- Виктор Сапарин

- УДИВИТЕЛЬНОЕ ПУТЕШЕСТВИЕ

- СЕКРЕТ РЫБОЛОВА

- СИГНАЛ «Я-17»

- СПИЧКА

- ТАЙНА ЧЕРНОЙ КРЫШИ

- ПРОИСШЕСТВИЕ В ДОМЕ № 5

- «УЛЬТРАГЛАЗ»

- ОРАНЖЕВЫЙ ЗАЯЦ

- ДАННЫЕ КНИГИ

- notes

- 1

Виктор Сапарин

УДИВИТЕЛЬНОЕ ПУТЕШЕСТВИЕ

Научно-фантастические рассказы

Иллюстрации художника В. Цельмера

ИЗДАТЕЛЬСТВО ЦК ВЛКСМ

«МОЛОДАЯ ГВАРДИЯ»

1949

УДИВИТЕЛЬНОЕ ПУТЕШЕСТВИЕ

Было очень жарко, и я с удовольствием укрылся в голубой тени минарета, ажурный силуэт которого четко вырисовывался на фоне безоблачного неба. Шагах в пятидесяти от меня группа людей в спортивных костюмах стояла около какой-то покосившейся избушки с соломенной крышей. На крыше избушки виднелось гнездо аиста, немного поодаль усиленно махала крыльями, хотя не было никакого ветра, типичная голландская мельница. Старая, седая женщина в большом белом чепце и туфлях с крутыми носками сидела у порога за прялкой. Эта мирная идиллия не нравилась толстому человеку в белой рубашке с засученными рукавами. Он размахивал блестящим рупором, что-то горячо говорил, требовал, чтобы мельница вертелась то медленнее, то быстрее, и два раза пересадил старушку с прялкой.

Я первый раз был на кинофабрике и с понятным любопытством оглядывался вокруг. На большом участке под открытым небом расположились постройки, относящиеся ко всевозможным эпохам и к различным местностям земного шара.

Но меня интересовало другое.

Я искал своего друга Анатолия, которого не видел уже пять лет. Мы подружились на фронте, но вскоре после окончания войны Анатолий был демобилизован и все эти годы работал в исследовательском институте где-то здесь, по соседству с киностудией.

Мне указали на странный павильон яйцевидной формы, расположенный в стороне. Исполинское яйцо серебристого цвета лежало на дороге; серая лента асфальта как бы входила в него с одного конца и выходила из другого.

Я стоял у этого яйца и не знал, что делать дальше. Огромные створки ворот выпуклой формы были закрыты так плотно, что шов их едва угадывался на алюминиевой поверхности. Внезапно открылась маленькая боковая дверка, и из павильона вышел Анатолий.

— Вот и отлично, — сказал он, увидев меня. — А я тебя жду с утра. Очень обрадовался, когда ты позвонил мне по телефону. Собираюсь сегодня совершить небольшую поездку. Буду рад взять тебя с собой.

Я возразил, что тащился в такую даль по жаре вовсе не для того, чтобы еще куда-то ехать. Я хочу видеть замечательное изобретение, которое он обещал мне показать.

— Ну да, — согласился благодушно Анатолий, — это изобретение и предназначено для поездки. Мы говорим об одном и том же. Да ты входи!

И он посторонился, пропуская меня внутрь.

Переступив порог, я очутился в огромном ангаре. Меня охватило приятное ощущение прохлады. Она создавалась, должно быть, благодаря тому, что краска, которой был выкрашен снаружи павильон, отражала солнечные лучи.

Внутренние стенки огромного яйца были жемчужно-белого цвета. Однотонная окраска, отсутствие углов и ровное, без теней освещение создавали странный зрительный эффект. Стены помещения незаметно переходили в потолок. Они то казались близкими, то как бы раздвигались и временами даже словно совсем исчезали, таяли.

Темная асфальтовая лента тянулась через ангар — дорога на самом деле пересекала яйцо.

Посреди ангара, на асфальтовой дорожке, стояло нечто среднее между автобусом, пассажирским самолетом и моторной лодкой. В низком кузове обтекаемой формы не было и следов мотора. Машина лежала прямо «на брюхе», напоминавшем днище плоскодонной лодки. С обеих сторон кузова виднелись широкие, но короткие выступы — зачатки недоразвившихся крыльев.

В общем вся эта штука напоминала гигантского серебристого жука.

Оглядев внутренность ангара, я не заметил там больше ничего, кроме еще одного яйца, подвешенного на системе блоков под потолком, прямо над машиной. Это жемчужно-белое яйцо было сравнительно небольшого размера — приблизительно с киоск для продажи мороженого. В яйце я разглядел несколько мелких квадратных окошек.

Бросалась в глаза несоразмерность просторного ангара с единственной машиной, которая стояла внутри, занимая сравнительно мало места. Но я не успел высказать своего удивления — Анатолий предложил мне занять место в странном экипаже.

Внутри сухопутной лодки (не знаю, как иначе назвать эту машину) находились удобные мягкие сиденья. Одно из них впереди — предназначалось для водителя. Перед ним помещался небольшой пульт с полудюжиной кнопок и обычными приборами: спидометром, часами, панелью радиоприемника. Ни рулевого колеса, ни чего-либо похожего на него не было. Сиденье водителя помещалось значительно ниже пассажирских мест. Когда Анатолий уселся, он точно утонул в своем кресле. Такое устройство кузова было явно рассчитано на то, чтобы предоставить как можно больше удобств пассажирам: водитель не мешал им смотреть в большое переднее окно.

Около каждого пассажирского места находилось боковое окно. Наконец в задней части кузова я увидел еще одно окно, почти такое же большое, как переднее.

Бесспорно, это была туристская машина, предназначенная для экскурсий. Но как же она передвигается?

Я уселся на одном из мест, поближе к водителю.

Анатолий оглянулся и поднес к губам переносный микрофон.

— Все готово?

— Готово, — ответил голос из радиоприемника.

— Поехали!

И Анатолий нажал какую-то кнопку.

Раздалось едва слышное стрекотание. Я даже не понял, откуда оно идет. Никаких других звуков мотора я не слышал за все время этой удивительной поездки. Впрочем и этот слабый шум был заглушен музыкой, которая полилась из радиоприемника.

Передняя стена ангара раскололась и стала расходиться в стороны. Потоки солнечных лучей хлынули в помещение и залили асфальтовую дорожку, на которой стояла наша машина.

Анатолий нажал вторую кнопку.

Машина, не вздрогнув, тронулась с места. Она двинулась плавно, как бывает во сне. Я не чувствовал тряски, не слышал шороха колес.

Все быстрее неслась навстречу гладкая дорожка. Слева показались и стали убегать назад знакомые строения студии. Справа замелькали дачи в березовой роще.

Мы выехали на шоссе. Машина тенью скользила по асфальту. Анатолий сидел, откинувшись в своем кресле, и, не обремененный заботой о руле, только изредка касался рукой какой-нибудь кнопки на пульте. Машина, казалось, сама знала, как нужно себя вести.

Но как же мы ни на кого не налетали? Правда, встречные машины проносились по другой стороне шоссе. Но мы обогнали несколько грузовиков. Рабочие, сидевшие на каких-то бочках, не сводили глаз с нашего экипажа, видимо, пораженные его диковинным видом.

Но чудеса только еще начинались. Когда мы выехали на ровный и пустынный участок шоссе, машина ускорила свой бег. Анатолий нажал какие-то кнопки, и у машины начали вырастать крылья. Они выдвигались из коротких боковых отростков. Еще несколько мгновений, и я почувствовал, что мы летим. Шоссе быстро уходило вниз, сворачиваясь жгутиком.

— Послушай, но каким же образом? — начал было я.

— После! — отмахнулся Анатолий. — После все расскажу. Запасись терпением.

Я решил не мешать ему.

Машина стала разворачиваться, делая вираж, и в боковое окошко я увидел весь город.

Широкие улицы с высокими зданиями, прямые, как лучи прожекторов, прорезывали древние переулки с хаотическим нагромождением пестрых крыш. Строгие линии набережных удивительно гармонировали с величественными старинными башнями. Эти башни стояли у подножья большого зеленого холма и соединялись зубчатыми стенами. На холме высились белые стены дворца с блестевшим на солнце куполом. Я не мог оторвать глаз от характерного изгиба реки, омывающей Кремль, и ее гранитных берегов, застроенных домами-кварталами с массой балконов.

— Москва! — услышал я вдруг чей-то знакомый голос. — Город, к которому стремятся думы и помыслы миллионов людей.

Я оглянулся. Кроме нас с Анатолием, внутри машины никого не было. Голос раздавался из радиоприемника.

— Радиогид, — коротко пояснил Анатолий. — Записано на пленку. Читает … (он назвал фамилию известного диктора).

Голос в динамике между тем продолжал:

— Куда ни обратим мы отсюда свой взгляд, во все стороны расстилается необъятная советская страна. Сегодня мы отправимся на восток, увидим Урал, посетим Магнитогорский комбинат, пересечем равнины Сибири, тайгу Дальнего Востока, дойдем до Тихого Океана…

«Однако, — невольно подумал я, — сколько же времени будет продолжаться наша «прогулка»?

А машина уже шла на восток. Внизу тянулась Ока с заливными лугами, большими селами и маленькими городами, тонувшими в яблоневых садах.

Вдруг без всякого толчка наша машина мгновенно ускорила свой полет и устремилась вперед с быстротой пули. Уже невозможно было остановить на чем-либо свой взгляд и полюбоваться ландшафтом, расстилавшимся внизу. Необозримо-огромное пространство так стремительно мчалось навстречу нам, что на миг все слилось в сплошное пятно. Казалось, что мы висим неподвижно в пространстве, а земной шар вращается под нами. К тому же земля как-то сразу отдалилась. По-видимому мы летели сейчас на большой высоте. На выпуклой поверхности земного шара промелькнула Рязань, блеснула полоса Волги, проплыла желто-бурая степь, и вот показались зеленые холмы и первые возвышенности отрогов Южного Урала.

Я успел бросить взгляд на стрелку спидометра. Описав на циферблате три четверти круга, она остановилась около дикого числа: 5000 километров.

— В час! — воскликнул я крайне удивленный.

Известно, что скорость вращения любой точки Земли на параллели Москвы составляет 938,66 километра в час. Значит, мы двигались впятеро быстрее!

— В минуту, — спокойно поправил меня Анатолий.

Я не успел больше ничего сказать. Стрелка устремилась в обратную сторону. Скорость полета замедлилась. Вместе с тем машина пошла круто вниз. Я невольно схватился за поручни сиденья.

Анатолий улыбнулся.

Мы падали, или, вернее, неслись, прямо на невысокую, но раскидистую гору, у подножья которой расположился огромный комбинат.

— Магнитка!

Возникло, ли это слово у меня в сознании или его произнес диктор, я не помню. Я узнавал знакомую по фотографиям панораму Магнитогорского комбината.

Мы спускались все ниже. И вот уже колеса нашей машины коснулись… Впрочем, никаких колес у нашей машины не было, и ничего она не касалась. Мы просто скользили по асфальту, как в начале путешествия.

Новешенькое шоссе вело на вершину горы. Здесь был асфальтированный «пятачок» с гранитными бортами. Наш экипаж медленно объезжал по окружности эту обсервационную площадку.

Дивный вид открывался с горы. Всюду, куда достигал глаз, виднелись величественные сооружения металлургического гиганта. Как фигуры, расставленные на грандиозной шахматной доске, высились башни-домны и окутанные желто-сизым дымом металлические тела кауперов, блестели на солнце стеклянные крыши мартеновских и прокатных цехов, чернели ребристые стены коксовых батарей.

Все это было насыщено движением. Одна за другой поднимались к вершинам доменных печей тележки с рудой или коксом. Целые вереницы вагонов тянулись в различных направлениях. Вот откинулась стенка коксовой печи, и высокий штабель раскаленного кокса обрушился вниз.

Люди, построившие эти циклопические сооружения и управлявшие ими, казались отсюда маленькими, едва различимыми фигурками. Но они были полновластными хозяевами этих огромных механизмов. Вряд ли можно найти более наглядное и убедительное доказательство могущества человеческого разума.

— Нет границ созидательной мощи советского народа. — сказал диктор, словно подслушав мои мысли. — Вот эти две огромные новые домны и те две коксовые батареи, что стоят направо, построены в первой послевоенной пятилетке.

Он приводил цифры, факты… Описав круг на «пятачке», наша машина не стала совершать обратного спуска, а как-то вдруг перепорхнула через лежавшую внизу местность, и мы очутились у въезда в город, на берегу реки.

Я уже ничему не удивлялся. Мы ехали по широким улицам с красивыми многоэтажными домами. Мне понравилось, что вдоль тротуаров стояли обнесенные чугунными решетками деревья и что в городе много парков и скверов.

— Этот новый город построен на берегу Урала для металлургов Магнитки в послевоенной пятилетке, — сообщил наш радиогид.

Чудесный город промелькнул, как сон. Мы снова в воздухе.

Внизу Барабинская степь. Темнеющий на горизонте лес, словно отара овец, разбегается на отдельные березовые рощи или «колки», как их здесь называют. И мы ясно видим сверху, что эти рощи разбросаны на обширной и плоской равнине.

Но что это внизу? Море? Желто-зеленые волны ходят на просторе, переходя вдали в мелкую золотистую рябь.

Это пшеница!

Вот на горизонте появляется вереница удивительных «кораблей», медленно плывущих по морю спелой пшеницы. Это усовершенствованные самоходные комбайны. Целая эскадра их вышла в пшеничное море.

Мы не соблюдаем ровной линии маршрута. Берем то к югу, то к северу, а иногда, как фантастический кузнечик, перепрыгиваем через обширные пространства, пролетаем через них в несколько секунд. Это секунды замирания сердца и легкого головокружения.

Мои познания в географии оказываются в некоторых случаях отсталыми. Мы долго летим вдоль бесконечной железной дороги, прорезывающей поля и леса. Мы уходим в сторону, возвращаемся, совершаем скачки через пространство, а рельсы все тянутся и тянутся…

«Так вот она, знаменитая Транссибирская магистраль», думаю я.

Но диктор сообщает, что это Южносибирская магистраль, новая дорога, построенная в послевоенной пятилетке.

Когда мы пролетаем над станцией Тайшет, я вижу, как обе магистрали сливаются воедино.

Первое приключение происходит с нами в Восточной Сибири. Мы идем над горными хребтами, покрытыми лесом. Железная дорога — та самая Транссибирская магистраль, которую я все время искал, — осталась на юге.

Неожиданно хребты расступаются. Между ними лежит темно-синяя, поблескивающая сталью и прозрачная, как аметист, масса воды.

— Байкал! — торжественно говорит диктор.

В тот же миг наша машина делает крен, затем проваливается вниз носом и начинает падать. В страшном, стремительном пике мы мчимся прямо к середине озера.

Я сижу, судорожно ухватившись за поручни: берега по мере нашего падения разбегаются в стороны. Они уже почти совсем исчезли, ушли к линии горизонта. Недаром Байкал зовут морем. Вот уже всюду вода, вода, вода… И в носовое и в боковые окна видна только безбрежная прозрачная синь.

Деловой тон нашего гида-автомата, сообщающего, что Байкал — самое глубокое озеро в мире, меня ничуть не успокаивает.

Еще секунда, и вода поглотит нас, но тут Анатолий (я вижу, впрочем, только его рыжеватую макушку) каким-то чудом вырывает машину из пике. Это странно, но я не испытываю в этот момент ощущения, будто мой вес увеличился в несколько раз, как это бывает с пилотами, летающими на самолетах-пикировщиках.

Мы просто переходим на горизонтальный полет. Затем мы снова начинаем снижаться. Вода все ближе, и вот, наконец, мы касаемся ее освещенной солнцем и покрытой мелкими волнами поверхности.

Однако ничего страшного не происходит. Наш экипаж теперь уже не самолет и не автомобиль, он — лодка. И эта лодка, втянув крылья, плывет по морю.

Я начинаю догадываться, что никакой аварии вообще не было. И стремительный спуск и посадка на воду все эти потрясения, по-видимому, входили в программу путешествия.

Мы мчимся, как на хорошем катере. Слегка покачивает. Теперь я с удовольствием слушаю голос гида, который не скупится на краски, описывая Байкал.

Здесь на самом деле необычайно красиво! Высокие гористые берега, поросшие лиственницами, окаймляют темно-синее море.

Вода удивительно прозрачна. В ней видны стаи рыб и силуэты каких-то незнакомых животных. В этих чистых глубоких водах протекает жизнь своеобразная и неповторимая. Многие из живых организмов, обитающих в Байкале, встречаются только здесь и больше нигде на земном шаре.

Хотя Байкал существует весьма длительный геологический период, образование впадины, в которой лежит это замечательное озеро, еще не закончилось. Поэтому здесь нередко бывают землетрясения.

Мы проплываем как раз мимо огромной скалы, рухнувшей в воду. Каменная поверхность хребта покрыта трещинами. Из одной расщелины поднимается облачко пара. Это выбивается из недр земли горячий источник.

Но вот наша «лодка» с разгону отрывается от воды. Байкал суживается, вытягивается в длину и вдруг начинает вращаться. Нет, это мы делаем разворот и берем курс далее на восток.

Не буду описывать всех подробностей нашего путешествия. Мы действительно дошли до берегов Тихого океана и здесь повернули на север.

