Annotation

Действие двух предлагаемых читателю романов происходит в Соединенных Штатах Америки в начале XX в. В них рассказывается о счастливых днях молодости героини, проведенных в патриархальной аристократической семье на юге страны, о ее пылкой любви и замужестве, которое привело ее в высший свет и заставило задуматься о правах и роли женщины в семье и обществе.

- Эптон Билл Синклер

- КНИГА ПЕРВАЯ

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

- 6

- 7

- 8

- 9

- 10

- 11

- 12

- 13

- 14

- 15

- 16

- 17

- 18

- 19

- КНИГА ВТОРАЯ

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

- КНИГА ТРЕТЬЯ

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

- 6

- 7

- 8

- notes

- 1

Эптон Билл Синклер

Сильвия

КНИГА ПЕРВАЯ

1

Это повесть о Сильвии Кассельмен, о золотых днях ее молодости, о ее любви и замужестве. Ее расскажет вам старая женщина, никогда не знавшая радости и даже не мечтавшая о том, что когда-нибудь сможет поведать об этом. Повесть начинается описанием богатой, роскошной жизни гордой знати южных штатов, тогда как рассказчица первую половину своей жизни провела в глухом углу Манитобы и никогда бы не узнала без романов и иллюстраций в журналах, что существует мир, подобный тому, в котором жила Сильвия Кассельмен.

И все же я думаю, что могу написать повесть ее жизни. Восемь лет я провела вместе с нею, и все события ее жизни переживала так сильно, что ее переживания становились частью моего собственного существования. А о событиях других лет я узнала до мельчайших подробностей из ее же уст. Долгие годы воспоминания о Сильвии тихим светом озаряли мою однообразную, полную всяких забот жизнь. Ее рассказы о ее интересной, богатой приключениями жизни были неисчерпаемы, но я никогда не уставала слушать их. Иногда она вспоминала самое обыденное: о легком флирте с кем-нибудь, о фасоне платья, о глупой выходке слуги-негра, – но это рассказывала Сильвия, с ее искрящимися глазами, лукавой улыбкой, с ее подвижным, сияющим лицом. И вдруг в рассказ ее вплетался неожиданный эпизод, и у слушателя захватывало дыхание от волнения. Какая-нибудь фантастическая, невероятная деталь, странная, сумасбродная черта характера – и вам кажется, что вы стоите лицом к лицу с каким-нибудь средневековым явлением или с какой-нибудь неистовой, безумной страстью, уносящей вас в самые далекие времена.

Что это за мир? Я узнала этот мир. Сильвия два раза брала меня к себе. Я видела ее отца, майора, в его выцветшем мундире, рассуждавшего о целебных свойствах горячего грога. Видела негритенка, развертывавшего и складывавшего газету, которую читала миссис Кассельмен, которая по совету врача избегала всяких лишних движений. Я пожимала руку молодому Кассельмену Лайлю, имя и фамилия которого были перемещены по особому правительственному указу, с тем чтобы память о его славных предках перешла к потомству. И все же мир этот всегда представляется мне волшебною сказкой, и я так же не могу поверить в существование изысканного епископа, молящегося о моей грешной душе, как в существование Дон-Кихота. А что касается дяди Мандевиля, то я скорее могу уверить себя, что беседовала с паном Заглобой во плоти.

На столе моем стоит портрет Сильвии – молодое, так много говорящее мне лицо. Странная смесь кокетства и задумчивости, лукавства и нежности. Внизу, в столовой, висит портрет леди Лайль. Сходство между обоими портретами так велико, что чужие люди принимают их за одно и то же лицо. И словно этих двух портретов мне мало, чтобы напомнить о Сильвии, время от времени в мою комнату неслышно входит Илэн, безмолвно, как тень, опускается на низенький табурет возле меня и поднимает свои невидящие глаза. Пальцы ее быстро перебирают вязание, иногда она в течение нескольких часов не делает никакого другого движения. Она по скрипу пера чувствует, что я работаю, и с обостренной чуткостью слепых понимает, успешно идет моя работа или нет, пишу я о радостных или печальных событиях.

Как много она знает! Быть может, даже гораздо больше, чем я могу догадаться. Я изумляюсь, но не спрашиваю. И Франк, и я попытались заговорить с ней, но не смогли. Это, быть может, жалкое малодушие, но мы не смогли. Вначале она сама задавала вопросы, но, почувствовав наше смущение, больше не спрашивала. Она только опять и опять возвращалась в наш дом, хранивший эту трагедию. Она унаследовала от матери чудесные карие глаза, золотистые волосы, подвижные тонкие черты. Но где сверкающие глаза Сильвии, ее румянец, веселость, восторженность! Когда я вспоминаю это, то судорожно сжимаю руки и опять принимаюсь за мою работу.

Или иду к Франку, в его берлогу, где он неизменно сидит со своим угрюмым, сосредоточенным лицом и поседевшими за одну неделю волосами. Он никогда не произносит вопроса, но я читаю в его глазах: «Сколько вы написали сегодня?» Жестокий надсмотрщик этот Франк! Его преследует мысль, что я могу умереть, не окончив моей повести.

Самое трудное для меня – это воссоздать образ Сильвии в те яркие, чудесные годы ее молодости, когда она считалась первой красавицей в своем кругу, когда поклонники кружились вокруг нее, как ночные бабочки вокруг зажженной свечи. По силам ли старому человеку, полному горестных воспоминаний, воскресить волшебную молодость, ее блеск и очарование, ее безрассудство, стремительную горячность и неподдельную, трепетную восторженность!

Какими словами могла бы я передать жизнерадостность Сильвии? Когда я познакомилась с нею, ей было двадцать шесть лет. Она знала уже горе, действующее на женскую душу, как кислота на глаза. Но никто бы не сказал, что печаль своим перстом оставила на ней неизгладимый след. Ясная, решительная, она была источником радости для всех знавших ее. Я познакомилась с нею и влюбилась в нее, как школьница. Оставаясь одна, я всегда думала о ней и без конца могла повторять одно слово: «Счастливая! Счастливая! Счастливая!» Да, это было самое счастливое существо, какое я знала на земле. Неисчерпаемый источник радости!

Вспоминаю еще другое слово, которое я часто повторяла, думая о Сильвии. Мудра! Она была мудра, особою странной мудростью, вековой женской мудростью, мудростью женщин, бывших матерями, советчицами, домоправительницами, но прежде всего – женщин, бывших властительницами мужчин. О, какую власть имела над мужчинами Сильвия! В большинстве случаев, говорила она мне, она пользовалась своей властью над ними в их же интересах, но время от времени в ней просыпался злой бесенок, и тогда она проделывала с ними все, что приходило ей в голову.

Но если объехать все южные штаты, все города, где она бывала и жила и где имя ее лишь шепотом произносится теперь, – бьюсь об заклад, вы не найдете ни одного человека, который перестал бы любить ее. Вы найдете сотни мужчин, которые сочли бы за счастье опять бегать за нею, если бы Богу угодно было воскресить ее. Сильвия была не только счастливое от природы существо, не только мудра, – она была добра. Она была так добра, что люди, знавшие ее, могли всю жизнь стоять на коленях и молиться на нее. Сколько раз я видела слезы в ее глазах, когда она думала о том, что сделал людям ее инстинкт власти и пробуждавшийся в ней время от времени злой бесенок. Сколько раз слышала я ее смех, когда она рассказывала, как разбивала мужские сердца и своими слезами склеивала их вновь.

2

Описать ее наружность – задача нелегкая. Слова, приходящие мне в голову, кажутся такими ничтожными, избитыми, невыразительными. В ранней молодости любимейшим моим развлечением были дешевые романы и исторические повести, из которых я черпала мои сведения о большом свете. Подбирая слова, чтобы нарисовать портрет Сильвии, я вспоминаю фразы из прочитанных в юности книг. Я знаю, что героиня должна быть стройна и изящна, должна быть чувствительна и горда, аристократична. Сильвия обладала всеми этими качествами. Но как передать трепет восторга, который я почувствовала при первой встрече с нею, эту живую радость, такую непохожую на те наслаждения, какие давали мне книги.

Она была высокого роста, стройна, движения ее отличались простотой и непринужденностью, и весь облик ее дышал жизнью и страстной силой. Я сижу с пером в руке и стараюсь разобраться в истоках ее очарования. Это было прежде всего впечатление чистоты, которое она производила на людей. Я долго жила с нею и видела ее не только одетой для выездов, но и утром, когда она только открывала глаза. И не могу припомнить чего-либо, что бы оскорбило мое эстетическое чувство. Глаза ее всегда были ясны, кожа всегда чиста. Я никогда не видела ее простуженной, с насморком, не слыхала никогда в устах ее жалобы на головную боль. Если она бывала утомлена, но замечала, что нужна кому-нибудь, она искусно скрывала свою усталость. О том, что она плохо чувствовала себя или бывала чем-нибудь удручена, можно было лишь догадываться по тому, что она ничего не ела.

Когда кто-нибудь из ее знакомых бывал болен или чем-либо угнетен, она ходила за ним, как за родным. Она могла буквально таять на ваших глазах и оставалась веселая, ясная, смеясь в ответ на протесты врачей, увещевания тетушек и своих «черных нянек». В такие дни красота ее приобретала особую прелесть, в такие дни она прямо поражала людей. Она худела, и на ее тонко очерченном лице обрисовывалась каждая линия, отражалось каждое движение, каждый трепет ее души, и она казалась тогда существом неземным, чудесным видением. В округе Кассельмен были поэты, которые со свойственной поэтам полутропических стран экспансивностью бродили по ночам вдоль посеребренных лунным сиянием рек, сочиняли восторженные стихи и на коленях умоляли Сильвию принять скромную дань их обожания.

Я видела ее и здоровой, сияющей земною красотой. Тогда цвет ее лица был похож на розы, которые она всегда держала в руках, а на щеках и подбородке появлялись очаровательные ямочки. У нее был прямой, тонко очерченный нос, от его кончика к губе скульптор, формовавший ее лицо, провел тоненькую бороздку. Такая же бороздка прорезала ее прямой подбородок. Вы будете смеяться, быть может, над этими подробностями. Но именно эти штрихи и сообщали ее лицу удивительную выразительность. Как оно менялось и играло, когда, например, ноздри ее дрожали от гнева или когда ею овладевал злой бесенок и сеть тоненьких морщинок собиралась вокруг ее глаз!

Ямочки считаются особенностью чисто женской красоты, но лицо Сильвии не было таким, которое называют обычно женским. Такие лица присущи юношам, поющим на клиросе. Я говорила ей, что художники рисуют архангелов с такими лицами. И в ответ она обвивала мою шею руками и шептала мне в ухо: «Старая вы гусыня!» У нее были изумительные карие глаза, то тихие, мягкие, то внезапно вспыхивавшие, загоравшиеся огнем.

Не знаю, сумела ли я нарисовать вам ее портрет. Могу прибавить еще одну подробность, о которой больше всего говорили: ее волосы. Вы могли видеть такие волосы на превосходно сделанном портрете леди Лайль. Искусный художник нарисовал ее в утреннем платье подле раскрытого окна, с играющими на золотых косах солнечными лучами. Когда я познакомилась с Сильвией, волосы ее были уже несколько темней, но мне говорили, что раньше они были светлыми, резали глаза своим ярким золотом. Я сижу перед портретом леди Лайль, и настоящее уходит от меня, я вижу ее перед собою такой, какой она была в расцвете своей молодости – пылкая, порывистая, изменчивая в своих прихотях и фантазиях и так напоминавшая собою горное озеро весной.

Такой рисуют ее старые хроникеры, такой она была, когда приехала венчаться с губернатором штата Массачусетс. В бостонском музее хранится ее подвенечный наряд, копия его есть у Лайлей, так что невесты каждого поколения могут венчаться в таком же наряде. Но первой достойной носительницей его была Сильвия, так как она была первой в роду блондинкой после своей знаменитой прабабки. Странная прихоть наследственности – не только цвет глаз и волос, черты лица, но весь характер, вся индивидуальность, таившиеся в таинственных недрах бытия, вдруг ожили вновь двести лет спустя.

3

Когда я думаю о детстве Сильвии, о ее дерзких проказах, про которые она рассказывала мне, я удивляюсь, как она осталась жива, как выросла в таких условиях. Это была, очевидно, нелегкая задача – растить детей среди лошадей, собак, ружей, полудиких негров, не говоря уже о грубой белой челяди. У Сильвии были три младшие сестры и целый отряд двоюродных братьев – одиннадцать человек детей епископа Базиля Чайльтона и дети его брата Барри Чайльтона. Жизнь их была бесконечной серией рискованных экскурсий на необъезженных лошадях, брыкающихся мулах, среди кусающихся собак и негров, которые стреляют, убивают друг друга при внезапных вспышках яростного гнева или поджигают усадьбу Кассельмен Холл, делая это так, чтобы подозрение и кара падали на другого.

А какими опасностями грозили кладовая, фруктовый сад! Я не помню какого-либо несчастного случая во время краткого пребывания в усадьбе, но я была свидетельницей гастрономических неистовств всей семьи и изумлялась им. Мне казалось, что жизнь драгоценнейшего инфанта, Кассельмена Лайля, была бесконечной серией столкновений с горчичниками, рвотными порошками и касторовым маслом.

Я хотела бы дать более или менее ясное представление о мире, в котором жила Сильвия. А для этого, думаю, лучше всего описать одну поездку наследника всей власти, могущества и богатства Лайлей, которой я была свидетельницей. Майор взял его с собой в поездку, что случалось очень редко. И вот собственных лошадей запрягли в старый фамильный экипаж, и процессия – с негром на козлах, другим негром, шагавшим впереди лошадей, и третьим, ехавшим сзади на муле, – двинулась на станцию. Четвертый негр поскакал вперед предупредить полицию. Многие могут усомниться в правдивости моих слов. Но даю честное слово, я видела это собственными глазами: начальник полиции, получив должное уведомление, сообщил его всем стоявшим на постах полицейским, и сорокатысячное население оживленного города в двадцатом столетии вежливо попросили приостановить автомобильное движение по главной улице в течение получаса, пока процессия не доедет до вокзала. И, конечно, такая просьба была равносильна приказанию жителям этого города, почтенным обладателям автомобилей. Еще бы, ведь внук покойного генерала Кассельмена был двоюродным племянником первого губернатора этого штата. Кроме того, он был наследником обширнейших, старейших и замечательнейших плантаций в штате, будущий источник всяких милостей и вершитель судеб человеческих. И, наконец, это был брат красивейшей девушки в штате, в которую большинство обладателей автомобилей были безумно влюблены.

Многое могла бы я рассказать еще об этом мире, о девичьих годах Сильвии, но из хаоса воспоминаний выбираю самое характерное, самое значительное, могущее раскрыть образ Сильвии.

Воспитание Сильвии? Это был какой-то пестрый калейдоскоп. «Пора, пожалуй, серьезно заняться ребенком!» – говорила матери Сильвии ее двоюродная бабка, Леди Ди. «Да, вы правы, пора!» – отвечала мать. После Леди Ди приходил отец и говорил: «Удивительно, как этот ребенок все схватывает! Мисс Маргарет (майор неизменно звал жену «мисс Маргарет», как в дни своего сватовства), мы должны быть с ней очень осторожны, она слишком быстро развивается». На что его жена ласково и покорно отвечала: «Кому лучше знать, как не вам, мистер Кассельмен?»

Каждое утро Сильвия сопровождала отца в поездке по трем плантациям. Майор, в черном сюртуке из тонкого сукна, в белоснежной манишке, ехал верхом, держа зонтик над головой дочери. На почтительном расстоянии следовал на муле слуга. В этих поездках Сильвия учила таблицу умножения и получала уроки по истории своей родины, конечно, с точки зрения привилегированного меньшинства. По этому предмету ей давала уроки и двоюродная тетка, которая при уплате скромного жалованья своему многочисленному штату прислуги всегда восклицала: «Ах, как я ненавижу этих янки!»

Я не могу в своем рассказе обойти эту тетку, посвятившую Сильвию в тонкости светского искусства и на смертном одре завещавшую ей драгоценнейшую тайну светской мудрости…

Леди Ди была единственным оставшимся в живых членом младшей ветви рода Лайлей. Она не была графиней, подобно ее знаменитым бабкам. Леди – это ее имя, полученное при крещении. В начале минувшего столетия она приехала из-за гор в громоздком экипаже с конвоем всадников, – приехала венчаться с главой края. Фотография этого экипажа хранилась в кедровых ящиках в мезонине ее дома вместе с другими сокровищами: ручками от вееров из слоновой кости с золотой инкрустацией; золотыми пряжками с чудесной эмалью; старинными печатями и серебряными табакерками; редкими драгоценными камнями, вроде белых топазов и лиловых аметистов, и целым ворохом прелестных шелковых зонтиков, которыми знатные леди защищают свою нежную кожу, зонтиков, величиною не больше десяти дюймов, с ручками из резной слоновой кости, с художественной инкрустацией. Когда Сильвия была маленькой девочкой с двумя висевшими сзади косичками, любимейшим ее развлечением было перебирать эти сокровища, облекаться в выцветшие бальные платья и надевать на себя нити жемчуга и золотые побрякушки.

Леди Ди занималась также духовным воспитанием Сильвии. Велось оно не путем наставительных бесед, а как бы вскользь, случайно брошенными замечаниями и намеками. Роясь в кедровых ящиках, Сильвия нашла однажды миниатюру, которой никогда перед тем не видела. Она узнала высокомерие всех Лайлей, глядевшее со всех семейных портретов. «Кто это, тетя Леди?» – спросила она. Старая аристократка нахмурилась и ответила: «Не надо говорить о ней. Никогда! Это женщина, когда-то опозорившая наш род».

Сильвия долго думала и колебалась, прежде чем заговорила опять. За столом часто беседовали о семейных делах, но всегда о позоре и горестях «чужих семейств».

– А что она сделала? – спросила она наконец.

– У нее было трое мужей, – ответила старуха. Сильвия опять задумалась.

– Но как же? – решилась она спросить. – В одно и то же время?

Леди Ди опешила.

– Нет, дорогая, – серьезно сказала она, – мужья ее умирали.

– Но… но… как же? – робко начала опять Сильвия, ощупью пробираясь среди хаоса нахлынувших на нее мыслей.

– Если бы она была благородная женщина, – произнесла Леди Ди, – она всю жизнь оставалась бы верна одной любви.

И, помолчав немного, торжественно добавила:

– Запомни это, дитя мое. Подумай хорошенько, прежде чем сделаешь выбор, потому что все женщины нашего рода, как скворцы из поэмы Стерна, никогда не выходят из клетки, в которую раз вошли.

Леди Ди первая обратила внимание на отсутствие системы в воспитании Сильвии и начала кампанию, кончившуюся тем, что майор решил послать тринадцатилетнюю Сильвию в гимназию. Но это было не так страшно, как казалось. На Юге название «гимназия» налагает на школу очень скромные обязательства. Сильвия пробыла в этой школе три года, в течение которых успешно училась и приобрела больше знаний, чем полагается для светской девушки.

У нее были блестящие способности, и ум ее был ясный и простой, как все в ней. Когда я впервые встретила ее, я была уже сорокалетней женщиной, несколько лет назад порвавшей со всем своим прошлым и обретшей новый смысл жизни в знании. Я напоминала тогда изголодавшегося человека, который попал в полную всякого добра кладовую и жадно, без разбора утоляет свой голод. Я поставила себе задачей бороться с людскими предрассудками, и мое увлечение Сильвией питалось отчасти радостным сознанием, что я встретила, наконец, женщину – истинную женщину, – у которой не было никаких предрассудков. Она пожелала, чтобы я рассказала ей все, что я знала. И великим наслаждением было для меня развивать перед нею свои мысли и видеть, как ум ее быстро схватывает их, останавливается на подробностях, сравнивает и обобщает. Чтобы дать более ясное представление о ее неутомимо-деятельном уме, я расскажу об одном эпизоде из ее юности, о том, как она порвала с верою своих отцов.

4

Епископ Базиль Чайльтон вошел в семью Сильвии благодаря браку с одной из ее теток. Когда он женился, он был молодой, красивый, обворожительный плантатор из штата Луизиана. С Ненни Кассельмен он познакомился на балу и в четыре часа утра получил уже ее согласие обвенчаться с ним до заката солнца. Говорили, что он был полупьян в эту ночь, но вряд ли только в эту ночь. Вернее, был пьян за год до того и целых два года после того. Затем он застрелил в ссоре человека и, несмотря на знатность, едва не понес тяжкое наказание. Опасность отрезвила его. Месяца два спустя, на одном собрании методистов, его осенила вдруг благодать, он публично исповедался в своих грехах, причем исповедь его произвела огромное впечатление, и вскоре, к ужасу своих близких, стал проповедником. Для Кассельменов это было ударом, а для Леди Ди – личным оскорблением. «Вы слышали когда-нибудь, чтобы человек нашего круга стал методистом?» – спрашивала она. И так как вновь обращенный не мог указать ни на один пример, она поссорилась с ним и в течение нескольких лет не упоминала его имени. Нелегка была жизнь Ненни Кассельмен, которая вошла в свою клетку, с тем чтобы остаться в ней навсегда. Когда они венчались, условлено было, что дети будут воспитываться в вере матери, принадлежавшей к англиканской церкви.

И несчастный проповедник, позднее епископ, сидел в своем кабинете и писал свои проповеди, тогда как его одиннадцать детей взрослели, веселились, играли в карты и кутили вовсю.

Когда я познакомилась с этой семьей, младшая из дочерей, Каролина, только начинала выезжать, а мать, женщина лет шестидесяти, еще с увлечением танцевала на всех балах.

Базиль Чайльтон внешностью походил на дипломата, каким его рисовали авторы многих романов. Он был обаятелен в обращении, и это была обаятельность, дающаяся не воспитанием, а отражающая душевное существо. Он был приветлив и ласков даже с прислугой и в то же время производил впечатление внушительное своей статной, видной фигурой и тонким аскетическим лицом, изборожденным скорбными морщинами. Он жил недалеко от усадьбы Кассельменов, и во время каникул Сильвия почти каждое утро останавливала свою лошадь у его дома и проводила с ним час, другой. Говорили, что он любил ее больше своих родных детей.

В одно утро она огорошила его заявлением: «Дядя Базиль, мне надо кое-что сказать вам. Я много думала об этом и пришла к заключению, что я не верю ни в рай, ни в ад».

Где она могла подцепить такую мысль? Не в пансионе же, где предметы изучались по учебникам первой половины XIX столетия. Как-то раз ей попались проповеди Гексли «Прекрасный новый мир», но из этой книги она ничего почерпнуть не могла, так как майор, застав ее за чтением всего только третьей страницы, торжественно обрек книгу на сожжение. Нет, она сама додумалась до этой ереси.

Епископ спокойно выслушал ее. Он не делал попыток ни запугать ее, ни разубедить в ее роковом заблуждении, он только сказал ей, что она ангел, воплощение чистоты и доброты, и Господь, наверно, вернет ее на путь истины, если только душа ее не исполнится гордыни. Сильвия рассказала мне это, добавив: «Он думал, что я вернусь к прежнему, но я знала, что мне уже возврата нет».

Остальные члены семьи, однако, не обнаружили такого снисходительного терпения, как епископ. Иметь еретичку в семье казалось еще ужаснее, чем иметь методиста. Миссис Кассельмен, беспрекословно соглашавшаяся со всем, что читала в Библии, так же как соглашалась со всем, что ей говорили, совершенно растерялась. Майор же притащил из мезонина несколько запыленных фолиантов и стал ежедневно читать дочери вслух душеспасительные истории. Это был вопрос очень серьезный для Кассельменов, мораль и вера которых основывались главным образом на страхе ада, фурий, демонов и т. п. Сильвию взяли на три месяца из пансиона, чтобы запечатлеть эти образы в ее воображении.

В округе существовало несколько сект, постоянно враждовавших друг с другом. Но ввиду такого исключительного случая они заключили союз между собою, и делегатки от всех сект ездили утешать миссис Кассельмен, опускались в гостиной на колени вместе с Сильвией, молились за спасение ее души и проливали слезы на обитые палевым бархатом диваны из красного дерева с резными ручками. Дальний родственник духовного звания, молодой человек весьма приятной наружности и чрезвычайно искусный в диалоге, приглашен был затем, чтобы опровергнуть доводы своенравной девушки. В течение трех дней он зондировал душу своей пациентки, знакомясь не только с ее богословскими взглядами, но и вообще с взглядами на жизнь. И наконец заявил ей: «Дорогая Сильвия, я убежден, что вы самая опасная особа в этом округе».

Сильвия рассказала мне это и добавила: «Я никак не могла понять, что он хотел этим сказать». Но я уверяла ее, что он совершенно прав. В самом деле, он был прозорливец, этот молодой священник.

5

Все были того мнения, что Сильвия переучилась, что она знала больше, чем следовало. И поэтому семья навела справки и выбрала самый аристократический, самый дорогой пансион в Нью-Йорке, в котором Сильвия должна была завершить свое образование. Мы подошли теперь к началу светской карьеры Сильвии и урокам Леди Ди, которая, почувствовав в свои девяносто лет упадок сил, пожелала передать своей внучатной племяннице свой богатый светский опыт.

Леди Ди была одной из самых изысканных фигур Юга, одна из редких женщин, посещавших балы и вечера в возрасте, когда могла бы быть бабушкой и прабабушкой. Я видела ее портрет в восемьдесят пять лет – в шелковом бальном платье вишневого цвета, с кружевным воротником, с брильянтовой диадемой на белоснежных волосах, падавших на лоб мелкими завитками и собранных сзади пышным узлом. Представьте ее себе в кресле для инвалидов, но все с той же изысканной прической, рассказывающей Сильвии про свои девичьи годы и роняющей, как бы вскользь, – и так ловко, что девушка никогда не догадывалась об истинном ее намерении, – отдельные замечания из области стратегии и тактики женского искусства.

– Жизнь коротка, – говорила Леди Ди, – а грядущее неизвестно. Женщина цветет один только раз, и надо уметь использовать этот короткий миг цветения. Задача женщины состоит в том, чтобы быть в центре общества и событий, а чтобы достичь этого, надо уметь влиять на мужчин и покорять их себе. Говорят, что мужчины – сложные и даже странные существа. Это заблуждение. Управлять ими вовсе не трудно. Наоборот, очень легко. Горе лишь в том, что большинство женщин выполняют свою задачу с закрытыми глазами, вместо того чтобы пользоваться мудрым опытом, который женский пол накапливал долгими веками.

Старая тетка учила Сильвию науке кокетства. Я много читала о состязании полов, разыгрываемом в большом свете, но никогда не допускала и мысли, что участники этой игры могут так взвешивать, так обдумывать каждый свой ход, как требовал этот убеленный сединами знаток жизни. Она даже выражения боевые употребляла: «Щит женщины, дитя мое, – это невинность. Ее острейшее оружие – наивность. Вернейший способ рассеять сомнения мужчины – это говорить ему правду. Тогда вы можете быть уверены, что он вашим словам не поверит».

Леди Ди сообщала мельчайшие подробности этого искусства: как увлечь мужчину, как давать ему свое слово и не давать в то же время полного согласия, как держать его в надлежащем градусе, умело пуская в ход ревность. И игры этой нельзя было прекращать после свадебного обряда, когда большинство женщин по неразумию своему складывают оружие. «Женщина и спать должна в полном вооружении», – говорила Леди Ди. Она не должна показывать мужу, как сильно она его любит, она всячески должна стараться казаться ему чем-то исключительным, чем-то недоступным и держать мужа в таком душевном состоянии, чтобы одна улыбка ее казалась ему величайшим счастьем. «Женщины нашего рода, – серьезно и веско говорила старуха, – славятся умением держать под башмаком своих мужей, они даже никогда не скрывали этого. И я слышала от деда вашего, генерала, что мужчине даже хорошо быть под башмаком, только бы башмак этот был прекрасным».

Как видите, Сильвию усиленно дрессировали перед вступлением в свет. Наибольшее, однако, внимание обращалось ее близкими на то, что они называли «невинностью». В тех местах жили пылкие, необузданные, грубые люди, совершались преступления, самые удивительные, самые ужасные истории, какие только можно вообразить. Но когда в этих событиях присутствовал любовный элемент, они тщательно скрывались от Сильвии. Один только раз табу было нарушено. Случай этот произвел на Сильвию огромное впечатление. Дочь одного из соседей убежала с молодым человеком, и домашние с ужасом, понижая голос, говорили, что она ехала с этим человеком в спальном вагоне и, вместо того чтобы обвенчаться до путешествия, они обвенчались лишь после путешествия.

Младший из братьев майора, дядя Мандевиль, шагал по веранде и возбужденно (он был полупьян, чего Сильвия тогда еще понимать не могла) говорил о согрешившей чете:

– Застрелить бы его следовало, застрелить, как собаку, следовало бы этого негодяя.

И вдруг остановился перед испуганным ребенком. Он был гигантского роста, и голос его гремел, как орган. Опустив свои руки на плечики Сильвии, он торжественно произнес:

– Детка, я хочу, чтобы ты знала, что я готов жизнью моей защищать честь женщин нашего рода. Поняла меня, детка?

И Сильвия с благоговейным страхом ответила:

– Да, дядя Мандевиль.

Достойный джентльмен был так растроган собственным благородством и отвагой, что слезы выступили на его глазах. И, распаляя свои возвышенные чувства, он патетично продолжал:

– Моей жизнью! Моей жизнью! И помни, что гордость Кассельменов в том, что в роду их не было ни мужчины, нарушившего слово, ни женщины, покрывшей позором свое имя.

Сильвия была тогда ребенком. Теперь молодая девушка была накануне отъезда в столицу, и близкие решили, что пора посвятить ее в некоторые деликатные вопросы. После долгих совещаний с тетками мать пришла к необходимости исполнить одну из самых тягостных материнских обязанностей. Эта история глубоко запечатлелась в памяти Сильвии, так как волнение матери заразило ее. Миссис Кассельмен увела девушку в темную комнату и, опустив глаза, будто собираясь исповедаться перед нею, торжественно начала:

– Дитя мое, тебе, вероятно, придется вне дома услышать о вещах, о которых девочка моя ничего не знает. Когда заговорят о таких вещах, ты должна тотчас же спокойно отойти в сторону и держаться вдали, пока темы такого разговора не будут исчерпаны. Обещай мне это, дочь моя!

Смущение матери сообщилось и Сильвии. Вначале она с удивлением смотрела на нее, но затем смущенно опустила глаза. Она дала требуемое обещание. И на этом воспитание ее в смысле посвящения в сокровеннейшую тайну жизни считалось завершенным. Объяснение это, однако, на много лет оставило в ее душе какое-то странное чувство – смесь стыда и страха. Неизбежные явления физического развития огнем жгли ее сердце, а неведение в этих делах заставляло негодовать на свое цветущее тело.

Объяснение с матерью имело и другое последствие; миссис Кассельмен была бы глубоко потрясена, если бы знала это. При всем желании девушка никогда не могла сознаться, что слушала непристойные беседы самых испорченных воспитанниц фешенебельного пансиона. Помимо своей воли она узнала кое-что о значении пола и брака и вся холодела, щеки ее пылали от ужаса и отвращения. Ей казалось, что она не в силах будет никогда смотреть на какого-либо мужчину или говорить с ним. Когда она приехала домой на рождественские каникулы и узнала, что мать ждет ребенка, догадки о предшествовавших событиях исполнили ее жгучего стыда за родителей. И она удивлялась мысленно, как могут ждать они любви от чистой девушки, когда сами так низко пали. И это чувство не покинуло ее в пасхальные каникулы, когда она вернулась домой и застала уже нового наследника могущества, величия и богатства Лайлей.

6

Пансион мисс Аберкромби помещался на Пятой авеню, против особняков аристократов, что отмечено было в проспектах. Мисс Аберкромби чрезвычайно гордилась тем, что многих своих воспитанниц сосватала за миллионеров, и не упускала случая подчеркнуть это в разговоре с заинтересованными лицами. Вела она свое дело весьма остроумно: половина ее воспитанниц были дочери западных авантюристов, платившие огромные деньги, а другая половина состояла из дочерей аристократов с Юга, которых принимали в пансион за пониженную плату. Девушки с Запада получали здесь необходимую шлифовку, а девушки с Юга знакомились с подругами, братья которых представляли собою выгодные партии.

Сильвии казалось, что на ее воспитание тратятся огромные суммы и она получает все, чего бы только ни захотела. Но среди своих новых знакомых она чувствовала себя наибеднейшею. У нее не было ни одного платья, которое эти барышни могли бы признать достойными, тогда как их платья были отделаны настоящими кружевами и стоили каждое несколько сот долларов. Многие из них были поражены тем, что девушка, имеющая так мало драгоценностей, как Сильвия, может, однако, держаться так гордо и уверенно. Но у нее уже было то, что они должны были приобрести в пансионе, – надлежащий светский лоск и манеры.

Сильвия оказалась здесь невенчанной королевой, и дочери угольных, медных и железнодорожных королей наперебой угождали ей и баловали ее. Они совали ей свои бонбоньерки, кода под присмотром почтенных классных дам слушали какой-нибудь более или менее пикантный водевиль. Звали ее на свои полунощные пиры, на которых подвергали серьезной опасности цвет лица, набивая свои желудки земляными орехами, миндальным печеньем, шоколадным кремом, фаршированными маслинами, анчоусами, бисквитами, пикулями, фруктовыми пирогами, сардинками, плум-пудингами, ветчиною, соленым миндалем и всякими другими вкусными вещами, выгребавшимися из приходивших из дому ящиков. Чтобы способствовать перевариванию всей этой снеди, их два раза в день водили гулять. Девушки шагали чинными рядами по Пятой авеню. Все внимание Сильвии было сосредоточено на том, чтобы удержать на голове свою шляпу с широчайшими полями, в ветреные дни шляпа эта причиняла ей большие хлопоты. Воротники у нее были такие высокие, что она с трудом могла нагнуть голову, чтобы поддержать в равновесии свою шляпу, ноги в ботинках на высоких каблуках едва двигались, так как тело всей тяжестью напирало на носки, а корсет мучительно стягивал ей нижние ребра и печень. Чтобы дать полное представление о необычайных человеческих качествах Сильвии, достаточно сказать, что, пробыв два года у миссис Аберкромби, она вернулась домой здоровая и веселая, прелестная, как жемчуг в трепетном свете зари.

Она приехала домой готовиться к дебюту в свете. И какой гардероб с собой привезла! Она раскладывала привезенные сокровища в своей большой комнате, заново отделанной розовым шелком; мать, тетки, кузины стояли, нагнувшись над раскрытыми чемоданами, служанки-негритянки толпились в дверях, затаив дыхание от волнения, а дворник, задыхаясь, таскал снизу все новые и новые сундуки. Целый магазин шляп, платьев, белья, перчаток, вееров, лент, кружев, шелковых чулок, атласных туфелек, бус, пряжек. Дворник, только недавно возведенный на эту должность, пришел в кухню с сияющими глазами и воскликнул: «Я всегда говорил, что этот дом – рай, а теперь знаю наверное, что это рай, потому что собственными глазами видел золотые башмачки, как у ангелов!»

Хотя девице в возрасте и положении Сильвии не пристало быть расчетливой, она все же знала, что эти произведения парижских портных стоили огромных денег, и в душе удивлялась тому, что ее родители так настаивали на этих покупках. Она слышала, что в прошедшем году урожай был плохой, и помнила, как сокрушались дома по поводу каких-то крупных счетов. И хотя майор был очень рад ее приезду, от внимания ее, однако, не ускользнуло, что вид у него был озабоченный и утомленный.

– Папа, – сказала она, – я истратила ужасно много денег!

– Да, деточка! – ответил он.

– Ты не сердишься на меня за мою расточительность, папа?

– Нет, детка, нет.

– Я старалась экономить, но вы представить себе не можете, как все дорого в Нью-Йорке и сколько денег тратят эти девушки. Мама и тетя Ненни настаивали, чтобы я купила все эти наряды…

– Ладно, ладно, дитя мое, у тебя только одна весна… Сильвия помолчала немного.

– Мне кажется, папа, я должна выйти замуж за богатого человека, после того как вы истратили на меня так много денег.

Майор серьезно взглянул на нее.

– Сильвия, – сказал он, – я не хочу, чтобы моя дочь думала, что должна выйти замуж. Надеюсь, я еще смогу прокормить моих детей.

Это было благородно, и Сильвия была ему признательна за эти слова. Но с ее ясным, наблюдательным умом она не могла не заметить, что если отец обращал ее внимание на кого-либо из знакомых мужчин, то он всегда представлял, что называется, «хорошую партию». И всегда к его качествам добавлялась еще какая-нибудь лестная подробность, вроде: «Вилли Хардинг – человек с большим будущим», или: «Это самый милый и дельный человек, которого я знаю».

Однажды Сильвию поразило одно забавное замечание ее матери. Как-то майор предложил пригласить к ужину одного студента-медика, который был «честен, но беден». И миссис Кассельмен ответила: «Право, не вижу никакой надобности вводить в дом нежелательных женихов». И Сильвии стало ясно, что родители ее руководствуются мудрым афоризмом фермера из поэмы Теннисона: «Жениться из-за денег не следует, но жену следует искать там, где есть деньги».

7

Старый дом Кассельменов, с террасой вдоль фасада, стоял на холме. С другой стороны дома тянулся высокий обрыв, под которым бежала река. Дом был четырехугольный, из красного кирпича, с порталом и балконом над ним. Позднее были пристроены еще два деревянных, выкрашенных белой краской флигеля, один – для библиотеки, другой – для оранжереи, к приезду Сильвии пышно убранной алыми розами и зелеными ползучими растениями.

Наконец наступил торжественный день большого приема – светского дебюта Сильвии. Приглашенные съезжались во всевозможных экипажах, начиная от старомодных фамильных карет до самых усовершенствованных автомобилей. Гости были в самых разнообразных туалетах – от последних созданий парижских модных мастерских до архаического великолепия, воплощенного в наряде престарелой миссис Тальяферро, которая медленно ковыляла по паркету, опираясь одной рукой на трость с золотым набалдашником, другой – на своего супруга, генерала Тальяферро. Войдя в зал, она опустила обе руки на плечи Сильвии и сказала ей, что она прекрасна и должна возложить новый камень на триумфальную арку, через которую столько поколений Кассельменов шли к могуществу и славе.

– В роду Кассельменов было много замечательных красавиц, – дрожащим голосом промолвил в свою очередь генерал, – но ни одной не было лучше этой его юной представительницы, только разве, быть может, ее мать, – добавил он, заметив позади себя «мисс Маргарет» в платье из серого шелка и тюля, падавшего широкими свободными складками.

Почтенные леди и джентльмены друг за другом подходили к Сильвии, чопорно приветствовали ее, делали торжественные наставления, и Сильвия чувствовала себя подавленной сознанием тяжкой ответственности, которую возлагало на нее имя Кассельменов.

Наступил вечер с танцами для молодежи. Десять лет спустя я видела Сильвию в том самом платье, которое было на ней на ее первом танцевальном вечере: белый газ на белой кисее, белые розы и нити жемчуга. Как она, должно быть, была хороша в ту ночь, в свои восемнадцать лет, в апогее своей красоты – горячая, сияющая, вся трепещущая от возбуждения. Стояла, вероятно, перед зеркалом, по-детски восхищаясь собственной красотой, а мать и тетки, не менее возбужденные, наводили последние штрихи на ее туалет. В зале и уборной щебетали, болтали и смеялись ее подруги, и в доме стоял гул от веселых молодых голосов. Я представляю себе шепот восхищения при ее появлении, потом взрыв восторженных восклицаний и поздравлений. Комнаты, обставленные мебелью, обитой белым шелком, убраны были белыми лилиями, магнолиями и белыми лентами, канделябры были перевиты белыми цветами, и мягкий свет свечей под белыми абажурами волнами заливал все залы. Провинциальные кавалеры толпились на лестнице с букетами в руках для избранниц своего сердца. Звуки скрипок неслись по всему дому, и сияющий силуэт Сильвии с венцом золотых волос порхал по залам, как волшебное видение. И не было ни одного человека в округе Кассельмен, который не понимал бы, что в эту ночь родилась Красота.

8

Ровно неделю спустя после этого праздника умерла двоюродная тетка Сильвии. Необычен был уход из жизни этой женщины. Она уехала сама из дому и поселилась в аристократическом пансионе, содержавшемся в Новом Орлеане одной обедневшей дамой из общества. Старая и больная, она не хотела причинять лишние хлопоты своим близким. Она отказалась также от посещений своих племянников и племянниц, не желая слушать намеков на то, кому достанется ее спальня из розового дерева, миниатюра и детская кроватка в стиле королевы Анны. Всю свою собственность в формальном завещании она отказала внучатой племяннице Сильвии Кассельмен, но с условием, чтобы вещи были предоставлены в ее распоряжение, лишь когда ей исполнится сорок лет. «Ее будут достаточно баловать, пока она красива, – сказано было в завещании, – а потом ей, быть может, пригодится мой скромный дар». В конце была оговорка, что племянница не должна носить по ней траура, «потому что черное не идет женщинам с карими глазами».

Все это было написано в документе, который должен был быть отправлен на утверждение к представителям власти. К счастью, издатели газет Юга были порядочными людьми, и можно было не опасаться, что они воспользуются этим пикантным завещанием на потеху своих читателей.

Сильвия покорилась странному желанию своей бабки и сочла святым долгом поехать на похороны. Даже плакала. Затем пошли беспрерывной чередой званые обеды, танцевальные вечера, приемы, балы, ужины, охоты, экскурсии в автомобилях, театральные представления. Надо было обладать недюжинным здоровьем, чтобы выдерживать такое напряжение. Когда гасли огни, она с трудом брела к своей кровати со смятым шлейфом в безжизненной руке, с болью в спине и в ногах, втиснутых в узенькие туфельки. Губернатор оказал ей честь, избрав крестной нового лагеря, и в течение десяти дней она вставала с зарей и уезжала верхом с эскортом поклонников на парад и оставалась на шумном, пестром празднике до утра следующего дня.

Сильвия никогда не давала мужчинам своих портретов. Она даже представить себе не могла, чтобы ее портрет стоял или висел в доме более или менее знакомого ей человека. Но однажды тетя Ненни, жена епископа, показала ее портрет издателю одного столичного иллюстрированного журнала, где он и был воспроизведен с подписью: «Королева Юга». Портрет был перепечатан во всех газетах Юга. Слава Сильвии быстро росла. Свита ее пополнялась все новыми и новыми поклонниками, съезжавшимися со всех концов штата в ее родной город. На Юге люди совершенно особые. Я, как зачарованная, долгими часами слушала рассказы Сильвии об этих людях, у которых, по определению Леди Ди, не было другой цели в жизни, как быть любимыми женщинами. Я не могла без ужаса представить себе эти существа, обреченные на вечную погоню за самками, и этих самок, вся жизненная энергия которых уходила на то, чтобы толкать самцов на новые и новые безумства.

И это нравилось мужчинам. Они дорожили больше всего своими успехами у женщин. «Мучайте меня, сколько вам угодно, – говорили они Сильвии, – только позвольте любить вас». И Сильвия с течением времени примирилась с этим и позволяла любить себя. Она научилась играть в любовь, играть с. постоянно усиливавшимся азартом, с лукавством и жаждой победы.

Свою последнюю жертву она мучила бесчисленной сменой настроений, в один и тот же вечер то приближала его к себе, то отталкивала, распаляла, вышучивала и тем приводила его в полное недоумение и замешательство. Он унижался до мольбы о возможности хоть раз поговорить с ней серьезно, и, притворяясь растроганной, она разрешала ему прийти и очаровывала его приветливостью и ласковостью. Жертва неизменно попадала в коварную ловушку. Если это был человек, чем-нибудь выделявшийся из ее многочисленной свиты, исключительно богатый или обладавший какими-нибудь особыми качествами, делавшими его особо заметным, она уже не останавливалась ни перед чем, чтобы довести его до отчаяния. Тогда она требовала доказательств любви, подвергала всевозможным испытаниям. Одного несчастного она отправила куда-то на край света. Он уехал, выдержал экзамен, а когда вернулся, застал Сильвию замужем…

9

Так проводили свои дни молодые девушки в обществе Сильвии. Но, надо сказать, у нее, как у немногих, хватало мужества время от времени восставать против нравов, царивших в ее среде. Она не выносила пьяных людей, хотя пьянство в ее среде и не осуждалось. И, раз дав слово, что не будет танцевать с подвыпившими танцорами, держала его. Два-три человека чем-то задели ее, и она сумела урезонить их с самой отчаянной, безудержною резкостью.

Как сказочная царевна, восседала она на вершине своей беспорочной девственности. В мире было только два человека, кроме отца и дядей, которые могли похвастать тем, что удостоились ее поцелуев. О них будет речь впереди.

Мужчины говорили с ней с мальчишеской откровенностью. Говорили ей все, что думали о ней: «Мисс Сильвия, вы похожи сегодня вечером на вашу розу…»; «Мисс Сильвия, вы скоро увянете – выходите замуж, пока не поздно!..»; «Мисс Кассельмен, я приехал, чтобы убедиться собственными глазам, так ли вы красивы, как мне говорили…»

Она только смеялась: «Вы разочарованы? Вы не находите, что я очаровательна?»

Сильвия научилась обращаться с острейшим в руках женщины оружием, о котором говорила ей Леди Ди, – наивностью. «Берегитесь меня! – предостерегала она беспомощную жертву. – Разве вы не слыхали, что я кокетка? Я не шучу! Мне очень совестно и стыдно, но я ничего с собой поделать не могу. Я жестокое, эгоистичное существо и умышленно разбиваю человеческие сердца – меня это забавляет!» И, конечно, новый поклонник трепетал от восхищения и восклицал: «Посмотрим, что вы со мной сделаете. Я пришлю вам, мисс Сильвия, целую охапку роз, если вы разобьете мне сердце». Чем кончались такие пари, догадаться нетрудно.

У природы против таких жестоких амазонок одна лишь оборона – рано или поздно они сами попадаются в расставляемые другим капканы. Подобно скворцу в поэме Стерна, они, покружив, почирикав, пощебетав, пошалив, покапризничав, облекаются в шелковое платье, газовую фату и ландыши и под нежную музыку «Лоэнгрина» сами входят в золотую клетку. И тогда – хлоп! Дверцы плотно закрываются, и собственник клетки с ружьем в руках встает у дверцы.

10

Но пробил час и для этой гордой девицы: она встретила Франка Ширли. Познакомилась она с ним через Гарриет Аткинсон. Об этой пылкой, решительной особе необходимо сказать несколько слов.

Гарриет Аткинсон была единственной слабостью в ограде приличий и благопристойности, которую родители Сильвии воздвигли вокруг нее. Предки Гарриет были простыми янки. Дед держал ссудную кассу в Бостоне, а отец был директором трамвайного общества и устраивал свои дела при помощи подкупов. Сама же Гарриет была просто красавицей, черты лица ее были столь яркими, что она казалась накрашенной, несмотря на все ее усилия казаться естественной.

И, несмотря на все это, Гарриет Аткинсон была самая умная девушка, которую Сильвия встретила за три года своего пребывания в пансионе. Она была увлекательно остроумна и с пониманием относилась к людям. Окружавшее ее общество всегда было интересно. Можно было целые недели проводить с нею без малейшего ощущения скуки, чего Сильвия не могла сказать про других своих знакомых. Хотя среди них были представители самых аристократических фамилий Юга, получасовая беседа с ними наводила на нее смертную тоску.

Сильвии не разрешалось навещать подругу, и Гарриет никогда не приглашали в усадьбу Кассельмен. Но Сильвия не забывала ее и в течение года вела настойчивую кампанию и добилась того, что Гарриет стали приглашать в дома, где бывала сама, и поклонники Сильвии стали бывать в доме Аткинсонов. В конце концов Сильвия сосватала ее за отпрыска знатного рода – о последствиях этого брака речь еще впереди.

Случилось именно то, что предсказывали тетки Сильвии. Благодаря дружбе с Гарриет Аткинсон у нее завелись «нежелательные» знакомые, среди которых оказался и Франк Ширли.

О Ширли Сильвия слышала еще в раннем детстве. Это была часто повторявшаяся тема разговоров за семейными обедами, и Сильвия не раз видела слезы на глазах отца, когда разыгрывался заключительный акт нашумевшей трагедии. Ширли принадлежали к высшему обществу, и в их семье не должна была иметь места подобная история.

Лет двенадцать тому назад правительство ассигновало довольно крупную сумму на постройку инвалидного дома.

Деньги были переданы строительному комитету, а казначеем был избран Роберт Ширли. Года через два проект этот рухнул, но у казначея денег этих не оказалось. Скандал тотчас получил широкую огласку, у Ширли потребовали отчет в судебном порядке.

Майор Кассельмен был среди друзей Ширли, просивших губернатора предпринять предварительно частное следствие. Оказалось, что как человек неделовой Ширли положил деньги в банк на свой личный счет. Из суммы этой оплачивались чеки. Но банк удостоверил, что чеки не были подписаны самим Робертом Ширли. У него был младший брат, мот и игрок, которого он опекал и с которым возился всю жизнь. Однако эти обсуждавшиеся на все лады намеки на брата привели лишь к тому, что Роберт Ширли полетел вдруг в столицу и потребовал, чтобы следствие было прекращено, так как он один во всем виноват.

Это был безумный поступок. Ширли умоляли бежать. Сам губернатор предложил ему уехать из этого штата в какое-нибудь другое место, уверяя его, что следствие и поиски виновника будут формальными. Но он твердо стоял на своем. Деньги растрачены, и кто-нибудь должен понести за это кару. Случилось неслыханное дотоле: человек из хорошей семьи предстал перед судом и был осужден на пять лет тюремного заключения.

Он оставил убитую горем жену и четверых детей. Сильвия помнила, как сокрушались ее мать и тетки, говоря о судьбе, ожидавшей этих детей. Две девушки, почти невесты, теряли всякую надежду на будущее. «Но, мама, – воскликнула раз Сильвия, – чем же они виноваты?» И мать с ужасом, понижая голос до трагического шепота, ответила ей: «Дитя, отец их надел арестантский халат!»

Ширли не делали никаких попыток бороться против налетевшей на них грозы. Они покинули свет – удалились на свои плантации. Несколько лет спустя, когда Роберт Ширли умер в тюрьме, вдова его была уже жалкой человеческой тенью, дочери – старыми девами и два сына – простыми фермерами, в поте лица работавшими на своей земле.

Франк Ширли был старшим из двух сыновей. Среднего роста, крепко сложенный, внешне он производил очень приятное впечатление. Это был самый сдержанный человек, самый молчаливый, какого я знала в жизни, но чувства его, раз проснувшись, бывали глубоки и страстны, и в таких случаях он мог быть красноречив. Это был честный по натуре человек, на которого можно было положиться во всем. Сам он ничего ни от кого не просил, но всегда готов был давать другим, что мог, убедившись, что побуждение его будет верно истолковано.

Мальчиком он был веселый, живой. Но уже с одиннадцатилетнего возраста он стал чувствовать, что люди смотрят на него как-то особенно, не считают его равным себе. И это, конечно, затрудняло его общение с людьми. Если они относились к нему равнодушно, это равнодушие казалось ему обидным, если же относились к нему ласково, ему казалось, что его жалеют. Он знал, что, как бы вежливо и любезно ни раскланивались с ним люди, за спиной его они неизменно повторяют шепотом: «Отец его носил арестантский халат!»

Мучила его и судьба матери и сестер. Он не мог не страдать за них. Он знал, что сестры были милые, красивые девушки, а между тем ни у одного из мужчин их круга не хватило мужества просить их руки. В южных штатах мужчин больше, чем женщин, и девушке почти невозможно остаться незамужней. Об этом никогда не говорили даже в тесном кругу семьи. Но Франк многое стал рано понимать и долго в одиночестве тянул нити безрадостных дум…

Подойти к Франку Ширли было так же трудно, как к коронованной особе или отшельнику. Я часто спрашивала себя, не эта ли замкнутость Франка Ширли сыграла такую роль в судьбе Сильвии. Вокруг нее было так много мужчин, и все были так похожи друг на друга, и так легко было кружить им головы. А Франк был совершенно иной. Это был человек, к которому нельзя было подойти без унизительных усилий. Он был странный, загадочный человек, волновавший душу. Над внезапными вспышками чувств принято почему-то иронически посмеиваться, но поэты и авторы книг о жизни и любви не раз воспевали эти неожиданные, как молния, откровения, которые неразрывными нитями связывали два существа.

Когда Сильвия в первый раз увидела Франка, она не знала еще, кто это, так как видела только его спину. И в тот же миг по телу ее пробежал странный трепет, какого она не испытывала еще в своей жизни. «Что-то такое было в линии его шеи, – рассказывала мне позднее Сильвия, – отчего сердце мое дрогнуло».

О Ширли она не слышала ничего уже много лет. Они отклоняли всякие приглашения этой семьи, отклоняли так упорно, что перестали наконец их получать. Плантации Ширли лежали на самой границе округа, милях в двадцати от усадьбы Кассельмен, и семья вскоре была совершенно забыта.

