- Гилберт Кит Честертон

- notes

- Note1

- Note2

Гилберт Кит Честертон

Потрясающие приключения майора Брауна

Очевидно, Рабле или его неистовый иллюстратор Густав Доре [[1]] имели какое-то отношение к тому, что в Англии и Америке называют словом «квартира». В самой идее сэкономить место, нагромоздив один дом на другой, есть что-то от Гаргантюа. В запутанном хаосе этих вертикальных улиц обитает множество странных людей, с которыми происходят порой самые невероятные вещи. С некоторыми из них желающий может познакомиться в помещении Клуба удивительных промыслов. Вы, наверное, сразу подумали, что такое название удивляет и привлекает прохожих. Но в огромных и мрачных муравейниках ничто не удивляет и не привлекает. Прохожий уныло ищет здесь нужную контору, проходя по сумрачным коридорам, словно по сумрачным галереям сна. Если бы секта душителей открыла в одном из больших зданий на Норфолк-стрит Общество убийства незнакомцев и посадила там вежливого человека в очках, чтобы он отвечал на вопросы, то никаких вопросов он бы не дождался. Так и клуб разместился в огромном здании, погребенный, словно окаменевшее ископаемое, в груде других окаменелостей.

О свойствах этого общества, которые мы узнали позже, можно рассказать коротко и просто. Это очень странный клуб. Туда принимают только тех, кто придумал себе новую, совершенно небывалую профессию. Она должна отвечать двум требованиям. Во-первых, она не может быть разновидностью или необычным применением уже существующих профессий. Так, например, в клуб не приняли бы страхового агента, даже если бы он страховал не имущество и людей от пожара, а, скажем, их брюки от соприкосновения с разъяренной собакой: ведь принцип, как заметит сэр Брэдкок-Бернади-Брэдкок в своей красноречивой и остроумной речи, произнесенной в связи с делом Буйного Смита, остается точно таким же. Во-вторых, профессия должна быть подлинным источником дохода, средством существования для того, кто ее придумал. Так, в клуб не принимают человека, который решил бы заняться сбором пустых консервных банок, если бы он не смог превратить это дело в прибыльное. Профессор Чэдд заявил об этом вполне определенно. Но вспомнив, какое ремесло профессор придумал для себя, не знаешь, смеяться тут или плакать.

Обнаружив это странное общество, я неожиданно обрадовался. Сознавать, что в мире появилось десять новых профессий, — почти то же, что увидеть первый корабль или первый плуг. Видишь (как и следует), что мир еще не вышел из детства. Могу не без гордости отметить, что принадлежность ко всевозможным обществам стала моей страстью. Можно сказать, что я коллекционирую клубы и уже собрал немало самых разнообразных образцов. Еще во времена беззаботной юности я начал с «Атенеума». Придет день, и, может быть, я расскажу о других обществах, к которым мне довелось принадлежать. Я подробно опишу Общество туфель мертвеца, этот безнравственный союз, существование которого едва ли можно оправдать. Я объясню, как появился «Кот и христианин», название которого истолковывают превратно; и мир узнает, наконец, почему Общество пишущих машинок объединилось с Лигой красного тюльпана. О «Десяти чайных чашках» я, естественно, не решусь сказать ни слова… Во всяком случае, первый из моих рассказов связан с Клубом удивительных промыслов, который, как я уже говорил, был и остается единственным в своем роде, и я просто должен был рано или поздно столкнуться с ним, благодаря своему необычному хобби.

Веселая лондонская молодежь до сих пор зовет меня королем клубов. Зовет она меня и херувимом из-за румянца и моложавости; надеюсь, в ангельском мире обедают не хуже, чем я. Но история о том, как я узнал о существовании клуба, интересна сама по себе. А самое странное в ней то, что первым этот клуб обнаружил мой друг Бэзил Грант — мечтатель и мистик, которого едва можно было вытащить из его мансарды.

Бэзила знают немногие, но вовсе не потому, что он необщителен. С любым прохожим он мог бы проговорить всю ночь напролет, зайди тот к нему в комнату. У него было мало знакомых потому, что, как все поэты, он отлично обходился без них. Он радовался новому лицу, словно неповторимому оттенку заката, но не больше нуждался в званых вечерах, чем пытался менять облака, в которые садится солнце.

Жил он в странной, но комфортабельной мансарде одного из домов в Лэмбете и был окружен неразберихой вещей — фантастическими старинными книгами, шпагами, мушкетами, — всей этой свалкой романтизма, странной и неуместной в лондонских трущобах. Но внешность самого Бэзила среди этих донкихотских реликвий казалась необычайно современной — у него было энергичное и волевое лицо юриста. И никто, кроме меня, не знал, кто он такой.

Хотя с тех пор прошло уже немало времени, многие, вероятно, помнят ужасное и нелепое событие, происшедшее в… году, когда один из самых проницательных и уважаемых судей в Англии сошел с ума во время судебного процесса. У меня есть личное мнение, но что до фактов, они бесспорны. Несколько месяцев или даже лет люди замечали странности в поведении этого судьи. Он потерял всякий интерес к законам, в которых разбирался так блестяще, что вызывал суеверный страх, и начал давать подсудимым личные советы, читать им нравоучения. В своих речах он все более походил на доктора или священника. Человеку, которого обвиняли в покушении на убийство из ревности, он сказал: «Я приговариваю вас к трем годам заключения, но твердо уверен, что вам сейчас нужны три месяца на берегу моря». Со своего судейского кресла он обвинял подсудимых в преступлениях, доселе неслыханных: чудовищном эгоизме, полном отсутствии юмора или искусственно преувеличенной, болезненной впечатлительности. События достигли апогея, когда слушалось нашумевшее дело о похищении бриллиантов, и сам премьер-министр, этот блистательный патриций, вынужден был неохотно, но элегантно выйти на свидетельское место, чтобы дать показания против своего лакея. После того, как жизнь в доме премьер-министра предстала перед судом во всех подробностях, судья снова попросил его подойти, что тот исполнил с величавым достоинством. И тогда судья произнес резким, скрипучим голосом: «Заведите другую душу! Ваша не годится даже собаке. Заведите новую!»

