но черные тучи, которые тяжело и, похоже, надолго повисли над горными вершинами острова Оаху, вырисовывались на небесах, как гнетущая судьба.

Я решил не искать их в саду, потому что мог бы попасть в неловкое положение. Из цветников доносились приглушенные голоса и виднелись неясные двойные силуэты как в вертикальном, так и в горизонтальном положении.

Когда я все же нашел Эрика, он был один и сидел на перевернутой урне в углу прихожей мужского туалета, обнимая полупустую бутылку виски. Влажный блеск его глаз превратился в остекленелость. Тонкие губы вытянулись и побагровели. Расслабленное тело вздрагивало. Капли пота скатывались с кончиков волос на открытый лоб. Изредка я видел мужчин и в более пьяном состоянии, но они не могли оставаться в сидячем положении.

— Сью ушла и бросила меня, — сказал он нараспев приглушенным голосом. — Она ушла и оставила меня совершенно одного. Она адская бабенка, Сэм. Никогда не путайся с такими черненькими крошками. Они как роковые ночные тени. От них не отделаешься.

Мне не нравился такой разговор, а главное, не хотелось заставлять Мэри ждать.

— Не дашь ли ты мне свой джип на время? Через час я вернусь.

Он нашел ключи, основательно покопавшись в своих карманах.

— Забирай машину, Сэм. Не знаю, куда ты направляешься, и не хочу знать.

— Тебе бы лучше подняться наверх и прилечь.

— Не хочу ложиться. Буду сидеть здесь до петухов. Здесь, с этими настенными надписями. Очень приятные надписи на стене, отвечают моему настроению. — Он вслух продекламировал несколько слов из трех и больше букв. — Это соответствует моим чувствам. Грубо, но прямолинейно. "Кувшин вина и ты рядом со мной, напевающий в писсуар", — захихикал он.

Я оставил его с этими неприятными глупостями и прошел в фойе. Мэри спускалась с лестницы. Она выглядела слегка побледневшей и взвинченной.

— Сью там, наверху?

— Нет. Я думала, что она, быть может, прилегла в дамской туалетной комнате. Она слишком много выпила до ужина. Но там никого не оказалось.

— Возможно, она ушла домой. Эрик не в лучшей форме. Я нашел его в сортире.

— Может быть, и ушла. Я позвоню ей из студии.

До радиостанции было пять минут езды. Когда мы добрались туда, Мэри усадила меня на складной стул в темном зале для зрителей и отправилась звонить по телефону. Через минуту она вернулась и сообщила взволнованным голосом:

— Ее нет дома. Во всяком случае, сейчас. Надеюсь, она не потеряла где-нибудь сознание.

— Найдется, — успокоил я.

— У меня еще есть несколько минут до передачи. Хотите взглянуть на нашу подборку пластинок? Или предпочтете посидеть и послушать музыку?

Она кивнула в сторону застекленной комнаты радиостудии. Пять или шесть гавайцев наигрывали на гавайских гитарах и на скрипке с бычьими струнами. В тот момент они играли мелодию "Голубые Гавайи".

— Пожалуй, я смогу оторвать себя от этого экзотического великолепия.

Проведя меня по темному проходу к двери, которую открыла ключом, она нащупала выключатель и зажгла свет в комнате с пластинками. Это было узкое помещение с высоким потолком, целиком заставленное полками с пластинками. Мэри показала мне разные наборы: классику и полуклассику, новые популярные песенки, запасные песни, которые никогда не устаревают, записи музыкальных программ крупных американских компаний и набор крупных пластинок, на которых целиком записаны программы военного ведомства.

Я увидел знакомую пластинку, взял ее с полки и протянул ей:

— Проиграйте это.

Она поставила пластинку на крутящийся диск. Это была вещь Фэтса Воллера "Мы не шалим" в исполнении на органе.

Мы стояли рядом и слушали ритмичную меланхолическую музыку, которую Воллер выдавил из органа в Париже много лет назад. Я полуобернулся к ней под влиянием неотразимой сексуальности этой музыки. Возможно, она догадалась о моих намерениях и спросила сухим, официальным голосом:

— Вопросы есть?

Когда пластинка закончилась, я заметил:

— Я сам немного работал на радио, когда учился в колледже. Там очень строго соблюдали хронометраж. А как вы хронометрируете свои музыкальные программы?

— Когда программа включает только одну пластинку, это сделать довольно легко. И многие пластинки разной продолжительности стандартизированы. Например, девяносто шестые.

— Девяносто шестые?

— Пластинки по девяносто шесть оборотов. Выпускаются специально для радиостанций и стандартизированы, так что вы можете замерить время прямо на пластинке. Вместе с пластинками нам присылают небольшие линейки с делениями в дюймах, которые показывают время.

— Это значит, скорость вращающегося диска тоже должна быть стандартизирована?

— Совершенно правильно. Но обычные диски, которыми пользуемся я и Сью, не стандартизированы. Количество бороздок может быть разным на разных сторонах, в зависимости от характера музыки.

— Не понимаю.

— Зависит от того, какая тональность музыки — низкие или высокие ноты. На объяснения уйдет много времени. Всегда можно захронометрировать пластинку, если проиграть ее заранее, конечно. Но часто мы надеемся на авось. Если надо заполнить паузу в конце, то всегда можем проиграть ведущую музыкальную тему дважды вместо одного раза. Мы же не подключаемся к общенациональному эфиру. — Она взглянула на электрические часы, висевшие в углу комнаты. Было десять минут десятого. — Теперь мне придется вас оставить.

— Не могу ли я помочь поднести пластинки или еще что-нибудь сделать?

— О нет, спасибо. Они уже лежат возле микрофона. У нас работает мальчик-китайчонок, который подвозит их на тележке.

Она выключила свет, закрыла на ключ дверь и оставила меня возле входа в звукоизолированную комнату. Я слушал радиопередачу через динамик, установленный в комнате для зрителей. У Мэри был довольно низкий для женщины голос. И твердый — единственный тип женского голоса, который хорошо звучит в эфире. Она начала со спокойного подшучивания с аудиторией не столько тем, что говорила, сколько модуляцией голоса.

Я решил, что у нее большая почта от почитателей. Она проигрывала пластинки преимущественно по просьбам. И я уже начал сочинять ей письмо поклонника. Хотя голос Мэри заполнял комнату, вибрируя во всех углах, казалось, что она находится очень далеко за перегородкой из сплошного стекла. Передача закончилась до того, как я мысленно облек в слова все, что хотел ей сказать.

— Все в порядке, можно возвращаться? — спросил я ее. — Остается всего полчаса до комендантского часа.

— У меня есть пропуск. На случай ночных радиопередач. Я бы не хотела возвращаться домой, пока не смогу убедиться, что со Сью все в порядке.

— Ничего с ней не случится. Мне, возможно, придется тащить Эрика по трапу.

Когда мы вернулись в "Гонолулу-Хауз", вечеринка была в полном разгаре. Один из офицеров присоединился к оркестру и откалывал такие номера на кларнете, что просто жуть. Толстая пошатывающаяся женщина приплясывала в центре зала, щелкая пальцами и периодически испуская возгласы. Колышущаяся цепочка танцующих мужчин и женщин, среди которых оказались Хэлфорд и миссис Мерривелл, обтекла эту женщину кольцами. Две или три неутомимые парочки тряслись в танце в углу комнаты, прыгая и крутясь в сумасшедшем молчаливом экстазе. Некоторые пары уходили.

Эрик, бесчувственный, как камень, лежал в столовой на диванчике и отчаянно храпел. Огромный негр-стюард, которого он назвал Гектором Лэндом, хлопотал над ним, похоже намереваясь что-либо предпринять, но не зная, что именно.

— Пока оставьте его в таком виде, — посоветовал я. — Если не проснется через несколько минут, я сам отвезу его на корабль.

— Да, сэр. Я просто хотел спросить его, не надо ли достать еще льда. У нас совсем кончился лед.

— Сейчас это уже не имеет значения. Не видели ли вы мисс Шолто? Молодую даму, которая на ужине была со Свэнном?

— Нет, сэр. Я не видел ее весь вечер. Может быть, она в саду.

— Давайте посмотрим там? — предложила Мэри.

Мы вышли через боковую дверь и минуту постояли на веранде, чтобы глаза привыкли к темноте. Я взял Мэри за талию, но она выскользнула из моей руки.

— Не торопитесь, — сказала она серьезно. — Я пришла на эту вечеринку выпить и потанцевать, а не для того, чтобы заняться любовью.

— Не торопиться — это хорошее выражение. В нем содержится надежда на будущее.

— Правда? Вы забегаете вперед. Впрочем, мне нравится, что вы говорите.

— Когда-то слова были моей профессией.

— В этом загвоздка. Не знаю, есть ли какая связь между тем, что вы говорите, и тем, что вы есть на самом деле. Многие военнослужащие, уехав из дому, сбились с пути. Господи, неужели я говорю как проповедник в воскресной школе?

— Продолжайте. Я как раз нуждаюсь в смягчающем влиянии женщины.

— Думаю, это относится ко всем, не только к военнослужащим. Я знаю не многих людей, которые не сбились с пути.

Было странно слышать такие слова от блондинки, которую я хотел поиметь, но ее слова дошли до моего сознания. С тех самых пор как уехал из Детройта, я чувствовал себя выбитым из колеи, а после того как мой корабль затонул, еще хуже. Иногда мне казалось, что всех нас несет по воле волн в беззвездную ночь, что мы напеваем во тьме, испытывая страх и пытаясь отпугнуть этот страх хохотом, который никого не обманывает.

С этой стороны дома веранда была без крыши. Я посмотрел на ночное небо, громадой нависшее над горами. Темные тучи на вершинах на мгновение расступились и позволили луне проплыть в разрыве, следуя за одинокой яркой звездой, как за указателем цели.

— Думаю, что у Эрика и Сью так и должно было случиться, — произнес я. — Они полагали, что все это не важно, а обернулось для обоих очень скверно.

— Интересно, будет ли она опять счастливой? — заметила Мэри.

Но я ее не слушал, так как обратил внимание на что-то возле стены дома. Присмотревшись, в свете луны разглядел Сью Шолто. Ее голова по-птичьему склонилась набок, как будто она ждала от кого-то ответа, язык шаловливо высунулся наружу. Под ее покачивающимися ногами зияло три ярда пустого пространства. Тело висело на желтой веревке, завязанной за ушами. Глаза казались крупнее и чернее, чем были при жизни.

Глава 2

Тучи опять сомкнулись и закрыли луну, как темные великаны, сбившиеся на дьявольском шабаше. Но Мэри все же успела, проследив за моим взглядом, увидеть то, что и я.

— Она покончила с собой! — вскрикнула Мэри неестественно высоким голосом. — Я боялась, что с ней случится несчастье. — Она ударяла друг о друга своими сжатыми кулачками, рождая пустой, бесполезный звук. — Мне надо было оставаться с ней.

— Вы не знаете, какая это комната? Отсюда ее не достанешь. — Я жестом указал вверх, и моя рука, выйдя из-под контроля, взлетела выше, чем я хотел. Мы опять посмотрели вверх. Теперь, когда луна зашла, Сью Шолто превратилась в неясную тень, повисшую над нами. В отсвете снизу виднелись только ее ноги, которые почти незаметно шевелились при повороте веревки. На одном ее чулке была дырка, и я смог различить красный блеск ее наманикюренного ногтя.

— Думаю, что это дамская туалетная комната, но не уверена.

— Оставайтесь здесь, вместе с другими. Я поднимусь наверх.

Лейтенанта Саво, корабельного доктора, я разыскал в танцевальном зале. Когда сообщил ему, что увидел, его борода священника вздернулась и успокоилась. Он помчался по лестнице впереди меня.

Дамская туалетная комната состояла из трех смежных помещений: очень хорошо освещенной комнаты, где дамы приводят себя в порядок, с зеркалами и туалетным столиком; самой туалетной комнаты — с одной стороны, и небольшой темной комнаты, в которой ничего не было, кроме нескольких кресел и диванчика, — с другой стороны. На предыдущей вечеринке доктор Саво оказывал в этой комнате помощь одной девушке и поэтому знал, что комната использовалась только в случае болезни или алкогольного отравления кого-либо из гостей.

Я нашел выключатель и увидел, что на этот раз комнату использовали для другой цели. Широкий бугристый диванчик с ситцевой обивкой был придвинут к стене под подоконник единственного окна. За его изогнутые ножки красного дерева был привязан конец желтой веревки, на которой повисла Сью Шолто. Мы втащили ее наверх через открытое окно. Это оказалось нетрудно сделать, но в резком свете старого светильника на потолке было трудно ее рассмотреть. Узел за ухом был завязан неумело, но он сделал свое дело. На ее лице не осталось ничего такого, что мог когда-то любить Эрик Свэнн.

Я пошел в другую комнату, чтобы взять полотенце и прикрыть ей лицо. В дверях центральной комнаты стояла Мэри, очень бледная и оцепеневшая.

— Она мертва, правда?

— Да, не входите туда.

Послышались шаги, и появился Эрик. Цвет его кожи был не лучше, чем у покойника, а глаза выглядели так, как будто он разучился ими моргать.

— Что-нибудь стряслось со Сью?

Мэри посторонилась, и он отстранил меня, даже не сознавая этого. Было бы неблагородно избавлять его от кошмаров. Он сказал при виде мертвой женщины:

— Дорогая, тебе не надо было делать этого. Я бы сделал для тебя все.

Потом он лег на пол рядом с ней и зарылся лицом в ее волосы, которые рассыпались по пыльному полу. Скупой плач мужчины является плохой имитацией мелодичных причитаний женщины, но его воздействие более ужасно. Надрывные рыдания породили в моей душе жалость и ужас. Я захлопнул дверь, чтобы Мэри не видела всего этого.

— Где она достала веревку? — спросил я.

— Веревка есть в каждой верхней комнате. Смотрите. — Она показала на крючок рядом с окном туалетной комнаты, где кольцами висела еще одна желтая веревка. У меня возникло инстинктивное желание схватить ее и сжечь.

— Господи, зачем же они здесь развешивают подобные вещи?

— Это на случай пожара. Единственное средство.

— Полагаю, они дают вам вместе с обедом яд на всякий пожарный случай. Вдруг вы захотите принять глоток или два между блюдами, подобно Сократу!

— Не разговаривайте так много и, ради всего святого, не старайтесь острить, — устало произнесла Мэри. — В отличие от меня, вы почти не знали Сью. — Ее шея согнулась, как стебель увядшего цветка, и я совершенно ничего не мог для нее сделать.

Младший офицер с черно-белой повязкой берегового патруля вошел в комнату, сопровождаемый четырьмя или пятью любопытными, их лица выражали явное нетерпение. Я подумал о шакалах, которые питаются падалью. Среди них была миссис Мерривелл, а также управляющий евроазиатской компанией, напряженный и заикающийся.

Молодой человек, представлявший береговой патруль, казался очень взволнованным.

— Сэр, моя фамилия Бейкер, — сказал он. — Я правильно понимаю, что здесь произошел очень неприятный несчастный случай?

— Проходите в соседнюю комнату. Молва иногда преувеличивает.

— Никакого несчастного случая, — пролаяла миссис Мерривелл. — Я не верю в самоубийство. Этот ужасный негр находился здесь. Я видела, как он выходил отсюда.

— Когда это было? — спросил Бейкер. — И о ком вы говорите, мадам?

— Об этом ужасном черном официанте, у которого помятые уши. Он перепугал бы меня до смерти, если бы я не знала, как обращаться с черномазыми. Думаю, что он изнасиловал девушку и вздернул ее, чтобы скрыть преступление.

Бейкер посмотрел на меня, а потом на дверь в другую комнату. Я кивнул, и он приоткрыл дверь настолько, чтобы пройти. Мгновение спустя дверь опять открылась, и оттуда неловко вышел Эрик, как будто подталкиваемый сзади. Он посмотрел на небольшую толпу возле дверей, как начинающий актер на своих первых зрителей. А я заявил всем, что если они хотят ждать, то могут сделать это в зале. Мэри поднялась и вышла вместе с другими.

— Какое вы имеете право распоряжаться, молодой человек? — обратилась ко мне миссис Мерривелл.

Я захлопнул дверь перед ее носом.

Эрик присел возле туалетного столика на стул, покрытый дешевыми желтыми лентами. Он посмотрел на себя в зеркало очень пристально, как будто видел свое лицо в первый раз. Беда творит поразительные метаморфозы, так было и на этот раз. Ему не понравилось его лицо, и он отвернулся.

— Я плохо выгляжу, — произнес Эрик еле слышным голосом.

— Это верно.

— Сэм, как ты думаешь, почему она это сделала?

— Не знаю. Я только что познакомился с ней.

— Не могла ли она покончить с собой потому, что любила меня? Я хочу сказать: потому, что я не мог на ней жениться?

— Может быть. Но если так оно и было, никогда не позволяй себе гордиться этим.

— Ты сегодня какой-то чопорный, — протянул Эрик с нот кой жалости к себе.

— Я обнаружил ее. Если это ты помог поместить ее туда, где я нашел, то не жди от меня дружеского участия. Если ты ни при чем, то мне жаль тебя. В любом случае сочувствую.

— Завтра я буду в порядке, — заверил Эрик. Но он произнес это так, как будто знал, что некоторые картины очень медленно тускнеют даже на солнце.

Доктор Саво вышел из внутренней комнаты вместе с Бейкером, который постарел на год или два.

— Нет никаких признаков нападения на нее, — сообщил доктор. — Пара ссадин на спине, но они могли появиться, когда она выбиралась из окна или когда ударилась о стену после падения. Странно, что этого никто не увидел и не услышал. Обычно в таких случаях начинаются ужасные конвульсии.

— Спасибо, сэр, — сказал Бейкер. — Мне надо вызвать гражданскую полицию, и думаю, что они проведут следствие. Раньше я ни с чем подобным не сталкивался. Была пара случаев, когда сильно избивали ребят, но...

— Забудьте об этом, если сможете, — посоветовал Саво. — Это я хорошо усвоил в медицинском училище.

Из зала донеслись громкие голоса, там разгорелся горячий спор. Я открыл дверь и увидел негра Лэнда, который стоял в зале в окружении небольшой группы под предводительством миссис Мерривелл. Он стоял прямо под лампой, свисавшей с потолка, и я впервые как следует рассмотрел его. Ушные раковины скручены и истрепаны, как лепестки роз после ливня с градом; курносый, приплюснутый нос; глаза, похожие на яркие черные щели между подушечками отмершей кожи; голова старого боксера, могучая, со шрамами, как будто использовавшаяся когда-то в качестве тренировочной груши и готовая, казалось, к дальнейшему использованию; мощная шея. Но в его позе мощи не было. Плечи опустились, а живот вздымался при дыхании. Крупные руки полу сжаты и повернуты ладонями к свету, который отражался на их полированной темно-розовой поверхности. Он походил на затравленного медведя, окруженного собачьей стаей.

— Я не имею к этому никакого отношения, — говорил он. — Я даже не знал, что она находится здесь. Клянусь Богом, я этого не знал.

— А что вы здесь делали? — спросил немолодой уже лейтенант с обвисшими, как у гончей, щеками.

— Меня здесь не было, начальник... сэр. Я никогда не видел эту молодую даму.

— Я видела вас, — сказала миссис Мерривелл, вероятно, уже не в первый раз. — Я видела, как вы выходили вот из этой двери. Это он ее убил, — заявила она, обращаясь к остальным. — Я знаю, что это сделал он. Даже со стороны видно, что он виноват.

Лэнд возвел очи к потолку, сверкнули белки. Его глаза забегали направо и налево и остановились на мне и на Эрике Свэнне. Его белая курточка официанта начинала темнеть от пота. Он, наверное, решил, что с ним все кончено, и сказал, обращаясь к Эрику:

— Я был там, мистер Свэнн. Признаю это...

— Видите, — выскочила миссис Мерривелл. — Он сам признает это. — Она торжествующе посмотрела на Эрика, как бы желая сказать: вам нужен был урок по расовым отношениям, мой мальчик, и теперь, видит Бог, вам его преподнесли. — Офицер, — обратилась она к Бейкеру, — я требую, чтобы вы арестовали этого человека.

— Что вы там делали? — спросил Эрик.

— Искал чего-нибудь выпить. Знаю, что поступил неправильно, но только этим я и занимался, искал чего-нибудь выпить.

— Не понимаю.

— Я искал какую-нибудь оставленную бутылку, чтобы отпить из нее. Случается, молодые дамы оставляют там свои бутылки, их-то я и искал. Я ничего не нашел и потом услышал чьи-то шаги. Я совсем не видел мисс Шолто.

— Зайдите сюда, Лэнд, — произнес доктор Саво из комнаты за моей спиной. — Во всяком случае, я смогу проверить одну вещь. Попрошу остальных удалиться из комнаты, ясно?

— Я не хочу оставаться с ним наедине, сэр, — вставил управляющий. — Нам бы не хотелось, чтобы случилось что-нибудь еще.

— Вам бы этого не хотелось, да? — повторил Саво, закрывая дверь туалетной комнаты.

Мэри стояла за спиной миссис Мерривелл, усталая и бледная. Я подошел к ней.

— Смехотворная выдумка, — говорила между тем миссис Мерривелл. — Он искал бутылку!

— У Сью была бутылка, — сорвалось с языка у Мэри, о чем она тут же пожалела, прикусив губу. Больше падали для шакалов, подумал я.

— Может быть, у нее и была бутылка, — продолжала миссис Мерривелл. — Может быть, она пригласила этого парня с собой. Разве узнаешь, что может натворить черномазый любовник?

Но не то, о чем подумала миссис Мерривелл, мелькнуло у меня в голове. Эрик посмотрел на нее с недоверием, но ничего не сказал. Мэри схватилась за мою руку, сжала ее до боли и оперлась на меня. Впервые в жизни я начинал отчетливо различать то, что видел Данте, а именно: преисподняя главным образом состоит из болтовни.

Доктор Саво открыл дверь и коротко бросил миссис Мерривелл:

— То, что вы предполагаете, исключается. Хотите получить физиологические подробности?

— Конечно нет. — Миссис Мерривелл подняла свой нос и, нервно фыркнула. — Но я думаю, что требуется какое-то дисциплинарное взыскание. В лучшем случае, он собирался что-то украсть.

— О нем позаботятся, — сказал Эрик. — Можете не волноваться.

Хватка Мэри на моей руке ослабла, она пожаловалась:

— Я очень устала. Как вы думаете, не поехать ли мне сейчас домой?

— Полагаю, нам надо подождать гражданскую полицию. В общем-то это касается прежде всего нас.

— Вы имеете в виду, что мы ее нашли?

— К тому же уже начался комендантский час. Нам потребуется пропуск, чтобы вернуться в Перл.

— Вы сможете получить его в полиции.

— Странно, что полиции до сих пор нет.

Я посмотрел вокруг, разыскивая Бейкера, но он исчез. Почти все покинули второй этаж. Но Гектор Лэнд все еще находился в гардеробной, когда я туда заглянул. Он нелепо сидел на маленьком желтом стульчике, широко расставив колени и опустив между ними руки. Только глаза говорили, что он жив, они блестели и двигались.

Эрик стоял перед дверью во внутреннюю комнату, уставившись на Лэнда невидящими глазами. Похоже, что еще более напряженно он всматривался тем зрением, с помощью которого мог видеть все прямо через дверь. За ним наблюдал доктор Саво.

— Вам надо вернуться на корабль и поспать, — посоветовал он Эрику. — Вы получили ужасную встряску от бутылки перед тем, как это случилось.

Казалось, что Эрик его не слышал.

— Куда девался Бейкер? — спросил я. — Он что, пошел звонить в полицию?

— Именно. Они должны сейчас приехать.

Мэри села в кресло возле окна, а я прислонился к подлокотнику между ней и свернутой в кольцо веревкой. Она откинулась, опершись головой на спинку кресла, и закрыла глаза. Я не мог последовать ее примеру. Казалось, что молчание продолжалось очень долго. Возможно, прошло всего четыре или пять минут, но для меня они были вечностью. Время будто остановило свой обычный стремительный бег.

Наконец я услышал неровный ритм нескольких пар ног, шагавших по лестнице и направившихся в зал. В комнату вошел Бейкер в сопровождении местного сержанта полиции в шерстяной форме оливкового цвета и мужчины в сером гражданском костюме и широкополой шляпе. Гражданского он представил как сыщика Крэма.

Крэм быстро и ловко снял шляпу. Это был худощавый человек среднего роста и возраста, легко улыбавшийся и так же быстро хмурившийся, но это почти не меняло выражения циничного любопытства. У него были тонкие длинные губы и хищный, как у акулы, рот. В голубом в горошек галстуке-бабочке и полосатой шелковой рубашке он выглядел чересчур щеголевато для настоящего детектива.

— Итак, — заявил он, — произошел несчастный случай. Покажите, что случилось.

Саво провел его во внутреннюю комнату. Когда он вышел из комнаты, то ни лицо, ни голос не изменились.

— Это вы обнаружили ее, да? — Он бросил на меня взгляд. Я подтвердил. — Расскажите мне об этом. — Я ему рассказал, как все было. — Значит, молодая дама была с вами на задней веранде. Очень хорошо. Я не стану спрашивать, что вы там делали.

— Мы искали Сью, — натянуто произнесла Мэри.

— Вашу подругу?

— Да, мы работали вместе.

— Вы работали на станции вместе с ней, правда? Есть ли какие-нибудь догадки, почему она совершила самоубийство?

— Я ее недостаточно хорошо знала. Она ничего мне не говорила.

— Может быть, ей и не надо было что-то говорить вам, поскольку и так было понятно?

— Не знаю, — отозвалась Мэри.

— Кто был с ней? — Он показал большим пальцем в сторону двери за спиной. Его глаза остановились на Эрике. — Вы?

— Да.

— Ссора?

— Да.

— Давно ли вы ее знали?

— Думаю, с год.

— Близко знали, да?

Горе заставило Эрика позабыть про скрытность. После пережитого шока он впал в откровенность, почти что в детскую наивность.

— Мы любили друг друга.

— Скажите, ради Христа, — еле слышно произнес Крэм, — почему же тогда вы на ней не женились? Теперь она никому не нужна.

— Я женат.

— Понимаю. Поздравляю. И следующее, что вы меня попросите, — это замять неприятную для вас историю.

— Я ни о чем не просил, — возразил Эрик. — А теперь хочу просить вас проваливать отсюда.

— Ну, конечно, конечно. Меня награждают именно таким сотрудничеством. А кто такой этот человек? — Он посмотрел на Лэнда, который сидел сам по себе, в сторонке, рассматривая остальную часть комнаты, как будто ждал, что она обвалится на него сразу, без всякого предупреждения.

— Гектор Лэнд, сэр. Я — стюард на корабле мистера Свэнна.

— Разве корабль принадлежит вам? — обратился Крэм к Эрику. — Почему он здесь находится?

— Чтобы обслуживать участников вечера.

— Какая-то женщина обвиняла его в убийстве девушки, — вставил Саво. — В том, что он изнасиловал ее и убил. Он этого не делал.

— Откуда вам это известно?

— Я врач.

— А я полицейский, но ни черта не знаю. А откуда вы это знаете?

— Я осмотрел их обоих. — Саво взглянул на Мэри.

— Теперь понятно. Там ее обувь?

— Я смогу это определить, — вызвалась Мэри.

— Пойдите и принесите, — предложил Крэм сержанту. — Туфли лежат у окна.

Это были туфли-лодочки маленького размера. Мэри осмотрела их и сказала, что они принадлежали Сью.

— Когда вы ее обнаружили, она была разута, да?

— Да, — ответил я. — Она была только в чулках.

— Думаю, она сняла их, чтобы взобраться на подоконник, — заметил Крэм. — Ну что же, до встречи.

— Когда это будет? — спросил я.

— Завтра, если смогу расшевелить пару клоунов в городе. А почему вы спрашиваете?

— Я жду отправки на Большую землю. Это может случиться завтра. Не придется ли мне подписать заявление, если завтра не решим все вопросы?

— Не можете ждать, да? Откуда мне знать, черт возьми? Каждый помыкает мной. Самую большую глупость в своей жизни я совершил тогда, когда снял военную форму.

— Значит, вы служили в армии? — воскликнул я. — Поэтому-то вы и не любите военных моряков?

— Мне не нравится и армия. Я был на последней войне. Вы знаете, легкой войне.

— Инспектор, вам нужно отоспаться. Почему бы вам не поехать домой и не отдохнуть?

— Не могу заснуть. Вы — врач, — обратился он к Саво. — Что надо делать, чтобы заснуть?

— Пейте виски, — ответил Саво. — Вы не будете так нервничать, если возьмете за правило выпивать раз в несколько дней.

— Мне и напиться нельзя. Меня могут в любой момент вызвать. Да и вообще, когда бутылка стоит двадцать пять долларов, с моей зарплатой не до виски.

— Не могли бы вы оказать любезность и достать нам пару пропусков в связи с комендантским часом? — спросил я. — А может быть, у вас есть готовые?

— Нет! А у вас есть, сержант? — спросил Крэм.

— У меня нет, сэр.

— Ничего. Я могу подвезти вас к военно-морскому причалу. А там уже дело ваше.

— А как будет с мисс Томпсон?

— Вы живете в городе?

— Да, — ответила Мэри. — Недалеко отсюда.

— Мы подбросим и вас. — Обращаясь к сержанту, он сказал: — А вы оставайтесь здесь. Вероятно, они скоро приедут за ней.

Когда мы спустились вниз, то о недавней вечеринке ничто не напоминало, кроме переполненных пепельниц, пустых и полупустых стаканов, от которых воздух наполнился кисловатым запахом, стульев, в разных местах сдвинутых группами, чтобы создать атмосферу интимности, пустоты и тишины там, где совсем недавно шумела толпа, звучали музыка и смех. Все разошлись по домам, кроме Джина Хэлфорда, который стоял в зале и разговаривал с управляющим.

— Сожалею о случившемся, — сказал мне Хэлфорд.

— Мы все об этом сожалеем. Где вы проводите ночь?

— Меня назначили в караул на пристани, но я еще не придумал, как туда доберусь. Я не поехал на автобусе, потому что решил подождать вас. — Любопытство, возбуждение и жалость нелепо перемешались в его мутных карих глазах.

— Какого черта, поедем с нами, — норовисто заявил Крэм. — В машину помещается семь человек, и я буду прав, если утром вступлю в ассоциацию водителей. Моя фамилия — Крэм. Сыщик Крэм.

— А моя — Хэлфорд. Вы ведете расследование этого убийства?

— Пока не знаю.

— Вы счастливый человек, мистер Крэм, что так легко относитесь к событиям.

— Я хотел сказать, что пока не знаю, убийство ли это, — отпарировал Крэм. — А вы знаете?

— Когда женщины совершают самоубийство, то они обычно не вешаются, — произнес Хэлфорд авторитетным голосом. — Если, конечно, у них нет причины желать, чтобы после смерти они выглядели мерзко. — Он быстро бросил на Эрика злобный взгляд и отвел глаза. — Любовь не сильнее смерти, но этого не скажешь про тщеславие.

Эрик слишком глубоко ушел в себя, чтобы его это затронуло, он даже не услышал сказанного. Его светлые глаза напоминали камешки, застыв, когда увидели тело Сью. С тех пор он будто ослеп и не ощущал ничего, кроме горя и стыда.

— Попридержи язык, — сказал я Хэлфорду, — или я надену на него кольцо.

Он закатился отвратительным смехом.

Глава 3

Я проснулся и посмотрел на ручные часы. Они показывали пять часов. Какое-то время я лежал опустошенный и в напряжении, ожидая звона колокола с командного пункта. Потом сообразил, хотя это меня не успокоило, что я нахожусь на верхней полке отдельной каюты Эрика на корабле в Перл-Харборе, где враг не нанесет больше удара в течение длительного времени. Но я не расслабился. В воображении существуют более страшные вещи, чем самолеты камикадзе, и мое воображение всю ночь было заполнено такими вещами.

Я обратил внимание, что в каюте горел свет, перевернулся на край полки и посмотрел вниз. Эрик сидел на металлическом стуле перед металлическим же письменным столом, положив широко расставленные ноги на этот стол. Он не разделся, и его согбенная неподвижная фигура казалась бесконечно усталой, как будто он просидел в таком положении всю ночь.

Но его голос прозвучал вполне нормально, когда он повернулся, услышав мое движение.

— Сэм, спи спокойно, сейчас еще рано. Может быть, тебя свет беспокоит?

— Нет. Но меня беспокоит то, что ты все еще сидишь там. Почему бы тебе не плюхнуться на койку?

— Я пытался, но не смог заснуть.

Он встал, закурил сигарету и глубоко затянулся. В его движениях проглядывала лихорадочная издерганность уже устоявшейся и привычной бессонницы. Наблюдая за ним, я подумал, что сон является ежедневным чудом, воплощением веры для идиотов, детей и блаженных алкашей. И понял, что я тоже больше не смогу заснуть.

— Кучулейн по кличке Гончая из Ольстера, — сказал я, — когда изнывал от ран, полученных в бою, не уходил куда-то и не отдыхал, как рядовые люди. Он отправлялся в определенные места и практиковался в том, чтобы разгромить какую-нибудь банду.

— Шло ли это ему на пользу? — спросил Эрик. На его бледном лице играла странная улыбка.

— В конце концов он свихнулся. — Я перекинул ноги через край полки и спрыгнул вниз. Эрик пинком подтолкнул стул в мою сторону и протянул сигарету.

— Если ты обо мне беспокоишься, то зря, — сказал он. — Я слишком большой эгоист и слишком практичен, чтобы свихнуться или даже надломиться.

— Но меня удивляет, что ты допустил неблагоразумный поступок. Если ты думаешь, что я вырвался из объятий Морфея, бога сна, чтобы обсудить твои личные дела, то ошибаешься. Я лучше расскажу тебе о знаменитом священнике Кучулейне. Стиви Смит написал о нем хорошие стихи...

— Ах, оставь! Я размышлял над тем, что же произошло со Сью.

— Хорошо, — согласился я. — Давай поговорим о Сьюзен. А потом, может быть, через пару дней или через пару недель мы сможем дойти и до разговора о твоей жене.

— Моя жена не имеет к этому никакого отношения, — произнес он монотонным голосом, как человек, читающий заклинание. — Надеюсь, что она никогда об этом не услышит.

— Думаю, услышит. Ты сам ей об этом расскажешь, Эрик. Ты такой парень, который захочет получить от нее утешение, а она из тех женщин, которые согласны утешить. Поэтому ты и женился на ней. И никогда не бросишь.

— Ты так думаешь? — В его улыбке не было веселья. — Если бы я знал, что Сью решится на то, что произошло...

— Значит, ты так все это понял. Она покончила с собой, потому что не могла заполучить тебя. Знаешь, в твоей теории слишком много тщеславия. У тебя сильное чувство вины в отношении этого дела, и осознание вины подводит тебя к выводу, что Сью повесилась из-за тебя. Ты виновен только потому, что сам так думаешь.

— Я признателен тебе за твои добрые намерения. Они настолько хороши, что ими можно, как говорится, вымостить дорогу в ад. Но факты нельзя изменить словами.

— Какие факты? Ты же не знаешь, совершила ли она самоубийство. Может, ее убили? Хэлфорд думает, что так оно и было.

— Убили? Кто стал бы ее убивать?

— Не знаю. Не знает этого и сыщик Крэм. Может быть, ты знаешь?

— Это нелепая мысль. — Он смирился с мыслью о самоубийстве, и предположение о том, что могло произойти убийство, свалилось на него совершенно неожиданно и ударило по новому, а потому уязвимому месту.

— Убийство всегда выглядит нелепо, — продолжал я. — Вот почему оно является преступлением и наказывается смертной казнью. Но это случается. Может быть, так произошло и прошлой ночью.

— Ты не клюнул на эту байку о Гекторе Лэнде? Или клюнул? Это дьявольская глупость. Лэнд — тот еще гусь, он очень странный, но сексуальное преступление совершенно не в его духе.

— Преступление не носило сексуального характера, Саво подтвердил это. А в каком смысле Лэнд странный?

— В общем-то я мало что знаю о нем, собираюсь навести справки. Но раз или два он проявлял непослушание, его ставили к мачте, посылали в дополнительные наряды и так далее. Из того, что он говорил, я заключаю, что у него твердые убеждения по поводу расовых отношений. Не думаю, что там есть что-то революционное или подрывное, но он оказывает нездоровое влияние на других стюардов. Мне представляется также, что он один из организаторов азартных игр, которые устраивают чернокожие...

— Не только чернокожие. Я еще не встречал на флоте людей, которые не играют в азартные игры. То же происходит и в армии.

— Знаю. Но надо держать это под контролем, иначе зараза слишком разрастется. Надо смотреть за многими вещами, даже если и нельзя надеяться на буквальное исполнение всех правил поведения на флоте. Устав военно-морского флота запрещает азартные игры на военных кораблях, что в нашем толковании означает — не допускать чрезмерного увлечения азартными играми, следить, чтобы они устраивались в соответствующих местах и в соответствующее время. Я хочу проверить поведение Гектора Лэнда с момента его появления на корабле.

В проходе послышалось шарканье шлепанцев, и по занавеске из огнеупорной ткани, которая закрывала вход в каюту, проползла человеческая тень. Зажурчала вода, кто-то открыл кран бочонка с водой. Потом занавеску отодвинули в сторону, и в каюту просунулись голова с всклокоченными волосами соломенного цвета и обнаженное загорелое плечо. Голова обладала квадратной физиономией и маленькими насмешливыми глазками.

— Привет, Эрик, — произнесла голова нараспев, по-техасски, и волосатая рука тыльной стороной ладони вытерла мокрый лоб. — Поднялся рано, голова трещит с похмелья?

— Из-за этого я всю ночь оставался на ногах. Сэм, ты не знаком с Уиллом? Он у нас офицер по связи. Младший лейтенант Дрейк, лейтенант Уолсон.

— Рад с вами познакомиться, Дрейк. Я — офицер по связи, главный цензор, офицер по общественным отношениям, мастер на все руки и удобный козел отпущения. На мне и остальные вонючие обязанности по кают-компании, потому что я не переношу дежурства на палубе в свободное время. Вчера я даже не попал на вечеринку — капитану надо было отправить телеграмму. Теперь он хочет послать другую телеграмму, хотя это могло бы подождать нашего прихода в Диего...

— Значит, это точно, да? — спросил Эрик. — Скоро мы будем в Сан-Диего?

— Да, похоже на то. Но на военном судне никогда и ничего нельзя утверждать определенно. Не распространяйтесь на этот счет, чтобы не порождать у людей разочарования.

— Вы многого не потеряли, что пропустили вчерашний вечер, — обратился я к Уолсону. — Вечеринка началась с хохота, а закончилась слезами.

— Я кое-что слышал об этом. Эрику не повезло. Что говорят обо всем этом? Перед тем как заглянуть к вам, я услышал, что вы упомянули Гектора Лэнда.

— Мне надо проверить его, — объяснил Эрик. — Видели, как он выходил из комнаты, где... где все это случилось. Я был уверен, что это — самоубийство, а теперь начал сомневаться.

— Вы были знакомы с этой девушкой, правда? — Любопытство так и сквозило в пристальном взгляде узких глаз Уолсона.

— Я дружил с ней, — холодно ответил Эрик.

На палубе в большей степени, чем на берегу, не поощряется излишний интерес к личным делам других. Этим можно нажить врагов. Уолсон изменил тему разговора.

— Когда вы будете проверять Лэнда, поинтересуйтесь у него, откуда он берет столько денег. За последние пару месяцев он выслал жене не меньше пятисот долларов...

— Что вы говорите? — Эрик встал. — У вас это отмечено?

— Конечно. Мы регистрируем в вахтенном журнале все, что вкладывается в письма, которые досматриваем больше для того, чтобы под страховаться самим, чем по другим соображениям.

— Я бы хотел взглянуть на этот журнал. Лэнду понадобился бы по крайней мере год, чтобы собрать такую сумму из того, что он получает.

— Может быть, сделаем это прямо сейчас? Я собираюсь идти в отсек связи, как только оденусь.

Через несколько минут мы последовали за Уолсоном в радиорубку, где он дал нам журнал в матерчатом переплете.

— Вам придется самим поискать соответствующие записи, — сказал он, обращаясь к Эрику. — Капитан срочно вызывает меня.

Уолсон торопливо направился в капитанскую каюту, а мы с Эриком засели изучать журнал. Он зачитывал записи, а я записывал их колонкой на листке бумаги. За двадцать минут мы обнаружили записи о шести денежных вложениях в письма Гектора Лэнда, которые он отправлял миссис Лэнд в Детройт.

Эти записи с указанием даты охватывали период в три последних месяца. Каждое отправление равнялось примерно ста долларам, а общая сумма составила шестьсот двадцать долларов.

— Он не мог собрать столько из своего оклада на военном корабле, — заметил Эрик. — У него появился другой источник дохода.

— Азартная игра?

— Может быть. В таком случае ему должно чертовски везти.

— Он мог за один раз сорвать большой куш, но высылать домой частями, чтобы не навлекать на себя подозрений.

— Это верно. Даты соответствуют тем числам, когда мы находились в порту. В последние три месяца мы регулярно заходили в Перл. Примерно через каждые три недели стояли здесь по три или четыре дня. Понятно, что мы отправляли почту из порта, в море этого не сделаешь. Любопытно, где ему удавалось доставать эти деньги.

— А где сейчас находится Лэнд?

— Думаю, в своем отсеке. Он лишен увольнительных на берег и получил наряд на дежурство у мачты, а затем, возможно, попадет в карцер.

— За что?

— Он сам признался, что вошел в комнату, чтобы украсть виски. Даже если этим все и ограничилось, он виновен и знает это.

— Не думаю, что мы сможем что-нибудь выудить из него сегодня с утра, — предположил я. — Он страшно перепугался вчера вечером. Но все же, думаю, нам стоит с ним поговорить.

— Согласен.

Мы отыскали Лэнда в кают-компании. Он помогал другому стюарду накрывать столы для завтрака. Избегая смотреть в нашу сторону, он продолжал работать, точно нас и не было поблизости. Лэнд работал быстро и старательно, как будто с удовольствием готов был посвятить всю свою жизнь и отдать все свои силы необременительной и скромной задаче — расстилать скатерти и раскладывать на них ножи, вилки и ложки.

Когда Эрик окликнул его, он выпрямился и ответил:

— Да, сэр.

В сверкающем металлом зале его черное лицо в шрамах и мощная фигура казались нелепыми и затерянными, как дерево, вырванное с корнями во время шторма или наводнения и выкинутое в незнакомом и гибельном месте.

— Подойдите сюда и присядьте, — предложил Эрик. — Я хочу поговорить с вами.

Он быстро двинулся в нашу сторону и, когда мы сели, тоже присел на край стула.

— Да, сэр?

— Последнее время вы посылали домой много денег.

— Не так много, сэр. Просто столько, сколько мне удалось сэкономить. Моя жена нуждается в деньгах, сэр.

— Не сомневаюсь. Но это не объясняет, откуда вы их берете.

— Я собираю их, сэр. Я почти ничего не трачу на себя самого, сэр. Посылаю ей все, что получаю.

— Где вы достали за последние три месяца шестьсот двадцать долларов? Если вы задержитесь с ответом, то я пойму, что вы лжете.