Среди знакомых Кассельменов была некая миссис Венэбль, молодая вдова, обладавшая охотничьим замком по соседству с плантациями Ширли. И судьбе угодно было, чтобы эта миссис Венэбль стала одной из тех приятельниц Сильвии, которых ей удалось убедить открыть двери своего дома для Гарриет Аткинсон. В один прекрасный день Гарриет, ехавшую в своем автомобиле в охотничий замок миссис Венэбль, в пути захватила страшная гроза. Она совершенно растерялась среди лесного безлюдья, как вдруг появился всадник и вежливо настоял на том, чтобы она накинула на себя его непромокаемый плащ, посадил ее на свою лошадь и повез в свой дом, стоявший недалеко на холме. Гарриет самым романтическим образом появилась в старом и, очевидно, аристократическом доме, где ее приветливо и ласково приняли милейшие, воспитанные люди.

Так как Гарриет была несколько моложе Сильвии, она не знала нашумевшей в местном обществе истории и услышала ее от миссис Венэбль. Это только усилило ее интерес к Ширли, потому что Гарриет Аткинсон была добра и бездумно отдавалась своим порывам. Она еще раз навестила семью Ширли и, вернувшись домой, поспешила поделиться с Сильвией своими впечатлениями. «Солнышко, – так она называла Сильвию, – ты должна познакомиться с Франком Ширли». Она рассказала ей, какая у него привлекательная внешность, какой он молчаливый и загадочный и какой у него чудесный голос. «И очаровательная, томная улыбка, – добавила она. – Если бы он не вел такую серьезную, одинокую жизнь, он, наверно, был бы победителем женских сердец». Слова ее всколыхнули воображение Сильвии, и она без колебаний приняла последовавшее вскоре приглашение миссис Венэбль навестить ее в охотничьем замке.

Одним солнечным утром поздней осенью она с ружьем в руках, красивая и живописная, отправилась на охоту на оленей. Ее поставили рядом с Чарли Пейтоном, который должен был быть в это время в университете, но вместо этого шатался по знакомым и надоедал Сильвии своими вздохами и томными взглядами. Они стояли уже около получаса, когда услышали вдруг из лесу собачий лай. Чарли пошел на разведку, полагая, что собаки напали на медведя, а Сильвия осталась одна. Несколько минут спустя она уловила шум в кустах позади себя и, решив, что это олень, подняла ружье. Животное, заслоненное густой стеною зелени, тяжело пробежало несколько шагов, и вдруг кусты раздвинулись, и Сильвия увидела перед собою не оленя, а всадника.

Она опустила ружье. В лесу опять залаяла собака, и всадник остановил свою лошадь, вслушиваясь. Лошадь выразила беспокойство, всадник крепче натянул узду, тогда она повернулась, и он очутился лицом к лицу с Сильвией. На первый взгляд в нем ничего необыкновенного не было: молодой человек в куртке цвета хаки и коротких спортивных брюках.

Но Сильвия смотрела на него другими глазами. Она начиталась романов и мечтала о возлюбленном, который должен явиться в один прекрасный день и должен отличаться от пошлых салонных и бальных обожателей какими-нибудь необычайностями, рыцарскими свойствами. И во внешности этого человека было что-то рыцарское. Лицо его, не будучи суровым, выражало силу, смягчавшуюся тихой грустью.

Сильвия, наблюдая за собой как бы со стороны, умела рассчитывать свои ощущения и впечатления, особенно при встречах с мужчинами. Но на этот раз она была слишком заинтересована, чтобы анализировать свои чувства и мысли. Она видела его оттененные густыми ресницами глаза, блестящие черные волосы, его будто вылитую из бронзы фигуру и превосходную посадку на лошади. Она хотела, чтобы он взглянул на нее, и, как зачарованная, ждала мгновения, когда их глаза встретятся.

И это мгновение пришло. Он вздрогнул и быстро поднес руку к шляпе.

– Простите! – вежливо сказал он.

Сильвия обратила внимание на его глубокий, звучный голос и, внезапно задрожав, вспомнила рассказ Гарриет. «Неужели это Франк Ширли?» – подумала она. И, тотчас овладев собой, улыбнулась и сказала:

– Это я должна извиниться перед вами. Я чуть не выстрелила в вас.

– Я этого заслужил, – ответил он, тоже улыбаясь, – ведь я забрел в чужие владения.

Сильвия выезжала в свет уже целый год и была в то время довольно искушенной особой. При встрече с новым человеком она всегда задавала себе вопрос: «Смогу ли я полюбить его? Могла бы я быть его женой?»

Воображение ее рисовало разнообразные картины: его дом, круг его знакомств, его занятия, развлечения, его образ мыслей. Она представляла себя путешествующей с ним, принимающей с ним гостей, даже приводящей его в чувство после кутежа. Как утопающий человек в несколько мгновений обозревает все свое прошлое, так и Сильвия могла вообразить свое будущее в течение одной короткой фигуры кадрили.

И только этого человека она никак не могла представить себе в привычной ей обстановке. Это был простой человек, и место его было среди опасностей и повседневной работы. Сильвия читала «Поля и Виргинию», «Робинзона Крузо» и имела смутное представление о близкой к природе жизни, по которой томится девушка в туго стянутом корсете, когда ее посылают в гостиную занимать почтенного друга семейства. Она представила себе рыцаря, возникшего вдруг на ее пути и уносящего ее на своей лошади в. заколдованный мир. Она чувствовала его сильные объятия, слышала его шепот в своих ушах, топот копыт его лошади: вперед, вперед!

Ей надо было сделать усилие над собою для того, чтобы вернуть себя к действительности.

– Вы не заблудились, надеюсь? – спросил он.

– О, нет, – сказала она. – Я в стойке.

– Да! – промолвил он.

И опять оба замолкли. Мысли вихрем проносились в мозгу Сильвии. Частые удары ее сердца казались ей топотом копыт.

Всадник отвернул голову, чтобы вслушаться в собачий лай, и тогда она опять украдкой взглянула на него. Он обернулся и поймал ее взгляд. Надо было сказать что-нибудь тотчас же, чтобы спасти положение.

– Я… я не одна, – пролепетала она.

Это было ужасно: она, Сильвия Кассельмен, смущенно и растерянно искала слова!

– Мой спутник пошел в лес на собачий лай, – добавила она. – Он сейчас вернется.

– О! – только произнес он, и Сильвия заметила быструю перемену в выражении его лица.

Кровь хлынула ему в голову и ярким румянцем окрасила его лицо.

– Прошу прощения, – холодно сказал он. – Честь имею кланяться. – И, повернув лошадь, пустил ее рысью.

Он понял ее слова, как обидную просьбу удалиться. Она мгновенно угадала его мысль. Это был Франк Ширли, и он подумал, что она узнала его и вспомнила, что отец его носил арестантский халат. Да, конечно! Не могло же его обидеть то, что она не желает разговаривать в лесу с незнакомым человеком. Но мысль о том, что он мог ложно истолковать ее слова, повергла ее в ужас.

– Нет! Нет! – крикнула она ему вдогонку со слезами в голосе. – Я вовсе не хотела отослать вас.

Он быстро обернулся, пораженный искренней страстностью ее голоса. Они несколько мгновений смотрели друг другу в глаза. «Как ужасно носиться постоянно с такой мыслью, всегда ждать оскорблений или, в лучшем случае, жалости», – подумала девушка.

– Я думаю все-таки, что мне лучше удалиться! – спокойно сказал он, опять повернул лошадь и уехал, не оглядываясь. Сильвия, крепко сжимая в руках ружье, долго смотрела ему вслед.

11

Сильвия говорила себе, что должна во что бы то ни стало встретиться с Франком Ширли. Она не спрашивала себя, зачем должна его видеть. Она чувствовала всем своим существом – она должна его видеть, чтобы поколебать одну его мысль. Но в течение двух дней она ничего придумать не могла и уныло бродила по дому, так как ей всё и все смертельно надоели. Тут были и несносный Чарли Пейтон, не сводивший с нее своих безжизненных водянистых голубых глаз и при каждом удобном случае пытавшийся коснуться ее руки; и Билли Ольдрич со своими изысканными шелковыми носками, блестящими ногтями и напудренным лицом; и Малькольм Мак-Каллум, франт из Луизвилля, с бесконечной серией безупречных костюмов; и Гарвей Ричард, стальной король из Бирмингама, бросивший все свои дела и поставивший целью надоедать Сильвии. Это был большой, упитанный человек, пользовавшийся исключительным расположением ее родни. Он ласкал ее маленького брата, шалил с ее младшими сестрами, но Сильвия раздраженно говорила, что он имеет дурную привычку тыкать в нее пальцем.

Она поднялась рано утром и поехала верхом на прогулку. Так как дорога была только одна, то она должна была проехать мимо усадьбы Ширли. Если бы он случайно тоже выехал рано утром!..

Она встретила его на третий день. Он внезапно показался на повороте дороги, отвесил ей вежливый, холодный поклон и исчез прежде, чем она успела опомниться. Оглянуться она не решилась. Она не могла предположить, чтобы он тоже оглянулся, но если бы все-таки сделал это, то это было бы ужасно. Она поехала домой, злясь на себя, на свою недогадливость. Вот, встретила его наконец, а удержать не сумела. Она себе этого простить не могла. Конечно, дама не может остановить на проезжей дороге мужчину, с которым, в сущности, не знакома, но мало ли что может случиться в таких исключительных обстоятельствах. Она придумывала разные ситуации, но вдруг разозлилась на себя за эти мысли.

На следующий день она опять выехала из дома рано утром, но заставила себя направить лошадь в противоположную от усадьбы Ширли сторону. Мысли ее, однако, возвращались к Франку, и теперь она уже находила себе извинения… Этот человек был не похож на других. Он избегал ее потому, что чувствовал на себе гнет своего несчастья. Человек бился в сетях ужасных недоразумений: это была вопиющая несправедливость. Высвободить его из этого трагического тупика было бы для девушки не только достойным, но даже героическим поступком. Надо было еще вчера остановить его и заговорить с ним. Ведь она уезжает через два дня.

Она повернула лошадь обратно. И когда уже приближалась к усадьбе, увидела его. Она увидела его еще издалека, и у нее было достаточно времени, чтобы собраться с мыслями. Быть может, он тоже выехал так рано в надежде встретить ее? Или, быть может, ему неприятна будет встреча с ней? А если вдруг он обидит ее, как она это перенесет?

Она сняла с пальца бриллиантовое кольцо, откинулась немного назад и сунула его под седло. Это было дорогое кольцо с крупным бриллиантом в зубчатой оправе, и когда она своим телом надавила на него, лошадь подскочила, так как зубцы впились ей в кожу. Сильвия опять надавила на кольцо – лошадь встала на дыбы.

– Ну, вот! – прошептала про себя Сильвия.

Он подъехал ближе. Сильвия с трудом остановила свою раздраженную лошадь и сказала:

– Простите, пожалуйста!

Он снял шляпу и, держа ее в руке, вопросительно смотрел на нее.

– Моя лошадь, очевидно, занозила ногу!

– О! – Он быстро соскочил с лошади и дал Сильвии подержать повода.

– Которую ногу?

– Не знаю.

Он опустился на землю, осмотрел одно копыто, другое, потом остальные. И, выпрямившись, сказал:

– Ничего не нахожу.

У него был серьезный, озабоченный вид. Какой доверчивый, подумала Сильвия и сказала:

– Но что-то с нею случилось! Она вся в мыле.

– Должно быть, заноза глубоко вошла, – ответил он и, опять осмотрев копыта, добавил:

– Но крови не видно.

Какая у него стройная шея, подумала в это время Сильвия.

Он поднялся с земли и сказал:

– Позвольте мне посмотреть ей в рот. Вы, быть может, слишком затянули узду?

– Не думаю, – ответила Сильвия, – я умею обращаться с лошадьми.

– У иных бывают странные особенности. Быть может, седло ей натерло бока? – заметил он.

– Нет, нет, – поспешно ответила Сильвия, видя, что он собирается распустить подпругу.

Ей всегда бывало трудно удерживаться от смеха. А тут еще эта его забавная серьезность. Но надо было решиться на что-нибудь, хотя бы на что-нибудь отчаянное, потому что еще минута и он сядет на лошадь и уедет.

– Нет, решительно никакой занозы я не вижу, – сказал он.

Сильвия улыбнулась своей очаровательной улыбкой.

– Но тогда, быть может, ваша лошадь занозила ногу? Он с недоумением смотрел на нее.

– Вы не понимаете? – рассмеялась она. – Что-нибудь должно было случиться, иначе вы не стояли бы здесь и не разговаривали бы со мною.

Но он так же растерянно смотрел на нее. Румянец медленно разливался по его лицу. Он, пожалуй, еще и обиделся. Конечно, с таким человеком надо быть только откровенным. И она тотчас переменила тон.

– Вы мистер Ширли? – спросила она.

– Да! – ответил он.

– Вы знаете, кто я?

– Да, мисс Кассельмен!

– Вы знаете, наверно, что наши родители старые друзья?

– Да, я знаю.

– Ну, тогда скажите мне… – она запнулась и добавила, – откровенно!

– Да, но что именно?

– Я была искренна и заговорила с вами, и дело вовсе не в лошади. Ну, а теперь будьте вы искренни и скажите мне, почему вы выехали сегодня так рано?

Он несколько мгновений пытливо смотрел на нее, потом ответил.

– Я думаю, мисс Кассельмен, что лучше было бы не делать этого.

Сильвия опешила. Что это? Он ей выговор делает? Или его все еще преследует мысль о прошлом его отца? Он не спешил помочь ей выйти из смущения.

– Мистер Ширли, – сказала она наконец упавшим голосом. – Вы поставили меня в очень неловкое положение.

И взглянула на него своими чудесными, по-детски широко раскрытыми трогательными глазами. Против чар этих глаз ни один человек не мог устоять. Как мог он устоять?

– Я не понимаю, – тихо ответил он. И она подхватила:

– Это я не понимаю. И не смею просить вас объяснить мне…

Она сама удивилась своей смелости. Но надо было продолжать – другого пути не было. Она видела перед собою раскрытые врата – врата в обетованную страну.

Она доверчиво подалась вперед.

– Слушайте, Франк Ширли! – начала она, прибегнув к одному из искусных своих ходов. – Я еще маленькой девочкой слышала о вас. И я все знаю теперь, потому что я приятельница Гарриет Аткинсон. Она пригласила вас приехать и познакомиться со мной, а вы не откликнулись на приглашение. Если потому, что я вас нисколько не интересую, – тогда я только напрасно вас задерживаю и себя унижаю… Но если вы хоть на миг могли подумать, что я не желаю встречаться с вами… что я относилась бы к вам иначе, чем к другим, – тогда это… это было бы ужасно, это было бы жестоко. Если вас испугало то, что я хочу сказать вам…

Она замолкла. Она достаточно сказала. Наступила долгая пауза. Он пристально смотрел на нее, и ей казалось, что он читает в ее душе, как в раскрытой книге.

– Допустим, мисс Кассельмен, – заговорил он наконец, – я думал, что вы хотели обидеть меня.

Разговор подходил к желанной развязке.

– Вы боитесь меня? – спросила она.

– Возможно, – ответил он. – Людям, не знавшим никогда страданий, легко проповедовать добрые чувства людям, не знавшим ничего, кроме страданий.

Сильвия не знала, что ответить. Это было гораздо серьезнее, чем ей представлялось в начале этой встречи, когда она сунула под седло кольцо.

– О, – воскликнула она, – что же я могу вам сказать?

– Я предложу вам один вопрос, – начал он, – вы мне чистосердечно ответите на него, и тогда между нами все будет ясно. Вы предлагаете мне вашу дружбу, не правда ли?

– Да!

– Хорошо, а вы можете сказать мне: если я приму вашу дружбу, позор моей семьи никогда не встанет преградой между нами?

– Но ведь это я и хотела сказать вам, – воскликнула она. – Конечно, нет!

– Вы уверены в этом? – повторил он.

Она хотела ответить, но он не дал ей произнести ни одного слова.

– Подумайте хорошенько. Я хотел бы, чтобы вы поняли меня. Тут не должно быть никакого недоразумения. Подумайте о вашей семье, о ваших друзьях, о всей вашей среде. Вы уверены, что между нами никогда не встанет преграда?

Она изумленно смотрела на него. Ведь он спрашивал ее, может ли он любить ее, может ли он быть близким ей. Но у нее вовсе не было намерения заходить так далеко. Это ее легкомыслие, ее опрометчивая настойчивость навели его на такие мысли. Что она могла ему ответить?

– Подумайте, – повторил он, – и не давайте мне уклончивых ответов. Скажите мне только правду.

Он смотрел на нее в упор. Она молчала и думала. Когда она заговорила, голос ее дрожал.

– Между нами никогда не встанет никакая земная преграда!

Она не в силах была больше смотреть на него и залилась румянцем. Это была одна из ее ужасных привычек: она внезапно краснела, как пион.

Надо было что-нибудь сказать, что-нибудь сделать, чтобы выйти из неловкого положения, которое она чувствовала. От него помощи нечего было ждать. Она подняла глаза.

– Стало быть, мы теперь друзья? – спросила она.

– Да, – ответил он.

– Ну, тогда, – сказала она, смеясь, – вытащите, пожалуйста, из-под моего седла кольцо. Еще потеряется!

Он с изумленным лицом достал кольцо из-под седла и, догадавшись наконец в чем дело, расхохотался вместе с нею.

– Ну, а теперь, – ласково воскликнула Сильвия, – садитесь на лошадь. Едем!

Она хлопнула рукой свою лошадь и пустила ее галопом; она слышала за собою топот копыт его коня и в неудержимом порыве веселья запела:

Спешите, вставайте, день занялся

На тихо дремавших горах.

Я слышу лай псов, охотничий рог

В дремучих манящих лесах!

12

Они стали добрыми друзьями. Все тяжелые вопросы были выяснены, и оба жадно пили из кубка молодой радости. Сильвия никогда еще в своей жизни не была так блаженно возбуждена. Волны восторга взметались в ней одна за другой и возносили ее высоко на свои гребни. Она смеялась, пела, она бездумно носилась над стремниной своей фантазии. И на прогулках слышала за собою топот лошадиных копыт: мечта сказочно воплощалась в действительность.

В то же время она не переставала изучать своего спутника. Она всегда внимательно вглядывалась в людей, которых встречала. Наконец-то, наконец-то она встретила человека, который может быть самим собою, который может смеяться и веселиться от всей души. Он сбросил с себя уныние, радостно скакал за нею и удивлялся ей, восхищался ею. И она чувствовала его восхищение, как горячее дыхание ветра.

Однажды она остановила лошадь, едва дыша от волнения.

– Ах, Господи, как я заговорилась. И мы, наверно, в нескольких милях от дома.

– Да, вероятно, – ответил он.

– А я еще не завтракала. Надо вернуться домой! Он ничего на это не сказал, и они поехали обратно.

– Приезжайте повидаться со мной. Завтра после обеда я уезжаю.

Он покачал головой.

– Не зовите меня, – ответил он. – Вы знаете, я не подхожу к вашему обществу.

Она хотела было возразить, но вспомнила Билли Ольдрича с его высокими воротничками и модными булавками, вспомнила Малькольма Мак-Каллума с его камердинером-японцем. Нет, не надо настаивать. И потом, она не хотела, чтобы эти люди узнали ее тайну.

– Но где же мы можем встретиться? – спросила она и сама изумилась своей отчаянной смелости.

– Мы могли бы и завтра утром прогуляться вдвоем, – просто и спокойно предложил он.

Она ответила согласием, и они расстались на том месте, где дорога поворачивала к парку миссис Венэбль.

Он начал было благодарить ее, но она вдруг испугалась чего-то и не в силах была дольше стоять перед ним и слушать его голос. Она быстро махнула ему рукой и отъехала, ослабев от волнения.

Ехать одной ей пришлось еще около мили, и все это время ей казалось, что он едет рядом с нею. Она слышала топот копыт его лошади и чувствовала на себе его взгляд. Вспомнила Леди Ди и не могла не рассмеяться. Что бы сказала Леди Ди? Сколько правил светского кокетства она нарушила в продолжение этих двух коротких часов! Подумав немного, она утешила себя мыслью, что в этой игре должны быть и такие ходы, такие приемы, о которых не ведала Леди Ди. Не так уж плохо она вела игру.

Немного времени спустя она все рассказала Гарриет Аткинсон. Она не хотела этого, но тайна ее рвалась наружу. Ей необходимо было рассказать кому-нибудь, чем полна была ее душа.

– О дорогая моя, – воскликнула она, – это удивительный человек!

– Кто? О ком ты говоришь? – спросила Гарриет.

– О Франке Ширли!

– Как! Вы познакомились?

– Познакомились! Мы ездили вместе верхом все утро, и он почти что сделал мне предложение.

– Сильвия! – изумленно воскликнула Гарриет.

– Да, – сказала Сильвия и вдруг притихла, задумалась и добавила: – Завтра он, быть может, окончательно объяснится со мною…

– Солнышко, – воскликнула ее подруга, – ты ангел или бесенок?

Сильвия ничего не ответила. Она села за рояль и запела любимую сентиментальную песенку.

Сильвия в этот день была вся во власти своих чувств. Помимо того, надо было все время быть на людях и исполнять свой светский долг: спуститься вниз к завтраку и извиниться за свое странное желание ездить верхом одной; участвовать в охоте на перепелов и напоминать Чарли Пейтону, чтобы он время от времени стрелял; надо было завить волосы и выбрать платье для обеда – и все это время сознание счастья было так сильно в ней, что порою едва не переходило в чувство мучительной боли.

Она находилась в состоянии неизъяснимого блаженства. Ей казалось, что она слышит дивную музыку – пение ангелов небесных, тихий нежный звон золотых колокольчиков. И во все ощущения, во все ее переживания вплетался образ Франка Ширли. Она видела его глаза, чувствовала на себе его взгляд. Слышала его голос, глубокий, грудной звук его голоса, когда он сказал:

– Подумайте, не встанет ли какая-нибудь преграда между нами?

За обедом она внезапно вспыхивала и много возбужденно говорила, чтобы скрыть свое смущение.

Едва она легла уже поздно вечером, она тотчас погрузилась в блаженное забытье и проснулась на рассвете смущенная, испуганная тем, что она вела себя слишком смело, без обычного достоинства и сдержанности. Она ведь чуть не бросилась на шею мужчине. И, конечно, он презирает ее и будет теперь избегать. Она выпила свой кофе, оделась, не переставая все время думать о том, как она будет держать себя с ним сегодня утром.

Выехала она из дома на полчаса раньше условленного времени. Светило солнце, которого она не замечала, пели птицы, которых она не слышала. А если он не приедет? Когда она увидела его далеко на дороге, она хотела повернуть лошадь и ускакать в другую сторону. Сердце ее громко стучало, щеки горели, в ушах звучал немолчный бубен. Она сжала руки, прикусила немного язык, и, когда он подъехал ближе, он увидел перед собою безукоризненную светскую даму.

Она с первого взгляда поняла, что и он тоже не такой, какой был вчера. Он, видимо, тоже много передумал и перечувствовал и приехал на условленное место сдержанный и решительный. Он вежливо поздоровался с нею, и, когда они поехали рядом, произнес два-три незначительных слова и замолчал. У Сильвии упало сердце. Он приехал потому, что обещал, но он, очевидно, раскаивается в том, что сказано было накануне. Ну, хорошо, хорошо, она покажет ему, что и она тоже умеет быть холодной. Она могла в своей уязвленной гордости становиться вдруг беспечным ребенком и совершенно не замечать чужих мучений.

Они молча ехали рядом. День был так прекрасен, сосновый лес так чудесно благоухал, птицы так радостно пели, что Сильвия скоро и на самом деле забыла про своего безмолвного спутника. Она улыбалась, тихо напевала песенку. Оглянувшись и увидев его, она отважилась обратиться к нему с незлобивой шуткой:

Рыцарь храбрый, о чем скорбят твои глаза,

О чем молчат твои уста…

И так как у него не оказалось готового стиха для ответа, ей вдруг стало скучно с ним, она тронула поводья и пустила лошадь галопом. Пускай скачет за нею, если хочет! Какое ей, в сущности, дело до него? Она отлично ездила верхом, и не любоваться ею было нельзя. В это утро она была без шляпы, и ни один мужчина не мог смотреть на золотой венец ее волос без сердечного трепета.

Он пришпорил лошадь, догнал ее, поехал рядом с нею, и она почувствовала, что он смотрит на нее. Она повернула к нему голову, улыбнулась ему вежливой, рассеянной улыбкой и, решив еще больше наказать его, спросила, который час. Он посмотрел на часы и ответил на ее вопрос.

– Я хочу доехать до ключа, – сказала она, – потом должна вернуться домой.

Она ждала протеста с его стороны. Но он молчал. Она уезжает, а ему и горя мало. О, что за человек!

Когда они подъезжали к ключу, Сильвии опять стало не по себе. Она была огорчена, что ему безразлично – уедет она или останется. Она остановила лошадь, чтобы дать ей передохнуть и чтобы полюбоваться окаймленным мхом прудом, покрытым ненюфарами.

– Как красиво, – сказала она и повторила, – как красиво.

Он молчал, а она ждала, что он предложит посидеть здесь немного.

Ее раздражение росло. Лошадь отдохнула, напилась воды, что еще можно было предпринять?

– Мне бы хотелось несколько ненюфаров, – внезапно воскликнула она.

Что это с ним? Отчего он так странно смотрит в пространство? Неужели он совершенно не умеет обходиться с женщинами?

– Я хочу несколько ненюфаров, – повторила она. Он недвижно сидел на своей лошади.

– Подержите, пожалуйста, мою лошадь, – сказала она и хотела было сама соскочить. Но он мгновенно спрыгнул на землю, взял поводья ее и своей лошади в одну руку, а другую подал ей. Это было первое его прикосновение, и, вздрогнув с головы до ног, она быстро побежала к пруду, где могла скрыть свое пылающее лицо и смущение.

13

Он медленно, спокойно привязал лошадей к частоколу, а она тем временем собирала цветы, ощущая, как она живописна и красива на этом зеленом лугу. Когда он подошел к ней, она сделала вид, что поглощена собиранием цветов. Несколько мгновений спустя она услыхала его голос:

– Мисс Кассельмен!

Она вся задрожала, но сделала усилие над собою и взглянула на него.

– Да?

– Я должен сказать вам, – начал он, – я не могу продолжать эту игру… Я… я совершенно неподходящий для вас партнер.

– Почему?.. Что вы хотите этим сказать? – промолвила она.

– Я хочу сказать, что я не из тех людей, которые играют своими чувствами, – ответил он. – Вы должны понять это теперь же. Для меня все это очень серьезно, и я хочу знать, так ли это серьезно для вас?

Вот оно! Внезапный вихрь грозил смести все ее ухищрения, весь карточный домик ее кокетства. Но лишиться этого домика она не могла! Это было единственное ее убежище, и она делала невероятные усилия, чтобы его сохранить.

– Почему вы полагаете, что я играю моими чувствами? – спросила она.

– Вы не своими чувствами играете, а чувствами других людей. Я знаю, я давно уже слышал об этом.

Она надменно выпрямилась.

– Вы не одобряете моего поведения, мистер Ширли? Очень жаль!

– Вы должны знать… – начал он.

Но она быстро продолжала, пытаясь прикрыться, как щитом, своей болтовней:

– Вы думаете, что я пустая кокетка, что я играю человеческими сердцами? Это все, на что я способна?

Она откинула голову назад и вызывающе посмотрела на него.

– Нет, мисс Кассельмен, это не все, на что вы способны, – сказал он.

Но азарт, бывший у нее в крови, унаследованный ею от предков, упорно нашептывал ей безумные слова.

– Нет, нет, я себя прекрасно знаю, – это все, на что я способна.

Она нагнулась и стала быстро срывать полевые цветы.

– Разбивать мужские сердца? – спросил он. Она презрительно рассмеялась.

– У меня была двоюродная тетка Леди Ди, – вы, может, слыхали о ней. Она говорила мне – и я убедилась, что она была совершенно права: – «Никогда не печалься и не горюй о мужчинах. Пусть они добиваются твоего расположения. У них все преимущества в игре. Они приходят, уходят, когда им угодно. Они приближают и отдаляют от себя женщину, когда им вздумается. А мы должны учиться покорять их себе. И, поверь мне, им это нравится. Они для этого, в сущности, и созданы».

– И вы согласны с поучением вашей тетушки?

Она высокомерно рассмеялась и опять стала собирать цветы.

– Когда я была совсем молода, мне это казалось жестокостью, а теперь я вижу, что тетя Леди была права. Самое лучшее, что могут делать мужчины, это любить нас. Разве это не лучше, чем напиваться допьяна или играть в карты ночи напролет, или ломать себе шеи в погоне за лисицами! Любовь поднимает мужчину над зверем, облагораживает его, как говорила моя тетя, и, чем больше мужчин ты облагородишь, тем лучше.

– Хладнокровное глумление над сердцем мужчины ваша тетушка называла облагораживанием его души?

– Она рассказывала мне, что, когда она заказывала свое свадебное платье, у нее было двенадцать женихов и она не знала, на ком остановить свой выбор. Тогда она написала им, что выйдет за того, кто придет первым.

Он спокойно улыбнулся. Сильвия не знала, как он относится к ее болтовне.

– А вам не казались странными эти разговоры о мужчине, как о центре вселенной?

– Нет, ведь Бог тоже мужчина.

Он рассмеялся, но тотчас замолк, и лицо его опять стало серьезным.

– А зачем, – спросил он, – нужно столько мужчин? Ведь замуж вы можете выйти только за одного.

– Да, к сожалению. Но если я выйду замуж, то за человека, которого я захочу иметь моим мужем. Ну, а для этого необходим большой выбор. Когда мужчина видит девушку, окруженную почитателями, когда он не может даже приблизиться к ней, тогда он поймет, что эта девушка для него самая желанная в мире. У тети Леди был мудрый опыт в этой области, – с глубокомысленным видом добавила Сильвия. – Она говорила, что мужчины – бараны.

– Так, – угрюмо произнес он, – но я в таком состязании принимать участия не хочу.

– Решимости нет?

– Быть может. Говорят, что скромность – величайшее качество. Вы видите, как я понимаю любовь. Для меня это не игра, а большое серьезное чувство. Я боюсь, что в этом отношении мы с вами совершенно разные.

Бедная Сильвия! Она отчаянно старалась припоминать и пускать в ход все мудрые жизненные правила, внушенные ей воспитанием. Но ее учили править парусом на мирном озере, и никто не предполагал, что судьба вынесет ее утлый челн в такое бурное море. Она чувствовала себя растерянной, как мореплаватель, изо всех сил гребущий поломанным веслом и с ужасом взирающий на приближающийся огромный вал.

Этот человек слов на ветер не бросал. Она подошла к нему со своими вздорными уловками и только вызвала в нем чувство неприязни. Он сейчас уйдет от нее, и она уже не в силах будет вернуть его. Он сказал, что любовь никогда не будет для нее серьезной вещью. И с внезапными слезами в голосе она воскликнула:

– Нет! Нет!

Он мгновенно изменился. В глазах его вспыхнул огонек. Он двинулся к ней, но она тотчас отступила назад. Выставив вперед огромный сноп цветов, она сунула его ему в руки и отбежала дальше на усеянное цветами поле.

Он стоял, смущенный со своей нежданной ношей в руках. Потом молча повернулся, подошел к лошади и стал привязывать цветы к седлу. Она подбежала раньше, чем он успел справиться со своей задачей, и вскочила на свою лошадь, бросив равнодушным тоном:

– Поздно! Вернемся!

Они молча поехали рядом. Он заговорил первый.

– Вы сегодня уезжаете домой?

– Да!

– Где же я увижу вас?

– Вы приедете к нам. Он помолчал немного.

– Это будет для меня тяжелым испытанием. Вы поддержите меня?

Она поспешно ответила:

– Вы приедете к нам так же, как приехал бы всякий другой человек. Вы должны научиться не считаться с чужим мнением.

Он грустно улыбнулся. Но разве это так легко? Когда все, точно спевшись, известным образом относятся к человеку, то не замечать этого или не считаться с этим довольно-таки трудно.

Он опять был самим собою – простой и искренний. Он предвидел недружелюбное отношение со стороны ее родни, ужас ее знакомых. Он откровенно сказал ей об этом. В силах ли она будет одолеть все это? Быть может – да, быть может – нет. Во всяком случае, она ко всему должна быть готова.

– Мои родители хорошо встретят вас, в этом я уверена. И когда он с сомнением усмехнулся, она быстро добавила:

– Предоставьте это мне. С ними я столкуюсь.

14

Сильвия одевалась к завтраку и одновременно в дорогу и говорила Гарриет Аткинсон:

– Тебе не кажется, что я влюблена?

– В кого?

Сильвия сделала вид, что не расслышала коварного вопроса.

– Я ему не нравлюсь. Он думает, что я пустая, тщеславная девушка, что я играю чужими сердцами.

– А ты бы хотела, чтобы он иначе думал о тебе?

– Он не похож на других мужчин, Гарриет. Перед ним мне стыдно за себя. Кажется, с ним я должна была быть другая…

Гарриет вдруг сделала серьезное лицо.

– Послушай, Солнышко, не распускай свои нервы. Ты можешь еще проиграть.

– Но если он и играть вовсе не хочет?

– Заставь его. И послушайся моего совета, не делай никаких новых экспериментов. У тебя своя школа, свои приемы, и тут тебе равной нет в мире. Не падай духом в критическую минуту.

Сильвия смотрелась в зеркало, удивляясь сама своему очаровательному лицу.

– Я не знаю, что я теперь должна делать! – воскликнула она.

– Господь Бог печется о младенцах и блаженных, – сказала Гарриет. – Он не оставит тебя в беде.

Сильвия ничего не ответила на эту шутку. Загудел гонг, и они спустились к завтраку.

За столом уже сидел новый гость, прибывший только накануне. Сильвию посадили рядом с ним. Его звали Пендельтон. Сильвия подумала, что он сам позаботился о своем соседстве, и ее испугала перспектива разговора с ним в течение длинного завтрака. Она умышленно заговорила с Чарли Пейтоном, сидевшим по другую ее сторону.

Уже был подан десерт, когда в столовую вошел другой лакей и что-то тихо сказал хозяйке. Миссис Венэбль тотчас поднялась, воскликнув:

– Франк Ширли приехал!

Наступило всеобщее молчание. Сильвия с преувеличенным вниманием принялась за свой десерт. Хозяйка вскоре вернулась в сопровождении Франка Ширли.

– Садитесь, – сказала она, – хотите шербет?

– Я уже завтракал, – ответил он, – я полагал, что и у вас завтракают рано.

Он сел, однако, за стол. Наступила долгая пауза. Все ждали от него какого-либо объяснения, но он невозмутимо молчал.

Напротив Сильвии сидела Белла Джонстон, вульгарная, самоуверенная девушка, считавшаяся почему-то остроумной.

– Вы не думаете, мистер Ширли, что будет дождь? Сильвия готова была вцепиться ей в лицо.

– Нет, отчего же, погода прекрасная…

И нельзя было понять, самообладание ли это, или он просто не понял насмешки.

Гарриет, видя с каким отчаянным аппетитом ее приятельница уплетает свой десерт, сочла своим долгом прийти ей на помощь.

– Вы, наверно, привезли мне письмо от вашей сестры? Я жду от нее известия.

Но Франк Ширли явно не хотел замечать никаких намеков.

– Очень сожалею, – ответил он, – но я никакого письма не привез.

Сильвия была вне себя от ярости. Неужели у него нет никакого такта, никакого умения держать себя в обществе? Надо было подождать ее в саду, там его появление не бросилось бы так в глаза, а не сидеть здесь, молчать, как устрица, смотреть на нее и ждать. Рано или поздно все должны были заметить, что он ждет именно ее.

Она внезапно повернулась к новому гостю, сидевшему рядом с нею, и сказала:

– Как жаль, что вы приехали так поздно!

– Я не только жалею, я… я… – промямлил он, внезапно просияв.

– Я должна уехать сегодня, – продолжала она. Поощренный ее доверительным тоном, он ответил:

– Я должен сказать вам кое-что.

– Говорите.

– Я приехал сюда лишь затем, чтобы встретить вас. Я был у моих друзей, Алленов, на приеме в день Благодарения, и там только и говорили, что о вас.

Сильвия уже не в первый раз слушала такое вступление.

– Что же там говорили? – спросила она, бросив быстрый взгляд в сторону Франка.

– Говорили, что вы не отпустили от себя до сих пор ни одного мужчину, не ранив его сердца. Разве только это был такой человек, на которого совершенно не интересно было тратить время…

– О, какие ужасы! – воскликнула она. – И это не испугало вас?

– Напротив. Заинтересовало. Я сказал себе: «Хотел бы я видеть, как она меня ранит».

Сильвия вскинула свои длинные ресницы и взглянула на него долгим взглядом, в котором было четыре пятых презрения и одна пятая вызова.

– О, – воскликнул Пендельтон, – не глядите на меня так!

– Не смотреть на вас? – презрительно спросила она.

– Вы, очевидно, убедили себя, что вы самая очаровательная, самая красивая девушка в мире. Право же, вы заблуждаетесь!

– Не дразните меня.

– Отчего?

– Вы будете раскаиваться в этом.

– Я готов дорого поплатиться, Я люблю наблюдать женщину в игре, если она искусна.

Шутливый разговор продолжался в том же тоне. Он показывал свое светское искусство, она умело отражала его остроты, высмеивала его и будила в нем любопытство и интерес. Он относил ее вызывающие взгляды на счет своего обаяния, весь трепетал, не замечая этого и уверяя самого себя, что его чары действуют на Сильвию. Таких встреч и перестрелок у Сильвии были уже сотни в течение ее краткой светской жизни, и все они одинаково мало увлекали ее. Но сегодня она испытывала шальную радость, потому что свидетелем ее торжества был другой человек – этот ужасный человек, сидевший против нее, пронзив взглядом ее душу.

Когда встали из-за стола, Сильвия быстро подошла к Гарриет Аткинсон и взяла ее за руку.

– Гарриет, – шепнула она ей, – ты должна помочь мне.

– В чем?

– Я не могу его видеть.

– Почему?

– Потому, что он станет читать мне проповедь, а я проповеди слушать не желаю. Я уйду в сад, уведи его куда-нибудь в другое место. Пожалуйста!

И, заметив, что Франк направляется к ней, она изо всех сил ущипнула Гарриет за руку, почти выбежала из комнаты и спряталась в садовой беседке.

Не известно, как это случилось: то ли попытки Гарриет удержать Франка оказались безуспешными, то ли она выдала свою подругу, но, как бы то ни было, не успела Сильвия собраться с мыслями, как услыхала шаги, и, выглянув из беседки, увидела Франка, подходившего по узкой тропинке.

– Уходите! Уходите! – крикнула она, когда он остановился в дверях беседки.

Иных слов у нее не нашлось в эту минуту. От всей ее светскости не осталось и следа.

Он несколько мгновений молча смотрел на нее.

– Мисс Кассельмен, – сказал он затем, – я приехал повидаться с вами. Но сожалею о том, что приехал, – добавил он, и голос его звучал холодно и жестко.

– Это ужасно, – проговорила она, – вы ни одной минуты больше не должны оставаться здесь.

Сердце ее отчаянно билось, лицо залила густая краска. Он пытливо взглянул на нее и сказал:

– Я думаю, вы не понимаете даже того, что говорите.

– В самом деле? – пролепетала она ослабевшим вдруг голосом.

Он подошел к ней. Она забилась в угол скамьи, но он взял ее за руки и, несмотря на сопротивление, поднял. Ей показалось, что огненная струя переливается в ее жилы от его рук.

– Сильвия, – прошептал он, – Сильвия, взгляните на меня!

Она инстинктивно, повинуясь его воле, подняла глаза, и взгляды их встретились.

– Вы любите меня? – спросил он.

Она слышала частое биение его сердца, его горячее дыхание на своей щеке и чувствовала сжимавшие ее объятия.

– Я люблю вас! – шептал он.

Она закрыла глаза. Лицо ее горело под его поцелуями. Ей казалось, что она растает от его ласк.

Все существо ее ликовало от счастья. Его любовь окрыляла ее. Но вдруг в ней проснулся страх, внушенный ей воспитанием. Все женщины, просвещавшие ее насчет мужчин и любви, говорили ей, что самое ужасное – это позволить мужчине какую-нибудь вольность. И ее охватил мучительный стыд. Она оттолкнула его от себя.

– Не целуйте меня! Это нехорошо!

– Сильвия! Ведь я люблю вас!

– Молчите! Молчите! – испуганно молила она.

– Вы любите меня, Сильвия?

– Молчите, ради Бога, молчите!

Он выпустил ее из своих объятий. Она, вся дрожа, опустилась на скамью.

– Ах, не надо было этого, – простонала она.

– Почему?

– Меня никто еще не целовал! – И мысль о его поцелуях вновь обожгла ее огнем. Она заплакала. – Нет, нет, не надо было делать этого!

– Сильвия! – вскрикнул он, пораженный и тронутый ее слезами. – Неужели вы не понимаете, что любите меня?

– Я не знаю. Я боюсь чего-то. Я должна подумать. – Она судорожно зарыдала. – Вы теперь уже не будете меня уважать.

– Ну, что вы говорите, Сильвия! Как это могло вам прийти в голову?

– Вы поедете домой, вспомните все это и будете меня презирать.

– Сильвия, – заговорил он тихим, успокаивающим голосом, как говорят с детьми, – я люблю вас, и я уверен, и вы меня любите. И я имею полное право вас целовать, и никакого стыда в этом нет. Сильвия!

Не столько слова, сколько звук его голоса успокоил ее. Она даже вспомнила одно из изречений Леди Ди: «Женщина никогда не должна плакать в присутствии мужчины. От слез бледнеют щеки и краснеет нос». И она решила в душе, что лучше до его отъезда остаться в спасительной тени садовой беседки.

15

Она уехала домой. За обедом она рассказывала, как провела время у миссис Венэбль, и вставила между прочим:

– Ах, да, я познакомилась с Франком Ширли.

– В самом деле? – воскликнула миссис Кассельмен. – Несчастный человек!

– Он уже, должно быть, взрослый теперь, – сказала тетя Варина. – Сколько ему лет?

– Вероятно, двадцать один год, – ответила мать. Сильвия удивилась. Она ни разу не подумала о том, сколько ему лет. Он казался ей совершенно зрелым человеком.

– Я его вижу иногда, – вставил майор, – когда он приезжает по делам в город. Симпатичный парень!

– Он спросил меня, может ли он приехать к нам, – сказала Сильвия. – Я ответила да. Быть может, не следовало, папа?

– Ты отлично сделала, – ответил майор.

– Он очень робкий, молчаливый человек, – добавила она, – он не был уверен, хорошо ли его примут.

– Как можно! – воскликнула миссис Кассельмен. – Мы никогда не стали бы делать какого-либо различия между Ширли и другими.

– Дети Роберта Ширли всегда будут желанными гостями в моем доме, если только это достойные, порядочные люди, – сказал майор.

Сильвия не стала продолжать разговор на эту тему. Первыми результатами своей тактики она была довольна. Франк был не прав, предполагая возражения со стороны ее родителей.

Через два дня приехал на муле негр с запиской от Франка и полным мешком перепелок. Он просил Сильвию принять от него этот подарок, так как она потеряла из-за него много времени, а ее товарищ по охоте, Чарли Пейтон, стрелок плохой и тоже, наверное, настрелял немного. Записка неприятно смутила Сильвию. Почерк был почти детский, слог нескладный. Она привыкла к изысканным листкам с золотой монограммой. Франк писал на клочке дешевенькой бумаги. И все, что произошло между ними, показалось ей вдруг неправдоподобным, показалось ей сном… Она старалась вспомнить его лицо и не могла.

Сильвия легла спать в смутном состоянии духа. На следующее утро, когда она ждала горничную с чашкой душистого кофе, она вдруг увидела его перед собою.

Увидела его таким же, какой он был в садовой беседке, почувствовала его горячее дыхание на своей щеке. И восторг вновь овладел ею, а вслед затем стыд при воспоминании о его поцелуях. О, отчего он не едет, отчего он мучит ее! Она не могла отделаться от мысли, что лишилась его уважения, бросившись ему на шею, позволив ему целовать себя.

На следующее утро тот же негр привез ей большой букет золотистых полевых цветов. Все удивились такому странному подарку. Но Сильвия поняла, почему он послал ей эти цветы, – это были такие же цветы, какие она собирала в то памятное утро. Она была счастлива.

– Это под цвет моих волос, – объяснила она, смеясь, и подумала, что он все-таки любит ее, несмотря на ее легкомыслие…

Франк писал, что приедет вечером того же дня. Так как ехать ему пришлось очень далеко, то его, конечно, оставили обедать.

Сильвия оделась очень просто, чтобы не обратить на себя внимания. У них гостили в это время дядя Мандевиль, две кузины из Луизвилля, двое сыновей епископа, а перед самым обедом приехал еще сын Барри Чайльтона. В усадьбе Кассельменов редко садилось за стол меньше двенадцати человек, и повар готовил всегда на двадцать персон. В это многочисленное общество Сильвия ввела своего странного избранника, делая вид, что не замечает любопытных взглядов, и отражая лукавые намеки.

Во главе стола сидел майор с седыми волосами и седой эспаньолкой, в черном жилете, вырезанном так низко, что казалось, будто он во фраке. Верный обычаю, заведенному в доме его отцов, он сам разрезал жаркое для своей многочисленной семьи. В другом конце полная миссис Кассельмен в шелковом платье накладывала на тарелки салат и десерт. «Мисс Маргарет» после рождения своего наследника была в том возрасте, когда женщины обыкновенно отказываются от борьбы с упорно раздающейся вширь талией. Когда я познакомилась с нею несколько лет позднее, она весила двести восемь фунтов и была самым добрым, самым приятным существом в мире.

Дальше сидела тетя Варина Тьюис, скромная и неприметная, утомленная после целого дня беготни вверх и вниз по лестнице вслед за экономкой. У нее было так много дел: надо было убедиться, записаны ли все скатерти, отдававшиеся в прачечную, не осталось ли какой пылинки на мебели, вынесены ли из столовой увядшие цветы, убраны ли комнаты. Тоненький голосок миссис Тьюис редко был слышен за столом, разве только в тех случаях, когда у нее справлялись о какой-нибудь семейной истории: кто на ком женат, кто к кому сватался и правда ли, что дедушка такого-то соседа торговал когда-то бакалейным товаром?

Дядя Мандевиль обыкновенно приезжал в Кассельмен Холл освежиться после кутежа в Новом Орлеане – огромный, краснощекий, цветущий, с раскатистым смехом и неистощимым запасом острот. Рядом с ним сидела за столом вторая дочь Кассельменов, представлявшая собою любопытный контраст Сильвии, со своими быстрыми черными глазами, положительным характером и безукоризненной светскостью. Дальше – кузины из Луизвилля, здоровые, пышные девушки, двое сыновей Чайльтона, Клайв и Гарри, и сын Барри, такой же богатырь, как дядя Мандевиль. Всякий раз, когда он смеялся, в буфете звенел хрусталь.

Семья эта была крепко спаяна. Каждый знал все дела другого, принимал в них живейшее участие, и все стояли друг за друга горой… Это был гудящий улей. Все добродушные, беззаботные, вспыльчивые, несдержанные. И когда интересы их сталкивались и один наступал другому на ногу, они так же страстно враждовали, как прежде страстно любили друг друга. Разговоры их могли ошеломить постороннего человека, так как о вещах общих они говорили редко, а свои семейные дела обсуждали на языке и намеками, малодоступными человеку непосвященному. За этим обедом, например, часа полтора говорили о поступках Клайва, а также Гарри, который женился на дочери богатых родителей, но из гордости не стал брать у них ни одного гроша и заставил свою молодую жену жить в благородной бедности. Когда у них кончались съестные припасы, они ездили с визитами к епископу, к майору, к дяде Барри и возвращались в автомобиле, нагруженном окороками, колбасой, пикулями и другой снедью. Каждый вставлял какую-нибудь подробность об этом способе мирной экспроприации, и взрывы смеха поминутно оглашали огромную столовую.

Сильвия смотрела на всех этих сидевших вокруг стола беспечных оживленных людей. Мужчины были красивые, стройные, здоровые, чистоплотные. Женщины были изящные, нежные, холеные, прелестно одетые – это были восхитительные цветы утонченного общества. Стол, покрытый тонкой камчатой скатертью, был убран букетами роз, старинным серебром, изящным дорогим фарфором, мебель в столовой была из красного дерева, на стенах висели ценные художественные гобелены. Она наблюдала Франка в этой обстановке и вспоминала его дом, который Гарриет обстоятельно описала ей: подавленных, унылых людей, печать недостатка на каждой мелочи жизненного обихода. И ей отрадно было видеть, что он просто и непринужденно держал себя в кругу ее семьи, смеялся веселым шуткам и тем самым располагал к себе собеседников.

Поскольку в доме было много юных пар, искавших уединения, то Сильвии нетрудно было увести после обеда Франка в библиотеку. Она любила эту комнату с темной кожаной мебелью, уютным камином и оригинальными книжными шкафами с дверцами из ромбических стекол. Она любила мягкий свет ламп под абажурами, выгодно оттенявший ее красоту, потому что помнила твердо изречение Леди Ди: «Чтобы понравиться мужчине, надо принимать его дома, где вас окружают привычные вещи и где можно поставить свое кресло так, чтобы на вас падал самый выгодный свет».

Сильвия рассказывала об этом позднее со смехом, но она была одна из немногих женщин, имеющих смелость сознаваться в своих невинных женских уловках. Ее в течение долгих лет учили, наставляли, как держать себя в каждом жизненном случае, и она исполняла сложный светский ритуал вполне сознательно, всегда учитывая и понимая значение и цель каждого движения и поступка. В пансионе мисс Аберкромби светским манерам обучал девиц специалист по этой части. Он учил, что, садясь, надо сгибать только колени и никоим образом талию или спину, что руки не должны висеть плетьми вдоль бедер, а надо чуть-чуть согнуть локоть и грациозно отставить мизинец. Входить в комнату без колебаний, и, сосредоточив все свои мысли на человеке, к которому вы пришли, твердыми шагами направиться к нему.

Это было всего труднее для Сильвии, потому что в начале своей светской жизни она испытывала неодолимое волнение, входя в гостиные или бальные залы. У нее дрожали колени, стучали зубы, и, если бы это зависело от ее желания, она предпочла бы нигде не бывать и не подвергать себя столь тяжелым испытаниям.

16

Сильвия хотела вновь испытать силу своих чар на Франке. Но что-то мешало ей пустить в ход свое светское искусство. Франк опять был в дурном расположении духа. Он сидел нахмурившись и молча глядел в угол комнаты. Он не любит ее, это ясно. Она пристала к нему, увлекла его на миг, а теперь он думает о том, как бы ему выпутаться из этой истории…

Она ломала себе голову и тщетно придумывала, что бы ему такое сказать – занятное, интересное. Но о чем она может говорить с человеком, не принадлежащим к ее кругу, с человеком, не посещающим балов, званых обедов, не умеющим вести легкого светского разговора? Отчего он не скажет чего-нибудь? О, Господи, что это за человек! Он даже не смотрел на нее. Она отколола розу от корсажа и прикрепила ее булавкой к своим золотым волосам. Ее движение вывело его из раздумья, и она почувствовала, что он смотрит на нее. Наконец-то он опять в ее власти.

– Хорошо? – спросила Сильвия.

Конечно, ничего не могло быть очаровательнее алой розы в золотистых волосах, и Сильвия знала это. Ее маленькая хитрость желанного эффекта не произвела. Франк просто ответил «да» – и опять уставился в пространство.

Она сделала еще одну попытку: предложила ему незначительный светский вопрос:

– Вы сами настреляли этих перепелов?

Тогда он обернулся к ней.

– Мисс Сильвия, – начал он, – я должен поговорить с вами. Я о многом передумал за это время.

Он остановился.

Вот! Он обо многом передумал за это время и называет ее теперь «мисс Сильвия». Она хотела предупредить его, сказать ему, что он свободен, но она не в силах была разжать уста. Она чувствовала себя скованной ледяными обручами.

Он продолжал:

– Мисс Сильвия, я много думал за это время и пришел к выводу, что я не создан для любви. Я знаю, что для женщины моего круга я человек с запятнанным именем, сын преступника. Я замкнул мое сердце и, когда встречал женщину, которая могла меня заинтересовать, избегал ее так же, как избегал вас. Но вы… вы были настойчивы, и устоять против вас я не смог. Я был поражен глубиной охватившего меня чувства. Я даже в мечтах не представлял себе такого огненного вихря. И я думал, я тешил себя мыслью, что вы переживаете то же самое.

Сильвия глубоко и с облегчением вздохнула. Значит, он все-таки любит ее!

– Я говорил себе, – продолжал он, не дожидаясь ее ответа, – что наши пути не должны больше скрещиваться, что лучше уехать куда-нибудь далеко и забыть все это. Вслед затем я уверял себя, что могу дать вам счастье, что женюсь на вас. Теперь я вижу, что это невозможно.

Он опять замолчал. Сильвия чувствовала, что от звука его голоса кровь приливает и отливает от ее лица, стучит в ее ушах. Она едва слышала, что он говорил, она понимала только, что он любит ее.