Все это — конечно для людей проницательных — предвещало тот печальный и нелепый день, когда разум совсем покинет судью на каком-нибудь открытом заседании суда. Это случилось во время разбирательства дела о клевете между двумя известными и влиятельными финансистами, каждого из которых обвиняли в присвоении чужих денег. Дело оказалось сложным и тянулось долго. Выступления защитников были красноречивы и длинны. Наконец через несколько недель работы и риторики пришло время судье подвести итоги, и все с нетерпением ожидали услышать один из знаменитых образцов его ясной и сокрушающей логики. Во время слушания он говорил очень мало и к концу процесса выглядел угрюмым и мрачным.

Судья немного помолчал — и вдруг громко запел. Пел он, как потом сообщили, следующее:

О раути-аути тидли-аути

Тидли-аути тидли-аути

Хайты-айти тидли-айти

Тидли-айти оу.

После чего удалился от общественной жизни и поселился на чердаке в Лэмбете.

Однажды, около шести часов вечера, я сидел у него за стаканом изумительного бургундского, которое он хранил за грудой папок, надписанных странным готическим шрифтом. Он ходил по комнате, привычно вертя в руках одну из лучших шпаг своей коллекции; красные отблески ярко пылающего камина оттеняли его резкие черты и всклокоченные седые волосы. Его голубые глаза приняли мечтательное выражение, и он уже открыл было рот, собираясь что-то сказать, когда дверь с шумом распахнулась, и в комнату, тяжело дыша, быстро вошел бледный, огненно-рыжий человек в меховом пальто.

— Извини, что побеспокоил, Бэзил, — сказал он, переводя дыхание, — понимаешь… назначил здесь встречу с одним человеком… клиентом… через пять минут… прошу прощения, сэр, — извинение относилось ко мне.

Бэзил улыбнулся.

— А ведь вы и не знали, что у меня есть такой деловой братец, — сказал он. — Это Руперт Грант, который занимается всем, чем только возможно. В отличие от меня, неудачно взявшегося за одно-единственное дело, он преуспевает во всем. Он был журналистом, агентом по продаже домов, естествоиспытателем, изобретателем, издателем, учителем и… Чем ты теперь занялся, Руперт?

— Я уже довольно давно стал частным детективом, — с достоинством ответил Руперт. — А вот и мой клиент!

Его прервал громкий стук, дверь распахнулась, и в комнату быстро вошел полный, хорошо одетый человек, бросил цилиндр на столик у двери и сказал:

— Добрый вечер, джентльмены, — подчеркнуто сделав ударение на первом слоге, из чего можно было сделать вывод, что перед нами человек военный, дисциплинированный и в то же время образованный и умеющий вести себя в обществе. Его большую голову украшали черные с проседью волосы. Короткие темные усы придавали лицу свирепость, которая никак не соответствовала печальному взгляду голубых глаз.

Бэзил сразу же предложил мне:

— Не пойти ли нам в другую комнату? — И направился к двери.

Но незнакомец сказал:

— Нет. Друзья останутся. Может понадобиться помощь. Как только я услышал его голос, я сразу же вспомнил, кто он. Это был майор Браун, с которым я встречался несколько лет назад. Я уже совершенно забыл щегольскую фигуру в черном, гордо вскинутую голову, но все еще помнил необычайно странную речь, где каждое предложение состояло как бы из четверти обычного и звучало отрывисто, как выстрел. Вероятно, причина в том, что он долго отдавал команды. Майор Браун, кавалер креста Виктории, был хорошим воином, но далеко не воинственным человеком. Как и многие из тех, кто отвоевал для Британии Индию, вкусами и убеждениями он походил на старую деву. Одевался он хорошо и даже щегольски, но не крикливо; в привычках был постоянен, чайную чашку ставил на строго определенное место. Его единственной страстью, сильной, как вера, было выращивание анютиных глазок. Когда он говорил о них, его голубые глаза сияли, как у ребенка при виде новой игрушки, хотя он глядел спокойно, когда войска славили победу.

— Ну, майор, — с вельможной сердечностью спросил Руперт Грант, усаживаясь в кресло, — что же с вами случилось?

— Желтые анютины глазки. Подвал. П. Дж. Нортовер, — ответил майор в праведном негодовании.

Мы вопросительно переглянулись. Бэзил, отрешенно прикрыв глаза, переспросил:

— Простите?

— Факты. Улица, человек, анютины глазки. Я — на стену. Смерть мне. Вот как! Чепуха!

Мы вежливо кивали и понемногу с помощью вроде бы спящего Бэзила Гранта составили целое из клочков удивительного повествования. Подвергнуть читателя тому, что выдержали мы, просто бесчестно, поэтому я перескажу историю майора Брауна своими словами. Представить себе сцену нетрудно. Глаза Бэзила были полузакрыты, словно он впал в транс, а наши с Рупертом глаза раскрывались все шире, пока человек в черном, неестественно прямо сидевший на стуле, рассказывал короткими, отрывистыми фразами одну из самых необычных историй, с которыми нам доводилось сталкиваться.