Челюсти Лэнда конвульсивно задвигались, но никаких слов не слетело с его губ. Наконец он выдавил:

— Я заработал их, сэр. Просто заработал.

— Как?

— Выиграл в азартной игре. Мне здорово везет в игре в кости.

— С кем вы играли?

— С ребятами. С любым, кто готов был играть.

— Эти люди с вашего корабля?

— Да, сэр. Хотя не всегда. Точно не помню.

— Подумайте и постарайтесь вспомнить, Лэнд. Потому что я проверю ваши слова, и, если вы лжете, вам сильно не поздоровится. Вы и так уже попали в довольно неприятную историю, а эти занятия азартными играми могут усугубить дело.

— Да, сэр. — Мускулы на лице Лэнда напряглись в попытке подавить страх. — Я заработал эти деньги в азартной игре. Это правда. Мне везет в таких делах...

— Это утверждаете вы. Сходите в камбуз и посмотрите, нет ли там чего-нибудь съестного для нас. Сейчас уже почти время завтрака.

Лэнд вскочил, как будто под ним распрямилась пружина, и чуть ли не бегом припустил в камбуз.

— Как ты думаешь, он говорит правду?

— Откуда мне знать? — ответил Эрик вопросом с некоторой сухостью. — Черный никогда не скажет правды белому, если может придумать что-нибудь другое. Тут ему грозит многое.

Захрипел громкоговоритель, прикрепленный к судовой переборке:

"Лейтенант Свэнн, спуститесь на ют. Вас приглашают к телефону. Телефонный звонок на юте для..."

— Возможно, это из полиции, — сказал Эрик усталым голосом. — Как фамилия этого сыщика?

— Крэм.

Действительно, из Гонолулу звонил сыщик Крэм. Он хотел, чтобы мы с Эриком дали официальные показания, связанные с обстоятельствами смерти мисс Шолто и с обнаружением ее тела.

— Он хочет поговорить с тобой, — добавил Эрик, объяснив мне суть дела.

Я взял трубку и сказал:

— У телефона Дрейк.

— Говорит Крэм. Не могли бы вы заехать в полицейское управление сегодня утром? Я хочу, чтобы вы изложили, как обстояло дело.

— Да, но сначала мне надо доложиться в транспортном отделе. Я не могу уехать отсюда без предварительного предупреждения.

— Да, я знаю об этом. Мы собираемся провести дознание сегодня же, во второй половине дня. Вам надо быть там, как и лейтенанту Свэнну.

— Мы приедем. Что-нибудь новенькое удалось узнать?

— Нет, но следователь сомневается в том, что это было самоубийство. Беда в том, что у нас нет улик. Это мог сделать любой человек, включая и саму пострадавшую. Во всем этом деле нет никакой ясности, и я не знаю, удастся ли нам его распутать. А что думаете вы по этому поводу?

— Ничего.

— Ладно, мы поговорим обо всем этом, когда вы приедете в управление. В девять часов вас устроит?

— Вполне.

Мы почти два часа обсуждали это дело в кабинете Крэма, но нисколько не продвинулись. Мисс Шолто могли убить Лэнд, Эрик, ваш покорный слуга. Джин Хэлфорд, Мэри Томпсон, доктор Саво или любой другой человек из сотни присутствовавших на вечеринке людей. Никто не мог дать полного описания своих действий. К тому же не было оснований ограничивать число возможных подозреваемых только теми, кто участвовал в вечеринке. Двери "Гонолулу-Хауза" были широко открыты для всех весь вечер.

Упрямый факт, который ставил нас в безвыходное положение, загонял в тупик любую новую версию, заключался в том, что ни у кого не было очевидной причины убивать Сью. Эрик и Мэри — вот два человека, с которыми у Сью были какие-то личные отношения, насколько мы знали, но ни тот, ни другая не подпадали под подозрение. И я не был удивлен, когда в результате дознания, как и во время нашего утреннего разговора, пришли к выводу о том, что Сьюзен покончила с собой.

Во время дознания, проводившегося скучно и нечетко, я наблюдал за Мэри. Она была единственным человеком в этой голой и душной комнате, на которой можно было без усилий остановить взгляд. По ней, конечно, было видно; что она потеряла свою подругу. Это проявлялось в желтоватой бледности кожи, страдальческой прямоте взгляда, в напряженно сжатых руках, когда она давала показания. Ее голос несколько раз прерывался, когда она описывала привычную веселость Сью, с которой резко контрастировала неожиданная и непонятная подавленность вчерашнего вечера.

— И все же я не думаю, что это была подавленность самоубийцы, — заявила Мэри. Сью очень эмоциональная, страстная натура, никогда бы не поддалась подобному... черному отчаянию. — Ее глаза потемнели от ужаса, который нарисовало воображение: податливое, скрюченное и обвисшее тело, ясное лицо отупело и посинело. Мэри, чувствовалось, было трудно говорить, и ее перестали расспрашивать.

Когда дознание закончилось, Мэри первая покинула комнату, быстро зашагала к двери. Но когда я вышел в фойе, то увидел, что она ждет меня.

— Я надеялась, что смогу поговорить с вами до того, как вы отсюда уйдете, — сказала она.

— Я собирался позвонить вам, если бы мы этого не сделали. Завтра я уезжаю.

— Уже завтра? Так быстро!

— Для меня это не очень-то быстро. Теперь от Гавайев у меня останется неприятный привкус.

— У меня тоже. Я начинаю чувствовать, что здесь ничего хорошего не может произойти. Есть что-то зловещее и бесчеловечное в этих горах и облаках, в яркой зелени моря, да и в самом климате, который слишком хорош круглый год.

— И все-таки здесь может произойти и что-то хорошее. — На меня произвели угнетающее впечатление ее слова, но я совсем не хотел сдаваться. — Если вы, например, пообедаете со мной.

— Боюсь, что не составлю вам веселую компанию. Но я бы хотела пообедать с вами.

— Думаю, что мы можем попытаться забыть обо всем этом на некоторое время. Как вы отнесетесь к предложению поехать на северный берег и там искупаться? Я смогу достать джип в транспортном отделе.

— Для этого мне надо поехать домой, переодеться, взять купальник.

Когда я за ней заехал, она уже переоделась в белое полотняное платье, повязала волосы цветным платком. Мы поехали через остров. Вдали от моря стало теплее, но в открытом джипе свистел ветер, и ее щеки раскраснелись. Воздух был пронизан светом, нежные зеленые побеги молодых ананасов на полях таили в себе обещания, стволы пальм уходили прямо к солнцу, как звонкие песни. Но по мере того как мы катили по дороге, все чаще стали встречаться на нашем пути выступы и валуны вулканического происхождения, будто бы преисподняя показала из земли свое плечо.

По взаимному согласию мы избегали говорить о смерти Сью. В общем-то мы почти и не разговаривали, экономя энергию для плаванья и бега. Возле берега не было подводных скал, о которые мог бы разбиваться прибой, и волны мощно накатывались на белый песок пляжа. На них можно было кататься, как на резвых конях. Мэри плескалась в волнах, словно дельфин. С нее слетело угнетенное настроение, и она отдалась воле своих чувств, как это делают молодые зверьки.

Когда мы устали плавать, то улеглись на чистом шершавом песке, и она вздремнула, а я смотрел на нее: на гладкие плечи, на завитушки волос цвета меда на шее, на округлые руки, на стройные загорелые ноги. Я не трогал ее и не говорил с ней, а любовался ее телом.

Только когда опять спустились сумерки, к ней вернулось безрадостное настроение. Мы шли по пляжу, от гостиницы, где пообедали. Вечерний свежий ветерок потянул с исчезающего из виду моря. Слабо различимые буруны набегали на берег и отступали, усиливая и понижая шум, напоминая по тональности грустные песни этих мест.

— Мне холодно, — произнесла Мэри. Ее слегка знобило, я это чувствовал своей рукой. — И я боюсь.

— Единственное, что вам надо, — это пропустить еще рюмочку. Или две.

— Думаю, тут не обойдешься без десятка. Но это лишь отодвинет мрачное настроение до завтра.

— Отодвинет мрачное настроение?

— Да. То, как я себя чувствую. А чувствую очень уныло, одиноко и напуганно. Мне противен этот остров, Сэм. У меня такое чувство, будто что-то ужасное должно здесь произойти.

— Что-то ужасное уже случилось, но не с вами. Эгоистично так смотреть на вещи, однако мне приходилось видеть, как умирают мужчины. Горе и жалость всегда смягчает тот факт, что это касается многих. Война наносит шрамы чувствительности каждого человека.

— Конечно же нельзя все валить на войну. Правда?

— Я излагаю свою точку зрения... Вы помните, что сказал Джин Хэлфорд о вражеских агентах на этих островах? Примерно в то время настроение Сью изменилось, а вскоре после этого она... погибла. Вполне может быть, не правда ли, что тут есть какая-то связь?

— Пожалуйста, не говорите этого. Вы меня пугаете.

Теперь мы стояли лицом друг к другу на отдаленном участке темного и пустынного пляжа. Я подошел поближе, чтобы посмотреть ей в лицо. Ее глаза потемнели, как ночное небо, а темно-красные губы напоминали глубокую и мучительную рану, вздрагивающую и вызывающую жалость.

— Чего вы боитесь? — спросил я. — Мне это непонятно. Если только вам не пришла та же мысль.

— Какая мысль?

— Мысль о том, что ее смерть связана с войной. Приходила ли вам в голову такая мысль?

— Нет, не совсем такая. Но мы работали вместе и выполняли одинаковые обязанности. Если ее убили, то кто бы ни был убийца, он может постараться убить и меня. Я знаю, что это может выглядеть по-детски, но все равно боюсь.

— Это вы уже сказали раньше, но я не вижу причин для страха. Может быть, конечно, вам известно больше, чем мне.

— Нет, я знаю не больше вашего. И в этом весь ужас положения. Вся эта история не имеет разумного объяснения.

— Ну хорошо. Если вы так боитесь, то почему бы вам не уехать с этого острова? Поезжайте в Штаты, к своим родителям. Оаху приводит в отчаяние некоторых людей, и, кажется, вы относитесь к таким людям.

— Я собираюсь уехать отсюда, — произнесла она тихо, но твердо. — К тому же не смогу работать на радиостанции без Сью. Я сегодня уже подала заявление об уходе.

— Для станции будет большим ударом потерять сразу вас обеих.

— Вы думаете, что я из тех, кто готов принести себя в жертву?

— Ничего подобного. Люди — творцы своей собственной жизни. Если Оаху вас пугает, то понятно, что вы должны отсюда уехать.

Когда мы повернули назад, дальше по берегу слева от нас раздались голоса и звуки выстрелов. Мэри подалась ко мне, я обнял ее за плечи и почувствовал нервную дрожь во всем ее теле.

— Не беспокойтесь, — успокаивал я ее. — Здесь почти каждую ночь проводятся противовоздушные тренировки.

Трассирующие пули улетали ввысь, как яркие шарики жонглера, уносясь за пределы видимости в мягком и устрашающем полете. Канонада нарастала, превращаясь в сплошную хриплую трескотню. Длинные светлые лучи прожекторов начали метаться по пустой темноте, пересекая друг друга и сплетаясь, как пальцы нервных рук.

Мэри повернулась ко мне лицом, а я тем временем обнял ее за талию.

— Поцелуйте меня, — прошептала она.

Мы стояли под зеброобразными небесами, прижавшись друг к другу, согревшись, но испытывая легкое головокружение. Выстрелы орудий и стук наших сердец слились в единый шум.

Часть вторая

Детройт

Глава 4

Через две недели, проехав пять тысяч миль, я снова встретился с Мэри. И не в результате стечения обстоятельств. Мы были знакомы всего лишь немногим больше двадцати четырех часов, но ни я, ни она не хотели прерывать это знакомство. Перед тем как расстаться той ночью на Гавайях, мы обменялись адресами и номерами телефонов.

Свою холостяцкую квартиру в Детройте я сдал своему приятелю. И когда приехал домой, поселился вместе с ним. В течение первой недели моего пребывания в Детройте внешне со мной ничего особенного не произошло, но того же нельзя было сказать о моей внутренней жизни. Я поехал повидаться со своей знакомой девушкой Сандрой, но узнал, что она отколола номер: отправилась во Флориду со своим новоиспеченным мужем, летчиком, полк которого размещался в Пенсаколе. Мысль о Мэри смягчила этот удар, и я подивился, как мало значения придал этому.

Меня вполне устраивала холостяцкая жизнь с приятелем, журналистом из утренней газеты по имени Джо Скотт. Я посиживал себе в разных уютных местечках, почитывал и выпивал. Пил я главным образом пиво по вечерам, потому что мне не надо было ни от чего убегать, я находился в своей тарелке. Я сходил на пару концертов, на одну или две вечеринки, где был среди знакомых, но не друзей. Почти все мои друзья были в армии, или в Вашингтоне, или с войсками на флоте. Но все равно было приятно побыть дома целых двадцать дней. Еще не закончилась неделя, а я уже задавал себе вопрос о том, как заставлю себя опять возвратиться на Тихий океан. Я уже стал чувствовать себя наполовину гражданским человеком.

На фоне войны смерть Сью Шолто отступила, как рассеивается ночной кошмар на следующее утро. Более ярко и более часто я вспоминал длинное коричневое тело Мэри на песке, свежесть ее губ, то, как она прижималась ко мне в последний вечер. Самое неприятное случилось со мной за день до того, как позвонила Мэри. Я поехал в Энн-Арбор, чтобы навестить жену Эрика Свэнна.

Я и так откладывал эту поездку целую неделю. И дальше тянуть не мог. Мне было неудобно перед Эриком, хотя объективных причин испытывать такое неудобство и не было. История со смертью Сью не распространилась дальше местных гавайских газет. Эрика упомянули лишь вскользь, как участника вечеринки, который давал свидетельские показания на дознании. И все же я чувствовал неловкость, которая усиливалась в свете любви этой женщины и ее верности своему мужу. Хелен Свэнн была крупная светлая блондинка, излишне эмоциональная и немного нервозная, настоящий антипод Сьюзен. Женщина типа домашней немецкой матроны, но бездетная, поэтому всю свою любовь посвятившая мужу.

— Вы видели Эрика, правда? — принялась расспрашивать она нетерпеливой скороговоркой, высказав дежурные любезности по поводу моего загара и счастливой звезды, которая привела меня назад домой. — Он мне написал об этом. Расскажите мне, здоров ли он?

— Эрик выглядел молодцом, когда я его видел в Перле, — солгал я ей. — Он был в отличной форме.

— Я этому очень рада. Вы знаете, он всегда мне пишет, что чувствует себя очень хорошо, но я ему не совсем верю. Приятно получить от вас подтверждение. Видите ли, даже если бы он заболел, ни за что не сказал мне об этом, чтобы не беспокоить меня, мой дорогой человек.

— Вы сможете сами в этом убедиться, — сказал я, думая о том, как глубоко способны заглянуть ее любящие глаза. — Его корабль возвращается в Штаты.

— Я знаю, — произнесла она, и ее мягкий рот сложился в девичью улыбку, которая уколола меня. — Он приезжает домой завтра. Вот, посмотрите.

С видом волшебницы, которая легко преодолевает время и пространство, она взяла желтую телеграмму со стола и подала, чтобы я смог прочитать:

"Благополучно возвратился в Штаты Буду дома короткий отпуск среда восемнадцатого Всегда любящий тебя Эрик".

— Правда замечательно? — воскликнула она. — Не важно, что времени у него будет мало, главное, я смогу его опять увидеть. Он приезжает завтра.

— Прекрасно, — согласился я, но мой восторг прозвучал для моих собственных ушей с ноткой неуверенности. Я сомневался в способности Эрика легко переключиться с погибшей любовницы на живую жену. С другой стороны, робкая и безотчетная любовь Хелен требовала совсем немногого. Поэтому-то, думал я, муж и изменил ей.

Я оставался у нее достаточно долго, чтобы не нарушить приличий, хотя и не смог ответить на все ее нетерпеливые вопросы и обещал, что отобедаю с ними в дни отпуска Эрика. Потом вернулся в Детройт, чтобы продолжить чтение книги и забыть о женщинах.

На следующее утро из Кливленда позвонила Мэри Томпсон. Как только я услышал ее низкий сочный голос, сразу понял, почему всю неделю оставался скучным и полусонным. Я пребывал в подавленном ожидании — подавленном страхом, что никогда ее не увижу вновь.

— Вы быстро откликнулись. Я очень рад.

— Быстро для гражданского лица. Я тоже очень рада. Сколько вы уже находитесь дома?

— Неделю.

— Хорошо проводите время?

— Спокойно. Я сразу сообразил, когда услышал ваш голос, что с большим нетерпением ждал вашего звонка.

— Очень приятно, если это правда. Вы уверены, что вам в самом деле приятно услышать меня, или говорите это в порядке любезности, как джентльмен?

— Вы знаете, что это не так. Мои чувства к вам не очень похожи на джентльменские. Когда я вас увижу?

— Ну, я сегодня опять приезжаю в Детройт. Не потому, чтобы увидеть вас, а по поводу работы.

— Опять приезжаете в Детройт? Вы хотите сказать, что были здесь и не позвонили мне?

— Я была просто проездом из Чикаго. А заехала, чтобы повидать стариков. Никаких объяснений и не требуется. И не надо, пожалуйста, такого хозяйского тона. — В ее голосе слышалась насмешка, но и некоторые стальные нотки. — Как ваша знакомя девушка?

— Слава тебе Господи, вышла замуж. А поэтому, если хотите встретиться со мной в восемь часов у "Бук-Кадиллак", мы вместе пообедаем.

— С удовольствием. До встречи. — Она повесила трубку.

Через пару часов опять зазвонил телефон, и я начал себя чувствовать, как в Перл-Харборе неделю назад, ибо на этот раз звонил Эрик из аэропорта.

— Рад, что застал тебя, — сказал он, когда мы обменялись приветствиями. — Появилось кое-что новое.

— В связи с... этим?

— Не совсем, но может быть. Исчез Гектор Лэнд.

— Я думал, что его посадили на губу.

— Он отсидел там десять дней. Потом его выпустили, но ему не разрешалось сходить с корабля. А в ночь, когда пришли в Диего, он как-то выбрался, и с тех пор его не видели.

— Не понимаю, как он мог уйти с пристани.

— Мы еще не подошли к пристани. Пришвартовались у северного острова после захода в бухту. Думаю, он соскользнул с палубы и проплыл к одному из открытых пляжей, возможно к Коронадо. Между прочим, он мог и утонуть. Во всяком случае, он пропал.

— Значит, он находится в самовольной отлучке, но это ничего не значит, правда?

— Возможно, и не значит. Но я все равно собираюсь проверить его. Поэтому тебе и звоню. Его жена живет в Детройте.

— Знаю. Где-то в Пэрэдайс-Вэлли.

— Я сейчас не могу тратить на это время — Хелен будет ждать меня. Но я подумал, что, может быть, мне приехать сегодня в город и поискать миссис Лэнд? Ты свободен?

— Сожалею, — сказал я. — У меня договоренность об обеде.

— Сможем ли мы встретиться позже?

На мгновение я подумал о том, чтобы попросить его не втягивать меня в это дело и позволить забыть о нем. Но вместо этого сказал:

— Послушай, я обедаю сегодня с Мэри Томпсон — она только что вернулась в Штаты. Может быть, ты захватишь Хелен и мы пообедаем вчетвером? Хорошо проведем вечер, а если представится возможность, поищем миссис Лэнд.

Как только я сделал это предложение, сразу же о нем пожалел. Существует много развлечений для двоих мужчин и двух женщин, кроме поиска в Пэрэдайс-Вэлли женщины-негритянки, которую ты никогда в глаза не видел. Кроме того, я предвидел некоторую напряженность во время встречи между женой Эрика и подругой Сью. Но Эрик поймал меня на слове, и мы договорились на восемь часов вечера.

Но все сложилось куда лучше, чем я ожидал. Хелен была просто в восторге, что снова видит Эрика, и ничто не могло ее расстроить. Эрик же расцвел в атмосфере горячей преданности. Мэри, которая, как я помнил, отлично поняла Эрика с самого начала, довольствовалась тем, что ее оставили в покое. Она не упоминала о Сью, не делала ни малейшего женского намека. Женщины вскоре поладили, и между ними стала завязываться дружба.

Мэри заметно изменилась с тех пор, когда я ее в последний раз видел. На Оаху, пораженная болью событий, она казалась надломленно открытой, как роза под градом. Ее потряс вихрь ужаса, который пронесся через "Гонолулу-Хауз", и я ощутил бессилие, когда пытался успокоить ее, хотя старался изо всех сил. Теперь она больше не выглядела уязвимой, снова обретя уравновешенность и уверенность в себе. Может быть, благотворно сказался отъезд с острова и все с ним связанное. Поездка по морю, возвращение домой. Мэри казалась совершенно другой женщиной.

Это различие еще больше подчеркнули коктейли, которые мы выпили до и после обеда. Когда мы с Эриком предложили провести поиски, Мэри отнеслась к этому со студенческим энтузиазмом.

— Думаю, это будет интересно. Поиски человека в дебрях Детройта, охота на женщину.

— Ну, все не так захватывающе, — сухо возразил Эрик. — У меня есть ее адрес: Честнат-стрит, 214.

Хелен немного рассердилась:

— Я думала, что у тебя отпуск, Эрик. Всего пять дней, и один уже прошел.

Он несколько смутился, но сказал:

— Это не займет и получаса. А потом мы пройдемся по ночным заведениям.

Мэри и я сели на заднее сиденье хорошо сохранившейся машины Эрика, и я перестал обращать внимание даже на то, куда мы ехали. Она позволила мне поцеловать себя. Но ее губы не были такими трепетными и податливыми, как в прошлый раз. Она ответила сдержанным поцелуем.

Я вовсе и не собирался искать номер дома, но тут же увидел его. Цифры проглядывали на проржавевшей металлической дощечке, прибитой к двери темного здания. Оно стояло среди других таких же больших многокомнатных домов, в которых когда-то размещалось по одной семье в довольно помпезной роскоши, а теперь жило семей по двадцать или даже больше. Под давлением экономических трудностей и социальной несправедливости негры набивались в гниющие ульи, которые они не строили и не выбирали, обитая по три, пять и больше человек в комнате. Старые дома разваливались от внутреннего разложения, водопроводная и канализационная сети рассыпались и обрушивались в сточные ямы, стены и потолки не красили и не оклеивали обоями, крыши проваливались, системы отопления не использовали или выносили и продавали в качестве утиля. А хозяева зданий не проводили никакого ремонта, потому что ремонт не был нужен, чтобы сдать эти помещения. Несмотря на это, снаружи, особенно когда непогода заставляла жителей жаться друг к другу возле очагов, дома эти выглядели нормально, как и прежде. Их фасады были украшены орнаментом и выглядели как напыщенные матроны, пораженные социальными болезнями. Мэри хотела пойти вместе с нами, ради приключения, как она сказала, но Хелен довольствовалась тем, что осталась снаружи мрачного здания.

— Здесь не очень хороший район, — объявил Эрик, видимо пожалевший, что поддался искушению и привез сюда жену. — Не открывайте дверцы машины и, если кто-нибудь станет приставать, поколесите немного вокруг квартала.

Мы оставили их закутанными в меха на переднем сиденье и постучали в дверь тихого дома. Верхняя часть огромной резной двери была застеклена, а стекло закрашено белой краской и походило на глаз, пораженный катарактой. Мы постучали еще раз и, когда нам никто не ответил, открыли дверь и вошли в темный подъезд. В подъезде никого не было, но его заполняли запахи и приглушенные голоса, что свидетельствовало о присутствии где-то рядом человеческой жизни: о приготовлении пищи, о совокуплении и родах, о ссорах, музыке и насилии.

Первая дверь по коридору налево была чуть-чуть приоткрыта, и оттуда проникал свет. Я постучал в дверь, и она приоткрылась чуть шире.

— Кто вам нужен? — спросил некто, чье лицо было видно через образовавшуюся щель только наполовину.

— Скажите, здесь живет миссис Лэнд?

— Бесси Лэнд живет дальше по коридору, — нетерпеливо отозвался старый человек. — Третья дверь налево. — И захлопнул дверь.

Мы осторожно прошли между колясками и пустыми бутылками из-под молока, нашли нужную дверь. Я щелкнул зажигалкой и увидел приколотую к двери кнопкой карточку. На ней значились две фамилии: Бесси Лэнд и Кейт Морган.

Я постучал в дверь, в ответ раздался грубый женский голос:

— Проваливайте, я занята.

Из комнаты доносились звуки, по которым составлялось безошибочное представление о характере занятий.

— Мне это не нравится, — вдруг произнес Эрик. — Давай уйдем отсюда.

— Уж не думал ли ты, что миссис Лэнд встретит тебя в своей гостиной, надев диадему?

Я постучал еще раз, и ритмичные звуки стихли. Молодая негритянка выглянула из-за приоткрывшейся двери, стягивая на груди хлопчатобумажный халатик. Ногой она незлобно отшвырнула беленького щенка-дворняжку, который выкатился из темноты и стал кусать ее шлепанцы.

— Вы — миссис Лэнд? — спросил я.

— Бесси нет дома. Да к тому же она больше этим и не занимается. Если вы подождете несколько минут, то, может быть, я?..

Правой рукой она пригладила волосы, отчего ее едва прикрытая правая грудь почти совсем оголилась.

— Нам надо повидаться с миссис Лэнд, — торопливо прервал ее Эрик. — По делу. То есть не для... — Он покраснел и умолк.

— Это меня устраивает, — отозвалась чернокожая и улыбнулась без всякой теплоты. — Сегодня я устала. Бесси в "Парижском баре и гриле". Тут за углом, налево.

Хелен и Мэри дрожали в машине от холода, несмотря на свои меха и включенное отопление, и мы решили вместе доехать до конца квартала. Неоновая вывеска, на которой некоторые лампы не горели, пульсировала красным и оранжевым светом на грязном снегу и сообщала, что это и есть "Парижский бар и гриль".

— Лучше зайти и что-нибудь выпить, — предложил я Мэри. — На улице сейчас холодно.

— Вы думаете, что это безопасно? — спросила Хелен. — Похоже, мы в чисто негритянском районе.

— Ну и что? — отозвался я. — Мы же живем в демократической стране, не так ли? Они пьют такое же спиртное, что и мы, и напиваются совершенно так же, как и мы сами.

— Пойдем, — поддержала мое предложение Мэри, и мы вместе вошли в помещение.

С левой стороны протянулась широкая обеденная стойка, с правой — ряд кабинок с высокими тонкими стенками, а в глубине виднелся бар. У правого края бара стояло расстроенное пианино, на котором негр наяривал буги-вуги. Комната была заполнена звуками музыки — сложными переходами и вариациями, сильно прокурена и забита народом. У меня было ощущение, что весь зал заметил наше присутствие. Мне стало неловко за цвет своей кожи, который заставил прекратиться все разговоры в зале. Наше продвижение несколько походило на вызов.

Все кабинки были заняты. Но за стойкой бара нашлись свободные места и для нас. Мы сели и заказали бармену по стопке американского виски, а также спросили, где находится миссис Лэнд.

— Да вот, рядом с вами, — ответил он с улыбкой.

Я посмотрел на женщину, сидевшую рядом со мной. Она была черная, но хорошенькая: аккуратно сложенная, с тонким профилем и удлиненными узкими глазами. Ее взгляд был несколько отсутствующим, лицо — вялым и печальным. Перед ней стоял стакан с какой-то коричневой жидкостью.

— Миссис Лэнд? — обратился я к ней.

— Да, — ответила она, и я почувствовал горьковатый запах, исходивший от нее.

— Я — младший лейтенант Дрейк. А это — лейтенант Свэнн, который хотел бы задать вам пару вопросов.

— Вопросов о чем? — спросила она сонливо. Ее глаза медленно, как будто под влиянием своей собственной тяжести, скосились в мою сторону.

— О вашем муже.

— Вы знакомы с Гектором? Впрочем, конечно, вы же морской офицер, верно? Он на флоте.

Эрик поднялся и стоял теперь возле нее. Она повернулась на крутящемся табурете, чтобы взглянуть на него, продолжая подпирать рукой одну щеку, и, задев локтем, опрокинула свой стакан.

— О черт, — выругалась она без особого чувства. — Налейте по новой, Боб.

— Не хватит ли вам уже, Бесси?

— Вы всегда говорите это. Разве мне когда-нибудь бывает достаточно? Налейте мне еще стаканчик, Боб.

Тот пожал плечами и налил ей новый стакан. Миссис Лэнд заплатила ему, вынув деньги из черной кожаной сумочки.

Мэри, внимательно наблюдавшая за всем происходящим, не прозевала и сумочки.

— Это очень хорошая кожа, — шепнула она мне. — Вещи на ней тоже дорогие. Почему она так ведет себя?

— Все можно объяснить пьянством, — заметил я. — Но и само пьянство нуждается в объяснении.

— Всему есть свои причины, включая и пьянство, полагаю.

— Она не очень пьяна.

— Не обманывайте себя, — произнесла Мэри довольно громко, так что бармен навострил уши. — Я знаю женщин. И знаю, как женщины напиваются. Она настолько пьяна, что вы ничего толкового от нее не добьетесь. Мы вполне можем ехать домой.

— Молодая леди права, — доверительно наклонился ко мне бармен. — Бесси приходит сюда каждый вечер и сидит до закрытия бара в полночь. Она может выпить очень много, если это не полынная водка. А с полынной водки ее клонит ко сну, видите?

Миссис Лэнд дышала медленно и глубоко, как пациент под наркозом. Ее движения были замедленные и неуверенные. Глаза затуманились.

— Значит, Гектор сбежал со службы, да? — спросила она. Ее смешок был недолгим и перешел в тяжелый вздох. — Он часто говорил, что это сделает, когда придет время. С тех самых пор, как присоединился к организации "Черный Израиль".

Высокий мужчина в желто-коричневых шляпе и пальто, который сидел по другую сторону от нее, произнес, почти не пошевелив тонкими побагровевшими губами:

— Вы болтаете много чепухи, Бесси. Гектору это не понравится, так ведь?

Она выпрямилась, и последние следы веселья слетели с ее лица. Пианист начал мелодию "Чемоданные блюзы", и, к удивлению, она начала напевать в такт музыке пропитым контральто. Мелодия еще не закончилась, а на ее глазах появились слезы и начали скатываться по щекам. Она уронила голову на руки и зарыдала. Стакан скатился со стойки и разбился.

Эрик сказал, обращаясь к ее спине:

— Я зайду к вам завтра.

— Не думаете ли вы, что здесь ей не место? — сказал я бармену. — Если надо, мы можем проводить ее домой.

— Она будет в порядке, если не приставать к ней с разговорами, — отозвался тот довольно холодно. — А если попытаетесь увести ее отсюда до полуночи, то она станет драться, как дикая кошка.

— Завтра ты не поедешь на встречу с ней, — заявила Хелен Эрику. — Побудешь дома хоть один день своего отпуска. И ради Бога, давай выберемся отсюда назад к цивилизации, — закончила она нетерпеливо.

Цивилизация заключалась в том, что в другом месте мы заплатили в три раза дороже за ту же самую выпивку и слушали ту же самую музыку в худшем исполнении. После того как я пообещал вместо Эрика сходить и повидаться с миссис Лэнд на следующий день, Хелен снова развеселилась, а Мэри осталась унылой. Мы находились в прокуренном подвальном помещении, набитом до отказа, потому что это было самое популярное в городе заведение. Мэри оно не приглянулось. После пары бокалов она попросила, чтобы я отвез ее домой.

— Извините меня, Сэм, — сказала она в такси, положив голову мне на плечо. — У меня опять разыгралась мигрень, и тут я ничего не могу поделать, кроме как лечь в постель. Доктор сказал, что я никогда не избавлюсь от этого, если не научусь смотреть правде в лицо, даже если она неприятная.

— Я виноват больше. Нам бы не следовало возить вас в Пэрэдайс-Вэлли. Эта поездка оказалась довольно-таки удручающей, правда?

— На следующую ночь мы выкрасим этот город в красный цвет и повеселимся, хорошо?

— Завтра?

— С удовольствием, — ответила она усталым голосом.

Мы расстались в фойе гостиницы, лифт увез ее вверх. Я чувствовал себя подавленно отчасти потому, что вечер уже прошел, но главным образом из-за того, что по моей вине испортилось настроение Мэри. Я зашел в ближайший бар и за полчаса до закрытия пропустил три двойных порции виски. Потом отправился домой и завалился спать.

Мой квартиросъемщик Джо Скотт обычно засиживался до двух или трех часов ночи, а потом спал до полудня. Когда я приходил домой, его еще не было дома, а когда я вставал, он еще спал. И в этот раз я решил его не будить, хотя хотел кое о чем спросить. Может быть, выспавшись за ночь, Бесси Лэнд сама захочет и будет в состоянии рассказать мне о том, что такое "Черный Израиль".

Бесси Лэнд, может быть, и захотела бы это сделать, но не смогла.

Я доехал на такси до Честнат-стрит и вышел на углу неподалеку от "Парижского бара и гриля". Неоновая вывеска не горела, а выпавший за ночь снег покрыл улицы белой пеленой, придав им мирный и пустынный вид. На тротуарах снег притоптали, рано вставшие люди оставили свои следы, торопясь на работу, но шел уже десятый час, и на улице никого не было.

Я поднял воротник пальто, чтобы укрыться от резких порывов ветра, которые кружили снег между зданиями, и пошел пешком к дому номер 214 на Честнат. Внутри здания раздавались звуки утренней жизни: плакали и смеялись младенцы, играли дети, доносились голоса споривших и сплетничавших женщин. Но коридор был пуст и холоден. Все двери в квартиры были закрыты, чтобы не выпускать из них тепло. Третья дверь налево была закрыта, как и все прочие. Я постучал и подождал. Я бы мог прождать целую вечность, если бы не повернул круглый набалдашник дверной ручки и не вошел внутрь.

Бесси Лэнд неподвижно лежала на кровати, уставившись в потолок. Одна рука свисала с кровати так, что доставала до пола. Возле руки собралась лужица, крови. Беленький щенок-дворняжка съежился и лизал окровавленную руку.

Когда я подошел поближе, собачка спряталась под кровать. Я увидел, что горло Бесси Лэнд глубоко перерезано — на черной блестящей шее зияла рваная овальная рана. Кухонный нож с волнообразным лезвием валялся на стеганом одеяле рядом с ее головой. Она была в пальто, но это не помешало ей закоченеть.

Глава 5

Через три минуты после того как я позвонил по телефону-автомату, обнаруженному мною в коридоре здания, издалека послышалось завывание полицейской машины. Еще через полминуты она, как волк, завывала уже на улице возле дома. Наконец сирена смолкла.

Лейтенант полиции в синей форме и мужчина в штатском вошли в прихожую и деловито направились ко мне.

— Моя фамилия Касеттари, — сказал лейтенант. — Вы ничего не трогали, как я вас просил?

— Ничего. То есть я прикоснулся к ее лицу, чтобы узнать, холодное ли оно. Она заледенело.

Мужчина в штатском, средних лет, с седыми волосами и холодными резкими чертами лица, осмотрел тело, не меняя его положения.

— Вы сказали, что она холодная, — произнес он. — Быстро замороженная черномазая девка.

— Когда она умерла, доктор? — спросил Касеттари. У него было мясистое лицо средиземноморца. Толстая потухшая сигара, торчавшая в правой стороне его рта, создавала впечатление постоянной презрительной усмешки. На вещи он показывал не пальцем, а сигарой. Пальцы были заняты тем, что упирались в бока.

— Восемь-девять часов назад. Я отвечу точнее, когда выпотрошу ее желудок, если там что-нибудь осталось после неимоверного количества спиртного, которое она потребляла. Но обратите внимание на посмертное посинение.

Я посмотрел на нее еще раз. Свисавшая с кровати рука налилась застоявшейся кровью.

— Возможно ли, что это самоубийство? — спросил Касеттари.

— Посмотрим, что покажут отпечатки пальцев. Куда провалился Рэнди?

— Скоро подъедет. Ему надо было собрать свой чемоданчик. Через минуту или две доктор добавил:

— Да, она это сделала сама. Есть отметка нерешительности. — Он показал пальцем на перерезанное горло. Я увидел неглубокий надрез параллельный глубокой ране. — Отметок нерешительности не бывает, когда черномазый самец режет свою шлюху.

Я заметил:

— Здесь нечто более серьезное, чем вспышка злобы черномазого самца, зарезавшего свою шлюху. — И кратко объяснил им, почему так думаю.

— Он начитался журнала "Тень", — сказал Касеттари.

— А также Дика Трэси, — добавил доктор.

— Эту женщину убили, — заявил я.

— Он утверждает, что эту женщину убили, — передразнил доктор. — Если ее и убили, то определять это будем мы.

— Я бы не вмешивался в ваши дела, если бы вы проявили хоть какие-то признаки знания дела.

— Вам надо взглянуть еще на несколько трупов, — отпарировал доктор. — Нельзя делать поспешных выводов при виде первого мертвеца. Интересно, куда же запропастился Рэнди.

— Если вы не примете мои слова всерьез, то я найду кого-нибудь другого, кто ко мне прислушается.

— Он пытается оказать на нас давление, — сказал Касеттари.

— Послушайте наконец, — заявил доктор. — Этих черномазых давят каждый день. Эта женщина покончила с собой. Признак нерешительности говорит о самоубийстве, понятно? Вы же не специалист в этом деле.

Я бросил ему:

— Может быть, и вы не первоклассный специалист.

— Убирайтесь отсюда к чертовой матери, — выпалил Касеттари. — Вы слишком разболтались. Подождите минутку, назовите свой адрес и номер телефона. Полагаю, вам придется рассказать свою историю на дознании.

Я назвал нужные данные и вышел из комнаты.

После этого мне пришлось собирать информацию из газет и от Джо Скотта. Его бульварная газетенка намеревалась вовсю расписать эту историю. (На следующий день я узнал, как они подали ее: жена военного моряка кончает с собой из-за того, что ее бросил муж.) Он сказал мне, что на кухонном ноже, которым перерезано горло Бесси, обнаружили только ее собственные отпечатки пальцев и отпечатки пальцев мисс Кейт Морган. Кейт Морган указала, и это вполне естественно, что ее отпечатки оказались на ноже, поскольку она им пользовалась, когда резала хлеб. Она была потрясена и переживает по поводу смерти соседки по квартире, к тому же у нее надежное алиби. Задолго до полуночи, когда Бесси покинула "Парижский бар и гриль", мисс Кейт Морган позвонили по телефону, и она тут же уехала на всю ночь к некоему джентльмену, проживающему в гостинице. Когда же вернулась домой, то в квартире уже находилась полиция.

Джо заинтересовался тем, что Бесси Лэнд сказала о "Черном Израиле", но он знал о нем не больше, чем я.

За обедом он сохранял задумчивость, поглаживая свой длинный острый нос.

— Попытайтесь поговорить с Вэнлессом, — наконец предложил он. — Похоже, это еще одно негритянское общество, а он знает о них все.

— Симеон Вэнлесс? Социолог?

— Да. Он написал довольно толковую книгу о происхождении расовых беспорядков. Книга вышла во время твоего отсутствия.

— Возможна. Впрочем, я знаю Вэнлесса в лицо. Он все еще живет в Энн-Арбор?

— Насколько я знаю, да.

Вэнлесс все еще жил там. Два часа спустя я нашел его в небольшом кабинете в Анджелл-Холл — главном здании Мичиганского университета. Он сидел в одиночестве, заваленный бумагами, которые штабелями лежали на столе, на стульях, на полу и на полках, установленных вдоль стен. Когда я постучал в полуоткрытую дверь, он встретил меня улыбкой, как будто радуясь, что ему представился повод дать отдых глазам.

— Чем могу быть вам полезен, сэр?

— Моя фамилия Дрейк. — Мы поздоровались за руку, и по его приглашению я сел. — Не буду рассказывать вам всю историю, но, может быть, вы сумеете дать мне какую-нибудь информацию.

— Это — единственное, чем я богат. Информацию о чем?

— Насколько я знаю, вам многое известно о негритянском населении Детройта.

— Я изучаю его много лет. Великий народ. Может быть, вы видели мою книгу о волнениях?

— Нет. Там, где я был, не видел. Мы там радуемся, когда получаем сокращенное издание еженедельного журнала новостей.

— Я это так, к слову. Странно, согласитесь, если автор не упомянет свою книгу.

— Мне сказали, что вы многое знаете о негритянских организациях. Приходилось ли слышать о "Черном Израиле"?

— Да. А почему вы спрашиваете? Думаю, я кое-что слышал, пожалуй, всего лишь упоминание об этой организации. Но не смог пока, если можно так выразиться, докопаться до сути.

— Это нечто вроде "Черной руки", да?

— О Господи праведный, совсем нет. Во всяком случае, я так думаю. Это расистская организация, которая выступает за большее равенство, за большие права для негров и тому подобное. Таких организаций много.

— Поэтому, вы полагаете, нет ничего уголовного или зловещего в "Черном Израиле"? Ничего такого, что связано с убийством?

— Скажу откровенно, мистер Дрейк, что мои исследования главным образом относятся к организациям, которые могли быть связаны с расовыми беспорядками в Детройте. Насколько я знаю, в то время не отмечалась активность "Черного Израиля". Когда я изучил обстановку, то установил, что аналогичные расистские общества были мало связаны или не имели никакого отношения к подстрекательствам к беспорядкам. Эти бесчинства порождались разными факторами. Экономической конкуренцией. Тем, что развитие негров вступало в конфликт с реакционными привычками белых южан, которые переселились в Детройт. Поведением, которое намеренно поощрялось и раздувалось демагогическими и, в некоторых случаях, враждебными элементами.

У меня не было времени выслушивать его лекцию, поэтому я сказал:

— Очень вам признателен. Разрешите от вас позвонить?

— Пожалуйста. Сожалею, что не смог ответить на ваш конкретный вопрос. "Черный Израиль" весьма загадочная организация: она никогда не попадает в поле зрения, хотя может оказаться и довольно важной. Я бы посоветовал вам порасспросить какого-нибудь интеллигентного негра. Они знают, что происходит между их людьми.

— Спасибо. Попытаюсь так и сделать.

Я подошел к телефонному аппарату и набрал номер Эрика. Когда он поднял трубку, я сказал:

— Говорит Сэм. Я в Энн-Арбор и сейчас же еду к тебе.

— А где ты в данный момент?

— В Анджелл-Холл.

— Я собираюсь в город. Почему бы нам не встретиться в "Давенпорте"?

— Скажем, через полчаса, — согласился я и повесил трубку.

"Давенпорт" — это старое питейное заведение и ресторан рядом с Мэйн-стрит. Я зашел туда, заказал себе булочку с ломтиком ветчины и бутылку пива, чтобы не скучать, дожидаясь Эрика. Когда он подъехал, я заказал то же самое для него и еще бутылку пива для себя. Тут я заметил, что у него свежая детройтская газета в руках, а лицо то бледнеет, то краснеет.

— Объясни ради Христа, почему ты не рассказал мне об этом по телефону? — спросил он, садясь на стул.

— Рядом со мной находился доктор Вэнлесс. Я подумал, что, может быть, ты не хочешь обнаруживать свой интерес к этому делу.

— Да, понятно. Что все это значит, черт возьми? Во что же все-таки мы впутались?

