Annotation

Порой профессиональная вражда способна и самых мирных людей довести до убийства. И не обязательно совершать его собственными — да и вообще человеческими — руками.

- М. Р. Джеймс

М. Р. Джеймс

Два доктора

По собственному опыту знаю, что хотя в старых книгах частенько случается находить заложенные бумаги, интересные среди них попадаются весьма редко. Однако все же попадаются, поэтому никакую находку не стоит выбрасывать, не просмотрев. Это я к тому, что до войны у меня имелась привычка покупать по дешевке старые гроссбухи, в которых всегда оставалось немало чистых листов прекрасной бумаги, вполне пригодной для моих собственных нужд. Один такой мне довелось чуть ли не даром приобрести в 1911 г. Его плотный переплет был основательно покороблен, поскольку там годами хранились целые папки с посторонними бумагами. Большая часть из них к моменту покупки уже ни на что не годилась, но одна показалась мне небезынтересной. Не приходилось сомневаться в том, что бумаги принадлежали юристу, поскольку на папке красовалась наклейка с надписью «Самое необычное дело, с каким мне приходилось встречаться», а также инициалами и адресом в Грэйс Инн. Внутри оказались материалы судебного разбирательства, главным образом показания возможных свидетелей. Объяснений подсудимого или обвиняемого в деле не нашлось, да его, похоже, и не было. При всей неполноте материалов можно придти к заключению что речь идет о некой загадке, связанной со сверхъестественными явлениями. Предлагаю вам попробовать в ней разобраться.

Итак, эту историю и фон, на котором она разворачивалась, я представляю себе следующим образом.

Место действия Айлингтон, время действия июнь 1718 г., погода прекрасная, сельский пейзаж радует взгляд. Во второй половине дня доктор Абель прогуливается по своему саду, дожидаясь, когда ему приведут лошадь, чтобы отправиться с назначенными на сегодня визитами. И тут Люк Деннет, доверенный слуга, прослуживший ему добрых двадцать лет, подходит к доктору со словами (далее привожу слова названного слуги):

Я сказал, что хочу поговорить с ним, и, чтобы я мог сказать все, что нужно, прошу уделить мне около четверти часа. В ответ он пригласил меня в служившую ему кабинетом комнату, дверь которой выходила на ту самую террасу, где я застал его прогуливающимся, вошел туда сам и уселся. Я сказал, что во многом против собственного желания вынужден искать себе новое место. Он поинтересовался, какая причина побудила меня к подобному решению, принимая во внимание длительность моей службы. Я со своей стороны сказал, что он явит мне великую милость (вот какие обороты были в ходу в 1718 г.), ежели отпустит без упреков, потому как мне всегда хотелось, чтобы все было по-доброму. Насколько мне помнится, он ответил, что всегда стремился к тому же самому, но просто хочет знать, с чего это у меня после стольких лет службы вдруг возникло такое желание. В частности, им было сказано следующее: «Надеюсь тебе понятно, что в случае твоего ухода со службы не может быть и речи об упоминании твоего имени в моем завещании?» Я заверил его, что принял это во внимание.

«Если так, — сказал он, — то у тебя тем более должна быть какая-то причина, и, возможно, я смог бы все уладить». И тут, не видя способа отвертеться, я сказал насчет постельных принадлежностей и бельевой все то, что было отражено в моих, данных под присягой, письменных показаниях, и добавил, что дом, где случаются такие вещи, не для меня. Он насупился, обозвал меня дураком и обещал дать расчет завтра, но, поскольку я уже уволен, запретил ночевать в его доме. Тут ему привели лошадь и он уехал, а я переночевал у мужа моей сестры в Бэттл-бридж и поутру явился к бывшему хозяину, который при расчете удержал с меня крону.

Впоследствии я нанимался на службу к разным господам в разных местах, а его не встречал ни разу до тех пор, пока меня не нанял доктор Куинн из Доддс-холла в Айлингтоне.

В приведенном тексте есть совершенно темные места, касающиеся «данных под присягой письменных показаний» и также «постельных принадлежностей». Упомянутых показаний в деле не обнаружилось: боюсь, их изъяли в силу странности содержания, а назад не вернули. Таким образом, пока в наших руках отсутствует какой-либо ключ к этой истории, хотя впоследствии кое-что прояснится.

Следующим на сцене появляется викарий Айлингтонского прихода преподобный Джонатан Пратт, сообщающий немаловажные сведения об образе жизни и репутации двоих практиковавших в его приходе врачей доктора Абеля и доктора Куинна.