На море мы застали штиль. Необъятная водная гладь в районах Сахалина, Курильских островов и Камчатки была усеяна силуэтами больших и малых рыболовных судов. А на берегу материка в легкой дымке тумана время от времени возникали молы и причальные линии больших морских портов. Как оживился этот край за последнее годы!

Еще поворот, на этот раз на запад. Мы возвращались в Москву. Но мы, как я заметил, шли новыми путями.

Убедившись в безопасности нашей «прогулки», я наслаждался чудесными видами, которые открывались в окнах машины каждую минуту, внимательно слушал объяснения радиогида. Передо мной проходили преображенные поля и заводы, села и города. Я всегда знал, что моя родина богата и велика, но впервые ощутил это так непосредственно и наглядно.

Уральский хребет мы пересекли севернее, чем в начале путешествия. Горы здесь были ниже и выглядели более пологими.

Внезапно впереди раскрылась панорама, которую, как мне показалось, я уже видел раньше на фотографиях. Высокая и крутая стена перегораживала широкую реку. Вереницы автомашин сновали по берегам. Виднелись большие здания, одни в лесах, другие уже законченные.

Днепрогэс? Но ведь это совсем другой район! И к тому же Днепрогэс давно уже восстановлен после войны, а здесь стройка в самом разгаре.

— Камская гидростанция, — сообщил радиогид. — Первая очередь недавно вступила в строй.

…В окошечке спидометра выскочила цифра «30 000 км», когда в зелени пригородов снова показалась Москва. 30 000 километров — это длиннее пути вокруг Земли, если бы мы совершили его вдоль той параллели, на которой стоит наша древняя и вечно юная столица.

Огромный путь проделан — я взглянул на часы — за полтора часа! Это было самым загадочным.

Мы прошли над Москвой-рекой. Над широкими, полными движения мостами и взяли чуть в сторону, к Ленинским горам. Я увидел впереди тень от нашей машины, бежавшую по шоссе. В следующее мгновение мы сели на эту тень и плавно скользили по шоссе.

Вот показались знакомые сооружения киностудии. Мы свернули на асфальтовую дорожку, на которой лежало серебристое яйцо.

Как занавес, раскрылись его створки, мы въехали внутрь и остановились…

Замолкла музыка, доносившаяся из репродуктора в последние минуты. Прекратилось слабое стрекотание таинственных моторов. Все стихло.

Я вскочил на ноги, готовый засыпать своего друга вопросами.

Анатолий медленно повернул голову.

— Ну как? — спросил он довольно флегматично.

— Потрясающе! — воскликнул я. — Но скажи, пожалуйста, каким образом?

— Сейчас, — сказал он, — отвечу тебе на все. Дай сначала вылезти, а то у меня ноги затекли. Кресло водителя надо будет переделать.

Он поднялся со своего низкого сиденья и распахнул дверцу. Я вышел.

Мы стояли около замечательной машины, окрашенной в голубовато-серебристый цвет. Крылья снова были втянуты внутрь, и сейчас она напоминала обтекаемые сани или лодку.

Анатолий удовлетворенно курил и искоса посматривал на меня.

Я молчал, подавленный всем виденным и пережитым за этот короткий срок.

— Ну, — сказал, наконец, Анатолий, — что же тебя интересует?

Я очнулся.

— Прежде всего, — воскликнул я, — что это за новый способ передвижения? Эти немыслимые скорости! Эта невиданная поездка!

— А мы никуда и не выезжали, — спокойно возразил Анатолий. Он поднял голову, крикнул: — Иван Петрович!

В яйце, висящем под потолком ангара, открылось окошко, из него высунулась голова.

— Ну как? — спросила голова. — Все в порядке?

— Нет полной синхронности, — ответил Анатолий. — На заднем экране было временами отставание на полфазы.

— Ну, это пустяки, — возразил Иван Петрович. — Сейчас подрегулируем.

И он скрылся в окошечке.

Должно быть, у меня был очень растерянный вид, потому что Анатолий, скупой на слова, счел нужным пояснить:

— Мы были с тобой все время в этом ангаре, и вообще эта штука, — он кивнул на экипаж, в котором мы проделали путешествие, — не может двигаться.

— Так что же это было?

— Кино.

Послышался тихий скрип блоков, и я увидел, что яйцо с Иваном Петровичем опускается. Яйцо остановилось близко у земли, распахнулись дверцы, откинулся трап, и, наконец, показался сам Иван Петрович.

Он был в брюках «гольф», в рубашке с короткими рукавами, — все признаки заядлого кинематографиста. Если к этому добавить его восемнадцатилетний возраст и профессию киномеханика, то станет понятным чувство превосходства над простыми смертными, которое проглядывало на его чуть-чуть курносом лице.

— Здорово? — спросил он, снисходительно протягивая мне загорелую руку. — То-то!

И он подмигнул мне, впрочем, тут же спохватился, напустил на себя значительный вид и принялся говорить что-то о «кадрах», «светосиле» и прочих непонятных для меня вещах.

В общем он оказался славным малым, и я главным образом от него все и узнал. Анатолий же считал все объяснения законченными и разговаривал в углу ангара со своими помощниками, появившимися, как черти из-под земли, из трапа, который раскрылся в полу ангара. Там, под землей, как объяснил мне Иван Петрович, помещалось «энергохозяйство». В самом ангаре не должно было находиться ничего лишнего: только сама «машина» и это яйцо под потолком. Так следовало для полноты ощущения.

Но что же это было за изобретение? Объемное кино. Экипаж, в котором мы совершили мнимое путешествие, служил зрительным залом, а весь ангар — своего рода экраном.

Картина, которую я видел, снималась исключительно с натуры. Специальная экспедиция в конце первой послевоенной пятилетки выехала для съемок на Урал, в Сибирь, на Дальний Восток. Съемки производились четырьмя аппаратами одновременно: один был направлен вперед, два в стороны, а четвертый — обращен назад. Так же проектировались и полученные изображения из кинобудки, которая помещалась в висячем яйце.

В результате, в какое бы окошко «экипажа» ни смотрели его «пассажиры», они видели как бы часть общей движущейся панорамы.

— Важно, конечно, было, — пояснил Иван Петрович, — добиться полного совпадения изображений всех четырех проекционных аппаратов.

Съемка первой кинокартины производилась с автомобиля, самолета, моторной лодки и гидроплана.

Теперь я понял, почему так пристально смотрели люди, мимо которых мы «проезжали» на нашей «машине». Я думал, что они удивлялись необычному виду нашего экипажа, а они просто смотрели на операторов, снимавших сразу четырьмя аппаратами с обыкновенного автомобиля.

Для чего же понадобилось сооружать ангар, асфальтовую дорожку и «кабину-вездеход»? Для того чтобы зритель во время сеанса испытывал полную иллюзию путешествия по земле, воздуху, воде, а если понадобится и под водой. Такая хроникальная картина с подводным путешествием уже снималась.

Все это сообщал мне Иван Петрович, чрезвычайно довольный как моей любознательностью, так и своей способностью ее удовлетворить.

Мы шли по неширокой дорожке, окаймленной маленькими голубыми елями, и я думал о там, как много нового, неожиданного и увлекательного создали советская наука и техника за протекшие годы мирного труда.

СЕКРЕТ РЫБОЛОВА

Репутация старика Кулебакина была подорвана в один день, разом и бесповоротно. На протяжении целых одиннадцати лет за ним сохранялось первенство в рыбной ловле в этой тихой загородной местности.

Он знал сто один секрет, относящийся к повадкам рыбы и способам ее ловли. Ему было в точности известно, как нужно варить пшенную кашу, чтобы получилась хорошая насадка на леща; с каким маслом — конопляным или подсолнечным — предпочитает мякиш черного хлеба плотва; в какие дни у щуки линяют зубы, и она перестает брать на живца, а также, множество других вещей, о которых не прочтешь ни в одной книге.

За Кулебакиным подсматривали, садились с удочками вблизи его позиции или на его вчерашнем месте, замечали, как он насаживает червяка, какие употребляет крючки, поводки и т. п. И все же никому не удавалось приносить домой такие полные корзины рыбы, как этому старому рыболову, хотя он и охотно давал советы начинающим, видимо совершенно не опасаясь соперничества.

И все это рухнуло самым неожиданным образом.

Началось с того, что однажды на одной пустовавшей даче появился новый владелец — человек средних лет, в пестрых брюках, перехваченных ниже колена, и ярких чулках, похожих на змеиную кожу. Первую неделю он хлопотал у себя на даче, где заканчивался мелкий ремонт, а затем совершил прогулку по окрестностям.

Его пестрые брюки и цветная рубашка замелькали среди кустов, которыми поросли во многих местах берега Тихвицы. Он останавливался временами и вглядывался в прозрачную воду, в которой можно было различить темные спины разомлевшей от жары, неподвижно стоящей рыбы.

Наконец он принял, по-видимому, какое-то решение, и, посвистывая, удалился к себе на дачу. Три дня он возился на террасе с плоскогубцами, мотками проволоки и какими-то металлическими коробками, а затем вдруг рыболовы увидели его на берегу Тихвицы с длинным бамбуковым удилищем в руках.

Позиция его на реке, — а ее сразу оценили критическими взглядами наши коренные рыболовы — противоречила самым элементарным требованиям, выработанным на этот счет практикой.

Но инженера Боброва — так звали новоявленного рыболова — это, по-видимому, мало беспокоило. Он забрасывал удочку в самую середину реки, которая здесь сужалась, и, ко всеобщему удивлению… вытаскивал рыбу за рыбой. Язи, голавли, окуни, крупная плотва как будто только и дожидались, когда опустится в воду крючок, чтобы немедленно повиснуть на нем.

Их готовность быть пойманными выражалась даже в том, что подсеченные, они не пытались спастись, не бросались в глубину, натягивая лесу и, сгибая удилище, как у других рыболовов, а без всякого сопротивления позволяли подтянуть себя к берегу, где с тем же тупым равнодушием лезли в сачок, которым подхватывал их инженер.

Это было что-то невероятное. Рыба ловилась так, словно это была не река, а закрытый, переполненный рыбой садок прудового хозяйства.

Натаскав за полчаса полное ведро, инженер удалился со своей животрепещущей добычей. Уже очутившись в ведре и словно опомнившись, рыба энергичными всплесками выражала запоздалый протест.

Немедленно же три или четыре рыболова устремились к покинутой инженером позиции и забросили свои удочки. Но безуспешно. Клевало обычно, пожалуй, даже хуже, чем в других местах.

А инженер появлялся еще несколько раз на реке. И каждый раз действовал по своему методу: не сидел часами с ворохом удочек, а приходил на полчасика, натаскивал полное ведро и нес домой свежую рыбу — точно с базара.

Опять пробовали закидывать удочки на его месте. Бесполезно!

— Колдун какой-то, — говорили рыболовы.

Всех страшно интересовало, что за насадку применяет этот непостижимый удачник. Думали, что он изобрел какую-то чудодейственную наживку. Но оказалось, что это — самые обыкновенные червяки, ничем не замечательные.

Секрет был в чем-то другом.

Так прошло недели две.

И вот однажды произошел случай, который пролил некоторый свет на тайну инженера.

Как-то раз Андрейка Чижик, один из самых юных и самых страстных любителей удочки, рано утром закинул нехитрую свою снасть с одной из старых «позиций» инженера.

Немедленно же поплавок «повело», и толстенький подъязик мелькнул в воздухе. За ним последовал второй, третий… Мальчик не успевал поправлять наживку на крючке. Рыба хватала ее прежде, чем крючок успевал дойти до дна. На одного червяка Андрейка вытаскивал по две — три штуки. Можно было подумать, что рыбья стая стоит здесь, под берегом, и хватает насадку наперебой.

Внезапно сзади послышались шаги. Мальчик обернулся. Это был инженер, собиравшийся, видимо, ловить сегодня именно здесь.

Увидев, что место занято, он нахмурился. Затем полез в кусты, росшие на берегу, повозился немного там, причем Андрейка услышал щелчок, словно раздавили майского жука, после чего инженер удалился, отказавшись сегодня от намерения удить.

Напрасно Андрейка забрасывал удочку: клев прекратился. Только мелкие ерши вяло теребили червяка.

Мальчик обследовал кусты, в которых копался инженер, но ничего там не обнаружил. Дело оставалось неясным.

Вскоре после этого произошел другой случай. Пренебрегая строгими правилами, инженер позволял себе выходить на рыбную ловлю с опозданием на час, а то и на два. Так было и на этот раз. Когда он появился со своей удочкой на берегу Тихвицы, она уже была усеяна рыболовами (был воскресный день). Однако намеченная инженером позиция оказалась не занятой.

Размотав леску, инженер с обычным самоуверенным видом закинул удочку. Но тут, на глазах у всех, он впервые потерпел позорную неудачу. Рыба брала у него даже хуже, чем у соседей.

Инженер что-то пробормотал про себя, кого-то выругал и, смотав удочку, ушел домой.

После его опять видели на террасе дачи с проводами в руках.

А через день он, как ни в чем не бывало удил рыбу с прежним успехом.

Наконец был случайно подслушан довольно странный разговор инженера со своим приятелем по междугороднему телефону.

— Приезжай, — кричал инженер в трубку. — Обязательно! Что? Рыбу ловить? Конечно можно! Здесь ее сколько хочешь. Что привезти? Удочка лишняя у меня найдется. Знаешь что, захвати едкого кали! Да, да — едкого кали! Купи, пожалуйста. А то у меня весь запас кончается. Возьми целую банку — побольше. Ну, пока…

При чем здесь было едкое кали, никто понять не мог. Едкое кали — щелочь, легко растворяемая в воде. Применяется она в мыловарении, в медицине и других целей. Но никто еще не пробовал использовать ее для рыбной ловли.

Все загадки разрешились с приездом приятеля инженера. Легко догадаться, что разговор друзей ловила не одна пара ушей.

— Послушай, — сказал гость, — а зачем тебе понадобилось едкое кали?

— Для аккумуляторов. Они последнее время что-то быстро стали «садится». Нужно сменить в них щелочной состав.

— А для чего они тебе? Освещаешь дачу?

— Нет, электричество здесь и так есть. Я даже пользуюсь им для зарядки аккумуляторов.

— Так для чего же они тебе?

— Ведь я же говорил тебе: для рыбной ловли.

— Понимаю: ты ловишь рыбу ночью — при электрическом свете?

— Нет, я ловлю ее днем.

— Тогда ничего не понимаю.

— Видишь ли, в чем тут дело. Как-то я прочел в одном журнале о работах известного советского ученого профессора Сулейкина, специалиста по физике моря. Он установил, что рыба избегает тех слоев воды, через которые проходят электрические токи. И вот мне пришла в голову мысль построить «электрическую вершу».

— Электрическую — что?

— Вершу. Я рассуждал так. Если расположить электроды в реке таким образом, что электрические токи, которые пойдут между ними, образуют в воде две сужающиеся стенки, то рыба, избегая наэлектризованных слоев воды, направится к устью этой невидимой верши. Из устья она попадает в самую вершу, своего рода садок, окруженный со всех сторон электрическими стенками. Я прихожу с удочкой, закидываю ее в этот садок и вытаскиваю столько рыбы, сколько мне нужно сегодня на обед.

— Как же ты устанавливаешь, эту свою вершу?

— Поперек реки. Рыба всегда ходит по реке, и все это бродячее речное население собирается, в конце концов, ко мне в вершу.

— Интересно, как же выглядит эта необыкновенная электрическая снасть?

— Вот, пожалуйста, — можешь посмотреть.

Инженер вытащил из чулана груду поплавков и грузил, соединенных проводами. Здесь же были два деревянных просмоленных с аккумуляторами. Все это было окрашено в зеленый цвет.

— Для маскировки, — пояснил инженер. — Все это я устанавливаю с вечера, а утром прихожу за добычей.

— Позволь, но ведь таким образом можно ловить рыбу и для промышленных целей!

— Конечно. Я сейчас разрабатываю как раз такой проект. Вот взгляни на этот чертеж: из электрической верши, крылья которой перегораживают всю реку, рыба будет попадать через эти устья в обычные верши.

— А пока, значит, ты ловишь ее удочкой…

— Ну, мне много рыбы ведь и не нужно. Потом я люблю самый процесс ужения.

— А здесь ты не внес уже никаких усовершенствований?

— Я ввел только электроподсечку.

— Это что еще за штука?

— Ну, это совсем пустяк. Леской в моей удочке служит очень тонкая проволочка, оплетенная зеленым шелком. Таким образом, она проводит электричество. Конец лески я подключаю к аккумулятору, подвешенному у меня к поясу вот в этой брезентовой сумке. В комлевой части удилища расположена кнопка, нажатием которой включается катушка с прерывателем. Второй полюс аккумулятора соединен с медной пластиной, которую я забрасываю в воду перед началом ловли. Вот и все.

— И как же действует это устройство?

— Да очень просто. Когда я вижу, что попалась крупная рыба, я нажимаю кнопку на рукоятке удилища. Ток высокого напряжения идет по леске и далее прямо через рыбу. И рыба, ошеломленная и парализованная, не оказывает ни малейшего сопротивления. Я подтаскиваю ее к берегу и выбираю сачком.

— Просто чудеса! Хочу поскорее увидеть все это на практике.

— Пожалуйста, пойдем хоть завтра. Только нужно зарядить аккумуляторы. У меня в чулане целая зарядная станция оборудована.