— Об этом я и хотел поговорить с тобой. Полиция опять квалифицирует смерть этой женщины как самоубийство. Таким образом, мы имеем два самоубийства за две недели — одно в Оаху, другое в Детройте. Может быть, просто совпадение, что оба раза трупы обнаружил я, и такое совпадение Неоправданно убедило меня в том, что существует связь между двумя смертями. Но вот тебе крест, я уверен в этом и не думаю, что это были самоубийства.

— Не знаю, как тебе удастся увязать оба случая и создать из них одно дело. Ты ведь даже никого не подозреваешь.

— Гектор Лэнд вполне мог убить Сью. Сколько прошло дней, как он покинул корабль?

— Дай припомнить. Три. Сегодня будет четыре.

— Сейчас он может находиться в Детройте. Есть и другой момент. Бесси Лэнд упомянула о том, что ее муж присоединился к организации "Черный Израиль", и сказала также, что он удрал с военно-морского флота.

— Помню, — отозвался Эрик. — А что такое "Черный Израиль"?

— Пока не знаю. Но я буду не я, если не разузнаю. Мужчина, который сидел в баре рядом с ней, практически пригрозил, что муж заставит ее заткнуться. А сегодня утром она уже была мертва. Может, "Черный Израиль" — это что-нибудь наподобие мафии, а Гектор Лэнд — один из ее головорезов.

— Но это может быть и безобидная организация типа баптистской. Кажется, ты из ничего раздуваешь большое дело.

— Два убийства, с моей точки зрения, что-то да значат. Признаюсь, что Вэнлесс считает "Черный Израиль" безобидной организацией. Но есть еще одно обстоятельство, о котором я не прекращаю думать и которое связано с этим делом...

— Что там еще? — устало спросил Эрик. Он заказал еще две бутылки пива.

— Помнишь ли ты разговор, который у нас состоялся за ужином, перед тем как была убита Сью?

— Ты имеешь в виду то, как вражеские агенты могут передавать информацию с острова Оаху?

— Да, и как Джин Хэлфорд проговорился: действительно имела место утечка информации. Думаю, смерть Сью может быть связана с этим фактом.

— Не понимаю как.

— Она работала на радиовещательной станции. У нее был доступ к средствам связи...

— Какая несусветная чушь! — взорвался Эрик.

— Ты не дал мне закончить. Ее я не обвиняю. К ней мог обратиться вражеский шпион с предложением, которое она отвергла, и ее убили, чтобы все осталось в тайне. Я не могу объяснить, что произошло. Единственное, в чем уверен, — эти смерти нуждаются в расследовании. Ты согласен со мной?

— Нет, — ответил Эрик с каменным лицом. — У меня есть определенные обязанности по отношению к своей жене...

— Понимаю. И уже два дня прошли. Ладно, я один сделаю все, что смогу.

Я оставил Эрика сидящим с наполовину выпитой бутылкой пива и сел на поезд в Детройт. На станции взял такси и поехал в негритянскую часть города, а потом по унылым улицам трущоб, в каждом втором доме которых на окнах был значок сексуального обслуживания, дошел до "Парижского бара и гриля". На низком небе, нависшем над обледенелыми крышами жилищ, как сажа сгущались сумерки.

Кабинки заведения оказались пустыми, но у стойки бара находилось несколько человек; обслуживал тот же бармен в том же серовато-белом фартуке. Я прошел к бару и заказал выпивку. Бармен внимательно посмотрел на меня, но ничего не сказал. Я дал ему доллар за порцию виски в сорок центов и сказал, чтобы он оставил себе сдачу. Потом произнес:

— Ужасно, что случилось вчера ночью с миссис Лэнд.

— Да. — Его темное круглое лицо сохраняло угрюмость.

— Как она выглядела, когда ушла отсюда? Были ли у нее признаки депрессии?

— Она чувствовала себя мерзко. Была мертвецки пьяной.

— С ней кто-нибудь был?

— Послушайте, мистер, — произнес он ворчливым голосом. — С утра у меня тут сидели полицаи. Я выложил им все, что знаю. С ней никого не было. Как насчет того, чтобы дать мне возможность позабыть обо всем этом? — Он принялся протирать выщербленную поверхность стойки бара влажной тряпкой. И тер ее с такой яростью, как будто хотел стереть из своей памяти все следы Бесси Лэнд.

Парадная дверь распахнулась, и порыв зимнего ветра ворвался в глубину зала. Бармен посмотрел поверх моей головы. В его глазах отразилось удивление и настороженность, что заставило и меня оглянуться. Высокий худощавый негр в желто-коричневом пальто и шляпе такого же цвета задержался возле входной двери, нащупал меня взглядом, потом повернулся и вышел наружу.

Я пробежал по залу и выскочил вслед за ним. Это был тот самый негр, который предупреждал Бесси Лэнд не болтать лишнего. Когда я выбежал на улицу, он был уже на углу: торопливо шагал, опустив голову и подняв воротник. Повернувшись, он бросил через плечо взгляд, и я на мгновение увидел его худощавое обеспокоенное лицо в свете фонаря на перекрестке. Он побежал, я припустил за ним, стараясь не поскользнуться на притоптанном снегу.

Расстояние между нами начало сокращаться. Он опять оглянулся и увидел, что я его настигаю. Я прибавил ходу, сильно нажимая на каблуки, чтобы не свалиться. В конце квартала стояло здание, фасадная часть которого была обита досками. Он устремился к нему, в два прыжка преодолел засыпанные снегом ступеньки и скрылся, проскочив через узкую дверцу в дощатой обивке. Я мчался за ним изо всех сил. Как только он достигнет лабиринта строящихся квартир, я ни за что не смогу его поймать.

За дощатой дверью я оказался в такой кромешной тьме, что казалось, ее можно попробовать на ощупь. Необычная тишина поразила меня. Я закрыл за собой дверь. Возможно, он где-то притаился и ждал меня. Не хотелось, чтобы мой силуэт вырисовывался в отсвете уличных фонарей.

Я осторожно шагнул вперед, нащупывая пол носком ботинка. Но пола я так и не нащупал, потерял равновесие и провалился в пустую темноту. После, как мне показалось, продолжительного полета, во время которого я затаил дыхание и напряг все мышцы, я с треском грохнулся на четвереньки. Еще не утих отзвук от шума падения, как надо мной открылась и опять захлопнулась дверь. Человек, которого я преследовал, заманил меня в западню, подождал около двери, пока я свалюсь в яму, и дал деру.

Было такое впечатление, что я свалился на кучу мусора. Пошарив вокруг руками, я наткнулся на проволоку, нащупал пару металлических банок, пригоршни того, что мне показалось пылью. Тут я вспомнил, что у меня есть зажигалка, и зажег ее. Жирная серая крыса кинулась прочь из освещенного участка, волоча голый хвост. Я стоял по колено в пепле, в куче искореженных труб, обгоревших досок и бесформенных каменных обломков. Постепенно я понял, что попал в подвал помещения, чья внутренность выгорела.

Я нащупал в кармане письмо и зажигалкой поджег его. В прозрачном свете разглядел в углу почерневшие бетонные ступеньки и выбрался из ямы. По кромке фундамента добрался до двери. В пустом каркасе выгоревшего здания было что-то такое, что заставило меня содрогнуться. Опустошение в самом сердце города. Даже улицы, покрытые грязным снегом, выглядели по сравнению с этим веселыми и человечными.

На улице не было и следа скрывшегося человека. Я понял бессмысленность попыток отыскать его в ночном городе, поскольку не знал, как его зовут, и имел самое поверхностное представление о его внешности. Люди его расы, конечно, спрячут его. И все же надо было попытаться. Я очистил брюки и пальто и опять пошел в "Парижский бар и гриль". Дорога показалась длинной.

На этот раз бармен посмотрел на меня враждебно и почти не скрывал этого.

— Я вылил в раковину вашу выпивку. Думал, вы не вернетесь.

— Мне наплевать на выпивку. Кто этот мужчина в желто-коричневом пальто?

— Какой мужчина в желто-коричневом пальто? — выговорил он с напускным замешательством. — Я не видел никакого мужчины в желто-коричневом пальто.

— Нет, вы его видели. Это тот мужчина, который заглянул сюда как раз перед тем, как я вышел. Мужчина, который побежал, увидев меня.

— А, этот! Разве он побежал? Я думал, просто зашел, ему не понравилось, и он решил уйти.

— Вчера вечером он был здесь.

— Нет, его не было. Никогда не видел его раньше.

— Он сидел рядом с Бесси Лэнд.

Его лицо постепенно приняло выражение маски дурачка.

— Видно, вам это известно лучше, чем мне, мистер. В жизни его не видел. Налить еще?

Я сдержался и не обозвал его лгуном, решив уйти отсюда. Было очевидно, что один я не могу ничего добиться. Мне была нужна профессиональная помощь. Разозлившись, я шагал очень быстро, прошел три квартала, пока сумел взять такси. Попросил подвезти меня к федеральному зданию на улице Лафайетт.

Время уже было нерабочее, но в отделе Федерального бюро расследований все еще находилась одна служащая. Я сказал ей, что намерен обратиться по вопросу о подрывной деятельности. Она провела меня в пустой, хорошо освещенный кабинет, в котором находились только полированный под ореховое дерево письменный стол и четыре стула. Через минуту туда вошел рыжий молодой человек крепкого сложения в сером деловом костюме, поздоровался со мной за руку и сказал:

— Моя фамилия Хефлер. Младший лейтенант Дрейк? Рад с вами познакомиться. Я так понял, что у вас есть информация, как говорили в восемнадцатом столетии.

— Как раз информацию-то я бы и хотел получить.

— Буду рад оказать вам всяческую помощь. — Свой мягкий голос он сопроводил цепким взглядом. — Мы тесно сотрудничаем с представителями вооруженных сил. Вы, возможно, слышали о нашей деятельности на Гавайях?

— У меня не хватило благоразумия обратиться к вам в Гонолулу. Эту вторую смерть можно было бы предотвратить.

Он начал было склоняться к столу, но, услышав слово "смерть", тут же выпрямился.

— Присаживайтесь-ка, мистер Дрейк, слушаю вас.

Я рассказал ему обо всем, что, как мне казалось, имеет отношение к этому делу, начиная со смерти Сью, не забыл упомянуть и о мужчине в желто-коричневом пальто. Он делал стенографические записи карандашом в блокноте. Когда я закончил рассказывать, он еще несколько минут продолжал писать. Затем обратился ко мне тоном лектора:

— Есть несколько основных вопросов, на которые надо ответить, мистер Дрейк. Я понимаю, что вам это не под силу. Может быть, мы сами сумеем это сделать. Первый: является "Черный Израиль" уголовной или подрывной организацией? Смерть миссис Лэнд заставляет предположить, что она может быть уголовной. Заявление Гектора Лэнда о том, что он намеревается дезертировать после вступления в организацию "Черный Израиль", говорит о том, что она может быть подрывной. Мы проверим организацию "Черный Израиль".

— Я посетил сегодня доктора Вэнлесса в Энн-Арбор, но оказалось, что он почти ничего не знает об этой организации. Он посоветовал мне побеседовать с каким-нибудь интеллигентным негром.

— Понятно. Второй вопрос тесно связан с предыдущим. В чем заключались действия Гектора Лэнда? Откуда он получал деньги и почему убежал? Он ли убил Сью Шолто? Убил ли он свою жену, Бесси Лэнд?

— Три дня назад он находился в Сан-Диего.

— В настоящее время он может находиться здесь, — нетерпеливо сказал Хефлер. — Мы его разыщем. Третий вопрос совершенно неразрывно связан с первыми двумя, и если мы ответим на них, то ответим и на этот. Предположим, их действительно убили. Но почему? Вы утвердились в своих догадках, мистер Дрейк, и я могу сказать совершенно откровенно, строго между нами, что я склонен согласиться с вами.

— Я высказал несколько предположений, — возразил я. Чувство голода, усталость и яркий свет ламп на потолке — все вместе взятое вызывало у меня головокружение. — Что конкретно вы имеете в виду?

— При нынешнем отсутствии информации, — продолжал он сухим казенным языком, — мы не сможем прийти ни к каким конкретным выводам, а лишь к общим заявлениям. Однако представляется вполне вероятным, что обе женщины были убиты потому, что слишком много знали, случайно или намеренно, относительно определенной подрывной или враждебной деятельности. Возможно, здесь замешаны продажные члены вооруженных сил. Возможно, речь идет о сборе информации для Токио. В любом случае разобраться в этом должны мы. Первое, что нам следует предпринять, — задержать мужчину в желто-коричневом пальто.

— Приятно слышать, что теперь этим делом стану заниматься не я один.

— Я признателен вам, что вы пришли сюда, и надеюсь, что мы будем поддерживать с вами контакт по мере того, как развивается это дело.

Ярко освещенный чистый кабинет, высокопарная беседа Хефлера превращали все это дело во что-то нереальное. Мне хотелось уйти отсюда и снова окунуться в темноту.

— Я буду в городе еще десять дней. Через день-два хотел бы вам позвонить и спросить, удалось ли получить ответы на эти вопросы.

— Звоните сюда и спрашивайте меня, Хефлера. Мне нет надобности объяснять морскому офицеру, что это дело носит конфиденциальный характер.

— Естественно. Будьте здоровы.

Удивительно покладистый клиент, подумал я, когда спускался в лифте. Если появятся другие трупы, то я надеялся, что на них наткнется сам Хефлер. В любом случае, я сбыл это дело с рук. Вернее, таким было в тот момент мое иллюзорное впечатление.

Наручные часы показывали почти девять часов. Мэри, наверное, ждала моего звонка. Я позвонил в ее гостиницу из телефона-автомата в почтовом отделении, и она сняла трубку после первого же звонка.

— Сэм? — В ее голосе послышалось нетерпение.

— Извините, что звоню так поздно. У меня были дела. — Я предпочел бы не сообщать ей о смерти Бесси Лэнд, но она уже знала об этом.

— Я видела газеты, Сэм. Меня это пугает.

— Меня тоже. Вот почему я... — Я замолчал. Хефлер предупредил меня, что это конфиденциальное дело, пожалуй, это распространяется и на Мэри, хотя она знает почти столько же, сколько и я.

— Почему — что?

— Это — одна из причин моего желания увидеть вас сегодня. Мне надо взбодриться.

— Мне тоже этого недостает. Но у меня есть для вас хорошие новости. Новости не всегда бывают дурными.

— Я сейчас же приеду. Вы уже обедали?

— Еще нет. Мне надо двадцать минут, чтобы переодеться.

— И ни минутой больше.

— Вы славный. — Она положила трубку, и я помчался к себе на квартиру, чтобы тоже переодеться.

Она пришла на обед в темно-синем вечернем платье, которое подчеркивало ослепительную красоту ее плеч. Золотистые волосы были зачесаны вверх с изящной шейки и напоминали весенний букет цветов на грациозной ножке. Ее вид сразу изменил мое настроение. Она символизировала все яркое, нежное и приятное, чего мне не хватало в течение целого года. Рядом с ее молодой красотой, которая тепло светилась над освещенным свечой столом, неприятные события, происшедшие во тьме на улице, казались невозможно безобразными, отвратительными. Какое-то время они представлялись мне как надуманная тень насилия, зло с фальшивым лицом, восковая фигура смерти.

Когда нам подали коктейли, она спросила меня о смерти Бесси Лэнд. Но Бесси Лэнд уже перешла в другое измерение.

— Бог знает, что с ней случилось. Мне это неизвестно. К тому же теперь пусть болит голова у других.

— Что вы имеете в виду?

— Этим занимается полиция. Это их дело, и они полагают, что произошло самоубийство. Поэтому и для меня это тоже самоубийство. — Но коктейль уже ударил мне по мозгам и заставил добавить: — Я приехал в отпуск, чтобы немного повеселиться, и собираюсь именно так и поступить, даже если половина Детройта попадает замертво.

Она посмотрела на меня с холодной полуулыбкой:

— Вы довольно бессердечный человек, Сэм, правда?

— Думаю, вы правы. Большинство людей слишком заняты собой, чтобы думать о чем-нибудь еще.

Она допила коктейль, поставила бокал и посмотрела на меня так, как будто проглотила горькую правду, которая подкрепила ее.

— Конечно, бессердечность не стопроцентная, — заметил я. — Проткните наружную корку, и вы обнаружите размазню из испорченного винограда, разлитого молока и уязвленных чувств.

— Прекратите так говорить. Неужели вы действительно такой циник? Или только прикидываетесь?

— Я служу в военно-морском флоте так давно, что не знаю, на что похож. Но знаю, что мне нравится. Вы.

Ее полупрозрачные глаза неопределенного цвета в свете свечи внимательно всматривались в мои.

— Не могу вас понять. Не могу понять, вы интеллигентный человек или грубиян.

— И то, и другое, — ответил я легко, но в душе был польщен таким разговором. — Я интеллигентный человек среди хулиганов и грубиян среди интеллигентных людей.

— Не понимаю, что это означает. Что вас занимает?

— Когда-то я намеревался стать знаменитым журналистом. Понимаете, хотел показать весь позор наших городов и все такое прочее. Но за последние год или два это желание испарилось.

— Что вам хочется? Если скажете, что меня, то я закричу.

— Я вполне уверен, что хочу заработать денег. И мне не важно — как. Это относится к половине всех мужчин, которых я знал на флоте. Если вы сильно испугаетесь несколько раз, то растеряете свой идеализм.

Ее губы полураскрылись, а внимание сосредоточилось на собственных мыслях. В этот момент подошел официант с заказом, вслух она ничего не сказала.

Минуту или две мы ели молча. Потом Мэри проговорила:

— Мы не сможем теперь часто встречаться.

— Знаю. Еще две недели — вот весь наш запас.

— Еще два дня. Мне предложили работу в Сан-Диего. Вот такие у меня новости.

— А мне показалось, что вы сказали: у вас хорошие новости.

— Конечно, ведь работа хорошая, в отделе снабжения военно-морского флота.

Мне не нравилась перспектива ее отъезда, и я начал придираться:

— Если закончится война, то это не здорово.

— Понимаю. Но пока она продолжается, я чувствую себя обязанной вносить свой вклад. — Мэри слегка покраснела, и в ее голосе послышалось смущение. — Сегодня я окончательно решила связать судьбу с военно-морским флотом, и этот вопрос решен.

Единственное, что я мог придумать ей в ответ, прозвучало так:

— Я бы хотел поехать вместе с вами.

— А почему бы вам этого и не сделать? — В ее улыбке сквозил вызов.

— Может быть, я и поеду. Вы сказали, что уезжаете через два дня?

— Если смогу достать билет. У меня бронь.

— Но я в любом случае приеду в Диего и повидаю вас, прежде чем уйду в плавание.

— Почему бы вам не поехать со мной в субботу? У нас получилась бы великолепная поездка. — Ее ясные глаза отражали прыгающие язычки свечей, напоминая движущиеся огоньки, тая в себе обещание дивных мгновений в теплой комнате, залитой мягким светом.

Этой ночью, лежа в своей холостяцкой постели, я думал о том, какая у нас могла бы получиться прекрасная поездка. В конце концов, меня ничто не удерживало в Детройте. Моя девушка вышла замуж и уехала. Большинство моих друзей надели военную форму, их разбросало по разным континентам. И единственный человек, с которым мне действительно хотелось быть рядом, уезжал в Сан-Диего и предлагал поехать с ним.

Я заснул, так ни на что и не решившись, но утром решение пришло само собой. Меня разбудил телефонный звонок.

— Младший лейтенант Дрейк?

— У телефона.

— Говорит Хефлер. Только что мы получили сообщение по телетайпу. Думаю, оно вас заинтересует. Понятно, что это только для вашего сведения.

Не совсем проснувшись и с похмелья, я говорил несколько хриплым голосом:

— В моей комнате отыщешь не больше одного или двух шпионов. — Джо Скотт свернулся под одеялами на другой кровати и спал как сурок.

— Вы же понимаете, что мы не должны пренебрегать предосторожностями, — произнес Хефлер менторским тоном. — Я позвонил вам, поскольку мы получили сообщение о местопребывании Гектора Лэнда.

— Он в Детройте?

— Далеко отсюда. Рослый негр, внешность которого соответствует вашему описанию, пересек мексиканскую границу в районе Тихуаны три дня назад. У него было украденное удостоверение и пропуск. По сведениям на сегодняшнее утро, он обратно не возвратился. Его продолжают искать.

— Спасибо, что позвонили, мистер Хефлер.

— Я подумал, вас может успокоить известие о том, что поблизости от Детройта Лэнда нет ив помине. Будьте здоровы. — Он повесил трубку.

Джо перекатился по кровати и, крякнув, сел. Серость раннего утра на его лице была усыпана черной щетиной.

— Какой дурак звонит так рано утром? — спросил он.

— Мой друг.

— Я не думал, что Хефлер числится в твоих друзьях. Ведь эта фамилия была названа сейчас, правда?

— Да, но не говори никому об этом. Он просил меня не разглашать.

— Он что, охотится за этим Гектором Лэндом?

— Я же сказал, меня просили не говорить об этом.

— Хорошо, хорошо, мы не будем говорить об этом. — Он старательно зевнул, показав пломбы на зубах мудрости. — Просто вчера я наткнулся на сведения, которые, как полагаю, могут тебя заинтересовать. В газете мне предложили покопаться в деле Лэнда. Только теперь я не могу тебе рассказать об этом потому, что мы поклялись об этом не распространяться. Правильно?

Я бросил в него подушку, а он швырнул ее обратно.

— Выкладывай, — велел я. — И не говори, что я прочитаю об этом в газетах.

— Об этом не прочитаешь, — произнес Джо более серьезным голосом. — Редактор по городским делам тут же запретил печатать.

Я закурил горькую утреннюю сигарету, бросил ему пачку и стал ждать.

— Если Лэнд дезертировал из военно-морского флота, — начал Джо, — то для этого у него должны быть причины. Я не говорю, что он заслуживает оправдания, но у него было то, что ему могло казаться основанием. Кровная месть! И от этого не уйдешь.

— Что за кровная месть?

— Я расскажу. В 1943 году, во время беспорядков, был убит его брат. Кто-то саданул его дубинкой и раскроил череп. Гектор находился вместе с ним, когда это произошло, и взбесился. Он набросился на белых прохожих на улице и стал бить их о стены зданий. Потребовалась целая полицейская бригада и смирительная рубашка, чтобы его утихомирить. Но это еще не все. Знаешь ли ты, что сделали потом полицейские?

— Посадили его в тюрьму?

— Совершенно правильно. По обвинению в преступном нападении. За то, что он исколотил пару подонков, которые, возможно, убили его брата, он получает три месяца за решеткой до суда. И решает выбраться оттуда, записавшись в военно-морской флот. Все это не назовешь чертовски хорошим поводом для черного парня, чтобы он проникся страстью и желанием сражаться за демократию и справедливость для всех. Или ты думаешь иначе?

— Это не оправдывает его, — заметил я и тут же добавил: — Но это помогает объяснить его поступки. Факты достоверны?

— Взяты прямо из протоколов суда.

— Хефлер захочет узнать об этом, если еще не знает.

— Есть и еще нечто такое, что ты можешь ему рассказать, — продолжал Джо своим скрипучим монотонным голосом. — Когда Гектор попал в тюрьму, его жену прогнали с работы. Ей пришлось пойти на улицу, чтобы заработать на жизнь. С тех пор она все время занималась этим и прекратила совсем недавно. Несколько месяцев назад в этом пропала необходимость — она вдруг разбогатела.

— Откуда ты это знаешь?

— От Кейт Морган, бывшей соседки миссис Лэнд.

— Известно ли Кейт Морган, откуда у нее появились деньги?

— Миссис Лэнд сказала, что она получила их от мужа, но не объяснила, где он их достал. — Мысли Джо приняли в это время другое направление, но мне был понятен ход его размышлений. — Смог ли Вэнлесс рассказать тебе что-нибудь о "Черном Израиле"?

— Почти ничего. Он об этом ничего не знает, как вроде бы и все остальные. Организация избегает гласности.

— Это уже само по себе подозрительно, — задумчиво произнес Джо. — Рядовой негритянский клуб или общество рады получить маломальскую рекламу. Я спрашивал об этом Кейт Морган, но она ничего не сообщила. Может быть, она ничего и не знает. Шут ее ведает. Но скорее всего боится. Она видела, что случилось с Бесси Лэнд.

— Ты думаешь, что Бесси Лэнд убили люди из "Черного Израиля"?

— Откуда мне знать, черт возьми? Во всяком случае, теперь это забота Хефлера. — Он опять зевнул и завернулся в одеяло.

Я позвонил Хефлеру и передал ему рассказ Джо. Потом встал и оделся. Делом, конечно, теперь занимается Хефлер, но я тоже не мог бросить его просто так. Я уже принял решение поехать с Мэри в Сан-Диего, ибо это в получасе езды от Тихуаны.

Часть третья

Трансконтинентальный

Глава 6

Два дня спустя, в субботу утром, мы с Мэри выехали на поезде из Чикаго. Удалось взять не самые лучшие билеты: сидячие места от Чикаго до Канзас-Сити и купейные дальше. Когда мы садились в поезд, то обнаружили, что наши сидячие места оказались в общем вагоне.

До отхода поезда оставалось еще полчаса, но вагон оказался уже забит до отказа. Воздух — спертый и тяжелый от множества людей, вынужденных в военное время путешествовать в тесноте. Каждый сидел на занятом месте с вызовом, как будто говоря: ну-ка попробуй согнать! Но наши места, как ни странно, оказались свободными. Мы сели, запасясь терпением до Канзас-Сити, где наконец-то сможем пересесть в купе.

Неестественные позы пассажиров вагона, напряженная обстановка, как будто жизнь остановилась и снова не начнется, пока не тронется поезд, потрепанная обивка сидений, протертые ковры напомнили мне приемную неудачливого зубного врача. И я сказал Мэри:

— Сейчас в дверь просунет голову медсестра и сообщит, что доктор Снелл приглашает следующего пациента.

На сосредоточенном лице Мэри промелькнула улыбка, но она не повернула головы.

Я сделал новую попытку:

— Часто задумываюсь, почему так много людей выбирают для медового месяца путешествие на поезде. Они же знают, что не будет ни комфорта, ни уединения. Медовый месяц — это один из трех или четырех наиболее важных моментов жизни, но все равно они уезжают и проводят его в коробке на колесиках.

— У нас пока не медовый месяц, — отозвалась Мэри. — И я не вижу, чтобы кто-нибудь другой отправлялся в свадебное путешествие.

Она продолжала изучать пассажиров, на время больше заинтересовавшись ими, чем моими попытками завязать разговор.

Наши места оказались в конце вагона, рядом с буфетом. Стратегически выгодная позиция. Напротив нас расположилась женщина средних лет в серой меховой шубе, возможно, из шиншиллы, а может быть, и нет. Рядом с ней сидела девушка лет восемнадцати, смуглая, миловидная, с живым взглядом. Каждый мужчина в вагоне уже отдал ей должное, рассмотрев ее с ног до головы.

Глаза у девушки были темными, но добродушный взгляд вряд ли кто-либо назвал бы застенчивым. Она с вызовом отвечала на оценивающие взгляды.

— Не смотри так, дорогая, — обратилась к ней женщина в почти шиншилловой шубе. Похоже, их отношения были отношениями матери и дочери.

Мое первое впечатление состояло в том, что эта мамаша довольствуется своим положением женщины средних лет и уже вышла из игры. Но когда она сняла шубу, то у меня появились сомнения. На ней было платье того фасона, которые носят женщины лет на десять моложе. Ее животик был в порядке, лишь чуть-чуть округлился, а талия сильно затянута в корсет. Она из тех женщин, подумал я, которые хотят, чтобы их по ошибке принимали за старшую сестру, чего никогда не случается. Позже я узнал, что зовут ее миссис Тессингер, а дочку — Рита.

Интерес Риты к простым смертным нельзя было погасить окриком. С невинным высокомерием повзрослевшей девочки-подростка она наблюдала за мужчиной лет тридцати, который растянулся на сиденье в середине вагона справа от меня.

У него было удлиненное мрачное лицо, бледно-синее в том месте, где его недавно побрили, небольшие черные, близко поставленные, как два распетушившихся соперника, глаза. Невысокие виски обрамляла жесткая щетка таких черных и упрямых волос, что казалось, они взяты из конского хвоста. Мужчина был одет в синий шерстяной костюм, который сидел так ладно, как будто он в нем и родился.

— Интересно, почему он ворчит? — произнесла Рита Тессингер, словно тот не сумел по достоинству оценить предоставленную ему возможность дышать тем же воздухом, который вдыхала она, плавно расправляя свои легкие.

— Не переходи на личности, дорогая, — заметила миссис Тессингер, будто проиграла фразу из знакомой пластинки.

— О чем же тогда можно говорить?

— Давай поговорим о погоде, — предложила осипшим голосом женщина, сидевшая по другую сторону от Риты. — Мерзкая, правда? Эти ветры с озера срывают плоть с моих костей. Я — за солнечный юг.

— Я тоже люблю юг, — согласилась с ней Рита, дабы показать, что она там бывала. — Но мне нравится и Чикаго — там у меня всегда такое радостное настроение.

— Единственное, что можно сказать определенного о Чикаго: это большой город, но от большого города не долго и устать.

Она говорила так, будто ей пришлось пожить во многих больших городах. Любопытно, в каком качестве? В этой остроносой женщине лет шестидесяти с чрезмерно накрашенным обветренным лицом было нечто такое, чего не могла стереть манера одеваться. Голубой шерстяной костюм и огненная блузка были под стать ее ярко накрашенным щекам, но за всем этим камуфляжем скрывались старые глаза, вкрадчивые и искушенные. Когда она двигала руками, то позвякивали навешанные на них многочисленные дешевые украшения. А руки находились в постоянном движении, тряслись, подчиняясь старческой непоседливости. И все-таки в ней что-то было. По крайней мере, она казалась женщиной, побывавшей в разных переделках и сумевшей заработать деньги или добиться власти в другой форме.

Мэри заметила, что я наблюдаю за соседкой, и прошептала с колкостью, присущей всем женщинам:

— Не правда ли, эта шляпа — настоящий ужас?

Так оно и было. Иначе и не назовешь этот огромный, аляповато украшенный головной убор. Женщина представляла собой один сплошной ужас. Но сидевший рядом с ней мужчина, похоже, так не думал. Он часто поглядывал на нее сбоку с наивным интересом.

На первый взгляд, интерес к такого рода женщине не являлся его наиболее заметной чертой. Напыщенная, неуверенная веселость, тщательно постриженные редеющие волосы, начинающие наливаться жирком здоровые плечи, тщательно отутюженный, но уже начавший мяться костюм в полосочку и дорогой яркий галстук объявляли: я — преуспевающий американский бизнесмен. Но большие и тяжелые руки не оставляли сомнений, что он когда-то ими работал, а красивое рубиновое кольцо свидетельствовало о том, что своими руками работать он больше не будет.

Поезд ожил, задрожав, дернулся два или три раза и плавно двинулся. Преуспевающий бизнесмен сделал первый ход.

— Здорово отправиться в путь, правда? — обратился он к объекту своего интереса. — Я думал, что мы никогда не тронемся с места.

— Я тоже так думала, — ответила она. — Вот я и еду в Калифорнию.

— Вы живете в Калифорнии?

— Более или менее. По большей части живу. А вы?

— Нет, я не могу сказать того же. Деловые интересы заставляют меня ездить туда два-три раза в год. Но я никогда не оставался там так долго, чтобы Калифорния успела мне надоесть.

— В чем заключается ваш бизнес?

— Видите ли, я вложил деньги в различные предприятия. В частности в нефть. Если хотите знать, нефть интересует меня все больше и больше. — И он начал рассказывать ей о нефтяном бизнесе.

Не имея собеседника, Рита прикинула, нельзя ли ей поговорить со мной, но наткнулась на взгляд Мэри и скромно опустила глаза. Хотя вскоре опять проявила непоседливость. Она потопала маленькой аккуратной ножкой по коовру и подняла облачко пыли, похожее на дым от отдаленных взрывов.

— Не ерзай, — одернула ее миссис Тессингер, не отрывая своих красивых глаз от журнала "Мадемуазель".

Утро заканчивалось, но никто не собирался в буфет. Пригороды Чикаго убегали назад, в неблагодарное забытье. Быстрый монотонный ритм движения поезда проник в мое сознание и бился там, как крохотное дополнительное сердце. Меня охватывал азарт путешественника, медленно нараставшее возбуждение бегства.

После смерти Бесси Лэнд каждый миг, проведенный в Детройте, содержал в себе частичку кошмара, каждое здание в Детройте имело подвал ужасов. Самому себе я сказал, что еду на юг, на поиски Гектора Лэнда, но в то же время знал, что также убегаю из города, который в моих глазах стал безобразным, и от проблемы, оказавшейся слишком сложной.

Одно лишь смягчало ощущение вины за то, что я уклоняюсь от ответственности, — за это дело взялось ФБР. Хефлер присутствовал на дознании в пятницу и сообщил достаточно, чтобы успокоить меня: расследование не будет приостановлено. Он уже направил людей на проверку организации "Черный Израиль". И пока они собирали факты, было даже неплохо, что официально смерть Бесси Лэнд считалась самоубийством.

Я пытался успокоить свою совесть тем, что сделал и делаю все, от меня зависящее. И все же накатившееся чувство облегчения подсказывало мне, что я убегал. Но вскоре на меня снизошло прозрение, что бегство мое такая же пустая трата сил, как бег белки в колесе или гончей по замкнутому кругу. Куда бы я ни направлялся, везде мне казалось, что крысы роют проходы под землей. Я, как мне думалось, отправился в поездку, стремясь избавиться от всего этого, но вскоре узнал, что обрек себя на долгое путешествие.

Первое объявление о начале обеда вывело меня из задумчивости.

— В последнее время из меня не получался хороший собеседник, — сказал я Мэри.

— И что? Вы мне нравитесь, когда молчите, может быть, даже больше, чем когда говорите.

— Я хочу, чтобы меня любили только за мое красноречие.

— Этого не удалось достичь ни одному человеку. Оставьте, давайте лучше займем очередь в буфет, пока она не стала слишком длинной.

Стоя за ней в очереди, я подул ей на шею и заметил:

— Да и вообще: то, что я вам хочу сказать, не скажешь, когда вокруг столько народу.

Она отозвалась наилегчайшим прикосновением плеча к моей груди. Утро, которое представлялось довольно мрачным, сразу стало успешным, и мысли о радости совместной поездки подействовали на меня как вино. Но самым неприятным бывает похмелье от кувшина вина.

Старая дама, которая стояла перед Мэри, повернула голову и, найдя ее симпатичной, сказала:

— Не безобразие ли это, когда нас вот так заставляют стоять в очереди за обедом? Я заявляю: если бы знала, что все это будет так, никогда бы не уехала из Гранд-Рэпидз!

— В эти дни происходят большие переброски войск, — ответила Мэри.

— Ну и что? Правительство должно заботиться о людях, которые платят свои денежки. — Дама увидела мою форму и умолкла. Мэри стрельнула в меня веселым взглядом.

— Когда-то было удовольствием пообедать в поезде, — произнес мужчина, стоявший за мной. — А теперь я ем то, что удается достать, и считаю, что мне повезло. Но, в конце концов, сейчас же война. Не так ли, сэр?

Говорил толстый мужчина, нефтяной бизнесмен. Я повернулся, чтобы отреагировать на вопрос, и увидел женщину в огненной блузке, которая стояла рядом с ним. Да он, похоже, действовал быстрее, чем могло показаться.

Очередь постепенно продвигалась вперед, и кончилось тем, что мы все четверо оказались за одним столом: я и Мэри — с одной стороны, а нефтяной магнат и его компаньонка — с другой.

— Моя фамилия Андерсон. — Мужчина протянул мне через стол руку. — Очень приятно познакомиться с вами, младший лейтенант.

— Моя фамилия Дрейк. А это — мисс Томпсон.

— А это — мисс Гриин, — представил Андерсон.

Мисс Гриин приоткрыла рот, показывая зубы, чересчур хорошие, чтобы быть настоящими, и произнесла легким шутливым тоном:

— Оказывается, все-таки у вас не свадебное путешествие. По тому, как вы смотрели друг на друга, я подумала, что у вас медовый месяц.

Мэри покраснела и сказала:

— Мы просто друзья.

— Прекрасно! Вы оба еще молоды, — воскликнула мисс Гриин. — У вас впереди масса времени.

— Это мы, пожилые люди, должны собирать бутоны, пока можем, — вставил Андерсон. — Так ведь?

Мисс Гриин невольно засмеялась и от автоматической зажигалки прикурила сигарету с мундштуком карминного цвета. От дрожания ее руки пламя прыгало, как на ветру. Что-то в ее внешности напомнило мне больницу, и я подумал, не страдает ли она серьезной болезнью.

— Полагаю, вы в отпуске, мистер Дрейк? — спросил Андерсон. — Завидую вам, молодые люди: вы получаете такой богатый опыт в этой мужественной войне.

— Да, я около года провел в южной части Тихого океана. — Я присмотрелся к нему повнимательнее. На самом деле он не был очень уж пожилым — скорее всего, разменял пятый десяток. Хотя по его лицу, пухленькому и приятному, с задорными мальчишескими голубыми глазами, трудно было точно определить возраст.

— Вот это мне и нравится в путешествиях на поезде, — произнесла мисс Гриин. — Всегда знакомишься с новыми людьми, а я никогда не устаю от новых знакомств.

— Мне это тоже нравится, — поддержала ее Мэри с оттенком иронии в голосе. — Поезда, корабли, машины и автобусы — отличные места, чтобы заводить новые знакомства.

— А также фуникулеры и моторные лодки, — добавил я.

Мисс Гриин оказалась вовсе не такой тупой, как мне подумалось сначала. Она не сдержала смешок, который закончился приступом кашля. Откашлявшись, она проговорила:

— Не забудьте про метро.

— Мне больше всего нравится в Америке то, как легко американцы знакомятся, — развил эту тему Андерсон. — Наиболее интересные мои знакомства, завязались именно в поездах. Причем этих людей я раньше не видел и никогда не увижу снова. Что вы скажете на это, мистер Дрейк?

— Да, вы правы, — ответил я.

Посредственный обед мы немного оживили такого рода разговором. Когда же вместе вернулись в наш общий вагон, мистер Андерсон и мисс Гриин все еще были с нами. Мне показалось, что я ему понравился, и ужаснулся, узнав, что он едет вместе с нами до самого Лос-Анджелеса.

Однако он компенсировал свою болтовню тем, что объявил о наличии у него бутылки шотландского виски и предложил откупорить ее, чтобы закрепить нашу трансконтинентальную дружбу. Из новой скрипящей кожаной сумки он извлек семисотграммовую бутылку. Официант принес нам из буфета бокалы и воду, и мы приготовили себе по порции виски с содовой.

— Вам нравится? — спросил Андресон.

Я ответил утвердительно. Андерсон произнес несколько дежурных фраз об огромных перспективах нефтяного бизнеса.

Мужчина, который сидел рядом с ним, наклонился вперед, облокотившись локтем на колено, и внимательно слушал, как будто давно ждал случая узнать о перспективах нефтяного бизнеса, и такой случай ему представился. Он был невысокого роста, с волосами песочного цвета, а в общем имел внешность клоуна или артиста, играющего характерные роли. Черты его лица противоречили друг другу: смелый лоб и робкий подбородок, грубая приплюснутая переносица мопса и нежный чувственный рот. Голубые глаза готовы были принять любое выражение.

Особенно часто они останавливались на Рите Тессингер. Это и оказалось подлинной причиной того, что он наклонился вперед. Пока ему не удалось привлечь к себе ее внимание, но он не прекращал попыток, то и дело переводя взгляд с Риты на бутылку виски, которую Андерсон поставил рядом с собой.

Когда мужчина сделал второй круг обзора, Андерсон предложил ему виски. Тот выпил свою порцию быстро и без всякого выражения, потом слегка вздохнул.

— Вы — хороший человек, — произнес он. — В моем чемодане есть бутылка американского виски, но его не сравнишь с вашим. С ним ничего не сравнишь. Между прочим, меня зовут Тедди Трэск. Называйте меня Тедди. Так поступают все. И правильно делают. Меня назвали в честь Теодора Рузвельта. Отец был членом республиканской партии, которая голосовала за Теодора Рузвельта, и остается им до сих пор — с 1912 года больше в выборах не участвовал.

Последовало знакомство, и вскоре бокалы опять наполнились.

— Забавно получается, — произнес Тедди Трэск, говоря достаточно громко, чтобы могла услышать Рита Тессингер. — Не так давно я был в Шотландии и ни за какие деньги не смог там достать прославленного напитка. А по возвращении в Штаты меня угощают шотландским виски.

— Что вы делали в Шотландии? — спросила Мэри.

— Мистер Андерсон, — продолжал Тедди Трэск, — вы уникум. Вы — первый человек, который угостил меня шотландским виски за последние полгода. Нигде в Европе не смог найти и капли этого напитка.

Рита Тессингер наблюдала за ним с повышенным интересом. Миссис Тессингер оторвала свой взгляд от журнала, еле слышно фыркнула и вновь углубилась в чтение.

— Простите, — запоздало ответил Тедди Трэск Мэри. — В Европе я выступал перед солдатами. По три концерта в день в течение шести месяцев. Веселое занятие. Теперь меня просят выступить на Тихоокеанском театре военных действий. "Где Трэск? — спрашивают Нимиц и Макартур. — Нам нужен Трэск". И вот я еду.

— Какие вы даете представления?

Он извлек сигарету из-за левого уха Андерсона и закурил ее со смущенной улыбкой. Рита Тессингер возбужденно засмеялась.

— Я — фокусник, — ответил Тедди Трэск. — Иллюзионист. А также угадываю мысли.

Рита впервые заговорила:

— Пожалуйста, продемонстрируйте, как это делается. Мне очень хочется, чтобы прочитали мои мысли.

— Любого другого, но не ваши. Мне вы нравитесь такой, какая вы есть — загадочной.

Она вспыхнула от возмутительного комплимента, но проглотила его.

— Во всяком случае, я бы хотела, чтобы вы показали несколько трюков. Думаю, проделки фокусника очаровательны. Правда, мама?

— Очень, — односложно произнесла миссис Тессингер.

Но Тедди Трэск и не нуждался в понукании. Он раскрыл черный кожаный чемодан и подготовился. Потом, в течение часа или около того, он показывал свой набор фокусов. Превращал стакан риса в коктейль из виски с содовой водой, выполнил все вариации фокусов с кольцом, проделал трюки с картами и вынимал неожиданные предметы из боковых карманов Андерсона, из шляпы мисс Гриин, из сумочки Риты Тессингер. Поезд полз среди плоской, покрытой снегом фермерской равнины Иллинойса, проехал над замерзшей Миссисипи и уже начал пересекать Миссури. Бутылка шотландского виски опустела, и мы с Тедди Трэском распечатали свои бутылки бурбона.

Миссис Тессингер сдалась, позволив сделать коктейль для себя и немного налить Рите.

— Вы сказали, что можете читать мысли, мистер Трэск, — вспомнила Рита, когда он укладывал свой реквизит. — Думаю, было бы очень интересно, если бы вы угадали чьи-нибудь мысли.

— Мне не надо было так много болтать. Видите ли, без помощника я не могу сделать многого.

— Я буду помогать. Скажите, что надо делать.