Трудно ожидать, — утверждает священник, — чтобы врач регулярно посещал утренние и вечерние службы, да еще и бывал по средам на проповедях, но я должен сказать, что в меру своих возможностей и тот, и другой исполняли свой долг как подобает добропорядочным членам англиканской церкви. Однако (если вам угодно знать мое личное мнение), могу добавить, что доктор Абель отличался некоторым, говоря по-ученому «суемудрием». Вот доктор Куинн, тот, на мой взгляд, был истинным христианином, не слишком дотошным в вопросах веры и старавшимся простодушно приноравливать свои научные познания к религиозным истинам. Доктор же Абель постоянно задавался вопросами, возможность получения ответов на каковые, по моему убеждению, не предусмотрена Провидением для живущих в земной юдоли. Например, он интересовался моим мнением по поводу того, какое место в нынешнем Божием мире отведено существам, в свое время не присоединившимся к взбунтовавшимся и падшим ангелам, но и не вставшим твердо на стезю благодати.

Естественно, что первой моей реакцией стал вопрос: а какие у него вообще имеются основания для веры в существование подобных созданий, ведь — насколько я понимаю, ему это известно — в Священном Писании о них не упоминается? Оказалось — раз уж тема затронута, то, пожалуй, можно привести и весь разговор — он опирался на такие свидетельства, как упоминание Иеронимом сатира, будто бы разговаривавшего с Антонием, но считал, что косвенные указания на подобные случаи можно найти и в самом Писании. «А кроме того, — говорил он, — вы сами знаете, что люди, проводящие дни и ночи на лоне природы, поголовно верят во всяких диковинных тварей, и их вера основана на личном опыте. Возможно и вам когда-нибудь выпадет случай основательно удивиться, ведь людей наших с вами профессий могут вызвать к нуждающемуся в любой час».

Стало быть, — сказал я, вы согласны с Мильтоном в том, что

По земле блуждают сонмы духов

Незримых ни во сне, ни наяву.

Так?

Не знаю, почему Мильтон назвал их незримыми, отозвался мой собеседник. — Впрочем, эти строки он наверняка написал уже будучи слепым. Но во всем остальном он, по моему суждению, прав.

— Однако, сказал я, — хотя, возможно, меня вызывают в позднее время не так часто, как вас, такие случаи бывают, но мне покуда ни разу не посчастливилось встретить на ночной айлингтонской улочке сатира. Если же вам повезло больше, то ваше открытие, думаю, может несказанно порадовать Королевское общество.

Этот шутливый разговор и запомнился-то мне лишь потому, что доктор Абель, невесть почему чрезвычайно разобидевшись, заявил, что все приходские священники — это высокомерные сухари, умеющие только гундосить молитвы да дуть вино, и с этими словами вышел вон.

Но отнюдь не только та наша беседа заслуживает упоминания. Как-то вечером он заявился ко мне в прекрасном расположении духа, но потом, сидя у огня и покуривая, впал в грустную задумчивость. Движимый невинным желанием развлечь и развеселить его, я спросил, не задумался ли он о встрече со старыми друзьями. Доктор Абель встрепенулся:

— Что? — сказал он. — Вы толкуете о какой-то встрече? Простите, я, кажется, задремал.

Мое шутливое объяснение насчет того, что речь шла о гуляющих по темным улочкам кентаврах и фавнах, а, конечно же, не о посещении шабаша ведьм, было воспринято им своеобразно.

— Не скажу, чтобы мне часто доводилось встречать и тех, и других, — довольно резко заявил доктор, но ваш скепсис едва ли подобает духовному лицу. Чтобы разузнать побольше о темных улочках, вам не мешало бы обратиться хотя бы к моей домоправительнице, которой довелось жить в таком закоулке в детстве.

— Ага, — подхватил я, — а заодно к старушенциям из богадельни и к детишкам из приюта. Вы уж не серчайте, но на вашем месте я послал бы к вашему собрату Куинну за какой-нибудь пилюлей для прочистки мозгов.

— К черту Куинна! — взъярился мой собеседник. Слышать о нем не желаю! Только в этом месяце он переманил у меня четырех лучших пациентов. Наверняка его нынешний слуга Деннет, прежде работавший у меня, мелем обо мне всякий вздор. Его место у позорного столба, вот где!

Скажу сразу, что то был единственный случай, когда доктор Абель открыто выразил неприязнь к своему коллеге и его слуге. Я, как и подобает священнику, всячески пытался убедить доктора в том, что эти люди не сделали ему ничего дурного. Впрочем, нельзя было отрицать и того, что в последнее время некоторые уважаемые прихожане оказывали ему весьма холодный прием, причем без видимой причины. Не сколько успокоившись, доктор Абель заявил, что никому в Айлингтоне ничего дурного не сделал, но коли пришелся здесь не ко двору, то может преспокойно перебраться в любое другое место, на доктора же Куинна он зла не держит. Наша беседа приняла иное направление, и, кажется, я невольно определил ее дальнейший ход, упомянув диковинные фокусы, которые мой брат видел в Ост-Индии, при дворе раджи Майсора.