Я уже сказал, что майор Браун был отличным воином, но никак не пылким. Он без сожаления ушел в отставку на половинное жалованье и с наслаждением обосновался в небольшой аккуратной вилле, похожей, скорее, на кукольный домик, чтобы посвятить остаток своих дней анютиным глазкам и некрепкому чаю. Свою саблю он повесил в маленькой передней (вместе с двумя походными котелками и плохой акварелью) и принялся орудовать граблями в небольшом солнечном садике. Мысль о том, что все битвы позади, приносила ему несказанное блаженство. Во вкусах своих он походил на аккуратного, педантичного голландца, выстраивал свои цветы в шеренгу, как солдат. Он был из тех, кто поставит в передней четыре зонтика, а не три, чтобы получилось симметрично; жизнь казалась ему четким чертежом в чьем-то альбоме. И конечно, он не поверил бы, что в нескольких шагах от своего кирпичного рая он попадет в водоворот невероятных приключений, какие ему не снились в джунглях или в гуще сражения.

Однажды солнечным и ветреным днем майор, одетый как всегда безукоризненно, вышел на обычную прогулку, столь полезную для здоровья. Чтобы попасть с одной улицы на другую, ему пришлось пойти по пустынному лугу, из тех, что тянутся за усадьбами и похожи на обветшалый, выцветший задник. Большинству из нас такой пейзаж показался бы скучным и мрачным, но с майором вышло не совсем так, ибо по неровной, посыпанной гравием дорожке навстречу ему двигалось то, что он почитал, как почитает верующий церковную процессию. Высокий, кряжистый человек с водянисто-голубыми глазами и полукругом огненно-рыжей бороды толкал перед собой тележку, сверкающую самыми прекрасными цветами. Там были великолепные прообразы почти всех видов, но преобладали анютины глазки. Браун остановился, заговорил с незнакомцем, и вскоре они уже торговались. Майор вел себя, как и подобает коллекционеру, помешанному на цветах. Он тщательно и долго выбирал наилучшие растения из просто хороших, одни хвалил, о других отзывался пренебрежительно, разложил их по сортам, начиная с редких и очень ценных и кончая самыми обыкновенными, и в конце концов купил все. Торговец уже собирался везти свою тележку дальше, но вдруг остановился и подошел к майору.

— Вот что, сэр, — сказал он. — Если вас интересуют такие штуки, полезайте-ка на ту ограду.

— На ограду? — в ужасе воскликнул майор, чья душа, привыкшая следовать правилам приличия, содрогнулась при мысли о вторжении в чужой сад.

— Там самые лучшие в Англии желтые анютины глазки, сэр, — прошептал искуситель. — Я помогу вам, сэр.

Как это случилось, останется загадкой, но страсть майора взяла верх над чувством приличия. Одним легким движением он оказался на стене, окружавшей чужой сад. В следующий же миг, когда фалды захлопали на ветру, он почувствовал ужасную неловкость. Но тотчас же все эти мелочи перестали существовать — потрясение, которое ему не пришлось испытать за всю полную опасностей жизнь, затмило все. В саду, на зеленой лужайке, был узор из анютиных глазок. Они были великолепны, но на сей раз не это приковало взгляд майора — крупными буквами, составленными из цветов, было написано:

«СМЕРТЬ МАЙОРУ БРАУНУ».

Старик добродушного вида с седыми бакенбардами поливал цветы.

Майор Браун резко обернулся: человек с тележкой словно растворился в воздухе. Майор вновь перевел взгляд на лужайку с необычной надписью. Другой на его месте подумал бы, что сошел с ума, другой, но не Браун. Когда жаждущие романтики дамы набрасывались на него с расспросами о его военных приключениях или о том, за что он получил орден, он иногда чувствовал себя ужасно скучным человеком, но это как раз и свидетельствовало о здравом рассудке.

Другой опять же мог подумать, что случайно стал жертвой грубой шутки, но Браун отбросил эту мысль. Он знал из опыта, как дорого обходятся такие тщательные работы, и считал в высшей степени невероятным, чтобы кто-то бросил деньги на ветер, чтобы подшутить над ним. Не находя объяснения, он, как человек здравомыслящий, принял факты и стал ждать, что будет, как ждал бы, если бы встретил существо с шестью ногами.

В то же мгновение старик с бакенбардами взглянул вверх — и лейка вывалилась у него из рук, а остатки воды вылились на посыпанную гравием дорожку. — Кто вы такой? — выдохнул он, дрожа от страха.

— Я — майор Браун, — ответил тот, не теряя хладнокровия, как всегда в минуты опасности.

Рот у старика беззвучно открылся, как у чудовищной рыбы. Наконец он проговорил, сильно заикаясь:

— Ну, спускайтесь… спускайтесь сюда…

— К вашим услугам, — ответил майор и одним легким прыжком, причем шелковый цилиндр даже не шелохнулся, оказался на траве.

Старик повернулся к нему широкой спиной и направился к дому странной походкой, напоминавшей, скорее, бег. Майор последовал за ним быстрым, но твердым шагом. Провожатый вел его по коридорам и проходам мрачного, роскошно обставленного дома, которыми, очевидно, редко пользовались. Наконец они подошли к двери в переднюю. Здесь старик повернулся к нему. Его лицо, едва различимое в полумраке, было полно непередаваемого ужаса.

— Ради всего святого, — проговорил он, — не упоминайте о шакалах!

Затем он распахнул дверь, впустив поток красноватого света, и шумно побежал вниз по лестнице.

Держа шляпу в руке, майор вошел в богатую гостиную, сверкающую бронзой, переливающуюся синим и зеленым. Манеры у него были прекрасные, и он, хотя удивился, ничуть не растерялся, увидев, что в комнате никого нет, кроме женщины у окна, глядевшей на улицу.

— Мадам, — сказал он с легким поклоном, — разрешите представиться, майор Браун.