– Сильвия, – серьезно говорил он, словно убеждая в чем-то и самого себя, – надо обождать. Вы должны раньше уяснить себе, какие обязательства налагает на вас любовь ко мне. Кругом вас столько людей – беззаботных, счастливых. В моей жизни ничего этого нет. У вас красивый дом, дорогие наряды, вас окружает роскошь. Я же беден. У меня заложенные плантации, принадлежащие в равной доле матери, брату и двум сестрам. Карьеры впереди у меня нет. Я не получил даже серьезного образования. Все ваши дяди, двоюродные братья, ваши поклонники – люди с образованием, а я простой фермер. Я стою лицом к лицу с самым страшным для мужчины искушением. Я смотрю на вас – ничего желаннее в мире представить себе нельзя. И мне кажется, что я должен бы увезти вас отсюда. И все мое существо кричит мне: «Решись! Она любит тебя! Она пойдет за тобой на край света!» А другой голос говорит мне: «Взвесь, обдумай, что ты намерен сделать. Убедись раньше, глубоко ли ее чувство. Не поверхностная ли это вспышка?» У вас доброе, нежное сердце, мисс Сильвия. И возможно, вы принимаете за серьезное чувство романтическое увлечение человеком, судьба которого не похожа на судьбу других людей. Это скорее сострадание, желание помочь… Вы понимаете, что я хочу сказать. Мне нелегко говорить это, но не говорить было бы позорным малодушием.

Наступила долгая пауза. Сильвия думала: как это не похоже на то, что она слышала от других мужчин. Не далее как вчера Малькольм Мак-Каллум говорил ей в автомобиле: «Я и думать не смею, что вы любите меня. Но будьте моей женой, и я сумею внушить вам любовь ко мне». Иными словами: «Доверьте мне свою жизнь. Я сумею устроить ее». То есть она будет окружена роскошью, у нее будет большой, богато обставленный дом, шелка и драгоценности и многочисленный штат прислуги. Ею будут восхищаться и завидовать ей, и она из-за благодарности своему благодетелю не сможет не любить его.

Она ответила тихим взволнованным голосом:

– Женщине нужно очень много любви. Ей нужна уверенность, не только в своем собственном чувстве, но и в чувстве любимого человека.

– Что я могу вам сказать на это… – тихо молвил Франк. – Вы чудная, вы…

– Я знаю, – прервала она его, – но это не все. Я избалованная, изломанная, легкомысленная, пустая… Что-то вроде бабочки.

Она говорила эти слова, когда хотела довести назойливого поклонника до ярости, но на этот раз она была искренна – в глазах ее стояли слезы.

– Это неважно, – сказал он, – я не настолько наивен, чтобы не уметь разглядеть настоящего лица человека. В вас сидят два существа, как в каждом из нас. Вопрос только в том, которое из этих двух существ вам самой милее.

– Я не знаю… – прошептала она, – для меня вопрос только в том, любите ли вы меня…

– Ах, Сильвия! – воскликнул он, и она вздрогнула от прозвучавшей в его голосе тоски.

Он быстро встал с кресла и зашагал по комнате.

– Я не могу говорить о моих чувствах к вам. Прежде чем приехать сюда, я убедил себя, что не должен и мечтать о счастье с вами и должен доказать вам эту невозможность, чего бы это ни стоило мне. Я хотел поступить как честный человек. И хотел бы сознавать, что совершил честный поступок…

Она видела вздувшиеся на его руках синие жилы, видела его взволнованное лицо, и горячая волна вдруг подняла ее с места и бросила к нему. Она положила ему руки на плечи и прошептала:

– Франк!

Он стоял недвижно и молчал.

– Я люблю тебя! – крикнула она и всхлипнула от полноты чувств. – Я люблю тебя!

Он обнял ее, прижал к своей груди, смял розы на ее корсаже и заглушил ее крик поцелуем.

Через несколько минут Сильвия блаженно-возбужденная лежала в своем любимом кресле, уверенная в том, что он не сводит с нее глаз. Через два часа он уехал уже верным ее рабом.

Дня два спустя он приехал опять. И тогда миссис Кассельмен сделала первое замечание.

– Сильвия, – сказала она, – не кокетничай с этим человеком.

– Почему же, мама?

– Он, очевидно, принимает это за чистую монету. Он испытал уже много горя, ты знаешь. А относиться к Ширли, как к другим, мы все же не можем.

– Хорошо, – ответила Сильвия, – я буду иметь это в виду.

Франк хотел, чтобы помолвка была тотчас же объявлена, по крайней мере родителям. Он предпочитал прямой путь, как во всех других случаях жизни. Но Сильвия питала органичное отвращение ко всякого рода признаниям. В данном случае она чувствовала, что надо выждать еще немного и обдумать план действий.

Скрывать свое счастье ей было, впрочем, очень трудно. Она вся сияла от счастья. Казалось, электрические лучи исходили от ее существа и обжигали всех входивших в соприкосновение с нею. Поклонников толпилось вокруг нее больше, чем когда бы то ни было, и как раз тогда, когда ей хотелось быть одной с Франком, со своими мыслями о Франке.

Однажды вечером, когда клуб молодых женщин давал свой ежемесячный танцевальный вечер, неожиданно нагрянул Франк, ничего об этом вечере не знавший. Для того чтобы увидеть Сильвию, ему надо было проскакать верхом сорок миль до города и обратно. К всеобщему изумлению, Сильвия уже в последнюю минуту отказалась ехать на танцевальный вечер. Весь вечер трещал телефон. Мужчины горячились, негодовали, не желая примириться с ее отсутствием, а женщины гадали, кто он. Ее видели днем на прогулке, и все знали, что она совершенно здорова. Но кто же это мог быть, если все местные кавалеры были на танцевальном вечере?

Пошли толки. Неделю спустя другая история дала этим толкам новую пищу. Дворянский клуб давал большой полугодовой бал, и Франка предупредили, что Сильвии в этот вечер не будет дома. Но ему захотелось увидеть ее во всем ее великолепии, и он проскакал в темноте, под дождем двадцать миль, подъехал в полночь к клубу, соскочил с коня, в чем был вошел в помещение клуба и остановился в дверях танцевального зала. Сильвия тотчас увидела его, догадалась, зачем он приехал, и в неудержимом желании сказать ему тотчас, что она все понимает, остановила своего кавалера, кружившего ее по залу, вышла из круга танцующих и заговорила с Франком Ширли. Сколько любопытных, изумленных взглядов устремилось на них, как затрещали языки! Франк Ширли! Франк Ширли! Сильвия остановила свой выбор на Франке Ширли! Предпочла всем Франка Ширли!

Это дошло, конечно, и до усадьбы Кассельменов. Рано утром следующего дня приехала тетя Ненни, вслед затем состоялся семейный совет, на который позвали и Сильвию.

– Сильвия, – начала миссис Чайльтон, всеми силами стараясь придать себе равнодушный вид, – я слышала, что Франк Ширли был вчера на балу?

– Да, тетя. Пауза.

– А зачем он туда поехал? – спросила «мисс Маргарет», получившая от теток должные указания, как вести допрос.

– Зачем? Право, мама, не знаю.

– Ты его пригласила?

– Нет, я его не приглашала.

– Но ведь он не член клуба, насколько мне известно?

– Нет, но у него много знакомых среди членов клуба.

– Все говорят, что он приехал, чтобы увидеть тебя, – вставила тетя Ненни, – и ты перестала танцевать, чтобы разговаривать с ним.

– Что же я могу поделать против того, что говорят, тетя Ненни?

– Ты полагаешь, – продолжала жена епископа, – что это большая честь для тебя, если твое имя будут всюду упоминать рядом с его именем?

– Разве он не джентльмен? – спросила Сильвия.

– Это-то так, дорогая моя. Но ты не должна забывать, что живешь в свете и, стало быть, должна считаться с требованиями света.

– Но неужели, тетя Ненни, Франк Ширли должен быть исключен из общества из-за того, что отца его постигло несчастье?

– Не исключен из общества, Сильвия. Но… это не так просто. Дело в том, что девушка на виду, как ты…

– Тетя Ненни, – прервала ее Сильвия, – я спросила отца, маму, и они согласились принимать его. Не так ли, мама?

– Да, конечно, Сильвия, – смущенно ответила «мисс Маргарет», – но я не думала…

– Он мог приехать сюда раз, другой, – вставила тетя Ненни, – но в клуб…

– Просто, Сильвия, ты хочешь создать себе репутацию оригинальной особы, – дрожащим голосом заметила миссис Тьюис.

И мать добавила:

– Нет, нет, не надо обращать на себя лишнего внимания…

Так обстояло дело. Одно дуновение общественного мнения могло развеять, как пыль, благородные чувства. А сколько прекрасных слов еще недавно говорилось тут по поводу несчастий семьи Ширли! И Сильвия тотчас решила, что кому-нибудь она должна открыться наконец! Она поехала завтракать к тете Ненни и, как только встали из-за стола, пошла в кабинет епископа. Стены комнаты уставлены были книжными шкафами и полками с тесными рядами старинных богословских книг и сборников проповедей в выцветших зеленоватых обложках.

– Дядя Базиль, – начала она, – я должна поговорить с вами о чем-то очень-очень важном.

Епископ поднял голову и остановил на ней свои спокойные серьезные глаза.

– Мне сделали предложение, – продолжала она.

– В самом деле, Сильвия?

– Да, и я очень-очень влюблена…

– Кто это, дорогая моя?

– Франк Ширли.

Сильвия привыкла наблюдать людей и быстро читать их мысли. Она видела, что первым чувством, вспыхнувшим в душе дяди, был испуг.

– Франк Ширли!

– Да, дядя.

Она видела, что он старается овладеть собою. Милый! Но первым его чувством все же был испуг.

– Расскажи мне подробно, дитя мое, – сказал он.

– Я познакомилась с ним у Венэбль, – ответила она, – только недели две тому назад. Он необыкновенный человек, одинокий и несчастный, очень сдержанный и замкнутый. Он полюбил меня, крепко полюбил, но долго не говорил мне об этом и лишь недавно открылся.

Епископ молчал.

– Я люблю его, – добавила Сильвия.

– Ты уверена в этом?

– Так же, как уверена, что до этого никого еще не любила. Я и не думала никогда, что могу так любить.

Опять наступило молчание.

– Дядя Базиль, – продолжала Сильвия, – он хороший человек. И за это я полюбила его.

Епископ молчал.

– Вы сказали отцу и матери? – спросил он наконец.

– Нет еще.

– Надо тотчас же сказать им, Сильвия.

– Я знаю, что они будут против, и я хотела бы, чтобы вы познакомились с Франком и поговорили с ним. Дядя Базиль, я непременно выйду за него, и… и я прошу вас, помогите мне!

Епископ несколько мгновений обдумывал свой ответ.

– Конечно, дорогая, – сказал он, – с точки зрения света, это не блестящая партия, и я боюсь, что твоим родителям это покажется прямо несчастьем. Но я, ты знаешь, я хотел бы только, чтобы моя дорогая Сильвия была счастлива. Пока я не увижу Франка Ширли, я ничего определенного сказать не могу. Пришли его ко мне, девочка моя, я поговорю с ним и постараюсь дать вам наилучший совет.

Франк поехал к нему на следующий же день, а от него прямо к Сильвии.

– Какой славный старик, – сказал он… Он дал нам, кажется, хороший совет.

– Какой? – спросила Сильвия.

– Он говорит, что лучше обождать с женитьбой, что теперь я еще не в состоянии окружить вас тем достатком, к какому вы привыкли. И он совершенно прав.

Сильвия молчала.

– Сильвия! – вдруг воскликнул Франк. – Я не могу жениться на вас, будучи простым фермером.

– Кем же вы хотите быть, Франк?

– Я поступлю в университет.

– Но ведь университетский курс – это четыре года?

– Нет… я могу сдать экзамен за несколько семестров и поступить на предпоследний курс. Я посещал одно время военную академию, где учился мой отец и дед, но пришлось бросить ради плантаций и хозяйства. Теперь брат уже почти взрослый. Он любит дело и отлично ведет его. Он и без меня справится с ним.

– А дальше?

– Я посвящу себя праву. Теперь ваши не дадут согласия на брак. Но когда передо мною будет, скажем, карьера адвоката, они ничего против меня иметь не будут.

На следующее утро Сильвия поехала к епископу за благословением. Славный дядя Базиль дал ей благословение, присовокупив к нему кой-какие увещевания, в которых она нуждалась, по его мнению. Между прочим он сказал ей:

– Помни, дитя мое, нет в мире несчастнее серьезного человека, имеющего светскую избалованную жену.

Бедный дядя Базиль, с белоснежными волосами и тихим, одухотворенным, изборожденным скорбными морщинами лицом! В этих словах звучала затаенная печаль о его собственной жизни. Сильвия приникла головой к его груди и заплакала.

Несколько минут спустя, когда Сильвия успокоилась, он сказал:

– Сильвия, тетя видела Франка.

– Вы думаете, она догадалась, зачем он приезжал к вам?

– Она очень проницательна…

На обратном пути домой Сильвия решила, что теперь времени терять нельзя и, приехав в усадьбу, тотчас же приступила к выполнению своего плана. Тетю Варину она нашла в ее комнате – у нее болела голова. На туалетном столике стоял портрет давно оплакиваемого мистера Тьюиса. Сильвия взяла в руки портрет, сказала несколько сочувственных слов и без труда перевела разговор на любовь и брак.

Миссис Тьюис была самой младшей сестрой майора. За своего умершего супруга она вышла когда-то против согласия своих родных. Он был беден, позднее стал пить и, измучив свою жену, отравился хлоралом. Миссис Тьюис приехала жить к брату. И, несмотря на всю родственную заботу, хлеб, который она получала из милости, подчас казался ей очень горьким.

Ее злополучный роман окончился печально, но ее герой все же любил ее, и у нее был свой угол. Когда она говорила об этом, грудь ее трепетала и по щекам катились слезы. И когда она и на этот раз совершенно расчувствовалась, племянница ее прошептала:

– О тетя Варина, как я рада, что вы верите в любовь. Тетя Варина, я хочу доверить вам большой секрет.

И она рассказала ей, что тайно помолвлена с Франком Ширли. Миссис Тьюис слушала с широко раскрытыми от изумления глазами, тихо вскрикивая время от времени:

– Сильвия! Сильвия!

Она была потрясена до глубины души. И в этом настроении она не могла отказать Сильвии в сочувствии.

– Поддержите меня, – просила ее Сильвия. – Я пойду, буду говорить теперь с мамой.

17

Первое, что поражало людей в «мисс Маргарет», это ее совершенная беспомощность. Но она была добрейшим существом, обладавшим самым горячим материнским сердцем, какое только можно вообразить. Она кормила своих детей грудью чуть ли не до двух лет, кормила уже здоровенных, бегавших шалунов, которые бросали игры, чтобы пососать материнское молоко. Она укачивала их на своих руках, когда они были уже в школьном возрасте. Из-за порезанного детского пальчика она могла пролить столько слез, сколько иная мать не проливает на свежей могиле своего ребенка. Она хотела, чтобы дочери ее были счастливы, и дала им все, что только может дать богатство и культура. Она готова была согласиться и на то, чтобы одна из дочерей вышла за человека, отец которого «носил арестантский халат», лишь бы она была счастлива. Она на все могла согласиться, пока она была одна со своей дочерью и никто не требовал от нее других решений. Она держала Сильвию в своих объятиях и плакала от жалости к Франку Ширли, потрясенная рассказом Сильвии о его одиночестве, его доброте, и вдруг встрепенулась, пораженная, словно громом небесным, внезапной мыслью: А что скажут люди? Что скажет тетя Ненни?!

Сильвия предвидела и эту сцену, и все отклонения чувств ее матери-ребенка в одну или другую сторону. Она помнила много трогательных, нежных сцен, после которых мать склонял на свою сторону тот, кто умел затронуть какую-нибудь слабую ее струнку. Она крепко обнимала мать, смешивала свои слезы с ее слезами и просила обещать ей, что она никогда не будет мешать ее счастью. Это была слезная тропа – тропа первой любви Сильвии!

С отцом она иначе повела разговор. Она пошла к нему в контору и заговорила с ним не о любви и не о романах, а о характере Франка Ширли. Она знала, что майор возмущался распущенностью, необузданностью многих молодых людей их круга. Она заговорила о Франке Ширли как о человеке исключительного характера, как о человеке, умеющем владеть собой.

Майор изумил ее совершенно нежданным отношением к ее словам, он крепко сжал руками поручни кресла, побледнел, как полотно, и, не выслушав ее до конца, спросил:

– Сильвия, тебе говорил кто-нибудь, отчего дядя Лоренс покончил с собой?

– Нет, – ответила она.

– Он сделал предложение девушке, которая любила его. Но родители ее не давали согласия на брак. Почему, не знаю. Знаю лишь, что он разбил жизнь этой девушки, и это произвело на меня ужасное впечатление. И я поклялся тогда, что никогда не буду вмешиваться в сердечные дела моих детей и противоречить их выбору.

Сильвия была потрясена до глубины души не только его словами, но и его волнением, которое он всеми силами подавлял в себе.

– Папа, но неужели ты находишь, что это так ужасно? – спросила она.

Он долго молчал, прежде чем ответил.

– Это совершенно не то, о чем я мечтал, – сказал он. – И это совершенно изменит твою жизнь. Я боюсь, ты даже не представляешь себе, какая это значительная может быть перемена.

– Но я люблю его, папа!

– Если ты действительно любишь, тогда я тебе препятствовать не стану, дорогая. Если бы я мог только быть уверен в этом! Обещай мне, что ты будешь ждать еще, пока не убедишься вполне, что тут никакой ошибки нет.

– Обещаю тебе, папа!

Они поговорили еще немного, и Сильвия ушла к себе. Часа через полтора в комнату ее вбежала растерянная повариха, тетушка Сара.

– Мисс Сильвия, что-то случилось с вашим папой!

– Что, что? – воскликнула Сильвия, вскочив с места.

– Он сидит на пне в саду и плачет так, что сердце разрывается.

Сильвия побежала в сад, бросилась на колени перед отцом и обняла его с криком: «Папа! Папа!»

Он все еще плакал. Она никогда не видела его таким, никогда в жизни не видела его плачущим и была потрясена.

– Папа, что случилось? В чем дело?

Она чувствовала, что он дрожит и старается овладеть собой.

– Ничего, Сильвия, это пройдет.

– Папа, – прошептала она, – неужели тебе так неприятен Франк Ширли?

– Нет, дорогая, не в этом дело. Но… но все это взволновало меня. Моя девочка уходит от меня. А я… я и не знал, что она уже такая большая. Я себя почувствовал вдруг таким старым.

Он смотрел на нее, стараясь улыбаться и стыдясь своих слез. Она вглядывалась в его дорогое лицо, и ей казалось, что оно вдруг постарело и покрылось густой сетью морщин. Она внезапно поняла, что он действительно очень стар. Он так много работал, часто сидел за счетами поздно ночью, когда она возвращалась с бала, и ей так стыдно бывало в эти минуты за свои развлечения, которые он оплачивал ценою бессонных ночей.

– О папа, папа, я должна бы выйти замуж за богатого человека!

– Дитя мое, – воскликнул он, – я не хочу слышать больше таких слов!

Бедный, бедный майор! Он говорил то, что думал. Это был самый наивный из всех членов семьи. Он был аристократ, а не деловой человек. Он всей душой ненавидел деньги, даже когда тратил их и тешился благами, приобретенными на деньги. Мощный поток нес его, как деревянную щепку, по опасным дорогам жизни.

«В нем ни капли фамильной гордости», – так говорила о нем его покойная мать, в свое время блестящая светская женщина, и она поручала его своей старшей дочери: «Присмотри за ним, Ненни! Он еще, пожалуй, наденет нечищенные сапоги».

И теперь отец и дочь, наговорившись, взглянули друг на друга, и оба одновременно воскликнули:

– А что скажет тетя Ненни?

Сильвия смеялась, но знала, что у нее не хватит отваги заговорить об этом с тетей Ненни, поэтому позвонила епископу и попросила его открыть тете тайну, которую она поверила ему накануне.

Часа через два энергичная тетя Ненни прикатила в своем автомобиле, и тотчас же состоялось торжественное совещание, на котором присутствовали кроме майора и его жены, миссис Чайльтон, миссис Тьюис, мистер Мандевиль Кассельмен, Сильвия и младшая сестра ее, Селеста, которая догадывалась, что произошло что-то необычайное, и настояла на том, чтобы ей позволили присутствовать на семейном совете.

– Ну, – начала тетя Ненни, – что это такое говорил мне Базиль?

Все молчали.

– Мандевиль, – спросила она, – вы слышали эту новость?

– Нет, – ответил дядя Мандевиль.

– Сильвия дала слово Франку Ширли.

– О, Господи! – простонал дядя Мандевиль.

– Сильвия! – воскликнула в ужасе Селеста.

– Это правда? – спросила тетя Ненни тоном, говорившим, что она считает лишним обсуждать это событие, пока о нем не будет заявлено формально и во всеуслышание.

– Да, это правда, – сказала Сильвия.

– Что вы на это скажете? – спросила тогда тетя Ненни и обвела взглядом майора, его жену, потом миссис Тьюис.

Никто ничего не сказал в ответ.

– Я не могу допустить, что вы были в здравом уме, – продолжала ораторша, – или… или это шутка? Что с вами случилось, Сильвия?

– Ненни, – сказал майор, – она не скоро еще выйдет за него.

– Но она будет считать себя его невестой?

– Да, – ответила Сильвия.

– И эта помолвка будет объявлена?

– Да… да… я полагаю… – нетвердым голосом ответил майор.

– Конечно! – добавила Сильвия.

– И когда, позвольте узнать?

– Теперь же.

– И никто из вас не подумал о последствиях? Вы, очевидно, совершенно упустили из виду, что одна из моих дочерей через месяц выходит замуж за Риджли Пейтона. Стало быть, свадьба расстроится?

– Что вы хотите этим сказать, тетя Ненни?

– Да неужели вы так наивны и думаете, что Пейтоны пожелают породниться с семьей, в которую вошел сын преступника?

– Ненни! – возмутился майор.

– Я знаю, – ответила миссис Чайльтон, – Сильвии мои слова неприятны. Но раз она решила выйти за сына преступника, то рано или поздно ей придется учесть это обстоятельство. Придется считаться и с тем, что люди будут говорить о ней, и с тем, как будут смотреть на нас. Вот хотя бы Селеста! Большие у нее виды могут быть на будущее с таким родством! Ее сестра – невеста Франка Ширли!

Сильвия посмотрела на сестру, глаза их встретились. Селеста быстро отвернула побледневшее лицо. Взгляд ее красноречиво выражал ужас.

– Ненни, – решительным тоном возразил майор, – Франк Ширли благородный, честный малый…

– Я ничего не имею против Франка Ширли, – воскликнула миссис Чайльтон. – Я ничего о нем не знаю и, надеюсь, не буду иметь этого удовольствия. Но я знаю историю его семьи и знаю, что ему не место в нашей семье. И он тоже это знает, и, если бы это был человек с совестью, человек, уважающий себя, он не решился бы разбить жизнь Сильвии.

– Тетя Ненни! – вставила Сильвия. – Неужели в таком вопросе, как брак, надо считаться только с мнением света?

– С мнением света! – передразнила ее тетя Ненни. – Ты называешь это мнением света? Потому что ты была всегда любимицей Кассельменов, всегда была окружена роскошью, пользовалась всеми преимуществами, и вдруг от тебя тоже требуют чего-то: не попирать ногами права твоих сестер и кузин. Тебе, конечно, ничего не стоит дать волю слепой страсти и покрыть нас позором, который не смыть в течение веков. Как ты думаешь, что было бы с тобой теперь, если бы все твои предки поступали так, как ты, руководствовались бы только своими капризами? Неужели ты думаешь, что ты была бы первой красавицей в штате, что тебя окружала бы толпа поклонников?

Миссис Чайльтон несколько минут развивала этот довод, и как Сильвия ни была возмущена, она не могла не сознавать, что этот довод убедителен до известной степени и что он произвел на остальных членов семьи огромное впечатление. Это не был голос женщины, это был глас властвовавшего над всеми ними прошлого, который с одинаковой силой должен был передаваться из поколения в поколение в грядущие века. Это был глас Семьи. Да, действительно, нелегко было быть дочерью, да еще любимой дочерью Кассельменов! И нельзя было ни уклониться от возлагавшейся этим именем ответственности, ни пренебречь этой честью.

– Что бы с тобою было теперь, – продолжала тетя Ненни, – если бы другие женщины в нашей семье не думали о нас, когда выбирали своих мужей. Я никогда не замечала, чтобы ты тяготилась преимуществами, которыми ты обязана этим женщинам, или поклонением и успехом. Конечно, ты еще ребенок, ты еще и понять не можешь, что значит твое замужество для твоей семьи. Но твой отец и твоя мать понимают, что это значит, и они должны растолковать тебе это, а не давать тебе во всем волю, пока ты не налетишь на какого-нибудь безнравственного человека.

Воцарилось глубокое молчание. Майор и его жена сидели недвижные, безмолвные, с виноватыми лицами.

– Мнение света! – воскликнула опять тетя Ненни. – Вы рассказывали ей, как вы поженились? – обратилась она к майору.

– Что же было рассказывать?

– Вы прекрасно знаете, – ответила она, – что, когда Маргарет выходила за вас, она была по уши влюблена в красивого, симпатичного, бедного молодого священника и вышла за вас не потому, что любила, а потому, что знала, что вы порядочный человек и глава одной из старейших и лучших фамилий в штате.

Тетя Ненни быстро повернулась к Сильвии и сказала:

– Представь себе, что твоя мать не стала бы бороться со своим увлечением и сбежала бы с этим священником. Где ты была бы теперь?

На этот вопрос Сильвия, конечно, ничего ответить не могла. Все молчали.

– Или вот Мандевиль! – продолжал глас Семьи.

– Ненни! – пробовал было остановить ее Мандевиль.

– Я знаю, тебе неприятно, чтобы об этом говорили, – ответила миссис Чайльтон. – Но сегодня надо сказать всю правду. Твой дядя Мандевиль, Сильвия, безумно любил одну девушку. У этой девушки было и положение в свете, и деньги, но он не женился на ней потому, что сестра ее сбилась с пути, и он не решился связать жизнь с девушкой, в жилах которой тоже могла течь дурная кровь.

Опять воцарилось молчание. Дядя Мандевиль сидел, низко опустив голову.

– А помнишь, – продолжала тетя Ненни, – когда обсуждался этот вопрос, твой старший брат просил тебя пощадить его подраставших дочерей. Помнишь?

– Да, – ответил Мандевиль, – я помню.

– И, конечно, это было благороднее поступка дяди Тома. Подумайте…

Все вздрогнули.

– О! – воскликнули «мисс Маргарет» и миссис Тьюис. – Ненни!

– Подумайте о судьбе жены Тома, – продолжала, однако, тетя Ненни.

Но тут майор резко оборвал ее:

– Сестра, об этом мы говорить не будем.

Наступило тяжелое молчание. Сильвия и Селеста изумленно переглянулись. Они знали, что дядя Том, брат матери, служил офицером в армии на Дальнем Западе, но они никогда не слыхали, что он был женат, и были поражены и немного испуганы этим открытием. Это была одна из тех минут, когда внезапные вспышки озаряют скорбные тайны, тщательно скрываемые в недрах семьи.

Сильвия часто слышала повторявшееся в семейных разговорах выражение «дурная кровь». Для Кассельменов это, очевидно, было что-то ужасное. Они все были одержимы идеей этой «дурной крови». О наследственности Сильвия имела самое смутное представление. Она слышала, что туберкулез и безумие передаются от родителей к детям и что надо избегать браков с людьми, в роду которых встречаются эти болезни. Но по словам тетушек выходило, что бедность и незначимость в обществе тоже наследственны. В семье Сильвии доказывалось даже, что бедствия эти иногда могут миновать одно поколение и затем всплывают вновь. Теперь тетя Ненни горячо доказывала, что личные качества ничего, ровно ничего еще не значат. Бывали уже такие случаи: девушка выходит за прекраснейшего молодого человека, а у детей их проявляются дурные наклонности.

– Да что же такого сделал Франк Ширли? – воскликнула Сильвия, и тетя Ненни ответила ей:

– Он ничего, но отец его…

– Да ведь отец его ни в чем не был виновен – прервала ее Сильвия. – Я слышала это от папы сотни раз.

– Тогда его дядя был виноват, – сказала тетя Ненни, – кто-то же из них растратил эти деньги, проиграл в карты.

– Но разве это такое преступление? Я слышала, что многие Кассельмены играют в карты.

– Да, на свои собственные деньги.

– Вовсе нет! – воскликнула Сильвия. – Я знаю, многие играли, проигрывались, потом приходили к дяде Мандевилю и умоляли его уплатить их карточные долги…

Для тети Ненни это был удар в самое сердце. Это один из ее сыновей всегда проигрывал и всегда обращался к дяде Мандевилю с просьбами выручить его, и Сильвия слышала не раз, как сурово осуждалось в семье его поведение. Миссис Чайльтон вспыхнула, а дядя Мандевиль поспешил заметить Сильвии:

– Ты не имеешь права говорить так с тетей.

– Отчего же нет? – возразила Сильвия. – Я сказала правду. Тетя коснулась того, что мне дороже всего в жизни.

Майор счел своим долгом вставить слово.

– Сильвия, – сказал он, – ты, кажется, не совсем верно поняла тетю. Ею руководят тут не личные мотивы…

– Не личные! – повторила Сильвия. – Но ведь она сама заявила, что опасается за судьбу своих дочерей…

– И за судьбу твоей родной сестры, Сильвия.

Это был голос Селесты, в первый раз заявившей о своем присутствии. Сильвия быстро взглянула на нее, не веря своим ушам, и увидела, что глаза ее горели и лицо дышало такой же суровой непреклонностью, как лицо тети Ненни. И Сильвии ясно стало в этот миг, что у нее есть злейший враг под кровом родного дома.

Она дрожала всем телом, когда отвечала ей:

– Значит, Селеста, я должна отказаться от всего, что считаю моим счастьем, только бы не отпугнуть от моей сестры богатых женихов?

– Сильвия, – серьезно и твердо сказал майор, прежде чем Селеста успела ответить, – таких слов я бы от тебя слышать не желал. Дело не в том, что Франк Ширли беден. Гордость Кассельменов вовсе не обычная светская спесь!

– Она унижает и нас, и себя, смешивая эти два понятия, – воскликнула миссис Чайльтон.

– Это прекрасная и достойная гордость, – продолжал майор. – Гордость рода, в котором мужчины и женщины не унижались до какого-либо бесчестного поступка. Это, Сильвия, не вздор, не пустяки. На этом зиждется вся наша жизнь. И благодаря нашим предкам мы никогда не забываем, что живем не только для себя, но и для тех поколений, которые будут жить после нас. Конечно, жестоко, что грехи отцов искупаются детьми, но это закон Всевышнего. И я помню, как сам Боб Ширли со слезами на глазах говорил мне, что за его легкомыслие поплатятся его дети и дети его детей.

– Но, папа, – воскликнула Сильвия, – какой же на них грех лежит или вина? Это мы им навязываем какую-то вину.

– Ты ошибаешься, дитя мое, – сказал майор, – не мы одни. Их осудило все общество. И одни мы бессильны смыть пятно с герба Ширли.

– Только самих себя опозорим! – вставила тетя Ненни.

– Подумай, Сильвия, как мы на виду, сколько взоров устремлено на нас! – заметил дядя Мандевиль.

Это был прекрасно спевшийся семейный хор. Сильвия тоскливо переводила глаза с одного на другого. Она остановила взгляд на матери в ту самую минуту, когда почтенная леди собиралась высказать свое мнение. Мысль «мисс Маргарет» была всегда в плену представления о Кассельменах, жизнь которых проходит будто на сцене, а поступки их и весь строй их безупречной жизни служат в назидание и поучение взирающих на них зрителей.

Сильвия уже слышала все это, и услышать это вновь у нее не было сил. Слезы, давно уже стоявшие в ее глазах, вдруг ручьями побежали по щекам. Она вскочила и страстно вскрикнула:

– Вы все против меня, все, все до Одного!

– Сильвия, – растерянно сказал отец, – это… это неправда.

– Я готов за тебя кровь пролить, Сильвия, – воскликнул дядя Мандевиль, все ждавший случая, когда бы он мог пролить кровь за честь Кассельменов.

– Мы думаем только о твоем будущем – сказал майор, – ты еще ребенок, Сильвия.

Но Сильвия крикнула:

– Я не могу больше… я не могу… И ты, папа, ты обещал поддержать меня, а… а теперь позвал сюда тетю Ненни, и тетя Ненни убедила и тебя, и маму – всех! Вы разобьете мне сердце!

И она выбежала из комнаты. Семейный совет продолжался без нее.

Сильвия заперлась в своей комнате и безутешно зарыдала. Слезы, однако, разрядили ее душевное напряжение, и, упокоившись, она стала изучать вставшую перед ней жизненную задачу. Семья ее выставила значительный довод – она не могла не согласиться с ним. Вопрос о наследственности! Но правда ли, что у нее могут родиться дети с дурными наклонностями, если она выйдет за Франка? И неужели права тетя Ненни, говоря, что он эгоистичный человек, что он рассчитывает женитьбой на богатой невесте поправить свои материальные дела? Жизнь поставила перед ней жестокий вопрос, но она умела смотреть правде прямо в глаза.

Семья требовала от нее жертвы. Для нее было сделано много, этого она отрицать не могла. Ее берегли, как зеницу ока. Чем она может отплатить им? Она любила всех родных, принимала близко к сердцу все их печали и заботы. Ее брак с Франком Ширли будет для всех несчастьем. Она не должна причинять им горя и все же причинит им горе. До сих пор она была для всех источником радости. И вдруг она очутилась в таком положении, когда должна доставлять другим страдания. И на кого обрушится больше страданий: на ее отца и мать, на дядей и теток или на Франка Ширли и на нее?

Из всего, что говорилось на семейном совете, самое сильное впечатление произвели на нее слова тети Ненни: «слепая страсть». Сильвия слыхала, что страсть это что-то низменное, постыдное. И она не могла представить себя сумасбродною, дико увлекающейся девушкой, попирающей ногами все, что внушали ей любимые, близкие люди. И как разобраться, действительная ли любовь ее чувство к Франку Ширли или «слепая страсть»?

В течение двух дней и ночей Сильвия ломала себе голову над этими вопросами. И наконец, пошла к отцу. Щеки ее побледнели, она заметно похудела за эти два дня, но решение было принято.

Она рассказала майору о всех мучивших ее сомнениях и о всех взвешенных ею соображениях. Она сказала ему без обиняков, что он отказался от своих слов под давлением тщеславных теток. Майор с изумлением выслушал порицание, высказанное торжественным, не допускающим возражений тоном. Затем она перешла к тете Ненни. Тетя Ненни день и ночь суетится, хлопочет о том, чтобы пристроить своих детей, ищет блестящих женихов, блестящих невест. Но счастлив хоть кто-либо из ее детей? Все женятся на богатых, выходят за богатых, все живут выше средств, и все завидуют другим, имеющим возможность тратить больше. Гарри всегда ворчит на то, что у него нет собственного автомобиля. Клайв грустит оттого, что не мог жениться на девушке, которую любил. И оба пьют, играют в карты и вынуждают дядю Мандевиля платить их долги.

– Сильвия, но ведь ты слышала, я спорил с тетей Ненни!

– Да, папа, а между тем и ты себя изводишь, тратишь свое состояние, чтобы только дать своим дочерям возможность быть на высоте общественного положения. Вот, Селеста, как собака на привязи, рвется уже, рвется к такому счастью, как его понимает тетя Ненни. Я знаю, папа, это ужасно, и знаю, как я тебя огорчаю, но я должна сказать тебе, к какому решению я пришла. Я люблю Франка Ширли. Я думаю, что это настоящее, глубокое чувство, и я от него отказаться не могу. Мне очень грустно, что я как будто вношу раскол в семью. Я могу оправдаться только тем, что я не знала, какие большие обязательства на меня налагаются. Я постараюсь теперь не увеличивать больше моего долга.

– Что ты хочешь этим сказать, Сильвия?

– Я хочу сказать, что не желаю участвовать в этой комедии светской жизни. Я не хочу тратить больше безумные деньги на платья, развлечения и поездки, не хочу больше выставлять себя всюду напоказ и делать вид, что мои успехи меня нисколько не занимают. Я попрошу тебя дать мне немного денег – ровно столько, сколько нужно на жизнь, – и отпустить меня в Нью-Йорк на год или на два учиться музыке до тех пор, пока я не буду в состоянии давать уроки и зарабатывать свой хлеб.

– Зарабатывать свой хлеб, Сильвия!

– Да, папа, да! А Франк в это время закончит свое юридическое образование, и, когда мы оба будем вооружены полученными знаниями, тогда мы поженимся. Это мой план, папа, я говорю очень серьезно, – отпустите меня еще в этом году.

Бедный майор смотрел на нее большими глазами, лицо его дрожало от волнения.

– Господи! Господи! – растерянно шептал он.

18

Одним намеком о намерении трудом зарабатывать свой хлеб Сильвия добилась всего, чего хотела. Ей разрешили объявить всем знакомым о ее помолвке с Франком Ширли. Разрешили ей не заказывать больше дорогих туалетов и не тратить больших денег на поездки. Даже больше: позволили ей сообщить тете Ненни, что поступки Сильвии вполне одобряются ее родителями и что Франк Ширли отныне желаннейший гость в усадьбе Кассельмен. Только бы она выкинула из головы мысль о труде и самостоятельной жизни! Отец признался ей, что уже одна мысль о том, что его дочь станет жить своим трудом, могла бы свести его с ума.

– Но, папа, я бы хотела учиться чему-нибудь полезному, – ответила ему Сильвия.

И милый старый майор тут же предложил ей учиться вдвоем чему-нибудь полезному. Он тотчас вытащил из шкафов красного дерева огромные запыленные фолианты: «Историю Греции» Грота, «Историю Англии» Юма – и каждый день читал вместе с Сильвией по нескольку страниц из каждого тома.

С этого времени начинается совершенно иная повесть о недавней охотнице за мужскими сердцами. Кончились светская игра, кокетство, звуки бального оркестра не волновали уже, как прежде, ее душу. Ее не видели больше в латах из газа и настоящих кружев, в кирасе из роз и шлеме из золота и жемчуга. Глаза ее не метали стрелы на поле битвы, орошенном кровью мужских сердец. «Тяжелые, запыленные тома, полуночная лампа под зеленым абажуром и склоненная над столом очаровательнейшая головка с темными очками на прелестном личике», – так описывал один остряк в местной газетке происшедшую в Сильвии перемену. В усадьбу Кассельмен летели письма, телеграммы, поклонники осаждали дом и долгими часами совещались с «мисс Маргарет» о свершившемся факте. Они не могли примириться с потерей Сильвии. Они приходили по вечерам с музыкантами, неграми-певцами, пели серенады под ее окнами. В один весенний вечер приехала большая группа молодых людей и девушек в масках и костюмах, и Сильвии, конечно, пришлось принять их и предложить им вина и печенья. На одном из танцевальных клубных вечеров против нее устроили настоящий заговор. Семнадцать старых ее поклонников прислали ей розы, но так как она все-таки на бал не поехала, то на следующее утро ей прислали семнадцать коробочек с семнадцатью маленькими амурчиками из ваты – семнадцать амуров с поломанными крылышками!

Так велась осада извне. В самой семье к ней применяли другую тактику. Дядя Мандевиль прислал ей из Нового Орлеана удивительное платье, не платье, а мечту, не облечься в него было бы прямо грехом. За столом говорили об успехе Долли Уайзерспун, главной соперницы Сильвии на последнем балу, о том, как Стенли Пендельтон очарован ею и как Гарри Чайльтон увивается за нею. Потом кто-то из соседей разослал приглашение на бал, и Чарли Пейтон объявил, что, если Сильвия не приедет на этот бал и не будет танцевать с ним, он запьет и вообще не отвечает за свою жизнь. Угроза эта воздействовала на Сильвию, и, когда об этом узнали, подобные же угрозы полетели в усадьбу Кассельмен со всех концов штата. И Сильвии, при всем ее искреннем желании, совсем нелегко было порвать с обществом. Оно крепко держало ее в своих тисках, по-прежнему ей представляли выгодных женихов, и родные по-прежнему сокрушались о ее судьбе. Несколько дней спустя после пресловутого семейного совещания приехала вдруг тетя Ненни, приехала мириться.

– Дорогая Сильвия, – сказала она, – все, что я говорила тогда, я говорила, желая тебе добра.

Они помирились со слезами на глазах, и тетя Ненни опять завела свою хитрую машину. Когда на каком-нибудь вечере подле Сильвии оказывался недостаточно видный кавалер, тетя Ненни всегда умудрялась отозвать его и оставить Сильвию с другим, более видным и блестящим. Приехав однажды завтракать к епископу, Сильвия заметила на столе новый альбом. Она стала перелистывать его и с удовольствием воскликнула:

– Ах, какой прелестный старый дом! А тетя Ненни небрежно бросила:

– Он перейдет в будущем к Чарли Пейтону. Счастливец!

Некоторое время спустя приехал в отпуск молодой офицер, Нед Скоот, и вскружил головы всем девицам своим расшитым золотом мундиром.

– Ах, какой красавец! – восхищалась тетя Ненни. – Уже одна походка его радует глаз!

– И уже прекрасное положение в обществе, – как бы вскользь отметила «мисс Маргарет».

– И жалованье хорошее! – робко добавила тетя Варина.

– У него бородавка на носу, – отрезала Сильвия.

19

Франк Ширли сдал полугодовые экзамены, и они с Сильвией несколько успокоились. Тревоги опять начались летом, когда Сильвия захотела остаться в усадьбе Кассельмен вместо того, чтобы поехать в горы, в северную Каролину. Было ясно – она не хотела уезжать далеко от своего жениха. И опять разгорелась борьба. Тетя Ненни не могла понять Сильвию, отваживавшуюся «афишировать свое увлечение перед всем миром».

– Но ведь я могу видеться с ним только летом, – говорила девушка.

– Ну, что же, дорогая… из этого еще не следует, что все планы на лето должны измениться и вся семья должна в угоду тебе остаться здесь.

– Планы от этого нисколько не изменятся, тетя Ненни. Тетя Варина охотно останется со мной здесь.

– Все тогда должны оставаться, чтобы скрыть твое упрямство. Это просто неприлично, Сильвия! Поверь, своим поведением ты потеряешь и его уважение. Ни один мужчина не может долго уважать женщину, которая так обнаруживает свои чувства.

– Дорогая тетя Ненни, – спокойно ответила Сильвия, – смею уверить вас, что я знаю Франка Ширли лучше вас.

– Бедный ослепленный ребенок! – сказала миссис Чайльтон. – Ты рано или поздно убедишься, что все мужчины друг друга стоят.

Но Сильвия продолжала настаивать на своем. Родным ее пришлось прибегнуть к самым отчаянным мерам. Прежде всего мать заявила, что считает своим долгом остаться дома, чтобы защитить от дурных толков свое несчастное дитя. К ней примкнул, конечно, и майор. Селеста рассчитывала повеселиться в горах и досадовала на то, что планы ее расстроились из-за эгоизма сестры. Затем был поднят вопрос о бэби, о драгоценном младенце, наследнике славного имени, могущества и богатства Лайлей. Домашний врач доказывал, что ребенку необходим горный воздух. У майора печень была не в порядке, он плохо спал, много работал, и ему тоже необходима перемена обстановки. Доктор, подготовленный тетей Ненни, сказал это в присутствии Сильвии, и вопрос о поездке в горы был решен.

Франк решил остаться в Кембридже на все лето и работать, но, узнав, что Сильвия будет жить летом в Кассельмене, поехал домой, несмотря на большие расходы, с которыми связана была эта поездка. Приехав домой, он обнаружил, что планы за это время переменились, и Сильвия не могла дать ему более или менее удовлетворительного объяснения. Она была глубоко уязвлена отношением родителей к ее сокровенному желанию и, опасаясь, что история эта произведет на Франка неприятное впечатление, утаила от него все, что вынесла в его отсутствие. Он иначе истолковал ее сдержанность. И это послужило причиной их первой размолвки. Франк сознавал, что он чужд светскому укладу жизни. Он знал, что родные пытались поколебать решимость Сильвии связать с ним свою судьбу. И так как он был надломленный горем человек, то он говорил себе, что раньше или позже попытки их увенчаются успехом. Шипы сомнений, вошедшие в его душу, мучили и терзали его. Но он был в то же время безумно горд и предпочел бы смерть жалости. Когда он узнал, что она уезжает только потому, что этого желали ее родители, ему показалось, что она с ним совсем не считается. И так как он не спорил, не настаивал, то Сильвия почувствовала себя оскорбленной. Ему, стало быть, безразлично – останется она или нет! Возможно, что тетя Ненни в самом деле права – мужчина перестает любить женщину, слишком искреннюю в своем чувстве…

Недоразумение еще более осложнилось, когда на сцену выступил Борегард Дебней.

Дебней из Чарльстона – одна из стариннейших фамилий на Юге. Имена деда Борегарда и его двух двоюродных дядей можно и теперь еще найти на почетной доске в великолепной старой церкви, которой гордится город. Дебней – настоящий аристократ. Он гол, как сокол, манжеты на нем вечно с бахромкой, но его принимают с почетом в самых знатных домах Юга.

У Дебней в городе дом с обваливающейся штукатуркой и трещинами в стенах, в деревне дом с течью в крыше, но когда Борегард, плененный красотой и живостью дочери миллионера Аткинсона, намекнул о своем намерении жениться на ней, вся семья его пришла в неописуемый ужас.

Он поехал за Гарриет в Кассельмен. И когда об этом узнали, за ним погнался целый отряд дядей и теток, которые обступили несчастного молодого человека, насели на него и чуть было силой не увезли домой. Гарриет обратилась за содействием к Сильвии. Если она пригласит Борегарда и одну из его теток в усадьбу Кассельмен, то все уладится.

Сильвия была как-то раз в Чарльстоне и познакомилась там с молодым Дебнеем. Она смутно помнила женственного юношу с нежным лицом, которое казалось бы совсем кукольным, если бы не большой и несколько кривой нос.

– Да скажи мне толком, Гарриет, – спросила она подругу, когда они встретились на прогулке, – ты его любишь?

– Не знаю, – ответила Гарриет, – я боюсь, что нет. Во всяком случае, не очень…

– Но зачем же тебе выходить за него, если ты его не любишь?

Они ехали верхом. Гарриет тронула поводья и ударила лошадь хлыстом.

– Солнышко, – заговорила она минуты две спустя, – я должна сказать тебе правду. Я никогда не смогу полюбить так, как ты. Я не верю в любовь. Я никогда не могла бы создать себе кумира из человека.

– Но зачем же тогда замуж выходить?

– Надо. Что же мне делать? Мне надоело быть вечно под опекой, и я не хочу остаться старой девой.

Они ехали несколько минут молча.

– Ну, а если ты выйдешь замуж и потом встретишь человека, которого полюбишь?

– Это никогда не случится. Я слишком эгоистична. Она помолчала немного и добавила:

– Это так, Солнышко! Я много думала над этим и не ошибаюсь. Борегард славный малый. Он мне нравится. Он влюблен в меня по уши, – а это, конечно, самое главное. Я всегда буду главой в доме. Его ценят, уважают, и мои будут рады, если я выйду за него. Ты знаешь, Солнышко, я поклялась когда-то, что никогда не буду тянуться к знати, но невозможно пятиться назад, когда все близкие люди изо всех сил тянут вперед, в верхи общества. И кроме того, должна сознаться, это большой соблазн – добиться того, что считается недоступным.

– Да, конечно, – сказала Сильвия, – но ведь это игра, а брак – дело серьезное.

– Это мы делаем из этого серьезное дело, – возразила Гарриет. – Я смертельно скучала, а эта история с Борегардом всколыхнула меня. Родные его говорят, что мне не быть его женой, а я хочу и буду. Я непременно войду в его семью и натяну нос всем его старым теткам.

Она громко расхохоталась и поехала быстрей.

– Солнышко, – начала она опять, – вот что я скажу тебе. В тебе никогда не было снобизма – ты слишком горда для этого. Но представь себе, что бы ты почувствовала, если бы к тебе вечно относились покровительственно? Ах, как мне это надоело! Борегард – это мое спасение. Я выйду за него, если только смогу. Я решилась. Я составила целый план действий, и тебе отведена в нем значительная роль.

– Какая же моя роль, Гарриет?

– Несложная. Я хочу, чтобы ты влюбила в себя Борегарда.

– Чтобы я влюб…

– Да. Я хочу, чтобы ты наказала его так жестоко, как не был наказан еще ни один мужчина.

– Но почему и зачем?

– Он любит меня, но слишком труслив, чтобы жениться на мне. И я хочу видеть его страдания, но такие, какие ты одна можешь ему причинить. Я хочу, чтобы ты скрутила его, искромсала его, изорвала в клочки, превратила в студень, иссушила и смолола в порошок. Ну, а тогда, когда он будет совсем готов, – тогда верни его мне.

– И тогда ты исцелишь все раны, которые я ему нанесу? – спросила Сильвия, спокойно выслушав свою кровожадную подругу.

– Быть может, – ответила Гарриет. – Как говорила твоя прабабка Леди Ди: «Мы тогда лишь крепко держим в руках мужчину, когда он возвращается к нам рикошетом, как брошенный мяч».

На следующий день Сильвия каталась с Дебнеем верхом, а через два дня он стоял перед нею на коленях и умолял ее быть его женой. Она, конечно, пришла в ужас.

– Как! Да ведь вы влюблены в лучшую мою приятельницу?

– Мисс Сильвия, это правда, я любил Гарриет, – ответил растерявшийся несчастный вздыхатель. – Гарриет – прелестная девушка! Семья ее неважная, но я думал, мы уедем куда-нибудь, где ее отца никто не знает, там ее примут, как мою жену, происхождение ее будет забыто. Она красива, интересна, конечно. Но поймите, Сильвия, кто же не предпочтет вас… Гарриет Аткинсон! Вы… вы совсем другая! Вы девушка моего круга.

Сильвия пришла в ярость от его наивной спеси, но ответила ему очень ласково. Она рассказала ему, что она тоже влюблена, что семья ее против ее выбора и что она очень несчастна. Она совершенно недостойна любви такого человека, как он, Борегард. Несчастный всячески старался доказать ей противное и в течение десяти дней ходил за ней по пятам и изводил ее своими вздохами.

Сильвия ежедневно докладывала Гарриет о его терзаниях, пока, наконец, Гарриет не заявила, что ее жажда мести утолена. Тогда Сильвия, вернувшись домой, увела своего обожателя в сад и нанесла ему последний удар, который приготовила для него.

– Мистер Дебней, – сказала она, – эта игра смертельно надоела мне.

– Какая игра? – удивленно спросил он.

– Вы знаете, что я всегда считала и считаю себя другом Гарриет Аткинсон. Когда вы пришли ко мне и сказали, что любите Гарриет, но предпочитаете жениться на мне, потому что я более знатного происхождения, вы, очевидно, и не думали о том, какое впечатление произведут на меня ваши слова. Что же мне оставалось думать? Одно из двух – или это нелепая шутка, или вы, извините пожалуйста, чванливый дурак. И я сказала себе, что должна проучить вас, и проучила. Поймите же, я никогда и нисколько вашей особой не интересовалась. Вы менее кого бы то ни было в мире способны внушить мне какие-либо чувства. И я понять не могу, как и чем вы могли пленить Гарриет. Уверяю вас, у вас нет ровно никаких оснований для такого высокого мнения о своей особе, какое вы составили себе.

Несчастный юноша смотрел на нее во все глаза. Он не верил своим ушам. Сильвии стало жалко его.

– Впрочем, возможно, у вас есть и что-нибудь симпатичное. Даже вероятно, но если бы только у вас была смелость быть самим собою. Ваши дядюшки и тетушки, очевидно, сумели запугать вас и сделали из вас отвратительного сноба…

– Вы серьезно считаете меня снобом?

– И самым неприятным, какого я когда-либо встречала. Но как мне вам это объяснить! Позвольте только дать вам один совет. Если вы находите, что не можете удостоить девушку чести назвать ее своей женой, то не говорите ей, что любите ее. Откровенно говоря, я не очень сокрушаюсь о том, что тут произошло, потому что вы, наверно, погубили бы Гарриет, а вы, право, не стоите ее. И я нисколько не огорчена тем, что вы потеряли ее…

– Вы… вы думаете, что я потерял ее? – пролепетал Дебней.

– А вы этого не думаете? – начала опять Сильвия и прикусила язык, испугавшись, что излишней резкостью отрезает Дебнею пути к Гарриет.

– Я не знаю, – добавила она, – я знаю только, что она гораздо лучше и добрее меня.

Борегард выслушал ее, покорно приняв головомойку, осознал свою вину и ушел от нее, негодуя на своих родных, считая их одних виноватыми в своей слабости. Он говорил себе, что действительно недостоин Гарриет и что поступил в отношении ее, как жалкий трус. Он стал менее многословен, более сдержан, и Сильвия видела, что он поглощен мыслью о том, как бы помириться с Гарриет.

Она вызвала Гарриет к телефону.