Он заулыбался, как сатир.

— Я бы хотел воспользоваться вашей помощью. Но мне нужен натренированный партнер. А в данный момент мой партнер находится во Фриско.

— Что, она поедет вместе с вами на Тихий океан?

— Это — он, к сожалению. Конечно, он поедет.

— Не понимаю, зачем вам нужен партнер?

— Конечно, можно читать мысли и одному, но к этому надо подготовиться. Гораздо лучше проводить такой номер вдвоем. Я и Джо играем довольно запутанную сцену. Вот бы вам при случае посмотреть ее.

— Я бы очень этого хотела.

Он снова налил бокалы и роздал их по кругу.

— Весьма запутанная небольшая сценка, — повторил он добродушно, держа только что налитый бокал. — Обычно я нахожусь на сцене, а Джо среди зрителей. И вот он предлагает кому-то вынуть что-нибудь из кармана и просит держать вынутое в руках. И тут же — находясь на сцене, понимаете? — я называю зрителям, что у них в руках. Как, вы думаете, я это делаю?

— Полагаю, у вас есть какая-то система сигнализации, — высказал я свое предположение.

— Это, конечно, очень интересно, — заявил Андерсон с довольной мальчишеской улыбкой.

В нашем конце вагона все слушали актера, за исключением смуглого мужчины с удлиненным угрюмым лицом. Он наполовину повернулся на своем сиденье и, нахмурившись, смотрел в окно на залитую водой землю северо-восточной части Миссури, как будто нес за это личную ответственность.

— Понятно, что у нас есть сигнализация, — продолжал Тедди Трэск. — У нас дюжина таких систем. Например, Джо прикасается к своему левому глазу — значит, губная помада. Он трогает правый глаз — часы, поглаживает волосы — носовой платок. Это простейший вид сигнализации. Но, например, у меня завязаны глаза... Тогда такая система не годится. Что же делать в этом случае?

— Тогда вы можете получать звуковые сигналы, — предложил я выход. — Ключевые слова, которые для вас что-то значат, но их смысл скрыт для других.

— Послушайте, этот парень быстро соображает, — сказал Трэск, обращаясь к Андерсену.

— Быстро соображает — это верно подмечено, — подхватил Андерсон.

— Конечно же мы пользуемся ключевыми словами, — продолжал свои объяснения Тедди. — Трудно определить, какая система лучше, но, на наш взгляд, лучшая система — это говорить синхронно. Вот послушайте. Джо и я стали практиковаться с помощью метронома. Мы установили этот прибор на скорость в одну секунду и тренировались, ведя под него счет. На это мы тратили по три-четыре часа в день почти целый месяц и достигли такого результата, что могли считать до ста и всегда совпадать по номеру.

— Так вот, мы начинаем представление. Я нахожусь на сцене, глаза завязаны, а Джо — среди зрителей. Он разговаривает и дает мне сигнал начинать отсчет. Мы начинаем считать вместе. Он продолжает использовать свой жаргон, то есть что-то говорит и одновременно считает. Потом посылает мне сигнал. Стоп! Мы оба прекращаем счет и оказываемся на одном и том же номере, понятно? Допустим, это — тридцать пять. Тридцать пять — дамская брошка. Сорок пять — автоматическая ручка. Каждый номер заменяет название вещи.

— Это очень умно, — восклицает Рита. — А как быть, если появится что-то не предусмотренное нумерацией?

— Практически это невозможно, — гордо произнес Тедди. — Люди носят в карманах или сумочках не больше ста разных вещей. Конечно, нам приходится менять значение цифр для военной аудитории, но лишь немного.

— Я думал, что разбираюсь в кодах, — произнес я. — Но о временном коде услышал впервые. Вы сами его изобрели?

— Конечно. Мы с Джо придумали много кодов. Я пытался предложить некоторые из них армейской сигнальной службе, но их это не заинтересовало. Они считают, что наши коды хороши только для развлечений.

Я обратил внимание на то, что маленькие черные глазки человека у окна теперь следили за рассказчиком. Его немигающий змееподобный взгляд вселял в меня какое-то неприятное ощущение. В его длинном, с мускулистыми плечами туловище тоже скрывалось что-то от змеиной угрозы. Меня заинтересовали коды Тедди Трэска, и я хотел послушать об этом еще. Они подействовали на мое воображение возбуждающе, как будто я получил ответ на когда-то взволновавший меня и забытый вопрос. Но я решил подождать момента, когда мы останемся без лишних свидетелей.

Через несколько минут я столкнулся с Тедди в отделении для курящих и поблагодарил его за представление.

— Всегда рад услужить, — ответил он, расплываясь в улыбке. — Для меня это — тренировка. Кстати, что вы думаете об этой девочке Тессингер?

— Она чертовски хороша. Если бы в моем костре уже не лежали другие головешки...

— Да, у вас все забито, правда? Эта ваша девушка — удивительная блондиночка. Но себе на уме — я давно таких не видывал. Ваша коробочка заполнена, но не все могут так ловко заполнить свою коробочку.

— Мне кажется, у вас недурно получается с Ритой.

— Это верно. И мне нравятся молоденькие. Я уже в таком возрасте, когда нравятся молодые. Но, похоже, сначала надо решить вопрос со старой дамой. Хотя это будет не так трудно сделать.

— У вас и для этого существует система?

— Наблюдайте за мной, — ответил Тедди. — Просто наблюдайте за мной.

Глава 7

Под влиянием приятного укачивания вагона, проходящего опьянения от виски, мягкого приближения ночи мне было уютно, сонливо и немного грустно. Я держал руки Мэри в своих руках. Поезд между тем превратился в извивающегося яркого червя, который пролагал себе путь через континент тьмы. Освещенный вагон стал для нас центром жизни и света, который несся среди загадочных теней, иногда озарявшихся огоньками одиноких ферм и затерявшихся недвижных городков.

Мэри очаровательно зевнула, потянулась, как котенок, и потерлась щекой о мое плечо.

— Грошик за ваши мысли, — прошептала она.

— Я думал о кодах Тедди Трэска.

— Проклятие! Мне показалось, что вы думаете обо мне. Возвратите мне мой грошик. Я могла бы держаться за руки с механической думающей машиной.

— Вы бросили свой грошик в прорезь и получили то, что полагается. Я не виноват, что мои хорошо смазанные мозги работают именно так.

— Хорошо смазанные — это точное выражение. Хорошо смазанные виски. И что же думающую машину заинтересовало в коде Тедди Трэска?

— Я думал, что такого типа код вполне мог использовать вражеский агент. Вспомните, что я говорил Эрику в тот день в Гонолулу? Все коды и шифры, известные мне, строились на использовании букв, цифр и слов. Но такой код, как у Трэска, позволяет избежать всего этого. Радиоперехватчик может даже и не знать, что он слушает нечто закодированное.

— Не понимаю. Но продолжайте думать о ваших кодах, а я буду вспоминать всех интересных мужчин, с которыми мне пришлось столкнуться в жизни.

— Разве я вам уделяю мало внимания? — Я сжал ее руку.

— Сейчас достаточно. Может быть, я и не стану вспоминать всех этих интересных мужчин. К слову, они были не так уж интересны.

За обедом мы оказались в компании с армейским офицером по фамилии Райт, который сел на поезд в Форт-Мэдисон. Это был невысокий полный мужчина лет сорока с отличительными знаками майора медицинской службы сухопутных войск. Он проявил явный и самоуверенный интерес к Мэри, чем доставил мне удовольствие. Его специальностью была психиатрия боевого истощения. Он прочитал нам об этом лекцию с видом павлина, расправляющего хвост.

За обедом я заметил, что Тедди Трэск сумел сесть за один стол с Тессингерами и что миссис Тессингер начала относиться к нему с некоторой благосклонностью. Андерсон и мисс Гриин сидели за отдельным столиком и, по-видимому, нашли много тем для беседы.

Вскоре после восьми часов мы прибыли в Канзас-Сити, где к поезду должны были прицепить пульмановский спальный вагон. Стоянка длилась полчаса, и мы с Мэри вместе с другими пассажирами общего вагона вышли на перрон, чтобы подышать и размяться. Когда время стоянки почти истекло, ко мне подошел солдат сухопутных войск с большим брезентовым рюкзаком и спросил:

— Не подскажешь, братишка, где находится вагон 173?

— Не наш ли это вагон? — произнесла Мэри. — Возможно, он в самом конце поезда.

Мы втроем пошли вдоль платформы и отыскали вагон 173, который действительно оказался последним в составе. Я оставил Мэри в купе, а сам пошел в общий вагон, чтобы забрать вещи. А когда вернулся в спальный вагон, то оказалось, что большинство наших знакомых из общего вагона оказались там: майор Райт, Андерсон и мисс Гриин, Тессингеры и Тедди Трэск, который суетился и помогал им. Старая дама из Гранд-Рэпидз заняла одно из двух международных купе, а через некоторое время я подметил, что во втором таком купе разместился смуглый мужчина с мрачным лицом.

Солдат, который обратился к нам с вопросом, сидел рядом с Мэри в купе, пока застилали его полку по соседству. Это был довольно молодой человек лет тридцати, с худощавым загорелым лицом. Он сказал, что его фамилия Хэтчер. У него был значок участника боев в Европе. Присев рядом с ним, я обратил внимание, что он слегка навеселе. Впрочем, я и сам еще не совсем протрезвел.

Когда поезд тронулся, парень сказал тихим голосом, в котором слышался диалект штата Миссури:

— Интересно, когда же я снова попаду в Канзас-Сити?

— Приезжали домой в отпуск? — спросил я.

— Угадал, братишка. И какой это был отпуск! Я повидал Лондон, Париж и Шанхай, но мой город — Канзас. Здесь я спустил семьсот пятьдесят долларов за две недели. И это стоило того.

— Но вы побывали в Шанхае не во время этой войны?

— Эта война тянется дольше, чем некоторые люди склонны думать. Я был в Шанхае в тридцать седьмом, когда служил матросом на английском грузовом судне.

— Тогда вы, должно быть, и сейчас служите в военно-морском флоте?

— Я пытался поступить на военно-морской флот, но не прошел медицинскую комиссию. Я был в достаточно хорошей физической форме, чтобы участвовать в высадке на Сицилию и в освобождении Нормандии, но оказался непригодным для военно-морского флота. Как вам это нравится?

— Я всегда говорил, что сухопутным войскам труднее всего. На флоте все обстоит довольно спокойно, если, конечно, ваш корабль не попал под прямое попадание и вам не приходится спасаться вплавь.

— Это — самый необычный спор между сухопутной армией и военно-морским флотом, который мне приходилось слышать, — заметила с улыбкой Мэри.

— Ну что же, зато это правда, — подтвердил я свои слова с какой-то пьяной настойчивостью. — Я подался на флот, чтобы меня не загребли в пехоту.

— Послушайте, мне нравится, как вы рассуждаете, — воодушевился рядовой Хэтчер. — Вы рассуждаете непредвзято, хотя и офицер. Как насчет того, чтобы выпить за это?

Он начал подниматься с места, но я его остановил:

— Моя бутылка ближе. По крайней мере, полбутылки.

Мы выпили по стопке, а Мэри отказалась, потому что виски нечем было разбавить.

— Вы сказали, что некоторое время провели в Китае в тридцатых годах. Захватили ли вы войну в Китае? — спросил я.

— Я видел разгром Нанкина. Этого не забыть. — Он задумался, и веселое выражение слетело с его лица. Мэри с интересом взглянула на него, но промолчала.

Хэтчер продолжил свой рассказ с какой-то натугой, в манере моряков былых времен:

— Корабль, на котором я служил, перевозил пассажиров из Нанкина вверх по реке. В большинстве это были европейцы — англичане, французы, русские, и немного американцев, которые уходили из Нанкина, пока еще было возможно. Шла зима тридцать седьмого. Мы загрузились, не зная, что рейс станет последним, но не смогли достать продовольствия для пассажиров. Весь-день и всю ночь простояли на якоре у Нанкина, пока первый помощник капитана лез из кожи вон, стараясь достать хоть что-нибудь съестное. Конечно, в Нанкине продовольствие было, но его захватили япошки.

На второй день первый помощник поехал в город, взяв с собой меня и еще пятерых моряков, которые умели стрелять. Мы были чем-то вроде личной охраны. Никогда не забуду, как мы шли вдоль городской стены. Я в Европе насмотрелся похожего, но все же не такого. С обеих сторон стены, а она тянулась мили на две, валялись кучи трупов. Единственный раз в жизни я увидел, как с человеческими созданиями обращались хуже, чем с хворостом.

Мэри побледнела, ее глаза расширились и заблестели. Хэтчер обратил на это внимание и извинился:

— Простите меня. Мне не следовало бы выкладывать все это. Как бы там ни было, вы можете понять, почему я на протяжении половины войны стараюсь попасть на Тихоокеанский фронт. У меня никогда не было чувства ненависти к немцам, но, возможно, потому, что я никогда не видел нацистского концентрационного лагеря.

— Удалось ли вам тогда достать продовольствие для пассажиров?

— Да, нам удалось связаться с одним из дельцов черного рынка. Он тоже был белый, можете поверить? Но сумел снюхаться с косоглазыми. Думаю, он скупил чуть ли не весь рис в городе и заламывал баснословные цены. Первый помощник в конце концов выторговал пятьдесят мешков, но это не помогло.

— Почему же?

— После одного дня хода вверх по реке япы разбомбили корабль. Почти всем удалось покинуть его, но само судно сгорело до ватерлинии. С огромным трудом нам удалось добраться до Шанхая. После всего этого я уехал из Китая. — Он криво усмехнулся. — Думал, покидаю Китай навсегда, но держу пари, что пройдет не больше года, как я опять окажусь там. Мне бы хотелось встретиться с тем желтопузым, который сбросил бомбы.

Мимо нашего купе прошел Андерсон. Я предложил ему выпить, и он присоединился к нам. Я сказал Мэри, что схожу в вагон-ресторан и попытаюсь достать содовую воду и лед, но Андерсон перебил меня:

— Не думаю, что вам это удастся. В штате Канзас "сухой закон".

— Да и вообще, я уже достаточно выпила, — заметила Мэри.

А я недостаточно. Мы продолжали осушать мою пустеющую бутылку. Андерсон пропустил стопку и вернулся к мисс Гриин. Проводник начал застилать наши полки. Мэри вышла посидеть у Тессингеров, а мы с Хэтчером пошли в мужскую курительную комнату.

Он наклонился ко мне и прошептал:

— Что, этот толстый парень — ваш приятель?

— Нет, я лишь сегодня встретил его в поезде.

— А как его фамилия?

— Андресон. Он занимается нефтяным бизнесом.

— Ах вот так! Его фамилия Андерсон, и он занимается нефтяным бизнесом...

— Разве вы знаете его?

— Не знаю, — медленно протянул он. — А может быть, и знаю. Если же я его знаю, то это будет интересно.

— Что вы имеете в виду?

— Ну, — протянул Хэтчер, — он мне кажется весьма любопытным парнем. Меня всегда интересовал нефтяной бизнес.

Если бы я был в другом настроении, то его уклончивый ответ насторожил бы меня, и я бы попытался порасспросить его. Но мою кровь разгорячило хорошее виски, и во всем своем организме я ощущал приятный подъем. Я погрузился в сладкое спокойствие основательного опьянения. С расстояния суточного путешествия и с олимпийской высоты своего теперешнего состояния даже смерть Сью Шолто и Бесси Лэнд я рассматривал как что-то несущественное. Их мертвые тела казались мне пустяками, поломанными куклами, оставшимися в памяти с детства. Весь этот черный мир за окном поезда казался нереальным. Единственной реальностью стала ярко освещенная движущаяся комната, в которой я сидел и выпивал с интересным попутчиком, и отражение моего собственного, глупо благодушного лица в темном проеме окна.

Из бокового кармана Хэтчер вынул скомканный конверт и начал шарить по всем другим своим карманам.

— Что вы ищете? — спросил я его. — Только скажите — и вы это получите.

— Вот письмо, мне надо его отправить. Черт подери, куда же я положил ручку?

Я протянул ему свою. Он вынул два свернутых листка из скомканного конверта и разгладил их. Я увидел, что они плотно исписаны строчками. Подложив журнал, который он поместил на колено, Хэтчер принялся что-то писать на обратной стороне второго листка, шевеля губами, беззвучно выговаривая слова, которые писал. Если бы я умел читать по движению губ, то узнал бы содержание написанного и, возможно, сумел сохранить ему жизнь.

Когда он закончил писать, то снова вложил разросшееся послание в конверт и возвратил мне ручку. Я заметил, что конверт был уже с маркой, адресом и пометкой "Авиапочта".

— Мне надо было еще раньше его отправить. Знакомой девушке, — пояснил он. — Вы не знаете, смогу ли я опустить это письмо в поезде или надо ждать станции?

— Почтовый ящик есть в вагоне-ресторане, на стене, между письменным столиком и баром.

— Спасибо. — Хэтчер заклеил конверт и ушел. Но через несколько минут он вернулся и принес бутылку виски. Письмо все еще было у него в руках.

— Ваше виски мы прикончили, — заметил он. — Отведайте моего.

Он отдал мне бутылку, а сам снова ушел. На незнакомой мне этикетке было написано, что это выдержанное, старое, первосортное американское виски из Кентукки. Пятилетней выдержки. 45 градусов. Я снял наружную опечатку и штопором карманного ножичка вынул пробку. Мне показалось, что я почувствовал резкий запах сивушного масла, но, отбросив сомнения, налил себе немного в бумажный стаканчик. Напиток был не очень мягкий, но согревающий. К тому же в моем состоянии мне было все равно.

Хэтчер вернулся, опустив свое письмо, и спросил, как мне нравится его шнапс.

— Ужасный, — ответил я. — Но пробовал и похуже.

Сделав первый глоток, он поперхнулся.

— Ужасный, точно. Но сейчас трудно достать спиртное.

Я схватил что подвернулось, но парень, который продавал, уверял, что это — первосортное спиртное. Видит Бог, я щедро заплатил за бутылку.

— Зря я не захватил побольше спиртного из Чикаго. Забыл про эти штаты с "сухими законами". Послушайте! Может быть, у Андерсона есть запас? Пойду спрошу.

Андерсон находился с мисс Гриин в затемненном купе в конце вагона. Они сидели рядышком, повернувшись друг к другу, как нелепые любовники. Но по нескольким услышанным словам я понял, что они обсуждали нефтяные проблемы Нью-Мексико. Мне подумалось, что Андерсон, возможно, пытается уговорить ее вложить капитал в одно из своих предприятий.

Я прервал их нежности и пожаловался Андерсону, что остался без спиртного, на что он сказал мне:

— Простите, старина, но вы со своим приятелем должны довольствоваться тем, что у вас есть, или протрезветь.

— Но он и ваш приятель, — возразил я.

— Что вы этим хотите сказать? До этого я его и в глаза не видел.

— Может быть, он вас видел где-нибудь? Мне показалось, будто он вас знает.

Теперь в голосе Андерсона появился оттенок нетерпения:

— Ну, боюсь, что в любом случае ничем вам помочь не могу. Эта бутылка была у меня единственной.

Мое настроение резко изменилось, как это случается с подвыпившими людьми, и мне вдруг стало стыдно за себя.

— Прошу прощения, — извинился я перед Андерсоном и низко поклонился мисс Гриин. — Простите, что я так бесцеремонно побеспокоил вас.

— Да что там, все в порядке, старина! — искренне воскликнул Андерсон. — С кем не бывает. Я лишь сожалею, что не могу вас выручить.

Мэри вышла от Тессингеров, которые собирались ложиться спать, и остановилась со мной в проходе. Большинство полок к тому времени были уже застелены, и вагон сузился до размеров высокого узкого тоннеля, отгороженного зелеными занавесками. Часть нереальностей внешнего мира просочилась в поезд. На мгновение появилось ощущение ужаса, как будто слабо освещенный проход представлял собой тропинку в незнакомых джунглях, где в засаде ждут опасные звери.

— Мы подъезжаем к Топике, — сказала Мэри. — Давайте выйдем на платформу и взглянем на это место.

Мы спустились на платформу. Топика представляла собой россыпь огней, ряд стен пакгаузов, которые прерывались очертаниями почти безлюдных улиц, мрачно терявшихся во тьме. Гасли неоновые огни рекламы, которые только что многоцветно освещали неторопливо прогуливавшихся после последнего сеанса местных жителей. Один из сотни похожих друг на друга городов, с которыми знакомишься с унынием и тут же прощаешься с облегчением. Мой хмель выветривался, как замолкает мотор, не получающий питания, и мне было жалко всех топиканцев, чей город представлял собой жалкую горстку тусклых огоньков среди необъятной темноты нашего полушария.

Мэри взяла меня под руку.

— Когда я была ребенком, мы жили очень бедно, — задумчиво произнесла она. — Я, бывало, смотрела, как на станцию прибывают пассажирские поезда. Это были худшие годы Великой депрессии, но все еще оставалось достаточно богачей, которые разъезжали на поездах. Сама я никогда не ездила на поезде, и мне казалось, что мужчины и женщины, находившиеся за занавесками освещенных вагонных окон, были миропомазанными королями и королевами.

Меня тронули ее слова, но я не доверял сентиментальности.

— Все дети чувствуют то же самое, — произнес я. — Но после нескольких поездок иллюзия пропадает. Части городов, которые видны из поездов, всегда кажутся не на той стороне пути.

— Я все еще предаюсь давним иллюзиям и чувствую себя более оживленной, когда нахожусь в поезде. У меня появляется ощущение способности пересечь всю страну, в то время как весь остальной мир остается на месте.

— Думаю, что вы так и не повзрослели. И поэтому счастливы.

— Может быть, это и так, но ощущение довольно мучительное. Теперь я сама стала дамой в освещенном окне, но все еще рассматриваю себя так же, как когда была ребенком. Сейчас я — внутри и выглядываю наружу, но я также и снаружи, заглядывая внутрь.

— Вы — шизофреничка, — пошутил я, поцеловав ее.

Багаж и почту погрузили, пассажиры возвратились в свои вагоны, и за ними закрылись двери. Стрелочники помахали фонарями, и поезд тронулся.

Настроение Мэри неожиданно изменилось, и она сказала:

— Мне не надо было проводить так много времени с Тессингерами, но я не могла поступить иначе. Миссис Тессингер должна знать так же хорошо, как и я, что Тедди не интересуется ею. Но она — женщина, и просто не может устоять перед лестью. Он говорил ей возмутительные вещи, и она все это проглатывает.

— Например?

— Ну, всякое. О ее красоте, духе молодости, энергии, одежде. Думаю, завтра он перейдет к деталям ее анатомии.

— А как на это реагирует Рита?

— С восторгом, насколько я могу судить. Она понимает, к чему он клонит, и, кажется, целиком это поддерживает. Последние несколько лет она воспитывалась в очень консервативной женской школе.

Я снова поцеловал Мэри, на этот раз горячо.

— Вы — немного пьяны, правда? — спросила она.

— Вы что-нибудь имеете против?

— Нет, я к этому отношусь очень терпимо. — Она сама поцеловала меня. — Давайте теперь пойдем в купе, хорошо? Я замерзла.

Мы повернулись к двери, но прежде чем моя рука взялась за ручку, дверь открылась, и показалось удлиненное худое лицо Хэтчера.

— Послушайте, приятель, я разыскиваю вас. Обошел все, побывал даже в вагоне-ресторане. Давайте выпьем еще!

— Пожалуйста, если хотите, — ответила за меня Мэри. — Лично я ложусь спать. — Она чмокнула меня в щеку и скрылась в проходе.

— Отличная штучка, — произнес Хэтчер. — Как это вам удалось сблизиться с такой милой дамочкой?

— Случайно встретил в Гонолулу на вечеринке. А потом увиделся с ней снова, в Детройте.

— Некоторые ребята рождаются в рубашке. Она мне кажется пупсиком.

— Даже если я и не настоящий джентльмен, — произнес я с некоторой напыщенностью, — но все равно мисс Томпсон — истинная леди.

— Не позволяйте обмануть себя. У них у всех одинаковые инстинкты. Те же самые прекрасные инстинкты.

— Замолчите, черт вас подери! Я собираюсь жениться на этой девушке.

— Виноват, виноват. У вас свой подход, у меня — свой. Поступайте как вам нравится. Как насчет стопочки?

— У Андерсона больше ничего нет. Нам придется пить ваше спиртное.

— Ладно, еще грудным ребенком я питался молочком от бешеной коровки. Пойдемте, я оставил бутылку в курительной комнате. Надеюсь, она все еще там.

Бутылка стояла под сиденьем, куда он ее поставил. Он вытащил ее оттуда и прямо из горлышка сделал большой глоток. Я налил немного в бумажный стакан и выпил, но перерыв отбил у меня вкус к выпивке, и спиртное показалось еще более отвратительным на вкус, чем в первый раз. Меня передернуло.

— Господи, — воскликнул я, — ну и дерьмо! Хуже любого сока, который я пробовал в джунглях.

— Ну, не такое уж плохое пойло. — Как бы бравируя, Хэтчер опрокинул бутылку и сделал еще один большой глоток. Потом он начал делать частые глотательные движения, но все же сумел преодолеть приступ тошноты.

Он сел на стул, закурил и принялся рассказывать о том, что видел, когда был матросом на торговом судне. Он рассказал о моряке, которому в Кантоне распороли бритвой брюхо, и он побежал, придерживая кишки.

Впоследствии бедолаге якобы зашили живот, и он остался жив. Однажды Хэтчер плыл на небольшом торговом пароходе из Австралии, и сумасшедший капитан этого парохода каждую ночь спал с резиновой женщиной в человеческий рост. Как рассказывал потом стюард, ее размалеванное резиновое лицо постепенно становилось все более бледным от его поцелуев.

По мере того как Хэтчер рассказывал обо всем этом, его собственное лицо тоже постепенно бледнело. Затем светлые голубые глаза потускнели и медленно закатились. Слова стали бессвязными, как будто язык кто-то завернул в хлопковый ватин.

— ...тите меня, — с трудом выговорил он наконец. — Что-то плохо чувствую.

С отвалившейся челюстью и отвисшими губами он с усилием поднялся с места, неуклюже вышел в дверь и поплелся к мужскому туалету. В течение нескольких минут до меня доносились звуки, как будто рвали толстую бумагу.

Я и сам чувствовал себя не очень хорошо. Курительная комната резко покачивалась, как каюта корабля, нырнувшего в крутую волну. Огни на потолке делились, как амебы, и плясали чертиками. Я поднес руку к лицу, чтобы закрыть один глаз, остановить их безумную, постоянно возобновляющуюся пляску, но мои пальцы уткнулись в переносицу. Я обнаружил, что мои руки находятся от меня очень далеко, еле шевелятся и почти не слушаются. Тело начало неметь, будто нервная система отключалась, как аппарат, в котором садилась батарейка.

Мне показалось, что поезд снижает скорость, но, возможно, это было плодом воображения. Вдруг поезд со скрипом остановился, огни за окном стали абсолютно неподвижными, и в желудке у меня опять все передернулось.

Хэтчер еще находился в мужском туалете, поэтому оставалось лишь одно — выбираться наружу. Ноги меня почти не слушались и напоминали резиновые ходули. Я вышел в проход. Стены, казалось, растягивались и сжимались с каждой стороны вагона, когда я пробирался между ними по прогибавшемуся полу к двери.

Я свалился на платформу, оказавшись в холодном ночном воздухе под высоким чистым небом. Звезды падали на меня, как камни.

Глава 8

Когда падающие звезды оказались в узком поле моего сознания, они сгруппировались в форме окружностей и стали вращаться навстречу друг другу. Колесики звезд как гроздья прилепились к вращающемуся серебряному кулаку, вращающемуся белку глаза, к зерну света, который улетал в темноту, пока не превратился в еле различимую щелочку в шуршащей тяжелой занавеске. Потом низкое желтоватое небо бессознательности, лишенное звезд и покачивающееся на пустынном горизонте сумеречным оранжевым дымом, расцвело вдруг сложным переплетением поворачивающихся колес. Одновременно с низким гудением, которое нарастало и ослабевало, Подобно звону невидимых цикад, колеса чудовищно крутились по геометрическим шаблонам.

Сохранившийся проблеск моего сознания был так же бессилен, как песчинка, попавшая в смазку мельничного колеса. И все же бесчисленные мельничные колеса смазывались таким же интимным веществом, как моя кровь.

Подойдя к крайней границе, отделяющей жизнь от смерти, сознание не прекращает своей активной деятельности. Разум отчаянно цепляется за плоть до тех пор, пока не остановится сердце и не умрет мозг.

Пока я валялся на земле, опутанный кошмарами своего воображения, потеряв, к своему ужасу, возможность управлять собственным поведением, остатки сознания продолжали подталкивать все мои органы к действию. Легкие боролись с параличом и победили. Я возобновил нормальное дыхание.

Темные колеса прекратили движение, изменили форму, растянувшись, как шлепнувшийся наземь сгусток крови, и стали похожи на окровавленные пальцы, судорожно ощупывавшие окружающее пространство. Я валялся в джунглях среди темных, покачивающихся растений и влажных листьев, которые шевелились и склонялись, подобно пушистым перьям при порывах ветра. Когда я открыл глаза, то этот мягкий воображаемый мир превратился в реальную действительность, обретя формы и размеры. Но от головокружения создавалось впечатление, что весь мир продолжал покачиваться надо мной. И центральной осью этого покачивания был мой затылок, готовый лопнуть от напряжения.

Я ощущал какой-то темный прямоугольный предмет, казавшийся мне могильным надгробием, который поблескивал между мной и ночным небом. Я различил слабые огоньки, тускло отражавшиеся от этого громадного и затененного предмета. Некоторые огоньки застыли, как звезды, а другие двигались, подобно кометам на отдаленных орбитах. Потом я услышал негромкую команду, которая, как мне показалось, прозвучала в межзвездном пространстве: "Все по вагонам!" Возле меня дугой качнулся свет. И тут я понял в ослепляющей вспышке ужаса, что мой больной затылок покоится на рельсе. Я лежал под вагоном поезда, который вот-вот должен был тронуться и проехать по моему телу.

Одновременно я испустил вопль, который утонул в шипении выпущенного пара, и сделал рывок, чтобы встать. Я ударился головой о тормозную колодку. Карабкаясь и извиваясь, как раненый краб, выполз из-под колес и растянулся на платформе.

— Что за черт! — воскликнул кто-то.

Я повернулся на спину и сел. Помахивая фонарем, ко мне подошел кондуктор.

— Задержите поезд, — сказал я хриплым голосом, который мне показался чужим.

Он посигналил своим фонарем, и я почувствовал, что поезд перестал рыть землю своими стальными копытами.

— Послушайте, — произнес кондуктор, — что вы делали под вагоном?

Жалость к себе, стук и гудение в голове отразились в моем раздраженном ворчанье:

— Лежал там. Ради смеха.

Он подхватил меня за руку и потянул, помогая встать.

— Вставайте и отвечайте прямо, не крутите. Мы не можем всю ночь держать тут поезд.

Ноги все еще плохо меня слушались, но я кое-как встал на них.

— Что случилось? Вы нездоровы? — спросил кондуктор. — Послушайте, да вы же пьяны. — Он потряс меня за плечо. Я отбросил его руку.

К нам подошел начальник поезда, нетерпеливо покусывая свои густые седые усы.

— Из-за чего задержка?

— Потеря сознания, — объяснил я с мальчишеской поспешностью, потому что до этого мне не приходилось терять сознание. — Кто-то затащил меня под поезд.

— Он пьяный, — вставил кондуктор. — Посмотрите, как от него несет. Говорит, что он — пассажир этого поезда.

— Ну что же... Садитесь в вагон. Да поживее! Или я вызову полицию. Подождите минутку, покажите-ка билет.

— Он в купе. Разве вы не узнаете меня?

Кондуктор поднял фонарь на уровень моего лица, и начальник поезда внимательно посмотрел на меня.

— Да, я видел вас. Отправляйтесь в свое купе. На вас лица нет, приятель. Если вы еще что-нибудь выкинете во время поездки, полиция снимет вас с поезда.

Было бессмысленно с ним спорить. К тому же для меня не все было ясно. С раскалывающейся головой и пересохшим горлом я побрел по платформе в конец состава, поднялся по железным ступенькам и направился в мужскую курительную комнату. Поезд тронулся раньше, чем я добрался до нее. Испытанный недавно ужас вдруг превратился в распиравшее меня чувство радости. Я словно прошел по могиле, в которую закопали мой пустой гроб.

Но радость уступила место явному недоумению, а потом и вновь охватившему меня ужасу, когда я обнаружил, что в мужской курительной комнате никого не оказалось — дверь туда была закрыта. Я постучал. Никто не ответил. Я начал стучать громче. Удары эхом отзывались в моей раскалывавшейся голове, подобно грохоту кузнечного молота. Ответа не было.

Я опять схватился за ручку и начал трясти дверь. Затем со стыдом понял, что веду себя как ребенок. Конечно же Хэтчер уже в кровати.

Но дверь-то закрыта, а закрывается она только изнутри. Если в этой маленькой комнатке заперся кто-то, способный говорить, то он бы ответил.

— Хэтчер! — позвал я. — Хэтчер!

— Что случилось? — спросил кто-то за моей спиной. — Сильно приперло? — Я повернулся и увидел Тедди Трэска, одетого в малиновый шелковый халат поверх пижамы с конфетным рисунком, который держал в руках прибор для бритья.

— Мне кажется, что там находится заболевший человек. Солдат, который сел в Канзас-Сити.

— Бог мой, вы и сами выглядите ужасно. Где так вымазали форму? Дайте-ка я посмотрю на эту дверь.

Он потрогал ручку и осмотрел узкую щель между дверью и притолокой.

— Скоро мы узнаем, в чем дело. — Из своего бритвенного прибора он вынул новое безопасное лезвие, аккуратно снял с него обертку и всунул лезвие в щель возле замка.

Согнувшись, он провозился не меньше минуты, а потом воскликнул:

— Есть!

Задвижка в замке щелкнула. Он повернул ручку и попытался открыть дверь. Но она не открывалась.

Он надавил плечом. Образовалась достаточная щель, чтобы просунуть голову и заглянуть внутрь.

— О Господи! — воскликнул Трэск. — Как фамилия военного доктора, который едет в поезде?

— Майор Райт.

— Я пойду приведу его.

Он торопливо зашагал по проходу. Его тапочки зашлепали по полу в быстром, прерывающемся ритме. Я тоже заглянул в туалетную клетушку.

Хэтчер стоял на коленях на полу, приняв позу молящегося мусульманина. Большая часть веса его туловища покоилась на ногах, которые он подогнул под себя. Голова лежала на краю туалетной раковины. В свете лампочки, находившейся на стене в двух футах от его лица, можно было видеть один его глаз, который невидяще уставился на голую стену. От него исходил кисло-сладкий запах болезни и лекарств.

Я попытался войти, надавив плечом на дверь. Вдруг Хэтчер упал на бок, как падают не целиком заполненные мешки. Я почувствовал сильную жалость к нему, беспомощному и униженному, и заплакал.

— Подождите, подождите, — произнес майор Райт за моей спиной. — Дайте взглянуть, чем я могу быть полезен.

Я отошел и стал наблюдать за происходившим, стоя на нетвердых ногах. Тедди Трэск, который был ростом поменьше меня, протиснулся в дверь. Он привел Хэтчера почти в горизонтальное положение, обхватив сзади за грудь, и вытащил в курительную комнату, где осторожно опустил на пол. На лице Хэтчера, обращенном к потолку, застыла мрачная улыбка.

Доктор быстро осмотрел его, попытался обнаружить пульс. Когда он дотронулся до слепо взиравшего глазного яблока, я вздрогнул и отвернулся, но все же успел заметить, что глаз никак не прореагировал. Глаза солдата Хэтчера стали такими же бесчувственными, как стекло.

— Боюсь, он уже умер, — произнес майор Райт, скосив на меня через плечо глаза в очках без оправы. — Что вызвало приступ недомогания? — На помятой форме Хэтчера были видны следы его недомогания.

— Мы пили довольно мерзкое спиртное, — пристыженно объяснил я. — Я тоже потерял сознание.

— Чтобы убить такого человека, как он, потребовалось бы огромное количество спиртного. Сколько вы приняли?

— Точно не знаю. Может быть, пинту за последние два часа.

— Что-нибудь осталось от этого спиртного? Я хочу взглянуть на него.

Бутылка высокосортного американского виски стояла на самом виду, возле безжизненно раскинутых ног Хэтчера. Я поднял ее с отвращением и подал доктору. Тот вынул из бутылки пробку и понюхал содержимое. Его косящие маленькие глазки сузились и стали похожи на стальные полосочки.

— Этот человек пил эфир, — вымолвил доктор. — Неудивительно, что он умер.

Доктор быстро закрыл бутылку пробкой и поставил на пол.

— Эти обалдуи никогда ничему не научатся, — произнес Тедди Трэск. — Двое моих знакомых выпили во Франции отравленное спиртное. Один из них умер, а другой ослеп.

Майор Райт резко взглянул на него при слове "обалдуи" и, обращаясь ко мне, спросил:

— Сколько этого дерьма выпили вы, мистер Дрейк?

— Пару глотков. Но этого оказалось достаточно, чтобы я отключился. Сколько поезд простоял на последней остановке?

— Примерно пять минут. Почему вы спрашиваете об этом?

Я объяснил ему.

— Не подозреваете ли вы, что кто-то затащил вас под поезд?

— Не только подозреваю, но и утверждаю. С чего бы мне по доброй воле изображать Анну Каренину? Я потерял сознание на платформе в конце состава и не мог упасть под колеса.

— Но вы не знаете, как могли поступить, когда потеряли сознание. Под воздействием эфира люди выделывают забавные номера.

— Например, умирают, — буркнул я.

— И это тоже. Все, кто пристрастился к эфиру, если они не прекращают его принимать, в конце концов умирают. Где приобретена эта бутылка?

— Он купил ее где-то в Канзас-Сити. Думаю, кто-то добавил туда отравы.

— Вы хотите сказать, что это случилось в поезде?

— Да.

— Нам надо вызвать начальника поезда и военную полицию, — сказал майор Райт.

— Я приведу их, — вызвался Тедди Трэск.

— Это не подделанная этикетка, правда? — спросил я.

Доктор стал близоруко разглядывать этикетку.

— Мне кажется, она настоящая.

— Я сам открыл бутылку. И даже понюхал содержимое. Запах был не из приятных, но эфиром не пахло.

— Но вы также не заметили запаха эфира, когда пили это. У некоторых людей не очень развито чувство обоняния, особенно если до этого они уже выпили. Думаю, ваши показания сомнительны.

Я скромно признал справедливость его слов.

— Понюхайте это. — Он вынул пробку и быстро пронес ее под моим носом. — Чувствуете запах эфира?

— Не уверен. Я не очень знаком с лекарственными препаратами.

Запах был острый, сладковатый. Он напоминал о больнице и о чем-то еще, чего я не мог вспомнить.

— Это эфир, — подтвердил доктор. — Готов поставить все деньги, которые я заработал, делая операции под наркозом.

— Добавляют ли эфир, чтобы придать крепость спиртному?

— Никогда об этом не слышал. Но разве можно ручаться за самогонщиков. Я лично никогда бы не притронулся к самогону.

Сочетание разных вещей — больничный запах в воздухе, мертвый человек на пыльном полу и мое собственное состояние после пережитого испуга — опять вызвало у меня головокружение. Комната утратила устойчивость и реальность, превратилась в отвратительный, меняющий форму пузырь в грязном потоке. Обеими руками я ухватился за занавеску возле дверей. Затем напряжением воли заставил себя собраться с мыслями, и взгляд мой прояснился. Но чувствовал я себя неуверенно. Майор Райт внимательно наблюдал за мной.

— Послушайте-ка, вы выглядите ужасно. Присядьте на стул.

Он проверил мой пульс.

— Вы проглотили не так много этого напитка, иначе не были бы с нами. Унции достаточно, чтобы убить человека. Но вы должны знать, что отравление эфиром может иметь побочные последствия. Отправляйтесь в постель, завтра я осмотрю вас еще раз.

Послышались шаги нескольких человек, приближавшихся по вагонному проходу.

— Через минуту я уйду. Но сначала хочу поговорить с начальником поезда. Он, наверное, идет сюда.

Неся впереди себя внушительных размеров живот, вошел начальник поезда, сопровождаемый представителем полиции. Тут он увидел мертвого человека, лежавшего на полу. По его телу пробежала нервная дрожь, начиная от колен, захватив живот, тяжелые плечи и перекинувшись на многослойный подбородок.

— Скажите, ради Бога, что здесь стряслось? — воскликнул он.

Вполне естественно, что ситуация оказалась под контролем майора Райта.

— Этот мужчина умер. Отравление эфиром. Хотя достоверно это можно сказать только после вскрытия. Погибший мужчина и младший лейтенант Дрейк выпили отравленное спиртное.

Начальник поезда окинул меня суровым взглядом:

— Вот почему вы оказались под поездом. Разве не знаете, что законом запрещается распивать спиртное в поезде в штате Канзас?

— Еще более противозаконно отравлять людей, — сказал я с неприязнью. — Кто-то добавил отравы в эту бутылку.

Он поднял бутылку и стал ее рассматривать, поворачивая во все стороны. Его ладони были испещрены паутиной линий, как карта железных дорог.

— Откуда это спиртное? — спросил представитель полиции.

Ему ответил Райт:

— Рядовой Хэтчер — мужчина на полу — приобрел его в Канзас-Сити. В этом напитке содержится эфир.

— Посмотрите-ка сюда, — неожиданно произнес начальник поезда. — Вот как сюда попал эфир.

Он перевернул бутылку вверх дном, и бесцветный ноготь на его правом указательном пальце показал что-то на дне. Это было небольшое круглое углубление.

— Мне приходилось видеть такие проделки и раньше, — пояснил он, — главным образом во времена "сухого закона". В моем штате это является уголовным преступлением.

— Что это такое? — спросил Райт.

— Кто-то имевший отношение к этому спиртному просверлил в дне бутылки дырку и выкачал спиртное. Затем снова заполнил ее смертоносной смесью и залил дырку расплавленным стеклом.

Представитель полиции, молодой и энергичный человек, добавил:

— Я тоже встречался с такими вещами. Можно заменить спиртное, не открывая пробки. Легкий путь наживы, если вам наплевать на людей, которые пьют все подряд.

— Убийство — быстрый способ заработать, — торжественно произнес начальник поезда. — Это — уголовное преступление.

— Что вы имеете в виду? — спросил я.

— Продавец, который сбывает отравленное спиртное, по закону отвечает за последствия. Думаю, в Миссури такие же законы, что и в моем штате. Но будет очень трудно найти винный магазин, где продана эта бутылка.

Моя убежденность в том, что бутылку отравил кто-то в поезде, начинала слабеть и рассеиваться. Я с трудом мог заставить себя размышлять логически.

— Значит ли это, что бутылки не могли быть отравлены в поезде?

— Выходит, что так, — сказал представитель полиции. В поезде нет оборудования, чтобы плавить стекло и просверливать бутылки. В этом виноват проклятый дефицит спиртного. Эти ночные шакалы знают, что ребята станут пить все, что достанут, и пользуются этим. От некачественного спиртного мы получаем больше неприятностей, чем от всего остального, вместе взятого.

— Черт меня подери! — взорвался я. — Но не сам же я залез под поезд.