Инженер повел гостя в чулан. Там, на полке, прибитой к стене, стоял небольшой трансформатор и рядом с ним — выпрямитель тока.

Инженер растворил привезенную гостем щелочь в воде, залил свежим электролитом аккумуляторы и поставил их на зарядку.

— А теперь, — сказал он, — пойдем в сад, накопаем червей. Электрического червяка я пока еще не придумал.

И оба приятеля, вооружившись лопатой и старой консервной банкой, отправились в сад.

СИГНАЛ «Я-17»

Эти странные сигналы впервые приняло рыболовное судно «Юнга», возвращавшееся с уловом.

«Я-17… Я-17… Я-17… — привычно расшифровывал радист точки и тире, которые передавала на короткой волне неизвестная рация. — Я-17… Я-17…»

И больше ничего. Сигналы становились все слабее и, наконец, совсем затихли. Радист снял наушники, вырвал листок из блокнота, остановил пробегавшего мимо рубки матроса и передал ему записку.

Капитан стоял на мостике, вглядываясь в надвигавшуюся серую стену. Приблизившись, стена расходилась, обтекая судно, а впереди опять стояла белесая пелена.

Всего полчаса назад видимость была отличной. Туман появился внезапно, когда холодный водяной пласт пробился из глубины на поверхность, и холодное дыхание морских глубин смешалось с теплым влажным августовским воздухом.

Поднеся записку к компасу, освещенному крохотной лампочкой, капитан пробежал глазами краткий текст радиограммы и, пожав плечами, сунул записку в карман.

Чортова[1] скала еще не была пройдена, и ее черный клык, высунувшийся из моря, мог выплыть из тумана в любой момент. У капитана хватало забот.

О записке он вспомнил только на берегу, когда рыба была уже выгружена. Он показал бумажку с загадочными знаками заведующему промыслом.

— А знаете, — сказал тот, прочитав радиограмму, — уж не Григорчук ли это? Вы слыхали? Григорчук пропал!

Григорчука знали по всему побережью. Каждый день и его почтовый мотобот появлялся с севера, из-за мыса, уходившего далеко в море. Забрав посылки и письма из ближайшего порта, куда заходили океанские корабли, он доставлял их в прибрежные колхозы и на промыслы, выросшие здесь в последние годы.

Но вот уже вторые сутки поселок Радужный, возникший два года назад на пустынном побережье, оставался без газет.

— Позвольте, а при чем тут «Я-17»?

— Мотобот Григорчука числится под семнадцатым номером. Названия он не имеет.

— Вот досада! — сказал капитан. — Мы, возможно, прошли совсем близко от него. Но ничего, завтра я опять выхожу в район Чортовой скалы.

* * *

Сигналы «Я-17» были вскоре приняты еще несколькими судами в разное время и в разных местах. Стало ясно, что передававший радиосигналы перемещался. Временами он двигался даже против течения.

Это было совсем непонятно. Если Григорчуку удалось починить мотор, то почему он продолжал бродить по морю, вместо того чтобы итти к ближайшей пристани? Туман давно рассеялся, и видимость была отличной. Если же он очутился вдали от суши, то даже и с неисправным компасом такой бывалый моряк сумел бы найти курс к берегу. Летом в Охотском море постоянно дуют муссоны как раз в направлении к суше.

Между тем таинственное судно, продолжавшее передавать свои однообразные сигналы, словно нарочно избегало берегов. Вообще оно вело себя как-то странно: довольно часто и совершенно произвольно меняло курс.

Радиосигналы по-прежнему отстукивались уверенной рукой очень чисто и разборчиво. Продолжительность точек, тире и пауз между ними была строго идеальной. Но, кроме повторяемого непрерывно сигнала «Я-17», странный радист ничего не передавал.

— Хоть бы пару слов отстукал! — возмущался капитан «Юнги». — Мы и так знаем, что ты семнадцатый. Но чего ты хочешь? И почему заладил одно и то же?

«Юнга» вернулся с очередным уловом из района Чортовой скалы, так и не напав на след Григорчука. Капитан стоял на пристани, наблюдая за разгрузкой рыбы.

Неподалеку, на высоком мысу, рабочие в синих комбинезонах устанавливали с помощью передвижного крана легкую ажурную башню из металла серебристого цвета.

— Уже привезли? — спросил капитан.

— Завтра будет готов, — сообщил заведующий промыслом. — Теперь никакие туманы не страшны. Радиомаяк всегда укажет путь к дому.

— А для «Юнги», — оживился капитан. — Приемник с пеленгатором получен?

— Сегодня привезли. Все наши суда получают такие приемники.

— Ну вот, теперь мы запеленгуем и тот плавучий радиомаяк, знаменитый «Я-17». Теперь он от нас не уйдет.

* * *

На этот раз «Юнга» вышел в море, получив новое радиооборудование.

С волнением охотника, выслеживающего зверя, радист поворачивал рамочную антенну в разные стороны. Но все было напрасно. Таинственный «семнадцатый» больше не подавал вестей о себе.

Он подал их ровно минуту спустя после того, как береговая рация сообщила, что Григорчук найден. Передав радиограмму капитану, слегка разочарованный радист машинально перевел приемник на знакомую волну — и вдруг отчетливые точки и тире опять однообразно заладили свое «Я-17… Я-17…»

— Вот так штука! — пробормотал радист. Он вспомнил последнюю фразу радиограммы о Григорчуке: «… Не радировал потому, что в самом начале вышла из строя рация». И, высунувшись из радиорубки, закричал: — Семнадцатый опять подает сигналы! Слышу хорошо…

— На каком румбе? — заорал, встрепенувшись, капитан, который в этот момент тоже ломал голову над последней фразой полученной им радиограммы.

— Зюйд-зюйд-вест.

— Лево руля! — раздалась команда с мостика, — Курс: зюйд-зюйд-вест. — Капитан держал бинокль у глаз и, не отрываясь, смотрел вперед. Впереди ничего не было.

Сигналы «семнадцатого» слышались все более отчетливо. Иногда таинственный «Я-17» менял курс. «Юнга» послушно следовал за ним.

Создавалось впечатление, что «семнадцатый» где-то близко, лавирует, мечется из стороны в сторону. Это походило на непонятную игру в прятки.

Вдруг один из матросов закричал:

— Слева по носу кит!

Все обернулись. Что-то черное, похожее на спину огромного животного, мелькнуло в волнах и исчезло.

«Юнга» повернул в ту же сторону. Сигналы шли явно оттуда.

— Что за чертовщина! — сказал капитан, снимая фуражку и вытирая платком лоб. — Тридцать лет плаваю по Охотскому морю, а такого еще не видывал.

— Может быть, кит проглотил радиста, — пошутил штурман. — И тот сидит теперь, как пророк Иона, во чреве кита и отстукивает свои сигналы.

— Жаль только, — в тон ему возразил помощник, — что в узкое горло кита может проскочить лишь самая мелкая рыбешка. Но вот наш радиокит вынырнул!

Кит показал покатую спину.

— Ого, да у него даже антенна есть! — воскликнул помощник. — Это настоящий радиофицированный кит! Таких я не встречал, хоть и плавал два сезона на китобойце.

Действительно, из темной кожи кита, ближе к хвосту, торчал какой-то стержень. Впрочем, разглядеть его хорошенько никто на «Юнге» не успел, так как животное снова погрузилось в воду.

— А может быть, это не кит, а подводная лодка какая-нибудь, замаскированная под кита, — сказал матрос, первый заметивший животное.

— Ну, что будем делать? — спросил помощник капитана.

— Преследовать, — приказал тот. — Кто бы ни был этот «Я-17» — кит, чорт или подводная лодка, но мы должны узнать, что он делает в наших водах.

— Снова выплыл, — доложил матрос. — Совсем близко.

На этот раз кит, пробывший под водой довольно долго, пустил мощный фонтан. Словно поняв бесполезность попыток уйти от погони или просто утомившись, животное больше не исчезало в глубине, а плыло по поверхности моря, постепенно замедляя ход. Теперь уже все ясно видели антенну — стержень, торчавший из спины близ хвоста.

Капитан обернулся и приказал принести пару винтовок.

«Юнга» почти поравнялся с утомленным животным.

— Ну как? — спросил помощник радиста. — Все еще сигналит?

— Дает во-всю.

— А что дает?

— «Я-17… Я-17… Я-17…»

— На выручку зовет, — сказал матрос.

Помощник капитана невольно оглянулся, словно ожидая, что вот-вот из пучины моря появится стадо китов, вызванное по радио загнанным животным. Но вокруг была пустота бескрайнего моря: мелкие светло-зеленые волны тянулись до горизонта. И лишь какое-то судно, отчаянно дымя, шло наперерез «Юнге».

— Тоже кита увидели! — усмехнулся капитан. — Ну, нет, врете, добыча наша: мы первые заметили его.

Грянули выстрелы. По команде капитана два стрелка быстро выпускали обоймы, прицеливаясь в наиболее уязвимые места животного.

— Стой! Шлюпку на воду!

Кит безжизненной тушей, слегка накренившись набок, колыхался на воде.

— Ну что, замолчал? — нетерпеливо спросил помощник у радиста, который почти вылез из рубки с наушниками на голове и с любопытством смотрел на своего «корреспондента».

— Продолжает давать, — возразил радист и развел руками.

— Сейчас разберемся, — проворчал помощник, прыгая в шлюпку. — Пусть даже придется распороть его по всем швам. Греби живее!

В это время судно, спешившее наперерез «Юнге», сбавило ход, а затем и совсем остановилось. Кит очутился между двумя кораблями. С того судна тоже спускали шлюпку.

Второе судно оказалось ближе к киту. Обе шлюпки поэтому подошли к убитому животному одновременно.

— Эй, на шлюпке! — закричал помощник с «Юнги». — Кто вас просил к нашему киту? Сами управимся. Спасибо за помощь.

— Мы вас тоже не просили нашего «семнадцатого», вашими пулями дырявить, — отвечали с шлюпки. — Мы вам и кричали и сигналы подавали, а вы ноль внимания, в такой азарт вошли!

— Значит, это был дрессированный кит, — усмехаясь, сказал матрос с «Юнги». — Кит, обученный работать по радио. Видно, он убежал из вашего заповедника.

Но тут громкий и дружественный голос с соседней шлюпки прервал все разговоры:

— Иван Демьяныч! Ты ли это? Что же ты старых друзей не узнаешь?

Помощник с «Юнги» вгляделся в кричавшего, и его будто осенило: он сразу узнал и китобойное судно, на котором плавал когда-то, и старого приятеля — китобоя Иващенко.

Рядом с китобоем сидел белолицый молодой человек в кожаной фуражке. Он не обращал никакого внимания на встречу друзей, а всецело был поглощен «антенной» кита. Даже приказал матросам подгрести к ней поближе.

— Ну, на этот раз ты, брат, Иващенко, опоздал, — уже спокойнее сказал Иван Демьяныч.

— Не опоздал, а промахнулся чуточку, — сокрушенно сказал Иващенко. — Уж больно с дальней дистанции из своей пушки пальнул. Вот и попал в самый хвост.

— Постой, постой! — Иван Демьяныч ударил себя по лбу. — Так эта штука, — он показал на «антенну», — значит, гарпун? Как же я сразу не догадался!

— Крупного калибра, — пояснил Иващенко. — Ну и потом устройство особенное. Веревки нет. Древко тоже отсутствует. Вот изобретатель. — И старый китобой указал на молодого человека в кожаной фуражке.

Матросы с китобойного судна тем временем извлекли гарпун из туши животного. Это был довольно солидный металлический стержень с заостренным и зазубренным, как обычно у гарпунов, концом.

— Ну и в чем же тут секрет?

— Фокус простой, — объяснил изобретатель. — Большой гарпун, а в нем рация. Вот и все. Сигналы подает автоматически. Собственно изобретение-то заключается в источнике питания. Аккумуляторы особенные: сами маленькие, а заряда хватает надолго.

— И какой же смысл во всем этом?

— Смысл-то есть, — вмешался Иващенко, присматривавший за тем, как брали на буксир убитое животное. — И даже большой. Веревка все-таки держит гарпун на привязи. Да и на точность стрельбы влияет. А радиогарпуном бей хоть с самой дальней дистанции. Если и подранишь, кит не уйдет. Сигналы за десять километров слышно!

— То-то вы его и потеряли, — не удержался, чтобы не съязвить, Иван Демьяныч. — Трое суток плавал, все вас звал. А уж радировал, надо сказать, добросовестно.

— Случай такой вышел. На большое стадо напоролись. Ну, и старались как можно больше их загарпунить, а уж потом подбирать. С помощью радиосвязи все нашлись. Этот вот один только вырвался из зоны слышимости. Ну, да так или иначе, а от нас не ушел.

— А что значит «Я-17»?

— Каждый гарпун свой номер имеет. Этот кит у нас семнадцатый по счету.

— Ну, ваша метка на гарпуне, ваша и добыча, — сказал Иван Демьяныч. — А с нас хватит и того, что разгадали тайну «радиокита». До новой встречи!

И шлюпки разошлись в разные стороны.

СПИЧКА

Коробка была как коробка и спичка тоже самая обыкновенная на вид. Она почему-то долго не разгоралась. Я хотел уже взять другую, но тут заметил, что спичка, которую я держал в руке, слабо светится.

Я был настроен благодушно. После обеда я сидел на диване и никуда не торопился.

«Ну, ну, — поощрял я спичку, головка которой тихо тлела, розовея. — Смелее! Давай, давай!»

Отставив руку в сторону, с незажженной папиросой во рту я терпеливо наблюдал, как головка спички наливалась жаром и светлела, пока вдруг не вспыхнула ярко-белым пламенем.

Собственно, пламени не было. Просто на конце спички сверкала блестящая точка, такая нестерпимо резкая, что смотреть на нее было невозможно.

Я отвел глаза, продолжая держать спичку в пальцах. В наступивших сумерках эта ничтожная лучинка освещала комнату не хуже трехламповой люстры. Свет был такой ослепительный, какой бывает при дуговой сварке, только там он трепещет, точно бьется гигантская бабочка с белыми крыльями, а здесь был немигающий и ровный.

«Однако», — подумал я, проводя ладонью по лбу, с тем ощущением, которое испытываешь, глядя на фокусника, добывающего огонь из собственного рта на глазах у целого зала.

Но зрение меня не обманывало. Спичка, как маленький факел, все еще светилась в руке у меня и, насколько я заметил, не убывала в своей длине. Я сидел, как очарованный, забыв про папиросу.

Соломка, которую я сжимал в пальцах, была ребриста и не горяча на ощупь. Все было обычным, кроме этого странного пламени, не похожего ни на что.

Только минут через пять, если не больше, я заметил, что ножка спички чуть укоротилась, а блестящая звездочка приблизилась к моим пальцам.

Это обрадовало меня. «Значит, — подумал я облегченно, — это не сон и не галлюцинация. Что же это за штука?»

Я уже иначе стал смотреть на спичку. Чудеса техники были мне несколько знакомы, и я немедленно начал искать разумные объяснения.

«Термитный состав, — размышлял я, — какой-то новый, мне неизвестный. Это раз. Перемешан с изолятором тепла — надо сказать, почти идеальным: спичка сгорела уже до половины, а соломка так и не нагрелась. Это — два. Смесь спрессована под большим давлением. Три».

Я взвесил спичку на руке. Она показалась мне тяжелее обычной впрочем, по остающейся половинке трудно было судить о полном весе этой тонкой палочки, да еще с помощью такого грубого прибора, как рука.

Осторожно попробовал я отломить конец соломки. Спичка оказалась на редкость прочной. Во всяком случае, у меня осталось такое ощущение, как если бы я попытался сломать гвоздь.

«Конечно, прессованная, — решил я. — Сжата до плотности железа».

Светящаяся точка тем временем подбиралась к кончикам моих пальцев. Мне не хотелось держать прямо в руке эту крошечную звездочку. Вероятно, температура ее была немногим ниже температуры поверхности настоящей звезды. Я поднес спичку ко рту и дунул на нее изо всех сил. Чудак, я думал ее погасить! С таким же успехом я мог дунуть на электрическую лампу. Словно в насмешку, искорка засверкала даже ярче. Или это мне так казалось?

Я хотел бросить неугасимый остаток спички в пепельницу. Но пепельница была из пластмассы и могла загореться. Термитные составы развивают обычно высокую температуру, при которой расплавляется даже железо.

Создавалось довольно нелепое положение. Беспомощно обведя взглядом комнату, я остановил его на шарообразном сосуде, наполненном на три четверти водой и стоявшем на круглом столике. Это был аквариум, который я купил своему младшему сыну Игорю ко дню рождения неделю назад. Единственная его обитательница — золотая рыбка с мягким волнистым хвостом — легкомысленно выпрыгнула вчера из аквариума и погибла прежде чем успели ей притти на помощь. В понедельник я обещал сыну купить другую рыбку, а пока… мне показалось, что тепло от спички уже доходит до моих пальцев, — недолго раздумывая, я бросил ее в аквариум.

Сантиметровый кусочек спички упал на дно аквариума и спокойно продолжал гореть под водой.

Правда, это спокойное состояние продолжалось не более полуминуты.

Вода в аквариуме быстро нагрелась, словно в горшке, затем закипела и от круглого столика повалили клубы пара.

Белый огонек, казавшийся расплывчатым сквозь круглое стекло, горел на дне аквариума упрямо и бурно. Временами казалось, что сосуд наполнен жидким металлом. Даже голубоватые язычки показывались на клокочущей поверхности.