— Присаживайтесь, — произнесла леди, не поворачивая головы. Она была стройная, пламенно-рыжая, в зеленом платье, и что-то в ней наводило на мысль о пригороде, где живут художники.

— Я пришел, мадам, — ответил майор, — чтобы узнать, в чем дело. Узнать, почему мое имя написано на вашем газоне и далеко не самым дружелюбным образом.

Он очень обиделся. Говорил сердито. Трудно себе представить, какое впечатление произвело на него то, что он увидел в тихом, залитом солнцем саду, где обитал, без сомнения, необычайно жестокий человек. Вечерний воздух был спокоен, трава отливала золотом, маленькие цветы, которые он так любил, взывали к небесам, требуя его крови.

— Вы знаете, что я не могу повернуться, — сказала леди. — Каждый вечер, пока не пробьет шесть, я должна смотреть на улицу.

Словно повинуясь необычному вдохновению, прозаический воин принял спокойно эти дикие загадки.

— Уже почти шесть, — ответил он и не успел закончить фразы, как старинные бронзовые часы пробили первый удар. После шестого леди вскочила и обратила к майору одно из самых необычных и привлекательных лиц, какие тому доводилось видеть, — открытое, но мучительное лицо.

— Вот и кончился третий год моего ожидания! — воскликнула она — Сегодня годовщина. Ожидая, поневоле мечтаешь о том, что страшное случится раз и навсегда.

Ее слова еще звучали, когда тишину нарушил крик. Снизу, из полумрака улицы (уже опустились сумерки), хриплый голос с безжалостной четкостью выкрикнул:

— Майор Браун! Майор Браун! Где живет шакал?

Действуя, майор был решителен и немногословен. Он бросился к парадной двери и выглянул на улицу, но в синих сумерках, где лимонными бликами светились первые фонари, не обнаружил никого. Вернувшись в гостиную, он увидел, что леди в зеленом платье дрожит от страха.

— Это конец, — проговорила она дрожащими губами. — Это смерть для нас обоих. Как только…

Ее слова прервал новый, отчетливо хриплый крик, донесшийся с темной улицы:

— Майор Браун! Майор Браун! Как умер шакал?

Браун ринулся к двери, сбежал вниз, но опять никого не увидел. Улица была слишком длинна и пустынна для того, чтобы кричавший мог скрыться, на ней не было ни души. Даже привычный ко всему майор был так ошеломлен, что вернулся в гостиную спустя некоторое время.

Но едва он переступил порог, как ужасный голос послышался снова:

— Майор Браун! Майор Браун! Где…

Одним прыжком Браун очутился на улице — и вовремя. Он увидел такое, что кровь у него на мгновение застыла. Крики издавала голова без туловища, лежавшая на тротуаре.

Но уже в следующую секунду побледневший майор понял все. Голова принадлежала человеку, высунувшемуся из люка, через который в подвал засыпали уголь. Она снова исчезла, и Браун вернулся в комнату.

— Где у вас подвал для угля? — спросил он и тут же направился в узкий коридор.

Женщина взглянула на него испуганными серыми глазами.

— Не пойдете же вы, — воскликнула она, — в яму, к этому чудовищу?

— Это здесь? — спросил Браун, прыгая через три ступеньки вниз по черной лестнице. Он рывком распахнул дверь в пещеру подвала и вошел туда, пытаясь нащупать в кармане спички. Пока его правая рука была занята, две огромные скользкие руки, принадлежавшие без сомнения великану, появились из темноты и обхватили его сзади за шею. Руки с силой тянули вниз, в душную тьму, словно в безжалостный мрак смерти. Но голова его, хотя и перевернутая, мыслила ясно и здраво. Невидимые руки пригибали его к полу, пока он почти не опустился на четвереньки. И тут, нащупав колени невидимого чудовища, он протянул свою длинную, натренированную руку и, крепко вцепившись в ногу противника, с силой потянул ее вверх, опрокинув громадного незнакомца на пол. Тот попытался было подняться, но Браун прыгнул на него, как кошка. Они покатились по полу. Как ни велик был нападавший, теперь он явно желал одного — спастись бегством. Снова и снова он пытался проскользнуть в дверь, но майор железной рукой поймал его за ворот и повис на нем, другой рукой ухватившись за балку потолка. Незнакомец рванулся с бычьей силой, и Брауну показалось, что рука у него не выдержит и оторвется.

Но не выдержало и порвалось что-то другое, и смутно различимая фигура внезапно исчезла, оставив майору порванный сюртук — единственный плод приключения и единственный ключ к тайне. Да, единственный, ибо, когда майор Браун выбрался наверх, ни леди, ни роскошных портьер, ни мебели просто не было. Остались белые стены да пустой пол.

— Женщина, конечно, участвует в сговоре, — сказал Руперт, покачав головой.

Майор Браун покраснел.

— Простите, — сказал он, — я так не думаю.

Руперт вскинул брови, несколько мгновений смотрел на Брауна и наконец спросил:

— В карманах у него было что-нибудь?

— Семь с половиной пенсов и один трехпенсовик, — старательно перечислил майор, — мундштук, кусок веревки и это письмо.

И он положил его на стол. Там было написано:

Дорогой мистер Пловер!

С сожалением узнал, что произошла некоторая задержка с делом майора Брауна. Пожалуйста, примите меры, чтобы завтра на него напали, как было договорено. Не забудьте угольный погреб!

Преданный Вам

П.Дж. Нортовер.

Руперт Грант наклонился вперед. Глаза его горели, как у коршуна.

— На письме есть адрес? — спросил он.

— Нет… а впрочем, вот, — ответил Браун, — Теннерс Корт, 14.

Руперт вскочил с места.