– Он скоро придет. Надень самое красивое платье. Дело было сделано, и только теперь Сильвия подумала о том, как огорчены будут ее собственные отец и мать тем, что она не сумела удержать Борегарда. Час спустя Гарриет позвонила ей: – Ну, что – спелись? – спросила Сильвия.

– Солнышко, – ответила Гарриет, – ты превратила его в тесто. А теперь уже я сумею создать из него какую угодно форму.

Борегард Дебней послал всех дядей и теток к черту, поехал за Гарриет на ее дачу на берегу моря и нетерпеливо ждал дня, когда поведет, наконец, ее под венец. Он горел желанием доказать и самому себе, и главным образом Сильвии Кассельмен, что он не трус и не сноб.

Франк Ширли приехал неожиданно в Кассельмен Холл, когда игра Сильвии с Дебнеем была в самом разгаре. При виде его Сильвия, конечно, мгновенно забыла о существовании Дебнея. Но несчастный Борегард воспылал ревностью. И в Сильвии проснулся лукавый бесенок. Ей захотелось видеть, как будет держать себя Франк в присутствии мнимого соперника. Она совершила этот опыт, но радости из него извлекла мало. Франк был один из тех людей, которые молчат и под пыткой. Он наблюдал за пылким Дебнеем, видел, как довольны родители Сильвии пребыванием в их доме этого отпрыска старинного рода, и молчал. Сильвия уезжала в горы, и Борегард говорил, что поедет за нею. Там будут, конечно, и другие почитатели, и одному из них рано или поздно будет оказано предпочтение. Франк уехал домой и в течение целой недели не давал о себе вестей.

Между тем история с Борегардом подошла к благополучному концу, и Сильвия в письме к Франку сообщила, что выполнила свою задачу – Дебней помолвлен с Гарриет. Франк ничего не понял. Он не был посвящен в эту интригу и мог расценить письмо Сильвии или как насмешку, или как оправдание в чем-то…

Сильвия, чувствуя, что он чем-то раздражен, всеми способами со дня на день оттягивала отъезд в горы, но неожиданно получила от него записку, в которой он извещал ее, что уезжает в Колорадо. Умерла его тетка, и он должен был поехать принять оставленное ею небольшое наследство – этого требовали интересы его сестер. Записка была холодная, деловая, без единого слова сожаления о том, что он вынужден уехать. Сильвия залила записку слезами. Она не чувствовала никакой вины за собой, про свой флирт с Дебнеем в присутствии Франка она, конечно, забыла и уверяла себя, что в возникшем между ними недоразумении виноват он один. Франк, в свою очередь, решил, что она раскаивается в том, что дала ему слово, и говорил себе, что его долг – облегчить ей желанный разрыв.

Оба провели печальное лето. Сильвия без всякого увлечения и интереса бывала на вечерах, участвовала в пикниках, на которые ее звали. Она скучала, томилась, худела и бледнела, несмотря на горный воздух.

Наступил сентябрь. Свадьба Гарриет была назначена на октябрь. Франк уехал опять в Кембридж. Когда он вернулся, Сильвия пригласила его приехать к ним погостить несколько дней. Но, к ее изумлению, он ответил вежливым отказом: много дел по хозяйству, и, кроме того, ему необходимо подготовиться к зимнему семестру. Три дня Сильвия боролась с собой, и в конце концов ее тоска по Франку взяла верх над гордостью. Она послала ему телеграмму: «Приезжайте немедленно!»

Через час она уже раскаялась, но телеграмма была отослана. Он ответил, что приедет на следующий день. Она провела бессонную ночь, представляла себе их встречу, как она будет держать себя с ним. Она упадет к его ногам и будет умолять его, чтобы он не мучил ее больше. Или еще лучше: она наденет новое прелестное платье, ослепит, очарует его, воссядет опять на подобающий ей трон и заставит его склонить перед ней голову.

Утром она поехала встретить его. С этим же поездом приехала и одна из ее кузин. Это возвращение домой втроем и семейный обед были для нее пыткой. Но наконец они остались одни и несколько долгих минут взволнованно смотрели друг другу в глаза.

– Сильвия, – сказал Франк, – у вас невеселый вид.

– Почему же у меня должен быть веселый вид? – отозвалась она.

Они опять замолчали.

– Послушайте, – продолжал он, – неужели мы не можем быть совершенно искренни и откровенны друг с другом? Я думаю, это было бы самое лучшее, хотя и причинило бы нам немного боли.

– Да, конечно, самое лучшее – быть искренними… – пролепетала она.

– Вы моих чувств щадить ни в коем случае не должны, Сильвия. Я знаю, какую тяжелую борьбу вам приходится вести, и, верьте мне, я никогда не поставлю вам в вину вашу слабость. Единственное, что для меня нестерпимо, это неуверенность, неизвестность, муки сомнений.

Она растерянно смотрела на него.

– Да о чем вы говорите, Франк? – воскликнула она.

– Как же мне этого не говорить? – ответил он.

Они опять молча смотрели друг на друга.

– Франк! Франк! – внезапно крикнула Сильвия. – Я хочу знать только одно: вы любите меня?

– А вы любите меня? – повторил он, как эхо.

– Да, да, и я хочу, я прошу вас – будьте со мной совершенно искренни!

– Быть искренним с вами? – сказал он дрожащим голосом. – Для меня вопрос в том, могу ли я, должен ли я любить вас. Это ужасно! Я не могу этого вынести.

– Но ведь вы любите меня! – вскрикнула она опять.

Она смотрела на его взволнованное бледное лицо и, внезапно зарыдав, бросилась ему на грудь.

– О Франк! Франк! Зачем мы мучаем друг друга?

Туман недоразумения растаял в один миг.

– Дорогая, – воскликнул он, – что же ты думала обо мне?

– Я думала, что ты перестал меня любить за то, что я была слишком смела, не по-женски смела…

– Сильвия, да в своем ли ты уме? Ведь я так жаждал твоей любви!

– Говори, говори мне, что я могу любить тебя. Скажи мне еще, еще раз, что тебе никогда не надоест моя любовь.

Он заключил ее в свои объятия и зажал ей уста поцелуем. Он ласкал ее, как обиженного ребенка. Она рада была выплакать свою тоску, рассказать ему сквозь слезы, как она мучилась, как томилась о нем.

– Отчего ты раньше не приехал? – упрекнула она.

– Но, Сильвия, как же я мог приехать? Я видел подле тебя другого влюбленного. Не мог же я знать, что все это была игра…

– И ты мог подумать хоть на одно мгновение, что я могу предпочесть тебе Борегарда Дебнея!

– Это легко сказать, – ответил он. – Я наблюдал твоих родных, я знал, кого бы они предпочли, и я видел, как они стараются отдалить нас друг от друга. Ты уделяла ему столько внимания. Мне оставалось только думать, что ты хочешь дать мне понять…

– Ах, не говори, не говори этого! – вскрикнула она. – Это ужас! Это просто ужасно!

– Мы должны откровенно объясниться, Сильвия. Ты никоим образом не должна допускать вмешательства своей родни в наши отношения. Ты должна избавить меня от мучительного страха, что они раньше или позже отнимут тебя у меня.

Сильвия вспыхнула, засияла. Она внезапно поняла, что во всем этом недоразумении виноваты были ее родные и ее нерешительность сознаться себе в этом и сказать об этом Франку.

– Мне теперь все стало ясно! – воскликнула она. – Франк, я не могу заставить их смотреть на вещи моими глазами. И у них всегда будет эта ужасная власть надо мною, потому что я люблю их.

– Что же ты сделаешь, если?..

– Я буду выдавать их тебе.

Он изумленно взглянул на нее. Она продолжала:

– Я расскажу тебе все, что они делали и говорили, буду тебе передавать каждое их слово, все, что они будут затевать против нас…

– Милая! Милое мое дитя! – тихо сказал растроганный Франк.

КНИГА ВТОРАЯ

1

В один майский день на Бостонском вокзале вышли из поезда Сильвия и миссис Тьюис. Они приехали из Нью-Йорка. Сильвия вся сияла от радостного возбуждения. В первый раз за восемь месяцев она увидала наконец Франка. Их встретил Гарри Чайльтон, учившийся, так же как и Франк, в Гарвардском университете. Тетя Варина поехала с вещами в отель, а Сильвию Гарри повез на автомобиле, которым сам правил, осматривать Кембридж. Франк сел рядом с Сильвией. Они могли говорить в присутствии Гарри лишь о самых обыденных вещах, но каждый из них ощущал волны, шедшие от другого, как электрический ток. Они выехали на мост. Он бережно укрыл ее пледом, задрожав от прикосновения к ней.

– О! Как я счастлива! Как я счастлива! – воскликнула она, глядя своими блестящими глазами в его глаза. В письмах он называл ее «Леди Солнышко» – и теперь тоже шепнул ей на ухо:

– Леди Солнышко! Леди Солнышко!

Они въехали в аллею огромных густых вязов, скрывавших темные каменные строения.

– Это университетский парк! – сказал Франк и стал ей объяснять назначение каждого корпуса:

– Гарри, поезжай тише! – крикнула Сильвия. – Я хочу хорошенько осмотреть все!

Гарри исполнил ее желание, поехал тише. Но вдруг автомобиль сделал крутой поворот к тротуару и остановился. Гарри подался вперед и сказал:

– Кажется, руль сломался!

Франк был не очень опытен в обращении с автомобилем, но, насколько он мог судить, руль был в порядке.

Франк Ширли был бесхитростный, простой человек, и ему, конечно, в голову не могло прийти, что это незначительное осложнение – начало нового триумфа Сильвии в Кембридже и будет чревато последствиями. Но Сильвия знала толк в автомобилях и еще больше в людях. Она хотела выйти из автомобиля и посмотреть, в чем дело, но, увидев двух приближавшихся к ним молодых людей, осталась на своем месте. Они оба были в белых фланелевых брюках, в синих куртках, широкополых шляпах и галстуках, завязанных с изысканной небрежностью, явно говорившей о том, что на эту небрежность потрачено немало времени и труда. И костюм, и осанка их обличали принадлежность к высшему кругу.

Сильвия, конечно, смотрела на них, потому что у них были интересные лица. И они, конечно, смотрели на Сильвию, потому что у нее было красивое лицо. Они обменялись несколькими словами. Сильвия не расслышала их, но смысл нетрудно было угадать. Они замедлили шаг и, отойдя немного, обернулись и остановились. Гарри поднял от руля нахмуренное лицо и крикнул:

– Здравствуй, Гармон!

– Здравствуй, Чайльтон! Машина испортилась?

– Да, – ответил Гарри, – не могу понять, в чем дело. Они, сняв шляпы, подошли ближе.

– Не могу ли я помочь? – услужливо предложил один.

– Чей автомобиль? – спросил тот, которого звали Гармоном.

– Берта Вильсона, – ответил Гарри. – Какие-то у него особенности, не понимаю!

Глаза Гармона скользнули по автомобилю и остановились на Сильвии.

Создалось неловкое положение, чего он, видимо, и добивался.

– Мистер Гармон, – сказал тогда Гарри, – позволь представить тебя моей кузине, Сильвии Кассельмен.

Молодой человек мгновенно просиял и поклонился.

– Я очень счастлив познакомиться с вами, мисс Сильвия, – сказал он и представил ей своего товарища. – Вы только что приехали?

– Да.

– Но вы бывали уже здесь раньше?

– Нет, никогда.

Завязался оживленный разговор. Гарри и испорченный руль были совершенно забыты.

Франк молча наблюдал и слушал. Он знал этих молодых людей только в лицо, знал, что они принадлежат к кругу золотой молодежи, в котором он не бывал, и в эти минуты чувствовал себя таким чуждым им, как если бы и сам лишь впервые попал в этот университетский городок.

Между тем подошли еще два студента, товарищи Гарри по курсу. Гарри был весь поглощен своей работой.

– Что случилось? – бросили они ему.

Он ответил:

– Не знаю!

И они сочли своим долгом остановиться и ждать, пока он справится со своей задачей. Но внимание их, конечно, тотчас заполнило очаровательное видение у автомобиля. Затем подошел еще пожилой господин и остановился, приятно улыбаясь, будто перед витриной цветочного магазина.

Сильвия совершенно неожиданно на тротуаре принимала двух изысканных молодых людей, членов аристократического клуба, наперерыв расточавших ей любезности…

– Мой кузен – первокурсник, – говорила она, – так что я смогу приезжать сюда в продолжение трех лет.

– А мы, – единодушно воскликнули джентльмены в широкополых шляпах, – мы уезжаем отсюда через месяц.

– Но ведь вы можете провалиться на экзаменах, – лукаво сказала Сильвия. – Или в Гарварде нельзя добровольно проваливаться?

Она взглянула на одного, потом на другого и рассмеялась так, что вслед за нею рассмеялись и пожилой господин, и уличные мальчишки, столпившиеся вокруг автомобиля.

Тем временем собралась большая толпа. Уже похоже было на скандал.

– Что случилось, Франк Ширли? – спросил чей-то голос. – Кто-нибудь ранен?

– Да, – ответила Сильвия. – И даже не один.

Она посмотрела Гармону прямо в глаза и получила от него безмолвный ответ, сказавший ей, что она не ошиблась.

Спектакль на потеху толпе наконец-то кончился. Гарри, видя, что интерес к постигшей их маленькой неприятности принял неожиданные размеры, напряг усилия, и автомобиль скоро загудел, придя в движение.

– Где вы остановились? – спросил Гармон.

Гарри назвал отель, но пригласить товарища не счел нужным.

– До свидания, мисс Сильвия, – задумчиво сказал Гармон.

Толпа рассеялась, автомобиль отъехал. Сильвия откинулась на кожаном сиденье и со смехом взглянула на Франка.

– Это удивительно, – воскликнула она, – чего только женщина не может сделать своими глазами!

Они поехали в отель, где Сильвию уже ждала целая толпа гостей. Но она решительно заявила, что ни с кем разговаривать не станет, если не поговорит с Франком час наедине. Когда тетя Варина уступила ее желанию, она первым делом бросилась Франку на грудь, расцеловала его, потом чинно уселась в кресло и стала рассказывать ему, как она попала сюда.

Она поехала в Нью-Йорк за разными покупками. Франк просил ее навестить его в Кембридже, но этого ей не позволили. То Селеста пригласила гостей, то маленький брат был нездоров… Словом, много всяких причин требовали ее немедленного возвращения домой. Франк хотел уже поехать в Нью-Йорк, чтобы повидаться с нею, как вдруг получил от нее телеграмму, которой она извещала о своем приезде.

– Мне нелегко было выполнить этот план, ты можешь гордиться мною. Но если ты будешь бранить меня, Франк… – сказала она со своей обезоруживающей улыбкой.

Франк не мог, конечно, и вообразить, как бы он стал упрекать ее за какую бы то ни было хитрость, приведшую ее сюда.

– Рассказывай, дорогая.

– Тут замешан Гарри, – начала она. – Мама прислала мне в Нью-Йорк его письмо, в котором он жаловался на свое положение. У него нет хороших знакомств, и его тяготит, что он не занимает в здешнем обществе подобающего ему места. Наши приняли его сетования близко к сердцу, и полетели рекомендательные письма. Тут меня осенила мысль, что эта история – прямо счастье для меня. Ты уже догадываешься?

– Нет, – с недоумением ответил Франк и покачал головой.

– Иногда я с ужасом думаю о том, какой ты бесхитростный и хороший, – сказала Сильвия. – Если бы ты знал, какая я скверная! Ну, слушай: я написала Гарри, что он дурак, и если бы он догадался позвать меня в Кембридж, то он уже давно был бы в том обществе, в котором ему, хочется бывать. Я посоветовала ему сейчас же написать тете Ненни. Он послушался меня, и я получила из дома телеграмму, что я могу, если хочу, съездить в Бостон.

Франк не мог не рассмеяться, глядя на ликующую Сильвию.

– Так, значит, ты приехала с тем, чтоб вывозить Гарри…

– Ну, Франк… Я рассчитала так: если я это сделаю, я смогу видеть Франка ежедневно в течение двух недель, если – нет, я увижу его лишь один день в Нью-Йорке. Одно только неприятно, и ты должен мне обещать…

– Что именно?

– Не говорить никому, что мы помолвлены. Если это узнают, я ничего здесь для Гарри сделать не смогу…

– Но я уже говорил кое-кому!

– Кому?

– Моему товарищу по квартире.

– Это не беда. Он, наверно, не член клуба. Не будем говорить здесь о наших отношениях. Обещай мне, Франк, что ничего дурного не будешь думать, не будешь удивляться моим сумасбродным выходкам и будешь только смотреть, слушать и улыбаться.

Франк ответил, что будет сидеть смирно, слушать и улыбаться. Сильвия завела разговор о том, что он напрасно живет так замкнуто и что она очень хотела бы расшевелить его и сблизить с людьми.

– Но, Леди Солнышко, – возразил он, – я ведь здесь для того живу, чтобы работать.

– Когда ты заживешь самостоятельной жизнью, – сказала Сильвия, – ты убедишься, что в жизни знание людей гораздо важнее научных знаний.

Франк рассмеялся.

– Однако недурной девиз для нашей Alma Mater: важны не науки, а знание людей! Прямо откровение для студентов, приезжающих в Кембридж с целью завязать здесь интересные знакомства.

Сильвия опустила голову.

– Франк, – сказала она, – ты всю свою жизнь будешь так всех и все критиковать?

– Не знаю, – ответил он, – знаю лишь, что я всегда буду бороться против пошлости и зла.

– Я должна была приехать сюда раньше, – задумчиво сказала она. – Я могла бы облегчить тебе твои отношения с товарищами. Я на тебя сержусь, Франк. Ты не всегда представляешь вещи в их настоящем виде. Ты писал мне, что принцип братства упразднен в здешних студенческих кружках, о существовании клубов я не знала и потому позволила тебе держаться бирюком.

– По-здешнему, это не бирюк, а чурбан!

– Ну, пусть чурбан! И так как у тебя нет светской ловкости, то…

Франк стал рассказывать ей о студенческой жизни в Гарварде. В клубах царит небольшая группа светских молодых людей из Бостона и Нью-Йорка, которые уже с самого рождения составляли единую общину. Няньки и бонны катали их вместе в колясочках, они вместе ходили в детский сад, вместе обучались танцам. Это крепко спаянный круг, куда посторонним доступ почти невозможен. Они богаты, большинство миллионеры, себялюбивы, завидуют тем, у кого больше миллионов, и подозрительно относятся к тем, у кого их меньше. Всякие человеческие чувства им не свойственны.

– Взять хотя бы такого человека, как Дуглас ван Тьювер, – добавил Франк, – ты слыхала о нем?

– Да, конечно.

– Ну, вот, Дуглас здесь звезда первой величины. Он получил в наследство три огромных состояния, несметные миллионы. У него особняк в Кембридже, другой особняк в Бостоне. Он поддерживает отношения с очень ограниченной группой лиц, лишь с теми, с кем встречался в Бостоне и в Нью-Йорке. Он важен, как высший судия, самоуверен, холодно любезен…

– Ты с ним знаком? – спросила Сильвия.

Франк рассмеялся.

– Видишь, дорогая, как ты себе представляешь общественную жизнь в Гарварде! Дуглас путешествовал с английскими пэрами. Предки его были шотландские графы, он и говорит с нарочитым шотландским акцентом.

– Он член клуба? – спросила Сильвия.

– Еще бы, первая особа в клубе. Что-то в роде arbiter elegantiarum. Говорят, что он приехал сюда, потому что у американских студентов нет шика, – приехал явить собой пример элегантности.

– Ах, господи! – воскликнула Сильвия и, подумав немного, спросила: – А для Гарри полезно было бы такое знакомство?

– Чего же лучше! – ответил Франк, иронически улыбаясь.

– Тогда надо познакомить их! Франк рассмеялся.

– Хорошо. Но предупреждаю тебя: заинтересовать Дугласа чем-нибудь нелегко. Его жизненный путь уже давно намечен. Он женится на Доротее Кортланд, которая принесет ему в приданое около двадцати миллионов.

Сильвия прикусила нижнюю губу.

– Пускай женится на Доротее Кортланд, но не раньше, чем я добьюсь того, что мне нужно.

В тот же вечер в «Веселом клубе» состоялся вечер, Гарри прибежал к Сильвии перед самым обедом и, сияя от радости, сообщил, что Гармон был у него и просил его привезти в клуб свою кузину и принять их угощение.

Сильвия надела бледно-голубое шелковое платье с золотым шитьем и появилась на вечере в клубе, будто новая блестящая планета перед изумленными астрономами. Несколько товарищей Гарри пришли только затем, чтобы взглянуть на феномен. Сильвия была все время в окружении поклонников. Гарри тоже не был один, к великой его радости. Видные, надменные аристократы клали ему руки на плечо, гордые члены клуба брали его под руку. Со всех сторон слышалось:

– Поболтаем немного, Чайльтон!

– Ну, слушай, старина!

– Мы ведь знакомы, Чайльтон?

Чайльтон отвечал налево и направо и думал о том, что рано или поздно он использует все эти знакомства.

На следующий день он приехал к Сильвии рано утром, повез ее кататься и все время рассказывал ей о взаимоотношениях между разными общественными группами в Бостоне и как она должна играть свою роль. Это был чужой город, и надо было быть постоянно настороже, чтобы не сделать какой-либо оплошности.

Он приехал в Кембридж, потому что познакомился на одном званом обеде в Нью-Йорке с семьей известного железнодорожного дельца Винтропа и влюбился в его дочку. Винтропы жили в Бостоне. Они пригласили его как-то раз па чашку чая, но он чувствовал себя у них одним из многих, скромным, незаметным первокурсником, без связей и без положения. И решил, что не покажется в их салоне, пока не сумеет занять в нем подобающего его имени места.

– Ты представить себе не можешь, Сильвия, как это тяжело! Нас здесь никто не знает, с нами, аристократами Юга, здесь совсем не считаются. Чего я только не делал, чтобы проникнуть в здешнее светское общество. Записался в футбольную команду. Ни с кем сблизиться не удалось. Записался в клуб стрелков. Ты знаешь, какой я стрелок, но тем не менее и это не помогло. Здесь ни воспитание, ни светская сноровка никакой роли не играют.

– Но что же тогда? – спросила Сильвия. – Быть может, знания, хорошее образование?

– Ну, где там! – воскликнул Гарри.

– Что же, наконец?

– Только связи. И связями надо заручиться прежде, чем приезжаешь сюда. Здешний круг новых людей и знать не желает, им совершенно безразлично, что о них думают. Если бы ты знала, Сильвия, как эти господа могут уязвить чужое самолюбие своей надменностью.

В Сильвии возмутилась семейная гордость.

– Но ведь ты Кассельмен! – воскликнула она. – Твои предки были губернаторами, когда их предки были трактирщиками и чистильщиками сапог.

– Я знаю, – ответил Гарри, – но дело не в предках. Хозяева положения здесь – крупные собственники.

– Здесь все богатые люди?

– Ты и представить себе не можешь, что тут происходит. В прошедшем году один студент истратил пятьдесят тысяч долларов, чтобы попасть в круг золотой молодежи. Всевозможные уловки пускаются в ход, играют на каких угодно струнах, пользуются всевозможными общественными, политическими, деловыми связями, призывают отцов, братьев…

– …или кузин, – добавила Сильвия, смеясь. – Ну, слушай, Гарри! Ты хочешь, чтобы я познакомилась с нужными людьми и довела до их сведения о существовании моего кузена, первокурсника Гарри. У тебя есть список этих людей? И какие у них связи, и где?

Гарри назвал и описал ей несколько человек, которых они встретили. Через них она может познакомиться с другими и так, шаг за шагом, руководствуясь обстоятельствами, дойти до цели. Но Гарри не решался подойти к самому щекотливому вопросу.

– Видишь ли, Сильвия, – начал он наконец, – я бы не хотел казаться хуже, чем я есть. Но вот, например, Франк Ширли – он не член клуба, он никаких попыток даже не делал…

– Понимаю, – сказала Сильвия, улыбаясь.

– Конечно, наше знакомство объясняется уже тем, что мы земляки. Но если ты дашь понять всем, что… что…

Гарри замолчал.

– Ладно, ладно, Гарри, – сказала Сильвия, – можешь быть совершенно спокоен: Франк слишком умен для того, чтобы вмешиваться в наши дела.

Гарри покачал головой.

– Дело не только во Франке, а в его товарищах. Это все люди… не нашего общества, а двое из них прямо невозможны.

– В каком смысле?

– Хотя бы вот его товарищ по квартире – Джек Кольтон. Он умудрился восстановить здесь против себя всех без исключения. И он сделал это, очевидно, умышленно. Надеюсь, у него хватит такта не ставить тебя в смешное положение.

– Да что же он сделал, этот Кольтон?

– Он родом из Вайоминга. Денег у него, видимо, много, а распоряжаться ими толково не умеет. Первокурсник, а курит трубку. Чуть заденут его, дерется. Это совершенный дикарь. Говорят, чуть ли не каждый месяц напивается до…

– Но как же это случилось, что Франк поселился с ним в одной квартире? – удивилась Сильвия.

– Они познакомились в дороге. Кажется, даже были в одном поезде, потерпевшем крушение.

– Франк ничего мне не сказал.

– Он, конечно, будет защищать его, – сказал Чайльтон. – Я думаю, что он старается влиять на него.

Они оба помолчали немного.

– Гарри, – спросила вдруг Сильвия, – ты встречал когда-нибудь Дугласа ван Тьювера?

– Нет. А что? Разве…

– Ничего… Я слышала о нем и подумала, что это было бы для тебя полезное знакомство.

– Несомненно! – сказал Гарри смеясь. – Но его нелегко поймать!

– Почему?

– А потому, что он очень разборчив в знакомствах. И мало показывается на людях.

– Подумай немного. Кто здесь знает его?

– Только миссис Винтроп.

– Он бывает у нее?

– Они, кажется, большие друзья. Я могу устроить, чтобы она пригласила тебя.

Сильвия подумала немного и покачала головой.

– Нет, – сказала она, – я думаю, лучше будет, если он меня введет к ней.

– Однако! – воскликнул Гарри. – Это будет штука! А почему именно он? – спросил он с любопытством.

– Не знаю, право, почему я именно о нем подумала, – ответила Сильвия. – Я видела вчера вечером Гармона и других; они все такие несложные и друг на друга похожи. Я встречала уже сотни таких молодых людей и всегда могу сказать наперед, что они скажут в том или ином случае. Ну, а этот Дуглас, по-видимому, другой человек.

– Что же, желаю успеха! – сказал Гарри. – Но боюсь, это будет нелегкая задача. Женщины по нему с ума сходят…

– Ну, я такой глупости не сделаю, – ответила Сильвия.

2

Один из членов «Веселого клуба», Турлау, с которым Сильвия познакомилась на вечере, упросил ее приехать к нему в университетский городок на чашку чая. Он занимал особое большое помещение, обставленное с дорого стоящей простотой и изысканным комфортом. Турлау показывал ей свою квартиру с великолепной ванной комнатой, душами, бассейном для плавания. Показывал ей призы, полученные на состязаниях в теннис и на гребных гонках. Затем представил собравшихся у него гостей. Это были все богатые молодые люди, известные спортсмены, одетые с иголочки, беззаботные и уверенные в том, что видные места, занимаемые ими в этом мире, предопределены им с самого рождения. Мужчин было шестеро, а из женщин только Сильвия и тетя Варина, сопровождавшая ее приличия ради.

Сильвия растерялась было в этой компании. Она не чувствовала здесь под собою вполне твердой почвы, как у себя на родине, где помимо ее личных достоинств одно имя Кассельмен внушало благоговейный трепет.

Подошедший к ней Боб Гармон вывел ее из затруднения. Она вспомнила, как посмотрела на него из автомобиля, как говорила с ним, и почувствовала столь знакомый зов, будто раздался трубный звук, сладостной тревогой откликнувшийся в сердце охотника. Гарриет Аткинсон, тоже загоравшаяся в обществе, как спирт от соприкосновения с огнем, наверно, сказала бы: «Солнышко, начинается! Я вижу! Я вижу искры в твоих глазах! Да, да, ты собираешься зарезать человека!»

Этот сладкий трепет, эту подсознательную жажду власти, тайную радость победы знают немногие, большей частью женщины, и так ли уже грешно это желание испытывать на других силу своего обаяния? Иные женщины даже не ответственны за эти порывы. Они посещают их, как вдохновение…

Часа полтора спустя, когда возбуждение ее немного улеглось, она вспомнила про свое намерение, которое на время отодвинулось в глубь ее сознания. И все внимание ее сосредоточилось опять на занимавшей ее прежде мысли.

Разносили чай и бисквиты. Сильвия рассказывала про одного из их слуг – негра, укусившего до крови ребенка в их доме, чтобы узнать вкус белого мяса. Турлау заметил:

– Должно быть, чрезвычайно интересный уголок мира!

– Я очень люблю наши места, – сказала Сильвия, – но вам они вряд ли понравились бы…

– Отчего?

– Вам пришлось бы там отказаться от многих удобств, к которым вы, очевидно, привыкли. Студенты из наших мест не живут в таких роскошных квартирах, как эта.

Она оглянулась кругом.

– Вы находите это роскошью?

– Я думаю. И вряд ли такая обстановка может иметь очень благотворное влияние на учащихся, – продолжала Сильвия с очаровательной улыбкой. – Ведь на всю жизнь тогда остается привычка к неге и потребность к роскоши. Это не студенческая квартира, а санаторий. Пожалуй, у вас тут и подъемная машина есть для инвалидов?

Кто-то ответил:

– Конечно, многие студенческие квартиры имеют здесь свои подъемные машины. А некоторые здесь живут в своих особняках.

– Неужели? – удивилась Сильвия.

– Как же. Хотя бы Дуглас ван Тьювер.

– А кто это?

Гости Турлау переглянулись.

– Вы никогда не слыхали про ван Тьюверов? Это одна из старейших фамилий в Нью-Йорке. Очень известное имя.

– Ну, вот, видите, какая я провинциалка, – кокетливо ответила Сильвия.

– Он племянник миссис Гарольд Клайвден, – вставил Гармон.

– Клайвден, – повторила Сильвия. – Я, кажется, слышала это имя.

Она сделала нарочито равнодушное лицо, хотя прекрасно знала, что леди Клайвден была царицей нью-йоркского общества и имя ее постоянно мелькало в газетной хронике. Но чтобы не смущать больше публику своим невежеством, продолжала:

– И неужели этот Дуглас ван Тьювер один занимает целый дом?

– Да что ему, – ответил один из гостей, – он и замок себе выстроил в Шотландии.

– Замок – это интересно и романтично, – заметила Сильвия, – но приехать учиться и поселиться одному в особняке! Должно быть, очень спесивый субъект.

Никто не ответил, и она с серьезным видом добавила:

– Или дегенерат?

Гости Турлау были явно шокированы, однако рассмеялись.

– Господи! – воскликнул Бэтс. – Если бы ван Тьювер слышал это!

– Это, быть может, послужило бы ему на пользу! – подхватила Сильвия.

Кто-то опять рассмеялся.

– Вот если бы вы с ним потолковали!

– Что же? Это было бы интересно!

– В самом деле! Вы бы хотели?

– Отчего же нет?

– Ван Тьювер часто смущает людей!

– Разве он такой страшный?

– Не то что страшный. Но он такой… внушительный. Сильвия иронически усмехнулась.

– Конечно, если вы опасаетесь какой-либо непочтительности с моей стороны…

– Хотите, я пойду и приведу его? – быстро прервал ее Бэтс.

– Но если это такая важная особа, то вы, быть может, меня к нему поведете? – холодно сказала Сильвия.

– Мы воздвигнем для вас подобающий трон, мисс Кассельмен! – сказал Турлау.

Бэтс не мог расстаться с осенившей его мыслью.

– Хотите, я пойду и приведу его? – настаивал он.

– Разве он посещает студенческие квартиры?

– Я не шучу, мисс Кассельмен. Хотите познакомиться с ним?

– Зачем?

– Интересно было бы видеть, что будет!

– Из всего, что вы говорите о нем, я могу заключить, что он скучный человек и что не мешало бы проучить его за спесь.

– Да, да! Вот и проучите его!

Сильвия рассеянным взглядом окинула гостей Турлау.

– Вы не находите, – сказала она, – что мы уделяем слишком много внимания этому господину?

Все были польщены замечанием. Но мысль о встрече Сильвии с ван Тьювером всех уже увлекла, заняла все внимание.

– Нет, нам все-таки хотелось бы увидеть, как вы его проучите, мисс Кассельмен! – воскликнул студент Джексон.

– Как знать, быть может, и вы растеряетесь перед ним! – раззадоривал ее Бэтс.

Сильвия рассмеялась.

– Вы хотите использовать меня как орудие мести?

– Нам бы очень хотелось видеть ван Тьювера побитым, – сказал Джексон.

– Пожалуйста, побейте его, мисс Кассельмен, – добавил Гармон.

Она показала им свои руки, обтянутые белыми лайковыми перчатками.

– Глядите, как чисты и незапятнанны!

– Ну, тогда, – воскликнул другой студент, Тубби, – я объявляю голодовку. Я ничего в рот не возьму, пока вы не познакомитесь с Дугласом ван Тьювером.

Сильвия встала со скучающим лицом.

– Я сбегу от вас, если вы будете занимать меня такими неинтересными беседами.

Разговор тотчас перешел на другую тему.

Сильвия обещала Франку приехать к нему завтракать на следующий день. Она с радостью думала о предстоящем знакомстве с его товарищами.

– Франк, ты и понять не можешь, как я рада видеть тебя, – сказала она, когда они сели в экипаж. – Я так тоскую по тихому домашнему уюту. Ты не понимаешь…

– Отчего же, я прекрасно это понимаю, – ответил Франк, улыбаясь. – Я не бывал в высшем бостонском обществе, но кое в каких домах бывал…

– Франк, – воскликнула она, – я никогда не надоем тебе, скажи? Чем больше я встречаю людей, тем больше я люблю тебя. И все, чего я хочу, – это быть вдвоем с тобою. Я так устала от этой светской жизни. Все думают, что я отчаянная, озорная…

Он улыбнулся. Она помолчала мгновение и добавила:

– Но с тех пор как я встретила тебя, я так часто грущу, и мне так стыдно бывает временами. Видишь, что ты сделал со мной!

– Да в чем дело?

– Ах, я тебе как-нибудь расскажу! Не спрашивай сегодня. Я устала от общества. Я не гожусь для этой жизни!

– Но ведь ты недавно только хотела вводить меня в свет!

– Я помню, помню, Франк. Я веду эту игру по привычке, но в глубине души ненавижу ее. Теперь я имею успех, но вначале я ни одного шага не могла сделать, не споткнувшись. Когда меня возили на бал, я вся дрожала от страха, пряталась по углам, и тетя Ненни уводила меня в уборную, бранила меня и подбадривала: «Сильвия! Ты, моя племянница, жмешься к стенке и сидишь без кавалеров? Ты забываешь, кто ты?» И, конечно, я должна была думать о моих предках и о том, чтобы поддержать честь их имени. Она щипала мои щеки, пока на них не выступал румянец, вытирала влажные глаза, пудрила мой нос, поправляла мою прическу, завивала распустившийся локон, завязывала бант на плече, и я опять влетала в зал.

– Ну, что же, ее наставления пошли тебе впрок! – сказал Франк с улыбкой.

– Да, конечно, но ведь эта светская барышня, пожинающая лавры, вовсе не я. Я часто думаю о том, какая это отрада быть простой и естественной. Но любил ли бы ты меня другой? Представь себе, что я перестала бы наряжаться, перестала бы совещаться часами с моей портнихой, и ты убедился бы в один прекрасный день, что я вовсе не так элегантна, как кажусь тебе теперь.

Франк рассмеялся.

– Поверь, я сумел бы воспользоваться этим.

– Да, ты смотришь на меня, и я нравлюсь тебе такой, какая я есть. Но ты себе и представить не можешь, сколько труда стоит мое изящество, какие деньги – тысячи, тысячи долларов – тратятся на меня. Представь себе меня незавитой или с лоснящимся красным носом. Мне всегда вбивали в голову: «Не забывай, не забывай никогда надеть вуаль!» Или вот мои руки – такие гладкие, мягкие руки, с такими красивыми полированными ногтями. Ты поверишь, что меня заставляют спать в перчатках, смазанных внутри глицерином? И когда холодно, они такие клейкие, неприятные! А сколько времени уходит на полировку ногтей!

Она помолчала немного и продолжала:

– Вот видишь, Франк, ты не верил мне, когда я говорила тебе, что я испорчена воспитанием. Спроси Гарриет Аткинсон, что мы проделывали. Она приходила и спрашивала меня, как ей вести игру с таким-то и таким-то. Новый, скажем, поклонник. Она рассказывала мне, откуда он, из какой среды, что ему нравится, и я учила ее «играть» им. И я сама делала то же самое сотни раз.

– И со мной? – спросил Франк.

– Я пробовала, но не могла.

Она сжала его руку. Он вздрогнул. Они подъезжали к дому, где он жил.

«Леди Солнышко» в белом передничке, приобретенном для этого случая, мешала на сковороде грибы, присматривала за доходившими в кастрюле цыплятами. Франк промывал в ванной комнате салат, а Джек Кольтон трудился над майонезом. Это была первая встреча Сильвии с товарищем Франка, с которым она заранее решила держать себя очень строго после всего, что наговорил ей Гарри о его «распущенности». И хотя она привыкла к простым людям и обуздала уже не одного из них, однако такого товарища для своего возлюбленного не хотела.

Но этот Джек Кольтон оказался, в сущности, чудесным малым. У него были темные вьющиеся волосы, привлекательное лицо и такой славный искренний смех, что не любить его было невозможно уже за один этот смех. Франк познакомился с ним после железнодорожной катастрофы; нашел его в снегу с маленьким ребенком на руках. Мать ребенка погибла, и Кольтон взял ребенка к себе, нанял для него няню и отправил его к своей матери в Вайоминг. Мать, любившая его без памяти и посылавшая ему денег больше, чем он мог истратить, беспрекословно приняла «подарок». Сильвия, конечно, ничего не могла иметь против этой дружбы, возникшей к тому же при таких исключительных обстоятельствах.

Другой товарищ Франка, Деннис Дуланти, был белокурым юношей, писавшим очень недурные стихи. Том Фирмин – тяжелый грузный человек с огромной головой, казавшейся еще больше благодаря копне густых черных волос, слыл отчаянным работником и в гости никуда не ходил. На этот раз он отступил от своей программы, желая познакомиться с Сильвией. Она слушала его с благоговейным вниманием. Франк рассказал ей, что это самый даровитый и самый образованный студент на его курсе. Здесь была еще замужняя сестра Джека Кольтона, жившая в Бостоне и исполнявшая на этом завтраке роль хозяйки.

Завтракали на двух сдвинутых вместе письменных столах. Дуланти устлал пол душистыми ветками земляничного дерева. Том Фирмин безуспешно старался нарезать тоненькие ломтики хлеба. Было и вино, по поводу которого Джек Кольтон распространялся излишне заинтересованно для его возраста. Он успел уже объездить весь мир, пил вино в разных странах и так увлекательно рассказывал про свои приключения, что наветы Гарри на этого чистосердечного человека совершенно вылетели из головы Сильвии.

Она чувствовала себя превосходно среди этих людей и решила про себя, что все они гораздо интереснее товарищей Турлау. Они держались в стороне от привилегированной университетской группы и резко осуждали условия здешней общественной жизни. Сильвия подумала, что любопытно было бы послушать, как относятся эти люди к тому, что ее почему-то занимало в эти дни. Она искусно навела разговор на Дугласа ван Тьювера и тотчас поняла, что коснулась больного места. Том Фирмин нахмурился и первый сказал:

– По-моему, человек, уважающий себя, не может вести знакомство с ним.

– Неужели он такой дурной человек? – спросила Сильвия.

– Дело не в его личности, а в размерах его состояния. Сильвия подумала было, что это шутка, но Фирмин сказал это так серьезно и раздраженно, что Сильвия изумленно посмотрела на него.

– Но разве у богатого человека не может быть друзей?

– Сколько угодно, – рассмеялся Кольтон. – Здесь целый легион прихвостней, которые были бы рады-радешеньки находиться в его компании.

– Стало быть, вы обрекли его на компанию с разными прихвостнями потому лишь, что он родился богатым человеком?

– Его никто на это не обрек, – сказал Фирмин, – это в порядке вещей.

– Но, – возразила Сильвия, – у меня много друзей миллионеров, однако я не считаю себя ни прихвостнем, ни лизоблюдом…

Фирмин улыбнулся.

– Франк Ширли уверяет, что на земле еще есть ангелы, – сказал он. – Но в ответ на ваше замечание, мисс Кассельмен, я скажу вам следующее: возьму для примера простого смертного, вроде меня самого. Теоретически я допускаю, что может быть бескорыстная дружба между человеком бедным и архимиллионером. Но лишь в том случае, если этот бедный человек – Диоген и живет в своей бочке.

Я хочу этим сказать, если у него нет никаких мирских дел и интересов, если он никогда не пользуется автомобилем своего друга миллионера, не обедает у него, если у него нет сестер-бесприданиц и если у миллионера нет сестры-невесты. Только при такой совокупности обстоятельств возможна дружба между бедняком и миллионером.

– Мисс Кассельмен, вы понимаете теперь, почему мы называем Фирмина анархистом? – сказал Кольтон.

Но Сильвию нелегко было отвлечь от того, что интересовало ее. Они никогда не слыхала еще таких слов и хотела, чтобы Фирмин обстоятельней развил ей свою мысль.

– Однако вы невысокого мнения о человеческой природе! – заметила она.

– Повторяю, я говорю не о личностях, а только об автоматическом воздействии богатства. Возьму хотя бы себя – тогда я могу выражаться, как хочу, никого не задевая моей резкостью. Я хочу быть адвокатом и в то же время вынужден зарабатывать хлеб. Я люблю одну девушку, но у меня нет почти никакой надежды на то, что я смогу жениться на ней, потому что я беден и она бедна. Я должен бороться пять лет, быть может, десять лет, прежде чем смогу жениться на ней. Между тем в том же университете, где я учусь, доучивается чему-то и Дуглас ван Тьювер. Допустим, мне удалось бы обратить на себя его внимание моими талантами или ученостью, благородством или услужливостью, умением выпить или кутнуть. Что же! Мое дело было бы в шляпе. Если бы меня видели время от времени с Дугласом ван Тьювером, люди узнали бы о моем существовании. Я бы стал членом клуба, и по окончании университетского курса в качестве друга одного из известнейших в стране миллионеров тотчас получил бы место с окладом в пять тысяч долларов, а через год или два – в десять тысяч и еще до сорока лет зарабатывал бы сто тысяч в год и мог бы жениться на любой богатой невесте. Как вы полагаете, многие готовящиеся к карьере адвоката могут устоять против такого искушения? Ну, и, конечно, благодаря этому соблазну многие здешние студенты стали блюдолизами!

– Что же тогда, мистер Фирмин? – спросила Сильвия, несколько смущенная его резкостью. – По-вашему, богатым людям следует запретить учиться в университетах?

– Даже больше, мисс Кассельмен, – ответил Фирмин, – если бы это было в моей власти, я запретил бы богатым людям самое существование на земле.

Сильвия совсем растерялась. Она никогда таких речей не слыхала и решила, что Том Фирмин действительно ужасный человек.

– Видите, видите, – воскликнул Кольтон, смеясь, – я вам говорил, что он анархист!

Сильвия решила, что должна поговорить с Франком и пожурить его за дружбу с таким опасным человеком. К ее сведениям о ван Тьювере от этих разговоров, однако, прибавилось что-то новое…

3

В тот же день Сильвия была приглашена в клуб на чашку чая. Джексон, откомандированный к ней членами клуба, сообщил, что чай будет разливать миссис Изабелла Винтроп и что она выразила настоятельное желание познакомиться с Сильвией Кассельмен.

Это знакомство должно было означать новый этап в кампании, которую она начала в интересах своего двоюродного брата Гарри Чайльтона. Но помимо этого, саму ее очень интересовала эта прославленная красавица – «королева Изабелла», как ее звали в Бостоне. Она славилась, впрочем, не только красотой, но и умом, тактом и особенно добрым, чутким сердцем. Эта женщина обладала исключительными способностями, написала книгу об эстетике и получила докторский диплом в английском Кембридже. Это был неслыханный случай на Юге, где девушки скорее должны были скрывать свои знания, чтобы не отпугнуть от себя мужчин.

Сильвия очень волновалась перед этой встречей. Никакая мужская ученость ее смутить не могла. Она испытала власть своей красоты даже над убеленными сединами ученейшими, серьезнейшими людьми. Но тут ей предстояло сразиться с естественным врагом женщин – с другой женщиной. Как ей держать себя с этой «королевой Изабеллой»?

Леди Ди говорила: «Когда ты будешь в затруднении, смотри в упор на человека и думай о том, кто ты». Сильвия вспомнила этот совет перед столь пугавшей ее встречей. С первого взгляда на миссис Винтроп она догадалась, что это она. На вид ей было лет тридцать пять, в действительности же – около сорока пяти. Высокая, стройная женщина, красивая, гордая и вместе с тем наивно-искренняя. Они случайно встретились в передней, и леди Винтроп, не сомневаясь, что это Сильвия, взяла ее руку и молча остановила на ней свои глаза. Сильвия, не дрогнув, спокойно встретила ее взгляд. Миссис Винтроп, зачарованная этими большими, ясными глазами, сказала странным, тихим голосом:

– Я слыхала, что вы красивы, но не думала, что вы так хороши! Сильвия Кассельмен, вы вихрь яблочного цвета, вы… вы весна с картины Коро!

Сильвия видела некоторые картины Коро, но к художественным метафорам не привыкла и не поняла мысли миссис Винтроп. Она, в свою очередь, ограничилась лишь несколькими словами по поводу удовольствия познакомиться. Но миссис Винтроп была слишком далека в эту минуту от банальной светской любезности.

– Дриада! – восторженно прошептала она.

У нее был удивительный голос. В ее словах, в ее движениях было что-то вещее, она напоминала сивиллу. И когда она говорила, казалось, что она обращается не к человеку, находящемуся перед нею, а к какому-то незримому бесплотному существу. На первых порах она смущала, с ней было несколько неловко.

– Вы принесли молодость в наш мир! – сказала она. – Сильвия, мне надо о многом поговорить с вами. Я хочу ближе узнать вас. Вы не тщеславная, нет! Вы гордая!

– Не знаю… не знаю, – ответила Сильвия, растерявшись на мгновение.

– Не надо, не надо быть тщеславной! – воскликнула миссис Винтроп. – Я тоже когда-то была такою.

– В таком случае я могу надеяться, что буду когда-нибудь такой, какая вы теперь.

Миссис Винтроп рассмеялась ее находчивости.

– Прелестно! Прелестно! – сказала она, пожимая ей руку. – Совсем по-южному. Но что же я держу вас здесь и лишаю других удовольствия видеть вас! Пойдемте!

Так состоялось это знакомство. И совершенно иначе, чем себе представляла Сильвия. Эдит Винтроп, которую она увидела через несколько минут, гораздо больше подходила к представлению, которое сложилось у Сильвии о ее матери, чем сама миссис Винтроп. Эдит была так же хороша, как ее мать, но в ней и следа не было неизъяснимого очарования «королевы Изабеллы». Избалованная барышня, тотчас решила Сильвия и уже осталась навсегда при этом мнении об Эдит.

Женщины скоро подружились. Миссис Винтроп спросила, может ли она навестить Сильвию в отеле, приехала на следующий же день и нашла, что тетя барина совершенный тип аристократки с Юга. Обе стали перебирать своих славных предков, и Сильвия, воспитанница мисс Аберкромби, слушала и думала о том, как мало, в сущности, аристократизма в этих генеалогических разговорах…

Миссис Винтроп пригласила Сильвию на вечер, который собиралась дать в ближайшие дни. И когда Сильвия ответила, что, вероятно, скоро уедет из Бостона, «королева Изабелла» горячо воскликнула:

– Нет, нет, не уезжайте! Оставайтесь у меня навсегда. Сильвия сказала, что остаться навсегда не обещает, но на вечер приедет.

– Я приглашу вашего кузена распорядителем моего праздника, – сказала миссис Винтроп. – Вы знаете, какая это задача – занять чем-нибудь новым наших гостей. Мне один южанин рассказал – это, пожалуй, не новость для вас – об игре в «прогрессивную любовь».

– Да, мы часто устраиваем такие развлечения, – ответила Сильвия и удивилась, что на просвещенном Севере занимаются такими же наивными играми, как на Юге.

– Люди везде одинаковы! – ответила миссис Винтроп на ее невысказанный вопрос.

Сильвия удивилась ее проницательности. Они обменялись долгим взглядом.

– Сильвия, как мы понимаем друг друга! – сказала миссис Винтроп. – Мы из одного теста сделаны.

Для Сильвии наступило тяжелое время. Она поехала в театр в тот же день, когда познакомилась с миссис Винтроп, и, вернувшись домой, застала тетю Варину совсем больной, с явными симптомами аппендицита. Хотя при ней уже были врач и сиделка, Сильвия провела подле нее всю ночь и часть следующего дня. В такие минуты любовь Сильвии к ее близким доходила до фанатизма. Она готова была умереть, чтобы только избавить их от страданий, не щадила себя и способна была себя извести.

Тетю Варину она особенно любила за ее терпеливость и простодушие. Она никогда не изливала ни перед кем своих горестей, только уходила в себя и одиноко переживала свою печаль. Это было одно из тех любящих, преданных существ, какие нередко встречаются в больших семьях. Тихое, неприметное создание, благодаря неусыпным заботам которого не прекращалось движение сложной машины семейного уклада. Сильвия тоже в значительной степени была одарена этим жертвенным инстинктом, и ее всегда неодолимо влекло к этой тихой женщине, обойденной на празднике жизни.

Всю ночь она помогала сиделке менять компрессы и когда уже опасность миновала, не отходила от больной, несмотря на все увещевания врача, давала ей нюхать соль, поила успокоительными каплями, всячески развлекала и заставляла забывать про мучительные боли. Она нежно гладила ее седую голову, вспоминала дни, когда тетя Варина была еще свежая, молодая женщина. На девичьих портретах она была прямо красавицей. Теперь шея ее была худая и морщинистая, щеки отвисли и большая часть волос лежала на туалетном столике.

Так прошел день. Сильвия вспомнила, что обещала Гарри пойти с ним на университетский праздник. Она должна была бы лечь в постель и отдохнуть, но ей не хотелось огорчить Гарри отказом. Она выпила две чашки крепкого кофе и опять почувствовала себя в силах провести несколько часов, а то и целую ночь на людях. Сильвия совершенно преображалась, когда переживала огорчения и тревоги. Она становилась тогда прямо прозрачной, поражая и мужчин, и женщин своей одухотворенной, неземной красотой. Люди вздрагивали при встрече с нею, пораженные выражением ее лица, а поэты, увидев ее, вспоминали об ангелах и звездах. Такой она была и в тот день, когда собиралась пойти на университетский вечер. Она надела легкое белое кисейное платье, шляпу с белым пером. Сильвия выбрала этот воздушный наряд не для того, чтобы казаться эфемерным созданием. Но инстинкт, всегда руководивший ею, подсказывал ей для всякого момента безошибочный выбор.

Вечер был скучным, и часа через два гости стали расходиться. Сильвия сказала Гарри, что хотела бы вернуться домой пешком. Была теплая, тихая ночь, и Сильвия с наслаждением вдыхала душистый воздух, вслушивалась в песни, звучавшие вдали, и любовалась огнями, мерцавшими в темной листве. Но вдруг она заметила, что потеряла медальон, который носила на шее.

– Надо его найти, – воскликнула она, – во что бы то ни стало! В нем портрет тети Леди.

– Ты уверена, что имела его при себе?

– Конечно! Мы найдем его, если сейчас вернемся! Скорей, Гарри! Я не могу бегать на таких каблуках!

Гарри побежал назад, а Сильвия стала искать на дороге, внимательно оглядываясь по сторонам. Минут через пять она услышала рядом шаги и, подняв голову, увидела молодого еще человека в смокинге. Она в это время стояла под фонарем и в свете его увидела, что он смотрит на нее; женским чутьем она угадала, что произвела на него впечатление.

Он остановился.

– Вы потеряли что-нибудь? – спросил он нетвердым голосом.

– Да!

– Не могу ли я чем-нибудь помочь вам?

– Благодарю вас, – ответила Сильвия. – Мой кузен тоже ищет. Он сейчас вернется.

Сильвия продолжала двигаться по аллее. Молодому человеку было по пути с нею. Он замедлил шаги. По всему было видно, что это воспитанный человек, его общество не пугало ее.

– Это ценная вещь? – спросил он наконец.

– Медальон с портретом, которым я очень дорожу, – ответила она.

Она остановилась на повороте, не зная, по какой аллее Гарри вернется.

Он тоже остановился.

– Я очень рад был бы помочь вам, если позволите! – сказал он.

– Благодарю вас, – ответила она, – но мой кузен, вероятно, сейчас вернется. Мы прошли всего несколько шагов.

И опять оба замолчали. Прошло несколько минут. Она чувствовала, что молчание это неловко затянулось, но отослать его не решалась и заговорить с ним тоже не хотела. И когда заметила, что Гарри наконец возвращается, вздохнула с облегчением и сказала:

– Вот мой кузен. Надеюсь, он нашел медальон!