Очевидно, вода разлагалась на водород и кислород. В этом не было ничего удивительного: электрическая дуга тоже горит под водой. Есть такие температуры, против которых вода бессильна.

Я сидел ошеломленный, растерянно созерцая зрелище горящей… воды.

Вдруг аквариум с треском лопнул. Это было похоже маленький взрыв. Осколки стекла вместе с водой и огоньком спички, мелькнувшим в воздухе, как метеор, полетели на пол.

Я хотел быстро нагнуться, схватить то, что оставалось еще от спички и выбросить в окно. Ведь при такой температуре она моментально прожжет паркетный пол, провалится в междуэтажное перекрытие и, чего доброго, пронижет весь дом сверху донизу, как волшебная игла, с шестого этажа, где я жил, до подвала, вызывая огонь и сея панику.

Но если ее выкинуть в окно, она упадет на асфальт. В следующее мгновение я отчетливо представил себе, как этот неукротимый огонек касается асфальта. Тот быстро нагревается, асфальтовые пары вспыхивают — и вот, уже весь тротуар пылает. Чорт возьми, не пожарную же команду вызывать, чтобы погасить несчастную спичку!

Тут на меня нашло некоторое странное состояние оцепенения. Со мной это иногда случается, если я долгое время о чем-нибудь думаю и все безрезультатно, а затем (как правило, в самый неожиданный момент) вдруг вижу путь к решению измучившей меня задачи. В такие моменты прозрения я забываю обо всем на свете, сосредоточиваюсь только на мысли, которая мелькнула в глубине сознания и которую страшным усилием ума нужно вытащить на свет. Обычно это состояние длится у меня всего несколько секунд. Так случилось и теперь: внезапно одна идея осенила меня, и я забыл обо всем, даже о спичке, которая, собственно, и натолкнула меня на эту мысль.

Когда я очнулся, — не знаю, сколько прошло времени, — я увидел высыхающие лужицы воды на полу, осколки стекла, но не обнаружил никаких следов спички.

Провалилась? Я быстро очутился на полу, обследовал паркет, но ни малейших признаков дырки, которую могла бы прожечь спичка, не нашел.

Спичка словно растаяла. Исчезла бесследно. Собственно, она могла просто сгореть дотла, пока летела вместе с осколками аквариума на пол, или в ту последнюю секунду, когда она лежала на одном из таких осколков на полу.

Отряхнув пыль с брюк, я возвратился к дивану. Стыдно сознаться, но меня не покидало ощущение счастливо избегнутой опасности. Ну, уж и спичка! Мне захотелось закурить.

Я взял в руки коробку — в ней было еще десятка три спичек, — разыскал в складке дивана папиросу, выпавшую у меня изо рта (должно быть я здорово разинул тогда рот от удивления!) и чиркнул.

Спичка загорелась как обычно; я дунул на нее и бросил в пепельницу. Пятнадцатая или шестнадцатая спичка, которой я зажег, наконец, изжеванную папиросу, была такая же, как и все.

Я вертел коробку в руках, изучая надписи, которые обычно никто не читает. Все было самое обыкновенное. Главспичпром, стандарт номер такой-то, в коробке 50 штук. Фабрика была знакомая, она находилась в том же городе, где я жил.

Вся эта история так меня заинтересовала, что я изменил свои планы на этот вечер, оделся и поехал на фабрику.

Был выходной день, но я прошел прямо в лабораторию. Да, я забыл сказать, что я работал в лаборатории на этой фабрике!

Прежде всего я внимательно просмотрел все образцы новых спичек, которые разрабатывал я сам и мои товарищи, сотрудники лаборатории.

Вам кажется странным, что можно разрабатывать какие-то новые образцы спичек? Спичка, полагаете вы, давно изобретена сто лет назад, и изобретателям здесь больше делать нечего. Вы ошибаетесь.

Этот зажигательный прибор, которым миллионы людей пользуются ежедневно, подвергается непрерывному совершенствованию. Прикиньте, чего стоит, например, разумная экономия одной крупинки бертолетовой соли в головке каждой спички, если они изготовляются миллиардами штук в нашей стране. Здесь действует закон больших чисел. Крупинка, умноженная на миллиард, превращается в вагоны. Рецептура зажигательного состава спички — это неисчерпаемое поле для исследовательской изобретательской работы. Но дело не только в рецептуре.

На небольшом стенде были выставлены десятки образцов спичек, изготовленных нашей и другими лабораториями. Здесь не было ничего похожего на ту, что меня так поразила.

Десятки образцов? — удивляетесь вы. Нет, я не оговорился. Ну, например, непромокаемые спички: можно окунуть такую спичку в воду, продержать полчаса, вынуть, чиркнуть, и она вспыхнет как ни в чем не бывало. У нее парафинированная соломка и головка, покрытая тонкой водоупорной пленкой. Или магниевые спички. Это спички — великаны. Соломка у них с карандашик от записной книжки, а головка, как вишня. Применяются они для фотографирования. Чиркнул спичкой, поднял в руке, и через секунду вспышка магния осветит все на пять метров вокруг. С коробкой таких спичек можно выезжать в любую местность, их удобно брать с собой в туристский поход. Всех сортов не перечислишь…

Я перерыл ящики своего рабочего стола. Просмотрел черновые записи в тетрадях, которые я веду, тщательно перелистал справочники и труды по спичечному делу, которыми были забиты два больших шкафа, но нигде не нашел ни малейшего подтверждения своих догадок.

В конце концов мне стало ясно, что та спичка была единственной в своем роде. Она была одна. И других подобных ей не могло быть.

* * *

Рассказчик умолк. Солнце поднялось уже довольно высоко, и ровная гладь озера сияла, как хорошо вычищенный огромный медный таз. Прибрежные кусты, наоборот, перестали сверкать паутинными каплями росы и словно потягивались со сна, расправляли листья.

Под самым берегом, на котором разостлав плащ, лежали мы вдвоем с Алексеем Степановичем. Слышался изредка слабый плеск. Это пойманная щука ходила, взнузданная, на стальном кукане и время от времени делала попытки освободиться.

Мы выбрались на это чудесное озеро в выходной день половить щук на кружки. Белые круги наших пловучих жерлиц виднелись то там, то здесь на воде, словно унесенные ветром бакены.

— Как единственная в своем роде? — спросил я Алексея Степановича. — Откуда же она взялась, эта спичка?

Рассказ Алексея Степановича показался мне довольно странным, и я еще не решил, как к нему отнестись. До сих пор я знал моего компаньона по рыбной ловле как человека, не особенно склонного к шуткам. Зачем он вздумал рассказывать мне какую-то историю про чудесную спичку, которой к тому же, по его собственным словам, не могло быть?

Алексей Степанович повернул ко мне опаленное ветрами лицо с выцветшими голубыми глазами (может быть, опалило и высушило пламя его спичек) и усмехнулся.

— Просто приснилось, — сказал он вяло. — Задремал тогда на диване.

— Позвольте, а разбитый аквариум и все прочее?

— Все было сном.

— А идея, которая вас так ошеломила?

Алексей Степанович перестал гонять по клеткам плаща рыжего муравья, которому он преграждал путь хворостинкой, и еще раз взглянул на меня.

— Идея была… — сказал он медленно. — Идея была правильная. Я ведь ее сделал, эту спичку, — добавил он вдруг совсем просто.

— Значит, это был вещий сон? — я невольно пожал плечами.

— Наоборот. Мне приснилось то, над чем я давно ломал голову. Это часто бывает. Разве я не сказал вам, что начал думать над идеей еще раньше, чем мне все приснилось? Два месяца я с утра до вечера ломал голову над этой вещью, — неудивительно, что под конец она начала мне сниться. Как она выглядит в настоящее время? Конечно, не такой, какой ее создало мое воображение во сне!

Алексей Степанович полез в карман, вытащил узкую сверкающую никелем коробочку, похожую на зажигалку и надавил кнопку. Крышка автоматически приподнялась.

— Вот, — сказал он, подавая мне свой прибор, — в серийном изготовлении.

Из коробочки высовывался аккуратный ряд спичечных головок.

Я вынул одну спичку. Она была обычного размера, только не с ребристой, а округлой ножкой и почему-то серебристого цвета.

Устрашенный рассказом Алексея Степановича, я нерешительно держал в пальцах эту штуку.

Алексей Степанович молча усмехался, поглядывая на меня.

— А зачем она? — спросил я, наконец, и хотел спрятать спичку обратно в металлическое хранилище. У меня не было желания переживать наяву то, что приснилось Алексею Степановичу на диване.

Но мой спутник по рыбной ловле отобрал у меня спичку вместе с коробкой.

— Как зачем? — сказал он. — Вот, например, нам пора закусить, — он достал жестяную банку с надписью «рагу». — Хорошо, что сейчас лето и мы можем развести костер. Но предположим, что сейчас зима и кругом снег, или осень и идет проливной дождь, или, наконец, нельзя развести огонь еще по каким-нибудь соображениям. Тогда поступаем очень просто.

Он чиркнул спичкой о шершавый бок своей металлической коробочки и сунул серебристую палочку в ямку в земле, на которую, как на маленький очаг, поставил банку с рагу.

— Засекайте время, — шутливо сказал он.

Я вынул часы и положил на ладонь. Секундная стрелка не успела описать полный круг, как Алексей Степанович воскликнул:

— Готово!

Рагу уже дымилось, и Алексей Степанович снял банку, чтобы кушанье не подгорело.

Какой повар мог бы похвастаться таким быстрым приготовлением горячего блюда!

Запах от рагу шел аппетитный, и я, предвкушая отличный завтрак, потянулся было уже за походной фляжкой.

Но Алексей Степанович снова остановил меня.

— Минуту, — сказал он и заставил меня принести озерной воды в чайнике.

— Вот, — говорил он, вылавливая зеленый лепесток ряски и ставя чайник на то место, где перед этим стояла консервная банка (я успел увидеть белую искорку на конце серебристой спички, уткнувшейся в песок), — пока мы будем закусывать, поспеет чай.

И он действительно поспел. Пар валил от чайника, как паровоза, когда я снял его с импровизированного очага. От спички оставалась еще половина. Мы не могли придумать, как ее использовать.

— Пропадает, — сказал я. — В темноте, конечно, такой факел может здорово пригодиться. Он ведь не гаснет ни на ветру, ни в дождь, насколько я понимаю. Но сейчас, среди бела дня…

— Не пропадет. — возразил Алексей Степанович.

Пошарив не спеша вокруг себя, он нащупал круглый камешек, взял в руки, приложил к нему пылающий кончик спички и надавил. Сверкающая звездочка отвалилась от спички, мигнула и погасла.

Алексей Степанович держал в пальцах простую серебристую палочку.

Он убрал ее в свою коробочку.

— Как же зажечь ее снова?

— О другую спичку.

Алексей Степанович сунул коробку в карман.

— В этом и заключалась та идея, что занимала меня тогда. Как гасить? Горение у меня было в то время уже налажено. Но вот как гасить? Спичка должна быть совершено безопасной. В этом и заключался весь фокус. Вы понимаете: спичка ломается как раз рядом с пламенем. Происходит благодаря разнице температур и особому составу соломки. Ну, да это скучная материя. Она интересна только посвященным. Но что это? Смотрите!

Я оглянулся. Один из белых «бакенов», мирно дремавших на поверхности озера, пришел в движение. Он поплыл по воде. Потом вдруг стал на ребро и начал быстро крутиться. Должно быть, крупная и сильная рыба сматывала лесу. Затем кружок перевернулся красным донышком кверху и снова замер.

— Терпение, — сказал Алексей Степанович, делая предостерегающий жест. Он встал на колени и всматривался в красный кружок, невинно застывший у самых камышей. — Пусть заглотает.

Я и сам знал, что щука, схватив живца как попало, спешит с ним в укромное место, где и заглатывает добычу с головы. Для этого-то у жерлиц и делается длинная леса. Заглотав живца, щука плывет дальше и только теперь, натянув лесу, чувствует крючок, который обнаруживает свое спрятанное жало. Но уже поздно! Трехлапый крючок, словно маленький острый якорь, сидит в брюхе хищницы…

Красный кружок вдруг заскользил по воде, нырнул, вынырнул, а метрах в пятнадцати от него из воды выпрыгнула большая щука. Она изгибалась всем телом, желая освободиться от крючка; металлический поводок торчал у нее изо рта, леса уходила в воду.

— Попалась!

Я схватил сачок и бегом бросился к лодке. Алексей Степанович, как всегда, неторопливо зашагал за мной.

ТАЙНА ЧЕРНОЙ КРЫШИ

Поселок показался мне не совсем обычным. Угловой дом — прямоугольный сруб в северорусском стиле с высоким крыльцом — представлял удивительный контраст с низким, обтекаемой формы сооружением из фанеры и стекла, которое напоминало павильон для продажи газированной воды. Но в этом киоске жили: на грядке, позади стеклянной дачи копался загорелый юноша в одних трусах, а по дорожкам бегал малыш, видимо только что принявший душ. Из зеленой бочки, установленной на столбах и снабженной обыкновенной лейкой, еще лились струйки воды.

По соседству с этими приверженцами солнца, воды и воздуха обитали, очевидно, почитатели тени. Дача с многочисленными башенками и шпилями едва выглядывала из густых зарослей.

Какой-то любитель монументальных сооружений построил солидное здание из выложенного узором кирпича под железной крышей, его сосед — рубленую дачу обычного типа, а третий, самый легкомысленный, а может быть, и самый скромный, уютное и чистое летнее жилье на небольшую семью, изящный тесовый домик с легкой крышей из гонта, похожей на деревянную чешую.

Я прошел уже две улицы, но не видел и двух одинаковых дач.

— Вы и не увидите их, — объяснил мне словоохотливый старик, сидевший на лавочке; он так ласково смотрел на меня, что мне показалось естественным задать ему свой вопрос. — Это поселок архитекторов. Каждый строил дачу по своему вкусу, более того — по своему, проекту.

Так вот оно что!.. Этот поселок представлял собой в некотором роде архитектурную выставку. И здесь действительно было что выбрать строителям дач, они могли найти тут образцы на всякий вкус.

Но что за странная дача? На самом солнцепеке, на покрытом дерном бугре, — небольшой домик с односкатной крышей… матово-черного цвета. Вокруг домика кольцеобразная песчаная дорожка.

Ну и жарища же, должно быть, там, под этой железной крышей, притягивающей солнечные лучи! Я как-то летом жил в чердачном помещении на недостроенной даче и чуть не зажарился тогда заживо. Что за фантазия красить крышу в такой цвет! В этом домике, надо полагать, живет самый зябкий из всех обитателей поселка.

Впрочем, о вкусах не спорят. Я прибыл сюда не любоваться дачами, а проводить электричество. На-днях в новый поселок должны были дать ток, и на моей обязанности лежало проверить состояние подготовительных работ.

Столбы, свежепросмоленные в нижней части и с янтарными каплями наверху, были еще не пронумерованы, и я затруднился, как отметить столб, на верхушке которого был плохо навинчен изолятор.

Оглядываясь, я снова обратил внимание на странную дачу с черной крышей. «Черная крыша, — подумал я, — хорошо запоминается». «Прямо против бокового окна ч. д. (то есть черной дачи», — записал я себе в блокнот.

Ориентир мне понравился: я прибегал к нему еще несколько раз, пока производил осмотр в этом районе.

И когда мне потребовалось обозначить место для дополнительного трансформатора (в самом центре незастроенной лужайки), я с особым удовольствием занес в блокнот: «против крыльца ч. д. 60 метров».

— Знаю эту дачу, — сказал бригадир, которому я после обхода поселка вручил листок из блокнота, объяснив, обозначают «ч. д.». — Там какой-то странный владелец! Представьте, он отказался проводить электричество! Дача совсем новенькая: только на этих днях кончили красить крышу. Владелец сам следил за покраской.

Почему этот любитель жары и противник электричества выбрал для крыши столь необычный цвет, бригадир не мог объяснить.

— Чтобы был хороший ориентир, — высказал он шутливое предположение.

Но бригадир ошибался, и мы в этом очень скоро убедились.

Во второй половине дня, когда я осматривал угловой магистральный столб, где предстояло подключение поселковой сети (это было в километре от поселка), я увидел шагавшего по полю бригадира с листком в руке. Еще издали я мог разглядеть выражение недоумения на его лице. Подойдя ко мне, он сообщил, что ни одного из отмеченных мною в блокноте столбов с дефектами монтеры разыскали, а когда он направился на место сам, тоже ничего не нашел.

Мало того! Место, которое я выбрал для установки трансформаторной вышки, приходилось, по его словам, на… кирпичный дом.

— Аккурат, где стоит печь и выведена труба, — заявил бригадир.

Пожимая плечами, разглядывал я блокнотный листок, где все было обозначено, по-моему, так ясно и точно.

Солнце уже клонилось к закату, когда мы с бригадиром зашагали к поселку, но стоявшая в этот день жара словно и не собиралась еще спадать. Дорогой бригадир поглядывал на меня как-то странно.

Очутившись на знакомой уличке, я испытал неясное ощущение, будто что-то изменилось. Долго не мог я найти ни одного отмеченного мной столба. Те же столбы, которые я в конце концов отыскал по отметкам, сделанным на них моим карандашом, действительно стояли не там, где они должны были находиться, судя по моим записям в блокноте.

