Annotation

Выросшая в зажиточной семье Маргарет вела комфортную жизнь привилегированного класса. Но когда ее отец перевез семью на север, ей пришлось приспосабливаться к жизни в Милтоне — городе, переживающем промышленную революцию.

Маргарет ненавидит новых «хозяев жизни», а владелец хлопковой фабрики Джон Торнтон становится для нее настоящим олицетворением зла. Маргарет дает понять этому «вульгарному выскочке», что ему лучше держаться от нее на расстоянии. Джона же неудержимо влечет к Маргарет, да и она со временем чувствует все возрастающую симпатию к нему…

Роман официально в России никогда не переводился и не издавался. Этот перевод выполнен переводчиком Валентиной Григорьевой, редакторами Helmi Saari (Елена Первушина) и mieleом и представлен на сайте A'propos… (http://www.apropospage.ru/).

- Элизабет Гаскелл

- ТОМ ПЕРВЫЙ

- Глава I

- Глава II

- Глава III

- Глава IV

- Глава V

- Глава VI

- Глава VII

- Глава VIII

- Глава IX

- Глава X

- Глава XI

- Глава XII

- Глава XIII

- Глава XIV

- Глава XV

- Глава XVI

- Глава XVII

- Глава XVIII

- Глава XIX

- Глава XX

- Глава ХХI

- Глава ХХII

- Глава ХХIII

- Глава XXIV

- Глава XXV

- ТОМ ВТОРОЙ

- Глава XXVI

- Глава XXVII

- Глава XXVIII

- Глава XXIX

- Глава XXX

- Глава XXXI

- Глава XXXII

- Глава XXXIII

- Глава XXXIV

- Глава XXXV

- Глава XXXVI

- Глава XXXVII

- Глава XXXVIII

- Глава XXXIX

- Глава XL

- Глава XLI

- Глава XLII

- Глава XLIII

- Глава XLIV

- Глава XLV

- Глава XLVI

- Глава XLVII

- Глава XLVIII

- Глава XLIX

- Глава L

- Глава LI

- Глава LII

- notes

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

- 6

- 7

- 8

- 9

- 10

- 11

- 12

- 13

- 14

- 15

- 16

- 17

- 18

- 19

- 20

- 21

- 22

- 23

- 24

- 25

- 26

- 27

- 28

- 29

- 30

- 31

- 32

- 33

- 34

- 35

- 36

- 37

- 38

- 39

- 40

- 41

- 42

- 43

- 44

- 45

- 46

- 47

- 48

- 49

- 50

- 51

- 52

- 53

- 54

- 55

- 56

- 57

- 58

- 59

- 60

- 61

- 62

Элизабет Гаскелл

СЕВЕР И ЮГ

В связи с тем, что эта история впервые должна была увидеть свет в «Домашнем чтении», она была написана в соответствии с некоторыми условиями, обычными для еженедельных публикаций, а именно: разделена на главы строго определенного объема с тем расчетом, чтобы постоянно поддерживать интерес публики. Хотя эти условия были чрезвычайно легкими, автор нашел невозможным развивать историю в той манере, что была присуща ей изначально, тем более, что его заставили ускорить ход событий к концу повествования. В некоторой степени, чтобы исправить эти явные недостатки, были вставлены различные маленькие отрывки, и добавлено несколько новых глав. С этим коротким пояснением рассказ представляется на суд читателя.

ТОМ ПЕРВЫЙ

Глава I

Предсвадебная суета

«Ухаживал, женился, и все»

− Эдит! — тихо позвала Маргарет. — Эдит!

Как и подозревала Маргарет, Эдит уснула. Она лежала, свернувшись на диване, в гостиной дома на Харли-стрит и выглядела прелестно в своем белом муслиновом платье с голубыми лентами. Если бы Титания[1] оделась в белое муслиновое платье с голубыми лентами и задремала на темно-красной дамасской софе в гостиной, она выглядела бы точь-в-точь как Эдит. Маргарет снова залюбовалась красотой своей кузины. Они росли вместе, и окружающие не раз отмечали миловидность Эдит, но Маргарет никогда не думала об этом до последних дней, когда перспектива вскоре потерять подругу, казалось, усилила действие чар, которыми обладала Эдит. Девушки разговаривали о свадебных платьях и церемонии. И о капитане Ленноксе, и о том, как он описывал Эдит ее будущую жизнь на Корфу, где был расквартирован его полк. И еще о том, как трудно поддерживать пианино в хорошем состоянии (эту трудность Эдит, кажется, считала самым ужасным испытанием из всех, что ждали ее в замужней жизни), и о платьях, которые необходимо приготовить для медового месяца в Шотландии. Но шепот под конец стал затихать, и Маргарет после небольшой паузы обнаружила, что, несмотря на гул в соседней комнате, Эдит свернулась в комок из муслина, лент, и шелковых локонов и уснула мирным послеобеденным сном.

Маргарет хотела поговорить и о собственных планах и мечтах, о своей будущей жизни в деревне, в доме священника, где жили ее отец и мать, и где она проводила незабываемые каникулы, хотя последние десять лет дом тети Шоу считался и ее домом. Но за неимением слушателя ей пришлось размышлять о переменах в своей жизни в тишине, как и прежде. Это были приятные мысли, хотя и с оттенком сожаления: ей грустно было расставаться на неопределенный срок со своей доброй тетей и дорогой кузиной. В то время как она с удовольствием размышляла о важных обязанностях, лежащих на плечах единственной дочери Хелстонского священника, обрывки разговора из соседней комнаты достигли ее ушей. Тетя Шоу беседовала с пятью-шестью леди, которые приехали сегодня на обед, и чьи мужья были все еще в столовой. Все они были близкими знакомыми дома, соседями, которых миссис Шоу звала друзьями, потому что ей случалось обедать с ними чаще, чем с другими людьми, а также потому, что если ей или Эдит нужно было что-то от них, или им от нее, они не стеснялись наносить друг другу визиты перед ланчем. Эти леди и их мужья были приглашены на прощальный обед в честь предстоящего замужества Эдит. Эдит сначала была против этого обеда из-за того, что капитана Леннокса ожидали с последним поездом этим вечером. Но, хоть Эдит и была своенравным ребенком, она была слишком беззаботной и ленивой, чтобы настоять на своем, и уступила матери, когда выяснилось, что обед будет довольно скромным, хотя миссис Шоу заказала к нему самые модные в этом сезоне лакомства. Эдит удовольствовалась тем, что откинулась на спинку стула и просто играла с едой на тарелке, смотрела серьезно и рассеянно, пока все вокруг нее наслаждались остротами мистера Грея, — джентльмена, который всегда сидел в конце стола на званых обедах миссис Шоу и просил Эдит поиграть на пианино в гостиной. Мистер Грей был сегодня в ударе, и джентльмены оставались внизу дольше обычного. Благодаря этому Маргарет смогла услышать фрагменты разговора, который вели дамы.

− Я сама слишком много страдала. Нет, я не могу сказать, что не была совершенно счастлива с бедным дорогим генералом, и все же неравенство в возрасте — это помеха для счастья. Единственное, что я твердо решила: в жизни Эдит не должно быть случайностей. Конечно, я предвидела, что мое дорогое дитя может выйти замуж рано. На самом деле, я была уверена в том, что девочка выйдет замуж до девятнадцати лет. У меня было настоящее предчувствие, когда капитан Леннокс… − и здесь голос превратился в шепот, но Маргарет могла легко восполнить пропуск. Истинная любовь пришла к Эдит без всяких затруднений. Миссис Шоу поддалась предчувствию, как она выразилась, и очень настаивала на браке, хотя многие знакомые Эдит прочили для нее, молодой и хорошенькой наследницы, более блестящую партию. Но миссис Шоу сказала, что ее единственное дитя должно выйти замуж по любви, и вздохнула многозначительно, намекая, что ей самой не было даровано подобного счастья. Миссис Шоу наслаждалась мечтами о предстоящей помолвке даже больше, чем ее дочь. Не то, чтобы Эдит не была влюблена, но она, конечно, предпочла бы хороший дом в Белгравии[2] той необыкновенной жизни на Корфу, которую описывал капитан Леннокс. Мысль об обязанностях, которая так воодушевляла Маргарет, приводила Эдит в трепет отчасти из-за удовольствия, которое она получала от уговоров своего нежного возлюбленного, и отчасти потому, что ей действительно не хотелось лишиться привычного комфорта. И все же, появись сейчас перед ней некто, владеющий прекрасным домом, прекрасным имением и прекрасным титулом в придачу, Эдит устояла бы перед искушением и осталась бы верна капитану Ленноксу. Позднее, правда, у нее, возможно, появились бы небольшие сомнения и плохо скрываемое сожаление из-за того, что капитан Леннокс не смог соединить в себе все мыслимые совершенства. В этом она была дочерью своей матери, которая вышла замуж за генерала Шоу, испытывая лишь уважение к его репутации и положению, и многие годы постоянно, хотя и тихо, оплакивала свое существование вместе с человеком, которого она не любила.

− Я не экономлю на ее приданом, − таковы были следующие слова, которые услышала Маргарет. − У нее есть прекрасные индийские шали и шарфы. Генерал дарил их мне, но я их никогда не надену.

− Она − счастливица, − ответил другой голос, который, Маргарет знала, принадлежал миссис Гибсон, — леди, имевшей двойной интерес в разговоре, так как одна из ее дочерей вышла замуж несколько недель назад. − Хелен мечтала об индийской шали, но когда я узнала о непомерной цене, какую просят за нее, вынуждена была отказать моей дочери. Она будет завидовать, когда узнает, что у Эдит есть индийские шали. Какие они? Из Дели? С прекрасной маленькой каймой?

− Маргарет снова услышала тетин голос, но на этот раз он звучал так, как будто она поднялась со своего кресла и всматривалась в полумрак гостиной.

− Эдит! Эдит! − позвала она, а затем затихла, как будто утомилась от произведенного усилия.

Маргарет вышла вперед.

− Эдит спит, тетя Шоу. Я могу что-то сделать для вас?

Все леди заохали: «Бедное дитя!» И крохотная комнатная собачка в руках миссис Шоу начала лаять, как будто тоже разволновалась.

− Тихо, Крошка! Непослушная маленькая девочка! Ты разбудишь свою хозяйку. Я хотела спросить Эдит, не попросит ли она Ньютон принести сюда индийские шали. Может, ты это сделаешь, Маргарет, дорогая?

Маргарет направилась в старую детскую на втором этаже, где Ньютон занималась подготовкой кружев, необходимых для свадьбы. Пока Ньютон, не отказав себе в удовольствии поворчать, распаковала шали (их демонстрировали гостям четыре или пять раз за день), Маргарет оглядела детскую, первую комнату в доме, с которой она познакомилась девять лет назад, когда ее, совсем еще дикарку, привезли сюда, чтобы разделить комнату, игры, уроки с кузиной Эдит. Маргарет вспомнилась унылая детская, где царствовала суровая и церемонная няня, ужасно требовательная к чистоте рук и одежды. Она вспомнила первое чаепитие здесь, отдельно от ее отца и тети, которые обедали где-то внизу, в бесконечной глубине; она сама была где-то на небе (так казалось маленькой Маргарет), а они − в недрах земли. Дома, до того как она приехала жить на Харли-стрит, ей служила детской гардеробная ее матери. В деревенском доме Маргарет всегда завтракала вместе с отцом и матерью. Восемнадцатилетняя девушка ясно помнила горе, терзавшее в тот день сердце девятилетней девочки. Она помнила, как прятала лицо под одеялом в ту первую ночь, и как няня приказывала ей не плакать, потому что это побеспокоит мисс Эдит. И как она все равно плакала так же горько и безутешно, но уже тише, пока новая, величественная и милая тетя тихо поднималась наверх вместе с мистером Хейлом, чтобы показать ему его маленькую спящую дочку. Потом маленькая Маргарет успокоилась и старалась лежать тихо, притворяясь спящей, чтобы не расстроить отца своим горем, потому что нельзя было открыто горевать после всех надежд, планов, изобретений, через которые они прошли дома, прежде чем ее гардероб был приведен в соответствие с ее новыми важными обстоятельствами, и прежде чем папа смог оставить свой приход и приехать в Лондон на несколько дней.

Теперь она полюбила старую детскую, хотя это была уже не та комната. Маргарет осмотрелась вокруг, сожалея, что оставит ее навсегда через три дня.

− Ах, Ньютон! − сказала она. − Я думаю, мы все будем жалеть, что покидаем эту милую старую комнату.

− На самом деле, мисс, все, кроме меня. Мои глаза уже не так хорошо видят, как раньше, и свет здесь такой плохой, что я не могу штопать кружева нигде, кроме как у окна, а там всегда жуткий сквозняк, достаточно сильный, чтобы довести кого-либо до смерти от простуды.

− Ну, думаю, что в Неаполе у вас будет достаточно и света, и тепла. Ты сможешь закончить свое рукоделие там. Спасибо, Ньютон, я отнесу шали вниз − вижу, ты занята.

Спускаясь вниз по лестнице с шалями, Маргарет вдыхала их пряный восточный аромат. Тетя попросила ее продемонстрировать гостям обновку, так как Эдит еще спала. Длинные волны ярких тканей почти скрыли бы миниатюрную Эдит, но красиво облегали фигуру ее высокой, прекрасно сложенной подруги в черном шелковом платье, которое она носила в знак траура по какому-то дальнему родственнику. Маргарет стояла прямо под люстрой молча и покорно, пока тетя расправляла складки. Случайно повернув голову, она увидела свое отражение в зеркале над камином и улыбнулась себе и своему наряду принцессы. Она нежно касалась шалей и наслаждалась их мягкостью и яркой расцветкой. Ей нравилось выглядеть так великолепно, она радовалась этому, как ребенок. В этот момент дверь отворилась, и вошел Генри Леннокс. Некоторые леди отступили назад, как будто устыдились своего женского интереса к нарядам. Миссис Шоу протянула руку вошедшему. Маргарет стояла совершенно спокойно, думая, что она, может быть, еще понадобится. Но, взглянув на мистера Леннокса, увидела на его лице выражение сочувствия, что ее очень удивило.

Поскольку мистер Леннокс не смог прийти к обеду, тетя Шоу принялась расспрашивать его о брате − женихе; о сестре − подружке невесты, приезжающей по случаю свадьбы из Шотландии, и о других членах семьи Леннокса. Маргарет поняла, что больше ее услуги не понадобятся, и занялась развлечением других гостей, о которых ее тетя сразу же забыла. Вскоре Эдит вышла из гостиной, моргая и щурясь от яркого света, потряхивая слегка помятыми локонами, и в целом напоминая Спящую Красавицу, которая только что проснулась. Даже сквозь дремоту она инстинктивно почувствовала, что ради Леннокса нужно пробудиться. У нее было много вопросов о ее дорогой Дженет, будущей невестке, которую она до сих пор не видела, и о которой она говорила в таких восторженных выражениях, что не будь Маргарет такой гордой, она могла бы почувствовать ревность к сопернице. Все больше увлекаясь беседой, которую вела ее тетя, Маргарет заметила, что Генри Леннокс поглядывает на свободный стул рядом с ней, и поняла, что как только Эдит освободит его от своих расспросов, он займет это место. Она не была вполне уверена, будет ли он в гостиной тети Шоу этим вечером. Его появление оказалось для Маргарет сюрпризом. Теперь она была уверена, что проведет приятный вечер. Ему нравилось и не нравилось почти то же самое, что и ей. Вскоре он подошел. Она встретила его с улыбкой, в которой не было ни капли робости или неловкости.

− Я полагаю, вы все заняты дамскими делами. Они очень отличаются от моего рода занятий — юриспруденции. Примерка шалей совсем не похожа на составление завещаний.

− Представляю, как вы развлекались, застав нас за нашим занятием. Но на самом деле индийские шали очень красивые.

− Без сомнения. И цены на них тоже впечатляют.

Появились джентльмены, стало очень шумно.

− Это ваш последний прием, верно? И до четверга больше не будет?

− Нет. Я думаю, после этого вечера все успокоятся. Я не отдыхала уже несколько недель. В конце концов, нам всем нужно отдохнуть, — ведь приготовления к важному событию уже закончены. Я рада, что у меня и у Эдит будет время подумать.

− Я не так уверен в ней, но могу представить, что вы будете рады. Когда я видел вас в последний раз, вы были слишком заняты посторонними хлопотами.

− Да, − печально согласилась Маргарет, вспоминая бесконечные волнения по пустякам, продолжающиеся уже больше месяца. − Удивительно, неужели перед свадьбой всегда столько хлопот, или в некоторых случаях свадьба может быть тихой и мирной?

− Ну, например, если бы крестная фея Золушки наколдовала приданое, свадебный прием и приглашения, − ответил мистер Леннокс, улыбаясь.

− Но неужели все эти хлопоты так необходимы? − спросила Маргарет.

Необыкновенная усталость от всех этих приготовлений, которыми занималась Эдит в течение последних шести недель только для того, чтобы произвести на всех впечатление, навалилась на Маргарет, и ей очень хотелось поговорить о приятной и тихой свадьбе.

− Конечно,− ответил он, изменив тон на более серьезный. − Существуют формальности и церемонии, которые необходимо соблюдать не столько для собственного удовольствия, сколько ради того, чтобы не было людских сплетен. Но как бы Вы устроили свадьбу?

− Ну, я никогда особо не думала об этом. Я бы хотела, чтобы было прекрасное солнечное утро, и я бы шла в церковь под сенью деревьев. Мне бы не хотелось иметь много подружек, не хотелось бы организовывать свадебный прием. Я решительно против всех этих формальностей, которые доставили мне столько беспокойства.

− Я не думал, что вы такая. Идея величественной простоты подходит вашему характеру.

Маргарет не вполне понравилась его речь. Она вздрогнула от этого даже сильнее, чем от воспоминаний об их прошлых беседах, когда он пытался обсуждать ее характер и привычки. Она внезапно прервала его речь, сказав:

− Для меня привычнее думать о прогулке к Хелстонской церкви, чем о поездке в карете к Лондонской церкви по вымощенной улице.

− Расскажите мне о Хелстоне. Вы никогда не описывали его. Я бы хотел иметь некоторое представление о том месте, где вы будете жить, когда дом на Харли-стрит опустеет. Прежде всего, Хелстон — это деревня или город?

− Только деревушка. Я не думаю, что его можно назвать деревней. Там всего лишь церковь и несколько домиков рядом в зелени, скорее коттеджей. И розы растут повсюду.

− Нужно еще добавить, что они цветут круглый год, особенно на Рождество, и картина будет закончена,− улыбнулся он.

− Нет, − ответила Маргарет раздраженно. − Я не рисую картину. Я пытаюсь описать Хелстон так, как он выглядит на самом деле. Вам не следовало этого говорить.

− Каюсь,− ответил он. − Только ваше описание больше похоже на деревню из сказки, чем из реальной жизни.

− Так и есть, − с горячностью отозвалась Маргарет. − Все другие места в Англии, что я видела, кажутся суровыми и прозаичными после Нью Фореста. Хелстон же похож на деревню из одного стихотворения Теннисона. Но я не буду больше пытаться описывать его. Вы только посмеетесь надо мной.

− Обещаю, что не буду. Но я вижу, вы очень решительны. Тогда расскажите мне о доме, я хотел бы узнать о нем побольше.

− Я не могу описать свой дом. Это просто дом, и я не могу передать его очарование словами.

− Подчиняюсь вам. Вы довольно суровы сегодня, Маргарет.

− Почему?− сказала она, взглянув на него своими большими глазами. − Я не знала, что я такая.

− Потому что я сделал неудачное замечание, и вы никогда не расскажете мне о Хелстоне, ничего не расскажете о вашем доме, хотя мне очень бы хотелось узнать и о том, и о другом, а о последнем особенно.

− Но я и правда не могу рассказать вам о своем доме. Я не думаю, что об этом нужно говорить, и вы знаете это.

− Ну, тогда,− помедлив немного, сказал он, − расскажите мне о ваших занятиях. Здесь вы читаете или берете уроки, — другими словами, совершенствуете свой ум до середины дня. Гуляете до ланча, потом катаетесь в коляске с тетей и чем-то заняты вечерами. Теперь вспомните свой день в Хелстоне. Вы ездите верхом, катаетесь или гуляете?

− Гуляю, несомненно. У нас нет лошади, даже для папы. Он ходит пешком даже к самым дальним своим прихожанам. Прогулки − это прекрасно, и нам было бы стыдно ездить в коляске, а уж тем более ездить верхом.

− Вы много работаете в саду? По-моему, это подходящее занятие для молодых леди в деревне.

− Я не знаю. Боюсь, я не люблю такую тяжелую работу.

− Стреляете из лука, устраиваете пикники, играете в шары?

− О, нет!− ответила она, смеясь. − Папин образ жизни очень скромный. И даже если бы мы устраивали что-то подобное, я сомневаюсь, что присоединилась бы к таким занятиям.

− Понятно, вы не расскажете ничего. Просто скажите мне, что вы не собираетесь делать этого. До окончания каникул, я думаю, я навещу вас и посмотрю, чем вы там заняты.

− Надеюсь, так и будет. Тогда вы сами увидите, как прекрасен Хелстон. Теперь я должна идти. Эдит собирается музицировать, а я достаточно разбираюсь в музыке, чтобы переворачивать для нее страницы. И, кроме того, тете Шоу не понравится, что мы разговариваем.

Эдит играла блестяще. В середине пьесы дверь приоткрылась, и Эдит увидела капитана Леннокса, не решающегося войти. Она прекратила играть и бросилась прочь из комнаты, оставив смущенную и краснеющую Маргарет объяснять удивленным гостям, что заставило Эдит внезапно сорваться с места. Капитан Леннокс приехал раньше, чем ожидалось, или было уже так поздно? Все взглянули на часы, удивились и стали расходиться.

Потом Эдит вернулась, вся светясь от удовольствия, робко и одновременно гордо ведя за собой высокого красивого капитана.

Его брат пожал ему руку, а миссис Шоу поприветствовала его в своей мягкой, радушной манере, однако в ее голосе проскальзывали печальные и даже жалобные нотки − следствие долгой привычки видеть себя жертвой неподходящего брака. Но теперь, когда генерал скончался, у нее была неплохая жизнь, хотя и не без тревог и сожалений. В последнее время миссис Шоу стала опасаться за свое здоровье. У нее появлялся легкий нервный кашель, когда она думала об этом. И некоторые услужливые доктора советовали ей то, о чем она мечтала − провести зиму в Италии. Миссис Шоу, как и большинство людей, временами испытывала сильные желания. Но она никогда не любила что-то делать открыто, согласно своей воле и удовольствию. Она предпочитала поступать по требованию и желанию других и потворствовала себе в этом. Миссис Шоу постоянно убеждала себя, что подчиняется жесткой внешней необходимости, и тогда она могла грустить и жаловаться, хотя каждый раз она делала то, что ей нравилось.

Она начала со вздохом рассказывать о своем вынужденном путешествии капитану Ленноксу. Тот из чувства долга соглашался со всем, что говорила его будущая теща, и незаметно искал глазами Эдит, которая сервировала стол и заказала прислуге самые разные лакомства, несмотря на его заверения, что он поужинал два часа назад.

Мистер Генри Леннокс стоял, прислонившись к камину, забавляясь семейной сценой. Он был очень похож на своего брата, хотя и был единственным некрасивым членом этой необыкновенно красивой семьи. Но его лицо было умным, проницательным и живым. Время от времени Маргарет размышляла, о чем он думает, пока молчит и наблюдает с немного саркастичным интересом за всем, что делают она и Эдит. Впрочем, сарказм был вызван разговором миссис Шоу с его братом, и не относился к девушкам. Напротив, он думал, что приятно видеть двух кузин, занятых сервировкой стола. Эдит предпочла все сделать сама. Она была в хорошем настроении и радовалась, показывая своему жениху, как хорошо она сможет справиться с ролью солдатской жены. Обнаружив, что вода в чайнике остыла, она приказала принести с кухни большой чайник. Эдит приняла его в дверях и пыталась нести, но ей было очень тяжело. Она вошла, отдуваясь, с черным пятном на муслиновом платье и с отметиной от ручки чайника на маленькой белой руке, которую она показала капитану Ленноксу, словно раненный ребенок, и конечно, за этим последовало обычное для такого случая утешение. Маргарет быстро разожгла спиртовку, которая оказалась очень эффективной здесь, но не в кочевом лагере, где Эдит готовилась провести свою замужнюю жизнь.

После этого вечера снова было много суеты, и она закончилась лишь со свадьбой.

Глава II

Розы и шипы

«Сквозь мягкий зеленый свет деревьев,

По ковру мха, где твое детство прошло;

К твоему дому, откуда ты

Впервые взглянул с любовью в летнее небо»

Миссис Химанс

Маргарет возвращалась домой с отцом, который приезжал в Лондон на свадьбу. Ее мать осталась дома по многим причинам, но только мистер Хейл знал истинную. Миссис Хейл решительно отказалась надеть на свадьбу серое сатиновое платье, которое было уже не новым, но еще и не старым, аргументируя это тем, что, если у ее мужа нет денег, чтобы одеть свою жену во все новое, то она не покажется на свадьбе дочери своей единственной сестры. Если бы миссис Шоу догадалась о настоящей причине отсутствия миссис Хейл, она бы подарила ей кучу платьев. Но прошло уже больше двадцати лет с тех пор, как миссис Шоу была бедной хорошенькой мисс Бересфорд, и она уже забыла все огорчения, кроме роковой разницы в возрасте, о которой она могла распространяться в течение получаса. Ее дорогая Мария вышла замуж по любви за человека с прекрасным характером лишь на восемь лет старше ее. Мистер Хейл был одним из самых очаровательных проповедников, которых она когда-либо слышала, и совершенным идеалом приходского священника. «Что еще может желать дорогая Мария в этом мире, выйдя замуж по любви?» − рассуждала миссис Шоу.

Миссис Хейл могла бы многое на это ответить. Она бы обязательно упомянула серебристо-серое шелковое платье, белую шляпку, еще дюжину нарядов и украшений и сотни вещей для дома.

Маргарет знала лишь, что ее мать не нашла удобным приехать, и в глубине души не сожалела об этом, полагая, что им лучше встретиться в Хелстоне, чем посреди суматохи в доме на Харли-стрит, где ей самой пришлось играть роль Фигаро и быть повсюду в одно и то же время. Маргарет слишком устала от того, что ей пришлось сказать и сделать за последние сорок восемь часов. После всех поспешных прощаний с тетушкой и кузиной она чувствовала себя подавленной, сожалея о временах, которые больше не повторятся, какими бы они не были. На сердце у Маргарет было намного тяжелее, чем она ожидала, хоть она и возвращалась в свой родной дом, — к той жизни, о которой она мечтала долгие годы, пока тоска не притупилась. Она с болью отгоняла воспоминания о прошлом, надеясь на радостное и безмятежное будущее. Наконец ее мысли обратились к настоящему, к ее дорогому отцу, который спал, откинувшись на спинку сиденья. Его иссиня-черные волосы уже начали седеть и падали на лоб редкими прядями. Черты его лица сейчас казались резкими, хотя когда-то они были очень изящными и считались даже красивыми. Во сне лицо старого священника стало безмятежным, но это был скорее отдых после трудов, чем спокойствие того, кто вел жизнь, лишенную тревог. Маргарет была глубоко поражена его изможденным видом и вновь копалась в воспоминаниях о прошлом, чтобы понять, какие страдания точили сердце ее отца.

«Бедный Фредерик! − подумала она, вздохнув.− О, если бы Фредерик стал священником, вместо того, чтобы пойти на флот и исчезнуть для нас! Мне бы хотелось больше знать об этом. Я ничего не поняла со слов тети Шоу. Я только знаю, что он не может вернуться в Англию из-за того ужасного случая. Бедный дорогой папа! Каким печальным он выглядит! Я так рада, что еду домой, чтобы быть рядом с родителями».

Когда отец проснулся, она встретила его радостной улыбкой, в которой не было ни тени усталости. Он улыбнулся в ответ, но слабо, как будто это было для него непривычно. На его лицо опять вернулось выражение обычного беспокойства. У него была привычка приоткрывать рот, как будто он говорил, что постоянно изменяло форму его губ и придавало лицу нерешительное выражение. Но у него были такие же большие нежные глаза, как у дочери. Их зрачки двигались медленно, почти величаво, и были прикрыты прозрачными веками. Маргарет была больше похожа на него, чем на свою мать. Иногда люди поражались, что у таких красивых родителей дочь была далеко не так красива, некрасива вообще, как полагали многие. Ее рот был широковат и совсем не напоминал бутон розы, слегка раскрывающийся, чтобы сказать «да» или «нет» или «пожалуйста, сэр». Но ее пухлые алые губы имели мягкий изгиб. А кожа, не белая и не светлая, была гладкой и нежной, напоминая цветом слоновую кость. Если выражение ее лица было обычно слишком сдержанным и даже высокомерным для такой молодой девушки, то теперь, разговаривая со своим отцом, она сияла, как утро, на щеках появились ямочки, а взгляд говорил о детской радости и бесконечной надежде на будущее.

Маргарет вернулась домой в конце июля. Деревья в лесу оделись в темную, густую зелень, а папоротник под ними купался в косых солнечных лучах. Дни стояли знойные и душные. Маргарет много гуляла, сминая папоротник с жестоким весельем, чувствуя, как он поддается под ее легкими ступнями и испускает ему одному присущий аромат. Она забредала на пустоши, купавшиеся в теплом ароматном свете, видела множество диких, свободных, живых существ − зверьков и насекомых, наслаждающихся солнечным светом, травы и цветы. Эти прогулки в полной мере оправдали ожидания Маргарет. Она набиралась гордости у своего леса. Люди, живущие по соседству, были близки ей. Она завела сердечных друзей, с радостью училась говорить, как они, чувствовала себя среди них свободно, нянчилась с их детьми, беседовала с ними или читала медленно и отчетливо для стариков, носила вкусные похлебки больным, вскоре решилась преподавать в школе, куда ее отец ходил каждый день. Ей постоянно хотелось пойти и навестить кого-то из новых друзей − мужчину, женщину или ребенка − живущих в коттеджах в зеленой тени леса. Ее жизнь за пределами дома была превосходной, однако в доме далеко не все шло на лад. Она винила себя, как может винить ребенок, за проницательность, за то, что она понимала, что все не так, как должно было быть. Ее мать, всегда такая добрая и нежная, казалась временами очень недовольной их положением. Она считала, что епископ поступил несправедливо, не предоставив мистеру Хейлу лучшего положения, и укоряла своего мужа за то, что он не мог заявить о своем желании оставить приход и получить более высокий пост. Он неизменно отвечал, что если бы ему удалось сделать что должно в маленьком Хелстоне, он был бы вполне доволен. Но с каждым днем отец становился все более подавленным. Каждый раз, когда миссис Хейл требовала, чтобы ее муж просил о повышении, он все больше замыкался в себе. В такие дни Маргарет старалась примирить свою мать с Хелстоном. Миссис Хейл жаловалась, что близкое соседство с лесом плохо сказывается на ее здоровье, и Маргарет пыталась напомнить ей об освещенных солнцем пустошах. Она была уверена, что мать просто слишком привыкла к домашней жизни, редко прогуливаясь за пределы церкви, к школе и соседским домам. На время такие разговоры помогли, но когда наступила осень, и погода стала более изменчивой, мысли матери вернулись к нездоровому климату Хелстона. Она снова стала жаловаться, что, хотя ее муж более образован, чем мистер Хьюм, и лучше исполняет обязанности приходского священника, чем мистер Голдсворт, он не занимает такой высокий пост, как эти два их бывших соседа.

Маргарет оказалась не готова к атмосфере недовольства, царящей в доме. Она с удовольствием рассталась с роскошью, царившей в доме на Харли-стрит, которая лишь мешала ее свободе. Конечно, роскошь приносила наслаждение, но в то же время гордость могла помочь Маргарет обойтись без нее, если было нужно. Но облака никогда не приходят с той стороны, откуда их ждешь. Когда раньше Маргарет проводила каникулы дома, она только изредка слышала жалобы матери. Воспоминания тех времен были счастливыми, — она просто забывала все неприятные мелочи.

Во второй половине сентября начались осенние дожди и сильные ветры. Маргарет вынуждена была проводить дома больше времени, чем прежде. В Хелстоне было мало людей их круга, и в доме пастора редко бывали гости.

− Хелстон, несомненно, одно из самых захолустных мест в Англии, − заявила миссис Хейл в одну из своих плохих минут. − Я не могу не сожалеть о том, что папе не с кем здесь общаться: мы живем так уединенно, что он неделями не видит никого кроме фермеров и рабочих. Если бы мы только поселились на другой стороне прихода, мы бы могли прогуливаться до Стэнфилдза, и, конечно, навещать Горманов.

− Горманы?− переспросила Маргарет.− Это те Горманы, что разбогатели на торговле в Саутгемптоне? Я рада, что мы не навещаем их. Я не люблю торговцев. Я думаю, нам лучше жить вдали от всех, общаясь только с сельскими жителями и рабочими, и людьми, которые не умеют притворяться.

− Ты не должна быть такой привередливой, Маргарет, дорогая! − сказала ее мать, вспоминая молодого красивого мистера Гормана, с которым она однажды познакомилась у мистера Хьюма.

− Вовсе нет! У меня весьма разносторонний вкус. Мне нравятся люди, чьи занятия связаны с землей. Мне нравятся солдаты и моряки, и еще ученые люди. Ты же не хочешь, чтобы я восхищалась мясниками, булочниками и изготовителями свечей, правда, мама?

− Но Горманы никогда не были ни мясниками, ни булочниками, — они очень уважаемые люди и занимаются производством экипажей.

− Очень хорошо. Производство экипажей − та же самая торговля, и я думаю, они намного бесполезнее, чем мясники и булочники. Как же я уставала кататься каждый день в экипаже тети Шоу, и как я наслаждалась прогулками!

И Маргарет гуляла, несмотря на погоду. Она была так счастлива, уходя из дома, что готова была пуститься в пляс. Она шла по пустоши, а западный ветер мягко подталкивал ее в спину. Ей казалось, что она − листок, уносимый осенним ветром. Но по вечерам ей было трудно сохранять мир в семье. Сразу же после чая отец удалялся в свою маленькую библиотеку, и они с матерью оставались наедине. Миссис Хейл никогда не интересовалась книгами и в начале своей семейной жизни запрещала мужу читать ей вслух, пока она работала. Иногда они играли в триктрак. Но позже у мистера Хейла появилось много забот, связанных со школой и приходом, и вскоре он обнаружил, что жена вовсе не считает эти заботы важной частью его профессии, а полагает, что он поступает так просто, чтобы позлить ее. Тогда он стал уходить в свою библиотеку, где проводил вечера за чтением философских и богословских трактатов.

Когда Маргарет приезжала домой на каникулы, она привозила с собой большую коробку книг, рекомендованных учителями или гувернантками. Тогда же она выяснила, что летний день слишком короток, чтобы тратить его на чтение. Теперь у нее были только книги английских классиков, которые были перенесены из отцовской библиотеки, чтобы пополнить маленькие книжные полки в гостиной. «Времена года» Томсона, «Коупер» Хейли, «Цицерон» Миддлтона были самыми новыми и самыми занимательными из них. На книжных полках помещалось не так уж много книг. Маргарет рассказала матери все подробности своей жизни в Лондоне. Миссис Хейл слушала с интересом, иногда удивлялась и задавала вопросы, а иногда, не без сожалений, сравнивала спокойную и комфортную жизнь сестры с довольно скромным образом жизни в Хелстонском приходе. В такие вечера Маргарет частенько довольно резко обрывала разговор и слушала, как дождь стучит по свинцовому подоконнику эркерного окна. Один или два раза Маргарет поймала себя на том, что считает капли. Она гадала, сможет ли когда-нибудь спросить, где сейчас Фредерик, что он делает, давно ли получали от него письмо. Но Маргарет также понимала, что хрупкое здоровье матери и явная неприязнь к Хелстону начались со времени мятежа, в котором Фредерик принимал участие. Маргарет никогда не знала подробностей случившегося, но ей казалось, что вся семья молча согласилась делать вид, что забыла об этой печальной истории. Это заставляло Маргарет останавливаться и уходить от опасной темы. Когда Маргарет была с матерью, отец казался ей тем самым человеком, к которому можно обратиться с вопросом. Когда же она была с отцом, она думала, что легко могла бы поговорить со своей матерью. Возможно, что ничего нового она бы не услышала. В одном из писем, которые она получила до отъезда с Харли-стрит, отец написал ей, что они получили весточку от Фредерика. Он находится в это время в Рио-де-Жанейро в добром здравии и посылает ей горячий привет. Это были скупые строчки, — ни капли живого участия, которого она ожидала. Фредерика всегда называли не иначе, как «бедный Фредерик» в те редкие часы, когда упоминали его имя. Его комната оставалась точно такой же, какой он ее оставил. Диксон, служанка миссис Хейл, регулярно убирала ее и поддерживала в порядке. Диксон всегда вспоминала день, когда леди Бересфорд взяла ее в дом сэра Джона в качестве служанки к прекрасным мисс Бересфорд, красавицам Рутлэндшира. Служанка всегда считала мистера Хейла препятствием, вставшем на пути блестящего будущего юной леди. Если бы мисс Бересфорд не вышла в такой спешке замуж за бедного сельского священника, кто знает, кем бы она могла стать. Но Диксон была слишком преданной, чтобы оставить свою госпожу в несчастье (то есть в замужестве). Она осталась с ней и всегда считала себя доброй защитницей-феей, в чьи обязанности входит расстраивать планы злобного великана мистера Хейла. Мастер Фредерик был ее любимцем и гордостью, и она еженедельно приходила прибирать его комнату, будто он мог вернуться домой в этот же вечер.

Маргарет догадывалась, что, наверняка, были еще письма от Фредерика, о которых ее мать не знала, и из-за которых ее отец стал беспокойным. Миссис Хейл, казалось, не замечала перемен во внешности и поведении мужа. Он всегда был нежным и добрым, и всегда готов был помочь всем, кто нуждался в помощи. Обычно он по нескольку дней бывал подавлен, побывав у смертного ложа или получив известие о преступлении. Но теперь Маргарет замечала его отсутствующий взгляд, как будто его мысли были постоянно чем-то заняты. Его ежедневные дела, утешение страдающих, преподавание в школе не могли отвлечь его от тревог. Мистер Хейл не ходил к своим прихожанам, как обычно, он все больше закрывался в своем кабинете, беспокойно ожидая деревенского почтальона, который извещал семью о своем приходе легким стуком в ставень кухни. Теперь мистер Хейл часто бродил без дела по саду, если утро было хорошим, а если нет — стоял задумчиво в кабинете у окна, пока его не звал почтальон. Проходя по тропинке, почтальон почтительно кивал головой священнику, который наблюдал за ним из-за изгороди шиповника или из-за большого земляничного дерева, прежде чем вернуться в комнату и начать работать, с тяжелым сердцем и беспокойными мыслями.

Но Маргарет была в том возрасте, когда любое предчувствие, не основанное на фактах, легко изгоняется ярким солнечным днем или какими-то счастливыми внешними обстоятельствами. И когда наступили две замечательные недели в октябре, ее заботы унеслись, как пушинки чертополоха, и она не думала ни о чем, кроме красоты леса. Папоротники завяли, и теперь, когда прошел дождь, стали доступны многие просеки, которые Маргарет только разглядывала в июле и августе. В Лондоне она училась рисовать вместе с Эдит и теперь, когда, наконец, наступила хорошая погода, решила сделать несколько эскизов. Так, однажды утром она занималась подготовкой своей доски, когда Сара, горничная, широко распахнула дверь гостиной и объявила: «Мистер Генри Леннокс».

Глава III

«Тише едешь, дальше будешь»

«Учись завоевывать веру женщины

Благородно, так как вещь — дорогая;

Храбро, как жизнь у смерти —

С верной торжественностью.

Веди ее от праздничных подмостков,

Укажи ей звездные небеса,

Охраняй ее своими искренними словами,

Очищенными от лести ухаживания.»

Миссис Браунинг

«Мистер Генри Леннокс». Маргарет думала о нем минуту назад, вспоминая, как он расспрашивал ее в Лондоне об их занятиях дома. «Помяни солнце — и увидишь луч света». Радость осветила лицо Маргарет, подобно солнцу, она отложила свою доску и крепко пожала руку Генри.

− Позови маму, Сара,− сказала она. − Мы с мамой хотим задать вам много вопросов об Эдит. Я так рада, что вы приехали.

− Разве я не говорил, что приеду? − осторожно спросил он.

− Но я слышала, что вы уехали Шотландию, поэтому и подумать не могла, что вы заглянете в Хэмпшир.

− Ну, − он улыбнулся с видимым облегчением. − Наши молодожены откалывали такие дурацкие штуки, рискуя всем: то забирались высоко в горы, то катались на лодке по озеру, что я уже стал думать, не нанять ли им гувернера. На самом деле, даже мой дядя не мог справиться с ними. Они заставляли старика волноваться по шестнадцать часов в день. Позже я понял, что не стоит доверять их только одному человеку, и подумал, что не должен оставлять их, пока не увижу их в безопасности, садящихся на корабль в Плимуте.

− Вы были в Плимуте? Эдит никогда не упоминала об этом. Наверно она, как обычно, писала в спешке. Они действительно отплыли во вторник?

− Да, отплыли и избавили меня от ответственности. Эдит передала со мной разного рода послания для вас. Надеюсь, записка у меня где-то здесь. Да, вот она.

− Спасибо, − воскликнула Маргарет.

Потом, желая прочесть записку в одиночестве, она, извинившись, сказала, что пойдет к маме сама, так как Сара, кажется, забыла предупредить миссис Хейл.

Когда она вышла из комнаты, Леннокс осмотрелся. Маленькая гостиная выглядела очаровательно, освещенная лучами утреннего солнца. Среднее окно в эркере было распахнуто, и внизу можно было увидеть кусты роз и алой жимолости. Маленькая лужайка пестрела цветами вербены и герани всевозможных оттенков. Но эти яркие цвета снаружи только подчеркивали скромную обстановку комнаты. Ковер был далеко не новый, ситцевые занавески выцвели от частой стирки. Сама комната была маленькой, вовсе не под стать царственному облику Маргарет. Он взял одну из книг, лежащих на столе. Это был «Рай» Данте, в старом итальянском переплете из белой веленевой бумаги с золотом. Рядом лежал словарь, некоторые слова были выписаны рукой Маргарет. Это был скучный список слов, но ему почему-то нравилось смотреть на них. Вздохнув, он положил книги обратно.

− Они живут весьма скромно, как она и сказала. Странно. Кажется, Бересфорды считались вполне обеспеченными.

Маргарет тем временем нашла свою мать. У миссис Хейл был один из тех дней, когда все казалось ей трудным и утомительным. И появление мистера Леннокса было своего рода трудностью, хотя втайне она приветствовала его решение приехать.

− Как неудачно! Мы обедаем сегодня рано, и у нас нет ничего, кроме холодного мяса, — ведь слуги гладят белье. Но мы должны просить его остаться пообедать — все-таки он родственник Эдит. А твой папа в таком подавленном настроении сегодня утром, и я не знаю из-за чего. Я заходила к нему в кабинет прямо сейчас, а он сидит, склонившись к столу и закрыв лицо руками. Я сказала ему, что Хелстонский воздух вреден ему больше, чем мне; внезапно он поднял голову и попросил меня не говорить больше ни слова о Хелстоне, потому что он не может больше терпеть это. Если и есть на земле место, которое он любит, — это Хелстон. Но я уверена, это все из-за сырого и расслабляющего воздуха.

Маргарет почувствовала, как на ее небосклоне появилось маленькое холодное облако, закрывшее для нее солнце. Она слушала терпеливо, надеясь, что мать говорит так, чтобы облегчить душу. Но нужно было вернуться к мистеру Ленноксу.

− Папе нравится мистер Леннокс, они прекрасно поладили на свадебном приеме. Полагаю, его приезд обрадует папу. И не беспокойся насчет обеда, дорогая мама. Холодное мясо превосходно подойдет для ланча, и мистер Леннокс посчитает его за двухчасовой обед.

− Но чем мы займем его до этого? Сейчас только половина одиннадцатого.

− Я попрошу его пойти со мной порисовать. Я знаю, он рисует, и это освободит тебя от него, мама. Только выйди сейчас, — ему покажется странным, если ты не выйдешь.

Миссис Хейл приветствовала мистера Леннокса с радушием, обычным для встречи родственников. Он явно ожидал, что его попросят провести у них день, и принял приглашение с радостной готовностью; и миссис Хейл захотелось добавить еще что-нибудь к холодной говядине. Он радовался всему — обрадовался идее Маргарет пойти рисовать вместе, не дожидаясь мистера Хейла, и увидеть его только за обедом. Маргарет вынесла ему свои рисовальные принадлежности, чтобы он выбрал бумагу и кисти. После чего оба в самом веселом расположении духа вышли из дома.

− Пожалуйста, просто остановимся здесь на минуту или две, − попросила Маргарет. − Эти коттеджи преследовали мое воображение во время двух дождливых недель, будто упрекая меня, что я не нарисовала их.

− До того как они развалятся, и мы их больше не увидим. Честно говоря, их нужно нарисовать − они очень живописны − и нам лучше не откладывать этого до следующего года. Но где мы сядем?

− О! Вы могли бы приехать сюда прямо из конторы в Темпле,[3] вместо того, чтобы проводить два месяца в горах! Посмотрите на этот прекрасный ствол дерева, который оставили лесорубы. Просто отличное место, и света вполне достаточно. Я постелю там свой плед, и это будет настоящий лесной трон.

− И поставите ноги в эту лужицу, как на королевскую подставку для ног! Кто живет в этих домиках?

− Они были построены поселенцами пятьдесят или шестьдесят лет назад. Один пустует — лесники собираются снести его сразу, как только старик, живущий в другом, умрет, бедняга! Посмотрите, вот и он, я должна подойти и поговорить с ним. Он так глух, что вы услышите все наши секреты.

Старик стоял на солнце перед своим домом с непокрытой головой, опираясь на палку. Его жесткие черты лица смягчились улыбкой, как только Маргарет подошла к нему и заговорила. Мистер Леннокс поспешно набросал две фигуры и пейзаж на заднем плане. Когда пришло время собираться, убирать воду и обрывки бумаги и представить друг другу свои наброски, Маргарет сразу поняла, что живописный вид коттеджей ни в малой мере его не заинтересовал. Она засмеялась и покраснела; мистер Леннокс внимательно наблюдал за сменой выражений ее лица.

− Я назову это коварством, − сказала она. − Я не думала, что вы нарисуете меня и старого Исаака, когда вы попросили меня расспросить его об истории этих коттеджей.

− Это было непреодолимо соблазнительно. Вы представить себе не можете, какое это было сильное искушение. Я едва ли смею сказать, насколько мне дорог этот набросок.

Он был не вполне уверен, слышала ли она последние его слова перед тем, как ушла к ручью мыть свою палитру. Она вернулась немного покрасневшей, но смотрела совершенно просто и бесхитростно. Он был рад этому, ибо слова сорвались с его губ неожиданно. Редкий случай для такого человека, как Генри Леннокс, который всегда заранее обдумывал свои действия.

Атмосфера в доме, когда они вернулись, была вполне мирной. Тучи на челе миссис Хейл рассеялись под благотворным влиянием созерцания пары карпов, весьма кстати подаренных соседом. Мистер Хейл вернулся с утренней прогулки и ожидал гостя прямо за калиткой ворот, ведущих в сад. Он выглядел весьма почтенным джентльменом, несмотря на потертое пальто и поношенную шляпу. Маргарет гордилась своим отцом. Она всегда испытывала чистую и нежную радость, видя, какое впечатление он производит на каждого незнакомца. Все же она заметила на лице отца следы какого-то необычного беспокойства, подавленного, но не рассеявшегося полностью.

Мистер Хейл попросил разрешения посмотреть их наброски.

− Я думаю, ты сделала эти оттенки на соломенной крыше слишком темными, разве нет? − он возвратил Маргарет ее рисунок и протянул руку за рисунком мистера Леннокса, который замешкался на секунду, не более.

− Нет, папа! Я так не думаю. Молодило и заячья капуста стали такими темными из-за дождя. Разве не похоже, папа? − возразила она, заглядывая через его плечо, так как он рассматривал фигуры на рисунке мистера Леннокса.

− Да, очень похоже. Твоя фигура и манера держать себя − основные. А это просто скованный сутулостью из-за ревматизма спины старый бедный Исаак. А что это висит на ветке дерева? Не гнездо ли птицы?

− О нет, это моя шляпа. Я никогда не могу рисовать в шляпке, — моей голове становится слишком жарко. Интересно, могла бы я справиться с изображением человека? Здесь так много людей, которых я бы хотела нарисовать.

− Я бы сказал, что если захотите добиться сходства, то всегда его добьетесь, − заметил мистер Леннокс. − Я верю в силу желания. Думаю, что и мне удалось добиться сходства, когда я рисовал вас.

Мистер Хейл прошел в дом вперед них, так как Маргарет замешкалась, срывая несколько роз, которыми хотела украсить платье.

«Обычная лондонская девушка поняла бы намек, скрытый в моих словах, − думал мистер Леннокс. − Она поняла бы, проанализировав каждую реплику, что молодой человек сделал ей комплимент без всякой задней мысли. Но я не верю Маргарет».

− Постойте! − воскликнул он. − Позвольте мне помочь вам!

И он сорвал для нее несколько бархатных темно-красных роз, что росли высоко, а потом, разделив добытое, воткнул две себе в петлицу, а остальное отдал ей, довольной и счастливой.

Разговор за обедом протекал тихо и приятно. С обеих сторон было множество вопросов, которые нужно было задать. Обменялись самыми последними сведениями о путешествии миссис Шоу по Италии. Интересная беседа, простота образа жизни сельского священника и, прежде всего, соседство Маргарет, заставили мистера Леннокса забыть то небольшое чувство разочарования, которое возникло у него поначалу.

− Маргарет, дитя мое, может, ты соберешь нам несколько груш для десерта, − попросил мистер Хейл, когда на столе появилось вино, перелитое из бутылки в графин, знаменуя одновременно роскошь и гостеприимство.

Мистер Хейл поторопился. Казалось, будто бы десерт является экспромтом и необычной вещью для сельского прихода. Если бы только мистер Хейл оглянулся назад, он бы увидел сухое печенье и мармелад, и все прочие угощения, ожидавшие своей очереди в привычном порядке на буфете. Но идея с грушами завладела умом мистера Хейла и не покидала его.

− Напротив южной стены есть несколько коричневых берэ,[4] которые стоят всех заграничных фруктов и варенья. Сбегай, Маргарет, сорви нам несколько.

− Я предлагаю всем нам перейти в сад и съесть их там, − сказал мистер Леннокс. − Нет ничего вкуснее, чем отведать хрустящую, сочную грушу, пахнущую солнцем. Самое худшее − это осы, достаточно дерзкие, чтобы бороться за фрукт, даже в самый миг наслаждения.

Он поднялся, чтобы следовать за Маргарет, которая вышла в сад, и ждал только разрешения миссис Хейл. Она предпочла бы закончить обед в надлежащей манере, со всеми церемониями. Тем более что она и Диксон достали чашу для полоскания пальцев из кладовой нарочно, чтобы не сплоховать перед завсегдатаем дома вдовы генерала Шоу. Но мистер Хейл тоже встал, и миссис Хейл осталось только покориться.

− Я вооружусь ножом, − сказал мистер Хейл.− Я уже не могу так просто есть фрукты, как вы. Я должен чистить и разделывать их на четвертинки, прежде чем насладиться ими.

Маргарет сделала тарелку для груш из свекольного листа, который превосходно оттенял их коричневое золото. Мистер Леннокс смотрел больше на нее, чем на груши. Но ее отец, склонный привередливо отбирать самые счастливые и совершенные мгновенья, украденные им у своего беспокойства, выбрал самый лакомый и зрелый фрукт и сел на садовую скамейку. Маргарет и мистер Леннокс прогуливались вдоль маленькой аллеи у южной стены, где пчелы еще жужжали и деловито работали в своих ульях.

− Какой совершенной жизнью вы здесь живете! Раньше я всегда довольно пренебрежительно относился к поэтам с их желаниями. «Мой дом − хижина за холмом» или что-то в этом роде. Боюсь, что я был ничем не лучше любого другого уроженца Лондона. Зато теперь я чувствую, что двадцать лет усердного изучения законов были бы достойно вознаграждены одним годом такой превосходной безмятежной жизни, как эта. Такие небеса! Взгляните, какая темно-красная и янтарная листва, совершенно неподвижная! − он указал на несколько больших лесных деревьев, загороженных садом, как будто гнездом.

− Лучше вспомните, что наши небеса не всегда такие голубые, как сейчас. У нас идет дождь, наша листва опадает и промокает, хотя, я думаю, Хелстон − такое же совершенное место, как и любое другое в мире. Вспомните, как вы посмеивались надо мной и называли Хелстон — «деревня из сказки».

− Мне кажется, Маргарет, вы преувеличиваете.

− Возможно, это так. Только я знаю, мне бы понравилось разговаривать с вами о том, чем я заполняю время, а вы − как бы мне назвать это − говорили неуважительно о Хелстоне.

− Я никогда не сделаю этого снова,− сказал он с теплотой.

Они повернули за угол аллеи.

− Я бы мог почти желать, Маргарет…− он остановился и замешкался. Эта запинка была так необычна для юриста, что Маргарет взглянула на него в недоумении. Но через мгновение она не могла сказать, почему. Ей захотелось вернуться назад к матери и отцу, куда угодно подальше от него; она была уверена, что он собирается сказать что-то, на что она не знала, как ответить. В следующее мгновение ее гордость — опора во всех жизненных испытаниях — поборола внезапное волнение. Конечно, она могла ответить так, как нужно. Для нее было постыдной слабостью избегать его слов, как будто у нее не было сил ответить вежливо и с достоинством.

− Маргарет, − сказал он, захватив ее врасплох и внезапно завладев ее рукой, так что она была вынуждена стоять смирно и слушать, презирая себя за трепетание сердца. − Маргарет, я бы хотел, чтобы вы не любили Хелстон так сильно, не казались такой совершенно спокойной и счастливой здесь. Я надеялся все эти прошедших три месяца, что вы скучаете по Лондону, по лондонским друзьям, — немного, но достаточно, чтобы заставить вас слушать более любезно (она тихо, но решительно стремилась высвободить свою руку) того, кто не может предложить много, это правда, — ничего, кроме смутных надежд на будущее, но того, кто любит вас, Маргарет, вопреки себе. Маргарет, я так сильно поразил вас? Скажите! − он увидел ее дрожащие губы, как будто она собиралась плакать. Она собрала все силы, чтобы успокоиться, и не говорила, пока не уверилась, что справляется со своим голосом, а потом произнесла:

− Я поражена. Я не знала, что вы мною интересуетесь. Я всегда думала о вас, как о друге и, пожалуй, я бы предпочла и дальше так о вас думать. Мне не хотелось бы, чтобы обо мне говорили так, как вы это сейчас делали. Я не могу сказать вам то, что вы хотите услышать, и еще я буду очень сожалеть, что рассердила вас.

− Маргарет,− сказал он, глядя ей в глаза, встретившись с ее открытым прямым взглядом, выражающим наивысшую степень честности и нежелание причинить боль. − Вы, − продолжил говорить он, − любите кого-то другого? − но казалось, этот вопрос оскорбил чистую безмятежность ее глаз. − Простите меня, я был слишком грубым. Я наказан. Только позвольте мне надеяться. Дайте мне слабое утешение, сказав, что вы никогда не встречали того, кого вы могли бы…− снова пауза. Он не смог закончить свое предложение.

Маргарет мысленно упрекнула себя в том, что послужила причиной его страданий.

− Ах! Если бы эта фантазия никогда не приходила вам в голову! Было так приятно считать вас другом.

− Но я могу надеяться или нет, Маргарет, что когда-нибудь вы подумаете обо мне как о возлюбленном? Не сейчас, я понимаю, не стоит спешить, но когда-нибудь…

Маргарет молчала минуту или две, пытаясь отыскать правду в своем собственном сердце, прежде чем ответить. Потом она сказала:

− Я никогда не думала о вас иначе, как о друге. Мне нравится считать вас другом, но я уверена, я никогда не смогла бы думать о вас как-то иначе. Умоляю, давайте оба забудем, весь этот (неприятный, собиралась сказать она, но резко остановилась) разговор.

Он помолчал, прежде чем ответить. Потом со своей привычной холодностью сказал:

− Конечно, раз ваши чувства так определенны, и коль скоро этот разговор был явно неприятен вам, лучше это не вспоминать. Это очень хорошо в теории, — забыть то, что причинило боль, но для меня будет трудно выполнить обещанное.

− Вы рассержены, − сказала она печально. − Как мне помочь?

Она выглядела на самом деле такой печальной, сказав это, что он мгновение боролся со своим настоящим разочарованием, а потом ответил более весело, но все еще с небольшой жесткостью в голосе:

− Примите во внимание разочарование не только влюбленного, Маргарет, но и человека, обычно не показывающего своих чувств, − осторожного, светского, как меня многие называют, выбитого из своего обычного состояния силой страсти. Ну, мы больше не будем говорить об этом. Я буду вынужден утешаться презрением к моей собственной глупости. Адвокат подумал о браке!

Маргарет не могла на это ответить. Сам тон разговора раздражал ее. Казалось, стоит ей возразить, и оживут все разногласия, которые отталкивали ее от него, хотя он был самым приятным мужчиной, самым сердечным другом, единственным человеком, который понимал ее в доме на Харли-стрит. К счастью они, сделав круг по саду, внезапно столкнулись с мистером Хейлом. Он еще не покончил с грушей, с которой снимал тонкую, как фольга, полоску кожуры и наслаждался этим в своей неторопливой манере. Это походило на историю про восточного короля, который по велению волшебника окунул лицо в воду, а когда поднял голову, то оказалось, что прошло много лет и все вокруг изменилось. Маргарет была ошеломлена и не могла присоединиться к разговору между ее отцом и мистером Ленноксом. Она ожидала, когда же мистер Леннокс уйдет, чтобы она смогла отдохнуть и обдумать все, что случилось за последние четверть часа. Он и сам страстно желал уехать. Но несколько минут разговора, легкого и беззаботного, были жертвой, которую он должен был принести своему униженному тщеславию или своему самоуважению. Он глядел время от времени на ее печальное и задумчивое лицо.

«Я не так безразличен ей, как она считает», − думал он про себя.− «Я не оставлю надежду».

И он тихо, но с сарказмом, заговорил о жизни в Лондоне, о жизни в деревне, как если бы осознавал существование своей второй равнодушной и насмешливой половины и боялся собственной насмешки. Мистер Хейл был озадачен. Его гость отличался от того человека, с которым он виделся на свадебном приеме и сегодня за обедом. Более беспечный, более умный, более светский человек, в чем-то противостоящий мистеру Хейлу. Все трое почувствовали облегчение, когда мистер Леннокс сказал, что должен отправляться немедленно, чтобы успеть на пятичасовой поезд. Они прошли в дом поискать миссис Хейл и попрощаться с ней. В последний момент Генри Леннокс − настоящий − сумел одолеть своего двойника:

− Маргарет, не презирайте меня. У меня есть сердце, тем не менее, это никчемный разговор. Как доказательство этого, я верю, что люблю вас даже больше, чем раньше − если я не ненавижу вас − за презрение, с которым вы слушали меня последние полчаса. До свидания, Маргарет… Маргарет!

Глава IV

Сомнения и трудности

«Забрось меня на какой-нибудь пустынный берег,

Где я могу оставить

Только след печального кораблекрушения,

Если ты будешь там, в бушующих морях,

Я не буду кротко, спокойно умолять.»

Гебингтон

Он уехал. Дом закрыли на ночь. Нет больше глубоких голубых небес, нет янтарной и темно-красной листвы. Маргарет поднялась переодеться к чаю, найдя Диксон, утомленную этим суматошным днем. Диксон лишь несколько раз провела щеткой по волосам молодой хозяйки, под тем предлогом, что очень торопится пойти к миссис Хейл. Теперь Маргарет ожидала в гостиной, пока мама спустится вниз. Она сидела одна у камина, не зажигая свечей на столе, вспоминая прошедший день, счастливый поход на этюды, радостный, приятный обед и злосчастную прогулку в саду.

Как же отличаются мужчины от женщин! Вот она сидит, взволнованная и несчастная из-за того, что ее интуиция не подсказала ей ничего, кроме отказа. Тогда как он, получив отказ на самое искреннее, самое святое чаяние в своей жизни, вскоре смог беседовать, как ни в чем не бывало, как будто его интересовали только дела и прочие темы, о которых говорят в хорошем доме, и в приятном обществе. О боже! Как она могла бы любить его, если бы он был другим, если бы не эта его двойственность, которую она постоянно чувствовала. Потом ей пришло в голову, что его несерьезность могла быть напускной, чтобы скрыть горечь разочарования, которое оставило бы след и в ее собственном сердце, если бы она любила, а ей отказали.

Ее мать спустилась в комнату прежде, чем вихрь мыслей приобрел какое-то подобие порядка. Маргарет отогнала воспоминания о том, что было сделано и сказано в этот день, и превратилась в сочувствующего слушателя жалоб Диксон: гладильщица опять сожгла одеяло, а Сьюзан Лайтфут видели в шляпке с искусственными цветами, чем она окончательно подтвердила, что является пустой и легкомысленной особой. Мистер Хейл потягивал свой чай молча, весь во власти своих невеселых мыслей. Маргарет задавалась вопросом, как ее отец и мать могли быть такими забывчивыми, такими равнодушными − за весь вечер они ни разу не вспомнили о мистере Ленноксе. Она забыла, что он не делал им предложения.

После чая мистер Хейл поднялся и стоял, опираясь локтем на каминную полку, склонив голову на руку, размышляя над чем-то, и время от времени глубоко вздыхал. Миссис Хейл вышла обсудить с Диксон сбор зимней одежды для бедных. Маргарет занялась рукоделием своей матери, стараясь избегать мыслей об этом длинном вечере, желая быстрее лечь спать, чтобы тщательно обдумать события этого дня.

− Маргарет! − сказал мистер Хейл наконец, с таким отчаянием в голосе, что девушка вздрогнула. − Этот гобелен так необходимо закончить прямо сейчас? Я имею в виду, не могла бы ты оставить его и пойти в мой кабинет? Мне нужно поговорить с тобой о чем-то очень важном для нас всех.

«Очень важном для нас всех». У мистера Леннокса не было возможности поговорить с ее отцом наедине после ее отказа, а что еще могло быть «очень важно»? Маргарет чувствовала вину и стыд из-за того, что, несмотря на свой возраст, оказалась не готова к замужеству, кроме того, она не знала, может ли отец быть недоволен тем, что она отвергла предложение мистера Леннокса. Но вскоре она поняла, что тема разговора едва ли имеет отношение к тому, что произошло недавно, и теперь терялась в догадках, почему отец желал поговорить с ней. Он поставил для нее стул рядом со своим, помешал угли в камине, снял нагар со свечей, вздохнул пару раз прежде, чем смог решиться произнести то, что неизбежно должно было оказаться ударом для нее:

− Маргарет! Я собираюсь уехать из Хелстона.

− Уехать из Хелстона, папа?! Но почему?

Мистер Хейл не отвечал минуту или две. Он нервно и в замешательстве перебирал бумаги на столе, открывал рот несколько раз, но закрывал его снова, не найдя смелости проронить слово. Маргарет не могла вынести этого ожидания, которое больше взволновало отца, чем ее саму.

− Но почему, дорогой папа? Скажи же мне!

Он бросил в ее сторону быстрый взгляд, а затем ответил медленно с вынужденным спокойствием:

− Потому что я не могу больше быть священником англиканской церкви.

Маргарет полагала, что ее отец, наконец, получил продвижение по службе, которого так желала ее мать. Что-то заставило его оставить прекрасный, любимый Хелстон и, возможно, заставляет ехать и жить в одном из величавых и тихих особняков, которые Маргарет видела время от времени неподалеку от кафедральных соборов. Такие места невольно внушали почтение и трепет, но если ехать туда, нужно покинуть Хелстон навсегда, что было бы печально и даже мучительно. Но последняя фраза мистера Хейла шокировала ее. Что он имел в виду? Все было намного хуже, потому что было так таинственно. Выражение жалобного страдания на его лице, голос − почти умоляющий о милосердном и добром приговоре − все это вызвало у нее внезапную дурноту. Мог ли он быть вовлечен в то, что сделал Фредерик? Фредерик был вне закона. Неужели ее отец из-за естественной любви к своему сыну, потворствовал любому…

− О! Что это? Говори, папа! Скажи мне все! Почему ты не можешь больше быть священником? Конечно, если епископу рассказали все, что мы знаем о Фредерике, и тяжелое, несправедливое…

− Это не имеет отношения к Фредерику. Епископ не смог бы ничего с этим поделать. Это из-за меня. Маргарет, я расскажу тебе об этом. Я отвечу на все твои вопросы сейчас, но после сегодняшнего вечера мы больше не будем об этом говорить. Я могу столкнуться с последствиями моих мучительных сомнений, но для меня слишком тяжело говорить о том, что послужило причиной моих страданий.

− Сомнения, папа! Сомнения в религии? − спросила Маргарет, потрясенная больше, чем раньше.

− Нет, не сомнения в религии, ничего подобного.

Он замолчал. Маргарет вздохнула, как будто стояла на грани какого-то нового ужаса. Он начал снова, говоря быстро, чтобы покончить с мучительным признанием:

− Ты не смогла бы понять, даже если бы я рассказал тебе о том, как год за годом меня тревожила мысль, имею ли я право оставаться священником, о моих попытках подавить свои тлеющие сомнения авторитетом церкви. О, Маргарет, как я люблю святую церковь, от которой я должен отгородиться!

Он не мог продолжить минуту или две. Маргарет не могла ничего ответить. Ей все казалось таким же ужасно таинственным, как если бы отец стал мусульманином.

− Я сегодня прочел о двух тысячах человек, что были изгнаны из своих церквей, − продолжил мистер Хейл, слабо улыбнувшись, − пытался украсть немного их храбрости, но это бесполезно, бесполезно, я не могу не чувствовать это.

− Но, папа, ты хорошо все обдумал? О! Это кажется таким ужасным, таким шокирующим, − сказала Маргарет, внезапно расплакавшись. Единственное крепкое основание ее дома, ее образа любимого отца, казалось, шатается и покачивается. Что она могла сказать? Что могла сделать? Ее расстроенный вид заставил мистера Хейла самого собраться с силами, чтобы попытаться успокоить ее. Он подавил сухие удушливые рыдания, идущие из сердца, подошел к книжному шкафу, взял томик, который читал довольно часто в последнее время, и который дал ему силу вступить на путь, который он уже начал.

− Послушай, дорогая Маргарет, − сказал он, обхватив ее одной рукой за талию. Она схватила его руку и крепко сжала ее, но не могла поднять голову, ни в действительности понять, что он читает, — так велико было ее внутреннее волнение.

− Это слова одного из священников сельского прихода, такого, как я. Они написаны мистером Олдфилдом, священником Карсингтона в Дербишире сто шестьдесят лет назад или больше. Его испытания закончились. Он вел честную борьбу, − последние два предложения он произнес тихо, будто для себя. Потом стал читать громко:

− Когда вы не можете больше продолжать свою работу, не унижая Бога, не сомневаясь в религии, не греша против чести, не раня совесть, не разрушая свой мир, не рискуя потерять свое спасение — словом, когда условия, в которых вы должны продолжать (если вы будете продолжать) свои обязанности, грешны и неоправданны словом Бога, вы можете, да, вы должны верить, что Бог предназначил ваше молчание, ваше отрешение и уход в сторону для вящей Своей славы и торжества слова Евангелия. Когда Бог не желает использовать вас одним образом, Он будет использовать вас по-иному. Душа, что желает служить Ему и почитать Его, никогда не упустит возможность сделать это; к тому же, вы не должны ограничивать себя заветом Израилевым, думая, что у Него есть только один путь, которым вы можете его прославлять. Он может принять ваше молчание так же, как и молитвы; ваш уход так же, как и ваш труд. Прославлять Бога без притворства − есть великая служба и исполнение тяжелейшего долга, что простит наименьший грех, хотя этот грех учит нас и дает нам возможность выполнить этот долг. Не будет тебе благодарности, о, душа моя! если ты примкнешь к извращающим Слово Божье, к дающим ложные обеты, и будешь притворяться, что можешь еще быть священником.

Пока он читал это и намекал на нечто большее — то, что нельзя было выразить словами; он принял решение для себя и чувствовал, что может быть храбрым и твердым в своих поступках, веря, что он прав. Но, замолчав, он услышал глухие судорожные рыдания Маргарет, и его смелость отступила перед острым чувством жалости.

− Маргарет, дорогая! − сказал он, подходя к ней ближе, − подумай о первых мучениках, подумай о тысячах страдавших.

− Но, отец, − сказала она, внезапно поднимая покрасневшее, залитое слезами лицо, − первые мученики страдали за правду, тогда как ты… О! дорогой, дорогой папа!

− Я страдаю во имя совести, мое дитя, − сказал он с трепетным достоинством, которое происходило от острой чувствительности его характера.− Я должен делать то, что велит мне моя совесть. Я долго мирился с самобичеванием, которое пробудило бы любой ум, менее вялый и трусливый, чем мой.− Он потряс головой, продолжив: − Твоя бедная мать так желала перемен, но ее желания оказались подобны содомским яблокам, они привели меня к этому трудному решению, за которое я должен быть и, надеюсь, буду, благодарен. Уже почти месяц, как епископ предложил мне другую должность. Если бы я принял ее, мне нужно было бы составить новое заявление о согласии с правилами богослужения в моем приходе. Маргарет, я пытался сделать это. Я пытался удовольствоваться простым отказом от повышения, тихо оставаясь здесь, заглушая голос моей совести. Да простит меня Бог!

Он встал и заходил туда-сюда по комнате, жестоко порицая себя, но Маргарет его почти не слышала. Наконец он сказал:

− Маргарет, я вернусь к прежнему печальному известию — мы должны покинуть Хелстон.

− Да, я поняла. Но когда?

− Я написал епископу, смею сказать, я рассказал бы тебе все, но я забываю сейчас некоторые вещи, − сказал мистер Хейл, упав духом, как только разговор зашел о прозе жизни, − я написал ему о своем намерении уйти в отставку. Он был достаточно добр, он уговаривал меня, но все бесполезно, бесполезно. Я пытался внять его словам, но не смог. Я вынужден снова просить об отставке, я дождусь епископа, чтобы попрощаться с ним. Это будет испытанием, но хуже, намного хуже будет расставание с моими дорогими прихожанами. Уже назначен помощник приходского священника, некий мистер Браун. Он приедет завтра и остановится у нас. В следующее воскресенье я проведу свою прощальную службу.

«Так ли это неожиданно? − подумала Маргарет. − И возможно, такая поспешность к лучшему. Медлительность только добавит муки боли. Лучше быть оглушенным до оцепенения, чем терпеть все эти приготовления, которые теперь, как оказалось, почти закончены».

− Что говорит мама? − спросила она, глубоко вздохнув.

К ее удивлению, отец, не ответив, вновь заходил по кабинету. Наконец он остановился и произнес:

− Маргарет, я жалкий трус, я не могу причинять боль. Я хорошо знаю, что замужество твоей матери оказалось не тем, на что она надеялась, у нее было право на надежду, а это будет ударом для нее. У меня никогда не хватит мужества и сил сказать ей. Ей нужно сказать, хотя бы сейчас,− сказал он, глядя с тоскою на свою дочь. Маргарет была ошеломлена тем, что ее мать ничего не знает, хотя дело зашло уже далеко.

− Да, в самом деле, нужно, − ответила Маргарет.− Возможно, она сможет… О, да! Она будет шокирована,− так сила удара опять вернулась к ней, когда она пыталась понять, что почувствует мать. − Куда мы едем? − спросила она наконец.

− В Милтон, на север, − ответил он с унылым безразличием, так как почувствовал, что, хотя любовь его дочери и связывает его с ним, и на мгновение старался успокоить себя ее любовью, острота боли не притуплялась ни для него, ни для нее.

− На север, в Милтон! Фабричный город в Даркшире?

− Да, − ответил он тем же подавленным безразличным тоном.

− Почему туда, папа? − спросила она.

− Потому что там я смогу заработать на хлеб для моей семьи. Потому что там я не знаю никого, и никто не знает Хелстон, никто не напомнит мне о нем.

− Хлеб для твоей семьи! Я думала, что у тебя и мамы есть…− она остановилась, увидев глубокие морщины на лбу отца.

Но он с быстрым интуитивным сочувствием прочитал на ее лице, как в зеркале, отражение его собственного мрачного уныния и подавил его усилием.

− Я все расскажу тебе, Маргарет. Только помоги мне рассказать твоей матери. Я могу сделать все, кроме этого. Мысль о ее страдании делает меня больным от страха. Если я расскажу тебе все, возможно, ты сможешь передать это ей завтра. Меня не будет весь день, буду прощаться с фермером Добсоном и бедняками в Брейси Коммон. Тебе бы это не очень понравилось, Маргарет?

Маргарет это не понравилось, она всей душой хотела избежать подобного объяснения. Она не смогла ответить сразу, и ее отец снова спросил:

− Тебе это очень не нравится, не так ли, Маргарет?

Она собралась с силами и сказала решительно:

− Это тяжело, но должно быть сделано, и я постараюсь это сделать. Тебе предстоит еще много неприятных дел.

Мистер Хейл покачал головой безнадежно, он пожал ее руку в знак благодарности. Маргарет была так расстроена, что чуть не плакала. Вернувшись к своим мыслям, она сказала:

− Теперь расскажи мне, папа, какие у нас планы. У тебя и мамы есть немного денег независимо от твоего дохода священника, не так ли? У тети Шоу есть, я знаю.

− Да, я полагаю, у нас есть своих собственных сто семьдесят фунтов в год. Семьдесят из них мы всегда отправляли Фредерику, с тех пор, как он уехал за границу. Я не знаю, нужны ли они ему, − продолжил он, колеблясь. − Он должен платить за службу в испанской армии…

− Фредерик не должен страдать, − сказала Маргарет решительно, − в другой стране, так несправедливо изгнанный своей родиной. Остается сто. Не могли бы мы — ты, я и мама — жить на сто фунтов в год в очень дешевой − очень тихой части Англии? О! я думаю, могли бы.

− Нет! − сказал мистер Хейл. − Это не ответ. Я должен что-то делать. Я должен заняться делом, чтобы держаться подальше от нездоровых мыслей. Кроме того, в деревенском приходе мне было бы больно вспоминать о Хелстоне и о моих обязанностях здесь. Я не мог бы этого вынести, Маргарет. И сто фунтов в год − очень мало на все необходимые нужды по содержанию дома, на то, чтобы обеспечить твою мать всеми удобствами, к которым она привыкла, и которых достойна. Нет, мы должны ехать в Милтон. Это решено. Мне всегда лучше решать самому, а не под влиянием тех, кого я люблю, − сказал он, будто извиняясь за то, что так много решил, прежде чем сказать кому-то из членов семьи о своих намерениях. − Я не могу слышать возражений. Они делают меня таким неуверенным и слабым.

Маргарет решила хранить молчание. В конце концов, не все ли равно, куда они поедут, если сам отъезд кажется таким ужасным.

Мистер Хейл продолжил:

− Несколько месяцев назад, когда я уже не мог молча бороться со своими сомнениями, я написал мистеру Беллу. Ты помнишь мистера Белла, Маргарет?

− Нет, я никогда не видела его. Но я знаю его. Он − крестный Фредерика, твой старый наставник в Оксфорде, не так ли?

− Да, он − член научного общества в колледже Плимута. Он − уроженец северного Милтона, полагаю. Во всяком случае, у него там есть собственность, которая очень поднялась в цене, с тех пор, как Милтон стал большим промышленным городом. Ну, и у меня есть причины полагать… представить… лучше мне ничего не говорить об этом. Но я уверен в симпатии мистера Белла. Я не уверен, что он придал мне сил. Он сам провел большую часть жизни на одном месте − в своем колледже. Но был очень добр. Это он предложил отправиться в Милтон.

− Как? − спросила Маргарет.

− Ну, у него там есть арендаторы, дома и фабрики. Хотя он и не любит это место, слишком суматошное для склада его характера, он обязан бывать там, и он сообщает мне, что слышал, будто там есть хорошая вакансия частного учителя.

− Частного учителя! − воскликнула Маргарет насмешливо. − Для чего промышленникам классика, литература или образование джентльмена?

− Ну, − ответил ее отец,− некоторые из них действительно кажутся неплохими людьми, осознающими свои недостатки больше, чем многие из Оксфорда. Некоторые хотят учиться, хотя и имеют положение и вес в обществе. Некоторые хотят, чтобы их дети были лучше образованны, чем они сами. Во всяком случае, есть вакансия, как я сказал, для частного учителя. Мистер Белл рекомендовал меня некоему мистеру Торнтону, своему арендатору, очень умному человеку, как я могу судить из писем. И в Милтоне, Маргарет, я найду себе занятие, если не счастье, найду людей и события, и, надеюсь, там все будет настолько по-иному, что я никогда не вспомню о Хелстоне.

Маргарет догадалась, что это был его тайный мотив. Все будет другим. Все, что она слышала о севере Англии, о промышленниках, о диком и холодном крае, внушало отвращение. Однако Милтон будет отличаться от Хелстона и никогда не напомнит им об их любимом крае.

− Когда мы едем? − спросила Маргарет, немного помолчав.

− Я не знаю точно. Я хотел поговорить об этом с тобой. Видишь ли, мама еще не знает ничего, но я думаю, через две недели. После того, как моя отставка будет принята, я не имею права остаться.

Маргарет была почти ошеломлена.

− Через две недели!

− Нет, не с точностью день в день. Ничего еще не готово, − сказал отец, заметив оттенок сожаления, появившийся в ее глазах и внезапно изменивший выражение ее лица. Но она немедленно опомнилась.

− Да, папа, лучше действовать быстро и решительно, как ты сказал. Только мама ничего не знает об этом! И это самое большое затруднение.

− Бедная Мария! − нежно ответил мистер Хейл. − Бедная, бедная Мария! О, если бы мы не были женаты, если бы я был один в этом мире, как легко было бы! Маргарет, я не смею ей рассказать!

− Нет, − сказала Маргарет печально. − Я сделаю это. Позволь мне до завтрашнего вечера выбрать время. О, папа! − вскричала она неожиданно. − Скажи, скажи мне, что это кошмар, ужасный сон, а не реальность, не пробуждение! Ты ведь не думал, что действительно собираешься покинуть церковь, оставить Хелстон, быть навсегда отделенным от меня, от мамы, уехать далеко из-за какого-то обмана, искушения?! Ты не это имел в виду!

Мистер Хейл посмотрел ей в лицо и ответил медленным, хриплым и размеренным голосом:

− Я имел в виду именно это, Маргарет. Ты не должна обманывать себя, не должна сомневаться в реальности моих слов, в моих намерениях и решениях.

Несколько мгновений они смотрели друг другу в глаза и Маргарет наконец поверила, что все окончательно решено. Она поднялась и направилась к двери. Когда она взялась за ручку, отец позвал ее. Он стоял у камина, сжавшись и сутулясь, но как только она подошла, выпрямился во весь рост и, положив руки ей на голову, торжественно произнес:

− Да благословит тебя Бог, дитя мое!

«И может, Он вернет тебя в Свою Церковь»,− ответила она в глубине своего сердца. В следующий момент она испугалась, что этот ответ на его благословение может быть неправильным, непочтительным, что она может навредить ему, как его дочь, и она обвила руками его шею. Он обнимал ее минуту или две. И она слышала, как он бормотал про себя:

− Мученики и проповедники терпели даже большую боль, я не отступлю.

Они вздрогнули, услышав, как миссис Хейл зовет свою дочь. Они отпрянули в стороны, полностью осознавая то, что им предстояло сделать. Мистер Хейл поспешно сказал:

− Иди, Маргарет, иди. Меня завтра не будет. До ночи ты расскажешь все матери.

− Да, − ответила она и вернулась в гостиную, потрясенная до глубины души.

Глава V

Решение

«Я прошу тебя о понимающей любви,

Чтобы неизменно встречала

Радость счастливой улыбкой,

И вытерла заплаканные глаза;

И тем утешила и успокоила на досуге»

Неизвестный автор

Миссис Хейл рассказывала дочери о том, как планирует помочь бедным этой зимою. Маргарет не могла не слушать, но каждый новый проект отдавался болью в ее сердце. К тому времени, как грянут первые морозы, они будут уже далеко от Хелстона. Ревматизм старого Саймона станет сильнее, а зрение − хуже, и не будет никого, кто пришел бы и почитал ему, кто принес бы ему горячий бульон и теплую одежду. А если кто-то и придет, то это будет незнакомый человек, и старик станет тщетно высматривать на дороге ее. Маленький сынишка Мэри Домвиль, калека, будет подползать к двери, напрасно ожидая, что Маргарет выйдет из леса. Эти бедные друзья никогда не поймут, почему она покинула их, а кроме них есть и другие. «Папа всегда тратил часть от своего заработка на нужды людей в приходе. Я, возможно, посягаю на будущие доходы, но зима, похоже, будет суровой, и нашим бедным людям нужно помочь».

− О, мама, давай сделаем все, что можем, − сказала Маргарет, думая лишь о том, что это будет последняя возможность помочь ее дорогим друзьям, − мы здесь долго не задержимся.

− Ты заболела, моя дорогая? − спросила миссис Хейл с беспокойством. − Ты выглядишь бледной и уставшей. Это все сырой, нездоровый воздух.

− Нет, нет, мама, это здоровый воздух. Он самый чистый, самый свежий после дыма Харли-стрит. Но я устала, наверно, скоро время ложиться.

− Еще не так поздно, только половина десятого. Но тебе лучше лечь, дорогая. Попроси у Диксон немного каши. Я приду навестить тебя, как только ты ляжешь. Боюсь, что ты простудилась, или это плохой воздух от стоячих прудов…

− О, мама, − сказала Маргарет, улыбаясь через силу и целуя миссис Хейл. − Я хорошо себя чувствую, не тревожься обо мне, я только устала.

Маргарет поднялась наверх. Чтобы унять беспокойство матери, ей пришлось съесть тарелку каши. Она устало лежала в кровати, когда миссис Хейл пришла сделать последние распоряжения и поцеловать дочь, прежде чем пойти к себе. Но как только Маргарет услышала, что дверь в комнату матери закрылась, она вскочила с кровати, накинула домашний халат и начала расхаживать по комнате, пока скрип одной из половиц не напомнил ей, что она не должна шуметь. Тогда она устроилась в нише окна. Этим утром, когда она бросила взгляд сквозь стекло, ее сердце танцевало при виде яркого чистого света на башне церкви, что предсказывало хороший и солнечный день. Этим вечером − уже прошло больше шестнадцати часов − она сидела, слишком переполненная горем, чтобы плакать, но с тупой холодной болью, которая, казалось, навсегда изгнала юность и радость из ее сердца. Визит мистера Леннокса, его предложение были сном, чем-то нереальным. Ее отец впустил сомнения в свою душу и стал раскольником, отверженным. Теперь в ее жизни было лишь огромное горе.

Маргарет всматривалась в темно-серые очертания церковной башни, тонущие в темно-синей вечерней дымке. Она чувствовала, что могла бы так вглядываться вечно, с каждым мгновением видя все дальше, но не получая знамения от Бога. В этот момент ей казалось, что земля безлюднее, чем если была бы окружена железным куполом, за пределами которого может быть волшебный мир и слава Всемогущего Бога. Эти бесконечные глубины пространства в их неподвижном спокойствии были более обманчивыми, чем любые материальные границы. Они заглушали крики земных страдальцев, мешая им подняться в бесконечно великолепный простор и потеряться, потеряться навсегда, прежде чем они достигнут Его престола.

Погруженная в свои мысли, она не слышала, как вошел отец. Лунный свет был достаточно ярким, мистер Хейл смог увидеть свою дочь в необычном месте и необычной позе. Он подошел к ней и дотронулся до ее плеча, прежде чем она поняла, что он здесь.

− Маргарет, я слышал, ты встала. Я не мог не прийти и не попросить тебя помолиться со мной, попросить Бога, чтобы он был добр к нам обоим.

Мистер Хейл и Маргарет преклонили колени перед окном, он смотрел вверх, она склонила голову. Бог был там, рядом с ними, он слышал произнесенные шепотом слова отца. Ее отец мог быть еретиком, но разве не она в своих отчаянных сомнениях не более пяти минут назад показала себя еще большим скептиком? Она не произнесла ни слова, но прокралась к себе в кровать после ухода отца, как ребенок, стыдящийся своей вины. Если мир был полон ошеломляющих неожиданностей, она не утратит веры, но будет лишь молить о том, чтобы Бог дал ей мудрость принимать правильные решения в нужный момент.

Мистер Леннокс, его визит, его предложение, воспоминания о которых были вытеснены последующими событиями, завладели ее снами в эту ночь. Он залез на дерево невероятной высоты, чтобы достать ветку, на которой висела ее шляпка. Он падал, она пыталась спасти его, но ее удержала какая-то невидимая сильная рука. Он был мертв. И тут же она оказалась на Харли-стрит в гостиной, разговаривала с ним прежним, все время осознавая, что она видела его мертвым, распростертым на земле.

Несчастная, беспокойная ночь! Скверное преддверие наступающего дня! Вздрогнув, она проснулась, не чувствуя себя отдохнувшей, понимая, что реальность хуже ее кошмарных снов. Все опять навалилось на нее, не просто горе, а ужасный разлад. Куда, как далеко забрел ее отец, ведомый сомнениями, которые казались ей искушениями Дьявола? Она продолжала спрашивать, но мир не слышал ее.

В такое прекрасное свежее утро миссис Хейл чувствовала себя особенно хорошо и счастливо за завтраком. Она разговаривала, рассказывала о своих планах благотворительности, не обращая внимания на молчание мужа и односложные ответы Маргарет. Прежде чем со стола убрали, мистер Хейл поднялся, оперся одной рукой о стол, как будто поддерживал себя:

− Меня не будет дома до вечера. Я собираюсь в Брайси Коммон и попрошу фермера Добсона дать мне что-нибудь на обед. Я буду к чаю в семь.

Он даже не взглянул на них, но Маргарет знала, что он имел в виду. К семи она должна все рассказать матери. Мистер Хейл отложил бы этот разговор до половины седьмого, но Маргарет была скроена по-другому. Она не могла весь день носить в душе эту тяжесть, лучше скорее покончить с этим. День слишком короткий, чтобы успокоить мать. Но пока Маргарет стояла у окна, думая, как начать, и ожидая, когда служанка выйдет из комнаты, миссис Хейл поднялась наверх собрать вещи, чтобы идти в школу. Она спустилась уже одетая, более оживленная, чем обычно.

− Мама, прогуляйся со мной по саду этим утром. Хотя бы немного, − попросила Маргарет, обнимая миссис Хейл за талию.

Они прошли через стеклянную дверь в сад. Миссис Хейл что-то говорила, Маргарет не слышала слов матери. Ее взгляд наткнулся на шмеля, влетавшего в цветок колокольчика. Когда этот шмель вылетит обратно со своей ношей, она начнет — это должен быть знак. Знак свыше.

− Мама! Папа собирается уезжать из Хелстона! − выпалила она. − Он собирается покинуть церковь и жить на севере в Милтоне.

Три самые трудные вещи были сказаны.

− Что заставляет тебя так говорить? − спросила миссис Хейл удивленно и недоверчиво. − Кто тебе рассказал такую чепуху?

− Сам папа, − ответила Маргарет, продолжая что-то говорить нежно, утешая, но не зная, как.

Они оказались рядом с садовой скамьей. Миссис Хейл села и заплакала.

− Я не понимаю тебя, − сказала она. − Или ты ошиблась, или я не вполне понимаю тебя.

− Нет, мама, я не сделала ошибки. Папа написал епископу, сообщив, что у него есть сомнения, что он не может оставаться священником англиканской церкви, что он должен покинуть Хелстон. Он также посоветовался с мистером Беллом, крестным Фредерика, — ты его знаешь, мама, — и он предложил нам поехать жить в Милтон, на север.

Миссис Хейл, не отрываясь, смотрела на Маргарет, пока та говорила. Тень на лице дочери сказала ей, что та, по крайней мере, верит в то, что говорит.

− Я не думаю, что это правда, − произнесла миссис Хейл наконец. − Он бы рассказал мне, прежде чем решиться на это.

Маргарет стало вдруг совершенно ясно, что матери следовало все рассказать. Как бы отец ни боялся ее недовольства и ропота, он допустил ошибку, не рассказав о переменах в своих взглядах, о намерениях изменить жизнь, предоставив жене услышать это из уст дочери. Маргарет села возле матери, склонила ее голову себе на грудь, наклонила собственную, нежно потерлась щекой о ее щеку.

− Дорогая, любимая мамочка! Мы так боялись причинить тебе боль. Папа так переживал — ты же знаешь, он не сильный, а ему предстояло пройти через такие ужасные испытания.

− Когда он рассказал тебе, Маргарет?

− Вчера, только вчера, − ответила Маргарет, почувствовав ревность, которая побудила расспросы. − Бедный папа, − она пыталась пробудить в матери сочувствие к отцу.

Миссис Хейл подняла голову.

− Что он имел в виду под сомнениями? − спросила она. − Конечно, он не стал думать иначе, он не знает ничего лучше церкви.

Маргарет покачала головой, и слезы появились в ее глазах, поскольку миссис Хейл затронула оголенные нервы ее собственного горя.

− Разве епископ не может призвать его к порядку? − спросила миссис Хейл нетерпеливо.

− Боюсь, что нет, − ответила Маргарет. − Но я не спрашивала. Я бы не вынесла то, что могла услышать в ответ. Во всяком случае, все уже решено. Он собирается покинуть Хелстон через две недели. Я не уверена, говорил ли он, что послал прошение об отставке.

− Через две недели! − воскликнула миссис Хейл. − Я думаю, это очень странно, неправильно. Я называю это жестокостью, − сказала она, начиная находить облегчение в слезах. − У него есть сомнения, ты говоришь, и он бросает свой приход, не посоветовавшись со мной. Смею сказать, если бы он мне рассказал о своих сомнениях сначала, я бы могла пресечь их в корне.

Маргарет чувствовала, что отец совершил ошибку, но она не могла слышать, как мать обвиняет его. Она знала, что его молчание было вызвано лишь любовью к жене и было, может быть, трусливым, но не бесчувственным.

− Я почти надеялась, что ты была бы рада уехать из Хелстона, мама, − сказала она, помолчав. − Ты никогда не чувствовала себя хорошо на этом воздухе, ты же знаешь.

− Не можешь же ты думать, что задымленный воздух промышленного города будет лучше этого воздуха, чистого и приятного, даже если он слишком влажный и расслабляющий. Подумать только, жить среди фабрик и рабочих! Хотя, конечно, если твой отец оставляет церковь, нас нигде не примут в обществе. Это будет таким позором для нас! Бедный дорогой сэр Джон! Хорошо, что он не дожил и не видит, до чего дошел твой отец. Каждый день после ужина, когда я была маленькой девочкой и жила с твоей тетей Шоу в Бересфорд-Корте, сэр Джон обыкновенно произносил первый тост:

«Церковь и король, и долой «охвостье»!»

Маргарет была рада, что мысли матери перешли от факта умолчания ее мужа к тому, что должно было быть так близко ее сердцу. Помимо серьезного и важного беспокойства о природе сомнений отца было еще одно обстоятельство, которое причиняло Маргарет сильную боль.

− Ты знаешь, мама, у нас здесь очень маленькое общество. Горманы, наши ближайшие соседи (трудно назвать их обществом, если мы едва с ними видимся), занимались торговлей так же, как и многие люди в Милтоне.

− Да, − ответила миссис Хейл почти возмущенно. − Но, во всяком случае, эти Горманы сделали экипажи для половины дворянства в стране и были в своего рода отношениях с ним. Но эти фабричные люди… Ради чего кто-то будет носить хлопок, если может позволить себе лен?

− Хорошо, мама, я уступаю прядильщикам хлопка, но защищаю их не больше, чем других рабочих. Только нам придется общаться с ними.

− Почему твой отец выбрал Милтон?

− Отчасти, − ответила Маргарет, вздыхая, − потому, что он так отличается от Хелстона, отчасти потому, что мистер Белл говорит, что там есть вакансия частного учителя.

− Частный учитель в Милтоне! Почему он не может поехать в Оксфорд и быть учителем для джентльменов?

− Ты забываешь, мама! Он оставляет церковь из-за своих убеждений, его сомнения не пойдут ему на пользу в Оксфорде.

Миссис Хейл молчала какое-то время, тихо плача. Наконец она произнесла:

− И мебель. Как, в конце концов, мы справимся с переездом? Я никогда в жизни не переезжала, и у нас только две недели, чтобы подумать об этом!

Маргарет почувствовала невыразимое облегчение, обнаружив, что беспокойство и страдания матери подавлены этим вопросом, таким незначительным для нее самой, и в решении которого она могла помочь. Она все распланировала и убедила мать, по возможности, заняться подготовкой, чтобы все было готово до того, как они узнают что-то более определенное о намерениях мистера Хейла. На протяжении всего дня Маргарет не оставляла мать одну, всеми силами души стараясь уследить за перепадами ее настроения. Маргарет очень хотелось, чтобы вечером ее отец нашел спокойный прием дома. Она без конца повторяла, что он, должно быть, долго держал это в секрете и испытал немало горя, а ее мать холодно отвечала, что ему следовало рассказать ей все, что, во всяком случае, у него был бы советчик, чтобы дать ему наставление. У Маргарет дрогнуло сердце, когда она услышала шаги отца в холле. Она не осмелилась выйти встречать его и рассказать, что ей пришлось делать весь день, чтобы смягчить ревнивое раздражение матери. Она услышала, что он медлит, как будто ждет ее или какого-то знака от нее, но не осмелилась пошевелиться. По подергивающимся губам матери и ее побледневшим щекам Маргарет поняла, что та знает о возвращении мужа. Вскоре он открыл дверь в комнату и встал в проходе, не решаясь войти. Его лицо было серым и бледным, а взгляд робким и боязливым, почти жалким. Но этот взгляд унылой неуверенности, умственной и телесной вялости тронул сердце миссис Хейл. Она подошла к нему, бросилась на грудь мужа, плача.

− О, Ричард, Ричард, ты должен мне рассказать все немедленно!

А Маргарет в слезах оставила ее, побежала наверх и бросилась на кровать, пряча лицо в подушку, чтобы заглушить истеричные рыдания, что вырвались у нее, наконец, после того, как она весь долгий день контролировала свои чувства.

Как долго она так лежала, она не могла сказать. Она не слышала шума, хотя служанка приходила убираться в комнате. Напуганная девочка на цыпочках выбралась из комнаты, пошла и сказала миссис Диксон, что мисс Хейл плачет навзрыд. Она была уверена, что та доведет себя до болезни, если будет продолжать так плакать. Вскоре Маргарет почувствовала, что до нее кто-то дотронулся, и села. Она увидела привычную комнату, фигуру Диксон в тени. Та стояла со свечой в руке чуть позади нее, чтобы не ослепить распухшие от слез глаза мисс Хейл.

− О, Диксон! Я не слышала, как ты вошла в комнату! − прошептала Маргарет. − Уже очень поздно? − спросила она, осторожно поднимаясь с кровати, хоть и не была уверена, что устоит на ногах.

Тем не менее она откинула влажные растрепанные волосы с лица и сделала вид, будто ничего не случилось, — она просто спала.

− Я едва ли могу сказать, который час, − ответила Диксон огорченно. − С тех пор, как ваша мама рассказала мне эту ужасную новость, когда я одевала ее к чаю, я потеряла счет времени. Ума не приложу, что будет со всеми нами. Когда Шарлотта сказала мне, что вы рыдаете, мисс Хейл, я подумала: неудивительно, бедняжка! Хозяин думает вернуться к отступникам в его-то возрасте, когда, право слово, Церковь пошла ему на пользу и, в конце концов, не сделала ничего плохого. У меня есть кузен, мисс, который стал Методистским проповедником в пятьдесят лет, а до того он всю жизнь был портным. Но он никогда не мог сшить и пары приличных брюк, так как долго занимался торговлей, поэтому неудивительно. Но хозяин! Как я сказала миссис: «Что бы сказал на это бедный сэр Джон? Ему никогда не нравился ваш брак с мистером Хейлом, но если бы он знал, к чему это приведет, он был бы страшно рассержен!»

Диксон так привыкла комментировать поступки мистера Хейла своей хозяйке (которая слушала ее, — или нет, когда была не в настроении), что не заметила пылающие глаза Маргарет и расширенные ноздри. Слышать, как отца осуждает перед ней ее же служанка!

− Диксон, − сказала она низким голосом, которым всегда говорила, если была взволнованна, и в котором слышались угрожающие нотки. − Диксон! Ты забываешь, кому ты это говоришь, − она стояла теперь прямо и твердо на ногах, лицом к лицу со служанкой, устремив на нее пристальный, проницательный взгляд. − Я дочь мистера Хейла. Иди! Ты сделала странную ошибку, и одно то, что я уверена в твоих добрых чувствах, заставит тебя сожалеть об этом, когда ты подумаешь.

Диксон нерешительно слонялась по комнате минуту или две. Маргарет повторила:

− Диксон, ты можешь идти. Я хочу, чтобы ты ушла.

Диксон не знала, возмущаться этими решительными словами или плакать, любой исход подошел бы для ее хозяйки, но она сказала себе: «У мисс Маргарет та же манера, что и у старого джентльмена, — такая же, как и у мастера Фредерика. Удивительно, откуда она у них?» И она, которая возмутилась бы такими словами, будь они сказаны тоном менее надменным и решительным, смягчилась и сказала немного робким, немного обиженным голосом:

− Можно я расстегну ваше платье и причешу вас, мисс?

− Нет! Не сегодня, спасибо! − и Маргарет выставила ее из комнаты и заперла дверь.

С этого дня Диксон восхищалась Маргарет и во всем ее слушалась. Она сказала: это потому, что та была такой же, как и бедный мастер Фредерик. Но, по правде говоря, Диксон, как и многим другим, нравилось, чтобы ею руководила сильная и решительная натура.

Маргарет потребовалась помощь Диксон и ее молчание. Какое-то время служанка считала своей обязанностью выказывать оскорбленное достоинство и разговаривать как можно меньше, со своей молодой леди. Поэтому вся ее энергия проявилась в поступках, а не в разговорах. Две недели были очень коротким сроком, чтобы подготовиться к такому серьезному переезду. Как-то Диксон сказала:

− Любой, кроме джентльмена, более того, любой другой джентльмен… − но, взглянув на прямые суровые брови Маргарет, она поспешно раскашлялась и кротко приняла мятный леденец, предложенный Маргарет, чтобы прекратить «легкую щекотку в груди, мисс». Но почти все, кроме мистера Хейла, имели достаточно практических знаний, чтобы понять, что в такой короткий срок будет трудно выбрать дом в северном Милтоне или еще где-нибудь, куда они смогут перевезти необходимую мебель из Хелстонского прихода.

Миссис Хейл, подавленная всеми неприятностями и необходимостью принимать немедленные решения, которые, казалось, свалились на нее сразу, и в самом деле заболела. Маргарет почувствовала почти облегчение, когда ее мать фактически слегла и предоставила распоряжаться делами ей. Диксон, верная своей обязанности телохранительницы, преданно ухаживала за своей хозяйкой и только изредка выходила из комнаты миссис Хейл, качая головой и бормоча про себя. Маргарет предпочитала этого не слышать. Ей было ясно только одно − необходимо покинуть Хелстон. Преемник мистера Хейла был уже назначен, сразу после решения отца об отставке. Не стоит здесь задерживаться для его же пользы, а так же из-за других соображений. Мистер Хейл возвращался домой каждый вечер все более подавленным после неизбежных прощаний с каждым своим прихожанином. Маргарет, не имея достаточно опыта, чтобы справиться со всеми делами, не знала, к кому обратиться за советом. Кухарка и Шарлотта продолжали работать усердно, несмотря на все эти приготовления и сборы. И поскольку пути назад не было, Маргарет вскоре почувствовала, что была способна увидеть, что нужно сделать, и как это сделать лучше. Но куда они поедут? Через неделю все должно быть готово. Сразу в Милтон или куда-нибудь еще? Так много приготовлений зависело от этого решения, что Маргарет решилась спросить отца однажды вечером, несмотря на его явную усталость и подавленное настроение. Он ответил:

− Моя дорогая! Я действительно слишком много думал, как это решить. Что говорит твоя мама? Что она хочет? Бедная Мария!

В ответ он услышал эхо, более громкое, чем его вздох. Диксон только что вошла в комнату с чашкой чая для мисс Хейл и услышала последние слова мистера Хейла. Защищенная его присутствием от укоряющих глаз Маргарет, она осмелилась сказать:

− Моя бедная хозяйка!

− Ты же не думаешь, что ей стало хуже сегодня, − сказал мистер Хейл, торопливо поворачиваясь.

− Не могу сказать, сэр. Это не мне судить. Болезнь, кажется, больше задела душу, чем тело.

Мистер Хейл выглядел очень подавленным.

− Тебе лучше отнести маме чай, пока он горячий, Диксон, − сказала Маргарет тихим, но властным тоном.

− Я приношу извинения, мисс! Я была занята размышлениями о моей бедной… о миссис Хейл.

− Папа! − сказала Маргарет. − Эта неопределенность плоха для вас обоих. Конечно, мама должна через это пройти, мы не можем ничего поделать, − продолжала она мягче, − но теперь, по крайней мере, нам известен конечный пункт нашего пути. И я думаю, папа, что могу попросить маму помочь мне с подготовкой, если бы ты мне сказал, к чему готовиться. Она не выражала никаких пожеланий, она только думает, что ничего нельзя поделать. Мы направляемся прямо в Милтон? Ты снял дом там?

− Нет, − ответил он. − Я полагаю, мы должны снять комнаты и искать дом.

− И запаковать всю мебель, чтобы можно было оставить ее на станции, пока не найдем дом?

− Полагаю, что так. Делай, что считаешь нужным. Только помни, что у нас не так много денег, чтобы тратить их, не считая.

Маргарет знала, что у них никогда не было лишних денег. Она почувствовала, будто на ее плечи внезапно опустилась огромная тяжесть. Четыре месяца назад все решения, которые ей нужно было принять, сводились к тому, какое платье надеть к обеду, и помочь Эдит набросать списки, кого с кем нужно посадить на званых обедах дома. И не нужно было вести домашнее хозяйство, чтобы принимать такие решения. Кроме одного важного обстоятельства — предложения капитана Леннокса, — вся их жизнь совершалась словно по воле безупречного часового механизма. Раз в год тетя и Эдит долго спорили, стоит ли им поехать на остров Уайт, за границу или в Шотландию. Но в те времена Маргарет сама была уверена, что вернется без всяких усилий в тихую гавань родного дома. Теперь, с того самого дня, как приехал мистер Леннокс и поставил ее перед выбором, каждый день приносил какой-то вопрос, имевший важное значение для нее и для тех, кого она любила.

Мистер Хейл после чая поднялся к своей жене. Маргарет осталась одна в гостиной. Неожиданно она взяла свечу, поднялась в отцовский кабинет за большим атласом и, принеся его обратно в гостиную, начала сосредоточенно изучать карту Англии. Она выглядела радостной, когда ее отец спустился к ней.

− У меня есть хороший план. Послушай, в Даркшире, едва в ширине моего пальца от Милтона, находится Хестон. Я слышала от людей, живущих на севере, что это славный морской курорт. Как ты думаешь, может нам отправить туда маму с Диксон, пока ты и я будем искать дом, и подготовим его для ее возвращения в Милтон? Она бы подышала морским воздухом, набралась бы сил к зиме, отдохнула бы, а Диксон с удовольствием позаботится о ней.

− Диксон едет с нами? − спросил мистер Хейл взволнованно.

− О, да! − сказала Маргарет. − Диксон даже настаивает на этом, и я не представляю, как мама будет обходиться без нее.

− Но, боюсь, нам придется смириться с другим образом жизни. В городе все намного дороже. Я сомневаюсь, что Диксон будет чувствовать себя удобно. Сказать по правде, Маргарет, я иногда чувствую, будто эта женщина держится высокомерно.

− Это так и есть, папа, − ответила Маргарет. − И если она будет вынуждена смириться с другим образом жизни, то мы будем вынуждены смириться с ее высокомерием, что еще хуже. Но она, действительно, любит нас всех и будет несчастна, покинув нас, особенно при таких обстоятельствах. Поэтому, ради мамы и ради ее преданности, я думаю, она должна поехать.

− Очень хорошо, моя дорогая. Продолжай. Как далеко Хестон от Милтона? Ширина твоего пальца не дает мне ясного представления о расстоянии.

− Я полагаю, миль тридцать, не так много!

− Дело не в расстоянии, а в… Не волнуйся! Если ты на самом деле думаешь, что маме там будет хорошо, пусть будет так.

Это был большой шаг вперед. Теперь Маргарет могла действовать и всерьез заняться подготовкой. И теперь миссис Хейл могла победить свою слабость и забыть страдания, с восторгом думая о поездке к морю. Она жалела лишь о том, что мистер Хейл не может провести с ней там несколько дней, как однажды провел две чудесных недели, когда они были помолвлены, и она жила с сэром Джоном и леди Бересфорд в Торки.

Глава VI

Прощание

«Не видим мы ветвей шатёр

Или трепещущий бутон,

Не любим бука тёмный тон

И клёна пламенный костёр;

Подсолнух, как ни горделив,

Ничто не пробуждает в нас,

Тюльпан цветёт в урочный час −

Нам дела нет, что он красив;

Пока по тем же мы садам

Все снова, снова не пройдём,

И будут тропки с каждым днём

Знакомей и любимей нам.

Так пахарь борозду ведёт,

Всё дальше направляя плуг;

Так ширит память наша круг

День ото дня, из года в год.»

Теннисон

Наступил последний день. В доме было полно ящиков, которые увозили от парадного крыльца к ближайшей железнодорожной станции. Даже прелестная лужайка перед коттеджем выглядела неприглядной и неопрятной из-за соломы, которая вылетала через открытую дверь и окна и путалась в траве. В комнатах гулко раздавалось эхо, и непривычно яркий свет падал сквозь незашторенные окна, делая всю обстановку какой-то чужой и трудно узнаваемой. Гардеробная миссис Хейл до последнего момента оставалась нетронутой. Там хозяйка и Диксон упаковывали одежду, постоянно прерывая друг друга восклицаниями, перебирали с нежным сожалением забытые сокровища − подарки, сделанные руками детей, когда те были еще маленькими. Поэтому работа шла очень медленно. Маргарет стояла внизу спокойная и собранная, давая указания людям, нанятым в помощь кухарке и Шарлотте. Служанки все время плакали и удивлялись, как молодая леди может так бодро держаться. В конце концов они решили между собой, что она не успела полюбить Хелстон, так долго прожив в Лондоне. Маргарет была очень бледна и молчалива, но ее большие серьезные глаза замечали все, вплоть до каждой мельчайшей подробности. Служанки не могли понять, как болит ее сердце от тяжкой ноши, которую не могли ни снять, ни облегчить никакие вздохи. Все ее нервы были напряжены до предела, и лишь постоянное усилие воли помогало ей удержаться от слез. Но если бы она уступила чувствам, кто бы тогда действовал? Ее отец проверял бумаги, книги, реестры и прочие документы в ризнице вместе с новым священником. Когда он приходил домой, ему нужно было упаковывать свои собственные книги, которые кроме него никто не мог уложить в нужном порядке. Кроме того, разве Маргарет могла дать волю слезам перед незнакомцами или даже домашними − перед кухаркой и Шарлоттой?! Только не она! Но наконец, четверо упаковщиков пошли на кухню выпить чаю, а Маргарет медленно прошла по коридору, где она, казалось, простояла целую вечность, через пустую гостиную, гулко отзывающуюся эхом, в сумерки раннего ноябрьского вечера. Ночь уже опустила на землю тонкую завесу, затенявшую, но не скрывавшую предметы. Последние лучи заходящего солнца окрашивали их в лиловый цвет. «Малиновка поет», − подумала Маргарет. Та самая малиновка, с которой так часто разговаривал ее отец, которая зимой жила у них в доме, и для которой он собственными руками сделал что-то вроде клетки у окна кабинета. Листья теперь были еще пестрее и ярче, чем несколько дней назад, но с первым морозом они облетят на землю. Уже сейчас они, то и дело, срывались с ветвей, сверкая янтарем и золотом в косых лучах солнца.

Маргарет пошла по аллее под ветвями грушевых деревьев. Она не бывала здесь с тех пор, как гуляла вместе с Генри Ленноксом. Здесь, у клумбы тимьяна он начал говорить, что хотел бы, чтобы она не так сильно любила Хелстон. Ее взгляд тогда остановился на поздно расцветшей розе, будто в ней она пыталась найти ответ. Потом Маргарет залюбовалась перистыми листьями моркови, рассеянно слушая его речь. Прошло только две недели, а все так изменилось. Где он сейчас? Вернулся в Лондон, живет обычной жизнью, по давно заведенному порядку, обедает со старыми знакомыми на Харли-стрит или в компании веселых молодых друзей. А она бродит в сумерках по сырому и унылому саду, где листья опадают, вянут и превращаются в прах. Сейчас он, наверное, уже отложил свои юридические документы, вдоволь наработавшись за день, и прогуливается быстрым шагом по Темпл Гарденз (он говорил, что часто там бывает), слышит неразборчивый шум − говор десятков тысяч деловых людей, невидимых, но находящихся где-то поблизости, и видит на поворотах проблески городских огней, будто всплывавших со дна реки. Он не раз рассказывал Маргарет об этих торопливых прогулках, совершаемых в перерывах между работой и ужином. Здесь же, в саду, было совсем тихо. Малиновка исчезла в безбрежной неподвижности ночи. Время от времени дверь дома открывалась и закрывалась, впуская уставшего работника в дом, но этот звук доносился издалека. Тихий, бросающий в дрожь хруст опавших листьев раздался в лесу за садом, но Маргарет показалось, что он прозвучал совсем рядом. Она знала − это был браконьер. Она много раз видела, сидя в темноте у окна спальни и любуясь торжественной красотой небес и земли, как браконьеры легко и бесшумно перепрыгивали через садовую изгородь, быстро перебегали влажную и залитую лунным светом лужайку и исчезали в черном неподвижном полумраке. Дикая, опасная свобода их жизни завладела ее воображением. Ей хотелось пожелать им успеха, она никогда не боялась их. Но сегодня Маргарет испугалась, сама не зная, почему. Она услышала, как Шарлотта закрывает окна и запирает их на ночь, не догадываясь, что кто-то находится в саду. В ближней части леса послышался шум − это ветка упала, то ли оттого, что подгнило ее основание, то ли сломанная чьей-то рукой. Маргарет побежала, быстрая как Камилла, прямо к окну, и рывком распахнула его, что напугало Шарлотту.

− Впусти меня! Впусти меня! Это только я, Шарлотта!− сердце Маргарет все еще трепетало от страха, пока она не оказалась в безопасности в гостиной, где окна были закрыты на засов, а знакомые стены окружали и защищали ее. Маргарет села прямо на заколоченный ящик. В мрачной и неуютной комнате было холодно; не было ни огня, ни какого другого света, кроме пламени огарка свечи у Шарлотты. Шарлотта смотрела на Маргарет с удивлением, и Маргарет, не видя этого, а больше почувствовав, поднялась.

− Я испугалась, что ты оставишь меня на улице, Шарлотта, − произнесла она, едва заметно улыбнувшись. − И потом, ты никогда бы не услышала меня на кухне, а двери на дорожку к церковному двору давно закрыты.

− О, мисс, я уверена, что скоро бы заметила ваше отсутствие. Мужчины хотели, чтобы вы сказали им, что делать дальше. И я отнесла чай в кабинет хозяина, потому что это самая подходящая комната для разговоров.

− Спасибо, Шарлотта. Ты добрая девушка. Мне будет жаль расстаться с тобой. Ты можешь написать мне, если тебе нужны будут мой совет или помощь. Я буду рада получить письмо из Хелстона, ты ведь знаешь. Когда буду знать свой адрес, я тебе пришлю его.

Стол в кабинете был сервирован к чаю. Ярким пламенем горел огонь, а на столе стояли незажженные свечи. Маргарет села на ковер поближе к огню − ее платье пропиталось вечерней сыростью, к тому же она дрожала от бесконечной усталости. Обхватив колени, она склонила голову на грудь, позволив себе на минуту предаться отчаянию. Но когда услышала шаги отца, она встала, поспешно откинула назад тяжелые черные волосы, утерла слезы, катившиеся по щекам, и пошла открывать ему дверь. Он выглядел еще более подавленным, чем дочь. Она вновь и вновь пыталась разговорить его ценою неимоверных усилий, каждый раз думая, что это ее последняя попытка.

− Ты сегодня далеко ходил? − спросила она, видя, что он не может есть.

− Далеко, до Фордхэм Бичиз. Я ходил повидаться с вдовой Молтби, — она очень жалела, что не может попрощаться с тобой. Она говорит, маленькая Сьюзан все смотрела на аллею последние дни… Маргарет, что случилось, дорогая?

Мысль, что маленький ребенок высматривал ее и так и не дождался, оказалась последней каплей горя для бедной Маргарет, она разрыдалась так, будто ее сердце разрывалось, — не потому, что она забыла попрощаться со Сьюзан, а потому, что не могла оставить Хелстон. Мистер Хейл был огорчен и ошеломлен. Он поднялся и нервно заходил по комнате. Маргарет попыталась успокоиться, но не решалась заговорить, пока не обрела твердость голоса. Она услышала, что отец разговаривает сам с собой.

− Я не могу этого вынести. Я не могу видеть страдания других. Лучше бы я нес свой крест терпеливо и молча. Разве нельзя все вернуть назад?

− Нет, отец, − ответила Маргарет медленно и четко, глядя прямо на него. − Не нужно думать, что ты ошибся. Было бы намного хуже, если бы нам пришлось считать тебя лицемером, − она понизила голос на последних словах, будто сама мысль о лицемерии отца отдавала непочтительностью.

− Кроме этого, − продолжила она, − я просто устала сегодня. Не думай, что я страдаю из-за того, что ты сделал, дорогой папа. Сегодня мы оба не можем говорить об этом, − сказала она, почувствовав, что опять готова разрыдаться. − Я лучше пойду и отнесу маме чашку чая. Она пила чай очень рано, когда я была слишком занята и не могла подняться к ней, — думаю, она с удовольствием выпьет еще.

Время отправления поезда неумолимо приближало разлуку с прекрасным, любимым Хелстоном. Наступило следующее утро. Они уезжали. В последний раз они видели длинный приземистый дом, полускрытый китайской розой и пиракантусом. Теперь он казался еще уютнее, чем прежде, в лучах утреннего солнца, которое отражалось в окнах их любимых комнат. Они сели в экипаж, направлявшийся из Саутгемптона до железнодорожной станции, и уехали, чтобы больше не вернуться. С острой болью в сердце Маргарет старалась в последний раз увидеть старую церковную башню, на миг мелькнувшую на повороте дороги, над волной зеленых деревьев. Мистер Хейл тоже вспомнил об этом, и она молча признала, что у него больше прав смотреть в окно, провожая глазами эту башню. Маргарет откинулась назад и закрыла глаза, слезы на мгновение повисли, сверкая, на темных ресницах, прежде чем незаметно скатиться по щекам.

Они остановились на ночь в Лондоне в каком-то скромном отеле. Бедная миссис Хейл проплакала в пути почти весь день, а Диксон выказывала свое сожаление ворча и постоянно одергивая свои юбки, якобы для того, чтобы защитить их от случайных прикосновений рассеянного мистера Хейла, которого она считала источником всех несчастий.

Они проходили по хорошо знакомым улицам, мимо домов, которые так часто посещали, мимо магазинов, в которых Маргарет слишком нетерпеливо, по мнению тети, ожидала, пока та примет какие-то важные решения. Утро казалось им бесконечно долгим, и они чувствовали, что давно пора отдохнуть, хотя на улицах Лондона царили обычное оживление и суматоха. Миссис Хейл давно не была в Лондоне, она пробудилась и, подобно ребенку, восхищалась витринами магазинов и экипажами.

− О, это магазин Харрисона, где я купила так много вещей к своей свадьбе. Боже! Как все изменилось! У них огромные зеркальные окна, больше, чем у Кроуфорда в Саутгемптоне. О, и там, скажу я вам… нет, это не… да, это… Маргарет, мы только что прошли мимо мистера Генри Леннокса. Интересно, куда он направляется?

Маргарет шагнула вперед и также быстро отступила назад, улыбаясь такому своему движению. Казалось, прошли века со дня их последней встречи, но сейчас мистер Леннокс казался ей отголоском Хелстона, он ассоциировался с солнечным утром, богатым событиями днем; ей захотелось увидеть его, не будучи замеченной им, не вступая в разговор.

Вечер, проведенный в гостиничной комнате, был длинным и тяжелым. Мистер Хейл пошел в книжную лавку и заодно хотел повидать одного или двух друзей. Все люди, которых они видели в отеле или на улице, торопились по каким-то своим делам, ожидали кого-то или спешили к кому-то, кто ожидал их. Лишь Хейлы казались чужаками, лишенными друзей, всеми покинутыми. Маргарет были хорошо знакомы несколько семей, живущих рядом с отелем; там она и миссис Хейл могли бы быть приняты ради самой Маргарет или ради ее тети Шоу, если бы они приехали поделиться радостью или просто узнать новости. Но сейчас, когда они привезли с собой в Лондон тревогу и боль, они вряд ли были желанными гостями в домах просто знакомых, а не друзей. Лондонская жизнь была слишком суматошной и полной, чтобы в ней нашлось место даже для часа глубокого молчания и сочувствия, которое показали друзья Иова, когда «они сидели с ним на земле семь дней и семь ночей, и никто не сказал ему ни слова, потому что они видели, насколько великой была его печаль.»

Глава VII

Новые места и новые лица

«Туман заслоняет солнце,

Закопченные карликовые дома

Видим мы повсюду».

Мэтью Арнольд

На следующий день примерно в двадцати милях от Милтона они пересели на маленькую железнодорожную ветку, ведущую в Хестон. В городке была только одна длинная и широкая улица, идущая параллельно побережью. Хестон так же отличался от маленьких курортных городков на юге Англии, как те от курортов на континенте. Используя шотландское слово, все здесь было устроено «по-деловому». В повозках было больше деталей, сделанных из железа, в конской упряжи − меньше дерева и кожи, а люди на улицах, хоть и наслаждались отдыхом, выглядели озабоченными и поглощенными делами. В городе господствовали унылые цвета − более долговечные, но не такие веселые и приятные. Даже деревенский люд не носил рабочих халатов, поскольку они стесняли движения, и часто попадали в механизмы. На юге Англии лавочники в отсутствие покупателей отдыхали у дверей, наслаждались свежим воздухом и разглядывали прохожих. Здесь, если у них было свободное время, они сразу же находили себе занятие в магазине, даже если просто разворачивали и сворачивали ленты. Все эти отличия поразили воображение Маргарет, когда она с миссис Хейл вышла искать для них временное жилье.

Две ночи, которые они провели в гостинице, стоили дороже, чем ожидал мистер Хейл. Поэтому, лишь, когда им удалось снять чистую и светлую квартиру, Маргарет успокоилась − впервые за много дней. Здесь, на курорте, все дышало мечтательной расслабленностью, манило к отдыху и наслаждению. Отдаленное море, мерный плеск волн на песчаном берегу, раздававшиеся рядом крики носильщиков − все это привлекало внимание Маргарет, но у нее не было сил, чтобы полностью отдаться новым впечатлениям, и она бегло просматривала сценки из курортной жизни, словно цветные картинки. Они гуляли по пляжу, дышали морским воздухом, мягким и теплым на этом побережье даже в конце ноября. На горизонте край бледно-голубого неба тонул в тумане. Белый парус далекой лодки серебрился в неярком солнечном свете. Маргарет была готова день за днем наслаждаться грезами, которые подарило ей настоящее, не смея вспоминать о прошлом, и не желая размышлять о будущем.

Но с будущим пришлось встретиться, каким бы суровым и жестоким оно ни было. Однажды вечером было решено, что Маргарет с отцом должны отправиться на следующий день в Милтон, чтобы подыскать дом. Мистер Хейл получил несколько писем от мистера Белла и одно или два от мистера Торнтона, и теперь хотел выяснить подробности своей будущей жизни в Милтоне. Это он мог сделать только в личной беседе с мистером Торнтоном. Маргарет знала, что им нужно уезжать. Но при одной мысли о промышленном городе она испытывала отвращение и, видя, что ее мать получает удовольствие от Хестонского воздуха, так охотно откладывала отъезд в Милтон.