— Чего же мы теряем время? Идем туда! Одолжи мне свой револьвер, Бэзил.

Бэзил Грант, как зачарованный, пристально смотрел на догорающие угли и ответил не сразу:

— Не думаю, чтобы он тебе понадобился.

— Возможно, и нет, — согласился Руперт, надевая пальто, — но кто знает… Когда отправляешься на встречу с преступниками…

— А ты уверен, что там преступники? — спросил его брат.

Руперт добродушно рассмеялся:

— Может быть, тебе и кажется безобидным, когда приказывают задушить ни в чем не повинного человека в подвале, но…

— Ты думаешь, они хотели задушить майора? — спросил Бэзил все тем же монотонным голосом.

— Да ты все проспал, дорогой! Посмотри-ка на письмо.

— Я и смотрю, — спокойно ответил сумасшедший судья, хотя смотрел на огонь в камине. — Не думаю, чтобы один преступник мог написать это другому.

— Нет, ты просто великолепен! — воскликнул Руперт, и в его голубых глазах засветилась усмешка. — Вот письмо, оно есть, в нем распоряжение об убийстве. С таким же успехом можно сказать, что колонны Нельсона совсем и нет на Трафальгарской площади.

Бэзил Грант затрясся от беззвучного смеха, но с места не двинулся.

— Недурно! — произнес он. — Только здесь эта логика непригодна. Тут все дело в атмосфере. Такое письмо просто не может написать преступник.

— Он же его написал! — воскликнул Руперт в бешеном, буйном приступе здравомыслия. — Это факт.

— Факт… — пробормотал Бэзил, словно рассуждая о каком-то диковинном животном. — Факты часто скрывают истину. Может быть, это и глупо — я ведь, заметьте, не в своем уме… — но я никогда не мог поверить в этого, как его там зовут в тех прекрасных рассказах?.. Да, Шерлок Холмс. Конечно, каждая деталь указывает на что-то, но обычно совсем не на то. Факты, мне кажется, как ветки на дереве, смотрят во все стороны. Только жизнь дерева объединяет их, только его зеленая кровь, фонтаном возносящаяся к небу.

— Но что же это такое, если не письмо преступника?

— Для ответа понадобится вечность, — ответил судья. — Оно может означать бесконечное множество вещей. Мне они неведомы… Я видел только письмо и говорю, что его писал не преступник.

— Так кто же?

— Не знаю.

— Почему же ты не принимаешь простых объяснений?

Бэзил еще какое-то время пристально смотрел на угли, словно собираясь с мыслями, потом заговорил снова.

— Представьте, вы пошли погулять при лунном свете, представьте, что вы идете по длинным улицам, по серебряным площадям и вдруг, выходя на какое-то пустое пространство с двумя-тремя памятниками, видите балерину, танцующую в белом сиянии. Представьте, что, всмотревшись, вы узнаете в ней мужчину, мало того — лорда Китченера. Что вы подумаете?

Он помолчал и начал снова:

— Простого объяснения вы принять не сможете. Особые, необычные одежды надевают потому, что они нас красят. Но вы не поверите, что лорд Китченер оделся балериной из тщеславия. Скорее всего, вы подумаете, что он унаследовал безумие от прабабушки, или танцует под гипнозом, или запутан тайным обществом. Баден-Пауэлл мог бы плясать на пари, но не Китченер! Это я знаю точно, во время моего общественного служения мы нередко виделись. Вот и тут я знаю и письмо, и преступников. Все дело в атмосфере. — Он закрыл глаза и провел рукой по лбу.

Руперт и майор смотрели на него и с жалостью, и с уважением. Наконец Руперт сказал:

— Ну, я пойду. Пока твоя духовная тайна не откроется, буду думать, что человек, распорядившийся об убийстве, да еще таком, которое чуть не совершилось, не слишком праведен. Можно взять револьвер?

— Да, конечно, — сказал Бэзил, вставая. — Но я и сам иду. — И он накинул старый плащ и взял трость, в которой была шпага,

— Ты!.. — удивился Руперт. — Да ты почти не выходишь из своей норы, ничего не хочешь видеть!

Бэзил надел огромную шляпу, которая была когда-то белой.

— Я почти не слышу ничего такого, чего не могу понять, не увидев, — ответил он с бессознательным высокомерием и первым вышел в лиловато-синюю тьму.

Мы быстро двигались по освещенным фонарями улицам Лэмбета, по Вестминстерскому мосту, по набережной, к той части Флит-стрит, где расположен Теннерс Корт. Прямая темная фигура майора Брауна, маячившая впереди, являла полную противоположность Руперту Гранту в причудливо развевающемся пальто, который пригибался к земле, как гончая, и с детским восторгом принимал позы сыщиков из романа. Сзади, обратив лицо к звездам, как лунатик, двигался Бэзил.

На углу Теннерс Корт Руперт остановился и, с восторгом и трепетом предвкушая опасность, сжал прямо в кармане револьвер Бэзила. — Ну что, пойдем? — спросил он.

— Без полиции? — осведомился майор, вглядываясь в улицу.

— Не знаю, — ответил Руперт, нахмурив брови. — Конечно, тут явно пахнет преступлением. Но ведь нас все-таки трое и…

— Я бы не стал звать полицию, — проговорил Бэзил каким-то странным голосом.

Руперт взглянул на него и задержал взгляд.

— Бэзил! — воскликнул он. — Да ты весь дрожишь. Что с тобой? Боишься?!

— Вы замерзли? — предположил майор. Вне сомнения, судья содрогался. Руперт смотрел на него и вдруг сердито выругался.