Бригадир смотрел на меня укоризненно.

— Вот, — сказал он, показывая на крыльцо дачи с черной крышей. — В 60 метрах должна быть трансформаторная будка, по вашим указаниям. Куда смотрит это крыльцо? Прямо на этот каменный… Что за чорт!

Протянутая им рука указывала не на кирпичный дом, а на клумбу в садике соседней дачи.

Лужайка же, где я хотел поставить трансформатор, находилась совсем в другой стороне. Это было почти как в «Заколдованном месте» у Гоголя. Ошеломленный, я стоял, «протирая очи».

— Как же так, — бормотал между тем бригадир, — я же сам отмерял рулеткой! Ничего не понимаю. Значит, вы хотите ставить вышку в этом садике? Но ведь тогда…

Он умолк, пожимая плечами. Но тотчас же схватил меня за руку, прошептав:

— Смотрите!

Я взглянул по направлению «черной дачи», и мне на миг показалось, что глаза меня обманывают.

Дача… росла! Да, ее черная крыша, такая плоская, когда я увидел ее в первый раз, теперь была крутой и продолжала подниматься, как на дрожжах. Потом этот рост прекратился. Дача словно всегда была такой — с крутой односкатной крышей, окрашенной в черный цвет.

Вслед затем я обнаружил какое-то новое явление. Одно окно дачи, блестевшее на солнце, внезапно померкло, но яркие блики незамедлительно вспыхнули в стеклах другого окна.

— Она вертится! — воскликнул бригадир таким тоном, каким, наверное, произнес эти слова еще Коперник.

Он был прав. Дача, как сказочная избушка на курьих ножках, вращалась вокруг своей оси. Сейчас она сдвинулась на некоторый угол и снова замерла.

К причудам таинственного владельца дачи с черной крышей прибавилась таким образом еще одна: он любил вращаться. Вот почему все ориентиры, взятые от черной дачи, оказались столь изменчивыми.

Но зачем ему это? Может быть, он находит пейзаж, который наблюдает из окон дачи, слишком однообразным и неподвижным?

— Знаете что, — сказал я бригадиру в конце рабочего дня. — Пойду-ка я к этому чудаку под черной крышей. Спрошу у него, почему он не хочет проводить электричество…

За оградой дачи меня встретила маленькая собачка, белая и лохматая, похожая на лающую рукавичку. На ее лай вышел владелец дачи, небольшого роста человек с красным лицом и такой же лысиной.

«Однако, распарился он в своей парилке, — подумал я. — А ведь при его сложении это пристрастие к теплу опасно».

Я сказал, кто я такой.

— Насчет электричества… — протянул он, вытирая лысину шелковым платком, таким тоном, точно я предлагал нечто вызывающее сомнение или требующее раздумья. — Собственно я… Да вы пройдите в дом, там мы потолкуем.

Первое, что я ощутил, едва хозяин дачи открыл передо мной дверь, был ток холодного воздуха, которым пахнул изнутри.

— Не выношу жары, — пояснил мой новый знакомый, когда я выразил удовлетворение приятной прохладой в комнатах. — Я ведь не архитектор, а инженер. Ну и строил по-инженерски. Мне врачи запрещают долго находиться на жаре. Не на север же прикажете ехать; я там бывал, и мне там нравится, но у меня есть дела здесь. А работаю в…

Он назвал исследовательский институт, занимавшийся проблемами энергетики.

Пока он говорил, я оглядывал квадратную комнату, которая представляла собой, должно быть, нечто вроде домашнего кабинета инженера. Мне бросилась в глаза… электрическая лампа с колпаком из пластмассы, стоявшая на письменном столе.

— Вот видите, собирались же проводить электричество, — упрекнул я его, усаживаясь на предложенный стул. — А вот теперь почему-то… Даже странно со стороны представителя техники.

Инженер улыбнулся и протянул руку к лампе. Лампа вспыхнула.

— Сегодня сдана в эксплоатацию, — заметил он, выключая свет, — собственная энергетическая установка. Зачем же мне ваши столбы?

Я прислушался, стараясь уловить неизбежное пыхтенье или ощутить дрожь, свидетельствующую о работе движка, но в доме было тихо и спокойно. Только едва заметный, слабый шорох или скорее жужжание доносилось с чердака, словно там работала прялка.

Взглянув в окно, я вдруг заметил, что куст сирени в углу ограды сдвинулся с места и исчез со всеми своими листочками. В окне появилась далекая речка, которой раньше не было видно.

Хозяин дачи сидел прямо против меня и продолжал разговор с таким видом, как будто ничего не случилось, но — кто его знает! — может быть, он делал это нарочно, для усиления эффекта.

— Здорово, — сказал я, кивая в сторону окна. — Как в кино. Смена впечатлений…

— Ах, это… — инженер взглянул на меня и пояснил: — Это побочный результат. Главная же цель… Да, хотите, я покажу вам всю установку?

Я, разумеется, согласился. Меня заинтересовал этот человек, который извлекал электричество из чердака собственной дачи, судя по доносившимся оттуда слабым звукам.

Осмотр и на самом деле начался с чердака. Поднявшись за хозяином по крутой деревянной лесенке, я очутился под металлической крышей, пронизанной множеством трубочек, что напомнило мне радиатор автомобиля.

— Мне не нужно вам объяснять, — сказал инженер, — что черная матовая поверхность крыши поглощает почти все солнечные лучи, которые падают на нее, а металл хороший проводник тепла. Как техник, вы все этр хорошо знаете. В трубочках, проложенных под крышей, циркулирует жидкость, которая кипит при 23 градусах и в отличие от эфира, кипящего при 35 градусах, совершенно безопасна в обращении. Она быстро превращается в пар. Крыша все время обращена к солнцу, а ее поверхность перпендикулярна к его лучам. Следовательно, нагрев получается очень сильный.

«Так вот зачем нужно вращение дачи и изменение ската крыши», — сообразил я.

— Образующийся пар, а при большой поверхности крыши его получается довольно много, — продолжал инженер, подводя меня к чему-то закрытому сплошным кожухом, — вращает вот эту герметически изолированную турбину. Это очень интересная миниатюрная модель с высоким коэффициентом полезного действия. Разработана на одном нашем заводе для колхозных радиоузлов. Отработанный пар поступает в холодильник, превращается в жидкость, которая подается снова в нагревательные трубки крыши-калорифера. Ну, а турбина, как сами понимаете, приводит в действие динамомашину. Все механизмы здесь вращающиеся; поэтому нет ни толчков, ни тряски. Все это действует почти бесшумно и, так сказать, само собой.

— Очень остроумно, — согласился я. — Ну, а, например в пасмурную погоду? (Меня немного задело намерение инженера обойтись без моих услуг, и я нарочно задал тот каверзный вопрос.) Сидите впотьмах?

— Аккумуляторы, — пожал он плечами. — Для этого служат аккумуляторы. Они накапливают мне электричество, а в конечном счете солнечную энергию в хорошие дни.

— И хватает?

Вместо ответа инженер потащил меня снова вниз, подвел к письменному столу и, раскатав рулон миллиметровой бумаги, начал объяснять.

На разлинованной мелкими клеточками бумаге была вычерчена красная линия, которая зигзагообразным узором тянулась в длину всего листа.

— Это солнечная радиация, приходящаяся на один метр поверхности в наших средних широтах в различные месяцы года, — сказал инженер. — Диаграмма составлена институтом, в котором я работаю. А вот годовой итог: энергия, которая может быть получена с учетом потерь, — в установке того типа, что я вам показал. Видите? Хватает не только для охлаждения воздуха в комнатах, освещения и электрической плиты, но, смею надеяться, останется и на отопление дачи в зимнее время. Во всяком случае, на те дни, когда я смогу приезжать сюда. Сейчас я получаю энергии больше, чем состоянии израсходовать, и часть ее откладывается про запас в аккумуляторах. Более того: я думаю даже заряжать их и зимой в ясные дни. Да, да, зимой!

— Зимой? — переспросил я недоверчиво.

— А почему бы и нет! Предстоящая зима покажет. Но теоретические подсчеты «за».

Я все еще сомневался.

— А вы бывали в Арктике? — спросил меня вдруг инженер.

— Нет, не приходилось.

— Видите ли, там даже в холодные, но солнечные дни можно наблюдать любопытное явление. Стоит корабль во льдах. В воздухе ниже нуля. А черная краска на борту корабля так нагревается солнечными лучами, что стекает каплями. Забавно? И знаете, в чем секрет? Борт перпендикулярен к лучам, — ведь солнце-то низко над горизонтом…

— Думаю, — добавил он после паузы, — что установки такого типа, как у меня на даче, могут найти применение и в Арктике. Там ведь эта топка, — он кивнул на солнце, закатные лучи которого ложились на письменный стол, — не заходит по целым месяцам.

Инженер показал мне все прочее оборудование дачи: установку для охлаждения воздуха, приспособление, автоматически поворачивающее дачу и поднимающее и опускающее крышу с помощью электромоторов.

— Но это вращение, — сказал я нерешительно.

— … вовсе не обязательно, — перебил меня инженер. — Моя дача — это опытный, так сказать, образец. Я хотел взять максимум энергии. Но можно решить задачу и иначе. Я проектирую с товарищами целый поселок прочно стоящих на фундаменте дач с автономной электрической системой.

Уже стемнело, когда я распрощался с гостеприимным хозяином. Напоследок он угостил меня чаем, вскипяченном за счет энергии закатившегося уже за горизонт солнца.

Поселок был погружен во мрак. И только из окон диковинной дачи, повернувшейся фасадом снова на восток, лились лучи света.

ПРОИСШЕСТВИЕ В ДОМЕ № 5

Я был очень рад, когда мне дали квартиру в новом доме. Правда, седьмой этаж — немного высоковато для моего возраста, но лифт устранял все неудобства, а из окна моего рабочего кабинета открывался чудесный вид на город.

Первый день, как всегда, прошел в хлопотах. На другое утро вся семья сидела в столовой за чаем, когда это вдруг началось.

Встав из-за стола, чтобы принести газету, я почувствовал, что пол под моими ногами заколебался. Громко звякнула ложечка в пустом чайном стакане; ей отозвалась посуда в буфете.

— Землетрясение, — подумал я и бросился к окну.

Внизу расстилалась широкая улица, залитая асфальтом. Автомобили, как морской прибой, катились волнами, послушно замирая у светофоров. Пешеходы спокойно шли по своим делам. Здания стояли прочно и фундаментально, нигде не было никаких признаков чего-либо необычайного.

…А ложечка в стакане продолжала вздрагивать вместе с столом и полом. Люстра, подвешенная к потолку, трепетала всеми своими висюльками. Дом испытывал подземные толчки.

Точно какая-то мощная машина сотрясяла все здание. Но в нашем доме были сплошь квартиры и, кроме мясорубок, никаких других, более мощный установок в них не было. Все это было странно и необъяснимо.

Это узко ограниченное в пространстве «землетрясение» продолжалось часа два, затем дом успокоился.

На другой день все возобновилось: семиэтажное здание было точно в ознобе.

— Дом простудился, — объявил мой младший сын Игорь.

Но такое объяснение не удовлетворяло остальных жильцов. Тем более, что приступы лихорадочного состояния охватывали наше жилище и в последующие дни. Дом при этом покачивался, да покачивался, словно это был маятник, а не семиэтажная каменная махина. Особенного размаха достигли эти колебания в верхней части здания: не седьмом этаже чай выплескивался из стаканов, в одной квартире даже упала и разбилась бутылка с молоком, стоявшая на краю стола.

Понемногу начали раздаваться голоса протеста и возмущения. Но против кого и против чего? Наиболее горячие головы предлагали подать в суд на архитектора, строившего здание. Особенно возмущался бухгалтер Епифанов, живший через площадку от меня.

— Ну что же это такое? — кричал он, врываясь ко мне в одном жилете с самопишущим пером в руке. — Я жил у сестры в доме, который передвигали. Так представляете себе, никто даже не почувствовал что мы едем. Дети сестры были просто разочарованы. Проснулись и — на другой улице. А тут…

Он хлопал дверью и убегал, задыхаясь от негодования.

Наконец решили создать специальную комиссию для расследования причин этого непонятного явления. В нее вошел инженер Иван Матвеевич Ляпунов, а от жильцов седьмого этажа, наиболее страдающих от «землетрясения», выдвинули меня.

— Все это — чепуха, — объявил Иван Матвеевич, — все эти нарекания против строителей — сплошное недоразумение. Дом сделан как надо. Я смотрел чертежи: на редкость добросовестная постройка. Причину надо искать не в доме, а вне его.

Иван Матвеевич, как оказалось, сделал уже некоторые наблюдения над «подземными толчками» и с помощью хронометра определил даже их период — получились очень правильные колебания. На чертеже, продемонстрированном Иваном Матвеевичем, они имели вид аккуратной волнистой линии — «синусоиды», как навал ее инженер. С записью этих колебаний мы и отправились на поиски их таинственного источника.

Прежде всего Иван Матвеевич тщательно обследовал все соседские дворы и сооружения, заглядывал даже в подвалы. Но ничего подозрительного обнаружено там не было.

Сами эти дома не проявляли ни малейших признаков неустойчивости, хотя среди них был один совсем старый, опиравшийся, словно на костыли, на какие-то бревна. Этот доживавший последние дни домишко стоял на краю пустыря, где уже был начат котлован для постройки большого нового дома.

На другом конце пустыря маячил маленький сарайчик, похожий издали на собачью будку. Из сарайчика раздавалось пыхтение слабосильного моторчика внутреннего сгорания. Голубые кольца дыма выскакивали из выведенной наружу черной трубы.

Иван Матвеевич вдруг насторожился и, вынув блокнот и хронометр, стал прислушиваться к работе «движка». Я стоял скучая рядом, не видя, что могло заинтересовать его в жалком «предприятии». Но вот инженер, наконец, удовлетворенно кивнул головой и уверенно сказал:

— Оно самое. Вот причина «землетрясения» в нашем доме.

Я оглянулся. Наш дом был едва виден отсюда и то лишь благодаря тому, что возвышался на другими зданиями. «Причина землетрясения» находилась так далеко от него и выглядела такой мизерной по сравнению с производимым ею действием, что я принял слова Ивана Матвеевича за шутку.

Но он приступил уже к обследованию «предприятия». Движок приводил в действие насос, откачивавший грунтовую воду из котлована. Строители очень удивились требованию Ивана Матвеевича заменить этот мотор другим двигателем. Между ними возник довольно длительный спор, в котором обе стороны не скупились на технические термины, но я, как специалист по истории средних веков, в этом споре ничего не понял.

Иван Матвеевич все же настоял на своем.

На другой день движок убрали. И — это было похоже на колдовство! — дом перестал качаться. Он стоял незыблемо, и казалось невероятным, как его вообще можно было вывести из этого состояния абсолютной устойчивости.

Прошло три дня.

Я зашел по одному делу к Ивану Матвеевичу и застал его за какими-то вычислениями, которые он делал, сидя за столом.

— Над чем трудитесь? — спросил я, когда мы покончили с делом, ради которого я пришел.

— Да это любопытная история с нашим домом, — охотно ответил он. — Делаю кое-какие записи для памяти. Все-таки редкий сравнительно случай.

— Скажите, пожалуйста, в чем же тут собственно секрет? Я хоть и был в комиссии, а по совести говоря, ясно себе этого не представляю.

Иван Матвеевич принялся растолковывать мне суть дела в популярной форме. По его словам, движок, ритмично сотрясаясь во время работы, передавал толчки земле, а эти колебания, распространяясь по поверхности земли, достигали нашего дома. А так как они случайно совпали с периодом собственных колебаний здания, то и раскачали его, как мы раскачиваем качели серией мелких толчков.

— Это — фантастика какая-то! — воскликнул я. — Неужели вы хотите, чтобы я поверил, что эти ничтожные толчки, да еще пройдя такое расстояние по земле, способны были расшатать от подвала до верхнего этажа огромный дом? Да этак вы, пожалуй, станете утверждать, что я смогу сдвинуть с места Эфелеву башню!

— Теоретически говоря, да, — возразил инженер и, протянув руку к полке, достал толстую книгу. — Вот посмотрите. Это — не научно-фантастический роман. Это — учебник для студентов, будущих инженеров, строителей вполне реальных сооружений.

Книга была в темно-сером коленкоровом переплете. «Общий курс сопротивления материалов», прочел я.

— Взгляните на это место!

Палец Ивана Матвеевича остановился на абзаце, озаглавленном, словно заметка о происшествии в газете: «Катастрофа на Египетском мосту через Фонтанку в Петербурге».

В заметке, то-бишь в учебнике описывалось событие, произошедшее в начале нынешнего века. Эскадрон конных гренадер следовал по мосту, подвешенному на цепях, причем лошади, отбивая такт, шли в ногу. «Тот такт, говорилось дальше, случайно оказался в резонансе с собственными вертикальными колебаниями моста. От совпадения колебаний все строение расшаталось так, что цепи лопнули, и мост вместе с людьми обрушился в воду».

Прочитав еще несколько абзацев, я узнал о целой куче других не менее поразительных историй. Казалось, эта страница учебника была вырвана из сборника «Мир приключений». Здесь описывалась, например, катастрофа, произошедшая в 1890 году с океанским пароходом «Город Париж»: от совпадения ничтожных вибраций у него «неожиданно» поломался массивный гребной вал и разлетелась вдребезги трехцилиндровая машина мощностью в девять тысяч лошадиных сил, причем осколками была выведена из строя другая машина и пробито днище. Рассказывалось о случаях гибели самолетов, которые во время испытаний рассыпались в воздухе только из-за того, что их мотор по случайному совпадению работал в такт с собственными колебаниями крыльев.