За несколько миль до Милтона они увидели свинцовую тучу, нависшую над горизонтом. Она казалась особенно темной в контрасте с бледно-голубым зимним небом Хестона, − у побережья уже начались утренние заморозки. Ближе к городу в воздухе чувствовался слабый запах дыма, возможно, особенно ощутимый из-за отсутствия запаха трав и деревьев. Хейлы быстро заблудились в длинных, прямых, нескончаемых улицах, вдоль которых выстроились маленькие кирпичные, похожие друг на друга дома. То здесь, то там, как курица среди цыплят, возвышалась огромная, длинная фабрика со множеством окон, выпуская черный «непарламентский» дым. Этот дым стягивался в висевшую над городом тучу, которую Маргарет поначалу приняла за дождевую. Пока они ехали от станции к гостинице, им приходилось постоянно останавливаться. Большие загруженные телеги преграждали путь на не слишком широких улицах. Маргарет и раньше выезжала в город вместе с тетей. Но в Лондоне тяжело громыхающие повозки исполняли самую разную работу. Здесь каждый фургон, каждая телега и вагонетка перевозили хлопок, либо необработанный − в мешках, либо тканый − в тюках из коленкора. Улицы были многолюдны, большинство прохожих были хорошо одеты, соответственно своему достатку, но с неряшливой небрежностью, которая поразила Маргарет, привыкшую к потертому, поношенному щегольству того же класса в Лондоне.

− Нью-стрит, − сказал мистер Хейл. − Это, я полагаю, главная улица Милтона. Белл часто рассказывал мне о ней. Он говорил, что когда несколько лет назад этот переулок нарекли улицей, цены на дома сразу подскочили. Фабрика мистера Торнтона должна быть где-то здесь, не очень далеко, так как он − подрядчик мистера Белла. Но мне кажется, он начинал с работы в магазине.

− Где наша гостиница, папа?

− Полагаю, ближе к концу улицы. Что мы сделаем сначала − позавтракаем или осмотрим дома, которые отметили в «Милтон Таймс»?

− Давай сначала посмотрим дома.

− Очень хорошо. Тогда я только посмотрю, есть ли для меня письмо или записка от мистера Торнтона, он обещал сообщить мне все, что услышит об этих домах, а потом мы отправимся. Мы поедем в кэбе, так мы не потеряемся и не опоздаем на сегодняшний поезд.

Писем для мистера Хейла не было. Они отправились на поиски дома. Тридцать фунтов в год − это все, что они могли предложить в качестве арендной платы, но в Хэмпшире за те же деньги можно было найти просторный дом с прелестным садом. Здесь даже скромная квартира из двух гостиных и четырех спален оказалась слишком дорогой. Они осмотрели все дома из списка, но так и не смогли подобрать ничего подходящего. Отец и дочь тревожно посмотрели друг на друга.

− Я думаю, нам нужно посмотреть еще раз второй дом. Тот, что в Крэмптоне, в пригороде. Там было три гостиные. Помнишь, как мы смеялись и говорили, что нам больше подошли бы три спальни? Но я уже все распланировала. Передняя комната внизу будет твоим кабинетом и нашей столовой (бедный папа!), поскольку, ты знаешь, нам нужно обустроить для мамы самую лучшую гостиную. А та комната наверху, с ужасными голубыми и розовыми обоями и тяжелым карнизом, окнами выходит на прелестную равнину с излучиной реки или канала, или что там было внизу. Я могла бы взять себе маленькую дальнюю спальню на втором этаже, над кухней, ты знаешь, а ты и мама − комнату за гостиной, а тот встроенный шкаф в крыше послужит вам прекрасной гардеробной.

− А Диксон и девушка, которая будет помогать?

− О, подожди минуту. Я потрясена, обнаружив в себе талант к управлению. Диксон придется жить… дай подумать… позади гостиной. Я думаю, ей понравится. Она так много ворчит по поводу лестниц в Хестоне, а у девушки будет та скошенная комната на чердаке над вашей с мамой спальней. Разве не так?

− Смею сказать, да будет так. Но обои. Что за вкус! Обезобразить дом такими цветами и такими тяжелыми карнизами.

− Не беспокойся, папа! Конечно, ты можешь уговорить хозяина кое-что поменять в одной или двух комнатах − гостиной и вашей спальне, − поскольку мама будет проводить там много времени. А твои книжные полки скроют большую часть этих безвкусных обоев в кабинете.

− Ты думаешь, так будет лучше? Если так, мне лучше пойти и навестить этого мистера Донкина, чье имя упомянуто в объявлении. Я провожу тебя обратно в гостиницу, где ты сможешь заказать ланч и отдохнуть, а ко времени, когда все будет готово, я вернусь. Надеюсь, мы сможем заменить обои.

Маргарет тоже на это надеялась, хотя и ничего не сказала. Она никогда не сталкивалась с людьми, предпочитавшими безвкусные украшения строгости и простоте, которые сами по себе являются лучшим воплощением элегантности.

Отец проводил ее до входа в гостиницу, и, оставив у лестницы, направился искать хозяина того дома, который они присмотрели. Только Маргарет собралась войти в свою комнату, как услышала шаги посыльного:

− Прошу прощения, мэм. Джентльмен так быстро ушел, у меня не было времени сообщить ему. Мистер Торнтон пришел сразу же после вашего ухода, и как я понял из того, что сказал джентльмен, вы вернетесь через час; я передал ему, и он пришел снова около пяти минут назад, сообщив, что подождет мистера Хейла. Сейчас он в вашей комнате, мэм.

− Спасибо. Мой отец скоро вернется, и вы можете ему сообщить.

Маргарет открыла дверь и вошла стройная, бесстрашная и величавая, как обычно. Она не почувствовала неловкости − она успела привыкнуть к обществу в Лондоне. В комнате находился человек, пришедший по делу к ее отцу, и так как он проявил любезность, она была расположена оказать ему в полной мере вежливый прием. Мистер Торнтон был намного больше удивлен и смущен, чем она. Вместо скромного священника средних лет вошла молодая девушка, она держалась смело и с достоинством, так отличавшим ее от женщин, которых он видел прежде. Ее одежда была простой: шляпка из лучшей соломки, украшенная белой лентой; темное шелковое платье без каких-либо украшений и оборок; большая индийская шаль, спадавшая с ее плеч длинными тяжелыми складками, словно мантия с плеч императрицы. Он не понял, кто она, встретив прямой, невозмутимый взгляд, и почувствовав, что его присутствие не произвело на нее особого впечатления, и не вызвало удивления на бледном, цвета слоновой кости лице. Он слышал, что у мистера Хейла есть дочь, но думал, что она − маленькая девочка.

− Мистер Торнтон, я полагаю, − сказала Маргарет после небольшой паузы, во время которой он так и не проронил ни слова. − Присаживайтесь. Мой отец проводил меня до дверей не более минуты назад, но, к сожалению, ему не сказали, что вы здесь, и он ушел по делам. Но он вернется почти тотчас же. Я сожалею, что вам пришлось прийти дважды.

Мистер Торнтон привык к ощущению собственной власти, но сейчас эта девушка, казалось, приобрела над ним какую-то власть. И хотя он был сильно раздражен бессмысленной потерей драгоценного времени, он все же сел, подчиняясь ее просьбе.

− Вы знаете, куда направился мистер Хейл? Возможно, я смогу найти его.

− Он направился к мистеру Донкину на Кэньют-стрит. Это хозяин дома, который мой отец желает снять в Крэмптоне.

Мистер Торнтон знал этот дом. Он видел объявление в газете, и осмотрел помещения. Он обещал сделать для мистера Хейла все возможное, отчасти из-за рекомендации мистера Белла, отчасти потому, что ему был интересен священник, оставивший должность. Мистер Торнтон считал, что дом в Крэмптоне как раз то, что нужно. Но как только увидел Маргарет с ее величественной манерой и проницательным взглядом, он начал стыдиться того, что подумал, будто дом с такой вульгарной обстановкой подойдет Хейлам.

Маргарет никогда не считалась красавицей, но ее изогнутая верхняя губа, твердый подбородок, гордая посадка головы, движения, полные достоинства и одновременно женственной мягкости, всегда производили впечатление на незнакомцев. Она казалась высокомерной даже сейчас, когда устала и мечтала об отдыхе. Но, конечно, она считала себя обязанной вести себя как настоящая леди с этим нежданным пришельцем, который не выглядел слишком опрятным и слишком элегантным, как и все прохожие на Милтонских улицах. Ей хотелось, чтобы он ушел по своим явно неотложным делам, вместо того, чтобы сидеть здесь и кратко и сухо отвечать на все ее замечания. Маргарет сняла шаль и повесила на спинку стула. Она сидела лицом к гостю, и Торнтон невольно обратил внимание на то, как прекрасно она сложена − округлая белая шея, покатые плечи, гибкая фигура. Когда она говорила, ее лицо не меняло своего холодного спокойного выражения, губы оставались надменно изогнутыми. Ее глаза с их мягкой темной глубиной смотрели на него со спокойной невинной открытостью. Он почти признался себе, что она ему не нравится еще до того, как закончился их разговор. Так он пытался утешить себя и отогнать ужасное чувство, что пока он смотрит на нее, едва сдерживая восхищение, она взирает на него с гордым безразличием, считая его большим грубым парнем, лишенным изящества и утонченности. Ее спокойную холодноватую манеру он истолковал как надменность и, обиженный этим до глубины души, хотел уже встать и уйти, чтобы больше не иметь ничего общего с этими Хейлами и их высокомерием.

Как только Маргарет исчерпала все темы для разговора, который решительно не ладился, вошел мистер Хейл. Он тут же учтиво извинился, восстановив свое доброе имя и имя своей семьи во мнении мистера Торнтона.

Мистер Хейл и его гость заговорили о мистере Белле, и Маргарет, радуясь, что ей больше не надо принимать участия в разговоре, подошла к окну, пытаясь рассмотреть, что происходит на улице. Она была так поглощена своим занятием, что не услышала, что сказал ей отец, и ему пришлось повторить:

− Маргарет! Владелец дома упорствует − эти ужасные обои кажутся ему верхом совершенства, и я боюсь, мы будем вынуждены их оставить.

− О боже! Мне так жаль! − ответила она и начала прикидывать, как скрыть безобразные розы за какими-то рисунками, но вскоре отбросила эту идею, поскольку поняла, что от этого будет только хуже. Ее отец, тем временем, со своим сердечным деревенским гостеприимством настаивал, чтобы гость остался позавтракать с ними. Мистеру Торнтону было очень неудобно, но все же он решил уступить, если Маргарет словом или взглядом поддержит приглашение своего отца. Он был рад и одновременно рассержен на нее, когда она не сделала этого. Она едва кивнула ему, когда он уходил, и он почувствовал себя неловким и застенчивым, чего с ним прежде не случалось.

− Ну, Маргарет, теперь быстро поедим. Ты заказала ланч?

− Нет, папа. Этот человек был здесь, когда я пришла, и у меня не было возможности передать заказ на кухню.

− Тогда мы должны просто что-нибудь перекусить. Боюсь, он долго ждал.

− Мне показалось чрезвычайно долго. Я была как раз на последнем издыхании, когда ты пришел. Он совсем не поддерживал разговор, а лишь отвечал кратко и резко.

− Я все же смею думать, что он − толковый молодой человек. Он сказал, (ты слышала?), что Крэмптон находится на песчаной почве, и что это самое здоровое предместье Милтона.

Когда Маргарет и мистер Хейл вернулись в Хестон, им пришлось отчитываться перед миссис Хейл, приготовившей для них чай и множество вопросов.

− А как твой корреспондент, мистер Торнтон?

− Спроси Маргарет, − ответил ее муж. − Они долго беседовали, пока я разговаривал с владельцем дома.

− О! Я едва знаю его, − сказала Маргарет лениво, слишком уставшая, чтобы тратить свои силы на описание. А затем, встряхнувшись, произнесла: − Он высокий, широкоплечий мужчина, около… сколько ему, папа?

− Я полагаю, около тридцати.

− Около тридцати… лицо не простодушное и не красивое, ничего замечательного… не вполне джентльмен, как и следовало ожидать.

− Не грубый, хотя и простой, − добавил отец ревниво − ему не нравилось, что дочь недооценивает его нового друга.

− О, нет! − воскликнула Маргарет. − Он смотрит так решительно и властно, что какими бы ни были черты его лица, оно не может показаться грубым или простым. Я бы не стала заключать с ним сделку, он выглядит очень непреклонным. В общем, человек, который самой природой предназначен для своего места, проницательный и сильный, прирожденный торговец.

− Не называй Милтонских промышленников торговцами, Маргарет, − попросил ее отец. − Это разные вещи.

− Разные? Я применяю это слово ко всем, кто так или иначе связан с продажами, но если ты думаешь, папа, что это неправильно, я не буду больше так говорить. Но, мама! К слову о грубости и простоте: ты должна подготовиться, чтобы увидеть наши обои в гостиной. Розовые и голубые розы с желтыми листьями! И очень тяжелый карниз по всей комнате!

Но когда они переехали в свой новый дом в Милтоне, старые обои были убраны. Владелец дома принял их благодарность очень спокойно, и позволил им думать, если им так нравится, что он уступил их вежливым просьбам. Не было никакой особенной нужды говорить им, что вся учтивость мистера Хейла не имела в Милтоне той власти, какой обладало краткое и резкое указание мистера Торнтона, богатого промышленника.

Глава VIII

Домашние заботы

«И это дом, дом, дом,

Дом, где я буду жить».

Мэтью Арнольд

Новые светлые обои немного примирили их с Милтоном. Но требовалось большее − то, чего они не могли себе позволить. Когда миссис Хейл приехала в новый дом, наступило время густых желтых туманов, застилавших долину и широкий изгиб реки, который прежде был виден из окна.

Маргарет и Диксон два дня распаковывали вещи и обустраивали комнаты, но в доме все еще царил беспорядок. А снаружи густой туман подкрадывался к окнам, заплывал в каждую открытую дверь, клубился под потолком душными белыми завитками нездорового воздуха.

− О, Маргарет! Мы будем жить здесь? − спросила миссис Хейл в полном смятении.

Унылый тон, которым был задан вопрос, болью отозвался в сердце Маргарет. Она едва заставила себя ответить:

− О, туманы в Лондоне иногда намного хуже!

− Но тогда ты знала, что ты − в Лондоне, а рядом твои друзья. Здесь же… мы одиноки! О, Диксон, что это за место!

− В самом деле, мэм, я уверена, оно кого хочешь доведет до могилы, едва ли кто выживет здесь! Мисс Хейл, для вас это слишком большая тяжесть.

− Совсем нет, Диксон, спасибо, − ответила Маргарет холодно. − Самое лучшее, что мы можем сделать для мамы − подготовить ее комнату, чтобы она могла лечь спать, а я пойду и принесу ей кофе.

Мистер Хейл также был подавлен и ждал сочувствия от дочери.

− Маргарет, я убежден, что это нездоровое место. Что, если твое или мамино здоровье ухудшится? Жаль, что я не поехал в какой-нибудь сельский край в Уэльсе, здесь, действительно, ужасно, − сказал он, подходя к окну.

Но пути назад не было. Они обосновались в Милтоне и должны стойко переносить капризы погоды. Более того, казалось, что другая жизнь скрыта от них этим густым туманом. Только вчера мистер Хейл подсчитал, во сколько обошлись им переезд и две недели, проведенные в Хестоне, и нашел, что потратил почти все свои небольшие сбережения. Нет! Они уже здесь, здесь и должны остаться.

Ночью, когда Маргарет поняла это, она долго сидела в темноте, оцепенев от горя. Тяжелый пахнущий дымом воздух витал по ее спальне. Высокое и узкое окно комнаты смотрело на пустую стену соседнего дома. Она едва проступала сквозь туман и казалась огромной непреодолимой преградой, скрывшей от них надежду. В спальне Маргарет был беспорядок − все свои силы она потратила на обустройство комнаты матери. Маргарет присела на ящик и с болью в душе подумала о том, что ярлык, прикрепленный к нему, надписали еще в Хелстоне − прекрасном, любимом Хелстоне! Она глубоко задумалась, и тут, к счастью, вспомнила, что получила письмо от Эдит, которое не успела прочитать до конца в суматохе утра. Эдит рассказывала об их прибытии на Корфу, о путешествии по Средиземному морю − о музыке и танцах на борту корабля. Веселая новая жизнь открывалась перед юной миссис Леннокс. У нее был дом с балконом, выходящим на белые утесы и глубокое синее море.

Эдит писала легко и красиво, но не умела создавать на бумаге яркие образы и живые картины. Она не смогла уловить характерные особенности пейзажа, но перечислила достаточно беспорядочных деталей, и Маргарет все же удалось представить себе виллу, снятую капитаном Ленноксом, стоящую высоко на крутой скале, над самым морем. В последние дни этого года они, казалось, только и делали, что плавали на лодках и устраивали пикники на берегу. Вся жизнь Эдит на свежем воздухе проходила в удовольствии и радости и была подобна высокому голубому небу, безоблачному и чистому. Ее муж вынужден был посещать строевую подготовку, а она, как самая музыкальная из жен офицеров, по просьбе капельмейстера была вынуждена переписывать последние новинки английской музыки − это оказались их самые суровые и тяжелые обязанности. Эдит выразила робкую надежду на то, что если и в следующем году полк остановится на Корфу, Маргарет сможет к ней приехать и погостить подольше. Она спрашивала Маргарет, помнит ли та, как год назад в тот же день лил дождь, и как она не хотела надевать свое новое платье, чтобы пойти на этот глупый ужин, и как промочила и забрызгала подол, пока они ехали в экипаже, и как в том доме они впервые познакомились с капитаном Ленноксом.

Да! Маргарет хорошо помнила тот день. Эдит и миссис Шоу поехали на ужин. Маргарет присоединилась к ним вечером. Роскошный прием, дорогая и красивая мебель, огромный дом, тихая, спокойная непринужденность гостей — все эти воспоминания живо пронеслись перед ней, и она с удивленным вздохом вернулась в настоящее. Спокойное течение той старой жизни закончилось, без какого-то знака, говорившего, где свершилась роковая перемена. Привычные застолья, визиты, покупки, танцевальные вечера, все ушло, ушло навсегда. Эдит и тети Шоу тоже больше не было в Лондоне, поэтому она даже меньше скучала. Она сомневалась, что кто-либо из ее прошлого окружения думает о ней, кроме Генри Леннокса. Маргарет знала, что он тоже будет стараться забыть ее из-за боли, которую она ему причинила. Она слышала, как он часто с гордостью говорил о своей силе воли, благодаря которой он был способен заставить себя забыть о том, что причиняло ему неприятности. Потом она представила, как все могло бы случиться. Если бы она на самом деле любила его и приняла его предложение, то перемена взглядов отца и изменение его положения в обществе были бы с раздражением приняты мистером Ленноксом. С одной стороны, для нее это оказалось бы горьким разочарованием, но она смогла бы его вынести, поскольку знала, что намерения отца чисты, это придало бы ей сил примириться с его ошибками, хотя, возможно, она и говорила бы о них с осуждением. Но светские толки о странном поступке мистера Хейла угнетали и раздражали бы мистера Леннокса. Как только Маргарет поняла, как все могло бы быть, она почувствовала благодарность за то, что этого не случилось. Сейчас они бедны, но хуже уже не могло быть. Когда пришли письма от Эдит и тети Шоу, то вся семья храбро восприняла их удивление и смятение. Маргарет поднялась и начала медленно раздеваться, чувствуя наслаждение от того, что может позволить себе не торопиться после такого суматошного дня, хотя было уже поздно. Она уснула, надеясь, что новый день принесет облегчение телу и душе. Но если бы Маргарет знала, сколько времени пройдет, прежде чем придет облегчение, она бы упала духом. Время года было неблагоприятным как для здоровья, так и для оптимизма. Ее мать сильно простудилась, и Диксон было явно не по себе, хотя Маргарет не могла больше обижаться на нее, пытаясь беречь ее и заботясь о ней. Они не могли найти девушку в помощь Диксон − в Милтоне все работали на фабриках. Тех же, которые обращались к ним, Диксон распекала за то, что они считали, будто им можно доверить работу в доме джентльмена. Поэтому Хейлам пришлось держать приходящую уборщицу. Маргарет хотела послать за Шарлоттой, но сейчас им было не по средствам держать такую хорошую служанку, да и до Хелстона было слишком далеко.

Мистер Хейл встретился с несколькими учениками, рекомендованными ему мистером Беллом и мистером Торнтоном. По большей части ученики были в том возрасте, когда мальчики еще учатся в школе, но, согласно общепринятым в Милтоне взглядам, чтобы сделать из парня хорошего торговца, его нужно с молодых лет приучать к работе на фабрике, в конторе или на складе. Если послать его в Шотландский университет, он вернется непригодным к коммерции. В Оксфорд и Кембридж не принимали до восемнадцати лет. Поэтому многие промышленники подыскивали свои сыновьям должности в коммерческих предприятиях, едва тем исполнялось четырнадцать − пятнадцать лет, беспощадно отрезая все пути для дальнейшего образования. Но все же оставались еще умные родители и молодые люди, у которых было достаточно здравого смысла, чтобы осознать свои собственные недостатки и попытаться исправить их. Среди них было несколько мужчин в расцвете лет, которые решительно признавали свое собственное невежество и намеревались выучить то, что им следовало выучить раньше. Мистер Торнтон был, возможно, самым старшим учеником мистера Хейла. И конечно, самым любимым. У мистера Хейла вошло в привычку цитировать его мнения так часто, и с таким уважением, что это превратилось в маленькую домашнюю шутку.

Маргарет вполне одобряла это легкое, шутливое отношение к знакомству отца с мистером Торнтоном, потому что чувствовала, что миссис Хейл слегка ревнует мужа к его новому другу. Пока его время в Хелстоне было занято исключительно книгами и прихожанами, ее мало заботило, много ли она с ним видится или нет. Но теперь, когда он с нетерпением ожидал занятий с мистером Торнтоном, она, казалось, была уязвлена и обеспокоена, что он впервые пренебрег ее обществом. Чрезмерная похвала мистера Хейла, как это нередко бывает, производила на слушателей обратный эффект. Они не склонны были верить в неизменную и безупречную справедливость этого Аристида.[5]

Прожив более двадцати лет в деревенском приходе, мистер Хейл был ослеплен той грандиозной энергией, которая била в Милтоне через край, с легкостью преодолевая бесчисленные трудности. Власть машин и мужчин в этом городе произвела на него сильнейшее впечатление, и он поддался этому чувству, не задумываясь о деталях. Но Маргарет мало бывала за пределами дома и не знала, сколь сильно машины и люди, связанные с ними, влияют на общество, и, как это часто случается, незаметно стала одной из жертв, неизбежных при таком порядке вещей. Всегда следует задаваться вопросом, все ли сделано для того, чтобы уменьшить страдания тех, кому суждено страдать. Или триумфаторы растопчут беспомощных вместо того, чтобы просто увести их в сторону с дороги победителя, к которому они не сумели присоединиться?

Маргарет пыталась найти служанку в помощь Диксон. Однако представления Диксон об услужливых девушках были основаны на воспоминаниях об аккуратных ученицах Хелстонской школы, которые гордились тем, что им позволили прийти в пасторский домик в будний день, относились к миссис Диксон со всем уважением и трепетали перед мистером и миссис Хейл. Диксон не требовала этой трепетной почтительности по отношению к себе, но и не возражала, если благоговение с которым девочки относились к семье пастора, распространялось и на нее. Их манеры льстили ей, как Людовику XIV льстили его придворные, прикрывая глаза от слепящего света, будто бы исходящего от него. Но ничто, кроме преданной любви к миссис Хейл, не могло заставить Диксон примириться с грубыми и вольными манерами милтонских девушек, искавших место служанки, даже если они отвечали ее запросам. Они выдерживали длинную череду ее вопросов, но сомневались в платежеспособности семейства, которое отдавало за дом тридцать фунтов в год и еще важничало и держало двух служанок, одна из которых была очень сердитая и властная. Мистер Хейл больше не считался священником Хелстона, а только человеком, который мог потратить определенную сумму. Маргарет была утомлена и раздражена жалобами Диксон на поведение этих новых служанок, которыми та постоянно тревожила миссис Хейл. Не то, чтобы Маргарет отталкивали грубые манеры этих людей; не то, чтобы она избегала с брезгливой гордостью их приятельского обращения и сильно возмущалась их нескрываемым любопытством к состоянию и положению любой семьи в Милтоне, не занимающейся торговлей. И все же ей очень хотелось найти вежливую и расторопную служанку и оградить мать от новых огорчений.

Маргарет ходила и к мясникам, и к бакалейщикам в поисках подходящей кандидатки. Ее надежды и ожидания таяли с каждой неделей, поскольку в промышленном городе было трудно найти кого-нибудь, кто бы отказался от большего заработка и большей свободы на фабрике. Для Маргарет выходы в такой суматошный и деловой город оказались своего рода испытанием. Миссис Шоу, заботясь о приличиях и не позволяя девушкам вести себя слишком независимо, всегда настаивала на том, чтобы лакей сопровождал Эдит и Маргарет, если они выходили за пределы Харли-стрит и даже если навещали соседей. Маргарет молча роптала на эти ограничения, и оттого особенно наслаждалась одинокими прогулками по лесу и полям Хелстона. Она ходила быстрым шагом, иногда почти бегом, если должна была спешить, или ступала совсем бесшумно, вслушиваясь в лесные голоса или наблюдая за птицами, которые пели в листве деревьев или поглядывали своими проницательными яркими глазами из-под низкого кустарника или спутанного дрока. Для нее было испытанием перейти от таких вольных прогулок, когда движение и покой сменяли друг друга, повинуясь лишь ее собственной воле, к размеренной и осторожной походке, которая приличествовала девушке на городских улицах. Она бы посмеялась над собой, вспомнив о такой перемене, если бы ее не занимали более серьезные мысли.

Часть города, в которой располагался Крэмптон, была особенно оживленной из-за рабочих. На окраинах было расположено много фабрик, из которых два − три раза в день выходили толпы мужчин и женщин. До тех пор, пока Маргарет не изучила этот распорядок, она постоянно сталкивалась с ними. Они шли стремительно, их лица были бесстрашными и самоуверенными, смех − громким, остроты − язвительными, особенно по отношению к тем, кто стоял выше них по рангу или общественному положению. Звуки их несдержанных голосов и пренебрежение правилами вежливости поначалу немного испугали Маргарет. Девушки бесцеремонно, хотя и беззлобно, обсуждали ее одежду, даже дотрагивались до шали или платья, чтобы определить материал. Однажды или дважды они задавали вопросы о какой-нибудь вещи, заинтересовавшей их. Они были так уверены в том, что ей, как женщине, без слов понятен их интерес к ее одежде, что она охотно отвечала на их вопросы, и почти улыбалась в ответ на замечания. Маргарет не боялась, встречая ватаги девушек, говорящих громко и возбужденно. Гораздо больше беспокоили ее рабочие, которые то и дело отпускали смелые замечания ей в след. Она, до сих пор считавшая, что даже самое утонченное замечание по поводу ее внешности было дерзостью, вынуждена была терпеть нескрываемое восхищение от этих искренних людей. Но эта самая искренность подтвердила отсутствие у них намерений причинить ей вред или оскорбить, и Маргарет поняла бы это, если бы была меньше напугана беспорядочным шумом. Страх заставлял ее сердиться, ее лицо краснело, а темные глаза вспыхивали, когда она слышала некоторые их замечания. И все же, когда она оказалась в безопасности дома и припомнила их слова, они скорее позабавили ее, чем рассердили.

Например, однажды, когда она проходила мимо большой компании мужчин, вслед ей понеслись сомнительные комплименты и предложения стать «зазнобой» одного из них. При этом один из рабочих добавил: «Твое милое личико, радость моя, светит как солнышко». А на другой день, когда она бессознательно улыбалась каким-то своим мыслям, бедно одетый рабочий средних лет сказал, обращаясь к ней: «Улыбайся, сколько хочешь, милая, многие тут улыбались бы, будь у них такое славное личико». Этот человек выглядел таким измученным, что Маргарет не могла не улыбнуться ему в ответ, с радостью осознавая, что ее облик может кого-то порадовать. Он, казалось, понял ее, и отныне они приветствовали друг друга улыбками всякий раз, когда их пути случайно пересекались. Однако в разговор они не вступали. И все же Маргарет посматривала на этого человека с большим интересом. Иногда, в воскресный день, она видела его рядом с девушкой, скорее всего его дочерью, которая выглядела еще более усталой и больной, чем он сам.

Однажды Маргарет с отцом прогуливались далеко в полях за городом. Была ранняя весна, и Маргарет собрала дикие фиалки и чистотел, вспоминая с невыразимой грустью о щедром изобилии юга. Мистер Хейл покинул ее, вернувшись в Милтон по каким-то делам, и по дороге домой она встретила своих новых друзей. Девушка тоскливо взглянула на цветы, и Маргарет, повинуясь внезапному порыву, протянула их ей. Светло-голубые глаза девушки вспыхнули, когда она взяла цветы, и ее отец заговорил с Маргарет.

− Спасибо вам, мисс. Бесси будет теперь частенько думать о цветах. Это она будет думать, а я вот буду думать о вашей доброте. Вы, сдается мне, не из этих мест?

− Нет, − ответила Маргарет со вздохом. − Я приехала с Юга, то есть из Хэмпшира, − продолжила она, боясь, что он может не понять ее и решить, что она смеется над его невежеством.

− Это ведь за Лондоном, так вроде? А я из Бернли-вэйз − это сорок миль на Север. Так что получается, что Север и Юг встретились и вроде бы даже стали добрыми друзьями в этом большом и дымном городе.

Маргарет замедлила шаг, чтобы идти рядом с мужчиной, который нарочно шел не торопясь, чтобы не утомить дочь. Маргарет заговорила с девушкой, и в ее голосе невольно зазвучали жалость и нежность, тронувшие сердце отца.

− Я боюсь, вы не очень хорошо себя чувствуете.

− Нет, − ответила девушка, − и никогда не буду.

− Скоро весна, − сказала Маргарет, надеясь разогнать печаль, владевшую собеседницей.

− Ни весна, ни лето не принесут мне облегчения, − отозвалась девушка тихо.

Маргарет взглянула на мужчину, словно ожидая от него возражений, ей казалось − он не должен позволять дочери говорить о себе с такой безнадежностью. Но, вместо этого, он сказал лишь:

− Боюсь, она говорит правду. Боюсь, она совсем зачахла.

− Там, где я скоро буду, всегда будет весна, и цветы, и много блестящих одежд.

− Бедный ягненочек, бедный ягненочек! − пробормотал ее отец еле слышно. − Так оно и будет, и ты наконец-то отдохнешь, бедняжка, бедняжка. Бедный отец! Сдается мне, это случится совсем скоро.

Его слова удивили Маргарет, однако не вызвали отвращения, − она лишь сильнее посочувствовала отцу и дочери.

− Где вы живете? Я думаю, что мы, должно быть, соседи, если мы так часто встречаемся на этой дороге.

− Мы устроились на Фрэнсис-стрит 9, второй поворот налево, как пройдете «Золотой дракон».

− А ваше имя? Я постараюсь не забыть его.

− Мне стыдиться нечего. Меня зовут − Николас Хиггинс, а ее − Бесси Хиггинс. Почему вы спрашиваете?

Маргарет была удивлена последним вопросом, в Хелстоне было в порядке вещей, что, побеседовав немного, она спросит у собеседника имя и адрес, чтобы навестить его, и, при необходимости, помочь в его нуждах.

− Я думала… я хотела прийти и навестить вас, − она внезапно оробела, осознав, что напрашивается в гости к незнакомцу, который, видимо, не желал этого.

Судя по выражению его лица, мужчина нашел это предложение бесцеремонным.

− Мне не нравится, когда чужие приходят в мой дом, − сказал он резко, но потом смягчился, увидев как она покраснела от смущения, и добавил: − Вы нездешняя, любой скажет, и, может быть, не знаете здешних людей, вы подарили моей девочке цветы из ваших рук… Вы можете прийти, если хотите.

Маргарет была немного удивлена и немного уязвлена его ответом. Она не была уверена, пойдет ли к ним, если ей сделали такое одолжение. Но когда они подошли к городу по Фрэнсис-стрит, девушка обернулась к ней и сказала:

− Вы ведь, правда, не забудете навестить нас? − Вот, вот, все так и будет, − произнес ее отец нетерпеливо, − она придет. Она сейчас немного сердится и думает, что я мог бы быть повежливее. Но она еще подумает хорошенько и придет. Я читаю ее хорошенькое, гордое личико, словно книгу. Пойдем, Бесси, слышишь, звонит колокол на фабрике. Маргарет пошла домой, удивляясь своим новым друзьям и улыбаясь, вспоминая о том, как мужчина разгадал ее мысли. С этого дня Милтон перестал быть для нее мрачным и безотрадным местом. Не весна и не время примирили ее с этим городом, это сделали люди.

Глава IX

Переодеться к чаю

«Пусть земля Китая, раскрашенная ярко,

Очерченная золотом и пестрая от голубых вен

От аромата индийского листа,

Иль загорелых зерен Мокко радость получает».

Миссис Барбо

На следующий день после знакомства Маргарет с Хиггинсами мистер Хейл поднялся в маленькую гостиную раньше обычного. Он подходил то к одной вещи в комнате, то к другой, словно изучая их, но Маргарет видела, что это была просто уловка, способ отложить то, что он желал, но все-таки боялся сказать. Наконец он произнес:

− Моя дорогая! Я пригласил мистера Торнтона сегодня на чай.

Миссис Хейл сидела, откинувшись на спинку стула, закрыв глаза, с выражением страдания на лице, которое стало привычным для нее в последнее время. Но слова мужа мгновенно пробудили ее.

− Мистер Торнтон! И сегодня вечером! Для чего этому человеку понадобилось прийти сюда? А Диксон стирает мои платья и кружева, а вода сейчас совсем жесткая из-за этих ужасных восточных ветров, которые, я полагаю, будут дуть в Милтоне круглый год.

− Ветер меняет направление, моя дорогая, − сказал мистер Хейл, поглядывая на дым, который несло с востока, − правда, он не разбирался в сторонах света и определял их свободно, согласно обстоятельствам.

− Не говори ничего! − сказала миссис Хейл, дрожа и еще плотнее заворачиваясь в шаль. − Восточный или западный ветер, этот человек все равно придет.

− О, мама, ты просто никогда не видела мистера Торнтона. Он выглядит, как человек, которому нравится бороться со всеми трудностями, что встречаются у него на пути − врагами, ветрами или обстоятельствами. Чем сильнее будет дождь и ветер, тем вероятнее, что он придет к нам. Но я пойду и помогу Диксон. Я умею отлично крахмалить. Скорее всего, мистер Торнтон придет только для того, чтобы побеседовать с папой. Но, папа, я, в самом деле, очень хочу увидеть того Пифиаса,[6] который сделал из тебя Дамона. Ты знаешь, я его видела только один раз, и мы оба были так озабочены тем, что сказать друг другу, что не особенно преуспели в разговоре.

− Я не думаю, что он когда-нибудь тебе понравится, или ты изменишь о нем свое мнение, Маргарет. Он не дамский угодник.

Маргарет презрительно усмехнулась.

− Я не особенно восхищаюсь дамскими угодниками, папа. Но мистер Торнтон приходит сюда, как твой друг, как один из тех, кто оценил тебя…

− Единственный человек в Милтоне, который оценил меня, − поправил мистер Хейл.

− Поэтому мы окажем ему гостеприимство и угостим кокосовыми пирожными. Диксон будет польщена, если мы попросим ее их приготовить. А я отглажу твои чепцы, мама.

Много раз за это утро Маргарет хотелось, чтобы мистер Торнтон не приходил. Она планировала для себя другие занятия: написать письмо Эдит, прочитать несколько страниц из Данте, навестить Хиггинсов. Но вместо этого она утюжила, слушая причитания Диксон, и только надеялась, что, выказав сочувствие, она сможет помешать Диксон излить свои жалобы миссис Хейл. Время от времени Маргарет, чтобы подавить недовольство, приходилось напоминать себе, что ее отец уважает мистера Торнтона. Вскоре усталость отозвалась головной болью, которая часто появлялась в последнее время. Маргарет едва могла говорить, когда наконец упала в кресло и объявила своей матери, что больше не желает быть Пегги-прачкой, а хочет остаться Маргарет Хейл, леди. Ей хотелось немного пошутить, но миссис Хейл восприняла шутку всерьез, и Маргарет рассердилась на свой несдержанный язык.

− Да! Если бы кто-нибудь сказал мне, когда я была мисс Бересфорд, одной из первых красавиц графства, что мое дитя простоит полдня в маленькой тесной кухне, работая как служанка, чтобы мы могли оказать достойный прием торговцу, а этот торговец, должно быть, единственный…

− О, мама! − произнесла Маргарет, вставая. − Не наказывай меня за мою несдержанность. Я не возражаю против глажения или какой-то другой работы ради тебя и папы. Я рождена и воспитана леди, и останусь ею, даже если придется скоблить пол и мыть тарелки. Сейчас я немного устала, но через полчаса буду совсем здорова. А что касается торговли, то почему бы бедняге мистеру Торнтону не быть торговцем? Вряд ли с его образованием он сможет заниматься чем-то другим.

Маргарет медленно поднялась и пошла в свою комнату. Сейчас она не могла долго разговаривать.

В доме мистера Торнтона в это же самое время состоялся очень похожий разговор. Крупная леди, намного старше среднего возраста, занималась рукоделием в мрачной, красиво меблированной столовой. Черты ее лица были скорее крупными и решительными, чем тяжелыми. В них не было ничего особенного, но те, кто однажды посмотрел на нее, обычно навсегда запоминали эту крепкую, суровую, величественную женщину, которая никогда не уступала дорогу из вежливости и никогда не останавливалась на своем пути к цели.

Она была одета в плотное черное шелковое платье и штопала огромную скатерть прекрасной работы, держа ее против света, чтобы обнаружить вытертые места. В комнате не было книг, кроме «Комментариев к Библии» Мэтью Генри, шесть томов которой лежали в центре массивного буфета по соседству с чайником и лампой. Из дальней комнаты раздавались звуки пианино. Кто-то разучивал легкую пьесу, играя очень быстро. Каждая третья нота звучала неотчетливо или полностью пропускалась, а в конце прозвучали громкие аккорды, половина из которых была сыграна фальшиво. Однако они не помешали миссис Торнтон услышать за дверью столовой шаги, такие же решительные, как и ее собственные.

− Джон, это ты?

Ее сын открыл дверь и остановился на пороге.

− Почему ты пришел так рано? Я думала, ты собираешься пить чай с этим другом мистера Белла, этим мистером Хейлом.

− Так и есть, мама, я просто зашел переодеться.

− Переодеться! Хм! Когда я была девочкой, молодые мужчины не меняли сюртуков перед тем, как выпить чаю. Почему ты должен переодеваться ради этого старого священника?

− Мистер Хейл − джентльмен, а его жена и дочь − леди.

− Жена и дочь! Они тоже учительницы? Чем они занимаются? Ты никогда не говорил о них.

− Нет, мама, потому что я никогда не видел миссис Хейл. А мисс Хейл я видел только полчаса.

− Берегись, Джон, как бы тебя не поймала девушка без гроша за душой.

− Меня нелегко поймать, мама, я думаю, ты знаешь. Но я не должен говорить о мисс Хейл в таком тоне. Я никогда еще не встречал ни одной молодой леди, которая попыталась бы поймать меня. Наверное, они сразу чувствуют, что это безнадежное дело.

Миссис Торнтон была не из тех, кто легко уступает, даже собственному сыну. Да и материнская гордость заставляла ее спорить с ним.

− Ну, я только говорю, берегись. Возможно, наши милтонские девушки достаточно рассудительны и доброжелательны, чтобы не ловить себе мужей, но эта мисс Хейл родом из аристократического графства, где, если слухи правдивы, богатые мужья считаются желанной добычей.

Мистер Торнтон нахмурился и подошел ближе к креслу своей матери.

− Мама, − (с короткой усмешкой), − ты заставишь меня признаться. Единственный раз, когда я видел мисс Хейл, она обращалась со мной любезно, но едва ли не презрительно. Она держала себя так надменно, будто была королевой, а я − ее скромным и не очень опрятным слугой. Не спеши, мама.

− Я не спешу, но я и не удовлетворена. Почему это она, дочь бывшего священника, воротит свой нос от тебя! Я бы ни для кого из них не стала переодеваться… дерзкое семейство!.. если бы я была на твоем месте.

Выходя из комнаты, Джон сказал:

− Мистер Хейл − добропорядочный, благородный и ученый. Он не дерзкий. Что касается миссис Хейл, я тебе расскажу, какая она, если ты захочешь послушать, − и с этими словами он закрыл дверь.

Миссис Торнтон пробормотала:

− Презирать моего сына! Относиться к нему, как к слуге! Хм! Хотела бы я знать, где она найдет другого такого. Мой сын − настоящий мужчина, и у него самое благородное, отважное сердце, которое я когда-либо знала. И неважно, что я его мать. Я вижу, что есть что, я не слепая. Я знаю, что из себя представляет Фанни, и кто такой Джон. Презирать его?! Я ненавижу ее!

Глава X

Закаленное железо и золото

«Мы все − деревья, и ветер лишь делает нас крепче и сильнее».

Джордж Герберт

Мистер Торнтон покинул дом, не заходя в гостиную. Он сильно опаздывал и торопился в Крэмптон. Ему хотелось быть пунктуальным, хотелось показать, как он уважает своего нового друга. Церковные часы пробили половину восьмого, а он уже стоял у дверей, вслушиваясь в шаги Диксон, всегда нарочито медлительные, когда ей приходилось унижать себя, открывая дверь. Мистера Торнтона проводили в маленькую гостиную, где его сердечно приветствовал мистер Хейл. Он представил гостя своей жене. Миссис Хейл пробормотала еле слышно несколько слов, впрочем, она была так бледна и так куталась в шаль, что мистер Торнтон тут же простил ей ее холодность. Маргарет зажгла лампу, и в центре полутемной комнаты образовался островок теплого золотистого света. Окна были зашторены, как это принято в сельских домах, и ночная тьма осталась снаружи, за стеклами. Мистер Торнтон не мог не сравнивать мысленно эту комнату с той, которую только что покинул. Столовая в его доме была обставлена красивой и дорогой, хотя и несколько громоздкой мебелью, но ни одна деталь в ее обстановке не выдавала присутствия женщин в доме, кроме разве что кресла у окна, где обычно восседала его мать. Конечно, его мать устроила все в доме по своему вкусу, и он был вполне доволен обстановкой, столовая соответствовала своему предназначению − там можно было и перекусить на скорую руку, и угостить друзей, и дать роскошный обед, а эта маленькая гостиная была обставлена весьма скромно и все же… все же она была в два… нет, в двадцать раз прекрасней, чем любая комната в доме Торнтонов, и намного удобнее. Здесь не было ни зеркал, ни позолоты, ни даже кусочка стекла, отражающего свет, сверкающего как вода в солнечный день. Однотонные обои теплых тонов, ситцевые шторы, привезенные из Хелстона, в тон которым была подобрана обивка стульев. Небольшой столик с секретером у окна напротив двери, на противоположной стороне − этажерка с высокой белой китайской вазой, из которой свисали ветки английского плюща, бледно-зеленой березы и медно окрашенные листья бука. Красивые корзинки для рукоделья стояли у кресел, на столе в совершенном беспорядке лежали несколько книг, как будто их только что сюда положили. За приоткрытой дверью можно было увидеть другой стол, накрытый к чаю белой скатертью. На ней красовались вазочка с кокосовыми пирожными и корзина, наполненная апельсинами и ярко-красными американскими яблоками, лежащими на ковре из зеленых листьев.

Мистеру Торнтону стало ясно, что все эти милые мелочи были привычны в их семье, и он подумал, что к ним, несомненно, приложила руку Маргарет. Она стояла возле чайного столика в светло-розовом муслиновом платье, не пытаясь вступить в разговор, занятая исключительно приготовлением чая, и ее гладкие, цвета слоновой кости руки двигались меж белых чашек красиво, бесшумно и грациозно. На одной руке был браслет, который постоянно падал на тонкое запястье. Мистер Торнтон наблюдал за перемещениями этого беспокойного украшения с большим вниманием и почти не слушал ее отца. Казалось, будто его заворожило то, как она нетерпеливо поправляла браслет, как он туго охватывал ее нежную руку, а затем, ослабев, снова падал. Мистер Торнтон готов был воскликнуть: «Он снова падает!» Он почти пожалел, когда его пригласили к столу, помешав наблюдать за Маргарет. Она подала ему чашку, храня на лице гордое и неприступное выражение, но как только его чашка опустела, она тут же заметила это и снова наполнила ее. Ему очень хотелось попросить ее сделать для него то, что она сделала для своего отца, который захватил ее мизинец и большой палец своей мужской рукой, и действовал ими как щипчиками для сахара. Мистер Торнтон видел ее прекрасные глаза, поднятые на отца, полные света, смеха и любви, и почувствовал, что эта маленькая пантомима предназначена лишь для двоих. Маргарет была бледна и молчалива − у нее все еще болела голова. Но она была готова заговорить, если в беседе возникнет длинная неловкая пауза, чтобы у гостя − друга и ученика ее отца, не было повода подумать, что им пренебрегают. Но разговор продолжался, и после того, как чайные приборы были убраны, Маргарет пересела со своим шитьем поближе к матери. Она почувствовала, что теперь может предаться своим собственным мыслям, не боясь, что ей придется заполнять паузу в разговоре.

Мистер Торнтон и мистер Хейл были поглощены беседой, которую начали при своей последней встрече. Маргарет вернуло к действительности какое-то тихое, незначительное замечание матери, и, внезапно оторвавшись от работы, она обратила внимание на то, сколь разительно различаются внешне отец и мистер Торнтон. У ее отца было хрупкое телосложение, позволявшее ему казаться выше, если рядом не находился кто-то с высокой массивной фигурой. Черты его лица были мягкими, и на лице отражалось каждое чувство, рождавшееся в его душе. Его веки были большими и выгнутыми, придавая глазам особую томную, почти женственную, красоту. Брови были красиво изогнуты и приподняты высоко над глазами. Лицо мистера Торнтона производило иное впечатление: прямые брови нависали над ясными, глубоко посаженными и серьезными глазами, их взгляд, без неприятной остроты, казалось, был полон решимости проникнуть в самое сердце, самую суть людей и вещей. Морщины на его лице были редкими, но глубокими, будто вырезанными из мрамора, и располагались преимущественно в уголках рта. Губы были слегка сжаты над зубами, такими безупречными и красивыми, что когда редкая улыбка появлялась на его лице, она была подобна вспышке солнечного света. Улыбка совсем не вязалась с обликом этого сурового и решительного человека, казалось, готового пойти на все ради достижения собственных целей, она вспыхивала мгновенно и открыто, как это бывает только у детей, отражалась в глазах и заражала собеседника глубокой искренней радостью. Эта улыбка была первым и пока единственным, что понравилось Маргарет в новом друге ее отца. Она подумала, что вероятно именно противоположность характеров, столь ясно проявляющаяся во внешности обоих, объясняла тяготение, которое они явно испытывали друг к другу.

Маргарет поправила рукоделие матери и опять вернулась к своим мыслям, совершенно забытая мистером Торнтоном, как будто ее не было в комнате. Он рассказывал мистеру Хейлу об устройстве парового молота, вернее, о том, какая осторожность и точность нужна при работе с этой машиной, обладающей невиданной мощностью. Его рассказ напомнил мистеру Хейлу о джине в «Тысяче и одной ночи» − то могучем великане ростом от земли до неба, то − крохотном существе, спрятанном в старой лампе, настолько маленькой, что могла уместиться в руке ребенка.

− И это воплощение силы, эта практическая реализация идеи, достойной титана, придумано человеком из нашего славного города. И у этого человека еще достанет сил, чтобы подняться, шаг за шагом, от одного чуда, которого он достиг, к еще большим чудесам. И я не побоюсь сказать, что среди нас много подобных ему. Если он нас покинет, другие смогут заменить его, вести борьбу, и в конце концов подчинить все слепые силы природы науке.

− Ваше хвастовство напомнило мне старые строки… «У меня сто капитанов в Англии − столь же хороших, как он когда-то был».

Услышав слова отца, Маргарет посмотрела на них с неподдельным интересом. Как же они добрались от зубчатых колес до Чеви Чейса?

− Это не хвастовство, − ответил мистер Торнтон, − это факт. Не буду отрицать, я горжусь тем, что живу в городе − или даже лучше сказать, в районе, потребности которого порождают столько открытий и изобретений. Я предпочитаю тяжело работать, страдать, падать и подниматься − здесь, чем вести скучную и благополучную жизнь, какую ведут аристократы на юге, где дни текут медленно и беззаботно. Можно увязнуть в меду так, что потом невозможно будет подняться и взлететь.

− Вы ошибаетесь, − раздраженная клеветой на свой любимый юг, Маргарет невольно повысила голос, на ее щеках появился румянец, а в глазах − сердитые слезы. − Вы ничего не знаете о юге. Там, в самом деле, меньше коммерции, меньше авантюр и меньше прогресса, меньше риска и всевозможных чудесных изобретений, но там также меньше и страданий. Здесь на улицах я нередко вижу людей, не отрывающих глаз от земли — они придавлены горем и заботами, они не только страдают, но и ненавидят. На юге у нас есть бедные, но у них нет такого ужасного выражения отчаяния на лицах, они не страдают от несправедливости. Вы не знаете юга, мистер Торнтон, − закончила она и внезапно замолчала, злясь на себя, что сказала так много.

− Могу ли я в свою очередь сказать, что вы не знаете севера? − спросил он с невыразимой мягкостью в голосе, так как увидел, что действительно задел ее.

Маргарет промолчала. Раны от расставания с Хелстоном были еще свежи, она боялась, что если заговорит, то не сможет справиться с дрожью в голосе.

− Во всяком случае, мистер Торнтон, − сказала миссис Хейл, − вы, наверное, согласитесь, что в Милтоне больше грязи и дыма, чем в любом из городов на юге.

− Боюсь, я должен согласиться, − сказал мистер Торнтон с быстро промелькнувшей улыбкой. − Парламент предложил нам пережигать дым, чтобы очистить его. И мы, как послушные дети, так и сделаем… когда-нибудь.

− Но ведь вы рассказывали мне, что уже поменяли трубы, чтобы очищать дым, разве нет? − спросил мистер Хейл.

− Я поменял трубы по своей собственной воле до того, как парламент вмешался в это дело. Это потребовало определенных затрат, но я возместил их экономией угля. Будьте уверены, закон тут ни при чем. Конечно, если бы я не поменял трубы, и на меня бы донесли, я был бы оштрафован, понес бы финансовые убытки и так далее. Но все законы, эффективность которых зависит от доносов, на деле не работают. Я сомневаюсь, был ли в Милтоне дымоход, о котором донесли правительству за последние пять лет, хотя некоторые постоянно пускают одну треть своего угля на так называемый «непарламентский дым».

− Я только знаю, что здесь муслиновые шторы нужно стирать не реже раза в неделю, а в Хелстоне они оставались чистыми месяц и больше. А что касается рук… Маргарет, сколько раз ты мыла руки этим утром? Три раза, разве нет?

− Да, мама.

− Вам, кажется, не по душе действия парламента и все законы, контролирующие работу фабрик в Милтоне, − сказал мистер Хейл.

− Да, так же, как и многие другие. И думаю, справедливо. Весь механизм…я имею в виду не только деревянное и железное оборудование… вся система торговли хлопком − дело настолько новое, что не стоит удивляться, если не все работает идеально. Что мы имели семьдесят лет назад? И чего достигли сейчас? Первые хозяева фабрик были не намного образованнее и опытнее своих рабочих. Но им хватило здравого смысла и смекалки, и они сделали ставку на машину сэра Ричарда Аркрайта. Торговля дала им, людям невысокого происхождения, огромные богатства и власть. Власть над рабочими, над покупателями − над всем мировым рынком. Пятьдесят лет назад в Милтонской газете можно было прочесть, что такой-то (один из полудюжины набойщиков того времени) закрывает свой склад в полдень каждый день, поэтому все покупатели должны прийти до этого часа. Представьте себе человека, диктующего покупателям, когда им совершать покупки. Что до меня, то если хороший покупатель надумает прийти в полночь, я встану и буду с ним предельно любезен, даже подобострастен, если это потребуется, все что угодно, лишь бы получить от него заказ.

Маргарет поджала губы, но слушала гостя внимательно, не отвлекаясь.

− Я рассказываю вам об этом, чтобы показать, какую почти неограниченную власть имели промышленники в начале столетия. У людей от власти кружилась голова. Если человек добился успехов в торговле, это еще не значило, что во всем остальном он так же будет разумен. Наоборот, золото часто лишало своего владельца остатков порядочности и скромности. Пиршества, которые устраивали эти первые текстильные магнаты, вошли в легенду. Они были расточительны и по-настоящему жестоки. Вы знаете пословицу, мистер Хейл, «Дай бедняку лошадь, и он поскачет прямиком к дьяволу». Некоторые из этих первых промышленников вели себя как настоящие тираны, они буквально втаптывали своих рабочих в грязь. Но постепенно ситуация изменилась − стало больше фабрик, больше хозяев и больше рабочих, которые им требовались. Влияние рабочих на хозяев стало ощутимей, теперь они ведут борьбу практически на равных. И нам не нужны третейские судьи, а еще меньше нам нужны советы невежд, даже если эти невежды заседают в Парламенте.

− Неужели борьба между двумя классами неизбежна? − спросил мистер Хейл. − Я знаю, вы используете это выражение, потому что, по вашему мнению, это единственное, что дает правильное представление о настоящем положении вещей.

− Это правда. И я уверен, что неизбежна борьба между разумом и невежеством, между предусмотрительностью и недальновидностью. Это одно из великих преимуществ нашей системы − рабочий может достичь власти и положения хозяина собственными усилиями. Любой усердный и рассудительный работник имеет шанс достичь большего. Он не обязательно станет владельцем фабрики, но может стать мастером, кассиром, счетоводом, клерком, кем-то, имеющим полномочия и власть.

− И вы считаете врагами всех, кто не принадлежит к вашей системе? − спросила Маргарет четким и холодным тоном.

− Я полагаю, они враги самим себе, − быстро ответил мистер Торнтон, немало задетый надменным осуждением, прозвучавшим в ее голосе.

Но через мгновение он почувствовал, что не должен был отвечать грубостью на грубость. Пусть она его презирает, раз ей так хочется, но это его долг перед самим собой − попытаться объяснить, что он имел в виду. Но что делать, если она истолкует его слова превратно? Нужно быть предельно откровенным, правдивым, тогда, возможно, он сумеет пробиться к ней. Нужно рассказать о своей жизни, чтобы она поняла, что между его словами и поступками нет противоречий. Но не слишком ли это личная тема, чтобы говорить о ней с почти незнакомыми людьми? Возможно, и все же это самый простой и честный способ, подтвердить свои слова. Поэтому, отбросив в сторону робость, которая заставила его покраснеть, он сказал:

− Я имею право так говорить. Шестнадцать лет назад мой отец умер при весьма печальных обстоятельствах. Меня забрали из школы, и мне пришлось повзрослеть за несколько дней. К счастью, у меня была такая мать, какой судьба одарила немногих. Женщина, не боявшаяся принимать решения и добиваться их исполнения во что бы то ни стало. Мы переехали в маленький провинциальный город, где жизнь была дешевле, чем в Милтоне, и где я получил должность в лавке торговца тканями (превосходное место, между прочим, именно там я приобрел исчерпывающие знания о товарах и основах торговли). Мы получали пятнадцать шиллингов в неделю − пятнадцать шиллингов на трех человек. Но моя мать настояла на том, чтобы мы каждую неделю откладывали три шиллинга. Это стало началом моей карьеры и научило меня самопожертвованию. Теперь я в состоянии предоставить моей матери все удобства, которых требует ее возраст, хоть она частенько возражает против этого. Я благодарю ее молча при каждом случае за все, чему она меня научила. Я обязан успехом не удаче, не образованию, не таланту − только строгим правилам, которые привила мне мать. Она научила меня не потакать собственным слабостям и не думать слишком много о собственных удовольствиях. Я верю, что это страдание, которое, как говорит мисс Хейл, отпечатывается на лицах людей в Милтоне, есть не что иное, как естественное наказание за легкомыслие, за неумение отказать себе в удовольствиях ради собственного будущего. Я не считаю, что люди, потворствующие своим желаниям, чувственные, достойны моей ненависти, я просто смотрю на них с презрением из-за слабости их характера.

− Но у вас было также некоторое образование, − заметил мистер Хейл. − Легкость, с которой вы теперь читаете Гомера, показывает мне, что вы уже знакомы с его произведениями, вы читали их прежде и только вспоминаете свои старые знания.

− Это правда, я читал его в школе. И, смею сказать, я даже считался довольно неплохим знатоком классики в те дни, хотя с тех пор я больше не занимался ни греческим, ни латынью. Но я спрашиваю вас, пригодились ли мне мои знания в той жизни, которую мне пришлось вести? Нет. Совершенно не пригодились. Для меня было бы достаточно просто уметь читать и писать.

− Нет, я не согласен с вами. Но возможно, я своего рода педант. Разве воспоминание о героической простоте жизни Гомера не придало вам сил?

− Нисколько! − воскликнул мистер Торнтон, смеясь, − Я был слишком занят мыслями о живых, о тех, кто был рядом со мной, кто вместе со мной боролся за свое существование, у меня просто не было времени вспоминать об умерших. Теперь, когда моя мать в безопасности и покое доживает старость, что должным образом вознаграждает ее за ее прежние усилия, я могу вернуться ко всем этим старым преданиям и с чистой совестью наслаждаться ими.

− Смею заметить, мое замечание было, скорее, профессиональным, такие мысли сродни мне, подобно коже, − ответил мистер Хейл.

Когда мистер Торнтон поднялся, чтобы уйти, он, пожав руки мистеру и миссис Хейл, шагнул и к Маргарет, протягивая ей руку. Это был искренний порыв, мистер Торнтон следовал обычаю, принятому среди близких знакомых в Милтоне, но Маргарет не была готова к такому дружескому жесту. Она просто поклонилась и, увидев его протянутую руку, быстро отступила назад. Правда, она тут же пожалела о том, что не поняла его намерения, но было уже поздно. Мистер Торнтон истолковал ее жест по-своему, также отступил назад, вскинул голову и вышел, бормоча под нос:

− Никогда прежде не видел такой заносчивой и неприветливой девицы, − спору нет, она красавица, но такая гордячка, что и смотреть на нее не хочется.

Глава XI

Первые впечатления

«Говорят, у нас в крови — жестокость,

Крупица иль две, возможно, — на пользу,

Но в нем, я это чувствую остро, —

Слишком много безжалостности».

Неизвестный автор

− Маргарет! − сказал мистер Хейл, проводив своего гостя. − Я встревожился, увидев выражение твоего лица, когда мистер Торнтон признался, что служил посыльным в лавке. Я узнал об этом еще раньше, от мистера Белла. Я почти ожидал, что ты встанешь и покинешь комнату.

− О, папа! Неужели ты и правда думаешь, что я такая глупая? Как раз его рассказ о себе понравился мне больше всего. Когда он осуждал других, когда призывал презирать людей за их беззаботность, расточительность, все во мне противилось его жесткости, но о себе он говорил так просто, без притворства и вульгарности, свойственной лавочникам, и с такой нежностью и уважением отзывался о своей матери, что мне меньше всего хотелось покинуть комнату.

− Я удивляюсь тебе, Маргарет, − сказала миссис Хейл. Не ты ли еще в Хелстоне всегда осуждала торговцев?! Я не думаю, мистер Хейл, что вы поступили правильно, представив нам такого человека и не рассказав, кем он был. Право же, я очень боялась показать ему, как я ошеломлена некоторыми подробностями его жизни. Его отец «умер при печальных обстоятельствах». Вероятно, это произошло в работном доме.

− Думаю, что все было еще хуже, − ответил ее муж. − Я был достаточно наслышан о его прошлой жизни от мистера Белла еще до того, как мы приехали сюда. И так как часть истории мистер Торнтон уже рассказал вам, я дополню то, что он опустил. Его отец занимался спекуляциями, обанкротился, а затем покончил с собой, потому что не мог вынести позора. Все его бывшие друзья скрыли, что причиной банкротства явилась нечестная игра,− сумасбродные, безнадежные попытки заработать на деньгах других людей и сколотить собственный капитал. Никто не предложил помощь его вдове и сыну. У них был еще один ребенок, я полагаю, девочка, слишком маленькая, чтобы зарабатывать деньги, но и ее тоже нужно было содержать. По крайней мере, никто из друзей не предложил немедленную помощь, а миссис Торнтон не из тех, кто ждет милостей от Бога. Поэтому они уехали из Милтона. Я знал, что мистер Торнтон пошел работать в лавку, и на эти заработки, часть из которых откладывала его мать, они и существовали долгое время. Мистер Белл рассказал, что они буквально перебивались с хлеба на воду… как, − он не знает. Но вскоре после того, как кредиторы потеряли надежду получить деньги по долгам старого мистера Торнтона (если они и в самом деле на что-то рассчитывали после его самоубийства), этот молодой человек вернулся в Милтон, встретился с каждым из кредиторов и заплатил им первую часть из всей суммы долга. Все было сделано без лишнего шума, но долг был выплачен до последнего пенни. Узнав об этой истории, один раздражительный старик (так назвал себя мистер Белл) взял мистера Торнтона себе в партнеры.

− Это, в самом деле, прекрасно, − сказала Маргарет. − Какая жалость, что злая судьба приготовила для человека с такой волей и характером жалкую роль милтонского промышленника.

− Жалкую роль? − переспросил мистер Хейл.

− Да, папа, мне жаль, что деньги являются для него единственной мерой успеха. Когда он говорил о новых изобретениях, он явно рассматривал их только как еще один способ расширения торговли и зарабатывания денег. А бедные люди вокруг него − они бедны, потому что они оказались порочными, потому что у них нет его железного характера и способностей, благодаря которым он стал богатым. И он даже не испытывает к ним сочувствия,

− Не порочными, он никогда не говорил так. Расточительными и потакающими собственным желаниям − вот его слова.

Маргарет собрала все рабочие принадлежности матери, готовясь лечь спать. Выходя из комнаты, она замешкалась − ей хотелось сказать отцу что-нибудь приятное, при этом не покривив душой. На ум пришли только такие слова:

− Папа, я все-таки считаю, что мистер Торнтон − замечательный человек, но лично мне он совсем не нравится.

− А мне нравится! − ответил отец, смеясь. − Лично, как ты выразилась, и в других отношениях тоже. Но спокойной ночи, дитя мое. Твоя мать сегодня очень устала, Маргарет.

Маргарет и сама заметила, как ее мать измучилась из-за волнений последних дней, и слова отца наполнили ее душу смутным страхом и легли камнем на сердце. Жизнь в Милтоне так отличалась от той, к которой миссис Хейл привыкла в Хелстоне, где и в доме, и на улице всегда был свежий деревенский воздух. Здесь же сам воздух был, казалось, лишен всех живительных элементов. Домашние заботы с новой силой обрушились на всех женщин семьи, поэтому можно было всерьез опасаться за здоровье миссис Хейл. Кроме того, странное поведение Диксон и миссис Хейл говорило о том, что с хозяйкой что-то случилось. Она и Диксон часто тайком беседовали в спальне, откуда служанка выходила заплаканной и сердитой. Однажды Маргарет вошла в комнату матери сразу после ухода Диксон и, застав свою мать стоящей на коленях, случайно услышала, как та просила Бога дать ей сил и терпения выдержать тяжелые телесные страдания. Маргарет очень хотела восстановить близкие доверительные отношения с матерью, прерванные ее долгим проживанием у тети Шоу. Прежняя Маргарет была бы довольна тем, что снова может ласкаться к маме и слышать ее нежные, полные любви слова, но сейчас она чувствовала, что есть еще какая-то тайна, скрываемая от нее, которая имеет непосредственное отношение к состоянию здоровья миссис Хейл. Этой ночью Маргарет долго лежала без сна, размышляя, как уменьшить вредное влияние милтонской жизни на здоровье ее матери. В помощь Диксон необходимо, как можно скорее, найти постоянную служанку, тогда Диксон могла бы уделять миссис Хейл больше внимания и заботы.

Последние несколько дней все время и мысли Маргарет были заняты посещением регистрационных бюро, встречами со всякого рода неприятными людьми, среди которых встретилось лишь несколько приятных. Однажды днем она встретила Бесси Хиггинс на улице и остановилась поговорить с ней.

− Бесси, как ваши дела? Надеюсь, вам теперь получше, ветер уже переменился.

− И лучше, и хуже, если вы знаете, что это значит.

− Не совсем, − ответила Маргарет, улыбаясь.

− Мне лучше оттого, что ночью я не задохнулась от кашля, но я утомлена и устала от Милтона, и хочу отправиться к земле Бьюлы.[7] И когда я думаю, что я далеко-далеко от нее, мое сердце слабеет, и мне не лучше − мне хуже.

Маргарет пошла рядом с девушкой. Минуту или две она молчала. Наконец тихо спросила:

− Бесси, ты хочешь умереть? − сама Маргарет избегала разговоров о смерти, для нее, такой молодой и здоровой, было естественно любить жизнь.

Бесси тоже помолчала минуту или две. Потом ответила:

− Если бы у вас была такая жизнь, как у меня, и вы бы так же устали от нее, как я, и думали порой: «так может продолжаться пятьдесят или шестьдесят лет − я знаю, так бывает у некоторых». И если бы вы все время чувствовали головокружение, если бы все время были усталой и больной, будто вам уже стукнуло шестьдесят… А жизнь, кажется, вертит мной, и смеется мне в лицо, такая долгая, бесконечно долгая жизнь… о, мисс! Я говорю вам, что вы бы обрадовались, когда доктор наконец сказал бы вам, что едва ли вы увидите зиму.

− Почему, Бесси, неужели жизнь совсем не радует тебя?

− Полагаю, моя жизнь ничем не хуже, чем у многих других. Только она меня потрепала, а их − нет.

− Но что это значит? Ты знаешь, я здесь чужая, поэтому я не сразу понимаю, что ты имеешь в виду, я ведь не знаю, как вы живете здесь, в Милтоне.

− Если бы вы пришли к нам домой, как вы когда-то сказали, я бы могла рассказать вам. Но отец говорит, вы точно такая же, как и другие − с глаз долой, из сердца вон.

− Я не знаю, кто эти другие. Но я была очень занята и, по правде говоря, забыла о своем обещании.

− Вы сами предложили это! Мы никого не звали.

− Я забыла, что говорила в тот раз, − тихо продолжила Маргарет. − Я бы обязательно вспомнила о своем обещании, если бы была меньше занята. Можно я пойду сейчас с тобой?

Бесси бросила быстрый взгляд на лицо Маргарет, чтобы убедиться, что та говорит искренне. Напряжение в ее взгляде сменилось задумчивостью, когда она заметила сожаление в глазах своей собеседницы.

− Мной никто так много не интересовался. Если вам интересно, можете прийти.

Они пошли вместе, храня молчание. Когда они свернули в маленький двор, выходящий на грязную улицу, Бесси сказала:

− Вы не пугайтесь, если отец дома, он поначалу будет разговаривать грубо. Он вспоминал вас, вы понимаете, и сдается мне, он тоже волновался и гадал, придете вы или нет.

− Не бойся, Бесси.

Но когда они пришли, Николаса не оказалось дома. Крупная неопрятная девушка, немного моложе Бесси, но более высокая и крепкая, занималась стиркой. Прачка она была неумелая, и так гремела корытом, что Маргарет поежилась и от души посочувствовала бедной Бесси, которая буквально упала на стул, полностью вымотанная своей прогулкой. Маргарет попросила у сестры Бесси стакан воды, и пока та бегала за водой (задев кочергу и опрокинув стул на своем пути), Маргарет развязала ленты шляпки Бесси, чтобы та могла отдышаться.

− Вы думаете, такая жизнь стоит того, чтобы о ней заботиться? − едва слышно прошептала бедная девушка.

Маргарет не ответила, но подержала стакан воды у ее губ. Бесси сделала долгий жадный глоток, затем откинулась назад и закрыла глаза. Маргарет услышала, как она бормочет про себя: «Они больше не будут ни голодать, ни испытывать жажду. И солнце не будет палить их, и свет не будет их тревожить».

Маргарет наклонилась и тихо сказала:

− Бесси, не торопи свою смерть и не отказывайся от жизни, какой бы она не была… или могла бы быть. Помни, кто дал тебе жизнь и предопределил твою судьбу.

Она вздрогнула, услышав голос Николаса. Он вошел, незамеченный ею.

− Нет нужды поучать мою девочку. Пусть она идет туда, куда ее зовут, к золотым воротам, украшенным драгоценными камнями. Если это ее забавляет, пусть так и будет, но я не собираюсь морочить ей голову всякой чепухой.

− Но конечно, − ответила Маргарет, поворачиваясь к нему, − вы верите в то, что я сказала, что Бог дал ей жизнь и предопределил, какой она должна быть.

− Я верю в то, что вижу, и не более. Вот, во что я верю, молодая леди. Я не верю всему тому, что слышу…нет! Ни капли. Я слышал, как одна молодая девица громко обещала, что навестит нас. А моя девочка потом дни и ночи думала об этом, вскакивала каждый раз, заслышав звук незнакомых шагов, она не знала, что я за ней наблюдаю. Но вот вы, наконец, пришли, и вам здесь будут рады, если, конечно, вы пришли не ради нравоучений.

Бесси умоляюще смотрела на Маргарет, сжимая ее руку в своих.

− Не сердитесь на него, − попросила она тихо. − Здесь многие думают, как он. Если бы вы их услыхали, вы не сердились бы на него. Он − очень хороший, правда… но, − и в ее глазах мелькнуло отчаяние, − когда он говорит такие вещи, это заставляет меня желать смерти больше, чем обычно, мне так хочется много знать, и меня волнуют эти чудеса.

− Бедная девочка… бедняжка, я не хотел расстраивать тебя, но мужчина должен говорить правду, а когда я вижу, что народ становится хуже день ото дня, и все вокруг приходит в упадок, я говорю себе: почему бы не оставить весь этот разговор о религии и не заняться тем, что понимаешь и знаешь. Это ведь так просто − говорить о том, что знаешь и делать то, что умеешь.

Но девушка повторяла с болью в голосе:

− Не думайте о нем плохо, он − хороший человек, правда. Я буду грустить даже в Граде Божьем, если отца там не будет, − лихорадочный румянец появился на щеках Бесси, а в глазах − лихорадочное пламя. − Но ты будешь там, отец! Ты будешь! О! Мое сердце! − она приложила свою руку к груди и мертвенно побледнела.

Маргарет обняла девушку и положила ее голову к себе на грудь. Она убрала тонкие и мягкие волосы Бесси с висков и смочила их водой. Глаза Николаса были полны любви и печали, и даже сестра Бесси притихла, наблюдая за двумя обнявшимися девушками с напряженной нежностью. Через некоторое время спазм прошел, и Бесси поднялась и сказала:

− Я пойду лягу, это лучше всего. Но, − она невольно схватила Маргарет за платье, − Вы придете снова… я знаю, вы придете… просто скажите это!

− Я приду завтра, − пообещала Маргарет.

Бесси прильнула к отцу, он собрался отнести ее наверх. Но как только Маргарет поднялась, чтобы уйти, он с видимым усилием произнес:

− Если бы Бог существовал, я бы попросил его только об одном − благословить вас.

Маргарет ушла от них очень грустная и задумчивая.

Она опоздала домой к чаю. В Хелстоне опоздание к столу миссис Хейл расценивала как тяжелый проступок, но теперь подобные вольности, казалось, перестали раздражать ее, хотя в глубине души Маргарет страстно желала, чтобы мама отчитала ее, как в добрые старые времена.

− Ты нашла служанку, дорогая?

− Нет, мама, эта Энн Бакли никогда бы не согласилась.

− Полагаю, теперь моя очередь изображать из себя принца, примеряя милтонским девушкам туфельку служанки, − сказал мистер Хейл. − Вы обе потерпели поражение, как знать, может удача улыбнется мне.

Маргарет едва смогла улыбнуться в ответ на эту маленькую шутку, так она была подавлена тем, что увидела в доме Хиггинсов.

− Что ты собираешься сделать, папа? ― спросила она

− Ну, я мог бы обратиться к какой-нибудь уважаемой женщине, чтобы она порекомендовала мне девушку, хорошо известную ей или ее слугам.

− Очень хорошо. Но сначала мы должны найти такую уважаемую женщину.

− Вы ее нашли. Я уже завлек ее в ловушку, и вы поймаете ее завтра, если постараетесь.

− О чем вы говорите, мистер Хейл? − спросила его жена с интересом.

− Ну, мой идеальный ученик (как Маргарет зовет его) сегодня сказал мне, что его мать собирается навестить миссис и мисс Хейл завтра.

− Миссис Торнтон! − воскликнула миссис Хейл.

− Его мать, о которой он нам рассказывал? − спросила Маргарет.

− Я полагаю, у него только одна мать, и ее имя миссис Торнтон, так что вы обе правы, − ответил мистер Хейл.

− Я бы хотела посмотреть на нее. Должно быть, она − необычная женщина, − добавила миссис Хейл. − Возможно, у нее на примете есть девушка, которая устроила бы нас и согласилась бы у нас работать. Она представляется мне бережливой, экономной женщиной, думаю, что она мне понравится.

− Моя дорогая, − сказал мистер Хейл встревоженно. − Прошу вас, не обольщайтесь прежде времени. Я полагаю, миссис Торнтон такая же по-своему высокомерная и гордая, как и наша маленькая Маргарет. И думаю, она не любит говорить о своем прошлом, о своих прежних невзгодах и об экономии. Я уверен, лучше не подавать вида, что мы знаем ее историю.

− Но, папа, кажется, мне не свойственно высокомерие. Хотя ты постоянно упрекаешь меня в этом, я не могу согласиться с тобой.

− Я не знаю, высокомерна ли миссис Торнтон. Но из того, что я узнал от ее сына, полагаю, что так оно и есть.

Однако характер миссис Торнтон не слишком занимал Маргарет. Ей лишь хотелось знать, должна ли она присутствовать при этом визите, поскольку это помешало бы ей пойти навестить Бесси в первую половину дня. Однако, поразмыслив, она решила, что в любом случае должна остаться дома и помогать матери.

Глава XII

Утренние визиты

«Ну, я полагаю, мы должны».

Друзья на совете

Мистеру Торнтону пришлось приложить немало усилий, чтобы убедить мать нанести ответный визит Хейлам. Она не часто соблюдала светские формальности, а когда ей приходилось это делать, она выполняла свои обязанности, скрепя сердце. Ее сын подарил ей коляску, но она запретила ему держать лошадей. И они нанимали лошадей лишь для торжественных случаев, когда миссис Торнтон выходила в свет. Не далее, как две недели назад, она наняла лошадей на три дня и отдала визиты всем своим знакомым, и теперь могла спокойно сидеть в своем кресле, ожидая, когда те, в свою очередь, придут к ней в дом. Крэмптон находился слишком далеко, чтобы идти туда пешком. И миссис Торнтон несколько раз переспрашивала сына, в самом ли деле он желает, чтобы она потратилась на кэб и съездила к этим Хейлам. Она была бы рада, если бы без этого можно было обойтись. Миссис Торнтон заявила, что «нет смысла поддерживать близкие отношения со всеми учителями Милтона; это все равно, как если бы ты захотел, чтобы я навестила жену учителя танцев Фанни!»

− Я бы так и поступил, мама, если бы у мистера Мейсона и его жены было так же мало друзей, как у Хейлов в этом незнакомом для них месте.

− Ну, полно, полно! Я поеду к ним завтра. Я хочу только, чтобы ты точно понимал, чего хочешь.

− Если ты поедешь завтра, я закажу лошадей.

− Чепуха, Джон. Можно подумать, ты сделан из денег.

− Нет, еще не совсем. Но с лошадьми я уже все решил. Последний раз, когда ты выезжала в кэбе, ты приехала домой с головной болью от тряски.

− Смею сказать, что я никогда не жаловалась на это.

− Нет, моя мать никогда не жалуется, − сказал он с гордостью. − Вот поэтому мне стоит больше присматривать за тобой. И раз Фанни теперь здесь, — небольшая поездка пойдет ей на пользу.

− Она сделана из другого теста, Джон. Она не вынесет этого.

Сказав это, миссис Торнтон замолчала. Ей не хотелось долго распространяться на эту тему. Она испытывала невольное презрение к слабости, а Фанни обладала слабым характером в отличие от матери и брата. Миссис Торнтон не была женщиной, склонной к излишним рассуждениям, ее здравый смысл и твердость не позволяли ей вести долгие споры даже с самой собой. Она интуитивно чувствовала, что ничто не сможет укрепить характер Фанни, ничто не сможет научить ее терпеливо сносить неприятности или смело встречать трудности. И хотя миссис Торнтон с болью признала недостатки дочери, она относилась к ней со своего рода жалостливой нежностью. Так обычно матери относятся к слабым и больным детям. Человек посторонний или невнимательный мог бы предположить, что миссис Торнтон с большей любовью относится к Фанни, чем к Джону. Но он бы глубоко ошибся. Та открытость и даже некоторая бесцеремонность, с которой мать и сын высказывали друг другу все, что было у них на душе, указывала на доверительные отношения между ними. А неловкая доброта миссис Торнтон по отношению к дочери, стыд, с которым она скрывала недостаток всех лучших качеств в своем ребенке, сама обладая ими и высоко ценя их в других, − этот стыд выдавал отсутствие прочной привязанности. Она никогда не называла своего сына иначе, чем Джон; «милая», «дорогая» и тому подобные слова были предназначены для Фанни. Но сердце матери благодарило Бога за сына день и ночь, она гордилась им.

− Фанни, дорогая, сегодня я собираюсь заложить лошадей в коляску, чтобы поехать и навестить этих Хейлов. Почему бы тебе не поехать со мной и не повидать няню? Это по пути, она всегда рада видеть тебя. Ты можешь побыть там, пока я буду у миссис Хейл.

− О! Мама, это так далеко, а я так устала.

− От чего? − спросила миссис Торнтон, слегка нахмурив брови.

− Я не знаю, погода, наверно. Она такая расслабляющая. Не могла бы ты привезти няню сюда, мама? Коляска доставит ее сюда, и она сможет провести остаток дня здесь; я знаю, это ей понравится.

Миссис Торнтон не ответила, но положила свое шитье на стол и, казалось, задумалась.

− Но ей придется возвращаться домой поздно, − заметила она, наконец.

− О, я найму кэб. Я ни в коем случае не позволю ей идти домой пешком.

В этот момент в комнату зашел мистер Торнтон, чтобы попрощаться с матерью перед тем, как отправиться на фабрику.

− Мама! Я зашел только сказать, что если у тебя на примете есть какая-нибудь девушка, которая могла бы ухаживать за больной миссис Хейл, то скажи ей об этом.

− Если что-то узнаю, то скажу. Но я сама никогда не болела, поэтому не знаю капризов больных.

− Ну, у тебя же есть Фанни, а она редко чувствует себя здоровой. Возможно, она сможет что-нибудь предложить, не так ли, Фан?

− Я не всегда чувствую недомогание, − обиделась Фанни. − И я не собираюсь ехать с мамой. У меня сегодня болит голова, и я никуда не поеду.

Мистер Торнтон выглядел недовольным. Взгляд матери был прикован к шитью, над которым она усердно трудилась.

− Фанни! Я хочу, чтобы ты поехала, − сказал он властно. − Это пойдет тебе на пользу. Ты обяжешь меня, если поедешь без лишних разговоров.

Сказав это, он быстро вышел из комнаты.

Если бы он остался чуть дольше, Фанни, наверное, расплакалась бы из-за его командного тона, даже просто из-за его слов «ты обяжешь меня». Но все было уже сказано. И она лишь проворчала, поджав губы:

− Джон всегда говорит, будто я притворяюсь больной, но я никогда не притворяюсь. Кто эти Хейлы, из-за которых он так суетится?

− Фанни, не говори так о своем брате. У него есть на это причины, иначе он не настаивал бы на этом визите. Поторапливайся и приведи себя в порядок.

Но маленькая перебранка между сыном и дочерью не заставила миссис Торнтон относиться более благожелательно к «этим Хейлам». Ее ревнивое сердце повторило вопрос дочери: «Кто они такие, что он так беспокоится о том, чтобы мы уделили им внимание?» − этот вопрос постоянно вертелся у нее в голове, как назойливый припев к песне. Фанни же скоро забыла свои обиды, отдавшись всецело созерцанию своей новой шляпки в зеркале.

Миссис Торнтон была женщиной нелюдимой и застенчивой. Только в последние годы у нее появилось достаточно свободного времени, чтобы выходить в общество. И это общество ей не нравилось. Званые обеды и обсуждение званых обедов у других людей вполне удовлетворяли ее. Но эти выходы в свет, чтобы завязать знакомства с незнакомцами, были совсем другим делом. Она чувствовала себя неловко и оттого выглядела особенно суровой и грозной, входя в маленькую гостиную Хейлов.

Маргарет вышивала на небольшом кусочке батиста узор на одежду для будущего малыша Эдит. «Пустая, бесполезная работа», − заметила про себя миссис Торнтон. Ей больше понравилось двойное вязание миссис Хейл: оно было более практичным. Комната была заполнена безделушками, так что уборка здесь занимала много времени, а время у людей ограниченного достатка измерялось деньгами.

Миссис Торнтон сделала все эти замечания про себя, пока произносила обычные банальности, которые говорит большинство людей, когда скрывают свои чувства. Миссис Хейл отвечала с усилием, ее мысли вертелись вокруг старинного кружева, украшавшего одежду миссис Торнтон. «Кружева, − как она впоследствии заметила Диксон, − старинные английские, их уже не делают лет семьдесят, и их уже не купить. Это, должно быть, фамильная ценность, доставшаяся ей от предков». Несомненно, владелица этих фамильных кружев была достойна чего-то большего, чем слабые попытки миссис Хейл угодить гостье и поддержать разговор. Маргарет, судорожно искавшая тему для разговора с Фанни, слышала, как ее мать и миссис Торнтон погрузились в бесконечное обсуждение нравов и пороков прислуги.

− Я полагаю, вы не любите музыку, − сказала Фанни, − я не вижу у вас пианино.

− Я люблю слушать хорошую музыку, но сама умею играть не слишком хорошо. А папа и мама не очень любят музыку. Поэтому мы продали наше старое пианино, когда приехали сюда.

− Удивительно, как вы можете жить без него. Оно мне кажется просто необходимым для жизни.

«Пятнадцать шиллингов в неделю, из которых три откладывались! − подумала про себя Маргарет. − Но она, должно быть, очень молода. Она могла просто не помнить об этом. Но она должна знать о том времени».

Когда Маргарет ответила, ее слова прозвучали довольно холодно:

− Полагаю, у вас здесь бывают хорошие концерты.

− О, да! Великолепные! Только там бывает слишком много народа, и это хуже всего. Туда пускают всех без разбора. И каждый уверен, что слышит там последние новинки. На следующий день после концерта все бегут к Джонсону заказывать ноты.

− Вы любите новую музыку просто за ее новизну?

− О, каждый знает, что это модно в Лондоне, иначе певцы не исполняли бы эту музыку здесь. Вы, конечно, бывали в Лондоне.

− Да, − ответила Маргарет, − я жила там несколько лет.

− О! Лондон и Алхамбра[8] − вот два места, что я хочу посетить.

− Лондон и Алхамбра!

− Да, с тех пор, как я прочитала «Истории об Алхамбре». Вы не читали их?

− Боюсь, что нет. Но уверена, вы легко можете поехать в Лондон.

− Да, как-нибудь, − сказала Фанни, понизив голос. − Мама сама никогда не была в Лондоне и не может понять моего желания. Она очень гордится Милтоном, этим грязным задымленным городом. Кажется, именно грязь и дым ей и нравятся.

− Если миссис Торнтон прожила здесь несколько лет, я вполне могу понять ее любовь к этому городу, − сказала Маргарет своим чистым звонким голосом.

− Что вы говорите обо мне, мисс Хейл? Могу я поинтересоваться?

Маргарет не была готова ответить на этот вопрос, немного удививший ее, поэтому ответила мисс Торнтон:

− О, мама! Мы только пытались выяснить, за что ты так любишь Милтон.

− Благодарю, − ответила миссис Торнтон. − Но я не думаю, что моя естественная привязанность к этому месту, где я родилась и выросла, и где прожила несколько лет, требует каких то объяснений.

Маргарет была рассержена. Из-за ответа Фанни могло показаться, будто они дерзко обсуждали чувства миссис Торнтон. Но Маргарет также возмутили бесцеремонные манеры старой дамы.

Миссис Торнтон продолжила после небольшой паузы:

− Вы знаете что-нибудь о Милтоне, мисс Хейл? Вы видели какую-нибудь из наших фабрик? Наши великолепные склады?

− Нет! − ответила Маргарет. − Пока еще нет.

Ей показалось, что, скрывая свое полное безразличие к таким местам, она уклоняется от правды, и поэтому она продолжила:

− Конечно, папа взял бы меня посмотреть фабрики, если бы я интересовалась ими. Но я, на самом деле, не нахожу удовольствия в изучении цехов и складов.

− Это очень любопытные места, − заметила миссис Хейл, − но там всегда так много шума и пыли. Помню, однажды вышла в сиреневом шелковом платье поискать свечи, и мое платье было совершенно испорчено.

− Вполне возможно, − сказала миссис Торнтон сухим недовольным тоном. − Я просто думала, что, поскольку вы недавно приехали жить в город, который занял высокое положение в стране благодаря развитию промышленности, − вы могли бы поинтересоваться и посетить некоторые фабрики. Подобных им нет больше нигде в королевстве. Если мисс Хейл изменит свое мнение и снизойдет до того, чтобы поинтересоваться фабриками Милтона, я могу только сказать, что буду рада достать ей разрешение посетить ситценабивной цех или прядильные цеха на фабрике моего сына. Вы там увидите самые последние усовершенствования станков и машин.

− Я так рада, что вы не любите фабрики, мастерские и подобные вещи, − сказала Фанни полушепотом, поднявшись, чтобы присоединиться к своей матери, которая собралась покинуть дом Хейлов.

− Я думаю, что мне хотелось бы знать все о них, будь я на вашем месте, − тихо ответила Маргарет.

− Фанни! − сказала ее мать, когда они отъехали, − мы будем любезны с этими Хейлами, но не заводи необдуманную дружбу с их дочерью. Такая дружба не доведет до добра. Мать выглядит очень больной, но кажется женщиной милой и тихой.

− Я не хочу заводить никакой дружбы с мисс Хейл, мама, − ответила Фанни недовольно. − Я думала, я выполняю свою обязанность, разговаривая с ней и пытаясь развлечь ее.

− Ну, во всяком случае, Джон должен быть теперь удовлетворен.

Глава XIII

Глоток свежего воздуха

«Эти сомнения, тревоги, страх и боль,

И муки, — всего лишь тени напрасные,

Что уйдут, когда придет смерть;

Мы можем пересечь безводные пустыни,

Пробраться через мрачный лабиринт,

И пройти сквозь темноту подземелья.

Если следовать воле Всевышнего,

Мрачнейшие дороги, темнейшие пути

Выведут нас на небеса.

И мы, выброшенные на разные берега,

Встретимся, пройдя опасный жизненный путь,

В доме нашего Небесного Отца».

Р.К. Тренч

Как только гостьи ушли, Маргарет быстро поднялась к себе, надела шляпку и шаль, и отправилась к Бесси Хиггинс, чтобы посидеть с ней хоть немного. Пока Маргарет шла по переполненным людьми узким улицам, она чувствовала на себе заинтересованные взгляды людей, как будто вопрошавшие, что привело ее к ним.

Мэри Хиггинс, младшая сестра Бесси, попыталась, как могла, прибрать дом к предстоящему визиту Маргарет. В центре комнаты пол из грубого камня был вычищен, но под стульями, столом и вокруг стен так и остался нетронутым темный слой пыли. Хотя день был жарким, — в очаге горел огонь, и в комнате было ужасно душно. Маргарет не догадывалась, что, затопив камин, Мэри хотела продемонстрировать ей свое гостеприимство, хотя, возможно, эта томительная для других жара была необходима Бесси. Сама Бесси лежала на кушетке, поставленной у окна. Она чувствовала себя намного слабее, чем вчера, но с трудом приподнималась каждый раз, заслышав на улице незнакомые шаги, чтобы посмотреть, не идет ли Маргарет. И теперь, когда Маргарет была здесь и сидела на стуле рядом с ней, Бесси лежала спокойная и довольная, вглядываясь в лицо гостьи, касаясь ее одежды, по-детски восхищаясь дорогой тканью.

− Я раньше никогда не понимала, почему эти люди в Библии так любили носить мягкие одежды. Но это, должно быть, так приятно, носить такие платья, как у вас. Я таких прежде не видела. На наших улицах полно разряженных красавиц, но их платья слишком яркие, — просто режет глаза, — а такие цвета, как у вас, успокаивают меня. Где вы взяли такое платье?

− В Лондоне, − ответила Маргарет, немного повеселев.

− Лондон! Вы бывали в Лондоне?

− Да! Я жила там несколько лет. Но мой настоящий дом — в деревне на самом краю леса.

− Расскажите мне о своем доме, − попросила Бесси. − Мне нравится слушать, как рассказывают о деревне, о деревьях в лесу и тому подобных вещах, − она откинулась назад, закрыла глаза, сложив руки на груди, и лежала совершенно неподвижно, приготовившись слушать Маргарет.

Маргарет никогда не говорила о Хелстоне с тех пор, как покинула его, разве что случайно упоминала название в разговоре. Но в мечтах она видела его, пожалуй, даже более отчетливо, чем в жизни, и когда ночью она проваливалась в сон, — ее память странствовала по всем дорогим и милым местам. Сердце Маргарет было открыто для бедной девушки, и она решилась нарушить молчание.

− О, Бесси, я так любила дом, который мы оставили! Мне бы хотелось, чтобы ты его увидела. Я не могу передать словами и половину его красоты. Там везде стоят зеленые деревья, раскинув свои ветви над землей, и в их тени прохладно даже в полдень. И хотя каждый листок кажется неподвижным, — в лесу все время слышен шелест, словно тихий голос, звучащий вдали. Дерн в лесу то мягкий и нежный, как бархат, то − холодный и влажный оттого, что он впитал воду из небольшого, журчащего где-то в траве ручейка. А в других частях леса раскинулись заросли папоротника, они словно волны морские − то совсем темные в тени деревьев, то освещенные золотыми лучами солнца.

− Я никогда не видела моря, − пробормотала Бесси. − Но продолжайте.

− А потом ты выходишь из леса на холмистую равнину, — и вершины холмов кажутся выше, чем кроны деревьев…

− Я рада это слышать. Я здесь все время задыхаюсь и как будто падаю в пропасть. Когда я выходила гулять, мне всегда хотелось подняться высоко-высоко, чтобы видеть далеко и вдохнуть воздух полной грудью. Я задыхаюсь здесь, в Милтоне, но думаю, что этот шелест деревьев, о котором вы говорили, — этот гул просто ошеломил бы меня. У меня и так все время болит голова из-за шума на фабрике. Но там, на этих холмах, там, наверное, тихо?

− Да, − ответила Маргарет, − только высоко в небе можно услышать жаворонка. Иногда я слышала, как фермеры перекликаются с работниками. Но их голоса доносились издалека, и мне нравилось думать, что там, вдали, люди усердно работают на полях, пока я сижу на вереске и ничего не делаю.

− Я раньше думала, что, если бы у меня был свободный день, и я могла бы ничего не делать, а только отдыхать в каком-нибудь спокойном тихом месте, вроде того, о котором вы только что говорили, то, наверное, отдых подбодрил бы меня. Но сейчас я ничего не делаю целыми днями, а все равно устаю от безделья так же, как от своей работы. Иногда я так устаю, что думаю, я не смогу даже наслаждаться небесами, не передохнув хоть немного сначала. Я очень боюсь, что отправлюсь прямиком туда, не уснув хоть ненадолго в могиле.

− Не бойся, Бесси, − сказала Маргарет, положив ладонь на руку девушки. − Бог может дать тебе лучший отдых, чем безделье на земле или глубокий сон в могиле.

Бесси вздрогнула и тихо сказала:

− Если бы мой отец не говорил так… Вы ведь сами слышали… У него в мыслях нет ничего плохого, как я сказала вам вчера и повторю снова и снова. И я совсем не верю ему днем, но все же ночью, когда я в лихорадке — в полусне, в полубреду, — все снова наваливается на меня. О! так плохо! И я думаю, что лучше бы было умереть, чем надрывать свое сердце и жить здесь среди этого бесконечного фабричного шума, чем мечтать о минуте тишины, чем дышать этим пухом и чувствовать, как он заполняет легкие, − я так жду смерти ради одного глотка чистого воздуха, о котором вы говорили. Моя мама умерла, я никогда не смогу сказать ей снова, как я любила ее, не могу рассказать обо всех своих горестях, и если эта жизнь − смерть, если нет Бога, чтобы утереть слезы со всех глаз, — вот так, девушка, вот так! − Бесси выпрямилась и с неожиданной силой сжала руку Маргарет.− Я могу сойти с ума и убить вас, я, правда, могла бы…

Она откинулась на подушку, совершенно обессиленная. Маргарет опустилась перед ней на колени.

− Бесси, у нас есть Отец Небесный.

− Я знаю это! Я знаю это! − стонала Бесси, и беспокойно металась на кровати. − Я − грешница. То, что я говорю, − грешно. О! не бойтесь меня и никогда больше не приходите. Я не трону и волоска на вашей голове. И, − открыв глаза и посмотрев пристально на Маргарет, − я верю, возможно, больше, чем вы, в то, что нам предопределено. Я читала книгу Откровения до тех пор, пока не выучила ее наизусть. И я никогда не сомневаюсь, когда бодрствую и в здравом уме, что приду к Блаженству.

− Давай не будем говорить о том, какие фантазии приходят к тебе в голову, когда ты в лихорадке. Я бы хотела услышать о том, как вы жили, когда ты была здорова.

− Я думаю, что была еще здорова, когда мама умерла, но с тех пор я никогда не чувствовала себя достаточно сильной. Я начала работать в чесальном цехе, пух попал в мои легкие и отравил меня.

− Пух? − переспросила Маргарет.

− Пух, − повторила Бесси. − Маленькие волокна хлопка, когда его расчесывают, они летают в воздухе, будто мелкая белая пыль. Говорят, он оседает на легких и сжимает их. Почти все, кто работает в чесальном цехе, чахнут, кашляют и плюют кровью, потому что они отравлены пухом.

− Но разве им нельзя помочь? − спросила Маргарет.

− Откуда мне знать? Иногда в чесальных цехах ставят такое большое колесо. Оно крутится, от него начинается сквозняк и выгоняет пыль. Но колесо стоит очень дорого — пятьсот или шестьсот фунтов — и не приносит выгоды. Поэтому только несколько хозяев поставили его. И я слышала, будто многим не нравится работать там, где стоит это колесо, потому что из-за него они сильнее чувствуют голод: ведь они уже привыкли глотать пух, а теперь обходятся без него; и еще, — если нет колеса — им больше платят. Поэтому колесо не нравится ни хозяевам, ни рабочим. Но я знаю, что хотела бы работать в том месте, где стоит колесо.

− Твой отец знал об этом? − спросила Маргарет.

− Да! И он очень сожалел. Но наша фабрика была самой лучшей, там работали хорошие люди, а отец боялся отпустить меня в незнакомое место. Многие тогда называли меня красивой, хотя теперь вам бы это и в голову не пришло. И мне не нравилось, когда обо мне слишком пеклись, а мама говорила, что Мэри нужно учиться, — и отцу всегда нравилось покупать книги и ходить на разные лекции. Нужно было много денег, поэтому я просто работала, и теперь, в этой жизни, я никогда не избавлюсь от этого непрерывного шума в ушах и пуха в горле. Вот и все.

− Сколько тебе лет? − спросила Маргарет.

− В июле будет девятнадцать.

«И мне тоже девятнадцать», − подумала Маргарет, грустно глядя на Бесси − контраст между ними был слишком очевиден. Она не могла говорить минуту или две, пытаясь справиться с подступившими слезами.

− И еще я хотела сказать о Мэри, − продолжала Бесси. − Я хотела попросить вас быть ей другом. Ей семнадцать, и она − последняя в нашей семье. И я не хочу, чтобы она пошла на фабрику, и еще я думаю, что она не подходит для такой работы.

− Но она не смогла бы… − Маргарет бессознательно взглянула на грязные углы комнаты. − Она едва ли могла бы работать служанкой, не правда ли? У нас есть одна преданная служанка, почти друг, ей требуется помощь, но она очень требовательная, и было бы несправедливо нанять ей помощницу, которая только раздражала бы ее.

− Да, я понимаю. Вы правы. Наша Мэри − хорошая девушка, но кто учил ее помогать по дому? Матери не было, я работала на фабрике и совсем ей не помогала, а только ругала за то, что она все делает плохо, потому что не знает, как нужно делать. Но если бы она могла жить у вас, несмотря на все ее недостатки…

− Но даже если она не сможет работать у нас как служанка, я постараюсь всегда быть для нее другом, ради тебя, Бесси. А теперь я должна идти. Я приду снова, как только смогу. Но если я не приду завтра или на следующий день, или даже через неделю или через две недели, не думай, что я забыла тебя. Я могу быть занята.

− Я буду знать, что вы не забудете обо мне. Я не буду опять сомневаться в вас. Но помните, что через неделю или две я могу умереть, и меня похоронят.

− Я приду так скоро, как смогу, Бесси, − сказала Маргарет, крепко пожимая ее руку.− Но ты сообщишь мне, если тебе станет хуже.

− Да, конечно, − ответила Бесси, пожимая руку в ответ.

В последние дни миссис Хейл стала чувствовать себя все хуже и хуже. Почти год прошел со дня свадьбы Эдит, и, вспоминая скопившиеся за год беды и трудности, Маргарет удивилась, как они смогли их вынести. Если бы она могла предвидеть то, что случилось, она убежала бы и спряталась от грядущих событий. И все же дни шли за днями, и каждый из дней был чуть лучше предыдущего − среди всех горестей проблескивали маленькие, яркие искры нежданной радости. Год назад, когда Маргарет вернулась в Хелстон и впервые стала замечать склонность матери к постоянным жалобам и недовольству судьбой, она бы горько застонала при одной мысли о том, что мать может всерьез заболеть, и им придется бороться за ее здоровье в незнакомом шумном и деловитом городе, лишив себя привычных удобств деревенской жизни. Но с появлением более серьезной и объективной причины для жалоб миссис Хейл стала проявлять терпение. Она была столь же нежной и спокойной, испытывая телесные страдания, сколь беспокойной и подавленной была когда-то, не имея истинной причины для печали. Мистер Хейл что-то предчувствовал, но, как свойственно мужчинам его склада, закрывал глаза на ясные признаки грядущего несчастья. Однако он был более раздражен, чем обычно, и Маргарет, как его дочь, знала, что в этом выражается его беспокойство.

− В самом деле, Маргарет, ты становишься слишком впечатлительной! Клянусь, я бы первым забил тревогу, если бы твоя мама заболела. Мы всегда замечали, когда в Хелстоне у нее болела голова, даже если она не говорила нам об этом. Она выглядит очень бледной, когда болеет. А сейчас у нее здоровый румянец на щеках, — такой же, как и тогда, когда я впервые познакомился с ней.

− Но, папа, − возразила Маргарет нерешительно, − ты знаешь, я думаю, что это лихорадочный румянец.

− Чепуха, Маргарет. Говорю тебе, ты слишком впечатлительная. Я считаю, что это ты не очень хорошо себя чувствуешь. Пошли завтра за доктором для себя. А потом, если это успокоит тебя, он может осмотреть твою маму.

− Спасибо, дорогой папа. Это и правда успокоит меня, − и она подошла к нему, чтобы поцеловать.

Но мистер Хейл отстранил ее, нежно, но молча, будто бы она рассердила его своими предположениями, от которых он был бы рад побыстрее избавиться, так же, как и от ее присутствия. Он беспокойно заходил по комнате.

− Бедная Мария! − произнес он, будто бы разговаривая с самим собой. − Если бы каждый мог поступать правильно, не жертвуя другими… Я буду ненавидеть этот город и себя тоже, если она… Прошу, Маргарет, скажи, твоя мама часто говорит с тобой о Хелстоне?

− Нет, папа, − ответила Маргарет печально.

− Ты же понимаешь, она не может не волноваться из-за него, да? Я всегда был уверен, что твоя мама такая простая и искренняя, что я знаю все ее маленькие обиды. Она никогда бы не стала скрывать ничего серьезного, угрожающего ее здоровью, от меня, не так ли, Маргарет? Я вполне уверен, что не стала бы. Поэтому не позволяй мне верить в эти твои глупые, нездоровые фантазии. Подойди, поцелуй меня и иди спать.

Но она слышала, как он ходит по кабинету («Бегает, как енот», − говорили она и Эдит в детстве) и, хоть была сильно утомлена, еще очень долго без сна лежала в постели, прислушиваясь к его шагам.

Глава XIV

М я т е ж

«Я привыкла спать ночами сладко, как дитя,

Но теперь, если резко подует ветер, я вздрагиваю

И думаю о моем бедном мальчике, которого качает

В бурном море. И тогда мне кажется,

Я чувствую, как бессердечно было забрать его от меня

За такой небольшой проступок».

Саути

В эти дни Маргарет радовало лишь то, что между ней и матерью установились более нежные и доверительные отношения, чем в детстве. Миссис Хейл стала относиться к дочери, как к близкой подруге, — именно об этом Маргарет всегда мечтала, завидуя Диксон, которой миссис Хейл поверяла все свои мысли и тревоги. Маргарет старалась выполнить любые просьбы матери, даже если они казались ей пустяковыми. Она сердилась не больше, чем слон, который, посадив крохотную занозу, покорно поднимает ногу по приказу погонщика. И Маргарет вскоре получила награду за свое терпение.

Однажды вечером, когда мистера Хейла не было дома, миссис Хейл заговорила с дочерью о ее брате Фредерике. Именно о нем Маргарет так хотела расспросить мать, но робость поборола ее природную прямоту. Чем больше она хотела узнать о нем, тем меньше ей хотелось начинать разговор.

− О, Маргарет, прошлой ночью было так ветрено! Ветер завывал даже в камине у нас в комнате! Я не могла уснуть. Я совсем не могу спать при таком ужасном ветре. Я привыкла не спать, когда бедный Фредерик был в море. И теперь, даже если я не сразу проснулась из-за ветра, я вижу во сне, как его корабль в бурном море окружают волны, огромные, прозрачные, как зеленое стекло, просто водяные стены с каждой стороны, они намного выше мачт и закручиваются над кораблем этой ужасной, злой белой пеной, будто гигантские кольца змеи. Это старый сон, но он всегда возвращается ветреными ночами. Я просыпаюсь и сижу, цепенея от ужаса, в своей постели. Бедный Фредерик! Сейчас он на суше, поэтому ветер не может причинить ему вреда, — пусть даже ветер будет настолько силен, что сломает эти высокие трубы.

− Где сейчас Фредерик, мама? Наши письма адресованы господам Барбур в Кадисе, это я знаю, но где он сам?

− Я не помню названия места, но он изменил фамилию. Ты должна запомнить это, Маргарет. Помечай Ф.Д. в уголке каждого письма. Он взял фамилию Диккенсон. Я бы хотела, чтобы он взял фамилию Бересфорд, на которую он имеет право, но твой отец решил, что не стоит. Его могут узнать, ты понимаешь, если он назовется моим именем.

− Мама, − сказала Маргарет, − я была у тети Шоу, когда все случилось. И думаю, из-за того, что я тогда была слишком маленькой, мы не могли поговорить откровенно. Но теперь мне хотелось бы знать, если я могу… если тебе не будет больно говорить об этом.

− Боль! Нет, − ответила миссис Хейл, ее щеки вспыхнули. − Мне больно думать, что я больше никогда не увижу моего дорогого мальчика. Но он поступил правильно, Маргарет. Они могут говорить все, что угодно, но у меня есть его собственные письма, и я поверю ему, моему сыну, охотнее, чем любому военному трибуналу. Подойди к моему японскому шкафчику, дорогая, и во втором ящике слева ты найдешь пачку писем.

Маргарет выполнила просьбу. Там были желтые, испорченные морской водой листки, с тем особенным запахом, которым пропитаны письма моряков. Маргарет принесла их матери, та развязала шелковую ленточку дрожащими пальцами и, сверив даты, дала Маргарет прочитать их, поспешно и взволнованно пересказывая их содержимое еще до того, как дочь успела пробежать глазами страницу.

− Ты видишь, Маргарет, они с самого начала невзлюбили этого капитана Рейда. Он был вторым лейтенантом на их корабле, «Орионе», на котором Фредерик плавал тогда. Бедняжка, как он был хорош в своей форме гардемарина, с кортиком в руке, − он разрезал им все газеты, будто это был нож для бумаги! Но этот мистер Рейд просто возненавидел нашего Фредерика. А потом… подожди! Эти письма он писал с борта «Расселла». Когда его назначили на этот корабль, он обнаружил в команде своего старого врага капитана Рейда и был готов терпеливо сносить его придирки. Посмотри! Вот это письмо. Прочти его, Маргарет. Где он говорит это… стой!.. «мой отец может быть уверен во мне, я снесу с надлежащим терпением все, что один офицер и джентльмен может стерпеть от другого. Но, зная о прошлом моего нынешнего капитана, я признаю, что с опасением ожидаю, что его жестокость даст о себе знать и на борту «Расселла»». Ты видишь, он обещал сносить все терпеливо, и я знаю, он так и делал, потому что он был самым добрым и покладистым мальчиком, когда его не сердили. Это то письмо, где он рассказывает о капитане Рейде, о том, как он разозлился на свою команду, потому что те не так быстро ставили паруса, как команда «Мстителя». Видишь, он рассказывает, что у них на борту «Расселла» было много новичков, в то время как «Мститель» находился почти три года в порту, и командиры ничего не делали, а только муштровали своих людей, заставляя их бегать вверх и вниз по снастям, подобно крысам или обезьянам.

Маргарет медленно читала письмо, наполовину неразборчивое из-за выцветших чернил. Это могло быть… возможно, это и было… обвинение капитана Рейда в излишней жестокости, возможно, намного преувеличенное рассказчиком, который написал его, еще не остыв от ссоры. Несколько моряков находились наверху на снастях марселя, капитан приказал им спуститься наперегонки вниз, угрожая тому, кто спустится последним, плеткой-девятихвосткой. Фредерик стоял на дальнем конце балки и понял, что не сможет обогнать своих товарищей, но все же, опасаясь бесчестья, отчаянно бросился вниз, не смог перехватить веревку, сорвался и упал на палубу без чувств. Он пришел в себя спустя несколько часов, и возмущение команды корабля достигло предела, когда молодой Хейл писал эти строки.

− Но мы еще долго не могли получить это письмо, очень долго, и получили его уже после того, как услышали о мятеже. Бедный Фред! Надеюсь, ему стало хоть немного легче, когда он написал нам, хотя он и не знал, как отправить его, бедняга! А потом мы увидели сообщение в газетах, — то есть задолго до того, как письмо Фреда дошло до нас, — о жестоком мятеже, вспыхнувшем на борту «Расселла», и о том, что мятежники захватили корабль и стали пиратами. И что капитан Рейд был посажен в лодку и брошен на произвол судьбы (с ним находилось еще несколько офицеров), — их позднее подобрал пароход из Вест-Индии. О, Маргарет! Мы с твоим отцом обезумели от горя, увидев список спасенных, в котором не было имени Фредерика Хейла. Мы подумали, что произошла какая-то ошибка, потому что бедный Фред был таким хорошим мальчиком, только, возможно, чересчур вспыльчивым. И мы надеялись, что они напечатали Халл, вместо Хейл, = газеты так небрежны. И на следующий день — к тому времени, как привозят почту, — папа отправился в Саутгемптон получить газеты. Я не могла оставаться дома, поэтому пошла встретить его. Он опаздывал, очень сильно опаздывал. Я села у изгороди и стала ждать его. Наконец он появился, с поникшей головой, и ступал так тяжело, как будто каждый шаг давался ему с трудом. Маргарет, теперь я понимаю его.

− Не продолжай, мама. Я все понимаю, − сказала Маргарет, наклоняясь к матери и с нежностью целуя ей руку.

− Нет, ты не понимаешь, Маргарет. Никто не поймет, кто не видел его тогда. Я едва могла подняться и встретить его…все, казалось, закружилось вокруг меня. И когда я подошла к нему, он ничего не сказал и, казалось, удивился, увидев меня там, в трех милях от дома, возле Олдемского бука. Он взял мою руку в свою и гладил ее, как будто хотел успокоить меня, чтобы я мужественно встретила тяжелый удар. Но я задрожала так, что не могла говорить, и он обнял меня, и прижал свою голову к моей, и начал раскачиваться и плакать, и тихо, едва слышно стонал, а я стояла смирно и только просила рассказать мне, что он узнал. А потом он резко дернул рукой, как будто кто-то двигал ею против его воли, и протянул мне эту мерзкую газету, которая называла нашего Фредерика «отъявленным негодяем» и «подлым и неблагодарным предателем». О, чего только они не говорили! Я разорвала газету на мелкие кусочки… О, поверь, Маргарет, я бы порвала ее зубами. Я не плакала. Я не могла. Мои щеки горели, как в огне, и мои глаза жгло огнем. Я заметила, что твой отец серьезно смотрит на меня. Я сказала, что это все ложь, и так оно и было. Месяцы спустя пришло это письмо, и ты видишь, что Фредерик невиновен ни в чем. Все случилось не из-за него, а из-за этого капитана Рейда. И ты видишь, большинство матросов поддержали Фредерика… И, Маргарет, − продолжала она после паузы слабым, дрожащим, измученным голосом, − я даже рада этому… Я горжусь, что Фредерик воспротивился несправедливости, он был не просто хорошим офицером, он сделал больше…

− Как и я, − ответила Маргарет твердым решительным голосом. − Верность и покорность прекрасны, когда мы покоряемся мудрости и справедливости. Но достойный человек не станет терпеть деспотичную власть, что действует несправедливо и беспощадно, себе во благо, презирая слабых и беспомощных.

− И все-таки я бы хотела увидеть Фредерика еще раз, только один раз. Он был моим первенцем, Маргарет, − миссис Хейл говорила тихо и печально, словно извиняясь за свое желание, за то, что она как будто не ценила своего оставшегося ребенка.

Но такая мысль даже не приходила в голову Маргарет. Она просто думала о том, как исполнить желание матери.

− Это случилось шесть или семь лет назад. Они все еще будут преследовать его, мама? Если бы он приехал и предстал перед судом, каким бы было наказание? Конечно же, он может привести доказательства, что его спровоцировали.

− Это не принесло бы пользы, − ответила миссис Хейл. − Некоторые матросы, которые поддержали Фредерика, были схвачены, и на борту «Амисии» состоялся военный трибунал. Я полагаю, они сказали все, что могли в свою защиту, бедняги, потому что это подтверждало историю Фредерика, но все было бесполезно, − и впервые за время разговора миссис Хейл заплакала.

Маргарет было страшно задавать новые вопросы, и все же она спросила:

− Что с ними случилось, мама? − спросила она.

− Их повесили на нок-рее, − ответила миссис Хейл строго. − А самым худшим был суд, приговоривший их к смерти, утверждавший, что они сами виноваты, и что их ввели в заблуждение старшие офицеры.

Они долго молчали.

− И Фредерик был в Южной Америке много лет, не так ли?

− Да. А теперь он в Испании. В Кадисе или где-то рядом. Если он приедет в Англию, — его повесят. Я никогда не увижу его, потому что если он приедет в Англию, — он умрет.

Маргарет не знала, что сказать в утешение. Миссис Хейл повернулась к стене и лежала неподвижно, позволив отчаянию завладеть ее душой. Не было слов, чтобы успокоить ее. Она вырвала свою руку из руки Маргарет нетерпеливо, как будто больше всего в жизни хотела остаться в одиночестве, наедине с воспоминаниями о сыне. Когда пришел мистер Хейл, Маргарет вышла, подавленная унынием, не видя вокруг ни проблеска надежды.

Глава XV

Хозяева и рабочие

«Мысль сражается с мыслью. Искра правды

Возникает в столкновении меча и щита».

У.С. Лэндор

− Маргарет, − сказал мистер Хейл на следующий день. − Мы должны нанести миссис Торнтон ответный визит. Твоя мама не очень хорошо себя чувствует и считает, что не сможет идти так далеко. Но мы с тобой сходим к Торнтонам сегодня днем.

По дороге мистер Хейл спросил с плохо скрываемым беспокойством:

− Ты советовалась с врачом, Маргарет? Ты посылала за ним?

− Нет, папа, ведь ты хотел позвать его для меня, а сейчас я чувствую себя хорошо. Но если бы я знала в этом городе хоть одного хорошего доктора, я бы сегодня же попросила его прийти к нам, потому что уверена, что мама серьезно больна.

Она высказала правду так откровенно и решительно, потому что опасалась, что отец снова постарается отбросить в сторону пугающую его мысль. Но сейчас все изменилось. В голосе мистера Хейла звучала затаенная боль:

− Ты думаешь, она скрывает свою болезнь? Ты думаешь, она всерьез больна? Диксон что-нибудь сказала? О, Маргарет! Мне не дает покоя мысль, что наш приезд в Милтон убивает ее. Моя бедная Мария!

− О, папа! Не нужно так думать, − ответила Маргарет, потрясенная его словами. − Она не очень хорошо себя чувствует, вот и все. Многие люди плохо себя чувствуют временами, а рекомендации хорошего врача помогут ей поправиться и укрепить здоровье.

− Но Диксон говорила что-нибудь?

− Нет, ты же знаешь, Диксон любит сделать тайну из пустяка. Она всего лишь говорила, что ничего не знает о болезни мамы, что сильно меня встревожило, вот и все. Полагаю, мои страхи были безосновательны. Ты же недаром называешь меня впечатлительной.

− Я надеюсь и верю тебе. Но не думай о том, что я тогда сказал. Мне нравится, что ты сильно беспокоишься о здоровье твоей мамы. Не бойся рассказывать мне о своих подозрениях. Я рад, что ты так откровенна со мной, хотя, надо признаться, я был обеспокоен. Но мы попросим миссис Торнтон посоветовать нам какого-нибудь хорошего доктора. Мы не будем тратиться на кого попало, а только на самого лучшего доктора. Стой, здесь нам нужно повернуть.

Улица, которая открылась их глазам, казалась совсем не подходящей для огромного особняка богатых промышленников. Глядя на мистера Торнтона, Маргарет не могла себе представить, в каком доме он живет. Но она неосознанно предполагала, что высокая, крупная, красиво одетая миссис Торнтон должна жить в большом и красивом доме. Но Мальборо-стрит состояла из длинного ряда небольших строений, стоявших вдоль глухой стены.

− Он сказал мне, что живет на Мальборо-стрит, я уверен, − сказал мистер Хейл озадаченно.

− Возможно, он до сих пор придерживается экономии и живет в очень маленьком доме. Но здесь много народа, позволь мне спросить у них.

Она спросила прохожего, и ей сказали, что мистер Торнтон живет рядом с фабрикой, а вход на фабрику находится в конце длинной глухой стены, которую они заметили.

Дверь сторожки напоминала обычную садовую калитку. Рядом находились огромные закрытые ворота для телег и фургонов. Сторож впустил их в большой продолговатый двор, с одной стороны которого были конторы, а с другой − огромное фабричное здание с множеством окон, откуда доносился монотонный лязг машин и долгий протяжный рев парового двигателя, такой громкий, что оглушал живущих по соседству. В глубине двора стоял прекрасный каменный дом, местами кладка почернела от дыма, но окна и ступени были тщательно вычищены. Вероятно, этот дом был построен пятьдесят или шестьдесят лет назад. Множество длинных, узких окон, пролеты лестницы с обеих сторон от входной двери, огражденные перилами, − все свидетельствовало об этой дате постройки. Маргарет только удивлялась, почему люди, которые могли позволить себе жить в таком хорошем доме и содержать его в таком порядке, не предпочли поселиться в коттедже в деревне, или даже в пригороде, где не было слышно шума фабрики. Непривычная к такому шуму, Маргарет едва различала голос отца, стоя на ступеньках у входа и ожидая, когда откроют дверь.

Двор, огороженный глухой стеной с огромными воротами − такой мрачный пейзаж открывался из окон гостиной. Таким его увидела Маргарет, когда они с отцом поднялись по старинной лестнице и прошли в гостиную. Здесь никого не было. Казалось, что в комнату никто не наведывался с того самого дня, когда в ней с такой заботой расставили мебель, как будто дом вскоре после окончательной отделки был погребен под лавой, и обнаружен только тысячу лет спустя. Розовые и золотые обои, светлый ковер, украшенный вышитыми букетами цветов, − в центре он был заботливо покрыт льняной тканью. Кружевные шторы на окнах, тканые или вязаные покрывала на стульях и диванах. Повсюду гипсовые фигурки, предохраняемые от пыли стеклянными колпаками. В центре комнаты, прямо под люстрой стоял большой круглый стол, на полированной поверхности которого через равные промежутки по окружности лежали книги в красивых переплетах, будто яркоокрашенные спицы колеса. Все отражало свет, ничто не поглощало его. Сверкающая, блестящая, очень пестрая комната так неприятно поразила Маргарет, что она едва заметила необычную чистоту, царившую здесь и, вероятно, требовавшую для своего поддержания титанических усилий — особенно если учесть сколь задымленным был здешний воздух. Куда бы она ни посмотрела, — все свидетельствовало о заботе и труде, но не для удобства, не ради мирных домашних занятий, а исключительно для того, чтобы оберегать дорогие украшения от пыли и копоти.

У Хейлов было время оглядеться и поговорить друг с другом вполголоса, прежде чем появилась миссис Торнтон. Они не говорили ни о чем, что нужно было скрывать, но, находясь в такой комнате, они невольно перешли на шепот, как будто не желали разбудить непривычное эхо.

Наконец вошла миссис Торнтон, шелестя черным шелковым платьем. Темная ткань и кружева резко выделялись на фоне белизны ситцевых и кружевных занавесок в комнате. Маргарет объяснила, почему миссис Хейл не смогла присоединиться к ним. Но, не желая волновать отца, она говорила так осторожно, что у миссис Торнтон сложилось впечатление, будто миссис Хейл страдает от обычных дамских недомоганий, связанных скорее с капризами, чем с серьезной болезнью. Миссис Торнтон вспомнила, что для визита к Хейлам ей пришлось нанять лошадей, и как мистер Торнтон приказал Фанни поехать вместе с матерью, чтобы оказать им уважение, и почувствовала себя слегка оскорбленной. Она не выказала Маргарет сочувствия, едва поверив в нездоровье миссис Хейл.

− Как мистер Торнтон? − спросил мистер Хейл. − Я получил от него вчера короткую записку, в которой он извещал меня о том, что не сможет прийти, и теперь я боюсь, не заболел ли он.

− Мой сын редко болеет. А когда он болен, он никогда не говорит об этом. Он сказал мне, что прошлым вечером у него не было свободного времени, чтобы читать с вами, сэр. Конечно, он сожалел об этом, он ценит часы, проводимые с вами.

− Могу вас заверить, что я ценю их не меньше, − ответил мистер Хейл. − Я снова чувствую себя молодым, видя, сколько радости доставляет ему знакомство с классической литературой.

− Без сомнения, классика очень приятна для тех, у кого есть свободное время. Но, признаться, я была против того, чтобы мой сын возобновил свое обучение. Его фабрика, как мне кажется, требует от него всей его энергии и внимания. Классика приносит пользу тем, кто бесцельно тратит свою жизнь в деревне или в колледжах. Но в наше время мужчины в Милтоне должны посвящать свои мысли и силы исключительно работе. По крайней мере, это мое мнение, − последнее предложение она произнесла со «смирением, что паче гордости».

− Но, если ум слишком долго занят только одной целью, он станет закостеневшим и негибким, человек перестает многим интересоваться, − заметила Маргарет.

− Я не совсем понимаю, что вы имели в виду под закостенелым и негибким умом. Я отнюдь не восхищаюсь теми ветреными людьми, которые сегодня заняты одним делом, а завтра полностью о нем забывают из-за нового интереса. Милтонскому промышленнику не пристало иметь много увлечений. Он посвящает свою жизнь лишь одной цели.

− И это..? − спросил мистер Хейл.

Ее желтоватые щеки вспыхнули, глаза засветились, и она ответила:

− Право занять подобающее место среди коммерсантов страны. Это место мой сын заработал сам, собственным трудом. Куда бы вы не поехали, я имею в виду не только Англию, но и Европу, имя Джона Торнтона из Милтона известно и уважаемо среди деловых людей. Конечно, оно неизвестно в светских кругах, − продолжила она пренебрежительно.

− Праздные дамы и господа вряд ли пожелают знакомиться с милтонским промышленником, пока он не попадет в парламент или не женится на дочери лорда.

И мистер Хейл, и Маргарет почувствовали неловкость − они сами никогда не слышали этого великого имени, пока мистер Белл не написал им, что мистер Торнтон будет для них хорошим другом в Милтоне. Мир промышленности и торговли, положением в котором так гордилась миссис Торнтон, разительно отличался от знакомого им мира Харли-стрит или мира деревенских священников и хэмпширских сквайров. Но лицо Маргарет, несмотря на все ее старания сохранить невозмутимость, все рассказало наблюдательной миссис Торнтон.

− Я полагаю, вы никогда не слышали о моем замечательном сыне, мисс Хейл. Вы думаете, я старая женщина, чьи суждения ограничены Милтоном, вы полагаете, что я − самая белая ворона, какую вы только видели.

− Нет, − сказала Маргарет с каким-то воодушевлением. − Это правда, я не слышала имени мистера Торнтона до приезда в Милтон. Но с тех пор, как я здесь, я слышала достаточно, чтобы уважать и восхищаться им, и знать, сколь справедливо все то, что вы сказали о нем.