– Не похоже! – ответил незнакомец.

У Сильвии сердце упало. Она увидела, что Гарри шел очень медленно, шаря глазами по земле. Когда он приблизился, она спросила:

– Ты не нашел?

– Нет! – ответил он. – Я боюсь, что пропал медальон!

– О, какое горе! Что же теперь делать? – воскликнула она.

Гарри подошел к ней, посмотрел на стоявшего подле нее господина. Они не были знакомы, и Гарри, не останавливаясь, пошел дальше, говоря:

– Я еще поищу!

– Не стоит, – ответила Сильвия, – я везде смотрела!

– Ничего не значит, я все-таки поищу, – бросил Гарри и быстро удалился.

– Гарри, подожди! – крикнула она.

Она хотела ему объяснить, что искала очень внимательно, а главное, хотела как-нибудь отделаться от незнакомца.

Но Гарри все удалялся, не обращая внимания на ее зов. Она опять окликнула его, уже с оттенком раздражения в голосе, но он даже головы не повернул и через мгновение исчез за углом. Это удивило и рассердило ее. Как дико убежать от нее и оставить ее в темной аллее с незнакомым человеком!

– Да что это с ним? – воскликнула она. – Там искать совершенно бесполезно!

Она напряженно вглядывалась в полутьму. Он не возвращался, и она опять воскликнула:

– Да что это с ним, право!

Она посмотрела на своего спутника и уловила улыбку, скользнувшую по его лицу. Она вопросительно взглянула на него, и он ответил:

– Он видел, вероятно, что вы со мной.

«Он видел, что вы со мной!» – Она не верила своим ушам. И каким тоном, с какой улыбкой произнесены были эти слова! Она тотчас поняла, что означали эти слова, но не хотела поверить, что в действительности слышала их. Этот человек не знает Гарри, но Гарри знал его, и знал, что с этим человеком можно оставить ее ночью на улице. А человек этот, зная себе цену, наблюдал разыгрываемую перед ним маленькую комедию и улыбался.

Когда Сильвия поняла все это, кровь бросилась ей в голову. Она вся загорелась от стыда и негодования. Все, что она могла сделать, это отвернуться от этого человека, обозвав его жалким ветрогоном. Но ее трезвый ум тотчас подсказал ей другую мысль. Как же иначе она могла объяснить поведение Гарри? Это ее кузен – жалкий ветрогон! Она хотела побежать за ним и выругать его в присутствии этого человека. И тут же в ней опять вспыхнул гнев против незнакомца. Если бы он был воспитанный человек, он не позволил бы ей разгадать свои намерения. Чего ради он стоит здесь и скалит зубы, как уличный мальчишка!

Сильвия подняла голову. Она решила проучить этого человека так, чтобы он запомнил это на всю жизнь. Она решила наказать его, хотя бы ей даже пришлось для этого попрать все приличия своими белыми лайковыми туфельками.

– Простите, – вежливо начала она, – я осмелюсь спросить…

– О чем?

Она взглянула на него. Это был высокий человек, с бледным худощавым лицом, крупными чертами лица и глубокими складками вокруг широкого рта. Он казался слишком старым для студента.

– Вы не инспектор здешнего университета? – спросила она.

– Нет, – удивленно ответил он.

– Но тогда… вы, быть может, полицейский чиновник?

– Нет, – ответил он, еще более удивленный, – почему?

– Мой кузен, очевидно, вас знает, а вы его не знаете. Я подумала, что он потому решился оставить меня с вами, что вы известный в городе тайный полицейский агент…

Она видела, как он вздрогнул, и с притворным смущением воскликнула:

– Вы меня извините, пожалуйста. Поймите, в каком я неловком положении!

И улыбнувшись своей очаровательной улыбкой, добавила:

– Но тогда я имею удовольствие видеть перед собою героя романа, покровителя заблудившихся девиц?

Его передернуло. Она посмотрела на него и вновь улыбнулась.

– Да, я полагаю, – смешался он, – если позволите… Конечно, я должен был представиться…

– О, вы и без этого можете сделать мне заслуженный выговор.

Он с недоумением взглянул на нее и повторил:

– Конечно, я должен был представиться вам…

– Но ведь мы и так прекрасно провели время? – прервала она его.

Это был форменный отпор. Он растерялся и замолк.

– Простите, – начал он опять несколько мгновений спустя, – мне кажется, что я уже видел вас где-то.

– Сомневаюсь! – быстро ответила она…

– Вы с Юга, не правда ли? Я несколько раз был там.

Сильвия молчала.

– Простите, – сказал он, – я позволю себе все-таки представиться вам. Я Дуглас ван Тьювер.

Он пристально смотрел на нее, желая увидеть на ее лице эффект, который произвело на нее его имя. Но Сильвия и бровью не повела.

– Благодарю, – невозмутимо ответила она, – это редкое имя. Вероятно, немецкое?

– Нет, голландское.

– Ах, голландское! Но вы безукоризненно говорите по-английски.

– Мои предки поселились в Америке в 1640 году.

– Ах, какое совпадение! – воскликнула Сильвия. В том же году, когда мои предки приехали в Америку. Быть может, вы видели меня в другом воплощении?

И, помолчав мгновение, добавила:

– Ван Тьюивес, вы сказали?

По лицу его пробежала дрожь, глаза вспыхнули. Она смотрела на него невинными глазами и ждала ответа.

– Ван Тьювер, – серьезно и тихо ответил он, – Дуглас ван Тьювер.

– О, простите! Ван Тьювер. Теперь я запомню.

Она ждала. Она была уверена, что он еще что-то добавит. И, действительно, он добавил:

– Это очень известное в Нью-Йорке имя.

– Ах, в Нью-Йорке так много народу, – сказала она. Они опять замолчали. Он собирался с мыслями.

– На Юге все знают друг друга, – заметила Сильвия.

– Я бы не мог жить в городе, где все знают друг друга, – холодно сказал он.

– Как я не могла бы жить в Нью-Йорке, – ответила Сильвия.

В таком тоне разговор этот дальше не мог продолжаться. Сильвия напряженно думала о том, как выйти из этого положения. Где же, наконец, этот противный Гарри? И сколько времени еще будет она обречена на эту пытку? Вдруг на большой аллее загудел автомобиль. «Вот выход!» – мелькнуло у нее в голове.

– Остановите его, пожалуйста! – воскликнула она. Ван Тьювер инстинктивно поднял руку. И так же невольно спросил:

– Вы уезжаете?

– В Бостон, – сказала она, садясь в экипаж, и бросила оторопевшему спутнику: – До свидания, мистер ван Тьювер! До свидания, до следующего перевоплощения.

4

Сильвия могла убедиться, что новости быстро распространяются в Кембридже. На следующий день явился с визитом Тубби Бэтс, и с первого взгляда на него она поняла, что его привело исключительное обстоятельство.

– Я позволю себе спросить вас кое о чем, мисс Кассельмен, – начал он, усевшись в кресло. – Но я не знаю, имею ли я право… Вы знаете, мисс Кассельмен, какой я болтун…

– О, я обожаю болтовню… – поддержала его Сильвия. Гость просиял. Он больше других напоминал ей ее южных знакомых, и она быстро нашла с ним верный тон.

– Благодарю вас! – воскликнул он. – Это очень мило с вашей стороны.

Он придвинул к ней свое кресло и начал конфиденциальным тоном:

– Речь идет о Дугласе ван Тьювере.

– Я так и думала.

– Значит, что-то произошло!

– Нет, нет, мистер Бэтс, – рассмеялась она. – Выкладывайте вашу историю.

– Сегодня утром позвонил ко мне ван Тьювер и спросил, завтракаю ли я в клубе. Я сказал да, я завтракаю в клубе. Он тоже пришел в клуб и сел за один стол со мной. Товарищи удивились, смотрели на нас во все глаза. Дуглас, не медля, приступил к тому делу, которое интересовало его… – Бэтс смущенно остановился. – Я боюсь, мисс Кассельмен, сделать оплошность. Вам, пожалуй, кое-что не понравится…

– Да говорите, говорите, я сгораю от нетерпения, – сказала Сильвия, улыбаясь.

Так вот! Дуглас начал с того, что рассказал о своем приключении. Вчера вечером он встретил в парке молодую женщину. Она была высокого роста, несколько бледна. Южанка. У нее золотые волосы, и была она в белом платье. «Вы не знаете, кто это?» – спросил он. Я молчал, предоставив возможность ответить товарищам. Но те тоже ничего не знали. «С ней случилась какая-то неприятность, – продолжал ван Тьювер. – Я предложил ей мои услуги, и она приняла их…»

– О, нет! Это неправда!.. – воскликнула Сильвия.

– Нет? Я так и знал, – подхватил Бэтс. – Расскажите, как было дело?

– Кончайте раньше вы вашу повесть, – сказала Сильвия, смеясь.

– Ну, вот! Это была для него совершенно новая роль, – сказал он, – роль покровителя заблудившейся девицы. Такой оригинальной особы он никогда еще не встречал. Она… вы не рассердитесь на меня, мисс Кассельмен?

– Нет, нет, продолжайте…

– Вы услышите кое-что не совсем лестное…

– Да не томите меня!

– Он сказал: «У нее вид настоящей леди, а говорит, как актриса на сцене. Такая находчивая, такая смелая – прямо изумительная!». Так и сказал: «Прямо изумительная!» Наконец спросил, знаю ли я эту девушку. Я, конечно, ответил, что знаю вас. «У нее, – говорит он, – кузен есть, которого зовут Гарри». Я сказал, что это мисс Кассельмен. Тогда он попросил, чтобы я рассказал ему о вас все, что знаю. Я ответил ему, что познакомился с вами у Турлау и все, что я знаю о вас, это то, что вы изумительная.

– Ну, а потом?

– Потом он пожелал еще узнать, что я думаю о вас. Я ответил, что, по-моему, вы прелестнейшая, милейшая, очаровательнейшая девушка, какую мне приходилось встречать в жизни. И это правда. Тогда ван Тьювер сказал… – Бэтс вдруг замолк.

– Это все?

– Нет, это не все. Наш разговор прервали.

– Возможно. Но ван Тьювер успел, вероятно, еще сказать вам, что, по его мнению, я неприятная, вздорная, пустая особа.

Бэтс покраснел. Он стал упрашивать Сильвию, чтобы она рассказала ему о своей встрече с ван Тьювером. Она ответила, что рассказывать нечего. Тогда он предложил ей привезти к ней ван Тьювера. Она ответила решительным отказом. Он убеждал ее, полусерьезно, полушутя, горячился. Ему страстно хотелось видеть, что произойдет из этого знакомства. Все страшно заинтригованы. Он умолял ее. Но Сильвия была непреклонна, и он ушел, удрученный ее отказом, но уверенный, что рано или поздно она все-таки должна будет принять у себя ван Тьювера.

Едва он ушел, явился Гарри. Он пришел выслушать выговор за вчерашнее поведение. Выговор оказался гораздо серьезнее, чем он ждал. К досаде своей, он убедился, что Сильвия совершенно искренне решила не встречаться больше с ван Тьювером.

– Но почему? – настаивал Гарри.

– А потому, что бедные люди, как мы, не могут поддерживать знакомства с такими богачами, не унижая своего достоинства.

– Господи! Да что ты говоришь! Разве мы не равные ван Тьюверу?

– Мы так думаем, но в действительности это не так. Когда ты полюбишь девушку его круга, то ты убедишься, какое расстояние между ними и нами.

Она сдвинула брови и, подумав немного, добавила:

– Кончено. О ван Тьювере я и говорить больше не желаю. И потом… У этого человека слишком много денег. А никто не имеет права располагать такими деньгами, не заработав их своим трудом.

– Сильвия, где ты набралась таких мыслей? – воскликнул Гарри. – Ведь ты говоришь, как настоящий анархист!

Дня через два состоялся вечер-маскарад у миссис Винтроп. Гостей было немного – двадцать четыре человека: двенадцать мужчин и двенадцать женщин, все в красных шелковых домино и золотистых шелковых масках. В перерывах между танцами гости рассыпались по уютным уголкам, и мужчины ухаживали за своими замаскированными дамами. Тубби Бэтс, который ни под каким домино не мог сохранить своего инкогнито, исполнял роль привратника этого рая. Он должен был подбирать пары так, чтобы в каждом танце у танцующих был новый партнер. После танцев выбирали самого искусного и самого неискусного в «любовной игре», затем раздавали призы.

За период своей светской жизни Сильвия преуспела в «любовной игре». Она научилась играть совершенно разные роли и менять свой голос до неузнаваемости.

После первого тура она села и стала ждать. Ее очень занимало, как ее партнер поведет свою роль. Но он не торопился начинать. И по его нерешительности Сильвия скоро поняла, что этот человек смущен и страдает. Она обратилась к нему и прошептала:

– Томность скорее красит женщину, чем мужчину!

– Простите, – ответило огромное домино, помолчав немного, – я никогда еще не участвовал в этой игре.

– Это интереснейшая игра в мире, – убежденно сказала Сильвия.

– Может быть, – ответил он. – Но, по-моему, эта нелепая игра мало говорит в пользу вкуса миссис Винтроп.

«О, Господи, какую это я птицу поймала»! – подумала Сильвия. Голос его показался ей знакомым, но она не могла вспомнить, где слышала его. Она встречала так много людей в последние дни.

– Ну, время от времени такие простые развлечения очень полезны, – сказал она. – Сделайте над собою усилие и начинайте!

– Что же я должен делать?

– Расшевелите, встряхните себя. Скажите мне, что обожаете меня! Что перед лазурью моих глаз тускнеет небосвод!

– Но я не вижу ваших глаз.

– Зачем видеть? Разве вы не знаете, что любовь слепа? Она втянула его в игру. Но в том, что он делал, было очень мало искреннего увлечения и веселья.

– Станьте предо мною на колени, – сказала она.

Он запротестовал. Она настаивала. Он опустился на колени медленно, вяло и неохотно. Сильвия хохотала, как безумная. Наконец и он заразился ее оживлением. Он тоже рассмеялся. Сильвия не сомневалась уже, что встречала где-то этого человека, но кому принадлежал этот голос, вспомнить не могла! Какой странный человек! И что это – робость или недостаток воображения? Когда раздался звонок и пары должны были смениться, она вдохнула с облегчением.

Следующим партнером был Гармон. Она узнала его, прежде чем он успел произнести несколько слов. Гармон не узнал ее, но так как всегда был в состоянии влюбленности, то знал, как держать себя в соответствующих случаях. Он повторил все те слова, которые Сильвия уже слышала от него в предыдущие дни, а Сильвия отвечала ему задорными шутками, на которые никогда не отважилась бы без маски. Они болтали оживленно и весело. Третий партнер молча сел подле нее.

– Я слушаю вас, – начала Сильвия после продолжительной паузы.

– Простите, – сказало домино, – я никогда еще не участвовал в этой игре.

Сильвия тотчас узнала своего первого кавалера. Тот же голос! Те же слова!

– Вы ошибаетесь, – холодно возразила она, – вы лишь двадцать минут тому назад играли со мной в эту игру.

Домино удивленно повело головой.

– Простите, значит, произошла ошибка.

– Очевидно, – ответила Сильвия. – Распорядитель перепутал наши номера.

Но обращаться к распорядителю было поздно. Пары уже сидели по своим местам, и игра продолжалась.

– Что же, будем ждать следующей смены, – сказала Сильвия.

– Зачем?

– Ну, тогда постараемся, по крайней мере, не скучать. Вы не можете сделать маленького усилия и вести роль живее, чем прежде?

– Я постараюсь, – ответил он, – это ужасно глупо, должен сознаться.

– Нет, я с вами не согласна. Я нахожу, что для вас это самая подходящая игра!

– Как так?

– А вот вдумайтесь. Эта игра не что иное, как протест против светской скуки, против приличий и обычаев, принятых в Бостоне.

– Я не бостонец!

– Вы могли родиться в другом месте, но душой вы бостонец. Разве не приятно сбросить с себя шелуху светскости и под маской быть таким, каким хочется быть, не опасаясь быть узнанным или повредить своей репутации?

– О, Господи! – воскликнул он, и в голосе его прозвучала теплая нотка.

Сильвия быстро схватила его за руку.

– Ну, ну, скорей, скорей! Говорите, скажите что-нибудь, пока не поздно.

– О, Господи! – воскликнул он опять.

– Да скажите же что-нибудь! Скорей! Скорей! Жизнь дважды не повторяется, и этот момент уже не повторится. Я не знаю, кто вы. Я не могу подсказать вам ваших желаний. Скажите же, скажите то, что вы от самого себя скрываете.

– О, Господи! – воскликнул он в третий раз. – В самом деле, если бы я мог вас любить…

– Да любите, любите! Кто вам мешает? В течение нескольких драгоценных минут я нераздельно ваша. Забудьте, что вы бостонский брамин в домино. Вообразите себя фавном в лесах Аркадии! Пойдемте, фавн!

Его рука дрогнула.

– Я жду! – прошептала Сильвия.

И домино ответило:

– Я не хочу танцевать. Я хочу только слушать вас. Говорите! Вы искуснее меня в любовных делах.

Сильвия расхохоталась так, что у нее слезы выступили на глазах. Она хотела вытереть их, но не нашла при себе своего платка, посмотрела на одно, другое кресло, на пол. Видя что она ищет что-то, он спросил:

– Простите, вы потеряли что-нибудь?

Эта фраза, как вспышкой, озарила память Сильвии. Не только те же самые слова – тот же голос, то же движение! Сомнений быть не могло. Поиски платка помогли ей скрыть свое смущение.

– Итак, – начала она опять, – я продолжаю. Ваше красноречие победило меня. Я чувствую, что против вашей пылкости мне не устоять. Вы сошли ко мне, как Бог с неба, и ошеломили меня, простую смертную, своей страстью и мощью. Кто вы? Из какого источника черпаете вы свое красноречие и пыл! Я теряюсь в предположениях и догадках!

Сильвия видела, что домино застыло от изумления. Она хотела отойти от него, но любопытство удержало ее на месте. Ей хотелось видеть, как он выйдет из этого положения.

Наконец он заговорил:

– Я вижу, у вас большое преимущество передо мной. Вы знаете, кто я!

– Я знаю, кто вы? – воскликнула Сильвия. – Как же я могу не знать этого! Вас, божественного! Вас, перед кем склоняется весь мир. Примите и от меня дань почтения. Я благоговейно преклоняюсь перед Золотым Тельцом!

Она опустилась на колено перед огромным домино. Она была уверена, что он, обиженный, встанет и уйдет. К счастью, ее спас звонок, возвещавший новый тур игры. Она вскочила и быстро пожала руку своему партнеру.

– До свидания, мистер ван Тьювер! – воскликнула она. – До свидания, до следующего перевоплощения!

Следующим партнером Сильвии был молодой человек, которого она узнать не могла. Он, видимо, начитался поэтов, потому что излияния его были обильно уснащены стихами и поэтическими цитатами. Но она едва слушала его. Мысли ее были совершенно поглощены ван Тьювером. Это случайность, что он дважды оказался ее партнером, или чей-нибудь умысел? Она должна это узнать.

Опять смена пар, и опять подле нее знакомое домино.

– Это вы? – спросила она.

– Да!

– Очевидно, кто-то забавляется на наш счет! – холодно сказала Сильвия. – Я думаю, что пора прекратить эту шутку.

– Мисс Кассельмен, – ответило домино, – надеюсь, вы поверите мне, что я тут решительно ни при чем.

– О, мистер ван Тьювер, ваша неподготовленность была очевидна. Во всяком случае, вам бы следовало обратиться к мистеру Бэтсу и сказать ему, что с нас довольно…

Он медлил.

– Вы… полагаете, что это необходимо?

– Да что же нам делать? Неужели мы обречены провести вдвоем весь вечер?

– Я бы ничего против не имел, мисс Кассельмен!

– Да, и вы будете ухаживать за мной и занимать меня так же, как прежде?

– Теперь пойдет лучше! Я в восторге от этой игры. Мне бы хотелось, чтобы она никогда не прекращалась.

– Чрезвычайно польщена! Но, мистер ван Тьювер, мы проговорили с вами уже немало времени, а вы пока ничего интересного не сказали.

– Мисс Кассельмен!

– Конечно! Только одну или две дерзости.

– Вы жестоки со мной, мисс Кассельмен. Я не забыл еще, как вы обошлись со мной в тот вечер, когда я встретил вас в университетском парке. Что я сделал такого, чтобы заслужить подобную немилость?

– Вам неприятно будет выслушать мой ответ.

– Говорите, пожалуйста. Я искренне восхищаюсь вами. Вы самая удивительная женщина, какую я когда-либо встречал. Удивительная в хорошем смысле, вы понимаете…

– Я понимаю, – ответила Сильвия, улыбаясь. – Я изо всех сил старалась быть удивительной…

– Вы, очевидно, очень не расположены ко мне. Но почему? Что я сделал дурного?

– Дело не в том, что вы сделали, а в том, что вы собой представляете.

– Что же именно, мисс Кассельмен?

– Я не знаю, сумею ли выразить это. Вы что-то чудовищное, что-то внушающее мне слепую ярость. И в то же время я понимаю, что, дав волю своей ярости, схватив вас, например, за горло, я бы этим поставила себя на один уровень с вами, и я чувствую, что должна бежать, бежать от вас, никогда не встречаться с вами во избежание опасности или, вернее, унижения моего достоинства.

Раздался звонок.

– Я убегаю! – бросила Сильвия.

Пары сменились в шестой раз. Сильвия танцевала теперь с Джексоном, которого узнала немедленно. В седьмой паре она танцевала с каким-то совершенно незнакомым ей юношей, а в восьмой смене – опять с ван Тьювером. Он так волновался на этот раз, что, прежде чем они начали танцевать, спросил:

– Это вы?

И вздохнул с облегчением, когда Сильвия ответила:

– Да!

Он волновался и во время танца, несколько раз начинал было говорить и тотчас умолкал.

– Мисс Кассельмен, вы должны объяснить мне ваши слова, – сказал он, когда они сели.

– Да, конечно, я должна объясниться. Но поймете ли вы меня? Я почти чужая в вашем мире, и то, что вам кажется вполне естественным, мне кажется диким и нелепым. Вероятно, в ваших глазах я деревенская барышня с провинциальными взглядами на людей и на жизнь.

– Продолжайте, пожалуйста, – попросил он.

– Ну вот, мистер ван Тьювер, у вас колоссальное состояние. Двадцать или тридцать миллионов долларов, сорок или пятьдесят миллионов долларов – мнения несколько расходятся только насчет цифры. Ваше состояние так велико, что заслонило вашу личность. Это не вы думаете, не вы говорите, а ваши деньги думают и говорят за вас. Вы – какое-то тревожное, тягостное представление о бесчисленных миллионах, и в окружающих вас людях вы видите лишь отражение этого тягостного представления!

– Неужели я произвожу на вас такое впечатление?

– Не только на меня, на всех.

– О, этого не может быть! – воскликнул он.

– Могу вас уверить, что это именно так! Еще до того, как встретила вас, я возненавидела вас только за те чувства, которые вы внушаете вашим знакомым.

Когда ван Тьювер заговорил после продолжительной паузы, голос его звучал глухо и неуверенно:

– Мисс Кассельмен, а вы подумали о трудностях, с которыми связано мое положение?

– Нет, мне некогда было думать об этом.

– Да, тогда поверьте, что их немало. Вы говорите о впечатлении, какое я произвожу на людей. Но вы первый человек, который сказал мне это.

Сильвия недоверчиво повела головой.

– Вам это кажется невероятным! – подхватил ван Тьювер. – Но подумайте, что же я могу сделать? Я не виноват. Я не виноват в том, что у меня много денег. Они дают мне большую власть, против этого ничего нельзя поделать. Хорошо ли это или дурно, но в силу обстоятельств у меня известные обязанности, от исполнения которых я уклониться не могу. Вы не имеете, вероятно, ясного представления о том, каково мое положение и какая ответственность лежит на мне, и вам легко меня осуждать. Как я могу уйти от своих денег? Люди знают, что я богат, и отводят мне известное положение в мире, совершенно не считаясь с моими желаниями.

Он замолчал. Он так волновался, что Сильвии стало жаль его.

– А вы оправдываете те ожидания, которые люди возлагают на вас? – спросила она.

– Но, – возразил он, – я обязан распоряжаться моими деньгами, беречь и поддерживать мое состояние.

– Ах да, так это принято в деловом мире. Я говорю о вашей личной жизни, о ваших отношениях к товарищам, к друзьям.

– Мисс Кассельмен, но какая же моя личная жизнь и мои отношения к друзьям и товарищам? Люди говорят мне о дружеских чувствах ко мне, но я знаю, они чего-то ждут от меня, и рано или поздно я узнаю, чего именно им нужно от меня. Вы говорите, что это чудовищно. Я знаю! Вы говорите, что я не сознаю того, что представляю собою для людей. Но я не могу не сознавать этого, когда вижу это и чувствую на каждом шагу. Мне кажется порою, что, с тех пор как я родился, у меня не было ни одного бескорыстного друга.

Сильвия, тронутая искренностью его слов, молчала.

– Но… здесь в демократических условиях университетской жизни… – начала она.

– Здесь то же самое, что и в другом месте. И здесь те же клубы, интриги, назойливые люди, карьеристы, точно так же, как и в нью-йоркском обществе. Взять хотя бы то, что все товарищи, как вы мне сказали, не любят меня и не одобряют моей жизни, а никто сказать мне этого не посмел.

– Не посмел? – повторила Сильвия.

– Раз не говорят, стало быть, не смеют. Те, которые самостоятельно прокладывают себе дорогу в жизни, те поглощены своей работой, и до других им дела нет. Другие же, верующие в мощь денег, добиваются моего расположения. Эти пожимают плечами и говорят: «Зачем избегать такого человека, как ван Тьювер? Какой в этом смысл?» Как бы там ни было, ни один из моих товарищей никогда не высказывал мне никакого осуждения. Что же касается женщин…

Сильвия молчала, но он все же почувствовал, что она внезапно натянулась, как струна.

– Мисс Кассельмен, – сказал ван Тьювер, волнуясь, – вы не обидитесь, если я скажу вам всю правду…

– Нет, нет, пожалуйста, я слушаю вас с большим интересом. Все женщины, вероятно, жаждут выйти замуж за вас?

– Не в этом дело! Они хотят главным образом, чтобы их видели со мной. Конечно, когда они начинают обхаживать меня…

Он остановился.

– Вы смеетесь надо мной, мисс Кассельмен, поверьте мне, это не шутка. Если бы вы знали, сколько писем я получаю!

– Они пишут вам любовные письма?

– Не только любовные, – не говорю уже о таких, – но и просительные письма! Просьбы о помощи, и какие невообразимые, какие невероятные истории излагаются в этих письмах! Вам рассказывали, в какую неприятную историю я впутался однажды?

– Нет!

– Удивительно! Как это мои товарищи могли лишить себя такого удовольствия! Как-то раз я уступил настоятельным просьбам одной особы и принял ее у себя. Она рассказала мне ужасную трагическую историю, происшедшую с ней, и в заключение заявила, что ей нужно десять тысяч долларов. Истории ее я не вполне поверил и на просьбу о деньгах ответил отказом. Тогда она стала звать на помощь. Сбежалась прислуга, и, можете себе представить, она сказала, что я оскорбил ее… и прочее! Я велел лакею вывести ее, но она закричала, что она выцарапает ему глаза, что сейчас крикнет в окно, позовет полицию и расскажет во всех газетах о том, что я воспользовался ее слабостью. И что же? Пришлось отдать ей все деньги, какие были при мне, только бы избавиться от нее.

– О, Боже мой! – воскликнула Сильвия, в первый раз слышавшая такую историю.

– Вот видите! В большинстве случаев, правда, мне удавалось вовремя уходить от беды. У меня был опытный наставник – мой дядя, недавно умерший холостяком и оставивший мне большое наследство. Он воспитывал меня и всегда заботился о том, чтобы в доме моем не было женщин: ни экономки, ни прислуги.

– Мистер ван Тьювер, – сказала Сильвия, подумав немного, – а вам не приходило в голову, что я тоже расставляю вам любовные сети?

Она не видела его лица, но чувствовала, что он неприятно удивлен ее вопросом.

– О, нет мисс Кассельмен! – воскликнул он.

– Но как вы можете это знать? Ведь ваш дядя вас наставлял и предостерегал от всех женщин!

– Мисс Кассельмен, – сказал он, – прошу вас, говорите со мной серьезно.

– Но я говорю вполне серьезно. Я даже считаю своим долгом сказать вам: я умышленно кокетничала с первого мгновения встречи с вами, потому что хотела вскружить вам голову, покорить вас и хорошенько проучить вас за вашу самоуверенность.

– О! – воскликнул ван Тьювер.

Сильвии показалось, что в этом восклицании прозвучала нотка облегчения.

– Вы рады, что у меня не было, по крайней мере, намерения выйти за вас замуж, – сказала она и, не давая ему возразить, продолжала: – Вы плохо пользуетесь наставлениями вашего дядюшки. Я говорю, что ничуть не желаю выходить замуж за вас, но, быть может, говорю это лишь затем, чтобы раззадорить вас и зажечь вас желанием во что бы то ни стало жениться на мне.

Он растерянно молчал. Она не унималась:

– Должна вам сказать, я опасная женщина! Такой вам, вероятно, не приходилось еще встречать. Серьезно говорю! Я глубоко убеждена, что если бы ваш дядюшка был знаком с моей тетушкой, он, наверно, не умер бы холостяком! Послушайтесь моего совета и отделайтесь от меня, пока не поздно.

– Зачем же мне терять вас? И почему бы мне не жениться на вас, если бы я захотел?

– Что вы! На бедной девушке! Я бесприданница!

– Я этого не знал. И для меня это безразлично. Я могу позволить себе эту роскошь – жениться на бедной девушке, если бы полюбил ее.

– Ну, а унижение быть пойманным в ловушку?

Он подумал немного.

– Это тоже меня не пугает. Если вам удастся поймать меня… если вам удастся то, что никому еще не удавалось…

Тогда вы согласны быть подстреленным, как заяц? – сказала она, смеясь.

– Мисс Кассельмен, вы жестоки. Я не шучу. Вы удивительно красивая девушка и очень умны. Вы могли бы быть украшением моей жизни. Я гордился бы такой женой!

Он замолчал.

– Мистер ван Тьювер, – спросила она, – это серьезное предложение?

Он вздрогнул.

– Отчего же нет? – пролепетал он. – Конечно!

– Видите, какая это опасная игра, – воскликнула она. – Вы чуть было не попались! Спасайтесь, мистер ван Тьювер.

В то же мгновение раздался звонок. Она встала.

– Идите и скажите распорядителю, чтобы он не ставил вас больше в одной паре со мной. Или вы погибнете навеки, мистер ван Тьювер!

Следующим ее партнером был Гарри. Интриговать кузена было не очень занятно, но ее забавляло, что и он ее не узнал. Болтая и дразня его, она думала в то же время о том, как будет дальше держать себя большое домино.

– Ну, что же вы не послушались моего совета? – сказала она, когда перед десятым туром он вновь подошел к ней.

– Напротив! Я попросил Бэтса, чтобы он нас не разлучал уже до конца. Я должен говорить с вами!

– Но как вы могли так поступить? Он сейчас всем расскажет это, и пойдут разговоры!

– Это меня не интересует!

– Но меня интересует, мистер ван Тьювер. Напрасно вы это сделали!

– Выслушайте меня, мисс Кассельмен, – нетерпеливо продолжал он, – я все время думал о том, что вы сказали мне. Мне кажется, что вы, если бы только пожелали, могли бы быть для меня настоящим другом. Истинным, бескорыстным другом, который говорил бы мне правду…

Это показалось Сильвии более чем забавным.

– Но ведь я говорила вам, что не могу быть бескорыстной?

– И все-таки вам бы я верил!

– Да, конечно, – серьезно ответила она, – мне вы могли бы верить. Уверяю вас честным словом, что у меня никакого намерения нет выходить за вас замуж…

– Да, – сказал он, – я думал…

Сильвия неудержимо расхохоталась.

– Мистер ван Тьювер, вы серьезный человек. И все принимаете за чистую монету. Вы не находите, что пора положить конец этой шутке?

– Я никогда не позволял шутить над собою.

– Но вы можете быть совершенно спокойны. Вы вне всякой опасности. Я на вас никаких видов не имею.

Он не показал вида, доволен ли этим уверением или разочарован, но, помолчав немного, ответил:

– Я хотел только сказать, что для человека в моем положении искренний, бескорыстный друг – ценная находка.

– Вроде того, как в прежние времена короли имели придворных шутов, – сказала Сильвия.

Но его занимала не история, а личная тревога, и он не успокоился, пока Сильвия не дала ему обещания включить его в круг своих друзей и говорить ему всегда правду о его поступках, образе мыслей и даже поведении. Они не танцевали больше, когда в последних двух турах пары кружили по залу. Он рассказывал ей о себе, о своей жизни, а она внимательно слушала.

Это была удивительная повесть, прямо какая-то сказка. Дуглас ван Тьювер стал известен прежде, чем у него прорезался первый зуб. Мать его и отец погибли в железнодорожной катастрофе, когда ему было два месяца. Правительство назначило опекунов, и печать установила за ним что-то вроде негласного надзора. Бесценное дитя воспитывалось целой оравой наставников и обслуживалось штатом лакеев и мажордомов под надзором дяди-холостяка и мисс Гарольд Клайвден. Атрибутами его жизни были: одинокий дворец на Пятой авеню, роскошная вилла в Нью-Порте, дача в Адирондаках, яхта, дорогие игрушки, чистокровные арабские лошади, золотая посуда и томительная, тягостная торжественность.

Если прежде ван Тьювер раздражал Сильвию, то теперь она готова была плакать от жалости к нему. Ребенок, воспитывавшийся наемными лицами, росший без братьев и сестер, без шумных игр, драк и беззаботного смеха, без товарищей! Лишь время от времени воспитатель водил его, разряженного, завитого, на скучные именины такого же маленького аристократа.

Да, этот несчастный человек должен иметь друга, который говорил бы ему правду. Она решила взять на себя эту роль. Она не будет считаться вовсе с его могуществом, а будет относиться к нему как ко всякому другому человеку и откровенно высказывать ему свои мнения о нем и о его поступках.

Но, увы, она скоро убедилась, какую трудную задачу она взяла на себя. Оживленные гости танцевали уже последний танец без масок, а ван Тьювер все разговаривал со своим вновь обретенным другом. Он повел Сильвию и к ужину, хотя хозяйка дома хотела, чтобы он повел другую даму. Сильвия тотчас почувствовала, какое значение она обрела в этом доме. Все гости – мужчины и женщины – с любопытством смотрели на нее, завистливо перешептывались. И она ощутила сладкий трепет торжества. Она, чужая, никому не известная провинциалка, так быстро получила пальму первенства. Шутка ли, фаворитка короля!

Тотчас после ужина подошел к ней сияющий от радости Гарри.

– Ах ты, стрекоза, ловко же ты его! И как это ты сумела?

Сильвия вздрогнула. Стыд обжег ее лицо. Потом подошел к ней распорядитель Бэтс. Она обрушилась на него с упреками, но он только отшучивался.

– Мисс Кассельмен! Ну, ну, мисс Кассельмен!

Тем самым он как бы говорил: конечно, вы правы, но не можете же вы уверять, что в самом деле сердитесь на меня!

– Уходите, пожалуйста, – рассердилась она.

Но он и не думал уходить, а стал рассказывать, что говорят про нее гости мисс Винтроп. В это время мимо них проплыла плотная молодая девушка с вздернутым носом в веснушках. Она бросила на Сильвию высокомерный взгляд, и Бэтс прошептал:

– Вас не познакомили с нею? Это Доротея Кортланд! Та самая, которую прочат в невесты ван Тьюверу.

– Вот как! – с раздражением ответила Сильвия. – Как жаль, что у нее такие крупные веснушки на носу!

Бэтс рассмеялся, не понимая, что Сильвия раздражена против себя самой и всех этих чуждых ей и уже завидовавших ей людей.

Через несколько минут она очутилась подле Эдит Винтроп.

– Какой очаровательный вечер! – сказала Сильвия. Эдит ответила ей таким холодным взглядом, что Сильвия смутилась и подумала, что та, вероятно, плохо поняла ее.

– Игра имела успех! – добавила она.

– Понятия об успехе – разные! – возразила Эдит и, отвернувшись от нее, оживленно заговорила с другой гостьей.

«Господи, да что же я сделала такого?» – подумала Сильвия.

В другом углу залы миссис Винтроп горячо говорила о чем-то с ван Тьювером. Сильвии хотелось видеть, как отнесется к ней теперь эта прекрасная «родственная душа». Она подошла к ним и сказала:

– Миссис Винтроп, я очень рада, что не осрамилась в затеянной вами игре!

«Королева Изабелла» остановила на ней глубокий загадочный взгляд. Сильвия ждала. Она знала, что раздумья сивилл нарушать не должно.

– Дорогая Сильвия! – сказала она наконец, – вы сегодня бледны!

В присутствии ван Тьювера это замечание означало вызов.

– Неужели?

– Да, дорогая моя, не слишком растрачивайте свои силы. Женщины вашего типа быстро блекнут!

– О, этого я меньше всего боюсь, – ответила девушка, весело смеясь, – я и через сто лет буду такая же.

Она направилась было к выходу, но ван Тьювер удержал ее.

– Не уходите еще, не уходите, – убеждал он ее. Сильвия видела, что хозяйка дома прошла через весь зал к Доротее Кортланд, и обе оживленно заговорили. По взглядам, которые они бросали в сторону Сильвии, было ясно, что они говорили о ней.

Это был тяжелый экзамен для Сильвии, но она отлично владела собою.

– Мистер ван Тьювер, – сказала она, – я должна вам сказать кое-что. Я подумала и пришла к заключению, что никоим образом я не могу быть для вас желанным другом.

– Отчего же, мисс Кассельмен? – воскликнул он с искренним огорчением. – В чем дело? Я провинился в чем-нибудь?

– Нет, нет, вы ни в чем не провинились. Но я не могу, не могу мириться с вашей средой. О, если бы я долго жила здесь, я стала бы ужасным человеком!

– Послушайте, послушайте… – растерянно говорил он. Но она не дала ему продолжать.

– Мне очень жаль огорчать вас, но мое решение бесповоротно. Я ничем вам помочь не могу. Я не хотела бы встречаться с вами больше и лучше не просите об этом.

Она кивнула своему кузену головой и вышла из зала. Все гости миссис Винтроп обратили внимание на смущенный, несчастный вид ван Тьювера.

На следующее утро она получила записку от ван Тьювера. Он просил у нее краткого свидания. Она ответила отказом. Через час он подъехал к отелю в своем автомобиле и послал наверх визитную карточку, на которой написано было карандашом: «Чем я прогневил вас?»

Она ответила, что не сердится, но полагает, что им лучше не видаться. Он уехал, а немного погодя прилетел Тубби Бэтс. Она тотчас догадалась, что он явился делегатом от ван Тьювера. Он подошел к своему делу окольным путем. Заговорил о вчерашнем вечере, о впечатлении, которое она произвела, о том, как обошлись с ней миссис Винтроп и ее дочь.

– Да, могу сказать, ваши дамы – чрезвычайно любезные хозяйки! – заметила Сильвия.

– Мудрено быть любезной с гостьей, которая ворует… – ответил Бэтс смеясь.

– Ворует?!

– Ну да, миссис Винтроп – «королева». Ее венец – круг ее друзей и почитателей. Вы украли самый драгоценный камень из ее венца.

– Вот что! А я полагала, что она о своей дочери хлопочет!

– Ни-ни! – не унимался Бэтс. – Миссис Винтроп – королева Бостона, а ван Тьювер – король Гарвардской университетской колонии, и оба уже в силу своего положения должны держать себя иначе, не так, как простые смертные.

Сильвия расхохоталась.

– Однако вы дипломат! Ну, ну, продолжайте!

– Ван Тьюверу ставят в укор то и другое: и его обращение с людьми, и его образ жизни. Но он не может держать себя и жить иначе. Его воспитывали соответственно его колоссальному состоянию и втиснули уже в известный жизненный строй помимо его воли и участия. Свою надменность и монументальность он вывез из Англии. Разве вы не знаете, мисс Кассельмен, что американская непринужденность и непосредственность считаются там дурным тоном?

– Да вы вдобавок еще красноречивы, мистер Бэтс! – шутила Сильвия. – Говорите, говорите, я слушаю.

– У ван Тьювера гораздо больше хороших качеств, чем думают люди, мало знающие его. Он человек слова, очень аккуратен, порядочен. Но это, так сказать, добродетели. В нем есть и интересные черты.

– Например? – подхватила Сильвия.

– В нем есть что-то демоническое!

– Ой! Ой!

– Да. Уверяю вас! У него железная воля. И если он что-нибудь наметил себе, он этого добьется, чего бы это ему не стоило. Он гораздо сложнее, чем кажется. С таким человеком интересно померяться силами.

– Однако вы, пожалуй, раззадорите меня, и я из любопытства пожелаю еще раз поболтать с вашим героем.

И, подумав немного, добавила:

– Ладно, скажите его величеству, что я дам ему еще одну аудиенцию!

Сильвия обещала ван Тьюверу прокатиться с ним в автомобиле на следующий день. Он приехал в конном экипаже и объяснил, что завтракал в Кембридже и на обратном пути застрял – в моторе не хватило бензина.

– Мой шофер страдает слабоумием! – сказал ван Тьювер, и в тоне его голоса Сильвия уловила неприятно резанувшее ее напускное добродушие. Автомобиль приехал позже, чем он рассчитывал, и Сильвия с изумлением слушала, как он делал выговор шоферу. Тот попробовал было оправдаться, но ван Тьювер не дал ему и слова сказать.

– Да я вас и слушать не желаю! Вы не имеете права давать мне какие бы то ни было объяснения. Вы знаете, что я требую от своих слуг только исполнительности. Я вас больше держать не буду. Ищите себе другое место.

– Слушаюсь! – ответил шофер.

Сильвия села в автомобиль, едва понимая, что говорит ей ван Тьювер. Ее смутили не его слова. Он, конечно, вправе был сделать выговор шоферу. Ее поразил его тон, резкий, острый, как нож. Ему, очевидно, и в голову не приходило, что она обратила внимание на эту сцену. Он, вероятно, даже счел бы это признаком дурного тона.

Но она хотела быть справедливой и говорила себе, что ее удивило подобное отношение к белому слуге, а не сама жестокость к подчиненному. У них, на Юге, совершенно разное отношение к белым слугам и к неграм. К белым относятся гуманно и щадят их человеческое достоинство, а негров и за людей не считают. Обругать негритянку «обезьяной» или отодрать негра за уши за малейшую провинность считается там в порядке вещей. Но говорить так с человеком белой расы – без гнева, но с холодной, угрюмой злобой – это казалось ей диким.

Они тотчас вернулись к вчерашнему разговору. Сильвия стала объяснять ему, почему ей невозможно взять на себя роль его друга. Уже одни условия его жизни ей чужды и мало симпатичны. Хотя бы этот раскол в университетской колонии. Здесь две совершенно противоположные друг другу группы. Одна работает и проникнута истинно демократическим духом, другая развлекается и всячески старается поддерживать свое сословное достоинство и отстаивать сословные преимущества. Симпатии Сильвии были на стороне первой группы, к которой ван Тьювер не принадлежал.

– Да и что для вас этот университет! Разве он дает вам что-нибудь, чего вы не могли бы иметь в любом ином месте? Здесь учатся люди со всех концов Америки, и среди них только вы один занимаете исключительное, обособленное положение. Вы ни с кем не сходитесь, а между тем вы ведь слишком умны для того, чтобы отрицать в других ум, знания, привлекательные черты характера.

– Нисколько! Но я не могу знакомиться со всеми, у меня слишком мало времени для моих личных дел… – И, уловив насмешливую улыбку на лице Сильвии, добавил: – Это правда! Вы не хотите или не можете этого понять. Потом, скажите, разве вы поддерживаете знакомство со всеми, кто случайно представлен вам?

– Да ведь мы о разных вещах говорим, мистер ван Тьювер! Я девушка. И далеко не свободна в своих поступках. Могу вам, однако, сказать даже о себе. В прошедшем году я танцевала на университетском балу в Нью-Йорке, где один из моих кузенов получил ученую степень. Мне представили одного студента, оказавшегося из другой корпорации, враждебной аристократической корпорации моего кузена. Этот молодой человек произвел на меня прекрасное впечатление, и я танцевала с ним опять и опять, хотя все негодовали. Как! Нарушать солидарность! «Какая странная солидарность!» – отвечала я. – Солидарность значка!

– Все это прекрасно, – ответил ван Тьювер. – Красивым женщинам разрешается иметь свои капризы. Но общественные и товарищеские отношения основаны на других принципах. Люди известного круга не могут сближаться с людьми другого круга.

– И для того чтобы избежать сближения с товарищами, вы живете закрытым домом?

– Закрытым домом! Мало ли людей живут закрытыми домами! Ваш отец тоже живет закрытым домом!

Сильвия рассмеялась.

– У нас большая семья! А вы живете особняком только из гордости.

– Дорогая мисс Кассельмен, – терпеливо ответил он, – я рос в одиночестве и роскоши, и судьбе угодно было одарить меня большим состоянием. Отчего же мне не пользоваться им?

– Вы могли бы тратить его на благо других!

– На благотворительные дела? Но разве вы не знаете, что от благотворительности никакого толку не бывает.

– Нет, я этого не знаю. Но, во всяком случае, вы могли бы приносить другим добро, а не только зло и вред.

– Зло и вред, мисс Кассельмен?

– Да! Ваш образ жизни служит ложным идеалом для других студентов. Все, знающие вас или только слышавшие о вас, неминуемо должны стать или льстецами, или анархистами. Вы убиваете самые лучшие чувства в студенчестве.

– Например?

– Здесь есть «Мемориал-холл». Это прекрасное учреждение. И хотя бы все близкие мне люди разубеждали меня в этом, я все-таки останусь при своем мнении. Это прекрасное учреждение. Здесь вы можете встретить университетскую демократию, и здесь царит дух истинного товарищества. Вы никогда не завтракали, не обедали в «Мемориал-холле»?

– Нет, – ответил он. Сильвия подумала немного.

– Женщины ходят туда? – спросила она.

– Нет.

Сильвия рассмеялась.

– Ну, конечно, это только так, каприз красивой женщины, как вы раньше сказали. Но если бы вы, Дуглас ван Тьювер, если бы вы, скажем…

– …стал бы есть в «Мемориал-холле»! – воскликнул он. – Мисс Кассельмен, я там есть не могу, меня самого съедят там.

– Иначе говоря, – холодно сказала она, – вы не можете держать себя настоящим мужчиной среди других мужчин.

Он молчал, уязвленной ее замечанием. Но, овладев собою, он заговорил опять и стал настойчиво допытываться, чем и как он может заслужить ее расположение, и с ужасом повторил:

– Есть в «Мемориал-холле»!

– Мистер ван Тьювер, – сухо сказала Сильвия, – мне очень мало дела до того, будете ли вы есть в «Мемориал-холле» или вовсе есть не будете. Я говорю только о том, что вы должны лучше устроить свою жизнь!

Он кротко выслушал ее нагоняй.

– Вы, очевидно, считаете меня невозможным человеком, – сказал он, – но верьте, я хочу и стараюсь понять вас. Вы убеждаете меня в необходимости изменить мою жизнь, а я никак не могу понять этой необходимости. Какое кому зло я делаю тем, что держусь особняком?

– Дело не в том, что вы держитесь особняком! – ответила Сильвия, тронутая его искренним недоумением. – Вы пренебрегаете обществом товарищей и возбуждаете ненависть и зависть, вносите смуту в студенческую среду. Кажется, теперь здесь тоже идет борьба?

– Вы говорите о выборах в студенческий совет?

– Да! Сколько здесь интриг, сколько злобы накопилось в сердцах! Вы, вероятно, и на лекции не ходите. Наверное, даже не знаете, какие профессора что читают.

– Нет! – ответил он, невольно улыбаясь.

– Вот видите, приехали сюда и сделали из себя что-то вроде идола. Простите, это невежливо. Но то, что я сказала вам вчера вечером, в сущности, – правда: вы тут «Золотой Телец». Право, попробуйте совершенно изменить вашу жизнь. Перестаньте думать постоянно о себе самом и о том, что другие думают о вас и о ваших деньгах!

Он медлил с ответом.

– Вы, очевидно, не уверены в своих силах? – продолжала она. – Я знаю несколько человек, которые могли бы вам быть очень полезны. Я могу познакомить вас с ними. Они на одном курсе с вами.

– Кто они?

Она хотела было назвать Франка Ширли, но почему-то не решилась.

– Я познакомилась несколько дней тому назад с одним студентом. Он не член клуба, но самый интересный человек, какого я встретила здесь. Он говорил о вас не очень лестные вещи! Но если вы сумеете подойти к нему и понять его, у вас исчезнет чувство превосходства. Я уверена, что этот человек мог бы быть для вас ценным другом.

– Как его зовут?

– Мистер Фирмин.

– О! – воскликнул ван Тьювер и сделал скучное лицо.

– Вы знаете его?

– Поверхностно. У него злой язык!

– Но ведь вам такой и нужен, мистер ван Тьювер. Если у вас действительно есть мужество слушать правду о самом себе.

– Уверяю вас, – неуверенно начал он, – мне бы очень хотелось заслужить ваше расположение и…

– Прошу вас, не делайте ничего для того, чтобы заслужить мое расположение! – прервала она его. – Если сделаете что-нибудь хорошее, то для себя самого. Теперь вы, в сущности, воплощаете собою только ваши деньги, ваше положение, словом – ваше могущество. Но я очень мало верю в ваше могущество. Ваши дома, ваша многочисленная прислуга и ваши автомобили меня мало привлекают. По-моему, это даже нечестно, даже грех, потому что никто не имеет права тратить на себя так много денег, жить один в огромном доме!..

– Оставьте это! Я теперь квартиры уже менять не могу: до экзаменов осталось всего две недели.

– Тем большее впечатление это произвело бы, если бы вы теперь перебрались в студенческое общежитие. Теперь идут курсовые выборы, и вашему курсу грозит провал…

– Вы плохо представляете себе мое положение! – ответил он. – Кандидат в курсовые представители – Риджли Шеклфорд. Если я перейду теперь в демократическую корпорацию, мне станут говорить, что я изменник, трус, сумасшедший. От меня все отшатнутся.

– Неужели даже до этого может дойти?

– Несомненно! А когда об этом узнают в нашем обществе, мое положение будет невыносимо. Я вынужден буду покинуть клубы, в которых состою, я стану каким-то парией.

Сильвия ничего не ответила. Она думала о том, что он сказал ей. Вдруг она почувствовала на себе его горячий взгляд.

– Мисс Кассельмен, – начал он дрожащим голосом, – я больше всего в мире хочу вашей дружбы. Я на все готов, готов отказаться от всего в мире, чтобы добиться вашей дружбы. Я благоговею перед вами. Если бы я знал, что могу быть чем-нибудь для вас, я пошел бы на какие угодно крайности, я порвал бы со всем миром. Но если я порву со всеми и останусь один…

– Но ведь, если вы отойдете от круга, в котором теперь вращаетесь, вы приобретете новых друзей – истинных друзей!

– Я только вас хотел бы иметь моим другом!

– Если вы сделаете то, что подскажет вам совесть, и найдете в себе отвагу отстаивать свои убеждения, тогда… тогда само собой придет то, чего вы заслуживаете. И моей дружбы вам не придется добиваться.

– А если… если, – робко начал он, – если бы я захотел больше, чем дружбы…

Сильвия была подготовлена к такому вопросу. Она тотчас остановила его.

– Дружба прежде всего! – уклончиво ответила она.

– Да, но скажите мне… Мог бы я надеяться…

– Вы просили меня быть вашим другом и говорить вам правду. Речь шла ведь только об этом. Не будем смешивать разные понятия. Дружба прежде всего!

Сильвия изменила себе на этот раз. Она никогда не отказывала себе в удовольствии разжечь кого-нибудь, помучить и озадачить в конце концов. Она воздвигала барьер между собою и ван Тьювером. Но, чем больше она укрепляла его, тем упорней он его осаждал. Если она выкажет малейшую слабость, если барьер этот рухнет, он ведь не отступит назад, не прекратит натиск. Конечно, забавно было бы видеть его в борьбе, предвкушающим победу или оплакивающим свое поражение. При встрече с новым человеком, с новым почитателем Сильвия всегда испытывала это любопытство, эту жажду испробовать над ним свою власть.

Но как ни был велик соблазн, с ван Тьювером она этой игры затеять не могла. Это был слишком значительный, слишком сильный человек, чтобы можно было позволить себе над ним такую шутку.

С ван Тьювером надо было быть искренней и правдивой. Она чувствовала это. И раз сказав ему: «Дружба прежде всего», не делала уже никаких попыток дурачить его или флиртовать с ним.

Она рассчитывала пробыть в Бостоне еще дня два, но из дома пришло тревожное письмо. Майор был нездоров. Наводнение залило поля и принесло большие убытки. В такие минуты близкие Сильвии всегда слепо тянулись к ней. Какая бы беда ни стряслась, им казалось, что присутствие Сильвии поможет выйти из положения.