Причиной многих других аварий были легчайшие, как дуновение, колебания, почти неощутимые порознь, но приобретающие огромную разрушительную силу в результате сложения.

Это, как в математике, подумал я, где из беконечно малых величин можно получить любую самую большую величину.

— Таким образом, — сказал, улыбаясь, Иван Матвеевич, — можно и дуновением воздуха изо рта раскачать Эйфелеву башню. Даже крупное здание может разрушиться от… фабричного гудка. Все дело в попадании в резонанс.

— Но почему наш огромный дом так качался, а мелкие и старые здания вокруг на те же толчки совершенно не реагировали?

— Да просто потому, что период их состенных колебаний был другим. Раз толчки не попалают в резонанс, они просто глохнут и никакого сложения сил не получется.

— А что это такое за период собственных колебаний?

— Это — ахилесова пята многих современных сооружений. Если какое-либо тело мы выведем из состояния внутреннего равновесия, — например, растянем или согнем пружину, согнем балку и т. п., — то в нем возникнут внутренние силы упругости, которые стремятся восстановить нарушенное равновесие и вернуть тело к его прежним размерам и форме. Под влинием этих внутренних сил в теле возникают колебания около положения равновесия. Вот они-то и называются свободными или собственными колебаниями тела. Что получается, если внешнее воздействие на тело сопадает по ритму с собственными его колебаниями, вы уже знаете.

— Но ведь это просто ужасно, — воскликнул я. — До сих пор все в мире представлялось мне таким прочным. А оказывается мосты, пароходы, самолеты могут разлететься в куски от самой пустяковой причины.

— Не бойтесь, — засмеялся Иван Матвеевич, — на практике такие сопадения бывают очень редко. И ведь для того и учат будущих инженеров всем этим вещам, чтобы они случались еще реже.

По натуре я очень впечатлительный. Весь вечер я находился под влиянием разговора с Иваном Матвеевичем. А под ночь мне приснился странный сон…

* * *

… Я находился на холмистой местности, покрытой кое-где лесом. Я узнал опытный участок фронта, на котором в прошлую войну испытывались новые образцы оружия. Мне вместе с одним доцентом-филологом пришлось тогда нести охрану опытного полигона.

Сейчас здесь тоже происходили какие-то испытания. Я увидел бойцов в металлических шлемах с выпуклыми бугорками наушников. У некоторых бойцов впереди на шлемах торчали, как растопыренные пальцы, два коротких отростка — антенны, догадался я. У одного из них эти рожки вдруг убрались, втянулись внутрь.

На каждом был надет тонкий, но по-видимому непробиваемый для обычных пуль панцирь в форме жилета-безрукавки. Все это делало бойцов похожими на каких-то жуков, впрочем очень подвижных. Они быстро перебегали ложбину между лесом и холмом и исчезали у его подножья.

Затем промелькнуло несколько смутных видений, которые не сохранились в моей памяти…

… Я почувствовал на себе чей-то взгляд. Повернув голову, я увидел двух бойцов: они смотрели на меня. На их лицах, какие бывают у наших молодых парней, я прочел изумление. Бойцы подбежали ко мне и, схватив за руку, потащили к подножью холма. Открылась замаскированная дверь и я очутился внутри каземата.

Один из находящихся в каземате людей, сержант, как я увидел по его погонам, бегло взглянул на меня, открыл стенной шкафчик и выбросил мне полный комплект обмундирования.

— Уже двадцать минут, как получен приказ надеть новое обмундирование, — сказал он, — а вы еще не готовы.

Товарищи помогли мне одеться. Панцирь оказался очень легким и на мягкой прокладке. На спине у него был привинчен плоский ящичек с надписью «электропитание», а сбоку расположены три кнопки с надписями: «радио», «отопление», «оружие». Из этого можно было заключить, что костюм бойца — очень легкий и совершенно не связывающий движений — мог отапливаться в холодное время.

Мне дали в руки короткий автомат с магазином в форме шара и с гибким шнуром в резиновой оболочке. Кто-то включил вилку шнура в штепсель, имевшийся на моем поясе, который представлял одно целое с панцирем. Чем стреляло это оружие — шаровыми молниями или электрическими зарядами еще в каком-нибудь виде, я не понял. Во время любопытного сна мне не пришлось ни стрелять самому, ни видеть, как стреляют другие.

Но больше всего мне понравился шлем. При желании он мог надвигаться глубоко на глаза и тем не менее все было видно. Рожки, выдвигавшиеся из передней его части, служили не только антенной, но и перископом и даже стереотрубой, для чего они могли раздвигаться в стороны.

В таком шлеме можно было безопасно наблюдать за полем боя, спрятавшись за укрытие, а радио позволяло разговаривать с кем нужно на несколько километров. Вся рация размещалась на «дне» или, точнее сказать, в верхушке шлема. Микрофон находился в выступе панциря, закрывавшем подбородок.

Внезапно раздался короткий и низкий гудок сигнала боевой тревоги. На потолке каземата зажглось одно слово: «Самолеты».

— Приготовиться, — сказал сержант, — поступило предупреждение: самолеты уже в пятистах километрах от нас.

Все бросились по своим местам.

Меня сержант послал на наблюдательную вышку с приказанием докладывать все, что я вижу.

«Вышка» помещалась под землей, но на вершине холма, так что вокруг все было видно. Мое наблюдательное место было прикрыто прозрачной броней в форме неправильного купола.

Боец из испытательного батальона, проводивший меня сюда, объяснил, что прозрачный материал, из которого сделана броня, пропускает свет только в одном направлении, поэтому меня не будет видно — снаружи купол сливается с местностью и кажется естественной вершиной холма.

Он начал говорить еще что-то, но тут я проснулся.

Повернувшись на другой бок, я опять заснул и, как это иногда случается, увидел продолжение сна. Я находился внутри того же прозрачного колпака один. По-видимому, прошло некоторое время.

Вблизи от себя я увидел выдвинувшиеся из земли низкие «уши», окрашенные пятнами под цвет травы и песка. Я понял, что это уши звукоулавливателя.

— Произвести настройку, — услышал я приглушенную команду из недр каземата. — Определить частоту собственных колебаний головного самолета.

Уши звукоулавливателя чуть заметно вращались. Снизу, из каземата, чей-то голос произносил громко цифры.

— Приготовить вибратор, — раздалась команда.

На поверхности холма, обращенной в сторону ожидаемого появления неприятельской авиации вдруг обнаружилась щель; она быстро росла, дерн убирался, точно скатерть со стола. Наконец обнаружился большой круг или, вернее, яма с неровными, очевидно в целях маскировки, краями. По виду, оно напоминало углубление, которое могло образоваться в холме, если бы здесь, например, брали песок. Однако, эта иллюзия создавалась искусной раскраской, и, приглядевшись внимательнее, я понял, что эта «яма» и есть вибратор — новое оружие, о котором я не имел до сих пор никакого представления.

— Произвести настройку вибратора, — услышал я команду. — Согласовать с звукоулавливателем. Точнее!

В этот миг я заметил в воздухе короткие черточки, быстро приближавшиеся. Это были самолеты противника. Они шли на большой высоте. Головная машина вырвалась заметно вперед.

— Включить генератор колебаний, — скомандовал кто-то внутри каземата.

По тому, как стенки «ямы» стали вдруг расплывчатыми, я понял, что они дрожат, сотрясаются в вибрациях.

«Ага, вибратор работает», — подумал я.

Опять кошмар — мгновения провала памяти вдруг я увидел поразительную картину. Головной самолет, который я хорошо различал теперь в длинноствольный бинокль, укрепленный на подставке внутри моего купола, внезапно «клюнул» носом как бумажный «голубь», пущенный неумелой рукой. В следующий момент у него отвалилось левое крыло. Затем отвалился хвост, и остатки машикы камнем полетели на землю.

По-видимому действовали и другие вибраторы, спрятанные по соседству в складках местности. То одна, то другая вражеская машина летела вниз, ломаемая невидимой силой. Я не успевал докладывать о «сбитых» самолетах, если их можно было так назвать.

Впереди на земле раздался взрыв, другой, третий… Это рвались бомбы, которые враг готовил для наших городов.

Но бомбы падали на… пустынную полосу земли, специально для этой цели предназначенную — этот своеобразный полигон тянулся впереди пояса замаскированных вибраторов.

Броневой колпак защитил меня от действия воздушной волны. Но я видел, как гнулись деревья точно под внезапно налетевшим штормом.

Шторм бушевал минут десять, затем все стихло. Вся местность была усеяна обломками вражеских самолетов…

— Ну, вот, — послышался чей-то голос, — пора вставать.

Я проснулся.

Жена поднимала штору на окне. Солнечные лучи ворвались в комнату…

* * *

Иван Матвеевич, которому я рассказал о своем сне, выслушал меня с большим вниманием.

— А вы знаете, — сказал он, — ведь это вполне возможно. Конечно, это только один из способов уничтожения самолетов, но теоретически он так же обоснован, как и многие другие.

— Ай да специалист по истории средних веков! — шутливо добавил он. — Вы, оказывается, изобретатель.

«УЛЬТРАГЛАЗ»

Выполняя срочную работу, я провозился до трех часов ночи и проснулся поздно. Единственное окно моей комнаты было закрыто шторой, и, лежа в постели с папироской в зубах, я пытался угадать, какая погода на дворе. Мне это было важно знать, так как я собирался ехать на натурную съемку.

Мои размышления были прерваны телефонным звонком. Протянув руку к столу рядом с кроватью, я снял трубку и услышал в ней голос своего друга Бориса Звягинцева.

— Здравствуй! — кричал он мне в ухо. — Уж десять часов, а ты лежишь в постели. Лентяй ты этакий!

Он случайно угадал, что я еще лежу. Но мне не хотелось подтверждать его догадку.

— Ничего подобного, — сказал я тоном утомленного человека. — Я встал в шесть часов и работаю, не разгибая спины. Я сейчас сижу за столом и забираю вчерашние фотографии.

— Ты лежишь на кровати, — возразил Борис, — и не видишь даже, что прожег одеяло.

Я взглянул на одеяло. Папироска, которую я держал в левой опущенной руке, в самом деле прожгла в нем порядочную дыру.

Опять угадал! Это было уже чересчур.

— Ты сегодня не в ударе и говоришь все время невпопад. Я уже три дня, как бросил курить.

— Басни, — уверенно сказал Борис. — Ты только что бросил папиросу, которую курил… Что же ты все лежишь и почесываешься (при этих словах я отдернул руку от затылка)?! Ведь ты знаешь, что я жду заказанных снимков.

— Все давно сделано. Я проявлял всю ночь, а сейчас отпечатки сушатся. Они развешаны на бельевой веревке.

— Не вижу я в твоей комнате никаких развешанных вещей, — уверенным тоном произнес Борис, — если не считать брюк, которые ты, раздеваясь, бросил на спинку стула.

Его самодовольный тон становился несносным, и я решил его срезать.

— Снимки сушатся в ванной, ты это отлично знаешь. Нечего разыгрывать из себя профессора черной магии. Подумаешь — сверхпроницательность: куда же я повешу брюки, если не спинку стула? Ты ведь знаешь мебелировку моей комнаты и мои привычки.

— Сейчас посмотрим, — сказал Брорис. — Одну минуту. Ага! На этот раз ты сказал правду. Снимки висят в ванной. Но я вижу, что два из них валяются на полу. Узнаю твою небрежность! Ага, а вон и крыса, которая подбирается к ним.

Это была с его стороны дешевая и мелкая провокация. Я не собирался поддаваться на нее. Но отпечатки должны были уже просохнуть, а мне, как всегда, не терпелось взглянуть на свою работу. Надев туфли и набросив халат, я побежал в ванную, бросив трубку на стол, где он продолжала верещать что-то мне вдогонку.

Отпечатки висели на веревке, которую я протянул вчера от вешалки к газовой колонке. Все это напоминало развешанное для просушки белье. Но два зажима были пусты, а снимки, которые должны были здесь висеть, лежали на полу. Я проявлял и печатал их последними, почти засыпая от усталости, и, должно быть, недостаточно аккуратно вложил в зажимы.

Но как Борис узнал об этом? Вернее догадался… Впрочем, и в этом не было ничего особенного. Руководствуясь теорией вероятности, я всегда могу предположить, что если человек зажигает полсотни спичек, то две из них дадут осечку или сломаются. Так же естественно, что если человек развешивает полсотни снимков, то два или три могут оторваться: слабый зажим, случайный ветерок при закрывании двери. Мало ли причин!

Борис угадал только цифру. В этом и вся его заслуга. Но какую другую цифру можно было привести, не глядя? Один мало. Три? Пожалуй, многовато. Остается два.

Размышляя таким образом, я снял отпечатки с веревки и вместе с ними вернулся в комнату. Трубка на столе встретила меня ехидно-одобрительным звуком.

— Наконец-то, — раздался голос Бориса, когда я поднес ее к уху, — можно считать тебя за работой. Но ты возмутительно небрежен. Неужели ты не видишь, что уронил один снимок? Он лежит позади тебя.

Я оглянулся. Меня начинала нервировать прозорливость моего друга! Положительно, он заморочил мне голову. На полу посреди комнаты лежал самый лучший из вчерашних фотоснимков. Хорошо еще — эмульсией кверху!

— Хорошо, — сказал я усталым голосом, на этот раз уже без притворства, — скажи, наконец, что тебе от меня нужно? Мне надоело это утро загадок и отгадок — не знаю, как их назвать. К тому же я спешу на натурную съемку.

— В такую погоду? — удивился Борис.

Я отдернул штору. Был пасмурный день. О съемке на открытом воздухе нечего было и думать.

— Вот что, — продолжал между тем голос в трубке, — доделывай отпечатки и приходи ко мне. Да захвати фотоаппарат. Есть интересный сюжет. Жду к двенадцати часам. Пока!..

Борис повесил трубку.

Рассмотрев снимки и аккуратно обрезав края, я разложил их по заготовленным заранее пакетам: порядок в фотографии — первое дело. Теперь я счел возможным позавтракать. Подкрепившись, я быстро оделся, сунув в карман фотоаппарат и направился было к выходу, как вдруг зазвонил телефон.

Это опять звонил Борис.

— Иду, иду! — крикнул я в трубку. — Неужели не видишь? Где же твоя хваленая сверхпроницательность?

— Я отлично вижу, что ты еще не готов, — возразил спокойно Борис. — Разве можно выходить на улицу без галстука? Я потому и позвонил… Твоя рассеянность когда-нибудь погубит тебя: вместо того чтобы сфотографировать тигра через решетку, ты полезешь к нему в клетку, и он съест тебя.

Я провел рукой по воротнику. Галстука не было. Куда же он запропастился? Я отлично помнил, как сам достал его из комода.

— Ну, что ты, как сыч, водишь глазами по всей комнате! — издевался Борис. — Ты, наверное, ослеп. Вон он, висит на спинке кровати. Черный в белую полоску, твой любимый.

Галстук — и именно черный в белую полоску — действительно висел на спинке кровати.

— Послушай, — пролепетал я, изумившись на этот раз не на шутку, — скажи, наконец, каким же образом?..

— Приходи — сам увидишь!

Послышался щелчок: Борис повесил трубку.

Надев галстук, я вышел на улицу. Институт, в котором работал Борис, находился напротив моего дома, и, чтобы попасть туда, мне достаточно было перейти мостовую.

Поднявшись на пятый этаж, я прошел по короткому коридору и постучался в дверь лаборатории Бориса.

— Входи!

В большой комнате, почти на самой ее середине, стоял большой прибор, закутанный в синюю материю. По внешнему виду он напоминал зачехленную зенитную пушку.

По стенам тянулись длинные узкие столы и полки, уставленные всевозможными аппаратами и измерительными приборами, как это всегда бывает в лабораториях.

Борис в синем халате стоял у окна и рассматривал… обыкновенный кирпич, который он держал в руках.

— Как думаешь, — спросил он задумчиво, — можно ли видеть сквозь камни?

Это была его обычная манера: ошарашить меня неожиданными вопросами.

— Нет, конечно, — ответил я, по возможности спокойно, так как подозревал уже очередной подвох.

— А почему?

— Ну потому, что он сплошной, — рассеяно ответил я, не сумев подобрать более подходящего ответа. — Камень ведь!

— А как же драгоценные камни? — перебил Борис. — Ведь они прозрачные. Потом — стекло: оно тоже «сплошное», а сквозь него хорошо видно… Почему же нельзя видеть сквозь кирпич?

Я не очень силен в физике. Собственно, как фотограф, я хорошо знаю только оптику. Мне всегда казалось как-то само собой разумеющимся, что стекло пропускает свет, а дальше вступали в силу законы отражения, преломления и т. д., которые я знаю уже хорошо. Борис, видимо, решил посрамить меня именно в оптике — моем, можно сказать, родном деле.

Но Борис глядел на меня неподдельно миролюбиво и даже кротко. Он был в прекрасном настроении, — верный признак большой творческой удачи. Когда у него что-нибудь не ладилось, он делался невозможным: злился на себя, не слушал никаких утешений, работал по ночам, днем ходил с красными глазами и на вопросы отвечал невпопад.