− Кто вам говорил о нем? − спросила миссис Торнтон, немного успокоившись, но все же ревнуя.

Маргарет замешкалась, прежде чем ответить. Ей не понравился властный тон, которым был задан этот вопрос. Мистер Хейл пришел к ней на помощь.

− Из того, что мистер Торнтон рассказал сам, мы могли судить о нем. Разве нет, Маргарет?

Миссис Торнтон выпрямилась и сказала:

− Мой сын не из тех, кто рассказывает о своих заслугах. Могу я вас спросить, мисс Хейл, с чьих слов у вас сложилось благоприятное мнение о нем? Мать пытлива и жаждет услышать похвалу в адрес своих детей, знаете ли.

Маргарет ответила:

− По большей части из рассказа мистера Белла о прошлой жизни мистера Торнтона. Благодаря этому мы поняли, почему вы так гордитесь им.

− Мистер Белл! Что он может знать о Джоне? Этот ленивый профессор из сонного колледжа. Но я обязана вам, мисс Хейл. Многие молодые девушки отказались бы доставить старой женщине удовольствие и поведать, что о ее сыне хорошо отзываются.

− Почему? − удивилась Маргарет.

− Почему? Потому что, я полагаю, у них могло бы сложиться представление, что так они заручаются поддержкой старой матери в случае, если имеют виды на ее сына.

Она улыбнулась мрачной улыбкой, она была довольна прямотой Маргарет и, возможно, чувствовала, что зашла слишком далеко в своих расспросах. Но Маргарет в ответ рассмеялась так весело, что это резануло слух миссис Торнтон. Ей показалось, что девушка смеется над ее словами.

Маргарет тотчас же замолкла, увидев обеспокоенный взгляд миссис Торнтон.

− Прошу прощения, сударыня. Но я действительно буду очень вам обязана, если вы позволите мне не претендовать на сердце мистера Торнтона.

− До сих пор все молодые леди претендовали на него, − сказала миссис Торнтон сухо.

− Надеюсь, мисс Торнтон чувствует себя хорошо, − вставил мистер Хейл, желая сменить тему разговора.

− Она чувствует себя как обычно. Она не крепка здоровьем, − кратко ответила миссис Торнтон.

− А мистер Торнтон? Полагаю, я могу надеяться увидеть его в четверг?

− Я не могу отвечать за моего сына. В городе в среде рабочих то и дело вспыхивают недовольства, грозящие забастовкой. Если так, его опыт и добрый совет могут понадобиться его друзьям. Но я думаю, он смог бы прийти в четверг. Разумеется, он сообщит вам, если не сможет.

− Забастовка!− воскликнула Маргарет. − Из-за чего? Почему они собираются бастовать?

− Из-за зависти к чужой собственности и власти, − ответила миссис Торнтон, презрительно фыркнув. — Это всегда не дает им покоя. Если рабочие моего сына начнут забастовку, я только скажу, что они − свора неблагодарных негодяев. Но я не сомневаюсь, что они забастуют.

− Я полагаю, они хотят больше зарабатывать? − спросил мистер Хейл.

− Это только прикрытие. Но на самом деле, им хочется быть хозяевами и превратить хозяев в рабов. Они всегда лелеют подобные мысли, и каждые пять или шесть лет случается столкновение между хозяевами и рабочими. Я предполагаю, что на этот раз им придется столкнуться с чем-то новым. Если они забастуют, то не смогут вернуться обратно на свои рабочие места. У хозяев есть одна-две идеи, как надолго отбить у рабочих охоту бастовать.

− Разве это не накалит атмосферу в городе? − спросила Маргарет.

− Несомненно, но уверена, вы не трусиха, не так ли? Милтон − не место для трусов. Как-то раз мне пришлось прокладывать дорогу через толпу разъяренных мужчин, которые клялись, что они убьют Макинсона, если он рискнет высунуть свой нос с фабрики. А он не знал ничего об этом, и нужно было его предупредить, иначе он бы погиб. Для такого дела лучше подходила женщина, поэтому пошла я. А когда я вошла, я не могла выйти. Тогда я поднялась на крышу, где были сложены камни, чтобы кидать их на головы толпы, если они попытаются взломать двери фабрики. И я бы подняла эти тяжелые камни и бросила бы их так же хорошо, как и мужчина, но я упала в обморок из-за всего того напряжения, через которое мне пришлось пройти. Если вы живете в Милтоне, вы должны научиться быть храброй, мисс Хейл.

− Я сделаю все, что смогу, − ответила Маргарет, сильно побледнев. − Я не знаю, храбрая я или нет, пока не испытаю себя. Но боюсь, что я, должно быть, трусиха.

− Южане часто боятся того, что наши жители Даркшира называют жизнью и борьбой. Но когда вы проживете десять лет среди людей, которые давно затаили на вас злобу и только и ждут возможности расплатиться, вы узнаете, трусиха вы или нет, помяните мое слово.

Мистер Торнтон в тот же вечер пришел к мистеру Хейлу. Его провели в гостиную, где мистер Хейл читал вслух жене и дочери.

− Я принес записку от матери, и кроме того я хотел извиниться за то, что не нашел вчера времени прийти к вам. В записке − адрес доктора Дональдсона, который вы просили.

− Спасибо, − сказала Маргарет поспешно, протягивая руку, чтобы взять записку, ей не хотелось, чтобы мама слышала, что они интересовались адресом доктора.

Она была рада, что мистер Торнтон, казалось, немедленно понял ее. Он отдал ей записку без единого лишнего слова.

Мистер Хейл заговорил о забастовке. Мистер Торнтон тут же помрачнел, и его лицо стало таким же упрямым и суровым, как лицо миссис Торнтон в худшие минуты. Эта перемена не ускользнула от взгляда Маргарет и не обрадовала ее.

− Да, дураки будут бастовать. Пускай. Это нас вполне устраивает. Мы дали им шанс. Они считают, торговля процветает, как в прошлом году. Мы видим шторм на горизонте и приспускаем паруса. Но из-за того, что мы не объясняем причины наших поступков, они не верят, что мы действуем разумно. Кое-кто считает, что мы должны предоставить им видимость свободы и рассказать, собираемся ли мы тратить или экономить деньги. Хендерсон попытался обмануть своих рабочих в Эшли, но ему это не удалось. Ему, скорее всего, нужна была забастовка, это вполне совпадало с его планами. Поэтому, когда его рабочие пришли требовать пять процентов надбавки к зарплате, он сказал им, что подумает об этом и даст им ответ в день зарплаты. Конечно, зная заранее, каким будет его ответ, он думал, что таким образом усилит их самомнение. Тем не менее, он не до конца их понял; они же что-то услышали о трудностях торговли. Поэтому они пришли в пятницу и отказались от своих требований, и теперь фабрика продолжает работать. Но мы, милтонские промышленники, сегодня сообщили рабочим о своем решении. Мы не повысим зарплату ни на пенни. Больше того, мы говорим им, что будем вынуждены снизить зарплату. Вот как обстоят дела, теперь мы ожидаем их следующих действий.

− И что будет? − спросил мистер Хейл.

− Я полагаю, всеобщая забастовка. Представьте, мисс Хейл, через несколько дней вы не увидите в Милтоне дыма.

− Но почему? − спросила она. − Разве вы не могли им объяснить причины, из-за которых торговля идет плохо? Я не знаю, правильно ли я выразилась, но вы поймете, что я имела в виду.

− Вы отчитываетесь перед вашими слугами за ваши расходы или за экономию ваших собственных денег? Мы — собственники капитала, и у нас есть право решать, что делать с деньгами.

− Человеческое право, − ответила Маргарет очень тихо.

− Прошу прощения, я не слышал, что вы сказали.

− Я бы не хотела повторять свои слова, − сказала она. − Они относятся к чувству, которое, я думаю, вы не разделяете.

− Разве вы не испытаете меня? − попросил он.

Ему вдруг захотелось узнать, что она сказала. Она была раздосадована его упрямством, но не стала упорствовать, чтобы не привлекать лишнего внимания.

− Я сказала, что у вас есть человеческое право. Я имела в виду, что, кажется, нет никакой причины, кроме религиозной, почему вы не должны делать то, что нравится, с вашими деньгами.

− Я знаю, мы различаемся в нашем понимании религии, но разве вы не будете уважать меня за то, что у меня тоже есть мнение, хотя и не такое, как ваше?

Он говорил приглушенным голосом, как будто бы для нее одной. Маргарет не хотелось, чтобы он обращался исключительно к ней. Она ответила, повысив голос:

− Думаю, мне проще будет понять ваши религиозные суждения, когда я увижу их в деле. Я согласна, нет такого человеческого закона, который помешал бы работодателям тратить свои деньги согласно своим желаниям. Но в Библии есть несколько отрывков, которые убеждают меня, что, поступая так, вы скверно выполните свой долг руководителя этих людей. Тем не менее, я так мало знаю о забастовках, о зарплате, о капитале и труде, что мне лучше не говорить об этом с таким политическим экономистом, как вы.

− Нет, тем больше причин поговорить, − сказал он пылко. − Я буду только рад объяснить вам все, что может показаться неправильным или непонятным незнакомцу, особенно в такое время, когда наши поступки обсуждаются любым писакой на страницах газет.

− Спасибо, − холодно ответила она. − Конечно, в первую очередь я спрошу совета у отца о том, как мне следует поступать, живя в таком странном обществе.

− Вы считаете его странным, почему?

− Я не знаю, наверное, я еще не привыкла к здешним обычаям. Я вижу два класса, которые зависят друг от друга во всем, и в то же время всегда поступают так, чтобы нанести максимальный ущерб друг другу. Я прежде никогда не слышала, чтобы две группы людей отзывались друг о друге с таким пренебрежением.

− От кого вы слышали пренебрежительный отзыв о владельцах фабрик? Я не спрашиваю, от кого вы слышали пренебрежительный отзыв о рабочих, потому что вижу, что вы решительно не желаете понимать того, о чем я говорил во время прошлого визита к вам. Но от кого вы слышали о жестокости хозяев?

Маргарет покраснела, потом, улыбнувшись, ответила:

− Я не люблю, когда меня допрашивают. Я отказываюсь отвечать на ваш вопрос. Кроме того, это не имеет отношения к делу. Поверьте мне на слово, я слышала об этом от самих рабочих, или, может быть, только от одного рабочего. Он говорил, что не в интересах работодателей платить ему больше, иначе он сможет иметь свой счет в сберегательном банке, а это сделает его более независимым.

− Наверное, это был тот человек, Хиггинс, это он рассказал тебе все это, − сказала миссис Хейл.

Мистер Торнтон не подал виду, что расслышал имя, которое Маргарет явно желала скрыть. Тем не менее, он прекрасно его расслышал.

− Кроме того, я полагаю, что хозяева предпочитают иметь у себя необразованных рабочих, а не лже-законников, − так капитан Леннокс обычно называет тех людей в своем полку, которые сомневаются и раздумывают над каждым приказом.

Последнюю фразу она адресовала больше своему отцу, чем мистеру Торнтону. «Кто такой капитан Леннокс?» − спросил себя мистер Торнтон со странным чувством неудовольствия, что помешало ему сразу же ответить на ее вопрос.

Мистер Хейл вступил в разговор.

− Ты никогда не интересовалась работой школ, Маргарет, иначе ты бы знала, как много сделано для образования в Милтоне.

− Нет! − ответила она с внезапной покорностью. − Да, я мало знаю о школах. Но невежество, о котором я говорила, не имеет отношения к умению читать и писать. Обучить ребенка может каждый. Я имела в виду скорее отсутствие благоразумия, отсутствие ясно осознанной цели в жизни. Я едва ли могу объяснить, что это такое. Но он, тот рабочий, говорил, что владельцы фабрик хотели бы, чтобы их работники были просто большими детьми, живущими настоящим, слепо и безрассудно подчиняясь своим хозяевам.

− Короче говоря, мисс Хейл, совершенно очевидно, что ваш информатор нашел довольно внимательного слушателя и смог беспрепятственно выложить вам всю ту клевету, которую он сочинил против хозяев, − заметил мистер Торнтон с искренней обидой в голосе.

Маргарет не ответила. Она была недовольна, что мистер Торнтон воспринял ее слова как личную обиду.

Мистер Хейл снова решил вмешаться в разговор:

− Я должен признать, что хотя я и не знаком с рабочими так близко, как Маргарет, я также с первого взгляда был поражен враждой между работодателями и работниками. Некоторые ваши слова, сказанные мне на наших занятиях, подтверждают это наблюдение.

Мистер Торнтон немного помолчал, прежде чем ответить. Маргарет вышла из комнаты, и он был рассержен тем, что они снова не смогли понять друг друга. Тем не менее, чувство досады, из-за которого он старался говорить невозмутимо и взвешенно, придало его речи больше достоинства:

− Я полагаю, что мои интересы идентичны интересам моих рабочих и наоборот. Такова моя теория. Мисс Хейл, я знаю, не нравится слышать, когда людей называют «рабочие руки», поэтому я не буду использовать это слово, хотя оно наиболее подходит, как технический термин, и его происхождение, каким бы оно не было, относится к моему времени. Когда-нибудь в будущем, через несколько тысячелетий, в Утопии хозяева и рабочие заключат нерушимый союз, и я готов приветствовать его, так как я считаю республику самой совершенной формой правления.

− Мы возьмемся за «Республику» Платона, как только закончим Гомера.

− Ну, живи мы во времена Платона, возможно, мы все − мужчины, женщины и дети − подходили бы для республики, но давайте возьмем конституционную монархию в нашем нынешнем государстве, с нашими нравами и развитием разума. В младенчестве всем нам необходимо мудрое наставление для того, чтобы направлять нас. На самом деле, длительное младенчество, детство и юность − самое счастливое время и этим счастьем дети во многом обязаны игу законов, а также рассудительной и твердой власти. Я согласен с мисс Хейл, что многие рабочие по своему развитию находятся на уровне детей, хотя я отрицаю, что мы, хозяева, делаем все, чтобы они оставались такими. Я утверждаю, что деспотизм − самый лучший вид управления ими. Поэтому, в те часы, что я общаюсь с ними, я должен быть деспотом. Я использую всю свою проницательность − без обмана и ложной филантропии, которых у нас на севере было с избытком, − чтобы создать мудрые законы и прийти к справедливым решениям в руководстве фабрикой, законы и решения, которые работают для моей пользы в первую очередь, и для них − во вторую. И рабочие никогда не заставят меня ни объяснить причины своих поступков, ни отступиться от того, что я уже объявил своим решением. Пусть попробуют забастовать! Я буду страдать так же, как они, но в конце они поймут, что я не дал слабину и ни на йоту не отступил от своих решений.

Маргарет вернулась в комнату и взяла рукоделие, но не разговаривала. Мистер Хейл ответил:

− Осмелюсь сказать, я мало знаю о том, о чем говорю. Но, исходя из того малого, что я знаю, я бы рискнул предположить, что народные массы уже достигли того беспокойного возраста, который находится между детством и зрелостью. Настаивать на послушании без рассуждений − ошибка, которую многие родители совершают в обращении с детьми в это время. Все, что нужно делать детям, − выполнять свои обязанности, слушать простые приказы: «Иди, когда тебя зовут» и «Делай, что тебе говорят!». Но мудрый родитель потакает желанию независимости и постепенно превращается из господина и повелителя в друга и советчика своему ребенку. Если я ошибаюсь в моих рассуждениях, вспомните, это именно вы приняли аналогию.

− Недавно я услышала историю, которая случилась в Нюрнберге три или четыре года назад, − сказала Маргарет. − В огромном особняке, что был когда-то одновременно и жильем, и складом, жил одинокий богатый человек. Говорили, что у него был ребенок, но никто не знал этого определенно. В течение сорока лет этот слух то возобновлялся, то затихал, никогда полностью не пропадая. После смерти владельца особняка выяснилось, что это правда. У него действительно был сын, взрослый человек с неразвитым умом маленького ребенка. Отец воспитал сына таким странным образом, желая спасти его от искушений и ошибок. Но конечно, едва этот великовозрастный ребенок вернулся в мир, оказалось, что каждый дурной советчик имеет полную власть над ним. Бывший затворник не мог отличить добро от зла. Его отец сделал грубую ошибку, воспитывая его в неведении и полагая, что тем самым сохранит его невинность. А спустя четырнадцать месяцев городские власти вынуждены были взять над найденышем опеку, чтобы спасти его от голода. Он даже не мог просить милостыню.

− Я сам использовал сравнение, предложенное вами, мисс Хейл, так что я не должен жаловаться, если ваша улыбка превратится в оружие против меня. Но, мистер Хейл, когда вы привели нам в пример мудрого родителя, вы сказали, что он потакает своим детям в их желании к независимости. Сейчас, конечно, не то время, чтобы стремится к независимости во время работы. Я едва ли понимаю, что вы тогда имели в виду. Но я скажу, что если хозяева будут посягать на независимость своих рабочих за стенами фабрик, я первый воспротивлюсь этому. То, что рабочие трудятся на нас по десять часов в день, не дает нам права вмешиваться в их личную жизнь. Я ценю мою собственную независимость так высоко, что не могу представить себе большего унижения, чем вмешательство постороннего человека, беспрестанно указывающего, советующего и поучающего меня, даже тщательно планирующего мои действия. Он мог бы быть самым мудрым из людей, самым влиятельным, я бы равно воспротивился и возмутился его вмешательством. Я полагаю, что это чувство сильнее на севере Англии, чем на юге.

− Простите, но не из-за того ли это происходит, что нет и не было никакого равенства, ничего подобного дружбе между тем, кто советует, и тем, кто слушает эти советы? Потому что если каждый человек вынужден сражаться в одиночку, если его преследует зависть и ревность собратьев, ему трудно оставаться христианином.

− Я только констатирую факт. С сожалением я должен сообщить, что у меня встреча в восемь часов, и я должен просто принять факты, как есть, не пытаясь объяснить их, здесь нет выбора − факты должны быть приняты.

− Но, − сказала Маргарет тихим голосом, − мне кажется, это существенно меняет дело, − мистер Хейл сделал ей знак молчать и позволить мистеру Торнтону закончить.

Он уже поднялся и собрался уходить.

− Вы должны позволить мне объясниться. Есть ли у меня право навязывать любому человеку из Даркшира свое мнение о том, как ему действовать, поступать просто потому, что он продает свой труд, а у меня есть деньги, чтобы купить?

− Ни в малейшей степени, − ответила Маргарет, решившись произнести только одно это. − Ваши деньги тут не играют роли. Но вы человек, который имеет над другими людьми безмерную власть просто потому, что ваши жизни и ваши состояния так неразрывно и тесно переплелись. Вы можете отрицать эту власть, но это ничего не изменит. Бог создал нас так, что мы зависим друг от друга. Мы можем игнорировать нашу зависимость или закрывать на нее глаза, говоря, что дело лишь в выплате заработка за неделю. Но факт остается фактом. Ни вы, ни любой другой хозяин не можете жить и работать в одиночестве. Самый гордый и независимый человек зависит от тех, кто вокруг него, из-за их незаметного влияния на его характер, его жизнь. И у самого независимого из всех ваших даркширцев есть семья, о которой он обязан думать. Он не может отбросить их. Только тот, кто по твердости превосходит самую огромную скалу, может отказаться от них…

− Довольно сравнений, Маргарет. Ты уже однажды убедила нас, − сказал мистер Хейл, улыбаясь, но все же чувствуя неловкость, что они задерживают мистера Торнтона против его воли.

Что же до самого Торнтона, то ему нравилось слушать Маргарет, хотя ее слова и рассердили его.

− Скажите, мисс Хейл, на вас саму когда-нибудь влияли? И если вы когда-либо осознавали, что на вас влияют другие люди, а не обстоятельства, − те, другие люди, действовали прямо или косвенно? Они пытались уговорить вас, приказать действовать правильно, наставляли вас? Или они были простыми, настоящими людьми, выполняли свой долг и делали это решительно, не задумываясь о том, какое впечатление производят на вас их поступки? Если бы я был рабочим, и если бы я видел ежечасно перед собой честного, пунктуального, сообразительного и решительного хозяина (а рабочие более проницательные шпионы, чем слуги), разве не было бы это для меня лучшим уроком, чем все слова и советы? Я не хочу думать слишком много о том, что есть я сам, но я полагаюсь на честность моих рабочих, на их откровенность и не буду прибегать к уловкам, которые используют другие владельцы фабрик, чтобы утихомирить и обмануть забастовщиков. Мои рабочие и так знают, что я презираю бесчестную выгоду и обман. Можно прочитать целый курс лекций на тему «Честность − лучшая политика», но жизнь упрощает слова. Нет, нет! Каким будет хозяин, такими будут рабочие, если они не будут задумываться слишком много.

− Это великое признание, − сказала Маргарет, смеясь. − Когда я вижу, как человек вспыльчивый и упрямый отстаивает свои права, я могу с уверенностью заключить, что он плохо знает самого себя и не желает признаваться, что ему ведомы страдания и не чужда доброта, и что он заботится не только о себе.

− Вы просто не понимаете, как работает наша система, мисс Хейл, − возразил он поспешно. − Вы полагаете, что рабочие − куски теста, которым мы можем придать форму по своему усмотрению. Вы забываете, что мы имеем дело с ними на протяжении менее чем трети их жизни. Кроме того, обязанности промышленника включают в себя не только заботу о рабочей силе. Мы поддерживаем широкую коммерческую деятельность, которая превращает нас в основоположников цивилизации.

− Это поражает меня, − сказал мистер Хейл, улыбаясь, − что вы можете быть основоположником цивилизации и в своем городе. Они − грубияны и варвары, эти ваши рабочие Милтона.

− Они такие, − ответил мистер Торнтон. − Запах розовой воды не исправит их. Из Кромвеля вышел бы превосходный владелец фабрики, мисс Хейл. Я бы хотел, чтобы он был с нами, чтобы подавить эту забастовку за нас.

− Кромвель не мой герой, − ответила она холодно. − Но я пытаюсь примирить ваше восхищение деспотизмом с вашим уважением к независимости характера других людей.

Он покраснел.

− Я предпочитаю быть твердым и ответственным хозяином в те часы, когда они работают на меня. Но эти часы истекают, наши отношения прекращаются. И потом они становятся такими же независимыми, каким чувствую себя я.

Мистер Торнтон молчал минуту, так как был очень расстроен. Но вскоре он сумел совладать со своими чувствами и пожелал мистеру и миссис Хейл спокойной ночи. Затем, приблизившись к Маргарет, сказал тихо:

− Я разговаривал с вами в этот вечер второпях, и боюсь, довольно грубо. Но вы знаете, что я всего лишь грубый милтонский промышленник. Вы простите меня?

− Конечно, − ответила она, улыбаясь ему.

Он казался мрачным и беспокойным, но едва увидел ее милое сияющее лицо, его взгляд тут же прояснился, и мистер Торнтон мгновенно забыл о той холодности и суровости, что читал в ее глазах во время их спора. Но она не протянула ему руку, и он опять счел это знаком пренебрежения и приписал этот поступок ее гордости.

Глава XVI

Тень смерти

«Доверяй той скрытой руке, что ведет

Тебя по тропе, которой пройти суждено;

Но всегда будь готов

К превратностям судьбы».

Из арабского

На следующий день доктор Дональдсон пришел, чтобы осмотреть миссис Хейл. Маргарет надеялась, что благодаря установившимся близким отношениям с матерью между ними больше не будет тайн, но она ошиблась. Ее по-прежнему не впускали в комнату к миссис Хейл, только Диксон дозволялось туда входить. Маргарет была скорее обеспокоена, чем раздосадована, − ей не знакома была любовь собственника, — если она любила, то любила глубоко и страстно и без малейшей ревности.

Она прошла в гостиную и стала ходить взад и вперед, ожидая пока выйдет доктор. Время от времени она останавливалась и прислушивалась. Ей показалось, что она услышала стон. Маргарет крепко сжала руки и задержала дыхание. Она была уверена, что слышала стон. Несколько минут все было спокойно, потом в гостиной задвигались стулья, послышались возбужденные голоса и легкий шум.

Когда Маргарет услышала, что дверь открылась, она быстро вышла из комнаты.

− Моего отца нет дома, доктор Дональдсон. В это время он занимается с учениками. Вас не затруднит пройти в его кабинет?

Маргарет преодолела все препятствия, что учинила ей Диксон. Она просто воспользовалась своим положением дочери, подобно Старшему Брату,[9] который очень эффективно пресек вмешательство старого слуги в его дела. Осознание того, что она, возможно, обидела Диксон, настояв на собственных правах, на какое-то время отвлекло Маргарет от постоянного беспокойства. По изумленному выражению лица Диксон она догадалась, как, должно быть, до нелепости важно выглядит. И с этой мыслью она направилась вниз по лестнице в комнату отца. Теперь опасения снова вернулись. Прошла минута или две, прежде чем она смогла произнести хоть слово.

Но затем она спросила со всей возможной настойчивостью:

− Скажите, что с мамой? Вы очень обяжете меня, просто сказав правду, − и, увидев легкое замешательство на лице доктора, добавила:

− Я − ее единственная дочь… здесь, я имею в виду. Боюсь, что мой отец недостаточно обеспокоен ее состоянием и поэтому, если есть какое-то серьезное опасение за здоровье мамы, его нужно подготовить. Я смогу сделать это. Я могу ухаживать за своей матерью. Прошу, скажите, сэр. Я не в состоянии ничего прочесть на вашем лице, и это пугает меня больше, чем любые ваши слова.

− Моя дорогая юная леди, кажется, у вашей мамы есть самая внимательная и умелая служанка, которая для нее больше, чем друг…

− Я − ее дочь, сэр.

− Но когда я спросил о вас, она выразила желание ничего вам не рассказывать…

− Я не так послушна и терпелива, чтобы слепо подчиниться запрету. Кроме того, я уверена, вы достаточно мудры, достаточно опытны и сохраните наш секрет.

− Ну, − сказал он, печально улыбнувшись, − вы правы. Я не обещал. На самом деле, я боюсь, что секрет скоро станет известен и так.

Он замолчал. Маргарет побледнела и сильнее сжала губы. Ни одна черточка ее лица не дрогнула. Обладая проницательностью, без которой ни один врач не смог бы достичь высокого положения, доктор понял, что эта девушка потребует от него всей правды, что она поймет, если он утаит от нее хоть малую толику, и что недоговоренность будет более жестокой пыткой для нее, чем сама правда. Он рассказал обо всем коротко и ясно тихим голосом, не переставая наблюдать за ней. Зрачки ее глаз расширились от ужаса, а цвет лица стал мертвенно-бледным. Он замолчал. Он ждал, чтобы ужас исчез из ее глаз, а затрудненное дыхание восстановилось. Потом она произнесла:

− Я благодарна вам, сэр, за ваше доверие. Этот страх преследовал меня несколько недель. Это была настоящая агония. Моя бедная, бедная мама! − губы Маргарет начали дрожать, и доктор позволил ей выплакаться, уверенный, что этой девушке достанет самообладания, чтобы успокоиться.

Но Маргарет лишь всхлипнула, она вспомнила, что ей хотелось о многом его расспросить.

− Она будет сильно страдать?

Доктор Дональдсон покачал головой:

− Этого я не могу сказать. Все зависит от телосложения, от разных причин. Но последние открытия медицины помогут нам облегчить ее страдания.

− Мой отец! − сказала Маргарет, задрожав.

− Я не знаком с мистером Хейлом. Поэтому мне трудно дать совет. Но я полагаю, вы можете сообщить вашему отцу то, что вам угодно. Скорее мои визиты, с которыми я буду приходить к вам время от времени, − хотя боюсь, что не смогу ничего сделать, а только облегчить страдания, − а также множество самых незначительных случайностей могут разбудить его тревогу, усилить ее, поэтому его все же лучше подготовить. Более того, моя дорогая юная леди… я видел мистера Торнтона, и я уважаю вашего отца за жертву, которую он принес, тем не менее, как я полагаю, он ошибся. Ну, на этот раз − все, если вы удовлетворены, моя дорогая. Только помните, когда я приду снова, я приду как друг. И вы должны научиться считать меня другом, потому что знакомство при таких обстоятельствах значит больше, чем годы светского общения.

Маргарет не могла ответить ― ее душили слезы, но она крепко пожала ему руку при прощании.

«Что за чудесная девушка! − подумал доктор Дональдсон, сидя в своем экипаже. − Кто бы мог подумать, что такая маленькая рука может быть такой сильной? Мускулы кисти хорошо развиты… Она настоящая королева! Как гордо она откинула голову, когда заставляла меня говорить правду, а затем наклонила ее, чтобы внимательно слушать. Бедняжка! Я должен проследить, чтобы она не переутомилась. Хотя, поразительно, сколько страданий могут вынести такие хрупкие создания. Эта девушка по-настоящему смелая. Ни обморока, ни истерики. Она бы не опустилась до этого, только не она! И это сила воли привела ее в сознание. Будь я на тридцать лет моложе, я бы тут же упал к ее ногам. Но сейчас слишком поздно. А! Вот мы и у Арчеров», − так он и вышел из экипажа, готовясь служить благу больного всей своей мудростью, опытом, с сочувствием, как будто в целом мире для него не было ничего более важного.

Тем временем Маргарет вернулась на минуту в кабинет отца, чтобы вновь набраться сил, прежде чем подняться наверх к матери.

− О, мой Бог, мой Бог! Но это ужасно! Как я перенесу это? Такое тяжелое заболевание! И нет надежды! О, мама, мама! Лучше бы я никогда не ездила к тете Шоу и не провела бы все эти бесценные годы вдали от тебя! Бедная мама! Сколько она, должно быть, вытерпела! О! Я умоляю, тебя, Господи, пусть ее страдания не будут такими сильными, такими ужасными! Как я переживу ее страдания? Как я смогу вытерпеть папины муки? Ему нельзя все рассказывать, не все сразу. Это убьет его. Но я не хочу терять ни одной лишней минуты вдали от моей дорогой, любимой мамы.

Она поднялась наверх. Диксон не было в комнате. Миссис Хейл лежала, откинувшись в кресле, завернувшись в мягкую белую шаль и надев чепец, отдыхая после визита доктора. Ее лицо было бледным и изможденным, но спокойным, и это спокойствие поразило Маргарет.

− Маргарет, ты так странно выглядишь! В чем дело? − спросила миссис Хейл, но когда догадка вдруг осенила ее, она добавила почти сердито:

− Ты не виделась с доктором Дональдсоном и не задавала ему вопросы, не правда ли, дитя?

Маргарет не ответила, только с тоской посмотрела на мать. Миссис Хейл сдвинула брови.

− Он, конечно, не нарушил бы данное мне слово, и…

− О, да, мама, конечно. Я заставила его. Это из-за меня, это я виновата, − она опустилась на колени возле матери и схватила ее руку, она бы ни за что не отпустила ее, хотя миссис Хейл и пыталась ее выдернуть. Маргарет продолжала целовать ее, омывая своими горячими слезами.

− Маргарет, это неправильно. Ты знала, что мне не хотелось, чтобы тебе говорили, − но как будто устав от борьбы, миссис Хейл оставила свою руку в ладонях Маргарет и спустя какое-то время слегка сжала пальцы. Это приободрило Маргарет, и она сказала:

− О, мама! Позволь мне быть твоей сиделкой. Я научусь всему, чему Диксон сможет научить меня. Ты же знаешь, я − твое дитя, и я думаю, что имею право делать для тебя все.

− Ты не знаешь, о чем просишь, − ответила миссис Хейл, вздрогнув.

− Нет, знаю. Я знаю намного больше, чем ты думаешь. Позволь мне быть твоей сиделкой. Во всяком случае, позволь мне попробовать. Никто не сделает это так усердно, как я. Это будет такая помощь, мама.

− Мое бедное дитя! Хорошо, попробуй. Ты знаешь, Маргарет, Диксон и я думали, ты будешь избегать меня, если узнаешь…

− Диксон думала! − сказала Маргарет презрительно. − Диксон не могла поверить, что я люблю тебя так же, как и она. Я полагаю, она думала, что я одна из тех бедных болезненных женщин, которым нравится лежать на розовых лепестках и обмахиваться веером весь день. Не позволяй фантазиям Диксон отдалять меня от тебя, мама. Пожалуйста, не позволяй! − умоляла она.

− Не сердись на Диксон,− сказала миссис Хейл беспокойно.

Маргарет пришла в себя.

− Нет, не буду. Я постараюсь быть покорной и научиться у нее всему, если только ты позволишь мне делать для тебя все, что я смогу. Позволь мне самой помогать тебе, мама, я так хочу этого. Я воображала себе, что ты забудешь меня, пока я живу у тети Шоу, и плакала, засыпая по ночам с этой мыслью.

− А я все время думала, как ты, Маргарет, будешь терпеть нашу бедность после комфорта и роскоши Харли-стрит, — каждый раз, когда ты приезжала, я стыдилась нашего бедного дома в Хелстоне больше, чем при визите любого незнакомого гостя.

− О, мама, а я так радовалась жизни в Хелстоне. Там было гораздо интереснее, чем на Харли-стрит. Полки с ручками от гардероба, которые становились подносами на праздничных ужинах. А еще старые коробки из-под чая, которые набили и укрыли, и получилась такая замечательная тахта. Я считаю, что та честная бедность в нашем дорогом Хелстоне была самой замечательной частью нашей жизни.

− Я больше никогда не увижу Хелстон, Маргарет, − сказала миссис Хейл, на глазах появились слезы. Маргарет не смогла ответить. Миссис Хейл продолжила:

− Пока я была там, мне все время хотелось уехать из него. Любое другое место казалось приятнее. А теперь я умру вдали от него. Я справедливо наказана.

− Ты не должна говорить так, − сказала Маргарет нетерпеливо. − Доктор сказал, что ты можешь прожить еще годы. О, мама! Мы еще вернемся в Хелстон.

− Никогда. Я должна принять это, как покаяние. Но, Маргарет… Фредерик!

При упоминании этого имени она внезапно вскрикнула так громко, как будто ее пронзила острая боль. Казалось, будто даже сама мысль о нем лишает ее самообладания, разрушает спокойствие, ослабляет до изнеможения. В исступлении миссис Хейл закричала: «Фредерик! Фредерик! Вернись ко мне! Я умираю! Мой маленький первенец, приди ко мне снова!»

Она билась в истерике. Перепуганная Маргарет вышла и позвала Диксон. Диксон пришла раздраженная и обвинила Маргарет в том, что это из-за нее миссис Хейл так разволновалась. Маргарет кротко стерпела слова служанки, молясь, чтобы отец не вернулся сейчас домой. Несмотря на свой страх, она повиновалась всем указаниям Диксон быстро и четко, даже не пытаясь оправдаться. Ее поведение успокоило Диксон. Они уложили миссис Хейл в постель, и Маргарет сидела возле матери, пока та не уснула, после чего Диксон поманила Маргарет из комнаты. С мрачным выражением лица, как будто делала что-то противоречащее своей натуре, она предложила своей молодой хозяйке выпить кофе, который приготовила для нее в гостиной, и стояла за ее спиной, пока Маргарет его не выпила.

− Не будь вы такой любопытной, мисс, вам не пришлось бы волноваться раньше времени. Рано или поздно вы все узнали бы. А теперь, я полагаю, вы обо всем расскажете хозяину. Сколько же заботы мне прибавится по вашей милости!

− Нет, Диксон, − ответила Маргарет печально. − Я не расскажу папе. Он не сможет вынести это, как я, − и в доказательство того, как терпеливо она сносит эту весть, Маргарет расплакалась.

− Эй! Я знала, как это будет. Сейчас вы разбудите вашу маму, а она только спокойно уснула. Мисс Маргарет, моя дорогая, мне пришлось скрывать это много недель. Может, я не люблю ее так же сильно, как вы, но я все же люблю ее больше, чем любой другой мужчина, женщина или ребенок − кроме разве что мастера Фредерика. С тех самых пор, как служанка леди Бересфорд впервые взяла меня посмотреть на нее, одетую в белое платьице, расшитое алыми маками. Я поранила иголкой палец, а она разорвала свой носовой платок и перевязала мне руку, а потом пришла смочить повязку лосьоном, когда вернулась с бала, где она была самой красивой молодой леди из всех. Я никогда никого не любила так, как ее. Я совсем не думала, что увижу ее такой, слабой и больной. Я никого не упрекаю. Многие назовут вас милой и красивой, и тому подобное. Даже в этом дымном месте, где можно ослепнуть от дыма, слепой и то это увидит. Но вы никогда не будете такой красивой, как ваша мать, никогда, даже если доживете до ста лет.

− Мама все еще очень красивая. Бедная мама!

− Ну, или вы куда-нибудь пойдете прогуляться, или я, в конце концов, рассержусь,− решительно сказала Диксон. − Вы ни за что не выдержите приход хозяина домой и его расспросы в таком состоянии. Выйдите и прогуляйтесь, а придете − там посмотрим, как поступить. Много раз мне хотелось не думать о том, что случилось с ней, и чем все это должно закончиться.

− О, Диксон! − сказала Маргарет. − Как часто я спорила с тобой, не зная, какую страшную тайну ты хранишь.

− Благослови вас Бог, дитя! Мне нравится видеть, что вы сохраняете присутствие духа. Это старая добрая кровь Бересфордов. Ведь последний сэр Джон дважды стрелял в своего управляющего, не сходя с места, когда ему рассказали, как управляющий обращался с арендаторами, а он просто обдирал их, пока не обобрал до нитки.

− Ну, Диксон, я не буду стрелять в тебя и постараюсь больше не спорить с тобой.

− Вы никогда не спорите. Если я и говорю так временами, то только наедине с самой собой, просто чтобы немного поболтать, потому что здесь нет никого, с кем бы можно было словом перемолвиться. А когда вы сердитесь, вы очень похожи на мастера Фредерика. Я вижу, как гнев застилает ваше лицо, словно темное облако, — так же было и с ним. Но теперь уходите, мисс. Я присмотрю за миссис и за хозяином. Его книги составят ему компанию, если он придет.

− Я пойду, − ответила Маргарет. Она постояла рядом с Диксон минуту или больше, как будто боясь чего-то и колеблясь, а потом внезапно поцеловала ее и быстро вышла из комнаты.

− Благослови ее Бог! − сказала Диксон. − Она такая же ласковая. Только троих я люблю − миссис, мастера Фредерика и ее. Только троих. Это все. Остальные пусть проваливают, потому что я не знаю, для чего они нужны на этой земле. Хозяин родился, как я полагаю, чтобы жениться на миссис. И если, как я думаю, он сильно ее любит, я могла бы полюбить его через какое-то время. Но он должен больше заботиться о ней, а не все время читать и читать, думать и думать. Посмотри, к чему это привело. Многие, кто никогда не читает и даже не думает, становятся Ректорами или Деканами и еще кем-нибудь. Смею сказать, и хозяин мог бы, если бы просто заботился о миссис и оставил скучное чтение и мысли в покое. Вот она идет, − Диксон выглянула в окно, услышав, как хлопнула входная дверь. − Бедная молодая леди! Ее одежда выглядит поношенной по сравнению с той, в которой она приехала в Хелстон год назад. Тогда у нее не было штопаных чулок и стираных перчаток. А теперь…!

Глава XVII

Что такое забастовка?

«На каждой тропинке встречается терн,

Что нуждается в терпеливом уходе;

А в каждой судьбе — страдания

И потребность в искренней молитве».

Аноним

Маргарет вышла из дома очень неохотно и с тяжелым сердцем. Но долгая прогулка, да и суета милтонской улицы приободрили ее, прежде чем она дошла до первого поворота. Вскоре ее походка вновь стала легкой и стремительной, а губы заалели. Она стала обращать внимание на то, что происходило вокруг, полностью отрешившись от своих мыслей. Прежде всего, Маргарет заметила, что сегодня на улицах много праздношатающихся: мужчины, засунув руки в карманы, прохаживались по улице, молодые девушки, собравшись вместе, громко смеялись и разговаривали, очевидно находясь в приподнятом настроении, словно опьяненные свободой. Люди дурного нрава околачивались возле ступенек пивных, куря и довольно бесцеремонно обсуждая каждого прохожего. Маргарет это совсем не понравилось. Сначала она намеревалась прогуляться по полям, расположенным за городом, но теперь решила навестить Бесси Хиггинс. Эта прогулка не будет настолько живительной, как загородная, но все же, возможно, пойдет ей на пользу.

Когда она вошла, Николас Хиггинс сидел у огня и курил. Бесси качалась в своем кресле.

Николас вынул трубку изо рта и, поднявшись, подвинул свой стул Маргарет. Он стоял у камина и слушал, как гостья расспрашивала Бесси о ее здоровье.

− У нее слишком подавленное настроение, но чувствует она себя лучше, − сказал он Маргарет. − Ей не нравится эта забастовка. Она бы много отдала за то, чтобы мы успокоились.

− Это третья забастовка, которую я вижу, − сказала Бесси, вздыхая, как будто это было лучшим объяснением.

− Ну, третий раз окупит все. Вот увидите, мы пошлем к черту хозяев на этот раз. Вот увидите, они еще придут и попросят нас вернуться на работу за плату, которую мы требуем. Так и будет. Прежде не все шло гладко, я согласен, но на этот раз мы подготовились очень серьезно.

− Почему вы бастуете? — спросила Маргарет. − Забастовка − это прекращение работы до тех пор, пока вы не получите требуемый заработок, не так ли? Вы не должны удивляться моему невежеству, там, откуда я приехала, я никогда не слышала о забастовке.

− Как бы я хотела оказаться там, − сказала Бесси уныло. − Я смертельно устала от забастовок. Это последняя забастовка в моей жизни. До того, как она закончится, я буду в Великом Граде − Святом Иерусалиме.

− Она все время об этом говорит и совсем не хочет думать о нашем грешном мире. Но я и так сделаю все, что могу. Я думаю, лучше синица в руке, чем журавль в небе. Поэтому мы с ней никак не можем сойтись насчет этой забастовки.

− Но, − сказала Маргарет, − если у нас на юге наемные рабочие будут бастовать, то хлеб не будет посеян, сено не будет убрано, а урожай не будет собран.

− Ну и что? − спокойно сказал Николас.

− В этом случае, − продолжила она, − что будет с фермерами?

Он выпустил дым.

− Я полагаю, им нужно либо бросить свои фермы, либо предложить работникам справедливый заработок.

− А что, если они просто не смогут? Они не смогут бросить свои фермы в одночасье. А если у них не будет ни сена, ни зерна, чтобы продать в этом году, тогда откуда у них появятся деньги, чтобы заплатить работникам?

Продолжая пускать дым, он наконец сказал:

− Я ничего не знаю о жизни на юге. Я слышал, ваши работники − просто кучка слабаков. Они страдают от голода. Но они слишком носятся со своим страданием и не хотят увидеть, когда их надувают. Здесь же совсем не так. Мы знаем, когда нас надувают, и у нас много сил. Мы просто останавливаем свои ткацкие станки и говорим: − «Вы можете уморить нас голодом, но вы не обманете нас, хозяева!» И будь они прокляты, в этот раз у них ничего не выйдет!

− Я хотела бы жить на юге, − повторила Бесси.

− Там жизнь тоже не легка, − сказала Маргарет. − Везде есть горе, которое нужно терпеть. Есть очень тяжелый труд, который нужно выдержать, но очень мало еды, чтобы восстановить силы.

− Но этот труд на открытом воздухе, − возразила Бесси. − И вдали от этого бесконечного, бесконечного шума и противной жары.

− Иногда там идет сильный дождь, а иногда ужасно холодно. Молодые достаточно выносливы, но пожилые мучаются от ревматизма, сгибаются и увядают раньше времени. И все же они должны работать по-прежнему или идти в работный дом.

− Я думала, вам нравилось жить на юге.

− Так и есть, − ответила Маргарет, чуть улыбаясь, поскольку поняла, что ее поймали на собственных словах. − Я только имела в виду, Бесси, что в этом мире везде есть и хорошее, и плохое. И раз уж ты чувствуешь себя несчастной здесь, я думаю, что будет справедливо рассказать тебе, что там тоже есть несчастные.

− Вы сказали, они там никогда не бастуют? — неожиданно спросил Николас.

− Нет! − ответила Маргарет. − Я думаю, что для этого у них слишком много здравого смысла.

− А я думаю, − ответил он, вытряхивая пепел из своей трубки с такой силой, что она сломалась, − что они слабы духом.

− О, отец! − воскликнула Бесси, − чего вы добились своей забастовкой? Вспомни о той первой забастовке, когда умерла мама… как нам всем пришлось страдать от голода… а тебе − больше всех. И все равно многие вернулись на работу за тот же самый заработок, пока все не вышли работать. А некоторые остались нищими на всю свою жизнь.

− Да, − согласился он. − Та забастовка совсем не удалась. Те, кто руководил ею, оказались или дураками или скверными людьми. Вот увидите, на этот раз все будет по-другому.

− Но за все это время вы не сказали мне, почему вы бастуете, − заметила Маргарет.

− Ну, дело вот в чем. В Милтоне есть пять или шесть хозяев, которые снова стали платить ту зарплату, что платили два года назад, и продолжают процветать и обогащаться. А теперь они приходят к нам и говорят, что мы должны получать меньше. А мы не будем. Мы просто сначала уморим себя голодом, а потом посмотрим, кто будет на них работать. Они убьют курицу, несущую золотые яйца.

− Вы уморите себя, чтобы отомстить им?!

− Нет, − ответил Николас, − я просто скорее умру, чем уступлю. Если за это хвалят солдат, то почему бы бедному ткачу не быть таким же?

− Но, − сказала Маргарет,− солдат умирает во имя народа, во имя других.

Он мрачно рассмеялся:

− Милая, вы еще очень молоды, но не думаете же вы, что я могу содержать трех людей − Бесси, Мэри и себя − на шестнадцать шиллингов в неделю? Не думаете же вы, что я бастую ради себя? Я делаю это во имя других, как и ваш солдат. Только он умирает ради людей, которых никогда не видел. А я забочусь о Джоне Баучере — он живет по соседству с больной женой и восемью детьми, и все восемь еще слишком малы, чтобы работать. И я забочусь не только о нем, хотя он, бедняга, ни к чему не годен, кроме как работать одновременно на двух станках, но я забочусь о справедливости. Почему, спрашиваю я, сейчас мы должны получать меньше, чем два года назад?

− Не спрашивайте меня, − сказала Маргарет, − я не знаю. Спросите своих хозяев. Они, конечно, объяснят вам, почему. Это не просто их блажь.

− Вы нездешняя, поэтому и говорите такое, − сказал он сердито. − Много вы знаете! Спросите хозяев! Они велят нам заниматься своим делом, а они будут заниматься своим. Наше дело, как вы понимаете, − получать гроши и быть благодарными, а их дело − заморить нас голодом, чтобы увеличить свою прибыль. Вот и все.

− Но, − произнесла Маргарет, решив не уступать, хотя и видела, что она сердит его, − может быть, состояние торговли таково, что они не могут предложить вам то же самое жалование?

− Состояние торговли. Это просто уловка хозяев. Я говорил о размере жалованья. Хозяева сами управляют торговлей и просто пугают нас, как детей. Я скажу вам, чего они хотят − они хотят отбить у нас всякую волю и заставить работать без продыху. А значит, мы должны терпеть и упрямо бороться — не за нас одних, а за всех, кто рядом с нами, за справедливость и справедливое жалованье. Мы помогаем хозяевам получать прибыль, и мы должны помочь им потратить ее. Не то, чтобы нам хочется сразу много денег, как нам хотелось раньше. У нас есть сбережения, и мы решили держаться вместе. Никто не пойдет работать, пока Союз рабочих не договорится с хозяевами. Поэтому я говорю: «Даешь забастовку», и пусть Торнтон и Сликсон, и Хэмпер, и иже с ними посмотрят на это!

− Торнтон!− воскликнула Маргарет. − Мистер Торнтон с Мальборо-стрит?

− Да! Торнтон с фабрики Мальборо, как мы зовем его.

− Он один из хозяев, с которыми вы враждуете, да? Какой он хозяин?

− Вы когда-нибудь видели бульдога? Поставь бульдога на задние лапы и одень его в сюртук и брюки, и вы получите Джона Торнтона.

− Нет, − ответила Маргарет, смеясь. − Я не согласна с этим. Мистер Торнтон не похож на бульдога, у него нет ни короткого носа, ни вздернутой губы.

− Нет, не по виду, согласен. Но если Джон Торнтон ухватиться за что-нибудь, он вцепится, как бульдог. Его можно отогнать только вилами или оставить в покое. Он стоит того, чтобы с ним бороться, этот Джон Торнтон. Что касается Сликсона, — через несколько дней он будет соблазнять своих людей вернуться на работу и обещать им златые горы. Но их просто обманут, как только они окажутся в его власти. Он хорошо отыграется на них своими штрафами. Он скользкий, как угорь. Он как кот, такой же лоснящийся, хитрый и жестокий. С ним никогда нельзя бороться честно, как с Торнтоном. Торнтон − такой же непреклонный, как дверной гвоздь, упрямый парень, железный до последнего дюйма, − настоящий бульдог.

− Бедная Бесси! − сказала Маргарет, поворачиваясь к ней. − Ты горюешь? Тебе не нравятся сражения, правда?

− Правда, − тяжело вздохнула девушка. − Мне все это отвратительно. Мне бы хотелось говорить о чем-нибудь другом в свои последние дни, а не о столкновении, звяканье и грохоте, не о работе и жалованье, не о хозяевах, рабочих и штрейкбрехерах. Я так устала от всего этого!

− Бедняжка! − Хиггинс мгновенно смягчился.− Твои последние дни должны быть прекрасными. Но из-за забастовки я все время буду дома, и тебе будет веселее.

− Табачный дым душит меня,− сказала она недовольно.

− Тогда я никогда не буду больше курить в доме! − ответил он нежно.− Но почему же ты не сказала мне раньше, глупышка?

Она молчала какое-то время, а потом ответила так тихо, что только Маргарет ее слышала:

− Полагаю, ему скоро захочется выкурить трубку или выпить, как он делал раньше.

Ее отец вышел на улицу, очевидно для того, чтобы докурить трубку.

Бесси сказала страстно:

− Ну разве я не дура, разве нет, мисс? Я знала, что должна удержать отца дома и подальше от людей. Они ведь всегда готовы соблазнить человека во время забастовки выпивкой! И вот мне нужно было прицепиться к его трубке. И он уйдет, я знаю, он уйдет, и никто не знает, где все это закончится. Лучше бы я позволила себе задохнуться!

− Твой отец пьет? − спросила Маргарет.

− Нет, не скажу, что пьет в горькую, − ответила она по-прежнему взволнованным голосом. − Но что из этого? У вас, так же, как и у других людей, бывают дни, я полагаю, когда вы встаете и просто живете, ожидая хоть каких-то перемен, какого-то толчка. Однажды я вышла и купила четыре фунта хлеба в другой булочной, просто потому, что мне стало плохо при мысли, что я снова увижу то же самое перед глазами, услышу одно и то же, снова буду думать о том же, или не думать ни о чем, по правде говоря, и так день за днем. Мне бы очень хотелось быть мужчиной, чтобы кутить, даже если бы пришлось потом брести куда-то на новые места в поисках работы. А что до отца − и всех мужчин − в них это еще сильнее, чем во мне. А что им делать? Для них это малый грех, если они ходят в пивные, чтобы разгонять кровь, стать бодрее и видеть то, что они не видят в обычное время − картины, зеркала и тому подобное. Но отец никогда не был пьяницей, хотя может быть, ему становилось хуже от спиртного, время от времени. Только видите, − теперь ее голос стал унылым, умоляющим, − во время забастовки столько всего происходит, чтобы сломать человека, поскольку у него появляется надежда. И откуда придет утешение? Он станет злым и безумным − они все, − а потом они устают от злости и безумия и в своем гневе совершают поступки, о которых были бы рады забыть. Благослови ваше милое сострадательное лицо! Но вы не знаете еще, что такое забастовка.

− Успокойся, Бесси, − сказала Маргарет. − Я не скажу, что ты преувеличиваешь, потому что я мало знаю об этом. Но, возможно, так как ты нездорова, ты видишь все в мрачном свете.

− Вам хорошо так говорить — вы жили в великолепных зеленых лугах всю свою жизнь, и никогда не знали ни горестей, ни забот, ни искушений.

− Будь осторожна,− сказала Маргарет, ее щеки вспыхнули, а глаза заблестели, − будь осторожна в своих суждениях, Бесси. Я пойду домой к своей матери, которая очень больна… очень больна, Бесси, для нее нет выхода из плена страданий, кроме смерти. А еще я должна весело разговаривать со своим отцом, который не имеет представления о ее настоящем состоянии, и которому нужно сообщить эту новость постепенно. Единственный человек, который может посочувствовать мне и помочь, чье присутствие могло бы успокоить мою мать больше, чем кто-либо другой на земле, − невинно осужден − его убьют, если он приедет навестить свою умирающую мать. Это я рассказываю тебе, только тебе, Бесси. Ты не должна упоминать об этом. Ни один человек в Милтоне − едва ли кто еще в Англии − знает об этом. У меня нет забот? Я не знаю беспокойства, хотя я хорошо одета и у меня достаточно еды? О, Бесси, Бог справедлив и уготовил нам наши судьбы, хотя никто, кроме него, не знает, сколько горечи в наших душах.

− Прошу прощения, − ответила Бесси кротко. − Иногда, когда я думала о своей жизни и о том, как мало радости я видела, то верила, что, может быть, я − единственная из тех, кто обречен на смерть падением звезды с небес. «И имя сей звезде — «полынь». И третья часть вод сделалась полынью, и многие из людей умерли от вод, потому что они сделались горьки».[10] Любой может переносить боль и горе лучше, если думает, что судьбы всех предопределены заранее: так или иначе, тогда кажется, будто моя боль необходима для завершения замысла, а иногда кажется, что все напрасно.

− Нет, Бесси, подумай! − сказала Маргарет. − Бог не причиняет боли по своему желанию. Не живи одними пророчествами Откровения Иоанна Богослова, лучше прочти понятные отрывки из Библии.

− Осмелюсь сказать, так будет разумнее, но где еще я услышу такие величественные слова и обещания, где еще услышу рассказ о том, что так отличается от этого ужасного мира и этого города, как не в Откровении? Много раз я повторяла строфы из седьмой главы для себя, просто чтобы слышать, как они звучат. Это словно слушать орган. Нет, я не могу бросить Откровение. Оно дает мне больше утешения, чем любая другая книга в Библии.

− Позволь мне прийти и прочитать тебе несколько моих любимых глав.

− Да, − сказала она с жадностью, − приходи. Отец, может быть, тоже послушает тебя. Он не обращает внимания на мои разговоры и говорит, что все бесполезно.

− А где твоя сестра?

− Пошла резать фланель. Я была против, но мы должны как-то жить. А Союз рабочих не может предложить много денег.

− Ну, я должна идти. Ты сделала доброе дело, Бесси.

− Я сделала доброе дело?

− Да. Я пришла сюда очень грустной и думала, что мое горе − единственное в мире. И теперь, услышав, как тебе пришлось мириться со страданиями столько лет, я почувствовала себя сильнее.

− Благослови вас Бог! Это доброе дело − дать силы хорошему человеку. Я, пожалуй, возгоржусь, если подумаю, что могу сделать для вас добро.

− Ты не возгордишься, если подумаешь об этом. Но ты запутаешься, если будешь думать слишком много. И я бы очень хотела, чтобы ты нашла утешение.

− Вы не такая, как все те, кого я видела. Я не знаю, из чего вы сделаны.

− Как и я сама. До свидания!

Бесси качалась в кресле, глядя ей вслед.

− Интересно, много ли таких людей, как она, на юге. Она − как дыхание свежего воздуха. Ее присутствие освежает меня хоть ненадолго. Кто бы мог подумать, что лицо, такое чистое и сильное, как у ангела, которого я видела во сне, − знакомо с горем, о котором она говорила? Не знаю, ведом ли ей грех. Хотя все мы грешим. Несомненно, я много о ней думаю. И отец тоже. И даже Мэри. А такое случается не так уж часто.

Глава XVIII

Симпатии и антипатии

«Мое сердце бунтует в моей груди,

И два голоса мне слышны».

Уолленштайн

Вернувшись домой, Маргарет нашла на столе два письма: записку для матери и письмо от тети Шоу, покрытое иностранными марками, тонкое, серебристое и хрустящее. Она взяла его и стала читать, когда внезапно вошел отец:

− Твоя мама устала и рано легла! Боюсь, такой душный день оказался не самым лучшим для визита доктора. Что он думает? Диксон сказала мне, что он разговаривал с тобой о маме.

Маргарет замешкалась. Взгляд ее отца становился более мрачным и беспокойным:

− Он не думает, что она серьезно больна?

− Не теперь. Ей нужна забота, сказал он. Доктор был очень добр и сказал, что зайдет еще — узнать, помогает ли лекарство.

− Только забота… он не рекомендовал поменять климат? Он не сказал, что этот задымленный город причиняет ей вред, а, Маргарет?

− Нет, ни слова, — ответила она серьезно. — Я думаю, он был просто обеспокоен.

− Доктора всегда обеспокоены, это профессиональное, — заметил он.

По нервозности отца Маргарет поняла, что, несмотря на все попытки избежать горькой правды, в его сердце зародились первые признаки тревоги. Он не мог забыть их разговор, не мог отвлечься. Он продолжал возвращаться к нему весь вечер, вновь и вновь убеждая себя, что беспокоиться не о чем, из-за чего Маргарет чувствовала себя очень подавленной.

− Это письмо от тети Шоу, папа. Она приехала в Неаполь и находит, что там очень жарко, поэтому она сняла квартиру в Сорренто. Но я не думаю, что ей нравится Италия.

− Разве он ничего не сказал о диете?

− Еда должна быть питательной и легко усваиваемой. У мамы хороший аппетит.

− Да! И это все очень странно, ему следовало подумать о ее диете.

− Я спросила его, папа, — пауза.

Потом Маргарет продолжила:

− Тетя Шоу говорит, что послала мне несколько украшений из кораллов, папа, но, — добавила Маргарет, чуть улыбаясь, — она боится, что милтонские раскольники[11] не оценят их. Она набралась своих идей о раскольниках от квакеров,[12] правда?

− Если ты когда-нибудь услышишь или заметишь, что твоя мама в чем-то нуждается, сразу сообщи мне. Я так боюсь, что она не всегда говорит мне, что ей нужно. Прошу, найди девушку, о которой говорила миссис Торнтон. Если бы у нас была умелая служанка, Диксон могла бы заботиться о маме, и я уверен, вскоре мы бы поставили ее на ноги. Она очень сильно устала за последнее время от жаркой погоды. Небольшой отдых пойдет ей на пользу, да, Маргарет?

− Надеюсь, что так, — ответила Маргарет, но так печально, что мистер Хейл заметил это. Он потрепал ее по щеке.

− О, успокойся. Если ты будешь такой же бледной, как сейчас, мне придется тебя немного подрумянить. Позаботься о себе, дитя, иначе следующей, кому понадобится доктор, будешь ты.

В этот вечер он не мог усидеть на месте. Он постоянно ходил туда-сюда в напряженном ожидании и смотрел, спит ли его жена. Сердце Маргарет болело из-за его беспокойности — попытки заглушить и задушить ужасный страх, что поселился в глубине его сердца.

Наконец он вернулся, немного успокоенный.

− Она проснулась, Маргарет. Она улыбнулась, когда увидела, что я стою возле нее. Улыбнулась, как прежде. И сказала, что чувствует себя отдохнувшей и желает выпить чаю. Где записка для нее? Она хочет посмотреть ее. Я прочту ей, пока ты готовишь чай.

Записка оказалась официальным приглашением от миссис Торнтон для мистера, миссис и мисс Хейл на обед, который должен был состояться двадцать первого числа этого месяца. Маргарет была удивлена, узнав, что они намерены принять приглашение, несмотря на все те печальные известия, что она сегодня узнала от доктора. Но мысль о том, чтобы ее муж и дочь пошли на этот обед, полностью завладела воображением миссис Хейл прежде, чем Маргарет узнала содержание записки. Этот прием оказался событием, разнообразившим монотонность жизни больной, и она ухватилась за эту идею даже с большей настойчивостью, когда Маргарет ей возразила.

Когда на следующий день Маргарет готовилась написать ответную записку миссис Торнтон, мистер Хейл полностью поддержал свою супругу.

− Почему нет, Маргарет? Если она желает этого, конечно, мы оба с удовольствием пойдем. Она бы никогда не пожелала этого, если бы не чувствовала себя лучше, намного лучше, чем мы думали, да, Маргарет? Так ведь, Маргарет? — спросил он, нервно размахивая руками.

Казалось, что будет жестоко отказать ему в утешении, которого он так ждал. И, кроме того, его страстная вера в лучший исход почти обнадежила саму Маргарет.

− Я и правда думаю, что ей стало лучше с прошлой ночи, — ответила она. — Ее глаза стали ярче, а лицо — яснее.

− Бог благословит тебя, — решительно произнес ее отец. — Но это правда? Вчерашний день был таким душным, неудивительно, любой мог почувствовать себя больным. Это был самый неудачный день для визита доктора Дональдсона.

Затем он ушел заниматься своими ежедневными обязанностями, теперь к ним добавилась подготовка к лекциям, которые он обещал прочитать рабочим в соседнем Лицее. Он выбрал темой лекции Церковную архитектуру больше в согласии со своим собственным вкусом и знаниями, чем в соответствии с особенностями места или желанием своих слушателей получить определенные знания. Сама организация, находясь в долгах, была только рада получить бесплатный курс лекций от такого образованного и культурного человека, как мистер Хейл, и позволила ему самому выбрать тему.

− Ну, мама, — спросил мистер Торнтон тем же вечером, — кто принял твои приглашения на двадцать первое?

− Фанни, где записки? Сликсоны приняли, Коллингбруксы приняли, Стивенсы приняли, Брауны отказались. Хейлы — придут отец и дочь — мать слишком больна, Макферсоны придут, и мистер Хорсфолл, и мистер Янг. Я подумала — может пригласить Портеров, если Брауны не могут прийти?

− Очень хорошо. Ты знаешь, я действительно боюсь, что миссис Хейл не совсем здорова, судя по тому, что сказал доктор Дональдсон.

− Странно, что они приняли приглашение, если она очень больна, — сказала Фанни.

− Я не сказал, очень больна, — ответил ее брат довольно резко. — Я только сказал, не совсем здорова. Они могут даже не знать этого, — а затем он вспомнил, как доктор Дональдсон рассказал ему, что Маргарет, во всяком случае, должна знать о настоящем состоянии здоровья ее матери.

− Очень возможно, что они знают о том, что ты сказал вчера, Джон. В самом деле, быть представленными таким людям, как Стивенсы и Коллингбруксы, — большое преимущество для них, я имею в виду мистера Хейла.

− Я уверен, они об этом не думали. Нет! Только не они.

− Джон! − сказала Фанни с нервным смешком. — Как мы можем верить тебе, когда ты говоришь, что понимаешь этих Хейлов, если ты никогда не позволишь, чтобы мы что-то о них узнали. Они и в самом деле так отличаются от большинства людей, с которыми мы знакомы?

Она не хотела рассердить его, но если бы намеревалась сделать это, то не могла бы придумать ничего лучше. Он сердился молча, не удостаивая ее ответа.

− Они не кажутся мне необыкновенными, — сказала миссис Торнтон. − Он, вероятно — вполне достойный человек, хотя и не понимает в торговле, возможно, из-за того, что сначала был священником, а теперь — учителем. Она — настоящая леди, хоть и больна, а что касается девушки, она − единственная, кто озадачивает меня, хоть у меня и нет времени думать о ней. Кажется, что она держится слишком высокомерно, и я не могу понять, почему. Может она считает, что слишком хороша для нас. А еще они небогаты, и никогда не были, судя по тому, что я слышала.

− И она необразованна, мама. Она не умеет играть.

− Продолжай, Фанни. Что еще она должна уметь, чтобы подходить под твой стандарт?

− Нет, Джон! — сказала его мать, − Фанни не имела в виду ничего плохого. Я сама слышала, как мисс Хейл сказала, что не умеет играть. Если бы ты не заставлял нас, мы, возможно, полюбили бы ее и увидели ее достоинства.

− Я уверена, что никогда не полюблю ее! − пробормотала Фанни, чувствуя поддержку матери.

Мистер Торнтон услышал ее слова, но не захотел отвечать. Он прошелся туда-сюда по гостиной, ожидая, когда мать прикажет зажечь свечи, тогда он сможет заняться работой, читать или писать, и таким образом поставить точку в разговоре. Он никогда не вмешивался в любые, даже незначительные домашние дела, за всем, как и в прежние времена, следила миссис Торнтон.

− Мама, − сказал он, остановившись, − я бы хотел, чтобы ты полюбила мисс Хейл.

− Почему? − спросила она, пугаясь его серьезного, но все же мягкого тона. − Ты же не думаешь жениться на ней — на девушке без гроша?

− Она никогда не полюбит меня, — сказал он, коротко усмехнувшись.

− Я не думаю, что она полюбит тебя, — ответила его мать. − Она рассмеялась мне в лицо, когда я поблагодарила ее за добрые слова мистера Белла, которые она передала мне. Мне понравилась ее искренность, и это уверило меня в том, что у нее нет намерений в отношении тебя. В следующую минуту она рассердила меня, предположив… Ну, не беспокойся! Ты прав, когда говоришь, что она слишком хорошего мнения о себе, чтобы думать о тебе. Нахальная девчонка! Хотела бы я знать, где она найдет кого-нибудь лучше!

Если эти слова ранили ее сына, то полумрак помог ему скрыть эмоции. Он подошел к матери, и, легко коснувшись рукой ее плеча, произнес:

− Ну, я нисколько не сомневаюсь что ты права во всем. И так как у меня нет намерения просить ее стать моей женой, то поверь, что я вполне равнодушен, говоря о ней. Я предполагаю, что у этой девушки есть недостатки — возможно, ей не хватает материнской заботы, — и я только хочу, чтобы ты была готова стать ей другом, в случае, если он ей понадобится. И, Фанни, — сказал он твердо, — я верю, что у тебя достаточно деликатности, чтобы понять, что, оскорбляя мисс Хейл, ты также оскорбляешь и меня, когда предполагаешь, что у меня есть еще причина, кроме упомянутой, просить тебя и маму оказать ей самое доброе внимание. Думаю, мисс Хейл такое предположение просто возмутило бы.

− Я не могу забыть ее гордость, — сказала миссис Торнтон. — Я буду ее другом, если нужно, по твоей просьбе, Джон. Я была бы другом самой Иезавели,[13] если бы ты попросил меня. Но эта девушка, которая воротит свой нос от нас всех, которая воротит свой нос от тебя…

− Нет, мама. Мне еще не доводилось стать объектом ее презрения.

− Презрения! — миссис Торнтон выразительно фыркнула. — Перестань говорить о мисс Хейл, Джон, если мне придется быть доброй к ней. Когда я разговариваю с ней, я не знаю, люблю я ее или нет, но когда я думаю о ней или слышу, как ты говоришь о ней, я ненавижу ее. Я представляю, как она важничала перед тобой, как будто ты сам рассказал мне об этом.

− А если у нее… — начал он, затем помолчал мгновение и продолжил: − Я не мальчик, чтобы бояться гордого взгляда женщины или проявлять интерес к той, кто не уважает меня и мои взгляды. Я могу лишь посмеяться над этим!

− Конечно! И над ней тоже, с ее прекрасными идеями и высокомерными манерами!

− Мне только интересно, почему вы так много говорите о ней, — сказала Фанни. — Я уже устала от этой темы.

− Ну что ж! — сказал ее брат, скрывая огорчение. — Поговорим о чем-нибудь приятном. Что там слышно насчет забастовки?

− Рабочие действительно оставили станки? — спросила миссис Торнтон, проявляя живой интерес.

− Люди Хэмпера бастуют. Мои доработают эту неделю, так как боятся штрафа за разрыв контракта, который я подписал с каждым из них.

− Издержки окажутся больше, чем стоят сами рабочие — куча неблагодарных ничтожеств! — ответила его мать.

− Несомненно. Но я покажу им, как я держу свое слово и как, я полагаю, они должны держать свое. К тому времени они будут знать мое решение. Люди Сликсона ушли, вполне уверенные, что он не станет их штрафовать. Мы — на грани забастовки, мама.

− Я надеюсь, что в работе не так много заказов.

− Само собой. И они это знают. Но они не все понимают, хотя думают, что понимают.

− Что ты имеешь в виду, Джон?

Принесли свечи, Фанни занялась своей бесконечной вышивкой, над которой она зевала, время от времени откидываясь на спинку стула и глядя в пустоту.

− Ну, — продолжил он, — американцы поставляют свою пряжу на мировой рынок, так что у нас только один шанс — выпускать ее по более низким ценам. Если мы этого не сделаем, мы можем сразу закрываться, — и рабочие и хозяева окажутся на улице. И все же, эти глупцы требуют, чтобы мы вернулись к ценам трехлетней давности — некоторые из их лидеров ссылаются теперь на цены Дикинсона — хотя они, так же, как и мы, знают, что если учесть все придуманные Дикинсоном штрафы, то их жалованье станет меньше, чем наше. Честное слово, мама, я бы хотел, чтобы старые законы против рабочих союзов были в силе. Ужасно думать, что наши глупцы — невежественные упрямцы — объединяются для того, чтобы управлять богатством тех, кто отдает делу всю мудрость, знания и опыт, кто ночей не спит ради общего блага. Они полагают — нам следует пойти подобострастно и кротко просить руководителя союза ткачей быть таким добрым и предоставить нам работников по их же собственной цене. У них не хватает здравого смысла понять, что если мы не получим достаточно прибыли, чтобы компенсировать нам наши убытки здесь, в Англии, тогда нам придется перебираться в какую-то другую страну. И что из-за внутренней и иностранной конкуренции никто из нас, похоже, не заработает сейчас достаточно прибыли. Мы можем быть благодарны, если получим ее через несколько лет.

− Разве ты не можешь привезти людей из Ирландии? Я бы не держала таких рабочих и дня. Я бы проучила их, если бы была хозяином и могла нанимать тех, кто мне нравится.

− Да! Я так и сделаю, если забастовка затянется. Будут проблемы и расходы, и, боюсь, будет опасно. Но я, скорее, привезу ирландцев, чем уступлю.

− Для этого понадобятся дополнительные средства. Я сожалею, что мы устраиваем прием в этот раз.

− Как и я, но не из-за расходов, а потому, что мне приходится много об этом думать и совершать много непредвиденных визитов. Но нам нужно пригласить мистера Хорсфолла: он ненадолго приехал в Милтон. Что касается остальных, мы обязаны пригласить их, и это только одна проблема.

Он продолжил беспокойно ходить по комнате, больше не говоря ни слова, но лишь время от времени глубоко вздыхая, будто пытаясь отбросить какие-то беспокойные мысли. Фанни задала матери бесчисленное количество незначительных вопросов, не имеющих ничего общего с темой, которая сейчас занимала внимание миссис Торнтон. На свои вопросы Фанни получила много коротких ответов. Она была рада, когда в 10 часов слуги пришли к молитве. Ее мать всегда читала молитву и главу из Библии. Когда молитвы были закончены, миссис Торнтон пожелала сыну доброй ночи, посмотрев на него своим долгим пристальным взглядом, в котором не было нежности, что наполняла ее сердце, но было благословение. Мистер Торнтон продолжил свою прогулку по комнате. Все его деловые планы были неосуществимы из-за этой приближающейся забастовки. Перспективы, ради осуществления которых он потратил много беспокойных часов, теперь превратились в ничто из-за безумной глупости, что больше отразится на рабочих, чем на нем. Но никто не может предотвратить тот вред, который они сами себе наносят. И они еще считают себя вправе указывать хозяевам, как распоряжаться капиталом! Хэмпер сказал, что если разорится из-за забастовки, то начнет жизнь снова, и его единственным утешением будет мысль, что те, кто довел его до этого, находятся в худшем положении, чем он сам. У него есть и руки, и голова, а у них — только руки. И если они всполошили рынок, то все последствия обрушатся на них. Но эта мысль не утешала мистера Торнтона. Месть не доставит ему удовольствия. Он ценил положение, которое заработал своим потом, и остро чувствовал, что оно находится под угрозой из-за невежества или глупости других, — так остро, что просто не думал о будущем, пока еще мог бороться. Он прохаживался туда-сюда, скрипя зубами. Пробило два часа. Свечи догорали. Он зажег еще свечу, бормоча про себя:

− Раз и навсегда они узнают, с кем имеют дело. Я даю им две недели, не больше. Если они не исцелятся от своего безумства к концу этого срока, я привезу рабочих из Ирландии. Я знаю — это дело рук Сликсона, будь он проклят со своими уловками! Он полагал, что у него излишки товара, поэтому он уступил сначала, когда делегация пришла к нему, и только укрепил их в их глупости, как и намеревался сделать. Вот откуда это пошло.

Глава XIX

Визит ангела

«Как ангелы в каких-то ярких снах

К душе твоей взывают,

Так мысли странные у нас

Порою возникают».

Генри Воэн

Миссис Хейл была чрезвычайно возбуждена мыслью о предстоящем приеме у Торнтонов. Она вникала во все подробности, как простодушный маленький ребенок, который хочет предугадать все удовольствия заранее. Но монотонность жизни часто превращает больных в детей, они теряют чувство реальности, и каждый из них верит, что стены и занавеси, которые запирают их в маленьком мире, скрывают от них нечто большое и чудесное. Кроме того, миссис Хейл была тщеславна, как девочка. Став женой бедного священника, она не раз была вынуждена смирять свое тщеславие, однако так и не смогла подавить его до конца. Ей нравилось воображать, как Маргарет будет блистать на приеме, и обсуждать все детали туалета с таким беспокойством, что это забавляло Маргарет, привыкшей к изысканному обществу на Харли-стрит. Маргарет чувствовала себя гораздо более спокойно и свободно, готовясь к приему, нежели ее мать, проведшая без малого двадцать пять лет в Хелстоне.

− Ты думаешь, что следует надеть белое шелковое платье? Ты уверена, что оно подойдет? Уже почти год, как Эдит вышла замуж!

− О да, мама! Миссис Мюррей сшила его, и, конечно, оно подойдет. Его нужно чуть ушить или расставить в талии в зависимости от того, поправилась ли я или похудела. Но не думаю, что сильно изменилась.

− Пусть лучше Диксон этим займется. Оно могло пожелтеть, пока лежало.

− Как хочешь, мама. На худой конец, у меня есть очень красивое, розовое, из газа, которое тетя Шоу подарила мне за два-три месяца до свадьбы Эдит. Оно не могло пожелтеть.

− Нет! Но оно могло выцвести.

− Ну, тогда у меня есть шелковое зеленое. Пожалуй, выбор даже слишком велик.

− Мне хочется знать, что ты наденешь, − нервно сказала миссис Хейл.

Маргарет тотчас же уступила:

− Мама, давай я примерю платья одно за другим, а ты сможешь посмотреть, какое подойдет лучше?

− Да! Наверное, так будет лучше всего.

Маргарет так и поступила. Ей показалось весьма забавным наряжаться в вечерние платья в столь неурочный час и она, смеясь, покружилась перед матерью в своем белом шелковом платье так, что юбка образовала колокол, а потом торжественно удалилась, выступая, как королева. Но когда она увидела, что эти чудачества расцениваются как помеха серьезному делу и раздражают миссис Хейл, она стала серьезной и спокойной. В глубине души она находила, что странно и нелепо так волноваться из-за выбора платья. Но в тот же самый день она, зайдя навестить Бесси Хиггинс, упомянула о приглашении Торнтонов, и Бесси даже приподнялась на постели, услышав новость.

− Боже! Вы пойдете к Торнтонам с фабрики Мальборо?

− Да, Бесси. Почему ты так удивлена?

− О, нет. Просто к ним ходят все первые люди Милтона.

− А ты считаешь, что мы не вполне подходим для этого, да, Бесси?

Щеки Бесси слегка покраснели от того, что ее мысли так легко угадали.

− Знаете, − сказала она, − они так много думают о деньгах, а я полагаю, вы не зарабатываете очень много.

− Да, − ответила Маргарет, − это правда. Но мы образованные люди и жили среди образованных людей. Разве не удивительно, что мы приглашены на обед к человеку, который признает себя ниже по положению, чем мой отец, и приходит к нему учиться? Но я не хочу принизить мистера Торнтона. Немногие помощники лавочника могли бы стать тем, кем он стал.

− Но вы же не будете устраивать ответный прием в вашем маленьком доме? Дом Торнтонов в три раза больше.

− Ну, я думаю, мы могли бы устроить ответный прием для мистера Торнтона, как ты это называешь. Возможно, не в таком большом зале и не с таким количеством приглашенных. Но я не думаю, что это так уж важно.

− Я и представить себе не могла, что вы будете обедать с Торнтонами, − ответила Бесси. − Просто там обедает сам мэр, члены Парламента и им подобные.

− Я думаю, я бы выдержала честь знакомства с мэром Милтона.

− Но их леди одеваются так роскошно! − сказала Бесси, глядя с беспокойством на ситцевое платье Маргарет, материал которого она оценила в семь пенсов за ярд.

На лице Маргарет заиграли ямочки от веселого смеха.

− Спасибо, Бесси, что подумала о том, как я буду выглядеть среди всех этих элегантно одетых людей. Но у меня есть много великолепных платьев. Неделю назад я бы сказала, что они слишком великолепны для того, чтобы я захотела их снова надеть. Но поскольку я иду на прием к Торнтонам и, возможно, познакомлюсь с мэром, я надену свое лучшее платье, будь уверена.

− Что вы наденете? − спросила Бесси с каким-то облегчением.

− Белое шелковое платье, − ответила Маргарет. − Платье, которое я надевала на свадьбу кузины год назад.

− Это подойдет! − заметила Бесси, откидываясь на спинку стула. − Я бы не хотела, чтобы на вас смотрели свысока.

− О! Я буду выглядеть прекрасно, если это спасет меня от высокомерных взглядов.

− Как бы мне хотелось посмотреть, как вы будете одеты, − сказала Бесси. − Полагаю, вы не из тех, что народ зовет хорошенькими. Вы не слишком румяная и недостаточно бледная для этого. Но разве вы не знаете, — я видела про вас сон задолго до того, как встретила вас.

− Чепуха, Бесси!

− Да, точно видела! Те же черты лица − ваш чистый, пристальный взгляд из темноты… ваши волосы… словно лучи… и лоб − такой же гладкий и ровный, как сейчас. И вы всегда приходили дать мне силу и утешение. И вы были одеты в блестящие одежды. Поэтому я поняла, что это вы!

− Нет, Бесси, − сказала нежно Маргарет, − это был всего лишь сон.

− А почему в своих страданиях я не могу видеть сны так же, как другие? Как многие в Библии? Да, и видения тоже! Ведь даже мой отец много думает о снах! Я снова вам скажу, я видела вас так ясно − вы быстро шли ко мне, ваши волосы развевались за спиной, и на вас было белое блестящее платье. Позвольте мне прийти и посмотреть на вас в этом платье. Я хочу видеть вас и дотронуться до вас, как я это сделала во сне.

− Моя дорогая Бесси, это просто твоя фантазия.

− Фантазия или не фантазия, но вы пришли, потому что я знала, что так и будет, когда увидела во сне, как вы ко мне идете; и когда вы здесь рядом со мной, я чувствую, что на душе у меня становится легче и спокойнее, точно гляжу на огонь в ненастный день. Вы сказали, это будет двадцать первого. Я приду и посмотрю на вас.

− О, Бесси! Ты можешь прийти − тебя радушно примут. Но не говори так, это меня очень расстраивает.

− Тогда я буду держать это при себе, как будто я прикусила язык. И все же это правда. Маргарет помолчала. Наконец она сказала:

− Давай поговорим об этом как-нибудь потом, если ты считаешь, что это правда. Но не сейчас. Скажи мне, твой отец участвует в забастовке?

− Да! − ответила Бесси тяжело, совсем другим тоном, нежели она говорила минуту или две назад. − Он и многие другие − все с фабрики Хэмпера − есть и с других фабрик. В это время женщины так же озлоблены, как и мужчины. Еда − дорогая, и их детям нечего есть.

Представьте, если бы Торнтоны прислали им свой обед − те деньги, что потрачены ими на картофель и прочую еду, утешили бы многих плачущих от голода детей, и ненадолго успокоили бы сердца их матерей.

− Не говори так! − сказала Маргарет. − А то я буду сердиться на себя и чувствовать себя виноватой от того, что я иду на этот обед.

− Нет! − ответила Бесси. − Некоторые избраны для роскошных пиров и пурпурных одежд, может быть, вы — одна из них. Другие тяжело работают всю свою жизнь, а эти подлецы в наши дни не обладают состраданием, так же как это было во времена Лазаря.[14] Но если вы попросите меня остудить ваш язык кончиком моего пальца, я перешагну через огромную бездну к вам, просто если вы захотите, чтобы я была рядом.

− Бесси! Ты вся горишь! Не надо говорить так. В судный день меж нами не будет нищих и богатых. Нас будут судить не по этой несчастной случайности, а по тому, как мы следовали заповедям Христа.

Маргарет встала, нашла немного воды, смочила свой платок и положила его на лоб Бесси, а том начала растирать ее холодные, как лед, ступни. Бесси закрыла глаза и успокоилась. Наконец она произнесла:

− Вы бы стали такой же, как я, если бы видели всех приходивших один за другим к отцу и рассказывавших мне о своих страданиях. Некоторые просто горели от ненависти, и у меня кровь стыла в жилах от тех ужасов, что они рассказывали о своих хозяевах. Но женщины все время говорят и говорят о ценах на мясо, и как их дети не могут спать по ночам от голода, а слезы текут у них по щекам, и они их не вытирают и не обращают на них внимания.

− Они думают, что забастовка это исправит? − спросила Маргарет.

− Так они говорят, − ответила Бесси. − Они говорят, что долгое время торговля шла хорошо, и хозяева заработали много денег. Сколько, — отец не знает, но конечно, знает Союз рабочих. И как обычно, им хотелось поделить прибыль, раз еда так дорожает. А Союз говорит, что они не будут работать, пока не заставят хозяев отдать им их долю. Но у хозяев есть превосходство, и я боюсь, что они сохранят его и сейчас, и потом. Это похоже на великую битву Армагеддона − они продолжают ухмыляться и сражаться друг с другом, пока в запале своей борьбы не провалятся в преисподнюю.

В этот момент вошел Николас Хиггинс. Услышав последние слова дочери, он тут же сказал:

− Да! И я тоже буду бороться! И добьюсь своего на этот раз! Заставить их сдаться не займет много времени, потому что они опять получили много заказов. И скоро они поймут, что им лучше отдать нам наши пять процентов, чем потерять выгоду. Держитесь, хозяева! Я знаю, кто победит!

Маргарет подумала, что он, должно быть, пьян, не столько из-за его слов, сколько из-за его возбужденного тона. Заметив явное беспокойство Бесси, она утвердилась в своем предположении и поспешила уйти. Бесси сказала ей:

− Двадцать первого − в этот четверг. Я приду и посмотрю, как вы оделись на прием к Торнтонам. В какое время обед?

Прежде чем Маргарет смогла ответить, Хиггинс перебил ее:

− К Торнтонам! Вы идете на обед к Торнтонам? Попросите его поднять бокал за выполнение его заказов. К двадцать первому, я думаю, он пораскинет мозгами и кое-что поймет. Скажите ему, что семьсот человек придут утром на фабрику Мальборо после того, как он даст пять процентов, и помогут ему выполнить его заказы вовремя. Вы всех там увидите. Моего хозяина − Хэмпера. Он из людей старой закалки ― так и сыплет ругательствами и проклятиями. Я думаю, он умрет, если поговорит со мной вежливо. «Лает, да не кусает», — вы можете передать ему, что так сказал один из его забастовщиков, если хотите. Да! Но вы увидите многих хозяев фабрик у Торнтонов! Хотел бы я послушать, о чем они говорят, когда сидят после обеда и хвастаются друг перед другом. Я бы высказал им свое мнение. Я бы опять поговорил с ними о том трудном пути, на который они нас отправили!

− До свидания! − сказала Маргарет поспешно. − До свидания, Бесси! Я буду ждать тебя двадцать первого, если ты будешь хорошо себя чувствовать.

Лекарства и лечение, которые доктор Дональдсон назначил миссис Хейл, поначалу принесли ей облегчение, и не только она сама, но и Маргарет начала надеяться, что доктор ошибался, и что ее мать сможет постепенно поправиться. Мистер Хейл, хоть внешне и не разделял их опасений, теперь ликовал и посмеивался над их страхами с явным облегчением, что доказало, насколько он сам был прежде встревожен. Только Диксон продолжала ворчать. Тем не менее, Маргарет не обращала на нее внимания и надеялась на лучшее.

Им нужно было почувствовать в своем доме эту слабую надежду, потому что снаружи даже их неопытный взгляд замечал признаки наступления дурных времен. Мистер Хейл познакомился с рабочими и был потрясен их искренними рассказами о каждодневных страданиях. Они бы не стали рассказывать о том, что им приходиться выносить, тому, кто мог понять это и без слов. Но сейчас перед ними был человек из далекого графства, и каждый страстно желал сделать из него судью в давней распре рабочих и хозяев. Мистер Хейл с жаром пересказал все эти жалобы мистеру Торнтону, но тот, опираясь на свой опыт и знание экономических принципов, для всего нашел разумное объяснение.

Мистер Торнтон говорил, что доход при торговых операциях − величина непостоянная, и его падение неминуемо должно привести некоторых хозяев, так же, как и рабочих, к разорению. Для многих это разорение будет окончательным и непоправимым. Он сказал, что в этом случае ни хозяева, ни их рабочие не вправе жаловаться, потому что такова их судьба. Работодатель сворачивает с пути, по которому не может дальше следовать, признавая свою неудачу. Израненный в борьбе, растоптанный своими товарищами в погоне за богатством, встречаемый с пренебрежением там, где раньше его чествовали, он скромно просит у надменного хозяина даровать ему работу. Конечно, говорил мистер Торнтон, подобная судьба может когда-нибудь постигнуть и его самого. И все же он не испытывает сочувствия к тем рабочим, которые не сумели приспособиться к внезапным переменам на рынке и были вынуждены уйти оттуда, где они больше не нужны, и чувствовать, что не смогут отдохнуть в своих могилах, слыша плач своих любимых и родных, оставленных ими без пропитания. Им остается лишь завидовать дикой птице,[15] которая может прокормить своих птенцов собственной кровью.

Вся душа Маргарет восстала против его рассуждений. Она едва смогла поблагодарить мистера Торнтона за его доброту, когда он пообещал ей со всей деликатностью и участием любое средство для облегчения болезни миссис Хейл, какое только можно добыть, благодаря его состоянию или предусмотрительности его матери. Мысль о том, что ему известна ее тайна, и что он, может статься, в душе уже вынес свой безжалостный приговор миссис Хейл, когда она пыталась убедить себя, что все еще, может быть, обойдется, − все это действовало Маргарет на нервы, когда она смотрела на него или слушала его. Почему он был единственным человеком, кроме доктора Дональдсона и Диксон, кто знал эту страшную тайну, которую она хранила в самых темных и потаенных уголках своего сердца, не смея поверить в то, что однажды она будет громко звать свою мать и не услышит ответа из пустой и глухой темноты? Да, он все знал. Она прочла это в его сочувствующем взгляде. Она услышала это в мягком и серьезном тоне его голоса. Как примирить эти глаза, этот голос, и этот жесткий, сухой, безжалостный тон, каким он объяснял, что рабочие никого не должны винить в своих страданиях?

Все эти противоречия невыразимо раздражали ее. По большей части из-за того, что она услышала от Бесси. Николас Хиггинс был назначен в комитет Союза рабочих и уверял, что знает секреты, о которых непосвященным неизвестно. Он рассказал об этом более подробно в день накануне приема у Торнтонов, когда Маргарет зашла поговорить с Бесси, и услышала, как Хиггинс спорит с Баучером, тем самым соседом, о котором она так часто слышала. Хиггинс считал Баучера неумелым работником и сочувствовал ему и его семье, но в то же время он − сам энергичный и оптимистичный по натуре − был взбешен недостатком духа у своего соседа. Когда Маргарет вошла, было очевидно, что Хиггинс очень зол. Баучер стоял, опираясь руками о каминную полку и раскачиваясь, смотрел на огонь с видом безысходности, что раздражало Хиггинса, несмотря на все его сочувствие. Бесси покачивалась в своем кресле. По ее движениям Маргарет догадалась, что та сильно взволнована. Мэри, которая собиралась резать фланель, завязывала шляпку огромным нескладным узлом и громко рыдала, явно расстроенная ссорой отца и Баучера.

Маргарет мгновение постояла в дверях, затем, приложив палец к губам, села на кушетку рядом с Бесси. Николас увидел, что она вошла, и поприветствовал ее сердитым, но не враждебным кивком. Мэри поспешила выскользнуть из дома. И только Джон Баучер ничего не заметил.

− Это бесполезно, Хиггинс, − причитал он. − Она не может так больше жить. Она угасает, потому что не может видеть, как ее дети умирают с голоду. Да, умирают с голоду! Пять шиллингов в неделю достаточно для тебя, у тебя ведь только две дочери, да притом одна из них может заработать себе на хлеб. Но мы умираем с голоду. Я просто говорю тебе, что если она умрет до того, как мы получим эти пять процентов, я швырну эти деньги в лицо хозяину и скажу: − «Будь ты проклят! Будь проклят весь твой жестокий мир! Потому что он забрал у меня самую лучшую жену, которая когда-нибудь рожала детей мужчине!» И посмотрю на тебя, парень. Я возненавижу тебя и весь твой Союз. Да, я прокляну тебя даже на небесах, я это сделаю, парень! Я сделаю, если ты водишь меня за нос. Ты сказал, Николас, в следующую среду, а уже заканчивается вторая неделя, а хозяева так и не предложили нам вернуться к работе за нашу зарплату. Время почти вышло. А наш маленький Джек лежит в кроватке слишком слабый, чтобы плакать, — его сердце плачет без конца от голода… наш маленький Джек. Я говорю тебе, парень! Она никогда не смотрела на него так, даже когда он родился, хотя любит его больше жизни, как и он, поскольку я знаю, что он тоже меня сильно любит…наш маленький Джек. Он каждое утро будит меня, целуя мое грубое лицо, ища гладкое место для поцелуя. А теперь он умирает с голоду, − глубокие рыдания сотрясли его тело, и Хиггинс посмотрел глазами, полными слез, на Маргарет, прежде чем собрался с мужеством ответить.

− Держись, парень. Твой маленький Джек не будет голодать. Я получил деньги, и мы купим ребенку супу или молока и хлеба прямо сейчас. Что мое − то твое, будь уверен. Только не теряй духа, парень! − продолжил он, нащупывая в чайнике деньги. − Я отдам сердце и душу ради победы. Только надо потерпеть еще неделю, и ты увидишь, — хозяева согласятся и попросят нас вернуться на фабрики. А Союз, то есть я, позаботимся о тебе и твоей жене. Не будь трусом и не возвращайся к тиранам, не проси у них работы.

При этих словах Баучер поднял белое, мрачное лицо со следами слез, без всякой надежды в глазах, и, увидев это, Маргарет тоже заплакала.

− Ты намного хуже, чем те тираны-хозяева, которые говорят: «Умирайте от голода и смотрите, как они умирают от голода, прежде чем вы снова осмелитесь пойти в свой Союз». Ты хорошо это знаешь, Николас, потому что ты один из них. У тебя может быть доброе сердце, если ты один, но когда вы вместе, — у тебя не больше жалости, чем у дикого голодного волка.

Николас держал руку на засове двери. Он остановился, повернулся к Баучеру и сказал:

− Помоги мне Бог, я клянусь, я хочу сделать как лучше для тебя и для всех нас. И помоги мне Бог, если я ошибаюсь, когда думаю, что прав. Это их грех, — тех, кто оставил меня здесь в моем неведении. Я думал, пока голова не заболела. Верь мне, Джон. И я скажу снова — ничто нам не поможет, кроме веры в Союз рабочих. Они одержат победу, вот увидишь.

Ни Маргарет, ни Бесси не произнесли ни слова. Однако они думали об одном и том же. Наконец Бесси сказала:

− Я никогда не верила, что снова услышу, как отец взывает к Богу. Но вы слышали, что он сказал: «Помоги мне Бог!»

− Да! − ответила Маргарет. − Позволь, я принесу деньги, позволь, я принесу немного еды для детей этого бедняги. Пусть они думают, что это от их отца. Я принесу, но немного.

Бесси откинулась назад, ничего не сказав Маргарет. Она не плакала, она только тяжело дышала.

− Мое сердце высохло, − сказала она. − Баучер заходил в последние дни и рассказывал о своих бедах. Он − слабый человек, я знаю, но он человек. Хотя я и злилась раньше много раз на него и его жену, но знала не больше него, как с этим справиться. Все же знаете, не все люди мудры, хотя Бог позволяет им жить, любить и быть любимыми так же, как мудрому Соломону. И если горе приходит к тем, кого они любят, — они страдают так же, как и Соломон. Я не могу понять этого. Возможно, Союз создан как раз для таких, как Баучер, чтобы заботится о них. Но мне бы хотелось найти средство, чтобы заставить этот союз выслушать Баучера. Может быть, тогда они бы разрешили ему пойти к хозяину и взять заработанные деньги. Пусть даже их будет не так много, как хочет Союз.

Маргарет молчала. Как она могла успокоиться и забыть голос этого человека? Она достала кошелек. У нее было мало денег, но то, что у нее было, она вложила в руку Бесси, ничего не говоря.

− Спасибо. Многие из них зарабатывают не больше, но не нуждаются так сильно, по крайней мере, не показывают это так, как он. Но отец не позволит им бедствовать, — теперь он знает. Знаете, Баучер измучен из-за своих детей, и его жена такая слабая. А все, что они могли заложить, уже заложили за этот последний год. Не думайте, что мы позволим им умереть от голода, поскольку сами бедствуем. Если соседи не будут помогать соседям, я не знаю, кто тогда будет, − Бесси, казалось, боялась, чтобы Маргарет не подумала, что у них нет желания помочь тому, кому, по ее мнению, требовалась помощь. − Кроме того, − продолжила она, − отец уверен, что хозяева не сегодня-завтра уступят, что больше упорствовать они не смогут. Но я благодарю вас все равно. Я благодарю вас за себя, так же, как и за Баучера, потому что это согревает мне сердце все больше и больше.

Сегодня Бесси выглядела еще хуже, чем обычно. Она казалась такой слабой и усталой, что Маргарет встревожилась.

− Ничего, − сказала Бесси. − Я еще не умерла. У меня была ужасная ночь со снами или чем-то похожим на сон, поскольку я весь день сегодня в оцепенении, только тот бедняга-парень меня оживил. Нет! Это еще не смерть, но смерть не так далеко. Да! Укройте меня, я, может быть, усну, если кашель мне позволит. Спокойной ночи − доброго дня, мне следовало сказать − но день сегодня тусклый и туманный.

Глава XX

Человек и джентльмен

«И стар, и млад — пускай едят, столы накрыты;

Будь хоть по сто зубов во рту — все будут сыты».

Джон Флетчер и др. «Ролло, герцог Нормандский»

Маргарет возвращалась домой, погруженная в тяжелые мысли и воспоминания о том, что случилось сегодня. Она не знала, как вновь обрести бодрость духа, а ей нужно было заботиться о матери, говорить с ней весело и непринужденно, развлекать ее рассказом о городских новостях.

− А твоя знакомая с фабрики придет в четверг посмотреть, как ты одета для приема? — спросила миссис Хейл.

− Она очень больна, и я не стала ее спрашивать, — печально ответила Маргарет.

− Боже! Сейчас все болеют, — сказала миссис Хейл с той ноткой ревности, с которой один больной говорит о другом. — Но, должно быть, очень тяжело болеть, когда живешь на окраине, — добавила она тут же с прежней «хелстонской» мягкостью и заботой. — Там очень вредный воздух. Что бы ты могла сделать для нее, Маргарет? Мистер Торнтон прислал мне немного старого портвейна, когда ты ушла. Как ты думаешь, бутылка вина ей поможет?

− Нет, мама! Я не думаю. Они очень бедны. По крайней мере, они не говорят об этом. И к тому же у Бесси чахотка, ей не нужно вино. Может быть, я отнесу ей немного варенья из наших любимых хелстонских фруктов. Нет! Есть другая семья, которой я бы хотела отнести… О, мама, мама! Разве я могу надеть красивое платье и пойти на этот роскошный прием после того, как увидела сегодня столько горя? — и Маргарет, не в силах больше скрывать то, что терзало ее душу, рассказала матери все, что она услышала в доме Хиггинса.

Это потрясло миссис Хейл. Она тут же заставила Маргарет собрать корзину с продуктами, чтобы отослать в дом Баучера. Она почти разозлилась на дочь, когда та сказала ей, что можно не спешить, поскольку Хиггинс уже обеспечил Баучеров самым необходимым, а она сама оставила для них деньги у Бесси. Миссис Хейл назвала ее бесчувственной и не успокоилась, пока корзину не отослали. Потом заметила:

− Может быть, мы поступаем неправильно? Мистер Торнтон, когда был у нас в последний раз, сказал, что те, кто помогает забастовщикам продлевать забастовку, не являются их друзьями. А этот Баучер, он тоже забастовщик?

Миссис Хейл адресовала этот вопрос своему мужу, который только что присоединился к ним, закончив урок и, ставшую уже традиционной, вечернюю беседу с мистером Торнтоном. Маргарет не волновало, продлит их подарок забастовку, или нет, — она была слишком взволнована, чтобы думать об этом.

Мистер Хейл попытался быть беспристрастным. Он вспомнил все то, что ему казалось таким очевидным не более получаса тому назад, когда он слушал мистера Торнтона. А потом нашел компромисс, который не удовлетворил ни одну из сторон. Его жена и дочь не только поступили правильно в данном случае, но он не мог представить, что они могли поступить иначе. Тем не менее и то, что говорил мистер Торнтон, было справедливо — если забастовка продлится, хозяевам придется привезти других рабочих (или в конце концов изобрести машины, которые заменят людей). И было вполне ясно, что оказать помощь забастовщикам означало не проявить к ним доброту, а лишь укрепить их в их безрассудстве. Но это не относилось к Баучеру. Мистер Хейл решил, что первым делом он пойдет и навестит его утром, чтобы выяснить, чем им можно помочь.

Мистер Хейл действительно пошел к Баучерам. Он не застал главу семьи дома, но долго разговаривал с его женой, обещал устроить ее в лазарет. И видя, как дети, хозяйничавшие в отсутствие отца, радуются изобилию еды, что прислала для них миссис Хейл, вернулся домой даже в более спокойном и приподнятом настроении, чем Маргарет могла ожидать. То, что она рассказала прошлым вечером, заставило мистера Хейла предполагать худшее, поэтому, вернувшись, он описал все в более светлых красках, чем было на самом деле.

− Я снова туда пойду, чтобы встретиться с самим Баучером, — сказал мистер Хейл. — Я едва ли могу сравнить эти домишки с нашими хелстонскими коттеджами. Я видел у них мебель, которую наши арендаторы вряд ли бы купили, и еду, совсем обычную, — а они считают ее роскошью. Все же, когда им не платят еженедельное жалованье, для этих семей нет другого источника дохода, кроме ломбарда. Здесь, в Милтоне, говорят на другом языке и меряют другими мерками.

Бесси в этот день тоже выглядела немного лучше. Но она была все еще такой слабой, что казалось, забыла, как хотела увидеть Маргарет одетой в белое платье. Скорее всего, это желание было продиктовано лихорадкой.

Одеваясь для приема, куда ей не хотелось идти, — на сердце было тяжело из-за тревог последних дней, — Маргарет все же не могла не вспомнить о тех прежних забавных и модных платьях, которые она и Эдит носили чуть больше года назад. Единственное, что ее утешало, когда она одевалась, — что матери доставляет удовольствие видеть ее такой нарядной. Она покраснела, когда Диксон, открыв дверь гостиной, воскликнула:

− Мисс Хейл выглядит превосходно, не правда ли, мэм? Кораллы миссис Шоу очень ей идут. Они придают больше яркости, мэм. Иначе, мисс Маргарет, вы бы выглядели слишком бледной.

Черные волосы Маргарет было трудно привести в порядок — они были очень густыми. Их пришлось закрутить в тугой шелковистый жгут и уложить тяжелыми кольцами вокруг головы подобно короне, а затем собрать в большой спиральный узел на затылке. Маргарет закрепила его двумя большими коралловыми шпильками, похожими на маленькие стрелы. Шелковые рукава ее белого платья были подвязаны шелковыми лентами; на изящной, белой, как молоко, шее алели тяжелые коралловые бусы.

− Ох, Маргарет, как бы мне хотелось вывезти тебя на ассамблеи старого Баррингтона, так же, как когда-то леди Бересфорд вывозила меня!

Маргарет поцеловала мать, умилившись этому небольшому проявлению материнского тщеславия, но едва смогла улыбнуться, потому что была подавлена.

− Я бы лучше осталась с тобой… право, мне было бы лучше, мама.

− Чепуха, дорогая! Обращай внимание на все, что происходит. Мне бы хотелось услышать, как у них в Милтоне проходят приемы. Особенно обрати внимание, чем они заняты вместо игр.

Миссис Хейл была бы чрезвычайно удивлена, если бы увидела роскошную сервировку обеденного стола. Маргарет со своим утонченным лондонским вкусом заметила, что количество предложенных гостям деликатесов было даже чрезмерным. Половины блюд было бы вполне достаточно, — а обед стал бы более легким и изысканным. Но у миссис Торнтон были свои представления о гостеприимстве: каждое блюдо должно быть подано на стол в таком количестве, чтобы каждый гость получил солидную порцию. Она не заботилась о воздержанности в еде в обычные дни, а устроить настоящий пир для своих гостей было для нее предметом гордости. Ее сын был с нею полностью согласен. Возможно, будь обед организован по-иному, более скромно и непринужденно, он доставил бы мистеру Торнтону больше наслаждения, но он никогда не задумывался об этом и был доволен той избыточной щедростью, с которой его мать принимала гостей. И даже теперь, хотя он и не позволял себе потратить лишних шести пенсов и не раз сожалел, что приглашения на этот прием уже разосланы, — тем не менее, он был рад видеть прежнюю роскошь.

Маргарет с отцом прибыли первыми. Мистер Хейл был очень пунктуален. В гостиной наверху не было никого, кроме миссис Торнтон и Фанни. Все покрывала с мебели были сняты, — и желтый дамасский шелк, и ярко расцвеченный ковер словно осветили комнату. Казалось, что каждый угол заполняли украшения, так что глаза уставали от этого многообразия, а сама гостиная представляла странный контраст с огромным и пыльным фабричным двором. Его широкие ворота были распахнуты, чтобы впустить подъезжающие экипажи. Из окон было видно пепельно-серое в летних сумерках фабричное здание, которое отбрасывало длинную тень, отчего казалось, что на дворе стемнело раньше времени.

− Мой сын до последнего момента занят делами. Но он скоро будет. Мистер Хейл, могу я предложить вам присесть?

Мистер Хейл стоял у одного из окон. Услышав слова миссис Торнтон, он обернулся и спросил:

− Вы не находите, что такое близкое соседство с фабрикой временами неудобно?

Она выпрямилась:

− Ничуть. Я еще не стала настолько утонченной, чтобы забыть, как мой сын достиг богатства и власти. Кроме того, вы не найдете такой другой фабрики в Милтоне. Один цех занимает двести двадцать квадратных ярдов.

− Я имел в виду, что дым и шум, постоянный поток выходящих и входящих рабочих могут беспокоить.

− Я согласна с вами, мистер Хейл! — заметила Фанни. — Этот постоянный запах дыма и машинного масла… А шум просто оглушает.

− Я слышала шум намного оглушительней, который называли музыкой. Машинное отделение находится в другом конце фабрики. Мы едва слышим шумы, разве что летом, когда все окна открыты. А что касается голосов рабочих, то они беспокоят меня не больше, чем жужжание роя пчел. Когда я думаю обо всем этом, я думаю о своем сыне, о том, что все это принадлежит ему, и что он управляет всем этим. Но сейчас ни один звук не доносится с фабрики. Неблагодарные рабочие забастовали, — возможно, вы слышали. Мой сын собирается предпринять кое-какие шаги, чтобы поставить их на место, — именно этим он сейчас и занят.

Всегда строгое лицо миссис Торнтон потемнело от злости. Не прояснилось оно и тогда, когда мистер Торнтон вошел в комнату. Она сразу заметила, что он обеспокоен и не может отрешиться от своих забот, хотя радостно и сердечно приветствовал своих гостей. Здороваясь с Маргарет, он пожал ей руку и тут же с удивлением осознал, что сегодня в первый раз их руки встретились. Сама же Маргарет не придала этому значения. Мистер Торнтон спросил о здоровье миссис Хейл и услышал от мистера Хейла, что опасность миновала. Взглянув на Маргарет, чтобы узнать, разделяет ли она мнение отца, он не заметил на ее лице ни тени сомнения. Увидев ее сегодня вечером, он был заново поражен ее величественной красотой. Он никогда раньше не видел ее в таком платье и теперь подумал, что такой элегантный наряд лучше всего соответствует ее горделивому спокойствию, что ей всегда следует так одеваться. Она разговаривала с Фанни, — он не слышал о чем, но видел, как Фанни постоянно поправляла платье, а ее взгляд бесцельно блуждал по сторонам. И он невольно сравнил глаза сестры с большими мягкими глазами гостьи, что неотрывно смотрели на собеседника, и сияние, исходящее от них, излучало покой. Изгиб алых губ, которые приоткрылись от того, что Маргарет с интересом вслушивалась в то, что говорил собеседник; голова, чуть наклоненная вперед — можно было провести плавную линию от пробора в блестящих, цвета воронового крыла волосах, к гладкому, цвета слоновой кости плечу. Округлые белые руки, тонкие ладони, спокойно лежащие на коленях одна поверх другой. Мистер Торнтон вздохнул, охватив все сразу одним быстрым всеобъемлющим взглядом. А затем повернулся к девушкам спиной и заставил себя сосредоточиться на разговоре с мистером Хейлом.

Гости все приходили и приходили. Фанни оставила Маргарет, чтобы помочь матери встречать гостей. Мистер Торнтон почувствовал, что никто из пришедших не заговаривает с Маргарет, и был обеспокоен таким явным пренебрежением. Но сам он не подошел к ней. Он даже не смотрел на нее. Тем не менее он знал, что она делает или не делает, и уделял этому больше внимания, чем людям, которые были у него перед глазами. Маргарет же изучала незнакомых людей и не задумывалась о своем одиночестве. Кто-то проводил ее к столу; она не запомнила имени своего соседа, да и он не очень интересовался ею. Джентльмены вели оживленный разговор. Леди молчали, мысленно составляя реестр недочетов в организации обеда и в нарядах подруг. Маргарет уловила суть общего разговора, заинтересовалась и слушала внимательно. Мистер Хорсфолл, незнакомец, чей приезд в город и положил начало разговору, задавал вопросы относительно торговли и промышленности города. Остальные джентльмены — все из Милтона — отвечали и давали пояснения. Вскоре завязался спор. Мистер Торнтон, который мало говорил до сих пор, высказал свое мнение, подкрепив его такими вескими доводами, что даже оппоненты согласились. Внимание Маргарет было приковано к хозяину. Его манеры были естественными и полными достоинства. Маргарет подумала, что никогда прежде не имела возможность увидеть его в таком выгодном свете. В доме Хейлов он всегда говорил с излишней пылкостью или с досадой и раздражением. Он не пытался понравиться, — он желал, чтобы его принимали таким, каков он есть, со всеми его недостатками. Но теперь, среди своих друзей, ему не нужно было защищаться, не нужно было завоевывать уважение — его положение было совершенно определенным. Здесь его уважали за сильный характер, за умение управлять и властвовать. И уверенность придала величественное спокойствие голосу и манерам мистера Торнтона.

У него не было привычки вести светскую беседу с дамами, и обычно он держался слишком формально. С Маргарет он почти не разговаривал. И все же она получала огромное удовольствие от этого приема. Она и сама не ожидала, что вечер пройдет так интересно. Теперь она знала достаточно, чтобы разбираться в местных проблемах, ей даже были знакомы некоторые технические термины, которые употребляли фабриканты. Они разговаривали серьезно, и это было совсем не похоже на лондонские приемы, которые так утомляли ее когда-то. Она удивилась, что, подробно обсуждая производство и торговлю, они ни разу не упомянули об ожидаемой забастовке. Она тогда еще не знала, что хозяева всегда спокойно относились к возмущениям рабочих, потому что прекрасно знали, чем все закончится. Конечно, хозяева действовали во вред себе, но если бы они сглупили и доверились кучке подкупленных делегатов, то им пришлось бы отвечать за последствия своей глупости. Промышленники знали, что Торнтон несет убытки из-за забастовки и обеспокоен этим. Но такое могло случиться с каждым из них в любой день. И Торнтон был достаточно умен и силен, чтобы справиться с забастовкой, как и любой из них. Рабочие наивно надеялись, что смогут его перехитрить. А хозяева посмеивались про себя, зная, что Союзу и на этот раз ничего не удастся сделать, что все будет так, как решил Торнтон.

После обеда Маргарет заскучала. Она была рада возвращению джентльменов не только потому, что приход отца развеял ее сонливость, но и потому, что она могла услышать что-то более важное, чем обычная женская болтовня. Ей нравилась властность, которая читалась в каждом слове и жесте милтонских мужчин. В их поведении было немало обычного бахвальства, и одновременно они, казалось, бросали вызов прежним представлениям о пределах возможностей человека; воспоминания о прежних свершениях и мысли о том, чего они достигнут в будущем, опьяняли их. Если прежде Маргарет не смогла оценить их характера, то сейчас она восхищалась их самозабвением и пренебрежением к настоящему, их уверенностью в грядущей победе человечества над всей неживой материей в далеком будущем, когда никого из них не будет в живых, чтобы увидеть это. Она вздрогнула, когда мистер Торнтон подошел и заговорил с ней:

− Я заметил, что вы были на нашей стороне в споре за обедом, не так ли, мисс Хейл?

− Конечно. Но тогда я мало знала. Я была удивлена, услышав, что сказал мистер Хорсфолл, — что есть и другие, которые думают совсем иначе, например, мистер Морисон, о котором он говорил. Мистер Морисон — не джентльмен, верно?

− Я не тот человек, который мог бы судить о том, кто является, а кто не является джентльменом, мисс Хейл. Я имею в виду, я не совсем понимаю, что вы имеете в виду, произнося: «он — не джентльмен». Но я должен сказать, что этот Морисон — не настоящий человек. Я не знаю, кто он. Я просто сужу о нем со слов мистера Хорсфолла.

− Я считаю, что мое понятие «джентльмена» включает вашего «настоящего человека».

− И даже более того, подразумеваете вы. Я думаю иначе. «Человек» для меня благороднее и совершеннее, чем просто «джентльмен».

− Что вы имеете в виду? — спросила Маргарет. — Мы, должно быть, понимаем эти слова по-разному.

− Я полагаю, что слово «джентльмен» описывает человека по отношению к другим. Но когда мы говорим о нем как о «человеке», мы рассматриваем не только его отношения с себе подобными, мы видим, каков он сам по себе, видим его отношение к жизни, ко времени, к вечности. Заброшенный и одинокий, как Робинзон Крузо… пленник, замурованный в темнице на всю жизнь… даже святой на острове Патмос[16] обладают выносливостью, внутренней силой, верой — качествами, которые говорят о них, как о представителях человечества, о людях. Я очень устал от этого слова «по-джентльменски». Мне кажется, ему придают чрезмерно большое значение, его часто употребляют не к месту, и это, на мой взгляд, отдает лицемерием. Я же предпочитаю слова «человек» и «по-человечески».

Маргарет задумалась, ей хотелось до конца понять собеседника прежде, чем она сформулирует и выскажет свое мнение, но тут мистера Торнтона отозвал в сторону какой-то нетерпеливый промышленник. Их разговор она слышать не могла, но догадалась, что речь шла о чем-то важном по коротким и точным ответам, которые давал мистер Торнтон спокойным и твердым голосом. Они, очевидно, говорили о забастовке, решая, какого курса стоит придерживаться. Она услышала, как мистер Торнтон сказал:

− Это уже сделано.

Потом присоединились еще два или три человека.

− Все уже подготовлено.

Мистер Сликсон говорил о каких-то сомнениях и каких-то трудностях. Он взял мистера Торнтона за руку, словно желая, чтобы его слова прозвучали более убедительно. Мистер Торнтон немного отодвинулся, приподнял брови и ответил:

− Я рискую. Вам не нужно влезать в это дело, если вы не решаетесь.

− Я опасаюсь поджога. Я могу защитить себя от любого насилия. И я также смогу защитить других, которые придут ко мне работать. Они знают мою решительность, так же, как и вы.

Мистер Хорсфолл отвел мистера Торнтона немного в сторону, Маргарет предположила, что он хочет еще что-то спросить о забастовке. Но на самом деле он интересовался, что это за девушка — такая тихая, такая величественная и такая прекрасная.

− Она из милтонских дам? — спросил мистер Хорсфолл, когда ему назвали имя.

− Нет, с юга Англии, из Хэмпшира, я полагаю, — последовал холодный безразличный ответ.

Миссис Сликсон расспрашивала Фанни о том же:

− Кто эта красивая грациозная девушка? Сестра мистера Хорсфолла?

− О боже, нет! Ее отец, мистер Хейл, разговаривает с мистером Стивенсом. Он дает уроки, читает вместе с молодыми людьми. Мой брат Джон ходит к нему дважды в неделю, поэтому он упросил маму пригласить их, надеясь представить остальным. Я полагаю, у нас есть несколько его проспектов. Хотите взять один?

− Мистер Торнтон! У него действительно есть время заниматься с учителем, когда нужно держать эту забастовку под контролем?

Фанни так и не поняла, восхищается миссис Сликсон ее братом или упрекает его. И все же она покраснела от неловкости, как всегда, когда оказывалось, что ее брат нарушил светские правила. Только после ухода гостей она почувствовала себя лучше.

Глава ХХI

Темная ночь

«Просто никто не знает,

Что улыбка — не сестра слезам».

Эбенезер Эллиотт

Маргарет и мистер Хейл возвращались домой. Ночь была прекрасна, улицы — пусты. «Подобрав повыше юбки» своего белого шелкового платья, как Лиззи Линдсей[17] в балладе — платье из зеленого сатина, Маргарет едва не танцевала, опьяненная прохладной свежестью ночного воздуха.

− Я полагаю, Торнтона беспокоит эта забастовка. Сегодня вечером он был явно встревожен.

− Я бы удивилась, если было бы иначе. Но когда он разговаривал о забастовке со своими гостями перед нашим уходом, он, кажется, был спокоен.

− Как и после обеда, когда все джентльмены уединились. Но когда мы с ним беседовали, меня поразило его лицо — он был сильно встревожен.

− Я бы тоже беспокоилась на его месте. Он, должно быть, знает, насколько его ненавидят рабочие. Они считают, что он из тех, кого Библия называет «бессердечными людьми». Его нельзя назвать несправедливым, согласна. Но он бесчувственный, резкий в суждениях человек, он всегда настаивает на своем, на своих правах и мало задумывается о том, как мы с нашими незначительными правами выглядим в глазах Бога. Я рада, что ты заметил тревогу на его лице. Когда я вспоминаю полубезумную речь Баучера, я не могу слышать спокойный тон мистера Торнтона.

− Во-первых, я не уверен в полной нищете Баучера. Он испытывает нужду, я не сомневаюсь. Но их всегда поддерживают деньгами эти самые Союзы рабочих. И с твоих слов я могу судить, что у этого человека страстный и необузданный характер — он говорит и поступает, не раздумывая.

− О, папа!

− Я только хочу, чтобы ты по достоинству оценила мистера Торнтона. У него противоречивая натура и к тому же он слишком горд, чтобы показывать свои чувства. Раньше я бы решил, что таким характером ты могла бы восхищаться, Маргарет.

− Я и восхищаюсь. Точнее, я бы восхищалась, но я не вполне уверена, что он способен чувствовать. Он — человек огромной силы воли, необычного ума, но думает он только о своей выгоде.

− Не только. Ты же знаешь, у него была трудная жизнь. С самого раннего возраста ему пришлось развивать самостоятельность во всем, в том числе и в суждениях, и самоконтроль. Но это лишь одна сторона человеческого характера. Несомненно, ему необходимы знания о прошлом, чтобы создать прочную основу для будущего. И он это понимает, а это уже что-то. Ты судишь о мистере Торнтоне предвзято, Маргарет.

− Он — первый промышленник и торговец с которым я столкнулась и которого стараюсь узнать. Он — моя первая оливка, так что позволь мне погримасничать, пока я проглочу ее. Я знаю, он хороший человек и со временем мне понравится. Я уже начинаю думать, что он мне нравится. Мне было интересно слушать, о чем говорили джентльмены, хотя я не поняла и половины. Я от души пожалела, когда миссис Торнтон отвела меня на другой конец комнаты, сказав, что мне, должно быть, неловко находиться одной среди джентльменов. Я даже не подумала об этом, я прислушивалась к их разговору. А леди были такие скучные, папа, такие скучные! Их разговор напомнил мне старую игру — когда из множества существительных нужно составить предложение.

− Что ты имеешь в виду, дитя? — спросил мистер Хейл.

− Они называли имена существительные, обозначающие предметы, по которым можно судить о богатстве человека: экономка, садовник, размер стекла, дорогое кружево, алмазы и тому подобное. И каждая из них старалась употребить их в своей речи, сочетая самым причудливым образом.

− Ты будешь так же говорить о своей новой служанке, когда мы примем ее на работу, если то, что рассказывает о ней миссис Торнтон, правда.

− Несомненно. Я чувствовала себя большой лицемеркой сегодня вечером, когда сидела в своем белом шелковом платье, не зная, чем занять руки, и представляла, какую тщательную уборку пришлось сегодня сделать слугам. Я уверена, они приняли меня за утонченную леди.

− Даже я мог бы принять тебя за леди, моя дорогая, — ответил мистер Хейл, тихо улыбаясь.

Но улыбки разом исчезли, уступив место бледности и тревоге, когда они увидели Диксон, открывшую им дверь.

− О, хозяин! О, мисс Маргарет! Слава Богу, вы здесь! Только что пришел доктор Дональдсон. Служанка из соседнего дома сходила за ним, потому что наша уборщица ушла домой. Хозяйке сейчас лучше, но… О, сэр! Я думала, она умрет час назад.

Мистер Хейл ухватился за руку Маргарет, чтобы не упасть. Он посмотрел в лицо дочери и увидел на нем выражение удивления и непомерного горя, но не ужаса, который словно тисками сжал его неподготовленное к такому удару сердце. Она знала больше, чем он, и слушала Диксон, дрожа от мрачного предчувствия.

− О! Мне не следовало ее оставлять, я поступила жестоко! — плакала Маргарет, поддерживая отца, который спешно поднимался по ступенькам.

Доктор Дональдсон встретил их на лестничной площадке.

− Сейчас ей уже лучше, — прошептал он. — Успокоительное подействовало. Приступ был очень сильным, неудивительно, что он напугал вашу служанку. Но на этот раз все обойдется.

− На этот раз! Позвольте мне пройти к ней! — полчаса назад мистер Хейл выглядел как человек среднего возраста, а сейчас он мгновенно постарел — его руки дрожали, походка стала нетвердой, как у человека семидесяти лет.

Доктор Дональдсон взял его за руку и провел в спальню. Маргарет последовала за ними. Ее мать спала, и на лице ее можно было прочесть следы пережитых страданий. Ей, должно быть, стало легче, но смерть уже оставила на ней свою метку, и было ясно, что вскоре она вернется забрать свою собственность. Мистер Хейл молча смотрел на жену. Потом его начало трясти и, отказавшись от помощи доктора Дональдсона, он на ощупь стал искать дверь, но не мог найти ее, хотя в комнате ярко горело несколько свечей, — словно для того, чтобы отогнать тень смерти. Потом мистер Хейл, шатаясь, спустился в гостиную и стал искать стул. Доктор Дональдсон подвинул к нему стул и помог сесть. Взяв его руку, он стал слушать его пульс.

− Поговорите с ним, мисс Хейл. Мы должны привести его в себя.

− Папа! — сказала Маргарет голосом, в котором было столько боли. — Папа! Поговори со мной!

Его взгляд снова стал осознанным, и он с усилием спросил:

− Маргарет! Ты знала об этом? Какая же ты жестокая!

− Нет, сэр, это не жестокость! — решительно ответил доктор Дональдсон. — Мисс Хейл следовала моим указаниям. Это, может быть, ошибка, но не жестокость. Ваша жена завтра почувствует облегчение, я полагаю. Я предполагал, что у нее могут быть приступы, хотя я и не сказал мисс Хейл о своих опасениях. Она приняла успокоительное, которое я принес с собой. Она долго проспит, а завтра симптомы, которые так встревожили вас, исчезнут.

− Но не болезнь?

Доктор Дональдсон взглянул на Маргарет. Ее склоненная голова, выражение ее лица, в котором не было мольбы об отсрочке, сказали этому тонкому наблюдателю человеческой природы, что она согласна сообщить отцу правду.

− Нет, не болезнь. Мы не можем вылечить болезнь, даже используя все свои скудные умения. Мы только можем задержать ее развитие, смягчить боль, которую она причиняет. Будьте мужчиной, сэр… христианином. Имейте веру в бессмертие души без боли, без недугов, которые настигают смертных.

Но единственным ответом ему были приглушенные слова:

− Вы никогда не были женаты, доктор Дональдсон. Вы не знаете, что это такое, — и безутешные мужские рыдания прорезали тишину ночи, как выражение бесконечного страдания.