Майор Райт положил руку мне на плечо. Покровительственный жест был несколько подпорчен тем фактом, что ему пришлось подтягиваться, чтобы достать до плеча.

— Вы же не помните, что делали. Может быть, вам показалось, что это хорошее местечко, чтобы прилечь.

Свет раздражал меня. Глаза воспалились и болели. Горло пересохло, как будто кто-то ободрал его напильником.

— Это уже третья смерть, — воскликнул я. — И всем наплевать на это. Неужели людей не насторожат все эти смерти!

Начальник поезда и представитель полиции не обратили на меня никакого внимания. Они обсуждали, как снять с поезда труп Хэтчера.

— Послушайте, — заявил майор Райт. — Я, конечно, люблю свою работу, но с меня достаточно и одного трупа за вечер. Ради Бога, ложитесь спать. Это — двойной приказ. По медицинской линии и по военной.

— Ладно, — сдался я. — Побеседую с вами завтра.

— Спокойной ночи, приятных снов.

Когда я уходил, то слышал слова доктора, обращенные к начальнику поезда. Он предлагал закрыть веки Хэтчера, потому что роговая оболочка глаз умирала и приобретала коричневый цвет.

Лесенка, чтобы подняться на верхнюю полку, была наготове. Когда я начал туда взбираться на нетвердых ногах, то заметил, что лампочка у Мэри за занавеской нижней полки все еще горела.

— Сэм? — Я увидел белую руку, раздвигавшую тяжелую зеленую занавеску, а потом и ее лицо, вымытое на ночь. С зачесанными наверх волосами, она выглядела простенько и очень молодо, как нимфа, выглядывающая из-за зеленых ветвей.

— Доброй ночи, — произнес я.

— Сэм, что с вашим лицом? Что-нибудь случилось?

— Потише, вы всех разбудите.

— Я не буду говорить тише. Хочу, чтобы вы мне все рассказали. У вас на виске синяк. И вы весь в грязи. Подрались?

— Нет. Все расскажу завтра утром.

— Нет, расскажите сейчас. — Она потянулась и взяла меня за руку. Беспокойство, отразившееся на ее лице, показалось мне настолько лестным, что я чуть не рассмеялся.

— Если вы настаиваете. Подвиньтесь.

Я присел на край ее полки и тихим голосом, который становился все более хриплым, рассказал ей; что произошло.

Несколько раз она повторила:

— Но вас могли убить!

Когда она произнесла это во второй раз, я сказал ей:

— Хэтчера и убили. Господи, я не верю, что это — несчастный случай. Может быть, эта отравленная бутылка предназначалась для меня.

— Но как мог кто-либо знать, что вы будете пить из нее? К тому же вы сказали, что в дне бутылки была просверлена дырка и затем заделана. Этого нельзя было сделать в поезде.

— Не знаю. Но теперь уверен, что больше не притронусь к спиртному, пока не найду концы всей этой истории.

Моему внутреннему взору открылось печальное зрелище, которое некоторое время назад представлялось очень веселым: я и Хэтчер расположились в потертых кожаных креслах курительной комнаты и напиваемся до смерти или почти до смерти. Сильное отвращение заставило меня впервые в жизни мысленно стать на сторону Христианского женского союза умеренности.

Пережитое настолько ярко запечатлелось в моей памяти, что я мысленно видел мельчайшие подробности: коричневую бутылку на полу, тонкие губы Хэтчера — шевелившиеся, когда он писал письмо.

— Интересно, в поезде ли оно еще? — задал я сам себе вопрос.

Видимо, я произнес его вслух, потому что Мэри спросила:

— Что?

— Письмо Хэтчера. Он дописывал письмо, когда я находился рядом с ним, а потом пошел в вагон-ресторан, чтобы опустить его в почтовый ящик. Может быть, письмо все еще там.

— Вы думаете, в нем содержится нечто, имеющее отношение к его смерти?

— Вполне может быть. Я сейчас же пойду в вагон-ресторан.

Я подался вперед, чтобы подняться, но она удержала меня:

— Нет. Схожу я. Вы выглядите ужасно, Сэм.

— Признаюсь, я испытываю головокружение, как будто отправляюсь куда-то вплавь.

— О, бедненький. — Она потрепала меня по руке. — Пожалуйста, ложитесь в кровать.

— Посмотрите, нельзя ли прочитать фамилию и адрес на этом письме через стеклянные стенки ящичка.

— Хорошо, я постараюсь.

Я поднялся по лесенке на свою полку. Она мне показалась очень высокой. Снять китель стоило таких больших усилий, что я даже подумывал о том, чтобы просто свалиться и заснуть, не раздеваясь. Я услышал громкий шорох занавесок, когда Мэри отбросила их, а затем мягкие быстрые ее шажки в направлении вагона-ресторана.

Потом мое внимание привлекли более тихие звуки, такое осторожное передвижение ног, что это вызвало подозрения. Я слегка раздвинул занавеску и выглянул. Мимо меня, вслед за Мэри, проскользнул мужчина, двигаясь быстро и вкрадчиво, как пантера по лесной тропе в джунглях, на которую походил проход в вагоне. Я смог увидеть лишь его голову и плечи, но по их форме сразу же узнал, кому они принадлежат.

Когда дверь в конце вагона мягко закрылась, я спустился по лесенке и пошел следом. Разгоряченный переживаниями и волнениями, я так сильно возненавидел мужчину с глазами-бусинками, что в душе надеялся застать его на месте преступления. Он напоминал зверя, который подкрадывается к добыче. Я чувствовал себя так же.

Но когда я оказался на трясущейся, продуваемой ветром площадке перед входом в вагон-ресторан, увидел его через стеклянную дверь: он просто стоял и ничего не предпринимал. Я открыл дверь, совершенно не стараясь скрывать своих действий, и пошел в его направлении. Он вздрогнул и повернулся, сделав быстрое плавное движение. Его правая рука бессознательно прыгнула к левому плечу. Когда я проходил мимо, то намеренно коснулся его и почувствовал твердый предмет с левой стороны его груди. Под пиджаком мог быть пистолет в кобуре.

Он следил за Мэри, сидящей возле почтового ящика в конце погруженного в полумрак вагона. На сиденьях дремали пассажиры. Я направился к ней, перешагивая через вытянутые ноги и одновременно стараясь не потерять из виду мужчину, стоявшего в тамбуре. Услышав мой голос, Мэри вздрогнула. В правой руке она держала щипчики для прореживания бровей, а в левой — письмо Хэтчера.

— Положите его обратно, — хрипло прошептал я. — За вами наблюдают, а соваться в почтовый ящик — федеральное правонарушение.

— Вы меня не предупредили об этом.

— Я попросил только попытаться прочитать адрес через стекло. А теперь положите письмо обратно.

В моем голосе чувствовалось такое напряжение, что ее рука инстинктивно дернулась, и письмо провалилось в щель.

— Адрес прочитала?

— Нет, по вашей вине не успела.

Я посмотрел через плечо, но в тамбуре уже никого не было.

— Я не хотел навлекать на вас неприятности. Там стоял мужчина, который наблюдал за вами.

— Кто? — Зрачки ее глаз расширились, отчего они стали почти совсем черными. Рот казался нежным и уязвимым, а руки слегка дрожали.

— Черноволосый мужчина с глазами-бусинками. Сегодня утром он сидел с нами в одном вагоне.

— Вот как!

Я наклонился и попытался прочитать на конверте адрес, но не мог. Пришлось воспользоваться зажигалкой. При свете ее пламени я смог разобрать, что письмо адресовано Лауре Итон, Бат-стрит, Санта-Барбара. Я записал это в свою книжку. Мэри наблюдала за мной.

— Зачем? — удивилась она.

— Я поеду и встречусь с этой женщиной. Хочу узнать содержание письма.

— Это настолько важно?

— Да. Мне надоело, что умирают люди. Люди должны умирать только от старости.

В порыве чувств она резко поднялась и крепко обняла меня.

— Пожалуйста, Сэм, бросьте это, — попросила она. — Я боюсь, что вас убьют.

— Я уже начинаю думать, что это не так важно. Но мне не нравятся эти мерзкие смерти.

— Сэм, разве вам не хочется остаться в живых? — на ее ресницах повисли прозрачные слезинки, похожие на капельки вечерней росы на лепестках цветов. — Вы меня любите?

— Еще больше я ненавижу причину этих смертей. Если вы выйдете на следующей остановке, то я поеду дальше. Возможно, вам лучше сойти.

Вдруг настроение ее переменилось.

— Не беспокойтесь. Я не сойду. Но если вы хотите на что-то годиться завтра, то должны поспать.

— Из вас получится хорошая жена. — Я поцеловал ее.

— Вы так думаете, Сэм? Вы действительно так думаете?

— Действительно, а сейчас нам и в самом деле лучше лечь спать, — согласился я.

Мы опять прошли мимо смуглого человека в тамбуре. Он стоял у окна и смотрел наружу, но обернулся, когда мы прошли. На мгновение в воздухе почувствовалось напряжение, и кровь сильно застучала в моих висках. Но я не мог придумать ничего лучшего, чем лечь спать.

Когда, улегшись на свою полку, я закрыл глаза, голова моя закружилась, как макушка дерева на ветру.

Громко прозвучал одинокий свисток поезда, за окном проносилась ночь, похожая на черный ветер. Куда мы неслись? Этот вопрос остался без ответа. Ко мне смущенно подкрадывался сон, несмотря на открытые, уставившиеся в потолок глаза. Я бродил по чащам умершей плоти, вдоль тифозных ручейков, и потом оказался на открытом пространстве, где горбатый паук на миг вперил в меня свои глаза-бусинки и побежал прочь на своих многочисленных лапках. Солнце казалось кроваво-красным и пульсировало на снижающихся небесах, похожее на бьющееся сердце, которое по мере того, как я наблюдал за ним, бледнело и затихало. Потом пульсация мира прекратилась. Я побрел по мертвой пустыне. Гниющая кора рвалась под моими торопливыми шагами. Потом я провалился, и началось мое затяжное падение в беззвучной пустоте.

Беспокойное и нетерпеливое лицо проводника вагона просунулось между занавесками и объявило, что уже полдень.

Глава 9

Я смог поесть только с последним звонком на обед. По пути в вагон-ресторан увидел Мэри, которая сидела за столом и разговаривала с Тессингерами. Она поднялась и прошла со мной в конец вагона. Мэри выглядела свежей и спокойной, оправившейся от вчерашней истерики.

— Как вы себя чувствуете, Сэм? Вы спали как бревно все утро, и мне не хотелось вас будить.

— Я любитель поспать до обеда. Но сегодня от этого у меня впервые болит голова.

— Надо пить доброкачественные алкогольные напитки.

— Пока буду пить чистую доброкачественную воду.

— Понимаю. Виски больше нет, а в пути его не купишь.

— Да, положение такое же скверное, как в океане.

Она наклонилась ко мне и нежно поцеловала в щеку.

— Действительно так?

— Ну, не совсем. Жизнь на море в общем-то значительно спокойнее, но не менее интересная. Надо начать с того, что там почти нет женщин.:.

— Действительно? Совсем ни одной?

— Действительно. Совсем ни одной. Поэтому есть нечто приятное в том, что рядом находятся женщины. Кроме того, мне всегда хотелось завести собаку.

— Завести собаку не трудно.

— Но и не так легко, как вы думаете. Я — жертва дефицита собак. Опасайтесь людей, не имеющих собак.

— Похоже, сегодня вы действительно чувствуете себя лучше.

— А как же иначе? Дальше ехать было некуда.

— Вам следует поторопиться, если хотите что-нибудь съесть. Я уже давным-давно пообедала. — И она вернулась к Тессингерам.

Вагон-ресторан все еще был переполнен. И когда я проходил между столиками, мои уши покраснели. Я знал, что могут говорить за моей спиной старые кумушки. Напился чуть не до смерти, опозорив форму, хотя они думали, что я обладаю большим чувством собственного достоинства. Но беда была в том, что кумушки знали только половину правды. В свете утреннего похмелья мои поступки прошлой ночью выглядели преступно глупыми.

Майор Райт сидел за столиком один и кивнул мне, приглашая присесть рядом.

— Вы выглядите лучше. А как чувствуете себя?

— Ничего. Но горло все еще воспалено.

— Эфир — довольно сильное раздражающее вещество. Сегодня во второй половине дня я посмотрю ваше горло.

Выглянув в окно, я был поражен. Я покинул Детройт и Чикаго, которые были погружены в холодную зиму, привычную для городов на берегах Великих озер. А теперь из окна открывались прерии без малейших следов снега, залитые солнечным летним светом.

— Где мы теперь? Я не взглянул на расписание.

— В Техасе. Последняя остановка называлась Амарильо.

— Сюда рано приходит весна.

— Здесь сейчас лучшее время года, поскольку летом бывает очень жарко.

Тема погоды на этом исчерпалась, и я задал вопрос, который вертелся на языке:

— Что с Хэтчером?

— Его тело сняли с поезда в Вичите. Я передал его и бутылку с виски в полицию штата Канзас. Они собираются связаться с полицией штата Миссури и попытаться разыскать человека, который продал эту бутылку, но сомневаются, что удастся это сделать. Канзас-Сити — большой город.

— А как поступят с его телом?

— Отвезут к ближайшим родственникам в Канзас-Сити. У него там живет брат, судя по документам. Естественно, там сделают вскрытие. Я бы предпочел сам это сделать.

— Не разделяю вашего желания.

— Это очень интересный процесс. Эфир выделяют из тканей с помощью дистилляции. Насколько помню, этот процесс описан у Геттлера.

Поглощая не очень вкусные мясные котлеты, мы смотрели на высохшие плоские поля, которые проплывали мимо нас. По горизонту протянулась черная завеса дыма от горевших на отдаленных нефтяных приисках факелов.

— Значит, смерть Хэтчера отнесена к несчастному случаю?

— Не знаю, как еще ее можно рассматривать. С позиций продавца зелья, произошло непреднамеренное убийство.

— А не могло случиться так, что бутылку отравили в поезде?

— Ту дырку нельзя было просверлить, в этих условиях.

— Но может быть, эфир добавили в бутылку после того, как я ее открыл? Мы оставляли ее там несколько раз без присмотра.

— У кого же мог оказаться с собой эфир?

— Например, у доктора, — сказал я наугад. — Есть ли другие доктора в поезде?

Майору Райту не понравилось такое предположение. Его лицо нахмурилось и приняло выражение оскорбленного достоинства.

— Не знаю. Возможно, есть. Но работники медицинской службы не занимаются тем, что добавляют эфир в бутылки со спиртным.

— Понятно, не занимаются, — заметил я примирительно. — Значит, сами вы допускаете, что Хэтчер погиб случайно?

Целую минуту он не отвечал, а потом произнес:

— С физической точки зрения, да. С психологической — дело обстоит сложнее. Хэтчер должен был знать, что пьет плохое спиртное. Знали об этом и вы, правда?

— Я знал, что это зелье плохое. Но не до такой степени.

— И все же вы должны были понимать, что рискуете. Почему же вы его пили?

— Мне хотелось пропустить стопку, а в наличии было только это зелье.

— Вот именно. Вам хотелось выпить. А почему? Почему хотел выпить Хэтчер? Я скажу вам. Если коротко, то потому, что вам не очень нравилась жизнь. Вам хотелось немного уйти от действительности, немного умереть. Впрочем, главным образом вам хотелось убежать от себя. Чрезмерное пьянство — это постепенное преднамеренное самоубийство.

В другое время меня бы заинтересовали его разглагольствования, но в тот момент мне надо было подумать о многом другом. Накануне вечером я собирался рассказать обо всем майору Райту. Теперь же понял, что это бессмысленно. У него уже сложилось мнение, и, возможно, было бы пустой тратой времени пытаться разубедить его в нем. Даже если бы я и попытался это сделать, то какую причину мог бы привести в оправдание смерти Хэтчера? И кого из пассажиров можно было бы подозревать?

Мысленно я попытался еще раз проследить всю цепочку событий вплоть до смерти Хэтчера. Моя краткая потеря сознания повисла перед событиями этого вечера как занавес, который искажал всю картину. Воспоминания походили на пустые стаканы, которые, как по волшебству, снова наполнились горячим распирающим ощущением, граничащим с тошнотой, обрывками разговоров, чрезмерным количеством сигарет, неожиданно ярко освещенными лицами: Андерсон, мисс Гриин, Тессингеры, Тедди Трэск, смуглый мужчина в голубом костюме — я все еще не знал, как его зовут. Насколько я мог припомнить, любой из них мог спокойно подойти к бутылке. Она оставалась без присмотра в курительной комнате, по крайней мере, в течение десяти минут, когда мы с Мэри вышли на перрон.

Я подумал, что не следует исключать известных мне людей, хотя в поезде было очень много незнакомцев, которые могли подлить отраву в бутылку. И все же мое сознание должно было за что-то ухватиться.

Сначала рассмотрим тех, подозрения против которых наименее вероятны. Тессингеры. Рита вообще не вызывает подозрений. Очень милая девушка. Крошка в белых носочках, сидящая в коробочке и ждущая, когда кто-нибудь поднимет крышку и выпустит ее на волю. Роль крышки играет, конечно, ее мать. В ней сохранился былой огонь, что стало особенно видно, когда Тедди принялся раздувать угли. Но надо очень поднапрячь воображение, чтобы представить ее в роли уголовницы. Миссис Тессингер была дамой вполне приличной, если не благородной. Она не позволит втянуть себя в шпионство или убийство только потому, что это моветон.

Майор Райт. Достаточно сесть с ним за один стол и посмотреть ему в лицо. Он надувался и важничал, возможно, потому, что у него слишком короткие ноги, но он неплохой человек.

Тедди Трэск. Этот способен выкинуть массу разных трюков как на сцене, так и в жизни. Но он, кажется, не был создан для убийства; хотя бы потому, что наделен большим чувством юмора. А с другой стороны, он не обратил ни малейшего внимания на рядового Хэтчера. И кроме всего прочего, Тедди мне нравился.

Смуглый незнакомец с короткими черными волосами был для меня загадкой и раздражал. Насколько помню, он не проронил ни одного слова ни с одним из пассажиров. И несмотря на это, постоянно высовывался. У меня сложилось впечатление, что он прислушивается ко всему, что происходило вокруг, и все записывал в какой-нибудь маленький черный блокнотик. Я решил, что когда-нибудь загляну в этот воображаемый блокнотик. И предполагал, что мне придется из-за этого подраться с ним.

Мисс Гриин. Ее лицо свидетельствовало о большом жизненном опыте. И не весь он был накоплен на социальных мероприятиях с пирожными или на пикниках в воскресных школах. Мне приходилось видеть неудачников-балерунов и балерин, а также стареющих дам из высшего общества, которые так же отчаянно цеплялись за косметическую молодость, как это делала она. У них были такие же всезнающие глаза. Она выглядела женщиной, которую было трудно провести. Я бы не исключал возможности ее вины, но за преступление она предпочла бы заплатить, считая это менее рискованным, чем убивать самой.

Андерсон. Люди такого типа мне никогда не нравились. Первое впечатление было такое, что он гораздо глупее и менее интересен. Я и сам некоторое время считал его дураком, но он не совсем подпадал под такое определение. Видимо, его добычей становились такие женщины, как мисс Гриин. У него было напускное, туповатое, моложавое выражение, но оказалось, что он разбирается в обстановке. То, что он говорил, по истечении некоторого времени переставало казаться глупостью, хотя оценка смысла не поднималась выше средней. Возможно, главное, что вызывало во мне недоверие к нему, заключалось в его повелительном виде. Хотя все его поведение противоречило такому впечатлению. И все же я чувствовал, что в Андерсоне таилась какая-то скрытая сила. Все это не давало больших оснований подозревать его в убийстве, однако я его не сбрасывал со счетов.

Майор Райт извинился и ушел, проявив некоторое неудовольствие отсутствием с моей стороны интереса к его идеям. Обеденный зал опустел, и старший официант поглядывал на меня вопросительно. Вагон чем-то напомнил мне "Гонолулу-Хауз". Может быть, черными официантами в белых перчатках.

В голову пришла неприятная мысль о том, что, возможно, предрассудки ограничивали мой кругозор в такой же степени, как предрассудки миссис Мерривелл ограничивали ее взгляды. В конце концов, существовали все основания предполагать, что Гектор Лэнд убил Сью Шолто и скрылся, чтобы не отвечать за содеянное. А в нашем спальном вагоне проводник был чернокожим, и я о нем не знал совершенно ничего. Не исключено, что он являлся членом организации "Черный Израиль".

Проводника я застал в конце вагона. Он сидел в одиночестве и настолько погрузился в чтение журнала, что некоторое время не замечал моего присутствия. Потом взглянул на меня, заложив черным пальцем страницу.

Глядя на его морщинистое лицо, выражавшее спокойное достоинство, я почувствовал себя довольно глупо. Я собирался расспрашивать человека про убийство только потому, что он был черным: Но здесь мне помогло то, что я припомнил из разговора с Вэнлессом. Он посоветовал мне поговорить с интеллигентным негром относительно "Черного Израиля".

— Не разрешите ли задать вам парочку вопросов?

Он поднялся, оставив журнал на сиденье.

— Пожалуйста, сэр. Можете задавать любые вопросы. Я и нахожусь-то здесь, в частности, для того, чтобы отвечать на вопросы.

— Мой вопрос не имеет никакого отношения к вашей работе, но для меня важен. Есть тут местечко, где можно спокойно поговорить?

— Мы можем выйти в тамбур, сэр. Сейчас там никого нет.

Он последовал за мной в тамбур, где свистел весенний ветер, потому что двери были наполовину открыты.

— Моя фамилия Дрейк, — сказал я, протягивая ему руку.

Он смотрел на мою руку настороженно, не двигаясь, как на "мину-подарок", которая могла в любую минуту взорваться перед его носом. Потом слегка коснулся моей руки и быстро убрал свою руку, словно боялся ловушки.

— Рад познакомиться с вами, мистер Дрейк. Моя фамилия — Эдвардс.

Он говорил с привычным для негров акцентом, проглатывая окончания слов, чего обычно от них ожидают белые.

Я понимал, что много не добьюсь, если буду чересчур торопиться.

— Мистер Эдвардс, — я произнес слово "мистер" как можно более буднично, — когда-то я работал в газете в Детройте и всегда пытался помогать людям вашей расы. Вы можете поверить мне на слово. Несколько дней назад в Детройте была убита женщина. Негритянка. У меня есть основания считать, что к этой смерти имеет отношение организация под названием "Черный Израиль". Мне не удалось ничего узнать о "Черном Израиле". Не окажете ли вы мне в этом помощь?

— Я не связываюсь с такими вещами, мистер Дрейк. Занимаюсь только своими собственными делами, если не считать нашего Братства.

— Я обратился к доктору Вэнлессу в Мичиганском университете, а тот посоветовал мне побеседовать с интеллигентным негром.

— Профессор Вэнлесс? Я слушал его выступление на собрании в Чикаго. Очень хороший оратор. — Эдвардс заговорил на чистом среднезападном диалекте, обычном для негра, родившегося на Среднем Западе и получившего образование в государственной школе. Я чувствовал, что его сдержанность уменьшается и продолжил расспросы:

— Я знаю только, что "Черный Израиль" — негритянская организация. И подозреваю, что это объединение не в чести у интеллигентных негров. Не могли бы вы рассказать что-нибудь о целях и методах этой организации?

— Простите меня, мистер Дрейк, но для чего вы собираете такие сведения?

— Скажу честно: пока не знаю. Но мне известно, что сотрудники ФБР занялись расследованием деятельности "Черного Израиля". Если я что-либо узнаю, то передам информацию им. Видите ли, я наткнулся на труп убитой женщины. Вечером, накануне ее смерти, она упомянула организацию "Черный Израиль", и я услышал, как другой мужчина, тоже негр, предупредил ее, чтобы она не болтала. У меня сложилось впечатление от услышанного, что "Черный Израиль" — подрывная организация.

— Значит, ФБР занялось ими? — произнес чернокожий. — Давно пора.

— Значит, вы что-то слышали о "Черном Израиле"?

— Ко мне подкатывались. Но скажу вам, мистер Дрейк, я бы не притронулся к их делишкам и десятиаршинной палкой. Организация сначала вела вполне респектабельную деятельность, но довольно быстро сошла с этого пути. Я лично предполагаю, что в организацию проник кто-то такой, кому надо заточить топор. Одно время думал, что это нацисты. Это могло произойти в сороковом и в сорок первом годах, когда "Черный Израиль" начал вырождаться.

— Нацисты? Почему вы так подумали?

— Мы тоже проводили расследования, мистер Дрейк. Расследования определенных... определенных вещей, которые представляли угрозу для нашего дела. За некоторыми движениями стояли фашисты, вознамерившиеся представлять в Америке негров. В Детройте это получило довольно сильное развитие. Наше Братство всегда обращало на это внимание.

— Но вы сказали, что больше не считаете, будто за спиной "Черного Израиля" скрываются нацисты. Почему вы изменили свое мнение?

— Главным образом из-за пропаганды, которую мы проводим. Знаете, из-за той пропаганды, к которой прибегают некоторые политики, когда обсуждаются какие-нибудь законопроекты о налогах для различных категорий граждан в федеральном конгрессе. О том, что черные представляют низшую расу, что они ближе к обезьянам, что для белых они являются бестолковыми детьми, за которыми надо присматривать и учить их элементарным трудовым навыкам.

Я подозревал, что умышленно или невольно он цитировал передовицы из расистских газет, но его голос звучал с большой искренностью. Он знал, о чем говорит, поскольку сорок лет прожил в этой среде.

— Я понимаю, что вы имеете в виду. Но "Черный Израиль" не прибегал к таким приемам?

— Конечно нет, мистер Дрейк. В том-то все и дело. "Черный Израиль" занимается такими же делами, но находится по другую сторону забора. Они — активные сторонники черного превосходства, включая насильственные методы, подобно южным политикам, выступающим за превосходство белых. Они считают, что время белых рас прошло и на их место приходят цветные расы. Такая трактовка соответствует подсознательным побуждениям многих людей моей расы, но приводит только к неприятностям. Конечно, этого и хотели нацисты, но трудно себе представить, чтобы гитлеровцы поддерживали пропаганду за превосходство черных.

— Не знаю. Их девиз — разделяй и властвуй. Им безразлично, какими методами достигается такое разделение.

— Но они поддерживали и другую сторону. Я точно знаю, что фашистские агенты принимали участие в насильственных выступлениях против негров в Детройте. Доктор Вэнлесс подтвердил это, когда мы говорили о расовых беспорядках.

— Они вполне могут провоцировать с обеих сторон и выступать против центра. Но, впрочем, я могу признать, что пропаганда "Черного Израиля", о которой вы рассказали, очень смахивает на доктрину япошек, которую они проповедуют в Восточной Азии.

— Я думаю точно так же, мистер Дрейк. Мне пришлось кое-что читать о японской пропаганде в Бирме. И это, похоже, птицы того же оперения.

— Известно ли вам что-нибудь о руководителях "Черного Израиля"?

— Они себя не афишируют. "Черный Израиль" — тайное общество. Ко мне обращались — я вам уже сказал об этом. Мне приходилось слушать их зазывные речи, и я прочел парочку их брошюрок. Вот и все, что о них знаю.

— А кто обращался к вам?

Пока мы разговаривали, он смотрел мне в лицо напряженными черными глазами. Теперь же он повернулся и заглянул в открытую дверь. Пальцами правой руки нервным жестом пригладил седеющие колечки волос. И наконец сказал:

— Этого я не скажу, мистер Дрейк. И если будете использовать информацию, которую получили от меня, то, пожалуйста, не упоминайте мою фамилию.

— "Черный Израиль" — опасная организация, правда?

— Вы же сами сказали, что знакомая вам женщина была убита.

— Я не стану упоминать вашего имени. И очень признателен за то, что вы мне рассказали. Побеседовать с вами было удовольствием, мистер Эдвардс.

— Благодарю вас. — Улыбка осветила его морщинистое и довольно мрачное лицо. — Ну что же, мне, пожалуй, надо вернуться на рабочее место.

Но перед тем как он снова вошел в спальный вагон, в нем произошла какая-то перемена. Его большое прямое туловище как-то обмякло. Глаза утратили живость. Движения стали не такими четкими и какими-то извиняющимися, как будто все его намерения могли мгновенно измениться в зависимости от чьей-либо воли. Его личность поблекла, чтобы соответствовать черной оболочке, которую определило для негров мнение белых людей. Наблюдая за такой переменой, я на мгновение ощутил злость и жалость. Мне показалось, что я стал свидетелем душевного надлома.

Но в остальном настроение мое было приподнятым. Менее чем за три недели я наткнулся на три трупа, каждый из которых оказывался на моем пути, насильственно и небрежно выброшенный из кромешной неизвестности. Теперь в этой неизвестности начали вырисовываться некоторые темные очертания, человеческое зло приобретало конкретные черты, понятные мне. А когда что-то понятно, то с этим можно бороться. Я преисполнился решимости вести борьбу. Причины тех мерзких смертей возмущали меня так сильно, как если бы Хэтчер был моим братом, а еврейка и негритянка — сестрами.

Открылась дверь, и в тамбур вышла Мэри.

— Так-так, — произнесла она. — В воздухе запахло весной.

— Не надоела ли вам вечная весна после нескольких месяцев жизни на Гавайях?

— Когда я была там, действительно надоела, но несколько зимних дней на севере страны заставили затосковать по весне. Может быть, я больше не поеду на север.

— Разве ваша семья живет не в Кливленде?

— Да, там. Но они тоже могут перебраться на юг. Я действительно хочу так поступить. О чем вы разговаривали с проводником?

— Вчера я испортил свою синюю форму. Он согласился почистить и отутюжить ее.

— Мне нравится ваш серый костюм. Вам пришлось долго его уговаривать, правда?

— Мы просто разговорились. Меня всегда интересовали проводники спальных вагонов.

В тот же день, но позже, когда у нее было куда меньше оснований связать мою теорию и разговор с проводником, я опять затронул тему гибели Сью Шолто:

— Не могу поверить, что Сью Шолто покончила с собой. До нашего отъезда из Детройта я навел кое-какие справки и установил, что "Черный Израиль" — подрывная организация. Думаю, Гектор Лэнд входит в нее, а его жена Бесси многое узнала об организации. Может быть, достаточно, чтобы вывести на чистую воду одного или нескольких ее руководителей. Во всяком случае, лично я убежден в том, что Бесси Лэнд убрали, чтобы заставить замолчать. Вряд ли можно поверить в то, что она покончила с собой из-за страха. Но если даже это и так, то напугал ее кто-нибудь из организации "Черный Израиль".

— Вы начали говорить о бедняжке Сью, — заметила Мэри. Она говорила так, как будто память о происшедшем была мучительна для нее, и я вспомнил нервное потрясение, которое испытала Мэри, когда погибла Сью. — Какое отношение к Сью имеет Бесси Лэнд?

— Я все больше убеждаюсь в том, что они пострадали по одной и той же причине, а может быть, и от руки одного человека. Не забывайте, что к обоим убийствам имеет отношение Гектор Лэнд, а он, несомненно, входит в организацию "Черный Израиль".

— Это верно, — задумчиво протянула Мэри. — Возможно, именно он убил Сью. Но почему?

— Понятно, не из-за того, о чем говорила миссис Мерривелл. Ее обвинение выдвинуто для отвода глаз и послужило для того, чтобы прикрыть его, запутав все дело. Разве не очевидна причина? Я знаю, что для вас дорога память о Сью, но не думаете ли вы, что ее что-то связывало с Гектором Лэндом? Вы виделись с ней ежедневно.

— Сью вела спокойный, замкнутый образ жизни. У нее были любовные похождения, вы об этом знаете, но ее не назовешь неразборчивой в связях. Правда, она была коммунисткой, но не знаю, могло ли это иметь какое-либо отношение к делу.

— Коммунисткой?

— Ну, я не хочу сказать, что у нее был билет члена партии. По некоторым вопросам она придерживалась коммунистических взглядов, вот и все. Может быть, ее правильнее назвать сочувствовавшей.

— По каким вопросам?

— Государственная собственность на тяжелую промышленность, расовые вопросы, другие подобные вещи.

— Это точно? Почему же вы мне раньше не сказали?

— Не видела в этом никакой необходимости. В то время мне это казалось не имеющим отношения к делу. Вы знаете, что на многих людей одно упоминание о коммунизме действует как красная тряпка на быка. Я и сейчас считаю, что это не имеет отношения к делу.

— Может быть, и не имеет, но я не хочу это выпускать из виду, пока не проверю. Попрошу людей из ФБР провести расследование в отношении Сью Шолто.

— Вы уже ходили в ФБР?

— Я не хотел говорить вам об этом. Да, я был там.

— Почему бы вам, Сэм, не оставить дело на их усмотрение? Не могли бы мы хоть на некоторое время забыть о случившемся?

— Понимаю. Мы отправились вместе в поездку, чтобы поразвлечься. Но пока из этого ничего не вышло.

— И никогда не выйдет, — отрезала Мэри с горечью.

— Может быть, я не такой бесчувственный, как мне казалось. Не могу забыть о том, что произошло. А может быть, настоящие события начали развиваться вчера. События, которые затронули меня лично.

— Вас это не пугает? — Ее широко раскрытые глаза испытующе смотрели на меня.

— Да, пугает. Но впредь я буду более осторожным. В конце концов мне в руки попадет кто-то, кого я с большим удовольствием придушу.

— Я содрогаюсь, слушая вас. — Она кисло улыбнулась, невольно притронувшись рукой к своему горлу.

— Я напугал вас? Извините.

Я огляделся, и, убедившись, что наше местонахождение было достаточно уединенно, поцеловал ее. Она прислонила голову к моему плечу, и ее светлые волосы защекотали мое лицо. Обняв Мэри за талию, я почувствовал, как по ее телу пробегает дрожь.

Она подалась ко мне, и мы стояли, тесно прижавшись друг к другу. Я дышал через ее благоухающие волосы. Мне казалось, что она для меня дороже, чем части моего собственного тела. — Не выпускайте меня из объятий, — прошептала Мэри.

— Простите, — раздался голос миссис Тессингер. Она стояла в проходе и улыбалась, глядя на нас с преувеличенной терпимостью.

Мы быстро отстранились друг от друга, и руки Мэри стали автоматически поправлять волосы. А я начал прикуривать сигарету, потом вспомнил, что в спальном вагоне курить не полагалось.

— Я не собираюсь мешать вам, — объяснила миссис Тессингер. — Но не хотели бы вы оба отужинать сегодня вместе с нами?

Мэри посмотрела на меня и хихикнула:

— Сэм, у вас на губах следы помады. Вот здесь. Разрешите, я сотру их.

Носовым платком она потерла мое лицо. А я незаметно поцеловал ее руку.

Ужинали мы вместе с Тессингерами. Тедди Трэск стал с ними совершенно неразлучным и сел на пятый стул, приставленный к столу в проходе. Миссис Тессингер была необычайно оживлена. Ее грудь казалась значительно более пышной, чем прежде, а талия еще более затянутой. Рита сидела у окна с таким видом, будто она была лишней. Время от времени она бросала на мать косые взгляды, полные злобы.

— Я очень надеялась, что вы устроите для нас еще одно представление сегодня вечером, — говорила миссис Тессингер Тедди. — Почему вы бросили нас?

— Не чувствовал себя в форме после неприятных событий вчерашнего вечера. Думаю, у многих настроение было не из лучших. — Он многозначительно посмотрел на меня.

— Вы действительно думаете, мистер Дрейк, что вас и этого солдата хотели преднамеренно отравить?

— Не знаю. Представители властей не разделяют этого мнения.

— Я думаю, мама, мистер Дрейк предпочитает поговорить о чем-нибудь другом. Эта тема, наверное, неприятна для него.

— Опыт действительно был неприятным, — заметил я. — Но сам вопрос не особенно. Впрочем, боюсь, что по этому поводу ничего забавного рассказать не смогу.

— Тедди, расскажите, пожалуйста, мистеру Дрейку и мисс Томпсон ваши знаменитые забавные истории. Этот человек — настоящее сокровище, — добавила она, обращаясь к нам.

— Но мы уже слышали эти истории, мама.

— Уверена, что мисс Томпсон и мистер Дрейк их не слышали. Даже если и слышали, то все равно Тедди их так рассказывает, что вполне стоит их снова послушать. Тедди, я настаиваю.

Неодобрительно улыбаясь, Тедди рассказал длинный и запутанный бородатый анекдот о мужчине, который работал в зоопарке и не мог запомнить названия животных.

Миссис Тессингер во время рассказа тихо хихикала. Рита смотрела в окно. Мэри наблюдала за всеми троими с еле заметной улыбкой на губах.

Он рассказывал хорошо, но я не мог сосредоточиться на рассказе. Что-то продолжало отвлекать мое внимание, какой-то факт, отложившийся в моем подсознании, который я никак не мог вспомнить. Но он казался мне важным, и я старался извлечь его из глубины памяти. Когда Андерсон и мисс Гриин прошли мимо нас по проходу и ее искусственные ювелирные украшения прозвякали, как негромкие карнавальные колокольчики на санях, я, наконец, вспомнил.

Перед смертью Хэтчер сказал об Андерсоне что-то, указывающее на их знакомство. Возможные выводы из этого, значительно укрепленные решительным отрицанием Андерсона такого знакомства, подействовали на меня как неожиданный и ощутимый удар.

Андерсон сел через несколько столиков от нас, повернувшись ко мне своей широкой невозмутимой спиной. В этот момент мне захотелось встать и подойти к нему. Но я остался на своем месте и наблюдал за толстыми белесыми складками на его красноватой шее, думая о том, что творится в этой флегматичной голове, покрытой жидкими, коротко подстриженными волосами.

Мэри нащупала мою руку под столом.

— В чем дело, Сэм? — шепнула она.

— Ни в чем. Просто задумался.

— Вы превращаетесь в какого-то мрачного мыслителя.

— Наверное, это действительно так.

Анекдот закончился, и все, кроме Риты, из уважения к рассказчику рассмеялись. Как бы стараясь убедить себя в своем независимом существовании, она начала торопливо говорить о том, что собирается делать в Ла-Жолле и какие удовольствия ее ждут там. Миссис Тессингер и Тедди обменялись долгими недоуменными взглядами.

Затем Тедди рассказал о своих почти что фронтовых впечатлениях во Франции. Миссис Тессингер напустила на себя девичью манерность. Тедди теперь казался более важным, чем накануне, как будто кто-то раздул его. Но мне он больше нравился, когда был поскромнее.

При первой же возможности мы с Мэри извинились и вернулись в наш спальный вагон. Когда возвратились Андерсон и мисс Гриин, я подошел к нему и сказал, что хочу с ним поговорить.

— О чем речь, старина, — отозвался он. — В любое время. Я слышал, что у вас вчера вечером были неприятности.

— Вот именно, неприятности. Не пройти ли нам в курительную комнату? Как раз сейчас там никого нет.

— Мисс Гриин, с вашего позволения.

— О, не обращайте на меня внимания. У меня есть что почитать — журнал с любовными историями.

Когда мы расположились в курительной комнате и Андерсон раскурил сигару, я начал разговор:

— Рядовой Хэтчер, который погиб вчера вечером, кажется, знал вас. Знали ли вы его?

— Он, должно быть, ошибся. Я уже говорил вам, что не видел его никогда в жизни. — Гладкое, пухловатое лицо Андерсона оставалось невозмутимым. Бледно-голубые глаза настороже.

Я быстро и наугад спросил его:

— Как вам удалось выбраться из Шанхая?

Он задержался с ответом не дольше, чем было прилично, и, отвечая, сохранил в голосе равное соотношение замешательства и раздражения:

— В Шанхае я никогда не был. На что вы намекаете?

Я сидел на кожаном стуле рядом с Андерсоном, слегка повернувшись к двери. Никаких звуков из прохода вагона не доносилось, но какое-то шестое чувство подсказало мне, что в проходе кто-то есть. Быстрым рывком я подошел к двери и опять увидел смуглого мужчину.

Я сказал раздраженным, готовым от гнева сорваться голосом:

— Мне начинает надоедать эта слежка. Проваливайте отсюда.

Его лицо сохранило спокойствие, когда он ответил, не повышая голоса:

— Простите, я не знал, что вы распоряжаетесь на этом поезде.

— Речь не идет о распоряжении. Но если я еще раз поймаю вас на подслушивании, то отобью эту охоту навсегда.

— Если это случится, я добьюсь, чтобы вас арестовали. Хотя могу и дать сдачи.

Его черные глаза смотрели твердо, не мигали и были непроницаемы. У меня возникло сильное желание поскорее дополнить их схожими по цвету круглыми синяками. Но если бы я это сделал, полиция сняла бы меня, с поезда. Я еще сильнее разозлился, бессильная злоба застряла комом в горле. Я повернулся, оставив его там, где он стоял, и вернулся в курительную комнату.

— Разрешите мне дать вам совет, — заявил Андерсон, который не двинулся со своего места и не пошевелил сигарой. — Вы совершенно взвинчены, и я не виню вас за это. Но если и дальше будете оскорблять людей подобным образом, то навлечете на себя большие неприятности. Недавно вы практически обвинили меня в том, что я имел какое-то отношение к смерти этого солдата. Минуту спустя обвинили молодого человека в подслушивании. Я знаю, что прошлой ночью вам сильно досталось, но не становитесь чудаком из-за этого.

Заботливый подход всегда охлаждал мой пыл. Не стал исключением и этот случай. Но я не нашел ничего лучшего, как сказать Андерсону:

— Пожалуй, вы правы.

— Будет лучше, если вы как следует отдохнете, — заметил он покровительственно, поднимаясь, чтобы уйти. У меня был импульс остановить его, бросить на пол, обшарить его карманы в поисках доказательств. Но я поборол этот порыв.

Глава 10

Находясь в неопределенном состоянии между желанием что-то предпринять и стремлением не выглядеть глупо, я снова сел и продолжил курить в одиночестве, пока напряжение не ослабло и я не почувствовал, что смогу заснуть. После этого попросил проводника застелить мою полку. Он подошел к двери купе и остановился с каменным лицом, хмуро глядя на меня.

— Что-нибудь случилось?

Он подошел ко мне ближе и произнес расстроенным, шипящим голосом:

— Мистер Дрейк, вы обещали никому не говорить о том, что я рассказал вам сегодня.

— Я и не говорил. Но и не обещал, что не буду рассказывать. Я обещал не указывать на источник.

— Это я и имею в виду, сэр. Вы обещали никому не говорить о том, что я знаю о "Черном Израиле". — Он поглядел по сторонам, как будто боялся, что сонм людей из "Черного Израиля" мог собраться возле дверей, чтобы его прикончить.

— Этого я не делал и не сделаю.

— Может быть, вы этого и не сделали, сэр. Но тот человек знает. — Он кивнул на другое купе.

— Кто знает и о чем?

— Мистер Гордон знает, что я вам рассказывал об организации "Черный Израиль".

— Кто такой мистер Гордон?

— Смуглый мужчина в купе "Б".

— Да?

— Да, сэр. Сегодня он меня тоже начал расспрашивать о "Черном Израиле". Я ответил ему, что ничего об этом не знаю. Вам не следовало говорить ему, мистер Дрейк. Мне не нравится его вид.

— Мне тоже. И хочу еще раз заверить вас в том, что ничего ему не говорил и никогда не скажу. Ни ему, ни кому-либо другому.