— Да ты смеешься! — воскликнул он. — Знаю я этот чертов тихий смех! Что же тебя развеселило, Бэзил? Мы в двух шагах от притона…

— И все-таки я бы не звал полицию, — перебил его Бэзил. — Мы четверо героев, которые ни в чем не уступают хозяевам, — и он снова содрогнулся от необъяснимого веселья.

Руперт быстрыми шагами направился во двор. Мы последовали за ним. Когда он приблизился к дому под номером 14, то резко обернулся, и в руке его блеснул револьвер.

— Станьте поближе, — властно сказал он. — Негодяй попытается спастись бегством. Сейчас мы распахнем дверь и ворвемся.

Тотчас мы, все четверо, втиснулись под арку и замерли, только старый судья все еще вздрагивал от смеха.

— Теперь, — свистящим шепотом произнес Руперт Грант, повернув к нам бледное лицо с горящими глазами, — по счету «четыре» бросайтесь за мной. Если я крикну «Держи!», хватайте и прижимайте их к полу. Если я крикну «Стой!» — сразу останавливайтесь. Я крикну так, если там больше трех человек. А если они бросятся на нас, я разряжу в них пистолет. Бэзил, доставай шпагу. Ну… Раз, два, три, четыре!

Едва прозвучали эти слова, как мы, распахнув дверь, словно захватчики, ворвались внутрь — и остановились. В обычной, аккуратно обставленной конторе на первый взгляд никого не было. Но, приглядевшись мы увидели за огромным столом с великим множеством отделений и ящиков невысокого мужчину с черными напомаженными усами, который ничем не отличался от обыкновенного конторского служащего. Он что-то писал и поднял на нас взгляд лишь тогда, когда мы уже застыли на месте.

— Вы стучали? — любезно осведомился он. — Простите, не услышал. Чем могу быть полезен?

Мы молча постояли в нерешительности. Наконец сам майор, жертва насилия, вышел вперед. Он держал в руке письмо и глядел необычайно мрачно.

— П. Дж. Нортовер? — спросил он.

— Да, это я, — ответил тот с улыбкой.

— Видимо, — еще угрюмей сказал майор Браун, — это писали вы?

Он бросил письмо на стол и ударил по нему кулаком. Человек, назвавшийся Нортовером, посмотрел на бумагу с любопытством и кивнул.

— Ну, — проговорил майор, тяжело дыша, — что вы скажете?

— А в чем, собственно, дело? — поинтересовался человек с усами.

— Я — майор Браун, — сурово ответил тот.

Нортовер поклонился.

— Рад с вами познакомиться, сэр. Что вы мне хотели сказать?

— Сказать? — вскричал майор, который уже не мог сдерживать бурю чувств. — Я хочу покончить с этой чертовщиной! Хочу…

— Конечно, сэр, — ответил Нортовер, слегка вскинув брови, и быстро встал. — Подождите минуточку. Присаживайтесь.

Он нажал на кнопку звонка над своим креслом, и в соседней комнате раздался дребезжащий звук. Майор опустил руку на спинку стула, который ему только что предложили, но остался стоять, нервно постукивая по полу начищенным ботинком.

Тут стеклянная дверь открылась и появился нескладный, светловолосый молодой человек.

— Мистер Хопсон, — сказал Нортовер, — это майор Браун. Пожалуйста, закончите поскорее то, что я передал вам сегодня утром, и принесите нам сюда.

— Да, сэр, — ответил мистер Хопсон и исчез, как молния.

— Вы извините меня, джентльмены, — проговорил Нортовер с лучезарной улыбкой, — если я вернусь к своей работе, пока мистер Хопсон не подготовит вам все. Я должен сегодня разобрать еще несколько счетов, завтра уезжаю в отпуск. Все мы любим подышать свежим деревенским воздухом, верно? Ха, ха, ха!

И с невинным смехом преступник взялся за перо. В комнате воцарилось молчание — безмятежное молчание занятого делом человека.

Наконец скрип пера сменился стуком, дверная ручка повернулась, в комнату все с той же молчаливой поспешностью вошел мистер Хопсон, положил перед начальником какую-то бумагу и вновь исчез. Те несколько секунд, что потребовались, чтобы пробежать ее глазами, человек за столом крутил и дергал остроконечные усы. Затем он снова взял ручку и тут же, слегка нахмурив брови, исправил что-то, бормоча: «Небрежно». Потом все с той же непостижимой задумчивостью он перечитал бумагу и наконец передал ее майору, чьи пальцы выбивали на спинке стула какой-то зверский ритм.

— По-моему, тут все в порядке, — сказал он.

Майор взглянул на бумагу. Все ли там было в порядке, нам станет известно позднее, а он обнаружил следующее:

П. Дж. Нортоверу от майора Брауна.

Фунтов-Шиллингов-Пенсов

1 января. За подготовку материалов: 5 — 6 — 0

9 мая. Посадка в горшки и на газон 200 анютиных глазок: 2 — 0 — 0

За тележку с цветами: 0 — 15 — 0

Человеку с тележкой: 0 — 5 — 0

Аренда дома с садом на 1 день: 1 — 0 — 0

За обстановку комнаты — сине-зеленые гардины, медные украшения и т. д.: 3 — 0 — 0

Плата мисс Джеймсон: 1 — 0 — 0

Плата мистеру Пловеру: 1 — 0 — 0

Всего: 13 — 26 — 0

— Что? — воскликнул Браун после минутного молчания, и глаза его чуть не вылезли из орбит. — Боже мой, что это?

— Что это такое? — переспросил Нортовер, удивленно вскинув брови. — Ваш счет, конечно.

— Мой счет? — Мысли майора пришли в панический беспорядок. — Мой счет! Что же я должен с ним делать?

— Ну, — весело ответил Нортовер, — лучше всего заплатить.