Маргарет опустилась возле отца на колени, лаская его с печальной нежностью. Никто, даже доктор Дональдсон не знал, сколько времени прошло. Мистер Хейл первым осмелился заговорить о том, что им нужно сделать в данный момент.

− Что мы должны делать? — спросил он. — Скажите нам. Маргарет — моя помощница, моя правая рука.

Доктор Дональдсон дал четкие указания. Не стоит опасаться сегодняшней ночи, приступ не повторится завтра, и еще несколько дней все будет в порядке. Но не стоит надеяться на выздоровление. Он посоветовал мистеру Хейлу лечь, и оставить кого-то на дежурстве у кровати миссис Хейл, хотя он надеялся, что ее сон будет спокойным. Он обещал навестить их рано утром. Наконец, тепло попрощавшись, он ушел.

Маргарет с отцом обменялись лишь несколькими словами. Мистер Хейл был настроен просидеть всю ночь у постели жены, и Маргарет смогла лишь уговорить его отдохнуть на диване в гостиной. Диксон решительно отказалась ложиться спать. Маргарет просто не смогла оставить мать, даже если бы все доктора в мире заявили, что «силы необходимо беречь» и что «одной сиделки будет достаточно». Диксон сидела и пристально всматривалась в лицо хозяйки, моргала и клевала носом, потом стряхивала с себя дремоту, и наконец, сдавшись, задремала. Маргарет сняла платье, отбросила его в сторону с раздражением и надела свое обычное платье. Ей казалось, что теперь она никогда не сможет заснуть, будто все ее чувства вдруг резко обострились, и она стала все воспринимать с удвоенной силой. Каждый взгляд и звук, даже мысль задевали ее за живое. Она прислушивалась к беспокойным движениям своего отца в соседней комнате. Он без конца подходил к двери спальни жены и прислушивался, пока Маргарет, услышав его близкое невидимое присутствие, не подошла и не открыла ее, чтобы рассказать, как она узнала о болезни матери, ответить на вопросы, которые его запекшиеся губы едва могли выговорить. Наконец он уснул, и весь дом замер. У Маргарет, наконец, было время подумать. Все, что ее интересовало в последние дни, словно отдвинулось вдаль во времени и в пространстве. Не более тридцати шести часов назад она заботилась о Бесси Хиггинс и ее отце, ее сердце страдало из-за Баучера. Теперь все это казалось воспоминаниями о прошлой жизни. Все, что происходило вне этого дома, не имело отношения к ее матери, а потому было нереальным. Даже Харли-стрит казалась далекой и чужой. Она вспомнила, будто это было вчера, как она радовалась, замечая у тети Шоу черты сходства с матерью. Как приходили письма из Хелстона, которые заставляли ее сердце замирать от любви при одной мысли о доме. Сам Хелстон теперь был в туманном прошлом. Скучные, серые дни предыдущей зимы и весны, такие бедные на события и монотонные, казались ей самыми драгоценными. Она бы с радостью ухватилась за это уходящее время и молила бы его вернуться и отдать ей то, что она так мало ценила, когда имела. Какой бесполезной казалась ей жизнь! Что-то нематериальное, порхающее, быстро промелькнувшее мимо. И будто с воздушной звонницы, возвышающейся над суматохой и суетой земной жизни, раздавался непрерывный колокольный звон: «Все — тени! Все проходит! Все — в прошлом!» Когда наступило утро, прохладное и серое, подобное тем счастливым рассветам из прошлой жизни, и Маргарет посмотрела на спящих, ей показалось, что ужасная ночь была только сном. Она была тенью. Она была прошлым.

Когда миссис Хейл проснулась, она совсем не помнила, насколько ей было плохо прошлой ночью. Она очень удивилась раннему визиту доктора Дональдсона и была смущена, увидев беспокойство на лицах мужа и дочери. Она согласилась провести этот день в постели, объяснив это своей усталостью, но настояла, что завтра она встанет. Доктор Дональдсон согласился с тем, что завтра миссис Хейл вернется в гостиную. Ей было беспокойно и неудобно в любом положении, и еще до ночи она стала очень раздражительной. Мистер Хейл чувствовал себя вялым и был не в состоянии что-либо решать.

− Что нам предпринять, чтобы мама провела еще одну спокойную ночь? — спросила Маргарет на третий день.

− В некоторой степени, это реакция после сильного успокоительного, которое мне пришлось ей дать. Я понимаю, что вам тяжело видеть ее такой. Но думаю, что если бы нам удалось достать водяной матрас, было бы хорошо. Возможно, ей не сразу станет лучше. И все же я посоветовал бы достать для нее водяной матрас. У миссис Торнтон есть один, я знаю. Я попробую зайти к ним сегодня. Постойте, — сказал он, глядя на лицо Маргарет, бледное от бессонной ночи. — Я не уверен, смогу ли я, у меня сегодня много визитов. Вам не повредит небольшая прогулка до Мальборо-стрит, и вы сможете попросить миссис Торнтон одолжить его.

− Конечно, — ответила Маргарет. — Я схожу, пока мама спит. Уверена, что миссис Торнтон одолжит нам матрас.

Предположения доктора Дональдсона оправдались. Днем миссис Хейл чувствовала себя даже намного бодрее, чем надеялась Маргарет. Ее дочь вышла после обеда, оставив мать сидеть в кресле в гостиной. Мистер Хейл держал жену за руки и выглядел более старым и больным, чем она. Но все же он смог улыбнуться, довольно слабо и вяло, хотя день или два назад Маргарет не надеялась снова увидеть его улыбку.

От их дома в Крэмптон Кресент до Мальборо-стрит было около двух миль. Идти приходилось не спеша — было слишком жарко. Августовское солнце нещадно палило в три часа дня. Маргарет прошла мили полторы, не замечая ничего необычного. Она была погружена в свои мысли и не сразу заметила, что пробирается через необычно плотный людской поток, наводнивший милтонские улицы. Ее поразило необычное настроение людей. Они забывали уступить ей дорогу, громко и возбужденно разговаривая и не двигаясь с места. Наконец они пропустили ее, и она пошла дальше, не думая ни о чем, кроме своей цели. И все же когда Маргарет дошла до Мальборо-стрит, она и душевно, и физически ощущала вокруг себя сгустившуюся предгрозовую атмосферу. Из каждого узкого переулка, выходящего на Мальборо-стрит, доносился низкий ропот, будто гудение мириад сердитых негодующих голосов. Обитатели каждого бедного, жалкого домишки собирались у дверей и окон или стояли посреди узких улиц, устремив свои взгляды в одну точку — на ворота фабрики. Некоторые взгляды были свирепы, некоторые наполнены страхом или мольбой. И когда Маргарет достигла маленькой боковой двери у огромных ворот, позвонила и ожидала ответа привратника, она огляделась и услышала первый далекий отголосок бури. Она увидела первую, медленно пульсирующую волну двинувшейся навстречу ей людской толпы, ее гребень опадал и таял в дальнем конце улицы. Еще минуту назад она, казалось, издавала все заглушающий шум, а теперь была угрожающе тихой. Все эти детали привлекли внимание Маргарет, но не затронули ее сердце. Она не знала, что они означают, и насколько они опасны. Сейчас она лишь чувствовала, как острый нож, что занесен над ней, скоро вонзится в нее и лишит ее матери. Она пыталась совладать с этим чувством, осознать его, чтобы быть готовой утешить отца.

Привратник осторожно приоткрыл дверь, чтобы впустить ее.

− Это вы, мэм? — спросил он, глубоко вздохнув, и чуть увеличил проход, но все равно не открыл дверь полностью. Маргарет вошла. Он поспешно закрыл дверь на засов позади нее.

− Кажется, народ идет сюда? — спросил он.

− Я не знаю. Происходит что-то необычное.

Она пересекла двор и поднялась по ступенькам к входной двери. Вокруг не раздавалось ни звука: не работал паровой молот с грохотом и пыхтением, не было слышно стука машин или громких, перекрикивающих друг друга, голосов рабочих — ничего, кроме далекого, нарастающего ропота возмущения.

Глава ХХII

Удар и его последствия

«Работы мало, хлеб подорожал,

И жалованья не хватает.

Толпа ирландцев вместо нас

Работу нашу выполняет».

Эбенезер Эллиотт «Пир смерти», из сборника «Стихи против хлебных законов»

Маргарет провели в гостиную. Сегодня комната выглядела буднично: диваны и кресла вновь застелили покрывалами. Окна из-за жары были распахнуты, а жалюзи — опущены. Приглушенный, мрачный свет, отраженный от мостовой, отбрасывал причудливые тени и, в сочетании с верхним зеленоватым светом, придал лицу Маргарет бледный и изнуренный вид. Она села и стала ждать. Никто не приходил. Ей казалось, что ветер доносит далекий шум множества голосов, хотя ветра не было. Иногда этот шум совсем затихал.

Наконец пришла Фанни.

− Мама скоро спустится, мисс Хейл. Она попросила меня извиниться перед вами. Возможно, вы знаете, что мой брат привез рабочих из Ирландии, и это рассердило жителей Милтона, будто он не имеет права нанимать рабочих там, где хочет. А эти глупые несчастные людишки отказались работать на него. Они запугали своими угрозами бедных голодных ирландцев, поэтому нам пришлось поселить их на фабрике. Они все томятся в верхнем цеху, вынуждены даже спать там, чтобы оградить себя от этих грубиянов, которые сами не работают и им не дают работать. Мама заботится об их пропитании, а Джон успокаивает их — некоторые женщины плачут, хотят вернуться. А, вот и мама!

Миссис Торнтон вошла с выражением мрачной суровости на лице, и Маргарет поняла, что пришла в неподходящее время. Если бы ранее миссис Торнтон сама не предложила помощь, Маргарет не решилась бы сейчас заговорить. Миссис Торнтон нахмурилась, поджала губы, слушая, как Маргарет рассказывает о тяжелом состоянии матери и о совете доктора Дональдсона достать водный матрас, чтобы больная смогла отдохнуть. Маргарет замолчала. Миссис Торнтон не отвечала. Потом она вздрогнула и воскликнула:

− Они у ворот! Позови Джона, Фанни! Вызови его с фабрики! Они у ворот! Они сломают их! Позови Джона, я говорю!

И в этот момент нарастающий шум, к которому она прислушивалась вместо того, чтобы выслушать просьбу Маргарет, раздался у самой стены. Усиливающийся гул разъяренных голосов бушевал за тонкой деревянной преградой, и она сотрясалась от ударов невидимой обезумевшей толпы, которая таранила ее своими телами и отступала только затем, чтобы нанести новый, более сильный удар. Крепкие ворота сотрясались, как тростинки от сильных порывов ветра.

Женщины собрались у окон. Миссис Торнтон, прислуга, Маргарет — все были здесь. Фанни вернулась, пронзительно крича, как будто ее преследовали по пятам, и, рыдая, бросилась на диван. Миссис Торнтон высматривала в окно сына, который все еще находился на фабрике. Он вышел, взглянул на бледные от страха лица ирландцев и улыбнулся, ободряя их, прежде чем закрыть дверь фабрики. Потом он попросил одну из женщин спуститься и открыть дверь, которую Фанни, обезумев от страха, заперла за собой. Миссис Торнтон спустилась и сама вынула засов. Услышав хорошо знакомый голос, взбешенные люди за стеной словно почуяли запах крови. До сих пор они молчали — им требовалась вся их сила, чтобы сломать тяжелые ворота. Но теперь, услышав голос хозяина во дворе фабрики, они издали такой нечеловеческий рев, что даже миссис Торнтон побледнела от страха. Мистер Торнтон, вошедший в комнату вслед за ней, выглядел возбужденным. Его глаза блестели, и выражение гордого пренебрежения сделало его лицо мужественным и благородным, если не красивым. Маргарет всегда боялась, что мужество покинет ее в критической ситуации, и она окажется трусихой. Но сейчас, когда у нее были все основания бояться, она забыла о себе и чувствовала только глубокую, до боли, сопричастность этому моменту.

Мистер Торнтон подошел к ней:

− Мисс Хейл, мне жаль, что вы посетили нас в такой неподходящий момент, когда вы можете подвергнуться опасности. Мама! Не лучше ли тебе пройти в дальние комнаты? Я не уверен, что они не пройдут с Пиннерс Лейн в конюшенный двор. Но если так случится, вам будет безопаснее там, чем здесь. Иди, Джейн! — сказал он, обращаясь к старшей служанке. И та ушла следом за другими слугами.

− Я останусь здесь! — ответила его мать. — Я останусь там, где ты.

И на самом деле, отступление в дальние комнаты было бесполезным. Толпа окружила служебные постройки с тыла, ее ужасный угрожающий рев был слышен позади дома. Слуги поднялись на чердак с криками и плачем. Мистер Торнтон презрительно улыбнулся, услышав их. Он взглянул на Маргарет, стоящую у ближайшего к фабрике окна. Ее глаза блестели, щеки раскраснелись, губы заалели. Почувствовав на себе его взгляд, она повернулась к нему и задала вопрос, который давно ее беспокоил:

− А где бедные рабочие, которых вы привезли? Там, на фабрике?

− Да! Я оставил их в маленькой комнате, у дальнего пролета лестницы, и просил не сбегать вниз, если они услышат, как толпа ломает двери фабрики. Но рабочим не нужны ирландцы, им нужен я.

− Когда здесь будут солдаты? — спросила миссис Торнтон тихим, но твердым голосом.

Он достал часы и что-то посчитал в уме:

− Полагаю, что Уильямс ушел сразу же, как только я послал его, и, если ему не пришлось прятаться от толпы, они прибудут через двадцать минут.

− Двадцать минут! — воскликнула миссис Торнтон. Впервые в ее голосе послышался ужас.

− Мама, немедленно закрой окно, — потребовал мистер Торнтон. — Ворота не выдержат еще одного такого удара. Закройте это окно, мисс Хейл.

Маргарет закрыла свое окно, а затем подошла помочь миссис Торнтон, у которой дрожали пальцы.

По той или иной причине шум на улице внезапно затих. Миссис Торнтон взглянула на лицо сына, будто хотела услышать от него, к чему теперь готовиться. На его лице не было ни страха, ни надежды — лишь застывшее, словно маска, высокомерное пренебрежение.

Фанни поднялась:

− Они ушли? — спросила она шепотом.

− Ушли?! — ответил он. — Слушай!

Она прислушалась. Они все услышали долгий, нарастающий вдох. Скрип медленно поддающегося нажиму дерева. Затем — грохот упавших тяжелых ворот. Фанни встала, шатаясь, сделала один-два шага к матери и упала к ней на руки в приступе слабости. Миссис Торнтон подняла ее с силой, которая была не столько физической, сколько силой воли, и увела из комнаты.

− Слава Богу! — сказал мистер Торнтон, увидев, что они уходят. — Не лучше ли вам подняться наверх, мисс Хейл?

Губы Маргарет произнесли «Нет!», но он не услышал, что она говорит, ее голос заглушил топот бесчисленных ног у самой стены дома и свирепый хор грубых, разъяренных голосов, словно рычащих от удовлетворения, более ужасный, чем сердитые крики несколько минут назад.

− Не беспокойтесь! — сказал он, желая приободрить ее. — Я очень сожалею. Вас, должно быть, напугал этот беспорядок. Но это скоро закончится: еще несколько минут — и солдаты будут здесь.

− О, Боже! — внезапно вскрикнула Маргарет. — Там Баучер. Я узнаю его, хотя его лицо искажено яростью, он пытается пробраться вперед, смотрите, смотрите!

− Кто этот Баучер? — спокойно спросил мистер Торнтон, подходя ближе к окну, чтобы посмотреть на человека, привлекшего внимание Маргарет. Как только толпа увидела мистера Торнтона, она издала вопль, в котором не было ничего человеческого — это был голодный рык какого-то ужасного, дикого чудовища, требующего пищи. Даже мистер Торнтон отступил назад, потрясенный силой ненависти, которую он вызвал.

− Пусть вопят! — сказал он. — Еще пять минут… Я только надеюсь, что мои бедные ирландцы не сойдут с ума от такого дьявольского шума. Будьте мужественны еще пять минут, мисс Хейл.

− Не бойтесь за меня, — поспешно сказала она. — Но что будет через пять минут? Разве вы не можете ничего сделать, чтобы успокоить этих бедняг? Ужасно их видеть в таком состоянии.

− Скоро здесь будут солдаты, они образумят их.

− Образумят! — воскликнула Маргарет. — Как образумят?

− Так, как можно образумить людей, которые превратились в диких животных. О, Боже! Они идут к фабрике!

− Мистер Торнтон, — сказала Маргарет, дрожа от обуревавших ее чувств, — немедленно спуститесь к ним, если вы не трус. Идите и поговорите с ними, как мужчина. Спасите этих бедных ирландцев, которые из-за вас оказались в ловушке. Поговорите с вашими рабочими, как с людьми. Поговорите с ними по-доброму. Не позволяйте солдатам прийти и перебить этих обезумевших бедняг, словно животных. Я понимаю, каково им. Если у вас есть мужество и благородство, выйдете и поговорите с ними, лицом к лицу.

Мистер Торнтон повернулся и смотрел на нее, пока она говорила. Его лицо потемнело. Услышав ее слова, он сжал зубы.

− Я пойду. Возможно, мне придется попросить вас проводить меня до дверей и запереть за мной дверь. Моей матери и сестре понадобится эта защита.

− О! Мистер Торнтон! Я не знаю, я, может быть, ошибаюсь… только…

Но он уже ушел. Он был внизу в холле и отпер входную дверь. Все, что Маргарет могла теперь сделать — последовать за ним и запереть дверь. Потом она снова поднялась наверх, потрясенная и с тяжелым сердцем. Она снова заняла место у дальнего окна. Мистер Торнтон стоял на ступеньках внизу, она поняла это по направленным на него тысячам озлобленных глаз. Но она не могла ни видеть, ни слышать ничего, кроме ропота дикого удовлетворения, прокатившегося по толпе. Она шире распахнула окно. Многие в толпе были всего лишь мальчишками, злыми и неразумными, злыми от своего неразумия, другие были мужчинами — голодными, как волки, жаждущими добычи. Она знала, как они стали такими. Они были такими же, как Баучер, у них так же дома голодали дети. Они были готовы на что угодно, лишь бы добиться повышения жалования и теперь были взбешены сверх меры, обнаружив, что хозяин привез ирландцев, чтобы лишить их малышей хлеба. Маргарет все это знала. Она прочитала это по лицу Баучера, полному безнадежного отчаяния и искаженному яростью. Если бы мистер Торнтон поговорил с ними, позволил им услышать себя… Ей казалось, что это было бы лучше, чем противостояние бешеного стука их сердец и его каменного молчания. С его губ не сорвалось ни слова — ни слова злости или упрека. Но, может, он сейчас говорит с ними? Шум моментально стих, стал невнятным, будто под окном была не толпа людей, а стая животных. Маргарет сняла шляпку и наклонилась вперед, чтобы лучше слышать. Но она могла только видеть. Если мистер Торнтон и сделал попытку заговорить, то мгновенный порыв уже прошел, а люди озлобились еще больше. Он стоял, скрестив на груди руки, не двигаясь, словно статуя. Его лицо было бледным от подавляемого волнения. Они пытались запугать его, заставить его отступить. Они подстрекали друг друга, они набирались духа, чтобы совершить насилие. Маргарет интуитивно почувствовала, что через мгновение они зашумят, что первый удар вызовет вспышку ярости среди сотен взбешенных мужчин и безрассудных мальчиков, и тогда жизнь мистера Торнтона окажется в опасности. Их ярость закипит, сметая все барьеры благоразумия. Маргарет увидела, как несколько парней в задних рядах наклонились, чтобы снять свои тяжелые башмаки на деревянной подошве — готовые метательные снаряды. Она поняла, что этой вспышки будет достаточно, и с криком, который никто не слышал, она бросилась из комнаты вниз по лестнице, с силой подняла тяжелый железный засов, широко распахнула дверь и оказалась там, перед лицом этих людей; ее глаза разили их пылающими стрелами укора. Башмаки так и остались в руках тех парней; их лица, такие свирепые минуту назад, теперь казались нерешительными, будто спрашивали, что это значит. Она стояла между ними и их врагом. Она не могла говорить, но протянула к ним руки, силясь восстановить дыхание.

− Не надо насилия! Он один, а вас много, — но ее слова едва ли кто-то услышал, она словно мгновенно лишилась голоса от волнения и могла лишь еле слышно шептать.

Мистер Торнтон отступил в сторону и вышел вперед: он не мог никому позволить встать между ним и опасностью.

− Уходите! — сказала она еще раз (теперь в ее голосе слышалась мольба). — Солдаты уже едут. Идите с миром. Уходите. Все ваши жалобы будут удовлетворены.

− Пусть он уберет своих мерзких ирландцев! — крикнул кто-то из толпы.

− Никогда! — ответил Торнтон.

И мгновенно разразилась буря. Новые выкрики заполнили воздух, но Маргарет не слышала их. Она наблюдала за группой парней, которые заранее вооружились тяжелыми башмаками. Она увидела их движения и поняла, что это значит, поняла, что они хотят сделать. В следующее мгновение они могут обрушиться на мистера Торнтона, которого она заставила выйти на это опасное место. Маргарет думала только о том, как спасти его. Она обвила руками его шею и встала так, чтобы защитить его своим телом. Он попытался стряхнуть ее руки.

− Уходите, — сказал он низким голосом. — Это не место для вас.

− Нет! — ответила она. — Вы не видели того, что видела я!

Если она думала, что ее пол будет защитой, если, зажмурив глаза, она полагала, что отвернулась от ужасной злобы этих людей, надеясь, что прежде чем она снова на них посмотрит, они уже затихнут, задумаются, крадучись уйдут и исчезнут, она ошибалась. Их уже ничто не могло остановить, по крайней мере, некоторые из них зашли слишком далеко. Те, кто руководил бунтом, всегда были беспощадными, жестокими и безрассудными, они не задумывались, к чему может привести кровопролитие. Башмак просвистел в воздухе. Маргарет, словно загипнотизированная, проследила за его полетом — он не попал в цель. Маргарет побелела от страха, но не сдвинулась с места, только уткнулась лицом в плечо мистера Торнтона. Затем повернулась к толпе и снова заговорила:

− Ради Бога! Не причиняйте никому вреда. Вы не знаете, что вы делаете, — она пыталась говорить отчетливо.

Острый булыжник пролетел рядом с ней, оцарапав лоб и щеку. У Маргарет потемнело в глазах. Словно мертвая, она упала на руки мистера Торнтона.

− Ну что, теперь вы довольны?! — крикнул он. — Вы пришли причинить вред невинным людям. Вас сотни — а вы напали на одного человека! А когда женщина пришла к вам и просила ради вашего спасения быть благоразумными, вы трусливо напали на нее. Вы добились своего!

Они молчали, пока он говорил. Они смотрели, широко раскрыв глаза и разинув рты. Тонкая струйка темно-красной крови словно отрезвила их. Те, кто стоял близко у ворот, выскользнули, словно пристыженные дети. Толпа зашевелилась, отступая. Только кто-то один выкрикнул:

− Камень предназначался тебе, но ты спрятался за женщину!

Мистер Торнтон задрожал от ярости. Кровь привела Маргарет в чувство, хотя ее сознание так и не прояснилось. Он осторожно посадил ее на ступеньки, ее голова прислонилась к стене.

− Отдохнете здесь? — спросил он. Не дожидаясь ее ответа, он медленно спустился прямо в середину толпы. — Теперь убейте меня, если вы пришли сюда за этим. Здесь нет женщины, чтобы заслонить меня. Вы можете забить меня до смерти, но вы никогда не заставите меня отменить мое решение, только не вы! — он стоял среди них, скрестив руки, непоколебимо.

Но толпа уже начала отступать к воротам, так же бестолково, как только что выражала гнев. Может быть, мысль о приближении солдат заставила их отступить, или вид девичьего лица — бледного, спокойного и неподвижного, будто мраморного, по которому катились слезы из-под длинных, сомкнутых ресниц. А из раны стекала темная кровь тяжелыми и медленными каплями. Даже самые отчаянные, как Баучер, отступили назад — спотыкались, хмурились и, наконец, ушли, бормоча проклятия хозяину, который стоял, не изменив позы, и смотрел на их отступление. В тот момент, когда отступление превратилось в бегство, он бросился по ступенькам к Маргарет.

Она попыталась подняться без его помощи.

− Ничего, — сказала она, слабо улыбнувшись. — Кожа поцарапана, и меня оглушило на мгновение. О, я так рада, что они ушли! — и она заплакала, не сдерживаясь.

Он не мог почувствовать облегчения, как она. Его гнев не прошел: он еще больше разозлился, когда понял, что непосредственная угроза миновала. Солдаты опоздали на пять минут и не дали толпе почувствовать силу власти и закона. Он надеялся, что, увидев войска, они не смогут убежать. Пока он размышлял об этом, Маргарет, держась за дверную стойку, пыталась подняться, но пелена застила ей глаза, он подоспел как раз вовремя, чтобы подхватить ее на руки.

− Мама! Мама! — закричал он. — Спускайтесь, они уже ушли, и мисс Хейл ранена! — он внес ее в гостиную, осторожно положил на диван и вгляделся в ее бледное безжизненное лицо. Осознание того, как больно будет ее потерять, так сильно поразило его, что он заговорил, давая выход своей боли:

− О, моя Маргарет… моя Маргарет! Никто не знает, что ты для меня значишь! Бледная, словно мертвая, ты лежишь здесь… ты… единственная женщина, которую я любил! О, Маргарет… Маргарет!

Мистер Торнтон застонал, но тут же вскочил, стыдясь самого себя, когда вошла его мать. Она ничего не увидела, кроме того, что ее сын был немного бледнее, немного мрачнее, чем обычно.

− Мисс Хейл ранена, мама. Камень оцарапал ей висок. Боюсь, она потеряла много крови.

− Она тяжело ранена, я бы подумала, что она мертва, — ответила миссис Торнтон, всерьез встревожась.

− Это только обморок. Она уже со мной разговаривала, — пока он говорил, казалось, что вся кровь из его тела прилила к сердцу, и он дрожал.

− Иди и позови Джейн, она принесет то, что мне необходимо. А сам иди к своим ирландцам, они кричат и плачут, будто напуганы до смерти.

Он ушел. Он ушел, чувствуя, что каждый шаг, который уводит его от нее, дается ему с трудом, будто его ноги налились свинцом. Он позвал Джейн. Он позвал свою сестру. Маргарет должна получить всю женскую заботу и внимание. Но с каждым ударом сердца он вспоминал, как она пришла и встала между ним и опасностью. Сделала ли она это ради его спасения? Тогда он отстранил ее и говорил с ней грубо. Но он ничего не видел, кроме опасности, которой она подвергала себя. Он пошел к ирландцам, трепеща при мысли о ней. Он не знал, что им сказать, чтобы утешить и успокоить их. Ирландцы заявили, что они не останутся, и потребовали отправить их назад.

И ему пришлось думать, говорить, убеждать.

Миссис Торнтон протерла виски Маргарет одеколоном. Когда спирт попал в рану, которой ни миссис Торнтон, ни Джейн не заметили, Маргарет открыла глаза. Но было очевидно, что она не понимает, ни где находится, ни кто они. Ее глаза потемнели, губы задрожали и сжались, и она снова потеряла сознание.

− Она получила сильный удар, — сказала миссис Торнтон. — Кто из вас пойдет за доктором?

− Не я, мэм, прошу вас, — сказала Джейн, отходя назад. — Этот сброд может быть везде. Я не думаю, что рана такая глубокая, как кажется.

− Я не буду рисковать. Она ранена в моем доме. Если ты трусиха, Джейн, то я — нет. Я пойду.

− Прошу вас, мэм, позвольте мне послать кого-нибудь из полиции. Их здесь так много, и солдат тоже.

− И все равно ты боишься идти? Я не собираюсь отнимать у них время нашими поручениями. Они будут заняты поимкой бунтовщиков. Ты же не побоишься остаться в этом доме, — спросила она презрительно, — и протирать одеколоном лоб мисс Хейл, не так ли? Меня не будет минут десять.

− Разве Ханна не может пойти, мэм?

− Почему Ханна? Почему любой, кроме тебя? Нет, Джейн, если ты не идешь, пойду я.

Сначала миссис Торнтон направилась в комнату, в которой она оставила Фанни, лежащую на кровати. Та вскочила, когда вошла ее мать.

− О, мама, как ты напугала меня! Я подумала, что это мужчина забрался в дом.

− Чепуха! Все уже ушли. Здесь всюду солдаты, но они опоздали. Мисс Хейл лежит в гостиной на диване, она тяжело ранена. Я еду за врачом.

− О, нет, мама! Они убьют тебя, — она схватила мать за платье. Миссис Торнтон грубо отбросила ее руку.

− Кто еще кроме меня пойдет? Эта девушка не должна истечь кровью.

− Кровью! О, как ужасно! Как ее ранили?

− Я не знаю, у меня не было времени спрашивать. Пойди к ней, Фанни, и попытайся быть полезной. С ней Джейн, и я полагаю, все намного хуже, чем кажется. Джейн отказалась выходить из дома, трусиха! А я больше не потерплю отказов от прислуги, поэтому пойду сама.

− О, Боже, Боже! — запричитала Фанни, плача. Она скорее была готова спуститься вниз, нежели остаться одной.

− О, Джейн, — сказала она, медленно входя в гостиную. — Что случилось? Какая она бледная! Как ее ранили? Они бросали камни в гостиную?

Маргарет и вправду выглядела бледной и изнуренной, хотя начала постепенно приходить в себя. Но она еще чувствовала слабость из-за обморока. Она осознавала какое—то движение возле себя, освежающее действие одеколона и страстное желание, чтобы оно не прекращалось. Но она не смогла открыть глаза и попросить еще раз обтереть ей лоб, подобно тому, как люди, впавшие в летаргический сон, не могут шевельнуться или подать голос, чтобы задержать ужасные приготовления к своим похоронам, несмотря на то, что они полностью осознают все происходящее.

Джейн перестала обтирать ей лоб, потому что отвечала на вопрос мисс Торнтон.

− Она бы не пострадала, мисс, если бы оставалась в гостиной или поднялась к нам. Мы были на чердаке в безопасности и могли все видеть.

− И где она была? — спросила Фанни, подходя ближе медленным шагом, приучая себя к виду бледного лица Маргарет.

− Прямо перед входной дверью… с хозяином! — многозначительно ответила Джейн.

− С Джоном! С моим братом! Как она там оказалась?

− Нет, мисс, не мне это говорить, — ответила Джейн, покачав головой. — Сара…

− Что Сара? — спросила Фанни, теряя терпение от любопытства.

Джейн снова взялась за одеколон, как будто ей не хотелось говорить больше, чем она уже сказала.

− Сара, что? — резко спросила Фанни. — Не говори полунамеками, я не понимаю тебя.

− Ну, мисс, позднее вы поймете… Сара, понимаете, стояла у правого окна, ей было видно лучше всех. И она говорит… она сказала, что увидела, как мисс Хейл стояла, обняв хозяина за шею руками, обнимая его перед всем народом.

− Я не верю этому, — сказала Фанни. — Я знаю, ей нравится мой брат, любой это заметит. И осмелюсь сказать, она не сводит с него глаз, будто он женится на ней. Он никогда не женится, я могу сказать ей. Но я не верю, что она была такой смелой и бесцеремонной, чтобы обнять его руками за шею.

− Бедная молодая леди! Она дорого заплатила за свой поступок. Я думаю, что удар вызвал такой прилив крови к голове, от которого она никогда не оправится. Сейчас она похожа на труп.

− О, как бы я хотела, чтобы мама пришла! — сказала Фанни, сжимая руки. — Я никогда раньше не была в комнате с мертвецом.

− Постойте, мисс! Она не мертвая, ее веки дрожат, а вот и слезы потекли по щекам. Поговорите с ней, мисс Фанни!

− Вам сейчас лучше? — спросила Фанни дрожащим голосом.

Маргарет не ответила, ничем не показала, что она слышала вопрос, лишь губы ее слегка порозовели, хотя цвет лица по-прежнему был пепельным.

Миссис Торнтон вошла торопливо вместе с доктором, которого ей удалось найти.

− Как она? Вам лучше, моя дорогая? — Маргарет открыла затуманенные глаза и взглянула на нее непонимающе. — Вот мистер Лоуи пришел осмотреть вас.

Миссис Торнтон говорила громко и отчетливо, словно разговаривала с глухой. Маргарет попыталась подняться и инстинктивно прикрыла рану волосами.

− Мне лучше, — сказала она очень тихим, слабым голосом. — Мне было нехорошо.

Она позволила доктору взять свою руку и послушать пульс. Румянец на мгновение вернулся на ее лицо, когда он попросил осмотреть рану на лбу. Она взглянула на Джейн и сжалась под ее взглядом больше, чем от взгляда доктора.

− Я думаю, рана небольшая. Мне уже лучше. Я должна идти домой.

− Нет, пока я не наложу несколько полосок пластыря, и вы немного не отдохнете.

Она поспешно села, не проронив ни слова, и позволила обработать рану.

− Теперь, если позволите, — сказала она, — я должна идти. Думаю, мама этого не заметит. Рана под волосами, не так ли?

− Да, она совершенно незаметна.

− Но вы не должны уходить, — нетерпеливо сказала миссис Торнтон. — Вы не в состоянии идти.

− Я должна, — решительно заявила Маргарет. — Подумайте о маме. Если они услышат… Кроме того, я должна идти, — сказала она настойчиво. — Я не могу оставаться здесь. Могу я попросить кэб?

− Вы очень взволнованны, — заметил мистер Лоуи.

− Это потому, что я здесь, когда мне так нужно идти. Воздух и прогулка приободрят меня лучше, чем все остальное, — умоляла она.

− Я согласен с тем, что она говорит, — ответил мистер Лоуи. — Если ее мать больна, как вы рассказали мне по пути сюда, она может всерьез разволноваться, если услышит об этом бунте, а ее дочь не вернется домой вовремя. Рана неглубокая. Я сам подгоню кэб, если ваши слуги боятся выходить.

− О, спасибо! — сказала Маргарет. — Мне станет намного лучше. Из-за атмосферы в этой комнате я чувствую себя несчастной.

Она откинулась на спинку дивана и закрыла глаза. Фанни вызвала мать из комнаты и что-то ей рассказала, из-за чего миссис Торнтон позаботилась ускорить отъезд Маргарет. Не то, чтобы она полностью поверила словам Фанни, но она поверила достаточно, чтобы сдержанно пожелать Маргарет всего хорошего.

Мистер Лоуи сел в кэб.

− Если вы позволите мне, я провожу вас домой, мисс Хейл. На улицах еще не вполне спокойно.

Маргарет достаточно пришла в себя, чтобы понять, что ей необходимо избавиться от мистера Лоуи и кэба прежде, чем она доберется до Крэмптон Кресент, иначе отец и мать будут волноваться. Далее она не заглядывала. Этот ужасный сон, в котором о ней говорили так дерзко, она никогда не забудет, но может какое-то время не думать о нем, пока не восстановит силы. Ее ум искал какое-то событие в настоящем, чтобы она могла сосредоточиться на нем и вновь не потерять сознания.

Глава ХХIII

Ошибки

«Его мать, узнав об этом, душевный

Покой потеряла, не зная, что и думать»

Эдмунд Спенсер, «Королева Фей. Книга IV»

Мистер Торнтон вернулся минут через пять после отъезда Маргарет. Он был очень взволнован.

− Я не мог прийти быстрее. Офицер полиции… Где она? — он оглядел гостиную, а потом сурово взглянул на мать, которая спокойно расставляла сдвинутую с места мебель и не сразу ответила.

− Где мисс Хейл? — снова спросил он.

− Ушла домой, — ответила она кратко.

− Ушла домой?!

− Да. Ей стало намного лучше. Не думаю, что она была тяжело ранена. Бывает, что люди падают в обморок и при более легком ранении.

− Мне жаль, что она ушла так скоро, — сказал он, беспокойно расхаживая по комнате. — Она была еще очень слаба.

− Она сказала, что в состоянии поехать домой. И мистер Лоуи подтвердил ее слова. Я сама привела его.

− Спасибо, мама, — он остановился и протянул руку, чтобы пожатием выразить свою благодарность. Но она не заметила его жеста.

− Что ты сделал со своими ирландцами?

− Послал в «Дракон» за едой для этих бедняг. А потом, к счастью, я наткнулся на отца Грейди и попросил его поговорить с ними и убедить их не уезжать сразу. Как мисс Хейл отправилась домой? Уверен, она была не в состоянии идти.

− Она взяла кэб. Все было сделано должным образом, даже оплачено. Давай поговорим о чем-нибудь еще. Она причинила много беспокойства.

− Я не знаю, что было бы со мной, если бы не она.

− Ты стал таким беспомощным, что тебя защищала девушка? — презрительно спросила миссис Торнтон.

Он покраснел.

− Не многие девушки по доброй воле подставили бы себя под удары, которые предназначались мне.

− Влюбленная девушка способна на многое, — резко ответила миссис Торнтон.

− Мама! — он сделал шаг вперед и замер, не в силах скрыть забрезжившей надежды.

Миссис Торнтон была немного напугана, заметив, сколько усилий он прилагает, чтобы оставаться спокойным. Она не знала, чем вызвано это волнение. Но она видела что он вне себя. Была ли это злость? Его глаза сверкали, его грудь тяжело вздымалась, его дыхание участилось. На его лице отражалась смесь радости, злости, гордости, удивления, трепетного сомнения, но она не могла понять, чем вызваны эти чувства. И это встревожило ее. Она подошла к буфету, открыла ящик и достала щетку для пыли. Увидев каплю одеколона на полированной спинке дивана, миссис Торнтон бессознательно вытерла ее. Она постояла, повернувшись спиной к сыну, намного дольше, чем требовалось, и когда заговорила, ее голос показался необычно сдержанным.

− Я полагаю, ты собираешься наказать бунтовщиков? Ты же не потерпишь снова насилия, не так ли? Где была полиция? Ее вечно нет под рукой, когда она так нужна!

− Напротив, я видел трех или четырех полицейских, когда ворота открылись. Они пробирались сквозь толпу и орудовали дубинками, а еще больше их прибежало, когда двор почти опустел. Я мог бы передать некоторых бунтовщиков в руки полиции, если бы сохранил самообладание. Но с этим не будет трудностей — многие смогут их опознать.

− Но они не вернутся сегодня ночью?

− Я позабочусь, чтобы дом охраняли. Через полчаса у меня назначена встреча с капитаном Хэнбери в полицейском участке.

− Тебе сначала нужно выпить чаю.

− Чаю? Пожалуй, да. Уже половина седьмого, а меня какое-то время не будет. Не дожидайся меня, мама.

− Ты полагаешь, я могу лечь спать, не убедившись, что ты в безопасности, так?

− Наверное, нет, — он замешкался на мгновение. — Но если у меня будет время, я пойду в Крэмптон после того, как договорюсь с полицией и повидаюсь с Хэмпером и Кларксоном.

Их взгляды встретились. Минуту они пристально смотрели друг на друга. Затем миссис Торнтон спросила:

− Зачем ты пойдешь в Крэмптон?

− Узнать о здоровье мисс Хейл.

− Я сама это сделаю. Уильямс должен отнести им водный матрас, который она просила. Он узнает, как она себя чувствует.

− Я должен пойти сам.

− Но не только для того, чтобы справиться о здоровье мисс Хейл?

− Не только для этого. Я должен поблагодарить ее за то, что она защитила меня от толпы.

− Что тебя заставило спуститься вниз? Ты сунул голову в пасть льва!

Он взглянул на мать, понял, что она не знает, что произошло между ним и Маргарет в гостиной, и ответил вопросом на вопрос:

− Ты не побоишься остаться без меня, пока я не позову кого-нибудь из полиции? Или нам лучше сейчас же послать за ними Уильямса, — тогда они прибудут как раз к тому времени, как мы выпьем чаю? Нельзя терять ни минуты. Мне нужно уйти через четверть часа.

Миссис Торнтон вышла из комнаты. Слуги были удивлены, что распоряжения хозяйки, обычно такие четкие и решительные, теперь были сбивчивыми и неясными. Мистер Торнтон остался в столовой, пытаясь думать о делах, о которых ему необходимо будет поговорить с полицейскими, а на самом деле думая о Маргарет. Все казалось ему неясным и неопределенным… все вокруг… но он до сих пор чувствовал, как его шею обвивают ее руки, такие нежные, что он покраснел, вспомнив об этом.

Чай пили бы в полном молчании, если бы не бесконечные причитания Фанни — как она была напугана, а затем думала, что толпа ушла, а потом чувствовала слабость, недомогание и дрожь во всем теле.

− Ну, достаточно, — оборвал ее брат, вставая из-за стола. — Сейчас я могу думать только о неотложных делах…

Он собрался уже выйти из комнаты, когда мать остановила его, коснувшись его руки.

− Зайди домой прежде, чем пойдешь к Хейлам, — попросила она тихим встревоженным голосом.

− Я знаю то, что знаю, — сказала сама себе Фанни.

− Почему? Думаешь, не стоит беспокоить их так поздно?

− Джон, вернись ко мне сегодня вечером. В самом деле, не нужно тревожить миссис Хейл. Но не только из-за этого. Ты пойдешь завтра… Вернись сегодня домой, Джон! — миссис Торнтон редко дважды просила сына — для этого она была слишком гордой — но она никогда не просила напрасно.

− Я вернусь домой сразу, как закончу свои дела. Ты, конечно, справишься о них?…о ней?

Миссис Торнтон не была в состоянии ни поддерживать беседу с Фанни, ни терпеливо выслушивать ее излияния, пока сын отсутствовал. Но с его возвращением ее зрение и слух настолько обострились, что она подмечала все мельчайшие детали, слушая его рассказ о том, как он провел вторую половину дня, какие шаги он предпринял, чтобы обеспечить себе безопасность, и кого из рабочих он решил нанять для того, чтобы нормализовать ситуацию. Он ясно понимал цель своих поступков. Те, кто принимал участие в бунте, должны быть наказаны. Это необходимо для того, чтобы защитить собственность и укрепить власть собственника.

− Мама! Ты знаешь, что я должен сказать мисс Хейл завтра?

Вопрос был задан неожиданно, когда миссис Торнтон уже перестала думать о Маргарет.

Она взглянула на сына.

− Да! Знаю. Ты не можешь поступить иначе.

− Поступить иначе?! Я не понимаю тебя.

− Я имею в виду, что после того, как она выставила свои чувства напоказ, ты посчитал делом чести…

− Делом чести, — насмешливо сказал он. — Боюсь, дело чести здесь ни при чем. «Выставила свои чувства напоказ!» Какие чувства ты имела в виду?

− Ну, Джон, не нужно злиться. Разве она не выбежала и не бросилась тебе на шею, чтобы защитить тебя от опасности?

− Да! — ответил мистер Торнтон. — Но, мама, — продолжил он. — Я даже не смею надеяться. Я никогда раньше не был трусом, но я не могу поверить, что такая девушка любит меня.

− Не будь глупцом, Джон. Такая девушка! Разве она дочь герцога? И какое доказательство ее чувств тебе еще нужно? Я думаю, что она боролась со своими аристократическими привычками, но мне понравилось, что она не стала таиться в последний момент. Для меня это немаловажно, — произнесла миссис Торнтон, едва улыбнувшись, поскольку слезы стояли у нее в глазах, — потому что завтра я окажусь второй. Я бы хотела побыть с тобой, только с тобой, еще несколько часов, поэтому я просила тебя не ходить к ней сегодня.

− Дорогая мама! — (Все же любовь эгоистична, и в тот момент, когда он вернулся к своим собственным надеждам и страхам, в сердце миссис Торнтон вползла холодная тень) — Но я знаю, что ей нет дела до меня. Я брошусь к ее ногам… я должен. Даже если это будет один шанс из тысячи… или даже из миллиона… я должен это сделать.

− Не бойся! — сказала мать, подавляя разочарование и острую боль ревности. — Не бойся, — повторила она спокойно. — Если она тебя полюбила, она, может быть, достойна тебя. Ей было очень трудно преодолеть свою гордость. Не бойся, Джон, — сказала миссис Торнтон, целуя его, желая ему спокойной ночи.

Она медленно и величественно вышла из гостиной. Но, оказавшись в своей комнате, она заперла дверь и расплакалась, что редко себе позволяла.

Маргарет, все еще очень бледная, благополучно вернулась домой. Мистер и миссис Хейл все так же сидели в гостиной и тихо разговаривали. Она понадеялась, что голос не выдаст ее.

− Миссис Торнтон пришлет водный матрас, мама.

− Дорогая, как устало ты выглядишь! На улице очень жарко, Маргарет?

− Очень жарко, а из-за забастовки — довольно грязно.

Щеки Маргарет вспыхнули, и тут же кровь снова отлила от них.

− К тебе приходили от Бесси Хиггинс, она просила тебя зайти к ней, — сказала миссис Хейл. — Но я думаю, ты очень устала.

− Да! — согласилась Маргарет. — Я устала, я не смогу пойти к ней.

Она молчала, пытаясь унять дрожь, пока разливала чай. Она была рада, что отец занят матерью и не замечает, как выглядит его дочь. Даже после того, как миссис Хейл пошла спать, он не захотел оставить жену одну и решил почитать ей перед сном. Маргарет осталась наедине сама с собой.

− Теперь я подумаю об этом… теперь я вспомню все. Я не могла раньше… я не смела, — она неподвижно сидела в кресле, сложив руки на коленях, сжав губы, устремив взгляд в одну точку, будто на какое-то видение. Она глубоко вздохнула.

− Я — та, которая ненавидит сцены… Я — та, которая презирала людей, что не владеют своими чувствами… я всегда думала, что им не хватает самоконтроля… Я спустилась и, не мешкая, бросилась в схватку, как романтичная дурочка! Правильно ли я сделала? Полагаю, они ушли бы и без меня, — в какой-то момент еще раз все хорошо обдумав, она поняла, что это был бы чересчур разумный поступок для обезумевшей толпы. — Нет, они не ушли бы. Я поступила правильно. Но что заставило меня защищать этого человека, будто он был беспомощным ребенком?! А! — воскликнула она, сжав руки, — неудивительно, что эти люди подумали, будто я влюблена в него, когда так бездумно себя опозорила. Я влюблена… в него! — бледные щеки Маргарет внезапно вспыхнули, как от огня. Она закрыла лицо руками. Когда она отняла их от лица, ее ладони были мокрыми от жгучих слез.

− О, как низко я пала, что они станут говорить обо мне! Я не была бы такой храброй, не будь он мне абсолютно безразличен. В самом деле, он совершенно мне не нравится. Я забеспокоилась только потому, что обе стороны должны вести честную игру. И я понимала, какой должна быть честная игра. Но было бы несправедливо, — сказала она страстно, — если бы он стоял, защищенный стенами, ожидая солдат, которые поймали бы этих бедных обезумевших людей в ловушку и стали бы их избивать, а он так и стоял бы в бездействии. Но с их стороны было нечестно нападать на него, угрожая ему. Я бы снова так поступила, и пусть обо мне говорят что угодно! Если я предотвратила один удар, если не дала свершиться злу, я выполнила свой женский долг. Пусть они оскорбляют мою девичью гордость, я чиста перед Богом!

Она приободрилась, величественный покой снизошел на нее, и ее лицо стало умиротворенным — «спокойным, словно выточенным из мрамора».

Вошла Диксон:

− Если позволите, мисс Маргарет, там принесли водный матрас от миссис Торнтон. Уже слишком поздно, я боюсь, миссис уже почти спит, но завтра он прекрасно ей послужит.

− Хорошо, — ответила Маргарет. — Передай нашу благодарность.

Диксон на мгновение вышла из комнаты и тут же вернулась.

− Если позволите мисс Маргарет, он говорит, его попросили узнать, как вы себя чувствуете. Я думаю, он имел в виду миссис. Но он говорит, его просили узнать, как мисс Хейл.

− Я?! — воскликнула Маргарет, вскочив. — Я в порядке. Передай ему: я в порядке, — но ее лицо было таким же мертвенно белым, как платок, и голова сильно болела.

Вошел мистер Хейл. Он оставил спящую жену и теперь хотел поговорить с дочерью, чтобы отвлечься от грустных мыслей. С ласковым терпением, без единого слова жалобы, она переносила боль и находила бесчисленные темы для разговора, ни разу не упомянув о бунте. При одной мысли о произошедшем ей становилось плохо.

− Доброй ночи, Маргарет. Я использую каждую возможность, чтобы отдохнуть, а ты выглядишь очень бледной. Я позову Диксон, если твоей маме что-то понадобится. Ложись спать и спи крепко. Я уверен, тебе просто необходим сон, бедное дитя!

− Доброй ночи, папа.

Ее лицо опять побледнело, вымученная улыбка погасла, глаза потускнели от тяжелой боли. Она позволила себе расслабиться. До самого утра она может чувствовать себя больной и измученной.

Маргарет лежала неподвижно. Чтобы пошевелить рукой или ногой, или даже пальцем, нужно было совершить неимоверное усилие, для которого ей не достало бы силы воли. Она страшно устала, была потрясена до глубины души и думала, что вообще не сможет уснуть. Лихорадочные мысли кружились на грани между сном и явью, не покидая ее. Обессиленная и беспомощная, она все еще была не одна — множество лиц смотрели на нее, и она сгорала от стыда, оттого что стала объектом всеобщего внимания. Чувство стыда было таким острым, что казалось, ей не удастся скрыться от этого немигающего взгляда многих глаз, даже если она спрячется под землю.

Глава XXIV

Ошибки исправлены

«Пленившись поначалу твоею красотой,

Что сердце неустрашимое завоевала,

Томлюсь теперь, изнемогая, в муках,

Жестокий получив отказ…

И все ж, слугой твоим останусь верным,

Не позабыв жестокости и гордого молчанья».

Уильям Фоулер

Наутро Маргарет с трудом заставила себя подняться. Она была рада, что ночь наконец миновала, даровав ей немного отдыха, но не избавив от тягостных мыслей. Для других обитателей дома ночь прошла спокойно. Миссис Хейл просыпалась только один раз. Сегодня в знойном воздухе ощущалось легкое дуновение ветерка, и хотя рядом не было деревьев, и Маргарет не могла видеть, как он играет с листвой, ей нравилось воображать, как где-то у обочины дороги, в молодом кустарнике или в густых зеленых зарослях раздается нежный шелест, похожий на топот маленьких ножек, при одной мысли о котором в сердце далеким эхом отзывается радость.

Маргарет сидела с рукоделием в гостиной миссис Хейл. Она хотела помочь матери переодеться к обеду и позже пойти навестить Бесси Хиггинс. Девушка старательно гнала прочь все воспоминания о семье Торнтонов. И все же мысли текли своим чередом, не повинуясь ее воле, и время от времени жаркий румянец окрашивал ее щеки, — внезапный, будто солнечный луч меж быстрых дождевых облаков, проплывающих над морем.

Диксон очень тихо открыла дверь и подошла на цыпочках к Маргарет, которая сидела у занавешенного окна.

− Пришел мистер Торнтон, мисс Маргарет. Он ждет внизу.

Маргарет уронила шитье на колени.

− Он спрашивал меня? Разве папа еще не пришел?

− Он спрашивал вас, мисс, а хозяина нет дома.

− Хорошо, я спущусь к нему, — тихо ответила Маргарет.

Но почему-то она немного задержалась в комнате прежде, чем выйти навстречу гостю.

Мистер Торнтон стоял у окна спиной к двери, как будто внимательно наблюдая за улицей. Но на самом деле он пытался преодолеть свой страх. Его сердце учащенно билось от одной мысли, что она должна вот-вот прийти. Он не мог забыть прикосновение ее рук, ощущая его так ясно, словно она так и не разжала их, словно они все еще были там, на крыльце. Но теперь воспоминание о том, как Маргарет защищала его, вызывало дрожь во всем теле, и вся его решимость, вся сила самообладания таяли, как воск от огня. Он боялся и в то же время больше всего на свете желал выйти ей навстречу, раскрыв руки, без слов прося ее подойти и укрыться в его объятиях, как она сделала это днем раньше, но теперь он ни за что не оттолкнул бы ее. Его сердце билось громко и часто. Сильный мужчина, он страшился того, что должен сказать, и того, как она примет его слова. Быть может, она скромно опустит голову, покраснеет, затрепещет и позволит обнять себя, позволит даровать ей покой и приют. В одно мгновение он сгорал от нетерпения при мысли, что она так и поступит, а в следующее мгновение — пугался жестокого отказа, боялся, что она одним словом перечеркнет его будущее, их будущее; сама мысль об этом причиняла такую боль, что он просто запретил себе думать. Он вздрогнул, почувствовав, что в комнате еще кто-то есть, и обернулся. Маргарет вошла так тихо, что он не услышал. Его невнимательный слух отчетливее различал шум улицы, чем ее медленные движения и шорох муслинового платья.

Она встала у стола, не предложив ему сесть. Ее веки были полуопущены, губы приоткрыты, обнажая белую тонкую линию зубов. Она не двигалась, лишь медленное и глубокое дыхание расширяло тонкие и красивые ноздри. Тонкая кожа, мягкая линия скул, яркий контур рта, ямочки на щеках — на всем сегодня был заметен отпечаток усталости. Густая тень темных волос, зачесанных на виски, чтобы скрыть последствия удара, усиливала бледность лица. Ее руки безвольно опустились, но голова, несмотря на поникший взор, была по-прежнему гордо откинута назад. Она выглядела как узница, ложно обвиненная в отвратительном преступлении, возмущенная обвинением настолько, что не могла найти слов для оправдания.

Мистер Торнтон поспешно шагнул ей навстречу, опомнился и, решительно подойдя к двери, которую она оставила открытой, закрыл ее. Затем, вернувшись, встал напротив Маргарет, запечатлевая ее прекрасный образ в памяти, прежде чем он осмелится потревожить и, возможно, рассердить ее.

− Мисс Хейл, вчера я был очень неблагодарным…

− Вам не за что меня благодарить, — ответила Маргарет, прямо и открыто глядя на него. — Я полагаю, вы считаете себя обязанным поблагодарить меня за то, что я сделала, — несмотря на гнев, на лице Маргарет выступил густой румянец, а в глубине глаз вспыхнул огонь, который не погас, даже когда она серьезно и пристально взглянула на мистера Торнтона. — Это был только природный инстинкт, любая женщина сделала бы то же самое. В минуту опасности мы всегда полагаемся на преимущество нашего пола — его неприкосновенность. Скорее я должна, — сказала она поспешно, — извиниться перед вами за свои безрассудные слова, из-за которых вы подверглись опасности.

− Меня заставили так поступить не ваши слова, а истина, которая в них заключалась, как бы вы ее ни выразили. Но сейчас я не отступлю, вам не избежать выражения моей глубокой благодарности, моей… — мистер Торнтон был уже на грани признания. Но он не стал говорить в пылу страсти, он взвешивал каждое слово. Справившись со своими чувствами, он остановился на полуслове.

− Я не пытаюсь ничего избежать, — ответила Маргарет. — Я просто говорю, что вы не обязаны меня благодарить. И могу добавить, что любое выражение благодарности неприятно мне, поскольку чувствую, что не заслуживаю его. Но, если это освободит вас от всякого выдуманного долга, говорите.

− Я не желаю быть освобожденным от этого долга, — сказал мистер Торнтон, задетый ее спокойствием. — Выдуманный или невыдуманный, для меня неважно, я просто знаю, что обязан вам жизнью. Да! Улыбайтесь и считайте это преувеличением, если хотите. Я верю в это, потому что это добавляет ценности моей жизни, если я думаю… о, мисс Хейл! — продолжал он, понизив голос до нежного шепота, от которого она задрожала, — …думаю, что всякий раз, в счастливые мгновения своей жизни, я буду говорить себе: «Всей радостью в жизни, всей гордостью за честный труд в этом мире, самим ощущением бытия я обязан ей!» И эта мысль удваивает мою радость, она заставляет меня светиться от гордости, она обостряет мои чувства до такой степени, что я уже не знаю, боль это или наслаждение. Мысль о том, что я обязан жизнью той… Нет! Вы должны услышать, и вы услышите! — сказал он, шагнув вперед с твердой решимостью, — … той, которую я люблю, как ни один мужчина в мире не любил женщину.

Мистер Торнтон крепко сжал ее руку. Он тяжело дышал, слушая ее ответ. Услышав холодность в голосе Маргарет, он отпустил ее руку с негодованием. Ее тон был ледяным, а сами слова — невнятными, как будто она с трудом их подбирала.

− Меня потрясло то, как вы со мною говорили. Это возмутительно. Я ничего не могу поделать со своим чувством. Возможно, я бы не была так возмущена, если бы разделяла чувства, о которых вы говорили. Я не хочу обидеть вас. И, кроме того, мы должны говорить тише — мама спит. Но ваша манера оскорбительна для меня…

− Вот как! — воскликнул он. — Оскорбительна для вас?! Я достоин сожаления.

− Да! — с достоинством ответила она. — Я оскорблена и, полагаю, справедливо. Вы, кажется, вообразили, что мой поступок вчера, — на лице Маргарет снова появился густой румянец, но на этот раз ее глаза пылали негодованием больше, чем стыдом, — имел отношение лично к вам, и что вы можете прийти и поблагодарить меня, вместо того, чтобы понять, как понял бы настоящий джентльмен… да! джентльмен! — повторила она, вспомнив, как они говорили об этом слове всего несколько дней назад, — что любая женщина, достойная называться женщиной, воспользовалась бы привилегиями своего пола и вышла бы защитить человека, который находился в опасности.

− И спасенному джентльмену было бы запрещено благодарить женщину за свое спасение! — презрительно ответил он. — Но я — человек, я мужчина! Я имею право выразить свои чувства!

− И я уступила этому праву. Я просто говорю, что вы причинили мне боль, настаивая на благодарности, — с гордостью ответила Маргарет. — Но вы, кажется, вообразили, что я руководствовалась не просто женским инстинктом, а… — и тут долго сдерживаемые слезы выступили у нее на глазах, а дыхание перехватило, — а то, что меня побудили к этому какие-то особые чувства к вам… к вам! Любой человек из толпы, любой из тех бедняг, что пришли к вам на двор, вызывал у меня столько же сострадания, судьба любого из них волновала меня так же сильно, как и ваша.

− Вы можете не продолжать, мисс Хейл. Я знаю, что вы не питаете ко мне никаких симпатий. Теперь я знаю, что вы поступили так благородно всего лишь из-за вашего врожденного чувства справедливости. Да, хоть я и хозяин, я тоже могу страдать от несправедливости. Я знаю, вы презираете меня. Позвольте вам сказать, это потому, что вы не понимаете меня.

− Я и не желаю понимать, — ответила она, вцепившись руками в стол, чтобы не упасть.

Она считала его жестоким — он таким и был — а она была слабой от негодования.

− Да, я вижу. Вы пристрастны и несправедливы.

Маргарет сжала губы. Она не могла ответить на такие обвинения. А он, несмотря на все его жестокие речи, был готов броситься к ее ногам и целовать подол ее платья. Она молчала и не двигалась. Лишь по щекам бежали горячие слезы — слезы раненой гордости. Он немного подождал, ожидая ее ответа. Она молчала и не двигалась. Он ожидал возмущения, даже насмешки, — хоть слова, на которое он смог бы ответить. Но она все еще молчала. Он взял свою шляпу.

− Еще одно слово. Вы выглядите так, будто вам противно, что я люблю вас. Но вы не сможете избежать этого. Нет, даже если бы я захотел, я бы не смог избавиться от своей любви. И я бы никогда не захотел избавить вас от нее, даже если бы я мог. Я никогда не любил ни одну женщину, в моей жизни было слишком много иных занятий, я уделял внимание совсем другим вещам. Теперь я люблю и буду любить. Но не бойтесь сильного проявления моих чувств.

− Я не боюсь, — ответила она, выпрямляясь. — Еще никто не был дерзок со мной, и никто не будет. Но, мистер Торнтон, вы были очень добры к моему отцу, — сказала Маргарет, смягчившись. — Давайте больше не будем сердиться друг на друга. Прошу вас.

Он, не обратив внимания на ее слова, какое-то время разглаживал рукавом ворс на шляпе, а затем, проигнорировав ее протянутую руку и притворившись, что не заметил ее виноватого взгляда, резко повернулся и вышел из комнаты. Маргарет мельком увидела его лицо.

Когда он ушел, ей показалось, что она видела, как в его глазах блеснули слезы, и ее гордая неприязнь сменилась каким-то другим чувством, более добрым, но причинявшим ей душевную боль, будто она упрекала себя за то, что так унизила другого человека.

− Но как иначе я могла поступить? — спросила она себя. — Я никогда не любила его. Я была вежливой и не пыталась скрывать свое безразличие. Честно говоря, я никогда не думала о себе и о нем, и своим поведением старалась показать это. Он ошибся в том, что произошло вчера. Но это его ошибка, не моя. Я бы снова так поступила, если бы было нужно, даже если бы знала, что заставлю его беспокоиться, а сама буду стыдиться.

Глава XXV

Фредерик

«…и за страдальцев месть

Восстала. Мщенья требуют уставы;

Поруганы преданий флотских славы».

Дж. Г. Байрон «Остров» (пер. Вяч. Иванова)

Маргарет размышляла о том, все ли предложения руки и сердца так же неожиданны и неприятны, как те два, которые она получила. Она невольно сравнивала слова мистера Леннокса и мистера Торнтона. Маргарет очень сожалела, что Генри Леннокс принял дружбу за выражение иного, более сильного чувства. И это сожаление она ощущала всякий раз, когда вспоминала их последнюю встречу. Но сейчас, когда эхо слов мистера Торнтона еще звучало в комнате, она чувствовала себя ошеломленной и подавленной. Мистер Леннокс, который всегда вел себя как верный друг, вдруг признался ей в любви, а мгновение спустя уже сожалел о своих словах так же сильно, как и она, хотя и по другой причине. Маргарет и мистер Торнтон, напротив, никогда не были друзьями. Они скорее испытывали друг к другу взаимную неприязнь. Их мнения по одному и тому же вопросу никогда не совпадали, да и Маргарет никогда не приходило в голову, что ему интересны ее суждения. Высказывая свое мнение, она словно бросала вызов его несгибаемой, властной натуре, его силе чувств, и он, как ей казалось, отвергал ее суждения с презрением, пока она не понимала бесполезность своих возражений. А теперь он пришел и в таких странных пылких выражениях признался, что любит ее. Поначалу она предположила, что он сделал предложение из благодарности, испытывая сожаление, что она подвергла себя опасности, защищая его, — он, как и другие, неправильно понял ее поступок, и это возмутило ее. И все же, еще до того, как он ушел, Маргарет ясно поняла, словно на нее снизошло озарение, что он давно уже искренне любил ее, что он любит ее, что он будет любить ее. И тогда она невольно съежилась и задрожала, ощущая притягательность его огромной любви, и вся ее прошлая жизнь показалась ей незначительной. Она пыталась избежать, спрятаться от его чувства. Но это было бесполезно. Как сказано у Тассо Фейрфакса:[18]

«Его стойкий образ бродил в ее мыслях».

Мистер Торнтон вызвал у нее большее неприятие тем, что подчинил себе ее внутреннюю волю. Как он смел сказать, что все равно будет любить ее, — после того, как она с презрением отвергла его предложение!? Если бы в ту минуту она могла решительнее возразить ему! Но сейчас в резких, категоричных словах, которые пришли ей на ум, не было никакого смысла. Их разговор произвел на нее такое же сильное впечатление, какое оставляет после себя кошмарный сон: мы все еще находимся под его влиянием, хотя уже проснулись, протерли глаза и заставили себя улыбнуться. Кошмар не исчез, — он здесь, в одном из углов комнаты, съежившийся, что-то невнятно бормочущий, он следит за нами застывшим жутким взглядом, прислушивается, осмелимся ли мы рассказать о нем кому-то еще. А мы не осмеливаемся, жалкие трусы!

И Маргарет задрожала, расценив как угрозу слова мистера Торнтона, что он не перестанет любить ее. Что он имел в виду? Разве не в ее власти было остановить его? Нет, его слова были, скорее, дерзостью, чем угрозой. Неужели он связывал их с ее вчерашним поступком? Если бы понадобилось, она бы снова сделала то же самое: с готовностью защитила бы даже хромого нищего — так же, как мистера Торнтона — пусть бы он вновь ошибся в своих выводах, а женщины вновь выразили бы свое презрение. Она поступила так, потому что считала правильным и справедливым спасти человека, когда могла хотя бы попытаться его спасти. «Fais ce que dois, advienne que pourra».[19]

Маргарет стояла на том же месте, где ее оставил мистер Торнтон. Ничто не могло вывести ее из задумчивости. Она до сих пор слышала его последние слова, видела пристальный, неистовый взгляд его глаз, а бушевавший в них огонь лишал ее сил. Она подошла к окну и распахнула его, чтобы рассеять уныние, которое сгустилось в комнате. Затем она вышла, страстно желая избавиться от воспоминаний о событиях последнего часа в компании других людей или с помощью какого-то дела. Но дом был погружен в послеполуденную тишину — миссис Хейл пыталась восстановить силы в редкие минуты сна, которого была лишена ночью. Маргарет не желала оставаться одна. Что же ей делать? «Пойти и навестить Бесси Хиггинс», — подумала она, вспомнив о просьбе, которую ей передали прошлым вечером. Так она и сделала.

Бесси лежала на скамье, стоявшей близко у огня, хотя день был душный и знойный. Она откинулась навзничь, как будто отдыхала после приступа боли. Маргарет поняла, что Бесси нужно больше свежего воздуха, а для этого ей необходимо сесть. Не говоря ни слова, она приподняла девушку и так подложила ей под спину подушки, что Бесси почувствовала небольшое облегчение.

− Я думала, что больше не увижу вас, — сказала несчастная, тоскливо глядя на Маргарет.

− Боюсь, тебе стало намного хуже. Но я не могла прийти вчера, моя мама очень больна… и по другим причинам, — ответила Маргарет, краснея.

− Вы могли подумать, что я уже умерла, раз Мэри пришла к вам. Но эти споры и громкие голоса просто доконали меня, и я подумала (когда отец ушел), что, если бы я услышала ваш голос, читающий мне о покое и надежде, я бы успокоилась, ощущая поддержку Бога, как ребенок, которого мать укладывает спать, напевая ему колыбельную.

− Я прочитаю тебе главу?

− Да, пожалуйста! Может, поначалу я и не пойму смысла. Он покажется недостижимым, но когда вы дойдете до слов, которые мне нравятся… до слов утешения… я их услышу, и они лягут мне в душу.

Маргарет начала читать. Но Бесси беспокойно металась. Если в одно мгновение она, прилагая усилие, слушала чтение Маргарет, то в следующее мгновение ее охватывало сильное беспокойство. Наконец она воскликнула:

− Не читайте дальше. Это бесполезно. Мыслями я далека от бога, я не могу не думать со злостью о том, что ничего уже нельзя изменить… Вы наверняка слышали о бунте на Мальборо? На фабрике Торнтона?

− Твоего отца там не было, верно? — спросила Маргарет, покраснев.

− Не было. Он бы отдал свою правую руку, чтобы этого не произошло. Это его доконало. Бесполезно говорить ему, что дураки всегда поступают безрассудно. Никто из них не подавлен так сильно, как он.

− Но почему? — спросила Маргарет. — Я не понимаю.

− Вы знаете, что он член комитета в этой злополучной забастовке. Союз назначил его потому, — я скажу, хотя мне и не следует этого говорить, — что его считают серьезным человеком и справедливым до мозга костей. Он и другие члены комитета составили свой план. Они собирались держаться вместе до конца. Что решило большинство, с тем должны были согласиться остальные, нравилось им это или нет. Это было последним средством. Народ поддержал бы их, если бы увидел, как они стараются молча переносить все страдания. Потому что стоит только появиться слухам о драке или потасовке — даже со штрейкбрехерами — и забастовке конец, как это случалось уже много раз. Они пытались уговорить людей держаться подальше от штрейкбрехеров. Что бы ни произошло, комитет приказал всем членам Союза лечь и умереть, если будет нужно, но не причинять насилия. Они были уверены, что народ пойдет за ними. И кроме того, комитет знал, что он прав, требуя от людей послушания, не желая смешивать справедливость и насилие, пока народ сам не может отделить одно от другого. Как и я уже больше не могу отделить вкус лекарства от вкуса желе, которое вы дали мне, чтобы я смешивала их. Каким бы вкусным ни было желе, а вкус лекарства я все равно ощущаю. Ну, я много уже вам рассказала и очень устала. Вы просто подумайте сами, каково теперь отцу, когда все сорвалось из-за такого дурака, как Баучер. Он нарушил приказы комитета и сорвал забастовку, он такой же предатель, как Иуда. Но отец поквитался с ним прошлой ночью. Он предупредил его, что пойдет в полицию и скажет, где можно найти зачинщика бунта. Он передаст его прямо в руки фабрикантов, чтобы те сделали с ним все, что угодно. Он покажет всем, что настоящие лидеры забастовки не такие, как Баучер, а уравновешенные, серьезные люди — хорошие рабочие и примерные граждане, которые дружат с законом и судом и поддерживают порядок. Они лишь хотят получать справедливое жалованье. Они не будут работать — даже если будут умирать с голода — пока не получат то, что им причитается, но не причинят вреда ни собственности, ни жизни. Потому что, — Бесси понизила голос, — говорят, что Баучер бросил камень в сестру Торнтона и едва не убил ее.

− Это неправда, — сказала Маргарет, — это не Баучер бросил камень, — она сначала покраснела, а потом побледнела.

− Так вы там были? — спросила Бесси слабым голосом, она говорила с остановками, как будто речь давалась ей с трудом.

− Да. Не беспокойся. Продолжай. Только это не Баучер бросил камень. Но что он ответил твоему отцу?

− Он не мог сказать ни слова. Он так дрожал от истощения, что я не могла даже смотреть на него. Я слышала, как он тяжело дышит, и в какой-то момент даже подумала, что он рыдает. Но когда отец сказал, что сдаст его полиции, он закричал, ударил отца кулаком в лицо и вылетел, как молния. Отец сначала был оглушен, поскольку не ожидал, что Баучер — такой слабый в выражении чувств — может его ударить. Отец немного посидел, приложив руку к глазам, а потом направился к двери. Я не знаю, откуда у меня взялись силы, но я вскочила со скамьи и вцепилась в него. «Отец! Отец! — закричала я. — Ты никогда не донесешь на этого беднягу, обезумевшего от голода. Я не отпущу тебя, пока ты мне не скажешь, что не будешь этого делать». «Не будь дурочкой, — ответил он, — слова действуют на некоторых сильнее, чем поступки. Я и не думал доносить полиции на него, хотя, клянусь… он этого заслуживает. Я не собираюсь делать ничего подобного, если кто-то кроме меня уже не сделал эту грязную работу и не сдал его. Но сейчас он ударил меня, я мог бы ответить, чтобы научить других не ссориться со мной. Но если когда-нибудь он перестанет голодать и будет в силах, мы с ним сочтемся, и я посмотрю, как он справится». Отец отстранил меня, потому что я была очень слаба. Его лицо было землистого цвета, в нем не было ни кровинки; мне было больно смотреть на него. До того, как пришла Мэри, я не знала, спала ли я, бодрствовала или лежала без сознания; я попросила ее привести вас ко мне. А теперь не разговаривайте со мной, а просто прочтите главу. Я выговорилась, и мне стало легче. Но я хочу немного подумать о том мире, что так далек от всех этих неприятностей и тревог. Прочтите мне … не проповедь, а главу из Откровения. В нем есть описания, которые я смогу представить, закрыв глаза. Прочтите о Новых Небесах и Новой Земле, и может быть, я забуду обо всем этом.

Маргарет читала мягким тихим голосом. Хотя глаза Бесси были закрыты, какое-то время она слушала — на ее ресницах блестели слезы. Наконец она заснула, вздрагивая и что-то невнятно бормоча. Маргарет укрыла ее и ушла, беспокоясь, что ее давно заждались дома, и все же ей казалось жестоким покидать умирающую девушку.

Вернувшись домой, Маргарет присоединилась к матери в гостиной. Впервые за последние дни миссис Хейл чувствовала себя бодрой и воздавала похвалы водному матрасу, сравнивая его с теми кроватями, на которых ей довелось спать у сэра Джона Бересфорда. Она не знала, как так произошло, но ей казалось, что люди утратили искусство создавать удобные кровати, какие делали во времена ее молодости. Если подумать, это было достаточно легко — нужно было просто использовать один и тот же тип перьев. И все же она не помнила, когда в последний раз спала так хорошо, как в прошлую ночь.

Мистер Хейл предположил, что нужно отдать должное не качеству перин прошлых дней, а энергии молодости, которая придавала отдыху особую прелесть. Но его жена отвергла эту идею.

− Нет, в самом деле, мистер Хейл, у сэра Джона были превосходные кровати. Ну, Маргарет, ты молода и проводишь весь день на ногах, как ты считаешь, современные кровати удобны? Я обращаюсь к тебе. Когда ты лежишь на них, они дают чувство совершенного покоя? Разве ты не мечешься беспокойно, тщетно пытаясь найти удобное положение, и не просыпаешься утром такая же усталая, как и ложилась?

Маргарет засмеялась.

− Сказать по правде, мама, я никогда не думала о своей кровати. Я так устаю за день, что могу заснуть на любом месте. Поэтому я не считаю себя хорошо осведомленной в этом вопросе. Но потом, ты знаешь, у меня не было возможности испробовать кровати сэра Джона Бересфорда. Я никогда не была в Оксенхэме.

− Разве нет? О нет, конечно. Я брала с собой бедного Фредерика, я вспомнила. Я ездила в Оксенхэм только однажды, после замужества, на свадьбу твоей тети Шоу. А бедный маленький Фред был еще совсем маленьким. И я знаю, Диксон была недовольна, что стала няней, столько лет прислуживая леди. Я боялась, что если она вернется вместе со мной в родные места и окажется среди знакомых, она захочет уйти от меня. Но бедный малыш заболел в Оксенхэме — маялся зубками. И так как я была очень занята подготовкой к свадьбе Анны и не очень хорошо себя чувствовала, Диксон пришлось присматривать за ним. С тех пор он стал ее любимцем, и она так гордилась, когда он отворачивался от всех и тянул к ней ручки, что я успокоилась — она никогда и не думала уходить от меня, хотя ее жизнь так отличалась от той, к которой она привыкла. Бедный Фред! Все любили его. Он родился с даром завоевывать сердца. Поэтому я так плохо думаю о капитане Рейде, зная, что он невзлюбил моего дорогого мальчика. Я думаю, это доказывает, что он очень плохой человек. Ах! Твой бедный отец, Маргарет. Он вышел из комнаты. Он не выносит, когда говорят о Фреде.

− Мне нравится слушать про Фреда, мама. Расскажи мне о нем все, что захочешь, ты никогда не рассказывала мне слишком много. Расскажи мне, каким он был, когда был маленьким.

− Маргарет, ты не должна обижаться, но он был более милым, чем ты. Помню, когда я впервые увидела тебя на руках у Диксон, я сказала: «Боже, какой некрасивый ребенок!» А она ответила: «Этот ребенок не похож на мастера Фреда, видит Бог!» Боже! Как хорошо я это помню. Я не упускала ни минуты, чтобы подержать его на руках, а его детская кроватка стояла рядом с моей. И теперь, теперь… Маргарет… я не знаю, где мой мальчик, и иногда я думаю, что никогда больше не увижу его.

Маргарет села рядом с матерью на низенький стул и нежно взяла ее за руку, поглаживая и целуя, словно успокаивая. Миссис Хейл безудержно плакала. Наконец она выпрямилась и, повернувшись к дочери, произнесла с унылой, почти торжественной серьезностью:

− Маргарет, если мне станет лучше… если Бог даст мне шанс выздороветь, я должна увидеть еще раз моего сына Фредерика. Он пробудит к жизни все те жалкие остатки сил, которые еще есть во мне.

Миссис Хейл замолчала, пытаясь собраться с силами, чтобы сказать еще что-то. Когда она снова заговорила, ее голос был глухим и дрожал, будто она намеревалась сказать что-то, что пугало ее саму:

−…Маргарет, если я умру, если мне предназначено умереть в скором времени, я должна сначала увидеть свое дитя. Я не могу думать, как это устроить, но я заклинаю тебя, Маргарет, твоим собственным спокойствием в последние часы жизни, приведи его ко мне, чтобы я могла благословить его. Только на пять минут, Маргарет. Пять минут не подвергнут его опасности. О, Маргарет, позволь мне его увидеть прежде, чем я умру!

Маргарет не думала, что в словах матери не было и капли благоразумия — не стоит искать логику и благоразумие в страстных просьбах тех, кто смертельно болен. Мы чувствуем острую боль, вспоминая, сколько возможностей исполнить желания тех, кто скоро уйдет от нас, мы упустили. Попроси они у нас принести им счастье нашей жизни, мы бы не задумываясь, положили его к их ногам. Желание миссис Хейл было таким естественным, таким заслуженным, таким справедливым, что Маргарет поняла — ради Фредерика, так же, как и ради матери, она должна предусмотреть все возможности, чтобы избежать опасности, и сделать все, что в ее силах, для приезда брата. Миссис Хейл не сводила с дочери тоскливого, умоляющего взгляда широко раскрытых глаз, ее бледные губы дрожали, как у ребенка. Маргарет тихо поднялась и встала напротив матери, чтобы та, увидев невозмутимость и спокойствие на лице дочери, уверилась в том, что ее желание будет выполнено.

− Мама, я напишу сегодня вечером и расскажу Фредерику то, что ты сказала. Я уверена, он сразу приедет к нам, — так же, как я уверена в своей жизни. Успокойся, мама, ты увидишь его.

− Ты напишешь сегодня вечером? О, Маргарет! Почту забирают в пять, ты напишешь к этому времени, правда? У меня осталось так мало времени. Я чувствую, дорогая, что не поправлюсь, хотя твой отец говорит, что я должна надеяться. Ты напишешь сразу, правда? Не упусти этой возможности, потому что с каждой следующей почтой я могу потерять шанс увидеть его.

− Но, мама, папы нет дома.

− Папы нет дома! И что из этого? Ты хочешь сказать, что он откажет мне в этом последнем желании, Маргарет? Разве я не больна, не умираю… Если бы он не увез меня из Хелстона в это нездоровое, дымное, мрачное место.

− О, мама! — сказала Маргарет.

− Да, это так. Он сам это знает. Он столько раз говорил это. Он сделает для меня все. Не говори, что он откажет мне в этом последнем желании… молись, если осмелишься. Маргарет, меня от Бога отделяет только желание увидеть Фредерика. Я не смогу молиться, пока не увижу его, поверь, не смогу. Не теряй времени, дорогая, любимая Маргарет. Отправь письмо с ближайшей почтой. Тогда он может быть здесь…через двадцать два дня! Я знаю, он приедет. Никакие узы и цепи не удержат его. Через двадцать два дня я увижу моего мальчика! — она откинулась назад и какое-то время не замечала, что Маргарет сидит неподвижно, закрыв лицо руками.

− Ты не пишешь! — произнесла миссис Хейл наконец. — Принеси мне перья и бумагу. Я постараюсь написать сама! — она выпрямилась, дрожа от лихорадочного рвения. Маргарет опустила руки и печально взглянула на мать.

− Подожди, пока вернется папа. Давай спросим его, как лучше поступить.

− Ты обещала, Маргарет, четверть часа назад. Ты сказала, что мой мальчик приедет.

− И он приедет, мама. Не плачь, моя дорогая мамочка. Я напишу прямо сейчас, ты увидишь, как я пишу. И это письмо уйдет с ближайшей почтой. И если папа посчитает нужным, он сможет сам написать письмо, когда вернется, всего лишь с отсрочкой на день. О, мама, не плачь так жалобно, это разрывает мне сердце.

Миссис Хейл не могла остановить слезы, они текли непрерывно. И на самом деле, она не делала попыток успокоиться, вызывая в памяти картины счастливого прошлого, и ужасного будущего — как она будет лежать мертвая, а сын, которого она так желала видеть при жизни, будет плакать над ее телом, а она даже не будет сознавать его присутствие, — пока не довела себя до изнеможения, рыдая от жалости к себе, и Маргарет было больно это видеть. Но наконец миссис Хейл успокоилась и с жадностью стала наблюдать за дочерью, пока та писала письмо — срочную, неотложную мольбу — поспешно запечатала его, боясь, что мать попросит прочитать письмо. А потом по просьбе миссис Хейл сама отнесла его на почту. Маргарет возвращалась домой, когда мистер Хейл догнал ее.

− И куда ты ходила, моя красавица? — спросил он.

− На почту… относила письмо, письмо Фредерику. О, папа, возможно, я неправильно поступила, но мама охвачена таким сильным желанием увидеть его. Она сказала, что снова может почувствовать себя лучше. А потом она сказала, что должна увидеть его перед смертью. Я не могу передать, как настойчиво она умоляла меня написать ему. Я неправильно поступила?

Сначала мистер Хейл ничего не ответил. Потом сказал:

− Тебе нужно было дождаться меня, Маргарет.

− Я пыталась убедить ее, — ответила она и замолчала.

− Я не знаю, — ответил мистер Хейл, помолчав. — Она должна увидеть его, если так этого хочет. Я полагаю, что его приезд пойдет ей на пользу больше, чем все лекарства доктора. И возможно, восстановит ее силы. Но опасность для Фредерика, я полагаю, очень велика.

− Даже если после мятежа прошло столько лет, папа?

− Да, правительству, конечно, необходимо принимать очень строгие меры для усмирения бунтов, особенно на флоте, где команда корабля должна ясно осознавать, что у властей достаточно полномочий, чтобы вернуть капитана домой, рассмотреть его дело и отомстить за любой вред, причиненный ему, если понадобится. И для них не имеет значения, как далеко капитан может зайти в своей тирании. Если даже их поступку можно найти какое-то оправдание, то такую возможность даже не принимают во внимание. Правительство не жалеет денег: оно посылает вдогонку корабли, оно прочесывает моря, чтобы схватить преступников. У этого преступления нет срока давности. Оно остается в Адмиралтейских книгах до тех пор, пока не искупится кровью.

− О, папа, что я наделала! И все же тогда мне казалось, что я правильно поступаю. Я уверена, что Фредерик будет осторожен.

− Несомненно! Нет, Маргарет, я рад, что письмо написано, хотя я не осмелился бы сделать это сам. Я рад, что все так произошло. Я бы колебался до тех пор, пока не стало бы уже слишком поздно. Дорогая Маргарет, ты поступила правильно, а остальное — уже не в нашей власти.

Но рассказ отца о жестоком наказании, которое ожидает мятежников, привел Маргарет в ужас. Она заманила брата домой, чтобы искупить его ошибку его же кровью! Она поняла, что отец обеспокоен сильнее, чем он показал, произнеся последние ободряющие слова. Она взяла его под руку и пошла задумчиво и устало рядом с ним.

ТОМ ВТОРОЙ

Глава XXVI

Мать и сын

«Я понял, что святое место отдыха

Все еще неизменно».

Миссис Химанс «Записки женщины»

Когда этим утром мистер Торнтон вышел из дома Хейлов, он был ослеплен и ошеломлен своей страстью. Он чувствовал себя так, будто Маргарет — такая хрупкая и деликатная — вдруг превратилась в грубую торговку рыбой и сильно его поколотила. Он физически ощущал боль — его голова гудела, а пульс был частым и прерывистым. Он не мог выносить шума, яркого света, бесконечного грохота и движения на улице. Он называл себя дураком за то, что так страдает, тем более, что сейчас он даже не мог припомнить причину своего страдания и понять, стоит ли она таких мучений. Ему стало бы легче, если бы он просто мог сесть на пороге и заплакать, как ребенок, который поранился. Он сказал себе, что ненавидит Маргарет, но исступленное, острое чувство любви подобно молнии поразило его в тот момент, когда он уже готов был выразить свою ненависть словами. Он находил величайшее утешение в своих муках и в том чувстве, о котором сказал ей, — даже если она будет презирать его, относиться к нему с гордым, надменным безразличием, ― он ни на мгновение не перестанет любить ее. Она не заставит его измениться. Он любил ее и будет любить ее, и не будет замечать ни ее презрения, ни этой жалкой телесной боли.

Он остановился на мгновение, чтобы осознать твердость и ясность своего решения. Мимо проходил омнибус, направляясь за город. Кондуктор подумал, что джентльмен поджидает его, и остановил транспорт у тротуара. Мистер Торнтон был не в силах извиняться и объясняться, поэтому он просто сел в омнибус, и его повезли мимо длинного ряда домов, затем мимо особняков с аккуратно подстриженными садами, пока омнибус не добрался до деревень, а позднее — до маленького провинциального городка. Там все пассажиры вышли, то же сделал и мистер Торнтон и, поскольку все пошли пешком, он тоже пошел вместе со всеми. Он шел полями быстрым шагом, потому что быстрые движения облегчали душевные муки. Он смог вспомнить все, что произошло — ту, кого он должен выбросить из памяти, и собственный глупый, нелепый поступок. Будь он в здравом уме, он без труда предсказал бы самому себе, что этим все и кончится. Неужели его очаровали эти прекрасные глаза, эти мягкие полуоткрытые губы, которые он видел вчера так близко? Он не мог даже избавиться от воспоминаний, что она была там, что ее руки обнимали его, всего один раз… и больше — никогда. Он только мельком видел ее, не поняв ее совершенно. Она была то смелой, то робкой, то нежной, то ― надменной и гордой. И позже, каждый раз размышляя над этим, он представлял ее снова и снова, чтобы окончательно забыть. Он представлял ее в любом наряде, в любом настроении и не знал, какой она ему нравится больше всего. Даже этим утром ― как величественно она выглядела! Как сверкнули от возмущения ее глаза! Вчера она разделила с ним опасность, а сегодня она совершенно не заботилась о нем.

Если утром мистер Торнтон, по своему собственному признанию, вел себя как дурак, то и днем он не стал намного умнее. Все, что он приобрел за время своего шестипенсового путешествия на омнибусе, — твердое убеждение, что такой, как Маргарет, никогда не было и никогда не будет. Что она никогда не любила его и никогда не будет любить. Но что ни она и никто в целом мире не помешает ему любить ее. Поэтому он вернулся на маленький рынок и сел в омнибус, чтобы отправиться назад, в Милтон.

Время уже близилось к вечеру, когда он сошел с омнибуса возле своего склада. Знакомые места заставили его мысли войти в привычное русло. Он знал, как много ему нужно сделать на фабрике — больше обычного — из-за вчерашних беспорядков. Ему нужно встретиться со своими коллегами-магистратами. Он должен закончить приготовления, начатые утром, чтобы успокоить своих новых рабочих—ирландцев и обеспечить им безопасность. Он должен защитить их от всех случайных столкновений с недовольными рабочими Милтона. И наконец, он должен вернуться домой и встретиться с матерью.

Миссис Торнтон просидела в столовой весь день, в любую минуту ожидая услышать, что мисс Хейл приняла предложение ее сына. Она вздрагивала всякий раз, заслышав в доме внезапный шум, подхватывала наполовину законченную работу и начинала усердно работать спицами, хотя ее глаза плохо видели сквозь затуманенные стекла очков, а руки дрожали. Дверь открывалась много раз, и каждый раз какие-то бездушные люди приходили по каким-то незначительным поручениям. И тогда мрачное, застывшее выражение на лице миссис Торнтон сменялось отчаянием, столь необычным для такой суровой женщины. Она заставила себя не думать обо всех печальных переменах, которые ожидают ее после женитьбы сына. Она стала размышлять о домашних делах. Молодоженам понадобится новый запас белья. И миссис Торнтон, принеся в комнату корзины, полные скатертей и салфеток, начала перебирать их. Белье, что принадлежало ей и было помечено буквами Дж. Х. Т. (Джордж и Ханна Торнтон), лежало вперемешку с тем, что принадлежало ее сыну — купленному на его деньги и помеченному его инициалами. Некоторые вещи, с инициалами Дж. Х. Т., были из старинного голландского камчатного полотна — очень тонкого и изысканного — такого больше не ткали. Миссис Торнтон долго смотрела на эти вещи — когда она вышла замуж, они были ее гордостью. Затем, нахмурив брови и крепко сжав губы, она осторожно отпорола буквы Дж. и Х. Она долго искала ярко-красную нить, чтобы вышить новые инициалы, но вся нить была уже использована, и миссис Торнтон не решилась послать за новой. Она пристально смотрела на пустоты, оставшиеся от букв. В памяти пронеслись видения из прошлого; ее сын был главным и единственным воспоминанием — ее сын, ее гордость, ее собственность. Он все еще не пришел. Бесспорно, он был с мисс Хейл. Новая любовь заняла ее место в его сердце. Ужасная боль — приступ ревности — пронзила миссис Торнтон, она не знала, телесная или душевная это была боль. Но ей пришлось сесть. Через мгновение она уже стояла, так же прямо, как и всегда. Впервые за весь день миссис Торнтон мрачно улыбнулась — она была готова радостно встретить победителя, который никогда не узнает, какое горькое сожаление испытывает его мать из-за его женитьбы. Но в этих размышлениях будущей невестке было уделено мало места. Она должна стать женой Джона. Место миссис Торнтон, которое займет мисс Хейл как хозяйка дома, было едва ли не самым ценным приобретением, достойным увенчать даже наивысшее счастье. Достаток и уют в доме, пышное и прекрасное белье, уважение, любовь, покорность, множество друзей — все будет таким же естественным, как драгоценности на мантии короля, и не нужно будет задумываться о ценности каждой вещи в отдельности. Выбор Джона сделал бы и кухарку королевой. С другой стороны, эта мисс Хейл была не так уж плоха. Если бы она была милтонской девушкой, миссис Торнтон определенно полюбила бы ее. Она была остра на язык, у нее был и вкус, и характер, и изюминка. Конечно, она была ужасно предвзята и невежественна, но что можно ожидать от южного воспитания? С болью в душе миссис Торнтон признала, насколько Фанни уступает Маргарет, и на этот раз она резко говорила со своей дочерью, раздраженно ругала ее, а потом, будто бы раскаявшись, взяла «Комментарии» Генри[20] и попыталась сосредоточиться на чтении вместо того, чтобы продолжать заниматься осмотром столового белья, что приносило ей удовлетворение.

Наконец раздались его шаги! Она слушала их, поспешно дочитывая предложение. Глазами пробегая текст и механически про себя повторяя слово за словом, она слушала, как он вошел в дом. Ее ожившие чувства улавливали каждое его движение: вот он уже возле вешалки для шляп… вот возле самой двери. Почему он медлит? Лучше ей узнать самое худшее.

И все же она не подняла голову от книги и не взглянула на него. Он подошел близко к столу и стоял там, ожидая, пока она закончит читать отрывок, который так увлек ее. С усилием она взглянула на него.

— Ну, Джон?

Он знал, что означает этот короткий вопрос. Но он окаменел. Ему хотелось ответить жестом — из-за горечи на сердце он едва мог говорить, но его мать заслуживала лучшего ответа. Он встал позади нее, чтобы она не могла видеть его лица, и, наклонившись к ее бледному, застывшему лицу, поцеловал, пробормотав:

— Никто не любит меня… никому я не нужен, кроме тебя, мама.

Мистер Торнтон отвернулся и стоял, склонив голову, чтобы скрыть выступившие слезы. Миссис Торнтон встала и неверной походкой подошла к нему. Впервые в жизни сильная женщина чувствовала себя слабой. Она положила руки ему на плечи — миссис Торнтон была высокой женщиной. Она посмотрела ему в лицо и заставила его посмотреть на нее.

— Любовь матери дана Богом, Джон. Она длится вечно. Девичья любовь, как облако дыма, меняется от дуновения ветра. Она не любит тебя, сынок, правда? — миссис Торнтон стиснула зубы и оскалила их, как собака, защищающая щенка.

Он потряс головой.

— Я не подхожу ей, мама. Я знал это.

Она выдавила слова сквозь сжатые зубы. Он не слышал, что она сказала, но по ее взгляду он понял, что это проклятие. И все же ее сердце часто забилось — он снова принадлежал ей.

— Мама! — сказал он поспешно. — Я не могу слышать грубых слов в ее адрес. Пощади меня… пощади меня! Я очень слаб из-за своих страданий. Я все еще люблю ее. Я люблю ее еще сильнее.

— А я ненавижу ее, — сказала миссис Торнтон тихим безжалостным голосом. — Я пыталась не питать к ней ненависти, когда она стояла между мной и тобой, потому что… сказала я себе… она сделает его счастливым. И я бы жизнь отдала за это. Но теперь я ненавижу ее за все твои страдания. Да, Джон, не нужно прятать свою боль от меня. Я — мать, которая поддержит тебя, твоя боль — моя мука, и если ты не можешь ненавидеть ее, то я буду.

— Тогда, мама, ты заставишь меня любить ее сильнее. Ты несправедливо относишься к ней, а я должен это уравновесить. Но зачем мы говорим о любви и ненависти? Она не любит меня, и этого достаточно… с избытком. Давай больше не будем возвращаться к этому. Единственное, что ты можешь сделать для меня, не произносить больше ее имени.

— Мне это не трудно. Я только хочу, чтобы она и все ее родственники выметались туда, откуда приехали.

Он стоял, не двигаясь, уставясь на огонь, минуту или две. Когда она взглянула на сына, на ее потускневшие глаза навернулись жгучие слезы. Но когда он снова заговорил, она, как и прежде, выглядела мрачной и спокойной.

— Выписаны ордера на арест трех человек из-за заговора, мама. Вчерашний бунт помог закончить забастовку.

Миссис Торнтон и ее сын больше не упоминали имя Маргарет. Они вернулись к своей обычной манере разговора — говорили о фактах, не касаясь чувств. Их голоса и тон разговора были спокойными и равнодушными. Незнакомец, случайно услышавший их, подумал бы, что он никогда не видел такого холодного безразличия в обращении между матерью и сыном.

Глава XXVII

Натюрморт с фруктами

«Всегда уместно и приятно все,

Что нам поднесено чистосердечно».

У.Шекспир «Сон в летнюю ночь»

(пер. М.Лозинского)

На следующий день мистер Торнтон вернулся к своим обязанностям. Из-за забастовки возник спрос на готовые товары, и это позволило мистеру Торнтону заключить выгодную сделку. Он управился с делами к назначенному часу, не опоздал на встречу со своими коллегами-магистратами и, используя свой здравый смысл и умение оценивать обстановку с первого взгляда, сделал все для того, чтобы они пришли к быстрому решению. Опытные люди, давно жившие в Милтоне, люди большего достатка, покупавшие на полученную прибыль землю, в то время как мистер Торнтон вкладывал весь свой капитал в торговлю, обратились к нему за поддержкой и мудрым решением. Ему единственному доверили встретиться и договориться с полицией. Это невольное почтение заботило его не больше, чем слабый западный ветер, что едва отклоняет в сторону дым, идущий из огромных высоких труб. Мистер Торнтон даже не догадывался об их молчаливом уважении. А случись ему догадаться, он расценил бы его как помеху на пути к поставленной цели. Он лишь заботился о том, чтобы задуманное поскорее было выполнено. И только его мать жадно слушала жен магистратов и богатых торговцев, — ей нравилось узнавать, какого высокого мнения о мистере Торнтоне были тот или иной господин, нравилось слушать, что, если бы не вмешательство ее сына, ничего путного бы не вышло.

Итак, в тот день мистер Торнтон разобрался со всеми своими делами. Казалось, будто глубокое разочарование, испытанное им вчера, и долгая бесцельная прогулка прогнали весь любовный дурман из его головы. Он вновь почувствовал свою силу и наслаждался этим ощущением. Он мог почти не обращать внимания на свое сердце. Если бы он знал, он бы спел песню мельника, который жил у реки Ди:[21]

«Я никого не люблю…

Никто не любит меня».

Ему предъявили доказательства вины Баучера и других зачинщиков бунта. Обвинить трех других в тайном сговоре не удалось. Но он настоял, чтобы полиция оставалась наготове. Рука правосудия должна нанести быстрый удар, как только вина зачинщиков будет доказана. Покинув жаркое и душное помещение городского суда, он вышел на свежий воздух. На улице было по-прежнему знойно. И, окунувшись в это жаркое марево, мистер Торнтон сразу упал духом — он вдруг стал таким слабым, что не мог контролировать свои мысли. Они вновь вернулись к Маргарет — он вспомнил не события вчерашнего дня, когда получил отказ, а как она пришла в их дом в день бунта. Он шел по запруженным улицам, лавируя между людей, но не видя их, почти до боли желая повторения того единственного мгновения, того короткого мига, когда она обнимала его, а их сердца бились рядом.

− Ну, мистер Торнтон, вы встречаете меня довольно прохладно, должен вам сказать. Как миссис Торнтон? Не пугаетесь такой погоды? Честно говоря, нам, докторам, такая погода не нравится!

− Простите, доктор Дональдсон. Я не заметил вас. Моя мать чувствует себя хорошо, спасибо. День прекрасный и, надеюсь, подходит для сбора урожая. Если пшеница уродилась, следующий год будет хорош для торговли, что бы вы, доктора, ни говорили.

− Да, да. Каждый сам за себя. У вас — плохая погода или плохие времена, у меня — хорошие. Когда торговля плохая, вы, жители Милтона, начинаете тревожиться о здоровье и чаще думать о смерти.

− Только не я, доктор. Я сделан из железа. Даже известие о том, что я не смогу выплатить долг, не изменит частоту моего пульса. Эта забастовка, которая затронула меня больше, чем любого другого в Милтоне, — больше, чем Хэмпера, — никогда не лишит меня аппетита. Ищите пациента где-нибудь еще, доктор.

− Между прочим, вы рекомендовали мне хорошую пациентку. Бедная леди! Я полагаю, что миссис Хейл — той леди из Крэмптона, вы знаете, — осталось недолго жить. У меня никогда не было надежды, что лечение поможет, я уже говорил вам. Но я навестил ее сегодня и думаю, что ей стало хуже.

Мистер Торнтон молчал. На мгновение пульс, которым он так недавно хвастался, подвел его.

− Я могу что-нибудь сделать, доктор? — спросил он изменившимся голосом. — Вы знаете… вы понимаете, что они не богаты. Ей требуются какие-нибудь удобства или деликатесы?

− Нет, — ответил доктор, покачав головой. — Правда, она все время просит фруктов. У нее не спадает жар. Груша-скороспелка отлично подойдет, — ее много на рынке.

− Вы, конечно, скажете мне, если я что-то смогу сделать, — ответил мистер Торнтон. — Я полагаюсь на вас.

− О! Не бойтесь! Я не буду беречь ваш кошелек. Я знаю, насколько он глубок. Если бы вы так же могли предоставить мне полную свободу в отношении всех моих пациентов и выполнении всех их желаний.

Обычно у мистера Торнтона не было склонности к щедрости или к филантропии. Немногие поверили бы в то, что он способен на сильные чувства. Но, едва расставшись с доктором, он зашел в первый же фруктовый магазин в Милтоне и выбрал гроздь фиолетового винограда с самыми крупными ягодами, самые спелые персики, самые свежие виноградные листья. Продавец уложил фрукты в корзину и спросил:

− Куда нам отправить их, сэр?

Ответа не последовало.

− На фабрику Мальборо, я полагаю, сэр?

− Нет! — ответил мистер Торнтон. — Дайте мне корзину. Я сам отнесу ее.

Ему пришлось пройти через самую оживленную часть города, где было много женских магазинов. Многие молодые леди, знакомые с ним, оборачивались ему вслед, удивляясь, что он сам несет свою ношу, как простой носильщик или посыльный.

Он думал: «Меня не испугает этот поступок, как пугали мысли о ней. Я просто хочу принести фрукты бедной матери — это мое право. Она никогда не будет презирать меня за поступки, которые мне приятны. Забавно, в самом деле, если я испугаюсь надменной красавицы и не смогу проявить доброту к человеку, который мне нравится. Я сделаю это ради мистера Хейла. Я сделаю это, не считаясь с ней».

Мистер Торнтон шел необычно быстро и скоро оказался в Крэмптоне. Он поднялся по лестнице через две ступеньки и прошел в гостиную прежде, чем Диксон успела доложить о его приходе. Его лицо раскраснелось, а взгляд выражал искреннюю озабоченность. Миссис Хейл лежала на диване, страдая от лихорадки. Мистер Хейл читал вслух. Маргарет шила на низеньком стульчике возле матери. При этой встрече ее сердце затрепетало, а его — нет. Он едва обратил на нее внимание, едва заметил мистера Хейла. Он подошел с корзиной прямо к миссис Хейл и сказал тем мягким и нежным голосом, который звучит так трогательно, когда им говорит сильный и здоровый человек, обращаясь к немощному больному:

− Я встретил доктора Дональдсона, мэм, и он сказал, что фрукты полезны вам. Я взял на себя смелость… большую смелость принести вам то, что показалось мне прекрасным.

Миссис Хейл была очень удивлена, очень довольна и вся дрожала от нетерпения. Мистер Хейл в нескольких словах выразил глубокую благодарность.

− Принеси тарелку, Маргарет, корзину… что-нибудь.

Маргарет встала у стола, боясь пошевелиться или промолвить хоть слово и тем самым дать понять мистеру Торнтону, что она тоже находится в комнате. Она подумала, что они оба будут чувствовать себя неловко, если вдруг столкнутся. И подумала, что раз она сначала сидела на низком стульчике, а теперь стоит за спиной отца, он в спешке мог ее не заметить. Как будто все это время он не знал о ее присутствии, хотя ни разу не взглянул на нее!

− Я должен идти, — сказал он. — Я не могу остаться. Надеюсь, вы простите мне мою смелость… мои грубые манеры… боюсь, слишком грубые. Но в следующий раз я буду более воспитанным. Вы позволите мне снова принести вам фрукты, если увижу что-то замечательное? Всего хорошего, мистер Хейл. До свидания, мэм.

Он ушел. Ни одного слова он не сказал Маргарет, ни разу не посмотрел на нее. Она поверила в то, что он не заметил ее. Она вышла за тарелкой в молчании, а затем выложила фрукты, нежно касаясь их кончиками тонких пальцев. С его стороны было любезно принести их, несмотря на то, что произошло вчера.

− О, они просто восхитительные! — слабым голосом сказала миссис Хейл. — Как любезно с его стороны подумать обо мне! Маргарет, дорогая, попробуй этот виноград! Разве не мило с его стороны?

− Да! — тихо ответила Маргарет.

− Маргарет! — сказал мистер Хейл недовольно, — Тебе не нравится все, что делает мистер Торнтон. Я никогда не видел такого предубеждения.

Мистер Хейл очистил персик для жены и, разрезая его на маленькие кусочки, сказал:

− Если бы у меня были какие-то предубеждения, то такой щедрый подарок развеял бы их. Я не пробовал таких фруктов даже в Хэмпшире, с тех пор, как был мальчиком. А для мальчиков, я полагаю, все фрукты хороши. Я помню, с каким удовольствием я ел терновые ягоды и дикие яблоки. Ты помнишь матовые кусты смородины, Маргарет, на углу у западной стены в саду?

Разве она могла забыть? Разве она не помнит каждое пятно на старой каменной стене, серо-желтый лишайник, что разметил ее, как карту, маленькую герань, что выросла в расщелине? Она была потрясена событиями последних двух дней. Вся ее жизнь сейчас была испытанием силы духа, и почему-то эти небрежные слова отца, затронувшие воспоминания о солнечном прошлом, заставили ее вздрогнуть и уронить шитье на пол. Маргарет поспешно вышла из комнаты и ушла в свою маленькую комнатку. Она едва сдержала душившие ее рыдания, заметив Диксон, которая стояла возле комода и, очевидно, что-то там искала.

− Господи, мисс! Как вы меня напугали! Миссис не стало хуже, правда? Что-нибудь случилось?

− Нет, ничего. Только это я глупая, Диксон, и хочу стакан воды. Что ты ищешь? Я храню свои муслиновые платья в этом ящике.

Диксон ничего не ответила, а продолжала искать. Запах лаванды распространился по комнате.

Наконец Диксон нашла то, что хотела. Маргарет так и не увидела, что это было. Диксон повернулась к ней и сказала:

− Мне не хочется говорить вам то, что я хотела сказать, с вас и так достаточно переживаний, и я знаю, вы будете беспокоиться. Мне хотелось утаить это от вас до ночи, может быть, или до лучших времен.

− Что случилось? Прошу, расскажи мне, Диксон, немедленно.

− Та девушка, которую вы навещали… Хиггинс, я имею в виду.

− Ну?

− Ну! Она умерла этим утром, и ее сестра здесь… пришла со странной просьбой. Кажется, та девушка, что умерла, хотела быть похороненной в чем-то из ваших вещей. И ее сестра пришла попросить об этом. Я пришла поискать ночной чепчик, который было бы не жалко отдать.

− О, позволь мне поискать, — плача, ответила Маргарет. — Бедная Бесси! Я не думала, что больше не увижу ее.

− Ну, есть еще кое-что. Эта девушка внизу хотела, чтобы я спросила вас, не захотите ли вы повидать ее.

− Но она мертва! — бледнея, сказала Маргарет. — Я никогда не видела мертвых. Нет! Я не смогу.

− Я бы никогда вас не спросила, если бы вы не вошли. Я сказала ей, что вы не пойдете.

− Я спущусь и поговорю с ней, — сказала Маргарет, боясь, как бы грубые манеры Диксон не обидели бедную девушку.

Поэтому, взяв чепец в руку, она прошла на кухню. Лицо Мэри распухло от слез, и она снова заплакала, увидев Маргарет.

− О, мэм, она любила вас, она любила вас, в самом деле! — и продолжительное время Маргарет не могла добиться от нее ничего другого.

Наконец ее сочувствие и ворчание Диксон заставили Мэри все рассказать. Николас Хиггинс ушел из дома утром, оставив Бесси в том же состоянии, что и прежде. Но через час ей стало хуже. Какая-то соседка прибежала туда, где работала Мэри. Они не знали, где найти отца. Мэри пришла домой за несколько минут до ее смерти.

− День или два назад она настаивала, чтобы ее похоронили в чем-то вашем. Она никогда не уставала говорить с вами. Она обычно говорила, что вы — самое прекрасное создание, которое ей доводилось видеть. Она искренне вас любила, ее последние слова были: «Передай ей мой нежный поклон и не позволяй отцу пить». Вы пойдете и повидаете ее, мэм? Она бы посчитала это большой любезностью, я знаю.

Маргарет немного помедлила с ответом.

− Да, возможно, я могу. Да, я пойду. Я приду до чая. Но где твой отец, Мэри?

Мэри покачала головой и поднялась, чтобы уйти.

− Мисс Хейл, — сказала Диксон тихо, — стоит ли идти к этой бедной девушке? Я бы ни слова не сказала против, если бы это принесло пользу девочке. И я не возражала бы против того, чтобы пойти самой, если бы это обрадовало ее. Эти простолюдины считают, что покойным нужно оказать уважение. Послушай, — сказала она, резко повернувшись к Мэри, — я пойду и повидаю твою сестру. Мисс Хейл занята, она не может пойти, даже если хочет.

Девушка тоскливо посмотрела на Маргарет. Приход Диксон, может быть, и любезность, но это не одно и то же для бедной Мэри, которая еще при жизни Бесси ревновала к тем близким отношениям, которые связывали ее сестру и эту молодую леди.

− Нет, Диксон! — решительно сказала Маргарет. — Я пойду. Мэри, мы увидимся днем, — и, боясь, что может передумать, она вышла из кухни.

Глава XXVIII

Утешение в горе

«Через страдания к блаженству! И пусть душе твоей

Без счета испытания жестокие выпадают,

Радуйся! Радуйся! Ибо близок конец страданий,

И ты воссядешь одесную Христа».

Людвиг Козегартен

«Да, истина, что в счастье мы сильны, и нам не нужен Бог.

Но стоит появиться горю, и душа безмолвна, не взывает к Богу».

Миссис Браунинг

Маргарет тотчас же пошла к Хиггинсам. Мэри высматривала ее, почти не надеясь, что она придет. Маргарет улыбнулась ей, чтобы приободрить. Они быстро прошли наверх, в комнату, где лежала покойная. Маргарет была рада, что пришла. На лице Бесси, прежде искаженном болью, волнением и тревожными мыслями, сейчас была кроткая улыбка вечного покоя. Слезы выступили у Маргарет на глазах, но в душе и она ощущала полный покой. И это была смерть?! Она выглядела более умиротворяющей, чем жизнь. На память Маргарет пришли несколько прекрасных цитат из Библии. «Они успокоятся от трудов своих».[22] «Там отдыхают истощившиеся в силах».[23] «Как возлюбленному своему Он дает сон».[24]

Очень медленно Маргарет отвернулась от кровати. Мэри робко рыдала, стоя в дверях. Они молча спустились вниз.

В центре комнаты, опираясь рукой о стол, стоял Николас Хиггинс. Было видно, что он потрясен случившимся. Его глаза казались огромными, но взгляд был холодным и свирепым. Он старался осознать смерть дочери, пытался понять, что отныне ее место уже не здесь. Она была больна и умирала так долго, что он убедил себя, что она не умрет, что она «спасется».

Маргарет посчитала, что она не имеет права находиться здесь, бесцеремонно вторгаясь в обитель смерти, что она должна оставить отца Бесси наедине со своим горем. Она на мгновение замерла на ступеньке лестницы, увидев его отрешенный взгляд, и попыталась бесшумно проскользнуть мимо.

Мэри, войдя в комнату, села на первый же стул и, сняв передник через голову, зарыдала.

Этот звук, казалось, отрезвил Хиггинса. Внезапно он схватил Маргарет за руку и удерживал ее, пока не смог вымолвить хоть слово. Его голос был невнятным, глухим и хриплым:

− Вы были с ней? Вы видели, как она умерла?

− Нет! — ответила Маргарет, стоя неподвижно с величайшим терпением.

Прошло какое-то время, прежде чем он снова заговорил, продолжая держать ее за руку.

− Все люди должны умереть, — произнес он наконец с необычной торжественностью, и Маргарет подумала, что он, должно быть, выпил, и его мысли путаются.

− Но она была моложе меня, — он не смотрел на Маргарет, но по-прежнему крепко сжимал ее руку. Внезапно он взглянул на нее, ища подтверждения своей нелепой догадке. — Вы точно уверены, что она умерла… а не в обмороке и не в забытьи? С ней так часто бывало раньше.

− Она умерла, — ответила Маргарет.

Она не боялась разговаривать с ним, хотя его пожатие причиняло ей боль, а во взгляде промелькнуло безумие.

− Она умерла! — повторила она.

Он по-прежнему смотрел на нее, словно пытался понять, о чем она говорит. Затем, резко отбросив руку Маргарет и бросившись к столу, с неистовыми рыданиями он перевернул его и всю мебель в комнате. Мэри, дрожа, подошла к нему.

− Уйди! Уйди! — неистово и невнятно закричал он на нее. — Какое мне дело до тебя?

Маргарет взяла руку Мэри и нежно держала в своей. Николас рвал на себе волосы, бился головой о дерево, а потом упал, изнуренный и оглушенный. Его дочь и Маргарет по-прежнему не двигались. Мэри дрожала с головы до ног.

Прошло, может быть, минут пятнадцать, может быть, час, — Николас наконец поднялся. Его глаза распухли и налились кровью, а сам он, казалось, забыл, что в комнате есть еще кто-то. Увидев, что за ним наблюдают, он нахмурился, встряхнулся, бросив на них еще один угрюмый взгляд и, не сказав ни слова, направился к двери.

− О, отец, отец! — воскликнула Мэри, удерживая его за руку. — Не сегодня! В другой раз, но не сегодня. О, помогите мне! Он снова собирается напиться! Отец, я не пущу тебя. Ты можешь ударить меня, но я не пущу тебя. Она мне сказала напоследок, чтобы я не позволяла тебе пить!

Маргарет стояла в дверном проходе, молчаливая, но непреклонная. Хиггинс посмотрел на нее с вызовом.

− Это мой дом. Уйди с моего пути, девушка, или я вышвырну тебя вон! — с силой отбросив Мэри, он готов был ударить Маргарет.

Но она даже не пошевелилась, не отвела от него серьезного, пристального взгляда. Он уставился на нее с угрюмой свирепостью. Если бы Маргарет сделала хоть одно движение, он бы оттолкнул ее даже сильнее, чем свою дочь, по лицу которой потекла кровь.

− Почему вы так на меня смотрите? — спросил он наконец, укрощенный, и испытывая благоговейный трепет перед ее суровым спокойствием. — Если вы думаете, что удержите меня, потому что она любила вас… в моем собственном доме, куда я вас не приглашал, вы ошибаетесь. Мужчине тяжело, когда он не может получить единственное утешение, какое ему осталось.

Маргарет поняла, что он признал ее власть. Но что ей делать дальше? Он сел на стул рядом с дверью, почти покоренный, но еще рассерженный, намереваясь выйти, как только она оставит свой пост, но не желая применять силу. Маргарет накрыла ладонью его руку.

− Пойдемте со мной, — сказала она. — Пойдемте и посмотрим на нее!

Ее голос был очень тихим и торжественным, в нем не было и тени страха или сомнения. Хиггинс молча поднялся и стоял, пошатываясь, с выражением упрямой нерешительности на лице. Маргарет спокойно и терпеливо ждала, когда он повинуется. Он же испытывал странное удовольствие, заставляя ее ждать. Но наконец он двинулся к лестнице.

Маргарет и Николас стояли у постели Бесси.

− Она сказала Мэри: «Не позволяй отцу пить». Это были ее последние слова.

− Ей теперь не больно, — пробормотал он. — Теперь ничто не причиняет ей боль, — а затем, повысив голос до жалобного плача, продолжил:

− Мы можем ссориться и ругаться… мы можем мириться… мы можем голодать — но никакие наши несчастья теперь не тронут ее. Она уже получила свою долю страданий. Сначала тяжелая работа, потом болезнь — у нее была собачья жизнь. И умерла, не узнав ни малейшей радости за всю свою жизнь! Нет, девушка, что бы она ни говорила, она ничего не узнает об этом. А я должен выпить, просто чтобы справиться с горем.

− Нет, — ответила Маргарет мягко. — Вы не будете пить. Если ее жизнь была такой, как вы говорите, она, во всяком случае, не боялась смерти, как некоторые. О, если бы вы слышали, как она говорила о будущей жизни, невидимой жизни с Богом, к которому она теперь ушла!

Он покачал головой, отведя взгляд в сторону от Маргарет. Его бледное, изможденное лицо глубоко поразило ее.

− Вы очень устали. Где вы были весь день? Не на работе?

− Разумеется, не на работе, — ответил он, коротко и мрачно усмехаясь. — Это не то, что вы называете работой. Я был в Комитете, пытался заставить глупцов прислушаться к голосу разума. Этим утром, до семи, я был у жены Баучера. Она прикована к постели, но больше всего на свете хочет узнать, где шляется эта глупая скотина, ее муж, как будто я прячу его… как будто я могу охранять его. Проклятый дурак, он смешал все наши планы! На больных ногах я ходил повидать людей, которых не увидишь, потому что закон теперь против нас. И моей душе было гораздо больнее, чем ногам. И если бы я не встретил друга, я бы не узнал, что она умерла. Бесс, девочка, ты бы поверила мне, ты бы поверила, правда? — он обратился к безмолвному телу с исступленной мольбой.

− Я уверена, — сказала Маргарет, — я уверена, что вы не знали. Это произошло неожиданно. Но сейчас, вы понимаете, все будет иначе. Вы знаете, вы видите, что она лежит здесь, вы слышали ее последние слова. Вы не пойдете?

Он не ответил. В сущности, где еще он должен был искать утешение?

− Пойдемте ко мне домой, — наконец произнесла она и сама испугалась собственных слов. — По крайней мере, вы как следует поедите, что, я уверена, вам необходимо.

− Ваш отец священник? — спросил Хиггинс неожиданно.

− Был, — коротко ответила Маргарет.

− Я пойду и выпью чаю с ним, раз уж вы пригласили меня. Мне всегда много чего хотелось сказать священнику, и мне все равно, проповедует он сейчас или нет.

Маргарет была озадачена. Он будет пить чай с ее отцом, который совершенно не готов принимать гостей — ее мать так больна — это было бесспорно. И все же, если она сейчас отступит, будет еще хуже, чем раньше — он пойдет в пивную. Она подумала, что если бы она могла привести его к себе домой, это было бы большим достижением; что так она будет уверена, что в будущем не случится ничего непредвиденного.

− Прощай, девочка! Мы расстались с тобой наконец. Но ты была благословением для своего отца с самого рождения. Благослови Бог твои бледные губы, девочка, на них сейчас улыбка. И я рад увидеть ее, хотя теперь я одинок и несчастен навеки.

Он наклонился и нежно поцеловал дочь, накрыл ее лицо и последовал за Маргарет. Она поспешно спустилась с лестницы, чтобы рассказать Мэри о своем приглашении. Она уговаривала Мэри пойти с ними, потому что ее сердце страдало при мысли, что придется оставить бедную любящую девочку одну. Но Мэри сказала, что у нее есть друзья среди соседей, которые придут и посидят с ней немного, все будет хорошо, но отец…

Ей хотелось сказать больше, но он уже стоял возле них. Он старался не показывать своих чувств, как будто устыдился, что поддался им, и даже пытался казаться веселым, что больше всего было похоже на «треск тернового хвороста под котлом».[25]

− Я иду пить чай с ее отцом, вот как!

Но, выйдя на улицу, он надвинул кепку низко на лоб и не глядел по сторонам, пока шел рядом с Маргарет. Он боялся расстроиться от слов, а еще больше от взглядов и сочувствия соседей. Поэтому он и Маргарет шли молча.

Когда они подошли к улице, на которой жила Маргарет, Хиггинс осмотрел свою одежду, руки и ботинки.

− Может, мне сначала почиститься?

Конечно, это было бы желательно, но Маргарет заверила его, что он сможет сначала пройти во двор, где ему будет предложено мыло и полотенце. Сейчас она не могла позволить ему ускользнуть от нее.

Следуя за прислугой по коридору и через кухню, он аккуратно наступал на каждую темную отметину в рисунке пола, чтобы скрыть свои грязные следы. Маргарет поднялась наверх. Она встретила Диксон на лестничной площадке.

− Как мама? Где папа?

Миссис Хейл устала и ушла в свою комнату. Она хотела лечь спать, но Диксон убедила ее прилечь на диване и принесла ей чай. Это лучше, чем долго лежать в кровати, мучаясь от беспокойства.

Пока все шло хорошо. Но где мистер Хейл? Он — в гостиной. Маргарет вошла, чуть запыхавшись, и постаралась как можно короче рассказать о случившемся. Конечно, она рассказала не все. Ее отец был ошеломлен, когда она сообщила ему, что пригласила к чаю пьяного ткача, и он сейчас ждет в кабинете. Маргарет горячо просила за Хиггинса. Кроткий, добросердечный мистер Хейл был готов утешить его в горе, но, к несчастью, Маргарет упомянула и о том, что Хиггинс пьет, и она привела его к себе домой только потому, что это было последнее средство удержать его от выпивки. Одно вытекало из другого так естественно, что Маргарет едва осознала, что она сделала, пока не увидела легкое выражение отвращения на лице отца.

− О, папа! Он действительно тот человек, который тебе понравится… если ты не будешь с самого начала относится к нему предвзято.

− Но, Маргарет, привести домой пьяного мужчину, когда твоя мать так больна!

Маргарет изменилась в лице.

− Мне очень жаль, папа. Он очень тихий. Он только довольно странный, но это, возможно, из-за шока от смерти Бесси.

На глазах Маргарет выступили слезы. Мистер Хейл обхватил ее грустное лицо ладонями и поцеловал в лоб.

− Все в порядке, дорогая. Я пойду и успокою его, как могу, а ты навести свою мать. Только, если можешь, приди и составь нам компанию. Я буду рад.

− О да, спасибо.

Но как только мистер Хейл вышел из комнаты, она выбежала за ним.

− Папа, ты не должен удивляться тому, что он говорит. Он… я имею в виду, он во многом не верит в то, во что мы верим.

− О, боже! Пьяный неверующий ткач! — в смятении произнес про себя мистер Хейл. Но Маргарет он сказал только:

− Если твоя мать ложится спать, спускайся немедленно.

Маргарет вошла в комнату матери. Миссис Хейл очнулась от дремоты.

− Когда ты написала Фредерику, Маргарет? Вчера или позавчера?

− Вчера, мама.

− Вчера? И письмо ушло?

− Да, я сама отправила его.

− О, Маргарет, я так боюсь, что он приедет! А если его узнают?! Если его схватят?! А если его казнят спустя столько лет, что он скрывался и жил в безопасности?! Я засыпаю и вижу во сне, что его поймали и пытают.

− О, мама, не бойся. Риск совсем небольшой. Мы сделаем все, чтобы Фредерик не пострадал. Если бы мы были в Хелстоне, было бы в двадцать… сто раз хуже. Там каждый помнит его, и если бы к нам в дом приехал незнакомец, то все были бы уверены, что это Фредерик. Здесь никто не знает и никто не интересуется тем, что мы делаем. Диксон будет охранять дверь как дракон, пока он будет здесь? Правда, Диксон?

− Им придется изловчиться, чтобы пройти мимо меня! — сказала Диксон, возмущенная даже самой мыслью о подобной попытке.

− И ему не нужно будет выходить, разве что в сумерки он выйдет подышать воздухом, бедняга!

− Бедняга! — повторила миссис Хейл. — Я почти жалею, что ты написала. Будет уже слишком поздно остановить его, если ты снова напишешь, Маргарет?