И потом, ее миссия в Гарварде была закончена. Ликующий вид Гарри красноречиво подтверждал это. Он прибежал к ней на другой день после ее прогулки с ван Тьювером в необычайно восторженном и возбужденном состоянии.

– Теперь все хорошо, теперь все хорошо! Можешь уезжать! Дело сделано. Ты прямо волшебница, Сильвия!

– Что случилось? – спросила она.

– Дуглас ван Тьювер был у меня с визитом!

– Не может быть?

– Да! Да! Ты внушила ему эту мысль?

– И не подумала внушить ему что-либо.

– Ну, как бы там ни было, он был ужасно мил. Расспрашивал о моих занятиях с таким интересом и участием и обещал ввести меня в свой клуб.

– Очень любезно с его стороны!

Гарри этого совершенно не ждал. Успех поднял его в собственных глазах и придал ему смелости.

– Но мне кажется, Сильвия, – начал он, – ты взяла неверный тон с ван Тьювером. Не надо так уже…

– Ладно, ладно, об этом не беспокойся! – оборвала она его. – Я приехала сюда затем, чтобы ввести тебя в общество. Дело сделано, а остальное тебя не касается.

– Ну, хорошо, хорошо! – ответил он и смущенно замолк.

Его радостное настроение вскоре разогнало набежавшую было тучку.

– Знаешь, Сильвия, что говорят в студенческой колонии? Говорят, что миссис Винтроп никогда не простит Бэтсу того, что он все время ставил тебя в одной паре с ван Тьювером.

– А эта история не поссорит тебя с Эдит Винтроп? – спросила Сильвия.

– Некоторое время я не буду показываться им на глаза, – ответил Гарри, смеясь. – А когда я завоюю себе здесь положение, они на меня сердиться не будут, не беспокойся. Кстати, знаешь, что Эдит сказала про тебя?

– Нет. А что она сказала?

– Что ты легкомысленная и что такими приемами каждая женщина может поймать мужчину в свои сети, но она слишком себя уважает, чтобы прибегать к таким приемам!

Сильвия рассмеялась.

– Неужели так ужасно? О каких приемах она говорила?

– Это дела женские. Мне их не понять.

– А что она еще сказала?

– Что мать ее разочаровалась в тебе. У тебя хорошее сердце, но тебя испортили лестью. И что тебе даже не понять такой сложной натуры, как ван Тьювер, и всей серьезности его общественного положения.

Сильвия ничего не ответила. Она долго думала о том, что узнала от Гарри. Она искренне изумлялась тому, что ее взгляды могли показаться опасными для любимца миссис Винтроп. Она, Сильвия Кассельмен, внучка леди Лайль, подрывает общественные устои!

Едва Гарри ушел, ее позвали к телефону. Это была «королева Изабелла»:

– Сильвия, приезжайте завтракать ко мне. Я отослала Эдит. Мы будем одни. Мне надо поговорить с вами.

Сильвия ответила, что приедет.

Она выбрала для этого визита самое скромное платье – из белого муслина в бледно-зеленых ветках, и очаровательную простенькую бледно-зеленую шляпу. Этот костюм нарисовал для нее один художник, сказав, что она никогда не должна носить его без молитвенника в руках. В этом костюме она сидела у миссис Винтроп в столовой с темной дубовой панелью вдоль стен, с которых смотрели на нее строгие, важные предки хозяйки дома. Слуги бесшумно двигались по устланному коврами полу, и Сильвия, глядя на миссис Винтроп своими ясными невинными глазами, слушала ее наставления, выраженные кротким тоном.

Миссис Винтроп оценила символизм костюма своей гостьи и воспользовалась им для осторожного подхода к намеченной теме беседы. Она сказала, что Сильвия щедро одарена от природы не только красотой, но и вкусом и умом. Кому много дано, с того много и спрашивается. Такие женщины, как Сильвия, даже должны чувствовать потребность отплатить чем-нибудь за дарованные ей преимущества. Но как она может это сделать? При складе ее ума очень легко увлечься крайними идеями, восстать против общественных устоев и принять сторону низших классов.

– Вы знаете, у нас в Бостоне немало людей, увлекающихся такими идеями. Но мне кажется, есть идеи более значительные и более глубокие, которые надо проводить и отстаивать в жизни. В жизни должна быть красота, должна быть поэзия и должны быть люди, воплощающие собою высшие идеалы, а не ратующие за одни только удобства и сытость. Наша миссия – сохранять красоту и поэзию от посягательств черни. Теперь так много говорят об этих несчастных работницах, о том, в каких ужасных условиях они будто бы работают. Господа, которые за них заступаются, доказывают женщинам нашего круга, что мы должны отказаться от наших привилегий и прийти на помощь этим девушкам. Для меня эти доводы нисколько не убедительны. Я знаю, что представляю для этих девушек что-то возвышающее, облагораживающее. Я для них – овеществленная мечта о красоте и поэзии. Если бы вы знали, сколько грубости в низших классах, как некрасиво проявляются там низменные инстинкты, – это ужас! Бежишь от этих людей в свой мир красоты и изящества, как в пристань спасения.

Миссис Винтроп сделала паузу. Ее красивые глаза говорили все время вместе с нею. Они с ужасом заглянули в социальные бездны и теперь опять спокойно взирали на светлые вершины жизни. Сильвия была так зачарована этим взглядом, что следующие слова миссис Винтроп даже не ошеломили ее.

– Я глубоко убеждена, – продолжала «Королева Изабелла», – что представляю собою что-то необходимое в жизни, что мир не мог бы существовать без меня. Я хочу сказать, что олицетворяю собою искусство, красоту. Разве у вас никогда не было такого чувства, Сильвия?

– Я много думала об этом, миссис Винтроп. Но при этом всегда чувствовала себя только растерянной и несчастной. В мире так много страданий!

– Да, – продолжала миссис Винтроп, – сколько раз я спрашивала себя со слезами на глазах: «Как ты можешь жить и чувствовать себя счастливой, когда кругом тебя гибнет так много людей. Опусти голову, стыдись своего счастья!»

И, действительно, миссис Винтроп опустила голову, и две жемчужные слезы медленно выкатились из ее глаз.

– Но я должна отстаивать свою веру в то, что я считаю самым важным в жизни. Мы живем в эпоху, когда перед культурой встали страшной угрозой материализм, необузданная жадность масс. И мне думается, что наша задача поддерживать священный огонь на алтаре красоты, мы должны глубоко проникнуться сознанием нашей миссии и быть поддержкой друг другу.

Сильвия подумала, что теперь она уже близка к главной теме, но ничего не сказала. А миссис Винтроп продолжала:

– Меня всегда особенно интересовала университетская жизнь. Отец мой был профессором в университете, и я воспитывалась в университетском городке и университетской среде. Когда я вышла замуж, я сказала себе, что должна каким-нибудь достойным образом использовать мой досуг и свободу, и поставила себе задачу влиять на университетскую молодежь, облагораживать ее и главным образом знакомить ее с красотой жизни. В эти годы складываются характер и вкусы, а по окончании университетского курса они входят в жизнь и являют собою пример другим людям. Гарвард не только университет, это источник, из которого люди черпают культуру и идеалы. И можете мне поверить, руководить общественной жизнью в Гарварде – далеко не легкая задача.

– Я думаю! – ответила Сильвия, подавленная красноречием миссис Винтроп.

– Вы из другой среды, имеющей свою высокую культуру. Не знаю, вполне ли вы согласны со мной, но я убеждена, что эти самые мысли часто внушались вам вашими близкими.

– Да, я часто слышала от матери то же, что вы говорите, – ответила Сильвия.

– Когда я увидела вас, Сильвия, тотчас же почувствовала – это союзница! Мне нужна поддержка, мне необходима поддержка со стороны молодых девушек для того, чтобы успешно влиять на мужчин.

Наступила торжественная пауза.

– Надеюсь, вы не совсем разочаровались во мне! – сказала Сильвия.

Миссис Винтроп остановила на ней долгий выразительный взгляд.

– Я была так поражена! – медленно начала она. – Вы понимаете, я не могу не знать того, что происходит. Ко мне приходят за советами, и я должна всех выслушивать. И после того, что я слышала, я решила, что должна поговорить с вами. Надеюсь, вы не сочтете меня назойливой?

– Дорогая миссис Винтроп, не извиняйтесь, пожалуйста! Я очень рада буду узнать ваше мнение.

– Я буду с вами совершенно откровенна. Насколько я поняла, вы очень неодобрительно отнеслись к порядкам, существующим в Гарварде. Это правда?

– Да… да… – нерешительно ответила Сильвия. – Кое-что мне, действительно, не понравилось.

– Вы можете мне сказать, что именно?

– Не знаю, сумею ли это объяснить. Это надо чувствовать. На меня условия жизни в Гарварде произвели тягостное впечатление.

– Даже тягостное? Но что же именно? Разве в ваших краях нет сословных различий?

– Да, но они не подчеркиваются так резко.

– Ах, я часто говорила об этом с южанами, – сказала миссис Винтроп. – Дело в том, что на Юге есть люди, отличающиеся от вас уже расовыми особенностями, уже цветом кожи, и эти люди никогда не переходят известной межи, отделяющей их от вас. Но у нас, на Севере, дорогая моя, слуги такие же люди, как мы, и держать их на должном расстоянии от нас вовсе нелегко.

– Но я говорю не о слугах, миссис Винтроп, а об отчужденности между студентами одного и того же курса. Ведь ваши слуги не учатся в университетах?

– Некоторые учатся. Плата за слушание лекций в Гарварде всего сто пятьдесят долларов в год. Всякий, кто в состоянии внести эту сумму, может учиться в Гарварде. Иные учатся и в то же время тяжким трудом зарабатывают себе на ежедневное пропитание. На одном курсе с Дугласом ван Тьювером учится и сын лакея.

– Неужели?! – воскликнула Сильвия.

– Как же! Некий Фирмин!

– Том Фирмин? – удивленно повторила Сильвия.

– Да. Вы уже слышали о нем?

– Да, – робко ответила Сильвия и замолчала.

– Вы понимаете теперь, дорогая, – мягко сказала миссис Винтроп, – почему мы так горячо отстаиваем у нас сословные различия. Должна вам сказать, у меня был большой разговор с ван Тьювером. Вы, конечно, знаете, что он очарован вами. И вы знаете, вероятно, что женщина, внушающая мужчине чувство такого восторга, может иметь на него большое влияние и может использовать это влияние во вред или на пользу этому человеку?

– Пожалуй! – сказала Сильвия.

– Но, я полагаю, что вы… не вполне отвечаете на его чувства?

– Не совсем!

– Он пришел ко мне в ужасно удрученном состоянии. Вы раскритиковали его, и это его глубоко огорчило. Я не стану повторять того, что он говорил, – все это вы уже слышали, вероятно, от него самого. Но вы совершенно сбили его с толку. Он желает добиться вашего расположения и не знает, как это сделать. Вы такие странные мысли заронили в его голову. Право, Сильвия, вы можете совершенно погубить этого человека. Мне кажется… я чувствую, что вы не отдаете отчета в значительности ваших слов и всех этих требований, которые предъявили ему.

– Но, миссис Винтроп, я никаких требований не предъявляла ему, – возразила Сильвия.

– Формально – нет, быть может. Но вы поймите, человек потерял голову, и все, что вы говорили ему, понял как требования, как условия.

Наступило неловкое молчание.

– Я старалась избегать мистера ван Тьювера, – сказала наконец Сильвия, – и предпочла бы вовсе не встречаться с ним больше.

– Почему? Я в этом никакой необходимости не вижу. Вы не сможете не встречаться с ним, он решил всячески добиваться встреч с вами. Но, по-моему, ваши отношения могут принять совершенно иной характер. Вы должны понять, какую огромную ответственность возлагает на него богатство. Если бы вы по-дружески…

– Не сочтите это за упрямство с моей стороны, – сказала Сильвия, – но я знаю, я никогда не смогу считать мистера ван Тьювера моим другом, если он совершенно не изменит своего образа жизни.

– Но, Сильвия, дорогая, – мягко возразила миссис Винтроп, – однако он был моим другом!

И загорелся спор. Миссис Винтроп ссылалась на труды знаменитых ученых, писавших о божественных правах монарха, на трактаты о воспитании государственных людей и правителей, на Маккиавелли, Кастильоне и многих других. Но все эти имена были совершенно незнакомы Сильвии, она была плохим оппонентом для такой ученой особы, как миссис Винтроп. Она знала только одно и повторяла это с непоколебимым упрямством: ван Тьювер такой, какой он есть, ей не нравился. Миссис Винтроп доказывала, убеждала, оправдывала, философствовала, красноречиво отстаивала преимущества и права обладателя пятидесяти миллионов долларов. Но Сильвия стояла на своем: ван Тьювер ей не нравился, он ей не симпатичен!

Наконец пыл миссис Винтроп несколько остыл. Она замолчала и пристально взглянула на Сильвию.

– Могу я вас спросить кое о чем?

– О чем?

– Дуглас сделал вам предложение?

– Нет.

– Но вы думаете, что он будет просить вашей руки?

– Не знаю, право. Могу вас только уверить, что, если это только от меня будет зависеть, он об этом и не заикнется.

Миссис Винтроп долго взвешивала этот ответ.

– Сильвия, – начала она опять, – он страшно богат. Вы представляете себе его состояние?

– Да, я слышала, – огромное, говорят! – равнодушно ответила Сильвия.

Опять наступила долгая пауза. Сильвия видела, что миссис Винтроп отчаянно борется с собою. Но в конце концов она все-таки не выдержала и спросила:

– Верно ли я вас поняла, Сильвия? Иначе говоря, если он будет просить вашей руки, вы ответите отказом?

– Да, конечно! – искренно ответила она.

У миссис Винтроп вырвался вздох облегчения. Эта борьба с собою утомила ее.

– Дитя мое, я вполне ценю ваше благородство. Но, скажите мне… Если… если вы не имеете видов на Дугласа, зачем же вы внушаете ему, чтобы он скомпрометировал себя и вас?

– Я вас не понимаю, миссис Винтроп.

– Если Дуглас сделает то, чего вы требуете от него, он станет всеобщим посмешищем. И в конце концов вы довершите его унижение отказом выйти за него?

Сильвия все время держала себя с большим достоинством и соответствующей случаю серьезностью. Но после этих слов миссис Винтроп она не смогла совладать с собой – на лице ее заиграла лукавая улыбка.

– Миссис Винтроп, – сказала она, – вы должны помешать намерению ван Тьювера сделать мне предложение. Другого выхода я не вижу.

Миссис Винтроп надменно вздернула голову и укоризненно взглянула на гостью. Но Сильвия не смутилась.

– Подумайте, каково мое положение! – воскликнула она. – Если я отвечу ему отказом, я оскорблю его и даже скомпрометирую. А если выйду за него, то что тогда будет с моим благородством? Нет, вы непременно должны удержать его от решительного шага. Запретите мне видеться с ним. Ваше вмешательство должно быть очень энергично, а я во всем буду беспрекословно повиноваться вам!

«Королева Изабелла» растерялась. Она с недоумением смотрела на свою гостью и не знала, как отнестись к ее словам. Но Сильвия с совершенно серьезным видом обосновывала свое предложение и дьявольски наслаждалась замешательством миссис Винтроп. Наконец она сказала, что не желает, не может, не смеет вмешиваться в сердечные дела мистера ван Тьювера и никогда не решится брать на себя ответственность в таком вопросе. Она и представления не имела о той бездне тонкого лукавства, которая таилась за корсажем скромного пуританского костюма ее гостьи.

5

В тот же день к Сильвии пришел Франк Ширли. С первых его слов она убедилась, что слухи о ее похождениях уже дошли до него.

– Сильвия, волшебница моя! – воскликнул он. – Что ты сделала с Дугласом ван Тьювером?

Она взяла обеими руками его руку.

– Что случилось, Франк?

– Чудо, дорогая моя, прямо чудо! Ван Тьювер был с визитом у Тома Фирмина!

– О, это интересно! Как он его принял? Расскажи, расскажи, я сгораю от нетерпения.

– Он приехал к нему такой расстроенный, подавленный. Начал с раскола среди студенчества, сказал, что это очень печально и что он хотел бы каким-нибудь образом посодействовать улучшению товарищеских отношений между студентами. Фирмин спросил его, почему он начал с него. И ван Тьювер ответил: «Я слышал, что вы меня недолюбливаете, и подумал, что для того, чтобы сблизиться с товарищами, следует, пожалуй, прежде всего столковаться с недругами. Я бы очень желал быть в дружбе с вами». Том – ты видела, какой он, – ответил, что дружба не обретается по желанию одной только стороны. Прежде всего надо понять друг друга, и он, Фирмин, менее всего стерпел бы покровительственный тон и при малейшей попытке с чьей бы то ни было стороны подойти к нему свысока сумел бы отстоять свое достоинство! Франк рассмеялся.

– О, Том бы прямо выгнал человека, который чем-нибудь уязвил бы его самолюбие. Но несчастный ван Тьювер, – воображаю, чего ему стоил этот визит к Тому Фирмину! Это ужасно забавная история. Скажи, ведь правда это ты устроила?

– Ты рассердишься, если я скажу «да»?

– Нет, отчего же, – ответил он, – но ты знаешь, вероятно, что стала здесь притчей во языцех?

– Мне кажется, это была ошибка с моей стороны, – сказала она, подумав немного. – Меня обстоятельства втянули в эту историю. Я, право, не думала, что до этого дойдет. Мистер ван Тьювер все приставал, чтобы я объяснила ему причину моего нерасположения к нему. И я все откровенно высказала. Вероятно, и мистер Фирмин так бы поступил.

– Конечно!

– Кстати! – воскликнула Сильвия. – Скажи, правда, что отец Фирмина служит лакеем?

– И ты знал это, когда знакомил его со мной?

– Ты рассердишься, если я скажу «да»?

– Нет, Франк, не рассержусь. Но, согласись, это для меня что-то новое!

– Разве он произвел на тебя впечатление дурно воспитанного человека?

– Нет, нет, но…

– Я подумал, что тебе интересно будет видеть представителей разных социальных групп. Людей твоего круга ты встречала уже достаточно. А теперь ты, быть может, еще лучше будешь относиться к Фирмину. Он, очевидно, проведет меня в председатели студенческого совета.

– Но ты ничего не говорил мне об этом! – воскликнула Сильвия.

– Я сам вчера только узнал об этом. Они выставили мою кандидатуру без моего ведома и ломали копья за меня. Наши аристократы выставили кандидатом Риджли Шеклфорда, приятеля ван Тьювера. Если меня выберут, я отказываться не стану, но друзья Шеклфорда, конечно, сделают все возможное, чтобы дискредитировать меня и провести своего кандидата. Мое положение далеко не легкое.

– Но почему?

– Да потому, что они наверняка докопаются до истории моего отца.

– Франк! – испуганно воскликнула Сильвия. – Неужели они это сделают?

– Несомненно. Если дойдет до борьбы, то они будут беспощадны. Поэтому я хотел было отказаться от этой чести. Но в то же время я подумал: тебе ведь так хочется, чтобы я выдвинулся. Позор этот всегда будет тяготеть надо мною, буду ли я держаться в тени или заявлю о своем существовании. А ведь я думаю, ты не хотела бы, чтобы я всегда оставался в тени.

– Но, Франк, как они могут знать о твоем отце?

– О, Господи, они здесь все одержимы карьеризмом, и ты полагаешь, они могут упустить такой козырь? Тут есть и студенты с Юга, хотя бы вот твой кузен. Меня не трогают, пока я… никто. Но лишь только я выступлю против золотой молодежи – о, тогда!..

– Я должна тебя поддержать! – воскликнула Сильвия, блеснув глазами.

– Не волнуйся, Сильвия. Ты не должна вовсе вмешиваться в эту историю.

– Но подумай, Франк, какое это будет торжество для тебя, если ты одержишь победу. И какой удар по этим порядкам, которые ты ненавидишь. И я могу помочь тебе, не смейся! Уверяю тебя, я могу – здесь есть несколько человек, которые сделают все, что я захочу!

Но Франк опять расхохотался.

– Дорогая, ты уже довольно сделала… даже слишком! А чем ты отплатишь ван Тьюверу за то, что он сделал?

– Чем я отплачу ему?!

– Ну, да! Ты полагаешь, что такой человек, как ван Тьювер, делает что-нибудь даром? Он поставит тебе в счет все свои услуги и потребует высокой платы за них. Что ты тогда сделаешь?

Сильвия задумалась.

– Франк, – сказала она после долгой паузы, – ты славный. Но не сердись на меня, не волнуйся из-за этой истории с ван Тьювером! Франк улыбнулся.

– Разве я не знаю, что ты достаточно горда для того, чтобы…

– При чем тут гордость?

– Дорогая, а если бы я волновался из-за ван Тьювера, ты думаешь, я бы тебе это показал?

– О, как ты хорошо сказал это! – воскликнула Сильвия. – Ты чудеснейший человек в мире. Я должна тебе сказать правду, – продолжала она искренне и серьезно. – Я рада, что уезжаю подальше от этого человека и его денег. Дело не в соблазне, но не знаю, как это сказать, я чувствую все эти дни какую-то тяжесть на душе. Это какой-то кошмар! Я говорю себе: «О, как много добра я бы сделала с такими деньгами!» Или думаю: «У этого человека столько власти, и он не знает даже, как пользоваться ею». Это чудовищно – такое состояние в руках одного человека, не знающего, как распорядиться им. Можно вовсе не считаться с этим, говорить себе, что об этом и думать не стоит, но ведь это богатство действует, как машина, день и ночь, и производит зло.

Франк слушал ее с понимающей улыбкой.

– Ты рассуждаешь, как Том Фирмин, – сказал он. – Недаром тебя дома зовут анархисткой.

Сильвия хотела знать точное значение слова анархист, и Франк начал было читать ей лекцию по политической экономии, когда в дверь постучали и вошел лакей с визитной карточкой. Она быстро скользнула по ней глазами и молча протянула ее Франку. Они переглянулись.

– Ну, что же! Ты примешь его?

– Не знаю… Что ты скажешь?

– Я ровно ничего против этого не имею.

Сильвия сказала лакею, чтобы он попросил ван Тьювера наверх.

Гость остановился в дверях. Присутствие третьего лица, очевидно, удивило его. Но он тотчас овладел собою. Это был безукоризненно светский человек, одетый с большим вкусом и простотой.

– Мистер ван Тьювер, – мистер Ширли, – познакомила их Сильвия. – Вы, кажется, не знакомы?

– Я знаю мистера Ширли по виду, – вежливо ответил ван Тьювер.

Сильвия взглянула на одного и на другого и бросила:

– Забавная иллюстрация к гарвардским нравам. Два человека учатся три года в одном университете и даже не знакомы!

Она знала, что это замечание не совсем тактично, но сказала это умышленно, с целью втянуть их в разговор. Но уловка эта у ван Тьювера большого сочувствия не встретила.

– Да… да… – ответил он и замолк.

– Вы не вполне ясно представляете себе условия общения в университете, Сильвия, – заметил Франк.

Сильвия видела, что обращение Франка поразило ван Тьювера. Он быстро взглянул на соперника, потом на нее.

– Мистер Ширли тоже южанин? – спросил он.

– Да, – ответила Сильвия, – мы близкие соседи.

– Я вижу. Вероятно, старые друзья? – полюбопытствовал Тьювер.

– Да, конечно, – подтвердила Сильвия и замолчала. Ей интересно было наблюдать этих двух людей, видеть, как они сами, без ее помощи выйдут из несколько затруднительного положения.

Франк заговорил о близких экзаменах. Он был приветлив и учтив, и присутствие ван Тьювера его, по-видимому, нисколько не волновало. Он словно не чувствовал напряженности атмосферы и не замечал тревоги и нетерпения своего собеседника. Но Сильвия замечала, и ее это волновало.

Наступили минуты, полные всяких драматических возможностей. Она обратилась с каким-то вопросом к Франку, он рассеянно ответил: «Конечно, дорогая!» – и невозмутимо продолжал разговор. Но Сильвия видела, что другой вздрогнул, как от прикосновения раскаленного железа. Он даже побледнел. Он давал Франку односложные ответы и смотрел на него, как затравленный зверь. Сильвии вдруг стало ясно, что положение гораздо серьезнее, чем она себе представляла вначале. От этого человека каждую минуту можно было ждать вспышки. При каждом взгляде на Франка лицо его темнело. В комнате, казалось ей, становилось душно и темно от его глухой тревоги. Ей стало жаль его. И, ласково улыбнувшись, она напомнила Франку: «Вы не пропустите лекцию?»

Когда двери закрылись за Франком Ширли, ван Тьювер спросил с напускным равнодушием:

– Вы, очевидно, близкие друзья с мистером Ширли?

– О, да, – ответила Сильвия.

– Вы… вы… его любите, мисс Кассельмен?

– Он чудесный малый. Его общество тоже было бы вам чрезвычайно полезно.

– Простите… простите, мисс Кассельмен, – продолжал ван Тьювер, не обращая внимания на ее слова. – Но, прошу вас, скажите мне, в каких вы отношениях с этим человеком?

– Мистер ван Тьювер!..

– Я знаю, я никакого права не имею, но… но я… в отчаянии!

– Я не желаю вовсе отвечать вам на такие вопросы, – ответила она решительно и холодно.

Но его ничто уже не могло остановить. Он перешел за черту условностей.

– Мисс Кассельмен! – стремительно заговорил он. – Я должен сказать вам. Я боролся с собой, но я не могу… не могу больше. Я люблю вас. Я никогда и не думал, что можно так любить. Будьте моей женой.

Он остановился, тяжело дыша от волнения. И Сильвия, словно защищаясь от надвигавшейся на нее опасности, поспешно воскликнула:

– Нет! Нет!

– Я серьезно… я серьезно прошу вас быть моей женой, – повторил он.

Сильвия старалась овладеть собою. Она не ждала, что визит этот завершится таким финалом.

– Мистер ван Тьювер! – надменно ответила она. – Вы не имеете права так говорить со мною!

– Отчего? Я делаю вам предложение. Поймите меня, я серьезно делаю вам предложение…

– Я верю вам. Дело не в этом. Вы не имеете права добиваться моей руки, раз я отказала вам в моей дружбе.

Он смотрел на нее с жалкой растерянностью.

– Но… но, – начал он, – ведь это гораздо серьезнее… Он замолк под ее укоризненным взглядом.

– Ведь то, что я предлагаю вам, – гораздо серьезнее, чем просьба о дружбе.

– Серьезнее? – повторила Сильвия. – Вы хотите сказать, быть может, – соблазнительнее?

– Отчего же… да, быть может.

– Иначе говоря, мистер ван Тьювер, вы полагаете, что такому богатому человеку, как вы, можно еще отказать в дружбе, но предложения его отклонить никак невозможно.

– Нет, нет, мисс Кассельмен, не то…

Но Сильвия едва слушала его. Чувство досады и отвращения всецело овладело ею. Он вскочила и бросила ему:

– Вы оправдали мое плохое мнение о вас!

– Но в чем я провинился? Что я сделал? – воскликнул он, чуть не плача.

– Суть не в том, что вы сделали, – я уже не раз говорила это вам, а в том, что вы собою представляете. Вы совершенно, совершенно невозможны, мистер ван Тьювер. И я никогда не прощу себе того, что выслушала вас.

– Мисс Кассельмен, умоляю вас!..

Но она не хотела слушать его больше. Его присутствие было ей невыносимо.

– Нам не о чем больше разговаривать, – сказала она. – Я вас знать не желаю!

Но он обезумел от любви. И, не обращая внимания на ее слова, с мольбой протянул к ней руки. Она остановила его негодующим сверкающим взглядом.

– Уходите! Сейчас же уходите! – крикнула она. – Я вас видеть не желаю!

Он хотел что-то сказать, но она не дала ему слова вымолвить и только повторяла:

– Уходите! Уходите!

И когда он наконец ушел, едва не плача от стыда и обиды, забыв на столе свою шляпу и перчатки, Сильвия бросилась на диван и зарыдала.

Успокоившись, она сама удивилась своей вспышке. Не форма же его предложения так взволновала ее; он и раньше бывал невозможен, но ко всем его словам и приемам обращения она относилась со снисходительной иронией. Или эта разница между ним и Франком распалила ее гнев? Быть может, она тайно завидовала его могуществу? Или в ней заговорил инстинкт самозащиты, которым природа наделяет девственность? Она могла подсмеиваться над ним, пока он домогался ее дружбы, но когда он заговорил о любви и о браке, в ней заговорила женщина, отстаивающая свое исконное право свободы…

Сильвия решила уехать на следующий день. Все утро приходили визитеры пожелать ей счастливого пути и поболтать о последних новостях. Кандидатура Франка Ширли по выборам в председатели студенческого совета была формально объявлена. Дуглас ван Тьювер заявил о своем намерении переехать из своего особняка в студенческое общежитие и обедать за общим столом в «Мемориал-холле».

Гарри прибежал к ней страшно возбужденный и расстроенный. Они были одни, и он тотчас накинулся на нее:

– Что с тобою? Ты все погубила! Все, что сделала для меня, сама же все испортила!

Она чувствовала себя виноватой перед ним, так как совсем забыла о нем в последние дни. И ответила ему очень ласково:

– Неужели так уже плохо, Гарри?

– Что это значит? – продолжал он. – Зачем ты заварила такую кашу? Ведь это ужасно! Ван Тьювер переезжает в общежитие, вышел из клуба. Все обвиняют в этом тебя и так как на тебе ярость выместить не могут, то, конечно, все выместят на мне. Раньше или позже тут узнают о твоей помолвке с Франком Ширли, и тогда будут говорить, что ты сделала все это ради Франка, что ты одурачила ван Тьювера и использовала его доверие в интересах Франка.

Сильвия не могла не согласиться в душе, что Гарри до известной степени прав. Но изменить что-либо уже не было в ее силах. Она обрадовалась приходу новых гостей, прервавших ее тягостный разговор с кузеном.

Пришли Турлау, Джексон, Гармон. И все говорили о том же. О странных планах ван Тьювера, о падении кандидатуры Шеклфорда, о том, какой переворот произведут все эти перемены в общественной жизни Гарварда.

Она была уже в дорожном костюме, когда явился Тубби Бэтс.

– Ну, вот, натворили бед и покидаете нас! – воскликнул он, любуясь ею. – Теперь все стрелы негодования полетят на меня.

– Вы тут при чем?

– Как же! Ведь все знают, что это я натравил вас на ван Тьювера. Меня теперь зарежут.

Сильвия рассмеялась.

– Да, конечно, мистер Бэтс, ваше общественное положение может поколебаться.

Бэтс тоже рассмеялся.

– Господь с ним! – ответил он. – Я должен, однако, мисс Кассельмен, поблагодарить вас за урок.

– За урок? – удивилась Сильвия.

– Да. Вы знаете, что в том мире, где мы живем, нетрудно стать циничным. Но вы… вы пристыдили меня. Это звучит, пожалуй, немного театрально, но, должен вам сказать, благодаря вам я буду отныне совершенно иного и лучшего мнения о женщине.

– Что же вы нашли во мне необычайного? – серьезно спросила она. – Разве я совершила какой-нибудь героический поступок?

– Отвечу вам без обиняков. Ведь вы оттолкнули от себя и ван Тьювера, и его деньги!

– И это вас так поразило?

– Я бы никогда не поверил, что американка способна на такой поступок. И ван Тьювер раньше не верил этому.

Сильвия рассмеялась.

– Но, мистер Бэтс, неужели вы были обо мне такого дурного мнения и полагали, что я могу продать мою душу за роскошь.

– Дело не только в роскоши. С именем ван Тьювера связано что-то другое, от чего отказаться нелегко. Это власть, первенство, словом, то, что мы называем могуществом.

– И вы думали, что все это пленит меня? Скажите мне правду!

– Нет, – ответил он после долгой паузы, – не это. Я представлял себе, что вы задумаетесь над тем, что можно сделать с таким богатством. Сколько голодных накормить, сколько больных исцелить. Я думал, что вы скажете себе: «Я и только я одна могу заставить его сделать много добра». Вот что я думал, мисс Кассельмен.

Сильвия слушала его, как зачарованная. Он уловил странный блеск в ее глазах и скорее угадал, чем услышал, подавленный глубокий вздох.

– Видите! – сказал он. – Разве в этом не было бы героизма?

Он стал прощаться и, долго пожимая ей руку, говорил:

– Дорогая мисс Кассельмен, я никогда не забуду вас. Если вам понадобится когда-нибудь верный друг, рассчитывайте на меня.

Он ушел. Сильвия опустилась в кресло и задумалась. Раздумье ее нарушил осторожный стук в дверь. Ей принесли письмо. Она нахмурилась уже до того, как распечатала его.

«Дорогая мисс Кассельмен, – прочла она, – я сейчас узнал, что вы уезжаете. Умоляю вас, дайте мне возможность сказать вам два слова. Я готов сделать все, чего вы потребуете и что вы прикажете, и отдаю себя всецело в ваше распоряжение. Я должен еще раз увидеться с вами».

Сильвия вздрогнула. У нее мелькнула мысль, что эта записка написана безумцем. Так писать после последнего свидания мог только человек, совершенно утративший волю и самообладание. Она скомкала в руках письмо, подошла к столу, схватил перо и с лихорадочной поспешностью написала ответ:

«Мистер ван Тьювер, я ничего от вас не требую и никаких указаний и советов вам дать не могу. А вы можете сделать меня предметом толков и пересудов. Прошу вас совершенно забыть о моем существовании. Я помолвлена с другим человеком и ни в каком случае не желаю больше встречаться с вами».

Она отослала письмо с лакеем. Вскоре приехал в автомобиле Франк, чтобы отвезти ее на вокзал. Она попросила тетю Варину спуститься вниз, посмотреть – не ждет ли ван Тьювер у подъезда. Инстинкт говорил ей, что надо всеми силами предотвратить встречу между этими двумя людьми. Ей хотелось также побыть одной с Франком несколько минут. Она взяла обе его руки в свои и воскликнула:

– Как я рада видеть тебя, Франк. Ну, работай хорошо, кончай скорей и приезжай домой.

– Тебе не нравится здесь? – спросил он улыбаясь.

– Я с удовольствием возвращаюсь домой. И с тобой тоже я счастливее буду дома, – ответила она.

Он нежно обнял ее и поцеловал.

– Да, ты любишь меня! – прошептал он. – Временами мне это кажется невероятным, но это так, ты любишь меня.

– Да, я люблю тебя, – сказала она, глядя на него сияющими глазами. – Даже больше прежнего люблю тебя теперь. Самым счастливым мгновением в моей жизни будет то, когда я выйду из церкви вместе с тобой и мне никакого дела не будет больше до всего мира.

– До свидания, «Леди Солнышко»! – шептал он. – До свидания, «Леди Солнышко»!

КНИГА ТРЕТЬЯ

1

Сильвия вернулась в Нью-Йорк, где ей надо было еще сделать кой-какие покупки. Кроме того, в Нью-Йорке ее ждала Селеста, чтобы поездить с сестрой по театрам, по магазинам, купить новую шляпу, накладные букли, конфеты. Селеста проведала уже про знакомство Сильвии с ван Тьювером и, как она высказалась, «убийственно волновалась», – так ей хотелось знать подробности. Сильвии едва удалось остановить поток ее вопросов: «Какой он, Сильвия? Красивый? Высокий? На кого он похож?!» И Селеста не могла понять и надивиться равнодушию Сильвии и ее безучастным ответам.

Старшая сестра только здесь, в Нью-Йорке, почувствовала, какая большая перемена произошла в ней за последние две недели. Селеста казалась ей такой светской, уверенной в сравнении с ней самой, и бесстыдно жестокой в своем увлечении светскими делами. Неужели она, Сильвия, могла бы когда-нибудь «убийственно волноваться» по поводу жизни миллионера или дорогих нарядов миллионерш. Сестра ее очень выросла за последние месяцы. Сильвия прямо не узнавала ее временами, столько спокойного самообладания было у этой девушки, столько уверенности в себе и в своих представлениях о жизни. Сильвия невольно украдкой поглядывала на нее за завтраком и с удивлением думала: «Неужели это моя маленькая сестренка?»

Сильвия пыталась вычеркнуть из памяти миллионера, но совершенно избавиться от мыслей о нем было не так-то легко. Й он не преминул вскоре напомнить ей о себе. Устав от езды по магазинам и визитов, она прилегла отдохнуть после завтрака, когда, к ее удивлению, ей подали письмо со штемпелем известного здешнего отеля. Едва взглянув на конверт, она узнала прямой почерк ван Тьювера.

«Дорогая мисс Кассельмен, – гласило письмо, – я знаю, вы рассердитесь, когда узнаете, что я поехал в Нью-Йорк вслед за вами. Я могу только просить вас о сострадании ко мне. Вы взвалили на меня непосильное бремя презрения. И если я рано или поздно не заслужу вашего уважения, я не в силах буду жить дальше. Я хочу добиться только вашего уважения и обещаю вам ничего другого не добиваться и ни о чем другом не помышлять. Какой бы дурной человек я ни был, вы не можете отнять у меня надежду на то, что я могу стать лучше когда-нибудь».

На такую просьбу Сильвия, конечно, не могла ответить отказом. Напомнив ей о сострадании, он коснулся ее слабой струны, потому что она жалела всех страдающих и жалела, не рассуждая, заслуживают ли они жалости или нет.

У нее сжалось сердце, когда она увидала его. Он похудел, глаза лихорадочно блестели. Этот безукоризненно светский человек, образец хорошего тона и вкуса, стоял перед нею, как провинившийся школьник, не смея поднять глаза.

– Это великодушно с вашей стороны, что вы приняли меня, – заговорил он тихим голосом. – Я хотел бы объяснить вам кое-что. Я много думал о том, что вы сказали мне. Я только об этом и думал эти дни. Я становился на вашу точку зрения. Я знаю, что произвел на вас впечатление чудовищного эгоиста, себялюбца. Ваше презрение жгло меня, как огонь. Я не в силах жить дольше с этим чувством в душе и должен доказать вам, что вовсе не такой дурной человек, каким показался вам. Я бы хотел, чтобы вы уяснили себе мое положение и как трудно мне быть самим собою.

Он замолк. Сильвия заметила, что он мнет в руках свою шляпу, как растерявшийся мальчик.

– Я бы хотел, – продолжал он, – чтобы вы поняли меня, выслушали меня, – простите мою назойливость…

– Говорите, мистер ван Тьювер, – мягко сказала она.

– Если бы вы только знали, какую роль в моей жизни играет полученное мною воспитание. Вы меня ненавидите, это ясно. Но вы первый человек, который взглянул на меня иными глазами, не как на обладателя миллионов. Люди, которых я встречал до вас, ни на мгновение не забывали о моих деньгах, и я всегда чувствовал это. С тех пор как я помню себя, все подходили ко мне уже с предвзятой мыслью, все – и мужчины, и женщины – расценивали меня известным образом. И только вы, вы первая…

Он остановился, видимо ожидая от нее поощрения и поддержки. Она спокойно смотрела ему в глаза.

– Чем же именно я удивила вас?

– Вы… но вы, быть может, рассердитесь на меня? – нерешительно произнес он.

– Нет, нет, говорите совершенно откровенно!

– Вы отвергли мое предложение, мисс Кассельмен…

– А вам, конечно, и в голову не приходило, что какая-либо женщина может вам отказать?

– Нет, – тихо ответил он.

– Что за мир? – прошептала Сильвия после долгой паузы. – Какой ужас! Да, я осуждала вас, но ведь вы только часть известного общества, а это общество я ненавижу всей душой.

– Да! Да! – воскликнул он, и в глазах его блеснул луч надежды. – Это ужасный мир! И я хотел бы, чтобы вы помогли мне уйти из этой среды и стать иным человеком, который не внушал бы вам презрения. Я прошу у вас только немного внимания, помощи и совета. Я не буду даже домогаться вашей дружбы. Я знаю, что недостоин ее. Верьте, мне мучительно стыдно при одном воспоминании о том, что я делал вам предложение.

– Ну, что же… – ответила Сильвия, улыбаясь, – вы выразили мне этим ваше доверие…

Но ему было не до шуток. Он приехал к ней в состоянии отчаяния, бичевал и унижал себя перед нею и увлек Сильвию своей горячей исповедью. Она поспешила уверить его, что изменила мнение о нем и что он может писать ей о борьбе с самим собою и о своих надеждах. Когда-нибудь они встретятся опять и, может быть, станут друзьями.

Они продолжали еще разговор на эту тему, когда Сильвии подали телеграмму. Она быстро распечатала ее. Ван Тьювер видел, что она побледнела, как смерть.

– Ах! Ах! – со стоном вырвалось у нее. Она вскочила со своего места. Он тоже встал.

– Что случилось? – спросил он.

Но она не слышала его слов. Она стояла посреди комнаты и, ломая руки, шептала: «Папа! Папа!» Потом растерянно оглянулась и вскрикнула:

– А тетя Варина ушла! Я не знаю, где она. Это задержка на несколько часов.

– Что случилось? – настойчиво повторил ван Тьювер.

Она протянула ему телеграмму, и он прочел: «Приезжай немедленно. С ближайшим поездом. Никакой отсрочки ни в каком случае. Отец».

– Он болен. Быть может, умер уже, и я никогда больше не увижу его! О, папа! – Сильвия стонала и плакала, совершенно забыв о присутствии чужого ей человека.

– Но послушайте… – сказал он. – Ведь телеграмма подписана вашим отцом?

– От меня скрывают правду. Подписали так, чтобы успокоить меня.

– Но какое же основание предполагать это?

– Он был болен. Мне писали еще в Бостон, чтобы я скорее вернулась домой. Если бы не случилось несчастье, мне не прислали бы такой телеграммы. Ах! И тетя Варина ушла. Что я могу теперь сделать?

– Успокойтесь мисс Кассельмен, мы найдем ее…

– Но я не знаю, где она. Быть может, в пансионе, у сестры, быть может, ходит по магазинам… Мы пропустим четырехчасовой поезд, а до восьми другого поезда нет. И поезд тот неудобный, с пересадками, мы приедем на целый день позже. Господи, я не могу… я не могу!

Она опустилась в кресло, закрыла лицо руками и безутешно зарыдала. Ван Тьювер растерялся. Он никогда не видел такого неподдельного, трогательного проявления горя.

– Мисс Кассельмен, успокойтесь! – убеждал он ее. – Вы увидите, никакого несчастья не случилось. Мало ли почему вас могут вызывать домой?

– Нет, нет! – воскликнула она. – Вы их не знаете. Мне бы никогда такой телеграммы не прислали, если бы не случилось что-нибудь ужасное. А теперь еще мы пропустим поезд!

– Послушайте! – поспешно сказал он, – не мучайте себя, по крайней мере, этой мыслью о поезде. Вы поедете экстренным поездом, который довезет вас без всяких остановок до вашей станции.

– Экстренным поездом? – машинально повторила она.

– Да. Я предоставил бы в ваше распоряжение мой поезд, но он стоит на другой ветке и переводить его на вашу линию было бы долго. Но я сейчас распоряжусь – вам в несколько минут приготовят другой поезд.

– Но, мистер ван Тьювер, я не могу принять от вас…

– Ах, оставьте. Какие могут быть разговоры в такую минуту? Расходы будут незначительные, а для меня величайшая радость – услужить вам.

Он принял ее растерянное молчание за согласие и побежал к телефону. Переговорив с правлением железных дорог, он вернулся в комнаты Сильвии, позвал горничную, распорядился, чтобы она уложила вещи, послал чек в правление железных дорог… Он распоряжался уверенно, спокойно, и его самообладание благотворно подействовало на Сильвию. Она почувствовала в нем преданного человека, и ее беспомощность в этом огромном деловом Нью-Йорке не казалась уже ей такой ужасной, как в первые мгновения.

Ван Тьювер предложил ей переговорить по телефону с ее родителями. После долгих усилий, неверных соединений то с Вашингтоном, то с пароходными компаниями в конце концов удалось добиться ответа. Никто не умер, но она должна немедленно вернуться домой. Когда она приедет, все узнает…

– Ну, вот, теперь вы прежде всего должны совершенно успокоиться. Люди часто бывают тяжко больны и тем не менее не умирают.

Но Сильвию ответ из дома не успокоил. Она была убеждена, что самое ужасное от нее скрывают.

– У меня всегда было предчувствие, что я внезапно потеряю моего отца! – говорила она. – Не знаю почему. У него что-то трагическое в выражении лица. Если бы вы знали, какое у него хорошее лицо. Я сказать вам не могу, как я люблю его. Я просыпаюсь иногда ночью с мыслью о том, что он может скоро умереть, и вся застываю от ужаса. Если бы только я застала его в живых! Увидеть бы его еще раз, услышать его голос. Я сказать вам не могу, как я люблю его. Я всегда была его любимицей. Мы с ним как два товарища. Когда он бывал болен, я ходила за ним, читала ему вслух. Он скрывал от меня свои заботы, чтобы меня не огорчать. Это удивительный человек! Он всегда от всех скрывает свои затруднения и со всеми ласков, со всеми великодушен. Его братья, сестры, племянники, племянницы – все обращаются к нему в нужде, и он никому не отказывает в помощи и поддержке. Он сидит иногда над своими счетами до двух, до трех часов утра. Встает на следующий день с бледным, усталым лицом и, однако, со всеми мил, и для всякого находится у него доброе слов. Но я всегда угадываю, что у него на душе. У нас было наводнение, и урожай, наверно, плохой. А это большое несчастье. Он, конечно, измучился…

Она внезапно замолкла. С ван Тьювером, с ван Тьювером она позволила себе говорить о семейных делах! Она ужаснулась – она не должна была рассказывать ему о денежных затруднениях отца…

Но это соображение только мелькнуло в ее сознании. Она могла думать и говорить в эти минуты только о своем отце.

– Милый папа! продолжала она. – Вы не поверите, какой он бывает порою трогательный, нежный. У него есть кошелек, который мать подарила ему в день венчания. В этом кошельке он хранил несколько лепестков флёрдоранжа со свадебного убора матери. Как-то раз он уронил кошелек, лепестки выпали и рассыпались в пыль. Надо было видеть, как он собирал с полу эти пылинки, как волновался. Ах, милый папа!

Ван Тьювер молча слушал. Когда он заговорил, голос его звучал так странно, что это не ускользнуло даже от поглощенной своим горем Сильвии.

– Ничего, все устроится. А эти лепестки вы ему возместите. Дадите ему на память цветы от вашего свадебного венка.

Сильвии неловко стало от этих слов. Но в эту минуту вернулась тетя Варина. Они быстро собрались и спустились вниз, где их уже ждал автомобиль. Ван Тьювер проводил их до вокзала. Сильвия искренно и горячо поблагодарила его, и, когда она стояла уже в купе у окна, она ясно видела по его лицу, что одного слова ее было бы достаточно, чтобы он тотчас сел в поезд и поехал вместе с нею на Юг. Она признательно пожала ему руку на прощание, и он весь просиял от счастья. Сильвия даже не подозревала, что это лицо может выражать столько неподдельной, трогательной радости…

2

В дороге Сильвии удалось взять себя в руки, и, когда поезд подъезжал к станции, она уже настолько владела собой, что ничем не выдавала больше своего волнения. Что бы ни случилось, она мужественно встретит несчастье и не будет больше обращаться к кому бы то ни было за помощью, а будет ободрять и поддерживать других. За этим, вероятно, ее и вызывали домой.

Увидав на платформе отца, она вся затрепетала. Он постарел, поседел, смотрел на нее мутными, блуждающими глазами, но он был жив, слава Богу!

Она бросилась в его объятия.

– Папа, что случилось?

– Ничего, дитя мое, не случилось.

– Кто болен?

– Никто не болен, Сильвия.

– Скажи мне правду!

– Да что же тебе сказать? Ничего не случилось, все здоровы!

– Зачем же вы вызвали меня?

– Соскучились по тебе.

– Но, папа, не может быть, чтобы такую телеграмму…

Она замолчала. Майор повернулся к тете Варине. Они сели в автомобиль и поехали.

– Мама здорова? – спросила Сильвия.

– Да, – ответил он.

– И братишка?

– Все здоровы.

– А ты, папа?

– Я не совсем хорошо чувствовал себя несколько дней, но мне лучше теперь…

Глядя на него, Сильвия не сомневалась уже, что он поднялся с постели, чтобы встретить ее, и опасения ее росли с каждой минутой. Но она больше не спрашивала. Майор заговорил об урожае.

Дома их ждали мать и маленький братишка, целая ватага служанок и слуг высыпала навстречу с радостными криками и визгом. Пошли приветствия, восклицания, было шумно, суетливо, и Сильвия забыла на время про свои тревоги. Тотчас стали распаковывать сундуки. Сильвия показывала покупки, обновы, раздавала подарки. Тетя Барина рассказывала об удобстве экстренного поезда, о ван Тьювере, предоставившем этот поезд. Наконец Сильвия осталась с матерью вдвоем.

Мама, скажи мне, ради Бога, почему вы вызвали меня такой телеграммой?

– Тише, дитя мое, не теперь, не теперь!

Опять отсрочка! Ждали тетю Ненни. Она должна была приехать с минуты на минуту, и Сильвия чувствовала, что приезд тети Ненни имеет связь с посланной ей тревожной телеграммой.

– Мама! – воскликнула она с мольбою. – Прошу тебя, скажи мне, в чем дело.

Миссис Кассельмен вспыхнула.

– Еще не время, Сильвия, подожди немного, не волнуйся. Ничего ужасного не случилось…

– Не может быть, мама. Я по лицу твоему вижу, ты скрываешь от меня что-то ужасное. Скажи мне правду, мама, не мучь меня…

– Успокойся, дорогая, ты все узнаешь. Потом, здесь так много народу. Сейчас войдет кто-нибудь.

– У нас всегда много народу. Пойдем в библиотеку.

– Только не волнуйся, Сильвия, не волнуйся, дитя мое…

– Я должна все знать, мама, и сейчас же. Я ведь вижу, что-то неладно…

Она быстро увела за собою мать в библиотеку и заперла дверь на ключ.

– Сильвия, дорогая моя, – начала миссис Кассельмен, видя, что попытка отсрочить объяснение бесполезна, – это… это ужасно, и я… я не могу.

– Да говори же, говори, ради Бога!

– Дитя мое, это будет большим ударом для тебя, Сильвия, дорогая моя, если бы я могла помочь тебе чем-нибудь! Я предпочла бы умереть, чем сказать тебе это.

Сильвия, похолодев от жуткого предчувствия, прижала руки к сердцу.

– Дитя мое, дитя мое! – лепетала миссис Кассельмен. – Ты знаешь, как мы любим тебя и как желаем твоего счастья. Мы делали все, что было в наших силах, чтобы спасти тебя от этого, от этого…

– Да скажи, скажи же наконец!

– О бедное мое дитя, – продолжала «мисс Маргарет» сквозь слезы. – Зачем ты полюбила его? Мы были уверены что это не может кончиться добром.

Сильвия бросилась к ней и дернула ее за руку.

– Мама! Что это значит? – крикнула она.

Миссис Кассельмен дрожащей рукой вынула из-за корсажа скомканный листок бумаги – телеграмму. Сильвия схватила ее и прочла: «Франк Ширли арестован в публичном доме. Тяжко избил в драке другого студента. Возможен роковой исход. Срочно вызовите Сильвию домой. Гарри».

Она оцепенела на несколько мгновений и смотрела на мать неподвижными глазами. Слова телеграммы сливались перед ее глазами и в ее сознании в густую мглу. Помятый листок выскользнул из рук.

– Это неправда! – вскрикнула она. – Это интрига. Я не верю. Они все подстроили.

Мать, испуганная ее бледностью, звуком голоса, обняла ее, прижала к себе.

– Дитя мое… – начала она.

– Ну, а вы что? – прервала ее Сильвия. – Что же вы сделали для того, чтобы проверить это?

– Мы телеграфировали Гарри, чтобы он сообщил нам подробности.

– О, зачем вы вызвали меня домой? – с страстной горечью упрекнула ее Сильвия. – Если Франк арестован, я должна была быть там.

– Сильвия! – ужаснулась мать. – Ты прочла телеграмму. Ты знаешь, где он арестован?

Сильвия молчала. Да и что она могла ответить? Она не в силах была разобраться в хаосе своих мыслей и чувств. Ужас, сомнения, стыд, страх и обида за любимого человека!

– Негодный человек! – воскликнула «мисс Маргарет». – Втоптал имя твое в грязь…

– Не надо, не надо, не говори этого, – с усилием вымолвила Сильвия. – Кто-то подкапывается под него. Это ужасная, возмутительная ложь!

– Но, Сильвия, телеграмма послана Гарри.

– Это ничего не доказывает. Мало ли чего ему могли наговорить.

– Но… ведь в телеграмме сказано, что Франк арестован!

– О, я должна поехать к нему! Я должна узнать всю правду. Франк не такой человек.

– Дитя мое, – вставила миссис Кассельмен, – что ты можешь знать о людях?