— Да, сэр, — уныло повторил он; лицо его хранило выражение бесстрастной печали, которую издавна усвоили негры, поверившие белым людям, но обжегшие себе пальцы.

— Не знаю, почему он стал вас расспрашивать, но я к этому не имею никакого отношения. Он не мог и подслушать в тамбуре, потому что я наблюдал за ним...

— Вы наблюдали за ним? Кто же он такой, мистер Дрейк?

— Не знаю. Но постараюсь разузнать. Он мне не нравится не меньше, чем вам.

Проводник начал приводить в порядок мою полку, а я пошел и постучал в дверь купе "Б". На стук ответил смуглый мужчина. На нем была рубашка с короткими рукавами, помятая возле левого плеча, что могло быть результатом соприкосновения с кобурой, скрытой под пиджаком.

— Полагаю, что вы — мистер Гордон?

— Знаю, что вы — мистер Дрейк: Вы пришли, чтобы извиниться?

— Я извинюсь, когда все карты будут открыты. Почему вас интересует организация "Черный Израиль"?

— Я социолог.

— Можете ли вы доказать это?

— Конечно нет. Разве есть в этом необходимость?

— Такая необходимость может возникнуть.

— В таком случае скажу вам, что я не социолог, однако меня занимает психология. В настоящее время меня заинтересовали вы, мистер Дрейк.

— Вы, мистер Гордон, как будто читаете мои мысли. Я очень заинтересовался связанными с вами проблемами.

— Меня удивляет в вас вот что, — произнес он ровным, спокойным голосом, который как нельзя лучше гармонировал с выражением его холодных, спокойных глаз. — Что за странные галлюцинации заставляют вас задавать незнакомым людям личные вопросы и даже угрожать им, не получая должного отпора? — И захлопнул дверь перед моим носом.

Я еле удержался от того, чтобы пнуть ее ногой, хотя раньше не терял в такой степени уважения к законом и условностям цивилизованного мира. Я опять отправился в курительную комнату и выкурил там еще несколько сигарет. Физическое насилие довело мои эмоции до животного состояния, и я просто-таки искал повода, чтобы в физической схватке дать им выход. И все же я сидел и помалкивал, как бы предаваясь игре в шахматы, в которой у меня не было половины фигур, да и сама доска оставалась в потемках. А сражался я с неизвестным противником, который на каждый мой ход отвечал тремя своими.

Мое застывшее воображение отвергало создаваемую движением поезда иллюзию о том, что я постепенно чего-то добиваюсь. Мне надоело монотонное поскрипывание, следование по идиотскому курсу наименьшего сопротивления к заранее определенной точке. Я чувствовал себя загнанным в угол.

Так прошло много времени. Мэри, одетая в халат, заглянула в дверь:

— Вы не собираетесь ложиться спать, Сэм? Уже очень поздно. К тому же мне не нравится, что вы сидите здесь в одиночестве.

— Конечно. Я ложусь спать.

Все полки были застелены, занавески задернуты. Возле моей полки, как увещевание, стояла лесенка.

Я пожелал Мэри доброй ночи и поцеловал ее. Она подалась ко мне всем телом и нежно ответила на мой поцелуй. Не отрывая своих губ от моих, она предложила:

— Сэм, иди ко мне.

Мы лежали вместе и смотрели, как за окном проплывают пейзажи штата Нью-Мексико. Слабый свет луны бросал на землю зеленоватые блики, и окрестности напоминали морское дно. Но так как на моей руке покоилась голова девушки, эта местность приобрела в моем воображении женственные формы, наполнилась таинственной и сексуальной прелестью.

— Путешествие в поезде оказывает на меня странное воздействие, — сказала Мэри. — Мне чудится, что я отрезана от реального мира, изолирована и ни за что не отвечаю. Время, которое я провожу в поезде, представляется мне эпизодом, вырванным из реальной жизни.

— Эта местность кажется мне сказочной страной, — отозвался я. — Выйдешь ли ты за меня замуж, если я попрошу?

— Не надо об этом сейчас, — ответила Мэри сонным голосом. — Опусти штору и спроси меня в потемках, люблю ли я тебя.

Этой ночью мне не снились плохие сны.

В шесть часов утра в моей голове словно прозвонил будильник. Еще не открыв глаза, я почувствовал теплый аромат женского дыхания. Мэри спала. Двигаясь очень осторожно, чтобы ее не потревожить, я собрал свою одежду и встал.

Проход между зелеными занавесками был таким же пустынным, как лесная просека, и так же полон тишины, которая поглотила шорохи и шепот скрытой жизни. Изредка тишину прорезал долгий удушливый храп, как будто в лесу валилось дерево. Я постарался поскорее проскользнуть мимо, но не успел добраться до конца вагона, как зашевелилась и отодвинулась занавеска. Небольшая юркая фигура в полосатой пижаме вылезла оттуда задом, как медвежонок. Я знал, что там полка миссис Тессингер. Взъерошенный, весело поглядывающий мужчина оказался Тедди Трэском.

Он приложил палец к губам и заулыбался. Не говоря ни слова, я последовал за ним в мужскую комнату.

— Пойман с поличным. Ну и дела!

— Спите с кем хотите. Но я думал, что вы обрабатываете Риту.

— Я тоже так думал. Только, ради Бога, не проболтайтесь Рите, что я переспал с ее мамой. Она с ней перестанет разговаривать.

— Это поставило бы меня в такое же неловкое положение, как и Риту.

— Точно. А мне будет вдвойне неловко.

Я наполнил раковину водой и снял обертку с кусочка мыла.

— У меня сложилось впечатление, что вы предпочитаете молоденьких.

— На этот раз не удалось. О Господи, меня фактически изнасиловали. Но, впрочем, думаю, что все получилось правильно. Мне не на что жаловаться.

Бурлившая в металлической раковине вода была чистой и горячей. Я с пониманием реагировал на происшедшее. Довольно низкопробная связь Тедди Трэска с миссис Тессингер показалась мне необычайно смешной. Я испытал одновременно чувства настороженности и облегчения и приготовился к любому развитию событий.

Спустя час или немного больше, во время завтрака, мне представилась возможность расспросить Тедди немного подробнее о его временном коде:

— Вы сказали, что предлагали его армейской сигнальной службе. Как думаете, можно ли его использовать на радио?

— А почему бы и нет, — ответил он, охотно включаясь в обсуждение своего любимого вопроса. — Вы можете выйти в эфир и ничего не передавать, кроме тиканья. Враг может и не знать, что вы что-то передаете по радио. Но если они все же узнают об этом, то услышат одинаковые сигналы через разные промежутки времени. В этом и состоит отличие этого кода от других. Сигналы сами по себе не имеют никакого смысла. Смысл заложен во временных отрезках между сигналами.

— Мы используем такой же принцип в сигнализации свистками. Свисток продолжительностью в шесть секунд означает одно, а в двенадцать секунд — совершенно другое.

— Абсолютно правильно, принцип тот же, — согласился он.

— Скажем, армия решила воспользоваться вашим кодом. Много ли уйдет времени, чтобы передать небольшую информацию? И не будет ли слишком ограничено число слов, которые вы можете использовать?

Он отпил кофе и закурил сигарету.

— Конечно, должен признать этот недостаток. Может быть, по этой-то причине армия и не взяла код на вооружение. Кроме того, у меня не было большого чина, я не был даже лейтенантом. Но имейте в виду, что этот код гораздо лучше можно использовать в вещании, когда часы синхронизированы до одной пятой секунды. Это дает по пятьсот смысловых нагрузок на каждые сто секунд, если в качестве единицы вы будете использовать пятую часть секунды.

— Но и в этом случае вы ограничены пятьюстами смысловыми значениями. И если послание включает все пятьсот значений, то придется использовать все сто секунд, чтобы передать сообщение.

— Это тоже правильно. Передача медленная. Но я рассчитывал, что такой код можно использовать только для специальных целей.

— А не сможет ли вражеский специалист по раскрытию шифров быстро найти ключ к ограниченному списку предусмотренных вами значений?

— Вот здесь вы не правы, молодой человек. Если он не будет обладать какой-то феноменальной способностью оценивать временные отрезки, а я о таких не слышал, то враг даже и не узнает, что слушает закодированное послание. В этом и вся прелесть. Такой шифр можно использовать в партизанской войне агентам, заброшенным за линию фронта на вражескую территорию. Но предположим, что разгадывающий шифры специалист обладает феноменальным слухом, похожим на хронометр, или еще как-то догадался о коде и начал измерять временные отрезки тиканий. Все равно вы сможете его провести.

— Хотите сказать, что через определенные промежутки времени можно менять смысловые значения?

— А почему бы и нет, — отозвался он с торжествующим видом. — Их можно менять хоть каждый день. Скажите, не заинтересуется ли этим военно-морской флот? Я все еще думаю, что код можно использовать.

— Может быть. Я не уполномочен говорить от имени военно-морского флота. Но готов сказать, как к этому отнесутся в управлении кодов военно-морского флота, если вы придете к ним со своим предложением. Они скажут, что применение его небезопасно, потому что, во-первых, вы сами знаете об этом коде, а во-вторых, знают и другие люди. Например, я. Коды на флоте разрабатываются военными офицерами и небольшой группой тщательно отобранных гражданских лиц, и с них не спускают глаз.

— Бог ты мой, никогда бы этого не подумал. — Победоносное выражение исчезло из его глаз так же, как гаснут лампочки при повороте выключателя. — Я все время только и делаю, что всюду болтаю об этом. Послушайте! Может быть, они уже пользуются моим кодом, а я просто об этом ничего не знаю?

— Возможно, и пользуются. Откуда мне это знать.

Я оставил его, предоставив возможность самому делать выводы из сказанного. Но из разговора с ним я почерпнул одну мысль, которую стоило развить дальше. Сью Шолто работала на радиостанции. Но ее тленное тело и проблемы, вызванные ее смертью, остались на Гавайских островах, а я находился в поезде, идущем по штату Аризона. Совсем недавно появился еще один труп, и в связи с этим мне было о чем поразмыслить. Почему погиб Хэтчер? Ведь можно предположить, что это не было несчастным случаем. И какие отношения, если они действительно имели место, связывали Хэтчера и Андерсона? Хотя у меня и не было ни малейшего представления о том, что я сделаю или скажу, если увижу его, я все же устроил своего рода засаду, сидя в вагоне-ресторане и ожидая, когда Андерсон пройдет по обеденному залу.

Я просидел так очень долго, в течение всего времени, отведенного для завтрака. Увидел майора Райта, который важно вышагивал на своих коротеньких ножках. Потом Риту Тессингер, выглядевшую свеженькой, но беспокойной. Ее маму с выражением удовлетворенности на лице от приятной усталости. Старую даму из Гранд-Рэпидз, затянутую в цветной шелк, как в панцирь, оберегающий ее комфорт, опасность для которого бегающие старческие глаза находили повсюду. И, наконец, Мэри, очень молодую, красивую и обманчиво девственную. Я сказал ей о первых двух дамах и пропустил третью.

— Сегодня ты рано поднялся, — заметила она.

— Прошлую ночь я хорошо выспался.

— И я тоже. Я заснула, как только голова коснулась подушки.

— Я уже позавтракал. Тебя подождать здесь?

— Сделай одолжение.

Она пошла дальше, покачивая бедрами, ненавязчиво напоминая мне кое о чем. Ее фигурка в сером фланелевом платье снова приобрела загадочность, и во мне опять начало пробуждаться желание.

Такое настроение нарушило появление мисс Гриин, которая пришла одна, одетая в зеленое, цвета молодой травы на Пасху, платье и в туфлях того же цвета. Я заметил, что она добавила к своей походной ювелирной амуниции желтовато-зеленые серьги. Вид у нее был болезненный.

— Доброе утро, — приветствовал я. — Вы не видели мистера Андерсона сегодня утром?

— Разве вы не знаете? Мистер Андерсон сошел с поезда.

— Но он говорил мне, что поедет до самого Лос-Анджелеса.

— Да, собирался. Но у него был междугородный разговор с одним из нефтяных месторождений, и ему посоветовали задержаться на пару дней в Нью-Мексико. Поэтому вчера ночью, а может быть, сегодня рано утром он вышел на станции Гэллуп. Он сказал мне, что едет в Альбукерк.

— Жаль, что я не знал об этом. Хотелось попрощаться с ним. Он не оставил вам своего адреса в Калифорнии?

— Нет. Сказал, что все время находится в дороге. Но, впрочем, он записал мой адрес. — Она хрипло хохотнула. — Ладно, пойду посмотрю, что там у них на завтрак. Еще увидимся.

Я почувствовал себя обманутым и все же в какой-то степени оправданным в своих глазах. Возможно, вопросы, которые даже мне в то время казались глупыми, напугали его и заставили сойти с поезда. Если мне удастся заручиться поддержкой отделения ФБР в Лос-Анджелесе, то его можно будет разыскать и снова задать те же вопросы.

Я вернулся в вагон и спросил проводника, взял ли Андерсон с собой багаж.

— Нет, сэр. Он попросил мисс Гриин передать мне, чтобы я сдал его вещи в багажный вагон. Она сказала мне, что через пару дней он приедет в Лос-Анджелес и тогда заберет их. У мистера Гордона был всего один чемодан, и, мне кажется, он взял его с собой.

— Гордон тоже сошел?

— Да, сэр. Меня, признаться, это вполне устраивает.

— Они сошли вместе?

— Не знаю, мистер Дрейк. Но они вышли на станции Гэллуп. И ни один из них не сказал мне ни слова.

Я подумал о трех вариантах помимо того, который уже возникал в моем воображении. Гордон выслеживал Андерсона. Или Андерсон следил за Гордоном. Или же один из них убил другого и был вынужден снять с поезда куль с телом. Реальные мелодрамы и насилие подготовили мое сознание к тому, чтобы не делать резких ходов в мелодраматических и насильственных ситуациях. Мелодраматизм возникшей ситуации усилился, когда я навел справки и выяснил, что никто не видел, как сходили с поезда Гордон и Андерсон.

Мисс Гриин и Мэри вернулись с завтрака вместе, и я спросил мисс Гриин, договорился ли мистер Андерсон заранее, как поступить с его багажом.

— Он оставил для меня записку. Я нашла ее под подушкой, когда проснулась утром. Точнее, не просто записку, а очень приятное письмо.

— Вы уверены, что он сам написал его?

— Конечно. Кто еще стал бы писать мне записку?

— Знаком ли вам его почерк?

— Не уверена. Думаю, что нет. Но убеждена, что это написал он. Он сообщил, что едет в Альбукерк, и просил направить его вещи в Лос-Анджелес.

— Говорил ли он раньше, что собирается сойти с поезда?

— Нет. Я удивилась, когда получила от него записку.

— А где она теперь?

— Записка? Минуточку. — Она пошла в свое купе и начала ее искать. Но вернулась с пустыми руками.

— Записка пропала. Не понимаю. Я держала ее в руках всего час назад.

Чрезмерно накрашенное стареющее лицо скрывало ее мысли. Мне трудно было понять, лжет она или говорит правду. Все, что она говорила или делала, казалось искусственным, было несколько смещено по оси нормального человеческого поведения. У нее постоянно дрожали руки, как будто ее нервная система претерпела небольшое, но непоправимое нарушение. Оживленный труп, некоторые ткани которого уже разложились, наверное, двигался бы и говорил так, как это делала она, и у него, вероятно, был бы такой же вкус к одежде.

Мисс Гриин опять занялась чтением журнала о любовных похождениях. Я направился в свое купе и сел рядом с Мэри.

— Мисс Гриин спрашивает, не случилось ли чего, — сообщил я ей негромким голосом. — Если ты такой же вопрос задашь мне, то я скажу: что-то случилось с ней самой.

— Что ты имеешь в виду? Она человек такого типа, который весь на виду. Невежественная женщина, где-то разжившаяся деньгами и не знающая, как их использовать.

— Правильно, но как она достала эти деньги? — Я повернулся и посмотрел на мисс Гриин. Ее поблекшие, похотливые глаза были прикованы к страницам журнала.

— Может быть, она выиграла в лотерею, — предположила Мэри со смехом. — Не давай слишком большого простора своему воображению, Сэм. Она — жалкая старая карга. Мне кажется, что я разбираюсь в женщинах, и именно такой представляется она мне.

— К тому же она установила довольно дружеские отношения с Андерсоном. У меня начинало складываться впечатление, будто вокруг него творится что-то странное. И вот теперь он пропал из виду. Слишком много людей пропадает, как будто проваливаются сквозь землю. И Гордон исчез.

— Гордон?

— Мужчина, который следил за тобой вечером в вагоне-ресторане. Минувшей ночью он сошел с поезда.

— Разве в этом есть что-то дурное? Может, у него были для этого вполне веские основания...

— Может, и были, но что-то не очень верится. Вел он себя подозрительно.

— Сэм, у тебя все вызывают подозрение. Не слишком ли сильное впечатление произвела на тебя вся эта история?

— Ты права, произвела. Разве тебе непонятно, что мы оба по уши увязли в этом деле? Следующим, кто провалится в потайной люк, можешь оказаться ты или я. Я туда уже чуть не провалился.

— Я знаю это. — Она подалась ко мне и положила свою крепкую белую руку на мое колено. — Тогда зачем с такой настойчивостью ты подставляешь свою голову опасностям?

— Я чувствую приближение неприятностей и считаю, что нельзя уклоняться от встречи с ними. Хочу за что-то уцепиться.

— А если цепляться не за что?

— Минуту назад ты сказала, что я зря подставляю голову. А теперь говоришь, что не за что уцепиться и все это плоды моего воображения. Правда, женщина и не должна рассуждать логически.

— Может быть, в моих рассуждениях и в самом деле мало логики. Я полагаюсь на чувства. А чувства подсказывают, что тебе лучше забыть об этом деле.

Но я не мог забыть. Как и она. Нервы и у меня были натянуты, я чего-то ждал, но не знал, что предпринять. Я постарался полнее воспользоваться долгим и спокойным днем.

Мы читали, время от времени вели интимные беседы. Поезд тащился по земле штата Аризона; промчался над Колорадским ущельем, извиваясь, вошел в последнее большое нагромождение гор, спустился через голубоватый просвет на прибрежную равнину Калифорнии, в царство зелени.

В половине одиннадцатого вечера он сделал последнюю остановку на вокзале в Лос-Анджелесе, и мы вместе вышли из вагона. Идя вверх по длинному крутому туннелю, я испытывал какое-то новое для себя чувство. Это напоминало карабканье из тесного маленького ада в сторону непредсказуемого хаоса. Даже мои собственные намерения были непредсказуемы, но в последний момент я все же решился.

— Поеду в Санта-Барбару, — сказал я Мэри у стойки багажного отделения.

— Но ты говорил, что поедешь со мной в Сан-Диего! — На ее щеках выступили пятнышки от охватившего раздражения. Меня тоже разозлила ее хозяйская интонация.

— Нет, я не поеду. Могу встретиться с тобой в Диего завтра вечером.

— Зачем, разреши спросить, понадобилось ехать в Санта-Барбару?

— Я поеду туда, чтобы повидаться с Лаурой Итон. С девушкой, которой Хэтчер адресовал письмо.

Мэри взяла меня за руку и отвела в сторону от толпы у стойки выдачи багажа.

— Сэм, пожалуйста, не уезжай. Останься сегодня со мной в Лос-Анджелесе.

— Уж не ревнуешь ли ты к девушке, которую я в глаза не видел?

— Я ни к кому не ревную. Просто не хочу, чтобы ты ездил в Санта-Барбару. Я боюсь.

— Боишься чего?

— Того, что может с тобой случиться. Ты не должен мотаться по всей стране и нарываться на неприятности.

— Мне не надо искать неприятностей. Они сами уже давно обрушились на меня. Я хочу знать содержание того письма, а для этого мне надо съездить в Санта-Барбару.

— А если мне это не нравится, то я могу просто проглотить эту пилюлю, — произнесла она с вызовом и отпустила мою руку. Я почувствовал себя очень одиноко.

Часть четвертая

Конец поездки

Глава 11

Я расстался с Мэри на стоянке такси. Она не сказала мне даже "до свидания". Я переадресовал свой чемодан в Сан-Диего и сел на поезд, идущий в северном направлении. Поездка на расстояние в сто миль в сидячем вагоне была не из приятных. Да и вообще уже надоело трястись в поезде. Меня переполняли противоречивые чувства. Неприятно было оставлять Мэри одну на вокзале, но незаконченное дело влекло. Я не мог успокоиться, пока чего-то не достигну, и единственное полезное предприятие, которое я мог придумать, заключалось в том, чтобы съездить к Лауре Итон, кем бы она ни оказалась.

Между часом и двумя ночи я прибыл в Санта-Барбару. Город пропитался запахом морского порта, но выглядел таким же темным и пустынным, как любая деревушка в середине ночи. В телефонной будке на станции я раскрыл справочник и стал искать фамилию Итон. По адресу улица Бат, 2124 значился Уильям Итон.

Я зашагал по пустой главной улице и наконец наткнулся на ночное такси, водитель которого дремал за рулем. Он довез меня до улицы Бат. Это была тихая улица одноэтажных домиков, белевших среди пальм, олеандров и цветущих кустарников. Казалось, что сразу за ними с правой стороны звездного неба высились горы.

Горы и луна, тропические деревья и домики, теплый влажный ветер с моря, который дул в открытые окна такси, напомнили мне Оаху. На мгновение появилось обманчивое впечатление, что я узнаю эти места и скоро встречу уже виденное, найду уже знакомое; Сью Шолто, нелепо висящую у стены, на мгновение освещенную лунным светом. Интуиция мне подсказывала, что я завершаю неясный и опасный цикл, но я не мог предвидеть, чем все это кончится.

Во всяком случае, у Лауры Итон не было веревки на шее. Она встретила меня у двери, которую приоткрыла на цепочке дюймов на шесть, держа в руке пистолет 38-го калибра.

Я сказал:

— Похоже, они побывали здесь до меня.

— Поднимите руки, — приказала она голосом, который при других обстоятельствах мог бы показаться приятным. Когда я выполнил ее требование, она сняла цепочку. — Вот теперь входите, а я вызову полицию. Если вы что-то себе позволите, то я выстрелю вам в живот.

Это была крупная женщина лет тридцати. Рыжеватые волосы зачесаны назад, одета в шерстяной халат примерно такого же цвета. Держа пистолет в правой руке, левой она потрогала мои наружные и внутренние карманы. Казалось, ее удивило, что я не вооружен.

— Вы — Лаура Итон, так ведь?

— Да. А вы кто такой?

— Сэм Дрейк. Друзья зовут меня просто Сэм, а когда я стучусь к ним в дверь, направляют на меня пистолет. Вот в какую игру мы играем.

— Сегодня в мой дом вломились. Я не хочу, чтобы это повторилось.

— Но я уже вошел. Послушайте, теперь пора вызывать полицию.

Она неуверенно посмотрела на меня:

— Кто вы? Вы что, действительно служите в военно-морском флоте?

— Вам знаком человек по фамилии Хэтчер?

— Родни Хэчтер?

— Я не знаю его имени. Он из Канзас-Сити. Это тот самый Родни, который погиб, позапрошлой ночью.

— Он погиб! И вы пришли сюда, чтобы сообщить мне об этом? — Она забыла про пистолет, а я опустил руки.

— Это — одна из причин. Отведите, пожалуйста, пистолет от моего живота. А то у меня что-то екает в желудке.

Она щелкнула предохранителем и бросила пистолет на диван.

— Почему вы заявились в такое неурочное время?

— Я только что добрался до этого города. И сразу же к вам.

— Вас послал Родни? Расскажите, что с ним стряслось?

— Нельзя сказать, что он послал меня сюда. Как раз перед смертью он написал вам письмо. Я подумал, что оно могло иметь отношение к его смерти. Поэтому я приехал к вам, чтобы выяснить это.

— Уже несколько недель я не получала от него писем. С тех самых пор, как он написал мне из Европы, что его направляют на родину и он получит новое назначение. Как он погиб? Его ранили?

— Были ли вы с ним близкими людьми?

— Мы были хорошими друзьями. Я встречалась и расставалась с ним в течение многих лет. Мы учились в одной школе в Канзас-Сити. Я не собираюсь его выгораживать, если вы имеете в виду это.

Я кратенько рассказал ей о том, что произошло с Родни Хэтчером, не утаив и свои подозрения в отношении Андерсона и Гордона.

Несколько скатившихся слезинок проложили влажный след на ее лице, собрались на кончике подбородка в небольшую соленую каплю. Она присела на краешек стула, полуотвернулась от меня, чтобы вытереть лицо носовым платком.

— Бедный Родни, — произнесла она взволнованным тихим голосом. — Он умер не по-человечески...

— Но безболезненно. Он просто угас... Я знаю, как это бывает.

— Для него это было не по-людски. — В ее глазах отразились огонь и холод. Вся фигура выражала достоинство. Я подумал, как Хэтчеру повезло, что о нем печалится такой человек. — Ему надо было умереть в бою, на поле брани.

— Кто сегодня ворвался в ваш дом? — спросил я после некоторой паузы. — Тут может быть какая-то связь со смертью Родни.

— Вы так думаете? А может быть, он искал письмо Родни?

— Мне это представляется вполне вероятным. Не заметили ли вы, как он выглядит?

— Я его хорошо не рассмотрела. А случилось вот что. Вчера после обеда я забежала примерно на часок к Еве Рейн — это моя подруга, которая живет недалеко отсюда, на этой же улице.

— Почтальон к тому времени уже разнес почту?

— Еще нет, почта поступила, когда я ушла. Домой же возвращалась часа в три. Я была от дома на расстоянии в полквартала, когда увидела человека, который спускался с моей веранды. Но в тот момент я не знала, что он побывал в доме. Подумала, что это кто-нибудь из знакомых, пришедших повидать меня или отца. Поэтому я окликнула его и помахала рукой. Он бросил на меня лишь один взгляд через плечо и быстро подался в другую сторону.

Когда я подошла к дому, то увидела, что замок парадной двери сломан. Бумаги на письменном столе разбросаны, ящики выдвинуты, шкафы раскрыты. Я позвонила в полицию. Там сказали, что постараются задержать его, но с тех пор от них ни слуху ни духу. В доме на самом видном месте лежала моя сумочка, но из нее ничего не пропало.

— Дневную почту уже принесли, когда вы возвратились домой?

— Она валялась на полу, прямо вот здесь. — Девушка показала на парадную дверь, которая вела в гостиную, где мы сидели. Я повернул голову и заметил, что в двери была прорезь для почты. Обратил также внимание, что дверь осталась раскрытой.

— Обыск в доме показывает, что, похоже, в последней почте письма Родни не оказалось, — заметил я. — Значит, его доставят завтра утром. Оно было отправлено два дня назад.

— Если этот человек заявится сюда снова, я застрелю его. — Она выпятила полные протестующие губы, а в широко раскрытых глазах появился кошачий блеск.

— Вполне верю. Но все-таки как он выглядит?

— Высокий мужчина, довольно широкоплечий. В первое мгновение я подумала, что это отец, но потом сообразила, что отец не мог так быстро вернуться из Финикса.

— Волосы у него черные?

— Не уверена... — Не закончив фразы, она вдруг замерла. Застыла на месте, даже не успев закрыть рта.

— Это был не я, мистер Дрейк, если имеете в виду меня, — раздался от двери мужской голос.

Я повернулся и увидел, что в комнату спокойно входит Гордон. Его черные глаза смотрели презрительно и спокойно.

Я неторопливо поднялся и направился к нему. Когда подошел достаточно близко, резко опустил правую руку до уровня своего колена, а затем нанес удар по его удлиненной челюсти. Это был удар для простачков, но Гордон отлетел, ударившись о дверь, которая с грохотом захлопнулась. Тут же в его руке появился пистолет, и на меня уставилось круглое и пустое отверстие. Пистолет не спускал с меня своего темного взгляда, пока хозяин поднимался на ноги.

— Это не назовешь честным ударом, — заявил Гордон. Теперь его глаза утратили спокойствие. В них светилась ненависть. — Я же вас просил не прибегать к насилию, мистер Дрейк.

— Могу продемонстрировать вам честный удар, если опустите пистолет. Впрочем, я сделаю это в любом случае.

— Пистолет нацелен вам в голову, мистер Дрейк. Если вы приблизитесь, то он выстрелит.

За моей спиной раздался щелчок, и Лаура Итон крикнула:

— Вы у меня на мушке, бросайте оружие.

Гордон не отвел от меня глаз, но все его туловище напряглось.

— Считаю до трех, — продолжала она. — Раз.

Он взял пистолет за дуло и протянул мне.

— Что за дурацкая ситуация? — воскликнул он.

— Пока что не такая дурацкая, какой может стать, — произнес я. — Мисс Итон, позвоните, пожалуйста, в полицию.

— Можете не беспокоиться, — остановил ее Гордон. — Я и есть полиция.

— Вы меняете свою личность с захватывающей дух скоростью. Звоните, мисс Итон. Он у меня на прицеле.

Гордон сунул было руку в свой внутренний карман.

— Держите руки на виду! — резко крикнул я. — Положите их за голову.

— Очень хорошо, если это доставит вам удовольствие. — Он поднял руки, презрительно усмехаясь. — Выньте мой бумажник из левого внутреннего кармана. Там найдете мое удостоверение личности.

Я приблизился, продолжая держать его под прицелом, и вынул бумажник. Там была карточка, удостоверявшая, что Честер Гордон специальный агент ФБР. Я почувствовал себя обманутым, сомневающимся и злым. Моя мелодрама превратилась в фарс, и весь накопленный адреналин в моих жилах превратился в кислоту.

— Извините, что испортил вашу игру в ковбоев и индейцев, — едко произнес Гордон. — А теперь положите пистолет, не то у вас прибавится неприятностей.

— Вы могли выкрасть эту карточку, — произнес я неуверенно.

— Положите пистолет, — властно повторил он. — Хефлеру может не понравиться, если вы случайно выстрелите в меня.

Я вспомнил гладко говорящего рыжеволосого мужчину из конторы ФБР на улице Лафайетт.

— Вы работаете на Хефлера?

— Я могу вас арестовать за нападение, мистер Дрейк. Вы вели себя как глупец.

Он снял руки с головы и потер свою посиневшую челюсть.

— Извиняться не собираюсь, — резко произнес я. — Если бы вы меня предупредили...

— Мы ни о чем не рассказываем гражданским лицам, когда расследуем какое-либо дело.

— Черт меня подери, если бы не я, то никакого дела и не было бы!

— Я буду просто счастлива, — вмешалась Лаура Итон, — если вы, мужчины, не устроите еще одну потасовку в моей гостиной. Значит, мы все трое заодно, правда?

Гордон произнес:

— Извините.

Дальнейшие обвинения, порождаемые моими ущемленными чувствами, готовы были вылиться в слова: если бы вы мне доверились, то мы смогли бы спасти Хэтчера, мы могли бы подловить Андерсона. Но я сдержался и прикусил язык. Я отчасти понимал его. Человек, расследующий убийство и шпионаж, обязан работать скрытно, особенно в условиях тесноты поезда.

Обратившись к Лауре Итон, я попросил извинить меня, а у Гордона спросил:

— Что вы делали в поезде? Не за мной же следили?

— В мою задачу входило защитить вас. Две смерти совпали с вашим присутствием. Было похоже на то, что беда преследует вас. После гибели Хэтчера я окончательно убедился в этом.

Я не мог не сказать ему:

— От вашей защиты мне было мало толку. А тем более Хэтчеру.

— Я вряд ли могу попробовать все, что вы собираетесь съесть, мистер Дрейк. Не могу быть и вездесущим.

— Но вы достаточно вездесущи, чтобы повсюду мне попадаться. Что привело вас сюда сегодня?

— После убийства Хэтчера мои подозрения сосредоточились на Андерсоне. Главным образом я старался следить за ним. Когда вы рванулись и застали меня возле двери в курительное отделение вчера вечером, то, я думаю, он догадался и сошел с поезда в Гэллупе. Я последовал за ним, но не достаточно проворно. Он схватил единственное имевшееся такси до Альбукерка, а мне пришлось ждать, когда туда отправится поезд. Пока я добирался до Альбукерка, его и след простыл.

Однако мне удалось проследить его путь до аэропорта, где он нанял частный самолет до Лос-Анджелеса. Я вылетел туда первым же коммерческим рейсом, но когда прибыл, след его затерялся. Как и вам, мне пришла мысль о том, что он мог приехать сюда, чтобы перехватить письмо Хэтчера к мисс Итон. Я прибыл в полдень и обнаружил, что он пытался это сделать. Он прилетел в аэропорт сегодня утром и пропал. С тех пор его видела только мисс Итон. В местной полиции мне сообщили, что сегодня днем в ее дом проник взломщик. С тех пор я слежу за домом. Местная полиция взяла под наблюдение все дороги.

— Я и не догадывалась, что у меня появился телохранитель, — сказала Лаура Итон. — Приятное, признаюсь вам, ощущение. Я не так хорошо обращаюсь с оружием, как пыталась изобразить.

— Наша организация для того и существует, чтобы защищать граждан, — нравоучительно выпалил Гордон.

— Полагаю, что вам известны все обстоятельства смерти Бес-си Лэнд? — спросил я.

Лаура Итон подалась вперед на своем стуле и с любопытством посмотрела на меня, но проявила достаточно выдержки, чтобы не задать вопроса.

— Вместе с Хефлером я познакомился со всеми уликами, — ответил Гордон. — Между прочим, я обследовал труп.

— Согласились ли вы с полицией, что это было самоубийство?

— Нет, не согласился. Некоторые служащие муниципальной полиции — буквоеды. Они заучили, что отметина, свидетельствующая о состоянии нерешительности, зачастую признак самоубийства. Поэтому, как только обнаруживают такую отметину, тут же делают вывод о самоубийстве. В данном случае наиболее приемлемая гипотеза заключается в том, что Бесси Лэнд была пьяна, когда ее убили. Ткани ее мозга пропитаны алкоголем.

— Я видел Бесси за пару часов до смерти. Она лыка не вязала.

— Совершенно правильно. И похоже на то, что убийца колебался в момент убийства и сделал неглубокий надрез на ее шее, перед тем как собрался с духом и прикончил ее. Алкоголь служит своего рода гипнозом, и Бесси могла так и не прийти в себя. Это — один вариант объяснения отметки о нерешительности. Другой вариант, который я считаю более правдоподобным, заключается в том, что эта отметка была нанесена преднамеренно, чтобы убийство выглядело самоубийством. Это предполагает почти что хирургическую выдержку и знание судебной медицинской практики. Но думаю, что преступники, с которыми мы имеем дело, в достаточной степени хладнокровны и изощренны. К тому же убийство, замаскированное под самоубийство, соответствует ранее выявленному характеру поведения.

— Вы имеете в виду убийство Сьюзен Шолто?

— Убийство Сьюзен Шолто? — прошептала шокированная Лаура Итон.

— Совершено уже три убийства, — объяснил Гордон. — Ваш друг Хэтчер стал третьей жертвой.

Лаура Итон как будто вся сжалась и закрыла побледневшее лицо рукой.

— Вы сказали — преступники, — заметил я. — Во множественном числе.

— Кажется, не остается сомнений, что мы имеем дело с преступной организацией...

— "Черный Израиль"?

— "Черный Израиль" — это только часть организации или какое-то примкнувшее общество. Я получил телеграмму, когда поезд остановился в Канзас-Сити. Удалось задержать негра, который сидел рядом с Бесси Лэнд в ночь ее убийства...

— Я так и знал, что он причастен к этому.

— Этот человек не убивал ее, — продолжал Гордон. — Он доказал, что не отлучался из "Парижского бара и гриля" до двух часов ночи, а она была убита задолго до этого времени. Но он — член организации "Черный Израиль", в чем и признался...

— За всем этим стоят япошки?

— Если это и так, то он об этом не знает или не хочет говорить. "Но он сознался, что в вопросах войны "Черный Израиль" придерживается позиции пассивного сопротивления. Кстати говоря, его собственный призывной статус не соответствует тому, каким должен быть. Пока что мы выдвигаем против него только это обвинение. Он кое-что нам выложил, и мы пытаемся взять руководителей. Гектор Лэнд — мелкая сошка, вступил в организацию сравнительно недавно. Он упомянул также о белом, который снабжал "Черный Израиль" средствами для пропаганды.

— Андерсон?

Гордон откинулся назад и закурил сигарету.

— Думаю, да.

Между нами все еще сохранялась напряженность, похожая на электрическую дугу, контактными концами которой служили, мои разбитые суставы пальцев и посиневшая скула Гордона.

— Если вы так считаете, то почему же не арестовали его прямо в поезде?

— По той простой причине, что у меня не было против него юридически веских обвинений. Вы, наверное, не понимаете, Дрейк, как должна действовать полиция в демократическом обществе. Во время этой войны наше бюро вело наблюдение за известными преступниками в течение двух или трех лет. Следило за ними каждую минуту каждого дня, ожидая, когда они совершат поступок, который их выдаст. В конце концов что-нибудь всегда всплывает. Кто-то проболтается, ошибется в планировании, произойдет случайная встреча...

— Андерсона выдала случайная встреча с Хэтчером, — заявил я. — Хэтчер сказал, что он знал Андерсона. Во всяком случае, намекнул на это.

— Может быть, и так. Возможно, его письмо объяснит причину гибели.

Лаура Итон воскликнула:

— Господи праведный, думаю, мне не помешает чашечка кофе! Моя голова просто раскалывается. А как вы, джентльмены?

Мы сказали, что это очень кстати, и она заторопилась на кухню.

Когда она ушла, Гордон спросил:

— Во сколько приносят утреннюю почту?

— Обычно в девять утра. Вы думаете, он вернется?

— Не знаю. Он изобретательный клиент. Может быть, теперь он насторожился и не предпримет новой попытки. Я собираюсь дождаться и посмотреть.

— Я тоже подожду. Может быть, воспользуюсь оружием и диваном мисс Итон на оставшуюся часть ночи.

— Вы можете это сделать, — донесся ее голос из кухни. Потом послышалось журчание воды, которую она, видимо, наливала в кофейник.

Некоторое время мы молчали. Моя злость испарилась, оставив осадок стыда и некоторое беспокойство за свою опрометчивость. Я испытывал благоговейный страх перед ФБР и понимал, что Гордон легко мог меня пристрелить.

Я остановил взгляд на электропроигрывателе, который стоял в углу возле лампы. Стопки пластинок на полочке направили мои мысли по колее, которой я придерживался с утра. Я произнес:

— Знаю, что вы невысокого мнения о моих способностях сыщика, и в какой-то степени вы правы. Самое умное, что я сделал до сих пор, — обратился в ФБР. Но у меня есть одно соображение, которое, думаю, вам следовало бы выслушать.

— Отчасти я сам виноват в том, что мы работали разрозненно, — сознался он. — Но не представляю себе, как можно было поступить иначе. В чем заключается ваше соображение?

— Это просто догадка. Может быть, она странная. Возможно, Хефлер сообщил вам о том, что с Гавайских островов происходила утечка секретной информации к врагу. Во всяком случае, так мне было сказано.

— Я зная об этом еще до того, как мне об этом сказал Хефлер. Мы уже пару месяцев назад узнали об этом.

— Но вы не смогли определить, каким образом происходит утечка. Фокусник Тедди Трэск, который в первый вечер устроил представление в вагоне-ресторане, рассказал мне о коде, который он придумал со своим партнером...

— Я слышал его рассказ, поскольку присутствовал при этом.

— Совершенно верно. Вы тоже там были. Принцип такого кода может использоваться вражеским агентом, работающим на коммерческой радиостанции. Девушка, которую повесили, Сью Шолто...

— Я знаю о ней, — прервал он меня нетерпеливо. — Как же его можно использовать?

— Сью Шолто постоянно вела радиотрансляцию на Гонолулу, и ничто не мешало японским подлодкам принимать ее передачи. Она могла передавать информацию в форме внешне безобидных радиопрограмм.

— Коммерческие радиопередачи прослушиваются. Мы бы это засекли.

— Но не с кодом Тедди Трэска. Она могла наколоть свои пластинки иголкой, тогда через определенные промежутки слышались бы легкие щелчки. Промежутки времени между щелчками имели бы определенный смысл. Человек, ведущий прослушивание, если он вообще что-либо заметит, будет считать, что это всего лишь заигранная пластинка.

— Могу признать, что такая возможность существует. Но у нас нет никаких фактов.

— Потому я об этом и рассказываю. Сам я не смогу проверить. Но вы по телетайпу можете связаться со своим подразделением в Гонолулу и попросить их проверить набор пластинок на радиостанции.

— Думаю, что можно попытаться это сделать. Это выглядит диковинно. Но такая система, впрочем, и должна быть диковинной, иначе их уже давно бы накрыли.

Лаура Итон возвратилась из кухни с кофе и бутербродами. Гордон торопливо проглотил свою чашку кофе и поднялся, чтобы уйти.

— Я заеду на морскую базу и отправлю послание, о котором вы говорили. Вряд ли Андерсон появится здесь до утра...

— Надеюсь, что он все же появится, — не согласился я. — Почти год я практиковался после обеда стрелять в цель.

— Когда я вернусь, то в дом заходить не буду. Спрячусь и просижу в потайном месте не меньше часа после того, как здесь появится почтальон. Закройте окна и двери.

Лаура Итон ушла в свою комнату. Выключив свет, я прилег на диван, держа в руке пистолет, и стал дожидаться утра. Утро наступало очень медленно, просачиваясь серым светом через полоски венецианских жалюзи, как будто через щели лилось разбавленное молоко. Время от времени я забывался в дремоте, стараясь окончательно не заснуть с помощью кофе и страха. Но к семи часам утра и кофе, и страх иссякли, и я погрузился в легкий сон. А вздрогнул и проснулся, когда в дверную прорезь были просунуты три письма, которые упали на натертый воском пол и заскользили по нему. Я подполз к письмам, не поднимая головы до уровня окон. Среди них оказалось и посмертное послание Хэтчера. Разорвав конверт, я прочитал такую приписку к письму:

"P.S. Мне надо было опустить это письмо еще в Канзас-Сити. Хочется связаться с тобой до того, как приеду, иначе мне здорово влетит. Но компания ребят — помнишь Элвина С. и Денни Хопа? — задержала меня в баре до самой последней минуты, и я не смог улучить момент сделать это. Как бы там ни было, я достал бутылку в дорогу, чтобы не скучать в поезде. Тут я познакомился с военно-морским младшим лейтенантом, который показался мне неплохим парнем. У него оказалось немного хорошего американского виски, но мы его уже прикончили. Он дал мне вот эту свою ручку — может, ты удивишься, почему я приписываю другими чернилами. Моя же куда-то запропастилась. Господи, ведь это был твой подарок...

В поезде находится мужик, вид которого мне не нравится. Помнишь, я тебе рассказывал о белом, который заправлял рисом на черном рынке в Нанкине, когда туда пришли япошки? Этот мужик либо тот же самый человек, либо его брат, и я собираюсь выяснить, кто же он такой. Этот мужик старше и толще, но если он не тот же самый человек, тогда — абсолютный двойняшка. Он говорит, что его фамилия Андерсон. Не думаю, что он меня знает.

Ну что же, на этом пока все. Свяжусь с тобой, когда приеду в Лос-Анджелес. И я буду не я, если не выберусь к тебе перед тем, как выйду в море. Мне надо было бы написать тебе раньше, но ты знаешь, как бывает. Боб и Ди посылают тебе привет. Р.Х.".