− Боюсь, что так, мама, — ответила Маргарет, вспоминая, с какой настойчивостью миссис Хейл умоляла его приехать, если он желает застать ее живой.

− Мне всегда не нравилось что-то делать в такой спешке, — сказала миссис Хейл.

Маргарет молчала.

− Успокойтесь, мэм, — сказала Диксон с напускной веселостью. — Вы знаете, что больше всего вам хочется увидеть мастера Фредерика. И я рада, что мисс Маргарет написала ему немедленно, без колебаний. Я даже хотела сделать это сама. И мы хорошо спрячем его, будьте уверены. В доме только Марта не сделала бы ничего, чтобы спасти его, и я думаю, что в это самое время можно отправить ее повидать мать. Она как-то говорила мне, раз или два, что ей бы хотелось уехать, потому что у ее матери был удар, когда она приехала сюда, — только ей не нравилось просить. Но я прослежу, чтобы она уехала, как только мы узнаем, когда он приедет. Господь благослови его! Поэтому спокойно пейте чай, мэм, и положитесь на меня.

Миссис Хейл доверяла Диксон больше, чем Маргарет. Слова старой няни на время успокоили ее. Маргарет молча разлила чай, пытаясь придумать, что сказать. Но у нее возник ответ, похожий на ответ Даниеля О’Рурка,[26] когда человек с Луны попросил его убраться со своего серпа. «Чем больше вы просите нас, тем дольше мы не пошевелимся». Чем больше она старалась думать о чем-то еще, кроме опасности, которой подвергнется Фредерик, тем больше ее воображение цеплялось за эту мысль. Ее мать болтала с Диксон и, казалось, совершенно позабыла о том, что Фредерика могут схватить и казнить, что из-за ее желания и из-за поступка Маргарет он подвергается опасности. Ее мать была из тех людей, которые отбрасывают дурные мысли прочь, как ракета выбрасывает искры. Но, воспламеняясь от горючего, искры долго тлеют и, в конце концов все вокруг сгорает в ужасающем пламени. Маргарет была рада, что, исполнив свои дочерние обязанности, может теперь спуститься в кабинет. Ей было интересно, как поладили друг с другом ее отец и Хиггинс.

С самого начала порядочный, добродушный и простодушный, старомодный джентльмен своими утонченными и любезными манерами бессознательно пробудил в собеседнике всю его скрытую учтивость.

Мистер Хейл одинаково относился ко всем своим ближним: ему не приходило в голову, что разница в сословиях должна как-то проявляться в разговоре. Он поставил стул для стоящего Николаса, который сел только по просьбе мистера Хейла. Он называл его неизменно «Мистер Хиггинс», вместо короткого «Николас» или «Хиггинс», к которым был привычен «пьяный, неверующий ткач». Но Николас не был ни обычным пьяницей, ни законченным атеистом. Он пил, чтобы запить заботы, как он сам выразился, и был неверующим до сих пор, потому что не нашел еще той формы веры, которую он мог бы принять всем сердцем и душой.

Маргарет была немного удивлена и очень довольна, когда обнаружила, что отец и Хиггинс заняты серьезным разговором, хоть они частенько не совпадали во мнениях. Каждый обращался к собеседнику с кроткой вежливостью. Николас в роли гостя — чистый, опрятный и тихий — был для нее новым человеком, ведь прежде она видела его только полновластным хозяином в его собственном доме. Он «пригладил» волосы свежей водой, перевязал шейный платок и позаимствовал огарок свечи, чтобы отполировать ботинки. И вот он сидел, убеждая в чем-то ее отца ровным и тихим голосом с сильным даркширским акцентом. Мистер Хейл с интересом прислушивался к тому, что говорит его собеседник. Он оглянулся, когда она вошла, улыбнулся и тихо предложил ей свой стул, а затем сел снова, по возможности быстро, низко поклонившись своему гостю, как бы извиняясь за заминку. Хиггинс кивнул ей в знак приветствия, а она бесшумно разложила свое рукоделие на столе и приготовилась слушать.

− Как я говорил, сэр, я полагаю, вы не слишком верите в себя, если живете здесь… если вы приехали сюда. Я прошу у вас прощения, если неверно выразился. Но для меня сейчас вера — это размышление над высказываниями, правилами и обещаниями, сделанными людьми, которых вы никогда не видели, о фактах и жизни, о которых ни вы и никто другой ничего достоверно не знаете. Вот вы говорите, что это и есть истины, истинные высказывания и истинная жизнь. Я просто спрашиваю: где доказательства? Повсюду есть более мудрые и более образованные, чем я, люди, у которых есть время думать над такими вещами, пока я трачу свое время на то, чтобы заработать на хлеб. Ну, я понимаю этих людей. Их жизни открыты для меня. Они — реальные люди. Они не верят в Библию… не они. Они могут говорить, что верят, ради формы. Но, Господи, сэр, вы думаете, что, проснувшись утром, они восклицают: «Что мне сделать, чтобы заслужить вечную жизнь?» или «Что мне сделать, чтобы наполнить кошелек в этот благословенный день? Куда мне пойти? Какие сделки мне заключить?» Кошелек, золото и банкноты — вот настоящие вещи, вещи, которые можно почувствовать и потрогать. Это — реальность, а вечная жизнь — это все разговоры, очень подходящие для… я прошу у вас прощения, сэр. Вы — священник без работы, я полагаю. Что ж! Я никогда не стану неуважительно отзываться о человеке, который находится в таком же затруднительном положении, что и я. Но я задам вам другой вопрос, сэр, и я не хочу, чтобы вы отвечали на него, только запомните это раз и навсегда. Прежде вы считали нас теми, кто только верит в то, что видит, как дураки и простаки. Если бы спасение, будущая жизнь и тому подобное были бы правдой… не в словах людей, а в самих сердцах людей… разве вы не думаете, что они бы так же надоели нам с этим, как они надоели со своей политической экономией? Им слишком хочется примирить нас с этой мудростью. Если бы это было правдой, они обратились бы к вере и обратили бы нас.

− Но хозяева не имеют никакого отношения к вашей религии. Все, что вас связывает — это торговля… так они думают… и это все, чем они обеспокоены.

− Я рад, сэр, — ответил Хиггинс с любопытством во взгляде, — что вы добавили, «так они думают». Боюсь, я бы подумал, что вы — лицемер, если бы вы этого не сказали, несмотря на то, что вы — священник, или даже потому что вы — священник. Знаете, если бы вы говорили о религии, как о чем-то, что, будь оно правдой, не касалось бы всех людей, не приковывало бы всеобщее внимание, я бы подумал, что вы плут, и я бы даже подумал, что вы больше дурак, чем плут. Надеюсь, без обид, сэр.

− Нисколько. Вы считаете, что я ошибаюсь, а я считаю, что вы еще более ошибаетесь. Я не жду, что смогу вас убедить за один день и за один разговор. Но давайте узнаем друг друга и свободно поговорим об этом, и правда восторжествует. Я бы не верил в Бога, если бы не поверил этому. Мистер Хиггинс, я верю, что в глубине души вы верите… (мистер Хейл понизил голос до благоговения)… вы верите в Него.

Николас Хиггинс вдруг встал прямой и непреклонный. Маргарет вскочила — увидев, как дергается его лицо, она подумала, что у него конвульсии. Мистер Хейл испуганно посмотрел на нее. Наконец Хиггинс нашел нужные слова:

− Послушайте! Ваши уговоры окончатся ничем. Ради чего вы пытаете меня своими сомнениями? Подумайте о ней — она лежит там из-за той жизни, что выпала на ее долю, и потом подумайте, как вы отказываете мне в том единственном утешении, что мне осталось… что Бог существует, и что Он уготовил ей такую жизнь. Я не верю, что она когда-нибудь снова будет жить, — сказал он, садясь, и его голос снова зазвучал безжизненно и равнодушно. — Я не верю ни в какую другую жизнь, кроме этой, в которой она так много страдала и претерпела столько тревог. И я не могу вынести мысли, что все это было случайно, что все могло измениться от дуновения ветра. Много раз, когда я думал об этом, я не верил в Бога, но я никогда не признавался в этом себе, как многие. Я мог посмеяться над теми, кто так делал, словно бросал вызов, но потом оглядывался, чтобы посмотреть, услышал ли Он меня, раз Он там был. Но сегодня, когда я остался одиноким, я не буду слушать ваши вопросы и ваши сомнения. В этом шатком мире есть одна неизменная и простая вещь — разумная или неразумная, я буду цепляться за нее. Это то самое благо для счастливых людей…

Маргарет мягко дотронулась до его руки. Она до сих пор ничего не сказала, и он не слышал, как она поднялась.

− Николас, мы не хотим вас переубеждать, вы не поняли моего отца. Мы не убеждаем, мы верим, как и вы. Это единственное утешение для души в горести.

Он обернулся и схватил ее за руку.

− Да, это, это… — он вытер слезы тыльной стороной ладони. — Но вы знаете, она лежит мертвая дома, а я совершенно потрясен горем, и временами едва осознаю то, что говорю. Как будто речи, которые произносили люди… умные и толковые вещи, как я временами думал… проросли и расцвели в моем сердце. Вдобавок забастовка провалилась, разве вы не знали, мисс? Я шел просить ее, как нищий, дать мне немного утешения в этой беде. И тут мне сказали, что она умерла… просто умерла. Вот и все. Но для меня этого было достаточно.

Мистер Хейл поднялся снять нагар со свечей, чтобы скрыть свои чувства.

− Он не атеист, Маргарет, как ты могла так сказать? — укоризненно пробормотал он. — Я хочу прочитать ему четырнадцатую главу из Книги Иова.

− Я думаю, пока не стоит, папа. Возможно, не всю. Давай расспросим его о забастовке и выскажем сочувствие, в котором он нуждается, и которое надеялся получить от бедной Бесси.

Поэтому они спрашивали и слушали. Рассуждения рабочих, как и многих хозяев, основывались на ложных предпосылках. Комитет понадеялся на рабочих, как будто те, обладая выносливостью машин, способны были бы неизменно действовать твердо и спокойно, и не позволить человеческим чувствам взять верх, как в случае с Баучером и бунтовщиками. Они верили, что их протест против несправедливости возымеет на чужаков тот же самый эффект, как несправедливость (вымышленная или реальная) — на них самих. Соответственно, они были удивлены и негодовали, когда бедные ирландцы приехали и заняли их место. Это негодование сдерживалось в определенной степени презрением к «этим ирландцам» и удовольствием от мысли, что они неумело справляются со своей работой и смущают новых хозяев своим невежеством и глупостью. Но самым жестоким ударом оказалось то, что милтонские рабочие не подчинялись приказам Союза сохранять мир, что бы ни случилось. Они вызвали разногласие в Союзе и посеяли панику.

− И поэтому забастовка закончилась, — сказала Маргарет.

− Да, мисс. Все кончено. Завтра двери фабрик широко распахнутся, чтобы впустить всех, кто попросит работу. Хотя бы только для того, чтобы показать, что они не имеют никакого отношения к забастовке. А если бы они были тверды, то смогли бы получать жалованье, какого никто не получал за последние десять лет.

− Вы ведь получите работу, правда? — спросила Маргарет. — Вас же хорошо знают, разве нет?

− Хэмпер позволит мне работать на своей фабрике, когда отрежет себе свою правую руку, не раньше и не позже, — тихо ответил Николас.

Маргарет печально умолкла.

− Кстати, о жалованьи, — сказал мистер Хейл. — Вы не обижайтесь, но я думаю, вы допустили несколько серьезных ошибок. Я бы хотел прочитать вам несколько высказываний из книги, которая у меня есть, — он поднялся и подошел к книжным полкам.

− Не беспокойтесь, сэр, — сказал Николас. — Вся эта книжная чепуха влетает в одно ухо, а вылетает в другое. На меня это не произведет впечатления. Прежде чем между мной и Хэмпером произошел раскол, надсмотрщик рассказал ему, что я подговаривал рабочих просить большее жалованье. И Хэмпер встретил меня однажды во дворе. У него была тонкая книжка в руке, и он сказал: «Хиггинс, мне сказали, что ты один из тех проклятых дураков, что думают, что могут получать больше, если попросят. Да, вот ты и содержи их, когда повысишь им жалованье. Так, я даю тебе шанс и испытаю, есть ли у тебя разум. Вот книга, написанная моим другом, и если ты прочтешь ее, ты поймешь, от чего зависят размеры жалованья, и что ни хозяева, ни рабочие никак не могут на это повлиять, пусть даже они целыми днями надрывают свои глотки в забастовке как отъявленные дураки». Ну, сэр, я рассказал это вам — священнику, когда-то проповедовавшему и пытавшемуся убедить людей в том, что вам казалось правильным. Разве вы бы начали свою проповедь с того, что назвали их дураками или чем-то подобным, разве сначала бы вы не сказали им каких-то добрых слов, чтобы заставить их слушать и верить. И в вашей проповеди вы бы не останавливались каждый раз и не говорили бы им: «Вы — просто куча дураков, и я всерьез подозреваю, что мне бесполезно пытаться вложить в вас разум?» Я был сильно рассержен; я признаю, что взялся читать то, что написал друг Хэмпера… я был сильно возмущен этой манерой обращения ко мне, но я подумал: «Спокойно. Я пойму, что говорят эти парни, и проверю: они — простаки или я». Поэтому я взял книгу и с трудом прочел ее. Но, Господи помилуй, в ней говорилось о капитале и труде, труде и капитале, до тех пор, пока она не усыпила меня. Я не смог правильно уяснить себе, что есть что. О них говорилось, как будто они были добродетелью и злом. А все, что я хотел знать, есть ли права у людей, богатые они или бедные… были бы они только людьми.

− Мистер Хиггинс, — произнес мистер Хейл, — я допускаю, что вас возмутил оскорбительный, глупый и нехристианский тон, каким мистер Хэмпер говорил с вами, рекомендуя книгу своего друга. Но если в этой книге говорилось, что жалованье не зависит от воли хозяев или рабочих, и что большинство успешно закончившихся забастовок могут лишь на время повысить его, а после, из-за результатов самой забастовки оно стремительно падает, значит, — книга рассказала вам правду.

− Ну, сэр, — сказал Хиггинс упрямо, — может быть, а может, и нет. На эту точку зрения есть два мнения. Но пусть даже правда была вдвойне серьезней, но это не моя правда, если я не могу понять ее. Осмелюсь сказать, что в ваших латинских книгах на полках есть правда, но и это не моя правда, хоть я и понимаю значения слов. Если вы, сэр, или какой другой образованный, терпеливый человек придете ко мне и скажете, что научите меня понимать эти слова и не будете бранить меня, если я немного глуп и не понимаю, как одна вещь связана с другой, тогда через какое-то время я, может быть, и пойму эту правду, или не пойму. Я не буду клясться, что стану думать так же, как вы. Я не из тех, кто думает, что правду можно слепить из слов, такую чистую и аккуратную, как листы железа, что вырезают рабочие в литейном цеху. Не всякий проглотит одни и те же кости. Одна застрянет у человека в горле здесь, а другая — там. Уж не говоря о том, что для одного правда может оказаться сильной, а для другого — слишком слабой. Люди, которые намерены вылечить мир своей правдой, должны по-разному подходить к разным умам, и быть немного нежнее, когда преподносят им эту правду, — или бедные больные дураки выплюнут им ее в лицо. Теперь Хэмпер первый обвиняет меня и говорит, что это не пойдет мне на пользу, что я такой дурак, вот так то.

− Мне бы хотелось, чтобы кто-то из самых добрых и мудрых хозяев встретился с вашими людьми и поговорил бы об этом. Это был бы наилучший путь, чтобы преодолеть ваши трудности. А они, я полагаю, происходят от вашего незнания… извините меня, мистер Хиггинс… вопросов, которые ради обоюдных интересов хозяев и рабочих должны были быть хорошо поняты обеими сторонами. Мне интересно, — мистер Хейл обратился и к своей дочери, — мистера Торнтона можно убедить сделать что-то подобное?

− Вспомни, папа, — ответила она очень тихо, — он сказал однажды об управлении, ты знаешь что, — ей не хотелось более ясно намекать на разговор, в котором мистер Торнтон ратовал за мудрый деспотизм со стороны хозяев, поскольку она заметила, что Хиггинс услышал имя Торнтона и насторожился.

− Торнтон! Он — тот парень, который сразу привез этих ирландцев, из-за этого и случился бунт, который погубил забастовку. Даже Хэмпер немного подождал бы, но Торнтон не стал ждать. А теперь, когда Союз поблагодарил бы его за преследование Баучера и тех парней, которые нарушили наши приказы, именно Торнтон выходит вперед и спокойно заявляет, что раз забастовке — конец, он, как пострадавшая сторона, не хочет настаивать на обвинении против бунтовщиков. Я думал, что у него больше смелости. Я думал, что он достиг своей цели и отомстил в открытую, но он говорит (один человек из суда передал мне его слова): «они прекрасно понимают, что будут наказаны за свой поступок, встретив трудности в поиске работы. Это будет достаточно суровое наказание». Я только хочу, чтобы они поймали Баучера и предали его суду, прежде чем это сделает Хэмпер. Я вижу тигра, и он начал охоту. Выпустит ли он его из своих когтей? Только не он!

− Мистер Торнтон был прав, — сказала Маргарет. — Вы злы на Баучера, Николас. Иначе вы бы первый поняли, что там, где естественное наказание будет достаточно суровым за нанесенную обиду, любое другое наказание будет казаться местью.

− Моя дочь — не большой друг мистера Торнтона, — сказал мистер Хейл, улыбнувшись Маргарет. А она, красная, как мак, поспешно склонилась над рукоделием. — Но я полагаю, что ее слова — правда. За это он мне нравится.

− Ну, сэр, эта забастовка была для меня слишком утомительной. Не спрашивайте, расстроился ли я, когда увидел, как она терпит неудачу. Просто я не могу забыть тех, что страдали молча и держались до конца, смелые и непреклонные.

− Простите, мистер Хиггинс, — сказала Маргарет. — Я мало знаю Баучера. Но единственный раз, когда я его видела, он говорил не о собственных страданиях, а о своей больной жене и своих маленьких детях.

− Верно! Но сам он не сделан из железа. Он оплакивал свои собственные горести. Он не из тех, кто способен терпеть.

− Как он пришел в Союз? — спросила Маргарет невинно. — Вы, кажется, не очень уважаете его, и мало бы выиграли от того, что он с вами.

Хиггинс нахмурил брови. Он молчал минуту или две. Затем ответил достаточно кратко:

− Не мне говорить о Союзе. Они делают то, что делают. Все наши должны держаться вместе. И если кто-то этого не понимает, у Союза имеются средства и способы, как их образумить.

Мистер Хейл видел, что Хиггинс рассержен тем поворотом, который принял разговор, и молчал. Но не Маргарет, хотя и она понимала, что Хиггинс говорит то, что чувствует. Инстинкт говорил ей, что этот вопрос слишком серьезен и требует полной ясности.

− И что за способы и средства у Союза?

Николас взглянул на нее, будто упорно сопротивлялся ее желанию узнать правду. Но спокойное выражение ее лица, терпеливый и доверчивый взгляд, устремленный на него, заставили его ответить.

− Что ж! Если человек не принадлежит Союзу, то тем, кто работает на соседнем станке, дан приказ не разговаривать с ним. Даже если он жалок или болен — все равно. Он — посторонний. Он — никто для нас. Он ходит среди нас, он работает среди нас, но он — никто. Я даже могу оштрафовать тех, кто говорит с ним. Вы попробуйте, мисс, попробуйте прожить год или два среди тех, кто отворачивается от вас, когда вы смотрите на них. Попробуйте работать среди людей, которые точат на вас зуб, и вы знаете, что никто не обрадуется и не проронит в ответ ни слова, если вы скажете, что вы рады. Если у вас на сердце тяжело, вы ничего им не расскажете, потому что они никогда не обратят внимания на ваши вздохи или грустные взгляды (а мужчина, который громко стенает, чтобы народ спрашивал его, что случилось — не мужчина) — просто попробуйте, мисс… по десять часов в течение трехсот дней, и вы поймете, что такое Союз.

− Боже мой! — воскликнула Маргарет, — какая тирания! Нет, Хиггинс, мне совершенно безразлично, злитесь вы или нет. Я знаю, что вы не можете сердиться на меня, но даже если вы рассердились, я должна сказать вам правду: никогда прежде я не слышала о более жестокой пытке. И вы являетесь членом Союза! И вы еще говорите о тирании хозяев!

− Нет, — ответил Хиггинс, — вы можете говорить то, что хотите. Между вами и моей злостью — глухая стена. Вы думаете, я забыл, кто лежит там, и как она любила вас? И это хозяева заставили нас грешить, если Союз — это грех. Не это поколение хозяев, может быть, но их отцы. Их отцы втоптали наших отцов в прах, стерли нас в порошок! Священник! Я слышал, как моя мать читала текст: «Отцы ели кислый виноград, а у детей на зубах оскомина».[27] Так и с ними. В те дни мучительного угнетения и возник Союз. Это было необходимо. По мне, это необходимо и сейчас. Это противостояние несправедливости, — прошлой, настоящей или будущей. Оно может быть подобно войне; вместе с ним приходят преступления, но я думаю, большее преступление — оставить все так, как есть. Наш единственный шанс — связать людей вместе. И если некоторые — трусы, а некоторые — дураки, они могут идти с нами и присоединиться к великому маршу, чья сила только в количестве.

− О! — сказал мистер Хейл, вздыхая, — ваш Союз сам по себе был бы прекрасным, величественным… это было бы само христианство… Но он не радеет о пользе для всех… это просто один класс противостоит другому.

− Полагаю, мне пора идти, сэр, — сказал Хиггинс, когда часы пробили десять.

− Домой? — спросила Маргарет очень мягко. Он понял ее и пожал протянутую руку.

− Домой, мисс. Вы можете верить мне, хотя я — один из Союза.

− Я всецело доверяю вам, Николас.

− Постойте! — сказал мистер Хейл, поспешив к книжным полкам. — Мистер Хиггинс! Я уверен, вы присоединитесь к нашей семейной молитве?

Хиггинс с сомнением взглянул на Маргарет. Он встретил серьезный взгляд ее прекрасных глаз. В ее взгляде не было принуждения, только глубокий интерес. Он не ответил, но остался на месте.

Маргарет — сторонница церкви, ее отец — раскольник, Хиггинс — атеист вместе преклонили колени. Это не причинило им вреда.

Глава XXIX

Луч солнца

«Пришедшие на ум желания лишь слабо утешили,

Одно иль два печальных, скромных удовольствия

В бледном холодном свете надежды,

Посеребрившем их хрупкие крылья, тихо пролетели мимо…

Как мотыльки в лунном свете!»

Сэмюэль Тейлор Кольридж

«Юношеская военная песня»

На следующее утро Маргарет получила письмо от Эдит. Письмо было столь же пылким, восторженным и непоследовательным, как и сама писательница. Но Маргарет и сама обладала пылкой натурой, а потому чужая впечатлительность находила в ее душе отклик, — к тому же она привыкла с детства к характеру Эдит, а потому, читая письмо, совсем не замечала недостатков стиля.

Письмо гласило:

«О, Маргарет, тебе стоит уехать из Англии, чтобы увидеть моего мальчика! Он — очаровательный мальчуган, а в своих чепчиках он выглядит просто прелестно, особенно в том самом, что ему прислала ты — добрая, трудолюбивая маленькая леди с золотыми руками! Я уже заставила всех здешних матерей мне завидовать, а теперь я хочу показать его кому-то новому и услышать новые слова восхищения. Наверное, это все причины, а может быть, и нет. Нет, возможно, к этому примешивается любовь кузины. Но я так хочу, чтобы ты приехала сюда, Маргарет! Я уверена, это пойдет на пользу здоровью тети Хейл. Все здесь молоды и здоровы; у нас всегда голубое небо; у нас всегда светит солнце, и оркестр восхитительно играет с утра до ночи; и, возвращаясь к припеву моей песенки, — мой малыш всегда улыбается. Мне постоянно хочется, чтобы ты нарисовала его для меня, Маргарет. Не имеет значения, что он делает, — это самое милое, самое красивое, самое лучшее создание. Я думаю, я люблю его намного больше, чем своего мужа, который становится упрямым и раздражительным, он называет это «я обеспокоен». Но нет, он совсем не такой! Он только что принес новости о таком милом пикнике, который давали офицеры «Хазарда», стоящего на якоре в бухте. Но раз он принес такие замечательные новости, я беру свои слова назад. Разве никто не обжигался, сказав или сделав что-то сгоряча? Ну, я не могу обжечься, потому что поранюсь, и шрам будет уродливым. Но я забираю назад все свои слова как можно быстрее. Космо — просто прелестный ребенок, и совсем не упрямый, и не такой капризный, как муж. Только иногда он тоже бывает беспокойным. Я могу сказать, что без любви… обязанности жены… На чем я остановилась? Я знаю, что хотела сказать что-то особенное. А, вот… Дорогая Маргарет!.. Ты должна приехать и навестить меня. Тете Хейл это пойдет на пользу, как я уже сказала. Пусть доктор пропишет ей поездку. Скажи ему, что дым Милтона причиняет ей вред. Я не сомневаюсь, что так и есть. Три месяца (вы не должны приезжать на меньший срок) в этом прелестном солнечном климате, где виноград настолько привычен, как черника, совсем вылечат ее. Я не прошу дядю…» (Здесь письмо стало более лаконичным и последовательным: мистера Хейла следовало поставить в угол, как непослушного ребенка, за то, что оставил свой приход.) «…потому что, смею сказать, он не одобряет войну, солдат и музыкантов. Во всяком случае, я знаю, что многие Диссентеры — члены Мирного Общества[28], и я боюсь, что он не захочет приехать. Но если он захочет, дорогая, прошу, скажи, что Космо и я сделаем все возможное, чтобы он почувствовал себя счастливым. И я спрячу красное пальтишко Космо и его меч и заставлю музыкантов играть только серьезные, торжественные пьесы. Или, если они будут играть что-нибудь мирское и суетное, им придется играть в два раза медленнее. Дорогая Маргарет, если он захочет сопровождать тебя и тетю Хейл, мы постараемся доставить ему удовольствие, хотя я боюсь всякого, кто делает что-то для успокоения совести. Надеюсь, ты никогда не боялась. Скажи тете Хейл, чтобы не брала много теплой одежды, хотя боюсь, что когда вы вернетесь обратно, будет уже холодно. Но ты не представляешь, как здесь жарко! Я попыталась надеть свою роскошную индийскую шаль на пикник. Я долго поддерживала себя поговорками — «Гордость ― моя опора» — и тому подобными мыслями, но это было бесполезно. Я выглядела, как мамина собачка Крошка в слоновьей попоне, полузадушенная своим пышным нарядом. Поэтому я расстелила ее, как ковер, чтобы мы могли на ней сидеть. Вот и мой мальчик, Маргарет… если ты не упакуешь свои вещи сразу, как только получишь письмо, чтобы немедленно приехать и посмотреть на него, я подумаю, что ты — потомок царя Ирода!»

Маргарет хотелось хотя бы день пожить жизнью Эдит — без забот, в веселом доме, под солнечными небесами. Если бы желание могло перенести ее туда, — она бы уехала, просто на один день. Она страстно желала вернуть силу, которую могла дать перемена места… пусть всего на несколько часов оказаться в самой гуще той жизни, чтобы снова почувствовать себя молодой. Ей еще нет двадцати, а она вынуждена нести такое тяжелое бремя, что чувствует себя старухой. Это было первое, что она почувствовала. Затем Маргарет перечитала послание подруги и забыла о своих печалях ― письмо с его милой непоследовательностью живо воскресило в ее памяти саму Эдит. Маргарет весело смеялась, когда миссис Хейл вошла в гостиную, опираясь на руку Диксон. Маргарет поспешила поправить подушки. Ее мать выглядела слабее, чем обычно.

− Над чем ты смеялась, Маргарет? — спросила она, когда оправилась от слабости, усевшись на диван.

− Над письмом, которое получила этим утром от Эдит. Я прочту его тебе, мама?

Она прочитала письмо вслух, и временами казалось, что миссис Хейл слушает с интересом. Она поинтересовалась, какое имя дала Эдит своему мальчику, перечислила все возможные имена и все возможные причины, по которым ребенка можно назвать тем или иным именем. В самом разгаре всех этих рассуждений вошел мистер Торнтон ― он принес еще фруктов для миссис Хейл. Он не мог… да, по правде говоря, и не собирался отказывать себе в удовольствии увидеть Маргарет. Он полагал, что имеет право на небольшую награду. Это было твердое намерение человека, обычно благоразумного и сдержанного. Мистер Торнтон вошел в комнату, с первого взгляда заметив, что Маргарет здесь, но после холодного и сдержанного приветствия он, казалось, не позволял себе смотреть на нее. Он остался в гостиной только для того, чтобы преподнести персики миссис Хейл и сказать несколько добрых слов, а когда уходил, степенно прощаясь, его холодный и оскорбленный взгляд встретился с взглядом Маргарет. Она села бледная и молчаливая.

− Ты знаешь, Маргарет, мне действительно начинает нравиться мистер Торнтон.

Маргарет помолчала, а потом выдавила из себя равнодушное:

− Правда?

− Да! Я думаю, он в самом деле совершенствует свои манеры.

Вернув голосу прежнюю силу, Маргарет ответила:

− Он очень добрый и внимательный, без сомнения.

− Удивительно, почему никогда не приходит миссис Торнтон. Она, должно быть, знает, что я больна, раз прислала водяной матрас.

− Полагаю, она знает, как ты себя чувствуешь, от своего сына.

− Все же, мне бы хотелось повидаться с ней. У тебя здесь так мало друзей, Маргарет.

Маргарет понимала, чем обеспокоена миссис Хейл — она желала заручиться добротой женщины по отношению к дочери, которая скоро лишится матери. Но Маргарет не смогла ответить ей.

− Как ты думаешь, — сказала миссис Хейл, помолчав, — ты могла бы пойти и попросить миссис Торнтон навестить меня? Всего один раз, я не хочу причинять беспокойства.

− Я сделаю все, что захочешь, мама… но если… но когда Фредерик приедет…

− Ах, конечно! Мы должны держать двери закрытыми, мы не должны никого впускать. Я даже не знаю, смею ли я желать, чтобы он приехал или нет. Иногда я думаю, что не хочу этого. Иногда я вижу такие ужасные сны о нем.

− О, мама! Мы позаботимся о нем. Я скорее сама буду дежурить у двери, чем допущу, чтобы ему причинили малейший вред. Доверь мне заботу о нем, мама. Я буду оберегать его, как львица оберегает своего львенка.

− Когда от него придет письмо?

− Не раньше, чем через неделю, может и дольше.

− Мы должны отослать Марту заблаговременно. Не нужно, чтобы она была здесь, когда он приедет, чтобы затем пришлось спешно отсылать ее.

− Диксон, конечно, напомнит нам об этом. Я подумала, что если нам понадобится помощь по дому, пока он здесь, мы можем попросить Мэри Хиггинс. Она не сильна в работе, но она — хорошая девочка и приложит все усилия, чтобы хорошо выполнить работу, я уверена. И она бы ночевала у себя дома, и ей не нужно было бы подниматься наверх и знать, кто еще есть в доме.

− Как хочешь. Как захочет Диксон. Но, Маргарет, не употребляй эти ужасные милтонские слова. «Не сильна в работе» — от этого так и веет провинциальностью. Что бы сказала твоя тетя Шоу, если бы услышала, как ты говоришь?

− О, мама! Не пытайся запугать меня тетей Шоу, — ответила Маргарет, смеясь. — Эдит набралась всякого рода армейских словечек от капитана Леннокса, и тетя Шоу никогда не обращала на это внимания.

− Но твои слова — фабричный жаргон.

− Если я живу в промышленном городе, я должна говорить на фабричном языке, когда хочу. Мама, я могу удивить тебя многими словами, которые ты никогда в жизни не слышала. Я даже не уверена, знаешь ли ты, что такое «штрейкбрехер».

− Нет, дитя. Я только знаю, что звучит оно очень вульгарно, и мне не хочется, чтобы ты его употребляла.

− Хорошо, мамочка, не буду. Только тогда вместо него мне придется каждый раз употреблять его толкование.

− Мне не нравится этот Милтон, — ответила миссис Хейл. — Эдит права ― я так больна из-за этого дыма.

Маргарет вздрогнула, услышав слова матери. Ее отец только что вошел в комнату, и она забеспокоилась, чтобы гнетущее впечатление, которое произвели на него последние слова миссис Хейл, не усилилось, не получило никакого подтверждения. Она не знала, слышал ли он, что сказала миссис Хейл или нет. Маргарет поспешно переменила тему разговора, не зная, что за отцом идет мистер Торнтон.

− Мама обвинила меня в том, что я набралась вульгарности после того, как мы приехали в Милтон.

«Вульгарность», о которой говорила Маргарет, относилась только к употреблению местных слов, а само выражение появилось из разговора, который они вели. Но мистер Торнтон нахмурил брови, и Маргарет вдруг поняла, как неверно он может истолковать ее слова. Поэтому, следуя естественному желанию не причинять ненужной боли, она заставила себя выйти вперед и поприветствовать его, продолжая говорить на прежнюю тему, но явно обращаясь к нему.

− Скажите, мистер Торнтон, хотя слово «штрейкбрехер» звучит не очень красиво, разве оно не выразительно? Можно ли обойтись без него, говоря о том, что оно означает? Если употребление местных слов — вульгарно, то в приходе я была очень вульгарна, разве нет, мама?

Маргарет не привыкла навязывать свою тему разговора другим. Но сейчас ей так хотелось, чтобы мистер Торнтон не почувствовал раздражения, случайно услышав ее слова, что еще не договорив, она покраснела от осознания сделанного, тем более, что мистер Торнтон, казалось, едва уловил суть или смысл того, о чем она говорила, и прошел мимо нее сдержанным, чопорным шагом, чтобы поговорить с миссис Хейл.

Увидев мистера Торнтона, Маргарет вспомнила, что миссис Хейл хотела видеть его мать и доверить Маргарет ее заботе. Маргарет, сидя в нестерпимом молчании, сердилась и укоряла себя за то, что ей так тяжело сохранить сердце спокойным, когда мистер Торнтон находится рядом, и мать тихо просит, чтобы миссис Торнтон пришла и навестила ее. Лучше всего будет, если она придет поскорее, — завтра, если это будет возможно. Мистер Торнтон обещал, что его мать на днях посетит миссис Хейл, поговорил немного, а затем собрался уходить. И движения Маргарет, и ее голос, казалось, сразу же освободились от невидимых оков. Он не взглянул на нее, и все же каким-то образом он знал, где она находится, и если случайно его взгляд останавливался на Маргарет, он ненадолго задерживался на ней. Если она говорила, он не уделял внимания ее словам, но его следующая реплика, обращенная к кому-то еще, была предопределена тем, что она сказала. Иногда это был ответ на ее замечание, обращенный к другому собеседнику, как будто не имеющий к ней отношения. Его манеры не были плохими от невежества; это были намеренно плохие манеры, — таким образом он давал понять, что все еще обижен. Позже он сам пожалел об этом. Что же касается Маргарет, то она думала о нем больше, чем раньше, но не с любовью, а с сожалением. Она жалела, что ранила его так глубоко, и хотела бы вернуться к прежней противоречивой дружбе. Она понимала, что в те времена он испытывал к ней уважение, так же как и к остальным членам ее семьи. И сейчас она как будто молча извинялась за свои чересчур жестокие слова, которые были следствием поступков в день бунта.

Но мистер Торнтон сильно обиделся на эти слова. Они звенели в его ушах, и он гордился, что поступил справедливо, проявив доброту к ее родителям. Он ликовал, показывая собственную силу, когда заставлял себя встречаться с ней лицом к лицу, всякий раз придумывая, что могло бы доставить удовольствие ее матери и отцу. Он думал, что ему тяжело будет видеть ту, которая так сильно оскорбила его, но он ошибался. Находиться с ней в одной комнате, ощущать ее присутствие было сладостной мукой. Но, как я уже говорила, он был недостаточно проницателен и беспристрастен, анализируя мотивы своих поступков.

Глава XXX

Наконец дома

«Молчащих птиц начнется перезвон»

Роберт Саутвелл. «Череда времен»

(пер. А.Лукьянова)

«Никогда не прячь свою потаенную боль,

Не позволяй облакам воспоминаний застилать горизонт,

Не склоняй свою голову! Ты вернулся домой!»

Миссис Химанс

Миссис Торнтон пришла в дом Хейлов на следующее утро. Несчастной миссис Хейл стало намного хуже. Неожиданная перемена — этот очевидный шаг к смерти — случилась ночью, и вся семья испугалась, увидев, как побледнело и осунулось ее лицо за двенадцать часов страданий. Миссис Торнтон, которая не видела ее несколько недель, сразу смягчилась. Она пришла только потому, что сын попросил ее об одолжении, но вооружилась горьким чувством оскорбленного достоинства по отношению к семье, воспитавшей Маргарет. Она сомневалась, что миссис Хейл серьезно больна. Она сомневалась, что так уж необходимо немедленно удовлетворять каприз этой леди, жертвуя собственными планами на день. Миссис Торнтон заявила сыну, что желала бы, чтобы Хейлы никогда не приезжали в Милтон, чтобы он никогда не знакомился с ними, чтобы бесполезные языки, вроде латыни и греческого, никогда не были придуманы. Он молча выслушал ее слова, но когда она закончила свою обличительную речь против мертвых языков, он спокойно, коротко и решительно повторил свою просьбу: он хотел бы, чтобы его мать пошла и навестила миссис Хейл в назначенное время — наиболее удобное для больной. Миссис Торнтон неохотно подчинилась желанию своего сына, любя его сильнее за подобное проявление чувств, но в душе по-прежнему считая, что он чрезмерно великодушен, не разрывая отношения с Хейлами.

По мнению миссис Торнтон, великодушие ее сына было сродни слабости. Но презрение к мистеру и миссис Хейл и неприязнь к Маргарет занимали ее мысли лишь до тех пор, пока она не почувствовала всю их ничтожность перед темной тенью крыльев ангела смерти. На кровати лежала миссис Хейл — мать, как и она, но намного моложе ее — и не было надежды, что она когда-нибудь сможет подняться. В этой затемненной комнате свет не отличался от тени, не было никакого движения, даже самого незаметного, — лишь чередование шепота и тишины. Когда миссис Торнтон, сильная и полная жизни, вошла, миссис Хейл лежала неподвижно, хотя по выражению ее лица было понятно, что она понимает, кто перед ней. Но в первую минуту она даже не приоткрыла глаза, — только крупные слезы выступили на ее ресницах. Потом, слабой рукой нащупав на одеяле сильные пальцы миссис Торнтон, миссис Хейл сказала, едва дыша, (миссис Торнтон пришлось наклониться, чтобы услышать):

− Маргарет… у вас есть дочь… моя сестра в Италии. Мое дитя останется без матери… В незнакомом месте… если я умру… вы будете…

И туманный, блуждающий взгляд миссис Хейл, полный глубокой тоски, остановился на лице миссис Торнтон. Какое-то время выражение ее лица не менялось, оно по-прежнему было мрачным и застывшим. Но глаза больной затуманились медленно выступившими слезами, и она, возможно, увидела, как на застывшие черты лица ее гостьи набежала тень. Не мысль о сыне или о живой дочери Фанни взволновала в конце концов сердце миссис Торнтон. А внезапное воспоминание о маленькой дочери, умершей в младенчестве много лет назад, навеянное атмосферой комнаты, словно внезапный солнечный луч расплавило ледяную корку, за которой пряталась нежная и чуткая женщина.

− Вы хотите, чтобы я была другом мисс Хейл, — сказала миссис Торнтон своим размеренным тоном, который не смягчился, как ее сердце, но стал ясным и отчетливым.

Миссис Хейл, не отрывая взгляда от лица миссис Торнтон, сжала руку, лежащую под ее рукой на покрывале. Она не могла говорить. Миссис Торнтон вздохнула:

− Я буду настоящим другом, если обстоятельства потребуют этого. Но не любящим другом. Такой я не смогу быть… — «для нее», хотела она добавить, но смолчала, взглянув на бледное, встревоженное лицо миссис Хейл. — Не в моем характере показывать чувства, даже когда я испытываю их, я не люблю давать советов. Все же, по вашей просьбе, если это вас успокоит, я обещаю вам.

Затем последовала пауза. Миссис Торнтон была слишком порядочной, чтобы обещать то, что не имела намерения выполнить. А выполнить обет из-за великодушия к Маргарет, которую она в этот момент не любила даже больше, чем прежде, было трудно, почти невозможно.

− Я обещаю, — сказала она с важной серьезностью, которая все же наполнила умирающую женщину верой во что-то более неизменное, чем сама жизнь — трепетная, мелькающая, изменчивая жизнь! — Я обещаю, что в любом затруднении, в котором мисс Хейл…

− Зовите ее Маргарет! — задыхаясь, произнесла миссис Хейл.

−…в котором она обратится ко мне за помощью, я сделаю все возможное, чтобы помочь ей, как будто она — моя собственная дочь. Я также обещаю, что если увижу, что она поступает, по моему мнению, неправильно…

− Но Маргарет никогда не поступает неправильно… умышленно неправильно, — взмолилась миссис Хейл.

Миссис Торнтон продолжила, как и прежде, будто не слышала:

− Если я когда-нибудь увижу, что она поступает, как я полагаю, неправильно — в том случае, когда ее поступок не затрагивает меня или мою семью, иначе, возможно, я была бы лично заинтересована — я скажу ей об этом честно и прямо, как бы я поступила с собственной дочерью.

Последовала долгая пауза. Миссис Хейл почувствовала, что это обещание не было полным, и все же для нее этого было достаточно. Оно имело оговорку, которую она не поняла. Но она чувствовала слабость, головокружение и усталость. Миссис Торнтон продумывала все возможные случаи, в которых она обещала действовать. Она испытывала жестокое удовольствие при мысли, что расскажет Маргарет нелестную правду под предлогом выполнения своего долга. Миссис Хейл начала говорить:

− Я благодарю вас. Я молю Господа благословить вас. Я никогда больше не увижу вас в этом мире. Но в своих последних словах я благодарю вас за ваше обещание проявить доброту к моей девочке.

− Не доброту! — резко сказала миссис Торнтон.

Но, произнеся эти слова, она облегчила свою совесть и не сожалела, что они не были услышаны. Она пожала мягкую вялую руку миссис Хейл, поднялась и вышла из дома, не повидав Маргарет.

В то время как миссис Торнтон разговаривала с миссис Хейл, Маргарет и Диксон совещались, как им сохранить приезд Фредерика в полной тайне от всех посторонних. Письмо от него ожидалось со дня на день, и он, несомненно, отправится за ним следом. Марту необходимо отослать отдохнуть. Диксон должна охранять входную дверь, впуская только нескольких посетителей, что всегда приходили в кабинет мистера Хейла — болезнь миссис Хейл была для этого уважительной причиной. Если в помощь Диксон на кухне потребуется Мэри Хиггинс, она будет как можно реже слышать и видеть Фредерика. В крайнем случае, для нее он будет зваться мистер Дикинсон. К счастью, Мэри нелюбопытна и недогадлива.

Они решили, что Марте следует сегодня же поехать навестить мать. Маргарет посчитала, что не стоит делать этого накануне, иначе показалось бы странным, что они отпустили служанку, когда больной хозяйке требуется так много заботы.

Бедная Маргарет! Весь день ей пришлось исполнять роль преданной дочери и делиться силами с отцом, чтобы он не впал в отчаяние. Когда после каждого приступа боли у миссис Хейл наступало кратковременное облегчение, он убеждал себя, что это − начало окончательного выздоровления. И поэтому, когда начинался новый приступ — с каждым разом все тяжелее — мистер Хейл страдал, переживая глубокое разочарование. Днем он сидел в гостиной, не в состоянии выносить одиночество в кабинете или занять себя чем-то. Он положил голову на руки, скрещенные на столе, и Маргарет было больно видеть его таким, и, так как он не разговаривал, ей не хотелось утешать его. Марту отослали. Диксон сидела с миссис Хейл, пока та не заснула. В доме было тихо; опустилась темнота; никто не позаботился зажечь свечи. Маргарет сидела у окна, выходящего на улицу, где горели фонари, но не видела ничего, только слышала тяжелые вздохи отца. Ей не хотелось спускаться за свечой, чтобы не нарушить безмолвную сдержанность своего присутствия − не думая о ней, отец мог бы дать волю более сильным чувствам. И все же она собиралась пойти и присмотреть за огнем в кухне, когда услышала приглушенный звонок в дверь. Настойчивая трель, казалось, заполнила весь дом, хотя сам звук был не слишком громким. Она вскочила, прошла мимо отца, который даже не пошевелился от приглушенного, надоедливого звука, вернулась и нежно поцеловала его. И, тем не менее, он не шелохнулся, не обратил внимания на ее нежное объятие. Она медленно спустилась вниз, подошла в темноте к двери. Диксон накинула бы цепочку на дверь, прежде чем открыть, но Маргарет забыла об осторожности, занятая своими мыслями. Высокий мужчина стоял перед ней − она видела лишь темный силуэт на фоне освещенной улицы. Мужчина повернулся, чтобы уйти, но при звуке открывающейся защелки быстро обернулся.

− Здесь живет мистер Хейл? — спросил он чистым, сильным голосом.

Маргарет вздрогнула всем телом. Сначала она не ответила. Через мгновение она выдохнула:

− Фредерик! — и протянула руки, чтобы схватить его за руку и втянуть в дом.

− О, Маргарет! — сказал он, удерживая ее за плечи, после того, как они расцеловались, как будто даже в темноте он мог видеть ее лицо и прочитать по нему ответ на свой вопрос быстрее, чем могли его дать слова.

− Мама! Она жива?

− Да, она жива, дорогой, дорогой брат! Она очень больна, но жива! Она жива!

− Слава Богу! — сказал он.

− Папа совершенно подавлен этим горем.

− Вы ждали меня, правда?

− Нет, мы не получали письма.

− Значит, я опередил его. Но мама знает, что я еду?

− О! Мы все знали, что ты приедешь. Но подожди немного! Иди сюда. Дай мне твою руку. Что это? О, это твой саквояж. Диксон закрыла ставни. Вот это — папин кабинет, я могу принести тебе стул, чтобы ты мог немного отдохнуть, пока я пойду и скажу ему.

Маргарет на ощупь нашла свечку и спички. Внезапно, когда слабый свет осветил их, она ощутила робость. Она заметила, что цвет лица ее брата был необычно темным, и поймала внимательный взгляд пары удивительно красивых голубых глаз, что внезапно заблестели, когда Фредерик понял, что сестра тоже украдкой изучает его. Но хотя брат и сестра взглядами выразили взаимную симпатию друг к другу, они не обменялись ни словом. Маргарет была уверена, что полюбит брата, как товарища, так же сильно, как уже любит его как близкого родственника. На сердце у нее было замечательно легко, когда она поднялась наверх. Печаль стала меньше, и она была не такой тяжелой из-за присутствия рядом того, кто точно также переживал горе, как и она сама. Даже подавленность отца не могла ослабить ее радость. Он по-прежнему сидел, беспомощно облокотившись на стол. Но у нее было заклинание, которое поднимет его. И она воспользовалась им, возможно, слишком настойчиво, так как тоже нуждалась в утешении.

− Папа, — сказала она, нежно обнимая его за шею. Подняв его усталую голову с легким принуждением и обняв ее руками, она смогла взглянуть ему в глаза, наполняя его собственной силой и уверенностью. — Папа! Угадай, кто здесь!

Он посмотрел на нее, и она увидела в их туманной печали легкий проблеск догадки, которую он отклонил как нелепую выдумку.

Он отвернулся и опять спрятал лицо в руках, лежавших на столе, как и раньше. Она услышала его шепот и наклонилась, чтобы послушать.

− Я не знаю. Не говори мне, что это Фредерик… не Фредерик. Я не вынесу этого — я слишком слаб. А его мать умирает!

Он начал плакать и причитать, как ребенок. Его слова так отличались от того, на что надеялась Маргарет и что ожидала услышать, что она отвернулась разочарованная и помолчала минуту. Затем она снова заговорила — совсем другим тоном — не так ликующе, но более ласково и деликатно.

− Папа, это Фредерик! Подумай о маме, как она обрадуется! И как мы должны радоваться ради нее! И ради него тоже, ради нашего бедного мальчика!

Мистер Хейл не изменил позы, но казалось, что он пытается осознать случившееся.

− Где он? — спросил он наконец, по-прежнему пряча лицо.

− В твоем кабинете, совершенно один. Я зажгла свечу и поднялась сказать тебе. Он совершенно один и недоумевает, почему…

− Я пойду к нему, — прервал ее отец.

Он поднялся и оперся на ее руку, как слепой на поводыря.

Маргарет подвела его к двери кабинета, но она была так взволнована, что почувствовала, что не сможет вынести их встречи. Она повернулась и побежала наверх, горько плача. Впервые за несколько дней она позволила себе подобное облегчение. Теперь она почувствовала, каким огромным было напряжение. Но Фредерик приехал! Он — любимый брат — был здесь, в безопасности, снова с ними! Она едва могла поверить в это. Маргарет перестала плакать и открыла дверь своей спальни. Она не слышала звука голосов и испугалась, что это ей приснилось. Она спустилась вниз и прислушалась у двери кабинета. Да, они действительно были там, этого было достаточно. Она пошла на кухню и помешала угли в камине, зажгла свечи и приготовила еду, чтобы скиталец подкрепил свои силы. Как удачно, что мама спит! Она поняла, что это так, по свету свечи, который пробивался через замочную скважину двери ее спальни. Путешественнику необходимо отдохнуть и прийти в себя, и первое волнение от встречи с отцом должно улечься, прежде чем матери станет известно о необычном событии.

Когда все было готово, Маргарет открыла дверь кабинета и вошла как служанка с полным подносом, держа его на вытянутых руках. Она гордилась тем, что прислуживает Фредерику. Но он, когда увидел ее, неожиданно встал и забрал у нее ее ношу. Брат и сестра вместе накрывали на стол, мало говоря, но соприкасаясь руками. Их взгляды разговаривали на привычном языке родства и симпатии. Огонь в камине погас, и Маргарет сама решила разжечь его — вечерами становилось прохладно — стараясь не шуметь, чтобы не разбудить миссис Хейл.

− Диксон говорит, что умение разжигать огонь — это талант, мастерство не купить.

− «Poeta nascitur, non fit»,[29] — пробормотал мистер Хейл. И Маргарет была рада услышать цитату еще раз, как бы тихо она ни прозвучала.

− Старая, добрая Диксон! Как мы расцелуемся с ней! — сказал Фредерик. — Она обычно целовала меня, а потом смотрела мне в лицо, чтобы увериться, тот ли я человек, а затем снова начинала целовать! Но, Маргарет, ты как сапожник! Я никогда не видел такой неловкой, бесполезной пары рук. Беги и вымой их, чтобы приготовить для меня хлеб с маслом, и оставь камин. Я справлюсь. Разжигание камина — одна из моих врожденных способностей.

Маргарет вышла и вернулась, не в силах усидеть на месте. Чем больше требовалось Фредерику, тем приятнее ей было выполнять его желания, и он интуитивно понимал это. Это была радость, овладевшая домом скорби, и от этого она ощущалась намного острее, потому что в глубине своих сердец они знали, какое непоправимое горе ожидает их.

Посреди разговора они услышали шаги Диксон на лестнице. Мистер Хейл вскочил со своего большого кресла, в котором он сидел, расслабившись, мечтательно глядя на своих детей, как будто они разыгрывали какую-то счастливую пьесу, которую было приятно смотреть, но которая была далека от реальности, и в которой у него не было роли. Он встал и уставился на дверь, выказывая такое странное, внезапное желание спрятать Фредерика от глаз постороннего человека, даже если это была преданная Диксон, что сердце Маргарет затрепетало — она вспомнила о новых страхах, появившихся в их жизни. Она схватила Фредерика за руку и крепко сжала ее, нахмурившись от мрачной мысли и стиснув зубы. И все же они знали, что это была всего лишь размеренная поступь Диксон. Они услышали ее шаги в коридоре, ведущем на кухню. Маргарет встала.

− Я пойду и скажу ей. И посмотрю, как там мама.

Миссис Хейл проснулась. Сначала она бредила, но, выпив чаю, она почувствовала себя лучше, хотя и не была расположена говорить. Было бы лучше не говорить ей на ночь, что приехал ее сын. Ожидаемый визит доктора Дональдсона добавит еще немало волнения в этот вечер. И он, возможно, скажет им, как подготовить ее к встрече с Фредериком. Он — здесь, в доме, и его могли позвать в любой момент.

Маргарет не могла сидеть спокойно. Для нее было облегчением помогать Диксон во всех хлопотах для «мастера Фредерика». Казалось, что она больше никогда не устанет. Каждый мимолетный взгляд в комнату, где он сидел с отцом, беседуя, — она не знала о чем и не интересовалась — придавал ей силы. У нее еще будет время поговорить с ним и послушать его; она была уверена в этом и не спешила тратить драгоценные мгновения. Ей нравилось смотреть на брата. У него были утонченные черты лица, утратившие изнеженность из-за смуглого цвета кожи и напряженного выражения. Его взгляд был, как правило, веселым, но временами глаза и очертания рта так внезапно менялись, что у Маргарет появлялась мысль о каком-то подавляемом чувстве, что почти пугало ее. Но этот взгляд появился только на мгновение, и в нем не было ни упрямства, ни мстительности. Это было скорее то мгновенное выражение свирепости, свойственное лицам всех выходцев из нецивилизованных и южных стран — свирепости, которая усиливает очарование сменяющей ее детской мягкости. Маргарет, возможно, боялась жестокости и импульсивного характера брата, но ничто не могло ее заставить не доверять или, по крайней мере, испытывать отвращение к нему. Напротив, их взаимоотношения имели для нее особое очарование с самого начала. Она узнала позже, как дорого ей придется заплатить за чувство абсолютного доверия, которое она испытывала в присутствии Фредерика. Он понимал своего отца и мать — их характеры и слабости — и вел себя с беспечной легкостью, которая была самой нежной заботой, не причиняющей боли и не ранящей их чувств. Он, казалось, интуитивно знает, когда естественная живость в его поведении и разговоре не будет раздражать отца или может облегчить боль матери. Всякий раз это делалось невзначай, его терпеливая преданность и бдительность превратились в игру и сделали из него восхитительную сиделку. Маргарет была тронута почти до слез упоминаниями о том, какие проделки он совершал в детстве в приходе Нью Форрест. Он никогда не забывал ни ее, ни Хелстон за все время скитаний в дальних странах среди чужих людей. Она могла говорить с ним о прошлом, не боясь утомить его. Она боялась Фредерика до его приезда, хотя с нетерпением ожидала его. Маргарет понимала, что семь или восемь лет, которые прошли с их последней встречи, сильно изменили ее саму, и, забывая, как много осталось в ней от былой Маргарет, она убедила себя, что если ее вкусы и чувства так переменились, несмотря на домашнюю жизнь, то его трудная профессия, с которой она была недостаточно знакома, должна была превратить высокого подростка в форме гардемарина, которого она помнила и на которого смотрела с таким благоговейным трепетом, в другого Фредерика. Но в разлуке они стали ближе друг другу по возрасту, так же, как и во многом другом. Именно это облегчало ношу Маргарет в то печальное время. Другого света кроме присутствия Фредерика для нее не было. За несколько часов миссис Хейл оправилась достаточно, чтобы увидеть сына. Она сидела, держа его за руки. Она не расставалась с ним даже когда спала. И Маргарет пришлось кормить его, как младенца, чтобы он не разбудил мать, убрав хоть один палец. Миссис Хейл проснулась и застала их за этим занятием. Она медленно повернула голову на подушке и улыбнулась своим детям, как будто поняла, что они делают и почему.

− Я очень эгоистична, — сказала она, — но это не продлится долго.

Фредерик наклонился и поцеловал слабую руку, завладевшую его рукой.

Доктор Дональдсон предупредил Маргарет, что это состояние безмятежности не продлится долго. После ухода доброго доктора она прокралась к Фредерику, которого во время визита врача умоляли сидеть тихо в дальней гостиной — обычно это была комната Диксон.

Маргарет рассказала брату о том, что сказал доктор Дональдсон.

− Я в это не верю, — воскликнул он. — Она очень больна, она может быть опасно больна и находится в непосредственной опасности. Но я не могу представить, что все так ужасно, словно она находится на пороге смерти. Маргарет! Ее должен посмотреть другой доктор… какой-нибудь лондонский врач. Ты никогда не думала об этом?

− Да, — ответила Маргарет, — не раз. Но я не верю, что это принесет какую-то пользу. И ты знаешь, у нас нет денег, чтобы привезти сюда какого-нибудь известного лондонского хирурга, и я считаю, что доктор Дональдсон не уступает в своем искусстве самому лучшему из докторов.

Фредерик начал нетерпеливо шагать по комнате.

− У меня есть кредит в Кадисе, — сказал он, — но не здесь, из-за того, что мне пришлось изменить имя. Почему отец оставил Хелстон? Это было ошибкой.

− Это не было ошибкой, — мрачно ответила Маргарет. — И, прежде всего, постарайся, чтобы папа не услышал того, что ты сейчас сказал. Я вижу, как он мучается от мысли, что мама не заболела бы, если бы мы остались в Хелстоне, и тебе неизвестно, насколько папа измучил себя упреками.

Фредерик прогуливался, как будто находился на юте корабля. Наконец он остановился напротив Маргарет и некоторое время смотрел на ее поникшую и унылую позу.

− Моя маленькая Маргарет! — сказал он, погладив ее. — Давай надеяться, как можно дольше. Бедная маленькая женщина! Что! Все лицо мокро от слез? Я буду надеяться. Я буду надеяться, несмотря на то, что скажет тысяча докторов. Держись, Маргарет, и будь достаточно храброй, чтобы надеяться!

Маргарет задохнулась, попытавшись заговорить, а когда она заговорила, то голос прозвучал приглушенно.

− Я должна постараться быть достаточно смиренной, чтобы верить. О, Фредерик! Мама стала так меня любить! И я стала понимать ее. А теперь смерть отдаляет нас друг от друга!

− Успокойся, успокойся, успокойся! Давай поднимемся наверх и сделаем что-нибудь — это лучше, чем терять драгоценное время. Много раз от размышлений мне становилось грустно, дорогая, но я никогда не грустил, если был занят делом. Знаешь, есть такое изречение: «Получай деньги, сын мой, честно, если можешь, но получай деньги». Мой принцип — «Делай что-нибудь, сестра моя, делай добро, если можешь. Но, во всяком случае, делай что-нибудь».

− Не исключая вреда, — сказала Маргарет, слабо улыбаясь сквозь слезы.

− Ни в коем случае. Не надо сожалеть о сделанном. Исправь побыстрее свои ошибки, если ты сознателен, хорошим поступком. Так, как мы в школе исправляли задачку на грифельной доске, наполовину стирая неправильное решение. Это лучше, чем смачивать губку слезами — и меньше потеря времени, и больше толка.

Если поначалу теория Фредерика показалась Маргарет довольно грубой, она увидела, как на деле эта теория постоянно приносит много пользы. После бессонной ночи, проведенной с матерью, — Фредерик настоял на том, чтобы сидеть у ее постели, — утром, перед завтраком он занимался тем, что придумывал подставку для ног Диксон, которая сильно уставала после дежурства у постели миссис Хейл. Во время завтрака он увлек мистера Хейла рассказами о своей бурной жизни в Мексике, Южной Америке и где-то еще. Маргарет в отчаянии оставила все попытки вывести мистера Хейла из подавленного настроения. Его депрессия передавалась и ей, — она находилась в таком состоянии, что совсем не могла говорить. Но Фред, верный своей теории, что-то непрерывно делал, и разговор за завтраком развеял общую подавленность.

Но в тот же день еще до наступления ночи подтвердились опасения доктора Дональдсона. У миссис Хейл начались конвульсии, и когда они прекратились, она была без сознания. Ее муж мог только лежать рядом с ней, сотрясая кровать своими рыданиями. Сильные руки сына нежно приподняли ее тело, придав ему более удобное положение. Руки дочери умыли ей лицо, но она не узнала своих детей. Она больше никогда не узнает их, пока они снова не встретятся на Небесах.

Прежде чем наступило утро, все было кончено.

Позднее Маргарет пришла в себя от дрожи и отчаяния и стала стойким ангелом утешения для своего брата и отца. Фредерик потерял самообладание — все его теории были теперь бесполезны. Он плакал так сильно, закрывшись один в своей маленькой комнате на ночь, что Маргарет и Диксон спустились вниз в ужасе предупредить его, чтобы он вел себя потише. В доме были тонкие перегородки, и соседи рядом могли услышать его сильные, отчаянные рыдания, так отличающиеся от медленной трепетной муки людей, привычных к скорби, которые не осмеливаются восстать против безжалостной судьбы, зная, кто определяет ее.

Маргарет вместе с отцом сидела в комнате покойной. Если бы мистер Хейл плакал, она была бы рада. Но он сидел у кровати очень тихо, и только время от времени открывал лицо жены и нежно его гладил, издавая какие-то невнятные звуки, похожие на те, что издает самка животного, лаская своего детеныша. Он не замечал присутствия Маргарет. Один или два раза она подходила поцеловать его, и он принимал ее поцелуи, а потом легко отталкивал ее, как будто ее нежность нарушала его единение с покойной женой. Он вздрогнул, когда услышал плач Фредерика, и потряс головой:

− Бедный мальчик! Бедный мальчик! — сказал он, больше не обращая на него внимания.

Сердце Маргарет разрывалось от горя. Думая об отце, она не могла думать о своей собственной потере. Ночь подходила к концу, уже начинался новый день, когда неожиданно тишину в комнате нарушил голос Маргарет, такой чистый, что она сама вздрогнула от этого звука:

− Да не смущается сердце ваше,[30] — было сказано.

И она тихо, но внятно прочитала всю главу, полную невыразимого утешения.

Глава XXXI

Должно ли быть забыто старое знакомство?

«Покажи не эту манеру и не эти черты,

А падение грешника и хитрость змеи»

Джордж Крэбб «Жизнь Блэнли»

Наступило холодное, промозглое октябрьское утро. Не деревенское утро с мягкой серебристой дымкой, исчезающей прежде, чем солнечные лучи подчеркнут всю величественную красоту природы, а октябрьское утро в Милтоне, где вместо серебристой дымки царил тяжелый туман, где солнце едва освещало длинные и темные улицы, лишь временами проглядывая сквозь густые облака. Маргарет вяло бродила по дому, помогая Диксон по хозяйству. Слезы застилали ей глаза, но у нее не было времени дать волю слезам. Отец и брат зависели от нее; пока они предавались отчаянию, она должна работать, планировать, думать. Все приготовления к похоронам легли на ее плечи.

Когда огонь в камине разгорелся и весело затрещал, когда все было готово к завтраку, и чайник завел свою песню, Маргарет еще раз окинула взглядом комнату, прежде чем позвать мистера Хейла и Фредерика. Ей хотелось, чтобы все выглядело по возможности приветливо и уютно. И все же контраст между привычно накрытым столом, весeло пляшущим в камине огнем и ее собственными тоскливыми мыслями был таким разительным, что она разрыдалась. Маргарет стояла на коленях возле дивана, пряча лицо в подушках, чтобы никто не мог услышать ее плач, когда Диксон тронула ее за плечо.

− Успокойтесь, мисс Хейл, успокойтесь, дорогая! Вы не должны сдаваться, иначе что с нами будет? В доме нет другого человека, способного распоряжаться, а так много всего нужно сделать. Кто устроит похороны, кто придет на них, где они будут — все должно быть улажено. Мастер Фредерик вне себя от горя, а хозяин никогда ничего не мог уладить. Бедный джентльмен, он сейчас ходит, будто потерянный. Это очень плохо, моя дорогая, я знаю. Но смерть приходит к нам всем, и до сих пор вам не приходилось терять никого из друзей.

Возможно, так. Но эта утрата казалась просто огромной. Ее нельзя было сравнить ни с чем другим на свете. Маргарет не получила утешения от слов Диксон, но необычная нежность суровой старой служанки тронула ее сердце. И, больше желая показать свою признательность за эти слова, нежели по другой причине, Маргарет поднялась, улыбнулась в ответ на тревожный взгляд Диксон и пошла сказать отцу и брату, что завтрак уже готов.

Мистер Хейл вошел, будто во сне, бессознательно двигаясь, словно лунатик, чей взгляд и ум воспринимают вещи, далекие от настоящего. Фредерик вошел оживленно, с напускной веселостью, схватил руку сестры, взглянул ей в глаза и расплакался. Она старалась болтать о пустяках, поддерживая разговор за завтраком, чтобы помешать мыслям ее собеседников возвращаться к последней совместной трапезе, когда они в напряжении прислушивались к каждому звуку или шороху, доносящемуся из комнаты больной.

После завтрака Маргарет решилась поговорить с отцом о похоронах. Он кивал головой, соглашаясь со всем, что она предлагала, хотя многие из ее предложений противоречили друг другу. Маргарет не добилась от него определенного решения и медленно выходила из комнаты, чтобы посоветоваться с Диксон, когда мистер Хейл произнес ей вслед.

− Попроси мистера Белла, — сказал он глухим голосом.

− Мистера Белла?! — удивилась она. — Мистера Белла из Оксфорда?

− Мистера Белла, — повторил он. — Да. Он был моим шафером.

Маргарет поняла, чем объяснялось подобное решение отца.

− Я напишу ему сегодня же, — ответила она. Он опять погрузился в молчание.

Все утро Маргарет тяжело трудилась, желая отдохнуть от постоянной суеты скорбных дел. Ближе к вечеру Диксон сказала ей:

− Я сделала это, мисс. Я очень боялась за хозяина, что он помешался от горя. Он весь день просидел с бедной миссис, и когда я подслушала у двери, я услышала, что он без конца с ней разговаривает, будто она живая. Когда я вошла, он сидел довольно спокойный, но потупился. Поэтому я подумала про себя, что, должно быть, напугала его. И если сначала это потрясет его, то потом пойдет ему на пользу. Я сказала ему, что думаю, что для мастера Фредерика небезопасно находиться здесь. И я так считаю. Во вторник на улице я встретила человека из Саутгемптона, впервые с тех пор, как мы приехали в Милтон. Думаю, немногие из них сюда приезжают. Вот, это был молодой Леонардс — сын старого торговца тканями Леонардса — самый большой бездельник на свете. Он довел отца почти до смерти, а сам сбежал за море. Я никогда не выносила его. Он был на «Орионе» в то же самое время, что и мастер Фредерик, я знаю. Хотя я не помню, был ли он там во время мятежа.

− Он узнал тебя? — спросила Маргарет пылко.

− И это самое худшее. Не думаю, что он узнал бы меня, если бы я, как последняя дура, не назвала его по имени. Понимаете, он из Саутгемптона и оказался в незнакомом месте, иначе я никогда бы не назвала земляком такого отвратительного, никчемного парня. Он сказал: «Мисс Диксон! Кто бы мог подумать, что я встречу вас здесь? Но возможно, я ошибаюсь, и вы больше не мисс Диксон?» Я сказала, что он может обращаться ко мне как к незамужней леди, хотя если бы я не была такой разборчивой, я бы уже вышла замуж. Он был достаточно вежлив со мной и говорил, что «он-де не мог поверить, что встретил меня». Но такой парень не обведет меня вокруг пальца, так я ему и сказала. И в отместку я спросила о его отце, будто они были лучшими друзьями, — я-то знала, что он выгнал его из дома. Потом, чтобы досадить мне — видите, мы стали грубить, хоть и оставались вежливыми друг с другом, — он начал спрашивать о мастере Фредерике и рассказал, в какую неприятность тот попал, и как его повесят за участие в мятеже, если поймают, и как обещали награду в сто фунтов за его поимку, и какое бесчестье он принес своей семье — и все это, чтобы досадить мне, понимаете, моя дорогая, потому что когда-то я помогла старому мистеру Леонардсу задать Джорджу хорошую трепку, еще в Саутгемптоне. Как будто неприятности мастера Фредерика когда-нибудь отмоют Джорджа Леонардса добела или он перестанет быть отвратительным, грязным мерзавцем! Поэтому я ответила ему, что другие семьи были бы рады, если бы считали, что честно зарабатывают на жизнь, поскольку я знала тех, у которых были причины краснеть за своих сыновей и выгнать их из дома. Но этот нахал мне ответил, что он находится в секретном положении, и если я знаю какого-нибудь молодого человека, который к своему несчастью поступил дурно, а потом захотел исправиться, он не возражал бы взять его под свое покровительство. Да кто он такой! Взял и разбередил рану. Я давно так плохо себя не чувствовала, как в тот день, пока стояла и разговаривала с ним. Я могла расплакаться от досады, что мне не удалось больнее досадить ему. А он продолжал улыбаться мне в лицо, как будто принял все мои любезности за чистую монету. И я не могла понять, что он думает о том, что я сказала, потому что была уж слишком зла от его речей.

− Но ты ничего не сказала ему о нас… о Фредерике?

− Нет, — ответила Диксон. — У него не хватило ума спросить, где я остановилась. Да и я бы не сказала ему, даже если бы он спросил. Так же как и я не спросила его, какое-такое у него было важное положение. Он ждал омнибус. И когда тот подъехал, он остановил его. Но чтобы довести меня вконец, этот наглец обернулся, прежде чем встать на подножку, и сказал: «Если вы поможете мне заманить в ловушку лейтенанта Хейла, мисс Диксон, мы с вами разделим награду. Я знаю, вы бы хотели быть моим партнером, не так ли? Не робейте, скажите «да»». И он впрыгнул в омнибус, а я увидела его уродливое лицо — он смотрел на меня со злобной усмешкой и думал, что его последние слова добили меня.

Маргарет почувствовала себя очень неуютно после рассказа Диксон.

− Ты рассказала Фредерику? — спросила она.

− Нет, — ответила Диксон. — Я была очень обеспокоена тем, что Леонардс в городе. Но было еще столько всего, о чем нужно было подумать, что я не стала задумываться об этом. Но когда я увидела хозяина, сидящего в оцепенении, с таким остекленевшим и печальным взглядом, то подумала, что это встряхнет его и заставит хоть немного подумать о безопасности мастера Фредерика. Поэтому я все ему рассказала, хотя краснела, рассказывая, как молодой человек говорил со мной. Это пошло хозяину на пользу. Если нам и дальше нужно прятать мастера Фредерика, то ему, бедняге, лучше уехать, прежде чем приедет мистер Белл.

− О, я не боюсь мистера Белла. Но я боюсь этого Леонардса. Я должна рассказать Фредерику. Как выглядел Леонардс?

− Отвратительный парень, могу вас уверить, мисс. Борода такая, что я бы постыдилась ее носить — такая рыжая. И ко всему он говорил, что он на тайном положении, и был одет во фланель, как рабочий.

Было очевидно, что Фредерик должен уехать. Уехать немедленно, хотя его поддержка была нужна отцу и сестре, хотя забота о живой матери и скорбь по умершей, вновь связали его с семьей нерушимыми узами. Мистеру Хейлу будет трудно привыкнуть к этой мысли. Маргарет думала об этом, сидя у камина в гостиной, когда Фредерик быстро вошел в комнату — он выглядел по-прежнему мрачным и подавленным, но уже овладел собой и справился с приступом отчаяния. Он подошел к Маргарет и поцеловал ее в лоб.

− Какая ты бледная, Маргарет! — сказал он тихо. — Ты подумала обо всех, кроме себя. Приляг на диване, тебе нечего делать.

− Это самое худшее, — тихо сказала Маргарет. Но она все же легла, ее брат укрыл ей ноги шалью, а затем сел на пол рядом с ней.

Маргарет рассказала ему о разговоре Диксон с Леонардсом. Губы Фредерика сжались в узкую полоску.

− Хотелось бы мне разобраться с этим парнем. На борту корабля не было худшего моряка и худшего человека. Вот так… Маргарет, ты знаешь обстоятельства дела?

− Да, мама рассказывала мне.

− Вот, когда все достойные моряки были возмущены поведением капитана, этот парень был готов на все, лишь бы подлизаться… тьфу! И подумать только, он здесь! О, если бы он узнал, что я нахожусь в двадцати милях от него, он бы разыскал меня, чтобы отомстить за свои старые обиды. Я бы предпочел, чтобы кто-то другой, а не этот мошенник, получил эту сотню фунтов, в которую меня оценили. Как жаль, что бедную старую Диксон нельзя убедить выдать меня и получить обеспечение на старость.

− О, Фредерик, замолчи! Не говори так!

Мистер Хейл подошел к ним, дрожа от напряжения. Он подслушал, о чем они разговаривали. Мистер Хейл взял Фредерика за руку:

− Мой мальчик, ты должен ехать. Это очень плохо, но я понимаю, ты должен. Ты сделал все, что мог — ты успокоил ее.

− О, папа, разве он должен уехать? — спросила Маргарет, хоть и была сама убеждена, что это необходимо.

− Я заявляю, что твердо намерен взглянуть в лицо испытанию и выдержать его. Если бы я мог только найти доказательства! Я не могу вынести мысли, что нахожусь во власти такого мерзавца, как Леонардс. Я бы почти обрадовался… при других обстоятельствах… этот визит украдкой — в нем было свое очарование, то, которое француженка приписывала запретным удовольствиям.

− Одно из самых ранних моих воспоминаний, Фред, — сказала Маргарет, — то, как ты попался на краже яблок. У нас было много своих яблок — деревья ломились от них. Но кто-то сказал тебе, что украденные фрукты вкуснее, ты воспринял эти слова au pied de la lettre[31] и отправился красть. С тех пор ты не изменился.

− Да, ты должен ехать, — повторил мистер Хейл, отвечая на вопрос Маргарет. Его мысли были сосредоточены только на этом, и ему было трудно уследить за ходом разговора детей — он и не пытался.

Маргарет и Фредерик посмотрели друг на друга. Это мгновенное понимание между ними исчезнет, если он уедет. В глазах было столько понимания, что слова были не нужны. Оба думали об одном и том же, пока уныние не овладело ими. Фредерик первый стряхнул его:

− Ты знаешь, Маргарет, сегодня днем я напугался сам и напугал Диксон. Я был у себя в комнате, когда услышал звонок в дверь, но подумал, что звонивший завершил свое дело и давно ушел. Поэтому я уже собирался выйти в коридор и открыл дверь комнаты, когда увидел Диксон, спускавшуюся вниз; она нахмурилась и втолкнула меня обратно в комнату. Я оставил дверь открытой и услышал, как она передала сообщение какому-то человеку, который находился в кабинете моего отца, и который потом ушел. Кто это мог быть? Кто-то из продавцов?

− Очень похоже, — равнодушно ответила Маргарет. — Это был маленький тихий человек, — он пришел за заказами около двух часов.

− Но это был не маленький человек, а большой, сильный мужчина, и он приходил после четырех.

− Это был мистер Торнтон, — сказал мистер Хейл.

Брат и сестра были рады, что им удалось вовлечь отца в разговор.

− Мистер Торнтон?! — удивилась Маргарет. — Я думала….

− Ну, маленькая, что ты думала? — спросил Фредерик, поскольку она не закончила предложение.

− О, только, — ответила она, покраснев и посмотрев на брата. — Я подумала, что ты имел в виду кого-то из другого класса, не джентльмена. Что кто-то пришел по поручению.

− Он выглядел как один из их класса, — небрежно ответил Фредерик. — Я принял его за продавца, а он, оказывается, промышленник.

Маргарет молчала. Она вспомнила, как вначале, прежде чем узнала характер мистера Торнтона, она говорила и думала о нем так же, как Фредерик. Не было ничего странного в том, что он произвел такое впечатление на ее брата, но все же она была немного обеспокоена этим. Ей хотелось дать понять Фредерику, что за человек мистер Торнтон, но она лишилась дара речи.

Мистер Хейл продолжил:

− Думаю, он приходил предложить любую помощь, что в его силах. Но я не смог встретиться с ним. Я попросил Диксон спросить его, не захочет ли он увидеться с тобой… Мне кажется, я попросил ее найти тебя, чтобы ты вышла к нему. Я не знаю, что я говорил.

− Он очень приятный знакомый, не так ли? — спросил Фредерик, бросая свой вопрос словно мяч, тому кто поймает.

− Он очень хороший друг, — ответила Маргарет, раз мистер Хейл молчал.

Фредерик помолчал какое-то время. Наконец он произнес:

− Маргарет, мне больно думать, что я никогда не смогу отблагодарить тех, кто был добр к вам. Ваши и мои знакомые не знают друг друга. Если мне удастся избежать военно-полевого суда, или если ты и папа приедете ко мне в Испанию, — он высказал свое последнее предположение наудачу, а потом вдруг решительно заговорил. — Вы не представляете, как бы мне хотелось, чтобы вы приехали. Там у меня хорошее положение… и я надеюсь, что оно будет еще лучше, — продолжил он, краснея как девушка. — Та Долорес Барбур, о которой я тебе рассказывал, Маргарет… мне бы хотелось, чтобы ты лучше узнала ее. Я уверен, она бы тебе понравилась, нет, ты бы полюбила ее — это правильное слово, понравилась — слишком бедное… ты бы полюбил ее, отец, если бы узнал ее. Ей нет восемнадцати. Но если она не передумает через год, то станет моей женой. Мистер Барбур не разрешает нам назвать это помолвкой. Но если бы вы приехали, то везде нашли бы друзей. Подумай об этом, папа. Маргарет, поддержи меня.

− Нет, с меня достаточно переездов, — сказал мистер Хейл. — Один переезд стоил мне жизни жены. В этой жизни больше не будет переездов. Она будет здесь, и здесь останусь и я до назначенного мне срока.

− О, Фредерик, — сказала Маргарет, — расскажи нам о ней еще. Я никогда не думала об этом, но я так рада. С тобой рядом будет тот, кто будет тебя любить и заботиться о тебе там. Расскажи нам о ней.

− Первым делом, она — католичка. Это единственное возражение, которое я предвижу. Но изменившееся мнение моего отца… нет, Маргарет, не вздыхай.

У Маргарет появилась другая причина вздыхать прежде, чем закончился разговор. Возможно, Фредерик сам был католиком, хотя еще и не сменил вероисповедания. Это была та самая причина, почему его сочувствие ее чрезмерному горю из-за того, что отец оставил церковь, было едва выражено в письмах. Она думала, что это была опрометчивость моряка, но правда состояла в том, что он сам удалился от той религии, в которой был крещен, — только его убеждения шли вразрез с убеждениями отца. О причинах, которые заставили его решиться на эту перемену, даже сам Фредерик не мог рассказать. Маргарет не решилась разговаривать на эту тему и снова заговорила о помолвке и приготовлениях к ней:

− Но ради нее, Фред, ты непременно попытаешься очистить себя от непомерных обвинений, выдвинутых против тебя, даже если обвинение в мятеже было справедливым. Если бы был военно-полевой суд, и ты бы смог найти свидетелей, ты мог бы, во всяком случае, рассказать, что твое неподчинение власти было вызвано несправедливым применением этой власти.

Мистер Хейл поднялся, чтобы послушать ответ сына.

− Во-первых, Маргарет, кто разыщет моих свидетелей? Все они — моряки, призванные на другие корабли, кроме тех, чьему свидетельству никто бы не поверил, поскольку они сами или принимали участие или сочувствовали мятежу. Во-вторых, позволь мне рассказать тебе, ты не знаешь, что такое военно-полевой суд и считаешь, что это собрание, где руководит справедливость, а на самом деле это суд, где авторитет значит в десять раз больше, чем показания свидетелей. В таких случаях сам свидетель вряд ли избежит давления.

− Значит, не стоит и пытаться выяснить, сколько свидетельств можно найти и выставить от твоего лица? Сейчас все те, кто знал тебя в прошлом, верят в твою вину без тени сомнения. Ты никогда не пытался оправдаться, и мы никогда не знали, где искать доказательства твоего оправдания. Теперь, ради мисс Барбур, очисти себя в глазах света. Ее может не волновать это — я уверена, что она верит в тебя так же, как и все мы. Но ты не должен позволить ей породниться с тем, кто находится под таким серьезным обвинением, не доказав всем, как обстоит дело. Ты не подчинился власти, это очень плохо. Но стоять рядом, безмолвствуя и бездействуя, когда властью так жестоко пользуются, было бы намного хуже. Люди знают, как ты поступил, но не знают мотивов, не знают, что ты отважно защищал слабых. Ради Долорес они должны знать.

− Но как я могу заставить их узнать? Я не уверен в непорочности и справедливости тех, кто будет моими судьями. Я не могу разослать повсюду глашатаев, чтобы они выкрикивали мое имя на улицах и превозносили мой героизм. Никто не прочитает брошюру, посвященную самооправданию, спустя столько лет после поступка, даже если я ее выпущу.

− Ты посоветуешься с юристом о своих шансах на оправдание? — спросила Маргарет, взглянув на брата и сильно покраснев.

− Сначала мне нужно найти моего адвоката и взглянуть на него, и узнать, понравлюсь ли я ему, прежде чем делать его своим наперсником. Многие не имеющие практики адвокаты могут обмануть свою совесть, решив, что легко заработают сотню фунтов, сделав доброе дело — сдав меня, преступника, в руки правосудия.

− Глупости, Фредерик! Потому что я знаю юриста, на чью честность можно положиться, чей талант в юриспруденции люди очень высоко оценивают. И который, я думаю, очень постарался бы для любого из… из родственников тети Шоу. Это мистер Генри Леннокс, папа.

− Я думаю, это хорошая мысль, — сказал мистер Хейл. — Но не предлагай ничего, что задержит Фредерика в Англии. Ради твоей матери.

− Ты можешь поехать в Лондон завтра ночным поездом, — продолжила Маргарет, вдохновленная своим планом. — Боюсь, он должен ехать завтра, папа, — сказала она нежно, — мы решили так из-за мистера Белла и неприятного знакомого Диксон.

− Да, я должен ехать завтра, — решительно произнес Фредерик.

Мистер Хейл застонал.

− Я не вынесу расставания с тобой, и все же я не нахожу места от беспокойства, что ты здесь долго задержался.

− Ну, тогда, — сказала Маргарет, — послушайте мой план. Он приедет в Лондон в пятницу утром. Я… ты бы мог…нет! Лучше я напишу записку для мистера Леннокса. Ты найдешь его в конторе в Темпле.

− Я составлю список всех моряков с борта «Ориона», которых вспомню. Я мог бы оставить список у него, чтобы он разыскал их. Он брат мужа Эдит, верно? Я помню, что ты упоминала о нем в своих письмах. У меня есть деньги у Барбура. Я могу оплатить довольно большой счет, если есть хоть какой-то шанс на успех. Деньги, дорогой отец, которые я предназначил для разных целей. Поэтому я только одолжу их у тебя и Маргарет.

− Не делай этого, — сказала Маргарет. — Ты не будешь рисковать своими деньгами. Эта поездка опасна, но попытаться стоит. Ты можешь отплыть из Лондона так же, как и из Ливерпуля?

− Конечно, гусенок. Когда я слышу, как вода шумит под обшивкой корабля, тогда я чувствую себя дома. Я применю кое-какую хитрость, чтобы уехать. Ничего не бойся! Я пробуду в Лондоне меньше суток, вдали от тебя с одной стороны, и от кого-то еще — с другой.

Маргарет чувствовала себя спокойней, когда Фредерик заглядывал ей через плечо, пока она писала мистеру Ленноксу. Если бы ей не пришлось писать кратко и быстро, она бы сомневалась в каждом слове и задумывалась над выбором выражений, испытывала бы неловкость оттого, что она первая возобновила общение, которое их последняя встреча сделала таким неприятным для обеих сторон. Как бы то ни было, записку у нее забрали прежде, чем она успела просмотреть ее, и спрятали в записную книжку. Из книжки выпал длинный локон черных волос, и глаза Фредерика засветились от радости.

− Тебе бы хотелось посмотреть его, правда? — спросил он. — Нет! Ты должна подождать пока сама не увидишь ее. Она слишком красивая, чтобы ее узнавали по частям. Нельзя по одному кирпичу судить о красоте моего дворца.

Глава XXXII

Неудача

«Что ж! Оставайся

Обвиненным, скованным цепями».

Вернер

Весь следующий день они провели втроем. Мистер Хейл едва мог говорить, но, задавая ему вопросы, дети возвращали его к действительности. Фредерик ничем не выказывал своей печали. Первый приступ отчаяния прошел, и теперь юноша стыдился, что поддался эмоциям. И хотя его скорбь о потере матери была очень сильной — ее бы хватило на всю его жизнь — он больше не говорил об этом. Маргарет наконец смогла дать волю своему горю. Она много плакала, и в ее голосе, даже когда она говорила о пустяках, слышалась печаль, которая усиливалась, когда Маргарет думала о скором отъезде Фредерика. Девушка понимала, что так будет лучше для всех, и прежде всего для отца. Мистеру Хейлу не давала покоя мысль о том, что будет, если Фредерика обнаружат и схватят. После смерти миссис Хейл его нервозность усилилась — он непрестанно пребывал в страхе. Он вздрагивал при каждом необычном звуке и чувствовал себя неуютно за исключением тех моментов, когда Фредерик скрывался в своей комнате. Ближе к вечеру мистер Хейл сказал:

− Ты пойдешь на станцию с Фредериком, Маргарет? Я бы хотел знать, что он благополучно уехал. Во всяком случае, ты принесешь мне весть, что он уехал из Милтона?

− Конечно, — ответила Маргарет. — Я бы хотела проводить его, если тебе не будет без меня одиноко, папа.

− Нет, нет! Мне будет казаться, что кто-то узнал его, и что его схватили, пока ты не скажешь мне, что он уехал. Идите на станцию Аутвуд. Это близко, и там не так много людей. Возьмите кэб. Так меньше риска, что вас увидят. Когда твой поезд, Фред?

− В десять минут седьмого, будет почти темно. Как ты вернешься домой, Маргарет?

− О, я справлюсь. Я становлюсь очень храброй и выносливой. Дорога до дома хорошо освещена. На прошлой неделе я выходила намного позже.

Мистер Хейл вместе с сыном вошел в комнату, где лежало тело миссис Хейл. Маргарет была рада, когда прощание закончилось — прощание с мертвой матерью и живым отцом. Она поторапливала Фредерика, чтобы не мучить отца. Отчасти из-за этого, отчасти из-за ошибок в «Железнодорожном путеводителе», Маргарет и Фредерик, прибыв на станцию Аутвуд, выяснили, что у них есть еще почти двадцать минут в запасе. Касса была закрыта — поэтому они не могли взять билет. Брат с сестрой спустились по лестнице, ведущей к площадке, расположенной ниже железнодорожных путей. Неподалеку от проселочной дороги простиралось поле, которое пересекала широкая гаревая дорожка. Они прогуливались по ней взад и вперед.

Рука Маргарет покоилась на руке Фредерика. Он нежно ее пожал.

− Маргарет! Я посоветуюсь с мистером Ленноксом, есть ли у меня шанс оправдаться, чтобы я мог вернуться в Англию, когда захочу. Я сделаю это ради тебя. В первую очередь ради тебя. Мне невыносимо думать, что ты окажешься одна, если что-то случится с отцом. Он очень изменился — он ужасно потрясен. Мне бы хотелось, чтобы ты заставила его подумать о поездке в Кадис. Что ты будешь делать, если он умрет? У тебя здесь нет друзей. У нас на удивление мало родственников.

Маргарет едва сдерживалась, чтобы не заплакать от его нежного заботливого тона. Фредерик говорил ей о событии, которое она сама не считала таким уж невероятным, — так сильно испытания последних месяцев повлияли на мистера Хейла. Но она постаралась овладеть собой и ответила брату:

− За последние два года в моей жизни произошло так много странных и неожиданных перемен, что я давно уже не пытаюсь загадывать наперед. Я стараюсь думать только о настоящем.

Она замолчала. Они остановились на краю поля у перелаза, ведущего на дорогу. Садившееся солнце светило им в лицо. Фредерик держал сестру за руку и вглядывался с тоскливым беспокойством в ее глаза, читая в них больше забот и тревоги, чем она выражала словами.

Маргарет продолжила:

− Мы будем часто писать друг другу; я обещаю писать тебе обо всех своих тревогах, я знаю, тебе так будет спокойнее. Папа… — она чуть заметно запнулась, но Фредерик почувствовал внезапную дрожь ее руки и повернулся лицом к дороге, по которой медленно ехал всадник. Когда он проезжал мимо перелаза, Маргарет поклонилась, — на ее поклон сухо ответили.

− Кто это? — спросил Фредерик, хотя всадник все еще мог его слышать. Маргарет выглядела подавленной; отвечая брату, она покраснела:

− Мистер Торнтон. Ты уже видел его раньше.

− Только со спины. Он — неприятный мужчина. Какой у него сердитый взгляд!

− Что-то, должно быть, рассердило его, — ответила Маргарет сконфуженно. — Ты бы никогда не посчитал его неприятным, если бы увидел, как он разговаривал с мамой.

− Я думаю, что пора идти и купить билет. Если бы я знал, что будет так темно, мы бы не отослали кэб, Маргарет.

− О, не беспокойся об этом. Если я захочу, я смогу взять кэб здесь или вернусь к железнодорожным путям, — на всем пути до дома от станции будут магазины, люди и фонари. Не думай обо мне, береги себя. Мне плохо от мысли, что Леонардс может оказаться в том же самом поезде. Посмотри хорошо в вагоне, прежде чем садиться.

Они вернулись на станцию. Маргарет сама вошла внутрь, где ярко горел газовый фонарь, и купила билет. Несколько человек праздно прогуливались в зале. Один из них уставился на Маргарет с откровенным восхищением и без тени стеснения. Она ответила ему надменным взглядом и поспешила к брату, который ждал ее снаружи.

− Ты взял свой саквояж? Давай погуляем по платформе, — сказала она, немного волнуясь от мысли, что скоро останется одна.

Ее храбрость испарялась быстрее, чем она признавалась в этом себе. Она слышала шаги за спиной. Шаги затихали, когда Маргарет с Фредериком останавливались, смотрели на пути и прислушивались к свисту приближающегося поезда. Брат и сестра не разговаривали — их сердца были переполнены. Через мгновение поезд уже будет здесь. Еще минута — и Фредерик уедет. Маргарет почти сожалела о той настойчивости, с которой она упрашивала его уехать в Лондон. Это увеличивало опасность — его могли обнаружить. Если бы он отплыл в Испанию из Ливерпуля, он мог бы быть за границей уже через два или три часа.

Фредерик повернулся лицом к фонарю, в котором яркое пламя металось от ветра. Неопрятный человек в одежде носильщика бросился к ним. Он, казалось, был зверски пьян.

− С вашего позволения, мисс! — сказал он, грубо отталкивая Маргарет в сторону и хватая Фредерика за воротник.

− Ваше имя Хейл, я полагаю?

Через секунду — Маргарет не видела как, поскольку все плыло перед глазами — каким-то ловким приемом Фредерик оттолкнул своего противника, и тот упал с платформы, возвышающейся над землей на три-четыре фута, в сторону путей. Там он и остался лежать.

− Беги, беги! — задыхаясь, произнесла Маргарет. — Поезд уже здесь. Это был Леонардс, да? Беги же! Я понесу твой саквояж, — она рукой толкнула его изо всех сил.

Дверь вагона была открыта, — Фредерик запрыгнул туда. А потом наклонился и сказал:

− Да благословит тебя бог, Маргарет!

Поезд тронулся, а она осталась стоять в одиночестве. Она была настолько подавлена и слаба, что ей едва хватило сил зайти в дамскую комнату и немного посидеть там. Все произошло так быстро, и сейчас она была в ужасном смятении. Если бы поезд не подошел вовремя, тот человек снова бы запрыгнул на платформу, позвал на помощь, и Фредерика наверняка арестовали бы. Ей хотелось знать, поднялся ли тот человек. Она попыталась вспомнить, видела ли она, как он пошевелился. Она раздумывала, мог ли он быть серьезно ранен.

Наконец Маргарет отважилась выйти. Платформа была еще освещена, но уже почти пустынна. Она подошла к краю и глянула вниз почти со страхом. Там никого не было, и она обрадовалась, что заставила себя пойти и проверить, иначе ужасные мысли преследовали бы ее во сне. И все равно она была напугана и взволнованна, и поняла, что не может идти домой вдоль дороги, которая выглядела сейчас такой темной и пустынной. Она подождет, пока подойдет поезд из Лондона и сядет на него. Но что, если Леонардс запомнил ее как спутницу Фредерика?! Маргарет огляделась, прежде чем рискнуть пойти в кассу и взять билет. Там стояли несколько служащих и громко разговаривали между собой.

− Леонардс снова напился! — сказал один, похоже главный. — Ему понадобится все его хваленое влияние, чтобы сохранить за собой это место на этот раз.

− Где он? — спросил другой, пока Маргарет спиной к ним пересчитывала сдачу дрожащими пальцами, не смея повернуться, пока не услышит ответ.

− Не знаю. Он пришел не более пяти минут назад, долго рассказывал о своем падении, ужасно ругался. Он хотел одолжить немного денег у меня, чтобы поехать в Лондон на следующем поезде. Он надавал кучу обещаний, но я не слушал его. Я велел ему идти и заниматься своим делом, и он вышел через переднюю дверь.

− Он в ближайшем кабаке, клянусь! — произнес первый говоривший. — Твои деньги тоже окажутся там, если ты был таким дураком и одолжил ему.

− Ни за что! Я знаю, что означает его Лондон. Он никогда не вернет мне эти пять шиллингов…

Теперь Маргарет с нетерпением ожидала прибытия поезда. Она снова спряталась в дамской комнате, ей казалось, что каждый шорох — это шаги Леонардса, что каждый громкий и возбужденный голос — его. Но никто не подходил к ней, пока не пришел поезд. Носильщик проводил ее к вагону, а она не осмеливалась посмотреть ему в лицо, пока они шли, и лишь потом увидела, что это был не Леонардс.

Глава XXXIII

Покой

«Пусть не тревожась, спит она,

Хотя постель и холодна!

Прощай и жди минуты той,

Когда приду я за тобой».

Генри Кинг «Траурная элегия»

Пер. В.В. Лунина

Дома было непривычно тихо. Мистер Хейл позаботился, чтобы по возвращении Маргарет смогла подкрепить свои силы, а потом, сев в свое любимое кресло, погрузился в печальные, тревожные мысли. Диксон бранила и наставляла Мэри Хиггинс на кухне. Ее брань не стала менее выразительной из-за того, что Диксон пришлось перейти на сердитый шепот. Если бы она говорила громко, то проявила бы неуважение к покойной. Маргарет решила не рассказывать отцу о последнем ужасном событии. Было бесполезно говорить об этом, раз все закончилось хорошо. Единственное, чего она опасалась, что Леонардс сможет одолжить достаточно денег и последовать за Фредериком в Лондон. Но вероятность этого была ничтожно мала, и Маргарет решила не мучить себя, думая о том, что не в ее силах было предотвратить. Фредерик будет очень осторожен, как она и советовала ему. А через день или два, самое большее, он окажется в безопасности за пределами Англии. А сейчас она должна поддержать отца.

− Полагаю, завтра мы получим письмо от мистера Белла, — сказала Маргарет.

− Да, − согласился мистер Хейл, − я тоже так думаю.

− Если он сможет приехать, то будет здесь уже завтра вечером.

− А если он не сможет приехать, я попрошу мистера Торнтона пойти со мной на похороны. Я не могу идти один. Я полностью разбит.

− Не проси мистера Торнтона, папа. Позволь мне пойти с тобой, − сказала Маргарет.

− Ты?! Моя дорогая, женщины обычно не ходят на похороны.

− Нет, потому что они не могут сохранять самообладание. Женщины нашего класса не ходят, потому что они не имеют власти над своими чувствами, и еще они стыдятся показывать их. Бедные женщины ходят на похороны, и их не заботит то, что все видят, как они потрясены горем. Но я обещаю тебе, папа, что если ты позволишь мне пойти, со мной не будет хлопот. Не приглашай чужого человека и не пренебрегай мною. Дорогой папа! Если мистер Белл не сможет приехать, я пойду с тобой. Я не буду настаивать на своем желании против твоей воли, если он приедет.

Мистер Белл не смог приехать. У него была подагра. Но он прислал очень трогательное письмо и выразил огромное и искреннее сожаление, что не сможет быть на похоронах. Он надеялся вскоре навестить своих друзей, если они смогут принять его. За его собственностью в Милтоне требуется присмотр, — его агент написал ему, что его присутствие здесь необходимо. Мистер Белл очень долго уклонялся от приезда в Милтон, но надежда на встречу со старым другом примиряет его с необходимостью этого визита.

Маргарет с большим трудом уговорила отца не приглашать мистера Торнтона. Она смутно противилась этому. В ночь перед похоронами пришла сдержанная, но вежливая записка для мисс Хейл, в которой миссис Торнтон сообщала, что по просьбе ее сына они пришлют свой экипаж на похороны, если мистер и мисс Хейл не будут возражать. Маргарет показала записку отцу.

− О, давай не будем соблюдать все эти формальности, − сказала она. − Давай пойдем одни − только ты и я, папа. Они не любят нас, иначе он сам пришел бы на похороны, а не обещал прислать пустой экипаж.

− Мне кажется, Маргарет, тебе совсем не хочется, чтобы мистер Торнтон приходил, − удивленно заметил мистер Хейл.

− Так и есть. Я совсем не хочу, чтобы он приходил. И особенно мне не нравится, что мы просим его. Его поступок кажется мне насмешкой над горем, такого я не ожидала от него, − Маргарет расплакалась так безутешно, что напугала отца. Она была такой сдержанной в своем горе, так много думала о других, была такой нежной и терпеливой во всем, но сегодня вечером он не мог понять ее раздражения. Все попытки мистера Хейла утешить дочь лишь заставляли ее плакать еще горше.

Маргарет провела бессонную ночь, а утром ей добавило тревог письмо Фредерика. Мистера Леннокса не было в городе, — его клерк сказал, что он вернется не раньше следующего понедельника или вторника. Поэтому Фредерик решил задержаться в Лондоне еще на день или два. Он подумывал снова вернуться в Милтон − искушение было очень сильным — но мысль о присутствии мистера Белла в доме отца и неприятный случай в Аутвуде заставили его остаться в Лондоне. Маргарет может быть уверена, что он примет все меры предосторожности, чтобы Леонардс не обнаружил его. Маргарет была рада, что получила это письмо, когда отец находился в комнате матери. Если бы он узнал эту новость, он захотел бы, чтобы она прочла ему письмо, а это встревожило бы его еще больше, а Маргарет не знала, как его успокоить. Фредерик не просто сообщал, что задержится в Лондоне, но и вспоминал о происшествии на железнодорожной станции, отчего кровь застывала у Маргарет в жилах. Как такие новости повлияли бы на отца? Много раз Маргарет раскаивалась в том, что предложила Фредерику встретиться с мистером Ленноксом. В тот момент ей казалось, что Фредерику придется задержаться в Англии совсем ненадолго. Теперь она понимала, насколько это безрассудно. Маргарет горько сожалела о сказанном и упрекала себя. Однако сейчас она ничем не могла помочь брату, зато могла позаботиться о том, чтобы отец ничего не узнал. Он был слишком подавлен и телесно, и духовно, чтобы справиться с новым переживанием. И Маргарет собралась с силами, чтобы поддержать отца. Мистер Хейл, казалось, забыл, что этим утром они ожидают письмо от Фредерика. Он был поглощен только одной мыслью, — что скоро навсегда расстанется с дорогой его сердцу покойницей. Когда гробовщик повязывал ему траурную повязку, мистер Хейл дрожал всем телом и с тоской смотрел на дочь, а потом подошел к ней, шатаясь и бормоча:

− Молись за меня, Маргарет. У меня больше нет сил. Я не могу молиться. Я оставляю ее, потому что должен. Я пытаюсь выдержать это, я в самом деле пытаюсь. Я знаю, что это воля Бога. Но я не могу понять, почему она умерла. Молись за меня, Маргарет, тогда и у меня будет вера, чтобы молиться. Это большое горе, дитя мое.

Маргарет села рядом с ним в экипаж, поддерживая его руками и повторяя все величественные слова святого утешения и строки Писания, выражающие стойкое смирение. Она приложила все усилия, чтобы ее голос ни разу не дрогнул. Губы отца двигались в такт ее губам, повторяли хорошо знакомые слова. Было ужасно видеть, как мистер Хейл терпеливо старается обрести смирение, которое он не мог принять сердцем.

Стойкость почти покинула Маргарет, когда Диксон легким движением руки обратила ее внимание на Николаса Хиггинса и его дочь, стоящих немного в стороне, но внимательно следящих за церемонией. Николас был одет в свою обычную рабочую одежду, но вокруг его шляпы был повязан кусочек черной материи − знак траура, который он никогда не надевал в память о своей дочери Бесси. Но мистер Хейл не видел ничего. Он продолжал механически повторять про себя похоронную церемонию, как будто сам читал ее как действующий священник. Он вздохнул два или три раза, когда все закончилось, а потом тяжело оперся на руку Маргарет, как будто он был слепым, а она − его верным проводником.

Диксон громко рыдала. Она закрыла лицо платком и была так поглощена своим горем, что не заметила, как толпа, привлеченная таким событием, рассеялась. Вдруг с безутешной служанкой заговорил кто-то стоящий рядом. Это был мистер Торнтон. Он присутствовал на церемонии − стоял, наклонив голову, позади толпы людей, поэтому никто не узнал его.

− Прошу прощения, но не скажите ли вы мне, как мистер Хейл? И мисс Хейл тоже? Я бы хотел узнать, как они оба?

− Конечно, сэр. Они в порядке, насколько можно ожидать от них. Хозяин ужасно разбит. Мисс Хейл все переносит лучше, чем можно ожидать.

Мистер Торнтон был бы рад услышать, что она страдает от горя. Он находил удовольствие, думая, что его огромная любовь могла бы успокоить и утешить ее. Это чувство было больше похоже на то странное пылкое удовольствие, от которого щемит сердце матери, когда ее упавшее духом дитя прижимается к ней и во всем полагается на нее. Но это прекрасное, желанное, хоть и несбыточное видение было осквернено воспоминаниями о том, что он увидел возле станции Аутвуд. «Осквернено» − недостаточно сильно сказано. Мистера Торнтона преследовали воспоминания о красивом, молодом мужчине, который стоял рядом с Маргарет и нежно держал ее за руку. Эти мысли были сущей мукой, и мистер Торнтон крепко сжал кулаки, чтобы подавить свою боль. В такой поздний час, и так далеко от дома! Огромным усилием воли он смог вновь обрести веру − до сих пор незыблемую − в чистоту и непорочность Маргарет. Но как только усилие ослабло, его вера вновь стала мертвой и бессильной, и мрачные фантазии снова стали преследовать его. И теперь его опасения подтвердились! «Она все переносила лучше, чем можно было ожидать». У нее была надежда получить утешение, надежда, которая облегчила горе любящей дочери, недавно оставшейся без матери. Да! Он знал, как она могла любить. Он бы не полюбил Маргарет, если бы интуитивно не знал, как искренне и глубоко она будет любить. Ее душа наполнилась бы ярким солнечным светом, если бы мужчина был достоин силой своей любви завоевать ее ответную любовь. Даже в своей скорби она бы нашла покой, уверенная в его сочувствии. Его сочувствие! Чье? Того, другого мужчины. И воспоминания о том, другом, было достаточно, чтобы бледное и печальное лицо мистера Торнтона сильнее омрачилось, когда он услышал ответ Диксон.

− Полагаю, я могу прийти, − сказал он холодно. − К мистеру Хейлу, я имею в виду. Он, возможно, примет меня послезавтра.

Он произнес это так, будто ответ был безразличен ему. Но это было не так. Вопреки всему он желал видеть ту, которая причинила ему эту боль. Хотя временами он ненавидел Маргарет, вспоминая, как нежно и доверительно она опиралась на руку того мужчины, и поздний вечер и удаленность места, у него появлялось беспокойное желание вновь увидеть ее, он желал дышать с ней одним воздухом. Он оказался в водовороте чувства и вынужден был вращаться в нем, приближаясь к роковому центру.

− Осмелюсь сказать, сэр, хозяин примет вас. Он очень сожалел, что ему пришлось отложить ваш визит на другой день, но обстоятельства оказались неблагоприятными.

По тем или иным причинам Диксон никогда не рассказывала Маргарет, что видела мистера Торнтона на похоронах. Возможно, это была просто случайность, но именно из-за нее Маргарет никогда не узнала, что он был на похоронах ее бедной матери.

Глава XXXIV

Ложь и правда

«Правда не подведет тебя никогда,

Хоть твой корабль бурей гонимый,

И мачты его в щепки разбиты,

Правда будет опорой всегда».

Неизвестный автор

Чтобы «переносить все лучше, чем можно было ожидать», Маргарет приложила невероятные усилия. Временами, когда во время оживленных разговоров с отцом внезапная мысль о том, что у нее больше нет матери, пронзала ее острой болью, и ей хотелось сдаться и оплакать свое горе. К тому же ее мучили мысли о Фредерике. С воскресной почтой пришли только письма из Лондона. Во вторник Маргарет была удивлена и подавлена, поскольку до сих пор не получила писем от брата. Она ничего не знала о его планах, а отец мучился от неопределенности. Из-за беспокойства мистер Хейл изменил своей недавней привычке проводить полдня с дочерью, сидя в удобном кресле. Он беспрестанно ходил взад вперед по комнате, потом выходил, и Маргарет слышала, как на лестничной площадке он бесцельно то открывает, то закрывает двери спален. Она пыталась отвлечь его, читая ему вслух, но вскоре поняла, что он не в состоянии долго слушать. Она была рада, что сохранила в тайне еще одну причину для беспокойства — их случайную встречу с Леонардсом.

Когда Маргарет услышала, что пришел мистер Торнтон, она почувствовала себя значительно лучше. Его визит отвлечет отца от ужасных мыслей.

Джон Торнтон подошел прямо к мистеру Хейлу и, взяв его за руки, молча пожал, задержав их в своих на минуту или две, в течение которых его лицо, его глаза, его взгляд выразили больше сочувствия, чем могли бы выразить слова. Потом он повернулся к Маргарет. Нет, она не выглядела «лучше, чем ожидалось». Ее величественная красота потускнела от долгого бодрствования и слез. На ее лице было выражение кроткой, терпеливой печали, но никаких явных признаков страдания. Мистер Торнтон намеревался приветствовать ее с напускной холодностью. Но все же он не смог не подойти к ней и не сказать несколько слов сочувствия таким нежным тоном, что ее глаза наполнились слезами, и она отвернулась, чтобы скрыть их. Маргарет взяла рукоделие и села, очень тихая и молчаливая. Сердце мистера Торнтона билось сильно и часто, и на время он совершенно забыл о том, что произошло возле Аутвуда. Он попытался разговорить мистера Хейла. Маргарет знала, что присутствие мистера Торнтона доставляло удовольствие отцу, что его сила и решимость всегда вызывали у мистера Хейла симпатию.

Через некоторое время Диксон подошла к двери и сказала:

− Мисс Хейл, вас спрашивают.

Диксон была так взволнована, что Маргарет почувствовала недоброе. Что-то случилось с Фредом. Она не сомневалась в этом. Хорошо, что отец и мистер Торнтон были увлечены разговором.

− Что случилось, Диксон? — спросила Маргарет, прикрыв за собой дверь гостиной.

− Идите сюда, мисс, — ответила Диксон, открывая дверь комнаты, которая раньше была спальней миссис Хейл, а теперь стала комнатой Маргарет, потому что мистер Хейл отказался спать там после смерти жены.

− Ничего, мисс, — сказала Диксон, немного задохнувшись. — Пришел инспектор полиции. Он хочет повидать вас, мисс. Но смею сказать, это ни о чем не говорит.

− Он сказал…? — спросила Маргарет почти неслышно.

− Нет, мисс. Он ничего не сказал. Он только спросил, здесь ли вы живете, и может ли он поговорить с вами. Марта открыла дверь и впустила его. Она провела его в кабинет хозяина. Я сама пошла к нему, попыталась спросить, что он хочет. Но нет, мисс, он хочет поговорить с вами.

Маргарет ничего не ответила, только когда ее рука оказалась на затворе двери кабинета, она обернулась и сказала:

− Проследи, чтобы папа не спустился. С ним сейчас мистер Торнтон.

Когда Маргарет вошла, инспектор был почти покорен надменностью ее манер. На ее лице было написано негодование, но такое сдерживаемое и контролируемое, что это придало величественности ее презрению. Не было ни удивления, ни любопытства. Она стояла и ждала, когда он объяснит причину своего визита. Но не задала ему ни одного вопроса.

− Прошу прощения, мэм, но мой долг обязывает меня задать вам несколько простых вопросов. В лазарете умер мужчина, упавший на пути на станции Аутвуд между пятью и шестью часами вечера в четверг, двадцать шестого числа этого месяца. Это падение не причинило ему серьезных повреждений, но оказалось смертельным, как говорят доктора, из-за наличия каких-то внутренних заболеваний и пристрастия этого человека к выпивке.

Ее большие, темные глаза, неотрывно смотрящие на инспектора, немного расширились. Никаких других видимых изменений он не заметил. Ее губы искривились больше обычного из-за вынужденного напряжения мускулов, но он не видел ее прежде и не мог распознать, что сейчас ее лицо против ее воли приняло выражение упрямого неповиновения. Она не побледнела и не задрожала. Она сосредоточила на нем свой взгляд. Теперь — поскольку он замолчал, чтобы продолжить, она произнесла:

− Продолжайте! — будто предложила ему рассказывать его историю.

− Предполагается, что будет произведено расследование. Есть свидетельство, подтверждающее, что удар, толчок или драка, приведшие к падению, были спровоцированы грубостью этого подвыпившего парня по отношению к молодой леди, которая прогуливалась с мужчиной, каковой и толкнул покойного с края платформы. Это заметил некто, находящийся на платформе, однако он не придал большого значения происшествию, так как удар был не смертельным. Есть некоторые основания полагать, что этой леди были вы, и в этом случае…

− Меня там не было, — сказала Маргарет, не отводя ничего не выражающего взгляда от его лица, она смотрела на него бессознательно, словно сомнамбула.

Инспектор кивнул, но не ответил. Леди стояла перед ним, не выказывая ни единой эмоции — ни трепетного страха, ни беспокойства, ни желания прервать разговор. Сведения, которые он получил, были очень неясными. Один из носильщиков, поспешив к прибывшему поезду, видел драку в другом конце платформы между Леонардсом и джентльменом, сопровождавшим леди. Чуть позже носильщика сбил с ног бегущий, сломя голову, взбешенный и полупьяный Леонардс, который ужасно ругался и сквернословил. Носильщик больше не вспоминал об этом, пока его не разыскал инспектор, который, проводя на станции расследование происшествия, услышал от начальника станции, что молодая леди и джентльмен были там в то самое время. Леди была удивительно красива, заметил начальник станции, а помощник бакалейщика, присутствовавший там в то же самое время, пояснил, что это мисс Хейл, которая живет в Крэмптоне, ее семья покупает у них продукты. Не было уверенности, что это та же самая леди и джентльмен, но была большая вероятность. Сам Леонардс, почти обезумевший от ярости и боли, сбежал в ближайшую пивную за утешением. На его пьяные слова официанты не обратили внимания. Они, тем не менее, вспомнили, как он ругал и проклинал себя за то, что не вспомнил вовремя про электрический телеграф. Они полагали, что он отправился туда. В пути, истощенный болью или выпивкой, он лег на дорогу, где полиция нашла его и отправила в лазарет. Там он так и не пришел в сознание, хотя однажды или дважды у него случались минуты просветления, и доктор послал за ближайшим мировым судьей в надежде, что тот возьмет у умирающего показания. Но когда мировой судья пришел, Леонардс уже что-то невнятно бормотал про море, перепутав имена всех капитанов и лейтенантов с именами своих приятелей носильщиков с железнодорожной станции. И его последние слова были проклятием «корнуэльскому приему», из-за которого он стал беднее на сто фунтов. Инспектор прокрутил все это в памяти — неопределенное свидетельство, что Маргарет была на станции, и ее решительное, твердое «нет». Она стояла, ожидая его следующих слов с величайшим хладнокровием.

− Что ж, мэм, вы отрицаете, что вы — именно та леди, которая сопровождала джентльмена, ударившего или толкнувшего того беднягу, что и послужило причиной его смерти.

Быстрая острая боль пронзила Маргарет. «О, Господи! Если бы я знала, что Фредерик в безопасности!» Более внимательный знаток человеческих лиц, возможно, и заметил бы, как в ее больших темных глазах промелькнуло страдание, как у человека, загнанного в угол. Но инспектор, хотя и был проницателен, оказался не слишком наблюдательным.

− Меня там не было, — произнесла она, медленно и настойчиво. И за все это время она не закрыла глаз и не отвела своего остекленевшего, призрачного взгляда. Его поразил ответ, прозвучавший, как механическое повторение — не измененный и не соответствующий его последнему вопросу. Его подозрения вновь пробудились. Все выглядело так, будто она заставила себя сказать неправду, и была слишком ошеломлена, чтобы изменить ее.

Он неторопливо убрал свой блокнот. Потом снова взглянул на нее. Она больше не двинулась, как будто превратилась в какую-то египетскую статую.

− Надеюсь, вы не посчитаете меня дерзким, если я скажу, что, возможно, мне придется снова навестить вас. Возможно, мне придется вызвать вас на дознание, чтобы доказать ваше алиби, если мои свидетели (на самом деле был только один свидетель, узнавший ее) будут продолжать упорствовать в своих показаниях о вашем присутствии при этом несчастном случае.

Он быстро взглянул на нее. Она оставалась совершенно спокойной — не бледности, ни тени вины на ее гордом лице. Он было подумал, что она вздрогнула, но он не знал Маргарет Хейл. Он был немного смущен ее величественным хладнокровием. Должно быть, произошла ошибка. Он продолжил:

− Очень маловероятно, мэм, что мне придется сделать что-то подобное. Я надеюсь, вы извините меня, я только исполняю свой долг, хотя это может показаться дерзостью.

Маргарет поклонилась, когда он подошел к двери. Ее плотно сжатые губы были сухими. Она не смогла произнести даже общепринятые слова прощания. Но внезапно она шагнула вперед, открыла дверь кабинета и проводила инспектора до входной двери, которую широко перед ним распахнула. Она продолжала смотреть на него тем же безжизненным, неподвижным взглядом, пока он не ушел далеко от дома. Она закрыла дверь, и направилась к кабинету, но на полпути повернула, как будто ею двигал какой-то неистовый импульс, и заперла дверь изнутри.

Потом она вернулась в кабинет, остановилась — шатаясь, прошла вперед — снова остановилась — покачнулась на мгновение и упала на пол в глубоком обмороке.

Глава XXXV

Искупление

«Коль в тонкой пряже есть дефект,

То выйдет вскоре он на свет».

Мистер Торнтон не спешил уходить. Он чувствовал, что его присутствие доставляет удовольствие мистеру Хейлу, и был тронут едва высказанной, но искренней просьбой «Останьтесь еще», которую его бедный друг время от времени вставлял в разговор. Мистер Торнтон гадал, почему Маргарет не возвращается, но задерживался не только из-за нее. В этот час и в присутствии того, кто в полной мере ощущал незначительность бытия, он был благоразумен и владел собой. Его волновало все, что говорил мистер Хейл:

«О смерти и о мрачном успокоении,

И о бессилии разума»

Мистер Хейл доверил мистеру Торнтону свои тайные мысли, которые он скрывал даже от Маргарет − оттого ли, что ее сочувствие было слишком острым и явным, так что он боялся собственной реакции, или оттого, что ему больно было видеть, как она сдерживает слезы, чтобы не огорчить его еще больше. Так или иначе, но с мистером Торнтоном он был полностью откровенен и рассказывал ему о своих сомнениях и страхах, не боясь смутить его. Мистер Торнтон говорил очень мало, но каждое его слово добавляло надежды мистеру Хейлу. Иногда мистер Хейл замолкал, подбирая слова, и тогда мистер Торнтон заканчивал предложение, показывая, как близко к сердцу он принял страдания друга. Сомнения, страхи, неуверенность, слезы − ничто не пугало мистера Торнтона, он разделял любое чувство мистера Хейла и помогал ему найти тот истинный луч света, который мог рассеять тьму. Он был человеком действия, воином вселенской битвы. Глубокая вера в сердце, о которой мистер Хейл не мог даже мечтать, соединяла мистера Торнтона с Богом, несмотря на его сильное упрямство и все его ошибки. Они больше никогда не говорили об этом, но этот разговор сделал их по-настоящему близкими людьми.

И все это время Маргарет лежала неподвижная и белая как смерть на полу кабинета. Она рухнула без сил под своим бременем. Слишком тяжелым оно оказалось, и слишком долго она его несла. Маргарет была кроткой и терпеливой, но однажды вера покинула ее, и она тщетно искала помощи. Теперь же, потеряв сознание, она перестала страдать. Губы — недавно упрямо сжатые − были сейчас расслаблены и мертвенно-бледны.

«E par che de la sua labbia si mova

Uno spirto soave e pien d'amore,

Chi va dicendo a l'anima: sospira!»[32]

Первым признаком возвращения к жизни было слабое подрагивание губ — безмолвная попытка что-то сказать. Потом, опершись на слабые руки, Маргарет собрала все силы и поднялась. Гребень выпал из ее волос, она начала искать его, чтобы привести себя в порядок. Но силы скоро вновь оставили ее, и она опустилась на стул, поникнув головой и уронив руки на колени. Она пыталась вспомнить детали разговора, которые так сильно напугали ее, но не могла. Она ясно сознавала только два факта: Фредерик был в опасности, его могли обнаружить в Лондоне и отдать под суд не только по обвинению в непредумышленном убийстве, но и за участие в мятеже. И она солгала, чтобы спасти его. Ее утешало только одно − ложь спасла его, помогла выиграть немного времени. Если завтра она получит письмо и узнает, что ее брат в безопасности, она будет готова к разговору с инспектором, будет готова раскаяться прилюдно в своей лжи и выдержит заслуженный позор. Она — гордая и надменная Маргарет − признается перед судом, что поступила непорядочно. Но если инспектор придет прежде, чем она получит письмо от Фредерика, если он вернется, как уже предупреждал, через несколько часов, что ж! Ей придется снова солгать. Ей придется сделать еще одно усилие и не выдать угрызений совести, которые сейчас терзали ее. И все же она солжет еще раз, чтобы выиграть еще немного времени для Фредерика.

Маргарет поднялась, когда в комнату вошла Диксон, только что проводившая мистера Торнтона.

Он едва успел пройти десяток шагов по улице, как рядом с ним остановился омнибус, из которого вышел мужчина. Приподняв шляпу, он поприветствовал мистера Торнтона. Это был инспектор полиции.

Мистер Торнтон некогда устроил его на должность в полиции и время от времени слышал рассказы об успехах своего протеже, но встречались они не часто, и поначалу мистер Торнтон даже не узнал его.

− Меня зовут Уотсон − Джордж Уотсон, сэр, тот, которого вы…

− А, да! Я вспомнил. Я слышал, вы отлично работаете.

− Да, сэр. Я должен поблагодарить вас, сэр. Но я осмелился заговорить с вами только по одному небольшому делу. Я полагаю, вы − тот самый мировой судья, который записывал показания того бедняги, что скончался в лазарете прошлой ночью.

− Да, − ответил мистер Торнтон. − Я приходил, но услышал только какие-то бессвязные слова. Боюсь, он был пьяницей, хотя нет сомнения, что умер он в результате насилия. Одна из служанок моей матери была помолвлена с ним, и думаю, сейчас она сильно страдает. Что с ним?

− Что ж, сэр, его смерть странно связана с кем-то в том доме, из которого, я видел, вы только что вышли. Это дом мистера Хейла, я полагаю?

− Да! − ответил мистер Торнтон, резко обернувшись и посмотрев на инспектора с внезапным интересом. − И что?

− Видите ли, сэр, мне кажется, что у меня сложилась довольно четкая цепочка доказательств против джентльмена, который прогуливался с мисс Хейл той ночью на станции Аутвуд. Похоже, это он ударил или столкнул Леонардса с платформы, что и привело последнего к смерти. Но молодая леди отрицает, что она была там в то время.

− Мисс Хейл отрицает, что она была там?! − повторил мистер Торнтон изменившимся голосом. − Скажите мне, в какой вечер это было? В какое время?

− Около шести часов, вечером в четверг, двадцать шестого.

Они молча шли рядом минуту или две. Инспектор заговорил первым.

− Понимаете, сэр, похоже, нужно провести коронерское расследование. У меня есть свидетельство молодого человека, довольно надежное… по крайней мере, было сначала. Но с тех пор, как он узнал, что молодая леди отрицает свое присутствие там, он говорит, что не стал бы клясться. Но он все еще настаивает, что видел мисс Хейл на станции, прогуливающейся с джентльменом за пять минут до того, как один из носильщиков увидел драку, произошедшую из-за дерзости Леонардса. Ту, которая привела к падению, а оно, в свою очередь, − к смерти. И увидев, как вы выходите из этого самого дома, сэр, я подумал, что могу осмелиться спросить вас… Понимаете, всегда затруднительно решать дело об установлении личности, и никому не хочется сомневаться в словах такой уважаемой молодой леди, если бы не одно сильное доказательство против нее.

− И она отрицает, что была на станции тем вечером?! − повторил мистер Торнтон тихим, задумчивым голосом.