Сильвия растерянно смотрела на мать. На устах ее дрожал вопрос, но она не решалась произнести его. Она знала, что в мире есть ужасные вещи, о которых догадывалась лишь по смутным, случайным намекам. «Публичный дом»… Она слышала, что есть такие дома, где живут погибшие женщины и где происходят страшные дела. Она знала также, что эти дома посещаются мужчинами, но, конечно, не теми мужчинами, которых она встречает в своем кругу, не порядочными людьми, добивавшимися ее любви. Но на этих мыслях она теперь долго останавливаться не могла. Прежде всего надо было доказать другим то, в чем она сама была убеждена.

– Когда может прийти ответ от Гарри? – спросила она.

– Отец сказал, что через день, два.

– Нельзя ли телефонировать Гарри?

– Тетя Ненни уже предложила это, но отец не желает говорить о таких вещах по телефону.

Сильвия напряженно думала, но ничего придумать не могла. Ей предстояли сутки или больше мучительного ожидания. Надо было с этим примириться.

– Хорошо, мама, – сказала она без звука. – Я пойду к себе и постараюсь успокоиться. Только не пускай ко мне никого, прошу тебя. Я хочу быть одна.

Она вышла в коридор, дрожа от волнения, боясь встретить кого-нибудь из домашних. Но в доме все уже знали о ее несчастье и при звуке ее шагов пугливо прятались по углам. Она никого не встретила на пути в свою комнату. Придя к себе, она тотчас заперла дверь на ключ и двадцать четыре часа провела в мучительной агонии. Металась по комнате, лежала на кровати и рыдала или сидела в кресле и смотрела в пространство пустыми глазами. Ей приносили обед, ужин – она не прикоснулась к блюдам. Предлагали ей вина, кофе – она никому не отвечала.

– Когда придет письмо от Гарри, принесете мне его тотчас, – сказала она только.

Утром следующего дня к ней постучалась мать. Сильвия впустила ее.

– Письмо пришло? – спросила она.

Мать замялась, и Сильвия поняла, что письмо получено.

– Дай мне письмо, – вскрикнула она.

– Оно адресовано отцу, Сильвия…

– Где папа?

Она бросилась к дверям, но «мисс Маргарет» преградила ей путь.

– Сильвия, отец послал за дядей Базилем. Ты не можешь говорить о таких делах с отцом. Пощади его. Он был болен недавно, а эта история – для него страшный удар.

– Но скажи мне, мама, ради Бога, что пишет Гарри?

– Ничего утешительного, дитя мое. Но потерпи немного. Где твоя гордость, Сильвия? Отец перестанет уважать тебя, если ты не сумеешь овладеть собою. Ты должна возненавидеть человека, который обесчестил тебя, покрыл грязью твое имя…

– Молчи, мама! Как ты можешь так говорить? Ты ведь не знаешь, правда ли это.

– Это правда. Ты сама убедишься в том, что это правда. И стыдно цепляться так за человека, который мог… О, какой ужас, какой ужас! Сильвия, возьми себя в руки, умоляю тебя. Отец и дядя не должны знать, что ты убиваешься из-за такого человека, из-за такого недостойного человека.

Прошел еще час тоскливого ожидания. Наконец приехал епископ. Он вошел к Сильвии с серьезным, потемневшим от горя лицом. Мать оставила их вдвоем. Сильвия заговорила первая.

– Дядя Базиль, покажи мне письмо.

Он молча протянул ей письмо. В конверт с письмом была вложена газетная вырезка. Сильвия взглянула на нее, у нее потемнело в глазах. На этом газетном клочке напечатан был портрет Франка и рядом портрет другого студента. Под этим портретом была подпись: «Гарвардский студент, получивший тяжелые травмы в драке в одном из притонов». Сильвия быстро пробежала заметку. Франк затеял в притоне ссору с одним студентом и повалил его на землю. При падении противник Франка ударился об острый выступ стола, и доктора предполагают травму черепа. Франк пока освобожден под залог в три тысячи долларов. В заметке сообщалось, между прочим, что арестованный был кандидатом по выборам в студенческий совет и кандидатура его имела много шансов. «Это сын Роберта Ширли, много лет тому назад совершившего растрату общественных денег и умершего в тюрьме», – было сказано в заключение. Читать после этого письмо Гарри было лишним, но Сильвия прочла и письмо. В нем были кой-какие подробности и пояснения. Одно место в письме особенно поразило Сильвию. «О характере этого учреждения не может быть никаких сомнений. Это один из двух-трех привилегированных публичных домов, посещаемых университетской молодежью. Один мой знакомый, которому я вполне доверяю, тоже находился там в тот вечер, и вся история, воспроизведенная в газетах, от начала и до конца – подлинная правда».

Сильвия уронила письмо на пол и, закрыв лицо руками, бросилась на кровать. Епископ видел, как судорожно вздрагивали ее плечи. Она беззвучно рыдала. Он подошел, сел подле нее, положил руку на плечо и долго молча ждал.

– Бедное мое дитя! – прошептал он наконец. – Бедное мое дитя!

Он не мог дольше видеть ее страданий.

– Сильвия, дорогая моя, сделай над собой усилие, выслушай меня, – мягко начал он. – Сильвия, мое сердце исходит кровью за тебя, но ничего поделать нельзя, надо перенести это. Хочешь послушаться совета старого человека, который перенес в своей жизни много горя и стыда?

– Какой совет? – спросила она вдруг странно прозвучавшим жестким голосом.

Он говорил ей об Боге, о смирении, о спасительной вере, говорил проникновенно, глубоко продуманными словами. Но когда опять прозвучал ее странный жесткий голос, он понял, что она едва ли слушала его.

– Дядя!

– Да, дитя мое?

– Я прошу тебя ответить мне на один вопрос. Я никого другого об этом спрашивать не могу.

– Спрашивай, дитя мое.

– Это правда, что… что мужчины совершают такие поступки?

– Да, дитя мое, – глухим голосом ответил епископ, – мне очень тяжело говорить тебе это. Но многие мужчины делают это…

– О, какой ужас! – страстно воскликнула она. – Ненавижу людей! Ненавижу жизнь! Какой ужасный ненавистный мир! Лучше умереть, чем жить в таком мире.

– Не надо, не надо, Сильвия, говорить так. Пути Господа неисповедимы. Не нам знать и судить, за что он ниспосылает на нас испытания. Кто знает, Сильвия, быть может, это горе послано тебе в наказание.

– В наказание, дядя? Но за что? Чем я заслужила наказание?

– За гордыню, дорогая. За то, что ты противопоставила свои земные желания его слову и воле…

– Ах, дядя! – прервала она его. – Но ведь все, что ты говоришь, ко мне никакого отношения не имеет!

Она зарылась лицом в подушки, и из груди ее вырвались раздирающие сердце рыдания.

– О, я так любила его! Я так любила его!

Старик пробовал говорить с нею, как епископ. Но теперь, при виде ее безутешной скорби, в нем заговорила гордость Кассельмена.

– Сильвия, этот человек недостоин твоей любви, начал он твердым, серьезным тоном. – Ты должна вычеркнуть его из своей жизни. Помни, что ты, Сильвия Кассельмен, – дочь чистой, целомудренной женщины. Ты должна мужественно перенести этот удар и никому не показывать того, что переживаешь.

– Дядя, пожалуйста, уходи, – ответила она. – Я ни с кем не могу говорить теперь. Я должна быть одна.

Он нерешительно встал.

– Я ничем не могу помочь тебе? – спросил он.

– Мне никто не может помочь, – ответила она. – Благодарю тебя, дядя Базиль. Но прошу тебя, уходи.

3

Целыми днями Сильвия бродила по дому, как призрак, терзаемая угрызениями совести. Ей стоило невероятных усилий сказать кому-нибудь несколько слов. Она никому не могла смотреть в глаза – так велик был ее стыд. Она не ела, не спала и довела себя до полного истощения. Она буквально валилась с ног. Доктора, вызванные из города, оказались бессильными против съедавшей ее скорби. Майор приходил к ней несколько раз в день, говорил ей о розах и других цветах, которые он вырастил для нее. Но она могла думать только о Франке и едва отвечала отцу. Однажды, около полуночи, майор, охваченный внезапной смутной тревогой, тихо вошел в ее комнату. Комната была пуста. Он испуганно бросился искать ее в саду и скоро нашел. Она гуляла в розовой аллее босиком, в одной ночной сорочке. Он увел ее в дом, бережно уложил в кровать и заметил при этом, что ноги ее были в ссадинах, песке и колючках. Но она и не обратила внимания на это. Физическая боль, говорила она, для нее – благо. Она отвлекает ее внимание от душевной боли.

Всего ужаснее в этой истории был элемент непристойности. Она ни с кем не могла говорить, ни даже думать об этом. Она ненавидела теперь Франка за то, что благодаря ему все чаще и чаще останавливалась мыслью на этой ужасной стороне жизни. Она чувствовала себя униженной и поруганной в глазах всего мира. Она знала, что все при встрече с нею должны думать об этом и чувствовала, что никогда не сможет высоко держать голову, как прежде, и смотреть людям прямо в глаза. Она отдала свое сердце человеку, а он понес его в «привилегированный публичный дом».

Однажды утром майор осторожно постучался в дверь комнаты Сильвии. Он пришел исполнить тяжелую обязанность, сказал он, не добавив, однако, что обязанность эта возложена на него на состоявшемся за час перед тем семейном совете. От Франка Ширли пришло письмо на имя Сильвии.

– Дай мне письмо! – воскликнула Сильвия, вскочив на ноги.

– Сильвия! – ужаснулся майор.

– Что, папа?

Майор вынул письмо из кармана и, держа его в руке, заговорил:

– Дитя мое, этот человек втоптал твое имя в грязь. И после этого ты станешь читать его письмо? Неужели ты еще можешь поддерживать какие-либо отношения с ним? Неужели он имеет право сказать, что ты в его власти даже после такого оскорбления…

– Папа, но, может быть, в письме есть какое-нибудь объяснение? – робко и с мольбою спросила Сильвия.

– Объяснение? – крикнул майор. – Но какое же объяснение он может дать тебе? Я не могу позволить моей дочери читать такие объяснения. Сильвия, ты не можешь грязнить свою душу такими историями!

– Что я должна сделать? – спросила Сильвия упавшим голосом.

– То, что сделала бы на твоем месте каждая уважающая себя женщина. Верни это письмо и прибавь, что никаких писем от мистера Ширли получать не желаешь.

Сильвия упала на кровать и тихо зарыдала.

– Сильвия! – продолжал отец. – И этого человека ты любила! Он целовал твои чистые уста. Ведь он целовал тебя в Бостоне, Сильвия?

Сильвия вздрогнула и глубже зарыла в подушку свое лицо.

– И ты понимаешь, дитя мое, через два-три дня после этого он пришел в такое… такое место. Где же твоя гордость, Сильвия?

В его голосе прозвучали необычайные, повелительные нотки. Она подняла голову. Майор был бледен, как смерть, глаза его горели.

– Сильвия! – воскликнул он. – Ты Кассельмен. Довольно плакать. Встать.

Она встала, как под гипнозом. Да, это что-то значило – быть дочерью Кассельмена. Это значило, что во имя чести и гордости надо было уметь переносить все муки и пытки.

Она встала с холодным, твердым лицом.

– Ты прав, папа, он заслужил мое презрение.

– В таком случае напиши то, что я скажу тебе.

И он продиктовал ей: «Мистер Ширли, возвращаю ваше письмо непрочитанным. Всякие отношения между нами кончены. Сильвия Кассельмен».

И сознание фамильной гордости вдохнуло в нее столько решимости, что она сама надписала адрес на конверте, запечатала его и отдала отцу. И ни словом, ни движением не выдала своего волнения, пока он не вышел из комнаты и она не закрыла за ним дверь.

В последовавшие дни тоска по Франку заглушала ее гордость и всякие соображения о чести и достоинстве. Она шагала из угла в угол, задыхаясь от душивших ее рыданий, дергала свое платье, ломала руки и беззвучно шептала: «О Франк! Франк! Как ты мог!» И вновь огнем обжигал ее гнев. И она ненавидела его. Ненавидела всех мужчин. Потом опять вспомнила его милую улыбку, открытый взгляд, искренний голос и растерянно шептала: «Моя любовь! Моя любовь!»

Ради своих близких она боролась со своим чувством и со своей тоской. Но ее мучили кошмары, она металась и стонала во сне, часто громко вскрикивала. Проснувшись однажды, мокрая от слез, она услыхала подле себя тихий плач. Это мать сидела подле нее в темноте, вздрагивая от ночной прохлады, и тихо всхлипывала.

Ее окружали нежнейшими заботами, дежурили подле нее днем и ночью, предупреждали малейшее ее желание, делали попытки развлекать ее. Дядя Барри, имевший свои плантации в ста милях от Кассельмен Холла и известный на весь округ как отменный, рачительный хозяин, в самое горячее страдное время бросил хозяйство и семью и приехал за Сильвией. Он устраивал для нее охоту и назвал для нее гостей. Дядя Мандевиль приехал из Нового Орлеана, чтобы пригласить ее к себе. Он говорил всем, что, если Франк Ширли осмелится когда-либо искать встречи с его племянницей, он подстрелит его, «как собаку». И говорил он это, будучи совершенно трезвым, и все находили, что он вполне прав, и одобряли его.

О том, как зорко берегли Сильвию, она узнала, лишь когда Гарриет Аткинсон вернулась из свадебного путешествия по Средиземному морю и Нилу.

– Что это значит, Солнышко, ты не хочешь видеть меня? – спросила она.

– Не хочу видеть тебя? – удивилась Сильвия. Оказалось, что Гарриет еще неделю тому назад писала, телефонировала, приезжала сама, но ее выпроводили так бесцеремонно, что всякая другая на ее месте, конечно, смутилась бы и обиделась. Но смутить или обезоружить Гарриет Аткинсон было не так-то легко.

– Твои, вероятно, думают, что у меня к тебе поручение от Франка Ширли, – добавила она.

Лицо Сильвии потемнело, но Гарриет продолжала:

– Дорогая, на кого ты стала похожа! Просто призрак! Это ужасно! Ты слишком серьезно относишься к этому. Борегард говорит, что ты придаешь этой истории слишком большое значение. Если бы ты лучше знала мужчин…

– Не говори, Гарриет, не надо! – вскрикнула Сильвия. – Я не могу слушать таких вещей.

– Знаю, знаю, – сказала Гарриет. – Я всегда бранила тебя за это. Ты слишком много требуешь от жизни и людей. Ты предъявляешь требования к людям и вовсе не считаешься с тем, что они могут сделать и что они представляют собою.

– Ты счастлива? – спросила Сильвия, чтобы только переменить разговор.

– Не больше и не меньше, чем ждала, – ответила Гарриет. – Я знала, за кого я выхожу. Вот только нездоровилось в дороге. Путешествие было утомительное. Я рада буду зажить теперь своим домом.

Она гостила у своих родителей и через несколько дней предполагала уехать с мужем в его замок, в Чарльстоне.

– Что же, Солнышко, ты совсем порвала с ним? – спросила она.

– Разве я могла иначе поступить, Гарриет?

– Конечно, с твоей дьявольской гордостью. Достаточно того, что эта история попала в газеты. Хотя Борегард говорит, что такие вещи обычно очень быстро забываются. Все делают вид, что возмущены и негодуют. А в душе никто, поверь, не думает, что это так уж ужасно.

Гарриет жалела Франка и считала своим долгом вступиться за него. Она не подозревала, что несколько ее слов больше повредили Франку в глазах Сильвии, чем все старания ее родных. Она поняла только, что Сильвия не желает продолжать разговор на эту тему.

– Ну, что же, Солнышко, я слышала, у тебя другой обожатель? – начала она опять, помолчав немного.

– О ком ты говоришь? – рассеянно спросила Сильвия.

– О твоем голландском друге!

– О моем голландском друге? О ван Тьювере?

– Как ты проницательна, Сильвия!

– Ты уже слышала об этом? – сказала Сильвия, пропустив мимо ушей тонкую насмешку подруги.

– Слышала ли я об этом! Но ведь во всем штате теперь ни о чем другом не говорят.

Сильвия задумалась на мгновение.

– Поэтому, вероятно, говорят, что я приехала в экстренном поезде.

– Дорогая, – ответила Гарриет, – вернее потому, что он приехал в экстренном поезде.

– Он приехал? – повторила оторопевшая от изумления Сильвия.

– Но неужели ты не знаешь, что мистер ван Тьювер здесь? – в свою очередь удивилась Гарриет.

Сильвия растерянно смотрела на нее.

– Он здесь уже дня три-четыре, – продолжала Гарриет. – Как тебя, однако, охраняют!

– Какая возмутительная обида! – воскликнула наконец Сильвия. – Он никакого права не имел приезжать сюда. Я не желаю видеть его.

– В чем дело? Чем он провинился перед тобою?

– Он добивается моей руки, Гарриет, и приехал сюда за этим. О, какой позор! Какая обида! Приезжать в такое время!

– Но ведь это для него самое подходящее время, – сказала Гарриет, невольно рассмеявшись, – раз ты формально траура не надела.

– Я не хочу видеть его, – горячо воскликнула Сильвия. – Надо тотчас же дать ему это понять, он ничего не выиграет от того, что приехал сюда.

– Но, Солнышко, – осторожно вставила Гарриет. – Подожди еще. Ведь он пока не делал никаких попыток видеть тебя.

– Где он остановился, Гарриет?

– У миссис Чайльтон.

– У тети Ненни! – Сильвия остановилась посреди комнаты и расширенными от ужаса глазами смотрела на Гарриет.

Она поняла, почему ван Тьювер не делал еще попыток видеть ее, почему ей ничего не говорили о его приезде. Она сплела пальцы и тоскливо воскликнула:

– Я не хочу выходить за него! Они меня не продадут! Нет, нет, им не удастся продать меня ему!

Гарриет смотрела на нее с удивлением и тревогой.

Внимание общества в эти дни, конечно, было сосредоточено исключительно на драме, разыгравшейся в Кассельмен Холле. Жалели Сильвию, удивлялись, судили, рядили. Франк Ширли арестован! Франк выпущен под залог. Франк бросает университет и возвращается на свои плантации. Будет ли он искать встречи с Сильвией? И как примет его Сильвия? Выполнит ли Мандевиль Кассельмен свою угрозу? Как отнеслась ко всему этому Сильвия? Приедет ли она на клубный вечер? Одна волнующая новость следовала за другой. Дуглас ван Тьювер приехал! Правда ли, что этот современный Крез добивается руки Сильвии? Неужели правда, что она не желает встречаться с ним? Что же говорят по этому поводу ее родители? Разговорам и пересудам не было конца.

Возбуждение зрителей, как известно, всегда передается актерам. Столь чуткие и гордые люди, как Кассельмены, не могли оставаться равнодушными к тому, что говорят в обществе. И Сильвии не дали предаваться долго своей печали. Как только близкие ее убедились, что между нею и Франком все кончено, они принялись убеждать ее в необходимости «показать обществу улыбающееся лицо».

– Люди не должны знать, что ты убиваешься из-за такого человека! – говорили ей все хором.

Как только в обществе узнали о постигшем ее горе, поклонники создали дружный отряд ее верных рыцарей. Это была надежная помощь семейному конклаву. Они писали ей почтительные письма, посылали цветы, приезжали с визитами и лелеяли робкие надежды рано или поздно добиться счастья увидеть опять Сильвию. Когда стал приближаться день клубного вечера, рвение поклонников перешло в настоящую осаду. Раз двенадцать в день к ней приходили мать, тетя Варина и убеждали, увещевали ее.

– Но я не могу танцевать! Как я могу танцевать! – со слезами в голосе отвечала она.

Поклонники пускали в ход все свое красноречие, соперничали друг перед другом в выражении верноподданнических чувств. У нее столько верных друзей! Неужели она их всех оттолкнет из-за какого-то недостойного человека? Неужели она выместит на всех свое разочарование? Они разнесут дом и вытащат ее оттуда! Красавица Кассельмен не должна увядать в одиночестве…

Сильвия наконец обещала подумать. В тот же день приехала тетя Ненни и от имени всех двоюродных братьев и сестер выразила Сильвии порицание. Благодаря ей все продолжают сплетничать о Кассельменах. Она должна начать показываться в обществе, поехать на предстоящий клубный вечер и положить конец всем толкам. Сильвия решилась тогда спросить:

– Мистер ван Тьювер здесь?

И, к своему удивлению, услышала в ответ: «Его нет здесь». Оказалось, что он уехал с двумя мальчиками тети Ненни на рыбную ловлю. Сильвия и миссис Чайльтон обменялись быстрыми враждебными взглядами. Сильвия со свойственной ей проницательностью поняла все, что произошло в эти дни. Ван Тьювер, узнав о ее разрыве с Франком, полетел в Кассельмен Холл. Тетя Ненни, конечно, убедила его, что разумнее пока ждать, не добиваться встречи с нею и слушаться ее советов. Прежде всего надо опять втянуть Сильвию в светскую жизнь, и тогда встречи все равно не миновать. Сильвия не сомневалась в том, что это было именно так, но высказать это не решилась. Когда она только намекнула на роль, которую взяла на себя тетя Ненни, та отрезала ей в ответ:

– У меня тоже дочери. За такого блестящего жениха я прежде всего стала бы сватать одну из моих собственных дочерей.

Согласие Сильвии приехать на клубный вечер вызвало большое возбуждение и в семье, и в обществе. Целый день она боролась со слезами и готовилась к предстоявшей пытке. Когда наступил вечер, она дала облечь себя в розовое газовое платье, но уже в последнюю минуту силы вдруг изменили ей, и она, рыдая, упала на кровать.

– Не могу, не могу, вы видите, я не могу!

Мать, тетя Варина, сестра тщетно уговаривали ее и умоляли успокоиться. Послали наконец за майором. Он вошел в парадном мундире, с белым цветком в петличке, с улыбкой на лице и незримой болью в сердце. Все с недоумением смотрели на него. Сильвия перестала плакать и удивленно воскликнула:

– Ты, папа!

– Ну да, – я! И мне захотелось поехать на танцевальный вечер. – Ну, скорее, видишь, – я готов!

Сильвия встала, как загипнотизированная. Ей опять освежили лицо, напудрили, привели волосы в порядок, расправили платье, банты, прикололи цветы, заставили выпить рюмку грога и увезли в клуб.

Ее встретили в клубе, как коронованную особу. Кричали «ура», бросали перед нею цветы. Знатные леди, старые аристократы почтили этот вечер своим присутствием только затем, чтобы сказать Сильвии несколько ласковых, ободряющих слов. В буфете пили за ее здоровье, с бокалами пенящегося шампанского в руках провозглашали в честь ее тосты. Сильвия танцевала, отвечала на приветствия и комплименты и бессознательно опьянялась своим торжеством, блеском огней, музыкой и вином.

На следующий день после обеда приехала Гарриет Аткинсон, чтобы проститься и заодно поздравить с успехом. Поболтав о том, о сем, Гарриет положила руку на плечо своей подруги и серьезно сказала:

– Солнышко, я получила письмо от Франка Ширли.

Сильвия вздрогнула.

– О чем он пишет? – тихо спросила она.

– Я ответила ему, – сказала Гарриет, не отвечая на ее вопрос, – что не желаю вмешиваться в эту историю. Я сделала это для тебя, Сильвия, поверь мне. Ты не должна возобновлять отношений с Франком Ширли.

– Почему, Гарриет?

– После того, что случилось, твои родители никогда уже не станут на его сторону. И если бы ты примирилась с ним, могло бы дойти до разрыва с твоей семьей. Скажем, ты выйдешь за него против воли твоих родителей. Какова будет твоя жизнь? Франк Ширли карьеры больше не сделает, состояния не наживет, а ты для простой деревенской жизни, право, не подходишь.

Она помолчала немного и, пристально глядя на Сильвию, продолжала:

– Я была бы рада, если бы ты вышла за того, за другого.

– Гарриет, – взволнованным голосом ответила Сильвия, – я не выношу Дугласа ван Тьювера.

– Солнышко, выслушай меня, дорогая, – продолжала Гарриет. Я, быть может, в последний раз говорю с тобой. Я уезжаю завтра и заживу отныне мирной, добродетельной жизнью. Позволь мне дать тебе добрый совет. Одной любовью жизнь не прожить. И нет такой любви, которая бы через год-два, рано или поздно… не рассеялась, как дым. Постарайся заглянуть вперед на несколько лет и прежде всего будь искренна с самой собою. Ты создана для того, чтобы блистать, чтобы царить. Перед тобою человек, который сулит тебе столько возможностей золотой свободы. Бога ради, Солнышко, не упускай случая и не засиживайся старой девой, пугалом в Кассельмен Холле.

– Гарриет! – страстно воскликнула Сильвия. – Я не выношу этого человека.

– Это вздор, Солнышко. Ты любишь Франка Ширли и, конечно, тебе кажется диким думать о замужестве с другим человеком. Но женщины ко многому могут приноровиться. И в большой интимности с мужем вовсе нет необходимости. Человек этот безумно влюблен в тебя, и ты сможешь сделать с ним все, что захочешь. Уверяю тебя, он будет в твоих руках, как воск. И потом, он очень привлекателен. Здесь все в восторге от него. Он недурен собою, прекрасно воспитан. Он будет заметен в самом избранном обществе, вам вдвоем будет все доступно, весь мир перед вами. Твои очень хотят этого брака, и для тебя, конечно, будет большим удовлетворением порадовать чем-нибудь своих близких. Я знаю, ты презираешь деньги, но в наше время, Солнышко, большие состояния уже не добываются на хлопчатобумажных плантациях. Послушала бы ты, что рассказывает Борегард о своей аристократической бедной семье, ты бы поняла, что фамильная гордость без денег – все равно что горчица без мяса.

Гарриет была красивая, умная женщина и умела заставить слушать себя. После каждых двух-трех фраз она останавливалась и спрашивала:

– Ты согласна со мною, Солнышко?

Сильвия с внезапно постаревшим от горя лицом схватила ее за руку и спросила:

– Гарриет, скажи мне откровенно, ты не думаешь, что я должна выслушать его?

Гарриет ничего не ответила.

4

В этом сезоне было много танцевальных вечеров и собраний, и каждое новое приглашение все более усложняло для Сильвии возможность отказа. Всегда надо было опасаться обидеть кого-нибудь, всегда надо было считаться с тем, «что скажут», и каждый вечер Сильвия глушила в себе рыдания, пила крепкий кофе, выезжала и делала вид, что веселится и счастлива.

На третьем вечере она встретила Дугласа ван Тьювера. Ей никто ничего не сказал о его возвращении с рыбалки. Когда он вошел в зал, она почувствовала, что все взоры устремлены на нее, и ей стоило большого усилия держать себя с обычным самообладанием. Об этой неминуемой встрече говорили уже несколько недель, ее ждали с напряженным любопытством.

Занавес поднимался над вторым действием увлекательной драмы.

Он был, как всегда, безукоризненно изящен, прост, сдержан и строг. Он выделялся среди других мужчин и особой стильной безупречностью костюма, и всем своим обликом, исполненным достоинства и отменной изысканности.

Сильвии казалось странным видеть его здесь, в родной обстановке. И странно было сравнивать его с местной публикой. Она почувствовала какую-то новую нотку в его обращении. Он, очевидно, был поражен происшедшей в ней переменой, но оставался неизменно вежлив и деликатен. Он пригласил ее на тур вальса, обещал ни о чем не спрашивать ее и, к удивлению, сдержал свое обещание.

– Мисс Сильвия, – начал он, когда они прогуливались после танца, – разрешите мне звать вас Сильвией, как все зовут вас здесь, и позвольте мне сказать вам несколько слов. Я боюсь, что вы сочтете за назойливость мое присутствие здесь. Надеюсь, вы извините меня. Когда я вернулся в Бостон и узнал от вашего кузена, какое значение имеет для вас эта… эта история, я решил тотчас поехать сюда, полагая, что смогу быть полезен чем-нибудь. Это было, быть может, очень наивно, но я тогда долго не рассуждал.

А приехав сюда, я не осмелился показаться вам на глаза. Не знаю, быть может, вы еще прогоните меня. Он остановился.

Мистер ван Тьювер, – спокойно ответила Сильвия, – вы имеете право жить, где вам угодно.

Лишь в том случае, если вы дадите мне это право, мисс Сильвия! – воскликнул он. Я бы не хотел никаких недоразумений между нами. Я обещал, что никогда не буду вам в тягость, и, если вы не пожелаете видеть меня, я со своей стороны никогда…

Попросить его уехать после таких слов было, конечно, делом нелегким. Она не понимала, что он выиграет от того, что останется здесь, но спросить его, на что он рассчитывает, не решалась.

Мисс Сильвия, – продолжал он, – я боюсь, вы высмеете меня… Но я бы хотел быть только вблизи вас. Я хочу знать людей, с которыми вы встречаетесь, ваших родных и друзей, хочу видеть дом, в котором вы живете. Меня интересует все, что имеет более или менее близкое отношение к вам. И в то же время мне как-то не по себе, потому что я знаю, вы недолюбливаете меня, и, я боюсь, вы рассердитесь, если я останусь здесь. Но если вы отошлете меня, я… я не знаю, куда я денусь…

Он замолк.

– Вы пропустите экзамены, – сказала Сильвия после долгой паузы.

– Меня Гарвард больше не интересует. Я уже не вернусь туда, – ответил он.

– Ну, а реформы, которые вы затевали? Он замялся.

– Но разве вы не знаете: там теперь все пойдет прахом…

Сильвия вспыхнула. Она ни разу и не подумала о том, как дискредитирована будет демократическая студенческая группа арестом своего кандидата в непристойном месте.

Они вернулись опять в танцевальный зал. Ван Тьювер робко спросил:

– Вы не прогоните меня, мисс Сильвия?

– Мистер ван Тьювер, – ответила она, – не возлагайте на меня бремени какого-либо решения.

На этом разговор их оборвался, и ван Тьювер, видимо, был очень доволен его исходом. Кто-то пригласил Сильвию на следующий танец, и она не видела больше «короля Дугласа Первого», как она прозвала ван Тьювера. Его исчезновение вызвало много всяких толков и догадок. Быть может, он вовсе не ради Сильвии приехал в Кассельмен. Возможно, что это она его безуспешно ловит…

Сильвии невмоготу стало от своего неопределенного положения. Она не могла удовлетвориться одним осознанием совершенной, хотя бы и невольно, ошибки. Мысли ее опять все чаще стали останавливаться на близких людях и на том, как помочь им. Она видела, что отец ее бродит по дому, как призрак, что он измучен невысказанной печалью, и сердце ее истекало кровью из-за жалости к нему. Она страстно жаждала вознаградить его за причиненные ему огорчения и отвести ему в душе своей место, оставшееся пустым после Франка Ширли. Это был единственный человек, которому она вполне доверяла, единственный чуткий, внимательный, вдумчивый человек среди всех окружающих ее людей.

Однажды поздней ночью, увидя свет в его кабинете, она вошла, села подле него и, глядя ему в глаза, сказала:

– Папа, я много думала эти дни. И я хотела бы загладить мою вину.

– Ты ни в чем не виновата, дитя мое, – ответил он.

– Я была эгоистична и мало думала о других. Но теперь я хочу думать и о других, и прежде всего о тебе. Для меня всегда было такой радостью помочь тебе в чем-нибудь. Займемся опять с завтрашнего дня нашими розами. Идет, папочка?

Слезы выступили на его глазах.

– Да, дорогая!

– И я опять начну читать тебе вслух. Ты слишком утомляешь глаза, а у меня глаза молодые. А главное, папа, прошу тебя, позволь мне помочь тебе и научиться чему-нибудь полезному. Обещай мне, папа, поверь мне, я знаю, я все знаю…

– Что ты знаешь, дорогая моя?

– Я знаю, что ты страшно много работаешь, и у тебя столько забот, и ты скрываешь их от меня. Я знаю, сколько у нас всяких счетов и сколько денег все тратят, а о тебе никто никогда и не подумает. Ну, я уже достаточно веселилась, теперь очередь Селесты. Папа, если правда, что урожай погиб, то ведь тебе придется занимать деньги…

– Сильвия!.. – остановил он ее.

– Я знаю, ты не желаешь говорить со мной об этом. Но, папа, если я выйду замуж, должна же я понимать что-нибудь в делах мужа и быть ему полезной. Впрочем, замуж я никогда не выйду. Это решено, папа, и не делайте никаких попыток выдать меня замуж. Я хочу остаться навсегда дома и помогать тебе и маме.

У майора ответ был готов. С завтрашнего дня они опять примутся за свои розы, будут читать вдвоем историю Соединенных Штатов, и Сильвия будет проверять ежемесячно счета и следить за тем, чтобы поставщики не обманывали их. Одного только он не мог обещать ей: что она будет избавлена от наставлений и советов тети Ненни. Тетя Ненни приехала на следующий день, когда Сильвия вся была поглощена очисткой розовых кустов.

О причине ее раннего визита Сильвия узнала за завтраком.

– Сильвия, – начала вдруг мать, – прилично ли это будет, если мы и теперь не пригласим к нам мистера ван Тьювера?

– А вы уверены, что он жаждет удостоиться этого приглашения? – резко ответила Сильвия.

– Тетя Ненни полагает, что да, – простодушно сказала мать. – Я пригласила его к обеду сегодня. Я надеюсь на твое благоразумие.

Сильвия ответила, что постарается оправдать возлагаемые на нее ожидания. Она была исполнена горечи, ненавидела людей, презирала мужчин и себя самое за свое неведение и неопытность. Случаю угодно, чтобы посланное ван Тьюверу приглашение выпало на такой же день недели, как когда она ждала Франка Ширли и, вся дрожа от волнения и радости, ввела его в свою семью. И одеваясь к обеду, она выбрала то самое платье, которое надевала для Франка, приколола к корсажу такие же алые розы, с болезненным сладострастием растравляя незажившие раны…

Она сошла вниз, сияющая и очаровательная, охваченная какой-то дьявольской радостью. Она громко смеялась за столом, едва не пела, шутила с ван Тьювером, обидно подтрунивала над ним и тотчас же ласково улыбалась ему, и домашние, ничего не знавшие о ее предыдущих встречах с ван Тьювером, были сконфужены ее поведением и не знали, как загладить перед гостем ее неловкие выходки.

За обедом она рассказала ван Тьюверу странную историю, чисто американскую балладу о пожаре в старом замке Пейтонов. В этом замке был удивительный танцевальный зал с рядами колонн, с хорами, который был свидетелем многих пышных блестящих празднеств. Когда взметнулись огненные языки над старым замком, со всех сторон поспешили соседи, старики, юноши, женщины, девушки. Мысль о том, что пробил час царственного зала, привела в ужас всех собравшихся на пожарище. Кто-то крикнул: «В последний раз!» И все ринулись в объятый пламенем замок, в танцевальный зал, быстро выстроились в пары и под стон огня, треск ломавшихся балок и грохот обрушивавшихся камней понеслись в бешеном танце. Рушились стены, крыша, а пары все кружились, кружились…

– Какой странный символ в этой легенде, мистер ван Тьювер! – нервным голосом добавила Сильвия. – Вы не находите? Мне часто приходилось наблюдать, как гибнет что-то дороге, заветное, а люди не замечают этого и веселятся, пляшут, пляшут!

Она рассмеялась истеричным смехом и в это мгновение встретилась глазами с Селестой. Сестра ее была совершенно очарована ван Тьювером, и взгляд ее говорил Сильвии: «Как ты можешь? Как ты смеешь!»

Сильвия поняла, рассмеялась и бросила ей:

– Ничего, ничего, детка! Крыша не обрушится, пока ты не дотанцуешь своего танца…

Когда обед кончился, она увела гостя в библиотеку, усадила его в то же кресло, в котором сидел Франк в тот памятный вечер, приняла ту же позу, которой хотела тогда очаровать Франка, также улыбнулась ему и вдруг отвела голову, до крови прикусила губу, вскочила, выбежала из комнаты, вихрем пронеслась по лестнице в свою комнату и бросилась на кровать, громко рыдая от боли и тоски.

На следующий день она устыдилась своего поведения и не могла смотреть своим близким в глаза. Она строила новые планы и придумывала, как загладить свою вину. Она опять хлопотала в цветнике и оранжерее, проверяла счета, нашла в них ошибку, съездила в город, переговорила с поставщиком и спасла отцу сотни две долларов.

– Папа, неужели мы не могли бы жить немного экономнее? – спросила она однажды отца.

– Вряд ли, дитя мое! – ответил он улыбаясь. – А что? Разве…

– Я думала об этом. Нехорошо, что мы так много тратим. Как бы нам сократить расходы? На меня вы потратили бешеные деньги. Я этого не хотела, но поняла, когда уже было поздно. Теперь очередь Селесты выезжать, и надо столько же истратить и на нее, иначе она будет завидовать мне. Затем подрастут Пегги и Мэри, потом брат. Теперь он ломает свои игрушки и ему покупают новые и каждый раз еще дороже, потом он будет тратить столько, сколько Клайв и Гарри. И неужели ты совершенно бессилен изменить это?

– Сильвия, дитя мое, зачем ты мучаешь себя такими мыслями!..

– Да, конечно, ты хочешь один нести заботы за всех.

Но, папа, должна же я сделать что-нибудь в своей жизни! Раз я не могу зарабатывать денег, я подумала, что, быть может, самое благоразумное будет, если я выйду за богатого человека. Тогда я смогу помочь моим родным и близким…

– Сильвия, я не хочу слышать таких слов от моей дочери. Моя дочь не должна думать о замужестве из-за денег. В этом и надобности никакой нет и никогда не будет.

– Но ведь ты просиживаешь ночи напролет за счетами. Не всегда же ты будешь в состоянии работать так, как теперь. Я вижу, что ты удручен, и все-таки мою помощь ты всегда отклоняешь. Но если ты мне приносишь столько жертв, отчего мне не принести тебе хоть одну?

– Не такую жертву, дитя мое. Это самое ужасное для женщины, – выходить замуж ради денег…

– Но, папа, сколько девушек выходит замуж по расчету! Неужели это все дурные девушки, и разве они все несчастны?

Сильвия ставила перед собою новую задачу, и, не представляя еще, как она выполнит ее, она сознавала только, что в жизни ее намечается цель, и решила идти к ней, как бы путь этот не был труден и далек.

Вечером того же дня, когда у нее произошло с отцом это объяснение, в женском клубе назначен был ежегодный весенний бал. Сильвия заставила себя поехать на этот бал, танцевать с ван Тьювером и загладить перед ним свою неловкость. Майор и на этот раз сопровождал ее.

Она надела серебристое платье, привезенное из Нью-Йорка, выпила приготовленный майором грог. И когда вошла в залитый огнями зал, услышала музыку, увидела оживленные радостные лица, в ней дрогнуло что-то, долго молчавшее в ее душе, и она почувствовала, что опять может веселиться и мечтать о счастье. А затем случилось самое ужасное из того, что она могла ждать.

Она прогуливалась по веранде со Стенли Пендельтоном. Из сада потянуло прохладой, и она попросила Пендельтона принести ей шаль. Вдруг ее окликнули. Это был его голос! Появление призрака менее поразило бы Сильвию! Она бросилась к балюстраде, впилась глазами в темноту и увидела его. Весь день шел дождь, дороги были размыты, и он, очевидно, несколько часов ехал верхом. Платье его было забрызгано грязью, волосы в беспорядке. А лицо его Сильвия запомнила на всю жизнь. Ей никогда не приходилось видеть такой боли и тоски на человеческом лице…

– Сильвия! – прошептал он. – Сильвия! Уделите мне одну минуту. Я приехал сюда, чтобы переговорить с вами…

Он замолк, голос его прервался от волнения.

– О, не надо было приезжать сюда! – с усилием вымолвила Сильвия.

– Я должен был видеть вас… – сказал он. – И другой возможности…

Он не договорил фразы. На веранде раздались шаги. Сильвия обернулась и услыхала ужасный голос отца:

– Что это значит?

– Папа! Папа! – тихо вскрикнула Сильвия и схватила его за руку, желая предупредить движение, которого опасалась. – Не надо, папа!

Майор несколько мгновений молча вглядывался в темноту. Сильвия чувствовала, что он весь дрожит от ярости.

– Милостивый государь, как вы смеете приближаться к моей дочери?

– Папа, не надо! – вскрикнула опять Сильвия.

– Милостивый государь! – повторил отец. – Вам желательно довести меня до необходимости застрелить вас!

– Майор Кассельмен, я был бы вам признателен за это, – тихо и печально ответил Франк.

– Если вы хотите умереть, изберите другой путь, – сказал майор, – но только не срамите больше мою дочь…

Франк перевел глаза на Сильвию.

– Сильвия, я сказал вам, что приехал сюда…

– Довольно! – крикнул майор.

– Майор Кассельмен, позвольте мне сказать вашей дочери несколько слов, – начал было Франк. – Я…

Сильвия с ужасом схватила отца за обе руки. Она знала, что он носит при себе оружие. И в эту минуту он, не задумываясь, прибегнул бы к нему. Она знала также, что у нее не хватит физических сил удержать его, когда он возьмет револьвер в руки. И она истерично крикнула:

– Уходите! Уходите!

Франк взглянул на нее. Это был его последний взгляд, и она не забывала его всю свою жизнь.

– Вы серьезно говорите это, Сильвия? – спросил он прерывающимся голосом.

– Да! Да!

– Навсегда? Она не ответила.

– Навсегда! – крикнул отец.

И она повторила как эхо:

– Навсегда!

Франк молча повернулся и ушел в темную ночь. Сильвия упала на руки отца и забилась в судорогах.

Ее привезли домой в полубессознательном состоянии. Едва придя в себя, она стала умолять, чтобы послали за дядей Мандевилем. Она просила так горячо, так страстно, что пришлось в два часа ночи послать в клуб и оторвать дядю Мандевиля от карточного стола. Сильвия боялась, что он узнает от кого-нибудь о происшедшей на веранде сцене. И; обняв его обеими руками, она, плача, сама рассказала ему все и умоляла его дать ей слово, что он не выполнит своей угрозы в отношении Франка Ширли. И только благодаря вмешательству майора ей удалось вырвать у дяди Мандевиля желанное обещание. Майор не мог не согласиться с нею, что всякие вызовы и расправы только подогреют эту историю. И так как родные Сильвии хотели лишь окончательного разрыва между нею и Франком Ширли, то и она в свою очередь сделала все, что от нее потребовали. Написала Франку письмо, в котором твердо и холодно выразила ему свое негодование за эту попытку видеться с нею и попросила у него последней услуги: письменного уверения в том, что он никогда больше этих попыток повторять не будет. Письмо это всех удовлетворило, даже неукротимого дядю Мандевиля. Но Сильвии казалось, что она этим письмом поставила крест на своей собственной могиле. Смутное предчувствие говорило ей, что многое, быть может, изменилось бы, если бы она выслушала Франка, но она не могла уже отстаивать и защищать его в своей семье. Она понимала, что отчаяние заставило его искать встречи с нею на клубном вечере, и понимала также, что своим письмом она отрезала ему все пути к ней…

Она делала над собой невероятные усилия ради отца. Возилась с розами, по вечерам читала вслух историю Соединенных Штатов. В течение одной недели она была на трех званых вечерах. В один из этих дней явился с визитом Дуглас ван Тьювер, почтительно ласковый, корректный. Он сказал, что приехал по делу. У него своя яхта, очень уютное, приятное судно. Он распорядился, чтобы она подошла к южному берегу, и будет счастлив, если Сильвия пожелает воспользоваться ею. Морское путешествие принесло бы ей пользу. Она так изменилась в последнее время. Она может взять с собою тетку, сестру, кого угодно. Если она позволит, он тоже поедет, если она предпочтет ехать одна, он останется и счастлив будет одним сознанием, что она поправляется на море.

Такой любезности Сильвия, конечно, не могла принять от него и, несмотря на все его настойчивые просьбы, решительно отклонила ее. Она, впрочем, так сердечно благодарила его, что он уехал осчастливленный.

Затем приехала миссис Чайльтон, и состоялся семейный совет. Почему она отклонила это любезное предложение? Такая прогулка развлекла бы ее, изменила бы ее настроение…

– Тетя Ненни, но как я могу принимать от почти чужого человека такие одолжения? – возразила Сильвия. – Ведь такая прогулка на море обходится, вероятно, в несколько сот долларов в месяц.

– Около пяти тысяч долларов в месяц… – невозмутимо поправила тетя Ненни.

Сильвия опешила. И, подумав немного, решительно сказала:

– Нет, я не могу принимать от него таких услуг!

– Тебе необходима перемена… – настаивала миссис Чайльтон. – Пока ты здесь, ты ничем не ограждена от самых неожиданных неприятностей. Маленькое путешествие по морю освежит тебя. Ты поправишься, окрепнешь. Возьми и Селесту с собой. Подумай, как она будет рада…

– О да, Сильвия, поедем! – воскликнула Селеста. Сильвия взглянула на зардевшуюся сестру, прищурила глаза и сказала, что подумает. Когда они остались вдвоем с сестрой, она спросила:

– Скажи, тебе нравится мистер ван Тьювер?

– Как же он может не нравиться! Он такой…

Сильвия стала допытываться, какой он. Селеста не находила достаточно слов для похвал. Он изящен, воспитан, держит себя с таким достоинством… В сравнении с ним здешние молодые люди – неотесанные провинциалы. И она не понимает, как Сильвия может так обращаться с ним. Ведь он виноват лишь в том, что очарован ею и всегда ею восхищается…

– Я бы очень хотела, чтобы он восхищался только тобою, – ласково сказала Сильвия.

– Ну, на это надежды мало, – с горькой улыбкой ответила Селеста. – Он никого, кроме тебя, не замечает.

– Я постараюсь обратить его внимание и на других, – сказала Сильвия.

И в ней быстро созрело решение сблизить ван Тьювера с сестрой. Селеста выйдет замуж за него, а она останется дома с отцом, будет выращивать розы и читать историю Соединенных Штатов.

Когда он приезжал, Селеста смотрела на него с таким немым обожанием, с таким благоговением, что ее влюбленность, конечно, не могла ускользнуть от наблюдательности ван Тьювера. Он снисходительно улыбался, а Сильвия после его ухода сделала сестре замечание.

– Ну, как он может заинтересоваться тобой, когда ты держишь себя при нем такой дурочкой, молчишь, только восторженно уставив на него глаза! Задень его как-нибудь, подразни, разозли, выведи его из терпения.

И она рассказала ей, как она сама обращалась с ним в первые дни знакомства. Но Селеста слушала ее с бледным от негодования лицом и, не ответив ни слова, ушла в свою комнату. Сильвия убедилась скоро, что не одни миллионы ван Тьювера пленили воображение ее младшей сестры. Она, недавно еще ребенок, искренно и сильно влюбилась в него.

Сильвия стала принимать ван Тьювера так часто, как он сам того хотел. Когда он предлагал прогулку верхом или в автомобиле, она, под тем или иным предлогом, всегда брала с собою и Селесту. Но радости в этих совместных прогулках было мало. Ван Тьювер умышленно не замечал Селесты, и бедная девочка кусала губы и возвращалась домой со слезами на глазах. В эти дни Сильвия возненавидела ван Тьювера за его самоуверенность и ледяной тон в обращении с людьми, которые ему не нужны были или которые его не занимали. Она поняла вдруг, что он смертельно надоел ей своей безукоризненностью, своей корректностью и своими рассказами о замках его знакомых герцогов в Шотландии и о великосветских охотах.

– Мистер ван Тьювер, – внезапно прервала она его однажды. – Я должна вам сказать кое-что. Я давно уже собиралась сказать вам это. Мне кажется, вам не следовало бы дольше оставаться здесь…

Учтиво-ласковое выражение мгновенно сошло с лица ван Тьювера.

– Почему, мисс Сильвия! – воскликнул он.

– Я хочу быть совершенно откровенна с вами. Если вы живете здесь по причине, не имеющей ко мне никакого отношения, то это дело ваше, но если вы здесь только ради меня, то… то мой долг сказать вам, что вы напрасно обольщаете себя какими-либо надеждами…

Он явно делал невероятные усилия, чтобы вновь овладеть собою.

– Я начал уже надеяться… – заговорил он. – Вы… вы вполне уверены, что это так?

– Да. Вы понимали, конечно, с самого начала, что тетя Ненни взяла на себя нелегкую задачу. Она надеялась, что ей удастся вместе с вами убедить меня принять ваше предложение. Многие из моих друзей и даже мои ближайшие родственники были бы очень рады, если бы я согласилась выйти за вас. Сознаюсь вам, что сама убеждала себя и доказывала себе, что должна это сделать. – Она опустила глаза и добавила: – Я думала, что это мой долг… что это, быть может, единственное, что я могу сделать в жизни – выйти замуж за богатого человека и помочь его деньгами моим близким. Но я напрасно убеждала себя. Это невозможно – я не могу, не могу… Она замолчала.

– Мисс Сильвия, – начал он после долгой паузы, – но, быть может, если вы выйдете за меня, вы…

– Нет! – прервала она его. – Ради бога, не говорите. Я знаю, я знаю только, что вы не должны дольше оставаться здесь. Я никогда не выйду за вас, и вы напрасно теряете здесь время. Уезжайте лучше!

Опять наступило молчание.

– Мисс Сильвия, – сказал он наконец, – это для меня все равно что смертный приговор.

– Мне очень жаль! – ответила она. – Но я ничем не могу вам помочь. А оставаясь здесь, вы только ухудшаете ваше положение…

– Не заботьтесь обо мне, – сказал он. – Мне некуда уезжать и нечего искать во всем мире. Если бы вы разрешили мне остаться здесь и попытаться быть вам полезным чем-нибудь…

– Нет, нет, вы ничем не можете быть мне полезны. Я хочу быть одна, с отцом и близкими людьми, которых я люблю. Меня только расстраивают встречи с вами.

Он встал и несколько мгновений тоскливо смотрел на нее.

– Это все, что вы можете сказать мне, мисс Сильвия?

– Да, это все. Если хотите доказать мне, что действительно уважаете меня, то уезжайте и постарайтесь забыть о моем существовании.

5

Ван Тьювер уехал, но неделю спустя вернулся опять и написал Сильвии письмо, в котором уверял ее в своих бескорыстно дружеских чувствах и просил свидания. Затем опять нагрянула тетя Ненни, и опять состоялся семейный совет. Тетя Ненни делала Сильвии те же упреки, которые она слышала уже в Бостоне от миссис Винтроп: она не имеет права играть с человеком, на котором лежит ответственность и общественного положения, и огромного состояния. Это человек, который может еще сыграть крупную роль в политической жизни страны… Дядя Мандевиль тоже полагает, что одно его влияние может ослабить влияние демократической партии в Соединенных Штатах. Сильвия почтительно верила в политическую прозорливость своих дядей и ничего на это возразить не могла. Она ответила только, что ничего против ван Тьювера не имеет, но видеть его и принимать его не желает. Тетя Ненни заметила ей, что ван Тьювер был ее гостем, и последнее объяснение с ним – неслыханная бестактность. Сильвия выразила готовность извиниться и перед тетей Ненни, и перед ван Тьювером, но видеть его все же наотрез отказалась.

Ван Тьювер уехал в Ньюпорт, где жила в то время семья Доротеи Кортланд, и Сильвию на время оставили в покое. Она читала отцу вслух, играла с ним в карты, увлекала его за собой на далекие прогулки. Тетя Ненни уехала на морские купанья, и в ее отсутствие Сильвии легче было уклоняться от всяких приглашений на вечера, обеды и пикники. У нее был и благовидный предлог: у отца ее было много работы на плантациях, а силы стали изменять ему в последнее время. Ранней весной в этом году, как раз в разгар полевых работ, было наводнение, и урожай хлопка погиб. Все размыло, скот затонул, и палатки негров унесло неведомо куда. У майора были три крупные плантации, и многочисленных негров-рабочих надо было содержать весь год. Пришлось прибегнуть к займу в местных банках, а банки тоже были в затруднительном положении, так как наводнение повторилось на следующий год и наличность в банках убавлялась с каждым месяцем. Майор Кассельмен ночи напролет просиживал над своими счетами и упорно молчал, когда с ним заговаривали о делах.

Больше всего удручало Сильвию то, что никакой попытки не делалось хоть сколько-нибудь сократить расходы. Тетя Варина уехала с детьми в горы, и жили они этим летом на два дома. Селеста приглашала гостей, выписывала из Нью-Йорка наряды, и на письменном столе майора росли груды счетов.

Между тем здоровье его стало внушать серьезные опасения, и доктора настаивали на том, чтобы он уехал куда-нибудь на время. Дядя Мандевиль нанял дачу на берегу моря и звал к себе брата и Сильвию. Он писал, что если они поторопятся, то поспеют к парусным гонкам. Они поехали, а неделю спустя в гавань величаво вошла великолепная морская яхта. На следующее утро Сильвия прочла в газете, что Дуглас ван Тьювер, курсировавший с несколькими друзьями в южных водах, прибыл на предстоявшие гонки.

– Я не хочу его видеть! – заявила Сильвия.

И дядя Мандевиль, в отсутствие тети Ненни храбро высказывавший свое мнение, поддержал ее и обещал ей подстрелить этого господина, если он будет назойлив. Это была, конечно, шутка, но дядя Мандевиль искренне и убежденно говорил, что Кассельмены не нуждаются в новоамериканских князьях для того, чтобы выпутаться из денежных затруднений.

Сильвия решила всячески избегать встречи с ван Тьювером. Но он вызвал себе союзницу на помощь. В один прекрасный день к подъезду дачи дяди Мандевиля подкатил автомобиль, и Сильвия, сидевшая на балконе, к изумлению своему, узнала в гостье миссис Винтроп.