Глава 12

Я прождал еще час, готовый открыть пальбу, если покажется Андерсон. Точно в десять часов на веранде послышались звуки шагов, и я, взглянув на улицу через щелочки жалюзи, увидел у дверей Гордона. Не успел я открыть дверь, как из спальни, уже одетая, вышла Лаура Итон. Ее лицо говорило о бессонной ночи.

— Думаю, можно считать, что он не вернется, — заключил Гордон. — Но я попрошу местную полицию взять под наблюдение ваш дом, мисс Итон. Просто на всякий случай.

— Пришло ли письмо Родни? — спросила она.

— Надеюсь, вы ничего не имеете против того, что я вскрыл его. Почти не остается сомнений в том, что его убил Андерсон. А меня затащил под поезд.

Я передал ей письмо. Гордон прочитал его через ее плечо.

— Разрешите мне взять это письмо? — спросил Гордон.

— Конечно. Не надо ли приготовить еще кофе?

— Спасибо. Мне пора.

— Направили запрос в Гонолулу? — спросил я его.

— Да. И попросил поторопиться с ответом. Если захотите связаться со мной, то позвоните в наше центральное отделение в Лос-Анджелесе. Я сообщу там вашу фамилию. Вы где будете находиться?

— Я заказал себе номер в гостинице "Грант" в Сан-Диего. Сегодня же уезжаю туда.

— Возможно, я вас там увижу. Насколько мне известно, корабль Гектора Лэнда находится в Сан-Диего, и я намерен побывать на нем.

— И я тоже.

Он пожал руку мне и Лауре Итон и вышел. Я повернулся к девушке и спросил, можно ли позвонить по ее телефону.

— Пожалуйста. Аппарат в зале. Скажите, а этот Андерсон шпион или кто-то в этом роде?

— Кто-то вроде того. Я бы сказал вам больше, но ФБР просило этого не делать.

— Мне известно вполне достаточно, — отозвалась она. — Все-таки приготовлю вам еще кофе.

Я позвонил в аэропорт и добавил свою фамилию к списку людей, которые хотели попасть на самолет вместо отказавшихся пассажиров. Позавтракав с Лаурой Итон, я поехал в аэропорт. Мне посчастливилось: я получил место на следующий рейс до Бюрбэнка. Там мне пришлось долго прождать самолет в Сан-Диего. Я позвонил Мэри в гостиницу. Мне сказали, что она выехала, попросив передать, чтобы я встретился с ней в Сан-Диего.

Казалось, что послеобеденное время затаило дыхание. Я прохаживался по залу ожидания, пытался читать газету, но между строчками видел Андерсона и убийства, опять вставал и начинал ходить. Я попробовал дозвониться Гордону в отделение ФБР, но не застал его. Я наблюдал, как самолеты выныривают из облаков, прилетая с севера и востока, подобно безобидным соколам. Из одного вышла кинозвезда и продемонстрировала застывшую улыбку возле однообразно вспыхивавшего фонаря.

Я наблюдал за мягкотелыми чиновниками с суровыми лицами, за богато одетыми, накрашенными женщинами, которые мотались по всей стране, за большими военачальниками, тершимися своими позолоченными рукавами о рядовых солдат и беспечных моряков, которых вытягивала из отпусков необходимость возвращаться на Тихий океан. Я видел расстающиеся парочки, прильнувшие друг к другу в последние минуты прощания, и вновь встретившиеся парочки, обнявшиеся в порыве восторга. Я постоянно думал об Андерсоне, который где-то сновал по юго-западным штатам, сея зло веселыми и щедрыми жестами.

За несколько минут до вылета моего самолета я еще раз позвонил Гордону и на этот раз застал его.

— Рад, что вы позвонили, — сказал он. — Но я думал, что вы уехали в Сан-Диего.

— В настоящий момент жду своего самолета. Есть ли какие следы Андерсона?

— Мужчина, по описанию похожий на него, вчера остановился в мотеле возле Дельмара, назвавшись Исааком Ранделлом. Потом он уехал по направлению к Сан-Диего. Конечно, может быть, что это и не тот человек, которого мы ищем, но мы найдем Андерсона. Мы передали его приметы во все юго-западные штаты, к поискам подключилась полиция.

— Вам что-нибудь ответили из Гонолулу?

— Пока нет. Но жду ответа с минуты на минуту. Я подожду еще с час, а потом вылечу в Сан-Диего. Хочу побеседовать с лейтенантом Свэнном. Его корабль пока находится там.

— Вы подниметесь на борт сегодня же?

— Если мне удастся уехать отсюда вовремя.

— Тогда там и увидимся.

— Хорошо. — Он повесил трубку.

Когда я открыл дверцу телефонной будки, то по громкоговорителю объявили, что самолет из Сан-Франциско заходит на посадку. Я наблюдал, как он снижается и потом катит по полю.

Вторым человеком, который вышел через боковую дверь самолета, был Джин Хэлфорд. Он снял свою форму корреспондента и был теперь одет в новую яркую калифорнийскую одежду. Но лицо осталось все тем же, и я не испытал никакого удовольствия от новой встречи с ним. Я отошел в сторону, не желая вступать в разговор. Но когда он поравнялся со мной, его взгляд упал в мою сторону. Его грузное туловище стало несколько неловким в новом облачении. Я и не попытался сказать что-нибудь такое, что позволило бы ему почувствовать себя непринужденно.

— Раньше вы были наполовину гражданским. Вижу, что решили не ограничивать себя в этом.

Он вспыхнул и ответил:

— Я переоделся не по своей воле. Мое начальство хочет, чтобы я написал материал о намечающейся большой международной конференции. Теперь я работаю над этим. — Потом он добавил, чтобы подчеркнуть важность своей персоны: — Впрочем, вас-то это не касается.

— Я бы и не хотел этого.

Хэлфорд придвинулся ко мне, освобождая для пассажиров проход, который он загородил. В его широких плечах чувствовалась скрытая угроза.

— Послушайте, не помню, как вас там зовут, — бросил он мне. — С меня довольно ваших дешевых колкостей. Я не забыл, что вы увели у меня девушку в тот вечер в Гонолулу.

— Не забыл и я. Это превратилось для меня в одно из самых приятных воспоминаний.

— Вот как? Действительно? А что вы скажете, если девушка просто пожалела вас?

— Я скажу в этом случае, что ваша фантазия богаче сообразительности.

— Но я, к счастью, не полагаюсь только на фантазию. Неделю или около того назад я провел вечер с мисс Томпсон в Сан-Франциско. Очень приятный вечер.

Если на моем лице и не отразилось удивления, то только потому, что мне много приходилось играть в покер.

— Через час я надеюсь встретиться с ней, спрошу ее об этом вечере. Возможно, мы оба хорошенько посмеемся.

— Вот как! Где же она находится?

— Вне пределов вашей досягаемости. Желаю здравствовать.

Я прошел мимо него к трапу. Мотор взревел, самолет дернулся, сделал пробежку и взлетел. По мере того как мы набирали высоту, горизонт растягивался и стал захватывать горы и голубые просторы океана. Но я целиком предался острому чувству ревности, которое никак не хотело смягчиться. Андерсон и его мерзкие делишки ушли в моем сознании на второй план. В течение всего короткого полета в Сан-Диего и долгой поездки в такси до гостиницы "Грант" мои мысли были заняты только Мэри и Джином Хэлфордом.

Я застал ее в номере. Открыв дверь, она приветствовала меня словами:

— Дорогой мой! Я так рада видеть тебя. — Потом поцеловала в губы.

Тугой узелок внутри меня стал ослабевать, и я ответил на поцелуй. Потом отстранил от себя и посмотрел ей в глаза. Они были прозрачны и бездонны, как глубокие озера, в которых тонут мужчины.

Она рассмеялась с очаровательной девичьей задорностью:

— Сэм, у тебя такой смешной торжественный вид. Ты все еще погружен в свои размышления?

— Послушай. Я отношусь к тебе серьезно. Можешь ли ты уяснить это? Чертовски серьезно.

Из затуманившихся глубин ее глаз всплыли теплые огоньки. Но своими улыбающимися губами она произнесла только одно слово:

— Правда?

— Я только что сказал тебе об этом. Раньше не говорил.

— Знаешь, я все думала, скажешь ли ты когда-нибудь об этом.

— Но пойми вот что. Если я сам отношусь к тебе серьезно, то вправе ожидать такого же серьезного отношения и к себе. Я встретился в аэропорту с Джином Хэлфордом.

— Ну и что? Надо думать, он сказал тебе о нашей с ним встрече в Сан-Франциско.

— Совершенно верно. Мне не понравилась эта новость. Ты мне сказала тогда в Перле, что почти не знаешь его. И утаила, что встречалась с ним во Фриско. Мне не нравится этот человек.

— И мне тоже, — сдержанно заметила Мэри.

— Но ты с готовностью встречаешься с ним. И не считаешь нужным сообщать мне об этом.

— Не говори глупостей, Сэм. Я встретилась с ним всего один раз. Мы просто случайно столкнулись, когда к причалу подошло транспортное судно. Я ничего не сказала тебе, поскольку подумала, что ты можешь воспринять это болезненно. Что, собственно, сейчас и происходит.

— Ну конечно, я веду себя по-идиотски. Слишком болезненно отношусь ко всему, что связано с тобой.

Она прикоснулась к моей щеке. Я поймал ее руку и поцеловал ладонь. А она сказала:

— Пожалуйста, отнесись к этому разумно, Сэм. Когда я возвратилась из Гонолулу, я же не могла знать, что увижу тебя опять. У Джина Хэлфорда хорошие связи среди работников радио. Он и сам активно сотрудничает с радиостанциями. Возможно, после войны я опять пойду работать на радио. Я бы поступила глупо, если бы не пыталась максимально использовать все возможности.

— Значит, ты думаешь, что можешь использовать Хэлфорда? Тебе придется платить за все, что от него получишь.

— Знаю. Я поняла это.

— Что ты имеешь в виду?

— Я хочу сказать, что мне придется платить за все, что получу от Хэлфорда. Не так уж много существует мужчин, на которых не распространяется это правило.

— Что это, хохма?

— Какая же это хохма? — Она улыбнулась с обманчивой нежностью. — Я же ведь ничего не получила от тебя.

Я понял, что мне досталось по заслугам, и недовольным тоном сказал:

— Да, они платят парням, которые пишут об этом, гораздо больше, чем тем ребятам, которые этого не делают.

Эти слова подействовали на нее. Она придвинулась ко мне.

— Сэм, давай не будем ругаться. Этот мужчина мне отвратителен. Наши с тобой отношения так хорошо сложились с самого начала. Во всяком случае, мне так казалось.

Я принял ее в свои объятия.

— Знаю. С тобой мне лучше, чем с любой девушкой, которую я когда-либо знал.

— Эти страшные события, которые произошли, многое изменили. Они повлияли на нас, мой дорогой. — Она прислонилась щекой к моему лицу, ее голос звучал приглушенно. — Мы не должны расставаться из-за этого.

— От того, что я имел в виду, до расставания очень далеко. Я не знал, что ты намерена вернуться на радио после войны. Думал, ты начнешь планировать что-нибудь другое, планировать вместе со мной.

— Планировать вместе с тобой? — повторила она.

— Ты считаешь, что я прикидывался?

— Не знаю, Сэм. Ты действительно имеешь в виду то, что сказал?

— Да. У меня головокружение, когда ты находишься так близко.

— Мы можем строить совместные планы на "после войны"?

— Я не знал, что могу спросить тебя об этом. Трудно заглядывать так далеко вперед. Мой отпуск по случаю того, что я остался в живых, через несколько дней заканчивается. А в другой раз, может быть, я и не вернусь.

— Не говори так. Ты не можешь погибнуть.

— Каждый человек может погибнуть. И очень многих уже нет в живых. Решившись ждать, тебе придется рискнуть.

В ее улыбке сквозила ласковая радость:

— Может быть, стоит и рискнуть. Ты — великолепный долгожитель. Ты — великолепный. Точка.

— Великолепный — неподходящее слово для мужчины. Впрочем, пойми меня правильно. Если мы решимся ждать друг друга, тогда никаких шашней с другими. И это касается обоих. Моя последняя девушка попробовала, но не сдержалась.

— Это причинило тебе боль, правда?

— Именно тогда я получил самый сильный удар от войны.

— Я-то не стану бить тебя повторно.

— Может быть, и станешь. Чувства так же непостижимы, как и все остальное. Особенно мои собственные. Если бы чувства не были такими непредсказуемыми, то, думаю, я бы женился на тебе хоть завтра.

— Я не могу. — Она быстро взглянула на меня.

— Почему?

— Завтра у меня первый рабочий день на новом месте. Не могу же я брать отгул в первый рабочий день, чтобы выйти замуж! Как ты думаешь?

— Нет ли у тебя кого-нибудь еще? Например, Хэлфорда?

— Неужели ты не видишь, Сэм, что я по тебе схожу с ума? — Ее тело досказало вое остальное.

Чуть позже я рассказал ей о ночи, проведенной в Санта-Барбаре, и о письме Хэтчера.

— Сэм, я же говорила тебе, что ты играешь с огнем. Обещай, что больше не будешь так рисковать. Прошлую ночь я совсем не могла заснуть.

— Я просто рассудок потерял от тебя. Но еще больше схожу с ума при мысли о новой встрече с Андерсоном. В любом случае, я бы никогда не смирился с мыслью о том, чтобы спокойно сидеть и ждать, пока на голову опустится чей-то топор.

Она смотрела на меня с полуоткрытым ртом. Я поцеловал ее. Потом сел на край кровати, чтобы позвонить Эрику Свэнну. Она присела рядом и обняла меня. Пока я набирал номер и до того момента, как на коммутаторе военно-морской ремонтной базы ответили на мой звонок, я успел сказать:

— Значит, девушка любит меня.

— Да, я люблю тебя. Гораздо сильнее, чем любишь меня ты.

— Это невозможно. Ты гораздо больше достойна любви, чем я.

На коммутаторе ответили, и я назвал нужный мне добавочный номер.

Мэри слегка прикусила кожу на моей спине.

— Не спорь со мной, а то укушу по-настоящему. Ты же знаешь, что я люблю тебя гораздо сильнее, чем ты любишь меня.

К телефону подошел палубный офицер эсминца, и я попросил его позвать лейтенанта Свэнна.

— Не уверен, что он здесь. Подождите, пожалуйста, у телефона.

Я повернулся, чтобы поцеловать Мэри, и ее губы разошлись, чтобы сомкнуться вокруг моих. Весь мир сжался до размеров маленького пылающего кружочка.

Из трубки, которая упала на кровать, донесся далекий надтреснутый голос:

— Лейтенант Свэнн слушает.

Я выплыл из теплых, всепоглощающих глубин и отозвался:

— Это Сэм. Не хочешь пригласить меня на ужин?

— С удовольствием. Как поживаешь? А я думал, что ты все еще в Детройте?

— Вернулся оттуда только сегодня. Можно я возьму с собой на борт Мэри?

— Извини, Сэм. На ремонтную базу запрещен доступ гражданским лицам. А один ты придешь?

— Да. Нам надо кое-что обсудить. Скажи, не задержали ли за это время Гектора Лэнда?

— Нет, он как в воду канул. Позвони на корабль от главного входа, и я вышлю за тобой джип.

— Ладно. — Я положил трубку и сказал Мэри: — Ну вот, я опять за свое.

— Неблагодарный. Ты же собирался поужинать со мной. — В ее деланно спокойном голосе чувствовалось бешенство.

— Я перед тобой страшно виноват. Но постараюсь поскорее вернуться оттуда, не позже девяти-десяти часов вечера.

— Наверное, я буду тебя ждать. Хотя ты этого и не заслуживаешь.

Я взял такси для поездки на ремонтную базу. Когда вышел из машины возле ворот, то заметил Честера Гордона возле сторожевой будки. Он разговаривал с морскими охранниками.

Когда я подошел, охранники проверили мое удостоверение, отдали мне честь со свойственной на военно-морском флоте элегантностью и рвением и освободили мне проход.

— Какие новости? — спросил я у Гордона.

Он улыбнулся мне не так мрачно, как раньше.

— Все становится на свои места. Ваша догадка подтвердилась, Дрейк. Несколько пластинок на радиостанции были помечены, как вы и предполагали. Совершенно очевидно, что эти пластинки заранее подготовили с целью передачи зашифрованных секретных посланий. Я не знаю деталей, но нам вышлют подробный отчет, когда расследование закончится. Что вам известно об этой Сьюзен Шолто?

— Не так много. Она была скрытная. Даже ее лучшие друзья мало ее знали. Лейтенант Свэнн может рассказать вам об этом больше, чем я. Он знал ее в течение длительного времени.

— Я только что разговаривал со Свэнном по телефону. Он обещал послать за мной джип, но, кажется, происходит какая-то задержка.

— Я поеду с вами, если можно. Я приехал на корабль ужинать.

— А я, кажется, не ел уже целые сутки или даже больше. События развивались с такой быстротой! Мы получили телетайпное сообщение из Чикаго — я послал туда описание примет Андерсона. Там он садился на поезд. Человек, схожий с ним по приметам, некий Лоренц Дженсен, в 1934 году был осужден за растление малолетних в Чикаго. Он просидел в тюрьме в Джолиете два года и четыре месяца из пятилетнего срока.

— Он совершил побег?

— Нет, его взяли на поруки. Но он всех обманул и скрылся. Предполагают, что бежал из страны.

— Андерсон в 1936 году был в Китае. Сходится.

— Пока что все очень неопределенно. Нельзя полагаться только на приметы, особенно по истечении десяти лет. Но отпечатки пальцев — другое дело. Я направил в Чикаго просьбу прислать мне отпечатки пальцев Андерсена авиационной почтой. Но нам уже известно, что отпечатки пальцев Дженсена и Андерсона очень схожи.

— Нашли ли отпечатки пальцев Андерсона в доме Лауры Итон?

— Нет. Он, должно быть, действовал в перчатках. Мы нашли их на его вещах в багажном отделении на вокзале в Лос-Анджелесе. Он оставил великолепный набор отпечатков большого и трех других пальцев правой руки на пузырьке с лосьоном. Это, собственно, единственная улика, которую мы обнаружили в его багаже.

— Когда ваши ребята начинают действовать, — заметил я, — то они шуруют быстро и во всех направлениях.

— Мы профессионалы, и за нами стоит организация, а это — то, чего нет у дилетантов. Не хочу отрицать и исключительную пользу вашей помощи. Во время этой войны мы опирались на рядовых граждан в значительно большей степени, чем это когда-либо признавалось в газетах.

— Слово "дилетант" нисколько меня не задевает. А вот, кажется, и наш транспорт.

Мы подъехали в джипе к доку, где на приколе стоял эсминец. Эрик встречал нас у сходней, и я представил его Гордону.

— Думаю, что мистер Гордон будет признателен за приглашение на ужин. Хотя он редко ест и спит.

— Должен предупредить вас, что это сборная солянка, — пояснил Эрик. — На этой посудине у нас всегда так: чем богаты, тем и рады.

— Мне раньше не приходилось бывать на военном корабле, — произнес Гордон. — На мой взгляд, куда как романтично отведать соленой свинины и сухарей и запить все это кружечкой солоноватой воды.

Но на ужин подали отбивные, которые мы с Гордоном с жадностью проглотили, а затем уединились в каюте Эрика. Гордон кратко изложил, как идут дела, и в заключение сказал:

— Надеюсь, вы не считаете, что мы делаем поспешные выводы. Мы их не делаем. Но мой долг спросить: что вам известно о Сью Шолто? Понятно, что в Гонолулу проводится тщательное расследование. А тем временем я стараюсь узнать об этом как можно больше. Тем более что и Андерсон, и Гектор Лэнд находятся здесь. Можете ли вы мне сообщить о том, что связывало Сью Шолто с Гектором Лэндом или с человеком, который может оказаться Андерсеном? Или о возможной подрывной деятельности их обоих?

Я неотрывно наблюдал за лицом Эрика, пока он слушал продуманную речь Гордона. За последний месяц Эрик изменился. Когда я встретил его в Гонолулу в день вечеринки, он пребывал в подвешенном состоянии. Его взгляд был направлен на внешний мир неуверенно. Лицо начинало принимать выражение замкнутого невротического эгоизма, самовлюбленности. Теперь этот процесс завершился, хотя тогда казалось, что не все потеряно.

Он больше не улыбался и утратил внешнюю наивность. Его сущность опять откатилась в тайники внутреннего мира и скрывалась там, как паук, который со страстью цепляется за средства и с жадностью стремится к достижению поставленной цели. Короче говоря, горе и потрясения не всегда облагораживают человека. Эрик относился теперь к смерти Сью Шолто главным образом как к возможной помехе на пути его военно-морской и последующей карьеры.

— Я не очень хорошо ее знал. Для меня она была просто девушкой, с которой несколько раз встречался. Понятно, что если бы у меня были основания подозревать ее в незаконной деятельности, то я бы сообщил об этом властям. Никак иначе я с ней не был связан.

— Можно ли было заметить, что существуют какие-нибудь отношения между нею и Гектором Лэндом?

— Конечно нет. И, насколько мне известно, она не была знакома ни с кем, кто походил бы на Андерсона.

— Но в политическом отношении она была на подозрении? — спросил я. — Мэри охарактеризовала ее как сочувствующую коммунистам.

— Не знаю. Мы никогда не обсуждали политику.

Гордон добавил свой вопрос:

— Проявляла ли она любопытство к военно-морским делам?

— Думаю, лишь в типичной для женщины степени. Насколько помню, она никогда не пыталась что-нибудь выудить из меня.

— Сколько времени вы были знакомы с ней?

— Несколько месяцев. Но большую часть времени я находился в море и приглашал ее на свидание всего несколько раз, когда находился в порту. У нее были и другие знакомые. Не понимаю, почему меня надо выделять из их числа. Я просто случайно оказался вместе с ней в тот вечер, когда она покончила с собой. — В его голосе слышалась горечь.

— Вас не выделяют, лейтенант Свэнн. Просто вы оказались под рукой при расследовании. Знали ли вы других ее знакомых?

— Нет, никогда с ними не встречался. Просто изредка она упоминала о них. Имен не запомнил. И очень надеюсь на то, что вы не станете впутывать в это дело мое имя, когда история выплеснется на страницы газет. В Мичигане живет моя жена, и если...

— Понимаю, что вы имеете в виду. Разрешите заверить вас, что мы не намерены ставить в неловкое положение невинных. — По мере того как Эрик становился сдержаннее и осторожнее, Гордон вел себя более деликатно и многоречиво, как продавец, который не сумел продать вещь, но старается сохранить у покупателя хорошее впечатление.

— Мэри расскажет нам больше, чем Эрик, — сказал я Гордону. — Она работала со Сьюзен и была с ней в приятельских отношениях. Да и вообще, женщине легче узнать что-то о другой женщине, чем мужчине.

— Завтра я свяжусь с ней. Где она остановилась?

— В настоящее время в гостинице "Грант". Но думаю, что вам надо в основном полагаться на свидетельские показания, собранные в Гонолулу. Мне кажется, что Сью Шолто о себе много не рассказывала.

— На этом я, собственно, и хотел закончить наш разговор, — сказал Гордон несколько покровительственным тоном. — Лейтенант Свэнн, не могли бы вы пригласить двоих-троих членов экипажа, которые были в близких отношениях с Лэндом?

— Не думаю, чтобы он был с кем-нибудь близок, Но постараюсь найти таких людей. Вы подождете здесь?

— Если вы не против того, чтобы я воспользовался вашей каютой.

— Ну что вы! — Эрик вышел.

Примерно через десять минут он возвратился с двумя неграми. Пока мы ждали, Гордон расспросил меня об обстоятельствах гибели Сьюзен. Его особенно интересовало передвижение гостей и Гектора Лэнда. Мне пришлось покопаться в памяти, чтобы вспомнить все это.

Два негра, которые неохотно вошли впереди Эрика, выглядели испуганными. Они украдкой бросали взгляды по сторонам. Губы их были крепко сжаты. Представляясь, Гордон учитывал их нервозное состояние.

— Моя фамилия Гордон. Я — сотрудник Федерального бюро расследований, то есть организации, которая охотится за шпионами и предателями.

— Это — Джо Досс, стюард капитана, — представил Эрик. Джо Досс был невысоким, толстым человеком с почти лысой головой и лицом, напоминавшим затуманенную луну. — А это — Альберт Фетерс, стюард из общего кубрика. Он жил в одной каюте с Лэндом. — Альберт Фетерс был худощавым мужчиной с большими прозрачными глазами, прыгающим кадыком и копной торчавших жестких волос.

— Гектор Лэнд, — продолжал Гордон, — подозревается в шпионаже и предательстве. Видимо, он был членом незаконной организации, называющейся "Черный Израиль". Упоминал ли он когда-нибудь об этой организации?

— Нет, сэр, при мне он не упоминал ничего подобного. — Джо Досс отрекался от Гектора Лэнда в таком же духе и даже используя те же самые слова, как это сделал Эрик, когда открещивался от Сью Шолто. — Я его плохо знал. Он работал в офицерской кают-компании, а я — на капитанском камбузе.

— Фетерс, вы не раз сходили на берег вместе с Лэндом, — заметил Эрик.

— Так точно, сэр, — признался Фетерс глухим голосом. — Но на берегу я не держал его за руку.

— Пытался ли он вовлечь вас в "Черный Израиль"?

— Пытался, сэр. Он не называл это "Черный Израиль", но, наверное, именно об этом говорил со мной. Он говорил, что организация стремится укрепить позиции черных людей.

— Какими методами?

— Он не уточнял. Я предупредил его, что он накликает на свою голову беду. Когда я ему сказал это, то он замолк как могила. И пригрозил, что если я кому-нибудь скажу об этом, то он отомстит мне.

— Вы должны были доложить об этом мне или офицеру своего подразделения, — нравоучительно изрек Эрик. — Тогда удалось бы избежать многих неприятностей.

— Да, сэр, — тихо произнес он. — В следующий раз буду умнее.

— Уговаривал ли вас Гектор Лэнд шпионить на него?

— Нет, сэр, ничего такого не было. Он ничего не говорил о том, чтобы я шпионил. Он просто рассказал мне о тайном обществе. — Большие глаза Фетерса, казалось, готовы были заплакать. Его ноги твердо стояли на полу, но длинное тело беспокойно двигалось под рабочим костюмом.

— Где Гектор Лэнд доставал деньги?

— Не знаю, сэр. Он получал зарплату.

— Я не говорю о зарплате. У него было значительно больше денег, чем ему платили на военно-морском флоте. Откуда он их доставал?

— Не знаю, сэр. Может быть, получал за шпионаж.

— Зачем ты это выдумываешь, Альберт? — вмешался Джо Досс. — Ты же ведь не знаешь наверняка, что он получал их за шпионаж.

— Конечно, не знаю. Это просто предположение.

— Гектор Лэнд играл в азартные игры, — заявил Джо Досс.

— Точно, сэр, — подтвердил Фетерс. — Он зарабатывал деньги на азартной игре, забивал пульку. Однажды он мне сказал, что когда-то в Детройте выполнял обязанности крупье в казино.

Гордон обратился к Доссу, который производил впечатление более умного человека:

— Какого рода пульку?

— Точно не знаю, сэр. Какая-то игра в цифры.

— Вы когда-нибудь принимали в ней участие?

— Нет, сэр. Я не играю в азартные игры.

— В данный момент мы не делаем проверку по вопросу об азартных играх, — пояснил Эрик. — Но если что-то знаете об этом, выкладывайте. Вам за это ничего не будет. Даже может оказаться полезным.

По мрачному лицу Фетерса проскользнула тень надежды.

— Я знаю, что это была за пулька, сэр. В этой игре чернокожие ребята делали стайки не только на борту, но и на берегу тоже.

— Это что, своего рода корабельная пулька? — спросил Гордон.

— Да, сэр. Каждый корабль имеет свой номер, и кто угадывал номер корабля, вошедшего в гавань, тот и выигрывал.

Гордон выпрямился в кресле и сидел теперь так, как будто проглотил палку. Но его голос почти не изменился, когда он продолжил допрос:

— Я не уверен, что понимаю. Вы хотите сказать, что Гектор Лэнд основал свою игру в цифры на входящих и выходящих из Перл-Харбора военно-морских кораблях?

— Так точно, сэр. А когда мы стояли во Фриско, то там тоже он проводил такую же игру в пульку.

— Но это невозможно! — сердито воскликнул Эрик. — Такая информация есть только у офицеров.

— Откуда Лэнд получал информацию? — спросил Гордон.

— Мы же видим корабли своими глазами, сэр, — ответил Фетерс. — Каждый знает, какие корабли находятся в гавани. И это всегда можно проверить по ежедневному бюллетеню "Корабли в гавани".

— Это неправда, — закричал Джо Досс, как тот китаец, который написал на стене, под которой закопал деньги, что в этом месте денег нет.

— Это тебя не касается, Джо, — сказал Альберт Фетерс, подобно другому китайцу, который написал на стене после того, как украл деньги, что лично он не виновен в этой краже.

Эрик обратился к Джо Доссу:

— Вы имели какое-нибудь отношение к капитанскому бюллетеню "Корабли в гавани"?

— Нет, сэр. Я никогда не дотрагиваюсь ни до чего, что находится на письменном столе капитана. — На его высоком черном лбу выступили капли пота, похожие на шарики растопленного сала. Он бросил косой злобный взгляд на Альберта Фетерса.

— Я хочу, чтобы эти двое изложили свои показания в письменном виде, — заявил Гордон. — Их показания имеют чрезвычайную важность.

— Вы совершенно правы. Я должен обсудить этот вопрос с капитаном, но здесь проблем не будет. — Эрик посмотрел на Досса. — Есть еще одно обстоятельство, которое мне тоже надо выяснить. Досс, идемте со мной к помощнику капитана.

Досс последовал за ним на подкашивающихся ногах. Фетерс оставался стоять на месте, переполненный предчувствием надвигающейся беды.

— Вы свободны, Фетерс, — сказал Гордон. — Я с вами свяжусь утром. Если вы рассказали правду и будете так же поступать и впредь, то вам нечего бояться. — Свойственное его натуре позерство вылилось в драматическое восклицание: — Правительство Соединенных Штатов оценит по достоинству вашу помощь!

— Не болтайте об этом, — посоветовал я уходившему матросу.

Гордон посмотрел на меня с натянутой улыбкой.

— Господи, кажется, это дело близко к завершению. Теперь надо связаться с мексиканской полицией. Мы должны задержать Лэнда.

— Лэнд ловко собирал информацию. Интересно, сам он все это придумал? Он не произвел на меня впечатление очень умного человека.

— Сомневаюсь, что он сам додумался. За всем этим делом скрываются головы поумнее. Если не считать дела Шнейдера, этот случай является самым запутанным из всех, с которыми мне пришлось столкнуться во время войны. Шнейдер был мозговитым человеком, но он — щенок по сравнению с этими исполнителями. Это не что иное, как тайный заговор с целью передачи японцам всей схемы передвижения нашего военно-морского флота на Тихом океане.

Без всякого самодовольства я заметил:

— Давно уже подозревал что-то подобное.

— Операция принимает более четкие очертания, — продолжал Гордон. — Я все это представляю примерно так. Гектор Лэнд собирал сведения, которые передавал другому агенту в Гонолулу. Маловероятно, что он был единственным источником поступления информации, но пока мы знаем только о нем. Второй агент...

— Сьюзен Шолто?

— Возможно, только у нас недостаточно улик, чтобы определенно утверждать это. Второй агент просеивал полученную информацию, зашифровывал важную и передавал ее в радиопередачах с помощью размеченных пластинок. Эту информацию принимали на японских подлодках, которые всплывали недалеко от берегов, затем расшифровывали и передавали в Токио. Или ее передавали через радиостанцию на острове Уэйк.

— Какова же во всем этом роль Андерсона?

— Возможно, в административной плоскости. Он координировал всю операцию с материка. Кажется, нет никаких сомнений в том, что он использовал "Черный Израиль", чтобы вербовать или готовить потенциальных шпионов. Из рассказа Хэфлера о биографии Лэнда видно, что расовые беспорядки подготовили его к подрывной деятельности. Затем его привлекла к себе организация "Черный Израиль". "Черный Израиль" внес также свой вклад в ведение психологической войны, разжигая межрасовую вражду в Детройте — городе, где заводы работают на оборону. В этой паутине много разных ячеек, но мне представляется, что в центре находится Андерсон.

— Значит, вы считаете, что он возглавляет эту организацию?

— Трудно сказать. У нас пока слишком мало материала, чтобы делать такой вывод. Должен признаться, что он не произвел на меня впечатления особенно крупного деятеля или слишком опасного человека. Но я давно воздерживаюсь от скоропалительных выводов.

Эрик вернулся и заверил, что Досс явится по первому требованию. Гордон стал расспрашивать Эрика о том, как скрылся Лэнд. Я извинился перед ними, сославшись на то, что у меня свидание на берегу, и покинул корабль. Палубный офицер предоставил мне джип, на котором я доехал до ворот ремонтной базы, а там взял такси. Было около девяти, и у меня оставалось предостаточно времени до десяти.

По дороге я решил заехать на вокзал в Санта-Фе и забрать свой чемодан. Эрик позволил побриться своей бритвой, но мне надо было сменить нижнее белье. Таксист остановился возле бокового входа на станцию, и я попросил его подождать.

В багажном отделении было полным-полно моряков, получавших свои сумки и коробки. Среди них толкались несколько пьянчужек, мелькали также гражданские лица, одежда которых казалась несколько фривольной, и они выглядели довольно жалко среди подтянутых молодых людей в синей форме. Я обратил особое внимание на одежду женщины у приемной стойки. На ней была высокая фетровая шляпа, украшенная длинными радужными перьями, в ушах висели золотые сережки. Две серебристые лисы любовно обвивали ее шею и смотрели на окружающих холодными пуговичными глазами.

Возле стойки образовалась настоящая толкучка, но я стал к ней протискиваться. Какой-то моряк, не глядя на меня, крикнул:

— Эй, там, прекратите толкаться! — Потом повернулся ко мне и добавил: — Сэр!

Женщина с лисами посмотрела по сторонам и заметила меня, но не подала виду, что узнала, и тут же отвела взгляд.

Я позвал:

— Мисс Гриин.

Она не отозвалась. Я стал медленно пробираться к ней, но, прежде чем я достиг стойки, она удалилась. Матросы расступились, и она оказалась у выхода раньше, чем мне удалось выбраться из толпы.

Я догнал ее на тротуаре и взял под руку.

— Мисс Гриин, мне надо с вами поговорить.

— Отпустите меня. Я вас не знаю.

Я внимательно посмотрел ей в лицо при свете уличного фонаря и заметил опустошенность и волнение в глазах. Но не ее злобный взгляд пронзил меня, как острый нож, и заставил содрогнуться. Это сделал запах эфира, исходивший от выдыхаемого ею воздуха.

Глава 13

Она отдернула руку и бросилась бежать, спотыкаясь на своих высоких каблуках, к длинной черной машине, которая была запаркована перед моим такси. Мужчина, сидевший на переднем сиденье в фуражке шофера, открыл дверцу. Она села, дверца за ней захлопнулась, и машина рванулась вперед, ревя мощным мотором. Мисс Гриин опять скрылась из моего поля зрения. Но не надолго. Я прыгнул в такси и велел водителю сесть на хвост ее машине.

— Попробую, если удастся, — сказал шофер, переключая скорости. — Но учтите, что "кадиллак" — мощная тачка.

Когда мы завернули за угол, черная машина уже скрылась. Мы наугад повернули на следующем перекрестке и увидели ее за квартал перед нами, на Бродвее. Она остановилась на красный свет.

— Притормозите, — сказал я водителю. — Мне бы не хотелось, чтобы они видели нас.

— Послушайте, чем это мы занимаемся? Вы не из военно-морской разведки?

— Я участвую в расследовании дела, которое ведет ФБР.

— Вы не разыгрываете меня? Ну, мне будет что рассказать ребятам.

— Рассказывать будет нечего, если упустите машину.

— Братишка, да я скорее разнесу эту свою посудину в пух и прах, чем потеряю их.

Прежде чем мы достигли перекрестка, светофор переключился. Когда черная машина набирала скорость, я мельком увидел старое злое лицо у заднего стекла. Я снял фуражку и пригнулся на своем сиденье. В Сан-Диего в этот вечер было довольно оживленное движение, и большую скорость развить не удавалось, так как все время приходилось маневрировать. Мой водитель просто творил чудеса за рулем, ухитряясь не задевать другие машины, тормозя в шаге от них, когда движение останавливалось. Он направлял нашу машину прямо в пробки, которые вдруг рассасывались, и движение опять возобновлялось. Мы катили по южной части Сан-Диего, мимо ночных кинотеатров, захудалых ресторанчиков и палаточек, мимо магазинчиков с мелочевкой, винных лавок и складов, мимо церквушек, у фасадов которых тоже разместились лавчонки, дешевых ночлежек и свалок. Потом выехали за пределы города, где черный лимузин стал быстро наращивать скорость. Его габаритные огни уходили от нас, как маленькая красная комета, которую в конце концов поглотила ночь. Одновременно я осознал, что нахожусь на последнем отрезке своей длинной поездки из Детройта в Тихуану.

Водитель выжимал из машины все, что мог, мотор вибрировал, как отбойный молоток. Я подпрыгивал на заднем сиденье, когда такси взлетало, а потом спускалось с крутых прибрежных холмов. У Палм-Сити водитель притормозил и сказал, не поворачивая головы:

— Я выжал все из своей старушки, но и в лучшие годы она не могла бы тягаться с "кадиллаком", черт бы его побрал.

— Эта дорога ведет в Тихуану, правда?

— Да. Похоже, они направились в Тихуану.

— Отвезете меня туда?

— Хозяин — барин. Но за это — дополнительная плата.

— Вот на такой случай я и копил деньги.

Он нажал на газ и стал держать пятьдесят миль в час. Минут десять мы проехали молча. Взлетев на очередной холм, увидели с высоты раскинувшуюся внизу Тихуану. Еще через несколько минут подкатили к границе.

— Проезжал ли здесь несколько минут назад черный "кадиллак"? — спросил водитель пограничника, который проверил мое удостоверение личности. При свете дорожного фонаря я впервые хорошенько рассмотрел лицо таксиста — лицо толстого человека лет сорока, курносое, с черными ирландскими глазами. Согласно лицензии на профессию, прикрепленной к приборной панели, его фамилия была Хэллоран.

— Да, большой лимузин. Шофер в форме, и все такое.

— Вы не знаете, кто хозяйка машины?

— Нет, не знаю. Она проезжала здесь и раньше, но я ее не знаю. А в чем дело? Они подрезали вас?

— Нет, я просто подумал, что видел ее раньше.

— Какая-то курица, — довольно неуважительно отозвался пограничник, когда Хэллоран включал скорость. — Она выглядела так, будто только что слезла со строительных лесов и собиралась залезть туда же.

На первом же перекрестке нам повстречался босой мальчик в расстегнутой рубашке, размахивающий картонной коробкой и вопя:

— Жвачка! Чиклеты!

— Остановитесь на минутку, — попросил я Хэллорана.

— Вы приехали сюда, чтобы купить жевательную резинку? — насмешливо спросил он, но машину остановил. Мексиканский мальчик с горевшими глазами кинулся к машине, как пират бросается на абордаж судна.

— Чиклеты — две за пять центов! — кричал он.

Я вынул пятидесятицентовую монету и держал ее на свету между большим и указательным пальцами.

— Ты видел, как здесь недавно проехала большая черная машина?

— Да, сеньор.

— Куда она поехала?

Он показал направо к вершине холма в центре города.

— Ты в этом уверен?

— Да, сеньор, туда.

— А ты знаешь, кто находился в этой машине?

— Нет, сеньор. Какая-то американская дама. Взгляд мальчика был прикован к монете, ему так хотелось получить ее, что он смотрел не отрываясь. По худому желтоватому лицу было трудно определить, сколько ему лет — десять или шестнадцать. Я бросил монету в его коробку, он отскочил от машины и помчался по пыльной дороге, лопатки под рубашкой заработали, как рудиментарные крылья.

Мы поднялись на небольшой холм, который указал мальчик, минуя потемневшие от ветра жалкие лачуги, ларьки, одноэтажные домики дешевых юридических контор, на которых пестрели надписи с предложениями быстрых и легких разводов, остановились у бензозаправочной колонки в самой верхней части улицы. Я спросил служащего, не видел ли он, куда поехал мой друг в черном "кадиллаке".

— Сеньора Тулуз? — спросил он и растянул губы в хитроватой улыбке, от чего тонкие черные усы немного приподнялись. — Думаю, что поехала домой. Она ваш друг?

— Мы познакомились в поезде. Она пригласила меня заехать к ней в Тихуану. Но я не знаю ее точного адреса.

— Не знаете, где она живет? Значит, не знаете и Тихуану. — Он опять ухмыльнулся с таким видом, как будто только жителям Тихуаны известны загадочные местные тайны.

— Вы совершенно правы, не знаю.

Заправщик обратился к Хэллорану:

— Вы знаете, где надо искать девочек?

— Да.

— У сеньоры Тулуз самый большой дом на этой улице. Каменный. Его нельзя не заметить.

Я дал ему доллар. Он положил его в кошелек на поясе, посторонился и, криво улыбаясь, смотрел нам вслед.

— Чем, черт возьми, мы тут занимаемся? — воскликнул Хэллоран.

Мы повернули на шумную улицу, которая спускалась между двумя ярко освещенными домами, а дальше погружалась в полную темноту. По обе стороны двигалось много мужчин, а на освещенных крылечках сидели девушки, как отобранные фрукты на витринах. Между мужчинами на улице и поджидающими в домах девицами пролегло как бы поле напряженности, которое непрерывно взрывалось солеными замечаниями, неприличными ответами и приглашениями.

Мы остановились на первом перекрестке, и худощавый смуглый молодой человек в белой расстегнутой рубашке вынырнул как из-под земли.

— Хотите очень, очень хорошеньких девочек?

— Нам нужна сеньора Тулуз.

— Сеньора Тулуз. Тьфу! — презрительно фыркнул молодой человек. — Там одни старухи, да и цену они заламывают несусветную. Пойдемте лучше со мной. Я покажу вам что-то особенное. — Он открыл заднюю дверцу, наклонился, положив руку мне на колено, и прошептал: — Девственницу!

Я дал ему доллар и спросил:

— Где живет сеньора Тулуз?

— Хорошо, сеньор, — любезно отозвался он на этот раз. — Вон там, в большом доме. В середине квартала. — Он опять наклонился ко мне. — Скажите ей, что вас послал Рауль. Хорошо?

Закрывая дверь, я чуть не прищемил его узкое, заискивающее лицо. Мы покатили дальше по улице и, доехав до большого дома, запарковались на противоположной стороне. Это было импозантное здание из серого камня, характерное для этих мест, но построенное топорно, как строили в старину, фермеры в штате Огайо. Дом был трехэтажный, все этажи освещены, но окна занавешены. Парадная дверь закрыта, на крыльце не было девушек, а изнутри дома доносилась музыка.

— Зайду туда, — сказал я водителю. — Если через полчаса не вернусь, обратитесь в полицию.