− Да, сэр, она сделала это дважды, и очень настаивала на этом. Я сказал ей, что зайду снова, но, возвращаясь от того парня, который утверждает, что это была она, и увидев вас, я подумал, что спрошу вашего совета, как мирового судьи, который видел Леонардса перед смертью, и как джентльмена, который устроил меня на эту должность.

− Вы правы, − сказал мистер Торнтон. − Не предпринимайте ничего, пока не посоветуетесь со мной.

− Молодая леди будет ждать моего визита.

− Я только хочу, чтобы вы отложили его на час. Сейчас три. Приходите ко мне на склад в четыре.

− Хорошо, сэр!

И они расстались. Мистер Торнтон поспешил к себе на склад и, строго запретив своим клеркам беспокоить его, прошел в кабинет и запер дверь. Он тщательно обдумал каждую деталь происшедшего, это было мучительно, но он не собирался отступать. Как он мог быть таким доверчивым два часа назад?! Как он мог растрогаться при виде ее печального лица?! Как он мог, поддавшись слабости, жалеть и сочувствовать ей, забыв жестокую, беспощадную ревность, которая едва не сожгла его сердце, когда он увидел ее и неизвестного мужчину в поздний час и в уединенном месте?! Как можно было так обмануться, поверив ее благопристойным и благородным манерам? Но было ли ее поведение порядочным, было ли?! Он ненавидел себя за мысль, что завладела им на мгновение − не больше − и за то, что несмотря на эту постыдную мысль, его с прежней силой тянуло к Маргарет. А потом этот обман − как, должно быть, ужасно испытывать стыд от разоблачения! Этот человек, Леонардс, возбужденный выпитым, мог разболтать любому все обстоятельства встречи с Маргарет и ее спутником! Как страх мог склонить правдивую Маргарет ко лжи?! Он почти жалел ее. Чем все закончится? Она не знает, во что ввязалась. Что, если будет следствие и этот молодой человек выступит против нее? Внезапно он вздрогнул. Следствия не должно быть. Он спасет Маргарет. Он возьмет на себя ответственность за отмену коронерского расследования, результат которого из-за неопределенности медицинского освидетельствования, (о котором он смутно слышал от дежурного хирурга вчера ночью) мог быть сомнительным. Доктора обнаружили внутреннее заболевание, довольно запущенное и, несомненно, бывшее причиной смерти. Они утверждали, что смерть могла быть ускорена падением или последующей выпивкой или воздействием холода. Если бы он только знал, что Маргарет была вовлечена в этот инцидент, если бы он предвидел, что она запятнает себя ложью, он мог бы спасти ее одним словом, поскольку вопрос, быть расследованию или нет, прошлой ночью был еще не решен. Мисс Хейл могла испытывать к нему безразличие и презрение, могла любить другого − но он все же окажет ей услугу, о которой она никогда не узнает. Он мог презирать ее, но женщина, которую он полюбил, должна быть спасена от позора. Она не будет лжесвидетельствовать на суде, какие бы причины ни побудили ее предпочесть тьму лжи свету правды.

Мистер Торнтон выглядел таким мрачным и суровым, что его клерки изумились, увидев его. Он отсутствовал не более получаса и, вернувшись, был не менее мрачен, хотя его приказ был выполнен.

Он написал две строчки на полоске бумаги, вложил ее в конверт и запечатал его. Конверт он отдал одному из клерков, сказав:

− Я жду Уотсона − он был упаковщиком на складе, а потом ушел в полицию − он придет в четыре. Мне нужно встретиться с джентльменом из Ливерпуля, который желает повидаться со мной перед тем, как уедет из города. Будьте добры передать эту записку Уотсону, когда он придет.

Записка была следующего содержания:

«Расследования не будет. Данные медицинского освидетельствования противоречивы. Ничего не предпринимайте. Я не вижу затруднений, но в любом случае беру всю ответственность на себя».

− Что ж, − подумал Уотсон, − это освобождает меня от неприятной работы. Никто из свидетелей не в состоянии сказать ничего определенного, кроме молодой женщины. Она говорила уверенно и настаивала на своем. Носильщик на железной дороге видел драку, а когда понял, что его прочат в свидетели, стал говорить, что, возможно, это была не драка, а только небольшая шалость, и Леонардс мог сам спрыгнуть с платформы − он ни в чем теперь не уверен. И Дженнингс − помощник бакалейщика − он был не таким уж плохим свидетелем, но сомневаюсь, что я смог бы привести его к присяге, после того как он услышал, что мисс Хейл категорически все отрицает. Это были бы напрасные хлопоты. А теперь я должен идти и сообщить им, что их свидетельство больше не потребуется.

Инспектор снова навестил Хейлов тем же вечером. Мистер Хейл и Диксон убеждали Маргарет лечь спать, но она отказывалась − тихо и упрямо. Диксон знала часть правды, но только часть. Маргарет не сказала ни одному человеку, что она солгала, и не рассказала, чем закончилось для Леонардса падение с платформы. Маргарет очень устала, но старалась не разговаривать, кроме тех случаев, когда ее спрашивали. Она пыталась улыбаться в ответ на беспокойные взгляды отца и его заботливые вопросы. Но постоянная тревога и угрызения совести мешали ей улыбаться искренне. Заметив, как сильно мистер Хейл был встревожен ее состоянием, Маргарет, наконец, согласилась пойти в свою комнату и подготовиться ко сну. Она надеялась, что инспектор уже не придет к ним этим вечером − время перевалило за девять.

Она стояла рядом с отцом, держась за спинку его стула.

− Ты скоро пойдешь спать, папа, правда? Не сиди в одиночестве.

Что он ответил, она не слышала, его слова потерялись в далеком звуке, усилившем ее страхи и заполнившем все ее мысли. Это было тихое треньканье дверного звонка.

Маргарет поцеловала отца и спустилась вниз так быстро, как могла. Она отослала Диксон.

− Не подходи. Я открою дверь. Я знаю, это он… я могу… я должна справиться со всем сама.

− Как пожелаете, мисс, − ответила Диксон раздражительно, но секунду спустя добавила: − но вы не годитесь для этого. Вы скорее мертвая, чем живая.

− Я? − спросила Маргарет, оборачиваясь, ее глаза горели каким-то странным огнем, щеки полыхали, хотя губы были запекшимися и мертвенно-бледными.

Она открыла инспектору дверь и провела его в кабинет. Она поставила свечу на стол и аккуратно сняла с нее нагар, прежде чем повернуться к нему лицом.

− Вы припозднились! − сказала Маргарет. − Итак? − она задержала дыхание, боясь услышать его ответ.

− Я прошу прощения, что причинил излишнее беспокойство, мэм. Принято решение прекратить расследование. Я был занят другими делами и навестил других людей прежде, чем прийти сюда.

− В таком случае, все закончено, − сказала Маргарет. − Дальнейшего расследования не будет.

− Полагаю, у меня есть указания мистера Торнтона, − ответил инспектор, что-то ища в своей записной книжке.

− Мистера Торнтона?! − воскликнула Маргарет.

− Да! Он − мировой судья… а, вот она.

Она не видела, что читает, хотя стояла рядом со свечой. Слова расплывались перед глазами. Но она держала записку в руке и смотрела на нее так, будто внимательно изучает ее.

− Поверьте, мэм, у меня груз упал с плеч. Все показания были такие неопределенные, понимаете, — что тот человек получил удар. Если возникает вопрос установления личности, это очень осложняет дело, как я сказал мистеру Торнтону.

− Мистеру Торнтону! − снова повторила Маргарет.

− Я встретил его сегодня утром — он как раз вышел из этого дома, и так как он мой давний друг и, кроме того, мировой судья, который приходил к Леонардсу прошлой ночью, я осмелился рассказать ему о своих затруднениях.

Маргарет глубоко вздохнула. Ей больше не хотелось ничего слышать. Она одинаково боялась того, что услышала, и того, что могла услышать. Ей хотелось, чтобы этот человек ушел. Она заставила себя заговорить.

− Спасибо, что вы зашли. Уже очень поздно. Осмелюсь сказать, уже половина одиннадцатого. О! вот записка! − продолжила она, внезапно поняв, почему он вытянул руку. Инспектор уже убирал записку, когда Маргарет сказала: − Мне кажется, это очень неразборчивый почерк. Я не могу прочитать его, вы не прочтете мне?

Он прочел для нее записку.

− Спасибо. Вы сказали мистеру Торнтону, что меня там не было?

− Конечно, мэм. Мне жаль, что я действовал согласно сведениям, которые, в конце концов, оказались ошибочными. Сначала молодой человек был так уверен, а теперь он во всем сомневается и надеется, что его ошибка не причинила вам беспокойства, и вы не перестанете бывать в их магазине. Доброй ночи, мэм.

− Доброй ночи, − Маргарет позвонила в колокольчик и попросила Диксон проводить инспектора.

Когда Диксон вернулась, Маргарет быстро прошла по коридору мимо нее.

− Все в порядке! − сказала она, не глядя на Диксон, и чтобы служанка не задала ей дальнейших вопросов, быстро поднялась наверх, вошла в свою комнату и заперла дверь.

Маргарет бросилась на кровать, не раздеваясь. Она была слишком взволнована, чтобы думать. Прошло более получаса прежде, чем неудобная поза и холод пробудили ее от оцепенения. Она начала вспоминать, сопоставлять, размышлять. Теперь ужасная тревога за Фредерика рассеялась, и напряжение ушло. Она стала вспоминать каждое слово инспектора, относящееся к мистеру Торнтону. Когда они встретились? Что сказал инспектор? Что сделал мистер Торнтон? Какие точно слова были в записке? И до тех пор, пока она не вспомнила, пусть вставляя или пропуская слова, те самые выражения, которые он использовал в записке, ее мозг отказывался думать дальше. Но следующая ее мысль была достаточно ясной, − мистер Торнтон видел ее у Аутвуда в тот злополучный вечер четверга и знал, что она отрицает, что была там. В его глазах она стала лгуньей. Она и сама считала себя лгуньей. Но у нее не было и мысли о раскаянии перед Богом. Она не видела перед собой ничего, кроме хаоса и ночи. Она не думала о себе, не думала об оправданиях. Она была на станции, потому что провожала на поезд своего брата, и в этом не было ничего дурного, но мистеру Торнтону, вероятно, все представлялось в ином свете, и он имел право судить ее.

− О, Фредерик! Фредерик! − вскрикнула она, − я бы всем пожертвовала ради тебя!

Даже во сне ее мысли опять крутились вокруг того, что причиняло ей безмерную боль.

Когда она проснулась, новая мысль пришла к ней вместе с утренним светом. Мистер Торнтон знал о ее лжи перед тем, как пошел к коронеру. Это навело ее на мысль, что он, возможно, вынужден был так поступить, чтобы избавить ее от повторения лжи. Но она отбросила эту мысль в сторону, как раздосадованный ребенок. Если бы все было именно так, она бы не испытывала к нему благодарности, это бы только показало ей, что он считает ее опозоренной и не хочет делать ее позор публичным. Она бы прошла через все испытания − она бы дала ложные показания, чтобы спасти Фредерика, охотнее − намного охотнее − лишь бы мистер Торнтон не узнал о случившемся, не вмешался и не спас ее. Какой злой рок заставил его встретиться с инспектором? Почему он оказался тем самым мировым судьей, которого послали взять показания у Леонардса? Что сказал Леонардс? Она понятия не имела, как много было известно мистеру Торнтону. Что если он знал историю Фредерика от их общего друга мистера Белла? Если так, он, возможно, попытался спасти сына, который пошел против закона, чтобы проститься с матерью на смертном одре. Тогда она могла испытывать к нему благодарность, но пока − нет. Ей невыносимо было думать, что его вмешательство было вызвано презрением к ней. О! Разве у него не было иных причин презирать ее? Разве не с ним она была прежде так высокомерна и надменна? Она поставила себя на его место, вздрогнула от пришедших ей на ум выводов и призналась себе, насколько ценила его уважение и хорошее мнение. Всякий раз, когда эта мысль приходила к ней, Маргарет поспешно изгоняла ее, не желая ей верить.

Она не представляла, что было уже так поздно, поскольку в волнении прошлой ночи забыла завести свои часы. А мистер Хейл дал особые указания, чтобы ее не беспокоили, пока она сама не проснется. Время от времени дверь осторожно открывалась, и Диксон заглядывала в комнату. Увидев, что Маргарет уже проснулась, она вошла и протянула девушке письмо.

− Вот, что развеселит вас, мисс. Весточка от мастера Фредерика.

− Спасибо, Диксон. Уже так поздно!

Она говорила очень вяло и, когда Диксон положила письмо на одеяло перед ней, Маргарет даже не протянула руку, чтобы взять его.

− Вы хотите позавтракать, я уверена. Я принесу вам завтрак через минуту. Хозяин уже приготовил поднос, я знаю.

− Маргарет не ответила, она позволила Диксон уйти, потому что чувствовала, что должна остаться одна, прежде чем откроет это письмо. Наконец Маргарет вскрыла письмо. Первое, что бросилось ей в глаза, была дата − письмо было написано двумя днями раньше. Он написал его, как и обещал, и можно было больше не тревожиться. Но она прочтет письмо и убедится в этом. Оно было написано в спешке, но вполне разборчиво. Фредерик встретился с Генри Ленноксом, который, как оказалось, был знаком с этим делом. Леннокс покачал головой и сказал ему, что тот совершил смелый поступок, вернувшись в Англию, когда против него выдвигают обвинения такие влиятельные люди. Но позже, когда они поговорили, мистер Леннокс признал, что, возможно, есть небольшой шанс добиться оправдательного приговора, если ему удастся найти надежных свидетелей. Только в этом случае есть смысл предстать перед судом, иначе это будет огромный риск, мистер Леннокс обещал, что расследует это дело и приложит все усилия. «Меня поразило, − писал Фредерик, − что твоя рекомендация, моя маленькая сестренка, обладает такой волшебной силой. Это так? Он задал много вопросов, уверяю тебя. Он показался проницательным, умным парнем, довольно опытным, судя по делам и количеству клерков возле него. Но это могут быть только адвокатские штучки. Я только что нанял судно… я уплыву через пять минут. Мне снова придется вернуться в Англию по этому делу, поэтому сохрани мой приезд в тайне. Я пришлю отцу немного редкого старого шерри, которого он не сможет купить в Англии, (точно такое сейчас в бутылке передо мной). Ему нужно что-то подобное… моя любовь к нему… Да благословит его Бог. Я уверен… вот мой кэб. P.S. Что это был за побег! Позаботься, чтобы никто не знал о моем приезде, даже Шоу».

Маргарет перевернула конверт. Он был помечен «Слишком поздно». Скорей всего, письмо было доверено какому-то нерадивому посыльному, который забыл отправить его. О! От каких мелочей зависит порой наше душевное благополучие! Фредерик был спасен и уже находился за пределами Англии двадцать, нет, тридцать часов назад. И прошло только семнадцать часов с того момента, как она сказала неправду, чтобы сбить со следа погоню, которая и тогда была бесполезна. Какой слабой духом она была! Где сейчас был девиз ее гордости − «Делай то, что должен, и будь что будет»? Если бы она осмелилась сказать правду, если бы открыто отказалась отвечать на их вопросы − как легко бы она сейчас себя чувствовала! Не унижаясь перед Богом, не обманув Его доверие, не униженная и не попранная в глазах мистера Торнтона. Она поймала себя на этой мысли, нервно содрогаясь. Сейчас она сравнила его мнение о ней с неудовольствием Бога. Как случилось, что мистер Торнтон так прочно завладел ее воображением? Как это могло произойти? Почему ее волновало, что он думает? Она верила, что могла вынести чувство неудовольствия Всевышнего, потому что Он все знал, он мог видеть ее раскаяние и услышать ее крики о помощи. Но мистер Торнтон… почему она так дрожала и прятала свое лицо в подушку? Какое сильное чувство завладело ею, наконец?

Она опустилась на колени и молилась долго и страстно. Это успокоило и утешило ее, открыв душу. Но как только она вновь мысленно вернулась к своему положению, она обнаружила, что острая боль все еще не отпустила ее. Она еще недостаточно пришла в себя, не чувствовала себя чистой и честной, чтобы стоически вынести презрение. Она оделась и взяла письмо, чтобы показать отцу. Хотя в письме вскользь упоминалось о происшествии на железнодорожной станции, мистер Хейл не обратил на это никакого внимания. Он лишь с облегчением убедился, что Фредерик благополучно отплыл из Англии. Однако мистер Хейл был очень обеспокоен бледным видом Маргарет. Она, казалось, была готова вот-вот расплакаться.

− Ты так переутомилась, Маргарет. Неудивительно. Но позволь мне поухаживать за тобой.

Он заставил ее лечь на диван и пошел за шалью, чтобы укрыть ее. От его нежности она горько расплакалась.

− Бедное дитя! Бедное дитя! − сказал он, глядя на нее с нежностью, в то время как она лежала лицом к стене, вздрагивая от рыданий.

Перестав плакать, она стала размышлять, может ли она позволить себе облегчить душу, рассказав отцу о своей беде. Но доводов «против» было больше, чем «за». Единственный довод «за» − самой почувствовать облегчение, а «против» была мысль, что если Фредерику будет необходимо снова приехать в Англию, отец будет ужасно беспокоиться, вспоминая несчастное происшествие в Аутвуде. Он будет беспрестанно думать, что его сын виновен в смерти человека, пусть даже без злого умысла. А что до ее большой ошибки − он будет расстроен сверх меры узнав, что ей не хватило смелости и веры, и будет постоянно молиться о том, чтобы Бог простил ее. Прежняя Маргарет пришла бы к нему как к священнику, чтобы рассказать о своем искушении и грехе. Но последнее время они почти не разговаривали о таких вещах. Теперь его убеждения изменились. И она не знала, каким бы был его ответ, если бы глубина ее души воззвала к его душе. Нет, она сохранит все в секрете и понесет ношу одна. Она одна предстанет перед Богом и попросит Его об отпущении грехов. Она одна вытерпит презрение мистера Торнтона. Ее невыразимо тронули заботливые попытки отца развлечь ее разговором и увести ее мысли от последних событий. Давно уже он не был таким оживленным, как в этот день. Он не позволил Маргарет сесть и обидел Диксон, настояв на том, что сам поухаживает за дочерью.

Наконец, Маргарет улыбнулась жалкой и слабой улыбкой, чем доставила отцу истинное удовольствие.

− Как странно, что та, которая даст нам надежду на будущее, будет зваться Долорес,[33] − сказала Маргарет.

Это замечание по характеру подходило больше ее отцу, чем ей самой. Но сегодня казалось, что они поменялись характерами.

− Ее мать − испанка, полагаю, это объясняет ее вероисповедание. Ее отец был непреклонный пресвитерианин,[34] когда я знал его. Но это очень мягкое и красивое имя.

− Как она молода! − на четырнадцать месяцев моложе меня. В этом возрасте Эдит была помолвлена с капитаном Ленноксом. Папа, мы поедем и навестим их в Испании.

Он покачал головой, но ответил:

− Если хочешь, Маргарет. Только давай потом снова вернемся сюда. Это было бы нечестно…нехорошо по отношению к твоей матери, которая, боюсь, всегда сильно недолюбливала Милтон, — если мы уедем сейчас, когда она лежит здесь и не может поехать с нами. Нет, дорогая, ты поедешь и навестишь их и привезешь мне новости о моей испанской дочери.

− Нет, папа, я не поеду без тебя. Кто позаботится о тебе, когда меня не будет?

− Хотелось бы мне знать, кто из нас заботится о другом. Но если бы ты уехала, я бы убедил мистера Торнтона заниматься в два раза чаще, чем сейчас. Мы превосходно изучим классиков. Это было бы бесконечно увлекательно. Ты можешь поехать и навестить Эдит на Корфу, если хочешь.

Маргарет не ответила сразу. Потом сказала довольно серьезно:

− Спасибо, папа. Но я не хочу ехать. Мы будем надеяться, что мистер Леннокс хорошо справится с этим делом, и Фредерик сможет привезти и показать нам Долорес, когда они поженятся. А что касается Эдит, — полк не будет долго оставаться на Корфу. Возможно, мы увидим их обоих здесь еще до конца следующего года.

Веселые темы для разговора у мистера Хейла закончились. Какие-то болезненные воспоминания опять всплыли в его памяти, и он опять погрузился в молчание. Маргарет сказала:

− Папа… ты видел Николаса Хиггинса на похоронах? Он был там, и Мэри тоже. Бедняга! Он только так смог показать сочувствие. У него доброе и горячее сердце, и он прячет его за грубоватыми и резкими манерами.

− Я уверен в этом, − ответил мистер Хейл. − Я все время это видел, даже когда ты пыталась убедить меня, что в нем столько недостатков. Мы пойдем и навестим его завтра, если у тебя достаточно сил, чтобы выдержать такую долгую прогулку.

− О, да. Я хочу навестить его. Мы не заплатили Мэри. Точнее, она отказалась брать деньги, так говорит Диксон. Мы пойдем так, чтобы застать его дома после обеда, перед тем как он уйдет на работу.

Ближе к вечеру мистер Хейл сказал:

− Я почти ожидал, что мистер Торнтон придет. Он вчера говорил о книге, которая у него есть, и которую я хотел посмотреть. Он сказал, что постарается принести ее сегодня.

Маргарет вздохнула. Она знала, что он не придет. Он постарается не встречаться с ней, пока ее позор слишком свеж в его памяти. Само упоминание его имени воскресило в памяти все тревоги, и она вновь почувствовала себя усталой и слабой. Внезапно ее поразила мысль, что таким странным способом она поощряет отца бдительно заботиться о ней весь день. Она села и предложила почитать ему вслух. Его зрение уже ослабло, и он с радостью принял ее предложение. Она хорошо читала − с должным выражением. Но если бы кто-нибудь спросил Маргарет, о чем она читала, она бы не смогла ответить. Ее поразила собственная неблагодарность к мистеру Торнтону, так как утром она отказалась признать доброту, которую он оказал ей. О! Она не должна была так думать! Она была труслива, она много ошибалась. Но она не была неблагодарной. В ее сердце рождалась теплота при одной мысли о том, как она благодарна человеку, который имеет причину презирать ее. Его основание для презрения было таким справедливым, что она стала бы меньше уважать его, если бы узнала, что он легко простил ее и забыл о случившемся. Но теперь она в полной мере испытывала уважение к нему, и это доставляло ей удовольствие. Он не мог запретить ей этого; это было единственное утешение среди всех несчастий.

Поздно вечером принесли ожидаемую книгу «с добрыми пожеланиями от мистера Торнтона и желанием узнать, как здоровье мистера Хейла».

− Скажи, что мне намного лучше, Диксон, но что мисс Хейл…

− Нет, папа, − возразила Маргарет пылко, − не говори ничего обо мне. Он не спрашивает.

− Мое дорогое дитя, как ты дрожишь! − сказал мистер Хейл несколько минут спустя. − Тебе нужно немедленно лечь. Ты очень побледнела.

Маргарет не отказалась лечь, хотя ей совсем не хотелось оставлять отца одного. Ей нужно было отдохнуть в одиночестве после дня, занятого размышлениями и покаянием.

Но на следующий день она выглядела, как обычно. Лишь изредка печаль и уныние овладевали ею. Но чем лучше она себя чувствовала, тем глубже ее отец погружался в размышления о жене, которую он потерял.

Глава XXXVI

Союз − не всегда сила

«За гробом вослед провожатые шли,

И плакальщиц стоны звучали вдали».

Перси Биши Шелли «Мимоза»,

пер. К. Бальмонта

Как и было решено накануне, мистер Хейл и Маргарет отправились навестить Николаса Хиггинса и его дочь. В своем траурном одеянии, напоминавшем им о недавней потере, они чувствовали странную робость, но на самом деле их скованность объяснялась тем, что впервые за много недель они вышли на люди вместе. Отец с дочерью молча шли рядом друг с другом вновь ощущая, как тесно горе соединило их.

Николас сидел у огня на своем обычном месте, но при нем не было его привычной трубки. Он не встал, чтобы поприветствовать их, хотя по его взгляду Маргарет поняла, что он рад их приходу,

− Садитесь, садитесь. Огонь хорошо разгорелся, − сказал он, помешивая угли резкими движениями, словно отвлекая внимание от своей персоны.

Он выглядел довольно неопрятно: черная борода, небритая уже несколько дней, придавала ему бледный, изнуренный вид, а куртке требовалась починка.

− Мы подумали, что сможем застать вас дома после обеда, − сказала Маргарет.

− У нас тоже траур, с тех пор как мы последний раз виделись, − заметил мистер Хейл.

− Да, да. Печали сейчас больше, чем еды на столе. У меня теперь большой обеденный перерыв ― очень большой, длиною в целый день. Вы застанете меня в любое время.

− Вы по-прежнему без работы? − спросила Маргарет.

− Да, − кратко ответил Хиггинс. Потом, немного помолчав, добавил, впервые взглянув на них: − Я не нуждаюсь в деньгах. Даже не думайте об этом. Бесс, бедняжка, скопила немного денег под подушкой, чтобы одолжить мне на черный день, да и Мэри ходит резать фланель. Но я по-прежнему без работы.

− Мы должны Мэри немного денег, − сказал мистер Хейл, прежде чем Маргарет смогла остановить его, внезапно пожав ему руку.

− Если она возьмет их, я выставлю ее за дверь. Я буду жить в этих четырех стенах, а она − снаружи. Вот так.

− Но мы должны поблагодарить ее за оказанные услуги, − снова начал мистер Хейл.

− Я никогда не благодарил вашу дочь за все добро, что она сделала моей бедной девочке. Я никогда не найду слов для этого. Но я постараюсь их найти, если вы начнете поднимать шум из-за того, сколько малышка Мэри заработала у вас.

− Вы без работы из-за забастовки? − спросила Маргарет осторожно.

− Забастовка закончилась. На этот раз − все. Я сижу без работы, потому что никогда не просил ее. И я никогда не просил ее, потому как добрых слов − мало, а плохих слов − много.

Он находился в таком настроении, когда ему доставляло удовольствие отвечать на вопросы загадками. Но Маргарет поняла, что ему хочется, чтобы у него попросили разъяснения.

− А добрые слова − это…?

− Просить работу. Полагаю, что это почти самые лучшие слова, что могут сказать люди. «Дайте мне работу» означает «Я сделаю ее, как человек». Это хорошие слова.

− А плохие слова − отказ дать вам работу, когда вы ее просите.

− Да. Плохие слова − это «Ага, приятель! Ты все сделал по-своему, а теперь я все сделаю по-моему. Ты сделал все, что мог для них, когда им требовалась помощь. Это твой способ быть преданным своим друзьям, а я буду предан моим. Ты − несчастный дурак, ты не знал, как плохо быть преданным дураком. Поэтому убирайся и будь проклят. Для тебя здесь нет работы». Это плохие слова. Я − не дурак. А если бы был, то народ по-своему должен был научить меня, как поумнеть. Я мог бы выучиться, если бы кто-нибудь попытался научить меня.

− Разве не стоило, − сказал мистер Хейл, − попросить своего бывшего хозяина взять вас обратно? Шанс не велик, но все-таки это шанс.

Николас снова взглянул проницательным взглядом на вопрошавшего, а потом горько усмехнулся.

− Мистер, если вы не обидитесь, я задам вам в свою очередь один или два вопроса.

− Пожалуйста, − ответил мистер Хейл.

− Я полагаю, вы как-то зарабатываете себе на жизнь. В Милтоне люди редко живут в свое удовольствие, как и везде.

− Вы совершенно правы. У меня есть небольшой независимый доход, но, поселившись в Милтоне, я стал частным учителем.

− Учить людей! Хорошо! Я полагаю, они платят вам за то, что вы учите их, разве нет?

− Да, − ответил мистер Хейл, улыбаясь. − Я учу, чтобы получать за это деньги.

− А те, что платят вам, разве они не говорят вам, что делать, а что не делать с деньгами, которые вы заработали?

− Нет, конечно, нет!

− Они не говорят: «У вас может быть брат или друг, такой же близкий, как брат, которому нужны деньги, как вы считаете, для добрых намерений. Но ты не должен давать ему денег. А если мы узнаем, что ты все-таки сделал это, мы просто перестанем платить тебе». Они ведь не говорят так?

− Нет, конечно, нет!

− А вы бы стерпели, если бы они так сказали?

− Это было бы очень жестокое требование, и я бы задумался, стоит ли ему подчиняться.

− На всем белом свете ничто не заставило бы меня подчиниться, − сказал Николас Хиггинс. − Теперь вы поняли это. Вы попали в самое яблочко. Хэмпер − у которого я работал − заставляет своих людей поклясться, что они не потратят ни пенни на то, чтобы помочь Союзу рабочих или поддержать голодающих забастовщиков. Их можно заставить поклясться, − продолжил он презрительно. − Но из них не получится ничего, кроме лжецов и лицемеров. Но это меньший грех, по-моему, чем так ожесточать человеческие сердца, запрещать делать добро людям, когда они в нем нуждаются, или помогать в правом и справедливом деле. Но я никогда не нарушу своей клятвы ради работы, хоть бы сам король предложил ее мне. Я − член Союза рабочих и считаю, что это единственное, что приносит рабочим пользу. Я был забастовщиком и знаю, что такое умирать от голода. Поэтому, если я получу шиллинг, шесть пенсов пойдут им, если они потребуют их от меня. Важно то, что я не знаю даже, где получить этот шиллинг.

− Это правило против поддержки Союза действует на всех фабриках? − спросила Маргарет.

− Не могу сказать. Это их новая выдумка против нас. Думаю, скоро хозяева поймут, что не смогут придерживаться его, что их тирания только плодит лжецов. Но сейчас оно действует.

Он замолчал. Молчала и Маргарет раздумывая, стоит ли говорить то, что у нее на уме. Ей не хотелось лишний раз раздражать Хиггинса. Наконец Маргарет решилась. Но свой вопрос она задала кротко, словно ее вынудили его задать, тем самым показывая, что не желает говорить ничего неприятного. Хиггинс, казалось, не был раздражен, а только смущен.

− Вы помните, бедняга Баучер как-то сказал, что Союз рабочих − это тиран? Мне кажется, он даже сказал, что это самый худший из тиранов. И я помню, в тот раз вы согласились с ним.

Прошло много времени, прежде чем Николас ответил. Он положил голову на руки и смотрел на огонь, поэтому ей не удалось увидеть выражение его лица.

− Я не стану отрицать, что Союзу необходимо заставлять человека ради его же собственной пользы. Я скажу правду. Человек, который не состоит в Союзе, ведет жизнь, полную страданий. Но когда он − член Союза, о его интересах заботятся лучше, чем он сам смог бы позаботиться о себе, по правде говоря. Это единственный способ для рабочего человека отстоять свои права. Чем больше человек в Союзе, тем больше шансов для каждого, что к нему будут справедливо относиться. Правительство заботится только о дураках и сумасшедших. И если человек склонен причинить себе или своему соседу вред, Союз немного сдержит его, нравится ему это или нет. Вот все, что мы делаем в Союзе рабочих. Мы не можем упечь людей в тюрьму, но мы можем сделать жизнь человека такой невыносимой, что он будет вынужден вступить в Союз. Баучер был дураком, и никогда не было дурака хуже его.

− Он причинил вам вред? − спросила Маргарет.

− Вот именно. На нашей стороне было общественное мнение, пока он и ему подобные не начали бунтовать и нарушать законы. Из-за них забастовка закончилась.

− Тогда не лучше ли было оставить его в покое, а не заставлять вступать в Союз? Он не принес вам пользы, а вы свели его с ума.

− Маргарет, − произнес ее отец тихо и предупредительно, заметив, как нахмурился Хиггинс.

− Она мне нравится, − внезапно ответил Хиггинс. − Она говорит то, что думает. Но при всем при том она не понимает, что такое Союз. Это − великая сила, это — наша единственная сила. Я прочел в одном стихотворении, как плуг срезает маргаритку, и слезы навернулись мне на глаза. Но пахарь никогда не остановит плуг, я ручаюсь, — как бы ему ни было жалко эту маргаритку. Для этого у него хватит здравого смысла. Союз рабочих − это плуг, что готовит землю к посеву. Баучер, понятно, никакая не маргаритка, он просто сорняк, его надо вырвать с корнем и выбросить с поля долой. Я очень сердит на него сейчас, поэтому не могу судить о нем справедливо. Я бы сам прошелся по нему своим плугом с большим удовольствием.

− Почему? Он снова сделал что-то плохое?

− Да, конечно. От него одни беды. Сначала поднял этот бунт. Потом ему пришлось прятаться, и он до сих пор бы прятался, если бы Торнтон преследовал его, как я надеялся. Но Торнтону оказалось выгодно не наказывать бунтовщиков. Поэтому Баучер снова прокрался к себе домой. Он не показывал оттуда носа день или два. Была у него такая передышка. А потом, куда вы думаете, он направился? К Хэмперу! К черту его! Он пошел просить работу с таким лицемерным выражением на лице, что меня затошнило от одного его вида, хотя хорошо знал о новом правиле − не иметь ничего общего с Союзом рабочих, не помогать голодающим забастовщикам! Почему он должен умирать от голода, если Союз не помогает ему в его нужде?! Вот он и пошел − рассказать все, что он знает о наших делах, ни на что негодный Иуда! Но Хэмпер ― и я поблагодарю его за это в свой смертный час ― выкинул Баучера и не выслушал его − ни слова, хотя народ, стоящий поблизости, говорит, что предатель плакал, как ребенок.

− О! Как ужасно! Как печально! − воскликнула Маргарет. − Хиггинс, я не знала вас таким. Разве вы не видите, что вы довели Баучера до такого унижения, заставив его вступить в Союз против его воли. Это вы сделали его таким!

− Сделали его таким! А кем он был?

Тут за дверью дома на узкой улочке послышались приглушенные звуки, привлекшие всеобщее внимание. Голоса замолкали и затихали; шаги замедлялись или останавливались, словно топтались на одном месте. Это была мерная, тяжелая поступь людей, несущих тяжелую ношу. Маргарет, мистер Хейл и Николас Хиггинс − все бросились к входной двери. Их влекло не простое любопытство, а какой-то священный порыв.

Шестеро мужчин шли посередине дороги, трое из них были полицейскими. Они несли снятую с петель дверь, на которой лежало тело мертвого мужчины. С его одежды на землю падали капли воды. Все жители улицы высыпали посмотреть и присоединиться к процессии. Каждый задавал вопросы носильщикам, те отвечали неохотно, так как уже не в первый раз повторяли одну и ту же историю.

− Мы нашли его в ручье в поле, вон там.

− В ручье! Но там же недостаточно воды, чтобы утонуть!

− Он был решительный парень. Он лежал лицом вниз. Он устал жить, видимо, для этого у него была причина.

Хиггинс спросил у Маргарет дрожащим голосом:

− Это ведь не Джон Баучер? У него бы не хватило мужества. Конечно! Это не Джон Баучер! Почему они все смотрят сюда? Послушайте! У меня звон в голове, я ничего не слышу.

Носильщики осторожно положили дверь на камни, и все увидели утопленника − его остекленевшие глаза, один из которых был полуоткрыт, уставившись прямо в небо. Его лицо распухло, кожа приобрела странный цвет из-за воды в ручье, куда стекали воды из красильных цехов. Надо лбом у него были залысины, но на затылке волосы росли тонкими и длинными, и с каждой пряди стекала вода. Маргарет узнала Джона Баучера. Ей казалось, что кощунственно вглядываться в это перекошенное, измученное страданиями лицо, и она неосознанно вышла вперед и бережно накрыла лицо умершего своим платком. Взгляды всех присутствующих были прикованы к ней, и когда она отвернулась от Баучера, исполнив свой почтительный долг, они провожали ее до того места, где будто прикованный стоял Николас Хиггинс. Мужчины-носильщики переговорили между собой, один из них подошел к Хиггинсу, который охотно бы скрылся в доме.

− Хиггинс, ты знал его! Ты должен сообщить его жене. Сделай это осторожно, парень, но побыстрее, мы не можем оставить его здесь надолго.

− Я не могу, − сказал Хиггинс. − Не просите меня. Я не могу встретиться с ней.

− Ты знаешь ее лучше всех, − сказал мужчина. − Мы уже принесли его сюда − теперь твоя очередь.

− Я не могу это сделать, − сказал Хиггинс. − Меня подкосила его смерть. Мы не были друзьями, а теперь он мертв.

− Ну, если не можешь, значит, не можешь. Но кто-то должен. Это тяжелая обязанность. Это просто удача, что его жена не узнает об этом от грубого человека, который не сможет ей сообщить эту новость бережно.

− Папа, иди ты, − сказала Маргарет тихо.

− Если бы я мог …если бы у меня было время подумать, что лучше сказать. Но так сразу… − Маргарет поняла, что ее отец не в состоянии это сделать. Он дрожал с головы до ног.

− Я пойду, − сказала она.

− Благослови вас, мисс, это добрый поступок. Я слышал, у нее очень слабое здоровье, и мало кто из соседей хорошо с ней знаком.

Маргарет постучалась в закрытую дверь, но в доме стоял такой шум из-за беспорядочных детских голосов, что она не услышала ответа. Она сомневалась, слышали ли ее, но с каждым мгновением ожидания ее решимость таяла. Наконец Маргарет открыла дверь, вошла, закрыла дверь за собой и заперла ее на засов. Хозяйка дома даже не заметила ее.

Миссис Баучер сидела в кресле-качалке у еле горевшего камина. Кругом царил беспорядок, — казалось, будто в доме никто не убирался уже несколько дней.

Маргарет что-то сказала, не понимая, что говорит, в горле и во рту все пересохло, а шум детских голосов мешал расслышать ее слова. Она повторила попытку.

− Как вы, миссис Баучер? Боюсь, вы очень больны.

− Разве я могу чувствовать себя хорошо? − ворчливо ответила она. − Я осталась одна управляться с этими детьми, а мне нечего им дать, чтобы они успокоились. Джон не должен был оставлять меня такой больной.

− Давно он ушел?

− Уже четыре дня. Здесь он не получит работы, и ему пришлось идти пешком до Гринфилда. Но он мог бы уже вернуться или прислать мне весточку, получил ли он работу. Он мог бы…

− О, не вините его, − сказала Маргарет. − Он тяжело переживал, я уверена…

− Ну-ка, успокойся, и дай мне поговорить с леди! − обратилась она не слишком ласково к маленькому мальчику в возрасте около года. Потом, оправдываясь, заговорила с Маргарет: − Он всегда ласкается ко мне и просит «папочку» и «хлеба с маслом». А у меня нет масла для него, а папочка ушел и забыл о нас, я думаю. Он − папин любимчик, − сказала миссис Баучер, внезапно переменив тон и посадив ребенка к себе на колени, она стала нежно его целовать.

Маргарет положила ладонь на руку женщины, чтобы привлечь к себе внимание. Их взгляды встретились.

− Маленький бедняжка, − медленно произнесла Маргарет, − он был папиным любимчиком.

− Он и сейчас папин любимчик, − ответила женщина, поспешно поднявшись и встав лицом к лицу с Маргарет.

Обе женщины молчали минуту или две. Потом миссис Баучер заговорила тихим, недовольным голосом, который становился все более раздражительным с каждой новой репликой:

− Он − папин любимчик, я говорю. Бедные также любят своих детей, как и богатые. Почему вы не отвечаете? Почему вы смотрите на меня с такой жалостью? Где Джон?

Несмотря на свою слабость, она схватила Маргарет за плечи и затрясла, заставляя ее ответить.

− О, Господи! − сказала она мгновенье спустя, осознав значение печального взгляда гостьи, и как подкошенная упала в кресло.

Маргарет взяла ребенка на руки.

− Он любил его, − сказала она.

− Да, − ответила женщина, − он любил нас всех. У нас был тот, кто любил нас. Это было давно, — когда он был еще жив и жил с нами, он сильно любил нас. Он любил этого малыша, может быть, сильнее, чем всех нас. Но он любил меня, и я любила его, хотя ругала его пять минут назад. Вы точно знаете, что он умер? − спросила она, пытаясь встать. − Если он только болен и хочет умереть, они могут принести его сюда. Я сама очень сильно больна − я болела очень долго.

− Но он мертв, он утопился!

− Людей приносят сюда после того, как они утопились. О чем я думаю, сидя спокойно, когда должна волноваться? Эй, тише вы, дети… тише вы! Возьмите это, возьмите что-нибудь поиграть, но не кричите, пока мое сердце разбито! Куда ушла моя сила? О, Джон… муж!

Маргарет не дала ей упасть, подхватив ее под руки. Она усадила миссис Баучер в кресло-качалку и обняла ее, встав на колени рядом с креслом − голова женщины покоилась на плече Маргарет. Другие дети сжались в кучку от страха, они, кажется, начали понимать таинство происходящего. Но осознание приходило к ним медленно. Наконец дети как будто обо всем догадались и принялись так отчаянно плакать, что Маргарет не знала, как это вынести. Джонни плакал громче всех, хотя и не понимал, почему он плачет, бедняжка.

Их мать дрожала в объятиях Маргарет. Маргарет услышала шум у дверей.

− Открой дверь. Открой быстро, − попросила она старшего ребенка. − Она заперта. Не шуми − сделай все тихо. О, папа, пусть они поднимутся наверх очень тихо и осторожно, возможно, она не услышит их. Она потеряла сознание − вот и все.

− Так для нее даже лучше, бедняжки, − сказала женщина, следовавшая по пятам за мужчинами, несшими мертвого Баучера. − Но вам неудобно держать ее. Постойте, я принесу ей подушку, и мы положим ее прямо на пол.

Услужливая соседка оказала большую помощь Маргарет. Девушка была явно чужой в этом доме, посторонней в этом районе, но соседка была такой доброй и внимательной, что Маргарет почувствовала, что она сама здесь больше не нужна, и что, возможно, будет лучше показать пример и покинуть дом, чтобы увести за собой праздных и сочувствующих зрителей.

Она огляделась в поисках Николаса Хиггинса. Его нигде не было видно. Поэтому она заговорила с женщиной, которая предложила положить миссис Баучер на пол.

− Вы можете намекнуть всем этим людям, что семью лучше оставить в покое? Когда миссис Баучер придет в себя, она должна увидеть только одного − двух, хорошо ей знакомых. Папа, ты поговоришь с людьми и выпроводишь их? Она не может дышать, бедняжка, когда вокруг столько людей.

Маргарет опустилась на колени возле миссис Баучер и протерла ей виски уксусом. Но через несколько минут она удивилась, почувствовав приток свежего воздуха. Маргарет огляделась и увидела улыбки, которыми обменялись ее отец и та женщина.

− Как это удалось? − спросила Маргарет.

− Наша добрая подруга, − ответил мистер Хейл, − воспользовалась главной уловкой, чтобы освободить помещение.

− Я попросила их уйти и забрать с собой детей, напомнив, что теперь они − сироты, а их мать − вдова. Это самое большее, что можно было сделать, а дети, несомненно, сыты по горло сегодняшним горем — и добротой тоже. Она знает, как он умер?

− Нет, − ответила Маргарет. − Я не смогла рассказать ей все сразу.

− Ей нужно рассказать из-за расследования. Смотрите! Она приходит в себя. Вы это сделаете или я? Или, может быть, это лучше сделать вашему отцу?

− Нет, вы, вы, − ответила Маргарет.

Они молча ждали, пока миссис Баучер окончательно придет в себя. Потом соседская женщина села на пол и положила голову миссис Баучер себе на колени.

− Соседка, − сказала она, − твой муж умер. Знаешь, как он умер?

− Он утонул, − вяло ответила миссис Баучер, впервые заплакав, осознавая свое горе.

− Его нашли утонувшим. Он возвращался домой, потеряв всякую надежду на этой земле. Он думал, что Бог не будет таким жестоким, как люди. Может быть, он не так жесток. Может быть, он будет таким же нежным, как мать. Может быть, нежнее. Я не говорю, что твой муж поступил правильно, и я не говорю, что он поступил неправильно. Все, что я говорю, это что, возможно, ни я, ни мои родные никогда не будем так страдать, как он, и, возможно, мы так не поступим.

− Он оставил меня одну с этими детьми! − стонала вдова, менее потрясенная, нежели ожидала Маргарет, тем, как окончил жизнь ее муж.

− Не одну, − серьезно ответил мистер Хейл. − Кто остался с вами? Кто вас защитит?

Вдова широко открыла глаза и посмотрела на говорившего, чье присутствие до сих пор она не замечала.

− Кто обещал быть отцом для оставшихся без отца? − продолжил он.

− Но у меня шесть детей, сэр, а старшему нет еще и восьми. Я не сомневаюсь в Его силе, сэр… только нужно немного веры, − и она снова заплакала.

− С ней лучше поговорить завтра, сэр, − сказала соседка. − Лучше всего ее успокоит присутствие ребенка рядом с ней. Жаль, что они забрали малыша.

− Я схожу за ним, − вызвалась Маргарет.

Через несколько минут она вернулась, неся на руках Джонни. Его лицо было перепачкано едой, а в кулачках зажаты сокровища в виде кожуры, кусочков хрусталя и головы от гипсовой фигурки. Она отдала его в руки матери.

− Вот! − сказала женщина, − теперь идите. Они поплачут вместе и успокоятся вместе, — никто кроме ребенка не сделает этого лучше. Я останусь с ней, пока буду нужна, и если вы придете завтра, то сможете с ней толково поговорить, — она сейчас не в состоянии.

Маргарет с отцом медленно шли по улице, и она остановилась у закрытой двери дома Хиггинса.

− Войдем? − спросил ее отец. − Я тоже думал о нем.

Они постучали. Ответа не последовало, — они толкнули дверь. Она была заперта, но им показалось, что они услышали движение внутри.

− Николас! − снова позвала Маргарет. − Это только мы. Вы нас не впустите?

− Нет, − ответил он. − Я уже выразился, как можно яснее, что жалею о сказанном, когда запер дверь. Оставьте меня сегодня.

Мистер Хейл настоял бы на своем желании войти, но Маргарет приложила палец к его губам.

− Я не удивляюсь этому, − сказала она. − Я сама хотела бы остаться одна. Кажется, это единственное, что пойдет нам на пользу после такого дня.

Глава XXXVII

Взгляд на юг

«Лопата! Грабли и мотыга!

Кирка, топор, секач!

И серп, чтоб жать, коса — косить,

И цеп, чтоб зерна молотить.

И вот батрак готов

Работать долго и упорно,

Умеет все, пройдя урок

В тяжелой школе жизни».

Томас Худ «Песня работника»

Дверь у Хиггинсов была закрыта и на следующий день, когда Маргарет с отцом пришли навестить вдову Баучера. От одного из соседей они узнали, что Николаса сейчас нет дома. Он, тем не менее, зашел проведать миссис Баучер прежде, чем заняться своими делами.

У Маргарет и у мистера Хейла на душе остался неприятный осадок после посещения миссис Баучер. Она считала, что муж плохо с ней обошелся, покончив с собой. В ее словах была доля правды, оттого было трудно их опровергнуть. Все же, было неприятно видеть, что все мысли миссис Баучер заняты только собой и собственным положением, — даже несчастных детей она считала обузой и испытывала к ним какую-то животную неприязнь. Маргарет пыталась поговорить со старшими детьми, пока ее отец увещевал вдову, советуя ей обратиться с молитвой к богу, а не просто жаловаться на тяжкую судьбу. Маргарет заметила, что дети искреннее и сильнее оплакивали отца, нежели их мать. Заикаясь от нетерпения, они рассказывали, что папочка был добрым, что он был нежен с ними, что часто исполнял их прихоти.

− А тот, кто лежит наверху, правда папочка? Он не похож на него. Я боюсь его, а я никогда не боялся папы.

У Маргарет защемило сердце, когда она услышала, что мать, требуя к себе сочувствия, водила детей наверх посмотреть на их обезображенного отца. Теперь к глубокой печали в детских сердцах примешался страх перед покойником. Маргарет пыталась занять мысли детей тем, что они смогли бы сделать для матери, а вернее тем, что сам отец попросил бы их сделать. Она больше преуспела в своих попытках, чем ее отец. Дети начали понемногу убирать грязную комнату. Но мистер Хейл рассказывал слабой больной о слишком высоких и малопонятных для нее материях. Находясь в оцепенении, она не могла думать о том, как страдал ее муж перед тем, как решился на этот последний ужасный шаг. Она думала только о том, как гибель мужа повлияла на нее. Она не могла проникнуться мыслью о бесконечном милосердии Бога, который не вмешался, чтобы предотвратить гибель ее исстрадавшегося мужа. И хотя втайне миссис Баучер винила мужа за то, что он поддался отчаянию, и не признавала, что у него была причина совершить самоубийство, вслух она безжалостно ругала всех тех, кто мог тем или иным образом довести его до такого отчаяния: хозяев − в частности, мистера Торнтона, на фабрике которого вспыхнул бунт, и который после того, как вышел приказ о задержании бунтовщиков, забрал свое заявление назад, союз рабочих, представителем которого для бедной женщины был Хиггинс, детей − их было так много, они были вечно голодны и страшно шумели, − все объединились в огромную армию ее личных врагов, по вине которых она стала теперь беспомощной вдовой.

От этих бесконечных неразумных обвинений Маргарет пришла в уныние. И когда они вышли от Баучеров, она поняла, что ей не удастся развеселить отца.

− Это городская жизнь, − сказала она. − Их нервы расшатаны постоянной спешкой и борьбой за существование. Да к тому же эти дома-темницы сами по себе вызывают уныние и беспокойство в душе. В деревне люди больше времени проводят вне дома, — даже дети, и даже зимой.

− Но люди должны жить в городах. А в деревне некоторые приобретают такой закоснелый склад ума, что становятся почти фаталистами.

− Да, я знаю об этом. Я полагаю, и городской, и деревенский образ жизни готовят людям свои испытания и свои соблазны. Жителю города трудно быть терпеливым и спокойным, а деревенский житель редко бывает активным и готовым к необычным и непредвиденным случаям. И тем и другим трудно думать о будущем: горожанам − потому что настоящее полно беспокойства и суеты, селянам − потому что все располагает их к простому существованию, где нет места мечтам и чаяниям.

− Таким образом, и беспрестанная суета, и глупое довольство настоящим приведут к одному и тому же неутешительному итогу. Но эта бедная миссис Баучер! Как мало мы можем для нее сделать.

− И все же мы не смеем оставить ее и не попытаться что-то сделать, хотя наши попытки кажутся такими бесполезными. О, папа! В этом мире так тяжело жить!

− Так и есть, дитя мое. Во всяком случае, мы теперь ощущаем это в полной мере. Но мы были очень счастливы, даже в горе. Каким счастьем стал для нас визит Фредерика!

− Да, так и было, − радостно ответила Маргарет. − Все было так таинственно и запретно, и полно очарования.

Но внезапно она замолчала. Ее воспоминания о приезде Фредерика были отравлены мыслью о собственной трусости. Она всегда презирала в других отсутствие смелости, слабость духа, которая вела к обману. И вот теперь она сама могла назвать себя слабодушной и трусливой! Потом Маргарет вспомнила о том, что мистеру Торнтону известно о ее обмане. Она задумалась, беспокоило бы ее так же сильно мнение о ней кого-то еще. Она пыталась представить, как признается в обмане тете Шоу и Эдит, отцу, капитану и мистеру Ленноксу, или Фредерику. Мысль о том, что брат узнает, что она сделала даже ради его пользы, была самой болезненной, потому что брат и сестра только что обрели взаимную любовь и уважение. Но даже невысокое мнение Фредерика о ней не заставило бы ее страдать так, как страдала она сейчас. Все было незначительным по сравнению со стыдом, давящим стыдом, который она ощущала, думая о встрече с мистером Торнтоном. И все же ей хотелось увидеть его, пройти через этот стыд, чтобы понять, что он о ней думает. Ее щеки пылали, когда она вспомнила, как с пренебрежением отзывалась о торговцах в первые дни их знакомства. Она говорила, что торговле изначально присущ обман: сбывая товары низкого качества, торговцы выдавали их за первосортные или получали кредит под обеспечение, которого на самом деле не имели. Она вспомнила взгляд мистера Торнтона, полный спокойного презрения, когда в нескольких словах он дал ей понять, что в огромной системе торговли все бесчестные сделки, в конце концов, неизбежно приводят к большим убыткам, и что проводить подобные сделки просто ради ничтожного успеха глупо и неблагоразумно, — как в торговле, так и в жизни. Маргарет вспомнила, как она, твердая в своих убеждениях, спросила его, не думает ли он, что, покупая дешево, а, продавая дорого, рынок приводит к росту несправедливости. А ведь справедливость, уверяла она, так тесно связана с идеей правды: она использовала слово «благородной», а отец, поправив ее, сказал, что более точным словом будет «христианской». И как, обвинив в этом мистера Торнтона, она торжествовала в душе.

Но отныне она не в праве презирать никого! Отныне она не в праве проповедовать благородство! Впредь она должна чувствовать себя униженной и опозоренной в его глазах. Но когда она сможет его увидеть? Ее сердце начинало тревожно биться от каждого звонка в дверь. И все же, когда звонок замолкал, она чувствовала странное сожаление и боль разочарования. Было очевидно, что и ее отец ждал мистера Торнтона и удивлялся, почему тот не приходит. Мистер Хейл еще не возобновил свои уроки с учениками, которые отменил, как только здоровье миссис Хейл сильно ухудшилось, поэтому сейчас был занят меньше, чем обычно. Но самоубийство Баучера и необходимость позаботиться о его вдове и детях вернули его к жизни быстрее, чем все размышления. Мистер Хейл не находил себе места весь вечер. Он, не переставая, говорил: «Я ожидал увидеть мистера Торнтона. Думаю, что посыльный, который принес книгу прошлым вечером, должен был передать записку, но забыл. Может сегодня приносили какое-нибудь письмо?»

− Я пойду и спрошу, папа, − сказала Маргарет наконец.

− Постой, вот звонок!

Она тут же села и склонила голову над шитьем, сосредоточившись на работе. На лестнице раздались шаги, но шел только один человек, и Маргарет узнала Диксон. Она подняла голову, вздохнула и поверила, что рада.

− Там пришел этот Хиггинс, сэр. Он хочет повидать вас и еще мисс Хейл. Или, может быть, сначала мисс Хейл, а потом вас, сэр. Он очень странный.

− Пусть он поднимется, Диксон. Тогда он сможет повидать нас обоих и выбрать, с кем он хочет поговорить.

− О! Очень хорошо, сэр. У меня нет желания слушать то, что он говорит. Только если бы вы увидели его башмаки, вы бы сказали, что лучше беседовать в кухне.

− Полагаю, он может вытереть их, − сказал мистер Хейл.

Диксон быстро вышла из комнаты и предложила гостю подняться. Она немного успокоилась, только когда он нерешительно посмотрел себе под ноги, а потом, сев на низкий стул, снял башмаки, вызвавшие недовольство Диксон, и без слов поднялся наверх.

− Служанка, сэр! − сказал он, приглаживая волосы, когда входил в комнату. − Надеюсь, она извинит меня, − он взглянул на Маргарет, − за то, что я в чулках. Мне много пришлось сегодня ходить, а на улицах грязно.

Маргарет подумала, что усталость могла быть причиной того, что Николас непривычно спокоен и покорен. Ему явно было трудно сказать, из-за чего он пришел.

− Мы собирались пить чай, и вы выпьете вместе с нами, мистер Хиггинс, − сказал мистер Хейл с неизменным сочувствием и мягкостью в голосе. − Уверен, вы устали, проведя столько времени вне дома в этот сырой холодный день. Маргарет, моя дорогая, ты не поторопишься с чаем?

Маргарет сама приготовила чай, чем обидела Диксон, которая после смерти своей хозяйки стала очень ревнивой и раздражительной. Но Марта, как и все, кто общался с Маргарет, даже сама Диксон рады были исполнить любое желание молодой хозяйки. И готовность Марты и добрая снисходительность Маргарет вскоре заставили Диксон устыдиться своей обиды.

− Я никак в толк не возьму, почему хозяин и вы должны всегда просить простолюдинов подниматься наверх с тех пор, как мы приехали в Милтон. Бедняки в Хелстоне никогда не поднимались выше кухни, и, доложу вам, они почитали для себя честью находиться там.

Хиггинс не мог решиться заговорить, пока в комнате была Маргарет. Когда она спустилась на кухню, Николас подошел к двери и убедился, что она закрыта. Затем он, собравшись с духом, обратился к мистеру Хейлу:

− Хозяин, − сказал он, − вы не догадаетесь, куда я сегодня ходил весь день. Особенно, если вы помните мой вчерашний разговор. Я искал работу. Я сказал себе, что буду вежливым, и позволю им говорить то, что они хотят. Я придержу свой язык и смолчу, и ничего не стану отвечать. Ради того человека… вы понимаете, − он ткнул пальцем куда-то в сторону.

− Нет, не понимаю, − ответил мистер Хейл, видя, что Хиггинс ждет какого-то одобрения, но он не понимал, о каком «том человеке» идет речь.

− Тот парень, что лежит там, − сказал Николас, опять сделав резкое движение рукой. − Он пошел и утопился, бедняга! Я не думал, что у него хватит смелости лежать спокойно и позволить воде заливать его, пока он не умрет. Баучер, вы знаете.

− Да, теперь знаю, − ответил мистер Хейл. − Вернитесь к тому, о чем вы рассказывали: вы не стали ничего отвечать хозяевам…

− Ради него. И все же не ради него. Где бы он ни был, каким бы он не был, он никогда больше не будет страдать от голода и холода. Но ради его жены и детей.

− Бог благословит вас! − сказал мистер Хейл, вздрогнув, а потом, успокоившись, произнес, затаив дыхание, − Что вы имеете в виду? Расскажите мне.

− Я рассказал вам, − ответил Хиггинс, немного удивленный волнением мистера Хейла. − Я бы не стал просить работу для себя. Но их оставили на мое попечение. Полагаю, я бы направил Баучера на лучший путь. Но это я довел его до смерти, мне и отвечать за него.

Мистер Хейл взял Хиггинса за руку и сердечно пожал ее, молча. Хиггинсу стало неловко и стыдно.

− Ну, полно, полно, хозяин! Среди нас нет человека, который не сделал бы то же самое, да и лучше тоже. Поверьте мне, я никогда не получу даже самой ничтожной работы. Из-за всего того, что я сказал Хэмперу, не говоря уже о его обещании, под которым я бы не подписался − нет, я бы не смог, даже ради них, − он никогда не возьмет к себе на фабрику такого рабочего, как я… не я один остался без работы… многие другие тоже. Я − бедная, бесполезная, паршивая овца. Дети будут страдать от голода, потому что я ничего не могу сделать, если вы, священник, не поможете мне.

− Помочь вам? Но как? Я бы сделал все, но что я могу?

− Вот мисс, − Маргарет вошла в комнату и молча слушала, − часто рассказывала восхитительные истории о юге, про то, как там живут. Я не знаю, как далеко это отсюда, но я подумал, что мог бы поехать туда, где еда дешевая, а заработки неплохие, и все люди − богатые и бедные, хозяева и рабочие − дружелюбны. Вы могли бы помочь мне получить там работу. Мне нет еще сорока пяти, я еще полон силы, хозяин.

− Но какую работу вы могли бы выполнять, друг мой?

− Ну, полагаю, я бы справился с лопатой…

− И за это, − сказала Маргарет, выйдя вперед, − за любую работу, которую вы бы выполняли, Хиггинс, в самом лучшем случае вы бы получали девять шиллингов в неделю. Может быть, десять, от силы. Еда там такая же, как и здесь, разве что у вас мог бы быть небольшой огород…

− Дети могли бы работать там, − ответил Николас. − Я устал от Милтона, так же, как и Милтон устал от меня.

− Тем не менее, − сказала Маргарет, − вы не должны ехать на Юг. Вы не сможете там жить. Вам придется работать при любой погоде. Вас убьет ревматизм. Тяжелая физическая работа в вашем возрасте быстро сведет вас в могилу. Питание там отличается от того, к которому вы здесь привыкли.

− Я не очень привередлив в еде, − сказал Хиггинс, как будто обидевшись.

− Но вы надеетесь получать от мясника мясо каждый день, если работаете, платить за него из этих десяти шиллингов, содержать на них этих бедных детей, если сможете. Я обязана вам сказать об этом, потому что из-за моих рассказов вы загорелись этой идеей. Вы должны ясно представлять себе, что вас ждет. Вы быстро затоскуете от такой жизни. Вы не знаете, какая она. Она проест вас, как ржавчина. Те, кто жили там всю свою жизнь, словно плавают в стоячей воде. Они трудятся день ото дня на огромных пашнях, не разговаривая друг с другом и не поднимая своих бедных, склоненных голов. Тяжелая работа отбивает у них желание мыслить. Монотонность труда притупляет их воображение. Они не любят встречаться после работы, чтобы поделиться мыслями или просто поболтать о пустяках. Они приходят домой зверски уставшие, бедняги! Их ничто не интересует, кроме еды и отдыха. Вы не заведете себе друзей, которых у вас так много в городе. Хорошо это или плохо, я не знаю. Но я точно знаю, что вы не из тех людей, кто сможет выдержать такую жизнь. То, что для них будет покоем, для вас будет вечной каторгой. Не думайте больше об этом, Николас, я прошу вас. Кроме того, вы никогда не сможете оплатить переезд матери и детей туда.

− Я размышлял об этом. Одного дома будет достаточно для нас всех, а мебель из другого служила бы нам. А людям там приходится содержать свои семьи − может быть, шесть или семь детей. Бог помогает им! − сказал он, более убежденный собственным рассказом, чем словами Маргарет. − Да поможет им Бог! И на Севере и на Юге людям нелегко живется. Если работа там надежная и постоянная, а рабочим платят нищенское жалованье, то здесь мы браним деньги, что получаем в один квартал, а в следующем не получим ни фартинга. Конечно, мир находится в таком беспорядке, что мне и любому другому человеку трудно понять, как быть. Он нуждается в исправлении, а кто его должен исправлять, если, как говорит народ, нет ничего кроме того, что мы видим?

Мистер Хейл нарезал хлеб и масло. Маргарет была рада, что отец занят, поскольку понимала, что лучше оставить Хиггинса в покое. Если ее отец начнет обсуждать намерения Хиггинса, тот станет спорить и останется при своем собственном мнении. Поэтому Маргарет разговаривала с отцом на малозначащие темы, пока Хиггинс, незаметно для самого себя не поел основательно. Потом он отодвинул стул от стола и стал прислушиваться к их разговору, но не услышал ничего важного для себя и опять погрузился в задумчивое уныние. Вдруг Маргарет произнесла то, о чем думала некоторое время, но о чем не решалась заговорить:

− Хиггинс, вы искали работу на фабрике Мальборо?

− У Торнтона? − спросил он. − Да, я был у Торнтона.

− И что он сказал?

− Такому парню, как я, невозможно встретиться с хозяином. Надсмотрщик приказал мне убираться ко всем чертям.

− Если бы вы встретились с мистером Торнтоном, − сказал мистер Хейл, − он, возможно, не дал бы вам работу, но он не стал бы разговаривать с вами на таком языке.

− Что касается языка, со мной все так говорят. Для меня это не имеет значения. Я не пугаюсь, когда меня выгоняют. Правда в том, что меня не желают видеть ни там, ни где-то еще, как я понял.

− Но если бы вы встретились с мистером Торнтоном, − повторила Маргарет. − Вы не сходите еще раз… слишком трудно просить, я знаю… Но, может, вы пойдете завтра и попросите его? Я была бы рада, если бы вы пошли.

− Боюсь, что это будет бесполезно, − сказал тихо мистер Хейл. − Будет лучше, если я сам поговорю с ним.

Маргарет все еще смотрела на Хиггинса, ожидая ответа. Ему было трудно сопротивляться ее печальному, нежному взгляду. Он тяжело вздохнул.

− Мне придется прищемить хвост своей гордости. Если бы это было нужно мне, я бы продолжал голодать. Я бы скорее ударил его, чем попросил об одолжении. Я бы скорее себя избил. Но вы − необычная девушка, прошу прощения, и не держите свои мысли при себе. Я сделаю постное лицо и так пойду завтра. Не думаете же вы, что он даст мне работу. Этот человек скорее сунет руку в огонь, чем уступит. Я делаю это только ради вас, мисс Хейл, и впервые в своей жизни я уступаю женщине. Ни моя жена, ни Бесс не осмеливались так со мной говорить.

− Все, что я могу сделать, это поблагодарить вас, − сказала Маргарет, улыбаясь. − Хотя я не верю вам: я полагаю, что вы уступали жене и дочери так же часто, как и большинство мужчин.

− А что касается мистера Торнтона, − сказал мистер Хейл, − я передам с вами записку для него, которая, я осмелюсь сказать, гарантирует, что вас выслушают.

− Я сердечно благодарен вам, сэр, но я буду ходить своими ногами. Я не выношу, когда мне покровительствует тот, кто стоит в стороне от дела. Вмешиваться в ссору между хозяином и рабочим все равно, что вмешиваться в ссору между мужем и женой, что бы там ни было. Нужно быть очень мудрым, чтобы сделать человеку добро. Я встану на караул у двери сторожки. И буду стоять там с шести утра пока не смогу поговорить с ним. Но я бы охотнее подметал улицы, если бы нищие не хватались за такую работу. Не надейтесь, мисс. Скорей из камня потечет молоко. Я желаю вам доброй ночи и благодарю вас.

− Вы найдете ваши ботинки у огня в кухне. Я поставила их сушиться, − сказала Маргарет.

Он повернулся и пристально посмотрел на нее, а потом, утерев глаза худой рукой, вышел.

− Какой гордец этот человек! − сказал мистер Хейл, которого немного встревожило то, как Хиггинс отклонил его ходатайство к мистеру Торнтону.

− Да, − согласилась Маргарет, − но гордость и делает его человеком, которого нельзя не уважать.

− Забавно видеть, как он уважает мистера Торнтона за то, что у того похожий характер.

− Во всех северянах есть твердость, папа, разве нет?

− Боюсь, бедному Баучеру ее недоставало, как недостает и его жене.

− Судя по их манере говорить, я могу предположить, что в них есть ирландская кровь. Мне интересно, что у Николаса получится завтра. Если он и мистер Торнтон переговорят, как мужчина с мужчиной…если Хиггинс забудет, что мистер Торнтон − хозяин, и поговорит с ним так же, как с нами… И если мистер Торнтон будет достаточно терпелив, чтобы выслушать его по-человечески, а не как хозяин…

− Наконец ты отдаешь должное мистеру Торнтону, − сказал мистер Хейл, ущипнув ее за ухо.

У Маргарет странно защемило сердце, и она ничего не смогла ответить.

«О! − подумала она, − если бы я была мужчиной, если бы я могла завтра пойти к нему, выслушать его упреки и честно сказать ему, что знаю, что заслужила их. Как тяжело терять его, как друга, именно тогда, когда я начинаю ценить его! Как нежно он относился к моей дорогой маме! Если бы она еще была жива, я бы так хотела, чтобы он пришел, и тогда я наконец узнала бы, как низко пала в его глазах».

Глава XXXVIII

Обещания исполнены

«Потом гордо, гордо она поднялась,

Хотя слезы стояли в глазах,

«Говорите, что угодно, думайте, что хотите,

Вы ни слова от меня не добьетесь»».

Шотландская баллада

Мистера Торнтона более всего мучило не то, что Маргарет солгала − хотя она сама считала, что он изменил свое мнение о ней именно по этой причине − но то, что эта ложь была связана с другим возлюбленным. Он не мог забыть, каким взглядом обменялись она и тот другой человек − любящим и искренним, полным доверия и нежности. Это воспоминание постоянно жалило его, а видение возникало перед глазами, куда бы он ни шел и что бы ни делал. Он скрипел зубами при одной мысли о том, что Маргарет встречалась с возлюбленным в сумерках и в месте, удаленном от дома и довольно редко посещаемом. Поначалу врожденное благородство заставляло его предположить, что все произошедшее могло быть случайным, невинным и заслуживающим оправдания, пока однажды он не признал ее право любить и быть любимой. Разве у него были причины отрицать ее право любить? Разве ее слова не были так жестоко убедительны, когда она отвергла его любовь? Она, без сомнения, могла приятно проводить время, прогуливаясь с кем-то в поздний час. Но эта ложь! Она неизбежно указывала на что-то неправильное, — на нечто, что должно быть скрыто, и это было так непохоже на Маргарет. Мистер Торнтон отдавал должное ее правдивости, хотя для него было бы облегчением поверить в то, что мисс Хейл недостойна его уважения. Но именно это и делало его несчастным − он очень сильно любил ее и, несмотря на все ее ошибки, она представлялась ему совершенной и желанной, как ни одна другая женщина. Однако он полагал, что Маргарет так привязана к тому другому мужчине, так увлечена своим чувством к нему, что переступила через свои принципы. Сама ложь, что запятнала ее, была подтверждением того, как безоглядно она любила другого − этого темноволосого, стройного, элегантного и красивого мужчину, так не похожего на него − грубого, угрюмого верзилу. Мистер Торнтон изводил себя муками жестокой ревности. Он вспоминал тот взгляд, то чувство! Он бы положил свою жизнь к ее ногам за один такой взгляд, за мгновение нежности! Он так дорожил воспоминанием о минуте, когда она бросилась защищать его от ярости толпы. Но теперь он мог только смеяться над собой. Теперь он увидел, какой нежной и очаровательной она могла быть рядом с мужчиной, которого на самом деле любила. А ему она сказала: «Во всей этой толпе не было мужчины, ради которого я не сделала бы то же самое, но более охотно, чем для вас». Она не желала выделять его из толпы. Но этот мужчина, этот тайный возлюбленный мог не делить ее ни с кем. Взгляды, слова, пожатие рук, ложь, тщательно скрываемая тайна − все принадлежало ему одному.

Никогда еще мистер Торнтон не был так раздражен, как сейчас. Он был резок и немногословен, а порою груб со всеми, кто обращался к нему. И это понимание ранило его, ведь он всегда так гордился своим самообладанием. Поэтому он изо всех сил стался подавить свое раздражение, думать о чем-то другом, но мысли его были даже более гнетущими и мрачными, чем обычно. Дома он был более молчаливым, а вечерами обычно ходил взад-вперед по комнате, что весьма рассердило бы его мать, если бы так вел себя кто-то другой. Но Ханна Торнтон не была склонна проявлять снисхождение даже к своему любимому сыну.

− Ты можешь остановиться…можешь присесть на минуту? Мне кое-что нужно сказать тебе, если ты перестанешь без конца ходить, ходить и ходить.

Он тут же сел на стул возле стены.

− Я хочу поговорить с тобой о Бетси. Она говорит, что должна уйти от нас, потому что смерть любимого так потрясла ее, что она не может работать прилежно, как раньше.

− Очень хорошо. Я полагаю, другие кухарки справятся.

− Это так похоже на мужчину. Я переживаю не просто из-за того, что она хорошо готовит, а из-за того, что она давно в нашем доме и прекрасно знает весь уклад. Кроме того, она рассказала мне кое-что о твоем друге мисс Хейл.

− Мисс Хейл − мне не друг. Мой друг − мистер Хейл.

− Я рада слышать, что ты так говоришь, потому что если бы она была твоим другом, то, что сказала Бетси, встревожило бы тебя.

− Расскажи мне, − сказал он спокойно и безразлично − так он разговаривал в последние дни.

− Бетси говорит, что той ночью, когда ее любимый… я забыла его имя − она всегда называла его «он»…

− Леонардс.

− Той ночью, когда Леонардса последний раз видели на станции, когда он в последний раз был на смене, мисс Хейл была там, прогуливалась с молодым человеком, который, как полагает Бетси, убил Леонардса, ударив его или толкнув.

− Леонардс умер не от удара или толчка.

− Откуда ты знаешь?

− Потому что я спрашивал хирурга в лазарете. Он рассказал мне, что у Леонардса были давние внутренние расстройства, вызванные чрезмерным пристрастием к выпивке. Хирург не мог сказать с определенностью, был ли последний приступ вызван излишней выпивкой или падением.

− Падением! Каким падением?

− Которое последовало от удара или толчка, о котором говорила Бесси.

− Его ударили или толкнули?

− Полагаю, что так.

− И кто это сделал?

− Следствия не было, поэтому я не могу сказать.

− Но мисс Хейл была там?

Он не ответил.

− С молодым мужчиной?

Мистер Торнтон опять промолчал. Наконец он сказал:

− Я сказал тебе, мама, − расследования не было… не было следствия. Я имею в виду, судебного расследования.

− Бетси говорит, что Вулмер − она его знает, он работает в бакалейной лавке в Крэмптоне − может поклясться, что мисс Хейл была на станции в тот час, прогуливалась туда-сюда с молодым мужчиной.

− Я не понимаю, почему нас это должно волновать. Мисс Хейл вольна поступать так, как пожелает.

− Я рада, что ты так говоришь, − пылко ответила миссис Торнтон. − Для нас, конечно, это не имеет большого значения, а для тебя − особенно, после всего случившегося. Но я… я обещала миссис Хейл, что не позволю ее дочери поступать неправильно, и не оставлю ее без совета и предостережения. Я, несомненно, выскажу ей свое мнение о ее поведении.

− Я не вижу особого вреда в том, что она сделала в тот вечер, − сказал мистер Торнтон, вставая и подходя к матери.

Он остановился у камина, повернувшись лицом к стене.

− Тебе бы не понравилось, если бы Фанни видели поздно вечером в уединенном месте с молодым мужчиной. Я уж не говорю о том, что ее мать тогда еще не похоронили. Тебе бы понравилось, если бы твою сестру увидел в такой компании помощник бакалейщика?

− Прежде всего, прошло не очень много времени с тех пор, как я сам был помощником в лавке, а то обстоятельство, что помощник бакалейщика заметил какой-то поступок, не изменит для меня самого поступка. А во-вторых, между мисс Хейл и Фанни существует большая разница. Я могу предположить, что у первой могут быть веские причины, из-за которых она вынуждена была так поступить. Я не думаю, что у Фанни есть веские причины для поступков. Другие люди должны опекать ее. А мисс Хейл, я полагаю, сама о себе заботится.

− Действительно, у твоей сестры совсем другой характер! В самом деле, Джон, можно подумать, что мисс Хейл сделала достаточно для того, чтобы ты стал проницательным. Она вынудила тебя сделать ей предложение, бесстыдно выказав свое поддельное расположение к тебе, и в то же время поощряла того молодого мужчину, я не сомневаюсь. Теперь мне все понятно. Я полагаю, ты считаешь, что он − ее возлюбленный… ты согласен с этим.

Он повернулся к матери, его лицо было очень бледным и мрачным.

− Да, мама. Я верю, что он − ее возлюбленный.

Произнеся эти слова, он снова отвернулся. Эта мысль терзала его, как терзает телесная боль. Он склонил голову на руку. И прежде, чем снова заговорить, резко обернулся:

− Мама, он − ее возлюбленный, кем бы он ни был. Но ей нужна помощь и совет женщины. Она может испытывать трудности или подвергаться соблазнам, о которых мне неизвестно. Но боюсь, что они есть. Я не хочу ничего знать о них. Но ты всегда была доброй … Да! Доброй и нежной матерью. Пойди к ней, завоюй ее доверие и скажи ей, как лучше поступить. Я знаю, что что-то не так, — должно быть, она испытывает ужасный страх.

− Ради Бога, Джон! − сказала миссис Торнтон, совершенно потрясенная. − Что ты имеешь в виду? О чем ты говоришь? Что ты знаешь?

Он не ответил ей.

− Джон! Я не знаю, что думать, пока ты не скажешь. Ты не имеешь права говорить, что ты чем-то навредил ей.

− Не ей, мама! Я не смог бы навредить ей.

− Что ж! Ты не обязан говорить, если не считаешь нужным. Но такие недоговоренности часто губят женщин.

− Губят! Мама, ты не смеешь… − он повернулся и пристально посмотрел на нее, его глаза сверкали. Затем, вернув себе самообладание, он произнес:

− Я не скажу больше того, что уже сказал, и это − ни больше, ни меньше, чем правда, и я знаю, ты веришь мне. У меня есть причина полагать, что мисс Хейл находится в затрудненном положении из-за своей преданности, которая, − зная характер мисс Хейл, я уверен − совершенно невинна. Эту причину я не стану тебе называть. Но никогда не говори мне, что кто-то порочит ее и обвиняет в чем-то недостойном. Ей необходим совет доброй и чуткой женщины. Ты обещала миссис Хейл!

− Нет! − ответила миссис Торнтон. − Я рада сказать, что не обещала проявлять доброту и чуткость, поскольку понимала, что это может оказаться выше моих сил. Я обещала дать совет и наставление, которые бы дала своей собственной дочери. Я скажу ей то, что сказала бы Фанни, если бы она бродила с молодым человеком в сумерках. Я буду говорить, ссылаясь на обстоятельства, которые мне известны, а не под влиянием тех или иных «серьезных причин», которые ты мне не доверяешь. Итак, я выполню свое обещание и свой долг.

− Она не выдержит этого, − сказал мистер Торнтон пылко.

− Ей придется это выдержать, если я буду говорить с ней от имени ее умершей матери.

− Что ж, − сказал он с усилием, − больше не говори со мной об этом. Я не выношу даже мысли… В любом случае, будет лучше поговорить с ней, чем просто промолчать…

«О! Этот взгляд, полный любви! − произнес он сквозь зубы, запершись в своей комнате. − И эта отвратительная ложь! У нее есть тайны, которые она должна прятать во мраке, а я думал, что вся ее жизнь − свет. О, Маргарет, Маргарет! Мама, как ты измучила меня! О, Маргарет, разве ты не могла полюбить меня? Я − грубый и суровый, но я бы никогда не заставил тебя лгать ради меня».

Чем больше миссис Торнтон думала над тем, что сказал ее сын, тем тверже она собиралась говорить с мисс Хейл. Она испытывала жестокое удовольствие от того, что «выскажет ей свое мнение» и «исполнит свой долг». Она с наслаждением представляла, как даст понять этой гордячке, что ее не тронуло «обаяние», которым Маргарет покоряла сердца других. Ни густые черные волосы Маргарет, ни ее светлая гладкая кожа, ни ясный взгляд не смягчат справедливых и суровых упреков, которые миссис Торнтон готовила почти полночи.

− Мисс Хейл дома? − спросила миссис Торнтон, зная, что Маргарет дома, потому что видела ее, стоящей у окна. Она шагнула в маленький коридорчик прежде, чем Марта ответила на ее вопрос.

Маргарет писала письмо Эдит, рассказывая ей о последних днях матери. Это облегчало боль, и ей пришлось смахнуть непрошенные слезы, когда сообщили о приходе миссис Торнтон.

Маргарет, встречая гостью, казалась такой кроткой и женственной, что миссис Торнтон была немного обескуражена. Ей стало трудно произнести все те резкие слова, что она заготовила, когда рядом не было той, которой они предназначались. Тихий, бархатный голос Маргарет был более мягким, чем обычно. Ее манеры − более любезными, потому что она чувствовала искреннюю признательность миссис Торнтон за любезность, оказанную им этим визитом. Маргарет попыталась найти интересные темы для разговора, похвалила Марту − служанку, которую миссис Торнтон нашла для них. Сообщила, что попросила Эдит прислать ноты, о которых она рассказывала мисс Торнтон. Миссис Торнтон оказалась в замешательстве. Ее острый дамасский клинок оказался не к месту среди розовых лепестков. Наконец подозрение, которое закралось ей в голову, заставило ее приступить к выполнению своего намерения. Миссис Торнтон подумала, что вся эта приятная беседа была задумана для того, чтобы умилостивить мистера Торнтона. Что так или иначе отношения Маргарет с прежним возлюбленным прекратились, и мисс Хейл решила вернуть своего отвергнутого поклонника. Бедная Маргарет! Возможно, подобное подозрение и было по большей части истинным − миссис Торнтон была матерью того, чье уважение Маргарет ценила и боялась потерять. И поэтому девушка неосознанно старалась угодить нежданной гостье. Миссис Торнтон встала, чтобы уйти, но все же казалось, что она хочет еще что-то сказать. Она откашлялась и произнесла:

− Мисс Хейл, у меня есть долг, который я должна выполнить. Я обещала вашей бедной матери заботиться о вас насколько позволит мне мое скромное разумение. Обещала, что я не позволю вам поступать неправильно или, − она немного смягчила свой тон, − неосторожно, без предостережения. Поэтому я должна дать вам совет, примите вы его или нет.

Маргарет встала перед ней, покраснев как обвиняемая, ее глаза расширились, когда она посмотрела на миссис Торнтон. Она подумала, что та пришла поговорить с ней о ее лжесвидетельстве, что мистер Торнтон попросил мать объяснить опасность, которой Маргарет подвергла себя, если ложь опровергнут в суде. И хотя ее сердце защемило от мысли, что он не захотел сам прийти и, приняв ее раскаяние, снова восстановить свое доброе мнение о ней, все же она была слишком смиренна и могла вытерпеть любой упрек во лжи с терпением и кротостью.

Миссис Торнтон продолжила:

− Сначала, когда я услышала от одной своей служанки, что вас видели прогуливающейся с джентльменом так далеко от дома − у станции Аутвуд − очень поздно вечером, я едва поверила ей. Но мой сын — мне жаль это говорить — подтвердил эти слухи. Это было неблагоразумно, по меньшей мере. Многие молодые девушки потеряли свою репутацию и до сих пор…

Глаза Маргарет вспыхнули огнем. Это новое обвинение было слишком оскорбительным. Если бы миссис Торнтон заговорила о том, что Маргарет солгала, — что ж, она бы сама призналась в этом и согласилась, что она достойна презрения. Но говорить о ее репутации! Миссис Торнтон − совершенно чужой человек − это было слишком дерзко! Она ничего не ответит ей, ни слова. Миссис Торнтон увидела воинственный блеск в глазах Маргарет, что вызвало в ответ ее враждебность.

− Ради вашей матери я подумала, что имею право предостеречь вас от совершения опрометчивых поступков. Они компрометируют вас, даже если на самом деле они не причинят вам никакого вреда.

− Ради моей матери, − ответила Маргарет, готовая расплакаться, − я много вынесу. Но я не могу стерпеть все. Я уверена, она никогда не предполагала, что меня подвергнут такому оскорблению.

− Оскорблению, мисс Хейл?!

− Да, сударыня, − ответила Маргарет спокойнее, − это оскорбление. Что вы знаете обо мне такого, что заставило вас меня подозревать?…О! − сказала она, потеряв самообладание и закрыв лицо руками, − я поняла, мистер Торнтон рассказал вам…

− Нет, мисс Хейл, − ответила миссис Торнтон, порядочность заставила ее удержать Маргарет от признания, хотя любопытство было задето. − Постойте. Мистер Торнтон ничего мне не рассказал. Вы не знаете моего сына. Вы не достойны узнать его. Он сказал следующее. Послушайте, молодая леди, чтобы вы могли понять, если сможете, какого человека вы отвергли. Этот милтонский промышленник, чье огромное, любящее сердце вы отвергли, попросил меня только вчера вечером: «Пойди к ней. У меня есть причины предполагать, что она находится в затруднительном положении, возникшем из-за какой-то преданности. Ей нужен совет женщины». Полагаю, это были его точные слова. Помимо этого − кроме признания того факта, что вы были на станции Аутвуд с джентльменом вечером двадцать шестого, − он ничего не сказал − ни слова против вас. Если он знает что-то, что заставляет вас так рыдать, он никому об этом не расскажет.

Маргарет все еще прятала лицо в ладонях, ее пальцы были мокрыми от слез. Миссис Торнтон немного смягчилась.

− Успокойтесь, мисс Хейл. Я допускаю, что если вы объясните все обстоятельства, ваше поведение не будет казаться непристойным.

Ответа не последовало. Маргарет раздумывала, что ей ответить. Ей хотелось остаться с миссис Торнтон в хороших отношениях. И все же она не могла, не смела дать объяснение. Миссис Торнтон не выдержала.

− Мне жаль прерывать наше знакомство, но ради Фанни… как я сказала сыну, если бы Фанни совершила какой-нибудь бесстыдный поступок… или Фанни могла бы увлечься…

− Я не могу дать вам объяснений, − тихо сказала Маргарет. − Я не сделала ничего постыдного, ничего из того, о чем вы думаете или знаете. Я думаю, мистер Торнтон судит меня более милосердно, чем вы, − она с трудом сдерживала всхлипы, − но я верю, сударыня, у вас были добрые намерения.

− Благодарю, − сказала миссис Торнтон, выпрямляясь. − Я не знала, что в моих намерениях сомневаются. Это последний раз, когда я вмешиваюсь. Я вовсе не хотела соглашаться на просьбу вашей матери. Я не одобрила привязанность моего сына к вам, когда только ее заподозрила. Я не считаю, что вы достойны его. Но когда вы скомпрометировали себя во время бунта, сделав себя предметом обсуждения служанок и рабочих, я поняла, что не имею права противиться желанию сына сделать вам предложение, — желанию, которое он, между прочим, не высказывал до того дня, − Маргарет вздрогнула и глубоко вздохнула, на что, тем не менее, миссис Торнтон не обратила внимание. − Он пришел к вам. Вы, очевидно, изменили свое намерение. Я вчера сказала сыну, что подумала, возможно, за столь короткое время вы могли получить письмо или узнать что-то об этом другом возлюбленном…

− Почему вы должны так думать обо мне, сударыня? − спросила Маргарет, с гордым презрением откинув голову назад, как лебедь изгибает свою шею. − Вы больше ничего не можете мне сказать, миссис Торнтон. Я отклоняю любую вашу попытку судить меня за что-то. Вы должны позволить мне уйти.

И она вышла из комнаты с бесшумной грацией обиженной принцессы. Миссис Торнтон обладала достаточной долей природного юмора, чтобы почувствовать нелепость положения, в котором она сейчас оказалась. Ей ничего не оставалось, как уйти. Поведение Маргарет не особенно расстроило ее. Маргарет приняла все возражения миссис Торнтон близко к сердцу, как она и ожидала. Слезы девушки успокоили гостью намного больше, нежели это сделали бы молчание и сдержанность. Возмущение мисс Хейл показало, какой эффект произвели на нее слова миссис Торнтон.»Моя молодая леди», − подумала миссис Торнтон про себя, − «у вас в самом деле крутой характер. Если бы вы с Джоном поладили, ему бы пришлось держать вас твердой рукой, чтобы вы знали свое место. Но не думаю, что вы снова охотно пойдете гулять со своим кавалером в такой поздний час. У вас достаточно гордости и ума для этого. Мне нравятся девушки, вспыхивающие при одном упоминании, что о них говорят. Это показывает, что они не легкомысленны по натуре. А что до этой девушки, она может быть сдержанной, но никогда не будет легкомысленной. Я отдам ей должное. Фанни может быть легкомысленной, но не смелой. В ней, бедняжке, совсем нет смелости».

Утро мистера Торнтона выдалось не таким удачным, как у его матери. Она, во всяком случае, выполнила поставленную перед собой цель. Он же пытался понять, в каком он теперь положении: какой ущерб принесла ему забастовка. Большая часть его капитала была вложена в новые и дорогие станки. Он также закупил много хлопка, чтобы выполнить крупные заказы. Но из-за забастовки он ужасно запаздывал с их выполнением. Даже с теми рабочими, которые давно у него трудились и были достаточно опытны, он не был уверен, что справится в срок. Неопытность ирландцев, которым еще приходилось учиться, когда нужно было работать, беспокоила мистера Торнтона.

Хиггинс пришел со своей просьбой в неподходящее время. Но он обещал Маргарет сделать это во что бы то ни стало. Поэтому он стоял, прислонившись к стене, час за часом, переминаясь с ноги на ногу, хотя его гордость была ущемлена, недовольство росло с каждой минутой, а сам он становился все более угрюмым. Наконец засов резко поднялся, и из ворот вышел мистер Торнтон.

− Я бы хотел переговорить с вами, сэр.

− Я сейчас не могу, приятель. Я и так опаздываю.

− Тогда, сэр, полагаю, я дождусь, когда вы вернетесь.

Мистер Торнтон уже был далеко. Хиггинс вздохнул. По крайней мере, не зря. Перехватить его на улице − это единственный шанс увидеть «хозяина». Если бы Хиггинс позвонил в звонок сторожки или даже поднялся в дом и спросил мистера Торнтона, его могли бы попросту направить к надсмотрщику. Поэтому он по-прежнему стоял у ворот, не удостаивая никого ответом и лишь коротко кивая нескольким рабочим, которые узнали его и заговорили с ним, когда толпа хлынула с фабричного двора во время обеденного перерыва, и бросая сердитый взгляд на ирландских «штрейкбрехеров». Наконец вернулся мистер Торнтон.

− Как! Вы все еще здесь?!

− Да, сэр. Мне нужно поговорить с вами.

− Тогда пойдемте. Постойте, мы пройдем через двор. Рабочие еще не вернулись, поэтому мы сможем спокойно поговорить. Эти умельцы, как я понял, еще на обеде, − сказал он, закрывая дверь сторожки.

Он остановился поговорить с надсмотрщиком. Последний тихо заметил:

− Я полагаю, вы знаете, сэр, что этот человек − Хиггинс, один из лидеров Союза рабочих. Он произнес ту речь в Херстфилде.

− Нет, я не знал, − ответил мистер Торнтон, быстро оглянувшись на своего спутника.

Он знал Хиггинса только по имени, но слышал, что он большой смутьян.

− Пройдемте, − сказал он, его тон стал грубее, чем раньше. «Такие люди, как он, − подумал Торнтон, − мешают торговле и вредят тому городу, где живут. Они просто демагоги, любители власти любой ценой».

− Ну, сэр! Что вы хотите от меня? − спросил мистер Торнтон, повернувшись к Хиггинсу, как только они оказались в конторе фабрики.

− Меня зовут Хиггинс…

− Я знаю это, − прервал его мистер Торнтон. − Что вы хотите, мистер Хиггинс? Вот вопрос.

− Я хочу работать.

− Работать! Значит, ты − славный парень, и пришел ко мне просить работу? И ты не страдаешь от избытка наглости, это очевидно.

− У меня есть враги и клеветники. Но я никогда не слышал, чтобы кто-либо из них называл меня чересчур скромным, − ответил Хиггинс. Его больше разозлил тон мистера Торнтона, чем его слова.

Мистер Торнтон увидел на столе письмо, адресованное ему. Он взял его и прочел. Закончив читать, он взглянул на Хиггинса и спросил:

− Чего ты ждешь?

− Ответа на вопрос, который я задал.

− Я уже ответил. Не трать мое время.

− Вы намекнули, сэр, на мою наглость; но меня учили, что следует отвечать или «да» или «нет», когда меня вежливо спрашивают. Я был бы вам благодарен, если бы вы дали мне работу. Хэмпер скажет, что я хорошо работаю.

− Я бы не советовал ссылаться на Хэмпера, приятель. Я уже слышал больше, чем тебе бы хотелось.

− И все же я бы рискнул. Самое худшее, что скажут, что я сделал то, что считал лучшим, даже во вред себе.

− Тогда тебе лучше пойти к Хэмперу, чтобы он дал тебе работу. Мне пришлось уволить сотню моих лучших рабочих только потому, что они пошли за тобой и тебе подобными. И ты думаешь, я возьму тебя? С тем же успехом я могу кинуть горящую головню в хлопок.

Хиггинс повернулся, чтобы уйти. Потом, вспомнив о Баучере, он опять повернулся к мистеру Торнтону, решившись на самую величайшую уступку, на которую был способен.

− Я обещаю вам, хозяин, что не скажу ни слова против вас, если вы будете справедливы к нам. И я обещаю больше − я обещаю, что когда увижу, что вы говорите неверно и поступаете несправедливо, я сначала поговорю с вами лично, и это будет честное предупреждение. И если вы и я не сойдемся во мнениях о вашем поступке, вы можете уволить меня в течение часа.

− Честное слово! Ты высокого мнения о себе! Хэмпер лишился такого человека! Как же он позволил такому мудрецу уйти?

− Ну, мы разошлись с обоюдным недовольством. Я не дал обещания, которые требовались, а они не захотели меня взять. Поэтому я могу принять любое другое предложение. И как я уже сказал, хотя мне не следовало этого говорить, я хороший рабочий и спокойный человек… особенно когда могу удержаться от выпивки. И я это сделаю теперь, если никогда не делал этого раньше.

− Чтобы отложить больше денег на другую забастовку, я полагаю?

− Нет! Я был бы рад, если бы меня избавили от этого. Я сохранил бы эти деньги для вдовы и детей человека, который сошел с ума из-за ваших штрейкбрехеров и потерял свое место из-за Пэдди,[35] что не мог отличить утка от основы.

− Ну, если у тебя такие добрые намерения, тебе лучше приняться за какое-нибудь другое дело. Я бы не советовал тебе оставаться в Милтоне. Тебя здесь слишком хорошо знают.

− Будь сейчас лето, − ответил Хиггинс, − я бы подался в Ирландию в землекопы или на сенокос, или куда-нибудь еще, и никогда бы не вернулся в Милтон. Но сейчас зима, а дети будут страдать от голода.

− Хороший землекоп из тебя бы получился! Ты бы не смог сделать и половины дневной нормы против ирландца.

− Я бы потребовал полдня вместо двенадцати часов, лишь бы сделать половину дневной нормы вовремя. Вы не знаете другого места, где они могли бы испытать меня, — подальше от фабрик, если я, как вы говорите, «горящая головня»? Я бы согласился работать за любое жалованье, которое бы мне предложили, ради этих детей.

− Разве ты не понимаешь, кем будешь? Ты будешь штрейкбрехером. Ты будешь получать меньшее, чем другие рабочие − и все ради детей другого человека. Вспомни, как жестоко вы обошлись с беднягой, который тоже хотел заработать деньги ради собственных детей. Вы и ваш Союз довели его до такого состояния. Нет! Нет! Если только вспомнить, как вы обошлись с бедными ирландцами, я отвечаю — нет! Я не дам тебе работы. Я не буду говорить, что не верю тебе. Мне ничего об этом неизвестно. Может, это и правда, может — нет. Во всяком случае, это очень маловероятно. И не будем больше говорить. Я не дам работы. Вот и весь ответ.

− Я слышал, сэр. Я бы никогда не побеспокоил вас, но меня попросила прийти та, которая думала, что вы способны к состраданию. Она ошибалась, и я заблуждался. Но я не первый мужчина, которого ввела в заблуждение женщина.

− В следующий раз скажи ей, чтобы она не лезла не в свое дело вместо того, чтобы тратить твое и мое время. Я убежден, что женщины являются причиной всех бедствий в этом мире. Убирайся прочь!

− Я признателен вам за вашу доброту, хозяин, и больше всего за ваше вежливое «прощайте».

Мистер Торнтон не удостоил его ответом. Но, выглянув в окно минуту спустя, он был поражен худой, сгорбленной фигурой, выходившей со двора фабрики. Она разительно отличалась от прямой и твердой осанки человека, говорившего с ним. Мистер Торнтон прошел в сторожку привратника.

− Долго этот человек, Хиггинс, ждал меня, чтобы поговорить?

− Он стоял за воротами, когда еще не было восьми, сэр. Я думаю, он находился там с того самого времени.

− А сейчас…?

− Как раз час, сэр.

«Пять часов, − подумал мистер Торнтон, − это слишком долго для человека, вынужденного ждать в надежде и страхе».

Глава XXXIX

Зарождение дружбы

«Грядет разлука. Пусть прощальным станет

Наш поцелуй! — О нет, я не твоя

Отныне. Горькой правды не тая,

Скажу, я рада — несвобода канет.

Майкл Дрейтон. «Расставание».

Покинув миссис Торнтон, Маргарет закрылась в своей спальне. Находясь в сильном волнении, она по привычке стала расхаживать по комнате. Но, вспомнив, что в этом доме тонкие стены, и каждый ее шаг слышен в соседней комнате, она села и не встала пока не услышала, что миссис Торнтон ушла. Маргарет повторила про себя весь разговор, что произошел между ними, каждое слово, а потом сказала с тяжелым вздохом:

− По крайней мере, ее слова не ранили меня. Они не причинили мне боли, потому что я невиновна, у меня вовсе не было тех побуждений, что она приписала мне. Но все же горько думать, что любой человек … любая женщина … может так легко поверить в это. Как это тяжело и грустно! Она не обвиняла меня в том, что я солгала — она не знает об этом. Он никогда не расскажет ей: я могла бы догадаться, что он не скажет!

Маргарет вскинула голову, как будто гордилась деликатным участием, с которым обращался с ней мистер Торнтон. Но тут же новая мысль пришла ей на ум и заставила в волнении крепко сжать руки.

«Он тоже, должно быть, принял бедного Фредерика за моего возлюбленного, — Маргарет покраснела, когда это слово промелькнуло в ее мыслях. — Теперь я поняла это. Он не просто знает о нашей тайне, он верит, что кто-то еще любит меня. И что я… О, Боже!.. О, Боже! Что мне делать? О чем я думаю? Почему меня так волнует, что он думает, когда я уже потеряла его уважение из-за того, что сказала неправду? Я не могу сказать. Но я очень несчастна! О, какой несчастный этот год! Я будто шагнула из детства в старость. У меня не было юности… не будет зрелости. У меня больше нет надежды стать женщиной — я никогда не выйду замуж. Меня ожидают заботы и печали, как будто я — старуха с ужасным характером. Я устала постоянно делиться своей силой. Я могу вынести все для папы, потому что иначе быть не может. Это моя святая обязанность. И думаю, я смогу это вынести вопреки всему — во всяком случае, я смогла найти силы возразить на несправедливые, нелепые подозрения миссис Торнтон. Но так тяжело сознавать, что он совершенно не понял меня. Что произошло, отчего я чувствую себя сегодня такой несчастной? Я не знаю. Я только знаю, что ничего не могу изменить. Иногда я вынуждена уступить. Нет, я не буду, хотя… — сказала она, вставая. — Я не буду… я не буду думать о себе и своем положении. Я не буду думать о своих чувствах. Сейчас это бесполезно. Когда-нибудь, если доживу до старости, я буду сидеть у огня и, глядя на угли, мечтать о жизни, которая у меня могла бы быть».

Все это время Маргарет поспешно одевалась, останавливаясь время от времени, чтобы нетерпеливым жестом вытереть слезы ― они переполняли ее глаза, несмотря на всю ее отвагу.

«Смею сказать, многие женщины допускают такие печальные ошибки, как я, и обнаруживают их слишком поздно. И как гордо и дерзко я говорила с ним в тот день! Но тогда я не знала. Это чувство пришло ко мне постепенно, и я не знаю, когда все началось. Теперь я не сдамся. Пусть мне будет трудно вести себя с ним по-прежнему. Но я буду очень спокойной и сдержанной, и буду говорить очень мало. Конечно, может, я не увижу его — он явно будет избегать нас. Это было бы хуже всего. Все же неудивительно, что он избегает меня, веря в то, что увидел».

Маргарет вышла из дома и быстро зашагала к окраине города, пытаясь отогнать воспоминания.

Когда она вернулась домой, отец сказал ей:

− Умница! Ты была у миссис Баучер. Я бы навестил ее, если бы до обеда у меня было свободное время.

− Нет, папа, я не была у нее, — ответила Маргарет, краснея. — Я даже не думала о ней. Но я пойду сразу после обеда. Я схожу, пока ты будешь отдыхать.

И Маргарет сдержала обещание. Миссис Баучер была очень больна — серьезно больна, а не просто хандрила. Добрая и рассудительная соседка, которая приходила на днях, взяла все дела по дому в свои руки. Детей отправили к соседям. Мэри Хиггинс забрала троих самых младших к себе, а Николас сразу пошел за врачом. Он все еще не вернулся. Миссис Баучер становилось все хуже, и ожидание становилось все более тягостным. Маргарет подумала, что ей стоит пойти и навестить Хиггинсов. Тогда она, возможно, узнает, удалось ли Николасу обратиться с просьбой к мистеру Торнтону.

Николас был занят тем, что вертел монетку на буфете, развлекая трех маленьких детей, которые обступили его со всех сторон. Он, так же как и они, улыбался, если монетке удавалось вертеться очень долго. Маргарет подумала, что довольное выражение его лица и увлеченность своим занятием были хорошим знаком. Когда монетка упала, «крошка Джонни» заплакал.

− Иди ко мне, — сказала Маргарет, снимая малыша с буфета. Она приложила свои часы к его ушку и спросила Николаса, виделся ли он с мистером Торнтоном.

Выражение его лица тут же изменилось.

− Да! — ответил он. — Я виделся с ним и много услышал от него.

− Он отказал вам? — с грустью спросила Маргарет.

− Конечно. Я знал, что так и будет. Не стоит ждать милости из рук хозяев. Вы здесь чужая и посторонняя и, похоже, не знаете их обычаев, но я-то знал.

− Мне жаль, что я спросила вас. Он разозлился? Он не говорил с вами так же грубо, как Хэмпер, не правда ли?

− Он был не слишком вежлив! — ответил Хиггинс, снова вращая монетку больше для собственного развлечения, чем для забавы детей. — Не беспокойтесь, я остался при своем. Завтра я пойду искать работу. Я был с ним вежлив, насколько мог. Я сказал ему, что пришел к нему второй раз не потому, что я хорошего мнения о нем, а потому, что вы посоветовали мне прийти, и я благодарен вам.

− Вы сказали ему, что это я послала вас?

− Я не называл вашего имени. Думаю, что не называл. Я сказал: женщина, которая думала о вас лучше, посоветовала мне прийти и посмотреть, правда ли что ваше сердце не из камня.

− И он..? — спросила Маргарет.

− Сказал, чтобы я передал вам не совать нос в чужие дела… только посмотрите, как она крутится, ребятки!.. И прибавил несколько весьма любезных слов. Но не беспокойтесь. Мы остались при своем. Я лучше буду разбивать камни на дороге, чем позволю этим крошкам умереть от голода.

Маргарет посадила вырывающегося из ее рук Джонни обратно на буфет.

− Мне жаль, что я попросила вас пойти к мистеру Торнтону. Я разочарована в нем.

Позади них послышался легкий шум. Она и Николас обернулись одновременно — на пороге стоял мистер Торнтон с выражением недовольства и удивления на лице. В смятении Маргарет быстро прошла мимо него, не сказав ни слова, только низко поклонившись, чтобы скрыть внезапную бледность лица. Он так же низко поклонился в ответ, а затем закрыл за ней дверь. Торопясь к миссис Баучер, она услышала звук закрывающейся двери, и ей показалось, что он стал последней каплей, переполнившей чашу ее унижения. Мистер Торнтон был слишком рассержен, встретив Маргарет в доме Хиггинса. У него было доброе сердце — «не из камня» — как выразился Николас. Но гордость не позволяла ему открыто проявлять доброту. Он не хотел прослыть мягкосердечным, но желал, чтобы все считали его справедливым. Он понял, что был несправедлив, презрительно разговаривая с тем, кто с покорным терпением прождал пять часов у ворот фабрики. Этот человек дерзко отвечал ему, но и он сам ответил на дерзость грубостью. За это «смутьян» даже понравился ему — мистер Торнтон осознал собственную раздражительность и понял, что они с Хиггинсом, возможно, стоят друг друга. И, кроме того, мистер Торнтон не мог забыть те пять часов ожидания, что Хиггинс провел у ворот. У него самого не было свободных пяти часов, и все же он отвлекся на час или два от своих обычных размышлений ― тяжелых, словно физический труд, ― и собрал более точные сведения о своем визитере. Он вскоре убедился, что все, что сказал Хиггинс — правда. И эта правда, словно волшебное заклинание, пробила его душевную броню и проникла до самого сердца. Терпение этого человека, благородство его побуждений заставили мистера Торнтона забыть привычные рассуждения о справедливости и послушаться своей проницательности. Он пришел к Хиггинсу сказать, что может предложить ему работу. Его больше рассердило присутствие там Маргарет, нежели ее последние слова, поскольку он понял, что она была той самой женщиной, которая заставила Хиггинса прийти к нему. Он боялся позволить себе думать о ней, считая, что поступает так просто потому, что ему это кажется правильным.

− Значит, эта леди была той самой женщиной, о которой вы говорили? — с негодованием спросил мистер Торнтон у Хиггинса. — Могли бы сказать, что это была она.

− И тогда, быть может, вы бы стали разговаривать более вежливо. Что бы сказала ваша мать, если бы услышала, как вы говорите, что все бедствия из-за женщин? Может быть, она велела бы вам прикусить язык?

− И конечно, вы сказали это мисс Хейл?

− Конечно, сказал. По крайней мере, я полагаю, что сказал. Я сказал ей, что вы просили ее не вмешиваться в то, что касается вас.

− Чьи это дети, ваши? — из тех сведений, что он получил, мистер Торнтон ясно представлял, чьи это были дети. Но он чувствовал себя неловко и решил сменить тему разговора.

− И не мои, и мои.

− О них вы говорили мне сегодня утром?

− А вы сказали, что моя история — может, правда, а, может и нет, но уж слишком невероятная? ― ответил Хиггинс резко. ― Хозяин, я не забыл.

Мистер Торнтон помолчал минуту, а потом сказал:

− Я тоже помню, что сказал. Я не имел права так говорить. Я не поверил вам. Я бы не смог заботиться о детях другого человека, если бы он поступил со мной так, как, я слышал, поступил с вами Баучер. Но я знаю теперь, что вы сказали правду. Я прошу прощения.

Хиггинс не повернулся и не сразу ответил. Но когда он заговорил, его тон смягчился, хотя сами слова были все еще грубыми.

− Вы не имеете права вмешиваться в то, что произошло между мной и Баучером. Он мертв, и мне жаль. Вот и все.

− Да, это так. Вы согласитесь работать у меня? Я пришел за этим.

Хиггинс поколебался, и упрямство едва не взяло верх над здравым смыслом. Он знал, что если не ответит, мистер Торнтон не повторит свой вопрос. Хиггинс посмотрел на детей:

− Вы назвали меня наглецом, лжецом и смутьяном, и с долей правды вы могли бы сказать, что время от времени я склонен выпить. А я называл вас тираном и упрямым бульдогом, и бессердечным и жестоким хозяином. Вот так. Но ради детей… Хозяин, вы думаете, мы можем поладить?

− Ну, — ответил мистер Торнтон, улыбаясь, — я предлагаю вам не дружбу. Но есть одно утешение. Никто из нас не сможет высказаться друг о друге хуже, чем мы это сделали сейчас.

− Это правда, — задумчиво ответил Хиггинс, — я думал, с тех пор как увидел вас, что вы не проявите ко мне сострадания, поскольку меньше всего я ожидал его от вас. Но, возможно, я поспешно судил. Такая работа по мне. Поэтому, хозяин, я приду. И более того, я благодарен вам, для меня это много значит, — сказав это с внезапной искренностью, он поднял голову и впервые за все это время посмотрел на мистера Торнтона.

− И для меня — тоже много, — сказал мистер Торнтон, пожимая Хиггинсу руку. — Только помните, вы не должны опаздывать, — продолжил он, опять превращаясь в хозяина. — Я не потерплю лентяев на фабрике. Мы строго наказываем их штрафами. И если я хоть раз узнаю, что вы опять затеваете смуту — уволю. Теперь вы знаете, на что вы согласились.

− Сегодня утром вы говорили о моей мудрости. Полагаю, ее я могу брать с собой, или вы бы предпочли, чтобы я оставил свой ум дома?

− Поразмыслите, как следует: если вы будете вмешиваться в мои дела, можете убираться вместе со своим умом.

− Мне нужно не много ума, чтобы определить, где заканчиваются мои дела и начинаются ваши.

− Ваши дела еще не начались, а мои все еще остаются при мне. До свидания.

Прежде чем мистер Торнтон миновал дом миссис Баучер, Маргарет вышла из дверей. Она не заметила его, а он шел за ней следом несколько ярдов, восхищаясь ее легкой и элегантной походкой, ее стройной и грациозной фигурой. Но внезапно это простое чувство удовольствия было погублено, отравлено ревностью. Ему хотелось догнать ее, поговорить с ней, посмотреть, как она ответит ему — теперь она должна знать, что и он знает о другой ее привязанности. Ему также хотелось — но именно этого желания он и стыдился — чтобы она узнала, что он оценил ее мудрость, когда она направила к нему Хиггинса просить работу, и что он раскаивается в своем утреннем решении. Мистер Торнтон подошел к ней. Она вздрогнула.

− Позвольте мне сказать, мисс Хейл, что вы довольно преждевременно выразили свое разочарование. Я взял Хиггинса на работу.

− Я рада, — холодно ответила она.

− Он рассказал мне, что повторил вам мои слова, которые я произнес утром о… — мистер Торнтон замешкался.

Маргарет продолжила:

−…o том, чтобы женщина не вмешивалась. Вы с полным правом можете выражать свое мнение, совершенно справедливое, я не сомневаюсь. Но, — продолжила она чуть более настойчиво, — Хиггинс не сказал вам всей правды.

Слово «правда» напомнило ей о собственной неправде, и она внезапно замолчала, чувствуя себя неловко.

Мистера Торнтона поначалу озадачило ее молчание, но потом он вспомнил ложь, которую она произнесла, и все, что ей предшествовало.

− Всей правды! — повторил он. — Всю правду говорят редко. Я уже перестал надеяться на это. Мисс Хейл, вы не хотите мне объяснить? Вы должны понимать, что я думаю.

Маргарет молчала. Она раздумывала, не нарушит ли любое объяснение ее преданности Фредерику.

− Нет, — сказал он. — Я больше не буду спрашивать. Возможно, я поддаюсь искушению. Я сохраню ваш секрет. Но, позвольте мне сказать, вы подвергаете себя большому риску, поступая так неосмотрительно. Я говорю только как друг вашего отца. Если у меня и были другие намерения или надежда, то, конечно, все прошло. Меня это больше не интересует.

− Я знаю об этом, — сказала Маргарет, заставляя себя говорить безразличным, беззаботным тоном. — Я знаю, что вы обо мне думаете, но это секрет другого человека, и я не могу его открыть вам, не причинив ему вреда.

− Я не имею ни малейшего желания выведывать секреты другого джентльмена, — сказал он, начиная сердиться. — Мой собственный интерес… просто дружеский. Вы можете мне не верить, мисс Хейл, но несмотря на преследование, которым, боюсь, я угрожал вам когда-то… Все закончилось. Все прошло. Вы верите мне, мисс Хейл?

− Да, — ответила Маргарет тихо и печально.

− Тогда, в самом деле, я не вижу никакой причины для нас идти дальше вместе. Я думал, возможно, вы сможете мне все объяснить, но я вижу, нам нечего сказать друг другу. Если вы вполне убеждены, что мое глупое чувство к вам совершенно прошло, я попрощаюсь с вами, — и он ушел очень поспешно.

«Что он имеет в виду? — думала Маргарет. — Что он имел в виду, когда говорил так, будто я всегда думала, что он любит меня, хотя я знаю, что это не так. Его мать расскажет ему все эти ужасные вещи обо мне. Но я не буду любить его. Я хозяйка своему сердцу и смогу контролировать это нелепое, странное, несчастное чувство, которое искушало меня предать моего дорогого Фредерика, чтобы я могла восстановить себя в его добром мнении — добром мнении человека, который причинил мне столько боли, сказав мне, что я ничего для него не значу. Успокойся, бедное сердечко! Будь веселым и храбрым. Мы сумеем позаботиться друг о друге, если нас бросили и оставили в одиночестве».

Этим вечером Маргарет почти напугала мистера Хейла своей веселостью. Она непрерывно шутила, словно ее природное чувство юмора вдруг обострилось до чрезвычайности. И хотя в том, что она говорила, был оттенок горечи, и хотя ее воспоминания об обществе на Харли-стрит были приправлены сарказмом, отец не стал поправлять и упрекать ее, потому что был рад видеть дочь такой беззаботной. В разгаре вечера ее позвали вниз переговорить с Мэри Хиггинс, и когда она вернулась, мистеру Хейлу показалось, что он заметил следы слез на ее щеках. Но, возможно, ему показалось, потому что она принесла хорошие новости — Хиггинс получил работу на фабрике Торнтона. Как бы там ни было, Маргарет чувствовала себя подавленной и поняла, что не сможет продолжать разговор так же оживленно, как это она делала до сих пор. В последующие несколько дней ее настроение часто менялось, и мистер Хейл уже начал беспокоиться за нее, когда они получили новости, предвещавшие некоторые перемены и разнообразие. Мистер Белл прислал еще одно письмо, в котором подтвердил свое намерение навестить их. Мистер Хейл надеялся, что ожидание его старого oксфордского друга придаст мыслям Маргарет новый приятный поворот, так же, как и ему самому. Маргарет пыталась проявлять интерес к тому, что радовало отца, но она была слишком слаба, чтобы заботиться о каком-то мистере Белле, будь он хоть двадцать раз крестным Фередерика. Ее больше воодушевило письмо от Эдит, полное соболезнований, изобилующее подробностями о ней самой, ее муже и сыне. И в конце письма говорилось, что хотя мягкий климат Корфу как нельзя лучше подходит для ребенка, миссис Шоу постоянно твердит о возвращении в Англию. Эдит считала, что, возможно, капитан Леннокс вскоре сменит место службы, и они будут жить, как прежде, в старом доме на Харли-стрит, который покажется им пустым и унылым без Маргарет. Маргарет тосковала по этому старому дому и безмятежному спокойствию той старой, упорядоченной, монотонной жизни. В те времена такая жизнь казалась ей утомительной. Но с тех пор, как судьба уготовила ей столько ударов, она почувствовала себя измученной, борясь с самой собой. Теперь Маргарет надеялась, что однообразная жизнь даст ей возможность отдохнуть и восстановить силы. Поэтому она начала задумываться о длительном визите к Ленноксам по их возвращении в Англию. В настоящее время ей казалось, будто вся ее жизнь так или иначе связана с мистером Торнтоном — она не могла забыть его, несмотря на все свои попытки. Если она ходила к Хиггинсам, то и там она слышала о нем. Мистер Хейл снова возобновил их совместные чтения и бесконечно цитировал его суждения. Даже визит мистера Белла заставил ее вспомнить о том, что мистер Торнтон был его подрядчиком. Мистер Белл писал, что ему, должно быть, придется провести много времени с мистером Торнтоном, согласовывая новые условия аренды.

Глава XL

Не в лад

«Я не ошибся в том, что отступил;

Ведь то, что не имел, нельзя забрать.

Отныне. Горькой правды не тая,

Своим несчастьем я вознагражден.

А тот, другой, должно быть, рад,

В награду получив любовь, которой я лишен.»

Томас Уайетт

Маргарет не ждала, что визит мистера Белла доставит ей удовольствие. Она лишь надеялась, что он обрадует ее отца, но когда приехал мистер Белл, они с Маргарет сразу же стали добрыми друзьями. Он признался ей, что в том, что она пришлась ему по сердцу, не было ее заслуги. Она обладала наследственным даром, благодаря которому и завоевала его уважение. Маргарет в ответ сказала, что ему нельзя отказать в бодрости и молодости, несмотря на то, что он носил профессорскую шапочку и мантию.

− У вас молодое сердце ― вот что я имею в виду. Боюсь, однако, я должна признать, что считаю ваши суждения самыми банальными и старомодными из всех, что я слышала за последнее время.

− Слушая вашу дочь, Хейл, можно сказать, что жизнь в Милтоне совсем ее испортила. Она — демократка, красная республиканка, член Мирного общества, социалистка…

− Папа, это из-за того, что я поддерживаю прогресс в торговле. Мистер Белл предпочел бы обменивать шкуры животных на желуди.

− Нет, нет. Я бы копался в земле и выращивал картофель. И я бы стриг шерсть животных и ткал бы из нее полотно. Не преувеличивайте, юная леди. Но я устал от этой суеты. Все стремятся опередить друг друга в погоне за богатством.

− Но не каждый может сидеть в уютных комнатах колледжа, позволяя своему богатству расти, и не прикладывать никаких усилий. Без сомнения, многие здесь были бы рады, если бы их богатство росло, как ваше, а они бы не беспокоились о нем, — сказал мистер Хейл.

− Я не думаю, что они были бы рады. Им нравится эта суета и борьба. А что до того, чтобы сидеть спокойно и учиться у прошлого или создавать будущее, добросовестно придумывая пророчества…Что ж! Уф! Я не верю, что в Милтоне найдется хоть один человек, который умеет сидеть спокойно. А это — великое искусство.

− А жители Милтона, я полагаю, думают, что оксфордцы не умеют двигаться. Было бы неплохо, если бы они немного пообщались.

− Это пошло бы на пользу жителям Милтона. Им идет на пользу многое из того, что не доставляет удовольствия другим.

− А разве вы не считаете себя жителем Милтона? — спросила Маргарет. — Я думала, вы гордитесь своим городом.

− Признаюсь, что не вижу, чем можно гордиться. Если вы приедете в Оксфорд, Маргарет, я покажу вам места, которыми можно гордиться.

− Вот! — сказал мистер Хейл. — Мистер Торнтон придет к нам сегодня на чай, а уж он гордится Милтоном так же, как вы — Оксфордом. Вы оба должны постараться отнестись друг к другу более терпимо.

− Я не хочу быть более терпимым, благодарю вас, — ответил мистер Белл.

− Мистер Торнтон придет к нам на чай, папа? — тихо спросила Маргарет.

− Либо к чаю, либо чуть позже. Он не уточнил. Он попросил нас не ждать его.

Мистер Торнтон решил, что не будет спрашивать у матери, удалось ли ей поговорить с Маргарет. Он был бы вполне удовлетворен, просто зная, что этот разговор состоялся. Рассказ матери о том, как все прошло, только рассердил и огорчил бы его, хотя он все время осознавал, как выглядит случившееся с точки зрения миссис Торнтон. Он старался не упоминать имя Маргарет. Обвиняя, ревнуя, отрекаясь от нее, мистер Торнтон мучительно любил ее против своей воли. Он видел ее во сне. Ему снилось, как она, танцуя, подошла к нему с распростертыми объятиями и с той легкостью и веселостью, из-за которых он возненавидел ее, несмотря на то, что был очарован ею. Но образ Маргарет, утративший самую суть ― ее самобытный характер, как будто какой-то злой дух вселился в ее обличье, так глубоко поразил его воображение, что когда он проснулся, он едва ли мог отличить Уну от Дуэссы,[36] и антипатия, которую он испытывал к последней, казалось, скрыла и обезобразила первую. И все же мистер Торнтон был слишком горд, чтобы признаться в своей слабости, избегая встреч с Маргарет. Он не станет намеренно искать возможности оказаться в ее обществе и не будет уклоняться от встреч с нею. Чтобы убедить себя в силе своего самообладания, в этот день он затягивал все дела. Он заставлял себя совершать каждый шаг медленно и обдуманно. И когда он пришел к Хейлам, время перевалило за восемь. В кабинете он обсудил несколько деловых вопросов с мистером Беллом. Мистер Белл, сидя у огня, продолжал разглагольствовать, хотя все дела были решены, и они уже давно могли бы подняться наверх. Но мистер Торнтон ни словом не обмолвился о том, что им пора перейти в другую комнату. Он сердился и считал мистера Белла самым скучным собеседником. Мистер Белл, в свою очередь, втайне вернул ему комплимент, решив, что не встречал более грубого и неучтивого человека, чем мистер Торнтон, утратившего и разум, и манеры. Услышав легкий шум в комнате наверху, они наконец поднялись туда. Войдя, они увидели, что Маргарет, держа перед собой раскрытое письмо, страстно пересказывает его содержание отцу. Когда вошли джентльмены, она немедленно отложила листок в сторону. Но обостренный слух мистера Торнтона уловил несколько слов, которые мистер Хейл сказал мистеру Беллу.

− Письмо от Генри Леннокса. Оно очень обнадежило Маргарет.

Мистер Белл кивнул. Маргарет покраснела, когда мистер Торнтон взглянул на нее. В этот момент его самым большим желанием было подняться, выйти из комнаты и больше никогда не переступать порог этого дома.

− Мы думали, — сказал мистер Хейл, — что вы и мистер Торнтон приняли совет Маргарет и попытались изменить друг друга, раз вы так задержались в кабинете.

− И вы думали, что от нас ничего не останется, кроме убеждений, как остались хвосты от котов из Килкенни.[37] Прошу, скажите, чье убеждение будет самым жизнестойким?

Мистер Торнтон не имел понятия, о чем они говорят, и посчитал ниже своего достоинства поинтересоваться. Мистер Хейл вежливо просветил его.

− Мистер Торнтон, этим утром мы обвинили мистера Белла в оксфордской средневековой нетерпимости к своему родному городу. И мы… Маргарет предположила, что ему пойдет на пользу общение с милтонскими промышленниками.

− Прошу прощения. Маргарет считала, что это милтонским промышленникам пойдет на пользу немного пообщаться с жителями Оксфорда. Разве не так, Маргарет?

− Я думала, что вам обоим пойдет на пользу общение друг с другом. Я не уверена, моя ли это была идея или папина.

− Поэтому понимаете, мистер Торнтон, нам пришлось совершенствовать друг друга, сидя в кабинете, вместо того, чтобы обсуждать исчезнувшие семьи Смитов и Харрисонов. Тем не менее, я хочу внести свою лепту. Меня интересует, когда вы, жители Милтона, намерены жить. Кажется, что всю свою жизнь вы собираете средства для существования.

− Под жизнью, я полагаю, вы подразумеваете наслаждение.

− Да, наслаждение… Я не определяю точно, какое именно, потому что полагаю, нам следует рассмотреть обычное удовольствие как самое простое наслаждение.

− Мне бы хотелось определить природу наслаждения.

− Ну! Наслаждение досугом… наслаждение властью и влиянием, которое дают деньги. Вы все время боретесь за деньги. Для чего они вам?

Мистер Торнтон помолчал. Потом сказал:

− На самом деле я не знаю. Но деньги — это не то, за что я борюсь.

− А тогда за что?

− Это вопрос по существу. Мне придется открыться такому вопрошателю, и я боюсь, что не готов к этому.