Миссис Винтроп была с головы до ног в белом, загорелая, живописная и праздничная! Сильвия была одна, и посетительница могла беспрепятственно развернуть всю мощь своих чар. Она медленно поднялась по ступенькам, взяла обеими руками протянутую ей руку и молча впилась глазами в исхудавшее бледное лицо Сильвии.

– О, позвольте мне помочь вам, – сказала она только.

– Благодарю вас! – ответила Сильвия.

– Моя лесная нимфа! – прошептала миссис Винтроп. Слезы участия быстро катились по ее загорелым щекам.

Она смахнула их тонкой замшевой перчаткой.

– Верьте мне, Сильвия, я тоже знавала горе, – добавила она после продолжительной паузы.

Сильвия была тронута до глубины души. Из этих мечтательных очей глядела сама печаль, тихая, чарующая печаль. Она вспомнила – ей рассказывали в Бостоне, – что миссис Винтроп не была счастлива в своем замужестве. Они сели.

– Сильвия, вам необходимо развлекаться! – сказала миссис Винтроп. – Поедем на яхту.

– Я не желаю больше встречаться с мистером ван Тьювером, – ответила Сильвия.

– Я понимаю и вполне ценю мотивы вашего отказа. Но верьте моей наблюдательности, Сильвия. Мистер ван Тьювер совершенно овладел собою и теперь избегать встречи с ним нет никакой надобности.

– Он стал другим человеком, – продолжала «королева Изабелла», – он настолько изменился, что ближайшие друзья едва узнают его. И лицо у него теперь такое одухотворенное, грустное. Сильвия, вы обязаны дать ему возможность показать, что у него есть сила воли и характер, и вместе с тем общие знакомые увидят, что вы не отвернулись от него с презрением. На яхте прелестное общество: тетка мистера ван Тьювера, миссис Гарольд Клайвден, о которой вы, вероятно, слышали; ее племянница, мисс Вайленд, и лорд Говард Эннерсли, жених мисс Вайленд. Это очень романтичная история, я расскажу вам ее.

Сильвия ответила, что отец болен и она не может оставлять его одного.

– Но он тоже поедет, – возразила миссис Винтроп. – Развлечение ему ничего, кроме пользы, не принесет.

И Сильвия в конце концов обещала приехать завтракать на яхту.

Ван Тьювер лично явился за ними на следующий день. Он был почти трогателен в своей роли великосветского Вертера. Держал себя очень просто, впрочем, говорил только о своей прогулке по морю и о своих гостях, главным образом о лорде Говарде. Сильвия шутливо заметила, что никогда еще не видела лорда, это для нее какое-то сказочное существо. И ван Тьювер мягко и любезно ответил, что лорд Говард не гоняется за богатством, он искренний, преданный друг. Сильвия отточила было свое оружие против лорда, но не воспользовалась им на яхте ван Тьювера: лорд оказался самым обыкновенным молодым человеком.

Ответом на этот завтрак на яхте была устроенная дядей Мандевилем прогулка в автомобилях и роскошный пикник на берегу моря. За пикником последовала прогулка при луне на парусных лодках. Сильвия очутилась на корме лодки рядом с ван Тьювером, который дрожащим голосом говорил ей, что старался забыть ее, что не может жить без нее и что, если она не даст ему хоть какую-нибудь надежду, он покончит с собою. Она слушала его с досадой, давала ему односложные ответы, и наконец пересела ближе к лорду Говарду, который в ее присутствии совершенно забывал, что приближается к апогею своего романа с мисс Вайленд. Она клялась себе самой, что не будет больше принимать никаких приглашений и что ван Тьюверу не удастся больше обмануть ее. Миссис Винтроп догадалась по выражению ее лица, что она рассержена, и, когда причалили к берегу, пошла рядом с нею.

– Ах, эти мужчины! – воскликнула она с искренним сокрушением. – Сильвия, ну что сделаешь с этими мужчинами!

Сильвия ничего не ответила, и она продолжала:

– Вы должны быть солидарны со своими сестрами. Мы все должны влиять и воздействовать на мужчин.

– Но что же я должна сделать? – спросила Сильвия. – Выйти за него замуж?

Она думала, что вложила в свои слова самый едкий сарказм. Но, к удивлению ее, миссис Винтроп схватила ее руку и воскликнула:

– Да, дорогая моя, я бы очень хотела, чтобы вы вышли за него!

– Но что же будет тогда с моим душевным благородством? – ядовито спросила Сильвия.

«Королева Изабелла» сказала только:

– Он любит вас!

– Я знаю, но я его не люблю.

– Он искренно любит вас. И я думаю, вы все-таки выйдете за него.

– Несмотря на то, что я не люблю его? Миссис Винтроп ласково улыбнулась:

– Позвольте мне приехать к вам и поговорить с вами об этом.

– Приезжайте, миссис Винтроп, но не говорите мне о том, что я должна выйти за ван Тьювера.

– Я хотела бы объяснить вам кое-что. И вы меня выслушаете, я прошу вас об этом.

Сильвия ничего не ответила, и миссис Винтроп приняла молчание ее за согласие.

Она приехала на следующий день и повела речь совсем в ином тоне, чем несколько недель тому назад, в Бостоне. Она горячо ратовала за ван Тьювера, рисовала Сильвии картины блестящей будущности, какие ждут жену мистера ван Тьювера: все двери Европы будут открыты перед нею, жизнь ее будет сплошным торжеством, и потом, сколько добра могла бы Сильвия сделать с деньгами ван Тьювера.

Это свидание с миссис Винтроп еще и по другой причине произвело на Сильвию сильное впечатление. Оно рассеяло в ней томившие ее сомнения насчет Франка Ширли. Миссис Винтроп осторожно и деликатно коснулась этой темы, но вместе с тем сумела дать понять Сильвии, что она вполне осведомлена насчет этой злополучной истории. Это была правда, в Кембридже все знали об этом. Есть мужчины, вставила между прочим миссис Винтроп, которые тайком делают такие постыдные вещи и начинают мучиться угрызением совести, лишь когда позор их всплывет наружу. Она полунамеками, полусловами объяснила Сильвии, что это дурные, недостойные мужчины встречаются преимущественно среди людей низкого происхождения, унаследовавших преступные наклонности.

В голове Сильвии вспыхнул целый вихрь новых мыслей. Не в этом ли суть социальных различий? Не потому ли ее родители так подозрительно относились к каждому новому ее знакомству? Эти мысли бросали новый свет и на возмущавшую ее когда-то надменную обособленность известного кружка университетской молодежи. По словам миссис Винтроп, члены аристократического клуба были отменно порядочные люди и вели целомудренную жизнь. И слова миссис Винтроп об исключительности Дугласа ван Тьювера теперь иначе звучали в ушах Сильвии, – он держал себя особняком, гордецом, чуждался товарищей, но не унизился до такого пошлого поступка, до которого дошел Франк…

Ван Тьювер, конечно, осаждал ее письмами и извинениями. Но она не отвечала ему и отказывалась видеть его. И так как яхта его все стояла в гавани, она стала нервничать и обрадовалась, когда майор решил вернуться домой к розам и истории Соединенных Штатов. Вскоре она узнала из газет, что яхта ван Тьювера вернулась в Нью-Йорк, а недели через две «король Дуглас Первый» опять уже был у тети Ненни и надоедал Сильвии своими письмами и просьбами о свидании.

В округе Кассельмен все были в курсе этой истории. Она стала романом чуть ли не всего штата или, вернее, сплетней штата. Сильвия осознала в эти дни значение и власть общественного мнения. Девушке разрешались всевозможные причуды, им даже потворствовали, она могла быть кокетлива, капризна – это было в порядке вещей. Но так долго вести игру – это было уже слишком и прежде всего свидетельствовало о сомнительном вкусе Сильвии…

Жители округа Кассельмен светились отраженным сиянием славы Сильвии, и всем казалось, что она отнимает у них что-то своим эксцентричным упорством.

Сильвия много думала в это время. В душе ее шла беспрерывная мучительная борьба. Она глубоко возненавидела жизнь. Все, что было ей прежде дорого и мило, все превратилось в пепел. Светская жизнь, для которой она воспитывалась с такой тщательностью и денежными затратами и три года тому назад так увлекавшая ее своей новизной, казалась ей теперь злой насмешкой над искренней молодой радостью. Это была только охота на мужчин и стремление удержать их внимание. С деланно-очаровательной улыбкой на лице увлекать, обманывать и кружить головы – это казалось всем совершенно естественным и никого не возмущало.

Она всем существом своим жаждала жить со своей семьей, с близкими, любимыми людьми. Тут были истинные ее друзья, которые всегда могли служить ей защитой против ужасов жизни. Семья, какая бы она ни была, – в конце концов всегда позволяет укрыться от враждебного, хищного мира.

– Человек человеку – волк, – говорил дядя Мандевиль. – Если вы не будете грызть других, вас загрызут.

А дядя Мандевиль знал жизнь и людей.

И Сильвия все больше утверждалась в мысли, что должна поддержать свою семью. Признаки грозившей ее семье опасности с каждым днем выступали все очевиднее. Майор тщетно старался таить от других свои заботы, и его удрученность начала уже заражать других членов семьи. Даже «миссис Маргарет», к изумлению всей семьи, стала экономить. Она лениво бродила по своим великолепным палатам в прошлогоднем полинявшем платье, в истоптанных туфлях, и ее никак нельзя было убедить заказать новое платье, пока, наконец, майор сам не послал заказ ее портному в Новый Орлеан.

Тетя Варина принялась несколько сокращать невероятные хозяйственные расходы. На кухне целый штат праздных, объедающих их негров! Столько нелепых, невероятных счетов от прачек, из бакалейных и фруктовых лавок. Слухи о том, что происходило в усадьбе Кассельмен, проникли в город, и поставщики с неудовольствием и изумлением узнали, что у Кассельменов стали проверять счета и не желают больше платить за недоставленные товары или вещи, украденные неграми-посыльными.

Тетя Варина предложила переехать в какой-нибудь небольшой дом на одной из плантаций. Предложение привело всех в ужас. «Мисс Маргарет» воскликнула: «А что скажут соседи?» Все знали, что были засуха и наводнение, и подумают, что бедствие коснулось и их. И миссис Кассельмен рассудила, что необходимо дать бал, чтобы предупредить даже возможность таких предположений. Тогда Селеста заволновалась: если устраивать бал, то отчего не купить ей маленький автомобиль, о котором она просит целое лето…

Селеста вскоре опять поехала в Нью-Йорк, в пансион мисс Аберкромби, и каждую неделю объезжала магазины на Пятой авеню, покупала самые дорогие вещи и подписывала чеки так же, как делала прежде Сильвия. И лишить ее тех преимуществ, которыми пользовалась Сильвия, было невозможно. Она знала, что старшая сестра – любимица, и ревновала к ней своих родителей. Селеста тратила деньги без всякого зазрения совести. Она никогда не задумывалась, как Сильвия, над тем, какой ценой достаются ее дорогие бальные туалеты, шелковые чулки, стоившие не менее пяти долларов пара, небрежно комкала и топтала один раз надетое платье и своей беспечностью представлялась подраставшим сестрам, Пегги и Мэри, какой-то восточной принцессой из волшебной сказки.

Сильвия все больше убеждалась в том, что оставаться дольше дома и принимать участие в этом расхищении последних крох из доходов отца она не может. Она решила, что должна выйти замуж, и вместе с тем она понимала, что никогда уже не сможет полюбить кого-либо. Сколько бы она ни боролась, сколько бы она не оттягивала, раньше или позже придется сдаться и выйти за человека, которого она не будет любить. Перед нею и выбора-то большого не было. Один был менее, другой более занимателен, но прикосновение к ней каждого из них внушало ей только отвращение. Но если счастье любимых ею, близких ей людей зависит от того, победит ли она в себе это чувство отвращения, то, конечно, она должна его побороть. Как-то раз она спросила мать, всегда ли женщины выходят лишь за любимого человека? Она сознавала, что вопрос ее наивен, но у нее не было уже твердой почвы под ногами, и она невольно искала в других опоры и поддержки. Мать, конечно, ответила ей, что браки по безрассудной любви очень редки, и женщины, выходящие замуж за человека, которого полюбили впервые, редко бывают счастливы. Молодые девушки, не знающие людей, так часто ошибаются. И, наоборот, выходя замуж за человека, к которому как будто равнодушны, бывают счастливы. Привыкают к своим мужьям, находят качества, которых не замечали раньше. Дети вместе с заботами приносят и радости, а главное, становится некогда думать много о себе и копаться в своих чувствах.

Слова матери запали в душу Сильвии. На следующий день тетя Варина рассказала ей подробно историю своего несчастного замужества, а ведь это был брак по страстной любви. Затем приехала жена дяди Барри, за сто миль приехала, чтобы поговорить с Сильвией о долге женщины, о браке, о счастье. Наконец приехал и дядя Базиль, мнением которого она искренно дорожила. Ван Тьювер все еще гостил у них в доме, и разговор, естественно, перешел на него. Но и от дяди Базиля она услышала на этот раз то же, что слышала от других. Отчего ей не выйти, в самом деле, за ван Тьювера? Он порядочный человек, истинный христианин. Сильвия ничего ему не ответила. Она мало говорила в эти дни и вся ушла в себя, в свои мысли. На дом Кассельменов между тем надвигалось несчастье. Экономический кризис в стране принял угрожающие размеры, частные кредиторы настойчиво требовали уплаты долгов, а затем и банки потребовали платежей по кредитам. Майор вернулся однажды из города с помертвевшим лицом, заперся в своем кабинете, не вышел к столу, и когда Сильвия на следующее утро проскользнула в его комнату, она догадалась по его красным глазам и окуркам сигар на всех столах, что он вовсе не ложился в эту ночь. Он отказался дать ей какие бы то ни было объяснения, и Сильвия поняла по его тону, что настаивать будет бесполезно. Но матери он, очевидно, поведал о своем горе – она тоже ходила весь день с заплаканными глазами. После долгих просьб Сильвия узнала от нее, в чем дело: они накануне разорения, банки приступили с ножом к горлу, и в недалеком будущем все их имущество будет продана с молотка. Сильвия побелела, как полотно.

– Ах, если бы этот человек не владел больше твоей душой! – добавила мать.

– Причем здесь этот человек? – удивилась Сильвия.

– Будь проклят день, когда ты встретила его! – продолжала мать сквозь слезы. – Если бы не он, ты давно полюбила бы хорошего человека и могла бы помочь отцу в такую тяжелую минуту.

– Мама! – воскликнула Сильвия, она никогда не думала, что услышит когда-либо такие слова от милой, нежной «мисс Маргарет». – Разве я могу предотвратить несчастье? Ведь это бедствие для многих людей!

– Но ты могла бы выручить отца! – ответила мать.

Поздней приехала тетя Ненни и сообщила, что состояние ван Тьювера в полной безопасности. Экономический кризис в стране его не коснулся.

Сильвия выждала удобную минуту, отвела тетю Ненни в сторону и спросила ее.

– Тетя, если я дам слово мистеру ван Тьюверу, я могу попросить его, чтобы он дал папе денег в долг?

Миссис Чайльтон рассмеялась:

– Дорогая моя, быть отцом будущей миссис Дуглас ван Тьювер – достаточное ручательство на денежном рынке.

Сильвия приняла решение в тот же день. Но она не хотела обманывать ни себя, ни ван Тьювера. Она пригласила к себе миллионера, увела его в маленькую гостиную и, усадив его против себя, начала плохо повиновавшимся ей голосом:

– Мистер ван Тьювер, вы просили моей руки, и я хотела вам сказать, что старалась прийти к какому-нибудь решению…

– К какому, миссис Сильвия? – нетерпеливо подхватил он.

– Я любила Франка Ширли, – продолжала она, – и опять полюбить кого-нибудь не смогу. Но я знаю, что должна выйти замуж. Мои родители будут очень удручены, если я этого не сделаю, это будет для них несчастье. Вы знаете, как я люблю отца. Это единственный человек, которого я люблю всей душой.

– Я знаю, мисс Сильвия!

Она опустила глаза перед его горячим возбужденным взглядом. Руки его дрожали.

– Я все сделаю ради отца, – продолжала она. – У него теперь большие неприятности – денежные затруднения. Я знаю, если я выйду замуж, я смогу помочь ему. Я решилась. Сегодня я говорю «да». Дальнейшее будет зависеть от вас.

– От меня, мисс Сильвия?

– Я буду вполне искренна с вами. Я не могу быть иной, чем я есть, и выражать чувства, которых нет в моей душе. Если я выйду за вас, я буду стараться исполнять мой долг в отношении вас. Я сделаю все, что будет в моих силах, но я не люблю вас и не думаю, чтобы могла полюбить вас.

– Мисс Сильвия… – начал он прерывающимся от волнения голосом, – но вы, вы даете мне обещание?

– Я не думала, что вы решитесь жениться на мне после того, что я сказала вам.

Он подался вперед, нервно сжимая руки и ломая свои пальцы.

– Я… я не решусь? – промолвил он.

– Даже зная…

– Мисс Сильвия! – прервал он ее. – Я люблю вас! Неужели вы не понимаете, что я люблю вас…

– Да, но если я не могу… если я вас не люблю…

– Я приму от вас то, что вы можете мне дать. Я безгранично люблю вас. И я смею надеяться, что вы когда-нибудь полюбите меня. Если бы вы только дали мне надежду, мисс Сильвия…

– Но если вы убедитесь, что я никогда не смогу?.. Представьте себе…

Но в эту минуту он не мог смущать себя какими-либо тягостными предположениями. Он бессвязно лепетал о своем счастье, упал перед нею на колени, схватил ее руку и хотел поднести ее к губам. Она отдернула было ее, но сделала над собою усилие и дала ему целовать свою руку. Кровь пурпуром заливала ее шею, щеки и лоб.

Руки его были неприятно влажны и горячи. Она взглянула на него, и выражение его лица надолго запечатлелось в ее памяти. Холодная маска воспитанного корректного человека исчезла. Это было лицо человека, добившегося своей цели. Сильвия с трудом могла бы облечь в слова то, что поразило ее в нем. Она уловила только, что он облизывал губы.

Ван Тьювер едва верил, что долгая осада, наконец, кончена, что победа за ним. Она должна была несколько раз повторить ему, что решение ее серьезно и неизменно, что она дает ему слово и не возьмет его обратно. Он пожелал доказательств. Ему мало было приложиться к руке. Он хотел обнять ее. Она, однако, уклонилась от объятия, сказав ему, что у них на Юге это не принято.

– Дайте мне время привыкнуть к вам, – добавила она, – ведь я только сегодня приняла это решение.

– Но вы не измените его? – воскликнул он.

– Нет, нет! Это было бы бесчестно с моей стороны. Я решила и сделаю это. Имейте только терпение…

– Когда мы можем венчаться? – спросил он, видимо мало веря в ее решимость.

– Не, знаю. Я думаю, скоро. Я поговорю с моими родителями?

– Когда?

– Скоро. И вот что я хотела еще вам сказать: я бы не хотела, чтобы свадьба состоялась здесь. Тут так много воспоминаний для меня. Я бы не перенесла этого. Но мне очень трудно будет убедить в этом моих родных. Они очень горды, самолюбивы, и такое домашнее торжество, конечно, порадовало бы их. Но это будет свыше моих сил. Я прошу вас поддержать меня.

– Хорошо, – ответил он, – я буду настаивать на том, чтобы свадьба состоялась в Нью-Йорке.

– Обещайте мне еще, – добавила Сильвия, – помолчав немного, – что вы никому ни слова не скажете о том, что я говорила вам… ни о моих чувствах, ни о мотивах, побудивших меня…

Он усмехнулся.

– Мне хвастать нечем…

– Даже самым близким друзьям ничего не скажете, обещайте мне, ни тете Ненни, ни миссис Винтроп. Я должна уверить моих родителей, что действую по собственному побуждению. Если бы отец знал, что его положение сыграло роль в моем решении, он, конечно, решительно воспротивился бы. И если он узнает когда-нибудь, то это будет для него ударом.

– Я понимаю, – тихо сказал ван Тьювер.

– Не знаю, как я справлюсь с этой задачей, – добавила она, – мне придется убеждать всех, что я счастлива. Я прошу у вас сочувствия и помощи. И не пеняйте на меня, если я буду временами несдержанна и капризна…

Он ответил, что сделает со своей стороны все, что будет в его силах, взял ее руку, хотел поцеловать, но, заметив, что она тихо вздрогнула, только пожал ее и, поблагодарив, ушел.

6

Помолвка была тотчас объявлена, и свадьба назначена через шесть недель в Нью-Йорке. Весть о помолвке Сильвии с Дугласом ван Тьювером распространилась с быстротою молнии. Через день уже вся страна читала в газетах подробности ее романа. Сильвия была поражена фурором, вызванным этим событием ее жизни. Она получила груды поздравлений не только от друзей, но и от совершенно незнакомых ей лиц. Она отвечала, улыбалась, принимала гостей и беспрерывно играла взятую на себя роль счастливой невесты. Ван Тьювер первое время не отходил от нее и постоянно изливался перед ней в своих благодарных чувствах. Но тетя Ненни поспешила ей на помощь. Она убедила ван Тьювера уехать в Нью-Йорк и сидеть там, пока Сильвия не приедет заказывать приданое.

Между тем майор получил из банка извещение, что взносы платежей можно отсрочить на время. Он опять успокоился и вновь проводил с Сильвией целые дни в цветниках и за чтением истории Соединенных Штатов. Сильвия убеждалась теперь, как тщетны и даже наивны были ее попытки демократизировать ван Тьювера. Она видела, как меняется ее собственное положение и отношение к ней ближайших друзей. Какая-то новая нотка почтительности чувствовалась в обращении ее знакомых с нею. Куда она ни являлась, она была предметом всеобщего внимания. Она получала сотни писем от лиц разного общественного положения: от изобретателей, предлагавших ей возможности утроить ее будущее богатство, от преступников, томившихся в тюрьмах за не совершенные ими преступления, от чувствительных жен фермеров, читавших о ее романе и призывавших на нее все блага небесные, от апостолов классовой борьбы, запугивавших ее неизбежным возмездием…

И Сильвия начинала уже сознавать всю ответственность положения будущей миссис Дуглас ван Тьювер.

Она поехала в Нью-Йорк, как было условлено. И уже в первый день приезда она поняла, почему сильные мира так любят путешествовать инкогнито. Едва она вышла из вагона, как щелкнул направленный на нее фотографический аппарат. Перед отелем выстроился целый отряд фотографов, но она прикрыла лицо рукою и на следующий день увидала в газетах свой портрет – заслоненное ладонью лицо и надпись: «Царственная красавица. Угадайте, чье лицо под этой рукой?»

Ван Тьювера, конечно, хорошо знали во всех местах, посещаемых людьми его круга. И Сильвии пришлось побывать с ним там, для того чтобы и ее знали. Когда она входила в модный ресторан или кафе, она улавливала восторженно почтительный шепот и чувствовала, что все взгляды устремлены на нее.

Ливрейные лакеи раболепно кланялись и прислуживали ей, старались предугадать каждое желание и исполняли его рачительно и безмолвно.

Приказчики и приказчицы в магазинах, показывавшие ей товары, вздрагивали и менялись в лице, когда она называла свое имя, смотрели на нее внезапно загоревшимися глазами и почтительно лепетали благодарные слова, словно одно имя будущей миссис Дуглас ван Тьювер олицетворяло молодость и красоту.

Как Сильвия сама относилась к своему новому положению? Совестилась ли она своей власти? Обидно ли было ей за раболепство и угодливость окружавших ее людей? Или она привыкала понемногу ко всем этим знакам внимания? Она видела, что этого ждет от нее ван Тьювер. Он избрал ее среди тысяч других женщин, потому что она была, по его мнению, самая подходящая для него и самая достойная его жена, и если она желала сдержать обещание и быть ему верной женой, то должна была серьезно отнестись к своей задаче и умело играть роль, выпавшую на ее долю.

Каково было ее душевное состояние в те дни? Она искала забвения в развлечениях, встречах с новыми людьми, в приобретении дорогих нарядов. На танцевальных вечерах и званых ужинах оставалась далеко за полночь, чтобы только устать и заснуть на несколько часов. Но по ночам у нее бывали кошмары, и она просыпалась в слезах и рыданиях. И всегда видела почти один и тот же сон: она где-то в плену, и кто-то твердит ей, что она никогда уже не будет свободна, что она вечная, вечная раба. Комната ее всегда была полна чудесных роз, но она велела их убрать, так как, проснувшись однажды ночью и увидев их, она вспомнила аллеи роз в усадьбе Кассельмен, по которым однажды ночью она бродила босиком и плакала о Франке Ширли.

В детстве она читала поразившую ее повесть о клоуне, который кувыркался на арене и тешил публику, находясь почти при смерти. И этот клоун казался ей трагическим символом человеческой жизни. Но теперь она знала не менее трагическую, не менее потрясающую фигуру – героиню романа округа Кассельмен. Фотографы при каждом удобном случае снимали ее, репортеры писали о ней в газетах, люди смотрели на нее с любопытством и восторгом, и она улыбалась блаженной улыбкой, словно внимала хору ангелов небесных, а сердце ее исходило кровью.

Сильвия тяжко боролась с собою. То говорила себе, что никогда, никогда не сможет совершить этого страшного шага, на который решилась, то убеждала себя, что, дав обещание, изменить ему не может и не должна. И каждый день она тратила все больше и больше денег, знакомилась с друзьями ван Тьювера и читала в газетах дотошные статьи о себе.

Однажды утром ей подали визитную карточку. Она вздрогнула – Тубби Бэтс! Живое напоминание о счастливых днях! Он вошел оживленный, ласковый… Сильвия плохо провела ночь и едва держалась на ногах. Голос не повиновался ей, она не находила слов. И она увидала, что глаза ее гостя внезапно наполнились слезами.

– Мисс Кассельмен, – тихо сказал он, – вы несчастны?

И не дождавшись ее ответа, печально добавил:

– Зачем вы это сделали?

Сильвия беззвучно ответила:

– Это было необходимо ради отца.

Оба долго молчали.

– Послушайте, мистер Бэтс! – с внезапной решимостью заговорила наконец Сильвия, – я хочу спросить у вас кое о чем. Мне тяжело, страшно тяжело говорить об этом. Но молчать и не знать еще тяжелей. Я не успокоюсь, пока не поговорю об этом с кем-нибудь.

– О чем, мисс Кассельмен?

– О Франке Ширли!

– О! – воскликнул он только.

– Вы знаете, что я была его невестой?

– Да, мне говорили…

– Вы догадываетесь, может быть, о том, что я пережила за это время. Я знаю только то, что напечатано было в газетах. Вы были тогда в Гарварде и, наверное, знаете все… Это правда, что Франк совершил такой поступок, после которого я никогда уже не могу встречаться с ним?

Кровь залила ее лицо, но она не опустила глаз и с напряженным ожиданием смотрела на Бэтса. Она должна, наконец, узнать правду, всю правду!

Он подумал немного и серьезно ответил:

– Пет, мисс Кассельмен, такого поступка он не совершил.

– Но… но ведь это было в таком месте… – продолжала Сильвия.

– Я знаю, – ответил Бэтс. – Вы помните товарища Ширли Джека Кольтона? Франк всегда убеждал его бросить беспутный образ жизни, следил за ним, чтобы он не напивался, и часто силой уводил его домой из…

– Да, да, вот как это было! – вскрикнула Сильвия. И Бэтс вздрогнул от тоскливых, страстных звуков ее голоса.

– Да, мисс Кассельмен, – продолжал он. – Что касается этой драки, то дело было так: Франк Ширли заступился за несчастную женщину, повалил на пол человека, который издевался над нею. Я знаю этого человека, он вполне заслужил такую расправу. К несчастью, он при падении ударился головой об острый угол стола.

– Я знаю, – прошептала Сильвия.

– Но, даже несмотря на это, история не получила бы такой скандальной огласки, если бы ею не вздумали воспользоваться враги Ширли, с тем чтобы провалить его кандидатуру. Это было возмутительно, так как все знали, что Франк Ширли не такой человек, чтобы…

Бэтс замолк. Он не мог вынести дольше взгляда Сильвии. Она закрыла лицо руками и беззвучно зарыдала. Потом встала и возбужденно зашагала по комнате.

– Мистер Бэтс! – внезапно обратилась она к нему. – Помогите мне!

– Я весь к вашим услугам, мисс Кассельмен.

– Вы знаете, где теперь Франк Ширли?

– Я слышал, что он уехал в Вайоминг вместе с Джеком Кольтоном.

– Пошлите телеграммы Кольтону и Франку Ширли в его имение. Напишите, чтобы Франк тотчас приехал в Нью-Йорк, чтобы он немедленно приехал. Потому что, если Франк узнает о том, что я помолвлена, тогда… тогда будет поздно…

Бэтс изумленно смотрел на нее.

– Мисс Кассельмен, вы даете себе отчет в значении вашего поступка?

– Вполне, – ответила она.

– Хорошо, тогда я тотчас же исполню ваше желание.

– Идите, идите и сейчас же пошлите телеграммы, – торопила она его.

И он на всю жизнь запомнил ее пылавшее, взволнованное лицо. Он послал телеграммы и скоро получил ответ, который не решился сам принести Сильвии, а послал с посыльным. Из дома Франка Ширли ответили, что местопребывание его неизвестно. Другая телеграмма, от Кольтона, гласила, что Франк недели две тому назад покинул страну и никогда больше не вернется.

Сильвия перенесла и этот удар. Только находившаяся при ней тетя Варина знала о ее страданиях. И знала лишь потому, что одним ранним утром была разбужена странными звуками, доносившимися из комнаты Сильвии, вбежала к ней и нашла ее в истерике. Она стала допытываться, в чем дело, и Сильвия, успокоившись немного, проговорила сквозь слезы:

– О, я не могу, не могу быть его женой!

Миссис Тьюис растерянно смотрела на нее.

– Почему, Сильвия?

– Я так несчастна, тетя Варина! – говорила Сильвия, рыдая. – Это ужасно! Я теперь только начинаю понимать, какую ошибку я сделала. Лучше смерть!

Тетя Варина оторопела и не знала, что сказать ей. Сильвия так искусно играла роль счастливой невесты, что никто из близких и не подозревал, что происходит в ее душе. Франка оклеветали, рассказала ей Сильвия между приступами судорожных рыданий, он уехал навсегда может покончить с собою. Во всяком случае, жизнь его разбита, и в этом виновата она…

– Как я могла поверить? Как я могла не понимать, что Франк не способен на низость. Я изменила ему и нашей любви. Что будет теперь с ним?

Тетя Варина сокрушенно качала головой. Глаза ее были полны слез.

– О, я люблю Франка Ширли! – продолжала Сильвия. – И я понимаю теперь, как это бесчестно выходить замуж не любя. Я не могу! Не могу!

Она опять зарыдала.

– Сильвия, дорогая! – заговорила наконец миссис Тьюис. – Успокойся. Подумай! Ведь ты погубишь себя. И потом, выслушай меня, выслушай меня, дорогая! Как ты можешь знать, что Ширли оклеветали? Твой же двоюродный брат уверял, что это правда, и миссис Винтроп подтвердила это. И теперь ты поверила одному слову этого Бэтса! Ты же сама говорила мне, что он ухаживал за тобою в Бостоне и что он недолюбливает мистера ван Тьювера. Посуди сама, благородно ли это с его стороны явиться в такую минуту, когда о твоей помолвке знают все, и так расстроить тебя? Разве мыслимо, чтобы ты взяла теперь свое слово обратно? Отец твой будет совершенно разорен, это было бы страшным несчастьем для всей твоей семьи!

– Не мучь меня, тетя Варина!

– Но ты должна думать об этом. Ты знаешь, сколько долгов сделал отец ради тебя. Твои наряды! Эти счета из отеля! И свадебные расходы! Тысячи и тысячи долларов!

– Но я не хотела этого!

– Именно ты! Ведь ты настаивала на том, чтобы свадьба состоялась в Нью-Йорке, где расходов будет, конечно, в десять раз больше, чем дома. И приехала сюда как невеста ван Тьювера! Представь себе, какой это был бы скандал, если бы ты теперь отказала ему. И бедный ван Тьювер! О нем тоже следовало бы подумать. Он так любит тебя!

– Он меня не любит. Он не любит меня так, как любил меня Франк. Он не способен на такое чувство.

– Он бы не женился на тебе, если бы не любил.

– Он из тщеславия женится на мне. Я красива. Это льстит его самолюбию. Потом я вышучивала, отталкивала его. Он видел, что я для него недоступна, и это распалило его.

– Сильвия, как тебе не стыдно!

– Ничуть не стыдно. Я не могу сама золотить ужасную правду, как другие женщины. И я не могу носить всегда эту маску позора. Я отлично понимаю теперь, что продана, как продают вещь с аукциона.

Миссис Тьюис сидела перед ней, как оглушенная внезапным ударом. В жизни она не слыхала таких слов!

– Сильвия, опомнись! – проговорила наконец она. – И ты… ты можешь допустить, чтобы твои любящие, нежные родители…

– Ах, нет, нет! – нетерпеливо прервала ее Сильвия. – Они сами не понимают того, что делают.

– Слушай, Сильвия, – говорила растерявшаяся миссис Тьюис, – умоляю тебя, возьми себя в руки! Постарайся опять успокоиться. Скоро придет отец. Если бы он слышал, что ты говорила мне сегодня, он бы этого не перенес, он лишил бы себя жизни.

7

Миссис Борегард Дебней собиралась приехать в Нью-Йорк, и Сильвия радовалась встрече с подругой. Гарриет, как видно было из ее писем, вполне одобряла решение Сильвии и в необычных для нее патетических выражениях распространялась о счастье, выпавшем на долю Сильвии. Тем не менее Сильвия надеялась, что в разговорах с нею почерпнет силы и отвагу. Свидание с Гарриет было, однако, омрачено одним обстоятельством, к которому Сильвия не была подготовлена, несмотря на тревожные, смутные намеки в письмах подруги. «Не удивляйся, когда увидишь меня, – писала Гарриет, – я была больна и страшно изменилась». Ехала она в Нью-Йорк затем, чтобы посоветоваться с врачами-специалистами насчет какой-то таинственной болезни, смутившей домашних врачей.

И встреча их была далеко не такая радостная, какой представляла ее Сильвия. Она была удручена и много думала в эти дни о перемене, происшедшей с Гарриет. Как-то в разговоре с миссис Тьюис она упомянула, что сказал о Гарриет мистер ван Тьювер, и тетя Варина испуганно воскликнула:

– Не надо было говорить об этом с мистером ван Тьювером!

– Почему, тетя?

– Да, не надо, не надо было говорить!

– Но почему?

– Мне кажется, дорогая, что у Гарриет такая болезнь, о которой не следовало бы говорить с мистером ван Тьювером.

Она подумала немного и нерешительно добавила:

– Это какая-то дурная болезнь!

Сильвия была потрясена. Вот оно что – дурная болезнь!..

Сильвия имела более чем слабое представление о том, что это за дурная болезнь. Она слыхала об одном северном драматурге. Книг его она не читала, так как произведения его считались в ее кругу безнравственными. Но однажды в поезде она прочла в купленном на вокзале номере журнала заметку о пьесе Ибсена, в которой говорилось об одной позорной страшной болезни. Она поняла, что это болезнью мужчины расплачиваются за безнравственную жизнь, и кара эта постигает часто их невинных жен и детей.

Сильвия подумала, конечно, и о своем будущем муже. Как он жил до сих пор? И кто знает, не постигнет ли и ее судьба Гарриет? Об этом никто, очевидно, и не думал. Близкие ее пришли в ужас, узнав о недостойном поступке Франка Ширли. А что предприняли они для того, чтобы убедиться в нравственности ван Тьювера?

Целых три дня Сильвия думала об этом. И, наконец, решила – надо сделать что-нибудь, по крайней мере, переговорить с кем-нибудь. Но с кем?

Она начала с тети Варины. Но что тетя Варина могла объяснить ей о дурных болезнях? Как это узнать? Есть ли какие-нибудь признаки? Тетя Варина только замахала на нее руками. Молодые девушки не спрашивают, не говорят о таких вещах… Но Сильвия решила, что должна выяснить этот вопрос, и уже не могла отказаться от этой мысли. Она написала дяде Базилю. Это ведь ему поручили говорить с ней о будто бы совершенном Франком проступке, стало быть, она может обратиться к нему и с этим щекотливым вопросом. Ей нелегко было написать это письмо. Она изорвала несколько листов бумаги, пока не нашла слова, не оскорблявшие ее слуха. Но она сумела все-таки ясно высказать в своем письме желание, чтобы кто-нибудь из ее близких переговорил об этом с ее будущим мужем.

Сильвия дрожащими пальцами распечатала письмо епископа. Но он выражался еще осторожнее, еще туманнее, чем она. Ван Тьювер, писал он, христианин, и это должно служить ей ручательством в том, что он не сделает никакого зла женщине, которую он так глубоко любит. Если Сильвия согласилась быть его женой, то она и в этом должна доверять ему. Заговорить об этом с ван Тьювером – было бы равносильно нанесению ему смертельной обиды.

Между тем дни Сильвии текли не только в слезах и скорбных мыслях. Напряженная светская жизнь поглощала все ее время. Чуть ли не ежедневно знакомилась она с новыми людьми, а новые люди всегда будили ее любопытство. Она встречалась с нью-йоркской знатью, с людьми, обладавшими такими же состояниями и занимавшими такое же блестящее общественное положение, как и ее будущий муж. Весть о том, что Дуглас ван Тьювер остановил свой выбор на провинциальной девушке из южных штатов, была встречена в этом кругу без восторга. А подробности романа, расцвеченные фантазией хроникеров, произвели на нью-йоркских аристократов неприятное впечатление. И лишь благодаря своей красоте, находчивости и остроумию Сильвии удалось скоро победить царившее против нее предубеждение…

Среди ее новых знакомых были и милые, чуткие люди, с которыми она могла бы и рада была бы подружиться, если бы у нее было время. Но до дружбы ли было в этом беспрерывном вихре развлечений, блестящих балов, пышных обедов, ужинов, завтраков, торжественных приемов? Майор нашел неограниченный кредит для этих последних безумных трат на Сильвию. Ван Тьювер вместе со своей теткой, миссис Гарольд Клайвден, осыпал Сильвию ценными подарками. Она была окружена роскошью, деньги струились золотым потоком, и ей казалось порою, что вся ее настоящая жизнь – сон, сказка из «тысячи и одной ночи».

Приходили старые друзья и грелись с лучах ее лжесчастья… Мисс Аберкромби, воспитавшая ее для светских успехов и побед, поздравляла ее, захлебываясь от радости. Удача Сильвии была самым блестящим аттестатом ее педагогическим талантам, громкой рекламой ее заведению…

Приезжала миссис Винтроп и, закатывая свои мечтательные русалочьи глаза, мистическим шепотом говорила о счастье, ожидающем Сильвию, о важности роли, которую она взяла на себя, и о том, что она должна быть достойной своего высокого удела… Когда она ушла, ван Тьювер, присутствовавший при этом визите, рассмеялся.

– Чему вы смеетесь? – спросила Сильвия.

– Когда вы станете миссис Дуглас ван Тьювер, вы не будете слушать миссис Винтроп с таким почтительным вниманием. Вы поймете позднее, что она всегда хлопочет о себе и, конечно, больше, чем о других. Она ищет связей. Ей необходимо занимать положение в обществе…

Сильвия задумалась.

– Она богата? – спросила она.

– Вот в том-то и дело, что нет, – ответил ван Тьювер, смеясь. – Ее муж – грубый, неотесанный человек. Она вышла за него ради его денег, но он предлагает ей любовь. Ей же нужны только его деньги.

Сильвия ничего не ответила, только сдвинула брови и опустила голову.

– Что с вами, Сильвия? – воскликнул он.

– Ничего! – ответила она дрожащим от слез голосом.

– Но в чем дело? – раздраженно повторил он.

– Да об этом говорить бесполезно. Сколько раз вы обещали мне не думать, не говорить так много о деньгах. Мне порою страшно становится за вас: вы никогда не будете верить в людей – только в деньги.

Она заметила на его лице так трогавшее ее выражение печали.

– Вы знаете, что вам я верю! – сказал он.

– Вы сказали когда-то, что я поразила вас и внушила вам уважение ко мне отказом выйти за вас. Ну, а теперь, когда этот ореол недоступности померк, вы, пожалуй, станете думать обо мне так же, как о миссис Винтроп?

Он ничего не ответил. Только молча и почтительно склонился к ее руке.

Через день приехали мистер и миссис Кассельмен, так что для размышлений и воспоминаний у Сильвии не оставалось уже ни одного свободного мгновения. Надо было показывать подвенечный наряд, приданое, подарки, строить планы будущей жизни, принимать поздравления. «Мисс Маргарет» непрерывно волновалась, и слезы радости сменялись у нее слезами грусти.

– Сильвия, я знаю, – ты будешь счастлива! – восклицала она и вслед за тем повторяла с грустью: – Сильвия, надеюсь, – ты будешь счастлива.

А через минуту снова:

– Сильвия, как мы будем жить без тебя. Мальчик теперь совсем разбалуется. Кто теперь решится наказать его?

Самым тяжелым испытанием было для нее объяснение с отцом. Он увел ее в другую комнату, взял ее руки в свои и, глядя в глаза, словно желая заглянуть в ее душу, спросил:

– Дитя, скажи мне правду, ты надеешься быть счастливой?

– Я надеюсь, папа! – ответила она, стараясь выдержать его взгляд.

– Я бы хотел, чтобы ты поняла меня, Сильвия. Даже теперь, даже в последнюю минуту ты не должна совершать этого шага без глубокой уверенности в том, что будешь счастлива.

Мысли вихрем закружились в ее голове, она едва не бросилась к отцу на грудь и не крикнула: «Я люблю Франка Ширли!», но вместо этого лишь поспешно ответила:

– Он искренно любит меня, папа.

– Самая серьезная минута в жизни отца, – сказал майор дрожащим голосом, – это та, когда его любимая дочь делает этот бесповоротный шаг. Я хочу только твоего счастья и всегда готов сделать все для того, чтобы ты была счастлива.

– Я знаю, папа.

– Если я когда-нибудь бывал строг, то лишь потому, что это казалось мне необходимым в твоих же интересах.

– Я знаю, папа.

– Я уверен, Сильвия, что этот человек любит тебя. И мне кажется, что он хороший человек, что он сумеет сделать тебя счастливой. Но знай, Сильвия, если надежды мои не оправдаются и ты не будешь чувствовать себя счастливой, – мой дом всегда будет открыт для тебя и руки мои всегда с любовью прижмут тебя к сердцу.

– Дорогой мой папа! – прошептала она.

Он обнял ее, и она тихо заплакала на его груди. Если бы она могла всю жизнь прожить рядом с этим дорогим, таким сильным и таким слабым человеком! Если бы не было этой ужасной вещи, называемой браком, вырывавшей ее из одних рук и бросавшей ее в другие, ненавистные ей объятия…

Это было самое ужасное – такое непобедимое физическое отвращение к ван Тьюверу. Она знала уже ход его мыслей, душевный его склад, но физически он не только не волновал ее, но был ей совершенно чужой, как первый встречный на улице. Она могла спокойно разговаривать с ним, забывала тревожившие ее мысли и вдруг улавливала его взгляд, скользивший по ее фигуре, жадный, алчущий взгляд. Тогда она переставала владеть собою и срывалась с места, с тем чтобы прервать цепь его оскорбительных для нее мыслей. Она чувствовала себя добычей хищного зверя, который терпеливо ждет лишь потому, что уверен – рано или поздно добыча будет в его когтях.

Накануне свадьбы ван Тьювер давал прощальный обед своим холостым друзьям. Перед обедом он заехал к ней на несколько минут. Их оставили вдвоем. И во внезапном порыве страсти он обнял ее. Она сделала над собою усилие и не вырвалась из его объятий. Но когда он стал ее целовать и она почувствовала на своем лице его горячее дыхание, то похолодела от ужаса, вскрикнула и оттолкнула его от себя.

– Все еще нельзя? – прошептал он, глядя на нее лихорадочно блестевшими глазами.

– О, как вам не стыдно! – воскликнула она.

– Пора же, наконец, привыкнуть ко мне! Сильвия, поймите же, я не могу дольше, – заговорил он вне себя от волнения. – Вы не понимаете, как мучаете меня. Я безумно люблю вас и ни малейшей ласки, – ничего, ничего! Я даже сказать не смею, как я люблю вас!

Страсть, звучавшая в его голосе, внушала ей отвращение и в то же время жалость к нему. Ей стыдно стало ее обращения с ним.

– Что же я могу сделать? – заговорила она. – Бог мне свидетель, я ничего не могу. Я даже спрашиваю себя, имею ли я право выходить за вас…

– Мне думается, теперь уже несколько поздно поднимать этот вопрос, – ответил он.

– Я знаю, знаю. Я могу только сказать в свое оправдание, что не ведала, не понимала, как это тяжело. И я должна вам сказать, что убедилась теперь, – я не должна выходить за вас, и вы не можете жениться на мне. Но если вы все-таки решаетесь, зная, что я не люблю и не могу любить вас, то ответственность будет лежать только на вас.

– И вы полагаете, что это очень благородно с вашей стороны? – сказал он, и необычные суровые нотки прозвучали в его голосе.

Он полагал, что заденет ее этим замечанием. Но она сознавала, что заслужила упрек, и взволнованно, не рассуждая, воскликнула:

– Вы сердитесь! Это ужасно!

– Но, Сильвия, согласитесь, что это не может не оскорблять меня.

– Я говорила вам, что это не в моей власти. Я говорила вам в самом начале, что я другой быть не могу и что вы не должны требовать от меня больше того, что я могу дать вам. Я говорила вам много раз, что я любила другого… и все еще люблю его…

Она замолкла. Лицо ван Тьювера исказилось от муки, глаза испуганно расширились. Он, видимо, боролся с собой и наконец заговорил тихим, дрожащим голосом:

– Простите меня, Сильвия! Я знаю, я верю, что вы делаете все, что в ваших силах! Я буду терпеливо ждать. Но будьте и вы снисходительны ко мне.

Она стояла перед ним с опущенной головой. Ей стыдно было своих слов. И ей все же казалось, что она должна была ему их сказать.

– Я хотела быть вполне искренна с вами, – произнесла она прерывающимся шепотом. – Я не хочу ни мучить, ни огорчать вас, но я не властна над своими чувствами и считала долгом сказать вам правду. Я не понимаю, как вы можете решиться… Мне кажется, что вам должна пугать даже одна мысль о женитьбе на мне…

В ответ он взял ее руки в свои и воскликнул:

– Я попробую счастья! Я люблю вас и успокоюсь, лишь когда вы меня полюбите.

8

Повесть эту я восстановила по воспоминаниям Сильвии и Франка Ширли. Мне остается еще сказать несколько слов о том, как скрестились наши пути…

Я, Мэри Аббот, сорокалетняя фермерша из штата Манитоба, – не совсем невежественная женщина. Я страстно любила книги, училась и росла вместе с моими детьми. Когда-то в городе я набрела на библиотечный клад и стала читать с жадностью, которую утолить не могла и, как земля влагу, впитывала в себя новые идеи. Но одно дело прочесть и даже усвоить теорию социализма и сказать себе: «Я далека теперь от буржуазных идеалов». И другое дело – приехать из глухой деревни в столицу, где вас сразу поражают и ослепляют чудеса новой Ниневии.[1]

И, конечно, в первый же день приезда в Нью-Йорк я забыла о том, что ношу в себе сокровище новых идей. Я останавливалась в немом восторге перед модными и ювелирными магазинами, перед внушительными общественными зданиями, редакциями газет, откуда несся гул исполинских ротационных машин. Бегала по музеям, театрам и паркам, ходила смотреть Бруклинский мост, статую Свободы, могилу генерала Гранта, дворцы железных и угольных королей, старинный особняк ван Тьюверов, в котором вырос молодой миллионер, и наконец отель «Палас», где остановилась Сильвия Кассельмен.

Я, как и все, с увлечением следила за перипетиями ее романа и знала о приготовлениях к предстоящей свадьбе, вероятно, больше, чем сама невеста. Я читала все газеты, утренние и вечерние. Читала описания подвенечного платья Сильвии Кассельмен, ее приданого и драгоценных подарков, охранявшихся тайными агентами. В пансионе, где я жила, долго обсуждалась возможность увидеть свадебный кортеж, говорили, что без пропускного билета не только в церковь, но и к отелю не попасть. Я сказала, что проберусь и без билета, и мне ответили, что нью-йоркские полицейские скоро умерят мой пыл и отвагу.

Венчание было назначено в двенадцать часов, но уже в девять часов утра все улицы, прилегавшие к отелю и церкви, были запружены народом. Я с двумя биноклями в моем ридикюле примостилась на ступеньках одного дома и тотчас разговорилась с соседями, волновавшимися не менее меня. Мы говорили о семье ван Тьювера, о невесте, о подарках, о костюмах – было о чем говорить!

Около десяти часов полиция начала разгонять публику. Пошли протесты, недовольные восклицания, властные окрики полицейских: «Нельзя! Нельзя! Без билетов никого не велено пропускать!» Людской поток уносил меня все дальше и дальше от церкви, и мной овладело уже отчаяние, как вдруг я услыхала за собою:

– У нас есть билеты. Пропустите! Пропустите, пожалуйста!

Я увидела над своей головой поднятые руки с белыми карточками, и меня внезапно осенила мысль… Я быстро вынула из ридикюля карточку модного магазина почти такого же формата и тоже подняла руку. Небольшую группу, и меня в том числе, пропустили за полицейский кордон, на открытую площадь перед церковью.

Наконец потянулся свадебный кортеж. Карета за каретой, автомобиль за автомобилем, и каждый экипаж – живое воплощение изысканной роскоши, изящества и красоты! Когда подъехала невеста, сидевшая рядом с видным седым стариком, все жадно вытянули головы, и восторженный шепот пробежал в толпе, как волна… Затем из церкви поплыли величественные звуки органа. У самого входа в церковь теснились репортеры, так же, как и я, хитростями и уловками пробравшиеся за кордон полицейских. Я вслушивалась в музыку и представляла себе коленопреклоненную невесту, принимающую благословение епископа. Когда зазвонили колокола, возвещавшие окончание обряда, сердце мое тревожно забилось. Кончено! Свершилось!

И вот тогда-то я заметила Клэр. Я обратила на нее внимание еще до окончания церемонии, и в силу какого-то смутного инстинкта, странного, необъяснимого предчувствия я догадалась, что эта женщина – кому-то угроза, что эта женщина – опасность…

Она была высокого роста, очень красивая, яркая, черноглазая, превосходно одетая и нигде, конечно, не могла оставаться незамеченной. В ней тотчас можно было признать иностранку, хотя типично французских черт у нее не было, а по-английски она говорила превосходно. Когда взгляд мой впервые остановился на ней, я про все забыла – про окружавшую меня толпу и свадебное торжество и не могла уже оторвать от нее глаз. Что происходило с этой женщиной? Я услыхала сдавленный истеричный плач и, обернувшись, увидела, что эта женщина судорожно сжимала и ломала свои руки. Она замолкла, только губы ее быстро двигались и глаза пристально, но бесцельно смотрели в пространство. Я мгновенно поняла, что в этом состоянии она способна на самый непредвиденный странный поступок, и решила не спускать с нее глаз. Другие тоже стали обращать внимание на ее странное поведение. Две-три женщины осторожно отдалились от нее, но я придвинулась к ней ближе… В это мгновение раздались звуки мендельсоновского марша, двери церкви широко распахнулись, и на пороге, блистая красотой, показалась невеста. Белая вуаль была откинула назад, но глаза были опущены. Она опиралась на руку своего мужа. Это было дивное, потрясающее видение. Гул восторга всколыхнул воздух. Но я едва взглянула на нее. Все мое внимание было поглощено странной женщиной.

Она вся дрожала, как в припадке безумия, пальцы ее дергались, вытягивались, сгибались в кулак. Она подалась вперед, словно желая ринуться в толпу. Я едва не схватила ее за руки. Процессия двигалась меж двумя шеренгами полицейских, и я затаила дыхание, пока невеста и жених не сели в автомобиль и не захлопнули дверцы. Тогда странная женщина вдруг выпрямилась, обернулась ко мне и, сверкая своими безумными глазами, злобно, истерично рассмеялась и проговорила:

– Она поплатится за это!

– Молчите, – прошептала я.

Но женщина повторила громче, и на этот раз многие в толпе услышали ее слова:

– Она поплатится за все, что взяла у него. И добавила по-французски:

– Да, да, это подарок невесте от любовницы…

Она зашаталась, я схватила ее за руку и поддержала моими большими крепкими руками… Таким образом судьба свела меня с Сильвией Кассельмен.

notes

Примечания

1

Ниневия – древнейший ассирийский город, где существовала знаменитая библиотека-хранилище, содержавшая 30 тыс. клинописных табличек.

Table of Contents

Эптон Билл Синклер Сильвия

КНИГА ПЕРВАЯ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

КНИГА ВТОРАЯ

1

2

3

4

5

КНИГА ТРЕТЬЯ

1

2

3

4

5

6

7

8

Примечания

1