— Здесь бессмысленно обращаться в полицию. Вы ведь знаете местные порядки, правда? Эти кошачьи притоны охраняются полицейскими.

— Поезжайте тогда в полицию на границе. А затем — в Диего к Мэри Томпсон в гостиницу "Грант". Понятно? Скажите ей... впрочем, подождите, лучше я напишу записку.

Я вырвал страничку из записной книжки и написал Мэри записку, в которой просил ее связаться с Гордоном, свернул, написал адрес и отдал Хэллорану.

— Поезжайте в том случае, если я через полчаса не вернусь. Сейчас десять часов.

Я щедро оплатил проезд и вышел из машины. Я чувствовал себя неловко, но легко, когда поднимался по ступенькам, и постучал в тяжелую дверь с резьбой.

В смотровом оконце показалось лицо с двумя маленькими глазками. Глазки смерили меня оценивающим взглядом, смотровое окошко захлопнулось, и дверь открылась.

— Чем могли бы быть вам полезными? — спросил привратник. У него были поросячьи глазки, и сам он походил на борова с фигурой японского борца-тяжеловеса. Произношение выдавало в нем жителя Миннесоты. Автоматически я подумал, как глубоко зароется мой кулак в его отвисший жирный живот, если ему врезать.

Я объяснил, что хотел бы увидеть мадам Тулуз.

— Ее нет дома. Но если хотите хорошо провести время, то между нами возможны деловые отношения. А если не собираетесь поразвлечься, то никаких деловых отношений у нас с вами быть не может.

Я сказал ему, что горю желанием поразвлечься, и он провел меня через тренькающие стеклянные шторы в большую комнату с высокими потолками, откуда доносилась музыка. У дальней стены комнаты два молодых человека, чахоточного вида с блестящими черными волосами, играли на пианино и гитаре. Зал был уставлен столиками, за которыми сидели и пили мужчины, у некоторых на коленях сидели девушки.

Центр зала оставался свободным, и там танцевали друг с другом остальные девушки, а некоторые танцевали и с мужчинами, когда у тех появлялось желание размяться. Девушки были обнажены, если не принимать во внимание ярких перьев, окаймляющих напудренные зады. На одних были перья красного цвета, на других — зеленого. Эти перья покачивались, как вялые хвосты, при движениях танцовщиц, выполнявших утомительную работу. Девушки, танцевавшие с мужчинами, не казались такими скучающими, особенно если не приглядываться к их лицам.

— Видите, у нас большой выбор, — сказал привратник. — Белые, черные, шоколадные. Блондинки, брюнетки, шатенки, толстые, худые, мексиканки, китаянки. У нас есть все, что душе угодно. Вы платите официанту за выпивку и девушке, если ведете ее наверх. Не торопитесь и выбирайте по своему вкусу. Так получается лучше всего.

Я сел за столик на железных ножках возле двери, а привратник тяжеловесно удалился через стеклянные шторы. Они зазвенели за ним, как развязавшиеся предостерегающие язычки. Официант, чей ярко-белый пиджак должен был создавать впечатление, что это заведение высокого класса, подошел к моему столику, и я заказал бутылку мексиканского пива. Незанятые девушки приближались ко мне, словно куры во время кормежки. Как райские птицы, приснившиеся наивному и восторженному отшельнику, они образовали около меня полукруг, наклоняясь и посылая воздушные поцелуи своими пунцовыми губами. На разных языках они говорили одно и то же, их голоса сливались в непристойное воркованье и щебетанье. Их груди зазывно пружинили, а красные соски смотрели на меня, как зловещие зрачки.

Я встал со стула, и они придвинулись ко мне, строя мне глазки, механически моргая удлиненными, покрашенными в черный цвет ресницами. Я направился к двери, думая, обретет ли снова для меня когда-нибудь привлекательность женское тело, и вышел через занавеску из бус. Привратник сидел в кресле в прихожей. Он посмотрел на меня с удивлением. Мисс Гриин, поднимавшаяся по широкой лестнице, оглянулась и попятилась. Я направился было за ней. Но сзади меня схватил за пояс привратник и мгновенно скрутил мне руки, болезненно вывернув их вверх, к лопаткам. Я попытался вырваться, но ничего не получилось. Мой китель лопнул на плечах по швам.

— Проучи его, Джейк, — приказала мисс Гриин, добравшись до верхней ступеньки.

Он разжал свою правую руку, но продолжал держать меня левой. Затем ударил по затылку каким-то тяжелым предметом. Мое тело обрело состояние протоплазмы.

Сознание возвращалось медленно и с трудом, как амбициозный кусок чувствующего органического вещества, который проходит все стадии эволюционного развития, начиная от первородной теплой грязи. Я вытягивал себя из засасывающей черной тины, из водяных водоворотов, покрывших всю землю, и в конце концов оказался на освещенном участке, прислонившись щекой к траве. Но когда я открыл глаза, то увидел, что это не трава, а темно-зеленый ковер, освещенный не солнцем, а электрическим светом. Услышав голоса, я попытался сесть. Но не смог этого сделать, потому что руки и ноги у меня были связаны.

Я приподнял над ковром голову. В затылке стучала кровь, как будто кто-то молотил железным кулаком. Я увидел полупустое, уютное и экзотически обставленное помещение. Из мебели заметил только часть шезлонга, накрытого ярким дорогим шелком, и хрупкий столик, на котором стояла изящная ваза с цветами. На стене — птицы на фоне конической белой горы, выполненной в неярких деликатных красках. Остальная часть стены голая, если не считать длинной изогнутой сабли в позолоченных ножнах, которая висела горизонтально над моей головой.

Послышался голос женщины, похожий на свистящее птичье чириканье:

— Было бы глупо убивать его здесь. Я запрещаю.

— Согласен, баронесса, — ответил ей голос Андерсона. — Полностью с вами согласен. Мы отвезем его на ранчо.

Я изловчился, повернул голову и увидел возле шезлонга маленькую черную тапочку, которая нетерпеливо поднималась и опускалась, держась на пальчиках ноги в шелковом чулке.

— Надо отвезти его туда с величайшими предосторожностями, — прочирикал голос. — Ни в коем случае нельзя привлекать внимание к этому дому. Сейчас здесь безопасно, потому что мы соблюдали меры предосторожности. Нам и впредь надо проявлять бдительность.

— Мы опять его усыпим перед тем, как перевозить, — продолжала мисс Гриин. — Я схожу вниз и принесу свинцовую биту Джейка.

— Нет, этого делать не надо, — возразил Андерсон. — Не хочу, чтобы его снова били по голове. Не хочу увечить. Его череп мне еще пригодится.

— В уме тебе не откажешь, Лоренц, — проворковал птичий голос.

— Всему пытаюсь найти применение, — самодовольно произнес Андерсон. — Я, кстати, рад, что Дрейк появился здесь. Гектор — слишком большой человек...

— Жаль, что вы приехали сюда, — проворковал птичий голос. — Мы должны сделать все возможное, чтобы не привлекать внимания полиции.

— Если полиция заявится сюда, то пострадает мой бизнес, — сказала мисс Гриин. — Но я должна была привезти его сюда. В Сан-Диего Дженсен не был в безопасности.

— Вы можете повторить это еще раз, — произнес Андерсон. — На границе я даже приметил сыщика в гражданской одежде, но там почти не обращают внимания на шоферов.

— Не только ваш бизнес серьезно пострадает, если сюда заявится полиция, мисс Тулуз, — прочирикал птичий голос. — Речь идет о более важных вещах, чем финансы.

— Я этого не знаю, — отозвалась мисс Гриин. — Давайте его увезем отсюда. И я по-прежнему за то, чтобы еще раз садануть ему по башке.

— Нет, мы так делать не будем, — твердо заявил Андерсон. — Это может оставить следы на его черепе. Мы усыпим его эфиром.

— Я не дам вам эфир, поскольку достаю его с огромным трудом.

— Давайте ваш эфир, — приказал Андерсон.

— Черта с два. Вы же можете придушить его слегка, не правда ли?

— Давайте ваш эфир, — повторил Андерсон. Раздался звонкий звук пощечины и женский вздох. Женские шаги прошуршали по ковру за моей спиной и удалились из комнаты.

— Мне не нравится, когда вы издеваетесь над женщинами, — прочирикал птичий голос. — Это нарушает гармонию. Возможно, когда-нибудь вы будете наказаны за это, Лоренц. — В этих словах прозвучали металлические нотки угрозы, эхом отразившиеся в комнате.

Я подумал, что мне пришло время вмешаться в разговор:

— Вы совершенно правы, он поплатится за это.

— А, вот и младший лейтенант! Приятно опять встретиться с вами, — протянул Андерсон. — Послушайте, повернитесь-ка, чтобы я взглянул на вас. Ничто мне не доставляет такого удовольствия, как снова увидеть лицо старого приятеля.

Он схватил меня за волосы и повернул так, что я смог увидеть комнату.

— Не забывайте, — прочирикал птичий голос. — Вы не хотите повредить его череп.

— Черт, его скальп не идет в расчет. — В порядке демонстрации он опять схватил меня за волосы, приподнял мою голову и плечо примерно на фут от пола, а затем опустил. — Я беспокоюсь только за черепную коробку.

Женщина, которая сидела в шезлонге и чей голос напоминал чириканье, имела небольшую, бледную мордашку, над которой покачивалась копна тщательно уложенных черных волос, скрепленных черепашьим гребешком. В ней было что-то утонченное, европейское. Это впечатление усиливалось одеждой — свободная мантия из голубого шелка с широкими рукавами и юбкой, стянутой на талии широким шелковым шарфом. Шейка цвета слоновой кости, на которой покоилась головка, была изящной. Мое внимание сосредоточилось на этой чистой шейке. Меня разбирало любопытство, можно ли перерубить ее с одного взмаха самурайской саблей, которая висела на стене.

Я сказал:

— Скоро вы потеряете свою работу, баронесса. Мы вам заранее сообщим, когда наши корабли нанесут удар, и вы ничего не сможете с этим поделать. Хотите, чтобы я вам еще что-нибудь сказал?

Маленькая женщина в шезлонге не улыбнулась. С того места, где я лежал, я не мог определить, была ли она молодой девушкой или пожилой дамой.

— Постарайтесь не повредить его кости, Лоренц, — произнесла она. — Остальное не имеет значения.

Андерсон пнул меня ногой точно под ребра, пониже почек. На минуту свет для меня померк, все вытеснила боль, охватившая тело. Потом, когда боль немного стихла, я сказал, подбирая слова и стараясь не переходить на крик:

— Вы ничего не сможете поделать, потому что все японские корабли будут уничтожены. Как и вся японская военная авиация. Может быть, и от японских городов тоже ничего не останется. Японские острова будут представлять собой жалкую картину.

— Вы что, устали, Лоренц? — прочирикала маленькая женщина.

Он расчетливо пнул меня в нижнюю часть живота.

Я сказал ему:

— Как вам удалось пробраться к крупному делу, Дженсен? Я считал вас мелким жуликом. Вы до сих пор сохранили привычки сутенера.

Он пнул меня еще раз, но без особого старания. Я решил, что уже внес свою долю в разговора и замолчал. Мышцы живота адски болели.

В комнату вошла мисс Гриин с бесцветной стеклянной бутылочкой в руке. На ее щеке проступил синяк, который не могла скрыть обильная косметика, но она выглядела разогревшейся и возбужденной. Рука, державшая сосуд, дрожала, и фальшивые драгоценности на ее руке весело тренькали. Она шла быстрым и упругим шагом.

— Бог ты мой! — воскликнул Андерсон. — Она опять принимала эфир.

— Просто подумала, что вы можете выбросить бутылочку, как и в прошлый раз, — выговорила мисс Гриин. Она сделала пару танцевальных па. — Так что я просто подумала...

— Дайте мне этот сосуд, — приказал Андерсон.

— Берите, жирный козел. — Она бросила ему бутылочку. Он поймал ее на лету, встретился с немигающим взглядом баронессы, повернулся ко мне, смочил носовой платок эфиром и приложил его к моему лицу. Мой рот обожгло, словно огнем или льдом. Я дернул головой и укусил его за кисть. Он вырвал руку, но я прокусил ее до крови. Потом он схватил меня за оба уха, а баронесса придерживала платок на моем лице. Я опять оказался в царстве вращающихся колес.

А очнулся на заднем сиденье машины, которая быстро ехала по неровной дороге. Во всяком случае, грязная обивка сиденья беспрерывно подпрыгивала под моим лицом, и я время от времени ударялся головой об это сиденье, что сопровождалось приступами острой боли. Слышался рев мощного мотора и виднелся свет фар.

Я попытался распрямить руки и почувствовал, что это отразилось на ногах. Руки и ноги все еще были связаны у меня за спиной. Я начал в четверть оборота вращать правую кисть в петле веревки, которой она была затянута. Жесткая веревка была завязана туго и при поворотах сдирала кожу. Но я продолжал поворачивать кисть, стараясь опустить веревку за косточку большого пальца. Почувствовал, как руку смочила теплая кровь. Может быть, она смазала веревку, которая постепенно подавалась вниз, к суставам руки, сдирая на своем пути кожу. Рука горела, будто ее сунули в кипяток. Но я продолжал поворачивать ее в петле. Наконец веревка соскользнула к наиболее широкой части моей ладони.

Я высвободил одну руку и начал развязывать узлы, затянутые на другой руке и на ногах. От крови узлы стали скользкими, и их было трудно развязать. Я надеялся, что мне хватит сил, чтобы прикончить Андерсона. Узлы завязывал человек, который плохо понимал в этом деле. Как только я одолел первый, остальные стали расходиться легче. Левую руку я высвободил, даже не содрав с нее кожу. Это меня приободрило, потому что была нужна хотя бы одна здоровая рука. Стараясь не шуметь, я медленно перевернулся на спину, дотянулся до согнутых ног и развязал веревку на коленях. Рука горела, голова раскалывалась, в желудке все переворачивалось. Но я сумел достичь многого.

Поддерживая себя руками, я приподнялся и увидел верхнюю часть головы человека в фуражке шофера на переднем сиденье. Я решил, что силуэт, вырисовывающийся в отраженном от дороги свете фар, должен принадлежать Андерсону. Я пополз вперед, сжимая кулаки и разминая пальцы. Когда убедился, что они выполнят то, что им полагается, я выбросил левую руку над спинкой переднего сиденья и сжал горло Андерсона.

Мой захват оказался таким стремительным и крепким, что его удивленный возглас захлебнулся в самом начале. Но он проявил достаточное присутствие духа и затормозил машину". Ее занесло на гравии, который как из пулемета обстрелял шасси и крылья, и автомобиль остановился. Даже не оглядываясь по сторонам, я заметил, что это горная дорога по краю ущелья и что светит луна.

Я держал Андерсона за горло согнутой левой рукой, постепенно усиливая давление с помощью правой. Но ему удалось выхватить пистолет и начать молотить им по моим рукам и пальцам. Я отпустил левую руку, стараясь вырвать у него пистолет, но моя раненая правая рука оказалась недостаточно крепкой, чтобы удержать его.

Андерсон вывернулся из моего захвата и ударил меня пистолетом по скуле. Я отлетел на заднее сиденье, а он выскочил из машины, открыл заднюю дверь и направил на меня пистолет.

— Дальше машину поведете вы, — заявил он.

Было бессмысленно спорить с автоматическим пистолетом 45-го калибра, который находился от меня на расстоянии трех шагов. Я сел за руль, а он устроился рядом.

— Если скорость превысит пятнадцать миль, я выстрелю вам в позвоночник, — предупредил он. — И держитесь центра дороги. Встречных машин здесь не будет.

Черный лимузин пополз вверх по освещенной луной дороге. Андерсон приставил пистолет к нижней части моего позвоночника. Мы достигли узкой дороги без покрытия, сделали петлю, повернув направо, и, продолжая подниматься, затерялись в холмах вдали от главной дороги. Наконец мы достигли частной дороги, въезд на которую преграждали проволочные ворота на деревянной раме.

— А теперь выйдем и откроем ворота, — скомандовал Андерсон. — Но если мой пистолет оторвется от вашего позвоночника, то я стреляю. Поэтому не торопитесь, целее будете.

Я очень осторожно подошел к воротам, открыл их и так же осторожно вернулся в машину. При свете луны крутые склоны гор выглядели великолепно. Мы проехали через ворота и опять их закрыли. Черный лимузин пополз дальше вверх, по узкой дороге среди холмов. Мы въехали в высокогорную долину и остановились у подножия холма, возле длинной низкой постройки. В окне светился неяркий желтоватый огонь.

Андерсон приказал остановить машину, и я ее остановил. Он велел выйти из нее, и я вышел. Он заставил идти к веранде, и я направился к веранде. Когда мы поднялись по ступенькам, в дверях уже поджидал Гектор Лэнд.

— Вот этот человек убил Бесси, — сказал Андерсон. — Можешь задушить его, но постарайся не сломать ему шею.

Правый кулак Гектора Лэнда очень быстро нанес мне два удара по лицу, и я упал.

— Вы посмели убить Бесси, — говорил Лэнд, стоя надо мной. — Вы и другие белые люди вроде вас. Выкинули ее с работы и загнали в притон, надругались над ней в постели, а потом убили. Вы убиваете нас в Детройте, вышвыриваете с фабрик и прогоняете с улиц. Называете нас мразью, но тянетесь к нашим женщинам. Пользуетесь нашими женщинами и убиваете их. За что вы убили Бесси?

Он схватил меня за плечо левой рукой и поднял на ноги. На его губах появилась пена, правый кулак сжался. Я пытался вырваться, но мое плечо было зажато, как в тисках.

— Гектор, не бей его больше. Если не послушаешься, то я выстрелю в тебя. Мне нужно, чтобы кости в этом теле остались целы.

Лэнд глупо поморгал и сказал изменившимся, глухим голосом:

— Я переломаю все его кости, мистер Андерсон.

— Нет, ты этого не сделаешь. Он примерно моего роста. Мы наденем на него мою одежду и даже мое кольцо. А потом спалим дом вместе с ним. Полиция решит, что это мой труп, и прекратит за мной охотиться. Но если какие-то кости будут поломаны, то они начнут сомневаться.

— Хочешь знать, кто убил Бесси? — обратился я к Лэнду. — Это сделал Андерсон. Он убил Бесси, потому что...

— Заткнись, — прервал меня Андерсон. Он говорил угрожающей скороговоркой, но не очень уверенно. — Еще одно слово, и я стреляю. — Он отступил назад, чтобы лицо оказалось в тени. Внешний край освещенного круга от падавшего из двери света зловеще мерцал на его пистолете.

— Я хочу, чтобы он высказался, — заявил Гектор Лэнд.

Андерсон слегка сдвинул пистолет, чтобы мы оба оказались на прицеле.

— Вы знаете, что пистолетом меня не остановишь, — продолжал Гектор.

— Андерсон убил Бесси, потому что она собиралась сообщить в полицию о "Черном Израиле". — Мои слова вылетели такой скороговоркой, что я чуть не поперхнулся. Я не знал, когда их остановит пуля, но у меня не оставалось других шансов.

— Это ложь! — закричал Андерсон. — Он убил Бесси, а теперь старается выпутаться. Отойди, Гектор, я буду стрелять.

Гектор Лэнд остался стоять рядом со мной. Его лицо налилось кровью и ничего не выражало, но маленькие глазки поочередно смотрели то на меня, то на Андерсона.

— Зачем мне было убивать Бесси, Гектор? Разве я убил других? Разве я убил Сьюзен Шолто?

— Меня даже не было в Детройте! — прокричал Андерсон. Он повысил голос на целую октаву, как будто страх повернул рукоятку громкости в его голове. Он все еще сжимал в руке пистолет, но я не обращал на него внимания.

— Этот человек обманул вас, заставив делать для него грязную работу, — торопливо объяснял я. — Он прикидывался, будто хочет помочь твоему народу, но когда Бесси стала представлять для него опасность, не задумываясь, убил ее. Неужели вы позволите ему и дальше использовать себя, Лэнд?

— Опустите пистолет, — сказал Гектор Андерсону тихим голосом. — Я хочу с вами поговорить.

Андерсон крикнул:

— Не подходи, буду стрелять! — Пистолет качнулся в его руке, и я увидел, что пальцы сжались на рукоятке.

Все это время Лэнд сжимал мое плечо, причиняя боль. Но теперь он отпустил меня и, согнувшись, кинулся к Андерсону. Пистолет выстрелил шесть раз, прежде чем был выбит из рук Андерсона. Я прыгнул к тому месту, куда он упал, и начал шарить в пыли, но не мог его найти. Когда я оглянулся, то увидел потрясенного, белого как полотно Андерсона. Лэнд растянулся у его ног. Я кинулся к Андерсону и саданул его левой, потому что правая была ранена.

Он хотел ударить меня в пах, но только едва коснулся бедра. Я приблизился к нему вплотную и ударил левой. Его нос хрястнул. Он повернулся, чтобы бежать, но я схватил его за плечо и за пах, приподнял и бросил через перила веранды. Он тяжело упал в пыль, некоторое время полежал, потом начал подниматься.

Я подбежал к нему, подождал, пока он поднимется, и опять врезал ему левой. Через разбитую верхнюю губу показался один из зубов. Он понял, что я намерен прибить его, и бросился вперед, чтобы сцепиться со мной. Ему удалось обвить толстой рукой мою голову, и на какое-то время я повис на его бедре. Пришлось напрячь все оставшиеся силы. Наконец мне удалось вырвать голову из захвата. Я прижал колено к его спине и, обхватив руками горло, потянул его голову назад. Он снова упал и снова поднялся. Я врезал ему левой. Нижняя часть его лица была залита кровью, над глазом порвалась кожа, обнажив белую кость. Я саданул его еще раз, опять левой, и он со стоном повалился. Я приподнял его и опять ударил. Он пытался пнуть меня, но потерял равновесие и упал на спину. Я помог ему подняться и еще раз приложил. Кулак угодил в середину его горла и сломал гортанную трубку. Я слышал, как она треснула. Когда он свалился и на этот раз, я не стал его больше поднимать, почувствовав себя очень счастливым.

В это время Гектор, каким-то чудом поднявшийся на ноги, сошел с веранды. Он еле передвигался, кровь текла по его лицу. Он оттолкнул меня, я зашатался и, влекомый собственным весом, свалился на землю.

Я лежал и смотрел, как Лэнд добивает ногами Андерсона. Голова Андерсона превратилась в месиво из крови и грязи. Я ничего больше не мог сделать, да и не хотел. Правда, опасался Гектора Лэнда, но был не прочь убедиться, что Андерсона прикончили. Когда я увидел, что он готов, я ползком выбрался за угол дома, сел там в тени и начал гладить разбитую левую руку.

Глава 14

Прошло много времени. Я закоченел на холодном горном воздухе, прежде чем сдвинулся с места и осмелился осторожно выглянуть из-за угла дома. Андерсон валялся на прежнем месте. То, что когда-то было его лицом, выглядело в лунном свете такой же неразличимой массой, как сама земля. Следов Гектора Лэнда не было видно, если не считать результатов того, что я начал, а он закончил.

Я покинул свое укрытие и пополз под верандой в пыли, обшаривая каждый дюйм в поисках пистолета, который выронил Андерсон. Даже война не смогла убедить меня, что пистолет бывает самой ценной вещью на свете, но теперь я был уверен в этом. В мире насилия и террора пистолет превращался в орудие жизни. Мои нервы были настолько потрясены, что я бы не удивился, если бы горы заговорили и начали мне угрожать или прямо из земли выскочили вооруженные люди. Я разгребал пыль в поисках пистолета, как старатель просеивает золотоносный песок, но не мог его найти.

Потом произошло еще одно событие, которое могло бы меня удивить, будь я в состоянии удивляться.

Где-то далеко в горах, словно монотонное жужжание насекомых, раздался звук автомобильного мотора, который нарастал по мере того, как машина поднималась по дороге к высокогорной долине. Уже можно было различить свет фар. Сначала — как слабое предутреннее сияние, которое охватывало выступ скалы при въезде в долину, потом — как яркое пламя факелов, разбросанных в ночи то там, то здесь. Не дожидаясь, пока покажется машина, я вернулся в укрытие, распластался на земле и стал ждать. Ослабев телом, израненный, без оружия, я чувствовал себя беспомощным и потерянным, лишенным прав и надежд на жизнь, которая наносила непредсказуемые удары всем, кто не имел оружия и не был готов применить его.

Машина спокойно миновала последний горный выступ, как будто катила по знакомым местам. Когда она стала спускаться в долину, то я увидел, что это — небольшой прогулочный автомобиль с открытым верхом. Когда она подъехала к подножию холма и остановилась, я увидел, что за рулем сидит женщина. Она вышла из машины, — и я, понял, что это Мэри.

— Мэри! — вскрикнул я и пополз в ее сторону, с трудом передвигаясь на коленях после перенесенных потрясений и страха.

Она быстро подошла ко мне. Ее волосы, казавшиеся пепельными в лунном свете, раздуло порывом ветра.

— Сэм, что случилось? — спросила она.

Я указал на труп, валявшийся на земле.

— Кто это?

— Андерсон. Он же — Лоренц Дженсен.

Она открыла рот, готовая издать вопль, сухожилия на шее вздулись, как бечевки, но никакого звука не последовало.

— Не смотри, — сказал я и положил руку на плечо, чтобы повернуть ее. Но она повернулась ко мне сама. В руке был зажат небольшой револьвер. Тошнотворное чувство охватило все мое существо. Это было выше человеческих возможностей — опять оказаться под прицелом. В голове моей снова зароились черные мысли, хотя я их усиленно подавлял.

— Как ты здесь оказалась?

Она опустила руку с револьвером в карман пальто.

— Я приехала сюда, чтобы найти тебя. Водитель такси передал мне записку.

— Как ты узнала, куда надо ехать?

— Полиция устроила облаву в доме мисс Гриин. Они сказали мне, где ты находишься.

Меня так обрадовали ее объяснения, что я чуть не прослезился. На какое-то мгновение оглушающей тишины, в течение которого горы казались такими же нереальными, как если бы они были сделаны из картона, а луна походила на серебряную монетку, приклеенную к низкому потолку, мне вдруг почудилось, что она — это еще один враг. Но теперь небеса вновь превратились в необъятное ясное пространство, а горы снова обрели устойчивость.

Но мироздание опять рассыпалось, когда в голове моей пронеслась неожиданная мысль.

— Почему же полиция не приехала сюда? — сформулировал я ее в виде вопроса.

Мэри все еще колебалась, не решаясь заговорить. Я ударил ее. Она отступила назад и вынула из кармана револьвер.

— Руки вверх! Иди медленно впереди меня в дом. Где Гек-тор Лэнд?

— Он убежал. Убил Андерсона и убежал.

— Лэнд убил Андерсона?

— Я сказал ему, что Андерсон убил Бесси. Но на самом деле убила ее ты, не так ли?

Меня осенила неожиданная догадка, которая уже давно зародилась в подсознании, но не могла пробиться через нежелание усомниться в Мэри Томпсон. События прошлого месяца предстали в мрачном свете.

— Вот почему у тебя вдруг заболела голова и ты вернулась в гостиницу! Тебе надо было перехватить Бесси Лэнд, когда она возвращалась из бара домой, и заставить ее замолчать навеки.

Казалось, она старается подыскать себе какое-нибудь подходящее выражение лица. Ужасно, когда лицо человека ничего не выражает.

Ее лицо все еще оставалось прекрасным, но впервые я заметил, что оно лишено доброты и походило на серебряное изображение на экране, оставшееся прекрасным только в восприятии зрителя, который настойчиво не замечает реальности.

— Повернись и иди в дом, как я тебе велела. Мы поговорим с тобой, Сэм.

Я думал, что знаю ее хорошо, но только теперь впервые прочитал, что у нее на уме. Мэри легко могла спустить курок, потому что ее не волновало убийство как таковое. Для нее люди были органическим веществом, от которого следовало освобождаться, когда оно становилось неуместным. Она могла предать свою страну, потому что ей было на нее наплевать. Она легко могла убить меня, потому что не составляло труда найти новых любовников. Я поступил, как она приказала.

Парадная дверь вела непосредственно в гостиную — широкую комнату с низким потолком, тесно заставленную громоздкой черной мебелью. С одной стороны комнаты был сложен камин из пористого камня, а перед камином стоял экран-отражатель, окруженный стульями с резными спинками. Комнату тускло освещала керосиновая лампа, стоявшая на краю столика. С другой стороны комнаты, напротив камина, виднелась открытая дверь, которая вела в темноту.

— Сядь там. — Она показала револьвером на стул у конца стола.

Я занял указанный стул, а Мэри села лицом ко мне и спиной к потухшему камину. Я начал подумывать о том, как бы опрокинуть на нее стол.

— Держи руки на столе. В противном случае я буду вынуждена стрелять.

Эта то и дело повторяющаяся угроза перестала на меня действовать, но я все же положил руки на стол. Моя левая рука раздулась, посинела и почти не двигалась. Правая покрылась запекшейся кровью в тех местах, где кожа была содрана веревкой.

— Тебе здорово достается, не правда ли? — заметила она.

Я не испытывал страха и чувствовал необыкновенную легкость, но у меня начинал ко всему пропадать интерес. Я видел положение вещей отчетливо, с изнурительной объективностью циника, который дошел до предела отчаяния, а потому сказал ей правду:

— Больше всего сейчас.

— Послушай, Сэм. Я предоставила Сью Шолто шанс, но она не захотела им воспользоваться. Она длительное время подозревала меня — с тех самых пор, как застала за разметкой пластинок. И когда она услышала об утечке информации в тот вечер в "Гонолулу-Хауз", до нее наконец-то дошло. Но я дала ей шанс, поскольку не собиралась ее убивать. Я зашла в дамскую комнату, где она прилегла, и даже предложила ей денег, чтобы она помалкивала. Но Сью ответила, что не собирается молчать. Я вынуждена была прикончить ее. Гектор Лэнд чуть не застал меня, когда заглянул в туалетную комнату, чтобы поговорить со мной.

— Ты, должно быть, сильная.

— Да, для женщины сильная. Но мне не хочется убивать тебя, Сэм. И я не стану этого делать, если ты сохранишь все в тайне.

Вдруг мне подумалось: странно, что она носит имя Мэри. Мария — это женственность, так называют девственниц и матерей. Но потом я вспомнил о Марии Кровавой, английской королеве.

— Ты когда-нибудь слышала о Марии Тюдор?

Ее глаза настолько побледнели, что казались белыми. Мозг мой судорожно работал, витая в вакууме, находил аналогии, которые не сулили мне добра. На ум пришло известное описание женщины с "белесыми глазами авантюристки".

— Кажется, ты не отдаешь себе отчета, Сэм, — сказала она ровным голосом, — что мне придется убить тебя тут же, если ты не согласишься молчать. Это твой единственный шанс.

Я решил, что некоторое время буду ей подыгрывать, поскольку слишком устал, чтобы сразу принять смерть.

— В чем заключается твое предложение?

— Сохранить тебе жизнь. Это — главное.

— Продолжай.

— Ты знаешь, что мы сумеем поладить. Теперь, когда Дженсен погиб, мы можем пожениться. Так лучше всего. Я это знаю.

— Значит, он был твоим мужем? Неудивительно, что ты пыталась выкрасть письмо Хэтчера.

— Последние несколько лет он был моим мужем. Это снимает проблемы, связанные с получением паспорта. Есть ряд других преимуществ.

— Я сказал ему, что он — сутенер, хотя не знал, как был прав. Он позволил тебе переспать со мной, чтобы я не перехватил его, когда он собирался улизнуть из поезда в Гэллупе. Не так ли?

— Он не смел бы запретить мне это, — заявила она с извращенным чувством гордости. — Я хотела тебя. Это желание не прошло. Не заставляй меня убивать тебя.

— Чем мы будем заниматься? Резвиться в кроватке?

— Совсем необязательно становиться циником. Я знаю о твоих чувствах ко мне и не отказалась бы поиметь тебя прямо сейчас.

— В этом и состоит одна из опасностей отмежевания от нормальных человеческих ценностей. — Я забыл, что решил некоторое время подыгрывать ей. — Ты совершаешь ужасные ошибки. Например, убийства.

Ее рот приоткрылся, обнажив зубы, веки прищурились, но все происходившее на лице не создавало впечатления, что она хочет улыбнуться. Я видел лишь чудовищную, бессмысленную наивность зла.

— Ну, может быть, не прямо сейчас. Ты выглядишь довольно уставшим.

— В чем будут заключаться другие мои обязанности? — подзадорил я ее.

Она продолжала:

— Баронесса мертва. Она покончила с собой прежде, чем полиция смогла ее арестовать. Дженсен убит. Тулуз — в тюрьме, но она не в счет, поскольку не знала о нашем деле, ей даже неизвестно, где находится это ранчо. Она — пустое место, выпускница парижского борделя, женщина, которой мы платили, чтобы пользоваться ее домом. Мы можем хорошо заработать, Сэм.

— Как?

— У меня есть идеи и контакты. А ты служишь в военно-морском флоте, а когда-то работал газетчиком. Ты можешь постараться, чтобы тебя перевели на работу по связям с общественностью. Существует одно дело в Нью-Мексико, к которому хотел подобраться Дженсен. Может быть, ты слышал о так называемом проекте "Манхэттен". Нам надо внедрить туда своего человека, кого-то из военных. Пока это не удалось сделать. Ты говорил, Сэм, что хочешь заработать. Мы можем заработать денег больше, чем ты когда-либо мечтал.

— Сколько же это?

— Сто тысяч долларов за полгода. — Ее глаза блестели, как стеклышки, и я понял, в чем состояла ее главная страсть. Она слишком беззаветно любила деньги и не могла представить, что я способен остаться хладнокровным к названным ею цифрам.

Мои эмоции начинали проявляться снова, приобретая новую конфигурацию и направление — против нее. Я выпалил с холодной яростью:

— Я скорее войду в дело с гиеной и стану заниматься любовью с трупом.

Она открыла рот, как будто мое высказывание удивило и оскорбило ее.

— Неужели это непонятно, Сэм? Мне придется убить тебя, если ты не согласишься на сотрудничество. Я должна буду сделать это сейчас же. А мне этого не хочется. Почему, ты думаешь, я приняла предложение следить за тобой? Почему я не прикончила тебя в Детройте? Там я могла это сделать. Я могла бы убить тебя и в Гонолулу. После своей неудавшейся попытки Дженсен заставлял меня убить тебя в поезде, но я не захотела этого. Даже когда ты начал догадываться о нашем коде, я надеялась, что мы поладим.

Я молча смотрел ей в лицо и видел, что, как и все настоящие преступники, она ненормальная. Ей недоставало и ума, и чувств. Она не могла разглядеть в себе зло или извращение. Ее эгоизм отгораживал от нее весь мир, как испорченные линзы.

Мое возбуждение переросло в какое-то болезненное отвращение, но постоянная опасность, исходившая от револьвера, заставляла меня необычайно активно шевелить мозгами. Я знал, что дошел до точки, но продолжал разговаривать. Разговор уже спас мне жизнь однажды. На этот раз я не надеялся на то же самое, но продолжал говорить, выкупая каждую минуту своей жизни словами. Может быть, бдительность оружия снизится от слов и у меня появится шанс сделать свой ход?

— Как ты оказалась втянутой в такое дело? — спросил я. В голосе прозвучала нотка неискренности, но я не смог скрыть ее.

— Я ненавижу такую жизнь. — И она продолжила изливать свои мысли, как будто с нетерпением жаждала такого вопроса или в течение многих лет у нее не было возможности высказаться на эту тему. — Но я всегда этим занималась, чтобы иметь возможность приобретать нужные вещи. Уже в одиннадцать лет я начала воровать в магазинах. Была женщина, которая делала вид, будто она моя мать, с ней мы отправлялись по магазинам. В то время она сожительствовала с Дженсеном.

— Я думал, что твои родители живут в Кливленде.

— Моя мать умерла в Кливленде, когда я была еще грудным ребенком. В возрасте семи лет отец отвез меня в Чикаго, а два года спустя умер. С тех пор я одна. Дженсен прогнал свою женщину, когда мне исполнилось четырнадцать, а потом мы начали по-настоящему зарабатывать деньги. Я завлекала мужиков на улицах Чикаго и приводила их в нашу квартиру. Тут появлялся Дженсен и строил из себя моего отца. Я была еще несовершеннолетней. Мужики откупались. Но последний мужчина оказался сыщиком. Дженсена упрятали в тюрьму, а меня отправили в исправительный лагерь. Когда его освободили, он помог мне бежать. Мы оба оказались в бегах, так как он нарушил условия досрочного освобождения. Нас разыскивала полиция. Мы подались на запад и проплыли по самым дешевым билетам от Сиэтла До Манилы. Оттуда отправились в Шанхай, где установили некоторые очень полезные контакты. И с тех пор не сидели без денег.

— Для тебя деньги очень важны, правда?

— Они чрезвычайно важны для всех, не обманывайся на этот счет. Для меня они, может быть, несколько более важны, чем для других. В течение двух лет я спала в коробке с упаковочной стружкой, стоявшей за печкой в подвале. Я питалась объедками посетителей ресторанов. Теперь я ем самое лучшее из того, что можно купить за деньги.

— Человеческая плоть — тоже сочная пища, — заметил я, — но она ведет к смертельным заболеваниям.

Я находил слова, которые задевали ее. Ее лицо передернуло, как будто я нашел кнопку управления.

— Я не хотела их убивать, — проговорила она, повышая голос до визга. — Не хотела убивать Сьюзен! Не хотела убивать Бесси Лэнд! Но она знала о Дженсене и "Черном Израиле" и собиралась обо всем рассказать. Мне пришлось это сделать. Мне было трудно пойти на это. В ту ночь я мучилась мигренью.

С ее нижней губы сорвалась капелька слюны и упала на подбородок. Я попытался представить себе, что мне пришлось бы целовать эти дикие губы. Она стерла каплю тыльной стороной левой руки. А правой рукой твердо держала револьвер, нацеленный мне в сердце.

Я понял, что она готова пристрелить меня и что пришло время действовать. Я напряг мышцы, чтобы перевернуть стол.

Но не успел я этого сделать, как за моей спиной раздался голос Гектора Лэнда, который доносился с другого конца комнаты. Голос глухо гудел под низким потолком:

— Значит, это вы убили Бесси?..

Глаза Мэри переключились с меня на него. Я услышал за спиной тяжелые шаги и наблюдал за пистолетом. Мышцы ее изящной кисти напряглись, и она изменила направленность ствола, отведя его от моего сердца.

Выстрел раздался за моей спиной, и ее револьвер упал на стол. Схватившись одной рукой за край стола, она удержалась и не упала. Между ее пальцев показалась кровь, капли которой сверкнули как рубины.

— Разнесло мою грудь, — произнесла она. — Тебе она когда-то нравилась, Сэм, правда? Мои груди казались тебе прекрасными.

Она хотела еще что-то сказать, но закашлялась. Голос перешел в гортанное бульканье. В уголках рта показались яркие ручейки, и на какое-то мгновение мне показалось, что лицо ее растянулось в ярко-красной улыбке.

— Так, пожалуй, лучше, — сумела она произнести. — Я не хотела тебя убивать.

Ее глаза потемнели от боли и смотрели на меня с таким напряжением, что я не знал, мертва ли она, пока ее тело не обмякло. Светловолосая головка, губки, груди, прекрасные округлые бедра, ее злой гений, витавший как коршун на грани безумия, — все это рухнуло на пол, как мешок. Как мешок пищи для червей.

Я взял со стола револьвер и повернулся к Гектору Лэнду. Он три раза быстро нажал на спуск своего оружия, нажал с таким усилием, что мускулы напряглись, как черные змеи. Но выстрелов не раздалось.

— В обойме кольта 45-го калибра всего семь патронов, Гектор. И вы использовали последний патрон.

Он посмотрел на оружие в своей руке, как бы не в силах понять, что эта вещь, из которой он убил одного человека, не смогла прикончить второго.

— Вы должны быть рады, что не застрелили меня. Будет лучше, если вы поедете со мной обратно, в Сан-Диего. Вы убили двух врагов этой страны, подняли на них руку по своей доброй воле, и это, возможно, зачтется в вашу пользу. Если же вас поставят к стенке, то даже это будет достойной смертью, гораздо достойнее той жизни, которую вы вели. Достойная смерть лучше, чем жизнь преследуемой крысы.

— Дайте мне пистолет. Я знаю, что надо сделать. — Он подвинулся вперед и оказался в зоне освещения лампы. На его лице была написана смерть. Кожа побледнела, как будто в нем совсем не осталось крови. Глаза приготовились закрыться навеки. Они блуждали и отяжелели от горя и стыда за прожитую жизнь.

— Если вы сделаете еще шаг, я выстрелю.

— Пока что пистолет меня ни разу не остановил.

Он прошел оставшуюся часть комнаты, надвигаясь на меня, как огромный черный водяной смерч. Я спустил курок и увидел, как полетели брызги от его плеча, оттуда, куда попала пуля. Он приостановился, а потом двинулся дальше — такой здоровый и широкий, что казалось, загородил все стены и потолок, как тень от низко повешенной лампы.

Я выстрелил еще раз. Но он выбил пистолет из моей руки, и пуля пролетела между нами, врезавшись в потолок. Его глаза обезумели и моргали, как будто вспышка выстрела опалила зрачки, но его руки достали меня и схватили за горло. Я ударил его левой, и боль от удара отдалась в локте. Над его глазом появилась ссадина. Я стал наносить ему один удар за другим, но его голова только вздрагивала от этих ударов, а пальцы все сильнее сжимались на моем горле. Я ткнул его коленом в пах. Он охнул, но не отпустил меня.

Кровь громко стучала у меня в голове, легкие задыхались без воздуха, доступ которому был перекрыт, глаза начали вылезать из орбит. Мне казалось, что где-то поблизости шумит черный водопад, заливая пространство моего сознания ночной тьмой, перевертывая мои кости потоками, смешивая их с костями всех остальных мертвецов. Мой язык заставил раскрыться сомкнутые зубы, колени подвернулись и стали чужими, как бедствия в других странах. Я свалился в темный водопад.

Но в это время железная хватка ослабла, и упал я всего лишь на пол, со свистом втянув воздух, потом еще раз и еще. Водопад провалился под землю, и его шум стих.

Когда я сел на пол, Гектор Лэнд подобрал пистолет и стоял, держа его в руках.

— Вы не должны мешать мне. Я входил в эту сеть.

Он открыл рот, просунул дуло пистолета между блестевшими зубами и выстрелил. Мозги брызнули на стену за его спиной. Они не отличались от мозгов белого человека. Его тело грохнулось, как черная башня. Крах был окончательный, и цикл завершился.

Когда утих отзвук последнего грохота, в комнате наступила мертвая тишина. У меня было такое впечатление, что я нахожусь в камере на сотни футов под поверхностью земли, придавленный горами. Меня охватило чувство, похожее на панику. Я вскочил и побежал к двери.

На небе занималась заря. Редеющий серый туман висел на пустынных горах. Земля казалась уставшей и неприветливой, опустошенной ужасающими страстями. Я знал, что еще очень долго она мне будет представляться именно такой, где бы я ни оказался. Мне опять захотелось на море.

Table of Contents

Росс Макдональд Беда преследует меня

Часть первая Остров Оаху

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Часть вторая Детройт

Глава 4

Глава 5

Часть третья Трансконтинентальный

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Часть четвертая Конец поездки

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14