Рука майора все еще лежала на спинке стула. При этих словах он без единого лишнего движения одной рукой поднял стул и с силой швырнул его в Нортовера, целясь ему в голову. Ножки стула зацепились за стол, удар пришелся по руке. Нортовер вскочил, сжав кулаки, но мы его сразу же схватили. Упавший стул загрохотал по полу.

— Пустите меня, мерзавцы! — кричал Нортовер. — Пустите…

— Стойте спокойно, — властно приказал ему Руперт. — Действия майора Брауна вполне оправданны. Мерзкое преступление, которое вы пытались совершить…

— Клиент имеет полное право торговаться, — заговорил Нортовер, — но не швыряться же мебелью!

— Какие клиенты? — вскричал майор Браун, чья по-женски тонкая душа, бесстрашная в час опасности, не могла вынести тайны. — Кто вы такой? Я никогда не видел ни вас, ни ваших идиотских счетов. Правда, один из ваших агентов пытался задушить меня…

— Сумасшедший!.. — проговорил Нортовер, беспомощно оглядываясь. — Они все сумасшедшие! Не знал, что они ходят четверками.

— Хватит увиливать, — оборвал его Руперт. — Ваши преступления раскрыты. Во дворе стоит полицейский. Хоть сам я частный детектив, должен предупредить вас, что все, вами сказанное…

— Сумасшедший, — устало повторил Нортовер.

И тут впервые послышался странный, сонный голос Бэзила Гранта.

— Майор Браун, — сказал он, — могу я задать вам вопрос?

Майор с возрастающим недоумением повернулся к нему.

— Вы? — воскликнул он. — Ну конечно, мистер Грант.

— Тогда, — продолжал мистик, опустив голову, нахмурив брови и вычерчивая кончиком трости какой-то узор в пыли, — не скажете ли вы мне, кто жил в вашем доме до вас?

Несчастного майора такие бессмысленные вопросы уже не очень раздражали, и он ответил туманно:

— По-моему, какой-то Герни… Двойная фамилия… Ну, точно… Герни-Браун.

— А когда вы туда переехали? — спросил Бэзил, подняв на майора проницательный взгляд. Его странные глаза ярко горели.

— В прошлом месяце, — ответил Браун.

Услышав его слова, Нортовер упал в свое огромное кресло и, разразившись смехом, воскликнул:

— Ой, это слишком хорошо!.. Нет, слишком!

Смеялся он оглушительно, Бэзил Грант беззвучно. Мысли остальных метались, как флюгер в бурю.

— Черт возьми, Бэзил! — вскричал Руперт, топнув ногой. — Бели ты не хочешь, чтобы я сошел с ума и вышиб твои заумные мозги, скажи мне, что все это значит?

Нортовер встал.

— Разрешите, я объясню, — сказал он. — Прежде всего позвольте мне извиниться перед вами, майор Браун, за ужасную, непростительную ошибку, принесшую вам неудобства и опасности, в которых, если разрешите так выразиться, вы вели себя с удивительной храбростью и достоинством. И, конечно, не беспокойтесь о счете. Мы сами возместим убытки.

Он разорвал бумагу и бросил в корзину для мусора. Бедный Браун все еще смотрел растерянно.

— Я так ничего и не понял! — воскликнул он. — Какой счет? Какая ошибка? Какие убытки?

Мистер П. Дж. Нортовер медленно и с достоинством вышел на середину комнаты. При близком рассмотрении, кроме закрученных усов, в нем обнаруживались и другие примечательные черты, скажем — худое ястребиное лицо, не лишенное усталой мудрости.

— Знаете ли вы, где вы, майор? — спросил он.

— Видит Бог, не знаю, — с жаром ответил воин.

— Вы в Агентстве романтики и приключений, — ответил ему Нортовер.

— А что это такое? — растерянно осведомился Браун.

Тут Нортовер перегнулся через спинку стула и пристально взглянул на него темными глазами.

— Майор, — начал он, — приходилось ли вам, прогуливаясь вечером по пустынной улице, почувствовать вдруг неодолимую жажду приключений? Уолт Уитмен [[2]] прекрасно сказал: «Что-нибудь жуткое и опасное; что-нибудь далекое от мелкой, праведной жизни; что-нибудь неиспытанное, зачарованное, сорвавшееся с якоря и свободно плывущее вдаль». Бывало у вас такое чувство?

— Конечно, нет! — коротко ответил майор.

— Тогда я объясню подробней, — со вздохом сказал Нортовер. — Агентство романтики и приключений создано, чтобы удовлетворять очень важные нынешние потребности. Повсюду — в разговорах, в книгах — мы видим и слышим, что люди хотят окунуться в водоворот событий, которые увели бы с проторенной дороги повседневности. Человек, охваченный этой жаждой, платит определенную сумму Агентству романтики, ежегодно или раз в три месяца. Агентство берет на себя обязательство окружать его поразительными и таинственными событиями. Лишь только этот человек выходит из дому, к нему подходит трубочист и, скажем, убеждает его, что против него составлен заговор. Он садится в экипаж, и его везут в курильню опиума; он получает таинственную телеграмму, ему наносят странный визит, и он сейчас же оказывается в самой гуще событий. Интереснейший сценарий пишет сначала один из наших штатных писателей — они и сейчас работают в соседней комнате. Ваш сценарий, майор, созданный мистером Григсби, я считаю исключительно сильным. Мне даже жаль, что вы не увидели конца. Я думаю, больше не нужно объяснять, что произошла дикая ошибка. Мистер Герни-Браун, прежний владелец вашего дома, был клиентом нашего агентства. А наши нерадивые служащие, не обратив внимания ни на его двойную фамилию, ни на ваше славное воинское звание, просто решили, что майор Браун и мистер Герни-Браун — одно и то же лицо. Таким образом вы внезапно оказались в середине истории, предназначенной другому человеку.