− Нет! — сказал мистер Хейл. — Давайте не будем затрагивать личность в наших вопросах. Никто из вас не образец. Каждый ― индивидуальность.

− Я не уверен, следует ли рассматривать ваши слова как комплимент или нет. Мне бы хотелось быть типичным представителем Оксфорда с его красотой, ученостью и величавой старинной историей. Что вы скажете, Маргарет, должен ли я быть польщен?

− Я не знаю Оксфорда. Но существует разница между представителем города и представителем его горожан.

− Совершенно верно, Маргарет. Теперь я вспоминаю, вы были против меня сегодня утром и предпочли мне жителей Милтона и промышленников.

Маргарет заметила, как в мимолетном взгляде мистера Торнтона промелькнуло удивление. Ее беспокоило, какое толкование он может придать словам мистера Белла. Мистер Белл продолжил:

− Ах! Я бы хотел показать вам нашу Хай-стрит… нашу площадь Рэдклиффа. Я уже не упоминаю про наши колледжи, позволяя мистеру Торнтону не упоминать о фабрике, рассуждая об очаровании Милтона. У меня есть право ругать свой родной город. Не забывайте, что я родом из Милтона.

Мистера Торнтона рассердили слова мистера Белла больше, чем он ожидал. Он был не в настроении шутить. В другое время он получил бы удовольствие от брюзгливого неодобрения мистера Белла, порицавшего город, где вся жизнь противоречила тому, к чему он привык. Но сейчас мистер Торнтон был достаточно уязвлен и попытался защитить то, что никогда не подвергалось такой серьезной критике.

− Я не считаю Милтон образцовым городом.

− Даже его архитектуру? — лукаво спросил мистер Белл.

− Да! Мы слишком заняты, чтобы рассматривать обычную внешнюю красоту.

− Не говорите «обычную внешнюю красоту», — кротко произнес мистер Хейл. — Она впечатляет нас всех, с детства…каждый день нашей жизни.

− Подождите немного, — сказал мистер Торнтон. — Вспомните, мы не из породы греков, для которых красота была всем, и с которыми мистер Белл мог бы поговорить о свободной жизни и безмятежном наслаждении. Я не презираю их, но и не пытаюсь подражать. Во мне течет тевтонская кровь. В этой части Англии в ней почти нет примеси другой крови. Мы сохранили многое из их языка и характера. Мы смотрим на жизнь не как на время для наслаждения, а как на время для действий и стремлений. Наша слава и наша красота происходят из нашей внутренней силы, которая помогает нам победить материальные затруднения и еще большие трудности. Здесь, в Даркшире, мы — тевтонцы, так или иначе. Мы ненавидим законы, придуманные для нас кем-то и где-то. Мы хотим, чтобы нам позволили самим отстаивать свои права, вместо того, чтобы постоянно вмешиваться со своим несовершенным законодательством. Мы настаиваем на самоуправлении и возражаем против централизации.

− Короче говоря, вы бы хотели, чтобы снова вернулась Гептархия.[38] Ну, во всяком случае, я беру назад свои слова, которые произнес этим утром — что вы, жители Милтона, не уважаете прошлое. Вы — обычные поклонники Тора.[39]

− Если мы не уважаем прошлое так, как это делаете вы в Оксфорде, так это потому, что нам необходимо то, что сразу можно применить в настоящем. Замечательно, когда изучение прошлого ведет к предсказанию будущего. Но для нас, ищущих свой путь в новых обстоятельствах, было бы лучше, если бы опыт указывал нам, как действовать в ситуациях, непосредственно нас затрагивающих. Мы хотим найти способ преодолеть наши трудности, а не просто временно устранить их. От этого зависит наше будущее. Не мудрость прошлого помогает нам в настоящем. Нет! Людям намного легче рассуждать об Утопии, чем об обязанностях завтрашнего дня. И все же, когда эту обязанность выполняют другие, они часто слышат: «Как вам не стыдно!»

− На этот раз я не понимаю, о чем вы говорите. Не снизойдете ли вы, жители Милтона, до того, чтобы поведать Оксфорду о ваших сегодняшних трудностях? Вы еще не испытали нас.

Мистер Торнтон рассмеялся.

− Я говорил о том, что беспокоило нас в последнее время. О забастовках, которые мы преодолели, понеся немалые потери. И все же последняя забастовка, из-за которой я страдаю, заслуживает уважения.

− Заслуживающая уважения забастовка! — произнес мистер Белл. — Звучит так, будто вы зашли слишком далеко в своем поклонении Тору.

Маргарет скорее почувствовала, чем увидела, что мистер Торнтон недоволен тем, что его серьезные слова снова обратили в шутку. Она попыталась увести разговор от темы, которой один собеседник мало интересовался, тогда как другой был лично в ней заинтересован. Она заставила себя произнести несколько слов.

− Эдит пишет, что на Корфу она нашла набивной ситец лучше и дешевле, чем в Лондоне.

− Неужели? — спросил ее отец. — Я думаю, что Эдит, должно быть, преувеличивает. Ты уверена в этом, Маргарет?

− Я уверена, она так и написала, папа.

− Тогда и я в это верю, — сказал мистер Белл. — Маргарет, я настолько верю в вашу правдивость, что ее с лихвой хватит и на вашу кузину. Я не думаю, что ваша кузина могла преувеличить.

− Мисс Хейл отличается правдивостью? — с горечью спросил мистер Торнтон. Но уже в следующий момент он был готов прикусить свой язык. Кто он такой? И почему он должен стыдить ее? Каким злым он был сегодня вечером: сначала ворчал, потому что его так долго удерживали от нее, потом его рассердило упоминание имени, которое, как он думал, принадлежало более удачливому возлюбленному. Потом он огрызался из-за того, что его задевали недостаточно серьезные, по его мнению, фразы доброго старого друга всех собеседников, чьи манеры были хорошо известны мистеру Торнтону, знакомому с ним уже несколько лет. А затем заговорил с Маргарет так грубо! Она не встала и не покинула комнату, как делала это раньше, когда его грубость или манеры сердили ее. Она сидела безмолвно, бросив на него мимолетный взгляд, полный огорченного удивления, из-за чего ее глаза стали похожи на глаза ребенка, который получил неожиданный отказ. Печаль заполнила ее взгляд, а затем Маргарет опустила глаза и склонилась над шитьем, не произнеся ни слова. Но мистер Торнтон не мог не смотреть на нее, он увидел, как, вздохнув, она затрепетала. Он почувствовал то, что почувствовала бы мать, что «журит дитя, качая колыбель», если бы ей пришлось уйти до того, как улыбка уверила ребенка в возвращении ее любви. Он отвечал резко и коротко. Он был беспокойным и злым, не в состоянии отличить шутку от серьезности, желая только взгляда Маргарет, ее слова, чтобы пасть перед ней на колени в раскаянии и смирении. Но она не смотрела на него и не говорила. Ее тонкие пальцы порхали над шитьем так монотонно и быстро, как будто она занималась этим всю жизнь. Он ей безразличен, подумал мистер Торнтон, иначе неистовая страсть его желания заставила бы ее поднять глаза, хотя бы только на мгновение, чтобы прочитать запоздалое раскаяние в его взгляде. Он мог бы поразить ее прежде, чем уйти, произнеся какую-нибудь явную резкость, чтобы заслужить право рассказать ей о раскаянии, что терзало его сердце. Хорошо, что долгая прогулка на свежем воздухе выветрила эти мысли из его головы. К нему вернулась мрачная решимость: впредь он будет видеть Маргарет как можно меньше — ее лицо и фигура, звуки ее голоса, словно нежные переливы совершенной мелодии, имели над ним такую власть, что выводили его из равновесия. Что ж! Он узнал, что любовь — острая боль, жестокое пламя. Но, пройдя через этот огонь, он достигнет спокойной зрелости, станет опытнее и человечнее, познав это великое чувство.

Когда мистер Торнтон вышел из комнаты, Маргарет поднялась со своего места и стала медленно сворачивать шитье. Оно казалось необычно тяжелым для ее слабых рук. Во всем ее облике сквозила усталость. Когда все трое стали прощаться перед сном, мистер Белл высказал осуждение мистеру Торнтону.

− Я никогда не видел человека, так избалованного успехом. Он не выносит никаких шуток. Кажется, все болезненно затрагивает его достоинство. В прошлом он был простым и славным, как ясный день. Его нельзя было обидеть, потому что в нем не было тщеславия.

− Он и сейчас не тщеславен, — сказала Маргарет, отворачиваясь от стола и говоря тихо, но отчетливо. — Сегодня он был не в себе. Что-то, должно быть, рассердило его перед тем, как он пришел сюда.

Мистер Белл внимательно посмотрел на нее поверх очков. Маргарет встретила его взгляд совершенно спокойно, но как только она вышла из комнаты, он сказал:

− Хейл! Вас не удивило, что Торнтон и ваша дочь испытывают, как говорят французы «tendresse»[40] друг к другу?

− Не может быть! — сказал мистер Хейл, сначала пораженный, а потом взволнованный новой идеей. — Нет, я уверен, вы ошибаетесь. Я почти уверен, что вы ошибаетесь. Если что-то и есть, то только со стороны Торнтона. Бедняга! Я надеюсь, что он не думает о ней, поскольку уверен, что она не полюбит его.

− Ну! Я — холостяк и избежал всех романов в своей жизни, поэтому моему мнению не стоит верить. И еще я бы сказал, что у Маргарет были заметны явные признаки!

− Нет, я уверен, вы ошибаетесь, — ответил мистер Хейл. — Она, может, и нравится ему, хотя на самом деле все время была почти груба с ним. Только не она!..Маргарет никогда не думала о нем, я уверен! Ей такое даже в голову не приходило.

− А вот в сердце вошло. Но я мог и ошибиться. Впрочем, прав или не прав, а я очень хочу спать. Итак, нарушив ваш безмятежный сон своими неуместными фантазиями, я удалюсь к себе со спокойной душой.

Мистер Хейл решил, что не будет волноваться из-за подобной бессмысленной идеи, поэтому он лежал без сна, заставляя себя не думать об этом.

На следующий день мистер Белл, прощаясь, предложил Маргарет рассчитывать на его помощь и защиту во всех затруднениях, какими бы они ни были. А мистеру Хейлу он сказал:

− Ваша Маргарет завладела моим сердцем. Позаботьтесь о ней, она слишком хороша для Милтона и подходит только для Оксфорда. Пока что я не могу выдать ее замуж. Когда смогу, я приведу своего молодого человека и поставлю его рядом с вашей молодой леди, так же, как джин из Арабских сказок принес принцу Каралмазану в невесты сказочную принцессу Бадуру.

− Я прошу вас не делать ничего подобного. Вспомните о произошедших несчастьях. И, кроме того, я не могу обойтись без Маргарет.

− Нет. Она будет заботиться о нас еще лет десять, когда мы превратимся в двух раздражительных, больных стариков. Серьезно, Хейл! Мне бы хотелось, чтобы вы уехали из Милтона. Это самое неподходящее для вас место, хотя именно я рекомендовал вам его. Если бы вы уехали, я бы отринул все сомнения и согласился бы жить при колледже. А вы и Маргарет могли бы приехать и жить в приходе: вы бы стали мирским священником и избавили бы меня от бедняков. А она была бы нашей домохозяйкой — деревенской леди Баунтифул,[41] и читала бы нам перед сном по вечерам. Я был бы счастлив жить такой жизнью. Что вы об этом думаете?

− Никогда! — решительно ответил мистер Хейл. — Я уже заплатил страданиями за самую большую перемену в своей жизни. Здесь я буду доживать свои дни, и здесь я буду похоронен и позабыт.

− Все же я не отказываюсь от своих намерений. Только больше я не стану вас ими искушать. Где Жемчужина? Подойдите, Маргарет, поцелуйте меня на прощание. И не забывайте, моя дорогая, где вы можете найти настоящего друга и помощь, которую он будет в силах оказать вам. Вы — мое дитя, Маргарет. Помните это, и «Благослови вас Бог!»

Мистер Хейл и Маргарет снова вернулись к тихой, монотонной жизни, которую вели прежде. Не было больной и связанных с нею надежд и страхов. Даже Хиггинсы, так долго искавшие их участия, перестали вспоминать о них при любой нужде. Лишь дети Баучера нуждались в заботе Маргарет. И она довольно часто навещала Мэри Хиггинс, которая присматривала за детьми. Две семьи жили вместе в одном доме — старшие дети посещали школу, а за младшими — пока Мэри была на работе — присматривала добрая соседка, чей здравый смысл поразил Маргарет в день смерти Баучера. Конечно, ей платили за ее хлопоты. И в действительности, заботясь и пристраивая этих сирот, Николас показал, что способен трезво рассуждать и рассчитывать свои силы, что противоречило его прежним странным и необдуманным поступкам. Он был так поглощен своей работой, что за эти зимние месяцы Маргарет редко видела его. Но, встретившись с ним, заметила, что он вздрагивает при любом упоминании имени отца этих детей, которых он так сердечно и тепло принял под свою опеку. И еще ему нелегко было говорить о мистере Торнтоне.

− По правде говоря, — сказал Николас, — он все время сбивает меня с толку. В нем как будто уживаются два человека. Одного я знавал в прошлом, как хозяина. Другой как будто не имеет ничего общего с первым. Как эти два человека уживаются в нем одном — для меня загадка. Но меня не одолеешь. В то же время он часто приходит сюда. Вот откуда я знаю, что в нем, помимо хозяина, есть и другой человек. И я думаю, что он так же ошеломлен мною, как и я им. Он сидит, слушает и внимательно смотрит, как будто я какой-то неизвестный зверь, которого недавно поймали в дальних краях. Но я не из пугливых. Ему придется потрудиться, чтобы испугать меня в моем собственном доме, и он это понимает. И я рассказываю ему некоторые свои мысли, которые, я полагаю, ему было бы лучше услышать, когда он был моложе.

− А разве он не отвечает вам? — спросил мистер Хейл.

− Ну! Я не скажу, что все преимущества на его стороне, поскольку верю, что в нем есть, что улучшать. Иногда он довольно груб, и его слова неприятны поначалу, но в них чувствуется странный привкус правды, когда вы разжуете их. Он придет сегодня вечером, — я полагаю, из-за детей. Его не устраивает, как их учат, и он хочет проэкзаменовать их.

− Что они… — начал мистер Хейл, но Маргарет, тронув его за руку, показала ему свои часы.

− Уже почти семь, — сказала она. — Сейчас вечера стали длиннее. Пойдем, папа.

Маргарет не могла свободно дышать, пока они не удалились на значительное расстояние от дома Хиггинсов. Потом, успокоившись, она пожалела, что так поторопилась. Так или иначе, они видели мистера Торнтона очень редко. И он мог прийти навестить Хиггинса, и ради старой дружбы ей хотелось бы увидеться с ним сегодня вечером.

Да! Он приходил очень редко, и только ради уроков. Впрочем, и к урокам он сейчас относился довольно небрежно. Мистер Хейл был разочарован, почувствовав, что его ученик совершенно охладел к греческой литературе, к которой совсем недавно испытывал огромный интерес. И теперь часто случалось так, что мистер Торнтон в последний момент присылал записку ― он сообщал, что очень занят и не может прийти и почитать сегодня вечером с мистером Хейлом. И хотя с другими учениками мистер Хейл проводил больше времени, ни один из них не был так любим им, как его первый ученик. Мистер Хейл был подавлен и опечален ― ему недоставало прежних задушевных бесед. И он стал задумываться над причиной, которая повлекла такое изменение.

Однажды вечером мистер Хейл испугал Маргарет, занимавшуюся шитьем, неожиданным вопросом:

− Маргарет! У тебя есть основание думать, что мистер Торнтон неравнодушен к тебе?

Он почти покраснел, задавая ей этот вопрос. Но семена подозрений, посеянные мистером Беллом, дали всходы, и слова вылетели из уст мистера Хейла прежде, чем он понял, что говорит.

Маргарет не сразу ответила, но по ее низко склоненной голове он догадался, каким бы мог быть ответ.

− Да. Я думаю… о, папа, мне, наверно, нужно было рассказать тебе, — она отложила шитье и спрятала лицо в ладонях.

− Нет, дорогая. Не думай, что я чересчур любопытен. Я уверен, ты бы рассказала мне, если бы знала, что можешь ответить ему взаимностью. Он сделал тебе предложение?

Сначала ответа не было. Но потом она тихо и неохотно произнесла:

− Да.

− И ты ему отказала?

Долгий вздох, и другое, слабое и беспомощное:

− Да.

Но прежде, чем заговорил мистер Хейл, Маргарет подняла голову — ее лицо раскраснелось от стыда — и, посмотрев на отца, сказала:

− Вот, папа, я рассказала тебе об этом, но большего я не могу тебе сказать. Все это слишком болезненно для меня. Каждое слово и поступок, связанные с этим предложением, так невыразимо горьки, что мне невыносимо думать об этом. О, папа, мне так жаль, что ты потерял своего друга, но я ничего не могу поделать… но… Мне очень жаль, — она опустилась на пол и положила голову ему на колени.

− Мне тоже очень жаль, моя дорогая. Мистер Белл напугал меня, рассказав о своем подозрении, что…

− Мистер Белл! О, мистер Белл догадался об этом?

− Вовсе нет. Но он вообразил, что ты… как бы мне выразиться?.. что ты также расположена к мистеру Торнтону. Я знал, что такого не могло быть. Я надеялся, что это всего лишь воображение. Я слишком хорошо знаю твои истинные чувства, чтобы предположить, что мистер Торнтон мог тебе понравиться. Но мне очень жаль.

Несколько минут они сидели молча и не двигаясь. Но, нежно проведя по ее щеке, мистер Хейл был напуган, обнаружив, что лицо Маргарет мокро от слез. Как только он коснулся ее, она вскочила и, через силу улыбаясь, начала говорить о Ленноксах, так страстно желая сменить тему разговора, что мягкосердечный мистер Хейл не смог заставить ее вернуться к прежней теме.

− Завтра… да, завтра они вернутся на Харли-стрит. О, как удивительно это будет! Интересно, какую комнату они превратят в детскую? Тетя Шоу будет счастлива, что в доме есть малыш. Представь себе, Эдит — мама! А капитан Леннокс… Интересно, что он сам будет делать после того, как сменит место службы?

− Я скажу тебе — что, — ответил отец, вовсю стараясь поддерживать ее интерес к этой новой теме. — Я думаю, я смог бы обойтись без тебя недели две, а ты бы съездила в Лондон и повидалась с путешественниками. Ты больше узнаешь из получасового разговора с мистером Генри Ленноксом о шансах Фредерика, чем из дюжины этих его писем. И на деле ты совместишь приятное с полезным.

− Нет, папа, ты не можешь обойтись без меня, и более того, я не буду здесь лишней. — Затем, помолчав, она добавила: — Я теряю надежду увидеть Фредерика. Мистер Леннокс щадит нас, но я вижу, что он сам потерял надежду найти свидетеля по прошествии стольких лет. Нет, — сказала она, — эта надежда была очень радужна и дорога нашим сердцам, но она лопнула, как лопаются все мыльные пузыри. И нам остается только успокаивать себя, радоваться, что Фредерик так счастлив, и дорожить друг другом. Поэтому не обижай меня, говоря, что можешь обойтись без меня, папа, потому что уверяю тебя, ты не сможешь.

Но сама идея сменить обстановку глубоко запала в сердце Маргарет, хоть и не в том виде, в котором предложил ее мистер Хейл. Она стала думать, как было бы прекрасно сделать что-то приятное отцу, чье здоровье — хотя он никогда не жаловался — было всерьез подорвано болезнью жены и ее смертью. Мистер Хейл регулярно встречался со своими учениками, но то, что он отдавал, не получая взамен, не могло сравниться с дружеским общением. Маргарет видела, как отец страдает, не осознавая этого. Ему недоставало общения с мужчинами. В Хелстоне всегда были поводы для обмена визитами с соседскими священниками, а поселяне, трудившиеся на полях, либо неторопливо бредущие домой по вечерам, либо присматривавшие за скотиной в лесу, охотно вступали в беседу. Но в Милтоне все были слишком заняты для неспешных бесед и обмена мыслями. Все, о чем они говорили — это дела, насущные и повседневные. И когда с дневными делами, требующими от них напряжения ума, было покончено, они погружались в ленивое безделье до следующего утра. После того, как заканчивался трудовой день, рабочие уходили то на лекцию, то в клуб, то в пивную — все зависело от уровня развития. Мистер Хейл подумывал о том, чтобы прочитать курс лекций в некоторых обществах, но скорее по обязанности, чем ради удовольствия. И Маргарет не сомневалась, что эта работа не принесет отцу удовлетворения, если он не посмотрит на нее с некоторой долей оптимизма.

Глава XLI

Конец путешествия

«Я вижу путь свой, словно птицы свой непроторенный путь —

Приду! Когда, какой дорогой окружной пойду —

Неважно! Если Бог не ниспошлет свой град,

Иль огненный свой дождь, иль гололед, иль снег,

В час смерти, Им назначенный — приду;

Ведет меня он, словно птицу. В этот смерти час!»

Роберт Браунинг «Парацельс»

Зима приближалась к концу, дни стали удлиняться, не принося с собой ни проблеска надежды, которая обычно появляется вместе с лучами февральского солнца. Миссис Торнтон больше не переступила порога их дома. Мистер Торнтон приходил изредка, но навещал он только мистера Хейла, ограничиваясь беседой в кабинете. Мистер Хейл по-прежнему был радушен с ним — редкость встреч, казалось, делала их особенно ценными. Со слов мистера Торнтона, которые ей довелось услышать, Маргарет поняла, что причинами его редких визитов не являлись ни обида, ни недовольство. Его дела осложнились во время забастовки, и сейчас ему пришлось уделять им больше внимания, чем прошлой зимой. Более того, Маргарет смогла даже узнать, что время от времени он говорит о ней, и всегда в той же спокойной, дружелюбной манере, никогда не избегая разговора на эту тему и никогда намеренно не упоминая ее имени.

Она была слишком подавлена, чтобы приободрить отца. Безрадостному спокойствию настоящего предшествовал слишком долгий период беспокойства и забот, горестных волнений, и душа ее лишилась прежней живости. Она попыталась заняться обучением двух младших детей Баучера и трудилась усердно и добродетельно. Усердно — я говорю истинную правду — чтобы сердце от усилий омертвело. И хотя Маргарет выполняла свои обязанности старательно, отдавая им все силы, ей по-прежнему не хватало радости. Жизнь казалась ей мрачной и унылой. Единственное, что она делала охотно, неосознанно испытывая жалость — безмолвно успокаивала и утешала своего отца. В каком бы настроении не пребывал мистер Хейл, он всегда находил в Маргарет сочувствующего слушателя. Какое бы желание он не высказал, она старалась предвидеть его и исполнить. Несомненно, это были скромные желания, которые всегда сопровождались колебаниями и извинениями. Маргарет кротко и беспрекословно подчинилась своей судьбе. Март принес им вести о женитьбе Фредерика. Он и Долорес написали им: она — на испанском английском, что было естественно, а он — употребляя обороты и переставляя слова, что доказывало, насколько привычным стал для него родной язык его невесты.

Получив известие от Генри Леннокса, о том, что не стоит питать надежды на пересмотр его дела на военно-полевом суде, Фредерик послал Маргарет довольно пылкое письмо, отрекаясь от Англии. Он писал, что ему хотелось бы стать чужим для Англии, и заявлял, что не стал бы ни приносить извинений, если бы ему предложили это сделать, ни жить в Англии, если бы ему было позволено. Маргарет долго плакала, получив письмо, но позже, по размышлении она поняла, что горячность брата была вызвана жестоким разочарованием. И она утвердилась в мысли, что им ничего не остается, кроме терпения. В следующем письме Фредерик так радостно рассказывал о будущем, словно позабыл о прошлом. Милые, робкие письма Долорес начинали приобретать очарование и для Маргарет, и для ее отца. Молодая испанка так явно старалась произвести благоприятное впечатление на английских родственников своего мужа, что ее женская тщательность проглядывала из каждой исправленной или стертой строчки. И к письмам, сообщившим им о браке, была приложена замечательная черная кружевная мантилья, выбранная Долорес специально для своей незнакомой золовки, которую Фредерик представил как образец красоты, мудрости и добродетели. После женитьбы положение Фредерика в обществе оказалось намного выше, чем они ожидали. «Барбур и K°» был одним из самых крупных испанских торговых домов, в котором Фредерик стал младшим партнером. Маргарет улыбнулась, а затем вздохнула, снова вспомнив свои прежние тирады против торговли. Вот и ее preux chevalier[42] брат превратился в коммерсанта, торговца! Хотя, конечно, испанский коммерсант и милтонский фабрикант — это совсем разные, не похожие друг на друга люди! Что ж, торговец он или нет, но Фредерик был очень счастлив. Долорес, должно быть, очаровательна, а ее мантилья так изысканна! И Маргарет снова вернулась к настоящему.

Этой весной мистер Хейл время от времени жаловался на одышку, что весьма его встревожило. Маргарет была менее встревожена, поскольку здоровье отца восстановилось через какое-то время. Но она по-прежнему желала избавить его от неприятностей и настойчиво уговаривала принять предложение мистера Белла и навестить его в Оксфорде в апреле. Приглашение мистера Белла относилось и к Маргарет. Более того, он написал особое письмо, в котором потребовал, чтобы она приехала. Но Маргарет полагала, что для нее большим облегчением будет, если она останется дома одна, полностью освободив себя от любой ответственности, чтобы отдохнуть сердцем и душой так, как ей хотелось сделать последние два года.

Когда ее отец отправился на железнодорожную станцию, Маргарет почувствовала, каким безмерным и долгим было бремя, выпавшее на ее долю. Чувство свободы было удивительным и почти ошеломительным. Никто не ожидает от нее ободряющей заботы, не надеется, что она совершит чудо. Не было больной, за которую приходилось решать и думать. Маргарет могла быть ленивой, молчаливой и забывчивой, и самой ценной привилегией казалось то, что она могла быть несчастной, если хотела. В прошедшие месяцы все ее личные тревоги и волнения пришлось закрыть в темный чулан. Но теперь у нее было свободное время, чтобы достать их оттуда, горевать над ними, размышлять над их сущностью и пытаться найти верный способ смириться с ними, чтобы обрести спокойствие. Все эти недели она смутно осознавала их присутствие, хотя они и были глубоко запрятаны. Теперь она обдумает их и найдет им надлежащее место в своей жизни. Она часами сидела без движения в гостиной, перебирая горькие воспоминания твердо и без колебаний. Только однажды она заплакала навзрыд — ее буквально обожгла мысль о недоверии, порожденном той низкой ложью.

Теперь она с горечью вспоминала об искушении, которому поддалась. Ее планы по спасению Фредерика провалились, и искушение обернулось насмешкой — как могла она быть так глупа, как могла надеяться, что ложь им поможет! В свете последующих событий ложь казалась такой презренно глупой, а вера в силу правды — такой бесконечно великой мудростью!

В нервном возбуждении Маргарет неосознанно открыла книгу своего отца, лежавшую на столе, и слова, попавшие ей на глаза, казалось, наиболее соответствовали ее нынешнему состоянию острого самоунижения:

− «Мне бы не хотелось, чтобы мое сердце снова стало таким: безжизненным, бесчестным, слепым, циничным, вероломным и не признающим твоего Бога, но мне хотелось бы исправиться, измениться, встав на путь сострадания. Сейчас же, бедное мое сердце, мы сами оказались в той западне, которой так стремились избежать. Ах! Поднимемся же и выберемся из нее навсегда, и, снова уповая на милосердие Господне, будем надеяться на то, что отныне оно поможет нам стать сильнее; вернемся вновь на путь смирения. Смелее же, и будем уповать на наших хранителей, и Бог нам в помощь!»

− Путь смирения. Да, — подумала Маргарет, — вот то, что я упустила! Но мужайся, сердечко. Мы вернемся и с Божьей помощью найдем потерянный путь.

Она встала и решила сразу же заняться какой-нибудь работой, чтобы отвлечься. Сначала Маргарет позвала Марту, чтобы потолковать с ней по душам. Ей давно хотелось понять, что таится за той серьезной, почтительной, услужливой манерой, которая скрывала истинный характер девушки. Она поняла, что Марту трудно вызвать на личный разговор, но наконец затронула верную струну, упомянув имя миссис Торнтон. Лицо Марты осветилось и, получив одобрение, она рассказала долгую историю, как ее отец в молодости был связан с мужем миссис Торнтон… нет, он даже оказал ему какую-то любезность. Об этом Марта мало знала, потому что это случилось, когда она была маленькой девочкой. Но обстоятельства разлучили две семьи, и когда Марта стала уже совсем взрослой, ее отец «покатился под гору», а мать умерла, а она и ее сестра — используя ее собственное выражение — «пропали бы», если бы не миссис Торнтон. Она нашла их, вспомнила о них и ухаживала за ними.

− У меня была лихорадка, я была очень слаба. И миссис Торнтон и мистер Торнтон тоже — они не отдыхали, пока ухаживали за мной в их собственном доме, возили меня к морю и прочее. Доктора говорили, что можно заразиться, но это их не волновало… только мисс Фанни, она гостила у тех людей, в чью семью собирается войти. Хотя она боялась, все закончилось хорошо.

− Мисс Фанни собирается замуж! — воскликнула Маргарет.

− Да, за богатого джентльмена. Только он намного старше ее. Его зовут Уотсон. У него молочная ферма где-то за пределами Хейли. Это очень выгодный брак, несмотря на то, что он совсем седой.

После этих слов Маргарет достаточно долго молчала — за это время к Марте снова вернулась ее серьезность, а вместе с ней — привычная краткость ответов. Она почистила камин и спросила, в котором часу ей следует приготовить чай, и покинула комнату с тем же непроницаемым выражением лица, с каким и вошла. Маргарет пришлось отказать себе в дурной привычке, которая появилась у нее в последнее время — попытаться представить, как каждое событие, о котором она слышала касательно мистера Торнтона, повлияет на него: понравится оно ему или нет.

На следующий день она занималась с маленькими детьми Баучера, совершила долгую прогулку, заглянув под конец в гости к Мэри Хиггинс. К большому удивлению Маргарет, Хиггинс уже вернулся с работы. Увеличившийся световой день ввел ее в заблуждение — был уже поздний вечер. Судя по его поведению, он тоже познал силу смирения, стал спокойнее и уступчивее.

− Значит, пожилой джентльмен отправился путешествовать, не так ли? — спросил он. — Малыши мне так сказали. Да, они все замечают, эти дети. Я подозреваю, что они будут пошустрее и посообразительнее моих девочек, хотя, может быть, так не стоит говорить, одна из них уже в могиле. Лето, как я полагаю, самое время для путешествий. Мой хозяин там, в цеху, витает в каком-то своем мире.

− Поэтому вы так скоро вернулись сегодня домой? — спросила Маргарет простодушно.

− Вы ничего об этом не знаете, вот и все, — сказал он. — Я не из тех, у которых два лица — одно для хозяина, а другое — для разговоров за его спиной. Раньше я считал каждый час, чтобы уйти с работы. Нет! Ваш Торнтон достаточно хорош, чтобы с ним тягаться, но так же слишком хорош, чтобы жульничать. Это именно вы нашли мне это место, и я благодарю вас за это. У Торнтона неплохая фабрика, идет в ногу со временем. Вставай, парень, и расскажи свой прелестный гимн мисс Маргарет. Правильно. Встань устойчиво и вытяни правую руку, как демонстратор.

«Раз — остановись,

Два — подожди,

Три — будь готов,

А четыре — уходи!»

Маленький мальчик повторил непонятный для него методистский[43] гимн, уловив из него лишь его мерный ритм, и который он повторил, постепенно понижая голос, как это делают члены Парламента. Когда Маргарет зааплодировала, Николас потребовал спеть еще и еще, и к своему большому удивлению, она заметила, что он неосознанно испытывает интерес к таким святым вещам, которые раньше отвергал.

Время чаепития уже прошло, когда Маргарет вернулась домой. Но, вспомнив, что ее никто не ждет, она успокоилась. Она могла остаться наедине со своими мыслями во время отдыха вместо того, чтобы беспокойно наблюдать за другими и решать, быть ли ей серьезной или веселой. После чая она решила просмотреть большую связку писем и выбрать те, которые нужно было выбросить.

Среди них она нашла четыре или пять писем от мистера Генри Леннокса, касающихся дела Фредерика. Она снова внимательно их прочитала, с единственным намерением точно выяснить, насколько высоки были шансы оправдать ее брата. Но когда она дочитала последнее письмо и взвесила все за и против, ее внимание привлекла необычная особенность их изложения. Из скупых, вежливых выражений было видно, что мистер Леннокс никогда не менял свое отношение к ней. Это были умные письма. Маргарет увидела это в мгновение ока, не заметив их сердечного и доброжелательного тона. Эти письма нужно было сохранить, поэтому она бережно отложила их в сторону. Покончив с этим небольшим делом, она погрузилась в размышления. Мысль об отсутствующем отце вдруг пришла Маргарет в голову. Она почти обвинила себя за то, что воспринимала отсутствие отца как облегчение, но эти два дня снова вернули ей силу и надежду. Планы, которые раньше виделись ей непосильными, теперь казались удовольствием. Отвратительная пелена спала с ее глаз, и она увидела свое положение и свой труд в истинном свете. Если б только мистер Торнтон возродил их прежнюю дружбу… нет, если б только он приходил время от времени порадовать ее отца, как это было прежде… Даже если бы она никогда не увидела его, она бы чувствовала, как вся ее будущая жизнь, хотя и не блестящая в перспективе, предстает перед ней ясной и определенной. Вздохнув, она поднялась, чтобы лечь спать. Несмотря на то, что Маргарет прочитала «Одного шага для меня достаточно», несмотря на молитву об отце, на ее сердце тяжестью лежали беспокойство и невыразимая печаль.

В тот самый апрельский вечер мистера Хейла тоже постоянно посещали странные мысли о Маргарет. Поездка к старым друзьям и прежним знакомым местам изнурила его. Он преувеличивал, полагая, что из-за его переменившихся убеждений друзья откажутся принимать его. И хотя некоторые из них, возможно, были потрясены, огорчены или возмущены его падением, но стоило им увидеть лицо человека, когда-то любимого ими, они забывали о его убеждениях или вспоминали о них только для того, чтобы вести себя с ним особенно деликатно и предупредительно. Мистер Хейл был знаком не со всеми — он принадлежал к одному из меньших колледжей и всегда был робким и замкнутым. Но те, кто в молодости смог понять утонченность его мыслей и чувств, скрытых за его молчаливостью и нерешительностью, полюбили его всем сердцем, какой-то бережной любовью, которую они испытывали бы к женщине. И возрождение этой любви спустя столько лет и после больших перемен, ошеломило его больше, чем проявление грубости или выражение неодобрения.

− Боюсь, мы поступили очень глупо, — сказал мистер Белл. — Сейчас вы страдаете оттого, что слишком долго жили в этом милтонском климате.

− Я устал, — ответил мистер Хейл. — Но не из-за милтонского климата. Мне уже пятьдесят пять, и этот маленький факт является причиной потери сил.

− Чепуха! Мне почти шестьдесят, а я не чувствую потери сил ни физических, ни душевных. Не говорите так. Пятьдесят пять! Вы еще достаточно молоды.

Мистер Хейл покачал головой:

− Эти последние несколько лет! — сказал он. Но, минуту помолчав, он приподнялся в роскошном кресле мистера Белла и произнес с трепетной серьезностью: — Белл! Вы не должны думать, что если бы я смог предвидеть все, что последует из-за моих переменившихся убеждений и моего отказа от должности… нет! Даже если бы я знал, как она будет страдать… я бы не отказался от этого… поступка, я все равно открыто признал бы, что я больше не поддерживаю ту же веру, что и церковь, в которой я был священником. Если бы я даже смог предвидеть эту жесточайшую муку, знать что обрекаю на страдания ту, которую я любил, я бы сделал то же самое, открыто оставил церковь. Я мог бы поступить иначе, действовать более мудро, заботясь о своей семье. Но я не думаю, что Бог наделил меня сверх меры силой или мудростью, — добавил он, опять опускаясь в кресло.

Мистер Белл нарочито высморкался, прежде чем ответить. Затем он сказал:

− Он дал вам силу поступить так, как подсказала ваша совесть. И я не считаю, что нам нужна более высшая и священная сила, чем эта, и мудрость в придачу. Я знаю, что во мне мало мудрости, и все же люди считают меня в своих глупых книжках мудрым человеком, независимой личностью и тому подобное. Сущий дурак, который повинуется своему собственному простому закону, даже если это всего лишь вытирание ботинок о коврик перед дверью, мудрее и сильнее, чем я. Но какие простаки все-таки люди!

Повисло молчание. Мистер Хейл заговорил первым, продолжая свою мысль:

− Да, и о Маргарет.

− Так! И о Маргарет. Так что же?

− Если я умру…

− Чепуха!

− Что с ней будет… я часто думаю? Я полагаю, Ленноксы пригласят ее жить с ними. Я стараюсь думать, что да. Ее тетя Шоу любит ее по-своему. Но она забывает любить тех, кого нет рядом.

− Очень распространенный недостаток. Что за люди Ленноксы?

− Он — красивый, речистый и приятный человек. Эдит — очаровательная, немного избалованная красавица. Маргарет любит ее всем сердцем, а Эдит — ее, насколько она способна любить.

− Так вот, Хейл. Вы знаете, что ваша девочка покорила мое сердце. Я вам уже говорил. Конечно, ваша дочь, моя крестница заинтересовала меня задолго до нашей последней встречи. Но когда я навестил вас в Милтоне, я стал ее рабом. Я следовал, добровольная старая жертва, за колесницей победителя. Действительно, она выглядит так величественно и невозмутимо, как тот, кто боролся, или, может быть, борется, но все же безоговорочно побеждает. Да, несмотря на все что ей пришлось пережить, таким был ее взгляд. И поэтому все, что у меня есть, к ее услугам, если ей понадобится, и будет ее, захочет она или нет, когда я умру. Более того, я сам буду ее preux chevalier, несмотря на мои шестьдесят лет и подагру. Говоря серьезно, мой старый друг, твоя дочь станет главной заботой в моей жизни, и я помогу ей всем, чем могу, сделаю все, что подскажет мне моя мудрость. Но вы намного переживете меня. Вы — худой, а худые всегда искушают и всегда надувают смерть! Это такие, как я — полные и румяные — уходят первыми.

Если бы мистер Белл мог предсказывать будущее, он бы увидел, что факел уже потушен, и ангел с серьезным и невозмутимым лицом стоит очень близко и манит его друга. Этой ночью мистер Хейл положил голову на подушку и больше не поднялся. Слуга, который утром вошел к нему в комнату, не получил от него ответа. Он подошел к кровати и увидел спокойное, прекрасное лицо, ставшее белым и холодным под нестираемой маской смерти. Поза умершего была совершенно естественной; не было ни боли… ни борьбы. Сердце, должно быть, перестало биться, пока он спал.

Мистер Белл был потрясен и пришел в себя только тогда, когда рассердился на слугу, сделавшего неуместное предположение.

− Провести следствие? Уф. Не думаешь ли ты, что я отравил его! Доктор Форбс говорит, что это естественная смерть при сердечных заболеваниях. Бедный Хейл! Ты раньше времени износил свое нежное сердце. Бедный друг! Как он рассказывал о своем…Уоллис, собери для меня саквояж через пять минут. Я принял решение. Собери, я сказал. Я должен отправиться в Милтон следующим поездом.

Саквояж был собран, кэб заказан, и мистер Белл прибыл на железнодорожную станцию через двадцать минут. Лондонский поезд подошел с шумом и грохотом, отъехал назад на несколько ярдов, и нетерпеливый проводник поторопил мистера Белла занять место. Он откинулся на сидении и попытался, закрыв глаза, понять, как живой человек, с которым он говорил еще вчера, может быть мертвым сегодня. И вскоре слезы появились на его седеющих ресницах, почувствовав их, он открыл глаза с твердой решимостью казаться невозмутимым. Он не собирался плакать перед толпой незнакомцев. Только не он!

В вагоне не было толпы незнакомцев, только один человек сидел вдалеке. Мистер Белл внимательно рассматривал его, чтобы узнать, кто мог стать случайным свидетелем его слабости. И за огромным листом раскрытой «Таймз» он узнал мистера Торнтона.

− Торнтон! Это вы? — спросил он, поспешно пересев к нему поближе. Он с чувством пожимал руку мистеру Торнтону, пока внезапно не ослабил пожатие, потому что рука ему понадобилась, чтобы утереть слезы. Последний раз мистер Белл видел мистера Торнтона в компании своего друга Хейла.

− Я собираюсь в Милтон, связанный грустным поручением. Я собираюсь сообщить дочери Хейла новость о его внезапной смерти!

− Смерти! Мистер Хейл умер?!

− Да. Я постоянно повторяю это себе: «Хейл умер!», но от этого эта новость не становится более реальной. Хейл умер, тем не менее. По всей видимости, прошлой ночью он лег спать вполне здоровым, а сегодня утром, когда мой слуга пришел разбудить его, он был уже мертв.

− Где? Я не понимаю!

− В Оксфорде. Он приехал погостить у меня. Он не был в Оксфорде семнадцать лет… и вот, наконец, приехал.

Почти четверть часа никто из них не произносил ни слова. Потом мистер Торнтон сказал:

− А она?! — и внезапно замолчал.

− Маргарет, вы имеете в виду? Да. Я собираюсь рассказать ей. Бедняжка! Он постоянно думал о ней в свой последний вечер. Боже мой! Только прошлым вечером! И как безмерно далек он сейчас! Но ради него я позабочусь о Маргарет, как о собственной дочери. Я обещал ему прошлым вечером, что буду заботиться о ней ради нее самой. Значит, я позабочусь о ней ради них обоих.

Мистер Торнтон один или два раза тщетно попытался заговорить, прежде чем смог произнести:

− Что будет с ней?

− Я думаю, что два человека могут взять ее к себе. Я — первый. Я бы взял к себе живого дракона, если бы заполучив такую компаньонку и устроив личную жизнь, я бы смог счастливо прожить остаток лет рядом с Маргарет, как с дочерью. Но есть еще и Ленноксы.

− Кто они? — спросил мистер Торнтон с трепетным интересом.

− О, достойные люди из Лондона, которые, похоже, посчитают, что имеют на нее большее право. Капитан Леннокс женат на ее кузине — девушке, с которой она вместе росла. Смею сказать, они — очень хорошие люди. Есть еще ее тетя, миссис Шоу. Здесь, возможно, дорога открыта, если бы я предложил этой достойной даме выйти замуж. Но это было бы а pis aller.[44] И есть еще этот брат!

− Какой брат? Брат ее тети?

− Нет, нет. Талантливый Леннокс — капитан глуповат, вы должно быть, понимаете — молодой адвокат, который не прочь жениться на Маргарет. Я знаю, он влюблен в нее уже лет пять или больше: один из его приятелей мне так сказал. И его удерживает от этого шага только то, что она недостаточно богата. Но теперь это будет улажено.

− Как? — слишком настойчиво спросил мистер Торнтон, сознавая неуместность своего вопроса.

− Ну, она получит мои деньги после моей смерти. И если этот Генри Леннокс хоть наполовину хорош для нее, и он ей нравится…Что ж! Я, может быть, найду другой способ обрести дом через брак. Я ужасно боюсь быть соблазненным тетушкой, если утрачу осторожность.

Ни мистер Белл, ни мистер Торнтон не были в настроении смеяться, поэтому странная речь первого была не замечена вторым. Мистер Белл присвистнул, издав звук, похожий на долгий шипящий вздох, пересел, не находя удобства и покоя, пока мистер Торнтон сидел совершенно неподвижно, устремив взгляд в одну точку на газете, которую он поднял, чтобы дать себе время подумать.

− Где вы были? — наконец спросил мистер Белл.

− В Гавре. Пытался выяснить причины большого скачка цен на хлопок.

− А-а-а! Хлопок и спекуляции, и дым, и немытые, необразованные рабочие. Бедный старый Хейл! Бедный старый Хейл! Если бы вы только знали о тех переменах, что произошли с ним в Хелстоне. Вы вообще слышали про Нью Форест?

− Да, — бросил мистер Торнтон.

− Тогда вы можете представить разницу между Хелстоном и Милтоном. В какой части вы были? Вы когда-нибудь бывали в Хелстоне — маленькой живописной деревушке, похожей на те, что находятся в Оденвалде?[45] Вы знакомы с Хелстоном?

− Я понял. Для него было большой переменой покинуть Хелстон и приехать в Милтон.

Мистер Торнтон взял свою газету очень решительно, словно намеревался избежать дальнейшего разговора. И мистер Белл был вынужден вернуться к своим прежним занятиям — постараться придумать, как сообщить эту новость Маргарет.

Она стояла наверху у окна. Она увидела его выходящим из экипажа, и интуитивно поняла правду. Она стояла посреди гостиной, словно ее что-то удержало от неосознанного порыва сбежать вниз, словно мысль превратила ее в камень — такой бледной и неподвижной она была.

− О, не говорите мне! Я поняла это по вашему лицу. Вы бы послали… вы бы не оставили его, если бы он был жив! О, папа, папа!

Глава XLII

Одна! Одна!

«Когда любимый голос, что для тебя был

Звонким и отрадным, внезапно исчезает,

И тишина, в которой ты не смеешь плакать,

Как приступ сильной боли оглушает…

Какая надежда? Какая помощь? Какая музыка ворвется

В тишину и ты очнешься?»

Миссис Браунинг «Замена»

Потрясение оказалось сильным. Маргарет впала в состояние прострации, которое не находило облегчения ни в слезах, ни в словах. Она лежала на диване, закрыв глаза и не разговаривая, а когда ее спрашивали, отвечала шепотом. Мистер Белл был растерян. Он не отважился покинуть ее, не осмелился попросить ее сопровождать его в Оксфорд, куда он запланировал вернуться еще по пути в Милтон. Физическое истощение Маргарет было слишком сильным, и о том, что она сможет выдержать глубокое душевное потрясение, столкнувшись с ужасным зрелищем, не могло быть и речи. Мистер Белл сидел у камина, размышляя, как ему лучше поступить. Маргарет лежала неподвижно и почти не дыша. Он не покинул ее, и даже обед, который Диксон, горько рыдая, приготовила для него внизу, не соблазнил его. Ему принесли полную тарелку какой-то еды. В целом, он был довольно привередлив и разборчив в еде и хорошо различал любые оттенки вкуса, но сейчас обильно сдобренный специями цыпленок имел для него привкус древесных опилок. Мистер Белл нарезал немного мяса для Маргарет, обильно поперчил и посолил. Но когда Диксон, следуя его указаниям, попыталась накормить ее, Маргарет вяло покачала головой, подтвердив, что в таком состоянии еда, скорее, навредит ей, чем пойдет на пользу.

Мистер Белл тяжело вздохнул, поднялся и вышел вслед за Диксон из комнаты.

− Я не могу оставить ее одну. Я должен написать в Оксфорд, дабы убедиться, что необходимые приготовления сделаны — с этим могут справиться до моего приезда. Разве миссис Леннокс не может приехать к ней? Я напишу ей и попрошу ее приехать. Рядом с девочкой должна быть подруга, хотя бы только для того, чтобы уговорить ее поплакать.

Диксон плакала за двоих. Но, утерев глаза и справившись с волнением, она сумела рассказать мистеру Беллу, что миссис Леннокс из-за приближающихся родов не в состоянии предпринять сейчас такое путешествие.

− Что ж, тогда нам придется попросить миссис Шоу. Она ведь уже вернулась в Англию, верно?

− Да, сэр, она вернулась. Но я не думаю, что ей захочется оставить миссис Леннокс в столь «интересном» положении, — возразила Диксон, которая не одобряла вмешательство в домашние дела незнакомца, разделившего с ней право позаботиться о Маргарет.

− В таком «интересном» положении… — мистер Белл прокашлял конец предложения. — Она смогла наслаждаться Венецией, Неаполем или какими-то папистскими местами, когда в прошлый раз ее дочь находилась в «интересном» положении на Корфу, как я полагаю. И что значит это недолгое благоприятное «интересное» положение в сравнении с положением Маргарет — без помощи, без семьи, без друзей. Она словно каменное изваяние на могиле. Уверяю вас, миссис Шоу приедет. Позаботьтесь, чтобы комната, которая ей понравится, была готова для нее к завтрашней ночи. Я позабочусь, чтобы она приехала.

И мистер Белл написал письмо, которое миссис Шоу оросила слезами, как и те письма, что она получала от своего дорогого генерала, когда у него случался приступ подагры, и которые она всегда ценила и берегла. Если бы мистер Белл предоставил ей выбор, прося или убеждая ее, возможно, она бы отказалась и не приехала, хотя от всего сердца сочувствовала Маргарет. Ему пришлось резко, не совсем учтиво настоять на приезде, чтобы заставить ее преодолеть свою vis inertiae[46] и позволить горничной унести багаж после того, как та закончила укладывать сундуки. Эдит в чепце, с шалью и слезами вышла на верхнюю площадку лестницы, а капитан Леннокс пошел провожать миссис Шоу до экипажа.

− Не забудь, мама. Маргарет должна приехать и жить с нами. Шолто поедет в Оксфорд в среду, и ты должна известить его через мистера Белла, когда нам тебя ожидать. И если тебе понадобится Шолто, он сможет приехать из Оксфорда в Милтон. Не забудь, мама, ты должна привезти Маргарет.

Эдит вернулась в гостиную. Мистер Генри Леннокс сидел там, разрезая страницы нового «Ревью». Не поднимая головы, он сказал:

− Если вы не хотите надолго лишаться Шолто, Эдит, я надеюсь, вы позволите мне поехать в Милтон и оказать там посильную помощь.

− О, благодарю вас, — ответила Эдит. — Думаю, что мистер Белл сделает все, что в его силах, и больше помощи не потребуется. Однако не ждите, что профессор колледжа проявит находчивость. Дорогая, любимая Маргарет! Разве не замечательно, если она снова будет здесь жить? Вы неплохо ладили в прошлом.

− Мы? — равнодушно спросил он, сделав вид, что его заинтересовала заметка в «Ревью».

− Ну, возможно, и нет… Я забыла. Меня интересовал только Шолто. Но разве не удачно сложилось, что если моему дяде суждено было умереть, это произошло именно сейчас, когда мы вернулись домой, поселились в старом доме, и вполне готовы принять Маргарет? Бедняжка! Здесь все ей покажется другим! Я куплю новый ситец в ее спальню, и комната будет выглядеть новой и светлой, что немного развеселит ее.

С теми же добрыми намерениями миссис Шоу ехала в Милтон, порой испытывая страх перед первой встречей и размышляя о том, как ее выдержать. Но чаще всего она раздумывала о том, как бы поскорее увезти Маргарет из «этого ужасного места» и вернуться в уютную обстановку Харли-стрит.

− О, боже! — сказала она своей служанке. — Посмотри на эти камины! Моя бедная сестра Хейл! Не думаю, что я смогла бы отдыхать в Неаполе, зная, как она живет! Я должна была приехать и забрать ее и Маргарет отсюда.

А себе она призналась, что всегда считала своего зятя очень слабым человеком, но самую большую слабость он проявил, променяв свой любимый Хелстон на это ужасное место.

Маргарет все так же неподвижно, безмолвно и без слез лежала на диване. Ей сказали, что приедет тетя Шоу, но она не выразила ни удивления, ни радости, ни недовольства. Мистер Белл, к которому вернулся аппетит, оценил старания Диксон и даже насладился ее стряпней, но тщетно пытался заставить Маргарет попробовать «сладкое мясо»,[47] тушеное с нежным птичьим мясом. Она покачала головой с тем же молчаливым упрямством, как и в предыдущий день. И ему пришлось утешиться, съев все самому. Но Маргарет первая услышала, как остановился кэб, доставивший тетю со станции. Ее веки дрогнули, губы покраснели и задрожали. Мистер Белл спустился вниз встретить миссис Шоу. Когда они поднялись, Маргарет стояла, пытаясь унять головокружение. Увидев тетю, она пошла к ней навстречу, в раскрытые объятия, и впервые нашла облегчение в слезах на плече тети. Мысли о тихой, привычной любви, о многолетней нежности, о родстве с умершими; это необъяснимое семейное сходство взглядов, голосов, жестов в тот момент так сильно напомнили Маргарет ее мать, что смягчили и растопили ее онемевшее сердце потоком горячих слез.

Мистер Белл незаметно вышел из комнаты и спустился в кабинет, где приказал разжечь камин и попытался отвлечься, снимая с полок книги и просматривая их. Каждый томик навевал воспоминания о его умершем друге. Возможно, это занятие и отвлекло его от двухдневного наблюдения за Маргарет, но оно не избавило от мыслей о ее отце. Он был рад услышать голос мистера Торнтона, который попросил разрешения войти в дом. Диксон довольно надменно ответила ему. С приездом служанки миссис Шоу она вновь стала грезить о былом великолепии рода Бересфордов, «положении» — как Диксон нравилось его называть, — которого ее юная хозяйка была лишена, и которое, благодаря Богу, теперь ей возвращали. Эти грезы, о которых она с упоением рассказывала служанке миссис Шоу, тем временем ловко выведывая все подробности роскошной обстановки и уклада дома на Харли-стрит для назидания Марты, сделали Диксон довольно высокомерной в общении с жителями Милтона. Всегда испытывая благоговейный страх перед мистером Торнтоном, она осмелилась довольно резко заявить ему, что сегодня вечером он не сможет увидеть никого из обитателей дома. Ей стало очень неловко, когда ее утверждение опроверг мистер Белл, открыв дверь кабинета и пригласив гостя войти:

− Торнтон! Это вы? Зайдите на пару минут. Я хочу поговорить с вами.

Мистер Торнтон прошел в кабинет, а Диксон пришлось вернуться на кухню и восстанавливать собственное самоуважение необыкновенной историей об экипаже сэра Джона Бересфорда и его шестерке лошадей, когда он был шерифом графства.

− Я не знаю, что хотел вам сказать. Только грустно сидеть в комнате, где все напоминает тебе о твоем умершем друге. И к тому же Маргарет и ее тетя должны побыть в гостиной наедине.

− Миссис… ее тетя приехала? — спросил мистер Торнтон.

− Приехала? А, да! Со служанкой и прочим. Кто бы мог подумать, что она сама приедет в такое время! И теперь мне придется собраться и вернуться обратно в «Кларендон».

− Вам не нужно возвращаться в «Кларендон». У нас в доме пустуют пять или шесть комнат.

− Хорошо проветренных?

− Я думаю, в этом вы можете положиться на мою мать.

− Тогда я только поднимусь наверх и пожелаю этой измученной девочке спокойной ночи, поклонюсь ее тете и сразу же уйду с вами.

Мистер Белл провел какое-то время наверху. Мистеру Торнтону его отсутствие показалось слишком долгим — у него было много дел, и он едва смог улучить минуту, чтобы зайти в Крэмптон и справиться о здоровье мисс Хейл.

Когда они вышли из дома, мистер Белл сказал:

− Меня задержали в гостиной женщины. Миссис Шоу торопится вернуться домой — как она говорит, из-за своей дочери, — и хочет, чтобы Маргарет немедленно уехала с ней. Сейчас она годится для путешествия не больше, чем я — для полета. Кроме того, Маргарет говорит и очень правильно, что у нее есть друзья, которых она должна повидать… что она должна попрощаться с некоторыми людьми. А потом тетя взволновала ее своими давними жалобами, что она забывает о своих старых друзьях. А Маргарет ответила, громко рыдая, что она будет рада уехать из этого места, где так много страдала. Завтра я должен вернуться в Оксфорд, и теперь не знаю, на какую чашу весов бросить свой голос.

Мистер Белл замолчал, словно задал вопрос, но не получил ответа от своего спутника, в мыслях которого эхом отдавались слова…

«Где она так много страдала». Увы! Именно такими запомнятся ей эти восемнадцать месяцев в Милтоне — для него невыразимо драгоценные даже в своей горечи, которая стоила радости всей остальной жизни. Ни потеря отца, ни потеря матери, столь же дорогих ей, как и она сама для мистера Торнтона, не могли отравить воспоминания о тех неделях, днях, часах, когда прогулка в две мили была наслаждением, потому что каждый шаг приближал его к ней. Каждый шаг этого пути был бесценным — уводя его все дальше от нее, он заставлял вспоминать подлинную грацию ее манер или приятную остроту ее характера. Да! Что бы ни происходило с ним, не относящееся к его чувствам, он никогда бы не назвал то время, когда он мог видеть ее каждый день… когда она была так близко… временем страданий. Для него это время было царской роскошью, несмотря на боль и унижение, теперь же серая действительность заполнила собой все вокруг, лишив его жизнь надежд и страхов.

Миссис Торнтон и Фанни сидели в гостиной. Последняя трепетала от восторга, когда служанка разворачивала один блестящий материал за другим, чтобы ее хозяйки могли оценить, как ткань для свадебного платья «играет» при свете свечей. Миссис Торнтон пыталась сочувствовать дочери, но тщетно. Она не могла думать ни о фасоне, ни о платье, и искренне желала, чтобы Фанни приняла предложение брата и заказала свадебное платье у самой лучшей лондонской портнихи без бесконечных мучительных обсуждений, нерешительных колебаний, которые возникали из желания Фанни выбирать и руководить всем самой. Мистер Торнтон был только рад оказать любезность любому здравомыслящему мужчине, которого могли бы очаровать посредственные, напыщенные манеры Фанни, выделив ей достаточно средств на покупку роскошного платья, в ее глазах не менее, а может быть и более ценного, чем сам возлюбленный. Когда вошли ее брат и мистер Белл, Фанни покраснела, притворно заулыбалась и захлопотала над тканями, но ее манеры только напомнили мистеру Беллу о бледной, скорбящей Маргарет, которая сидела неподвижно, склонив голову, скрестив руки, в комнате, где тишина была такой звенящей, что казалось, будто этот звон вызван духами мертвых, которые все еще витают возле своих любимых. Когда мистер Белл впервые поднялся наверх, миссис Шоу спала на диване, и ни один звук не нарушил тишины.

Миссис Торнтон оказала мистеру Беллу радушный прием. Особенно любезной она бывала, когда принимала друзей сына. И чем более неожиданным был приход гостей, тем больше она старалась предоставить гостю всевозможные удобства.

− Как мисс Хейл? — спросила она.

− Сломлена этим последним ударом.

− Хорошо, что у нее есть такой друг, как вы.

− Жаль, что я всего лишь ее друг, сударыня. Кажется, это звучит очень жестоко, но ее прекрасная тетя отстранила меня, вынудив уйти с поста утешителя и советчика. Кроме того, есть еще и кузены, которые требуют, чтобы Маргарет приехала в Лондон, как будто она — комнатная собачка, принадлежащая им. А она слишком слаба и несчастна, чтобы поступать по собственной воле.

− Она, должно быть, и в самом деле, слаба, — сказала миссис Торнтон, подразумевая совсем иное, но сын прекрасно ее понял. — Но где, — продолжила миссис Торнтон, — были эти родственники в то время, когда мисс Хейл оказалась почти без друзей и ей пришлось вынести много страданий? — но ответ на вопрос мало интересовал ее. Не дождавшись его, она вышла из комнаты, чтобы заняться домашними обязанностями.

− Они жили за границей. У них есть права на нее. Я отдам им должное. Тетя воспитала ее, а Маргарет со своей кузиной были как сестры. Единственное, чем я недоволен — то, что не могу принять ее как собственное дитя. И я ревную к этим людям, которые, кажется, не ценят привилегии своего права. Все было бы по-другому, если бы Фредерик потребовал, чтобы она приехала к нему.

− Фредерик?! — воскликнул мистер Торнтон. — Кто он? Какое право…? — он прервал свои неистовые вопросы.

− Фредерик, — ответил мистер Белл удивленно. — Разве вы не знаете? Он — ее брат. Разве вы не слышали…

− Я никогда не слышал его имени прежде. Где он? Кто он?

− Несомненно, я рассказывал вам о нем, когда их семья впервые приехала в Милтон… сын, который был замешан в том мятеже.

− Я впервые услышал о нем только сейчас. Где он живет?

− В Испании. Его арестуют сразу же, как только он ступит на английскую землю. Бедняга! Он будет сожалеть, что не сможет присутствовать на похоронах отца. Нам придется довольствоваться капитаном Ленноксом, поскольку я не знаю других родственников, которых можно было бы позвать.

− Я надеюсь, мне позволено поехать?

− Конечно, благодарю вас. Вы все-таки хороший человек, Торнтон. Хейл любил вас. На днях в Оксфорде он говорил мне о вас. Он очень жалел, что в последнее время редко виделся с вами. Я признателен вам за то, что вы хотите оказать ему уважение.

− Но о Фредерике. Он когда-нибудь приезжал в Англию?

− Никогда.

− И он не был здесь, когда умерла миссис Хейл?

− Нет. В то время я был там. Я не виделся с Хейлом много лет, если вы помните, я приехал… Нет, я приехал уже спустя какое-то время после похорон. Но бедного Фредерика Хейла здесь не было. Почему вы думаете, что он был?

− Однажды я видел молодого человека, прогуливающегося с мисс Хейл, — ответил Торнтон. — И я полагаю, это было в то самое время.

− О, должно быть, это был молодой Леннокс, брат капитана. Он — адвокат, они поддерживали с ним постоянную переписку. И я помню, мистер Хейл сказал мне, что думает, что он приедет. Вы знаете, — сказал мистер Белл, поворачиваясь и прищуривая один глаз, чтобы пристальнее наблюдать за лицом мистера Торнтона, — я однажды вообразил, что вы неравнодушны к Маргарет.

Ответа не последовало. Выражение лица не изменилось.

− И так же подумал бедный Хейл. Он и не подозревал об этом, пока я не сказал ему.

− Я восхищался мисс Хейл. И каждый должен так поступать. Она — прекрасный человек, — ответил мистер Торнтон, загнанный в угол упрямыми расспросами мистера Белла.

− И это все?! Вы говорите о ней так сдержанно, как о «прекрасном человеке», который только привлекает взгляд. А я надеялся, что в вас достаточно благородства, чтобы оказать ей внимание. Хотя я верю… на самом деле, я знаю, она отказала бы вам, и все же безответная любовь к ней, вознесла бы вас выше всех тех, кто никогда не любил ее. «Прекрасный человек», в самом деле! Вы говорите о ней так, словно оцениваете лошадь или собаку!

В глазах мистера Торнтона вспыхнул огонь.

− Мистер Белл, — сказал он, — прежде чем говорить так, вам следовало бы вспомнить, что не все люди так свободно выражают свои чувства, как вы. Давайте поговорим о чем-нибудь еще.

И хотя сердце мистера Торнтона сильно билось, как при звуке трубы, от каждого слова мистера Белла, и хотя он знал, что впредь его мысли о пожилом оксфордском профессоре будут тесно связаны с тем, что наиболее дорого его сердцу, все же его не заставили обнародовать то, что он чувствует к Маргарет. Он не рассыпался в похвалах, стараясь превзойти другого, восхваляющего то, что он чтил и страстно любил. Он перевел разговор на обсуждение скучных дел, которые были у него с мистером Беллом, как у хозяина и подрядчика.

− Что это за груда кирпичей и известкового раствора, мимо которых мы шли по двору? Требуется какой-то ремонт?

− Нет, никакого, спасибо.

− Вы что-то строите за свой счет? Если да, я очень вам обязан.

− Я строю столовую… для людей, я имею в виду… рабочих.

− Я подумал, что это вам трудно угодить, если эта комната не достаточно хороша для вас, холостяка.

− Я познакомился с необычным парнем и отправил одного или двух детей, о которых он заботится, в школу. Так случилось, что однажды я проходил мимо их дома — я просто оказался там по поводу пустяковой оплаты. И когда я увидел, какое скудное, отвратительное жаркое они едят на обед — жирное, подгоревшее мясо — это навело меня на мысль. Но это произошло до того, как продукты подорожали этой зимой, и я стал подумывать, что если закупать продукты оптом и готовить сразу большое количество еды, можно сэкономить много денег и получить больше выгоды. Поэтому я поговорил со своим другом… или своим врагом — человеком, о котором я вам говорил — и он обнаружил ошибки в каждом пункте моего плана. В результате я отказался от этой идеи из-за ее непрактичности, а также потому, что если бы я привел свой план в действие, мне бы пришлось вмешаться в независимость своих рабочих. И тут вдруг Хиггинс пришел ко мне и любезно выразил свое одобрение плана — почти такого же, как мой, который я мог бы утвердить, — и более того, одобрение еще нескольких рабочих, с которыми он говорил. Полагаю, меня немного возмутило его поведение и я думал избавиться от всего этого — и будь, что будет. Но мне показалось ребячеством отказываться от плана, который я когда-то посчитал мудрым и хорошо продуманным просто потому, что он не принес мне славы, как автору. Поэтому я спокойно сыграл роль, предназначенную для меня, словно я какой-то стюард из клуба. Я закупаю провизию оптом и нахожу подходящую экономку или кухарку.

− Я надеюсь, вы удовлетворены вашей новой должностью. Вы хорошо разбираетесь в картофеле и луке? Но я полагаю, миссис Торнтон помогает вам закупать продукты.

− Нисколько, — ответил мистер Торнтон. — Она не одобряет весь этот план, и мы никогда не говорим об этом с ней. Но я справляюсь вполне хорошо, получаю большой запас продуктов из Ливерпуля и мясо от мясника нашей собственной семьи. Я могу заверить вас, никто не пренебрегает горячими обедами, что готовит экономка.

− В силу своей должности вы пробуете каждое блюдо, когда его приготовят? Я надеюсь, у вас есть белая палочка?

− В первое время я добросовестно занимался закупками и даже скорее подчинялся заказам рабочих, которые они передавали через экономку, чем следовал своим собственным суждениям. Один раз говядина была слишком низкого сорта, в другой — баранина была недостаточно жирной. Я думаю, они поняли, как я старательно соблюдаю их независимость и не навязываю им свои идеи. Поэтому однажды два или три человека — и мой друг Хиггинс среди них — спросили меня, не хочу ли я зайти и перекусить. Это был очень напряженный день, но я понял, что люди обидятся, если после их попытки сблизиться, я не сделаю шаг им навстречу, поэтому я вошел, и никогда в своей жизни я не ел ничего вкуснее. Я сказал им… я имею в виду, моим соседям, поскольку я не мастер говорить… насколько мне понравилась эта еда. И каждый раз, когда в их рационе есть это особенное блюдо, меня непременно встречают эти люди со словами: «Хозяин, сегодня рагу на обед, не хотите зайти?». И если бы они не пригласили меня, я бы навязался им не больше, чем, если бы сел в бараке за общий стол без приглашения.

− Я бы подумал, что ваше присутствие, как хозяина, больше сдерживает их разговоры. Они не могут ругать хозяев, пока вы там. Я подозреваю, что они ведут такие разговоры в те дни, когда в их меню нет рагу.

− Ну! До сих пор мы успешно справлялись со всеми затруднительными вопросами. Но если какие-то из прежних споров возникают снова, я, конечно, высказываю свое мнение на следующий день после «дня рагу». Но вы едва ли знакомы с нашими даркширскими парнями, несмотря на то, что сами из Даркшира. У них такое чувство юмора и такая особенная манера выражаться! Сейчас я хорошо знаком со многими из них, и они уже свободно разговаривают при мне.

− Совместная трапеза лучше всего уравнивает людей. Смерть — ничто по сравнению с этим. Философ умирает нравоучительно, лицемер — нарочито, простодушный — скромно, бедный идиот — слепо, как воробей падает на землю. Философ и идиот, мытарь и лицемер — все едят одинаково — у всех хорошее пищеварение. Вот теория для вашей теории.

− На самом деле, у меня нет теории. Я ненавижу теории.

− Прошу прощения. Чтобы показать, как я раскаиваюсь, не примите ли вы десять фунтов на продукты, чтобы закатить пир для ваших рабочих?

− Спасибо, но нет. Они платят мне ренту за плиту и кухню на заднем дворе фабрики. И им придется платить еще больше за новую столовую. Я не хочу ударяться в благотворительность. Я не хочу пожертвований. Однажды, позволив подобное из принципа, я допущу разговоры людей, что разрушит всю простоту замысла.

− Люди будут говорить о любом нововведении. Вы ничего не сможете поделать.

− Мои враги, если они у меня есть, могут создать ажиотаж вокруг этой идеи с обедом. Но вы — друг, и я надеюсь, что вы оцените мой эксперимент молчанием. В настоящий момент это новая метла, и метет она достаточно чисто. Но, без сомнения, со временем на нашем пути возникнет множество препятствий.

Глава XLIII

Отъезд Маргарет

«Любой пустяк в прощанья час

Становится для нас бесценным».

Эбенезер Эллиотт «Деревенский патриарх»

Миссис Шоу испытывала настолько сильную неприязнь к Милтону, насколько позволяла ей ее кроткая натура. Город был шумным и дымным, бедняки, которых она видела на улице, — грязными, а богатые леди одевались слишком нарядно. И ни одному человеку, простому или знатному, одежда не была впору. Она была убеждена, что Маргарет не сможет восстановить силы, оставаясь в Милтоне. Да и она сама опасалась, что ее прежние нервные приступы возобновятся. Маргарет должна вернуться с ней в Лондон и как можно быстрее. Если не убедительно, то, во всяком случае, настойчиво она убеждала Маргарет уехать, пока та слабая, уставшая, упавшая духом, не сдалась, неохотно пообещав, что после среды она будет готова сопровождать тетю в Лондон, оставив Диксон разбираться со всеми делами — оплачивать счета, продавать мебель и закрывать дом. И до того, как наступила среда — эта мрачная среда, когда должны были хоронить мистера Хейла вдали от тех мест, которые ему были знакомы при жизни, и вдали от жены, одиноко похороненной среди чужаков, что сильнее всего мучило Маргарет, поскольку она считала, что если бы не поддалась тому ошеломляющему горю в первые дни, она смогла бы все устроить по-другому — Маргарет получила письмо от мистера Белла.

«Моя дорогая Маргарет.

Я действительно был намерен вернуться в Милтон в четверг, но, к несчастью произошел один из тех редких случаев, когда нас, профессоров Плимута, созывают выполнить свои обязанности, и я не могу уклониться от этого. Капитан Леннокс и мистер Торнтон здесь. Первый кажется толковым человеком и исполнен благих намерений. Он предложил поехать в Милтон и помочь вам в поисках завещания. Конечно, никакого завещания нет, и вы поймете это к тому времени, если выполните мои указания. Потом капитан Леннокс заявляет, что должен сопроводить вас и свою тещу домой. И при нынешнем положении его жены я не думаю, что он останется дольше пятницы. Тем не менее, ваша Диксон очень надежна и может поддержать себя и вас, пока я приеду. Я передам дела своему милтонскому поверенному, если завещания нет, поскольку сомневаюсь, что этот толковый капитан хорошо смыслит в делах. Тем не менее, у него замечательные усы. Вам придется все продать, поэтому отберите вещи, которые вы хотите сохранить. Или вы можете выслать список позднее. Теперь еще два дела, и я закончу. Знаете вы или не знаете, но ваш бедный отец знал, что вы получите все мои деньги и имущество после моей смерти. Это не значит, что я уже собираюсь умереть. Но я упоминаю об этом, чтобы объяснить, что произойдет. Сейчас эти Ленноксы, кажется, очень любят вас и, возможно, будут любить, а, может, и нет. Поэтому лучше всего начать с официального соглашения. А именно, вы будете выплачивать им двести пятьдесят фунтов в год, пока будете получать удовольствие от совместного проживания. В эту сумму, конечно, включены и расходы на Диксон. Смотрите, чтобы вас не уговорили платить за нее. Так вы не будете брошены на произвол судьбы, и если однажды капитан пожелает жить собственным домом, то вы сможете уехать со своими деньгами куда-нибудь еще. Если на самом деле, я не потребую, чтобы вы приехали и похозяйничали сначала у меня. Потом, что касается одежды, Диксон, личных расходов и расходов на кондитерские — все молодые леди едят сладости, пока не станут благоразумнее с возрастом — я посоветуюсь со своей знакомой и узнаю, сколько вы будете получать от своего отца, прежде чем все уладится. Вот, Маргарет, вы бы упорхнули, прежде чем прочитать это письмо и удивиться, какое право имеет этот старик так бесцеремонно улаживать ваши дела? Не сомневаюсь, упорхнули бы. И все же у этого старика есть право. Он любил вашего отца тридцать пять лет, он стоял рядом с ним в день его свадьбы. Он закрыл ему глаза в день смерти. Более того, он — ваш крестный. И так как он не может вернуть вам душевное спокойствие, втайне признавая ваше превосходство в таких делах, он будет рад оказать вам скромную помощь, обеспечив вас материально. И у этого старика нет на земле родственников. «Кто будет скорбеть по Адаму Беллу?» Он уже все решил и желает только одного, но Маргарет Хейл — не та девушка, что ответит ему «нет». Напишите мне ответ, хотя бы пару строк, чтобы сообщить свое решение. И не благодарите».

Маргарет взяла перо и дрожащей рукой написала: «Маргарет Хейл — не та девушка, что ответит ему «нет». Из-за своей слабости она не смогла придумать другого ответа, и все же ей не понравилось, что она ответила его же словами. Но даже это небольшое усилие так сильно утомило ее, что придумай она другой ответ, она не смогла бы написать ни слова. Маргарет пришлось снова лечь и постараться не думать об этом.

− Мое дорогое дитя! Это письмо расстроило или встревожило тебя?

− Нет! — слабым голосом ответила Маргарет. — Мне станет лучше, когда завтрашний день закончится.

− Без сомнения, дорогая, тебе не станет лучше, пока я не увезу тебя из этой ужасной обстановки. Как ты смогла выдержать эти два года, я не представляю.

− А куда бы я поехала? Я не могла оставить папу и маму.

− Ну, не изводи себя, моя дорогая. Осмелюсь сказать, что все к лучшему, только я не имела понятия, как вы жили. Жена нашего дворецкого живет в лучшем доме, чем этот.

− Иногда здесь очень мило… летом. Не стоит судить по тому, как все выглядит сейчас. Я была здесь очень счастлива, — и Маргарет закрыла глаза, чтобы прекратить разговор.

Сейчас в доме стало намного уютнее, чем было прежде. Вечера были прохладные, и по указанию миссис Шоу во всех спальнях разожгли камины. Она баловала Маргарет при каждом случае, покупала любые лакомства или мягкие предметы роскоши, в которые она сама бы уткнулась, чтобы отдохнуть. Но Маргарет была равнодушна к таким безделушкам. И если она обращала на них внимание, то лишь только для того, чтобы выразить благодарность тете, которая во многом отказывала себе, думая о ней. Несмотря на слабость, Маргарет ощущала беспокойство. Весь день она заставляла себя не думать о церемонии, которую проводили в Оксфорде, слоняясь из комнаты в комнату и вяло откладывая в сторону те вещи, которые хотела оставить. Диксон, выполняя распоряжение миссис Шоу, ходила за ней по пятам якобы для того, чтобы получить распоряжения, но с тайным указанием утешать Маргарет, как только потребуется.

− Эти книги, Диксон, я оставлю. А остальные ты отошлешь мистеру Беллу? Он будет дорожить ими, поскольку они принадлежали папе. Эту…мне бы хотелось, чтобы ты отправила эту книгу мистеру Торнтону после того, как я уеду. Постой, я напишу ему записку, — она поспешно села, словно боялась передумать и написала:

«Уважаемый сэр! Несомненно, вы будете дорожить этой книгой в память о моем отце, которому она принадлежала. С уважением, Маргарет Хейл.»

Она вновь стала бродить по комнатам, разглядывая предметы, которые были знакомы ей с детства, не желая оставлять их — старомодные, потертые и потрепанные вещи. Но больше она не заговорила. И Диксон доложила миссис Шоу, что «сомневается, слышала ли мисс Хейл хоть слово из того, что я ей говорила, хотя я говорила без умолку, чтобы отвлечь ее внимание». Проведя весь день на ногах, к вечеру Маргарет была физически истощена и поэтому этой ночью спала лучше, чем в предыдущие ночи после того, как ей сообщили о смерти мистера Хейла.

На следующий день за завтраком она выразила желание пойти и попрощаться с друзьями. Миссис Шоу возразила:

− Я уверена, моя дорогая, что у тебя здесь нет достаточно близких друзей, чтобы навещать их так скоро, ведь ты еще не побывала в церкви.

− Но у меня остался только один сегодняшний день. Если капитан Леннокс приедет сегодня днем, и если мы должны… если я, действительно, должна уехать завтра…

− О, да. Мы уедем завтра. Я все больше и больше убеждаюсь, что этот воздух слишком вреден для тебя, из-за него ты так бледна и больна. Кроме того, Эдит ждет нас, и она, может быть, ждет меня. А тебе, моя дорогая, в твоем возрасте нельзя оставаться одной. Нет, если ты должна совершить эти визиты, я пойду с тобой. Я полагаю, Диксон сможет найти нам экипаж?

Миссис Шоу отправилась опекать Маргарет, взяв с собой свою служанку, чтобы та позаботилась о шалях и надувных подушках. Маргарет была слишком грустной, чтобы улыбаться, видя все эти приготовления к двум визитам, которые она сама часто совершала в любое время дня. Она почти боялась признаться, что собирается посетить дом Николаса Хиггинса. Все, что ей оставалось — это надеяться, что тетя не сможет выйти из экипажа и прогуляться по двору из-за того, что ветер развевал влажное белье, вывешенное сушиться на веревках, протянутых между домами.

Миссис Шоу разрывалась между страстью к удобствам и желанием держаться в рамках пристойности, свойственной почтенной женщине. Но первое чувство возобладало, и, надавав Маргарет указаний быть осторожной, чтобы не подхватить лихорадку, которая всегда таится в таких местах, тетя разрешила ей пойти туда, где она так часто бывала раньше, без всяких предосторожностей и не спрашивая разрешения.

Николаса не было дома, только Мэри и двое детей Баучера. Маргарет расстроилась, что не очень удачно выбрала время для визита. Мэри была недалекой, но доброй и сердечной девушкой. Как только она поняла, что мисс Хейл пришла попрощаться с ними, она начала кричать и рыдать, почти не сдерживаясь, и Маргарет поняла, что бесполезно говорить с ней о тех мелочах, о которых она вспомнила, пока ехала в экипаже. Ей удалось лишь немного успокоить Мэри, пообещав, что когда-нибудь, они снова встретятся, после чего Маргарет попросила передать Николасу, что ей очень хочется, чтобы он пришел навестить ее сегодня вечером, когда закончит работу.

Уходя от них, она остановилась и огляделась, затем немного замешкалась, прежде чем сказать:

− Мне бы хотелось взять что-нибудь на память о Бесси.

В Мэри тотчас проснулось великодушие. Что они могут дать? Когда Маргарет выбрала маленькую простую чашку, которая, как она помнила, всегда стояла рядом с Бесси, чтобы та утоляла жажду во время лихорадки, Мэри сказала:

− Ох, возьмите что получше, эта стоит всего четыре пенса!

− Эта подойдет, спасибо, — ответила Маргарет и быстро вышла, пока Мэри светилась от радости, что сумела угодить гостье.

«Теперь к миссис Торнтон, — подумала она про себя. — Я должна это сделать», — но, думая об этом, она выглядела очень суровой и бледной, ей было трудно найти подходящие слова, чтобы объяснить своей тете, кто такая миссис Торнтон, и почему она должна попрощаться с ней.

Их обеих — миссис Шоу тоже решила пойти — проводили в гостиную, в которой только что разожгли камин. Миссис Шоу поплотнее закуталась в шаль и вздрогнула.

− Какая холодная комната! — сказала она.

Им пришлось подождать какое-то время, пока спустится хозяйка. Миссис Торнтон стала снисходительнее к Маргарет теперь, когда та собралась уезжать. Она помнила ее характер, который проявлялся в разное время и в разных ситуациях даже лучше, чем терпение, с которым она выносила долгие и тяжелые заботы. Когда она приветствовала Маргарет, ее лицо смягчилось, в ее манерах даже появился оттенок доброты, когда она заметила бледное, распухшее от слез лицо и дрожь в голосе, которую Маргарет старательно пыталась унять.

− Позвольте мне представить мою тетю, миссис Шоу. Завтра я уезжаю из Милтона. Я не знаю, знаете ли вы об этом. Но мне хотелось еще раз увидеть вас, миссис Торнтон, чтобы… извиниться за свое поведение в нашу последнюю встречу. И сказать, я убеждена, что у вас были добрые намерения… тем не менее, мы не поняли друг друга.

Миссис Шоу очень озадачили слова Маргарет. Благодарить за доброту! И извиняться за отсутствие хороших манер! Но миссис Торнтон ответила:

− Мисс Хейл, я рада, что вы оценили меня должным образом. Выражая несогласие с вами, я лишь следовала своему долгу. Я всегда хотела быть для вас другом. Я рада, что вы оценили мой поступок.

− Но, − сказала Маргарет, при этом сильно покраснев, — вы оцените меня справедливо и поверите, что, хотя я не могу… я не решаюсь… дать вам объяснения моего поведения, я не сделала ничего плохого, что бы вы не думали?

Голос Маргарет был таким мягким, а взгляд таким умоляющим, что миссис Торнтон еще раз попала под влияние этих чар, до сих пор считая себя нечувствительной.

− Да, я верю вам. Давайте не будем больше говорить об этом. Где вы собираетесь жить, мисс Хейл? Я поняла из слов мистера Белла, что вы собираетесь покинуть Милтон. Вам он никогда не нравился, — сказала миссис Торнтон, мрачно улыбнувшись, — но, тем не менее, не ждите, что я поздравлю вас с тем, что вы уезжаете. Где вы будете жить?

− У своей тети, — ответила Маргарет, поворачиваясь к миссис Шоу.

− Моя племянница будет жить со мной на Харли-стрит. Она для меня почти как дочь, — ответила миссис Шоу, с любовью глядя на Маргарет. — И я рада признать, что обязана вам за всю ту доброту, что вы ей оказали. Если вы или ваш муж приедете в Лондон, мой зять и моя дочь, капитан и миссис Леннокс, я уверена, будут рады оказать вам внимание, которое только в наших силах.

Миссис Торнтон подумала про себя, что Маргарет не позаботилась просветить свою тетю относительно родства мистера и миссис Торнтон, на которых эта аристократка распространяла свое покровительственное отношение. Поэтому она ответила кратко.

− Мой муж умер. Мистер Торнтон — мой сын. Я никогда не поеду в Лондон, поэтому маловероятно, что я воспользуюсь вашим любезным предложением.

В этот момент мистер Торнтон вошел в комнату. Он только что вернулся из Оксфорда. Его траурный сюртук выдавал причину, по которой он там находился.

− Джон, — сказала его мать, — эта леди — миссис Шоу, тетя мисс Хейл. Мне жаль говорить, что мисс Хейл зашла попрощаться с нами.

− Итак, вы уезжаете! — сказал он тихо.

− Да, — ответила Маргарет. — Мы уезжаем завтра.

− Мой зять приедет сегодня вечером, чтобы сопроводить нас, — ответила миссис Шоу.

Мистер Торнтон отвернулся. Он не сел и, казалось, что он рассматривает что-то на столе, словно обнаружил нераспечатанное письмо, которое заставило его забыть о гостях. Казалось, что он даже не заметил, когда они поднялись, чтобы уйти. Тем не менее, он пошел проводить миссис Шоу до экипажа. Пока экипаж подъезжал, он и Маргарет стояли рядом на ступеньках, и возможно, у обоих в памяти возникло воспоминание о дне бунта. У него оно было связано с разговором следующего дня, ее пылким заявлением, что во всей этой жестокой и отчаявшейся толпе не было человека, о котором она бы не позаботилась так же, как о нем. И при воспоминании, он нахмурился, хотя сердце билось часто, сгорая от любви.

− «Нет! — сказал он себе, — однажды я уже попытался и потерял все. Пусть она уезжает со своим каменным сердцем, со своей красотой! Какой непреклонной и изможденной она сейчас выглядит, насколько красивой! Она боится, что я заговорю, из-за чего ей придется стойко сдерживаться. Пусть уезжает. Она может быть красавицей и наследницей, но она поймет, что трудно найти сердце более преданное, чем мое. Пусть уезжает!»

В голосе, которым он попрощался с ней, не было ни тени сожаления, никакой другой эмоции. И протянутая рука была пожата с твердой невозмутимостью и отпущена так небрежно, словно это был увядший цветок. Но никто из домочадцев не видел мистера Торнтона в тот день. Он был занят делами, по крайней мере, он так сказал.

Маргарет потратила на эти визиты почти все свои силы, ей пришлось подчиниться присмотру, ласкам и вздохам тети «я тебе говорила». Диксон заметила, что в первый день, как узнала о смерти отца, она была так же плоха. Миссис Шоу советовалась с ней, насколько необходимо отложить завтрашний отъезд. Но когда тетя неохотно предложила Маргарет отложить их отъезд на несколько дней, последняя скорчилась, как от острой боли, и сказала:

− О, нет, давайте уедем. Здесь у меня не хватит терпения. Мне здесь не станет лучше. Я хочу забыть.

Поэтому приготовления к отъезду продолжались. Приехал капитан Леннокс, привез новости об Эдит и маленьком мальчике. И Маргарет обнаружила, что равнодушный, безразличный разговор с тем, кто не старался беспрестанно выражать сочувствие, хотя и был добр с ней, пошел ей на пользу. Она поднялась и к тому времени, когда должен был прийти Хиггинс, Маргарет уже смогла тихо покинуть комнату и ждать у себя в спальне, когда Диксон позовет ее.

− Как? — сказал он, когда она вошла, — подумать только, старый джентльмен умер во сне! Я был просто огорошен, когда мне рассказали. «Мистер Хейл?» — переспросил я. — «Тот, который был священником?» — «Да!» — ответили мне. «Тогда», — сказал я, — «умер самый хороший человек, живший на этой земле, попробовал бы кто-нибудь быть таким!» Я приходил повидать вас, сказать вам, как я сожалею, но те женщины в кухне не передали вам, что я был здесь. Они сказали, что вы больны… И горько мне, но вы не похожи на себя. Вы станете в Лондоне знатной дамой, верно?

− Нет, не знатной дамой, — ответила Маргарет, слабо улыбаясь.

− Ясно! Торнтон сказал… спросил день или два назад: «Хиггинс, ты видел мисс Хейл? — «Нет», — ответил я. — «Там много женщин, которые не пустят меня к ней. Но я могу и подождать, если она больна. Она и я знаем друг друга очень хорошо. И она не станет сомневаться, что мне очень жаль старого джентльмена, просто потому что я не могу пойти к ней и сказать об этом». А он говорит: «Тебе не придется долго ждать, чтобы увидеть ее, приятель. Она не останется с нами надолго, ничего не поделаешь. У нее много важных родственников, которые заберут ее, мы больше не увидим ее». — «Хозяин», — сказал я, — «если я не увижу ее перед отъездом, я постараюсь поехать в Лондон после Троицына дня. Я не откажусь попрощаться с ней, какие бы ни были у нее родственники». Но благослови вас Бог, я знал, что вы придете к нам. Я только пытался развеселить хозяина я притворился, что подумал, будто вы можете уехать из Милтона, не повидав меня.

− Вы совершенно правы, — ответила Маргарет. — Вы хорошо меня знаете. И вы не забудете меня, я уверена. И если больше никто в Милтоне не будет меня помнить, я совершенно уверена, что вы будете вспоминать. И папу тоже. Вы знаете, каким добрым и заботливым он был. Посмотрите, Хиггинс! Вот его Библия. Я сохранила ее для вас. Мне трудно с ней расставаться, но я знаю, ему бы понравилось, что она у вас. Я уверена, что вы будете беречь ее и изучать то, что в ней написано, ради него.

− Вы можете говорить так. Даже если бы это были каракули самого дьявола, и вы попросили меня прочесть их ради вас и старого джентльмена, я бы прочел. Что это такое, красавица? Я не собираюсь брать от вас деньги, даже и не думайте. Мы были хорошими друзьями, меж нами не должно быть звона денег.

− Это для детей… для детей Баучера, — поспешно сказала Маргарет. — Они понадобятся им. Вы не имеете права отказываться. Я бы не предложила вам и пенни, — сказала она, улыбаясь, — не думайте, что эти деньги для вас.

− Что ж, красавица! Мне ничего не остается, как сказать: «Благослови вас Бог! Благослови вас Бог!.. И аминь».

Глава XLIV

Спокойствие, но не покой

«Рутина дней сменяет день за днем

Лицо одно и то же вечно в нем».

Уильям Коупер «Надежда»

«Он видит каждого, каким тот должен быть,

Но радость не полна, пока цели не достичь».

Фридрих Рюккерт

Тишина, царившая в доме на Харли-стрит, пока Эдит восстанавливала силы после родов, даровала Маргарет отдых, в котором она так нуждалась. Он дал ей время осознать внезапные перемены, которые произошли в ее жизни за последние два месяца. В одно мгновение она оказалась обитательницей роскошного дома, куда, казалось, едва проникали слабые тени тревог и забот. Шестеренки повседневной жизни были хорошо смазаны и вращались плавно и легко. Миссис Шоу и Эдит едва ли могли много требовать от Маргарет после ее возвращения к ним, на котором они так настаивали. А она чувствовала, что с ее стороны неблагодарно втайне считать, что хелстонский домик, нет, даже бедный маленький дом в Милтоне с беспокойным отцом и больной матерью, со всеми незначительными домашними заботами, более соответствуют ее представлению о доме. Эдит не терпелось поскорее поправиться, чтобы заполнить спальню Маргарет всяческими удобствами, милыми безделушками, которыми изобиловала ее собственная комната. Миссис Шоу со своей горничной вовсю старалась разнообразить гардероб Маргарет и придать ему элегантность. Капитан Леннокс был спокоен, добр и воспитан. Каждый день он проводил с женой час или два в ее гардеробной, в течение следующего часа играл со своим маленьким сыном и бездельничал все остальное время в клубе, если не был приглашен на ужин. И до того, как Маргарет перестала нуждаться в отдыхе и покое, до того, как она начала понимать, что жизнь ее бесполезна и скучна, Эдит спустилась вниз и принялась участвовать в домашних делах. А Маргарет по старой привычке наблюдала, восхищалась и помогала своей кузине. Она с радостью взяла на себя обязанности секретаря Эдит — отвечала на записки, напоминала ей о встречах, заботилась о ней, когда от отсутствия развлечений кузина была склонна изображать из себя больную. Все члены семьи принимали участие в лондонском светском сезоне, и Маргарет часто оставалась дома одна. Тогда мысленно она переносилась в Милтон, и странное чувство отличия той, прежней, жизни от нынешней охватывало ее. Она быстро пресытилась бедной на события беззаботностью, когда не нужно было бороться или прилагать усилия. Она боялась, что станет вялой, бесчувственной, забудет о том, что находится за пределами этой роскошной жизни, которая окружала ее. Вероятно, в Лондоне тоже были рабочие, но она никогда их не видела. Слуги жили в своем мире, и она не знала ни их страхов, ни их надежд. Казалось, они появлялись лишь по желанию или капризу своих хозяев. В сердце и в жизни Маргарет образовалась странная пустота, и когда она смутно намекнула об этом Эдит, последняя, утомленная танцами предыдущего вечера, вяло погладила по щеке подругу, сидевшую на своем прежнем месте — низеньком стуле возле дивана, на котором лежала Эдит.

− Бедное дитя! — сказала Эдит. — Немного грустно, что тебе приходится оставаться каждый вечер одной, когда все вокруг веселятся. Но скоро мы начнем устраивать званые обеды… как только Генри вернется из поездки, и тогда ты немного отвлечешься. Неудивительно, что ты хандришь, дорогая!

Маргарет не считала, что званые обеды окажутся панацеей. Но Эдит гордилась своими зваными обедами, «такими непохожими», как она говорила, «на прежние вдовьи обеды под маминой властью». И миссис Шоу сама, казалось, получала немалое удовольствие от разного рода приготовлений и круга знакомых, которые пришлись по вкусу капитану и миссис Леннокс, ведь она сама обычно устраивала более формальные и скучные приемы. Капитан Леннокс был всегда очень добр и по-братски относился к Маргарет. Она с нежностью относилась к нему, кроме тех случаев, когда он слишком заботился о том, чтобы наряды и внешний облик Эдит произвели надлежащее впечатление в свете. В этот момент в Маргарет пробуждалась скрытая Вашти,[48] и она едва сдерживала свои чувства.

Каждый день Маргарет проводила спокойный час или два перед подававшимся позднее обычного завтраком, который лениво съедали уставшие и наполовину проснувшиеся люди. Но все же на этом неспешном завтраке ожидали ее присутствия. Сразу после него обсуждались планы, не имевшие к ней отношения, но от нее ждали сочувствия, если она не могла помочь советом. Маргарет писала бесчисленное множество записок, которые Эдит неизменно поручала ей, рассыпаясь в комплиментах выразительности ее стиля. Потом она немного играла с Шолто, когда тот возвращался с утренней прогулки, а помимо этого присматривала за детьми, когда слуги обедали, затем прогуливалась в экипаже или принимала гостей. Когда тетю или кузенов приглашали на обед или на завтрак, Маргарет оставалась незанятой, правда, это бездействие утомляло ее сильнее, приводя в уныние и ослабляя здоровье.

Она с нетерпением ожидала, хотя и не говорила об этом, возвращения Диксон из Милтона, где до сих пор старая служанка завершала все дела семьи Хейлов. Ей хотелось получить известия о людях, среди которых она так долго жила. Правда, Диксон в своих деловых письмах время от времени цитировала мнение мистера Торнтона о том, как ей лучше поступить с мебелью, или как лучше вести себя с владельцем дома на Крэмптон Террас. Но это имя, как и любое другое имя жителя Милтона, упоминалось лишь изредка. И однажды вечером, сидя в одиночестве в гостиной Ленноксов, Маргарет держала в руке письма Диксон, но не читала их, а размышляла, вспоминала былые дни и представляла ту деятельную жизнь, которая навсегда была для нее потеряна. Она удивлялась, как все исчезло в этом водовороте, словно ее самой или ее отца никогда не было, спрашивала себя, скучает ли по ней кто-нибудь из тех людей, но мысли ее были не о Хиггинсе, когда неожиданно ей доложили о приходе мистера Белла. Маргарет поспешно сунула письма в свою рабочую корзинку и вздрогнула, краснея, как будто совершила что-то предосудительное.

− О, мистер Белл! Я не ожидала вас увидеть!

− Я надеюсь, вы не просто удивлены, но и рады меня видеть?

− Вы ужинали? Как вы доехали? Позвольте мне заказать для вас ужин.

− Если только вы сами поужинаете. Иначе, вы знаете, нет никого, кого бы так мало волновала еда, как меня. Но где все остальные? Приглашены в гости? Оставили вас одну?

− О, да! И это такой отдых. Я просто думала… Но, может быть, вы хотите перекусить? Я не знаю, есть ли что-нибудь в доме.

− Ну, говоря по правде, я поел в клубе. Только там уже не готовят так хорошо, как раньше, поэтому я подумал, что если вы собираетесь ужинать, я мог бы к вам присоединиться. Но не беспокойтесь, не беспокойтесь! В Англии не наберется и десяти поваров, которым можно доверить приготовление пищи. Может быть, им удалось сохранить навыки и увлеченность, но зато им изменяет чувство меры. Приготовьте мне чаю, Маргарет. Ну, и о чем вы думали? Расскажите мне. Чьи письма, крестница, вы спрятали так поспешно?

− Всего лишь письма Диксон, — ответила Маргарет, сильно краснея.

− Вот так так! И это все? Кто бы вы думали, приехал со мной одним поездом?

− Я не знаю, — сказала Маргарет, решив не строить догадок.

− Ваш, как вы его называете? Как правильно называют брата мужа кузины?

− Мистер Генри Леннокс? — спросила Маргарет.

− Да, — ответил мистер Белл. — Вы ведь прежде были с ним знакомы, не так ли? Что он за человек, Маргарет?

− Когда-то давно он мне нравился, — ответила Маргарет, на мгновение опустив глаза. Затем она посмотрела на мистера Белла и продолжила в своей обычной манере. — Вы знаете, с тех пор мы только переписывались о деле Фредерика. Но я не видела его почти три года, он, возможно, изменился. Какое мнение о нем сложилось у вас?

− Я не знаю. Сначала он так усердно пытался выяснить, кто я, а потом, чем я занимаюсь, что ни за что бы не позволил узнать, каков он сам. Разве только, в самом деле, это скрытое любопытство в его разговоре показало его не с лучшей стороны и выявило его характер. Вы находите его привлекательным, Маргарет?

− Нет! Конечно, нет. А вы?

− И я — нет. Но я думал, возможно, вы могли бы. Он часто здесь бывает?

− Думаю, да, когда он — в городе. Его не было в Лондоне, когда я приехала. Но…мистер Белл… вы приехали из Оксфорда или из Милтона?

− Из Милтона. Разве вы не видите, какой я закопченный?

− Конечно. Но я подумала, что так, возможно, повлияли на вас оксфордские древности.

− Ну, право же, будьте разумной женщиной! В Оксфорде я смог бы справиться со всеми домовладельцами в городе и добился бы своего с меньшими хлопотами, чем те, которые доставил мне ваш милтонский домовладелец. Он не хотел расторгать договор на аренду дома до следующего июня. К счастью, мистер Торнтон нашел для него нового арендатора. Почему вы не спрашиваете о мистере Торнтоне, Маргарет? Он доказал, что он ― настоящий друг, взяв на себя больше половины всех хлопот.

− И как он? Как миссис Торнтон? — спросила Маргарет поспешно и вполголоса, хотя пыталась говорить громко.

− Я полагаю, они — в порядке. Я оставался в их доме, пока меня не прогнала постоянная болтовня о замужестве этой девочки Торнтонов. Это чересчур утомило даже самого Торнтона, хотя она — его сестра. Он, бывало, уходил и часами сидел в своей комнате. Он уже перешагнул тот возраст, когда заботят такие вещи, будь они важные или несущественные. Меня удивило, что пожилая леди заразилась от дочери страстью к флердоранжу и кружевам. Я думал, что миссис Торнтон более сурова.

− Она наденет любую маску, чтобы скрыть слабости своей дочери, — тихо ответила Маргарет.

− Возможно и так. Вы изучили ее, верно? Кажется, она не слишком вас любит, Маргарет.

− Я знаю, — ответила Маргарет. — О, вот наконец и чай! — воскликнула она с облегчением.

К чаю пришел мистер Генри Леннокс, который прогуливался по Харли-стрит после позднего ужина и явно ожидал застать своего брата и невестку дома. Маргарет подозревала, что он, как и она, рад присутствию третьего лица — это была их первая встреча с того памятного дня в Хелстоне, когда он сделал ей предложение, а она ему отказала. Она едва смогла произнести слова приветствия и была рада, что приготовление чая позволяет ей молчать, а ему дает возможность прийти в себя. По правде говоря, этим вечером он заставил себя повернуть на Харли-стрит, чтобы выдержать неприятную встречу, неприятную даже в присутствии капитана Леннокса и Эдит, и вдвойне неприятную теперь, когда Маргарет оказалась здесь единственной дамой и той, к которой ему, конечно, волей-неволей придется обращаться во время разговора. Маргарет первая пришла в себя. Преодолев робость, она начала говорить о том, что сразу же пришло ей на ум.

− Мистер Леннокс, я вам так обязана за все то, что вы сделали для Фредерика.

− Мне только жаль, что все мои попытки оказались безуспешными, — ответил он, бросив взгляд на мистера Белла, словно спрашивая, насколько откровенным он может быть в его присутствии.

Маргарет будто прочитала его мысли и обратилась к мистеру Беллу, вовлекая его в разговор и давая понять, что тому вполне известно об участии мистера Леннокса в деле Фредерика.

− Этого Хоррокса — самого последнего свидетеля — оказалось так же трудно найти, как и всех остальных. Мистер Леннокс узнал, что он уплыл в Австралию в августе прошлого года. А за два месяца до этого, когда Фредерик был в Англии и назвал ему имена тех, кто…

− Фредерик был в Англии! Вы никогда не говорили мне об этом! — удивленно воскликнул мистер Белл.

− Я думала, вы знаете. Я никогда не сомневалась, что вам рассказали. Конечно, это держалось в большом секрете и, возможно, мне не следовало упоминать об этом, — сказала Маргарет немного испуганно.

− Я никогда не говорил об этом ни своему брату, ни вашей кузине, — сказал мистер Леннокс сухим адвокатским тоном, в котором послышался упрек.

− Не беспокойтесь, Маргарет. Я не общаюсь с болтунами, а также с теми, кто пытается вытянуть из меня сведения. Вам не нужно так пугаться из-за того, что вы выдали тайну такому преданному старому отшельнику, как я. Я никогда не упомяну, что он был в Англии. Я не поддамся искушению, поскольку меня никто не спросит. Постойте! — мистер Белл замолчал довольно неожиданно. — Он был на похоронах вашей матери?

− Он был с мамой, когда она умерла, — тихо ответила Маргарет.

− Конечно! Конечно! Вот почему кто-то меня спрашивал, был ли он там тогда, и я смело это отрицал… несколько недель назад… кто же это был? О! Я вспомнил!

Но он не назвал имени. И хотя Маргарет многое бы отдала, чтобы узнать, права ли она была в своих подозрениях относительно мистера Торнтона, она не могла спросить мистера Белла, как бы сильно ей этого не хотелось.

Минуту или две все молчали. Затем мистер Леннокс сказал, обращаясь к Маргарет:

− Я полагаю, раз мистеру Беллу известны все обстоятельства, связанные с затруднительным положением вашего брата, мне лучше подробно рассказать ему, как идут поиски свидетелей, которых мы надеялись вызвать в его защиту. Поэтому, если он окажет мне честь завтра позавтракать со мной, мы обсудим все тонкости этого дела.

− Мне бы хотелось услышать все подробности, если позволите. Вы не могли бы прийти сюда? Я не смею просить вас позавтракать здесь, хотя я уверена, вам будут рады. Но позвольте мне узнать все, что можно, о Фредерике, даже если в настоящее время нет никакой надежды.

− На одиннадцать тридцать у меня назначена встреча. Но я непременно приду, если угодно, — ответил мистер Леннокс, немного помедлив прежде, чем выразить свою готовность, отчего Маргарет замкнулась в себе и почти пожалела, что обратилась с просьбой.

Мистер Белл встал и огляделся в поисках своей шляпы, которую унесли из комнаты, когда накрывали стол для чая.

− Что ж! — сказал он. — Я не знаю, как намерен поступить мистер Леннокс, но я склонен вернуться домой. Я сегодня весь день путешествовал, а все эти поездки в мои шестьдесят с лишним начинают на мне сказываться.

− Полагаю, я останусь повидаться с братом и сестрой, — ответил мистер Леннокс, не собираясь уходить.

Маргарет охватили неловкость и страх при мысли, что ей придется остаться с ним наедине. Сцена на маленькой террасе в саду хелстонского дома была так свежа в ее памяти, что она почти не сомневалась, что и он помнит об этом.

− Пожалуйста, мистер Белл, не уезжайте, — сказала она поспешно. — Мне бы хотелось, чтобы вы повидались с Эдит. Пожалуйста! — добавила Маргарет, легко, но решительно взяв его за руку.

Мистер Белл посмотрел на нее и заметил на ее лице смятение. Он снова сел, словно ее легкое касание обладало неодолимой силой.

− Видите, как она берет надо мной верх, мистер Леннокс, — сказал он. — Надеюсь, вы заметили, какие выражения она выбрала — она хочет, чтобы я «повидался» с ее кузиной Эдит, которая, как мне сказали, большая красавица. Но как честный человек, она поправится, когда та подойдет ко мне… миссис Леннокс должна «познакомиться» со мной. Я полагаю, не столько «повидаться», да, Маргарет?

Он шутил, чтобы дать ей время справится с волнением, которое завладело ею, когда он сказал, что уезжает. Она подхватила его шутливый тон и ответила шуткой. Мистер Леннокс удивлялся, как мог его брат, капитан, сказать ему, что она далеко не красавица. Конечно, в своей простой черной одежде, она представляла разительный контраст с Эдит, вошедшей в гостиную в белом платье с траурной повязкой и с распущенными золотистыми волосами. Эдит была — сама нежность и великолепие. Она к месту улыбалась и краснела, когда ей представляли мистера Белла, беспокоясь о том, чтобы сохранить репутацию красавицы, которая не устояла бы, откажись Мордехай[49] «кланяться и падать ниц», даже будь он старым профессором колледжа, о котором никто никогда не слышал. Миссис Шоу и капитан Леннокс, каждый по-своему, оказали мистеру Беллу любезный и сердечный прием, располагая его к себе вопреки его воле, особенно, когда он увидел, как естественно Маргарет заняла место сестры и дочери в этом доме.

− Ужасно досадно, что нас не было дома, когда вы пришли, — сказала Эдит. — И вас, Генри, тоже! Хотя я не думаю, что мы бы остались дома из-за вас. А только ради мистера Белла! Ради мистера Белла нашей Маргарет…

− Я знаю, на какие жертвы вы бы не пошли, — ответил ее деверь. — На отмену званого обеда! И еще вы бы ни за что не отказались от удовольствия надеть это прекрасное платье.

Эдит не знала, хмуриться или улыбаться. Но мистеру Ленноксу не хотелось, чтобы она выбирала первое, поэтому он продолжил:

− Вы покажете свою готовность пойти на жертву завтра утром, если, во-первых, пригласите меня на завтрак, чтобы встретиться с мистером Беллом, а во-вторых, закажете завтрак на девять тридцать вместо десяти часов. У меня есть несколько писем и бумаг, которые мне хотелось бы показать мисс Хейл и мистеру Беллу.

− Я надеюсь, мистер Белл воспользуется нашим гостеприимством, пока гостит в Лондоне, — сказал капитан Леннокс. — Мне только жаль, что мы не можем предложить ему комнату.

− Спасибо. Я очень вам обязан. Вы бы посчитали меня грубияном, если бы я согласился, но, полагаю, я должен отклонить ваше предложение, несмотря на все искушение оказаться в такой приятной компании, — ответил мистер Белл, поклонившись и втайне поздравив себя с искусным оборотом, который, если передать его простым языком, имел бы следующий смысл: «Я бы не смог вытерпеть сдержанность таких приличных и вежливых людей, как они: это было бы сродни мясу без соли. Я рад, что у них нет спальни. И как удачно я закончил предложение! Я превосходно разыграл хорошие манеры».

Мистер Белл оставался довольным собой, пока не вышел на улицу и не пошел рядом с мистером Ленноксом. Тут он внезапно вспомнил умоляющий взгляд Маргарет, когда она упросила его остаться немного дольше, а также вспомнил, как давно ему не раз намекали на то, что мистер Леннокс восхищается Маргарет. Это придало новое направление его мыслям:

− Я полагаю, вы давно знакомы с мисс Хейл. Как вы ее находите? Она поразила меня своей бледностью и нездоровым видом.

− Я считал, что она выглядит необыкновенно хорошо. Возможно, нет, когда я приехал впервые… теперь я припоминаю. Но конечно, когда она становилась более оживленной, она выглядела так же хорошо, как и прежде.

− Она через многое прошла, — заметил мистер Белл.

− Да! Мне было жаль узнать обо всем, что ей пришлось вынести. Не только о простом и всеобщем горе, вызванном смертью, но обо всем том беспокойстве, которое причинил ей поступок отца, и потом…

− Поступок отца! — удивленно воскликнул мистер Белл. — Вас, должно быть, неверно информировали. Он вел себя как самый порядочный человек. В нем оказалось больше решимости, чем я предполагал.

− Возможно, меня неверно информировали. Но мне рассказывал его преемник в приходе — умный, здравомыслящий человек, очень деятельный священник — что у мистера Хейла не было необходимости поступать таким образом — оставлять приход и отдавать свою семью на милость частных уроков в промышленном городе. Епископ предложил ему другой приход, это правда, но если он начал питать определенные сомнения, он мог бы остаться при них, поэтому не было причины подавать в отставку. Но правда в том, что эти сельские священники живут так обособленно… обособленно, я имею в виду, не общаются с людьми равного ума, на которых они могли бы равняться и знать, где они слишком спешат, а где слишком медлят… поэтому они весьма склонны волноваться из-за выдуманных сомнений в отношении символов веры и из-за собственных сомнительных иллюзий упускают настоящие возможности делать добро.

− Я не согласен с вами. Я не думаю, что они склонны поступать, как мой бедный друг Хейл, — мистер Белл был сильно рассержен.

− Возможно, я использовал слишком общие выражения, говоря «весьма склонны». Но, несомненно, их образ жизни очень часто порождает либо чрезмерную независимость, либо болезненное состояние сознания, — ответил мистер Леннокс совершенно невозмутимо.

− Например, вы не встретитесь с независимостью у юристов? — спросил мистер Белл. — И редко, как я полагаю, встретите болезненное сознание, — он все больше и больше раздражался, забыв о своем недавно разыгранном трюке с хорошими манерами.

Мистер Леннокс заметил, что рассердил своего собеседника. И так как он говорил преимущественно только для того, чтобы говорить что-то во время их совместной прогулки, то ему было безразлично, насколько точно он понял вопрос, поэтому он спокойно согласился, сказав:

− Несомненно, есть что-то прекрасное в человеке возраста мистера Хейла, оставившего свой дом спустя двадцать лет, оставившего привычный уклад жизни ради идеи, которая, возможно, ошибочна — но это не имеет значения — и непостижима. Им нельзя не восхищаться, но в этом восхищении есть примесь жалости, что-то подобное можно испытывать к Дон Кихоту. Он был таким джентльменом! Я никогда не забуду изящное и простое гостеприимство, которое он оказал мне в тот последний день в Хелстоне.

Немного успокоенный, но по-прежнему взволнованный мистер Белл, чтобы убаюкать угрызения совести, проворчал:

− Да! А вы не знаете Милтона. Он совсем не похож на Хелстон! Я не был в Хелстоне уже много лет, но ручаюсь, он все еще стоит там… каждая палка и каждый камень на том же месте, что и в прошлом веке, не то, что Милтон! Я езжу туда каждые четыре-пять лет… я родился там… и все же я уверяю вас, я часто теряюсь … среди множества складов, что построены на месте фруктового сада моего отца. Расстанемся здесь? Что ж, доброй ночи, сэр. Я полагаю, завтра утром мы увидимся на Харли-стрит.

Глава XLV

Не только сон

«Где те звуки, что нас бодрили,

Когда мы были молодыми?

Последний отзвук уж исчез,

И тех, кто слушал, больше нет.

Позвольте мне закрыть глаза и помечтать».

Уолтер Сэвидж Лэндор

«Последний фрукт со старого дерева»

Мысль посетить Хелстон возникла у мистера Белла после разговора с мистером Ленноксом и всю ночь она не давала ему покоя даже во сне. Он снова стал преподавателем в колледже, в котором сейчас был профессором. У него снова были длинные каникулы, и он проводил их со своим недавно женившимся другом — гордым мужем и счастливым викарием Хелстона. Они совершали невероятные прыжки через журчащие ручьи, отчего казалось, что целыми днями они парили в воздухе. Времени и пространства не существовало, хотя все вокруг казалось реальным. Каждое событие измерялось движением души. Деревья были великолепны в своем осеннем одеянии … теплый аромат цветов и трав сладко одурманивал… молодая жена занималась домом, досадуя на свой небольшой достаток и гордясь своим красивым и любящим мужем. Сон был так похож на явь, что когда мистер Белл проснулся, его настоящая жизнь показалась ему сном. Где он находится? В тесной, прекрасно обставленной комнате лондонского отеля! Где были те, кто говорил с ним, двигались рядом с ним, дотрагивались до него всего мгновение назад? Мертвы! Похоронены! Потеряны навеки, навсегда, пока земля будет существовать. Он уже старик, который совсем недавно еще был полон сил. Невыносимо думать о том, что в этой жизни он остался совершенно одинок. Мистер Белл поспешно поднялся, стараясь забыть о том, что уже никогда не повторится, и поторопился одеться к завтраку на Харли-стрит.

Он не мог уследить за всеми юридическими тонкостями, от которых глаза Маргарет расширялись, а губы бледнели по мере того, как по воле судьбы самые незначительные факты, которые помогли бы оправдать Фредерика, один за другим превращались в ничто. Даже хорошо поставленный, профессиональный голос мистера Леннокса смягчился, когда он сообщил своей клиентке, что последняя надежда угасла. Нельзя сказать, что Маргарет совершенно об этом не догадывалась. Но история, полная все новых и новых разочарований, преподносилась с такой безжалостной точностью, лишая всех надежд, что нечастная девушка просто не выдержала и расплакалась. Мистер Леннокс перестал читать.

− Мне лучше не продолжать, — сказал он встревоженно. — С моей стороны было глупо это предлагать. Лейтенант Хейл, — но даже это упоминание воинского звания, которого его так жестоко лишили, было для Маргарет утешением. — Лейтенант Хейл сейчас счастлив, более уверен в своем счастливом будущем, чем когда он служил на флоте. И без сомнения, принял родину жены, как свою собственную.

− Так и есть, — ответила Маргарет. — С моей стороны слишком эгоистично сожалеть об этом, — она попыталась улыбнуться, — и все же он потерян для меня, и я так одинока.

Мистер Леннокс вернулся к своим бумагам. Мистер Белл прочистил нос, но тоже хранил молчание. И Маргарет через минуту или две, по всей видимости, пришла в себя. Она очень вежливо поблагодарила мистера Леннокса за его труды, поскольку поняла, что из-за ее расстройства он мог вообразить, что причинил ей лишнюю боль. И все же это была боль, без которой она себя не представляла.

Мистер Белл подошел к ней попрощаться.

− Маргарет! — сказал он, теребя в руках перчатки. — Я завтра собираюсь поехать в Хелстон, взглянуть на старые места. Вы бы не хотели поехать со мной? Или это причинит вам много боли? Скажите, не бойтесь.

− О, мистер Белл, — произнесла Маргарет, не в силах продолжить.

Она взяла его старую, подагрическую руку и поцеловала ее.

− Ну, хватит, хватит. Достаточно, — сказал он, краснея от неловкости. — Я полагаю, ваша тетя Шоу доверяет мне. Мы отправимся завтра утром и, полагаю, будем там около двух часов. Мы перекусим и закажем обед в маленькой гостинице … Леннард Армз, как обычно бывало … а сами пойдем нагуляем аппетит в лесу. Вы это выдержите, Маргарет? Я знаю, это будет испытание для нас обоих, но, по крайней мере, для меня это будет удовольствие. И там мы пообедаем… это будет всего лишь оленина, если мы сможем ее достать … затем я немного вздремну, а вы тем временем сходите и проведаете старых друзей. Я доставлю вас в целости и сохранности, но чтобы исключить железнодорожные случайности, я застрахую вашу жизнь на тысячу фунтов перед поездкой, тем самым успокою ваших родственников. Но, так или иначе, я верну вас миссис Шоу к ланчу в пятницу. Итак, если вы скажете «да», я поднимусь наверх и сообщу ей об этом.

− Я даже не могу выразить, насколько мне понравится эта поездка, — ответила Маргарет сквозь слезы.

− Ну, тогда, докажите вашу благодарность и приберегите ваши слезы на следующие два дня. Иначе я буду чувствовать себя неважно из-за потоков слез, а я этого не люблю.

− Я не пролью ни слезинки, — ответила Маргарет, моргая, чтобы стряхнуть слезы с ресниц, и попыталась улыбнуться.

− Вот и умница. Тогда мы поднимемся наверх и все уладим.

Маргарет дрожала от нетерпения, пока мистер Белл обсуждал свой план с тетей Шоу, которая поначалу была удивлена, потом нерешительна и озадачена, и, в конце концов, уступила больше грубой настойчивости мистера Белла, чем своему собственному убеждению. Она не могла решить для себя, правильно это или нет, прилично или неприлично, пока не получила заверений в безопасном возвращении Маргарет и благоприятном исходе задуманного, но, придя к решению, сказала, что «была уверена в добрых намерениях мистера Белла, и что она сама желает, чтобы Маргарет сменила обстановку после всего, что ей пришлось пережить».

Глава XLVI

Прошлое и настоящее

«В те далекие, счастливые дни

Я вновь осмелюсь заглянуть,

Друзей ушедших не вернуть,

Как далеко теперь они.

Навеки дружбой с ними связан,

Я счастье нахожу лишь в том,

Что проведу остаток дней,

Душою крепко к ним привязан».

Йохан Людвиг Уланд. «Переправа»

Маргарет собралась задолго до назначенного времени, и у нее было достаточно времени, чтобы тихо, незаметно от всех поплакать, и радостно улыбаться, когда на нее смотрели. Она тревожилась, как бы они не опоздали на поезд. Но нет! Они прибыли вовремя, и она, наконец, вздохнула свободно и счастливо, сидя в вагоне напротив мистера Белла и увлеченно рассматривая пробегающие мимо знакомые станции. Старые провинциальные южные городки и деревушки спали в лучах теплого солнца, которое окрасило в ярко-красный цвет их черепичные крыши, так отличавшиеся от холодных шиферных крыш севера. Стаи голубей парили над этими заостренными, причудливыми фронтонами, медленно садились то там, то здесь, ерошили свои мягкие, блестящие перья, подставляя каждое перышко приятному теплу. На станциях было мало людей, и казалось, что они слишком ленивы, чтобы путешествовать. Не было ни суеты, ни суматохи, к которым Маргарет привыкла во время своих двух путешествий на Лондонской и Северо-Западной ветках. Позднее, в этом же году эту железнодорожную линию наводнят богатые искатели удовольствий, но торговцев, постоянно ездящих по своим делам, будет значительно меньше, чем на северных ветках. Здесь почти на каждой станции стояли, засунув руки в карманы, один или два праздных наблюдателя, настолько увлеченные своим занятием, что путешественники гадали, что они будут делать, когда поезд уйдет. Разве что разглядывать опустевшие рельсы, несколько сараев, одно-два дальних поля. Горячий воздух танцевал над золотым спокойствием полей, фермы одна за другой оставались позади, напоминая Маргарет немецкие идиллии из «Германа и Доротеи»[50] и «Эванджелины».[51] Но и от этой иллюзии она очнулась. Пришло время выйти из поезда и добираться до Хелстона. И теперь острые чувства сжимали ее сердце, боль это была или удовольствие — она едва ли могла сказать. Каждая миля вызывала у нее воспоминания, от которых она не отказалась бы ни за что на свете, но каждое воспоминание заставляло ее оплакивать «те дни, что больше не повторятся» с невыразимой тоской. Последний раз она проезжала по этой дороге, когда уезжала с отцом и матерью: и день, и время года навевали тоску, в ней самой не осталось надежды, но родители были рядом с ней. Теперь она одна, сирота, а они покинули ее, исчезли с лица земли. Ей было больно видеть Хелстонскую дорогу, залитую солнечным светом: каждый поворот, каждое знакомое дерево сохранили летнюю красоту прежних лет. Природа не изменилась — она осталась вечно молодой.

Мистер Белл знал, о чем думает Маргарет, и благоразумно молчал. Они доехали до Леннард Армз. Наполовину ферма, наполовину гостиница стояла немного в стороне от дороги, как бы говоря, что хозяин не так уж зависим от путешественников, чтобы навязывать им свои услуги. Они сами должны найти его. Дом стоял напротив деревенской лужайки, и прямо перед ним возвышалась вековая липа, обнесенная скамейкой, в густой листве дерева был сокрыт мрачный герб Леннардов. Дверь гостиницы была широко распахнута, но никто не торопился встретить путешественников. Когда появилась хозяйка — они уже многое успели рассмотреть — она оказала им сердечный прием, как будто они были долгожданными гостями, извинилась, что задержалась, объяснив, что сейчас время сенокоса, и мужчинам в поле нужно было отослать провизию. Она была слишком занята — укладывала еду в корзины — и не услышала шума экипажа, который, съехав с основной дороги, катил по мягкому дерну.

− Боже мой! — воскликнула она, когда солнечный луч осветил лицо Маргарет. — Это мисс Хейл, Дженни, — воскликнула она, подбегая к двери, и позвала свою дочь. — Иди сюда, иди сюда быстрее, это мисс Хейл!

А затем она подошла к Маргарет и пожала ей руки с материнской нежностью.

− Как вы все? Как викарий и мисс Диксон? Особенно викарий! Господь благослови его! Мы никогда не перестанем жалеть, что он уехал.

Маргарет сделала попытку заговорить, чтобы рассказать ей о смерти отца — миссис Пуркис, видимо, знала о смерти миссис Хейл, поскольку не упомянула ее имени — но у нее перехватило горло от нахлынувших эмоций и она, указав на свой глубокий траур, смогла произнести только одно слово: «Папа».

− Конечно же, сэр, этого не может быть! — сказала миссис Пуркис, поворачиваясь к мистеру Беллу, чтобы тот подтвердил ее горькое сомнение. — Весной сюда приезжал джентльмен… возможно, не далее, как прошлой зимой… он рассказывал нам о мистере Хейле и мисс Маргарет. И он сказал, что миссис Хейл умерла, бедняжка. Но он ни словом не обмолвился, что викарий болен!

− Как бы то ни было, это так, — ответил мистер Белл. — Он умер совершенно неожиданно, когда приехал ко мне в Оксфорд. Он был хорошим человеком, миссис Пуркис, многие из нас были бы рады уйти так же тихо, как он. Успокойтесь, Маргарет, дорогая! Ее отец был моим старинным другом, она — моя крестница, поэтому я решил, что мы поедем и посетим старые места. Я помню по прежним временам, что вы можете предоставить нам удобные комнаты и накормить превосходным обедом. Я вижу, вы не помните, меня зовут Белл, и однажды или дважды, когда приход был полон, я спал здесь и пробовал ваш прекрасный эль.