— Было бы весьма заманчиво, — заметил доктор Абель, — заключить такой договор, чтобы обрести способность внутренним усилием передавать неодушевленным предметам способность к самостоятельному движению.

— Это как если бы топор вдруг обратился против того, кто его поднял?

— Не уверен, что у меня на уме было именно это: вот если бы заставить одну из ваших книг спрыгнуть с полки, да еще и раскрыться на нужной странице…

Сидя у камина вечер-то был прохладный, он протянул руку, и если не весь каминный прибор, то уж кочерга точно упала по направлению к нему. При это им были произнесены какие-то слова, но я их не расслышал, сам же сказал, что, по моему разумению, подобные договоры предполагают большую плату, нежели та, которую может согласиться внести христианин. Он согласился со мной, хотя и добавил: «А все же соблазн может быть очень велик».

— Но ведь вы бы не поддались ему, доктор?

— Нет, думаю, что нет.

Вот собственно и все, что известно мне об образе мыслей доктора Абеля и его отношении к доктору Куинну, Последний, как уже отмечалось, был человеком прямодушным и искренним, таким, к какому я вполне мог обратиться, да бывало и обращался, за советом. Правда, и его, особенно в последнее время, случалось посещали беспокойные мысли, причем изводили до такой степени, что ему было невмоготу держать их при себе. Как-то раз я отужинал у него в гостях, а когда собрался уходить, он, стараясь задержать меня, сказал следующее:

— Если вы меня сейчас покинете, мне не останется ничего другого, как лечь спать и тогда я опять увижу во сне проклятую куколку.

— По-моему это отнюдь не самое худшее видение, — заметил я.

— Как сказать, — буркнул он.

Мне просто подумалось, что куколка насекомого — совершенно безобидное создание.

— Только не эта! — воскликнул доктор Куинн. — О ней мне не хочется даже думать.

Однако, чтобы удержать меня при себе (признаюсь, заинтересовавшись я стал приставать к нему с расспросами), он рассказал, что имеет в виду крайне неприятный сон, снящийся ему с недавних пор каждую ночь, причем иногда не единожды. Ему кажется, будто он, понуждаемый неведомой силой, встает с постели, выходит из спальни и, одевшись, спускается в сад, где на освещенной луной (в его снах всегда ярко светит луна) прогалине между кустов ощущает потребность копать землю. Через некоторое время лопата натыкается на что-то светлое, как он понимает, сверток сукна или полотна, который ему необходимо очистить от земли руками. Всякий раз обнаруживается одно и то же, нечто, размером с человека, полностью завернутое в материю на манер куколки насекомого. Складки при этом расположены так, что развернуть кокон можно лишь с одного конца.

Доктор признавался, что в этот момент его охватывало страстное желание бросить все и убежать домой, но вместо того, повинуясь неизбежности и зная заранее, что произойдет, он начинал разворачивать складки кокона, пока его взору не открывалась обтянутая розовой кожей голова. Существо в могиле начинало шевелиться, кожа лопалась и под ней обнаруживалось его собственное мертвое лицо. Пересказывая свой сон, доктор пришел в такое возбуждение, что мне, из чистого сострадания, пришлось просидеть с ним большую часть ночи, заводя разговоры на всевозможные отвлекающие темы. Еще доктор сказал, что пробуждаясь после описанного кошмара, он ловил себя на том, что задыхается.

Далее следует выдержка из пространных показаний Люка Деннета.

О своем бывшем хозяине, докторе Абеле, я никогда никому в округе ничего не рассказывал. Помню, в бытность мою слугой другого джентльмена мне случилось помянуть в разговоре с другими слугами историю с постельными принадлежностями, однако, совершенно уверен, что ни словом ни намеком не дал понять, что она как-либо связана с его именем. Более того, мне никто не верил, и в конце концов я решил вовсе не распространяться на сей счет, чтобы не прослыть вруном. Мне говорили, будто доктор Абель покинул Айлингтон, но по моему возвращению в приход оказалось, что он живет на прежнем месте. Я опасался этого человека, а потому старался соблюдать осторожность и уж всяко поберегся бы разносить о нем сплетни. Что же до моего другого хозяина, доктора Куинна, то он был человеком честным, доброжелательным и, уж конечно, никогда не стал бы переманивать к себе пациентов доктора Абеля. Даже когда таковые к нему обращались, он старался убедить их вернуться к прежнему врачу и брался за дело лишь убедившись, что противном случае больной пошлет за доктором в город.