— Кирпич, стал объяснять Борис, — как и все вещи на земле, состоит из атомов, ничтожно мелких частиц материи. Но каждый атом — это как бы маленькая солнечная система. Вокруг ядра атома вращаются спутники — электроны. Поперечники их орбит в десятки тысяч раз превышают диаметр атомного ядра. Таким образом, в атоме гораздо больше пустоты, чем заполненного пространства. А раз все вещества состоят из атомов, то, значит, и они не «сплошные», а с пустотами. Что же касается кирпича, то это вообще пористый материал — кирпичные стены пропускают сырость, то есть влагу, а также воздух… Разве ты не слышал, что стены каменных домов «дышат», наподобие того, как человек дышит через поры своей кожи? Так что кирпич совсем не «сплошной», как ты его назвал.

— Почему же мы все-таки не видим через кирпич, а через стекло видим? — осмелился спросить я.

— Прозрачность зависит от свойств среды и длины волны падающего света. Например, эбонит непрозрачен для видимых световых лучей, но хорошо пропускает инфракрасные лучи. Кирпич тоже не пропускает света, но это вовсе не означает, что он вообще не прозрачен. Есть лучи, которые свободно проходят через него.

— Рентгеновские! — догадался я. Как раз третьего дня я ходил на просвечивание (врач заподозрил у меня расширение сердца). Пока я дожидался своей очереди, мне удалось увидеть на экране силуэт грудной клетки пациента — моего предшественника. Я хорошо различал темную решетку ребер, то расширяющуюся, то суживающуюся, и более нежные силуэты сердца и легких.

— Да, рентгеновские лучи проникают в различные, даже металлические предметы на десятки сантиметров, — подтвердил Борис. Но я не только их имею в виду. Есть другие лучи, еще более мощные. Они приходят на землю из мирового пространства и называются поэтому космическими — от слова «космос», что значит «мир». Эти лучи обладают способностью пронизывать «непрозрачные» вещества на глубину десятков метров. Их обнаруживают глубоко под землей, в шахтах, с помощью специальных приборов.

— Но заполучить в свое распоряжение такие лучи очень трудно, — возразил я. — Пока же для моих глаз и для глаза моего фотоаппарата кирпич, увы, непроницаем. Если ты хочешь, чтобы я заснял тебя в производственной обстановке, то оставь свой кирпич, а возьми в руки вот этот омметр или какой-нибудь прибор и сделай сосредоточенное лицо.

— В моих руках, — торжественно сказал Борис, — имеются лучи не менее чудесные, чем инфракрасные, рентгеновские или космические. Это совершенно новые лучи, которые обладают поразительными свойствами.

Он положил кирпич, подошел к похожей на пушку установке и стал снимать с нее синий чехол.

Я увидел массивную тумбу, на которой покоился металлический, похожий на несгораемый шкаф ящик со множеством рукояток, как у телевизора. Из ящика выходил сверкающий никелем ствол.

— Ты будешь видеть сейчас сквозь камни и даже фотографировать!

С этими словами мой друг откинул дверцу с боковыми стенками, образовавшими козырек, как это бывает, когда открываешь матовое стекло у фотокамеры-«зеркалки», Внутри козырька оказался экран, молочная поверхность которого, размером приблизительно с ученическую тетрадь, была совершенно чиста.

— Я посылаю лучи в любом направлении.

Борис повернул одно, потом другое маховое колесо, и блестящий ствол двинулся налево, затем книзу.

— Они пронизывают камень или любой другой материал на заданную глубину, — продолжал он. — Часть лучей отражается при этом от встречных предметов. Отраженные лучи улавливаются вот этой электромагнитной линзой и отбрасываются на флюоресцирующий экран. Так же как ты с помощью твоего фотоаппарата можешь получить резкое изображение выбранного тобой предмета, а все, что лежит впереди или позади него, выйдет неясным и размытым, так и я могу поймать в фокус зрения этого «ультраглаза» любой предмет на удалении до ста метров. Все, что не в фокусе, не будет видно вовсе. Вращая рукоятку настройки, можно изменять глубину резкости. «Ультраглаз» видит все, что находится в радиусе его действия, за какими бы материальными преградами этот предмет ни скрывался.

Говоря это, мой друг поставил ствол «ультраглаза» горизонтально и начал трогать руками маленькие рукоятки, производя, по-видимому, настройку прибора.

— Откуда же берутся эти лучи? — спросил я. — Тоже из мирового пространства?

— Они создаются искусственно, — ответил Борис. — Для искусственного получения этих лучей и создания «ультраглаза» потребовался источник энергии неслыханной прежде мощности.

Я оглянулся, ища толстые шины и гигантские изоляторы, какие привык видеть около сверхмощных высоковольтных установок, которые мне приходилось фотографировать. Ничего подобного не было. От стенного штепселя к «ультраглазу» тянулся простой осветительный шнур, словно он питал энергией не сверхмощную установку, а обыкновенный фонарь. Впрочем, этот ток использовался, как я узнал после, для освещения шкалы и для приведения в действие электромоторчиков, облегчающих работу с «ультраглазом».

— Источник энергии находится внутри. — пояснил Борис, заметив мое недоумение, и указав на массивный ящик прибора. — Это небольшой кусок урана. С тех пор как найден способ использования атомной энергии, ученые и конструкторы получили мощное средство, позволяющее решать задачи, которые прежде казались невозможными для человека и считались под силу только таким космическим «экспериментаторам», как, Солнце. Но помоги мне подвинуть «ультраглаз».

Установка сравнительно легко катилась на своих колесах по гладкому полу. Во всяком случае, вдвоем мы ее свободно сдвинули с места.

— В романе Лесажа «Хромой бес», написанном в начале восемнадцатого века, — сказал Борис, — его герой бес Асмодей летал над городом и заглядывал под крыши домов. Мы сейчас станем подобными асмодеями и посмотрим, что делается внутри дома, в котором ты живешь.

Я предложил подкатить для этого «ультраглаз» к окну. Мне не терпелось испытать на практике этот странный прибор, в силу которого я еще не совсем верил. Но мой друг возразил, что подтаскивать его сверхзоркую машину к окну вовсе не обязательно, она даже «не заметит» стены лаборатории. «Ультраглаз» видит через кирпич так же, как наш глаз сквозь стекло. Его можно поставить где угодно. Надо только, чтобы нам самим было удобно, глядя в окно, выбирать объект для наблюдения и в то же время управлять перемещением ствола и механизмами настройки «ультрагаза».

— Твою комнату я уже видел, — сказал Борис. — Давай наведем на соседнюю квартиру. Кто там живет?

— Скрипач Сабуров.

Тонкие пальцы Бориса вращали рукоятки прибора. Внезапно раздался легкий шорох, и молочно-белый экран «ультраглаза» окрасился в голубоватый тон. По нему проскочило несколько яркосиних искр, потом появились неясные контуры комнаты. Я увидел стену с полосатыми обоями и висящие на ней часы.

Но впереди в воздухе висела какая-то сетка, мешавшая наблюдению: я различил воздушные, просвечивающие кирпичи.

Борис тронул рукоятку резкости: кирпичная сетка исчезла, внутренности комнаты как бы придвинулись, изображение стало более отчетливым и чистым.

Можно было ясно видеть худощавую фигуру музыканта, водившего смычком по скрипке, нагнувшись к нотам на пюпитре рояля; дочь аккомпанировала ему.

— Теперь поедем книзу!

Изображение на экране поплыло вверх, ноги скрипача уходили за верхнюю кромку экрана, а снизу надвигалась висящая под потолком люстра, затем круглый стол под ней, наконец показался паркетный пол.

— Стоп! Хватит!

Но комната, изображение которой мы видели, была пуста. Мы двинули «ультраглаз» влево и очутились в кухне — тоже пустой.

В следующей комнате этой квартиры нас ждало необычное зрелище. На столе, покрытом чем-то вроде сложенной простыни, стоял электрический утюг. Какое-то темное пятно окружало утюг. Оно расплывалось, увеличивалось.

— Что это такое? — удивился я. Похоже было на процесс появления большой фотопластинки. Но тут же я догадался: — Да ведь это пожар! Вернее, он сейчас произойдет. Утюг оставлен невыключенным и… Борис! Надо его сейчас же выключить.

— Ну, — возразил Борис, — «ультраглаз» не может выключать электрические утюги. Скажи, какой номер этой квартиры — хотя бы приблизительно? Ты ведь живешь в этом доме…

Он стоял у телефонного аппарата и набирал номер.

— Кажется, сорок третья.

Через две минуты мы увидели на экране «ультраглаза», как на столе затрепетало пламя.

А еще через минуту в комнату ворвались двое пожарных, которые быстро потушили начинавшийся пожар.

У меня отлегло от сердца.

— Вот, видишь, это один из примеров полезного применения нового прибора, — заметил Борис. — Но что ты там вздыхаешь с таким сожалением.

— Да как же не вздыхать, — сказал я, показывая на экран. — Вот академик Березников. Мне заказали его фотографию для журнала. Я с ним договорился, он сам также просил меня снять его, — ему нравится моя работа. Но, представь, живем в одном доме и не можем встретиться. То его нет, то я на съемке. Он страшно занятой человек. И вот сейчас, видишь, ходит по комнате и нагибается над чемоданом. Уезжает на три месяца. Я, наверное, не успею даже перебежать улицу. Видишь, он смотрит на часы… Экая досада!

— Так чего же ты стоишь, разиня рот? Снимай! Ведь фотоаппарат у тебя в руках!

— Да, но у моего фотоаппарата обыкновенный объектив, а не «ультраглаз». Он через стены не снимает.

— Какой же ты недогадливый! Фотографируй изображение на экране.

— Пожалуй, будет недостаточно ярко для моей фотопленки: я взял с обычной чувствительностью. Нельзя ли… прибавить свету?

— Поверни вправо рукоятку с надписью «Яркость»

Я так и сделал и зафиксировал неуловимого ученого на пленке в нескольких вариантах. Забегая вперед, скажу здесь же, что когда я впоследствии увеличил фото и поместил лучший снимок в журнале с надписью: «Академик Березников перед отъездом в экспедицию», то все сведущие в фотографии были поражены естественной непринужденностью позы, которую принял перед объективом снимавшийся, а больше всех был удивлен сам академик Березников.

Действие «ультраглаза» было так чудесно, что мне было жаль расставаться с этим прибором. Я наводил его на различные объекты. Сделал несколько «мазков» «ультраглазом» в разных местах противоположного дома, а один раз даже проехал весь дом наискось — снизу до верху.

— Ну что ты попусту крутишь рукоятки? — сделал мне замечание Борис. — Это ведь не игрушка. Что-нибудь полезное можешь ты сделать с этим прибором.

Тут я вспомнил, что у нас в доме уже три года, как не ладится отопление. Почему-то в одних квартирах очень жарко, в других прохладно. Инженер, который приходил от жилуправления, говорил, что у нас скрытая проводка, трубы проложены в стенах, а чертежи утеряны и нет возможности окинуть всю систему отопления, так сказать, общим взглядом. Это затрудняет регулировку отопления.

«А что, если…» — подумал я, оглядывая с надеждой аппарат.

— Попробовать, что ли?

— Попробуй, — усмехнулся Борис, когда я рассказал ему свой план.

Я сфотографировал всю внутреннюю проводку в доме и получил точный фотоплан отопительной системы. Это помогло инженеру. После этого никто в доме не жаловался больше на неполадки с отоплением.

— Это потрясающее открытие, — сказал я, отпуская, наконец, с сожалением рукоятки «ультраглаза». — Но каково его практическое значение? Ведь не для того же оно предназначено, чтобы ликвидировать пожары, фотографировать сверхзанятых людей и изготовлять чертежи, снимая их прямо с натуры!

— Практическое значение открытия нашего института огромно, — сказал Борис, выключая главный рубильник. — С помощью «ультраглаза» металлург может заглянуть внутрь доменной печи во время плавки металла, химик — разглядеть, что происходит в кислотной башне, конструктор — увидеть за работой внутренние части турбины или генератора. Киносъемка с «лупой времени» позволит рассмотреть эти процессы в замедленном виде.

Можно заглянуть внутрь элеватора и слой за слоем просмотреть все зерно сверху до низу, чтобы убедиться, что оно не подверглось порче.

Врач увидит внутренние органы и ткани живого человека, как на разрезанном макете…

Борис привел еще кучу доводов в защиту «ультраглаза».

В заключение мой друг попросил сфотографировать его возле замечательно прибора.

Я полез в карман за магниевой лампочкой, которую я применяю обыкновенно для мгновенной вспышки при съемке в помещении, но не обнаружил ее.

— Неужели она выпала из кармана? — сказал я, выворачивая его наизнанку.

— Ты просто забыл ее, по своему обыкновению. Впрочем, это легко проверить.

Борис включил рубильник, навел «ультраглаз» на мою комнату и подозвал меня к экрану: я увидел… лампочку, лежащую на моем рабочем столе, на пакете с фотоснимками.

— Вот видишь, еще одно применение «ультраглаза», — сказал Борис, — специально для рассеяных фотографов. Ну, тащи ее скорее сюда!

И я побежал за лампочкой.

ОРАНЖЕВЫЙ ЗАЯЦ

— Первым моим изобретением, — начал Николай Степанович, — было самодвижущееся пресс-папье.

Он усмехнулся и взял в руки травинку.

Мы лежали у костра под тенью огромного кедра. Сопка напротив напоминала застывшего ящера с мохнатыми боками и зубчатыми позвонками — черными, голыми скалами, торчащими в высоком небе. Нас отделяла от нее неглубокая, но широкая падь с плоским, понижающимся в одну сторону дном, поросшая редким лесом. Мы находились выше этого леса и отчетливо видели в прозрачном воздухе белую палатку среди скал, приблизительно на одном уровне с нашей. Это была вторая группа охотников.

Целые полмесяца мы, городские жители, откомандированные в эту глушь, трудились, не разгибая спины, в большом доме-палатке в двенадцати километрах отсюда, заканчивая проект завода, который будет строиться здесь в тайге.

Когда проект был готов и у нас оставалось два дня свободных перед отъездом, явилось желание побывать в тайге, которая тянулась отсюда на сотни километров.

И мы отправились «на охоту», то есть попросту на прогулку с ружьями. Среди нас был, правда, один настоящий охотник, геодезист Иннокентий Иванович Макаров. Об этом поразительно метком стрелке в отряде ходили легенды. Он выспросил у немногих местных жителей все, что можно было разузнать о здешней дичи, и, не довольствуясь полученными сведениями, ушел сейчас куда-то на разведку местности. Мы же, утомленные непривычным для нас переходом без дорог, частыми подъемами и спусками, перелезанием через поваленные стволы, с удовольствием ничего не делали.

— Полезно, — говорил Николай Степанович, — встряхнуться немного. А то, кроме счетной линейки, давно уже ничего в руках. Не держал.

У костра, как водится, полагалось рассказать какую-нибудь историю. Но так как мы оба — и Николай Степанович и я — не были охотниками, из книг же черпать забавные случаи считали неудобным, то волей-неволей разговор коснулся более знакомой нам — во всяком случае, Николаю Степановичу — темы: изобретательства.

И вот мой собеседник начал свою историю о пресс-папье. Николай Степанович, когда рассказывал даже о чем-нибудь очень важном, начинал обычно издалека, с присказки, в которой быль перемешивал с небылицами. Я знал эту его манеру и ожидал настоящей «охотничьей» истории.

— Так вот, — продолжал Николай Степанович, грызя травинку и поглядывая на меня, — засело мне это самодвижущееся пресс-папье в голову. Пустяк, конечно, шутка. Но все-таки…

Белка перепрыгнула с соседнего дерева на то, под которым мы лежали. Мелькнул в воздухе рыжий хвост и закачалась веточка.

Я с удовольствием слушал, хотя и знал, что сейчас рассказчик начнет водить меня за нос. Николай Степапович умел как-то незаметно из сфер фантастики переходить к серьезным вещам. К тому же Николай Степанович обладал редкой способностью самые обыкновенные вещи видеть с совершенно необычной стороны (что, по-видимому, здорово помогало ему как изобретателю), а это тоже было интересно.

Николай Степанович задумчиво почесал подбородок взглянул на меня и продолжал:

— В тот же вечер я соорудил самодвижущееся пресс-папье. Я взял кольцо от шарикоподшипника, которое лежало у меня на столе как бесполезное украшение, а внутрь его поместил часовой механизм, и он пополз там, цепляясь своими зубчатками. Затея так увлекла меня, что сгоряча я даже готов был пожертвовать для нее будильник, но, к счастью, в ящике с хламом нашел поломанные часы с восьмисуточным заводом, у которых уцелела пружина. Все эти мертвые вещи ожили у меня в руках. Пресс-папье, обтянутое лентой промокательной бумаги, неутомимо бродило по столу, промокая, чего придется. Но, — Николай Степанович вздохнул, — оно пыталось все время удрать на пол. Пришлось приделать к нему специальное приспособление, которое останавливало его у края стола и заставляло «поворачивать оглобли».

Белочка показалась из вороха хвои, где она копошилась. Зверек, склонив голову на бок, замер, словно прислушиваясь к тому, что рассказывал внизу один «охотник» другому.

— Я перестал вскоре думать о своем шуточном «изобретении», — продолжал рассказчик. — В конце концов это была только забавная игрушка, у меня же тогда нашлись дела поважнее. И знаете, когда я вспомнил про свои смешные опыты?