− Конечно. Прошу прощения. Но вы понимаете, я разговаривала с мисс Хейл. Позвольте мне проводить вас в комнату, мисс Маргарет, где вы сможете снять шляпку и умыться. Только сегодня утром я опустила несколько бутонов свежесрезанных роз в кувшин с водой, может, кто-нибудь приедет, подумала я, и нет ничего прекраснее, чем весенняя вода с запахом мускусной розы. Подумать только, викарий умер! Что ж, конечно, мы все умрем. Только тот джентльмен сказал, что мистер Хейл немного оправился после смерти жены.

− Спуститесь ко мне, миссис Пуркис, после того, как проводите мисс Хейл. Я хочу посоветоваться с вами насчет обеда.

Маленькое створчатое окно в комнате Маргарет было почти целиком оплетено розами и лозой, но, отодвинув их в сторону и немного распахнув створки, она увидела верхушки печных труб прихода над деревьями и различила хорошо знакомые силуэты сквозь листву.

− Да! — сказала миссис Пуркис, разглаживая постель и отправляя Дженни за охапкой полотенец, надушенных лавандой, — времена изменились, мисс. У нашего нового викария семеро детей, и он еще пристраивает детскую для будущих детей как раз там, где в прежние времена были беседка и кладовка для инструментов. Он поставил новые камины и вставил зеркальное стекло в гостиной. Он и его жена — деятельные люди и сделали много хорошего, по крайней мере, они говорят, что это — хорошо. А я бы сказала, что они перевернули все вверх дном ради пустяка. Новый викарий — трезвенник, мисс, и магистрат, а у его жены много рецептов экономной кулинарии и выпекания хлеба без дрожжей. И они оба так много говорят и оба одновременно, что противоречат друг другу. До тех пор пока они не приехали, все здесь жили мирно, и каждый считал, что есть вещи, о которых можно иметь собственное мнение. А теперь он ищет фляжки у косарей и заглядывает в них. А потом беспокоится из-за того, что это не имбирное пиво, но я тут ни при чем. Моя мама и моя бабушка до меня посылали косарям отличный солодовый ликер и принимали слабительное и сенну, когда заболевали. И мне следует поступать так же, как они, хотя миссис Хепворт хочет дать мне засахаренных фруктов вместо лекарства, которые, как она говорит, намного приятнее, только я им не доверяю. Но я должна идти, мисс, хотя мне многое хочется услышать. Я скоро вернусь к вам.

Мистер Белл приготовил клубнику со сливками, черный хлеб и кувшин молока для Маргарет, чтобы она подкрепилась, когда спустится вниз, а так же стилтонский сыр и бутылку портвейна для подкрепления собственных сил. И после этого простого завтрака они отправились на прогулку, не зная, толком куда пойти, так много старых, знакомых мест им хотелось посмотреть.

− Мы пройдем мимо прихода? — спросил мистер Белл.

− Нет, пока нет. Мы пойдем этой дорогой и сделаем круг, чтобы выйти к нему, — ответила Маргарет.

Местами старые деревья срубили еще до осени. Грубо сколоченные дома поселенцев и старый, развалившийся коттедж снесли. Маргарет скучала по ним и оплакивала их, как старых друзей. Они прошли мимо того места, где она рисовала с мистером Ленноксом. Белого векового бука, со шрамами, оставленными молнией на стволе, у корней которого они сидели, больше не было. Старик, который жил в том разваливающемся коттедже, умер. Коттедж снесли, а на его месте построили новый — аккуратный и прочный. На том месте, где рос бук, был разбит маленький сад.

− Я не думала, что была здесь так давно, — сказала Маргарет, помолчав и вздохнув, отвернулась.

− Да! — ответил мистер Белл. — Первые изменения в привычных вещах удивляют молодых, но с возрастом мы теряем способность удивляться. Я принимаю как должное перемены во всем, что вижу. Непостоянство всех человеческих созданий знакомо мне, для вас это ново и тягостно.

− Давайте навестим маленькую Сьюзан, — предложила Маргарет, ведя своего спутника по травянистой дороге и направляясь под тень лесной просеки.

− С удовольствием, хотя совсем не представляю, кто такая маленькая Сьюзан. Но я люблю всех Сьюзан, просто ради Сьюзан.

− Моя маленькая Сьюзан была разочарована, когда я уехала, не попрощавшись с ней. С тех пор я чувствую себя виноватой, что причинила ей боль, которой можно было избежать, сделай я хоть малое усилие со своей стороны. Но туда далеко идти. Вы уверены, что не устанете?

− Вполне. То есть, если вы не будете идти так быстро. Видите ли, здесь не на что смотреть, что могло бы извинить меня за то, что я остановился перевести дыхание. Вы бы подумали, что романтично прогуливаться с человеком «тучным и одышливым»,[52] если бы я был Гамлетом, принцем Датским. Пожалейте мою дряхлость ради него.

− Я пойду медленнее исключительно ради вас. Вы мне нравитесь в двадцать раз больше, чем Гамлет.

− Из принципа, что живой осел лучше мертвого льва?

− Возможно и так. Я не разбираюсь в своих чувствах.

− Я доволен, что пришелся вам по душе даже без подробного изучения того материала, из которого я сделан. Только нам не нужно идти улиточным шагом.

− Хорошо. Идите своим шагом, а я пойду за вами. Или останавливайтесь и медитируйте, как Гамлет, с которым вы себя сравнили, если я иду слишком быстро.

− Спасибо. Но так как моя мать не убивала моего отца и после этого не вышла замуж за моего дядю, я не знаю, о чем думать, как не о том, насколько велики наши шансы хорошо пообедать. Что вы думаете об этом?

− Я надеюсь на это. Миссис Пуркис — хорошая кухарка, если верить мнению Хелстона.

− Но как вы считаете, ей может помешать весь этот сенокос?

Маргарет понимала, что мистер Белл любезно пытается вести беззаботный разговор, стараясь отвлечь ее от размышлений о прошлом. Но она скорее бы прошла этими дорогими ее сердцу тропинками в молчании, если бы оказалась неблагодарной, пожелав остаться одной.

Они дошли до коттеджа, где жила вдова — мать Сьюзан. Сьюзан не было дома. Ее отправили в приходскую школу. Маргарет расстроилась, и бедная женщина, заметив это, начала извиняться.

− О, все в порядке, — ответила Маргарет. — Я очень рада это слышать. Я могла бы догадаться. Только она обычно оставалась с вами дома.

− Да, так и было. Я очень скучаю по ней. По вечерам я обычно учила ее тому, что знаю сама. Конечно, этого было мало. Но она стала такой умелой девочкой, что мне очень ее не хватает. Зато теперь она знает больше меня, — вздохнула мать.

− Может, я ошибаюсь, — проворчал мистер Белл. — Не обращайте внимания на мои слова. Я уже долго живу на этом свете. Но я должен сказать, что ребенок становится лучше, проще и образованнее, оставаясь дома, помогая своей матери, изучая вместе с ней по вечерам главу из Нового Завета, чем занимаясь у какого-нибудь светила учености.

Маргарет не хотелось поощрять его на разговор, отвечая ему и таким образом поддерживая его спор с матерью. Поэтому она повернулась к ней и спросила:

− Как поживает старая Бетти Барнс?

− Я не знаю, — ответила женщина довольно резко. — Мы не друзья.

− Почему? — спросила Маргарет, которая в прежние времена выступала в деревне в роли миротворца.

− Она украла моего кота.

− Она знала, что он ваш?

− Я не знаю. Полагаю, что нет.

− И что? Она не отдала его вам, когда вы сказали, что он ваш?

− Нет! Потому что она сожгла его.

− Сожгла?! — в один голос воскликнули Маргарет и мистер Белл.

− Поджарила его! — объяснила женщина.

Но это ничего не объяснило. Расспросив ее, Маргарет добилась от нее ужасной правды: цыганка-предсказательница убедила Бетти Барнс одолжить ей воскресную одежду мужа, пообещав, что честно вернет ее в субботу вечером, прежде чем Гудмэн Барнс обнаружит пропажу. Встревоженная исчезновением цыганки с одеждой и испугавшись гнева мужа, Бетти обратилась к колдовству. По одному жесткому деревенскому суеверию мученические крики кота, сваренного или зажаренного живьем, заставят, так сказать, силы тьмы исполнить желания палача. Бедная вдова, очевидно, верила в действенность колдовства. Единственное, что ее возмущало, это то, что ее кота выбрали из всех других для жертвоприношения. Маргарет в ужасе выслушала ее и тщетно попыталась образумить эту женщину. Постепенно она заставила женщину принять очевидные факты, логическая связь и выводы из которых были очевидны Маргарет. Но в результате смущенная женщина просто повторила свое первое утверждение, а именно, «конечно, это было очень жестоко, и ей бы не хотелось так поступать, но нет ничего другого, что может дать человеку то, что он желает. Она знала об этом всю свою жизнь, но все равно это было жестоко». Маргарет в отчаянии оставила свои попытки переубедить ее и ушла с тяжелым сердцем.

− Вы порядочная девушка, чтобы не торжествовать надо мной победу, — сказал мистер Белл.

− Почему? Что вы имеете в виду?

− Меня самого. Я ошибался насчет обучения. Любое обучение лучше, чем воспитывать ребенка в настоящем язычестве.

− О, я помню. Бедная маленькая Сьюзан! Я должна навестить ее. Вы не против, если мы зайдем в школу?

− Ничуть. Мне любопытно посмотреть, чему ее учат в школе.

Они не слишком много разговаривали, но продолжили свой путь через лощину, поросшую лесом; даже под его мягкой, зеленой сенью Маргарет не могла избавиться от шока и боли, вызванных рассказом о такой жестокости. Даже сама манера изложения выдала полное отсутствие воображения и сострадания к бедному животному.

Гул голосов, напоминающий жужжание роя пчел, стал громче, как только они вышли из леса на открытую зеленую лужайку, на которой находилась школа. Дверь была широко распахнута, и они вошли. Проворная леди в черном, заметив гостей, приветливо их встретила, ведя себя как хозяйка. Так же по-хозяйски, как Маргарет помнила, ее мать обыкновенно встречала гостей, когда кто-то из редких посетителей, заблудившись, заходил посмотреть школу, только манеры матери были более кроткими и мягкими. Маргарет сразу же догадалась, что это была жена нынешнего викария — преемница ее матери, будь это возможно, она бы избежала разговора. Но через минуту она подавила это чувство и скромно вышла вперед, почувствовав на себе знакомые взгляды и услышав приглушенный шепот: «Это мисс Хейл». Жена викария услышала имя, и ее поведение стало более дружелюбным. Маргарет хотелось, чтобы и чувства ее также стали более снисходительными. Женщина протянула руку мистеру Беллу и сказала:

− Я полагаю, это ваш отец, мисс Хейл. Я заметила сходство. Я очень рада вас видеть, сэр, и викарий тоже будет рад.

Маргарет объяснила, что это не ее отец, и, запинаясь, рассказала о его смерти, размышляя, как бы мистер Хейл перенес поездку в Хелстон, если бы таковая произошла, как полагала жена викария. Она не слышала, что говорила миссис Хепворт, предоставив мистеру Беллу отвечать на вопросы, а сама тем временем искала старых знакомых.

− А! Я вижу, вам хотелось бы провести занятие, мисс Хейл. Я знаю это по себе. Первый класс, встаньте для урока по грамматике с мисс Хейл.

Бедная Маргарет, чей визит был воспоминанием и ни в коей мере не проверкой, чувствовала себя так, будто ее принудили. Но так как ее заставили встретиться с маленькими, нетерпеливыми созданиями, когда-то хорошо с ней знакомыми, которые торжественно принимали крещение от ее отца, она села, почти растерянно рассматривая изменившиеся черты лиц девочек, незаметно от всех подержала Сьюзан за руку минуту или две, пока первый класс искал свои книги, а жена викария подошла так близко к мистеру Беллу, насколько леди может себе это позволить, и, держа его за пуговицу, объясняла ему фонетическую систему, а потом пересказывала разговор, который у нее состоялся с инспектором.

Маргарет склонилась над книгой и ничего не видела, только слышала гул детских голосов, «как в прежние времена», подумала она, и на ее глаза навернулись слезы, как вдруг повисла пауза — одна из девочек запнулась не зная, как назвать слово «а».

− «А» — неопределенный артикль, — сказала тихо Маргарет.

− Прошу прощения, — сказала жена викария, вся внимание, — но мы преподаем по Милсому, который называет «а»… кто помнит?

− Абсолютное прилагательное, — ответило полдюжины голосов одновременно. И Маргарет села сконфуженная. Дети знали больше, чем она. Мистер Белл отвернулся и улыбнулся.

За весь урок Маргарет больше не произнесла ни слова. Но как только он закончился, она тихо подошла к своим любимицам и немного поговорила с ними. Из девочек они превратились в девушек, ее память была лишена воспоминаний об их быстром взрослении, так же как они успели забыть ее за три года отсутствия. Все же Маргарет была рада снова увидеть их всех, хотя к удовольствию примешивалась печаль. Когда занятия в школе закончились, был еще ранний летний вечер. И миссис Хепворт предложила Маргарет и мистеру Беллу проводить ее до прихода и посмотреть на… слово «улучшения» почти слетело у нее с языка, но она заменила его более осторожным словом «новшества», которые сделал нынешний викарий. Маргарет отнеслась совершенно безразлично к этим новшествам, которые вмешались в ее теплые воспоминания о том прежнем доме. Но ей еще раз хотелось увидеть старый дом, несмотря на боль, которую она испытает.

Приход так изменился и внутри, и снаружи, что испытываемая боль оказалась слабее, чем она ожидала. Это место уже не было прежним. Сад, газон, бывало, так изящно подстриженный, что даже опавший розовый лепесток казался пятнышком, нарушающим порядок и гармонию, были усеяны детскими вещами. Сумка мраморных шариков — здесь, обруч — там, соломенная шляпа висела на розовом кусте, как на вешалке, сломав длинные, красивые ветки, увешанные цветами, за которыми в прежние времена так любовно ухаживали. Маленький коридор, застеленный половиками, был заполнен вещами из веселого, здорового, бурного детства.

− Ах! — сказала миссис Хепворт, — вы должны простить нас за беспорядок, мисс Хейл. Когда детскую закончат, я буду настаивать на порядке. Я полагаю, мы переделываем под детскую вашу комнату. Как вы обходились без детской, мисс Хейл?

− Нас было только двое, — ответила Маргарет. — Я предполагаю, у вас много детей?

− Семь! Посмотрите! С этой стороны мы вставили окно на дорогу. Мистер Хепворт тратит неимоверное количество денег на этот дом. Но на самом деле он был едва пригоден для жилья, когда мы приехали… я имею в виду для такой большой семьи, как наша, конечно.

Каждая комната в доме была изменена, кроме той, о которой говорила миссис Хепворт, — бывшего кабинета мистера Хейла. Зеленый полумрак и восхитительная тишина этого места приучали, как он говорил, к размышлению, но, возможно, в некоторой степени формировали характер, более подходящий для размышлений, чем для поступков. Новое окно выходило на дорогу и имело много преимуществ, на которые указала миссис Хепворт. Из него можно было видеть «заблудших овец» ее мужа, которые незаметно, как они, вероятно, надеялись, брели к притягательной пивной, но на самом деле за ними наблюдали. Деятельный викарий следил за дорогой даже во время написания традиционных проповедей и всегда держал под рукой шляпу и трость, чтобы преследовать своих прихожан, которым приходилось бежать со всех ног, чтобы скрыться в «Веселом Форестере» прежде, чем трезвенник викарий остановит их. Все члены семьи были энергичны, проворны, громкоголосы, добродушны и не слишком беспокоились о деликатности своих манер. Маргарет боялась, что миссис Хепворт поймет, что мистер Белл притворяется, выражая восхищение всем тем, что особенно раздражало его вкус. Но нет! Она восприняла все буквально и без малейшего сомнения, на что Маргарет не могла не указать ему, когда они медленным шагом возвращались из дома священника в гостиницу.

− Не ругайте меня, Маргарет. Это все из-за вас. Если бы она не показала вам все новшества с таким явным ликованием, не указала, какие улучшения будут тут или там, я мог бы вести себя хорошо. Но если вам хочется продолжить читать мне наставления, оставьте их на послеобеденное время, когда они навеют на меня сон и поспособствуют моему пищеварению.

Они оба устали, а Маргарет устала настолько, что не захотела выходить, как прежде собиралась, чтобы совершить еще одну пешую прогулку среди лесов и полей, расположенных рядом с домом ее детства. И почему-то этот визит в Хелстон оказался не совсем… совсем не таким, как она ожидала. Везде были перемены — незначительные, но все было пронизано ими. Семьи изменились — кто-то уехал, умер или женился — а дни, месяцы и годы произвели те естественные перемены, которые незаметно переносят нас от детства к юности, а оттуда через зрелость к тому возрасту, откуда мы падаем, как спелые фрукты, в тихую матушку-землю. Места изменились — срубленное дерево или спиленная ветка пропускали длинные солнечные лучи там, куда раньше свет не проникал. Дорогу подстригли и сузили, а тропинку, бегущую в густой траве рядом с дорогой, отгородили и привели в порядок. И это называлось улучшениями. Но Маргарет тосковала по прежней живописности, прежнему полумраку и травяной обочине прежних дней. Она сидела у окна на маленькой скамеечке, печально вглядываясь в сгущающиеся тени ночи, которые так гармонировали с ее грустными мыслями. Мистер Белл крепко спал после непривычной для его возраста дневной прогулки. Наконец его разбудила румяная деревенская девушка, которая принесла поднос с чаем. Помогая в этот день на сенокосе, она внесла некоторое разнообразие в обычную жизнь прислуги.

− Эй! Кто здесь! Где мы? Кто это… Маргарет? О, теперь я все вспомнил. Я не мог понять, что это за женщина сидит в такой скорбной позе, сложив руки на коленях, и так пристально смотрит перед собой. На что вы смотрели? — спросил мистер Белл, подходя к окну и становясь позади Маргарет.

− Ни на что, — ответила она, быстро поднявшись и стараясь говорить по возможности радостно.

− В самом деле, не на что! Унылые деревья на заднем фоне, какое-то белое полотно, висящее на розовой изгороди, и огромные клубы влажного воздуха. Закройте окно, подойдите и приготовьте чай.

Какое-то время Маргарет молчала. Она играла чайной ложечкой, почти не слыша того, о чем говорил мистер Белл. Он возразил ей, и она ответила ему той же улыбкой, как если бы он согласился с ней. Потом она вздохнула и, отложив ложечку, начала ни с того ни с сего говорить взволнованно, что явно указывало на то, что некоторое время она размышляла о том, о чем ей хотелось бы поговорить:

− Мистер Белл, вы помните, что мы говорили о Фредерике прошлым вечером, не так ли?

− Прошлым вечером. О чем это я? О, я вспомнил. Кажется, это произошло неделю назад. Да, конечно, я вспомнил, мы говорили о нем, бедняге.

− Да… а вы не помните, что мистер Леннокс сказал о его пребывании в Англии, когда умерла наша дорогая мама? — спросила Маргарет тише обычного.

− Я помню. Я не слышал об этом прежде.

− А я думала… я всегда думала, что папа рассказал вам об этом.

− Нет! Он никогда не рассказывал. Но к чему это, Маргарет?

− Я хочу вам кое-что рассказать, как я неправильно поступила в то время, — сказала Маргарет, вдруг подняв на него ясные, честные глаза. — Я солгала, — она густо покраснела.

− По правде говоря, я признаю, что сам поступал дурно — чего я только не говорил за долгие годы своей жизни, не все так открыто, как вы, я полагаю, но поступал бесчестно, скрытно, убеждая людей не верить правде и поверить в ложь. Вы знаете, кто отец лжи, Маргарет? Вот! Очень много людей, считающих себя очень хорошими, странным образом связаны с ложью, неравными браками и троюродными племянниками. Зараженная ложью кровь бежит во всех нас. Мне следовало догадаться, что вы так же далеки от этого, как большинство людей. Что! Вы плачете, дитя? Нет, мы не будем говорить об этом, если такой разговор доводит вас до слез. Осмелюсь сказать, вы сожалели об этом и больше так не поступите, и это было давно. Короче говоря, я хочу, чтобы этим вечером вы были веселой, а не печальной.

Маргарет вытерла глаза и попыталась говорить о другом, но неожиданно снова расплакалась.

− Пожалуйста, мистер Белл, позвольте мне поговорить с вами об этом… вы могли бы мне немного помочь. Нет, не помочь мне, но если бы вы знали правду, возможно, вы могли бы поправить меня… что это не то, — сказала она, от отчаяния не в состоянии выразиться более точно, как ей хотелось.

Мистер Белл стал серьезным:

− Расскажите мне об этом, дитя, — сказал он.

− Это длинная история. Когда Фред приехал, мама была очень больна, а я была вне себя от беспокойства и боялась, что, возможно, подвергла его опасности. Мы были встревожены после ее смерти… Диксон встретила кое-кого в Милтоне — человека по имени Леонардс, который знал Фреда и который, кажется, имел на него зуб, или, во всяком случае, его привлекала награда, обещанная за поимку Фредерика. И из-за этой новой опасности я подумала, что Фреду лучше поспешить в Лондон, где, как вы поняли из вчерашнего разговора, он должен был посоветоваться с мистером Ленноксом о том, насколько велики его шансы оправдаться, если он предстанет перед судом. Поэтому мы, то есть я и он, пошли на железнодорожную станцию. Был вечер, уже стало темнеть, но было еще достаточно светло. Мы пришли слишком рано и пошли прогуляться в поле рядом со станцией. Я была напугана из-за этого Леонардса, который, я знала, был где-то поблизости. А потом, когда мы были в поле, красное заходящее солнце светило мне в лицо, и кто-то на лошади проехал по дороге недалеко от перелаза, возле которого мы стояли. Я увидела, что всадник смотрит на меня, но сначала я не узнала его — солнце светило мне в глаза — но через мгновение ослепление прошло, и я увидела, что это был мистер Торнтон, и мы поклонились…

− И он, конечно, видел Фредерика, — сказал мистер Белл, помогая ей, как он считал, закончить рассказ.

− Да, а потом на станции к нам подошел человек — он выпил и не твердо стоял на ногах. Он попытался схватить Фреда за ворот и, когда Фред вырвался, тот человек потерял равновесие и упал с края платформы. Не далеко и не глубоко — не более трех футов. Но, мистер Белл! Так или иначе, это падение убило его!

− Как неловко. Это был тот самый Леонардс, я полагаю. И как Фред спасся?

− О, он уехал сразу же после падения, которое, мы думали, не причинит этому несчастному никакого вреда, кроме легких ушибов.

− Но он не сразу умер?

− Нет! Через два-три дня. А потом… о, мистер Белл! Теперь самое худшее, — сказала она, нервно сплетя пальцы вместе. — Пришел полицейский инспектор и обвинил меня в том, что меня видели в компании молодого человека, который, ударив или толкнув Леонардса, послужил причиной его смерти. Это было ложное обвинение, вы знаете, но мы не знали, что Фред уже уплыл, он мог все еще оставаться в Лондоне, и его могли арестовать по этому ложному обвинению, а то, что Фред и есть лейтенант Хейл, которого обвиняли в участии в том мятеже, тотчас бы обнаружили, и его могли казнить. Все эти мысли пронеслись у меня в голове, и я ответила, что это была не я. Я не была на железнодорожной станции той ночью. Я ничего не знаю об этом. Я не думала ни о чем другом, кроме того, как спасти Фредерика.

− Я скажу, что это было правильно. Я бы поступил так же. Вы забыли о себе, думая о другом. Я надеюсь, что поступил бы так же.

− Нет, вы бы так не сделали. Это было неправильно, неверно. В то самое время Фред был уже в безопасности за пределами Англии, а я в своем безрассудстве забыла, что есть другой свидетель, который может подтвердить, что я была там.

− Кто?

− Мистер Торнтон. Вы знаете, он видел меня рядом со станцией. Мы кивнули друг другу.

− Что ж! Ему ничего не было известно о той стычке и смерти того пьяного парня. Я полагаю, расследование ни к чему бы не привело.

− Нет! Расследование, о котором они начали говорить, было приостановлено. Мистер Торнтон все знал об этом деле. Он был магистратом и выяснил, что не падение стало причиной смерти. Но раньше он узнал, что я сказала. О, мистер Белл! — Маргарет внезапно закрыла лицо руками, словно желая спрятаться от воспоминаний.

− Вы все ему объяснили? Вы рассказали ему, что вы поступили непреднамеренно?

− Что мне не достало веры, и я хваталась за грех, чтобы удержаться от падения, — горько произнесла она. — Нет! Как я могла это сделать? Он ничего не знал о Фредерике. Чтобы восстановить свое доброе имя в его мнении, должна ли я была рассказать ему секрет нашей семьи, и тем самым уменьшить шансы Фредерика на полное оправдание? Напоследок Фред велел мне хранить его визит в тайне от всех. Видите, папа никому не сказал, даже вам. Нет! Я смогла вынести стыд… по крайней мере, я думала, что смогу. И я вынесла его. Мистер Торнтон больше никогда не будет меня уважать.

− Он уважает вас, я уверен, — ответил мистер Белл. — Конечно, это немного объясняет то, что… Но он всегда говорил о вас с уважением и почтением, хотя теперь я понимаю некоторые оговорки в его словах.

Маргарет не ответила, не следила за тем, что говорил мистер Белл, потеряла нить разговора. Вскоре она сказала:

− Вы расскажете мне, что вы имели в виду под «оговорками» в его словах, когда он говорил обо мне?

− О! Просто он рассердил меня, когда отказался присоединиться к моим восхвалениям в ваш адрес. Старый дурак, я считал, что все думают так же, как я. А он явно не мог согласиться со мной. Это меня озадачило. Но он, должно быть, был в полном недоумении, если произошедшее нисколько ему не объяснили. Это была ваша первая прогулка с молодым человеком в тайне от всех…

− Но он мой брат! — удивленно воскликнула Маргарет.

− Верно. Но как мистер Торнтон должен был узнать об этом?

− Я не знаю. Я никогда не думала ни о чем подобном, — покраснев, ответила Маргарет, задетая и обиженная.

− И, возможно, никогда не узнает из-за лжи, которая в данных обстоятельствах, тут я согласен с вами, была необходима.

− Она была не нужна. Теперь я знаю это. Я горько раскаиваюсь, что солгала.

Повисло долгое молчание. Маргарет заговорила первая.

− Похоже, я больше никогда не увижу мистера Торнтона… — ее голос прервался.

− Я бы сказал, что есть много более невероятных вещей, — ответил мистер Белл.

− Но я уверена, что больше не увижу его. Все же, так или иначе, никому не понравится так низко пасть в… во мнении друга, как упала я, — ее глаза наполнились слезами, но голос оставался твердым, и мистер Белл не смотрел на нее. — А теперь, когда Фредерик потерял всякую надежду и почти потерял желание оправдать себя и вернуться в Англию, было бы справедливо все объяснить. Будьте любезны, если сможете, если будет возможность, не навязывайте ему объяснение, но если сможете, расскажите ему все обстоятельства, а так же скажите, что это я вам разрешила сделать, потому что считаю, что ради папы мне бы не хотелось терять его уважение, хотя, вероятно, мы никогда больше не встретимся?

− Конечно. Я полагаю, он должен знать. Мне бы не хотелось, чтобы на вас упала даже тень подозрения. Он не знал, что и думать, когда увидел вас наедине с молодым человеком.

− Что касается этого, — сказала Маргарет довольно надменно. — Я полагаю это «Honi soit qui mal y pense».[53] Все же я бы предпочла, чтобы вы все объяснили, если для этого представится удобный случай. Я хочу не очистить себя от подозрения в непристойном поведении… если бы я считала, что он подозревал меня, мне было бы безразлично его доброе мнение… нет! Чтобы он мог узнать, какое искушение я испытывала и как попалась в ловушку, почему я тогда сказала неправду, одним словом.

− За которую я не виню вас. Это не моя предвзятость, я уверяю вас.

− Мнение других людей о правильном или неправильном поступке не сравнится с моим собственным глубоким знанием, моим природным убеждением, что это было неправильно. Но мы больше не будем говорить об этом, с вашего разрешения. Все уже сделано — мой грех совершен. Теперь мне придется нести этот груз и всегда быть по возможности честной.

− Очень хорошо. Если вам нравится чувствовать себя неловко и отвратительно, да будет так. Моя совесть всегда крепко заперта, как пружина в коробке, потому что, когда она выскакивает, то поражает меня своим размером. Поэтому я снова уговариваю ее уменьшиться, как рыбак уговаривал джина. «Замечательно, — говорю я, — думать, что вы спрятаны надолго в таком маленьком сосуде, чтобы забыть о вашем существовании. Прошу вас, сэр, вместо того, чтобы с каждым разом расти все больше и больше и ставить меня в тупик своим неясными очертаниями, не могли бы вы еще раз сжать себя до прежних размеров?» И когда я снова ее закрыл, разве я не ставлю печать на вазу и не забочусь о том, как бы снова ее не открыть и не пойти против Соломона, мудрейшего из людей, запершего ее там.

Но у Маргарет не улыбнулась ему в ответ. Она едва ли слушала, что говорил мистер Белл. Она думала только об одном ― что она лишилась доброго мнения мистера Торнтона, — он разочаровался в ней. Она не думала, что объяснение может вернуть ей его любовь, нет, но его уважение и доброе мнение, которое, она надеялась, заставит его пожелать, в духе прекрасных строк Джералда Гриффина:

«Повернуться и оглянуться мне во след,

Услышав мое имя».

При мысли об этом у нее перехватывало дыхание, и она нервно сглатывала. Она старалась успокоить себя мыслью, что как бы плохо он о ней не думал, это не изменит ее. Но это была банальность, иллюзия, которая растаяла под гнетом ее сожаления. Двадцать вопросов мистеру Беллу готовы были сорваться с ее языка, но не один из них она не произнесла. Мистер Белл подумал, что она устала, и рано отправил ее в комнату, где, прежде чем пойти спать, она долгое время просидела у открытого окна, вглядываясь в багровый купол неба, где зажигались звезды, мерцали и исчезали за огромными тенистыми деревьями. Всю ночь на земле горел маленький огонек — свеча в ее бывшей комнате, которая сейчас служила детской для нынешних обитателей дома священника, пока не построят новую. Чувства перемены, личной незначительности, недоумения и разочарования переполняли Маргарет. Ничего прежнего больше не было. И это непостоянство причиняло Маргарет больше боли, чем если бы все, что было ей знакомо изменилось до не узнавания.

− Теперь я начинаю понимать, какими блаженными… великолепными и гармоничными должны быть слова — «То же самое вчера, сегодня и всегда». Бесконечный! «Спокон веков и навсегда, ты — Бог». Это небо надо мной выглядит так, как будто не менялось, но все же, оно не такое. Я так устала, так устала, что меня уносит водоворотом жизни, в которой ничто не остается прежним — ни человек, ни место. Это похоже на круг, в котором постоянно вращаются жертвы страсти. Принадлежи я к другой религии, я бы подстриглась в монахини. Я ищу неземной стойкости в земном постоянстве. Если бы я была католичкой и могла бы унять свое сердце, оглушив его сильным ударом, я бы стала монахиней. Но я буду тосковать по своей сущности. Нет, не по своей сущности, поскольку любовь никогда не наполнит мое сердце кроме любви к ближнему. Может, так и должно быть, может, нет. Сегодня вечером я не могу этого решить.

Усталая она легла спать, усталая проснулась через четыре-пять часов. Но утро принесло надежду и более радостный взгляд на вещи.

− В конце концов это правильно, — сказала она себе, прислушиваясь к голосам игравших детей, пока одевалась. — Если бы мир оставался неизменным, он бы деградировал и стал порочным. Несмотря на мое болезненное отношение к переменам, прогресс кажется мне правильным и необходимым. Я не должна думать так много о том, как обстоятельства подействовали на меня саму. Лучше думать о том, как они действуют на других, если мне хочется сохранить справедливость в суждениях и надежду в сердце, — и с улыбкой она вышла в гостиную и поприветствовала мистера Белла.

− А, юная мисс! Вы поздно легли прошлой ночью, поэтому поздно встали утром. У меня есть для вас новость. Что вы думаете о приглашении на обед? Утренний визит, буквально по росе. Здесь уже побывал викарий ― он зашел по пути в школу. Полагаю, чтобы прочитать нашей хозяйке лекцию о трезвости на благо косарей. Словом, он был здесь еще до девяти, когда я спустился вниз. И нас пригласили отобедать у них сегодня.

− Но Эдит ждет моего возвращения, я не могу пойти, — ответила Маргарет, радуясь, что у нее есть хороший предлог отказаться.

− Да, я знаю. Я так и сказал ему. Я подумал, вы не захотите пойти. Но если вы захотите, приглашение остается в силе.

− О, нет! — сказала Маргарет. — Давайте придерживаться нашего плана. Давайте отправимся в двенадцать. С их стороны очень любезно, но я, в самом деле, не могу пойти.

− Очень хорошо. Не мучайте себя. Я все организую.

До того, как они уехали, Маргарет незаметно прошла на задворки сада викария и сорвала маленький колючий отросток жимолости. Она бы не сорвала цветок вчера из страха, что ее заметят, и ей придется объяснять свои мотивы и чувства. Но вернулась она через пустырь — место, где царила прежняя очаровательная атмосфера. Обычные звуки жизни казались более музыкальными, чем где-нибудь еще в целом свете, свет — более золотистым, жизнь — более спокойной и полной мечтательного удовольствия. Вспоминая свои вчерашние чувства, Маргарет сказала себе:

− И я тоже постепенно меняюсь — в этом и в том, а теперь я разочарована и раздражена, потому что все не так, как я себе рисовала, и реальность не настолько прекрасна, как я представляла. О, Хелстон! Я никогда не полюблю никакое другое место так, как полюбила тебя.

Несколько дней спустя она пришла в себя и решила, что очень рада, что снова увидела Хелстон. Для нее он останется самым красивым местом в мире, но там было столько воспоминаний, связанных с прошлым и, особенно с ее отцом и матерью, что вряд ли она когда-нибудь сможет снова вернуться туда.

Глава XLVII

Настоятельная потребность

«Опыт, как бессильный музыкант, держит

Терпенья струны в своих руках.

И звуки, что понять не в силах,

Бога. И волею Своей он их ослабит

В унылом и запутанном миноре».

Миссис Браунинг «Запутанная музыка»

Примерно в то же самое время Диксон вернулась из Милтона и вновь стала служанкой Маргарет. Она привезла бесчисленные милтонские истории: как Марта переехала в дом к мисс Торнтон, когда та вышла замуж; подробный рассказ о подружках невесты, платьях и завтраках; и о том, что люди в Милтоне считают, что мистер Торнтон устроил слишком пышную свадьбу, учитывая, что он много потерял из-за последней забастовки и ему пришлось платить за нарушение контрактов; и о том, как мало денег выручили с продажи мебели, за которой Диксон так заботливо ухаживала, досадно, если вспомнить, сколько богатых людей живет в Милтоне; как миссис Торнтон пришла однажды и дешево купила две или три вещи, а на следующий день пришел мистер Торнтон и, желая приобрести несколько вещей, предложил вопреки ожиданиям и к удовольствию очевидцев большую цену, чем, как заметила Диксон, восстановил справедливость. Если миссис Торнтон заплатила мало, мистер Торнтон заплатил слишком много. Мистер Белл прислал всевозможные указания относительно книг, но их было трудно понять — он был таким привередливым. Если бы он приехал сам, все было бы сделано правильно, но письма всегда были и всегда будут только запутывать дело. Диксон мало рассказывала о Хиггинсах. Ее память обладала склонностью к аристократизму и была ненадежна всякий раз, когда дело касалось простолюдинов. Она полагала, что с Николасом было все в порядке. Он несколько раз приходил и спрашивал, нет ли весточки от мисс Маргарет… единственный человек, который справлялся о ней, кроме мистера Торнтона. А Мэри? О, конечно, она в порядке — рослая, здоровая и неряшливая девица. Она слышала или, возможно, это ей только привиделось, хотя было бы странно, если бы ей являлись видения, связанные с такими людьми, как Хиггинсы, что Мэри пошла работать на фабрику мистера Торнтона, потому что ее отец хотел, чтобы она научилась готовить. Но что эта бессмыслица могла означать, она не знала. Маргарет согласилась с ней, что история слишком непонятна, чтобы быть видением. Все же ей было приятно, что теперь рядом с ней есть та, с которой она могла поговорить о Милтоне и о людях, живущих там. Диксон не очень любила разговоры на эту тему, желая оставить ту часть своей жизни в тени. Ей больше нравилось вспоминать слова мистера Белла, в которых он намекнул ей, что хочет сделать Маргарет своей наследницей. Но молодая хозяйка не одобряла и не потакала ее лукавым расспросам, в какую бы форму — подозрения или утверждения — они ни были облечены.

Все это время Маргарет испытывала странное, необъяснимое желание услышать, что мистер Белл уехал по своим делам в Милтон. Из разговора, состоявшегося между ними в Хелстоне, они оба хорошо понимали, что объяснение, о котором она просила, должно быть дано мистеру Торнтону только на словах, но никоим образом не должно быть ему навязано. Мистер Белл был не любитель вести переписку, но время от времени, пребывая в хорошем настроении, писал длинные или короткие письма, и хотя Маргарет, получая от него весточки, не питала никакой определенной надежды, она всегда откладывала их с легким сожалением. Он не собирался в Милтон — во всяком случае, он ничего об этом не писал. Что ж, ей придется быть терпеливой. Рано или поздно туман должен рассеяться. Письма мистера Белла были совсем на него не похожи. Это были короткие жалобы, каждый раз с легкой ноткой горечи, что так не вязалось с его натурой. Он не надеялся на будущее, а, скорее, сожалел о прошлом и тяготился настоящим. Маргарет подумала, что он, должно быть, неважно себя чувствует, но в ответ на свой вопрос о его здоровье она получила короткую записку, в которой говорилось, что эта старомодная жалоба называется хандрой. Он страдает от этого, и пусть она сама решит, душевная это тоска или физическая, но ему хотелось бы побаловать себя ворчанием и не докладывать каждый раз о своем здоровье.

Следуя просьбе мистера Белла, Маргарет больше не спрашивала его о здоровье. Как-то Эдит случайно проболталась о своем разговоре с мистером Беллом во время его последнего визита в Лондон, из которого Маргарет заключила, что он намерен взять ее с собой осенью в Кадис, чтобы она навестила брата и невестку. Она спрашивала и переспрашивала Эдит до тех пор, пока кузина не устала и не заявила, что больше ничего не помнит. «Он сказал лишь только, что подумывает поехать и лично услышать рассказ Фредерика о мятеже. И что это была бы неплохая возможность для Маргарет познакомиться со своей невесткой. Что он всегда куда-нибудь ездил во время летних каникул, и не понимает, почему он не должен ехать в Испанию. Это все». Эдит надеялась, что Маргарет не хочет покидать их, она так беспокоилась из-за этого. А потом, не зная, что еще особенного сделать, она расплакалась и сказала, что заботилась о Маргарет больше, чем Маргарет о ней. Маргарет успокаивала кузину, как могла, но едва ли могла объяснить ей, как эта мысль о поездке в Испанию — всего лишь Chateau en Espagne[54] — привлекала и радовала ее. Эдит была склонна считать удовольствие, получаемое без ее участия, невысказанным оскорблением или, в лучшем случае, доказательством безразличия. Поэтому Маргарет пришлось утаивать свою радость, но она находила отдушину, расспрашивая Диксон, когда та одевала ее к обеду, не хотелось бы той увидеть мастера Фредерика и его жену?

− Она — католичка, мисс, верно?

− Полагаю, что… да, конечно! — ответила Маргарет, на мгновение обескураженная этим вопросом.

− И они живут в католической стране?

− Да.

− Тогда, боюсь, я должна сказать, что мне моя душа дороже, чем мастеру Фредерику — его собственная. Я бы находилась в постоянном страхе, мисс, как бы меня не обратили в их веру.

− Ну, — ответила Маргарет, — я еще не знаю, поеду ли я, но если я поеду, думаю, что я не настолько утонченна, чтобы не обойтись без тебя в путешествии. Нет, добрая старая Диксон, у тебя будет длинный отпуск, если мы поедем. Но я боюсь, придется долго ждать этого «если».

Диксон не понравились эти слова. Во-первых, ей не нравилось, когда Маргарет в шутку назвала ее «доброй старой Диксон» всякий раз, когда была сильно взволнована. Она знала, что мисс Хейл была склонна ласково называть всех людей, что пришлись ей по душе, «старыми», но Диксон всегда содрогалась, когда это слово применяли к ней. Ей было немногим больше пятидесяти, и как она считала, это была самая лучшая пора жизни. Во-вторых, ей не понравилось, что ее слова так легко приняли на веру. Несмотря на весь ужас, втайне она испытывала интерес к Испании, Инквизиции и католическим таинствам. Поэтому, откашлявшись, словно показывая свою готовность покончить с трудностями, она спросила мисс Хейл, не думает ли та, что если постараться не встречаться со священником и не входить в их церкви, будет не так опасно, что ее обратят в другую веру? Мастер Фредерик, без сомнения, принял странное решение.

− Я полагаю, что именно любовь склонила его к тому, чтобы переменить веру, — ответила Маргарет, вздыхая.

− И правда, мисс! — сказала Диксон. — Что ж! Можно держаться подальше от священников и церквей, но любовь подкрадывается неожиданно! Думаю, я бы не поехала.

Маргарет боялась позволить себе часто думать об этой поездке в Испанию. Но эти мысли отвлекали от охватившего ее настойчивого желания все объяснить мистеру Торнтону. Мистер Белл, кажется, сейчас безвыездно живет в Оксфорде и не собирается в ближайшее время поехать в Милтон, и что-то необъяснимое, казалось, удерживало Маргарет от вопросов или намеков на вероятность такой поездки. Как и не позволила она себе упомянуть о том, что Эдит рассказала ей о его намерении — возможно, всего лишь о минутном порыве — поехать в Испанию. В тот солнечный, беззаботный день в Хелстоне он ни разу не обмолвился об этом. Возможно, это был всего лишь каприз, но если бы он оказался правдой, какой бы это был замечательный способ уйти от монотонности настоящего, которое начало угнетать ее.

Одним из самых больших удовольствий в жизни Маргарет в это время был ребенок Эдит. Он был гордостью и игрушкой для обоих родителей пока вел себя хорошо. Но он был очень упрям, и как только начинал громко капризничать, Эдит сдавалась от отчаяния и усталости и вздыхала:

− О, боже, что мне с ним делать? Маргарет, пожалуйста, позвони в колокольчик, чтобы пришла Хэнли.

Но Маргарет больше любила малыша, когда он проявлял свой характер, чем когда был паинькой. Она уносила его в комнату, где они вдвоем справлялись с этим. Проявляя непреклонность, иногда действуя обаянием или хитростью, Маргарет усмиряла его, целовала и гладила до тех пор, пока он, потершись своим раскрасневшимся и заплаканным личиком о ее щеки, не засыпал у нее на руках или на плече. Это были самые приятные моменты для Маргарет. Ей довелось испытать то чувство, которого, она полагала, будет навсегда лишена.

Частые визиты мистера Генри Леннокса добавляли приятной новизны в привычный уклад дома. Маргарет находила его более равнодушным, если не более блестящим, чем прежде. Но его развитый интеллектуальный вкус, богатые и разнообразные знания придавали иной оттенок довольно скучным беседам. Маргарет заметила, что он с легким презрением относится к своему брату и невестке, к их образу жизни, который он, казалось, считал легкомысленным и бесцельным. Один или два раза в присутствии Маргарет он спросил своего брата довольно резким тоном, всерьез ли тот намерен оставить службу. И на ответ капитана Леннокса, что у него достаточно средств к существованию, губы мистера Леннокса искривились и он спросил:

− Это все, для чего ты живешь?

Но братья были сильно привязаны друг к другу, как два человека, один из которых всегда ведет другого, а этот последний терпеливо довольствуется тем, что его ведут. Мистер Леннокс преуспел в своей деятельности, с точным расчетом укрепляя все те связи, что могли со временем сослужить ему службу. Он был человек проницательный, дальновидный, здравомыслящий, саркастичный и гордый. С того долгого разговора о деле Фредерика, который состоялся в первый вечер в присутствии мистера Белла, Маргарет мало с ним общалась, и только лишь потому, что они состояли в родственных отношениях с одной и той же семьей. Но для нее этого было достаточно, чтобы отбросить робость, а для него — смирить обиженную гордость и тщеславие. Они, конечно, постоянно встречались, но ей казалось, что он избегает оставаться с ней наедине. Маргарет предполагала, что он так же, как и она, чувствует, что они странным образом во многом разошлись в своих прежних мнениях и вкусах.

И все же, когда он говорил необычайно хорошо или шутил в своей замечательной остроумной манере, ей на мгновение казалось, что его взгляд в первую очередь останавливается на ее лице. И что в семейных беседах, в которых им постоянно приходилось вместе участвовать, ее мнение было единственным, к которому он прислушивался с уважением, более внимательно, потому что оно высказывалось неохотно и далеко не всегда.

Глава XLVIII

«Чтобы исчезнуть навсегда»[55]

«Мой друг и друг моего отца!

Я не могу с тобой расстаться!

Я не показывал, а ты не знал,

Как дорог ты был мне».

Неизвестный автор

На званых обедах, которые устраивала миссис Леннокс, каждый вносил свою лепту: ее подруги — красоту, капитан Леннокс — несерьезные новости о событиях дня. А мистер Генри Леннокс и несколько преуспевающих мужчин, которых принимали как его друзей, привносили остроумие, талантливость, глубокие и обширные знания, которыми они обладали в достаточной степени, чтобы не казаться педантами и не обременять легкого течения беседы.

Эти обеды были восхитительны. Но даже их великолепие не могло затмить недовольство Маргарет. Любой талант, любое чувство, любое достижение, нет, даже всякое стремление к добродетели разжигали в ней недовольство. Потаенный, священный огонь пожирал самое себя с треском и россыпью искр. Беседуя об искусстве, гости выражали лишь свои эмоции, подробно останавливаясь на внешних впечатлениях, вместо того, чтобы учиться у искусства. Они с энтузиазмом набрасывались на высокие материи, находясь в компании, и не задумывались о них, оставаясь в одиночестве. Они расточали свои комплименты в подходящих по случаю словах. Однажды, когда джентльмены вернулись в гостиную, мистер Леннокс подошел к Маргарет и впервые с тех пор, как она вернулась на Харли-стрит, намеренно обратился к ней.

− Вам не понравилось то, что Ширли говорил за обедом.

− Разве? Мое лицо, должно быть, очень выразительно, — ответила Маргарет.

− Как и всегда. Оно не утратило своей выразительности.

− Мне не понравилось, — сказала Маргарет, — как он защищал то, что было неверно — вопиюще неверно — даже в шутку.

− Но это было очень умно. Как уместно было каждое слово! Вы помните удачные эпитеты?

− Да.

− Вам бы хотелось добавить, что вы считаете их оскорбительными. Пожалуйста, не стесняйтесь в выражениях, хотя он и мой друг.

− Вот! Вы говорите тем же тоном, что и… — она неожиданно замолчала.

Какое-то время он ждал, как Маргарет закончит свое предложение, но она только покраснела и отвернулась. Но, тем не менее, успела услышать, как мистер Леннокс тихо и отчетливо произнес:

− Если мой тон или образ мыслей вам не нравятся, вы скажите об этом, чтобы дать мне возможность научиться тому, что вас порадует.

За все эти недели не было никаких известий о поездке мистера Белла в Милтон. В Хелстоне он говорил, что мог бы отправиться туда в самое ближайшее время. Но он, должно быть, до сих пор ведет дела по переписке, думала Маргарет. Она знала, что он желал бы избежать поездки в город, который ему не нравился, а помимо этого мало понимал какую необъяснимую важность она приписывала объяснению, которое должно быть передано только на словах. Она знала, что он поймет, что это необходимо и что это должно быть сделано. Но когда — летом, осенью или зимой — не имело значения. Стоял август, но о путешествии в Испанию, о котором он намекнул Эдит, не было и речи. И Маргарет пыталась примириться с тем, что эта иллюзия тает.

Но однажды утром она получила письмо, в котором мистер Белл сообщал, что на следующей неделе намерен приехать в столицу. Он хотел поделиться с ней планом, который придумал. И, кроме того, он собирался немного подлечиться, поскольку согласился с ней, что приятнее думать, будто это его здоровье больше него виновато в том, что он порою бывал таким раздражительным и сердитым. Письмо было написано с напускной веселостью, как позднее заметила Маргарет, но в то время ее внимание отвлекло восклицание Эдит.

− Приедет в Лондон! О боже! А меня так измучила эта жара, что во мне не осталось сил еще на один обед. Кроме того, все разъехались, кроме нас глупых, которые не могут определиться, куда поехать. Ему некого будет представить.

− Я уверена, что он предпочел бы приехать и пообедать с нашей семьей, а не с самыми приятными незнакомцами, которых ты пригласишь. Кроме того, если он нездоров, ему будет не до приглашений. Я рада, что он, наконец, признался. Я поняла, что он болен по тону его писем, и все же, он не ответил мне, когда я спросила его об этом, а больше мне не у кого было спросить.

− Не думаю, что он очень болен, иначе он не стал бы думать об Испании.

− Он никогда не упоминал об Испании.

− Нет! Но его план, которым он собирается поделиться, наверняка, об этом. Но ты бы, в самом деле, поехала в такую погоду?

− С каждым днем становится прохладнее. Да! Подумай об этом! Я только боюсь, что думала и желала этого слишком сильно… так сознательно увлеклась этой идеей, что за этим, несомненно, последует разочарование… или же удовлетворение, судя по письму, хотя на самом деле оно не доставляет мне удовольствия.

− Но это суеверие, я уверена, Маргарет.

− Нет, я так не думаю. Только оно должно послужить мне предупреждением и удержать меня от таких необузданных желаний. Это что-то вроде «Дай мне детей, а если не так, я умираю». Боюсь, что я бы закричала: «Позволь мне поехать в Кадис, а если не так, я умираю».[56]

− Моя дорогая Маргарет! Тебя уговорят остаться здесь. И потом, что я буду делать? О! Как бы мне хотелось найти мужчину, за которого ты могла бы здесь выйти замуж, чтобы я была уверена, что ты не уедешь!

− Я никогда не выйду замуж!

− Чепуха и еще раз чепуха! Как говорит Шолто, ты так притягиваешь людей к этому дому, что мужчины будут рады побывать у нас в следующем году ради тебя.

Маргарет выпрямилась и высокомерно произнесла:

− Знаешь, Эдит, мне иногда кажется, что твоя жизнь на Корфу научила тебя…

− Чему?

− Только грубости!

Эдит начала горько рыдать и с пылкостью заявила, будто бы кузина разлюбила ее и больше не считает своей подругой, но Маргарет подумала, что выразилась так грубо для того, чтобы облегчить свою раненую гордость, и покончила с рабством у Эдит на остаток дня. А тем временем эта юная леди, переполненная горестными чувствами, словно жертва, лежала на диване, порой тяжело вздыхая, пока наконец не заснула.

Мистер Белл не приехал даже в тот день, на который во второй раз перенес свой визит. На следующее утро пришло письмо от Уоллиса, его слуги, сообщавшего, что хозяин уже некоторое время неважно себя чувствует и лишь поэтому откладывает свою поездку. И что в то самое время, когда ему нужно было выезжать в Лондон, с ним случился удар. На самом деле, добавил Уоллис, доктора считают, что он не сможет пережить ночь, и что, возможно, к тому времени, как мисс Хейл получит это письмо, его бедного хозяина уже не станет.

Маргарет получила это письмо за завтраком и сильно побледнела, прочитав его, затем молча протянула листок Эдит и вышла из комнаты.

Эдит была ужасно потрясена, прочитав письмо, и зарыдала, как маленький испуганный ребенок, на беду своего мужа. Миссис Шоу завтракала в своей комнате и поручила зятю примирить жену с мыслью, что впервые в жизни ей придется столкнуться со смертью. Человек, который собирался обедать с ними сегодня, умирает или уже лежит мертвый! Прошло какое-то время, прежде чем Эдит смогла вспомнить о Маргарет. Она вскочила и поспешила наверх в комнату кузины. Диксон упаковывала туалетные принадлежности, а Маргарет поспешно надевала шляпку, без конца утирая слезы дрожащими руками, отчего с трудом завязала ленты.

− О, дорогая Маргарет! Как ужасно! Что ты делаешь? Ты уезжаешь? Шолто протелеграфирует и сделает все, что ты пожелаешь.

− Я еду в Оксфорд. Через полчаса будет поезд. Диксон предложила поехать со мной, но я могу поехать сама. Я должна еще раз с ним увидеться. Кроме того, возможно, ему стало лучше, и за ним требуется уход. Он был для меня как отец. Не останавливай меня, Эдит.

− Но я должна. Маме это совсем не понравится. Пойди и скажи ей об этом, Маргарет. Ты не знаешь, куда ты едешь. Я бы не возражала, если бы у него был собственный дом, но если он живет в колледже! Пойдем к маме и спросим ее, прежде чем ты уедешь. Это не займет и минуты.

Маргарет уступила и опоздала на поезд. Из-за внезапности отъезда, миссис Шоу пришла в замешательство и занервничала, и драгоценное время было упущено. Но через пару часов был другой поезд, и после различных споров о приличии и неприличии было решено, что капитан Леннокс будет сопровождать Маргарет, раз уж она настаивала на своем решении уехать — одна или с сопровождением — следующим поездом, чтобы ни говорилось о приличии или неприличии ее поступка. Друг ее отца, ее собственный друг находился при смерти — мысль об этом предстала перед ней с такой ясностью, что Маргарет поразилась настойчивости, с которой отстаивала свое право на независимый поступок. И за пять минут до отправления поезда она уже сидела в вагоне напротив капитана Леннокса.

Мысль о том, что она поехала, всегда служила ей утешением, хотя она приехала только для того, чтобы услышать, что мистер Белл умер ночью. Маргарет увидела комнаты, которые он занимал, и вспоминала о них потом с большей любовью в память о своем отце и его дорогом и преданном друге.

Перед отъездом они обещали Эдит вернуться к обеду, если их опасения оправдаются. Поэтому неторопливый осмотр комнаты, в которой умер ее отец, и тихое прощание с добрым стариком, что так часто находил приятные слова, веселые остроты и причуды, пришлось прервать.

Капитан Леннокс заснул по пути домой, и Маргарет могла вволю поплакать, вспоминая этот роковой год и все горести, что выпали на ее долю. Не успела она оправиться от одной потери, как следовала другая, не замещая одно горе другим, а заново вскрывая едва затянувшиеся раны и чувства. Но, вернувшись и услышав нежные голоса тети и Эдит, веселое ликование маленького Шолто, увидев хорошо освещенные комнаты и их хозяйку, прелестную в своей бледности и проявлявшую сочувствие, Маргарет очнулась от тяжелого состояния почти суеверной безнадежности и начала ощущать вокруг себя радость и счастье. Она заняла место Эдит на диване, Шолто подучили очень осторожно поднести тете Маргарет чашку чая. И к тому времени, когда она поднялась к себе переодеться, она смогла возблагодарить Бога, что Он избавил ее доброго друга от продолжительной или мучительной болезни.

Когда наступила ночь — священная ночь — и весь дом затих, Маргарет наслаждалась красотой Лондона в столь поздний час. Земные огни отражались бледным розовым цветом в мягких облаках, что тихо выплывали в белом лунном свете из теплого сумрака, неподвижно простиравшегося над горизонтом. Эту комнату Маргарет занимала во времена своего детства, которое переросло в девичество, когда чувства и сознание впервые пробудились в полную силу. Она вспомнила, что в одну из подобных ночей она пообещала себе жить такой же смелой и благородной жизнью, какой живут героини из романов, о которых она читала или слышала, жизнью sans peur et sans reproche.[57] Тогда ей казалось, что стоит только пожелать, и такая жизнь будет достигнута. А теперь она узнала, что стоит не только желать, но еще и молиться — это было необходимое условие для настоящей героической жизни. Доверяя себе, она ошиблась. Как последствия ее греха все оправдания, все искушения навсегда останутся неизвестны человеку, в чьих глазах она так низко пала. В конце концов она осталась лицом к лицу со своим грехом. Она знала, почему она согрешила. Добрая софистика мистера Белла, что почти все люди виновны в том, что совершают сомнительные поступки, и что мотив облагораживает порок, никогда не имела для нее большого значения. Ее первая мысль о том, как бы бесстрашно она рассказала всю правду, если бы все знала, казалась слабой и бедной. Нет, даже ее стремление рассказать правду, как обещал сделать мистер Белл, что немного оправдало бы ее в глазах мистера Торнтона, было лишь малым и незначительным утешением теперь, когда смерть снова научила ее, какой должна быть жизнь. Если бы весь мир говорил, действовал или хранил молчание с намерением обмануть, если бы самые дорогие интересы находились под угрозой, а самые дорогие жизни — в опасности, если бы никто не узнал о ее правде и лжи, чтобы платить ей уважением или презрением, оставив ее наедине с Богом, она бы молилась, чтобы у нее были силы говорить и поступать всегда правильно.

Глава XLIX

Веяние покоя

«По солнечному пляжу она медленно брела,

От нерешимости порою замирая.

Печаль ее была спокойна и светла».

Томас Худ «Геро и Леандр»

— Разве Маргарет не наследница? — прошептала Эдит мужу, оставшись с ним наедине вечером после печального путешествия в Оксфорд. Она притянула к себе его голову и, встав на цыпочки, попросила не возмущаться, прежде чем осмелилась задать ему этот вопрос. Капитан Леннокс, тем не менее, оказался в неведении. Если он что-то и слышал, то забыл. В любом случае профессор из маленького колледжа не мог много зарабатывать, с другой стороны капитан всегда был против того, чтобы Маргарет платила за проживание, и двести пятьдесят фунтов в год казались какой-то смехотворной суммой, учитывая, что Маргарет к тому же не пила вина. Расстроенная Эдит опустилась на землю — ее домысел лопнул, как мыльный пузырь.

Неделю спустя она, танцуя, подошла к своему мужу и присела перед ним в реверансе:

− Я права, а вы — неправы, благороднейший капитан. Маргарет получила письмо от юриста, она — наследница имущества. И наследство — около двух тысяч фунтов, а остальное — около сорока тысяч — собственность в Милтоне по текущей стоимости.

− В самом деле! И как она воспринимает свою удачу?

− Кажется, она с самого начала знала, что будет наследницей, только не представляла, что наследство такое большое. Она очень бледна и говорит, что боится. Но это, знаешь ли, чепуха, и скоро пройдет. Я оставила маму рассыпаться в комплиментах и ускользнула, чтобы рассказать тебе.

По общему согласию впредь полагалось считать мистера Леннокса юридическим советником Маргарет. Она была настолько несведуща во всех делах, что почти с каждым вопросом ей приходилось обращаться к нему за помощью. Он стал ее поверенным, он приходил к ней с бумагами на подпись. Он никогда не был так счастлив, как в это время, обучая ее премудростям закона.

− Генри, — произнесла однажды Эдит лукаво, — вы знаете, как я надеялась и ждала, чем закончатся все эти беседы с Маргарет?

− Нет, не знаю, — ответил он, краснея. — И я прошу вас не рассказывать мне.

− Что ж, очень хорошо. Тогда мне не нужно будет просить Шолто, не приглашать к нам так часто мистера Монтегю.

− Как хотите, — ответил он с напускной холодностью. — То, о чем вы думаете, может произойти, а может и нет. Но на этот раз прежде чем довериться, я подожду, когда у моих надежд появится прочное основание. Спросите, у кого хотите. Может быть, я веду себя не по-рыцарски, Эдит, но если вы вмешаетесь, вы все испортите. Долгое время Маргарет избегала меня, и только-только ее сердце Зенобии[58] стало оттаивать. В ней есть задатки Клеопатры, если бы только она была большей язычницей.

− Что касается меня, — жестко ответила Эдит, — я очень рада, что она — христианка. Я знаю очень немного.

Этой осенью Маргарет не поехала в Испанию. Хотя до последнего она надеялась, что какой-нибудь счастливый случай вызовет Фредерика в Париж, куда она с легкостью могла найти для себя сопровождающего. Вместо Кадиса ей пришлось довольствоваться Кромером.[59] К этому месту были привязаны тетя Шоу и Ленноксы. Им всем хотелось, чтобы она поехала с ними, и поэтому, в силу своих характеров, они не предприняли даже малейших попыток удовлетворить ее собственное желание. Возможно, Кромер был в некотором смысле наилучшим выходом для Маргарет. Ей нужно было отдохнуть и восстановить силы.

Среди других надежд, которые она потеряла, была надежда, что мистер Белл расскажет мистеру Торнтону о тех событиях в ее семье, что предшествовали несчастному случаю, из-за которого умер Леонардс. Каким бы ни было его мнение, как бы оно ни изменилось с тех пор, Маргарет хотелось, чтобы он правильно понял мотивы ее поступка. Это доставило бы ей удовольствие, это даровало бы ей покой, которого она будет лишена до тех пор, пока не решится не думать об этом. С тех пор прошло так много времени, и она не видела иного пути объясниться кроме того, который был потерян со смертью мистера Белла. Она должна просто признать, как многие другие, что ее неправильно поняли. Но даже когда ей удалось убедить себя в том, что ее случай не такой уж редкий, ее сердце не стало меньше болеть, желая, чтобы однажды — спустя многие годы — до того, как он умрет, он узнал бы, какое сильное искушение она испытала. Но это желание было напрасным, как и многие другие. И когда Маргарет приучила себя к этой мысли, она всем сердцем и всеми силами обратилась к той жизни, что лежала перед ней, и решила постараться прожить ее наилучшим образом.

Она обычно просиживала долгие часы на пляже, пристально рассматривая волны, монотонно набегавшие на покрытый галькой берег. Или всматривалась в далекие валы, сияние небес и слушала, сама того не осознавая, вечный, неумолчный псалом. И постепенно она успокоилась, не зная, как и почему. Маргарет безучастно сидела на земле, обхватив руками колени, пока тетя Шоу делала покупки, а Эдит и капитан Леннокс катались верхом по берегу и вдали от моря. Сиделки, прогуливающиеся со своими подопечными, несколько раз проходили мимо нее и удивленно перешептывались, обсуждая, что эта леди так долго рассматривает день за днем. И когда семья собралась за обедом, Маргарет была такой молчаливой и отрешенной, что Эдит предположила, будто кузина хандрит, и с большой радостью приветствовала предложение мужа пригласить мистера Генри Леннокса приехать в Кромер на неделю по возвращении из Шотландии в октябре.

Но это время для размышлений дало Маргарет возможность расставить события прошлого и будущего по своим местам, по мере их возникновения и по важности. Часы, проведенные у моря, не прошли для нее даром — это понял бы любой, обладающий проницательностью и желанием, прочитав выражение, которое порой появлялось на лице Маргарет. Эта перемена чрезмерно поразила мистера Генри Леннокса.

− Я полагаю, море пошло на пользу мисс Хейл, — сказал он, когда Маргарет вышла из комнаты, оставив его в семейном кругу. — Она выглядит на десять лет моложе, чем в то время, когда жила на Харли-стрит.

− Это из-за шляпки, которую я ей подарила, — ликуя, произнесла Эдит. — Я знала, что шляпка пойдет ей с той самой минуты, как увидела ее.

− Прошу прощения, — сказал мистер Леннокс с пренебрежением и снисхождением, как всегда говорил с Эдит. — Но я думаю, что знаю разницу между прелестным платьем и прелестной женщиной. Никакая шляпка не сделает глаза мисс Хейл такими блестящими и все же такими мягкими, а ее губы — такими яркими и алыми… и не наполнит ее лицо светом и умиротворением. Она все больше становится похожей, — он понизил голос, — на ту самую Маргарет Хейл из Хелстона.

С этого времени умный и честолюбивый мужчина приложил все усилия, чтобы завоевать Маргарет. Ему нравилась ее очаровательная внешность. Он увидел скрытый размах ее ума, который, как он считал, мог с легкостью охватить все то, к чему он стремился всем сердцем. Он считал богатство Маргарет частью ее совершенного и великолепного характера и положения; и все же вполне осознавал то влияние, которое обеспечит ему, бедному адвокату, ее богатство. Со временем он добьется такого успеха и такого уважения, которые позволят ему возместить ей сторицей тот первый шаг к богатству, за который он будет ей обязан. По возвращении из Шотландии он побывал в Милтоне по делам, связанным с ее собственностью. И с проницательностью опытного юриста, готового всегда принимать и взвешивать случайности, он понял, что наибольшую ценность имел ежегодный доход с земли и имущества, которыми она владела в этом процветающем и растущем городе. Он обрадовался, заметив, что нынешние отношения между ним и Маргарет — юридическим советником и клиентом — постепенно вытесняют воспоминания о том несчастливом и неудачном дне в Хелстоне. У него появилась исключительная возможность близко общаться с ней помимо родственных встреч между семьями.

Маргарет желала только одного — слушать как можно дольше его рассказы о Милтоне, хотя он не видел никого из тех людей, которых она знала очень хорошо. Когда о Милтоне говорили ее тетя и кузина, Маргарет слышала в их тоне неприятие и презрение — именно те чувства, которые она сама испытывала, впервые приехав туда жить, и о которых она стыдилась вспоминать. Но мистер Леннокс, казалось, превзошел Маргарет в своем восхищении Милтоном и его жителям. Их энергия, их сила, их упорное мужество в борьбе за выживание, их кипучая жизнь привлекли и покорили его. Мистер Леннокс без устали говорил о жителях Милтона и не понимал, насколько эгоистичными и материальными были те цели, что они ставили перед собой, как следствие их могущественных, неутомимых стремлений, до тех пор, пока Маргарет, несмотря на испытываемое удовольствие, откровенно не указала, что все, чем можно восхищаться в Милтоне, запятнано грехом. Но все же Генри Леннокс заметил, что обсуждение некоторых особенностей даркширских характеров неизменно возвращает свет ее глазам и окрашивает щеки румянцем.

Вернувшись в город, Маргарет выполнила одно из принятых на побережье решений и взяла свою жизнь в собственные руки. До поездки в Кромер она была так же послушна распоряжениям тети, как та маленькая испуганная девочка, которая, засыпая, плакала в первую ночь в детской на Харли-стрит. Но в эти серьезные часы раздумий она поняла, что должна сама отвечать за свою жизнь и за свои поступки. Она попыталась решить самую трудную проблему для женщин — насколько нужно быть покорной власти и насколько можно отдалиться ради обретения свободы в труде. Миссис Шоу была добродушной, и Эдит унаследовала это прелестное семейное качество. Сама Маргарет, возможно, имела самый худший характер из них троих: ее проницательность и чересчур живое воображение сделали ее вспыльчивой, а стремление к уединению, чтобы избежать сочувствия, гордой. Но искреннее добродушие в прежние времена придавало ее манерам неотразимость даже в редкие минуты упрямства. А теперь, смирившись с тем, что все называли ее удачей, она заставила неуступчивую тетю подчиниться своей воле. Так Маргарет добилась признания своего права, чтобы следовать своим собственным представлениям о долге.

− Только не будь чересчур решительной, — умоляла Эдит. — Мама хочет, чтобы у тебя был собственный лакей. Без сомнения, ты не очень рада, поскольку от них одно расстройство. Только постарайся ради меня, дорогая, не становись слишком решительной. Это единственное, о чем я прошу. С лакеем или без, не будь решительной.

− Не бойся, Эдит. Я упаду в обморок тебе на руки, когда слуги будут обедать, при первой же возможности. И потом, когда Шолто станет играть с огнем, а малыш плакать, ты вдруг захочешь, чтобы рядом оказалась решительная женщина, готовая к любой неожиданности.

− А ты не станешь слишком благонравной, чтобы шутить и веселиться?

− Нет. Я буду веселее, чем была, теперь я иду своей дорогой.

− И ты не станешь посмешищем, но позволь мне покупать для тебя платья?

− На самом деле, я собиралась покупать их сама. Ты пойдешь со мной, если захочешь. Но никто не доставит мне удовольствия, кроме меня самой.

− О! Я боялась, ты оденешься в коричневые и серые цвета, чтобы не было видно грязь, которую ты соберешь в тех местах. Я рада, что ты собираешься купить одну или две дамские сумочки, вместо того старья.

− Я останусь прежней, Эдит, как бы тебе и тете этого не хотелось. Только у меня нет ни мужа, ни ребенка, чтобы исполнять свои природные обязанности, я должна кем-то стать, а не только заказывать платья.

На семейном совете, состоявшем из Эдит, ее матери и мужа, было решено, что, возможно, все эти желания только больше привяжут Маргарет к Генри Ленноксу. Они удерживали ее подальше от тех друзей, у которых могли оказаться подходящие для женитьбы сыновья или братья. И было так же решено, что ни в каком другом обществе она не находит такого удовольствия, какое испытывает в обществе Генри, принадлежавшего их собственной семье. Других поклонников, привлеченных ее красотой или молвой о богатстве, отталкивала ее невольная улыбка пренебрежения, и они обращали свои взгляды на других красавиц, менее привередливых, или наследниц с большим состоянием. Между Генри и Маргарет постепенно установились более близкие отношения, но ни он, ни она не допускали ни малейшего намека на развитие этих отношений.

Глава L

Перемены в Милтоне

«Так идем мы вверх, вверх, вверх.

А так идем мы вниз, вниз, вниз!»

Детская песенка

Тем временем в Милтоне дымили трубы, а непрерывный гул, мощный стук и головокружительное вращение машин постоянно соперничали друг с другом. Бесчувственными и бесцельными оставались только дерево, железо и пар, занятые бесконечным трудом. Но выносливость их монотонной работы соперничала с неутомимой стойкостью сильных людей, которые осознанно и целенаправленно были заняты бесконечными поисками…Чего? На улицах было мало праздно шатающихся, никто не гулял просто ради удовольствия. На лицах людей были написаны усердие и беспокойство. Новостей искали с пылкой жадностью. Люди отталкивали друг друга на рынке и на бирже, как они это делали в жизни, охваченные эгоизмом соперничества. Над городом нависло уныние. Покупателей приезжало мало, а на тех, кто приезжал, продавцы смотрели с подозрением. Кредит был ненадежен, и даже у самых стойких состояния могли пострадать из-за банкротства транспортных компаний в близлежащем порту. До сих пор в Милтоне не было случаев банкротства, но из-за безмерных спекуляций, которые, как выяснилось, закончились неудачей в Америке и даже в Англии, стало известно, что некоторые торговые дома в Милтоне должны понести большие убытки, поэтому каждый день на лицах людей читался вопрос: «Что нового? Кто разорен? Как это коснется меня?» И если двое или трое собирались вместе, они скорее обсуждали имена тех, кто оставался на плаву, чем осмеливались намекнуть на тех, кто, по их мнению, был разорен. Поскольку даже ленивый вздох мог в такие времена послужить причиной падения тех, кто в других обстоятельствах мог бы пережить бурю — один утопающий тянет за собой других. «Торнтон вне опасности, — говорят они. — У него большое дело, расширяется с каждым годом. С его-то умом, он такой предусмотрительный и отчаянный!» Потом один отводит другого в сторону и, наклонив голову к уху своего собеседника, говорит: «У Торнтона большое дело, но он тратит всю свою прибыль на его расширение. У него нет отложенного капитала. За эти два года он обновил станки, они обошлись ему… не представляешь, во что!.. ты человек умный!» Но этот мистер Харрисон был брюзгой, он наследовал богатство отца, полученное от торговли, и боялся его потерять, изменив свои деловые методы на другие, более масштабные. И все же, он завидовал каждому пенни, что зарабатывали другие, более смелые и дальновидные.

Но правда состояла в том, что мистер Торнтон испытывал большие затруднения. Он остро чувствовал, что ранена его гордость, ведь он так рассчитывал на свою коммерческую хватку. Хозяин своей собственной судьбы, он приписывал заслуги не особым достоинствам или собственным качествам, а силе, которую, как он верил, коммерция дает каждому смелому, честному и настойчивому человеку, чтобы тот смог подняться с колен, увидеть и понять великий замысел земных свершений, и честно и благоразумно пользоваться большей властью и влиянием, чем позволяет любой другой образ жизни. Далеко, на Востоке и на Западе, где никто его не знал, его имя было уважаемо, его просьбы исполнялись, а его слово ценилось, как золото. Именно эту цель поставил перед собой мистер Торнтон, начиная жизнь торговца. «Купцы ее были князья»[60] — прочитала его мать вслух, словно это был звук трубы, призывающий ее мальчика на борьбу. Он, в отличие от многих других — мужчин, женщин и детей — был полон жизни для чужаков и мертв — для своих. Он добился, чтобы его имя имело вес в чужих странах за далекими морями, стал главой фирмы, о которой будет знать не одно поколение. Долгие безмолвные годы ушли у него на то, чтобы достичь хотя бы проблеска нынешнего положения здесь, в его родном городе, на его фабрике, среди его рабочих. И он, и они жили параллельными жизнями — очень близкими, но никогда не пересекающимися — пока случай, или так казалось, не свел мистера Торнтона с Хиггинсом. Однажды столкнувшись лицом к лицу, как мужчина с мужчиной, как личность с личностью, они оба признали, что «в каждом из нас есть душа»,[61] что было совсем не в характере хозяина и рабочего. Это было первым шагом. И только теперь, когда опасение утратить отношения, сложившиеся в последнее время между ним и двумя-тремя рабочими, из-за планов — дорогих его сердцу экспериментов, которые так грубо отвергли, даже не испытав, добавляло новых мучений тому едва уловимому страху, что время от времени охватывал его. Только теперь мистер Торнтон понял, сколь значительную пользу принесло ему его положение промышленника, которого он достиг в последнее время, просто потому, что он сблизился с рабочими и обрел такую сильную власть среди породы людей странных, рассудительных и невежественных, но помимо всего, обладающих характером и сильными человеческими чувствами.

Мистер Торнтон размышлял над своим положением милтонского промышленника. Забастовка, произошедшая полтора года назад или больше (сейчас стояла поздняя весна с непривычно холодной погодой), та забастовка, случившаяся, когда он был молод, (а теперь он стар), помешала ему выполнить несколько крупных заказов. Он вложил большую часть капитала в новые и дорогие станки, он так же закупил много хлопка для выполнения заказов по контракту. Мистер Торнтон не смог их выполнить из-за полного отсутствия практического опыта у тех ирландских рабочих, которых он привез. Большая часть их работы была испорчена и непригодна для отправки торговому дому, который гордился тем, что выпускал только превосходные товары. Долгие месяцы затруднений, вызванных забастовкой, были препятствием на пути мистера Торнтона. И часто, когда его взгляд останавливался на Хиггинсе, он мог гневно заговорить с ним без всякой видимой причины, просто осознавая всю серьезность ущерба, причиненного забастовкой, в которой участвовал Хиггинс. Но когда мистер Торнтон стал замечать свою вспыльчивость, он решил сдерживать гнев. Он бы не почувствовал себя удовлетворенным, если бы стал избегать Хиггинса. Он должен был убедить себя, что он хозяин своему собственному гневу, позволив Хиггинсу приходить к нему всякий раз, когда это дозволялось жесткими условиями труда или у мистера Торнтона появлялась свободная минута. И со временем он с удивлением заметил, что его негодование ушло. Как получилось, что два таких разных человека, как он и Хиггинс, зарабатывающие себе на жизнь торговлей, стремящиеся каждый по-своему к одной цели, смотрели на положение и обязанности друг друга совершенно по-разному. И с тех пор зародились их взаимоотношения, которые хотя и не смогут предотвратить будущих разногласий во взглядах и поступках, если таковые возникнут, но, во всяком случае, дадут возможность обоим — и хозяину, и рабочему — смотреть друг на друга с большим состраданием и симпатией и относиться друг к другу с большей добротой и терпением. Кроме того, улучшение отношений между мистером Торнтоном и его рабочими выявило их незнание реального положения дел каждой из сторон.

Но сейчас наступил один из тех периодов спада торговли, когда падение цен на рынке обесценило все большие капиталы. У мистера Торнтона он уменьшился почти до половины. Заказы больше не поступали, и он потерял доход с капитала, вложенного в станки. Более того, получить оплату за выполненные заказы было трудно. Постоянно увеличивались расходы на работу фабрики. Затем нужно было оплатить счета за хлопок, который он закупил. Денег было недостаточно, он мог взять в долг только под непомерный процент и к тому же не мог ничего продать из своей собственности. Но мистер Торнтон не отчаивался, день и ночь он прилагал все силы, чтобы предугадать и предусмотреть все неожиданности. Он по-прежнему оставался спокоен и мягок с домочадцами. С рабочими фабрики он был немногословен, но к тому времени они уже хорошо его узнали. И эти краткие и точные ответы они слушали скорее с сочувствием к довлевшим над ним заботам, чем с прежней подавляемой враждебностью, которая тлела, готовая разгореться при случае грубыми словами и осуждениями. «Хозяину за многим надо присматривать», — сказал как-то Хиггинс, услышав краткий, резкий вопрос мистера Торнтона, почему не выполнили его приказание, и услышал подавленный вздох, что вырвался у хозяина, когда тот проходил по цеху, где работало несколько человек. Хиггинс и еще один рабочий остались сверхурочно в этот вечер, не сказав никому, чтобы доделать оставшуюся работу. И мистер Торнтон никогда бы об этом не узнал, если бы не надсмотрщик, которому он отдавал приказание в первую очередь, сам не рассказал об этом.

«Думаю, я знаю, кто огорчился бы, увидев нашего хозяина в таком мрачном настроении. Доброе сердце старого священника не выдержало бы, если бы он увидел тот угрюмый взгляд на лице нашего хозяина, что видел я», — думал Хиггинс, в один из дней догоняя мистера Торнтона на Мальборо-стрит.

− Хозяин, — сказал он, останавливая своего нанимателя, шедшего быстрым, решительным шагом, отчего джентльмен от неожиданности вздрогнул и недовольно посмотрел на Хиггинса, словно мыслями он был далеко.

− Вы что-нибудь слышали о мисс Маргрит в последнее время?

− О ком? — переспросил Торнтон.

− О мисс Маргрит… мисс Хейл, дочери старого священника, вы хорошо знаете, кого я имею в виду, если только немного подумаете… — в тоне, которым были произнесены эти слова, не было и тени неуважения.

− Ах, да! — и вдруг холодная, скованная морозом маска тревоги исчезла с лица мистера Торнтона, словно мягкий, летний ветерок развеял все его тревоги. И хотя его губы были по-прежнему сжаты, глаза по-доброму улыбнулись собеседнику.

− Ты знаешь, Хиггинс, она теперь моя хозяйка. Время от времени я получаю известия о ней от ее агента. У нее все хорошо, она — среди друзей… спасибо, Хиггинс.

Это «спасибо», которым мистер Торнтон нерешительно закончил свои слова, все же прозвучало с такой теплотой, которая натолкнула на догадку проницательного Хиггинса. Возможно, это была всего лишь призрачная надежда, но он подумал, что последует за ней, чтобы выяснить, куда она его выведет.

− И она не вышла замуж, хозяин?

− Нет еще, — на лицо мистера Торнтона снова набежала тень. — Об этом поговаривают, как я понимаю, для объединения семьи.

− И она больше не вернется в Милтон, я полагаю?

− Нет!

− Постойте, хозяин! — и, подойдя совсем близко, Хиггинс спросил: — А молодого джентльмена оправдали? — намекая на свою осведомленность, он подмигнул мистеру Торнтону, что добавило еще больше таинственности. — Молодого джентльмена, я имею в виду мастера Фредерика, как они называли его… ее брата, он был здесь, вы знаете.

− Был здесь…

− Да, конечно, когда умерла миссис. Вы не бойтесь, я никому не скажу. Мэри и я, мы давно об этом знали, только мы молчали, потому что узнали об этом, когда Мэри работала в их доме.

− И он был здесь. Это был ее брат?!

− Ну, конечно, я думал, вы знаете об этом, иначе я бы и словом не обмолвился. Вы знали, что у нее есть брат?

− Да, я знал о нем. И он был здесь, когда умирала миссис Хейл?

− Ну, нет! Я не собираюсь больше рассказывать. Может быть, я уже навлек на них беду, потому что они держали это в секрете. Я только хотел знать, оправдали ли его?

− Об этом мне неизвестно. Я ничего не знаю. Я узнал, что мисс Хейл теперь моя хозяйка от ее юриста.

Он расстался с Хиггинсом, оставив его в замешательстве, и отправился по делам, как и намеревался до того, как с ним заговорили.

− Это был ее брат, — произнес про себя мистер Торнтон. — Я рад. Может, я больше никогда не увижу ее, но это утешение… облегчение… знать так много. Я знал, что она не может вести себя нескромно, и все же я жаждал убедиться. Теперь я рад!

Эта тонкая золотая нить протянулась через темную паутину его настоящего, что с каждым днем становилось все мрачнее и безрадостнее. Посредник мистера Торнтона слишком доверял Американскому торговому дому, который рухнул вместе с другими, как карточный домик — падение одной карты влечет за собой падение других. Как обстояли дела у мистера Торнтона? Смог ли он выстоять?

Ночь за ночью он брал книги и документы в свою комнату и просиживал за ними очень долго, когда вся семья уже спала. Он думал, что никто не знает о его занятиях в ночные часы. Однажды утром, когда дневной свет проник сквозь трещины ставней, а он еще не ложился и с безнадежным равнодушием подумывал, можно ли обойтись без пары часов отдыха, которые у него оставались до того, как снова начнется суета дневных забот, дверь комнаты отворилась — на пороге стояла его мать, одетая так же, как и в предыдущий день. Она спала не больше, чем он. Их взгляды встретились. Их лица были холодны, суровы и бледны из-за долгого бодрствования.

− Мама, почему ты не спишь?

− Джон, сын, — сказала она, — ты думаешь, я могу спокойно спать, пока ты бодрствуешь, весь в заботах? Ты не рассказывал мне о том, что тебя тревожит. Но эти последние дни тебя что-то мучает.

− Торговля плохо идет.

− И ты боишься…

− Я ничего не боюсь, — ответил он, и, подняв голову, больше не опустил ее. — Теперь я знаю, что больше никто из-за меня не пострадает. Это меня беспокоило.

− Но как ты выстоишь? Ты будешь… это будет банкротство? — ее спокойный голос непривычно дрожал.

− Нет, не банкротство. Я должен оставить дела, но я заплачу всем рабочим. Я мог бы рассчитаться… я испытываю жестокое искушение…

− Как? О, Джон! Сохрани свое имя, рискни всем ради этого. Как ты сможешь это сделать?

− Мне предложили участвовать в очень рискованной спекуляции. Но если все удастся, я смогу поправить свои дела, так что никто не узнает, в каком затруднении я нахожусь. Тем не менее, если она закончится неудачей…

− А если она закончится неудачей, — повторила миссис Торнтон, и, подойдя к сыну, накрыла его ладонь своей рукой, ее взгляд был полон огня. Она затаила дыхание, чтобы дослушать его слова.

− Честных людей разоряют жулики, — мрачно продолжил он. — В моем нынешнем положении деньги моих кредиторов в сохранности до последнего фартинга. Но я не знаю, где мне найти деньги… возможно, они все потрачены, и я сейчас без гроша. Поэтому, я должен рисковать деньгами моих кредиторов.

− Но если все удастся, они ничего не узнают. Спекуляция — это так рискованно? Конечно, нет, или ты просто никогда не задумывался об этом. Если бы она удалась…

− Я был бы богатым человеком, но совесть моя не была бы спокойна.

− Что ж! Ты никому не причинишь вреда.

− Нет, но мне придется рискнуть разорением многих людей ради собственного ничтожного обогащения. Мама, я принял решение! Ты не будешь сильно сожалеть, покидая этот дом, правда, дорогая мама?

− Нет! Но если ты изменишься, это разобьет мне сердце. Что тут можно поделать?

− Оставаться тем же Джоном Торнтоном в любых обстоятельствах. Пытаться поступать правильно и совершать грубые ошибки, а затем стараться быть храбрым, чтобы все заново исправить. Но это трудно, мама. Я так много работал и планировал. Я слишком поздно нашел новые возможности в моей ситуации, а теперь все кончено. Я слишком стар, чтобы начать все заново, как прежде. Это тяжело, мама.

Он отвернулся от нее и закрыл лицо руками.

− Я не могу думать, — сказала она с мрачной безучастностью в голосе, — о том, что произойдет. Вот мой мальчик — хороший сын, справедливый человек с нежным сердцем — и он терпит неудачу во всем, к чему стремится: он полюбил женщину, а ее мало заботит его чувство, словно он самый обычный человек; он трудится, а его труд не приносит успеха. Другие процветают и обогащаются, и их жалкие имена не задевает тень стыда.

− Стыд никогда не касался меня, — тихо ответил он, но она продолжила:

− Порой я удивлялась, куда девалась справедливость, а теперь я даже не верю, что она есть в этом мире, теперь и ты это узнал. Ты, мой родной Джон Торнтон, хотя мы с тобой можем стать нищими… мой дорогой сын!

Она обняла его и поцеловала сквозь слезы.

− Мама! — сказал он, нежно обнимая ее, — кто определил мою судьбу?

Она покачала головой. С этих пор она не станет обращаться к религии.

− Мама, — продолжил он, поняв, что она не ответит, — я тоже был непокорным, но я стараюсь больше таким не быть. Помоги мне, как ты помогала, когда я был ребенком. Тогда ты говорила много хороших слов… когда мой отец умер, и мы жили без удобств, которых теперь мы будем лишены навсегда. Тогда ты произносила смелые, благородные, искренние слова, мама, которые я никогда не забывал, хотя, возможно, они были обманом. Поговори опять со мной, как прежде, мама. Не позволяй нам думать, что мир слишком ожесточил наши сердца. Если бы ты снова повторила те хорошие слова, я бы с детской наивностью вновь доверился Богу. Я бы произнес их сам для себя, но из твоих уст они звучат иначе, если вспомнить все заботы и испытания, которые тебе пришлось вынести.

− Я вынесла много испытаний, — ответила миссис Торнтон, рыдая, — но ни одно из них не было таким жестоким. Видеть, как тебя лишили места, которое принадлежит тебе по праву! Я могла бы сказать эти слова себе, но не тебе, Джон. Не тебе! Бог посчитал нужным быть очень жестоким к тебе, очень жестоким.

Миссис Торнтон сотрясалась от судорожных рыданий. В конце концов, воцарившаяся тишина поразила ее, и она затихла, прислушиваясь. Ни звука. Она огляделась. Ее сын сидел за столом, сложив руки на столе и низко склонив голову.

− О, Джон! — воскликнула миссис Торнтон и приподняла его голову. На его лице застыло такое холодное, бледное уныние, что на мгновение ей показалось, что это выражение — предвестник смерти. Но как только жесткие черты его лица разгладились, лицо приобрело естественный цвет и она увидела, что он снова пришел в себя, все мирские огорчения превратились в ничто перед осознанием великого благословения, что он просто находится рядом с ней. Она возблагодарила Бога за это и только за это с таким рвением, которое рассеяло все мятежные чувства из ее души.

Ему не хотелось говорить. Но он подошел к окну и распахнул ставни, впустив красноватый свет заката в комнату. Но ветер дул с востока. Погода вот уже несколько недель стояла пронизывающе холодная. В этом году не будет спроса на легкие летние товары. Не стоит надеяться на возрождение торговли.

Разговор с матерью послужил для мистера Торнтона большим утешением, он убедился, что как бы впредь они ни умалчивали обо всех тревогах, все же они понимают чувства друг друга и живут, если не в гармонии, то по крайней мере не в разногласии друг с другом. Муж Фанни рассердился на Торнтона из-за его отказа поучаствовать в спекуляции и, хотя был в состоянии, отказался помочь ему наличными, которые в действительности были нужны спекулянту для своих собственных рискованных предприятий.

В конце концов мистеру Торнтону оставалось сделать только то, чего он опасался уже много недель. Ему пришлось оставить дело, которым он так долго занимался, добившись большого уважения и успеха, и подыскивать должность подчиненного. Фабрика Мальборо и смежный с нею дом были в долгосрочной аренде. Их, должно быть, снова сдадут в аренду. Мистеру Торнтону незамедлительно предложили выбрать должность. Мистер Хэмпер был бы только рад заполучить его, надежного и опытного, в партнеры к своему сыну, для которого он открывал дело с большим капиталом в соседнем городе. Но молодой человек был недостаточно сведущ в коммерции и совершенно безграмотен в том, что касалось любых других обязанностей, кроме получения денег, и был жесток и в удовольствиях, и в страданиях. Мистер Торнтон отказался разделить партнерство, которое нарушило бы некоторые его планы, пережившие утрату состояния. Он бы скорее согласился стать только управляющим, обладающим определенной властью и не имеющим отношения к деньгам, чем связался бы с тираническими наклонностями богатого партнера, с которым он бы поссорился через несколько месяцев.

Поэтому он ждал и выдержал с полным смирением новости с биржи об огромном богатстве, которое его зять получил от смелой спекуляции. В течение нескольких дней об этом только и говорили. Успех принес с собой непомерное восхищение. Никто не был таким мудрым и дальновидным, как мистер Уотсон.

Глава LI

Встреча

«Держись, храбрец! Сильны мы будем и спокойны,

Владея взглядами и языком достойно,

Не дай предательскому чувству овладеть тобой,

Она всегда была, и есть, и будет дорогой».

Игра в рифмы

Стоял жаркий летний вечер. Эдит дважды заходила в спальню Маргарет: сначала в домашнем платье, а потом уже одетая к обеду. В первый раз в комнате никого не оказалось. Во второй раз Эдит застала там Диксон, которая раскладывала платье Маргарет на кровати, но самой Маргарет не было. Эдит пребывала в нетерпении:

− О, Диксон! Только не эти ужасные голубые цветы к этому матово-золотистому платью. Что за вкус! Подожди минуту, я принесу тебе несколько цветков граната.

− Это не матово-золотистый цвет, мэм. Это соломенный цвет. И голубой всегда подходит к соломенному цвету.

Но Эдит принесла яркие, алые цветы прежде, чем Диксон успела ей что-то возразить.

− Где мисс Хейл? — спросила Эдит, примерив украшение. — Не представляю, — продолжила она раздраженно, — как моя тетя разрешала ей бродить по Милтону! Я всегда боюсь услышать, что в этих ужасных местах, которые Маргарет выискивает, она столкнулась с чем-то ужасным. Я бы никогда не осмелилась гулять по этим улицам без слуги. Они не годятся для леди.

Диксон все еще была обижена на то, что пренебрегли ее вкусом, поэтому ответила довольно резко:

− По-моему, неудивительно, когда я слышу, как много дамы говорят о настоящих леди… когда они сами такие робкие, хрупкие и утонченные… я говорю, по-моему, неудивительно, что больше на земле нет святых…

− О, Маргарет, вот и ты! Я так тебя ждала. Но как твои щеки раскраснелись от жары, бедное дитя! Только представь, что сделал этот скучный Генри. Он преступил все границы. Как раз когда мой вечер был так прекрасно подготовлен — именно для мистера Колтхерста — пришел Генри с извинениями, это правда, и, воспользовавшись твоим именем для отговорки, спросил меня, может ли он привести того мистера Торнтона из Милтона — твоего подрядчика, ты знаешь — который сейчас находится в Лондоне по каким-то юридическим вопросам. Это нарушит количество гостей.

− Я откажусь от обеда. Я не хочу обедать, — сказала Маргарет тихо. — Диксон может принести мне чашку чая сюда, и я приду в гостиную к тому времени, как ты подойдешь. Я, в самом деле, буду рада прилечь.

− Нет, нет! Так не пойдет. Ты, и, правда, выглядишь ужасно бледной, но это просто из-за жары, и мы не можем обойтись без тебя. (Те цветы немного ниже, Диксон. Они ярко пламенеют в твоих черных волосах, Маргарет.) Ты знаешь, мы рассчитывали, что ты побеседуешь о Милтоне с мистером Колтхерстом. О! Конечно! И этот человек приехал из Милтона. Думаю, в конце концов, это будет превосходно. Мистер Колтхерст сможет расспросить его по всем интересующим вопросам, и будет забавно услышать твои впечатления и познания этого мистера Торнтона в следующей речи мистера Колтхерста в Палате. Я, в самом деле, считаю, что это удачная идея Генри. Я спросила его, будет ли стыдно за этого человека. И он ответил: «Нет, если у тебя есть здравый смысл, дорогая сестра». Поэтому, полагаю, он может говорить со своим акцентом, который является не совсем обычным даркширским талантом, да, Маргарет?

− Мистер Леннокс не сказал, почему мистер Торнтон приехал в Лондон? Его юридические вопросы связаны с собственностью? — голос Маргарет звучал неестественно.

− О! Он обанкротился или что-то в этом роде, Генри рассказывал тебе в тот день, когда у тебя болела голова… что же это было? (Вот, это превосходно, Диксон. Мисс Хейл оказывает нам честь, разве нет?) Мне бы хотелось быть такой же величественной, как королева, и такой же смуглой, как цыганка, Маргарет.

− Но что мистер Торнтон?

− О, я плохо разбираюсь в юридических вопросах. Генри ничего так не желает, как самому рассказать тебе об этом. У меня создалось впечатление, что мистер Торнтон разорен, но он заслуживает уважения, и я должна быть вежлива с ним. И так как я не знаю, как себя вести, я пришла к тебе за помощью. А теперь спускайся со мной и отдохни на диване четверть часа.

Пользуясь своей привилегией родственника, мистер Леннокс пришел рано, и Маргарет, краснея, начала расспрашивать его о том, что ей хотелось узнать о мистере Торнтоне.

− Я думаю, он приехал по вопросу о передаче в аренду собственности — фабрики Мальборо, дома и прилегающих построек. Он не в состоянии продлить аренду. Нужно просмотреть документы об аренде и составить соглашения. Я надеюсь, Эдит примет его должным образом. Но, как я понял, ее сильно огорчила бесцеремонность, с которой я осмелился попросить приглашение для него. Но я подумал, что вам бы хотелось оказать ему внимание: любой порядочный человек оказал бы уважение человеку, который выносит неудачу с редким терпением, — мистер Леннокс понизил голос. Но, закончив, он поднялся и представил мистера Торнтона, вошедшего в этот момент в комнату, Эдит и капитану Ленноксу.

Маргарет с тревогой смотрела на мистера Торнтона, пока он был занят. Прошло уже больше года с тех пор, как она видела его в последний раз, и произошедшие события сильно изменили его за это время. Он по-прежнему выделялся своей прекрасной фигурой и безупречным внешним видом среди других мужчин, двигался непринужденно и естественно. Но время и заботы не прошли для него бесследно. Благородное спокойствие, написанное на его лице, чувство врожденного достоинства и мужественная сила впечатляли всех, кто узнавал о его затруднительном положении. Войдя в комнату, мистер Торнтон с первого взгляда понял, что Маргарет там. Он заметил, как внимательно она слушала мистера Генри Леннокса. И подошел к ней, держась со спокойствием старого друга. С первых его слов ее щеки загорелись румянцем, который не сходил с них весь вечер. Казалось, ей нечего сказать ему. Она разочаровала мистера Торнтона тем спокойствием, с которым расспрашивала его о старых знакомых из Милтона, задав вопросы, которых требовали приличия. Но вошли остальные — более близкие друзья дома, чем он, — и он отступил на задний план, время от времени разговаривая с мистером Ленноксом.

− Вам не кажется, что мисс Хейл выглядит хорошо, — спросил мистер Леннокс, — разве нет? Думаю, Милтон не пошел ей на пользу. Когда она впервые приехала в Лондон, я подумал, что никогда не видел, чтобы кто-то так изменился. Сегодня она выглядит блестяще. Но она стала намного сильнее. Прошлой осенью она уставала от прогулки в пару миль. А в пятницу вечером мы прогулялись в Хэмпстэд и обратно. И в субботу она выглядела так же хорошо, как сейчас.

«Мы!?» Кто? Они вдвоем?»

Мистер Колтхерст был очень умным человеком и влиятельным членом Парламента. Он хорошо разбирался в характерах людей и был поражен суждением, которое мистер Торнтон произнес за обедом. Он спросил у Эдит, кто был этот джентльмен, и к своему удивлению по тону его восклицания «В самом деле!» она поняла, что имя мистера Торнтона из Милтона было не так уж незнакомо ему, как она предполагала. Ее обед проходил гладко. Генри был в хорошем настроении, замечательно проявляя свое бесстрастное, язвительное остроумие. Мистер Торнтон и мистер Колтхерст нашли одну или две обоюдно интересные темы, которые лишь затронули, оставив их для более личного послеобеденного разговора. Маргарет прекрасно выглядела в украшении из цветков граната. И если она сидела, откинувшись на спинку стула, и мало разговаривала, Эдит не беспокоилась — разговор тек плавно и без ее вмешательства. Маргарет наблюдала за лицом мистера Торнтона. Он не смотрел в ее сторону, поэтому она могла незаметно наблюдать за ним, отмечая изменения, которые произошли в нем даже за это короткое время. Только при самой неожиданной остроте мистера Леннокса на его лице вспыхивало прежнее выражение истинного удовольствия: в глазах появлялся веселый блеск, губы расплывались в великолепной улыбке, и на мгновение его взгляд неосознанно обращался к ней, как будто он ждал от нее понимания. Но когда их взгляды встречались, выражение его лица менялось. Оно снова становилось серьезным и озабоченным, и мистер Торнтон решительно избегал даже смотреть в ее сторону за обедом.

Кроме членов семьи за обедом присутствовали еще две леди, и когда они, вместе с ее тетей и Эдит, поднялись в гостиную, Маргарет с неохотой взялась за рукоделие. Спустя некоторое время вошли джентльмены, мистер Колтхерст и мистер Торнтон были заняты разговором. Мистер Леннокс подошел к Маргарет и тихо произнес:

− Я действительно думаю, что Эдит обязана поблагодарить меня за мой вклад в ее вечер. Вы не представляете, какой приятный, рассудительный человек ваш подрядчик. Он оказался именно тем человеком, который предоставил Колтхерсту все сведения, которые тот хотел получить. Я не представляю, как он умудрился не справиться со своими делами.

− С его силами и возможностями вы бы преуспели, — ответила Маргарет. Мистеру Ленноксу совсем не понравился тон, которым она ответила, хотя сами слова пришлись ему по душе. Так как он молчал, до них долетел отголосок разговора, который вели у камина мистер Колтхерст и мистер Торнтон.

− Уверяю вас, я слышал, об этом говорили с большим интересом… я бы даже сказал? с любопытством. Я слышал, как ваше имя часто упоминалось во время моего короткого пребывания по соседству…

Следующие несколько слов слушатели пропустили, а потом услышали, как мистер Торнтон ответил:

− Во мне нет ничего особенного… Если обо мне говорят подобным образом, то они ошибаются. Я не спеша принимаюсь за новые проекты и считаю, неловко позволять себе быть известным даже среди тех людей, которых я желаю знать, и с которыми я бы не скрытничал. Тем не менее, несмотря на все эти препятствия, я понимал, что я на правильном пути, и что, начав дружить с одним, я знакомлюсь со многими другими. Преимущества были взаимными: мы и осознанно, и неосознанно учили друг друга.

− Вы сказали «учили». Я надеюсь, вы намерены продолжать тот же курс?

− Я должен остановить Колтхерста, — поспешно сказал мистер Леннокс. И неожиданным, но все же уместным вопросом он повернул русло разговора, не дав мистеру Торнтону испытать унижение из-за неудач и последовавшего за ними разорения. Но как только вновь возникшая тема разговора исчерпала себя, мистер Торнтон возобновил разговор с того места, с которого его прервали, и ответил мистеру Колтхерсту на его вопрос.

− Я был неудачлив в делах, и мне пришлось оставить свою должность хозяина. В Милтоне я ищу такое место, где мог бы работать под руководством человека, который позволил бы мне самому решать подобные вопросы. Не имея теорий, которые я бы поспешно воплотил в практику, я могу рассчитывать только на себя. Мое единственное желание — иметь возможность наладить общение с рабочими, не касаясь «денежных отношений». Но, возможно, эту самую точку искал Архимед, чтобы сдвинуть землю, и это та самая точка, чтобы судить о важности, которую придают таким отношениям некоторые наши промышленники, качая головой и мрачнея, как только я упоминаю один или два эксперимента, которые бы мне хотелось попробовать.

− Я заметил, вы называете их «экспериментами», — сказал мистер Колтхерст, искусно добавляя уважения в голосе.

− Потому что полагаю, так и есть. Я не уверен в последствиях, к которым они приведут. Но я уверен, что их нужно опробовать. Я пришел к убеждению, что никакие общественные институты, какими бы мудрыми они ни были, и сколько бы внимания не требовалось для их организации и устройства, не могут соединить класс с классом, как должно. Помочь может только личный контакт отдельных представителей разных классов. Такое общение — истинное дыхание жизни. Рабочий человек едва ли создан для того, чтобы понимать и знать, сколько его наниматель трудится в своем кабинете над планами получения выгоды от своих рабочих. Грамотный план появляется как деталь механизма, которая подойдет при любой неожиданности. Но рабочие принимают его так же, как машины, не понимая глубокой работы ума и предусмотрительности, что доводит его до совершенства. Но я бы воспользовался идеей, которая повлекла бы за собой необходимое личное общение. Поначалу не все пошло бы хорошо, но с каждым рывком все больше людей проявляли бы интерес, и, наконец, все стали бы желать успеха в работе, и все бы приняли участие в составлении плана. И даже тогда, я уверен, эта идея потеряет свою жизнеспособность, перестав существовать, как только ее перестанет поддерживать тот всеобщий интерес, который неизменно заставляет людей находить средства и пути к пониманию друг друга, знакомиться с характерами и личностями друг друга, и даже с особенностями нрава и особенностями речи. Мы бы понимали друг друга лучше, и я осмелюсь сказать, мы бы больше понравились друг другу.

− И вы думаете, они могут предотвратить повторение забастовок?

− Вовсе нет. Только я в своих надеждах захожу слишком далеко… что они могут ответить забастовкой не из-за горькой, ядовитой ненависти, как это было до сих пор. Более оптимистичный человек мог бы вообразить, что более близкое и более доброжелательное общение между классами могло бы положить конец забастовкам. Но я не оптимист.

Внезапно, как будто новая мысль поразила его, он прошел туда, где сидела Маргарет и начал говорить без предисловия, словно знал, что она слушала все то, что он говорил:

− Мисс Хейл, у меня есть документ с подписями моих рабочих… я подозреваю, написанный Хиггинсом… которые подтверждают свое желание работать на меня, если я только снова окажусь в праве нанимать рабочих от своего имени. Это хорошо, не правда ли?

− Да, просто замечательно. Я рада этому, — ответила Маргарет, посмотрев на него выразительным взглядом, а затем потупила взор под его красноречивым взглядом. Он мгновение смотрел на нее, как будто точно не знал, что ответить. Потом вздохнул и, сказав:

− Я знал, что вам понравится, — повернулся и больше не заговаривал с ней до тех пор, пока не пришло время для официального прощания.

Когда мистер Леннокс уже собрался уйти, Маргарет сказала с волнением, которое она не смогла подавить, и с какой-то нерешительностью:

− Могу я поговорить с вами завтра? Мне нужна ваша помощь… в одном вопросе.

− Конечно. Я приду в любое, удобное для вас время. Вы не доставите мне большего удовольствия, если воспользуетесь моей помощью. В одиннадцать? Очень хорошо.

Его глаза светились ликованием. Как она училась полагаться на него! Казалось, что теперь любой день может придать ему уверенности, без которой он бы не решился снова сделать ей предложение.

Глава LII

«Тучи рассеялись»[62]

«Ради радости иль горя, ради страха иль надежды,

Ради дня грядущего или настоящего,

В мире иль в борьбе, в бурю или в солнце».

Неизвестный автор

На следующее утро Эдит ходила на цыпочках и сдерживала громкие восклицания Шолто, словно любой неосторожный шум мог помешать беседе в гостиной. Уже пробило два часа, а двери были все еще закрыты. Вскоре на лестнице послышались мужские шаги, и Эдит выглянула из комнаты.

− Ну что, Генри? — спросила она, в недоумении глядя на него.

− Хорошо! — довольно коротко ответил он.

− Приходите обедать!

− Нет, спасибо, я не могу. Я уже потерял слишком много времени.

− Значит, еще не все решено, — уныло произнесла Эдит.

− Нет! Вовсе нет. Это никогда не будет решено, если «это» то, что, вы имеете в виду. Этого никогда не будет, Эдит, поэтому перестаньте об этом думать.

− Но для нас всех это было бы прекрасно, — умоляла Эдит. — Я всегда была бы спокойна за детей, если бы Маргарет поселилась рядом со мной. К тому же, я боюсь, что она уедет в Кадис.

− Я постараюсь, когда буду жениться, подыскать девушку, которая бы знала, как управляться с детьми. Это все, что я могу сделать. Мисс Хейл никогда не полюбит меня. И я не стану ее просить.

− Ну, тогда о чем вы разговаривали?

− О тысяче вещей, которых вы не поймете: инвестициях, аренде, ценности земли.

− О, уходите, раз так. Вы с ней станете невыносимо глупыми, если будете все время разговаривать о таких утомительных вещах.

− Очень хорошо. Я снова приду завтра и приведу с собой мистера Торнтона, чтобы еще раз поговорить с мисс Хейл.

− Мистера Торнтона?! А какое отношение он имеет к этому?

− Он — подрядчик мисс Хейл, — ответил мистер Леннокс, отворачиваясь. — И он желает прервать аренду.

− Что ж! Очень хорошо. Я не понимаю подробностей, поэтому не объясняйте мне.

− Я хочу, чтобы вы поняли одну вещь — позвольте нам занять дальнюю гостиную, чтобы нам никто не мешал, как это было сегодня. Дети и слуги постоянно входят и выходят, и я не могу спокойно разъяснять дела. А вопросы, которые мы наметили на завтра, очень важны.

Никто не знал, почему мистер Леннокс не пришел на условленную встречу на следующий день. Мистер Торнтон пришел точно вовремя и, заставив его прождать почти час, Маргарет вошла в комнату, бледная и взволнованная.

Она поспешно заговорила:

− Мне очень жаль, что здесь нет мистера Леннокса… он мог бы объяснить все лучше, чем я. Он — мой советник в этом…

− Простите, что пришел, если это доставляет вам беспокойство. Мне пойти в контору мистера Леннокса и найти его?

− Нет, благодарю. Я хотела сказать вам, как мне было больно потерять вас, как подрядчика. Но мистер Леннокс говорит, что все наладится…

− Мистеру Ленноксу мало об этом известно, — тихо ответил мистер Торнтон. — Счастливого и удачливого во всем человека это мало заботит, он не понимает, каково это осознавать, что ты больше не молод… но оказался на той самой отправной точке, которая требует надежд и энергии молодости… чувствовать, что прошла половина жизни, и ничего не сделано… ничего не осталось, кроме горьких воспоминаний о том, что было. Мисс Хейл, мне бы лучше не слышать мнение мистера Леннокса о моих делах. Те, кто счастлив и удачлив, небрежно относятся к неудачам других.

− Вы несправедливы, — мягко возразила Маргарет. — Мистер Леннокс говорил только о возможности все вернуть… вернуть больше, чем вы потеряли… не говорите, пока я не закончу… пожалуйста, не перебивайте! — и снова взяв себя в руки, она дрожащими пальцами перебирала какие-то юридические документы и выписки счетов. — О! Вот оно! И… он составил мне предложение… мне бы хотелось, чтобы он сам объяснил… если вы возьмете мои деньги, восемнадцать тысяч пятьдесят семь фунтов, которые лежат сейчас в банке и приносят мне только два с половиной процента… вы смогли бы принести мне больший процент и могли бы снова запустить фабрику Мальборо.

Ее голос стал отчетливым и уверенным. Мистер Торнтон молчал, а она продолжала просматривать документы. Ей хотелось, чтобы ее слова прозвучали как обычное деловое предложение, от которого она сама получала бы основную выгоду. Пока она просматривала этот документ, ее сердце замерло от тона, которым заговорил мистер Торнтон. Его голос был хриплым, и дрожал от нежности, когда он произнес:

− Маргарет!

Мгновение она смотрела на него, а потом спрятала глаза, закрыв лицо руками. Подойдя ближе, он снова трепетно и настойчиво позвал по имени:

− Маргарет!

Она еще ниже наклонила голову, надежно спрятав лицо в ладонях, почти опираясь о стол. Мистер Торнтон подошел к ней поближе. Он опустился возле нее на колени, чтобы его лицо оказалось на одном уровне с ее ухом, и на одном дыхании прошептал:

− Берегись… Если ты не ответишь, я предъявлю на тебя свои права самым дерзким образом… Отошли меня сразу, если я должен уйти… Маргарет!..

На третий раз она повернулась к нему, все еще пряча лицо в маленьких белых ладонях, и положила голову ему на плечо, прячась даже там. Для него было так восхитительно ощущать ее нежную щеку своей щекой, он жаждал увидеть ее глубокий румянец и любящие глаза. Он крепко прижал ее к себе. Но они оба молчали. Наконец, она прерывисто пробормотала:

− О, мистер Торнтон, я недостойна!

− Недостойна! Не смейся, это я тебя не достоин.

Спустя минуту или две он нежно отвел ее руки от лица и положил их себе на плечи так, как когда-то сделала она, защищая его от бунтовщиков.

− Ты помнишь, любимая? — пробормотал он. — Как я дерзостью отплатил тебе на следующий день?

− Я помню лишь, как я несправедливо говорила с тобой…

− Посмотри! Подними голову. Я что-то тебе покажу!

Она медленно посмотрела на него, пылая от прекрасного смущения.

− Ты узнаешь эти розы? — спросил он, доставая свою записную книжку, в которой хранил несколько увядших цветков.

− Нет! — ответила она с наивным любопытством. — Я их тебе подарила?

− Нет! Ты не дарила. Но возможно, ты срывала сестер этих роз.

Маргарет смотрела на них минуту, размышляя, затем, чуть улыбнувшись, сказала:

− Они из Хелстона, верно? Я узнаю глубокие выемки на их лепестках. О! Ты там был?! Когда ты там был?

− Я хотел увидеть место, где выросла Маргарет, став такой, как сейчас, даже в самые худшие времена, когда у меня не было надежды когда-нибудь назвать ее своей. Я поехал туда, вернувшись из Гавра.

− Ты должен мне их отдать, — сказала она, пытаясь забрать их из его руки с мягкой настойчивостью.

− Хорошо. Только ты должна заплатить мне за них!..

− Как я расскажу тете Шоу? — прошептала она спустя несколько мгновений восхитительной тишины.

− Позволь мне поговорить с ней.

− О, нет! Я должна сама сказать ей… но что она скажет?

− Могу предположить. Ее первым восклицанием будет: «Этот мужчина!»

− Тише! — сказала Маргарет. — Или я покажу тебе, как возмутится твоя мать и скажет: «Эта женщина!»

(1855 г.)

notes

Примечания

1

Титания — в средневековом фольклоре — королева фей, жена Оберона.

2

Белгравия — фешенебельный район Лондона, недалеко от Гайд-парка.

3

Темпль − одно из двух Лондонских обществ адвокатов и здание, в котором она находится.

4

Берэ − сорт груши, масляная груша.

5

Аристид − (лат. Aristides, греч. Аристидис) (около 540 — около 467 до н. э.), афинский политический и военный деятель. Содействовал Клисфену в его законодательных реформах, был одним из стратегов афинян в Марафонской битве (13 сентября 490 до н. э.). В 489–488 гг. до н. э. был первым архонтом Афин. На этом посту Аристид отражал интересы богатых землевладельцев, выступал против планов Фемистокла укрепления мощи морских сил. Вследствии конфликта с Фемистоклом в 482 г. до н. э. Аристид подвергся остракизму и был изгнан на десять лет из Афин, но после всеобщей амнистии по случаю персидского вторжения, в рядах афинян принял участие в борьбе против захватчиков. Аристид участвовал в Саламинском сражении (сентябрь 480 г. до н. э.), в качестве стратега руководил войском в битве при Платеях (26 сентября 479 г. до н. э.). В 478 до н. э. стал командовать всем греческим флотом в войне против персов, стал инициатором и руководителем Делосского союза (Первого афинского морского союза). С 477 г. до н. э. отошел от политической деятельности. В Афинах Аристид считался образцом справедливости и неподкупности, за что получил прозвище «О Дикеос» — «Справедливый».

6

Пифиас и Дамон − греч. миф. Два друга, известные своей взаимной преданностью. Дамон предложил себя в заложники за Пифиаса, который обвинялся в измене Дионису из Сиракуз. Когда Пифиас вернулся спасти друга, он был помилован.

7

Бьюла − земля Израиля (Исайя 62:4)

8

Алхамбрa − цитадель и дворец в Гранаде, Испания, построенный для маврских королей в 13−14 вв., известен своими богатыми украшениями.

9

«Старший Брат» («The Elder Brother») − комедия 17 века, написанная Джоном Флетчером и Филиппом Мэссингером. В пьесе рассказывается о двух братьях и их притязаниях на наследство отца.

10

«Откровение» Иоанна Богослова Гл.8 ст.11.

11

Раскольники или диссентеры − распространенное в Англии в 16–17 вв. название лиц, не согласных с культом и вероучением англиканской церкви.

12

Квакеры − последователи протестантского религиозного течения, проповедующего пацифизм и благотворительность; возникло в Англии во второй половине 17в.

13

Иезавель − жена израильского царя Ахава, отличавшаяся распутством и склонностью к язычеству.

14

Бесси говорит о притче (Евангелие от Луки, зачин 16 ст. 19–31), в которой нищий Лазарь попадает в рай после смерти, а богач − в ад. И богач, испытывая неимоверные муки, просит Лазаря: «омочи конец перста своего в воде и прохлади язык мой», ибо он «мучается в пламени том».

15

Имеется в виду пеликан как символ самоотверженной родительской любви: считалось, что он разрывает клювом собственную грудь и кормит птенцов собственной кровью.

16

Патмос − греческий остров в Эгейском море, место ссылки, где святой Иоанн написал свой «Апокалипсис».

17

«Лиззи Линдсей» («Leezie Lindsay») − известная шотландская баллада о молодой девушке Лиззи Линдсей, которую соблазнил богатый шотландский лорд.

18

Тассо, Тасс (Tasso) Торквато (1544–1599) — итальянский поэт, автор принесшей ему известность героической поэмы «Освобожденный Иерусалим», над которой он трудился 30 лет. На английский язык была переведена Эдвардом Фэйрфаксом (Edward Fairfax).

19

Делай то, что должно, и будь, что будет.(фр.)

20

«Комментарии ко всей Библии» Мэттью Генри — Matthew Henry’s «Commentary on the Whole Bible».

21

«The Miller of the Dee» («Мельник с реки Ди») — традиционная народная песня в графстве Честер на северо-западе Англии.

22

Откровение Иоанна Богослова 14:13.

23

Книга Иова 3:17.

24

Псалтирь 126:2.

25

Екклесиаст VII, 6. Выражение означает «дурацкий смех».

26

Даниель О’Рурк — герой ирландского фольклора.

27

Книга пророка Иеремии 31:29.

28

Мирное Общество или Международное Мирное Общество, первоначально известное, как Общество за продвижение постоянного и всеобщего мира, было основано 14 июня 1816 г. для продвижения постоянного и всеобщего мира. Оно пропагандировало постепенное, соответственное и одновременное разоружение всех наций и принципы арбитража.

29

Поэтами рождаются, а не становятся (лат.).

30

Евангелие от Иоанна 14:1.

31

Au pied de la lettre (фр.) − в буквальном смысле слова, буквально.

32

«И с уст ее, мне виделось, слетал

Любвеобильный дух благословенный

И говорил душе: «Живи, вздыхая!»»

Данте Алигьери «Новая жизнь» сонет XXVI

33

Долорес — скорбная (исп).

34

Пресвитерианин — представитель пресвитерианства — религиозной конфессии, возникшей в Шотландии в 16 веке, которая отвергает епископат и признает только сан пресвитера, избираемого народом; во главе церкви стоит синод из равноправных пасторов и пресвитеров.

35

Пэдди — прозвище ирландца.

36

Уна и Дуэсса — героини поэмы Эдмунда Спенсера «Легенда о Рыцаре Красного Креста». Символизируют две противоположности. Уна представляет истину, Дуэсса — ложь и предстает в красивом облике, но ее красота всего лишь оболочка.

37

О котах из Килкенни говорится, что они отчаянно дрались между собою и пожрали друг друга так, что остались только хвосты.

38

Гептархия (от греч. hepta — семь и arche — власть, царство) — семь царств, термин, введённый английскими историками 16 в. для обозначения периода истории Англии с конца 6 — начала 7 вв. до 9 в., характеризовавшегося отсутствием политического единства страны. Под «7 царствами» имелись в виду англосаксонские королевства Уэссекс, Суссекс, Эссекс, Мерсия, Нортумбрия, Вост. Англия, Кент. В действительности число королевств не было постоянным.

39

Тор («громовник»), в германо-скандинавской мифологии бог грома, бурь и плодородия. Он был одним из сыновей верховного бога Одина и богини земли Ёрд или Фьёргюн.

40

Tendresse — симпатия, нежность (фр.).

41

Леди Баунтифул — женщина, которой доставляет удовольствие показывать людям, как она богата и щедра, раздавая вещи бедным людям.

42

Preux chevalier — ( фр.) доблестный рыцарь, кавалер.

43

Методизм — течение в протестантизме; возникло в Англии в 18 в.; методисты выступают за последовательное, методическое соблюдение религиозных предписаний.

44

Pis aller — (фр.) за неимением лучшего, соглашаться на худшее.

45

Оденвалд — горный район в Германии. Название может быть производным от Odins Wald (лес Одина).

46

Vis inertiae (лат.) — бездействие, лень, вялость.

47

«Cладкое мясо» — блюдо из поджелудочной, реже зобной, железы, особ. телячьей; букв. сладкий хлеб.

48

Вашти — жена персидского царя Ахазеруса. Была низложена за то, что отказалась продемонстрировать свою красоту перед гостями (Книга Эсфири 1–2).

49

Мордехай — двоюродный брат царицы Эсфири, знатный еврей при дворе царя Ахазеруса. Отказался падать ниц перед своим политическим соперником ― персидским сановником Аманом (Книга Эсфири 2–9).

50

«Герман и Доротея» — поэма И.В. Гёте.

51

«Эванджелина» — поэма американского поэта Генри Лонгфелло.

52

Строка из трагедии «Гамлет» У. Шекспира.

53

Да будет стыдно тому, кто плохо об этом подумает (фр.) — девиз английского ордена Подвязки.

54

Chateau en Espagne — воздушный замок (фр.).

55

Строка из стихотворения Роберта Геррика «К нарциссам».

56

Бытие 30: 1–2.

57

Без страха и упрека (фр.).

58

Зенобия — царица Пальмиры, после убийства мужа стала править единолично. Была женщиной умной, энергичной, красивой, нравственной, образованной, отважной и очень честолюбивой. Зенобия решительно отказалась признать Аврелиана императором, привлекла к себе персов и другие восточные народы и вступила на путь завоевательной политики.

59

Кромер — курорт на Норфолкском побережье Англии.

60

Книга пророка Исайи 23:8.

61

Из А. Теннисона.

62

Строка из стихотворения Томаса Хейвуда.

Table of Contents

Элизабет Гаскелл СЕВЕР И ЮГ

ТОМ ПЕРВЫЙ

Глава I Предсвадебная суета

Глава II Розы и шипы

Глава III «Тише едешь, дальше будешь»

Глава IV Сомнения и трудности

Глава V Решение

Глава VI Прощание

Глава VII Новые места и новые лица

Глава VIII Домашние заботы

Глава IX Переодеться к чаю

Глава X Закаленное железо и золото

Глава XI Первые впечатления

Глава XII Утренние визиты

Глава XIII Глоток свежего воздуха

Глава XIV М я т е ж

Глава XV Хозяева и рабочие

Глава XVI Тень смерти

Глава XVII Что такое забастовка?

Глава XVIII Симпатии и антипатии

Глава XIX Визит ангела

Глава XX Человек и джентльмен

Глава ХХI Темная ночь

Глава ХХII Удар и его последствия

Глава ХХIII Ошибки

Глава XXIV Ошибки исправлены

Глава XXV Фредерик

ТОМ ВТОРОЙ

Глава XXVI Мать и сын

Глава XXVII Натюрморт с фруктами

Глава XXVIII Утешение в горе

Глава XXIX Луч солнца

Глава XXX Наконец дома

Глава XXXI Должно ли быть забыто старое знакомство?

Глава XXXII Неудача

Глава XXXIII Покой

Глава XXXIV Ложь и правда

Глава XXXV Искупление

Глава XXXVI Союз − не всегда сила

Глава XXXVII Взгляд на юг

Глава XXXVIII Обещания исполнены

Глава XXXIX Зарождение дружбы

Глава XL Не в лад

Глава XLI Конец путешествия

Глава XLII Одна! Одна!

Глава XLIII Отъезд Маргарет

Глава XLIV Спокойствие, но не покой

Глава XLV Не только сон

Глава XLVI Прошлое и настоящее

Глава XLVII Настоятельная потребность

Глава XLVIII «Чтобы исчезнуть навсегда»[55]

Глава XLIX Веяние покоя

Глава L Перемены в Милтоне

Глава LI Встреча

Глава LII «Тучи рассеялись»[62]

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62