По моему разумению, можно найти доказательства того, что доктор Абель бывал в доме доктора Куинна в отсутствие хозяина, причем не единожды. Наша новая горничная, будучи родом из Герфордшира и не зная в лицо местных жителей, однажды спросила, кто тот джентльмен, искавший хозяина, когда того не было дома, и вроде как выказавший по этому поводу огорчение. С ее слов получалось, что кем бы он ни был, но дом знал прекрасно, потому как сразу же пошел в кабинет, оттуда в бельевую и под конец заглянул спальню. По моей просьбе она описала гостя: мало того, что он с виду походил на доктора Абеля, но оказалось, что ей уже доводилось видеть в церкви этого человека, про которого сказали, что он врач.

Как раз после описанного случая моего хозяина стали мучить ночные кошмары. И мне, и многим другим он жаловался на никудышные постельные принадлежности, выражая твердое намерение самолично купить новые. Что и было сделано: как-то хозяин принес домой пакет подходящего, по его словам, белья. Где доктор купил его, мне неизвестно, но на нем имелась вышитая метка в виде венца и птички. Женщины расхвалили эту покупку, а сам хозяин, проведя ночь в застеленной новым бельем постели, заявил, что ему давно не спалось так покойно. Особенно его радовали перьевые подушки, такие мягкие, что голова утопала в них, как в облаке. Последнее я могу подтвердить, потому как приходя будить его по утрам, сам несколько раз замечал, что его лицо было почти скрыто нависавшим краем подушки.

— Никаких разговоров с доктором Абелем после моего возвращения в Айлингтон у меня не было, кроме одного случая, когда проходя мимо по улице, он спросил, не подыскиваю ли я новую службу, а услышав, что нынешнее место меня вполне устраивает, сказал, что я малый непоседливый и скоро опять буду искать хозяина. Так оно и вышло.

Тут, с того места, на котором мы с ним расстались, снова вступает преподобный Пратт:

Шестнадцатого числа, едва рассвело, то есть около пяти утра, меня подняли из постели известием о том, что доктор Куинн то ли при смерти, то ли уже умер. Я поспешил к нему, почему-то чувствуя, что из этих двух предположений верно последнее. Все домочадцы, кроме впустившего меня слуги, уже стояли вокруг его постели, но к нему никто не прикасался. Он лежал навзничь в спокойной позе на совершенно не потревоженной постели и, по правде сказать, имел вид человека, приуготовленного к погребению. Вроде бы даже его руки были скрещены на груди. Необычным казалось лишь то, что голова доктора так глубоко провалилась в мягкую подушку, что нависавшие края полностью закрывали его лицо. Я ту же раздвинул их, упрекнув всех присутствовавших, и прежде всего личного слугу покойного, за неоказание помощи. Тот, однако, лишь покачал головой, будучи уверенным в том, что застал хозяина уже мертвым.

— И впрямь, человеку с мало-мальским опытом было ясно, что доктор Куинн умер, причем умер от удушения, однако оставалось загадкой, каким образом всего-то навсего надвинувшаяся подушка могла стать причиной смерти. Почему, почувствовав, что ему нечем дышать, он не поднял руку и просто не сдвинул подушку в сторону? А умирающий даже не бился в агонии: простыня под ним не была смята. Так или иначе, обстоятельства требовали приглашения врача. Подумав об этом, еще при выходе из дома, я послал своего слугу к доктору Абелю, но того не оказалось дома. Поднятый нами, живший ближе всех прочих эскулапов, хирург, во всяком случае до вскрытия, не смог сказать ничего такого, чего бы мы уже не знали.

Что же касается естественного в подобной ситуации вопроса, не мог ли кто-либо зайти в спальню с недобрыми намерениями, то красноречивым ответом на него служит тот факт, что дверь была заперта изнутри на засовы, и по свидетельству домашних, в том числе и занимавшегося этим кузнеца, ему с немалым трудом удалось сорвать ее с петель за несколько минут до моего прихода. А поскольку спальня находилась на верхнем этаже, возможность забраться в нее через окошко тоже представляется сомнительной, тем паче, что ни на подоконнике, ни на мягкой почве под стеной не оказалось никаких следов.

Далее следовало заключение хирурга, но поскольку в нем не содержится ничего нового для нас, за исключением разве что заметок об удовлетворительном состоянии всех основных органов и свертывании крови в различных частях тела, приводить его нет необходимости. Вердикт гласил: «Скончался по воле Божией».

Помимо цитировавшихся выше, в папке нашелся документ, поначалу показавшийся мне попавшим туда по ошибке, но, поразмыслив, я, сдается мне, понял, какое отношение имеет он ко всему прочему.

Документ касался совершенною в Мидлсексе, во владениях благородного семейства, называть которое я не стану, возмутительного осквернения склепа. Будучи содеянным с бесстыдством, чрезмерным даже для грабителей могил, оно, тем не менее, скорее всего, имело своей целью кражу. Отчет содержит ужасающие подробности, от оглашения которых я воздержусь. Скажу лишь, что в связи с этим делом один скупщик краденого из северного Лондона понес суровое наказание.

Table of Contents

М. Р. Джеймс Два доктора