— Когда?

— Был в моей практике однажды интересный случай. Производили мы геологоразведочные работы в степи. Наш отряд был разбит на две партии и разделял нас глубокий и очень длинный овраг. Мы работали на разных «берегах», видели друг друга, а связь поддерживали… с помощью радио. Но ведь по радио не пошлешь продукты, чертежи, инструменты… Пешего посыльного, которого пришлось один раз срочно отправить, мы опускали в овраг и вытаскивали оттуда на веревках. Объезжать же нужно было очень далеко.

И вот кому-то пришла мысль: использовать связную собаку. Мы достали в соседнем совхозе овчарку, и пес бегал через овраг, как исправный почтальон. Он даже придерживался определенного маршрута, выбирая места, где ему легче было карабкаться.

Я тогда подумал: хорошо, что выручила собака. Но как все-таки странно, что современная техника не располагает средством для решения подобной простой задачи!

И я вспомнил про свое самодвижущееся пресс-папье…

Рассказчик замолчал, сунул руку в карман (это был тот самый момент, когда всякий рассказчик, верный традиции, закуривает папиросу), вынул смятую папиросную коробку и с досадой бросил ее в костер: коробка была пуста.

Вдруг он улыбнулся.

— Что же эта я… — сказал он, как бы размышляя вслух. — Чудак какой…

И, став на колени, полез в палатку, натянутую низко, по-охотничьи. Немного повозился там и появился, также на четвереньках, толкая перед собой увязанный в тюк рюкзак, чем напомнил мне большого жука.

Усевшись на камень. Николай Степанович принялся отстегивать ремешки рюкзака. Я ожидал, что он вынет папиросы, но, к моему удивлению, он вытащил… зайца да вдобавок еще не настоящего, а игрушечного. Впрочем, для игрушки он был слишком велик. Это был крупный русак в натуральную величину или даже побольше.

— А я и не знал. — заметил я, — что вы принадлежите к тому типу охотников, которые, не надеясь на себя, запасаются трофеями заранее.

— Ну, нет. — вообразил Николай Степанович, беря своего зайца заправским охотничьим жестом за уши, в природе таких зайцев не наблюдается. Это особенный.

Он отодвинул какую-то крышечку в голове зайца и надавил кнопку. Заяц немедленно взметнул ногами и стал вырываться из рук Николая Степановича.

— Тише, тише, — сказал он почти нежно, выключая механизм. — Посиди спокойно.

— В чем же тут фокус? — спросил я довольно нетерпеливо. Я знал, что Николай Степанович был серьезный человек и, конечно, не ради шутки тащил в мешке эту игрушку.

— В задних ногах, — ответил Николай Степанович и повернул своего сделанного из металла и покрытого пластмассой зайца, чтобы дать мне возможность обозреть эту примечательную деталь. Ноги, впрочем, были как ноги — такие же, как у всех зайцев, только искусственные.

— Конечно, колесо было гениальным изобретением, — продолжал Николай Степанович (пока я безуспешно соображал, к чему он все это говорит), — человек может гордиться, но колесо с первого же дня своего существования потребовало дорог. В сущности, все современные дороги, автострады и железнодорожные магистрали вызваны к жизни изобретением колеса. Но иногда важно как раз уменье обходиться без дорог. Чтобы передвигаться по бездорожью, русский изобретатель Блинов в конце прошлого века придумал гусеницу и построил первый в мире гусеничный трактор. Но гусеницы дают хороший эффект только тогда, когда они крупного размера и, следовательно, поставлены на большой машине — тракторе, танке, вездеходе. В природе, обратите внимание, колесо встречается только как исключение. Ноги — вот типичный способ передвижения по неровному месту, и конструкторам нет основании совсем отвергать этот принцип. У нас есть «шагающие» экскаваторы, которые ходят по таким болотам, где не могут пройти ни колесо, ни гусеница. Почему бы не создавать для некоторых целей бегающие машины?

Этот заяц… бегающая машина? Я ошеломленно переводил взгляд с Николая Степановича на игрушку, которую он держал в руках.

— В чем отличительное свойство природы как конструктора? — разглагольствовал между тем оратор, сев, по-видимому, на любимого конька. — В массовой, хотя и бессознательной постановке экспериментов и, заметьте, в строгой отбраковке всего неудачного. Ведь плохо «сконструированный» заяц легче других становится добычей волка или охотника. Так, постепенно, путем отбора, вырабатывались те замечательные конструкции, которые мы наблюдаем повседневно вокруг нас. Вот, например, кузнечик…

Николай Степанович поймал довольно крупного кузнечика, что-то делавшего на травинке, и посадил его на камень.

— Обратите внимание на задние ноги!

Но мне не удалось подвергнуть изучению ноги этого непоседливого представителя класса насекомых. Кузнечик прыгнул так высоко, что это, несомненно, было бы зачтено ему за рекорд, если бы происходило на официальных соревнованиях, и исчез по ту сторону палатки.

— Какое сооружение, созданное руками конструктора, способно делать такие прыжки? — воскликнул Николай Степанович с восхищением. — Представьте себе вездеход, одним махом преодолевающий препятствия, которые в двадцать или сорок раз выше него самого!

— Но… — продолжал он уже более спокойным тоном, — здесь вступают в силу законы веса. Только некрупные сравнительно животные так хорошо скачут. Слоны, например, не прыгают, а идут напролом.

Он снова открыл крышку и показал мне с полдюжины рычажков и кнопок в голове зайца.

— Этот заяц, — усмехнулся Николай Степанович, — бежит туда, куда ведет его курсоуказатель. А это, — Николай Степанович указал на какой-то рычажок, — магнитный ориентир: нажмете кнопку, и заяц будет стремиться ко всем железным и стальным предметам, например к трактору или экскаватору, просто к лопате, воткнутой в землю. Вообще-то этот механизм, как вы сами понимаете, не обязательно должен иметь форму зверя. Это для примера.

Николай Степанович открыл другую крышку — на спине своего искусственного зайца. Там было довольно емкое вместилище.

— Этот милый зверек, которого не надо кормить и дрессировать, может доставить донесение, инструменты, любую мелкую посылку. Он бегает быстрее обыкновенного зайца и прыгает в три раза лучше, причем всегда, как кошка, падает на ноги. Главное, конечно, в источнике энергии: тут пружиной, как сами понимаете, не обойдешься. Но это особая статья…

— Почему же он такого странного цвета: яркооранжевый? — спросил я, чтобы хоть что-нибудь спросить. Я был серьезно удивлен тем, что рассказывал Николай Степанович, и не знал еще, верить мне ему или признать все это мистификацией.

— Чтобы был заметнее! — засмеялся Николай Степанович и поставил своего зайца на землю. — Думаю, пригодится не только геолого-разведчикам…

— Но что он может делать?

— Многое. Доставить газеты на полевой стан в колхозе. Притащить инструмент или запасную часть для остановившегося в поле трактора. Оказать срочную медицинскую помощь, то есть примчать аптечку и бинты. Вообще: заяц — на побегушках.

— А на охоте?

— Ну, сегодня он испытывается. Приучается к лесу и вообще к трудным условиям. Вот, например…

Николай Степанович вырвал листок из блокнота, написал карандашом: «Ребята! До смерти хочется курить. Пришлите папирос!» — и сунул записку в коробку на спине зайца. Затем он повернул его носом к противоположной сопке, отрегулировал рычажки и нажал пусковую кнопку.

Заяц мгновение помедлил, затем рванул как-то сразу с места, как бегун на старте, и помчался вниз по склону горы. Раза три он перевернулся кубарем, но каждый раз падал на ноги и, не переводя дыхания, которого у него не было, продолжал нестись среди стволов и камней. Я ожидал, что он налетит на первое же попавшееся дерево, но он огибал растущие деревья и перепрыгивал через лежачие.

— Миниатюрный локатор, — сказал Николай Степанович, угадав мои мысли. — Обходит препятствия. Но курс выдерживает.

Оранжевое пятно мелькало уже у того края пади. Нам сверху хорошо была видна эта прыгающая машинка.

Но вот заяц, выскочив на поляну, сделал прыжок и вдруг исчез.

— Попал в яму, — сказал Николай Степанович.

— И, должно быть, глубокую, — добавил я. — Вашему косому оттуда не выбраться. А живой ушел бы.

«Представление» окончилась. Я посмотрел на Николая Степановича. Но он продолжал глядеть на то место, где так внезапно оборвался путь оранжевого пятнышка.

Прошло, должно быть, секунд пять, как вдруг заяц, вылетел откуда-то из-под земли наподобие ракеты и быстрыми скачками стал взбираться в гору.

— Накопление энергии, — пояснил Николай Степанович, не оборачиваясь ко мне. — Это, знаете, вроде постепенного закручивания пружины. Потом — прыжок четырех-пятикратной силы. Пришлось повозиться с этим механизмом. Не я один, целая группа работала. Вообще — это не самодвижущееся пресс-папье…

Охотники напротив нас уже заметили мчавшегося прямо на них оранжевого зайца. Из палатки стали вылезать люди. Видимо, там была поднята тревога.

«Это почище всех охотничьих историй, — подумал я. — которые, конечно, рассказывали сегодня и у того костра. И это лучше выдуманного Николаем Степановичем пресс-папье. Они примут зайца за привидение».

Но, наверное, был там еще кто-нибудь из сообщников, или, правильнее сказать, помощников, Николая Степановича, потому что очень скоро заяц примчался обратно, доставив требуемые папиросы. Он уткнулся с размаху в ружье, которое я прислонил к пню, и замер, как собака в стойке.

— Нюх на железо, — сказал Николай Степанович, — так обучен.

И он выключил механизм. В записках, которые были присланы вместе с папиросами, содержались замечания технического характера. По-видимому, испытание «зайца» было запланировано заранее, и вся наша «охота», возможно, была использована как подходящий для этого случай.

Затем мы присутствовали при великолепном солнечном закате; по сравнению с ним все чудеса светотехники, которыми я любовался в театрах, показались мне не заслуживающими внимания. Обсудив тысячу всяких вещей, мы легли спать, но очень скоро, как мне показалось, кто-то стал толкать меня в плечо.

Это был охотник. Он уже все разузнал, составил план действий и сейчас объяснял нам нашу задачу. Потом он исчез, ступая какой-то особенной охотничьей походкой среди тонких стволов берез и могучих лиственниц.

Мы вздремнули еще часа два, не больше, поднялись, свернули палатку и, возбужденные предутренним холодом и ожиданием событий, двинулись в путь.

Мы немного запоздали. Пока мы медленно пробирались по склону сопки, солнце успело выкарабкаться нам навстречу. Оранжевые лучи упали на вершину сопки, а падь была темно-синей, точно там скопилась вся ночная мгла.

Мы спешили занять места, указанные нам Макаровым. Нам предстояло залечь в засаду на невысоком гребне, который отсекал выход из пади. Наши друзья, ночевавшие на соседней сопке, должны были, развернувшись в цепь, прочесывать падь, стрелять в козуль, если они им подвернутся, и всеми способами гнать их под наши пули. Таков был план.

Но что-то не ладилось в этом продуманном механизме охоты. То ли мы запоздали, то ли загонщики приступили к делу, не дождавшись назначенного срока, но только они прочесали падь раньше, чем мы заняли свои места. Они шумели столь добросовестно, что спугнули козуль, ночевавших в пади; те ушли. О том, что звери действительно были здесь, свидетельствовали свежие следы.

Единственным выстрелом, нарушившим тишину этого чудесного утра, был выстрел, сделанный нашим главным охотником Иннокентием Ивановичем. Он заметил козла или барана — я не очень разбираюсь в этих тонкостях, — может быть, даже того самого, который увел все стадо, а теперь стоял на гребне сопки, на скале, и снисходительно, как казалось снизу, смотрел на нас. Геодезист не мог простить ему нашей неудачи. Несмотря на большое расстояние, он приложился, долго и тщательно выцеливал и, наконец, спустил курок.

Затем он полез в гору, заявляя, что не может быть, чтобы он не попал. Как известно, в своей меткости убеждены все охотники, и мы не особенно удивились такому утверждению.

Мы же разбрелись по пади и стали палить во всякую дичь, которая попадала в поле нашего зрения.

Когда мы, набродившись в редколесье, собрались, наконец, на общий привал, у моего пояса болталось несколько птичек, точное название которых я затруднился определить, когда стрелял в них. Все они оказались рябчиками. Мои товарищи тоже явились с трофеями. В этом благословенном краю, очевидно, просто невозможно было очутиться без добычи. Один приволок даже огромного глухаря, чертившего по земле распущенным крылом.

— Целый табун их пасся на болоте, — объяснил он, махнув рукой в сторону ручья, вытекавшего из пади, — клевали голубику. Я сшиб одного, остальные улетели вон на те деревья.

Деревья были далеко: на вершине соседней сопки. Никто не соблазнился и не возымел желания карабкаться туда за дичью. Все устали.

Мы устроились теперь общим лагерем в две палатки. Добровольные кулинары принялись за приготовление обеда.

— А где Макаров? — вспомнил вдруг кто-то.

Охотник пропал.

…Иннокентий Иванович не явился к обеду. Не вернулся он в лагерь и к вечеру, когда мы собрались уже трогаться в обратный путь.

Мы выстрелили несколько раз залпами и пробовали кричать хором.

Лежащие вокруг сопки глушили все звуки словно подушками.

Мы выслали разведчиков в ту сторону, куда ушел охотник. С разведчиками ушел и Николай Степанович.

Прошло часа два. В лесу уже окончательно стемнело. Кто-то из дежуривших у костра (мы развели его побольше, чтобы наши товарищи, когда будут возвращаться, увидели пламя издали) заметил:

— Что это там? Вон вдали…

Между стволов деревьев мелькало светящееся пятно. Оранжевое пятнышко катилось по дну пади, как сказочный колобок.

Фосфоресцирующий в ночном мраке зверь, нагоняя, вероятно, ужас на обитателей тайги, скакал прямо на костер.

Через минуту заяц остановился у лопаты, которую Николай Степанович, уходя, воткнул в землю около костра. Машинка светилась, как дорожный знак, освещаемый автомобильной фарой.

«Нашел Иннокентия Ивановича, — писал Николай Степанович, — пришлите сапог побольше. Он вывихнул ногу».

Как выяснилось, геодезист подранил козла, и это показалось нам самым удивительным, так как попадание с такого расстояния было на пределе возможностей ружья. Но козел ушел, а преследовавший его охотник оступился и растянул сухожилье.

Сапог не лез Иннокентию Ивановичу на распухшую ногу (он его снял, а надеть уже не смог).

Мы послали с зайцем самый большой сапог, какой только нашелся у нас, а заодно бинт и полфляжки водки. Заяц послушно умчался. Издали он был похож на катящийся по полю абажур, подгоняемый ветром. Не понадеявшись на этот непривычный вид связи, мы отправили на помощь пострадавшему товарищу еще двоих людей. Мы напрасно сомневались в исполнительности зайца: посланные нами встретили Иннокентия Ивановича. Он с трудом шагал в разнокалиберных сапогах, держа под руку Николая Степановича…

Утром наш товарищ по охоте мог уже надеть собственный сапог и передвигаться, опираясь на палку.

От треволнений той памятной ночи мы так проголодались, что, присев в последний раз перед обратной дорогой, прикончили не только оставшихся рябчиков, но и глухаря, которым так гордился самый удачливый из нас.

Домой все шли с пустыми руками. Только Николай Степанович тащил в рюкзаке героя событий — оранжевого зайца.

Я, как уже говорил, не охотник, но это была самая интересная охота из всех, в которых я когда-либо принимал участие.

ДАННЫЕ КНИГИ

УВАЖАЕМЫЕ ЧИТАТЕЛИ!

Присылайте ваши отзывы о содержании, художественном оформлении и полиграфическом исполнении книги, а также пожелания автору и издательству.

Комсомольских и библиотечных работников просим написать о работе, проведенной с этой книгой.

Укажите ваш адрес, профессию и возраст.

Пишите по адресу: Москва, Сущевская ул., 21, издательство ЦК ВЛКСМ «Молодая гвардия», массовый отдел.

Серийное оформление и обложка худ. Евг. Когана

Редактор Н. Старжинская

Техн. редактор Д. Коротаева

Подписано к печати 23 II 1949 г.

А01305. Тираж 75000.

2-е массовое издание. Печ. л. 5,5

Уч. — изд. л. 4,7. Бумага 84х108

Цена 3 руб. Заказ 2196.

Типография «Красное знамя»

изд-ва «Молодая гвардия»

Москва, Сущевская, 21.

notes

ПРИМЕЧАНИЯ

1

В книге сохранена орфография источника. Не удивляйтесь словам, которые сейчас пишутся иначе. Например, ИТТИ вместо ИДТИ.

Table of Contents

Виктор Сапарин УДИВИТЕЛЬНОЕ ПУТЕШЕСТВИЕ Научно-фантастические рассказы

УДИВИТЕЛЬНОЕ ПУТЕШЕСТВИЕ

СЕКРЕТ РЫБОЛОВА

СИГНАЛ «Я-17»

СПИЧКА

ТАЙНА ЧЕРНОЙ КРЫШИ

ПРОИСШЕСТВИЕ В ДОМЕ № 5

«УЛЬТРАГЛАЗ»

ОРАНЖЕВЫЙ ЗАЯЦ

ДАННЫЕ КНИГИ

ПРИМЕЧАНИЯ

1