— Как же все это делается? — спросил Руперт Грант, зачарованно глядя на Нортовера.

— Мы верим, что цели наши благородны, — с жаром ответил тот. — В современной жизни особенно прискорбно, что человек вынужден искать разнообразия, не сходя со стула. Если он хочет перенестись в сказочную страну — он читает книгу; если он хочет ворваться в гущу сражения — он читает книгу; если он хочет взмыть в небеса — даже если он хочет съехать вниз по перилам — он тоже читает книгу. Мы даем ему все это, но вместе с уважением к себе. Он у нас прыгает по заборам, борется с незнакомыми людьми, убегает от преследователей по длинным улицам. Все это не только приятно, но и очень полезно. Наш клиент видит хоть мельком утренний мир, мир зари человечества, Робин Гуда и странствующих рыцарей, когда под прекрасными небесами не прерывалась игра. Мы возвращаем ему детство — это небесное время, когда можно стать героем выдуманной истории, можно сразу и мечтать, и плясать.

Бэзил как-то странно глядел на Нортовера, глаза у которого горели, как у фанатика.

Майор Браун воспринял объяснения дружелюбно, с полным простодушием.

— Очень сложно, сэр, — сказал он. — Идея прекрасная. Но не думаю… — Он на мгновение замолчал, задумчиво глядя в окно. — Не думаю, что меня можно этим заинтересовать. Когда ты видел, знаете, кровь, слышал стоны, — мечтаешь о собственном домике и безобидных увлечениях. Как в Библии, помните? Мир и покой.

Нортовер поклонился. Затем, немного помолчав, добавил:

— Джентльмены, позвольте предложить вам визитную карточку. Если кто-нибудь из вас вдруг захочет связаться со мной, несмотря на мнение майора Брауна…

— Дайте мне, сэр, — произнес майор резким, но вежливым голосом. — Уплачу за стул.

Представитель Агентства романтики и приключений с улыбкой подал ему визитную карточку. На ней было написано:

П. Дж. Нортовер, бакалавр гуманитарных наук

К.У.П.

Агентство романтики и приключений

Флит-стрит. Теннерс Корт. 14.

— А что это за «К.У.П.»? — спросил Руперт Грант, заглядывая в визитную карточку через плечо майора.

— Как, вы не знаете? — удивился Нортовер. — Разве вы не слышали о Клубе удивительных промыслов?

— Да, много любопытных вещей, о которых мы не знаем, — задумчиво произнес майор. — Что же это за клуб?

— Клуб состоит исключительно из людей, которые изобрели какой-то новый, необыкновенный способ заработка. Я был одним из его первых членов.

— И вполне заслуженно! — сказал с улыбкой Бэзил, снимая огромную белую шляпу. В тот вечер это были его последние слова.

Когда посетители ушли, Нортовер со странной улыбкой запер стол и погасил огонь в камине.

«Майор — хороший человек, — подумал он. — Когда в человеке нет поэзии, он может стать поэмой. Подумать только, этот часовой механизм попал в сценарий Григсби!» И он громко засмеялся в тишине.

Едва смех замер, как послышался стук в дверь, и внутрь просунулась совиная голова с черными усами.

— Как! Это опять вы, майор? — воскликнул удивленный Нортовер. — Чем могу быть полезен?

Майор беспокойно вошел в комнату, вид у него был нелепый и какой-то вопросительный.

— Это очень глупо, — сказал он. — Со мной что-то случилось. Раньше такого не было, честное слово. Я хочу узнать, чем все кончится.

— Что именно, сэр?

— Ну, шакалы, бумаги, «Смерть майору Брауну», — ответил майор.

Лицо Нортовера стало серьезней, но глаза смеялись.

— Мне очень жаль, майор, — ответил он, — это невозможно. Не знаю, кому мне хотелось бы помочь больше, чем вам, но в нашем агентстве очень строгие правила. Все приключения мы храним в полной тайне. Я не имею права сказать вам ни на йоту больше. Надеюсь, вы поймете…

— Нужно ли объяснять мне, что такое дисциплина? — сказал Браун. — Большое спасибо. Спокойной ночи.

И майор удалился, на этот раз окончательно.

Он женился на мисс Джеймсон, той самой леди в зеленом платье с рыжими волосами. Она была актрисой, одной из многих, услугами которых пользовалось агентство. Брак с чопорным пожилым ветераном вызвал некоторое смятение среди ее томных интеллектуальных друзей. Но она спокойно объясняла, что ей приходилось видеть множество людей, находивших выход из головоломок, подстроенных для них Нортовером, но она встретила лишь одного, кто кинулся в темный подвал, когда был уверен, что там — убийца.

Они живут счастливо, как птицы, в своем нелепом домике. Браун начал курить, а в остальном не изменился, разве что теперь иногда он, по природе своей подвижный, впадает в какую-то отрешенность. Жена его, скрывая улыбку, узнает по невидящему взгляду голубых глаз, что он гадает, о каких бумагах шла речь и почему нельзя упоминать о шакалах. Но, как многие старые солдаты, он — человек набожный и потому верит, что конец этих дивных приключений откроется ему в лучшем мире.

notes

Note1

Имеется в виду цикл гравюр, выполненных французским иллюстратором Г. Доре (1832 — 1883) к книге Франсуа Рабле (1494 — 1553) «Гаргантюа и Пантагрюэль»

Note2

Уитмен, Уолт (1819 — 1892) — американский поэт.

Table of Contents

Гилберт Кит Честертон Потрясающие приключения майора Брауна

Note1

Note2